Валерий Есенков

Отпуск

Глава первая

Вдохновение

В напряженном, встревоженном спокойствии ночи его внезапно громко позвали:

– Вставай!

Иван Александрович так и выпучил пугливо глаза.

Сквозь неплотно задернутые шерстяные зеленые шторы на него угрожающими черными стеклами глядело окно. За этими черными стеклами не раздавалось ни звука, не блестело ни огонька.

Это не удивило его. Так было нужно: он сам себе с вечера приказал проснуться пораньше. Ему предстоял длинный, изнурительный день. Шел конец месяца – истинная пытка для несчастных редакторов и строгой цензуры. «Обломов» всё ещё не был написан, и не было ни малейшей возможности его написать.

Иван Александрович протяжно зевнул и попробовал потянуться – верный способ освободить деревянное тело от сна. В голове натужно кипело. Перед глазами плавали фиолетовые с желтым круги. В ушах звенело со свистом. Губы слипались. Тело было в поту.

Потянуться не удавалось. Тяжело набрякшие веки смыкались сами собой. Он то и дело проваливался в неспокойную удушливую дремоту.

Однако он знал, что пора. Если промедлить час, полчаса, пятнадцать минут, ему не дадут спокойно одеться, не дадут напиться наскоро чаю. В такие дни все мечутся как на пожаре, так что надо, надо вставать.

Он заставил себя приоткрыть правый глаз и почти с упреком взглянул на часы, но так и не разобрал ни стрелок, ни цифр, только серое шевелящееся пятно равнодушно и глухо отсчитывало убегавшее время.

Он вновь задремал и тупо слышал сквозь дрему, как входил к нему Федор, мягко ступая большими ногами, медленно шаркал старым веником у края ковра, неспешно вносил издававшие запах мороза дрова и старательно складывал тяжелые поленья одно за другим перед устьем камина.

Одно, должно быть, самое толстое, всё-таки вырвалось из его толстых пальцев, слабо стукнуло об пол, точно выстрел из пушки грохнул в упор.

Иван Александрович, сорвав теплое пуховое одеяло, вскочил босыми ногами на жесткий коврик, брошенный возле дивана. Нужно было стаскивать измятую ночную сорочку, однако руки висели как плети, не повинуясь ему. Было холодно, неприютно нагретым под одеялом ногам, и он с отвращением думал о том, какую бездну невнятных, лишенных для него интереса бумаг предстоит с наивозможнейшей тщательностью прочесть, вместо того, чтобы с головой погрузиться в «Обломова».

Разумеется, лучше было пока что не думать об этих ждавших его, давно осточертевших бумагах, и он, собравшись кое-как с духом, стянул с себя мягкое, словно к телу прилипшее полотно и комом уронил на постель. Печально взглянув на обширное грузное тело, он усилием воли заставил вялые руки кое-как сгибаться в локтях, проплелся мимо комнаты Федора, заваленной темным неразборчивым хламом, видным через открытую дверь, принял холодную ванну, накинул широкий халат и сел в столовой возле круглого столика.

Ни гимнастика, ни даже холод воды не прогнали томления слишком короткого беспокойного сна. Ему необходима была хорошая, трехчасовая прогулка, а он дней уже пять, или шесть? Не выбирался из душного, казалось, прокислого дома. Голова продолжала гудеть, бессильное тело так и клонилось прилечь. Он и прилег, пользуясь тем, что столик был ещё пуст, тяжело привалившись к подушке дивана.

Тем временем Федор поочередно вносил и со стуком ставил на стол сперва белый, крупно нарезанный хлеб, затем бледное зимнее масло, затем подогретые сливки и крупно наколотый сахар, затем мутноватый, плохо чищеный самовар и встал наконец неподвижно, пригнув кудлатую голову, спрятав за спиной пудовые кулаки.

Что ж, надо было приниматься за жизнь. Иван Александрович кое-как сел, придвинул высокую чашку и подумал лениво:

«Ну, как нынче, Федор…»

Выбрав большой угловатый кусок желтоватого сахара, опустив его аккуратно на дно, нацедив кипятку, он равнодушно спросил:

– Там от ужина сыр оставался, подай.

Эту простую игру они вели почти каждое утро. Уже несколько лет всё дальнейшее он знал наизусть, то есть как взглянет, что сделает и что скажет его громадный невозмутимый медведь, как твердо знал то, что произойдет с ним сегодня, завтра и послезавтра и, пожалуй, что с ним будет всегда. В этом однообразии скромной будничной жизни его чуткая мысль уже не за что не могла зацепиться. Одно и то же, одно и то же, хоть криком кричи, хоть волком завой.

Федор невозмутимо ответил:

– Счас.

И, ступая медведем, не спеша двинул свое могучее тело в буфет.

Провожая Федора всё ещё заспанным взглядом, Иван Александрович как милости тайно просил, чтобы хоть нынче этот неповоротливый дюжий мужик миновал обыкновенные двери как все нормальные люди или уж вышиб эту белую створку совсем, однако косолапо качавшийся Федор лишь ударил крутым плечом о косяк и минуту спустя наотмашь грохнул стеклянной дверцей буфетного шкафа, как грохал исправно во время всех завтраков, обедов и ужинов, если он обедал и ужинал дома.

Вяло слушая слишком привычные звуки, он ждал привычного продолжения, доверху наполнив чайную чашку черной заваркой, помешивая серебряной ложечкой сахар, нехотя пробегая одними глазами газеты, которые Федор каждое утро складывал в просторное кресло, приставленное, словно только за этим, боком к дивану. Газеты пахли надоедно, противно. Он читал одни заголовки и лишь время от времени взглядывал в текст, но не обнаруживал и там ничего интересного для себя. Всё в этой жизни тянулось своим утомительным чередом. В буфетной тревожно звенела посуда.

Иван Александрович с безучастным видом бросил газеты и попробовал с ложечки чай. Чай ещё не остыл. В невысоком узорчатом самоваре глухо урчал кипяток, Было томительно сидеть одному в немой тишине едва наступившего утра. Он не умел сидеть сложа руки и всегда страдал от безделья, а жизнь точно утекла от него, все чувства, все мысли точно умерли в нем. Оставалось жить лишь сознание долга, который необходимо исполнить, а долг был мучением для него, и он не без тайного удовольствия томился без дела, все-таки хоть немного отодвигая исполнение этой неизбежной докуки казенных бумаг.

Федор вошел наконец, двинув со всего маху плечом, и произнес с удивлением, с детской наивностью, написанной на деревенском круглом курносом лице:

– Сыру там нет-с.

Он встрепенулся, с невольным любопытством спросил, давно зная ответ:

– Где же он?

Толстые губы Федора по-детски припухли, добродушные серые глазки оставались искренне чисты, как поверхность тихого сельского озерка. Лишь небольшая заминка в привычных словах вдруг приоткрыла смущение:

– Я… употребил-с…

Заминка его удивила. Он обрадовался. Он попросил:

– Тогда принеси-ка печенья.

Федор вновь едва не застрял плечами в просторных дверях и старательно загремел дверцами шкафа.

Ожидая второго явления, наперед зная, каким будет оно, Иван Александрович неторопливо думал о том, каким странным, необъяснимым путем человек приходит порой к самым простым и незыблемым истинам.

Когда-то давно, может быть, в тот самый день, когда учитель сказал, что если ехать от какой-нибудь точки без остановки вперед и вперед, то непременно воротишься к той же точке с другой стороны, ему захотелось поехать с правого берега Волги, на котором родился, и с левого воротиться назад, захотелось туда, где учитель пальцем указал тропики, экватор и полюса. Всё представлялось загадочным, фантастически великолепным в волшебной дали: счастливцы ходили и возвращались с заманчивой, но глухой повестью о чудесах, с детским толкованием тайн далекого мира. Затем явился человек, мудрец и поэт, и озарил таинственные углы и пошел туда с компасом, заступом, кистью и циркулем, с сердцем, полным веры в Творца и любви к Его мирозданию, и внес жизнь, внес разум и опыт в каменные пустыни, в глухие леса, и силой светлого разумения указал путь тысячам за собой, маня и его по пути Ванкуверов, Крузенштернов и Куков, в сравнении с которыми ему представлялись детьми герои Гомера, все эти Ахиллесы, Аяксы и даже сам Геркулес. А космос? Ещё мучительней хотелось своими глазами взглянуть на него, мечталось подать свою руку какому-то мудрецу, которого стал бы внимательно слушать, как малый ребенок слушает взрослых, и, если бы понял толкования мудреца хотя бы настолько, насколько понимал толкования крестного, был бы несметно богат и этим поневоле ограниченным разумением. Нет, не в Париж мечталось ему, не в Лондон, не в Рим, а в Бразилию, в Индию, хотелось туда, где из голого камня вызывает жизнь палящее солнце и тут же рядом превращает в камень, чего ни коснется тем же лучом, где человек, как праотец наш, рвет несеянный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, туда, в светлые чертоги чудного Божьего мира, где природа, как баядера, дышит изнеженным сладострастием, где душно, страшно и обаятельно жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием и где глаза не устанут смотреть.

Спустя много лет он увидел всё это, даже больше того, что представляла пылкая, но неискушенная фантазия десятилетнего мальчика.

И что же?

Только увидев всё это, он понял, что разумение, толкование жизни зависит не столько от предметов, доступных нашему наблюдению, сколько от самого наблюдателя, и порой обыкновенный петербургский слуга или такой же обыкновенный петербургский приятель, изученный до того, что давно надоел, разуму открыть могут больше, чем странствие по всем материкам и морям.

Он стал оттаивать, неторопливо размышляя о тайнах жизни, о превратностях знания. В пробуждавшейся голове шевельнулась какая-то новая мысль. Несокрушимое постоянство неуклюжего Федора вдруг напомнило кого-то другого, однако лишь слабая тень скользнула в усталой душе, вызвав наружу застарелую боль: он убедился давно, что не стоит думать о том, которого тотчас узнал, поскольку счастье для него уже невозможно, да и заслужил ли он счастье свое?

А мысль беспокойно, привычно продолжала плестись. Обычно он ел по возможности мало, страшась окончательно растолстеть. Большая половина довольно легкого ужина всегда оставалась нетронутой. Федор же был плотным мужчиной с сытым румянцем на круглых щеках, но съедал всё, что ни попадало ему, может быть, от городского безделья, может быть, по крестьянской привычке всё тащить с чужого стола.

Его поражала эта сила привычки, независимо оттого, была ли привычка добродетельной или дурной. Дело тут для него было в том, что привычка становилась ненужной, поскольку он давал Федору явно больше того, что необходимо самому сильному человеку, занятому, скажем, в каменоломне, и, разумеется, никогда его не бранил за его чудовищный аппетит.

Рот его тронулся добродушной улыбкой. Ощутив её на лице, он покачал головой, улыбнулся шире и взялся за чай, уверенный в том, что придется обойтись без печенья.

Что скрывать, он ненавидел эту окостенелую неповоротливость будней. Уж лучше бы Федор оставил его совершенно голодным, без хлеба и масла, даже без чая. В этом была бы долгожданная новизна, была бы пища для мысли, а – неподвижность, закаменелость привычного, не затрагивая сознания, неприметно отбивала желание жить, может быть, непоправимо разрушая его.

Ему нужна была легкая бодрость непрестанного умственного труда. Тайно от всех он с нетерпением ожидал, что вспыхнут наконец, загорятся гигантские мысли, от которых бы всё озарилось и закипело вокруг. Он так же тайно и так же нетерпеливо искал богатырского дела, способного перестроить весь мир. Он чувствовал, ещё более тайно, что способен и на богатырское дело и на гигантскую мысль, тогда как неповоротливость будничной жизни душила исподволь, исподтишка своим – упрямым однообразием, знакомыми до слез мелочами и, как следствием, немилосердной хандрой. Вот на что она растрачивал жизнь.

Федор не появлялся. Всё стало ясно. Пропала надежда, исчезла самая слабая тень возможного счастья мыслить и жить. Душа его приуныла. Мысли точно вымерли в голове. Хлеб был съеден. Выпит был чай. Настала пора приниматься за исполнение унылого долга, а не хотелось приниматься и что бы то и было исполнять, хотелось помедлить, поразвлечься ещё.

Он поднялся, сбросил халат, навевающий лень, и оделся так тщательно, точно предстояло делать визиты: домашние, но элегантные брюки, безукоризненная рубашка, безукоризненный галстук, поношенный, но всё ещё модный сюртук.

На этот счет у него тоже имелась теория. Он был убежден, что во всяком порядочном человеке гармонически, тесно сплетаются наружное с внутренним, то есть умение нравственно жить. Разумеется, первую роль в таком человеке играет его духовная сторона, а наружная служит только помощницей или, лучше сказать, подходящей формой для первой. Так называемый человек хорошего тона усваивает себе изящные манеры, но лишь как верный признак благородного воспитания, как средство и право принадлежать к хорошему, то есть модному обществу, тогда как в порядочном человеке хороший тон и манеры проистекают не машинально только из одного воспитания, из обычая или привычки, вместе из внутренней, духовной потребности быть изящным во всем. Порядочный человек не грубит никому, не делает сцен, не оскорбляет презрительными или наглыми взорами не потому только, что это угловато и резко, но главным образом потому, что это несправедливо и неразумно. Потому-то порядочный человек всегда непременно и человек хорошего тона, тогда как человек хорошего тона не всегда порядочный человек. Такой человек иногда может быть даже львом, однако же чисто случайно, по личному вкусу, по занятиям или образу жизни, точно так же, как может быть, тоже случайно, не довольно внимателен к этой внешней стороне умения жить, может не ловить моды, не следить за всеми капризами и прихотями её, однако обязан покоряться её общим и главным законам, в известной, разумеется, мере, настолько, чтобы не оказаться слишком резким явлением, чтобы не нарушать условий и форм, принятых обществом, в противном случае такой человек должен будет сложить с себя громкий титул человека порядочного и останется только добрым, честным, благородным и справедливым, то есть человеком просто хорошим. Тут, следовательно, форма играет хотя и второстепенную, однако необходимую роль.

Лично для него эта внешняя форма была очень важна, поскольку не позволяла ему закиснуть и опуститься в его мелкой скучной обыденной жизни, которой он жил много лет, это были доспехи его, в которых он становился неуязвим для неповоротливых бедней.

Он был совершенно готов, но позволил себе помедлить ещё минут пять, снял с полки книгу, раскрыл её наугад, надеясь наткнуться на что-нибудь незнакомое, непонятное, спорное, от чего встрепенется дремлющий разум и подарит хоть чуточку подлинной жизни, и спокойно прочитал про себя:

«Вряд ли де можно найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, нет, он служил с любовью…»

Иван Александрович улыбнулся с легкой насмешливой грустью, громко захлопнул любимую книгу и без запинки продолжал наизусть:

«Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники…»

Изумительные, верные, читанно-перечитанные слова, однако же вдруг от этих слов что-то глухо, жалобно простонало в душе. Поморщась, не желая разбирать и копаться, какие там ещё стоны, по опыту зная, что все эти стоны и вопли души не приводят к добру, он сердито сунул книгу на прежнее место, тотчас попав в довольно тесное гнездо между другими томами, раскурил поспешно сигару и воротился к столу.

Блестяще, неподражаемо писал Николай Васильевич Гоголь, и было бы несмолкаемым счастьем неторопливо, размеренно, наивно, ежедневно писать подобно ему, бесстрашно решившись зарыться в убогую нищету и в долги, иметь которые не позволены порядочным людям… но… если бы вдруг родиться Башмачкиным, от одних буковок получать наслаждение, отбывать постылую службу с ревностной страстью…

Тут Федор две сиротливые печенинки внес на кофейном желтеньком блюдце, бережно держа его на широкой ладони толстой руки.

Вот, справедливо он всегда говорит, что судьба большей частью препятствует нашим намерениям, поделом, не пристало заноситься в мечтаниях, даже если мечтаешь превратиться в Башмачкина.

Осмеявши себя таким образом, Иван Александрович вспомнил, зачем посылал Федора в буфетную комнату, и не поверил глазам, уставившись на него с изумлением, пристально наблюдая исподтишка, как простодушно лоснились жирные щеки и не тронутое трудами мысли лицо расплывалось в конфузливую улыбку, слушая запинавшийся голос:

– Вот-с… вы просили… печенье-с…

Высоко подняв брови, разыгрывая суровость, он строго спросил:

– А где остальное?

Федор беспомощно и с упреком глядел на него, открыв большой рот, и он продолжал ещё строже, уже весело улыбаясь в душе:

– Вчера оставался целый поднос.

Федор внятно ответил, не потупясь, как следовало, не отводя даже глаз, точно право имел:

– Употребил-с.

Он вдруг засмеялся, открыто и звонко, и сквозь смех приказал:

– Ступай, Федор, ступай.

Эта ничтожная малость, эта песчинка неповоротливых будней внезапно упала не так, как с невозмутимостью закона природы падала прежде годы подряд, и в нем тотчас вспыхнуло что-то, перед ним явился сгорбленный лысый старик, почти такой же осязаемый, как и Федор, в один из приступов счастливого вдохновения что-то уж очень давно придуманный им.

Он разглядывал старика, позабыв о сигаре.

Вот он, всё тот же. Глубокие морщины и складки старческого лица уходили в спутанные, седые уже бакенбарды. Однако так показалось только в первый момент. Иван Александрович не поверил себе. Он смотрел, смотрел изучая, и, в самом деле, что-то словно бы сдвинулось в согбенном старике, песчинки смешались и в нем и легли по-другому.

Сигара мирно дымила тонкой струей в кстати подвернувшейся пепельнице, вода медленно вытекала из самовара, переливаясь через край подставленной чашки, медленно, как половодье, наполняя поднос.

Он вздрогнул, мимоходом приметив нетерпимый им беспорядок, поспешно повернул ручку крана и забылся опять.

Старик угрюмо стоял перед ним, ощетинясь в его сторону одной бакенбардой, не сводя с него злобного взгляда. Что-то новое, непредвиденное проглянуло вдруг в старике, особенно в этом нахмуренном пристальном взгляде мутных выцветших глаз, это что-то не укладывалось в сознании, мешало и увлекало его.

Он по долгой привычке протянул руку к сигаре, машинально отыскивая её, где бы она ни лежала, с недоумением взглянул на неё, затянулся жадно и глубоко, торопясь беспокойно понять, что, ну что же, что именно переменилось в старом неинтересном лакее, которого лет десять назад почти не задумываясь начал писать беспробудным лентяем, которого без особого сожаления и забросил потом, решительно не довольный его однообразным, его прямолинейным, его прямо-таки скудным характером, с очень простыми, уж слишком понятными свойствами. Он смутно предчувствовал, должно быть, давно, что этот поседевший на службе старик значительней, противоречивей и, стало быть, глубже, как противоречиво, значительно всё сущее на земле, однако не угадывал многие годы, где именно затаилась эта сложность и глубина.

Он хотел было крикнуть, чтобы Федор убирал со стола, но вдруг промолчал, зачарованно уставясь перед собой, на узоры ковра, где только что угрюмый старик прохрипел, укоризненно ёжа глаза:

– Уж коли я ничего не делаю… стараюсь, жизни не жалею! И пыль-то стираю, и мету-то почти каждый день…

Это была долгожданная речь, особенно эти укоризненные глаза, как же он не понял этого раньше?

Едва разглядев эти съеженные глаза, едва расслышав этот невнятно-далекий обиженный голос, он всполошился, вскочил и пустился бегом в кабинет, что порядочному человеку, облаченному в строгий галстук, в строгий сюртук, делать совсем не пристало.

Он всё же подумал об этом и даже успел улыбнуться своей иронической мысли о порядочном человеке, однако старик на бегу становился всё отчетливей, всё понятней, живей, а худая морщинистая рука старика возмущенно указывала на середину того дня подметенного пола:

– Вон, вон, всё подметено, прибрано, словно на свадьбе… Чего ещё?..

Иван Александрович с силой рванул дверцу шкафчика, в котором хранились потертые папки старых, незаконченных, как он был убежден, неудачных набросков, одним движением выхватил какие-то три, перебрал трясущимися руками, оставил нужную, ту, пробежал глазами страницу, читая разом по нескольку строк, с досадой на них пропуская куски, не идущие к делу, отыскал приблизительно подходившее место, там будет видно, бог с ним, сунулся в кресло, на широких полях торопливо поставил значок, схватил обрывок листа, одним взмахом властной руки сдвинул в сторону чужие бумаги, которые с вечера молчаливо, упорно ждали его, и обмакнул в чернила перо.

Как не увидеть! Как не догадаться во столько-то лет!

Захар не только бесценен, не только ленив, вовсе нет! Это всё пустяки. Этого кто не приметит, разве слепой! Захар к тому же невозмутим, как простоватый бессовестный Федор, как вся наша русская бестолково бредущая жизнь!

Ага! Он только подумал об этом, как перед ним явились оба героя, их ленивая перебранка явственно зазвучала в ушах.

Только скорее, скорей, пока не забылось! Через миг вся картина может пропасть без следа!

Он с радостью набросился на бумагу, в суматохе кое-как выводя:

«– А это что? – прервал Илья Ильич, указывая на стены и на потолок. – А это? А это? – Он указал и на брошенное со вчерашнего дня полотенце, и на забытую на столе тарелку с ломтем хлеба.

– Ну, это, пожалуй, уберу, – сказал Захар, снисходительно взяв тарелку…»

Именно, именно, снисходительно, не покорно, не лениво, не иначе как-нибудь, по-другому просто нельзя! Какой невиданный может теперь получиться характер! Какие можно ещё открыть в нем удивительные, ничем не замеченные черты! Главное, главное: сдвинулось и пошло! Теперь начнет открываться, только поспевай да лови…

Колокольчик негодующе закатился в передней.

Старая истина: не только судьба, часто люди бывают неумолимей и хуже самой черной судьбы. Иван Александрович знал, что попался, что его время нынче прошло, однако размахнувшееся перо побежало быстрее, оставляя вместо букв какие-то закорючки, точно хоть этим бешеным бегом ожившего внезапно пера он мог обмануть и того, кто настойчиво, длинно призывал от дверей, и, что смешнее, обмануть и себя:

«– Только это! А пыль по стенам, а паутина!

– Это я к Святой неделе убираю: тогда образа чищу и паутину снимаю…»

Неповоротливый Федор наконец отворил-таки дверь, и за спиной настойчиво рокотал нахолодавший, осипший с улицы голос, а он торопливо выспрашивал капризным тоном огорошенного Ильи Ильича, почти не отрывая от бумаги пера в промежутках между словами:

«– А книги, картины обмести?..»

И утреннее свежее певучее безотказное воображение, жадно подвижное, сочно пылавшее, легкое, уже выхватывало из памяти так свежо, точно было вчера, недолгого слугу его, долговязого, тощего, рыжего, с когда-то разбитой, плохо зажившей губой, как будто Петра, который, отслужив свой договоренный день, ночью запирал его тайно на ключ и уходил куда-то в карты играть и мертвецки пить до утра. И уже ненароком примешивались к снисходительному Захару новые и новые свойства, черточки, взгляды, слова. И уже остановиться было нельзя:

«– Книги и картины перед Рождеством: тогда мы с Анисьей все шкапы переберем. Теперь когда станешь перебирать? Вы всё дома сидите.

– Я иногда в театр хожу да в гости: вот бы…

– Что за уборка ночью…»

Голова, склоненная над исписанным наполовину клочком, внезапно сделалась ясной и быстрой. В ней стремительно мчались сильные, свежие мысли, каких не являлось давно, так давно, что он позабыл, когда это было, погруженный в хандру и в утомительный труд. Заклокотала, забилась энергия бодрой, воскресшей, родящей души, было заглохшая в нем, истощенная принуждением служебного долга, настоятельно требуя той размашистой, богатырской работы, по которой он тосковал в своих мелких вседневных трудах. Старый, оставленный было сюжет, невзначай наскочив на крохотную, скользнувшую своевольно песчинку, развивался по-новому, богатея, ширясь у него на глазах. Уже представлялось осмелевшему, точно улыбнувшемуся уму, как бесцеремонный Захар, спрыгнув с лежанки тишком, выходил на цыпочках в сени, запирал уснувшего барина на замок и отправлялся к воротам поболтать о том да о сем, впрочем, пока что неизвестно о чем.

Пожалуй, это и была бы последняя глава первой части «Обломова»! Два-три часа такого порыва энергии – и можно бы было окончить первую часть! Наконец к нему пришло вдохновение! Боже мой, ничего и не надо бы больше!

Федор втиснулся в кабинет, загудел:

– Там… из типографии… бранятся.

Он в бешенстве обернулся и взвизгнул:

– Пусть ждут!

Федор попятился от него, и кто-то отшатнулся у Федора за спиной, а он стальными пальцами стиснул перо, как кинжал, да вдруг очнулся и тихо положил безвредную деревяшку на почернелый чернильный прибор.

Большая половина стола была завалена срочными корректурами. Если отвлечься и задержать, ежемесячные журналы не появятся в установленный срок, нетерпеливые подписчики возмутятся, раздраженные издатели потерпят кое-какие убытки, разгневанное начальство с удовольствием сделает выговор, на то оно и начальство у нас.

А вдохновение, что ж, по боку вдохновение, даже если больше оно никогда не вернется к нему.

Гнев оставил его, Захар провалился сквозь землю. Он был готов исполнить свой долг. Только при мысли об этом в нем обмерло сё и застыло да потемнело лицо.

Аккуратно вложил он в раскрытую папку наполовину исписанный, неровно оборванный клок, своим свежим видом выделявшийся в куче других, в разной степени пожелтевших клочков и листков, затянул двумя бантиками тесемки, вернул папку на прежнее место, рядом с другими, которые тоже дожидались годами, когда наконец он возьмется за них, и бережно, боязливо запер шкафчик на ключ.

Однако не мог он в ту же минуту перейти к корректурам, как ни привык исполнять терпеливо, безоговорочно долг. Его теснила тоска по огромному замыслу. Он попробовал утешить себя одной из своих философских сентенций:

«Так устроена жизнь, она не щадит никого. Если нет в ней крупной беды, она язвит почти неприметно иголками. От этого никуда не уйдешь. Слава Богу, если только иголки. Надо покоряться судьбе…»

Согласно покивав головой, кое-как успокоенный своим благомысленным рассуждением, как бы плачущий ребенок был успокоен конфеткой, он закурил, затянулся несколько раз, с деловитой сноровкой развернул первый объемистый сверток, присвистнул, ощутив в руке его тяжесть, и неторопливо начал читать.

Но не понимал ничего. Он всё ещё брел, точно призрак, между разумным, осмысленным миром своей пробужденной фантазии и тусклой действительностью, давно утомившей его. У хорошей сигары долго не слышалось вкуса. Какие-то медленно угасавшие тени беспокойно толклись и топтались в неохотно замиравшем мозгу.

Призраки, тени… Никаких призраков он не любил, да и какой же он призрак с этаким брюхом?

Эта штука ему помогла. Сигара, как и положено, сделалась горьковатой. Он погрузился в несвои корректуры, точно провалился в болото.

Глава вторая

Служить на диване

Шесть изданий было у него на руках: «Пантеон», крикливая «Мода», «Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений», «Журнал министерства внутренних дел», «Вестник императорского русского географического общества», а также любопытный «Журнал коннозаводства и охоты». С декабря ему прибавили «Отечественные записки». Стало их семь, а с истинным удовольствием читал он только один.

Все шесть, то путая значение слов, то небрежно затирая хорошее русское слово, то как попало ставя немецкие и английские термины, не понятные рядовому читателю, из месяца в месяц жевали давно избитые, прогорклые, скудные мысли. Порой он с трудом добирался до смысла, затем с привычной дотошностью выверял сухие периоды, каждое слово и каждую запятую на сотнях и сотнях убористо набранных корректур. В течение года на него сваливалось десять тысяч рукописных и тысяча печатных листов, по тридцать одних и по три других каждый день, однако почти вся работа неизменно приходилась на середину и окончание месяца, сначала рукопись, потом готовый набор, и он тот же текст прочитывал по три, по четыре, а бывало и пять раз, таким образом не менее тысячи рукописных и сотни печатных листов осаждали его в течение десяти-двенадцати дней.

Он дорабатывался до одурения и неделю, полторы, даже две болезненно, в унынии и хандре, возвращался в себя, а корректуры и рукописи целыми грудами вновь нарастали на рабочем столе, властно требуя от него нервов и нового напряжения, безжалостно вытесняя всё то, что он заботливо прятал в шкафу. Почти вся энергия мозга истощалась на этот периодический вздор, творчеству оставались объедки, несколько жалких, обглоданных крох.

Десять лет тянул он «Обломова» и не дотянул до конца даже первую часть.

Десять лет… целых десять…

Иногда он перебирал эти годы по пальцам: один год, два года, три года, четыре года, пять лет, шесть лет, семь лет, восемь лет, девять лет, десять лет…

Он сердито выверил бесцветные статьи вконец захиревшего «Пантеона», когда рявкнул ненавистный звонок и человек от Краевского подал ему аккуратнейшим образом запечатанное письмо. Редактор «Отечественных записок» убористо, мелко писал на желтоватой шершавой бумаге:

«Милостивый государь Иван Александрович, покорнейше благодарю Вас за то, что последнюю статью прочли Вы с должным вниманием и сделали мало вымарок, но духовная цензура её запретила. Я нахожусь вынужденным заменить её другою. Вы очень изволили бы меня обязать, если бы просмотрели её наискорейшим образом и не замедлили присылкой, чтобы типография успела с набором. С истинным почтением имею быть Вашим покорнейшим слугой».

Дремавший в передней рассыльный унес под мышкой цензурный экземпляр «пантеона», и он тут же не оборачиваясь спросил у Федора кофе, отодвинул другую работу, которая могла подождать ещё час или два, и взялся со всем должным вниманием неспешно читать запасную статью для «Отечественных записок».

Успокоившись наконец, приходя понемногу в себя после вдохновения нескольких строк, позабыв про Илью и Захара, читая, как велит долг, всё обдуманней, всё холодней, он подходил уже к середине статьи, когда Федор с громом поставил дымившую чашку и бережно развернул перед ним разграфленный измятый листок с колонками кривых, похожих на длинные кляксы прихотливо изогнутых цифр:

– Вот, Иван Александрович, счет-с.

Он бормотнул торопливо в ответ:

– Хорошо, хорошо.

Он с трудом разбирал какой-то вызывающий, точно дразнящий, неразборчивый почерк, маленькими глотками отпивал густой черный кофе, перебирал страницы, уже перемешанные на широком рабочем столе и без всякого умысла куда-то смахнул ненужный листок, над которым вдоволь бы посмеялся, будь у него для развлечений, даже невинных, свободное время.

Прошло минут десять, и Федор, безропотно, не издавая ни звука стоявший у него за спиной, подсунул этот продукт своего прилежания под самую руку и укоризненно объяснил густым рокочущим басом, дьякону впору, честное слово:

– Без счета нельзя-с, оборони Господь.

Он вскрикнул от неожиданности с перекосившимся от испуга и возмущенья лицом:

– Сколько раз…

Он свирепо скомкал листок:

– … я тебе говорил…

Он в ярости разодрал злополучный листок на клочки и, раскрывая ладонь, подбросил их вверх и выдохнул, глядя, как они серыми хлопьями падали вниз:

– … чтобы ты не совался ко мне с этим вздором!

Федор долго глядел на него свысока угрюмыми голубыми глазами, потом неодобрительно покачал растрепанной большой головой, вздохнул тяжело, подобрал, кряхтя и что-то ворча, обрывки своего добросовестного хозяйственного отчета, зажал крепко в кулак и с оскорбленным видом вышел за дверь, с размаху саданув железным плечом о косяк, непримиримо, чуть ли не грозно что-то бормоча себе под нос.

Он с досадой бросил перо. Он убеждался не раз и не два, что с этой минуты не здравый и потому справедливый рассудок, а своенравное раздражение проведет пером цензора по беззащитным словам, в раздражении долго ли до греха.

Он потянулся, поднялся, принялся порывисто, быстро шагать, чтобы движением развлечь и успокоить себя, раздражаясь ещё больше из-за того, что понапрасну теряет бесценное время и причиной тому, черт её побери, дотошная – честность его большого болвана, ведь всякий другой сто раз бы украл и он бы был этому рад, лишь бы не совались к нему, вот после этого и угоди человеку.

День что-то хмурился в невысокие узковатые окна. Деревянная лопата мерно шаркала на дворе. Раздавались визгливые женские голоса. Озябшая ворона пролетела куда-то.

Сё сердило, всё раздражало, всё мешало ему, даже ворона вызвала до того непонятную злость, что он готов был поверить себе, что та нарочно пролетела у него под окном, чтобы ему досадить.

Разумеется, нервы, а не ворона, виноваты во всем, это разум так говорит, а вот справься-ка поди с ощущеньями, когда они свое да свое.

А тут ещё Федор, набычась, что-то уж слишком укоризненно сверля его одним глазом, протиснулся вновь в просторную дверь и протянул громадную, как лопата, ладонь, на которой светлой росинкой блеснул ещё не затертый двугривенный, и угрюмо провозгласил:

– Вот, Иван Александрович, лишек. Прошедший раз писано у меня ошибкой за булки. Так уж извольте принять.

Разум и успел улыбнуться на эту прелестную честность единственного в своем роде слуги, однако нервы-то, нервы, от неожиданности так и завыли, он вскинул сжатые кулаки, запрыгал, затопал и завизжал:

– Да убирайся ты, уби-ра-а-ай-ся ко всем чертям!

Федор попятился, крестясь и утробно урча:

– Грехи, прости Господи, ну и грехи…

Урчание привело его в чувство. В душе глухо, отчаянно охнуло:

«Боже мой! Господи! Прости меня, прости дурака!»

Разум холодно указал на непристойность, недопустимость поступка, и таким стыдом загорелась душа, что он должен был, он был прямо обязан без промедления к оскорбленному Федору пойти извиниться, но его останавливал глухой страх перед новой нелепостью, которую в таком раздерганном, взбудораженном состоянии он мог бы ещё совершить, бывали примеры, и память тотчас услужливо напомнила их, отрезвляя его новым стыдом.

Бегая взад и вперед, стискивая за спиной дрожащие руки, он клял себя и бранил, что деликатность не позволяла ему строго-настрого запретить этому упрямому прямодушному деревенскому увальню появляться в его кабинете без вызова. Он, как последний дурак, уважал, изволите видеть, свободу всякой личности без разбору, даже личность слуги, то есть особенно личность слуги, поскольку слуга унижен и без того своим зависимым положением.

Посыльный Краевского, теребя мохнатую шапку в руках, нерешительно взывал от дверей:

– Ваше превосходительство…

Он виновато сказал, обернувшись к нему:

– Да, да… Погоди…

Какую обязанность он возложил на себя сам перед обществом, которое следит за успехами отечественной литературы пристальней, чем за всеми другими успехами!

И заставил себя воротиться к столу и неторопливо читать, перечитывая для верности по нескольку раз, и добросовестно взвешивать каждое слово, перед тем как спустить на него всесильный свой карандаш.

Он снова был исполнительным, безупречным чиновником, не больше того. Глаза его покраснели, веки припухли. Времена всё застилал белесый туман. С годами эта напасть повторялась всё чаще, пугая его, что от непрерывного напряженного чтения малоразборчивых рукописей и полуслепых корректур он когда-нибудь ослепнет совсем.

Отпустив посыльного, поклонившегося ему чуть не в пояс, он старательно промыл больные глаза, осторожно касаясь, теплым чаем, поправил в камне и сел, вытянув ноги к огню. Невысокое пламя вспыхнуло и приласкало легким теплом. Хотелось уснуть ненадолго и хоть во сне забыть обо всем. Тоже, придумал обязанность перед обществом, которое следит за успехами отечественной литературы! Да ни за чем оно не следит, только делает вид и дремлет себе на боку, как дремало и сто лет назад, и ещё до Петра, как дремлет на диване Илья.

Но странно, он вдруг позавидовал презренному своему лежебоке, которого никак не мог досочинить до конца, и засмеялся негромко, не представляя себя на покойном широком диване, в измятом татарском халате, с глупейшими вздохами о новой квартире, с этой бессвязной мечтой неизвестно о чем.

Чему же завидовать?

И позавидовал вновь.

Он так и округлил от удивления рот и озадаченно поскреб подбородок. Не убранная утром щетина тонко царапнула кончики пальцев. Он подумал, одним быстрым взмахом, скользнув мимоходом, что это, пожалуй, сойдет, потому что уже всё равно он едва ли сможет выбраться нынче из дома, хотя неопрятность, неряшливость, в особенности эта забывчивость были ему отвратительны, но на мгновение отдыха освобожденная мысль, как ни странно, вновь заспешила другим чередом.

Он не так прост, его печально-бестолковый Илья, совсем не так прост, как не прост проглянулся Захар… Ну, разумеется, лежит и киснет и губит понапрасну себя, это понятно с первого взгляда, как было понятно ему, когда он задумал его, однако в действительной жизни бывает не так… В этой скучной, однообразной, прозаической жизни… То есть бывает как будто и так, а вроде бы вовсе иначе…

Вот он же совсем не дремал…

И с бессильной яростью припомнил прошедшие годы. С несчастным Ильей они в одно время приехали в город, университетский диплом, три живых языка, глубокие сведения из родной и всех европейских литератур, а место досталось в департаменте внешней торговли, где превыше всех эстетик, литератур и даже живых языков почиталось умение красиво, четко, без помарок и быстро переписывать отношения, в каком году было принято то-то и то-то, а в каком году то-то и то-то было отменено.

С десяти до трех, до четырех, до пяти и шести, если грозно прикрикнет перепуганное или разгневанное начальство, они оба усердно перелопачивали бездны бумаг, без устали рылись в старых и новых делах, которых с годами накапливалось больше и больше, то и дело извлекали заплесневелые архивы, добросовестно соображали не касавшиеся до них обстоятельства, миллионами пересчитывали чужой капитал, согласно приказу придумывали то уклончивые, то лживые справки, в поте лица своего отмахивали длиннейшие выписки, до отказа наполняя обширнейшие тетради с грозными грифами «нужное», «весьма нужное», «очень нужное», которые исчезали бесследно у молчаливо-сосредоточенных правителей дел, после чего им с Ильей выдавались новые обширнейшие тетради, с теми же грозными грифами, с той же спешкой и пустотой.

Они оба чуждались этой бессмыслицы. Ум, беспокойно-пытливый у того и другого, доискивался с алчной тоской непременно великих, даже величайших идей, возвышенная душа непременно жаждала знаменитого поприща, где бы оба могли во всю ширь, во весь мах развернуть свои недюжинные силы, напрягая в грандиозном деянии эти недюжинные силы до самых последних пределов, а долгими зимними вечерами грезили о неведомых странах, о подвигах морских путешественников, о славе открытий…

Что говорить, славны, благородны, возвышенны были мечты… Однако вперед ушел только один. Другой по своей доброй воле бросил переливание из пустого в порожнее, подал в отставку и остался лежать на просторном диване… И вот они оба, разумеется оба… несчастны…

Потревоженные поленья разгорелись привольно и весело. Стало больно глядеть на огонь. На глаза навернулись скупые, невольные слезы. Иван Александрович прикрыл их твердой рукой, защитив от палящего жара, но две соленые капли скользнули по нагретым щекам, освежая своим холодком, и он отодвинулся от огня, чтобы не раздражать больные глаза понапрасну, и вдруг расслышал тоскующий голос:

– Ты сказал давеча, что у меня лицо не совсем свежо, измято… да, я дряблый, ветхий, изношенный кафтан, но не от климата, не от трудов, а оттого, что двенадцать лет во мне был заперт огонь, который искал выхода, но только жег свою тюрьму, не вырвался на волю и угас. Итак, двенадцать лет, милый мой, прошло, не хотелось уж мне просыпаться больше…

Вот оно что!

Он отнял руку от затуманенных глаз и прямо взглянул на яркий огонь, не страшась его острого жара.

Это правда, святая и горькая правда. Свет заперт в нем, свет бьется, трепещет, чадит, но свету души уже нет настоящего выхода, и вечно, должно быть, станет тот свет жечь понапрасну толстые стены житейской тюрьмы, пока наконец не разрушит его самого унылой апатией, несносной тоской, пока он не погибнет вместе с тюрьмой, то есть пока вместе с ним не погибнет, в одно время с его опустелой, без смысла протащившейся жизнью, так и не долетев до людей, которым был должен светить…

Он стиснул зубы, но тут же иронически усмехнулся, приподняв углы рта, и другой голос насмешливо справился у него:

– Зачем же не вырвался ты, куда-нибудь не бежал, не важно куда, лишь бы спасти себя и свой свет и светить? Зачем молча гибнешь, стыдливо затаившись от всех?

Это был давний, трезвый, неотразимый вопрос. Десять, двадцать, тысячу раз выспрашивал он пристрастно себя, где же то разумное место, куда бы мог он бежать, чтобы свету души отыскался простой, естественный выход светить. И десять, и двадцать, и тысячу раз он не находил убедительного, прямого ответа. И с болью отчаянья выдохнул первый, тоскующий голос:

– Куда бежать мне, куда?

И он, подняв голову, очень тихо повторил сам себе:

– Да, в самом деле, куда?..

В утробе камина оставалась невысокая горка слабо рдевших, мерцавших углей. Две короткие черные головешки, медленно догорая, вспыхивали последними беглыми огоньками. Вверх поднимались два синих дымка. Ещё минута, ещё две или три, и от головешек не останется даже следа.

Если бы так же не оставалось следа от мыслей, время от времени терзавших его…

Он наклонился, взял кочергу и сердито пошевелил отставшие головешки, чтобы они догорели скорей, точно прогонял наваждение, однако наваждение не оставляло его. Он думал с горькой обидой, что слишком разные, непохожие, несравнимые тропки вели его и Илью, но, в сущности, привели к одному и тому же.

Рассуждая бесстрастно, как и положено рассуждать, он очень давно для того и придумал Илью, чтобы прежде других себя самого остеречь, чтобы зло осмеять свои ненавистно-дурные наклонности к созерцательной лени, рано примеченные в себе. Для него эта книга должна была стать воспитанием, и он всласть потешился над своими пороками, полагая, что от этого сделался лучше. Вот, он не лежал, он трудился от зари до зари, чего же ещё?

Кажется, ничего, а они погибали вместе с Ильей, один от застарелого тупого байбачества, другой от бессмысленных неустанных трудов. И ни в том, ни в другом для животворного света не находилось необходимого, обыкновенного выхода…

Он тоже мертвел с каждым днем…

Рассыпались последние головешки, золотистые угли стали чернеть.

Он вдруг вскочил, возмущенный: не головой же биться об стенку! Чего доброго, коль распустишь себя, до чего не дойдешь!

А плоды нытья вечно те же: сколько времени потеряно даром, сколько оставалось ещё просмотреть, прочитать!

Иван Александрович закурил коротенькую сигарку дешевого крепкого табака, прибавил в оплывшем канделябре свечу и придвинул к себе ненавистные корректуры, твердо намеренный к сроку исполнить свой долг.

Часа три не покладая рук просидел он над ними. Крепкие сигары перестали действовать на давно утомленные нервы. Тогда, ощущая неприятную горечь во рту, он позвонил, чтобы приказать Федору самовар, придвинул новую связку бумаг и принялся вычитывать статью для «Вестника географического общества». Одно место показалось ему подозрительным: что делать, и география у нас под цензурой. Он старательно перечитал это место, забывши о самоваре и Федоре, для верности заглянул в цензурный устав, решился оставить безобидный, но справедливый намек на постепенное запустение иных областей обширного государства Российского не то от рокового стечения непредвиденных климатических обстоятельств, не то по извечной тупости невежественного начальства, и привычные глаза сами собой двинулись дальше.

Так звонил он несколько раз, то вспоминая про самовар, то забывая о нем. Он напрягал последние силы. Через день, через два он станет почти совершенно свободен на две недели. Тогда отдохнет хоть немного, а нынче надо исполнить урок.

Это подбадриванье себя самого вдруг прервалось неожиданным звуком. Дверь за его спиной приоткрылась. В боязливую щель отчасти просунулась темная голова. Чужой невыразительный голос глухо, осторожно спросил:

– Чего изволите-с?

Решив любой ценой довести свои труды до конца, ни во что постороннее не вникая пока, он приказал торопливо, отмахиваясь, дернув назад головой:

– Чаю подай!

Ему согласно и негромко ответили:

– Счас.

И голова послушно задвинулась в коридор.

В приоткрытую дверь он успел уловить, что в квартире что-то странно шуршало, точно ворочался большой осмотрительный потревоженный зверь, однако другая статья, которую он успел снять механически сверху, слава богу, убывающей груды, показалась с первых же строк интересной сама по себе, и он принялся читать с особым вниманием, устало радуясь нежданному развлечению.

В квартире, однако, продолжало что-то шуршать, и на новый нетерпеливый звонок неслышно всунулась новая голова, тоже согласно буркнула сакраментальное «счас» и тоже отвалилась назад, как упала.

Обернувшись невольно, он поднял глаза и успел мимоходом поймать, что голова на этот раз была пегой, а не темной, как прежняя. Это верное наблюдение скользнуло мимо сознания. Он продолжал упорно читать слезившимися глазами. Тем не менее в нем все-таки закопошилась тревога. Он стал перескакивать через слова, через фразы, почти не вникая в их содержание, если содержание в них, разумеется, было.

Он наконец испугался.

Он представил, что доверчивый Федор куда-то исчез, что чужие и по одной этой причине опасные люди бесстыдно вторглись в оставленную без присмотра квартиру, ловко шарят по комнатам и подкрадываются уже, должно быть, к нему. Таким образом, он перестал находиться под надежной сенью благоустроенного порядка, который ограждает добропорядочных граждан от разбойников и воров.

Он почувствовал себя беззащитным. Отчаянный страх сдавил его душу. Воображение разыгралось. Будь он моложе, он, того гляди, пустился бы вопить «караул». Однако он был немолод, во всех случаях жизни умел рассуждать хладнокровно и тотчас отогнал свои глупые страхи. В конце концов, сказал он себе, ему нечего было терять в его утомительной, неспокойной и бессмысленной жизни.

Оттолкнув назад кресло, он неловко вскочил, заковылял на затекших ногах, машинально ещё напрягаясь понять последний, какой-то уж абсолютно загадочный, длиннейший абзац многоречивой статьи о густопсовых породах собак и решительно загадочное отсутствие Федора, недовольно дернул дверь его сумрачной комнаты, освещенной одним огарком толстой свечи, которая дымила красным колебавшимся прыгавшим пламенем, открыл рот и остолбенел.

В тесноте запущенной, сильно пропахнувшей ногами каморке для слуг двигались беспорядочно, переваливались, качались, размахивали без всякого смысла руками взъерошенные, темные, обломанные, незнакомые люди. В остановившихся мутных зрачках уже не светилось никакого сознания. Багряно-зеленые измятые лица расплывались в дурацких улыбках, как перестоявшее тесто. Бессвязные слюнявые губы тупо тянулись, не в силах слова сказать.

На смятой постели, свесивши длинные толстые ноги, валялся бесформенный Федор. Его зрачки закатились. Глубокие провалы исчезнувших глаз мертвенно желтели остановившимися белками.

Иван Александрович громко, властно крикнул на них, и они один за другим покатились за дверь, точно жидкая грязь. На его громкий призыв приплелся хмурый заспанный дворник и, потянув Федора за ногу, кликнул на помощь сапожника из подвала напротив. Вдвоем они умело раздели безгласное тело, порыскали в лицо холодной водой из ведра, потерли виски разведенным, мерзко пахнувшим уксусом, однако не добились никакого успеха и равнодушно оставили Федора спать, сообщив, что парень непременно проспится к утру.

И точно: по всей квартире поднялся и забулькал удушливый храп.

Иван Александрович опомнился посреди кабинета, держа себя за нос правой рукой. Собственно, удивительного, необычного, невероятного не произошло ничего. Он привык наблюдать, как в нынешней жизни всё точно блекло и вяло и былое веселье за стаканом золотого вина превращалось в потребность забыться, но ему вдруг показалось, что это всего-навсего сон, несуразный кошмар издерганных нервов, какие доводилось видеть не раз.

С оторопелым видом он воротился назад.

Федор был вдребезги пьян наяву.

Для верности он потрогал бесчувственное тело рукой. Голова Федора бессильно мотнулась, из-под полуприкрытых редких рыжеватых ресниц угрюмо желтела полоска неподвижных белков. Он растерянно думал, возвращаясь к себе:

«Ах ты, зеленое вино, российское горе…»

Посреди темного коридора, когда он отыскивал ощупью дверь, ему припомнилось удалое речение князя Владимира «веселие на Руси есть пити».

Он усмехнулся с тоской:

«Навечная, неизбывная заповедь…»

Наконец нашел дверь и продолжал меланхолически думать, бродя от стены, заставленной книжными шкафами, к стене, на которой были развешаны фотографии, сутуля широкую спину, опустив голову, тупо разглядывая мелькавшие носы замшевых домашних ботинок:

«Крепостное право падет не сегодня, так завтра, русский мужик наконец получит свободу, и застонет, заплачет, забьется беспечная, бессильная Русь под новым игом, горше татарского. Кто и когда из-под него изведет тебя, матушка Русь?..»

Носы ботинок мелькали размеренно, то один, то другой. Ничего он больше не видел. Светлые брови нахмурились так, что глаза повалились, спрятались в тень. И представлялся финал для романа:

«Умрет Илья, безвременно, глупо умрет, это уж непременно, а как, отчего, потом явится, это неважно теперь, а важно то, что сопьется не занятый и своим малым делом Захар, морщинистое лицо прожжется багровой печатью, шишкастый нос подернется синевой, висячие бакенбарды сваляются в нечесаный войлок, и станет негде бездомному старику приклонить свою погубленную, свою запойную старость… погубленную кем и за что?..»

Ему вовсе не нравился этот финал, слишком уж мрачным выходило пророчество о загульном, испившемся будущем, но иного финала для общества, из которого капля по капле уходит поэзия жизни, уходит душевность, уходит добро, он по совести представить не мог.

Разбитый, развинченный, он остановился перед стеной, тупо глядя на бледные узоры старых обоев, на прямоугольники фотографий, едва проступавших в ночной полутьме.

Ему нужен был свет.

Он повернулся, побрел понуро к столу, где в двух канделябрах догорали молчаливые свечи, бросая перед собой желтоватый расплывчатый круг.

И вдруг спохватился: какой может быть у его романа финал? Если ещё раз вспомнить то время, которое пошло на первую часть, до финала лет ещё сто, вполне достанет, слишком достанет, тут же насмешливо поправил себя, чтобы проверить, такова ли выпадет Захару судьба, однако пьяное будущее духовно нищего общества представлялось неотвратимей и ближе, чем далекий, в самом деле слишком далекий финал ненаписанного романа.

Свет бил ему прямо в лицо. Лицо двигалось, часто меняясь, становясь всё более скорбным и жалобным. В почернелых провалах сузились в мрачные щели глаза, немые зрачки посерели, как старые угли. Он вновь допрашивал с неизбывной тоской:

«Кто и когда изведет тебя, Русь, из-под могучего ига?.. Какой проповедью, чьим поучением и примером образумишься ты, неразумная?..»

Скривились пересохшие губы. Он язвительно одернул себя:

«Свет придумал… с романом носишься десять лет… зачем?.. для кого?.. Может быть, и не надобно никакого финала…»

Он плюнул с досады, зарылся в не прочитанные ещё корректуры и вскоре забыл о пьяном кошмаре, о романе, о свете и о себе. Нужно было помнить один цензурный устав.

Под утро он прикорнул в старом кресле, прямо одетым, вытянув ноги на стул. Свечи были задуты. Слабо пахло обгорелыми фитилями и остывавшим расплавленным воском. В окно, по милости Федора всегда неплотно прикрытое шторами, молча глядела луна. Луна была полной и тусклой.

Луна побледнела, продолжая печально глядеть из другого окна, когда разбудил его Федор, с похмелья что-то звучно разбив, сокрушенно ворча. Как по команде открыл он глаза и увидел всё тот же затуманенный круг. Под низким пронзительным ветром громко стучали голые ветки деревьев, всю зиму терпеливо мерзшие во дворе. Тяжелую голову точила – тупая, нудная боль. Надо бы было поспать ещё часа два, и он было пристроился в кресле удобней, но уже не уснул, только отяжелевшее тело тянулось и млело, а беспокойство уже призывало к столу.

До ванной комнаты он едва дотащился, ощущая неотдохнувшее тело как бремя, споткнувшись на ровном месте два раза, пошатываясь, точно и сам был во хмелю. Даже холод воды мало его освежил. В столовую он вошел по-прежнему вялым, безразличным и к проклятому долгу и к себе самому. Случайные полумысли натужно скрипели, как немазаные колеса, в больной голове. Эти полумысли невозможно было ни разобрать, ни поймать, чтобы придержать на минутку и неторопливо поразмыслить над ними. И с какой целью придерживать, для чего размышлять? Ему хотелось проклясть белый свет.

Федор, согнувшись над ним, приволок самовар и с обвислым несвежим лицом только смущенно вздыхал, топчась перед ним и старательно не глядя в глаза.

Иван Александрович ни слова не сказал о ночном происшествии: на его веку не попадались трезвые, непьющие слуги. Для чего говорить, когда напрасны слова? Лучше было бы, хоть через силу, позабавиться привычной игрой, однако некстати припомнил, что вчерашний вечер не ужинал вовсе, и поник головой: что могло оставаться в буфете, что можно бы было приказать принести?

В полном молчании он выпил две чашки крепчайшего кофе, выкурил одну за другой две немилосердно горьких, самых крепких сигары и ощутил наконец, что в состоянии службу свою продолжать, ибо крест свой надо нести до конца.

Часа через три, когда в окна пробился хмурый ветреный день, у него появился Краевский, свежий, подтянутый, одетый элегантно строго, с улыбкой на выразительном неподвижном лице.

Иван Александрович поднялся навстречу, пожал вежливо руку, однако сухие пальцы Краевского не ответили на пожатие, улыбка исчезла с лица, точно была снята с него, серые глаза посмотрели неприступно и прямо, лицо замкнулось, не выдавая ни мыслей, ни чувств.

Эти приемы Краевского были известны давно. Он коротко, исподтишка с любопытством взглянул на редактора влиятельного журнала, зная уже наперед, о чем тот станет просить, стремясь угадать, с чего тот начнет.

Они сели друг против друга. Андрей Александрович начал с холодным высокомерием:

– Вчера вы изволили вернуть мне статью, в которой трижды вычеркнули намек на известного поэта Некрасова. Позвольте спросить, что бы это могло означать? По старой дружбе…

Так, начал прямо, открыто, и высокомерно и в то же время невинно-обиженно, и свои права показал, всё это делать Краевский умел, напрасно только о старой дружбе сказал, с первых дней их знакомства между ними установились вежливые, ровные отношения, однако друзьями они не были никогда, впрочем, и о дружбе вставлено ловко.

Что ж, лицо его тотчас стало непроницаемым, как и лицо его собеседника. Он ответил с меланхолической вялостью, как должностное лицо, как чиновник исправный, не позволяя даже тени намека на дружеский тон, который приводит к нарушению долга:

– Мои действия могли одно означать, любезнейший Андрей Александрович, что изъясняться в печати о стихотворениях господина Некрасова в настоящее время высочайше запрещено.

Холодные глаза Андрея Александровича неотрывно глядели в упор, точно желали сказать, что никакие запрещения его не касаются, поскольку речь идет о принципах, не меньше того:

– Однако, смею напомнить, это были всего лишь намеки.

Он продолжал держать себя как исправный чиновник, но куда мог бы выпрыгнуть из него литератор, а литератор был проницателен и Андрея Александровича видел насквозь.

Нет, разумеется, Андрей Александрович вовсе не был дурным человеком. Это был прирожденный редактор, и равных ему в журналистике находилось немного. Кроме того, Андрей Александрович был хорошо образован, что не о каждом редакторе можно сказать, всегда умел держать и поставить себя, был деятелен и чрезвычайно подвижен и по журналу решительно всё делал сам, славясь уменьем привлечь к себе известных писателей усиленным вниманием к ним и даже заискиваньем, а молодых доступностью, свободным обращением с ними и туманным либерализмом, которого нельзя было подвести ни под какую программу, а всех вообще, и старых и молодых, покорял уменьем обольстить своим кошельком, к которому прибегал не для одной только аккуратной и точной уплаты заработанных денег за напечатанные статьи, что во всех прочих редакциях приключалось до крайности редко, да ещё платил в полтора раза больше других, да ещё беспрестанно предлагал плату вперед, объясняя, что знает отлично, как трудно приходится людям, существующим единственно на умственный труд.

Всё это было, нравилось и сближало с Краевским, однако же принципы, убеждения, порядочность наконец? Вот уж был вздор! Беседуя с ретроградом, Краевский поддакивал, во всем с ним соглашался, но если другое лицо, вошедшее в редакторский кабинет, высказывало прямо противоположные мнения, Краевский охотно соглашался и с ним. Разумеется, в этой покладистости была прежде всего тонкая, безошибочно верная проницательность, Краевский тотчас угадывал человека и легко становился и прогрессистом и консерватором и ретроградом, лишь бы не оттолкнуть от себя никого и не нажить себе понапрасну врага.

Но если бы только эта одна сторона. Краевский наделен был проницательностью дельца, а не убежденного человека. У Краевского не имелось никаких убеждений, он не принадлежал и к одной из сложившихся партий, не имел твердых политических взглядов и даже определенных эстетических вкусов и менял программу журнала как флюгер, он и занимался журналом не из желания просвещать, распространять какие-либо идеи, пропагандировать идеи, философские и политические, а единственно ради наживы. Это был просто-напросто умный, умелый торговец плодами чужого умственного труда, выпускавший из своей лавки полноценный товар, на какой в данное время был спрос среди массы подписчиков, умевших и желавших читать.

По этой причине непроницаемый взгляд убежденного человека представлялся смешным и немного обидным, так что в ответ Иван Александрович пустился в игру с этим проницательным человеком, улыбаясь безучастно, одними губами:

– Готов сочувствовать вам, но и намеки нынче запрещены, ничего не попишешь. На этот раз попробуйте обойтись без намеков.

Краевский невозмутимо отрезал:

– Без этого рода намеков статья не имеет ни малейшего смысла. Без намеков и вся журналистика перестанет существовать.

Сообразив, что Краевский, должно быть, своим тонким купеческим носом учуял едва приметную, едва слышимую потребность общественных перемен, которая, кажется, наконец и у нас закружилась в умах, он ещё раз вежливо двинул безучастные губы, словно выражая сочувствие, и вдруг неожиданно, снизу испытующе заглянул прямо в пустые глаза:

– Простите, если я не совсем буду прав, однако без этого рода намеков смысла в статье только прибавилось, хотя, в самом деле, довольно пустая статья. Что же касается до журналистики, то журналистика как-нибудь проживет, ежели, впрочем, отыщет намеки потоньше.

Ни одна черта не изменилась в натянутом, стылом лице, только голос Краевского стал ещё суше, ещё холодней:

– Мне сказывали, Иван Александрович, что у вас с Некрасовым завелись свои счеты.

Он подивился, что Краевский так осмелел, стало быть, в самом деле почуял, независимость мнений своих бережет, поскольку независимость может принести большие проценты. И какой все-таки пошлый, гнусный намек! И как плохо понимает его даже этот проницательный человек, если решился такие вещи в дело пустить!

Но он тоже не переменился в лице, не позволяя себе обижаться. Клеветы в его жизни хватало, и он, недоумевая долгое время, когда слышал её, весь сжимаясь и тайно страдая, наконец и против неё отыскал афоризм:

«Не стоит смущаться, – рассудительно напоминал он себе всякий раз, – если даже весь мир называет тебя убийцей или лжецом, а ты по совести знаешь, что ты ни тот, ни другой, как нельзя обольщаться, если весь мир признает тебя своим идолом, кумиром, вождем, а в душе твоей копошится сомненье, которое тебе говорит, что ты не идол, не кумир и не вождь, а обыкновенная своекорыстная дрянь. Довольно знать, каков ты на самом деле, и пусть себе говорят, что хотят…»

И он тронул точно безжизненную руку Краевского:

– В самом деле, поэзия Некрасова мне нравится мало. Это, если позволите такое сравнение, скорее рогожа, однако щедро расшитая шелком.

Тут он плотно сжал свои тонкие губы, глаза его на мгновение сурово блеснули из-под больных покрасневших полуопущенных век. Не повышая голоса он внушительно произнес:

– Однако заметьте, любезный Андрей Александрович, что, по моему глубочайшему убеждению, которое не может не быть вам известно, Николай Алексеевич – настоящий поэт и человек с убеждением, хотя и не совсем нравится мне, и я никогда, вот именно: никогда не позволил бы себе вычеркнуть имя его по своей прихоти, тем более из чьей-нибудь выгоды. Считаю своим долгом довести это обстоятельство да вашего сведенья.

Краевский продолжал глядеть холодно, отчужденно, прямо в глаза, так что невозможно было угадать его мыслей, но в ровном голосе вдруг прозвучала угроза:

– В таком случае я стану жаловаться министру.

Вот тебе и вся независимость мнений, а напустил-то на себя, напустил!

Довольный таким следствием своего замечания, он весело фыркнул и отмахнулся рукой:

– И совершенно справедливо изволите поступить: запрещение сделано самим Авраамом Сергеичем, которому дано указание свыше.

Краевский тяжело, недружелюбно поглядел на него и резко спросил:

– И вы отказываетесь что-нибудь сделать на свой страх и риск, когда речь зашла об этом настоящем, как вы изволили верно заметить, поэте?

Вот и поговорили, а ведь он к Краевскому относился терпеливо, терпимо, вовсе не хуже, чем к остальным редакторам и знакомым, хотя обыкновенно скучал, когда беседовал с ним, и ему всегда становилось неловко под его непрерывным пристальным остановившимся взглядом из глубины равнодушных, безмысленных глаз.

Полусонно опустив тяжелые веки, точно обдумывал, не поступить ли в самом деле на свой страх и риск, он невольно припомнил, что Иван Сергеич приходил в замешательство, когда Краевский вот так же, как тому представлялось, в самую душу, и без возражений принимал любые условия, какие бы ни предложил проворно-деловитый редактор, не зная потом, как отвертеться от них.

Он и сам ощущал, как в его душе нарастало желание уступить, лишь бы избавиться поскорей от неумолимого, твердого, без определенного содержания взгляда, и следил, точно играя с собой, как желание становилось всё нестерпимей, однако он не мог уступить, и ему доставило удовольствие, не открыв глаз, равнодушно сказать:

– Вам же известно, Андрей Александрович, что не только ради Некрасова, но и для вас… – он помолчал, чуть выделяя последнее слово: – для ва-а-ас и рад и готов бы стараться, да зачем же нам рисковать из-за нескольких, ну, скажем так, незначительных фраз?

Краевский отрывисто бросил, не улыбнувшись, ничем не выразив своих чувств:

– Боитесь?

Так, так, а ведь он не боялся. Влепят в крайнем случае выговор, обыкновеннейший выговор, устно или в приказе, который может испортить хорошее настроение, но который не сможет его погубить. Разумеется, было бы неприятно, день или два, не больше того. И говорить о таких пустяках не хотелось, да и не находил он приличным оправдываться ни перед кем, тем более перед увертливым, осторожным редактором, который никогда не был таким решительным храбрецом, каким мог кому-нибудь показаться благодаря своему неотразимому взгляду удава. В подобных случаях он равнодушно молчал, предоставляя думать о себе что угодно, однако в эту минуту его тянуло развлечься, в конце концов подобные развлечения были единственным средством не зачахнуть совсем в его невеселой, однообразной, утомительной и, как он считал, неудавшейся жизни. Он подхватил простодушно:

– А как же? Конечно, боюсь.

Краевский наконец приподнял широкие брови, и в неласковых серых глазах промелькнуло злорадное торжество.

Наблюдая за ним, Иван Александрович откинулся в кресле, поиграл пальцами, сложенными на животе, и ласково продолжал:

– Однако ведь вы, маршал нынешней журналистики, как изволят болтать досужие языки, у вас нынче полтора или два миллиона, которые вы нажили трудами, можно сказать, всей русской литературы, нас всех печатая почти безотказно, а вы ведь тоже боитесь, осмелюсь вам доложить.

Краевский выпрямился, даже дрогнули губы, точно намеревался презрительно улыбнуться да передумал, и вопросительно поглядел на него.

Он ещё ласковей подтвердил:

– Ну, разумеется же, боитесь, без моей визы печатать не станет, потому что знаете, что там и как.

Краевский стиснул зубы и отвел наконец пустые глаза.

Он же был очень доволен собой, лукаво взглянул на него из-под ресниц, заметил морщины, прорезавшие невысокий, всегда такой безмятежный, такой добродетельный лоб, и задушевно прибавил:

– А я все-таки не обвиняю вас в трусости, упаси бог. Обвинять в трусости законное право имеет лишь тот, кто сам решительно ничего не боится. Я боюсь, для чего мне скрывать. Случись что со мной, ну, ежели я на свой страх и риск подпишу, вы имя мое, прямо вот так: «Иван Александрович Гончаров», в свое завещанье не вставите. Ведь не вставите, а?

Краевский рассеянно, словно сосредоточенно обдумывал эти слова, раскрыл массивный золотой портсигар, небрежно извлек из него дорогую сигару, затем, верно, вспомнив, что не один, мягким жестом предложил и ему.

Он рассмеялся тихим ласковым смехом, отстранил от себя портсигар ещё более мягким, изысканным жестом руки, шутливо отнекиваясь:

– Что вы, что вы, я взяток не беру и борзыми щенками… и в завещание тоже к вам не прошусь, не подумайте, это всё так, только к слову пришлось.

Краевский тотчас убрал портсигар в боковой карман сюртука, повозился с сигарой, поискал глазами огня, забыл закурить и неожиданно для него пожаловался суховатым, но все-таки дрогнувшим голосом:

– Однако, позвольте, Иван Александрович, у меня остался всего один день, а под рукой решительно ничего, хоть плачь или, хуже того, хоть дело свое закрывай. А ведь это журнал, орган, так сказать, просвещения. Необходимо его охранять, необходимо сохранить для прогресса. А когда вы наконец решитесь печатать роман, милости просим, мы, со своей стороны, вам навстречу с полной нашей охотой пойдем.

Он улыбнулся с искренним сожалением:

– Я не собираюсь печатать роман. Как вы изволите знать, романа ещё нет ни на бумаге, ни в голове, я даже, помнится, возвращал вам однажды аванс. А ежели бы вдруг написал и решился печатать, то на основаниях общих, как всем, так и мне, за лист по двести рублей, мне чужого не надо.

Краевский нижнюю губу закусил, подумал о чем-то, сунул сигару в карман и раскрыл дорогой английский портфель:

– Ну что ж, покорнейше прошу с наивозможнейшей быстротой просмотреть вот этот пустяк.

Он принял стопочку жирных, сочно пахучих, измазанных корректур и дружески обещал:

– Разумеется, тотчас примусь.

Краевский поднялся, поклонился и оставил его.

Иван Александрович снова остался один в свете желтоватого бледного дня, минут пять посидел безучастно, размышляя о том, что обязанности его не только утомительны, но и в нравственном отношении тяжелы, хотя ни в чем постыдном упрекнуть его было нельзя, и, вздрогнув, тоже беспокойно, нервно поднялся.

Расчетливый Краевский, бесстыдный стяжатель, делец, все-таки прибавил труда.

Он вызвал всё ещё виновато глядевшего Федора и строгим, на этот раз непререкаемым тоном приказал решительно никого не впускать.

Статейка, оставленная Краевским, оказалась случайной, пустой, из того хлама, каким обыкновенно затыкают внезапные дыры во всех подцензурных изданиях, однако он удвоил внимание, просматривая её, несколько раз чертыхнувшись в душе, и от этих чертыханий, отвлекавших и, как представлялось ему, озлоблявших его, иные места перечитывал по нескольку раз, наконец, вздохнув тяжело, точно сваливал с плеч долой непосильную ношу, аккуратно, разборчиво подписал и отправил с посыльным.

А время ушло. Он читал дальше, курил, пил черный кофе, уже не бодривший его. Усталая голова разрывалась от боли. По этой причине, обхватив лоб свободной левой рукой, он через силу просматривал оттиски, вычитанные им позавчера и вчера, вновь набранные ночными наборщиками и возвращенные ему на последний досмотр.

Черепашьим шагом, но все-таки стол очищался, работы оставалось всё меньше. Предчувствуя отдых, смертельно необходимый ему, он набросился на неё, как долгим перегоном заморенная лошадь, с натужным азартом.

Глава третья

Передышка

Но – нет!

В дверях прошелестело женское платье, впорхнуло, уселось, покрывши волнистыми модными юбками почти весь широкий диван, и защебетало беспечно:

– Что это вы сидите тут взаперти? Такая удивительная погода, а вы взаперти! Бросьте, бросьте немедленно! Я нарочно заехала вас похитить для нас! Мы отправляемся…

Он поднялся, поклонился вежливо, как привык, проклиная чертову куклу, приложился губами к уже освобожденной от тесной перчатки теплой душистой руке, придвинул свое старое кресло, галантно уселся поближе, приготовившись слушать и отвечать, и смотрел не мигая, беспомощным взглядом, с трудом одолевая себя, на кокетливую лиловую шляпку с серым пером какого-то петуха, без раздражения, устало думая про себя, что ещё один лишний час, может быть, целых два придется торчать взаперти, как было только что сказано с удивительной точностью, в прокуренном воздухе, с кандалами служебного долга, с этой смешной вертихвосткой, с которой был случайно, светски знаком и которой из деликатности делал два три коротких визита за целый год.

Он так устал, что в душе вспыхнула, собрав, должно быть, последние запасы энергии, жажда бежать, где-нибудь спрятаться, запереться в какой-нибудь одинокой, недосягаемой келье, в убогой хижине, за Байкалом, посреди сибирской тайги, где бы все оставили его наконец, где бы дали спокойно работать, спокойно дышать, где бы он был волен распоряжаться собой.

Эта жажда означала одно: спешная работа доконала его. Он нехотя присмотрелся к себе, всякий раз обращаясь к анализу, как только темные силы поселялись в душе. Он обнаружил, что измучен людьми, которые врывались к нему то с делом, то без всякого дела, что уже готов был топать ногами, визжать и крушить вокруг себя всё без разбора, то есть что он приблизился к крайней черте.

Это состояние духа он знал наизусть. Тут было всего важней не смигнуть, и он не смигнул, не побежал никуда, даже не тронулся с места. Он призвал на помощь все правила, которыми в любых обстоятельствах обязан руководствоваться порядочный человек, и на птичий щебет ответил с доброй насмешкой:

– Я с вами согласен: нехорошо сидеть взаперти, однако, помилуйте, я выходил, там дождь или снег. У вас цвет лица изумительный, но такая погода может повредить даже вам. Вы решительно погубите свою привлекательность. Поберегите себя ради нас. Анна, Павловна, я вас умоляю.

Анна Павловна кокетливо поправила свой пегий, искусно завитый локон. Анна Павловна придала невыразительным выпуклым серым глазам сентиментальную дымку. Анна Павловна, несмотря на короткий вздернутый носик, вздохнула с романтической грустью и томно призналась:

– Ах, боже мой, моя привлекательность! Не говорите больше о ней! Всё в прошлом, решительно в прошлом! Хотя я почти молода! Но в мои лета, признайтесь, можно выглядеть лучше! Вы не поверите, Иван Александрович, дав года назад, когда у нас отняло вас это гадкое путешествие, вы ещё имели бы право называть меня привлекательной! Тогда, можете представить себе, я ещё обходилась, пардон, без корсета…

Он с пониманием улыбнулся, проклиная на этот раз и её, и корсет. Ощущение было такое, что его поймали, как мышь, поймали в собственном доме, из которого, к несчастью, нельзя улизнуть, и ему начинало казаться, что ещё через миг он все-таки вскочит, заверещит благим матом, что-нибудь разобьет и в бессильной ярости растопчет злыми ногами.

Его выдержка начинала сдавать. Он тяжело оперся на широкий твердый подлокотник. Он как-то вяло и нехотя корил себя за несдержанность и за эту самую невозмутимую выдержку. Он понимал, что самая обыкновенная грубость тотчас бы оттолкнула её, что он должен был бы упрямо, ненарушимо молчать, глядя ей прямо в глаза, чтобы выкурить поскорее эту болтливую бестию, способную испугаться даже не брани, а одного гробового молчания, что любое произнесенное слово, пусть бы и нехотя, пусть невпопад, лишь подливает масла в огонь и в ответ вызывает бурный поток самой бессмысленной трескотни, которая грозит затянуться до вечера, но он не умел бестактно молчать перед женщиной, тем более по-мужицки грубо заорать на неё, и потому не мог не поддержать завязавшийся разговор. Не позволяя себе хотя бы недовольным выражением на лице показать, что она помешала ему, он разрешил себе только тонкую шпильку, понятную ему одному, и любезным тоном сказал:

– Такие женщины, как вы, не стареют. Вы уверяете, что вам тридцать лет, и в самом деле вам можно дать почти столько, хотя три года назад вам было сорок. Мы тогда встречались у Майковых, и вы вспоминали, что вам не было тринадцати лет, когда на Сенатской площади стряслись эти ужасы и как вы тогда испугались. Для вашего возраста у вас превосходная память.

Так незаметно он потешался над ней полчаса, а она хохотала до слез и наконец ушла от него в совершенном восторге, на прощанье с лукавой улыбкой сказав:

– Не примите за лесть, но вы самый любезный из моих кавалеров! Непостижимо, как это вы до сих пор не женаты!

Он собственными руками задвинул засов, для верности ещё накинул стальную цепочку и крикнул рассерженно Федору:

– Почему ты принял её?

Федор, стоя в дверях своей комнаты, плечами под притолку, выставив по-гусиному голову, покорно глядел на него, без страха, без упрека в неподвижных глазах и объяснил монотонно, точно давясь, как это вещи такие простые, а не могут понять:

– Барыня-с… я подумал, вы станете гневаться, если я не приму-с…

Он поднял брови и попробовал возмутиться:

– На прошлой неделе ты не принял такую же барыню, зачем же эту впустил? Кто позволил тебе?

Федор взглянул на него как на своего дурака и растолковал с неумолимой доходчивостью:

– Та пешком пришла и одета была не по-своему, я подумал, станет на бедность просить, обеспокоит, а у этой свой экипаж и в шляпе какое перо! На козлах кучер в ливрее, эдак сидит, по-русски молчит, англичанин, верно, какой! Помилуйте-с, как не принять!

Он засмеялся, дивясь, что есть ещё силы смеяться:

– Она фрейлина при дворе, так это не её экипаж, а фрейлинам дозволяется выезжать.

На это Федор, не меняя позы, резонно заметил:

– То-то и есть, что фрейлина, при дворе, на бедность не станет просить, а на экипаже ничего не написано.

Он отступил перед сокрушительной логикой и только неуверенно пригрозил:

– Смотри у меня…

Федор поглядел удивленно, пригнулся и убрался к себе. Иван же Александрович сел поспешно к столу, но ещё долго не понимал ничего. Перед глазами мельтешила проклятая фрейлина, шляпа с пером, экипаж. Её сменил неприступно молчавший Краевский. Затем припомнились философские нравоучения Федора. Словно отвечая кому-то, он проворчал про себя:

«Когда тут писать, читать не дают!..»

Глава четвертая

Перед зеркалом

Ему больше не помогали ни сигары, ни кофе, а колокольчик надрывался от ярости, требуя красными чернилами измаранных корректур, чтобы успеть в который раз перебрать и возвратить для новой проверки.

Уже подходило к обеду, когда он сбыл последние с рук. Оставалось с десяток убористых рукописей, по каким-то причинам не вставленных в выходившие номера, и он в беспамятстве принялся было за них, но отступил наконец, обнаружив, что больше не в состоянии видеть исписанную бумагу.

Тогда, решив отложить эту мороку дня на два, он закурил хорошую, ароматную, длинную, толстую дорогую сигару, пересел на диван, чтобы в полной мере насладиться прелестью тонкого табака, и прикорнул в уголке, не выпуская сигары из судорожно стиснутых пальцев.

Очнувшись минут через двадцать, Иван Александрович раскурил ей вновь и точно застыл, потягивая легкий сладковатый дымок, не думая решительно ни о чем. Он просто сидел, наслаждаясь долгожданным покоем, не бодрствуя и не дремля.

Потом позвонил, призвав к себе Федора, и спросил одеваться. Служба кончилась. Настало время личных, собственных дел: размять ноги, подышать свежим воздухом, где-нибудь пообедать, удовлетворить свою страсть наблюдателя жизни, встретиться, может быть, с кем-нибудь.

Он перешел в туалетную комнату, куда Федор уже перенес из гардеробной белье и костюм, и едва узнал себя в исправном, безукоризненном зеркале.

С зеленого измятого осунувшегося лица в глубоких морщинах и складках глядели какие-то обесцвеченные, невыразительные глаза, с головками назревающих ячменей на покрасневших раздувшихся веках, обведенные синюшными тенями.

Он любил повторять себе и другим, что здраво мыслящий человек может быть счастлив только за делом, если, разумеется, позволительно думать о счастье здесь, на земле, и теперь, глядя в темное зеркало на свой опустошенный, изношенный лик, передразнил себя без улыбки:

«Ты это неплохо придумал, почтенный философ, чего доброго, скоро, пожалуй, станешь абсолютно счастливым… когда прежде времени загремишь на тот свет…»

Смерть сама по себе его не страшила. Долгие годы приучал он себя безропотно покоряться неизбежному ходу вещей, как подобает поступать разумному существу, а смерть была неизбежна, как жизнь, когда-нибудь она с ним случится, это всё.

Свидание с ней было бы, может быть, несколько легче, если бы удалось оставить хоть слабый, но приметный следок на земле, да он разуверился в этом давно, тоже как подобает разумному существу, проследившему, как зыбки, преходящи наши следы, и жил, как жить удавалось, то есть жил понемногу.

Стало быть, и довольно об этом предмете болтать. Он прыснул хорошим немецким одеколоном и обтер обнаженное тело. Кожа, похолодев, стала вновь упругой и гладкой. Щегольская сорочка тонкого голландского полотна заставила расправить усталые плечи. Тугие темно-серые брюки приятно подтянули обширный живот. Строгий черный сюртук возвратил невозмутимую холодность. Он строго кивнул своему помолодевшему отражению в черном стекле:

«Ты, разумеется, стар, но пока ещё тлеется капля мужества жить, так что рано думать о смерти…»

В самом деле, морщины утратили резкость и глубину, сделавшись словно бы элегантней и строже. Полное, словно чуть заспанное лицо превратилось в обычную маску покоя, равнодушия решительно ко всему, спрятав поглубже усталость, страсти и ум. Искусно и тонко мороча, такое лицо заставляло многих считать, что у достойного владельца его всё в полнейшем порядке и что он всем и всеми на свете доволен, в особенности доволен собой.

Оглядев себя ещё раз, он дрогнул углами умного рта:

«Неказисто с достоинством, и то хорошо, не было бы хуже чего, а лучшего не бывает, да и может ли быть?..»

Глава пятая

Прогулка

Спускаясь по лестнице спокойным размеренным шагом, Иван Александрович наконец уловил привычный сдавленный гул и вышел на бесконечную улицу.

Сплошные каменные дома однообразно тянулись в обе стороны и с обеих сторон. В запотевших витринах зажигали огни. Сосредоточенные угрюмые нелюдимые пешеходы с матово-бледными нездоровыми лицами торопливой толпой спешили по тротуарам бог весть куда, должно быть, домой. По расчищенной мостовой скакали извозчики и личные экипажи, запряженные четверней. Подковы множества лошадей ударяли одинаково звонко и жестко, шуршали шины колес, шуршали подошвы людей, голоса раздавались редко, негромко и глухо. В холодноватом редком тумане, в течение дня накопленном Городом, всё сливалось в длинный однообразный неразборчивый звук. И над всем молчаливо висело серое низкое тоскливое небо.

Он не разглядывал ни людей, ни коней. Тоскливое небо тоже не задевало его. С годами он себя приучил рассудительно думать, что это северное приморское беспокойное небо, то в нечаянных редких просветах, то в водянистых сплошных облаках, то изредка голубое и чистое, дорого его сердцу неисправимого горожанина именно этим множеством самых разнообразных оттенков, но как только видел эту раскисшую грязную тряпку над головой, так ему с затаенной тоской неизменно припоминалось бескрайнее небо над тихим родным невзрачным Симбирском.

Оно было несравненно прекрасным, то высокое-высокое небо… Прозрачное, глубокое, голубое, оно сладчайшей тоской манило к себе… Год назад он чуть было не воротился к нему навсегда… однако не воротился… должно быть, не смог…

О том небе, о недавней своей неудаче думалось грустно, легко. Мысли перебивались только витринами. Он любил подолгу торчать перед ними. Они доставляли ему какое-то странное наслаждение. Однако сегодня, он это вдруг уловил, он и на витрины глядел скорей по привычке, безучастно, мельком: видно, он слишком устал и для них.

Лишь в одной его задержал на минуту дамский стройный высокий ботинок, выставленный, должно быть, только на этой неделе, когда он почти не выбирался из дома, и он постоял перед ним с видом бесцельного уличного зеваки, осанисто заложив руки за спину, сунув под мышку черную трость, полюбовался модным изяществом изгиба в подъеме и формой носка и остался доволен добротной и тонкой английской работой, которая с первого взгляда была угадана им.

Вздохнув, словно жалея, что все-таки надо идти, он двинулся дальше, тяжело и устало, из чувства собственного достоинства не позволяя выказывать ни усталость, ни тяжесть в ногах, стараясь шагать размеренно, беззаботно, легко, как всегда.

Под ногами уже подмерзала, похрустывая, дневная липкая грязь. Дымное пятно, изображавшее солнце, скатывалось в холодный густевший туман.

И невольно при виде этого тусклого размытого чайного блюдца вновь подумалось о незабытой, давно покинутой родине.

Что-что, а солнце светило на родине ярко. Весь день оно медленно плыло, огромное, свежее, яркое, от черты до черты далекого четкого горизонта, весной оживляя, чаруя чудесной улыбкой весь мир, летом жарко, но ласково целуя обильную землю, осенью в золото украшая пышные рощи, зимой мило смеясь, забавляясь в высоких белоснежных сугробах.

Под тем солнцем было тепло, как под родительским кровом. Под тем солнцем и дышалось легко. Под тем солнцем пролетели, промчались, может быть, лучшие годы.

Лучшие?!

Это с какой стороны поглядеть…

И лицо его стало сосредоточенным, неприступным, глаза неподвижно, неопределенно смотрели перед собой, неторопливый размеренный шаг становился уверенней, тверже, полегчавшая трость всё решительнее выбрасывалась вперед.

Прохожие, главным образом всё чиновный народ, с невольным почтением взглядывали на его представительную фигуру из-под козырьков меховых картузов или черных лакированных шляп услужливо уступали дорогу, полагая, должно быть, что идет генерал.

В день солнцеворота, в июне, он и появился на свет. В прозрачных голубых небесах висел, должно быть, громадный и чистый смеющийся шар…

Он улыбнулся, не меняя лица, исключительно про себя, этим светлым нечаянным, к чему-то возвращающим мыслям и перед кем-то знакомым, кивнувшим ему, неторопливо и вежливо приподнял свою шляпу.

Безмятежным и ласковым было его опасно-счастливое детство. Решительно все любили, нежили, баловали его…

Под эти мысли он медленно отходил, отдыхая, усталость точно волнами или толчками откатывала от натруженного воспаленного мозга, границы сознания рывками, провалами расширялись, понемногу захватывая не только себя одного, прибавляя что-то ещё, что было больше, важней его личной судьбы, восстанавливалась незримая нить ушедшего и навстречу бегущего времени, было нарушенная казенной однообразной многодневной работой, и воспоминания, вызывая на размышленья, точно это был уже и не он, а кто-то другой, с ясностью и не с сегодняшним, не то с давнишним теплом выступали из глубины блаженно оживающей памяти.

Неторопливо, размеренно, едва опираясь на трость, Иван Александрович проходил сквозь густую толпу. Вокруг него клубились форменные кокарды, петлицы, пуговицы, воротники, пятна лиц, а он видел родительский дом, точно накрытый той чистейшей бездонной голубизной, в которой недвижно висел ослепительный шар и неустанно жалил пустое пространство двора густым полуденным зноем и пятнал обожженную землю широкими черными тенями.

– Добрый день, Иван Александрович.

Иван Александрович неторопливо кивнул головой, с уважением глядя кому-то в глаза, и не задерживаясь отправился дальше своей неторопливой, будто скучающей, будто бездумной спорой походкой.

Вечер спускался знобкий, сырой. Свежий воздух бодрил усталую голову. Иван Александрович дышал с удовольствием, глубоко. Становилось всё приятней и легче идти. И всё чаще застревала в зажигавшихся любопытством глазах городская всегдашняя сутолочь.

Вот на низком, точно подрезанном облучке дремал совсем молоденький ванька, простодушно засунув озябшие руки в просторные рукава обношенного овчинного полушубка, а из-под сиденья торчала неумело припрятанная рогожа, видать, недавно совсем из деревни, толстые губы-то как беззащитно, по-детски распущены, и с уголка, должно быть, стекает слюна.

Вот степенно поспешали ко всенощной черные бабы, несчастные, сосредоточенно-обреченные лица, глаза потухшие из-под тугих платков до самых бровей.

Вот на паперти темными кучками нищие, и с самого краю протягивал посинелую руку волосатый мужик, с заплывшими глазками без выражения и без цвета, с слезившимися щелками припухлых болезненно век, с багровым опустошенным погибшим лицом.

Вот широкий телом разносчик в лаковом картузе торговал горячими пирожками с ливером да с капустой да с чем-то ещё.

Вот подкатил к тротуару, тоже лакированный, экипаж, и ливрейный лакей с аксельбантом, стащив шляпу, обшитую галуном, с круглой коротко обстриженной головы, поспешно распахнул дверцу и откинул подножку, и тотчас, ступив на неё, скользнула невысокая хрупкая женщина в собольих мехах и, откинув гордую голову, чуть шевеля мальчишески узкими бедрами, поспешно прошла в магазин. За покупками ли? Не любовное ли свидание назначено там?

Вот усатый городовой повез пьяного в каталажку, наблюдая покой горожан и порядок.

Город, Город…

Он давно и страстно стремился сюда… Он в бессонные бесконечные ночи только и делал, что мечтал и бредил о Городе, как о сказочном чуде каком…

И только прошли, пролетели синие нянины сказки, скучно, тесно и душно сделалось в пространном угрюмом каменном доме, где бог весть с каких допотопных времен всё непоколебимо стояло на своих незыблемых, неизменных местах…

Его замутило даже теперь, когда он лишь вспомнил об этом, и судное скучное однообразное прошлое поспешно отвалилось назад, и мысли растерянно оборвались, точно пропали куда.

Он остался этим доволен и, не разбирая дороги, точно спеша отогнать самую тень той скуки подальше, отворил какую-то дверь.

Привычка сама привела его в книжную лавку.

С недоумением оглядел он прилавки и полки и лишь после этого понял, куда он зашел.

Ему почтительно кланялись от одного, от другого прилавка.

Он хотел бы тотчас воротиться назад, на людную улицу, где нет надобности ни с кем говорить, однако стало неловко так вот внезапно войти и уйти, ничего не спросив. Ну уж нет, странных положений он себе позволить не мог и, пожевав в раздумье губами, равнодушно спросил, лишь бы только о чем-то спросить:

– Полагаю, были новые книги?

Сам степенный, высокого роста хозяин тотчас ответил ему, весело мерцая глазами из-под начесанных на самый лоб русых волос:

– Ваше превосходительство, как не быть! Есть, есть кое-что!

Можно было бы после этого уходить, да оказались новые книги, и он с искренней радостью проговорил:

– Слава Богу!

Опираясь о прилавок тяжелыми кулаками, не меньшими тех, какими Федор владел, почтительно подаваясь вперед, хозяин, тоже с видимым удовольствием, начал перебирать:

– «Повести и рассказы», три тома, господина Тургенева, вам, должно быть, известны-с.

Приблизившись, опираясь на трость, он принялся рассуждать, пространно, со знанием дела:

– Не очень, я полагаю, идут. В наше время не все понимают его. Вроде бы, на иной вкус, не глубок, только, мол, поэтичен, изящен, проку-то что. И в самом деле, тонкие миниатюры его не для простых, примитивных умов. Однако раскупится. Не спеша. Помаленьку. Выдержка с этим товаром нужна.

Склонив голову, внимательно выслушав, обождав, не услышит ли ещё чего о таком в самом деле неходком товаре, хозяин с достоинством кивнул бородой:

– Господина Писемского “Очерки из крестьянского быта”, не знаем, как на ваш вкус, дозвольте узнать?

Он взглянул на простую обложку:

– Очень хорош. Простоват, но правдив, обнаженно, зло, беспощадно правдив. Необделанно. Есть-таки несколько сору. Впрочем, немного. Ко времени впору, как раз. Должны, по-моему, брать.

Подтвердив, что берут хорошо, хозяин размашисто продолжал:

– Так точно-с, берут-с. Ещё “Стихотворения” господина Некрасова.

Он сухо ответил:

– Не очень люблю, однако тоже времени впору.

Быстро исподлобья взглянув, о чем-то подумав, должно быть, не соглашаясь, то ли с нелюбовью его, то ли с тем, что времени впору, переложив с места на место несколько книг, хозяин выложил перед ним:

–“Мадам Бовари”, господина Флобера. Француз. Решительно не знает никто. Сомневаемся очень.

Пробежав глазами название, он кивнул и просто сказал:

– Завтра пришли.

Оживившись, хозяин почтительно поклонился:

– С удовольствием. Прикажу. Беспокоиться не извольте.

Он, как делал обычно, заверил:

– Прочитаю – тотчас верну.

Хозяин лукаво забегал глазами, неприятно залебезил:

– Как всегда-с… Только мысли бы ваши… Для понятия нам-с… Сколько взять-с…

Чуть поморщась, он заверил отрывисто:

– И мысли скажу.

Хозяин засуетился, угадав, что именно неприятно ему:

– Вы нас извиняйте, Иван Александрыч, ваше превосходительство. Коммерция. Так мы без ошибки хотим-с…

Он коснулся края шляпы рукой и пошел:

– Рад служить.

День растаял серея. Ветер утих. Под ногами ярче горели огни от витрин. Расплываясь, исчезли дальние дали. Густела толпа. У широких дверей кабака теснился народ, криво звенели нетрезвые голоса.

Город, Город…

Глава шестая

Невольная встреча

Повернувши направо, пройдя мимо вокзала железной дороги, он улыбнулся грустной улыбкой, подумал было о том, как странно явился сюда со своими мечтами, и чуть не наскочил на прохожего, в темной бекеше, преграждавшего путь.

Иван Александрович встрепенулся и, уже угадав, что это знакомый, опасливо вглядывался в лицо, подходя и решая, нельзя ли мимо как-нибудь проскользнуть.

Перед ним, приветливо улыбаясь, стоял Никитенко, красивый, высокий, худой.

Глядя Никитенко прямо в лицо, что-то слишком уж медленно узнавая его, он подумал с тоской, стоило ли стремиться сюда, чтобы нажить себе груды бестолковых бумаг, неподвижность, десятки ежедневно выкуренных сигар и затхлую духоту кабинета, то есть всё то, что неторопливо, но верно убивало его. Разве он всё ещё тот, каким был? Обожженные опытом, источенные анализом, обтрепанные, даже смешные, приутихли мечты. И уже ничего не изменишь, даже если бы захотел изменить.

Он скорей ощутил, чем подумал всё это. Никитенко уже некрепко пожимал его вялую руку и говорил возбужденно, хитро блестя из-под нависших бровей глубоко запрятанными небольшими глазами:

– Это вы?

Уже возвратившись к реальности, Иван Александрович ответил с всегдашней наигранной вялостью и шутливостью в тон:

– Это я.

Не позволяя пройти, хотя он уже и не пытался сбежать, наперед зная, что от Александра Васильевича всё равно не сбежишь, надеясь, раз уж так вышло, узнать все последние новости, Никитенко воскликнул, вертя в воздухе беспокойной рукой, с любопытством оглядывая его:

– Откуда?

Рассеянно глядя перед собой, дивясь наивной бестолочи вопроса, точно тот, тоже цензор, не знал, что в конце месяца творится в цензуре, он сообщил простодушно, скрывая усмешку:

– Из дома.

Вечно невнимательный к людям, не угадывая этой усмешки, часто переступая большими ступнями, точно танцуя ритуальный танец какого-нибудь африканского племени, Никитенко со значением и поспешно спросил:

– Из дома, куда?

Помолчав, он ответил, сам определенно не зная, куда именно шел в этот час:

Гуляю.

Надвигаясь на него легким непоседливым телом, с возмущением поднимая широкие мрачные брови, Никитенко досадливо протянул:

– Счастливец! У вас для моциона всегда времени сколько угодно!

Иван Александрович поглядел на него долгим укоризненным взглядом, однако отозвался спокойно:

– Представьте, именно об этом я только что размышлял.

И приложив к шляпе руку, шагнул в сторону и неторопливо, размеренно, сердито опираясь на трость, двинулся дальше, чувствуя себя сиротой, стараясь поскорее уйти, чтобы не слышать ещё новых упреков в безделье, на которые Никитенко бывал особенно щедр, но тот не мешкая поворотил следом за ним, словно и сам собирался проследовать в обратную сторону той, в которую только что шел. Как только заметил это движение украдкой брошенным взглядом через плечо, Иван Александрович попытался будто ненарочно затеряться в толпе, вновь подумав с тоской, что напрасно пытался, что от Никитенко ни за что не уйдешь.

В самом деле, Никитенко настиг его в несколько порывистых широких шагов, бесцеремонно поймал его под руку, очень низко склонился над ним и обиженно прогудел:

– А я сбиваюсь с ног, как всегда.

Не отнимая руки, он посоветовал от чистого сердца:

– Да вы бросьте всё это, одни пустяки.

Дергаясь в одно мгновение потемневшим лицом, неловко сбиваясь с ноги, Никитенко возразил не то с важностью, не то виновато, каким-то приглушенным таинственным голосом:

– Я бы и рад, да невозможно никак! Помилуйте, каждый номер газеты читаю как новый роман! Теперь, в наши дни, открывается, как ужасны были прошедшие сорок лет для России! Администрация в хаосе!

Сменив ногу, отстранясь от мягких толчков то в бок, то в плечо, он меланхолически уточнил:

– Наша администрация всегда была в хаосе, а всё ничего.

Сурово нахмурясь, продолжая держать его цепкими пальцами, точно страшась, что отпусти – он непременно сбежит, Никитенко, приходя в возбуждение, настаивал на своем:

– Нравственное чувство подавлено сверху и снизу, во всех слоях общества, кого ни коснись!

Замедляя с сознанием обреченности шаг, всё тяжелее опираясь на трость, он тем же тоном поправил его:

– Нравственное чувство и вверху и внизу никогда не было на уровне евангельских заповедей, что ж нам теперь… Да это и хорошо. Открывается возможность развиваться, идти, а стало быть, жить.

Никитенко продолжал воодушевленно и пылко, не слушая или не слыша, таща его за собой:

– Умственное развитие остановлено!

Поневоле двигаясь несколько боком, он невозмутимо протестовал:

– Ну, умственное-то развитие и всегда плелось не спеша. Да оно, полагаю, и не может иначе, так сказать, против законов природы валить.

Однако Никитенко никогда не останавливали никакие резоны:

– Чудовищно выросли злоупотребления и воровство!

Он смотрел себе под ноги, опасаясь споткнуться, и часто вздыхал:

– Да у нас не воровали когда? Меншиков, вспомните, воровал. Потемкин. Орлов…

Не дослушав длинного списка, который он хотел продолжать, Никитенко ткнул острым пальцем перед собой:

– Вот именно! Всё это плоды презрения к истине!

Он поглядел с опаской на длинный палец, похожий на гвоздь:

– Что справедливо, то справедливо: истина им…

Палец судорожно взметнулся и опустился несколько раз:

– Вот оно – следствие слепой веры в одну материальную силу!

Он примиряюще протянул:

– Так ведь сила она, сладить с ней нелегко.

Палец исчез, и на место его взметнулся грозный кулак:

– С этими безобразиями настало время покончить! Вы слышите! Навсегда!

Он хотел было заметить, что не здесь же со всем этим кончать, посреди улицы, на бегу, но только сказал:

– Александр Васильевич, милый вы мой…

Никитенко рубил и рубил кулаком:

– Необходимы новые идеи, новые лица!

Он попытался освободить свою руку, зажатую точно тисками, надеясь, что его рассерженный спутник слишком занят своими проектами искоренения очевидного зла, чтобы помнить ещё и о таком пустяке, с намерением по-стариковски брюзжа:

– Ну, мы-то с вами стары совсем, да и новых что-то никого не видать.

Однако Никитенко поймал его и стиснул так, что стало больно руке:

– Ну, знаете ли, Иван Александрович, эти ваши слова, думаете, уж очень оригинальны?

Не думая этого, он с иронией намекнул:

– Мои-то, положим, и нет, а вот ваши слова…

Никитенко с мрачным видом отрезал, как отрубил:

– Я рассуждаю, как нынче рассуждают решительно все!

Он было начал, шевеля пальцами, опасаясь, как бы не остановилось движение крови в руке:

– Любопытно бы знать…

Никитенко с негодованием вопросил и сам же ответил себе:

– Отчего, между прочим, у нас так мало способных государственных деятелей? А оттого, что от каждого из них всегда требовалось одно и одно! Что именно? А вот что! От них требовалось не искусство в исполнении государственных дел, а безоговорочное повиновение, так называемые энергичные меры, чтобы им, в свою очередь, прочие повиновались так же безоговорочно и все делали одно только то, что прикажут. Такая система, лишенная собственной мысли, не могла образовать людей государственных! Всякий, принимая на себя важную должность, думал и продолжает думать только о том, как бы удовлетворить этому важнейшему требованию, и умственный горизонт поневоле сужается в самую тесную рамку. Тут нечего рассуждать! Остается лишь плыть по течению!

Ему наконец удалось придержать Никитенко, в слабой надежде, что тот ослабит свою цепкую хватку, пошел спокойней, ровней, интересуясь с беспечным видом скучающего бездельника:

– Нынче, что же, простите, повиновение отменено?

Никитенко круто остановился, в самом деле ослабив длинные пальцы, но всё не выпуская руки, заглядывая ему прямо в глаза, укоризненно восклицая:

– Нынче многие начинают говорить о законности, даже о гласности, о замене бюрократизма более правильным отправлением дел. Многие полагают, что на место повиновения пора поставить умение знать и понимать своё дело! Лишь бы всё это не испарилось в словах! Русский ум удивительно склонен довольствоваться словами вместо практического осуществления самых очевидных и здравых начал. Нынче всем нам, мыслящим людям, предстоит собрать все наличные силы и дружно сосредоточить на этот переворот!

Все эти поспешные, отрывочные рецепты спасенья отечества нисколько не удивляли, скорее смешили его. Много пафоса, много задора, много хороших, честных идей. Бегать, кричать, где случится, даже на улице, негодовать, предлагать прохожим замечательные проекты самых неотложных, вполне разумных реформ, не размышляя о том: а дальше-то что?

Иван Александрович выслушивал такого рода проекты лет уж двадцать подряд, то от одних, то от других, в последнее время от Никитенко чаще всего. Проекты почти не менялись: законность, самостоятельность, честность – а неторопливая русская жизнь продолжалась по-своему, без честности, без самостоятельности и без законности, цензура правительства, цензура денег во всем и на всем.

В его душе закипало неизъяснимое озорство. Подобные монологи он приучился выслушивать молча, всегда и везде, искусно делая вид, что весь ушел в свои мысли, что занят исключительно только собой, своим пищеварением и своими мозолями. Его молчание действовало на ораторов отрезвляюще. Ораторы принимались возмущаться его равнодушием к великим и вековечным вопросам, махали с досадой рукой и поспешно оставляли его. Однако прогулка и свежий воздух его оживили. Ему так захотелось развлечься после накопленной в две недели усталости, словно что-то чесалось, зудело в душе.

Своей проверенной маски он не снимал. Застылое лицо оставалось безучастным и важным. Только интонации неторопливого негромкого голоса становились всё выразительней. Будто бы с удивлением приподнимая светлые брови, тоже глядя Александру Васильевичу прямо в глаза, он напомнил с небрежной серьезностью:

– Мы их собираем… то есть наши наличные силы… то у Донона, то у Дюссо.

Слушая по-прежнему невнимательно, урывками понимая лишь то, что желалось понять, Никитенко сорвался неожиданно с места, дернув его за собой, согласно закивал головой и заговорил негодующе, быстро, глотая слова:

– Именно, именно! У нас ужасно трудно отыскать способных и в то же время честных людей! До сей поры таких людей не хотели, теперь вынуждены кое к кому обратиться, но нам ещё не хватает, совсем не хватает уменья! На днях я беседовал с Вяземским. Говорили о многом, касавшемся нашего министерства. Друг Пушкина, прежний член “Арзамаса”, знаменитый поэт, товарищ министра народного просвещения, чего бы ещё? Но вот беда: с делами князь ало знаком, белоручка, барин, аристократ, соглашается со всем и со всеми, кто бы и что бы ему ни сказал, и не делает ничего, и всё у него остается, как прежде!

Он рассмеялся своим негромким вялым смешком:

– А вам надобно, чтобы князь не соглашался ни с кем и ни с чем?

Никитенко сердито отрезал, не поворотив головы, оглядывая зорким взглядом толпу, точно кого-то искал:

– Интересы общего дела важнее того, что лично мне надо или не надо!

Он беззлобно подумал, что в интересах нашего общего дела Александр Васильевич служит местах в четырех или даже в пяти, зарабатывая до двадцати тысяч в год, с казенными дровами и с казенной квартирой, и рассудительно произнес:

– К сожалению, поэты не всегда понимают в делах так хорошо, как в искусствах.

Никитенко отмахнулся свободной рукой:

– Мы можем быть на столько развиты и деловиты, на сколько нам позволяют условия общественной жизни!

Он знал, с какой страстью любил Никитенко подобные пышные афоризмы о том, что мы можем и что мы должны, хотел было заметить, что самому Александру Васильевичу доставало деловитости устраиваться при любых обстоятельствах если не роскошно, так сносно, однако, не умея нарочно оскорблять человека, сделал значительное лицо и в тон ему важно изрек:

– Очень жаль, впрочем, для дела и для поэзии это было бы равно полезно.

Поправляя высокий картуз, вновь сбиваясь с ноги, Никитенко продолжал сокрушаться, точно не слышал его:

– Условия общественной жизни у нас таковы, что ни на кого положиться нельзя. Общество утонуло в апатии, в пустоте. Шевелить его перестали даже непрестанные толки о бездарности наших прежних и новых министров. Мне иногда, право, кажется, что я среди мертвых. Николай Васильевич был прав, решительно прав: кругом нас мертвые души! И приходится всё и везде самому, самому! Когда же всякий сознательный гражданин начнет честно исполнять свой гражданский долг перед обществом?

Склонив голову на плечо, немного откидываясь грузным телом назад, чтобы Никитенко трудней стало беспрестанно дергать его, он с сокрушенным видом ввернул:

– Видимо, мы все и честны ровно на столько, на сколько нам позволяют условия нашей общественной жизни.

Поворачиваясь к нему на ходу, блестя укоризненными глазами, Никитенко возмутился, на этот раз как-то сквозь зубы:

– Понять не могу, уже столько лет, как это вам, с вашей-то образованностью, с вашим-то образом мыслей, удается не вмешиваться решительно ни во что!

Упрек был так неожиданен и так несправедлив, даже несколько груб, он бы сказал, ведь Александр Васильевич, громя вообще безнравственность и бесчестность, в личных сношениях бывал деликатен и сдержан. Он было вспыхнул, хотел горячо возразить, да успел догадаться, что добрый и впечатлительный профессор российской словесности возвращался, должно быть, с какого-нибудь преважного и превысокого заседания, которые до страсти любил, на которые возлагал постоянно большие надежды и которые по этой причине старался не пропускать никогда, насколько позволяли хлопотливые обязанности инспектора, цензора и преподавателя в нескольких заведениях, потому-то и был чересчур возбужден, чтобы выбирать выражения и спокойно гулять перед сном.

Такого разумного толкования оказалось довольно, чтобы молча снести и большую несправедливость и более откровенную грубость, да и приятельство, окрепшее за много лет, обязывало же, что там ни говорите, прощать, своего рода христианская добродетель, и он без усилий простил, однако в ранимой душе, тоже доброй и впечатлительной, расползалась горечь вечного непонимания, которое трудно переносилось и бывало обидно именно потому, что не понимал его старинный приятель, если не друг.

Иван Александрович неприметно высвободил свою руку из-под ослабевшей руки Никитенко и полюбопытствовал коротко, напустив, как всегда, дремучую безучастность:

– Во что бы я мог вмешаться, пожалуйста, вразумите меня.

Глаза Никитенко так и вспыхнули вдохновением:

– Помилуйте, да во всё, решительно и несомненно во всё! У нас воровство, неправосудие дикое, дикий обман! Мы бороться должны, бороться ежедневно, ежечасно, ежеминутно! В противном случае всей нашей мерзости не наступит конца!

Такого рода призывы он тоже слышал давно, не иначе, как целую жизнь, и с призывами был согласен вполне, даже казалось ему, что его-то можно бы было не призывать.

Он согласно кивнул и пожаловался, придавая чистосердечие ровному блеклому голосу:

– Да, в этом вы правы. Кругом безобразие. Нехорошо-с. Федор пьет, того гляди оставит без шубы.

Никитенко попался, возражая ему с озабоченным видом:

– Постойте, вы же себя приучаете к холоду, и без того без шубы всегда.

Ага, он про себя усмехнулся злорадно и к чистосердечию подпустил ещё и слезы:

– А все-таки жаль. Шуба-то не пустяк. Из Якутска на себе притащил. Золотистая, теплая белка. Рублей на шестьсот.

Наконец всполошившись, Никитенко с досадой, с гневным упреком его перебил, размахивая рукой, точно ударить хотел:

– Что ваша шуба! Неужто вам ничего иного не жаль? У всех на глазах обворовывают Россию! Всякое должностное лицо без зазрения совести набивает потуже карман! Без взятки не сделать пустейшего дела! Законами помыкают, как вздумают! Вот куда необходимо направить усилия! Вот против каких безобразий бороться словом и делом! А вы заладили: шуба, белка, Якутск

Озорство оживило его. Ощутив наконец, что снова живет, он поддакнул тоном совершенной наивности:

– Ну, словом-то я, пожалуй, не прочь, да только едва ли воры поймут, они понимают только меры решительные, каторгу или что там ещё… В этом вы, разумеется, правы. У вас голова… Однако, позвольте сказать… я в некотором роде не полицейский, в каторгу никого не могу… Так вот изъясните, как же действовать делом-с?

Поскользнувшись, взмахнув суматошно руками, Никитенко поморщился, придерживая картуз:

– Вы шутите всё, хоть умри! “Шутить! И век шутить! Как вас на это станет!”

Он с удовольствием подхватил, от души веселясь:

–“Ах боже мой! Неужли я из тех, которым цель всей жизни – смех?”

Нахлобучив поглубже картуз, не глядя под ноги, Никитенко упрямо твердил:

– Иван Александрович, дорогой, умоляю, перестаньте паясничать, отдайте себя на борьбу с пороками нашего времени, а дело найдется всегда, если дела хотеть!

Подумав, что свалится, не поддержать ли его, он поддакнул угодливо, заметно сгорбившись на ходу, точно оправдывался перед высоким начальством:

– Пороки-то вечные, жаль, а я бы и рад, по вашим стопам-с! Вразумите, молю!

Никитенко вдруг поймал его под руку и потащил за собой:

– Это всё отговорки, всё вздор! Пользуйтесь всяким предлогом для дела, не вас вразумлять.

Эта мысль его точно ошеломила:

– Верно… Позвольте, позвольте… Удивительно, удивительно справедливо…. Всяким предлогом… А как?

Никитенко шагал широко, полуобернув к нему узкую голову, осененную меховым картузом, отрывисто бросая слова:

– Вот пример! Давеча был у министра! Авраам Сергеевич просил высказать мнение, когда речь зашла о разрядах. Я прицепился к этому слову и высказал тотчас, в каком положении находится министерство. Оно в положении безнадежном!

Он улыбался, уверенный в том, что Никитенко, увлеченный своими идеями делать дело пустыми словами, не приметит улыбки. В этой смешной безобидной игре, в этом бессмысленном обмене тенями мыслей, который не вел ни к чему, отступали на время его вседневные горести. Куда-то провалились оттиски бессчетных статей, пропали редакторы, авторы, параграфы цензурных уставов. Усталость, понемногу смягчаясь, отступала всё дальше. В теле и на душе появлялась долгожданная легкость.

И он соглашался с одушевлением почти неподдельным, поддакивал кивком головы, сочувствие, одобрение – проскальзывало в его пониженном, меланхолическом голосе, пополам с беззлобной насмешкой, не позволяя самому разобрать, где шутил, где возражал, где соглашался всерьез, бог с ним, ведь это одно развлечение, то есть совершеннейший вздор.

Картинно выбросив трость, шутовски подражая кому-то, он спросил с лукавой искрой восхищения:

– И вы, разумеется, указали кардинальные меры?

Никитенко с достоинством улыбнулся, смешно дернул носом и вытянул длинные губы вперед:

– Для восстановления кредита доверия я предложил взять почин в предстоящих по министерству делах.

Сделав вид, что не понял, о каком кредите шла речь, он изумился почтительно:

– Я даже не полагал, что вы учились и по финансам!

Он споткнулся на слове “учились”, вдруг сам себя оборвав, что такого рода насмешки были уж чересчур. Разумеется, Никитенко своими трудами выбрался из крестьян и до многого, слишком многого доходил самоучкой, чего-то важного вовсе не знал, кое-что из того, что действительно знал, знал поверхностно, понаслышке, кой-как и грешил излишней самонадеянностью, так свойственной как раз самоучкам, в особенности которые именно выбрались из крестьян. Разумеется, всё это бросалось в глаза, в иных случаях даже с избытком, приводя к мелкой суетности, обрекая на неудачу почти все его начинания. Разумеется, Никитенко любил и похвастать собой, и поучить, хоть бы на улице, и с серьезным видом пораздуть пустяки.

А он сам? Разве для него всё на пиру жизни было готово и подано?

К тому же, был Никитенко не глуп, был очень добр, был искренне честен и от чистого сердца порывался хоть что-нибудь сделать против обмана и воровства бесконтрольных властей, ненавидя наши неумелые, неумные власти своей униженной, оскорбленной, крестьянской душой.

Ради искренности, ради честности и доброты не стоило бы так грубо смеяться над его самонадеянной болтовней, и совсем уж было грешно намекать, какими трудами давался Никитенко камень науки.

И он был уверен, стыдясь и краснея, что Никитенко, разобравши насмешку, обидится наконец, может быть, обидится навсегда. Он готовился принести свои извинения. Он обещал себе придержать впредь свой несносный язык. Он даже шаг прибавлял, чтобы Никитенко не вертел головой, оборачиваясь то и дело к нему.

Однако Никитенко либо не расслышал злого намека, либо, весь погрузившись в мысли и планы, пропустил его мимо ушей, либо со свойственной ему добротой не стал обижаться и сказал мимоходом, просто, деловито и громко:

– Вы же знаете, что финансам я не учился. Я не о том.

Ах, как он был благодарен за этот простой необидчивый тон! Ему сделалось вдруг необъяснимо и жутко. Кровь прихлынула к голове и будто остановилась на макушке под шляпой. Всё так и обмерло в нем. Он Ощущал, что краснеет неприлично, жгуче, по-детски, выдавая себя, так что Никитенко, если не догадался, так догадается непременно, что в его неспешных ответах кроется какой-то намек. ОН точно споткнулся и вздохнул тяжело, недовольно ворча:

– Прошу вас, не бегите, я задыхаюсь.

Укоротив свой длинный стремительный шаг, подлаживаясь под него, даже несколько семеня, Никитенко заключил как ни в чем не бывало:

– В общем, было бы только желание, а в предметах деятельности недостатка не будет.

На душе отлегло. Он подумал, что впервые за эти последние дни испытал нормальные чувства: благодарность и стыд.

Он только работал, работал, исполнял, дотошно и честно, общественный долг, до предела напрягая свой мозг, копаясь в делах, которые, в сущности, до него не касались. Он был механизмом, машиной, паровиком с добротного английского парохода. Поршни двигались, клапаны открывались и закрывались, пар вырывался, грубы сырых корректур перемалывались, как груды нортумберлендского угля, но было решительно наплевать, кого ему приказали взять на борт, хотелось только как можно скорее дойти до причала и сдать с рук на руки надоедливый груз. Он был высушен, выжат, разбит. В нем нормальная жизнь обмерла, как пропала. Он не испытывал никаких человеческих чувств, всего лишь бледные искорки жизни, когда Федор топтался в дверях, приезжал изъясняться Краевский или Анна Павловна щебетала о погоде и возрасте, однако и те последние, жалкие искорки мешали упорно сжигать свой каменный уголь и поршнями мозга перемалывать чужие статьи. Он сердился, он злился на вызывавшие досаду помехи, а ведь только они ворошили в душе его жизнь.

Что делать, это было непоправимо, хотя скверней механического труда быть ничего не могло, вот он и обрадовался слабому проблеску жизни, жалея только о том, что внезапная вспышка будет короткой.

Он замешкался, размышляя об этом, и торопливо поддакнул, стараясь смягчить свой обычный иронический тон, замечая, что это не удается ему:

– Без сомнения, ваш почин в предстоящих делах оживит министерство, канцелярия пустится работать без перерыва и этим несколько восстановит утраченное доверие.

Никитенко удовлетворенно кивнул и с новым увлечением поведал ему, по-прежнему старательно семеня рядом с ним:

– Реформы намечаются, вот что я вам доложу, много важнейших реформ! Щербатов читал мне кое-что из своих предложений об улучшении начальной и средней школ. Его идея: поменьше формалистики, побольше сути.

Он знал Щербатова ещё помощником попечителя учебного округа, тоже когда-то верил охотно его добрым намерениям, однако верить давно перестал и не мог не без колкости отозваться о нем:

– Человек он серьезный, возьмется хлопотать о сути и прикажет учителям учиться по-новому.

Никитенко одобрительно подхватил:

– Вы правильно понимаете всякое дело! Я ему сказал то же самое! Я сказал, что учителям надобно открыть новые источники просвещения. Он мне ответил, что станет хлопотать об увеличении жалованья, тогда учителя сами возьмутся за книги. Однако страшусь, что в министерстве его не поймут, несть бо там ни ума, чтобы мыслить, ни воли, чтобы творить.

Не сдержавшись от неожиданности такого проекта, он усмехнулся:

– Даже напротив, в министерстве достанет ума накинуть учителям рублей по пятнадцать, не спросясь, достанет ли такой суммы на книги, а спрашивать с них начнет рублей на сто.

Должно быть, не находя нужным останавливаться на таких пустяках, Никитенко бойко докладывал дальше:

– У военного министра было совещание об кантонистах. Он – председатель комитета, я – член. Говорили о будущих наших занятиях и согласились о главном. Думаю, что наконец заседания окажутся плодотворны.

Он размышлял, шагая размерено рядом, уже не пытаясь попасть в ногу с ним, что именно этим способом он решительно портит отношения почти со всеми людьми. Он не способен не видеть этой вечной наивности в разрешении важнейших общественных дел, не может не видеть самомнения и заблуждений, и ему не всегда удается кстати смолчать. И то ещё хорошо, что его замысловатые колкости понимают не все, в противном случае давно перестали бы с ним разговаривать. Уже и перестают понемногу, того гляди, чего доброго, перестанут совсем и ему придется неделями, месяцами, возможно, годами молчать да молчать. Каково-то станет ему?

В самом деле, кто же был его истинным другом?

О такого рода вещах он себя допрашивал редко, то ли из прирожденной застенчивости, то ли из смутного страха обнаружить в душе своей что-то уж очень непривлекательное, то ли из чувства вины, и этот вопрос больно задел его за живое.

В основание дружбы полагается бескорыстное восхищение другим человеком, точно так же, как в основание чувства любви, а понимание, проницательность с неумолимостью губят и ту и другую. Угадывая тайные мысли, проникая в движение чувств, чаще всего открываешь одни недостатки. От себя такого рода открытий не спрячешь. Надобно с ещё большей проницательностью обнаруживать собственные грехи, чтобы снисходительно относиться к чужим, но деликатности, гуманитета достает далеко не всегда, чтобы скрыть, что читаешь, как раскрытую книгу, чувства и мысли друзей.

Какие бывают последствия этой способности видеть и проникать? Последствие бывает одно: друзьям ваша способность всегда неприятна. Редкий из них её может понять, ещё более редкий способен простить. Отношения запутываются от этой способности видеть и проникать, с одной стороны, а с другой стороны, от уязвленного самолюбия. И холодеют. И портятся день ото дня.

С ним такие истории приключались не раз. И дело только и в то, что многих он видел насквозь? Что говорить, он принимал самые строгие меры, чтобы соблюдать деликатность со всеми, однако, во-первых, это благое намерение не всегда удавалось исполнить, он это знал и за это стыдился себя, а во-вторых, и с этой стороны его подстерегала беда: скрывая то, что видит насквозь, он напускал на себя вялость и лень, точно ему решительно безразличен весь белый свет, лишь бы как-нибудь не выдать себя, и о нем судили по его сонливому виду и принимали вовсе не за того, кем он действительно был. Он слыл вялым, равнодушным ко всем, ко всему. За его будто бы равнодушие многие не любили его. Страдая от общей ошибки на его счет, он частенько разыгрывал шутника, в самом деле любя пошутить, но и шутки нет-нет да и выдавали его проницательность, и многие опять-таки сторонились его, из понятного опасения попасть ему на язык. И чаще всего он молчал, но если все-таки начинал говорить, не всегда умел остановиться в нужный момент.

Поймавши себя, что язвит всё больней, он поспешно напомнил себе, что встреча с Никитенко скорее полезна, чем обременительна для него, поскольку в какие-нибудь полчаса он без труда узнает все закулисные новости Города, всё, что стряслось за последние две-три недели, что напыщенные суждения Никитенко абсолютно невинны, хотя и смешны, что своей глупой колкостью он только испортит отношения с ним, отношения и без того прохладные и неблизкие, да озорство, должно быть, закусило уже удила, и он каким-то совершенно выцветшим голосом произнес:

– Вы непременно учредите новый устав.

Держась очень прямо, шагая быстрее, странно выбрасывая худые длинные ноги, Никитенко самозабвенно повествовал:

– Позен тоже читал мне проекты. Его проект о необходимости начертать программу и определить систему управления отличается светлыми и, я бы сказал, основательными предположениями. Всё дело в том, что нынешние формы он принимает, но дает им другое значенье. Жаль, что вы не читали!

Сам невольно увлекаясь быстрой ходьбой, разогревшись, глубоко и сильно дыша, он простодушно тянул:

– Не стоит жалеть, вы передаете прекрасно, всё понимаю и нахожу остроумным давать старым формам новое наполнение. Сие даст пищу умам. Может родиться новая философия о наполнении отживших форм не свойственным им содержанием. Интересно, поучительно даже. Форма рабства останется, а все мы вдруг станем свободны.

Они обогнали фонарщика, сгорбленного, с трясущейся головой, который с большим опозданием зажигал фонари. В надвигавшихся сумерках они тлели нерешительным бледным огнем, и вкруг огня висело расплывшееся опаловое пятно: это свет отражался в росинках тумана.

Они продолжали идти, и каждый говорил о своем:

– На университетском акте я говорил о многом, о чем прежде и подумать было нельзя. На попечителя намекнул. Некоторые поняли и после, смеясь, поздравляли меня.

– Давно бы пора осмеять. Надеюсь, после ваших намеков граф поумнеет.

– Вы видите, какое широкое поприще перед нами открыто! Вы жизнь не ставите ни во что и потому ни за что не хотите приняться и остаетесь в стороне от движения времени. Другие, напротив, придают жизни цену слишком большую, сочиняют множество планов и сетуют, что не исполнили их. Я, со своей стороны, полагаю, что жизнь ни слишком плоха, ни чересчур хороша для людей, каковы они есть, и потому берусь лишь за то, что непременно внедрится, вольется в новые органы и учреждения.

– Мы, стало быть, на пороге нового времени.

– Я прямо захлебываюсь в делах. И без того приходится тяжело, а тут ещё головные боли заели. И как не болеть голове, когда спать случается часа по три в сутки.

– Вот видите, и я бы хотел отоспаться.

– Вот-вот, вам бы всё спать, а я готов жертвовать и здоровьем для общего дела. Что ни говорите, все-таки выше счастия нет, как споспешествовать счастью отечества.

Иван Александрович видел, что во всем выходил эгоист, а всё оттого, что ни в какие органы не вливал пустые проекты. Что было делать? Справедливости ждать? От кого? Он равнодушным тоном сказал, лишь заменив ядовитого свойства вопрос на будто бы логически вытекающее утверждение:

– И по этой причине вы не поддерживаете меня в комитете.

В худощавом лице Никитенко явилась брезгливость:

– Я не могу, не желаю действовать так, как предпочитаете действовать вы! У нас должны быть твердые принципы! А как изволите вы поступать? Вы опускаетесь до интриги, до хитрости, прикрываясь будто бы видами общественной пользы! Если бы у меня и достало той ловкости, какой в преизбытке у вас, так этому решительно противится гордость и чувство достоинства, которые наполняют честную душу презрением ко всем этим пошлым маневрам. Да и стоит ли ваша игра этих свеч? Интриги остаются интригами, и добро, достигнутое с помощью их, выходит очень и очень сомнительным.

Он было начал своим стылым голосом:

– Помнится, Николай Васильевич переписал повесть о капитане Копейкине, которая вам показалась сомнительной, и спас этим “Мертвые души” для нас. Это хитрость, если хотите, и она обернулась добром и для него самого, и для нашей литературы, и для целого общества, а с вашими твердыми принципами, с вашей гордостью щепетильной и неуязвимым достоинством мы не имели бы “Мертвых душ” напечатанными, а могло статься, не имели бы вовсе, если вы помните второй том.

В нем, верно, сказалась усталость, которая несколько отступила, смягчилась, но всё ещё далеко не прошла. Невинное озорство заменилось вдруг возмущением, чуть ли не гневом. Чего не губит у нас подобная ложная праведность! И, больше не сдерживаясь, плохо владея собой, он перестал шутовски притворяться. Сонливое лицо внезапно окрепло, стало суровым. Только что мягкий, бесцветный, голос возвысился и зазвучал укоризной:

– У вас вот достоинство, гордость, а я по вашей милости то и дело остаюсь в комитете один против всех и молчу, хотя все ваши умники говорят про меня, что моим авторитетом я будто бы подавил всех коллег. Подавишь их, черт возьми!

Никитенко на ходу пожал его руку и серьезно сказал:

– Таким вы мне больше нравитесь, Гончаров! В конце концов, бросьте вы вашу апатию, ваши уловки и тонкости в комитете! Не к лицу они автору “Обыкновенной истории”, честное слово, совсем не к лицу!

А он таким себе не нравился вовсе и, уже сожалея о вспышке, бесполезной и глупой, унижавшей его, раздраженно, чуть не обиженно возразил:

– Благодарю за дельный совет. Я обдумаю его на досуге.

Никитенко примиряюще улыбнулся, обернувшись к нему:

– Буду рад возвратить обществу вашу бесценную силу образованности, силу ума. Поверьте, милейший Иван Александрович, надо уметь желать, желать трудиться честно, умно, а вы окончательно заленились, мой друг.

Он сердито передразнил:

– Вот именно: не только честно, но и умно!

Никитенко как-то сбоку поглядел на него:

– А знаете, вы ужасно напоминаете мне Тимофеева!

Он чуть не с угрозой переспросил:

– Что-о-о?

Никитенко весело рассмеялся, видимо, ожидая именно такого или похожего восклицания:

– Не сердитесь, в ином напоминаете, разумеется, смысле.

Досадуя, что вдруг оскорбился дурацким сравнением, он проговорил, вновь пытаясь шутить:

– В каком же ином?

Никитенко с игривой легкостью заспешил:

– Я не видал его лет пятнадцать, правду сказать, насилу признал. Лицо точно распухло. Женился, говорит, взял за женой кое-что, бросил служить.

Браня, сердясь на себя, безуспешно пытаясь взять себя в руки, он будто посетовал, будто простодушно и вяло:

– Мне бы жениться… найдите жену… проклятая служба заела…

Никитенко покачал головой:

Бросьте шутить, вам никогда не жениться. Бывало, Тимофеев, вы помните, уйму писал. Правда, процесс писанья, как я замечал, совершался у него сам собой, в роде животного отправленья, всё само собой превращалось в стихи, стоило присесть без единой мысли за стол.

Он притворно вздохнул:

– И дает же Бог благодать.

Никитенко продолжал с увлечением, не обращая на него никакого внимания:

– И стихи выходили всё гладкие, вот что удивительно, даже со смыслом.

Он протянул сокрушенно:

– Талант, несомненный талант.

Никитенко выдержал паузу и сказал наконец свою шутку:

– Только, по-моему, без ведома автора.

Он словно мечтал:

– Мне бы так… насладиться поэзией, творчеством…

Никитенко возмущенно воскликнул:

– Насладиться? Да знаете ли вы, что творчество – это труд, труд и труд, а вы – наслаждение!

Он возразил:

– Позвольте, с физиологической точки зрения наслаждение творчеством одинаково с наслаждением от сигары и потому скорее отдых, чем труд.

Никитенко видимо сдерживал праведный гнев:

– Умоляю вас, умоляю: перестаньте кощунствовать! Хотя бы при мне! Наслаждение от сигары! Вы циник, циник! Но продолжаю: его стихами наполнялись журналы, было издано три тома его сочинений с портретом, вы бы помнить должны.

Он помнил, однако сказал о другом:

– Мне бы с Глазуновым договориться, но… без портрета.

На эту выходку Никитенко не стал отвечать:

– Нынче, когда в нем стали деньги, у него развилось такое странное направление: пишет и прячет в стол. “Что не печатаете?” – спросил я его. “Да так, – говорит, – ведь я пишу потому, что мне пишется”.

Он уже угадал, что последует далее, но ему не писалось, и он, словно с недоумением, протяжно спросил:

– А я-то здесь что?

Никитенко улыбнулся с выражением своего превосходства:

– И вы не пишете, оттого что не пишется!

У него вырвалось неожиданно, как ни приготовился он к подобному афоризму:

– А вы?

Никитенко воздел вверх длинный палец, похожий на гвоздь:

– А я всегда пишу, почти всякий день непременно. Другой раз никакая мысль на ум не идет, а я сяду за стол, голову обхвачу и жду терпеливо. Вы не поверите, бывает, что придумаю что-нибудь часов через пять, это, разумеется, только по одним воскресеньям, в будние дни эдак не посидишь. Вот что значит настоять на своем, характер свой показать. Мысль добывают терпением! Без терпения, я вам доложу, не сделаешь ни-че-го!

Со всей этой дичью он никак согласиться не мог, однако с привычной вялостью произнес:

– Вот и помогай вам Господь!

Никитенко торжествовал:

– Я знал, что вы согласитесь со мной! Между нами это самое главное, то есть то, что я умею вас убеждать! Только перестаньте вы затворяться! Вас нигде не видать! Я наше время необходимо действовать, как никогда, то есть появляться повсюду! Вас ждут!

Он неторопливо, без осуждения, без одобрения, думал о том, что Никитенко как проповедует, так и поступает всегда, понемногу на всё одарен. Глядишь, посидит в комитете цензуры, взойдет на университетскую кафедру, к жизнеописанию без страсти любимого Галича приищет ещё один документ. Но ни в один омут не бросится с головой. То на одном бережку посидит, то на другом, слушает шелест тихой волны, черпает прибрежный песок и с удовольствием держит в ладони, не пробуя зачерпывать с самого дна. Литература ни худа не увидит от него, ни добра, студенты не вспомнят ничем, жизнеописание Галича едва ли дотянется до конца, а трудолюбивый, прекрасный во всех отношениях человек, разновидность хлопотливых и дельных бездельников.

Он вдруг задумчиво произнес:

– Хорошо бы родиться сапожником.

Никитенко круто остановился и с искренним изумлением поглядел на него, приклонив голову на бок, трогая острым пальцем щеку:

– Это для чего же… сапожником… а?

Тронув его вежливо за руку, ведя его, в свою очередь, за собой, он ответил меланхолически, глубоко пряча вскипевшую злость:

– Получил бы заказ и стачал сапоги.

Никитенко в глубоком раздумье брел рядом с ним, широко раскрыв небольшие глаза, допытываясь нерешительно у него:

– Ну и что из того?

Ощутив, как напряглись все мышцы лица, стараясь выглядеть по-прежнему вялым, он объяснил:

– Романы писать – надобно вдохновение, долгий покой, огромные, оригинальные мысли, которые не являются, сколько ни торчи за столом, сколько голову в руках ни держи, в особенности, если при этом заседать в комитете цензуры.

Никитенко неуверенно подсказал:

– Вот Шиллер гнилые яблоки нюхал.

Он развел сокрушенно руками, сделав тростью своей полукруг, чуть не задев коротконогого толстяка, с одышкой догонявшего их:

– Яблоки пробовал я.

Взметнув мохнатые брови, Никитенко наконец возмутился:

– Ну и ждите тысячу лет своего вдохновенья!

Он согласился покорно:

– Что поделаешь, стану, стало быть, ждать.

Несколько шагов они сделали молча.

День между тем растаял совсем. В фиолетовой тьме сделались ярче огни фонарей. Прохожих становилось всё меньше.

Вдруг Никитенко громко крикнул извозчика, приподнял в знак прощанья ворсистый картуз, легко вскочил на ходу и уехал в обратную сторону, точно растворился в слабо освещенном сумраке вечера.

Глава седьмая

Разбитые мечты

Иван Александрович не обернулся, не поглядел ему вслед. С намерением или нет, Никитенко больно ударил его, и удар пришелся в самое чуткое место, а он и без посторонних ударов испытывал вечную боль оттого, что вот уже десять лет не в состоянии дописать второго романа, который чем дальше, тем больше представлялся бесконечным, многозначительным и неодолимым.

Размышляя об этой неодолимости, унижавшей его, он становился противен и непонятен себе, так что не хотелось минутами жить.

Положим, он спешить не любил, умел выжидать, но он дожидался годы и годы. Положим, он мог бы ждать и ещё, ровно столько, сколько назначит судьба, однако в том и беда, что он больше не ждал, в душе его не осталось надежд. Он был глубоко убежден, что наслаждение творчеством, хоть и не равное наслаждению и от самой лучшей сигары, все-таки достается случайно, очень немногим, как роскошь, а стало быть, не является нормой, правилом жизни. Наслаждение творчеством истаяло, миновалось. Так нечего делать. Остается покорно жевать черный хлеб. К тому же и годы бесплодного ожидания давно убедили его, что до отставки он так и не выкроит нужного времени, чтобы неторопливо, со вкусом написать несколько сот, может быть, целую тысячу своих огромных страниц, кто их заранее мог сосчитать, а в двенадцать лет, которые остаются ему до отставки, старость скрутит, болезни согнут, так что многого не натворить у края могилы, к тому же с помраченным рассудком, так уж у стариков повелось.

Чего ж было ждать?

Тут он остановился и даже плюнул с досады, заметив, что миновал поворот к гостинице “Франция”, где имел привычку обедать, когда оставался без сил.

А всё Никитенко, всё болтовня!

Возвращаться назад ему не хотелось. Он подумал, что это, должно быть, тоже палец судьбы, размеренным шагом двинулся далее, поворотил минут через десять направо и зашагал вдоль Невы, мимо причаленных барж, доверху набитых дровами.

Этот путь было намного длиннее. Это сердило его. Однако хотелось скрыться куда-нибудь, лишь бы не встречать никого. Надо было побыть одному.

Трезвым, понимающим, без надежды, без веры в себя он стал лишь с годами.

Впрочем, трезветь он начал давно, ещё в юные годы, на Волге…

Город довершил остальное…

Город…

Иван Александрович стремительно поворотил в переулок, точно печальные мысли испугали его. Стая диких лохматых собак увязалась за ним. Он остановился и взмахнул воинственно тростью. Звери в испуге отстали, рыча на него, перегрызаясь между собой.

Он шагал всё быстрей, всё быстрей. Мысли о прошлом, неожиданно выплывая из тьмы, и горько волновали, и таинственно утешали его. Он увязал в этих мыслях, точно брел по сухому песку. Эти мысли всегда томились и теплились в нем. Утомительная работа их заглушала по временам, но в часы свободы и отдыха, когда он с болезненной остротой ощущал, как неслаженно и коряво бредет его жизнь, устроенная, казалось, так разумно и верно, они с каким-то странным упрямством выползали из своих тайников, в которых гнездились, набирали там силу и оттуда язвили его. Разумеется, он гнал эти мысли назад, но с каждым годом они становились сильней и одолевали его.

Не удалось ничего…

А ведь как мало, как ничтожно мало было бы нужно ему!

Чего он, в самом деле, хотел?

С раннего детства, по своим слишком чутким, слишком впечатлительным нервам, не любил он ни шума ни толчеи, ни новых лиц и хотел бы жить тихо, уединенно, непритязательно, для себя. Давно его идеалом стала умеренность, воспетая ещё мудрейшим поэтом Горацием в древние, но тоже беспокойные времена, независимый кусок хлеба, спокойное исполнение гражданского долга, свободное от сторонних занятий перо и тесный кружок самых близких, понимающих, умных и добрых друзей.

Разве это так много?

Это было даже очень немного, но он твердо, без всяких уловок осознавал, что для него, именно для него, идеал этот недостижим никогда.

Где отыщет он такое исполнение гражданского долга, которое не отнимало бы уйму времени и не растрачивало бы до иссушения умственных сил? Где возьмет он независимый хлеб, который освободил бы перо от житейских забот и хлопот?

Такой службы не было нигде на земле, и взять независимый хлеб ему было негде.

Он должен был, он был обязан служить и отчетливо видел, что по этой причине годы идут, а перо не сдвигается с места. Наконец он возненавидел свою неизбежную службу, ненавидел всегда, каждый день, снося безропотно её жесткий хомут, недовольный собой, всё чаще впадая в хандру.

И он было воскрес, когда ему предложили цензуру.

Господи, он, как и прежде, исполнит свой долг перед обществом, но выберется из темного омута канцелярии! Он очистит свой мозг от едкой пыли убивающего всё живое бюрократизма! Он станет почти независим от нелепых капризов очередного директора и совсем независим от мелкой пошлости боязливо-расчетливых сослуживцев. Он сможет служить на диване, почти не выходя никуда, почти не встречаясь с теми людьми, каких смертельно не хочется видеть!

И тогда, и тогда…

Свои утренние часы, самые плодотворные, свежие, необгаженные никем и ничем, отведет он для своих неоконченных, в его воображении поистине грандиозных романов. Каждый день, волнуясь, любя, он сможет неторопливо, с удовольствием, с наслаждением трудиться над ними, разумеется, если будет здоров и спокоен. Он переправит и сам перепишет готовые главы, и этот легкий, радостный труд вновь разожжет позабытое долгожданное вдохновение. День за днем, год за годом исполнит он то, что так счастливо задумал. И это уже хорошо. Но ведь у него загорятся новые замыслы. Он напишет пять или, может быть, десять, пятнадцать романов, сравнявшись хотя бы количеством с Диккенсом или Бальзаком.

А где-нибудь после обеда, прогулявшись по безлюдным каналам, хорошо отдохнув, он проглядит корректуры и рукописи, назначенные ему на просмотр, составит благосклонные отзывы, честно отработав плату за труд, и, застрахованный от хищных издателей для свободного, неторопливого, сосредоточенного, настоящего творчества, ещё попытается защитить от бездарного произвола прежних и новых подвижников бесценного русского слова, исполнив, таким образом, долг перед литературой и обществом. Всё происходило прекрасно и стройно в его великолепных фантазиях. Он позабыл извлеченную из опытов истину, что фантазия тем больший друг, чем меньше доверяешься ей, и тем больший враг, чем больше очаровывает её сладостный шепот. Благословенный расчет был, казалось, реален и трезв. Кто бы не соблазнился подобной гармонией жизни, где так натурально соединялись призвание с долгом? Кто бы не бросился в этот омут вниз головой?

И вот навалились тридцать три рукописных и три печатных листа журнальной продукции, которые оказалось необходимо в бешеной скачке просматривать по два, по три раза подряд, не считая не вошедших в номер статей.

Ему сорок пять лет.

Он чувствует себя стариком.

В долгий ящик отложены замыслы двух или трех исполинских романов, которые могли бы принести ему славу.

Энергия жизни убита на то, чтобы имелось необходимое, неизбежное, то есть крыша над головой, сигары и хлеб.

Долг исполнен исправно, да что душе его от исполнения этого скучного, в сущности, бесплодного долга?

И вот в его душе всё наболело, нарвало, измыкалось. Он больше не в силах справляться с темными, обычными в его возрасте мыслями, которые угнетают его, которые поминутно твердят, что стало незачем жить, потому что не вырваться уже никогда из бездонного омута государевой службы, никуда от него не уйти.

Только из гордости он не жаловался, не причитал, никому не показывал виду, как тяжко, как беспросветно бывает ему. Терпеливо нес он свое неистовое молчанье, появляясь холодным и замкнутым между людьми. Маска вялого безразличия, когда-то измышленная застенчивой мудростью, приросла безупречно к измученному лицу. Только эту плотную маску и видели все, и не понял никто, не угадал ни один, не смог представить себе, отчего он упорно молчит вот уже десять для него нескончаемых лет?

Казалось бы, так нетрудно понять, однако его донимали расспросами или жестокими сожаленьями. Уже стало привычкой пренебрежительно говорить, что от безделья он жиром заплыл, что обленился, заснул, что и сам он, должно быть, Обломов, не способный на упорный, продолжительный труд. Уже сделалось правилом с тайным злорадством твердить, встречая его, что он одичал, опустился, как тот, кого было начал так выразительно рисовать да, к несчастью, бросил свое золотое перо.

Одни с сердитым видом осуждали его, другие высокомерно потешались над ним, третьи задавали вопросы:

– Иван Александрович, где ваш “Обломов”?

– Иван Александрович, где ваш “Обрыв”?

– Иван Александрович, когда удостоите нас прочитать?

– Иван Александрович отчего положили перо?

– Иван Александрович, поглядите: Тургенев… поглядите: Григорович… поглядите: Писемский, Дружинин… глядите, глядите!..

Он передразнил, кривя рот:

– Иван Александрович, пожалуйте департаментом управлять!..

И огляделся по сторонам.

Оказалось, он уже вывернул на хорошо освещенную людную улицу. Мимо скользили тени прохожих, мчались тени колясок, саней. Воздух был заполнен голосами и звуками. Жизнь кипела вокруг, пустая, обыкновенная жизнь.

Глава восьмая

Старушка

Не останавливаясь, даже не замедлив мерного шага, Иван Александрович огляделся и был поражен: ноги сами несли его к дому, где бы он мог отдохнуть среди милых сердцу людей и предаться мирным, тоже пустым, наслаждениям.

Оставалось недалеко.

Тихая радость робко зарделась в одинокой душе.

Во всем шумном Городе он был привязан почти только к этому дому.

Лицо оставалось невозмутимым, походка неспешной, однако во двор он вступил с замиранием сердца, трепетавшим в груди.

Вверху было черно. Желтый свет сочился из окон и простынями лежал на снегу.

Почти машинально Иван Александрович концом трости пооббил сапоги и вступил в неосвещенный подъезд. Его раздражали темные лестницы. Он заспешил и ударился правым плечом о холодную скользкую стену.

На втором переходе он задохнулся и долго стоял, хватая воздух открытым испуганным ртом, дрожащей рукой держась за перила.

Едва отдышавшись, он с нетерпением двинулся выше, успел кое-как поправить лицо и несильно дернул ручку звонка.

Его впустила румяная горничная в белой наколке на голове.

Он разделся и сам повесил шинель, уже слыша платье и мелкую дробь каблуков.

Потирая будто озябшие руки, он прятал глаза, чтобы они не выдавали его, а сердце стучало, стучало тревожно и громко.

Наконец навстречу ему порывисто вышла Старушка. Глаза и губы её улыбались. К нему дружески протянулась узкая худая рука.

Он галантно, бережно поцеловал её бледные пальцы, тут же охватывая её всю одним тревожным пронзительным взглядом.

Нет, красавицей она не была. Черты лица её были неправильны, резки, глаза выпуклы и велики, рот бескровный, большой, рост невысок, худа и слаба, ни светскости, ни аристократизма в стесненных движениях, ни изысканной роскоши парижского туалета, ни заученных фраз.

Тем не менее Иван Александрович, топчась на одном месте, поправляя поредевшие волосы, кашляя, любовался исподтишка этим открытым некрасивым лицом и угловатой хрупкой фигурой. Решительно всё восхищало его: нескладность и нежность, крупные ноги и неуловимая грация стана, простоватость и женственно-гибкий сострадательный ум, беспокойство и необъяснимая прелесть в каждой черте неправильного лица, нерешительность и доброта подвижного быстрого взгляда, застенчивость и твердость характера в этих туго сведенных бровях, угловатость и неиссякаемая энергия в порывистых сильных движеньях.

Он не поднимал головы, не в силах справиться со своим восхищением.

Она быстро сказала, заглядывая снизу в глаза:

– Вы устали.

Да, она одна безошибочно проникала под маску, однако он не снял маски и перед ней, в один миг сменил её на другую, поднял беспечное жизнерадостное лицо и ответил небрежно:

– Пустое.

Она покачала с сомнением головой:

– Вы целых три дня не приходили обедать.

Он воскликнул, забывшись, растерянно и тепло:

– Вы считали!

Она глядела на него с удивлением, точно хотела сказать, что не могла не считать и что ровно ничего невозможного, необычного заключаться в этом не может.

Он вновь поспешно склонился к руке, пряча лицо и глаза, с трудом переменяя голос на шутовской:

Благодарю вас, но я не стою того, я вас тираню. Вместо того, лететь к вам каждый вечер, таскаюсь по ресторанам, с приятелями шампанское пью.

Она отняла руку, смеясь, с детской хитростью в больших открытых глазах:

– Не лгите, шампанского вы не пьете, приятелей у вас нет, не с кем вам шампанское пить.

Он лицо сделал строгим и хмуро ответил, мягко улыбаясь одними глазами:

– Вы не женщина, вы змея и жалите меня в самое слабое место, однако это у вас со мной не пройдет. У меня нет слабых мест, и у меня есть, можете представить себе, именно приятели есть. На зло вам, нынче я болтал с Никитенко, он мне поведал все закулисные новости нашей бурной общественной жизни, из первых рук, и на досуге мы с ним разрешили две или три из самых насущных проблем, так что дело пойдет, то есть что это я: поскачет галопом.

Ответным юмором засветились её большие глаза. Она взяла его под руку и повела по гостиной, совсем тонкая, совсем юная рядом с ним, такая близкая, недоступная, такая щемящая радость его.

У самых дверей кабинета она с веселой суровостью приказала ему:

– Ступайте к мужу, пока накрывают на стол, потом я вас стану кормить, хоть вы и не стоите этих хлопот.

Он склонил голову перед ней, сложил вместе ладони, как перед Буддой и покаянно воскликнул:

– Я не стою?!

Она подтвердила смеясь:

– Да, да, именно вы!

Тогда он с испугом спросил:

– Позвольте узнать, почему именно я – и не стою?

Часто моргая, отводя в сторону большие глаза, она принялась строгим тоном перечислять:

– Вы шут, вы обманщик, вы лжец, вы, я думаю, за всю вашу жизнь, даже, наверно, в пеленках, не сказали правды никому ни полслова.

Откинувшись гордо назад, принимая картинную позу, он с разыгранным самодовольством изрек:

– Перед обедом вы должны мне это простить, обед меня может исправить.

Она спросила с искренним удивлением, расширив глаза:

– Отчего же обед?

Он с важностью разъяснил:

– Оттого, что сытому незачем лгать.

Она вдруг поняла и ответила в тон:

– Хорошо, в таком случае я прикажу прибавить закусок.

И легко ушла от него, только прозвенели ключи и негромко стукнула дверь.

Иван Александрович шагнул в кабинет.

Глава девятая

Старик

В кабинете ядовито пахло переполненной пепельницей. Владимир Николаевич Майков, прозванный с юных лет Стариком, отложил, едва он явился, перо, медлительно оборотился назад, переваливаясь в просторном кресле мягким расплывшимся телом, поздоровался одним вялым кивком головы и молча протянул коробку с дорогими сигарами, точно всё последнее время провел в ожидании, с кем покурить.

Иван Александрович пожал его руку, тоже поклоном поблагодарил за сигару и сел против него на диван.

Они закурили и долго молчали, клубами пуская дым в потолок.

Молчать со Стариком было приятно, легко. Странное возникало всегда впечатление: Старик молчал содержательно, глубоко, точно отрешась от земного, весь погружаясь в себя, как мудрейшие индийские йоги, серые небольшие глаза становились неопределенными, жидкими, похожими на подтаявший студень, гладкое, с круглыми щеками лицо расползалось, чувственный рот приоткрывался задумчиво, нижняя, женственного рисунка губа значительно отвисала, и Старик обмирал в немом созерцании каких-то неведомых тайн.

Рядом с этой загадочно-онемелой невысокой круглой фигурой не хотелось ни думать, ни двигаться, ни, кажется, жить.

За это особенно, может быть, он ценил и даже по-своему любил Старика.

Сигара была, как всегда превосходной, и, благодушествуя над ней, впервые за последние сумасшедшие дни, Иван Александрович беспечно посиживал в уголке уютного мягкого небольшого дивана, с гнутой узорчатой спинкой, полузакрыв устало глаза, наконец всей душой отдаваясь блаженному отдыху.

Он курил не спеша, точно лаская сигару, подолгу задерживая легкий приятный успокоительный дым, медленно выпуская тонкой длинной струей или приоткрыв слегка рот, ожидая, пока дым причудливым облаком не потянется вверх, делал долгие перерывы между затяжками и неприметно, без интереса ещё, скорей по привычке, наблюдал Старика, точно выслеживал, как индеец в диких зарослях выслеживает добычу или врага.

Неуклюжий, полный дряблого жира, скоро станет похожим на шар. Поредевшие тонкие волосы на небольшой голове. Безвольный, бесформенный рот. Ни одной резкой, решительной, сильной черты, ни своей, особенной выразительности, ни заметного, большого ума. Всё точно бы растеклось, как растаяло на жару. Медлительность, флегматичность, скупые слова. За все эти свойства родители и старшие братья прозвали его Стариком. Теперь Стариком звала его и жена. Только на службе он всё ещё оставался Владимиром Майковым. Сам ли он с такой полнотой соответствовал странному прозвищу? Прозвище ли так исказило его?

Не выдержав наконец, но не шевелясь, словно тоже застыл, Иван Александрович безмысленно, на самом деле не думая этого, произнес, лишь бы нарушить звуком гнетущую тишину:

– Кажется, я помешал вам работать.

Пожевав неторопливо губами, подняв перед собой сигару свечой, Старик слабо вздохнул:

– Пустяки.

Он это знал, в этом молодом человеке ничего не менялось, как в Федоре, нечего было и ждать. Всё же он на всякий случай уверил его, деликатно подталкивая к труду:

– Я буду тихо сидеть, точно мышь.

Сосредоточенно помолчав, не то задумавшись над тем, что писал, не то размышляя, стоит ли продолжать, Старик затянулся сигарой, минуту назад поднесенной к губам, и медленно, как будто со страшным усилием отнял её ото рта.

Свечи горели тускло, вздрагивали натужно копья огней, начинали коптить. Представлялось, что прокуренный воздух при желании можно было бы тронуть рукой.

Охваченный тишиной и покоем, может быть, чуть одурманенный после свежего воздуха улицы, Иван Александрович привольно откинулся на спинку дивана, блаженно вытянул ноги вперед, не думая ни о чем, наслаждаясь совместным бездельем, вдруг объединившим лентяя и труженика.

Изредка встрескивал нагоревший фитиль, издалека, через двое или трое дверей, доносились мирные, хоть и повышенные голоса Старушки и горничной. Причудливыми облаками плавал табачный дым, навевая дремоту.

Побарабанив по ручке кресла, широкой, вольготной, как полозья крестьянских саней, неопределенно глядя перед собой, Старик тяжело вздохнул наконец и вяло спросил:

– Хотите ещё?

Он согласился:

– Пожалуй.

И приоткрыл один глаз.

Посидев, как обыкновенно, с минуту, отвалившись вперед, как будто мешок с кирпичом лежал на спине, кое-как дотянувшись до ящика, умудрившись при этом на вершок не сдвинуться с места, Старик выбрал длинную, светлую, с золотым ободком и тем же порядком подал ему.

Иван Александрович с удовольствием закурил и вторую, безучастно уставясь из-под ресниц на столбик голубоватого пепла, нараставшего, чуть шевелясь, на мерно тлевшем конце, минуты через три без всякого выражения определил:

– Недурна.

Не повернув головы, стиснув сигару зубами, Старик равнодушно посетовал:

– Ну, вас-то, учитель, едва ли возможно чем-нибудь удивить.

В этом доме он играл забавную роль мудреца, философа, эпикурейца, разочарованного, усталого, кроме наслаждений ничего иного не ценившего в жизни, которого невозможно ничем удивить, да и в самом деле удивить его было трудно, и он неспешно включился в игру, сделавши вид, что почти зевает в ответ:

– Что ж удивляться хорошей сигаре.

И насторожился: что? каково?

Однако же ничего: Старик бесцветно взглянул на него, едва-едва двинув шеей, и снова затих. Расслабленное лицо выражало не скуку, не мысль, а глубокую способность молчать хоть бы целые сутки, но и готовность, если вызовут, о чем-нибудь поболтать.

Что ж, если так, он беспечно курил, умышленно не давая темы для разговора, желая узнать, не накопилось ли каких-нибудь новостей, которые должны сами запроситься наружу.

Время тянулось, тянулось, и вдруг Старик начал раздумчиво, еле слышно, с долгими остановками в самых неподходящих местах, точно с грузом шел на подъем:

– Я вас, Иван… Александрович, помню… лет двадцать… И ни разу не… видел сердитым, озабоченным, удивленны, ну, хоть бы… чуточку не в себе. Крепкий вы… человек, камень… Вам всё нипочем.

Он смотрел сквозь ресницы, видя вместо лица шевелящееся пятно, думая про себя, что никакой он не камень, что ему слишком многое очень даже по чем и что частенько рыдал бы навзрыд, не держи себя крепко в руках, однако говорить всего этого не хотел, не умел и не мог и полюбопытствовал безучастно:

– Из чего ж бесноваться?

Каждое слово выдавливал так медлительно, так апатично, что Старик даже вздрогнул, вероятно, забыв, с чего начал сам:

– Что?

Он повторил ещё апатичней:

– Бесноваться, говорю, из чего?

Очнувшись примерно наполовину, выпустив дым, передвинув сигару, роняя пепел на брюки, Старик протянул:

– Жизнь готовит сюрпризы на каждом шагу.

Это пустое глубокомыслие, слышанное тысячу раз, не расшевелило его. Он ответил беспечно, навострив всё же уши, не выйдет ли путное что:

– Зная прошлое, зная настоящее, нетрудно мылящему человеку вывести будущее. Приходит лишь то, что должно было прийти.

Старик спросил лениво о том, о чем спрашивал тоже тысячи раз, не открыв глаз, не поворотив головы, как спрашивал и когда-то впервые:

– И удача, любовь?

Он подтвердил, сбрасывая пепел легким ударом ногтя:

– Разумеется, и они.

Тоже потянувшись к переполненной пепельнице, тоже сбрасывая короткий столбик пепла щелчком, Старик с сомнением протянул, забыв принять руку:

– Будто возможно предвидеть…

Подождав продолжения, что именно желал бы предвидеть Старик, разглядывая неудобную позу, повисшую в воздухе руку, точно рука была сама по себе, ничего не дождавшись, он бросил полушутя:

– Ну, разумеется, кроме, может быть, одного…

Сам взглянул не без удивления на руку, откачнувшись назад, устроившись поудобней, Старик полюбопытствовал только что не одними губами:

– Кроме чего?

Он улыбнулся лукаво:

– Кроме плода наших собственных действий.

Внезапная мысль показалась любопытной ему самому, и он дожидался второго вопроса, чтобы обдумать её и развить, и даже немного подался вперед, точно подгоняя своего никуда не спешившего собеседника.

Однако Старик не спросил ни о чем.

Он с усмешкой подумал, откидываясь на спинку дивана, что так и должно было быть, что он бы испугался, пожалуй, загорись Старик такого рода идеей всерьез, и решил бы, что бедный Старик заболел.

Но Старик был здоров, вертел невозмутимо сигару, покачивал иногда головой, размышляя неизвестно о чем, погружаясь всё глубже в бездомный омут молчания, и неопределенные думы его обещали затянуться надолго.

Пожалев, что нового, как он и думал, ничего не стряслось, без ропота покорившись судьбе, он тоже прикрыл дремотно глаза, однако, странное дело, блаженство покоя не возвратилось к нему.

Что-то мешало, и он подумал неторопливо, с откинутой назад головой, что бы могло обеспокоить его, но причин не нашлось никаких, разве что нечем становилось дышать.

Он лениво поднялся и открыл настежь форточку, потянувшись на цыпочках к ней.

Струя свежего воздуха приятно дохнула в лицо, но он тотчас, боясь простудиться, отодвинулся в сторону от неё.

Дергались, колебались широкие копья свечей, то падая, то выпрямляясь, мелко дрожа.

Старик, с блаженным видом вытянув коротковатые ноги, разглядывал вышитые носы домашних замшевых туфель.

Старика он изучал с самого детства, с той поры, как начал давать уроки у Майковых, сначала двум старшим, затем и ему.

Аполлон стал чиновником и поэтом, зажил благополучно, без громких радостей, без серьезных потрясений и бед, и он с беспокойством следил, как в одаренном поэте словно бы притуплялась отзывчивость, как в образе жизни, в манере держаться, в манере писать нарастала словно бы суховатость, проглядывал словно бы педантизм.

То есть смысл его наблюдений можно было бы выразить, может быть, так: талант креп, талант шлифовался, талант приобретал изысканность, тонкость, сухой аромат, однако вершины гениальных прозрений оказывались ему не по средствам.

Он остановился, споткнувшись на мысли о гениальных прозрениях. Это выражение как-то не шло к Аполлону… Заметное, что ли, большое… Нет, и это тоже не то…

Он отступил от окна, словно пытаясь найти более точное выраженье тому, что вертелось на языке, снял, безотчетно, не глядя, с полки плотный маленький том, и вдруг книга раскрылась на заветной странице сама. Это было затвержено наизусть, это в нем осталось навечно, постоянно меняясь в ходе его размышлений, однако читать показалось приятней, и он медленно прочитал про себя:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира,

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он…

Захлопнул, сердито бросил а стол.

Когда-то он пленялся этой пророческой мыслью. Эта мудрая мысль убеждала его, что и самым великим поэтам не суждено какой-то особенной, отличной от всех, феерической жизни, какую писали в прозе, в стихах молодые романтики с волосами до плеч, а следом за ними и он. Вовсе нет, существование и самых громких, самых гениальных поэтов большей частью бывает неприметно и буднично, каково оно и у самых обыкновенных людей.

Как и самым обыкновенным, великим поэта выпадает в удел суета, мелочные расчеты с квартирным хозяином, плохое пищеварение, даже мозоли и геморрой. Бывают они малодушны, бывают ничтожны, как все…

Да, в те далекие юные годы, сам возмечтав ни с того ни с сего стать поэтом, непременно великим, иначе нельзя, он старательно выбирал себе жизненный путь, разумеется, без сует и хлопот. Сделать такой выбор было довольно легко: Он мог бы остаться в сытом каменном доме, с любящей маменькой, с ещё более любящим крестным, мог бы всякий день что-нибудь сочинять, конечно, стихами, проедая завещанный отцом капитал.

Это Пушкин, вдохнув свое мужество, его вдохновил. Он добровольно выбрал крест канцелярской работы, крест неприметного, бесславного служебного долга, на время этого самого хладного сна, и каждый вечер, воротившись из департамента, настороженно, с волнением ждал, когда же глагол откроется в нем и прольется божественными стихами.

И дождался в положенный срок. Душа встрепенулась. Явилась тоска. Он потянулся к бумаге, готовый умчаться из бренного мира в иной, поэтический мир.

И вдруг, прикованный к канцелярии, обнаружил, что не может оторваться от земной суеты, что сами собой опускаются усталые веки и руки, что ноет и вянет натруженная за день душа и что всё необъятней и горше становятся бессилие и тоска.

Что-то в этой философии приключилось не так. Ведь Пушкин и сам разбился о суету. Стоило Поэту встать на барьер, точно Он был заезжий француз. И не только ради суетной цели. Даже если бы имелась и высшая цель.

Весть о гибели Пушкина застала его в мышиных трудах канцелярии, и всё, что дозволялось ему по уставу, это выйти в коридор покурить.

Он вышел и закурил. На это ещё силы нашлись. И отвернулся к стене. Стена была обшарпанной грязной канцелярской стеной, какие-то бумажки висели а ней, а по его щекам струились безутешные, такие соленые слезы.

И очень скоро он перестал соглашаться с пророческой мыслью. Что-то более важное, более грозное приоткрывалось за ней.

Иван Александрович так увлекся, что позабыл обо всем, не думая, что он в гостях, что он не один. Прозаическая маска перестала держаться на свободно проступившем лице, перестала скрывать, что под маской постоянно кипела и билась необычная, неустанная, напряженная жизнь. Напускная сонливость сползла. Ни одна черта как будто не изменилась, Только решительней, крепче стали щеки, челюсти, рот, и зажглись мучительной страстью глаза.

Всё дело, видимо, в том, что возбраняется поэту быть ничтожным даже тогда, когда его лира молчит, что поэт обязан себя оберечь и в самом сладостном сне, обязан себя сохранить, соблюсти, обязан не измельчать, не измазаться в суете, не то какой же после зажжется глагол.

И беспощадная воля встала в иглистых глазах, и, стиснув зубы, он повторил про себя:

«Не смельчать, не смельчать… соблюсти…»

И глубокая складка залегла в переносье между бровей:

«Однако же как?..»

Он сжал кулаки:

«Суетные заботы точат и мнут… и кто устоял против них?..»

Он вдруг приблизился к портрету Старушки.

Её большие глаза молча глядели с холста.

Он бормотал почти в забытьи:

– Попробуй-ка устоять… соблюсти…

Услышал себя и поспешно опустился на прежнее место, заложил ногу на ногу, обхватил подбородок рукой, и лицо без маски было печально.

И всё же непостижимая гениальность в этих стихах… Нечто глубочайшее, вечное… Признак непререкаемый, верный, что гениальный поэт…

Да!.. Да!

Нечего спорить, Майковы были талантливы все, но у каждого талантливость проявлялась по-своему.

Аполлон с юных лет напустил на себя олимпийство, с брезгливостью избранника свыше презирал суету, старательно сторонился её, даже служа в департаменте, как и он, Искусству служил, как служили Богу святые подвижники, укрываясь в пустынях, в скитах, а ни глубины ума, устремленного в вечное, ни огня вдохновения, способного опалить, слишком благополучно, слишком бесстрастно, холодно всё, точно насильно возвышенная душа ко всему равнодушна, нет силы могучей, нет крови живой в классических строгих стихах.

Валерин был горяч, энергичен и быстр, весь в нездешних высоких мечтах, только этому он и сумел показать, что корни человека все-таки в грешной земле, что тут и таится для всех испытание, и Валериан уже начинал понимать глубоко, мог в критике основать свою самобытную школу, однако ж созреть не успел, случилась беда.

А этот, младший, Владимир, Старик, не волнуемый никаким вдохновением, тоже Майков, то есть с верным глазом и с хорошим пером, как-то неприметно стерпелся с ролью чиновника, с положением мужа, с прозаическим бытом семьи, не лелеял, не холил свою одаренность, кое-что прочитал, пописывал иногда в «Библиотеку для чтения», любил музыку, а всё, что ни делал, выходило жидким, без цвета и запаха, и вот впереди ждет апатия, отупение, может быть, и запой.

Он вытянул плотно сжатые губы, точно хотел посвистать, вдруг обнаружив себя в столь умозрительных дебрях.

Так с ним приключалось всегда. Едва он кончал с утомительной иссушающей казенной работой, едва выбирался на свет божий из суматошной её суеты, и первые же часы сладчайшей свободы и отдыха возрождали его, и к нему возвращались то коварные, то светлые мысли, он мыслил, он жил.

Впрочем, суета уж слишком истомила его, и над суетой он раздумывал редко. Нынче как-то прорвалось. Это трудно было понять.

Обыкновенно в такие часы его что-то глубокое неудержимо манило к себе, что-то общее, самое трудное, самое важное из всего, чем жив на земле человек.

Взглянув, как безвольно поникла круглая голова Старика с короткими поредевшими волосами и дорогая сигара бесплодно истлевала в безучастной руке, с изогнутыми расслабленно пальцами, похожими на пальцы балованной истерички, оттолкнувшись от случайного наблюдения, он попытался докопаться до родников, которыми определяется наша судьба, которые питают прозу, стихи, которыми направляется жизнь.

Для Старика, для себя самого, для чего-то ещё, просто так, без видимой причины и цели ему необходимо было понять, отчего эти скрытые от наших глаз родники то стремительно вырываются из-под земли, то еле сочатся сквозь откуда-то нанесенную тину, то вдруг иссякают совсем.

В сущности говоря, всё его свободное время растрачивалось на подобные размышления, ими он только и жил, а многим представлялось со стороны, что он безмятежно подремывал в своем уголке.

Он взглянул ещё раз.

Истлевшая наполовину сигара готовилась выскользнуть из расслабленной руки Старика.

Он тотчас перескочил: что мог так ленивца увлечь?

Он возвратился к судьбе Старика, надо сказать, не из одного праздного любопытства и упражнения мысли волновавшей его.

Старик уже пристрастился к вину, и он уже думал, что Старик вероятней всего окончит сизым носом и трясением рук.

Неужели он не ошибся?

Глава десятая

Причуды анализа

Он выпустил подбородок, тоже устроился поудобней и прикрыл по привычке глаза, ощутив, как назревавший ячмень дернула острая боль.

В прежние годы он редко посещал безмолвного Старика, но одиночество его доконало, и он стал забредать к нему в праздники, в воскресенья, вечерами и днем, как свой человек, почти как родной, вроде дальнего дяди или кого-то ещё из родни.

Старик помнил его добрым, но строгим наставником, любимцем семьи, лучшим другом, учителем, авторитетом в глазах блестящего Валериана, а Старушка была благодарна ему за свое восхищение, с которым внимала каждому слову, когда он в тесном домашнем кругу импровизировал небольшой курс по некоторым темным проблемам эстетики. Ни у кого не находила она, так она уверяла его, подобной оригинальности, глубины, изящества мысли, хотя была знакома с Тургеневым, Григоровичем и Полонским. Его первую книгу зачитала она наизусть. Из неё то и дело повторяла она любимые изречения. Она Адуевым-дядей шутя дразнила его. Может быть, во всем мире лишь для неё он прежде всего был писатель, и она говаривала, восторженно улыбаясь:

– Великий.

Он смущался, не знал, куда спрятать глаза и вышучивал её молодую наивность, доказывал с искренним убеждением, что такого рода эпитеты вообще не имеют никакого значения, что он старый чиновник и цензор, как положено всякому человеку, исполняющий долг, и по этой причине совсем не писатель, то есть, конечно, писатель, раз уж кое-что написал, но для него это всего-навсего отдых, удовольствие, развлечение, другими словами, лишь дополнение к долгу, как и должно быть у всякого разумного и не шутя просвещенного человек, видел в ответ её иронические улыбки и вновь приходил к ней, чтобы слушать, возражать и не верить во весь этот замечательный бред.

Впервые он увидел её в переполненной церкви. Она стояла вся в белом, хрупкая девочка шестнадцати лет. Он подумал тогда, что ей бы следовало доигрывать в куклы, а не спешить под венец.

Вскоре он ушел кругом света и почти позабыл про неё. К его возвращению она родила двух детей, однако оставалась ребенком и в детей играла, как играла бы в куклы. Одни ресницы сурово чернели на взволнованном бледном лице, как и тогда, в день венчанья, в переполненной церкви, при блеске свечей.

Его поразило, как это, ставши женщиной, матерью, полной хозяйкой, она оставалась непосредственной и наивной, как девочка. Он стал подозревать в ней неведомые возможности сердца, невероятные силы души, которых не брала суета. В своих восхищением просветленных фантазиях он представлял её до гениальности умной, доброй до святости, отзывчивой, чуткой, правдивой, прямой и в то же время вполне земной женщиной, без распутной животности, однако и без глупого аскетизма, так что грезилось иногда, что он повстречал наконец свой несбыточный идеал.

Но уже был к тому времени проверенный скептик, он знал, что как бы ни были прекрасны фантазии, они никогда не сбываются в жизни, и предвидел заранее, что при холодном свете анализа она окажется совсем не такой, какой он придумал её в порыве сиротского вдохновения.

А хотелось все-таки верить в возможность совершенно прекрасного человека, хотелось мечтать, что на этот раз сбудется именно так, как он представил себе.

И стало невозможно с неё не встречаться: мыслящий ум был обязан раскрыть эту жгучую тайну. Он должен был, ему было необходимо добраться до самых сокровенных глубин обаятельного её существа, изучить её до последней душевной извилины, к тому же хотелось установить, исключительно для себя, насколько он ещё способен был ошибаться.

Он не был докучливым соглядатаем, который неумело и надоедливо суется в глаза. Сам множество раз испытав, ещё в гнусном заведении Тита, как мерзко ощущать на себе чужой пытающий взгляд, он искусно прятался от людей, которых выслеживал, удовлетворяя свое любопытство.

Она была чересчур впечатлительной, чуткой, он опасался, что она тотчас затаится в свою скорлупу, обнаружив особенное внимание с его стороны, приходилось быть особенно осторожным, особенно деликатным, и его сонливая маска нередко и тут выручала его.

По видимости он всегда оставался равнодушным и вялым. Полусонно глядели точно пустые глаза. Лицо застывало в невозмутимом покое. Он точно дремал или меланхолически размышлял о чем-то далеком, своем.

На самом деле он наблюдал, наблюдал упрямо, настойчиво, неотступно. Он выслеживал её, как другие в темном лесу выслеживают врага, он шпионил за ней, как шпионят за тайным преступником. Им не забывалось ни одно её слово. От него не ускользал ни один мимолетный, случайный, самый поверхностный взгляд. Ни один её жест не оставался без долгого размышления.

Он анализировал, сравнивал, сопоставлял. Он словно собирал её по крупицам. Поздним вечером, уйдя от неё, он делал первые, осторожные выводы и назавтра, вновь наблюдая за ней, спешил проверить свои вчерашние выводы.

В отличие от других, она долго не открывалась ему, не поддавалась режущей силе анализа. Что-то, как он ни бился, оставалось в неё неразгаданным. Он словно бы знал её по частям, а весь характер, самый тип её был непонятен. Он находил её своеобразной, удивительной, необычной, однако не мог уловить, в чем состояла её необычность, чем она удивляет его?

И тогда он вспомнил о Старике и заметил эту неопределенность лица, невыразительность взгляда, сутулую вялость покатых плечей, точно придавленных неведомой тяжестью, эту податливость прежде времени располневшего тела.

Он вдруг безошибочно угадал затаенную слабость безразличной, угасавшей или даже угасшей души. Жизнь Старика по видимости представлялась гармоничной, разумной, в ней совместились и долг службы, семьи, и тихие наслаждения творчества, однако этого странного человека наслаждения тяготили не меньше, чем долг, видимо, было всё безразлично, не нужно ему.

И всё отчего?

Может быть, оттого, что потеряна цель, что не стало смысла равно ни в наслаждении, ни в исполнении долга?

Он ещё ответить не мог, но уже почуял близость большого несчастья. Эта близость, даже неотвратимость беды перепугала его, и он иными глазами увидал и её.

Она самозабвенно, самоотверженно исполняла долг матери и жены, вкладывая в него всю свою женственность, знания, характер и ум, но одного этого, слишком обыкновенного долга ей было мало, она жаждала большего, дерзкого, падений и взлетов, борьбы и крутых перемен, чтобы жить какой-то иной, более достойной, даже доблестной жизнью, и однообразные будни, с пеленками, обедами и отиранием слез, мучили, тяготили, подавляли её беспокойную душу, которой грезилось что-то гордое, непоколебимое, смелое, а в близком человеке нужен был героизм, что вместе, вдвоем взлететь в палящую высоту.

Да, вот в чем было дело: в Старушке клокотала энергия, и она просто не знала, не находила, на что бы направить, на что бы растратить себя.

А Старик духовно был мертв, это в тридцать-то лет, что же станется в сорок и в пятьдесят?

Старушка, казалось, пока ещё не приметила этого. Она любила своего Старика, как тут же вносил свою поправку анализ, любила его потому, что это был её муж, единственный, первый мужчина, добрый и честный, воспитанный в духе лучших семейных традиций, как были воспитаны и старшие братья его. Она им восхищалась, в её лазах он был выше всех, кого она знала, потому что была в детстве несчастна, а Старику не довелось ни разу обидеть её. Она ещё могла жить хозяйством, детьми, заботой о милом, покладистом, беспомощном муже.

Только всё чаще тревожными бывали глаза. Только иногда набегали морщины на лоб. И предвестие скорби намечалось кругом молодого, крепко сжатого рта.

Он с содроганием угадал, что силы её, пригодные на какое-то беспримерное дело, не растратятся на пеленки и детские сказки. Когда-нибудь, и очень скоро, должно быть, они станут бурлить, отыскивая выход себе, и безжалостно разрушат её, как всё разрушает стихия. Он предчувствовал эту погибель и уже начинал примечать, как она понемногу, бессознательно, случайно пока, открывала в своем муже посредственность, ещё сама своим неиспорченным сердцем не желая верить в неё, однако долго ли это продлится, и тогда, открыв и поверив, она ринется без оглядки на поиски нового, настоящего долга, а он был убежден, что она не найдет ничего, что бы вполне удовлетворило её.

Да и с кем она ринется на борьбу, как только начнет презирать Старика?

Он много жил, наблюдал, размышлял, кое-что знал и достаточно глубоко заглянул в родники, которыми питается жизнь. Итог наблюдений и размышлений мало его утешал. В людях, и живших в прошедшие времена, и ныне живущих, он открыл всего два единственных типа: Обломов и Штольц. Один неподвижный, сердечный, бесхарактерный, мягкий, отклонявший от себя всякий долг, раз исполнение долга требует скуки, терпения, одоления и труда. Другой, принимая долг как единственный смысл своей жизни, не страшась скуки, труда и борьбы, одолевая на пути своем всё, что мешало идти, удачливый и деловой, до крайности сух, эгоистичен и временами жесток.

В свете столь печальных открытий немного нужно было ума, чтобы предвидеть: разочаровавшись в добром бездельнике, она потянется к человеку активному, разумеется, не без высоких, благородных идей, она увлечется его дерзким размахом, хладнокровным умением творить дело жизни, а не только плавать в прекрасных, однако бесплодных мечтах.

Впрочем, едва ли увлечется надолго, на год или два. Может ли деловой человек, приумножает ли он свой капитал, хлопочет ли о благе всего человечества, оставаться терпеливым и мягким? Всякое дело требует твердости, а порой и суровой жестокости, и такая неотвратимость судьбы подсказывала ему, что её, такую нежную, такую ранимую, чуткую, скоро истомит неминуемый эгоизм и духовная сухость дельца.

Что же в таком случае станется с ней?

Назад не вернуться… одно одиночество, одиночество… именно так…

Под бременем одиночества он страдал уже многие годы. Это бремя истязало отчаяньем и тоской, по временам он не надеялся устоять на ногах.

Но он-то был сильный, то есть он был мужчина, и кое-как брел с этим бременем дальше, а как же она?

Он и подумать об этом не мог! Только не это! Долг его состоял в том, чтобы её уберечь!

Иван Александрович вдруг ощутил, что самая большая усталость отступила, прошла.

Размышления, забавы анализа всегда бодрили его.

В одно мгновение позабылось о долге. Уберечь? Кого? От кого, от чего? В нем явилась потребность творить. Он внезапно подумал о том, что в конце первой части появится именно Штольц. Почему? Он не мог бы определенно, толково сказать. Это представлялось ему неизбежным, он чувствовал так, вот и всё, о чем же ещё толковать. Главное состояло в ином. Надо было придумать что-то еще. Возможно, между Ильей и Захаром приключится ещё одна перебранка, что-то очень, очень обломовское и по этой причине смешное, и Штольц увидит, услышит её и закатится своим непременно грохочущим хохотом. С этим-то хохотом деловой человек и вступит в роман. Почему? Пока он и этого тоже не знал, это потом, анализ и размышление, всему свой черед, он именно безо всякой причины представил, что не с улыбкой, не с ласковым добрым смешком, а с громким осуждающим хохотом, иначе не мог вступить деловой человек.

Хорошо, хорошо…

И рванулся к столу, за перо, всё скорее обдумать, записать несколько предварительных фраз, тревожно обдумать ещё и ещё.

Но он по опыту знал, что ни времени, ни плохо восстановленных сил не достанет даже на несколько строк.

Иначе он уже мчался бы во весь дух за письменный стол, к себе в кабинет.

Нет, он оставался сидеть рядом с монументом застывшего Старика, неожиданно раздраженный, подумав о том, что без опыта мы бессмысленно бьемся об стену, а с опытом нас так же бессмысленно гложет хандра.

Он вздрогнул и с невольным презрением оглядел письменный стол Старика.

В открытой чернильнице сохли чернила. Небрежно брошенное перо откатилось, оставив после себя жирный прерывистый след. На листе, положенном наискось, так и забытом на середине стола, чернело с десяток измаранных строк.

А вечер уплывал, чтобы никогда не вернуться назад, а Старик всё курил, выпуская медленно дым, словно даже курением занимался с величайшим трудом, и расплывшееся лицо оставалось безмятежным, бездумным, э, мол, полноте, есть из чего хлопотать.

Однако человек был неглупый, а мысль – это обыкновенное свойство ума, стало быть, думал о чем-то всё это время, иначе быть не могло, так о чем?

Глаза слишком туманны и тусклы, чтобы мечтать о любимой, лоб оставался незамутненным хотя бы тенью от тени, губы обвисли, не хватало только слюней, так что едва ли сожаление о незадавшемся деле тяготило его.

Наблюдателю решительно нечего делать с таким персонажем, он так и решил, но уже заворошилось, забеспокоилось любопытство, разум споткнулся уже о препятствие, захотел его одолеть, воля проснулась, и он шевельнулся невольно, точно бы сел поудобней, чуть шире раздвинул тяжелые веки и пристально оглядел ещё раз Старика.

Прошло минут пять, и Старик наконец ощутил на себе его пристальный, изучающий взгляд и открыл бестолково глаза.

Глаза были честные, чистые, нежилые, точно брошеный, запустелый очаг, в них точно обвалилось всё, обветшало.

Его встормошила странность сравнения. Он так и увидел деревенскую печь. Старая печь осиротело приткнулась на глухой, заросшей бурьяном околице. Изба давным-давно была снесена и разобрана, а печь продолжала стоять с обломком трубы, с половиной выбитых кирпичей, без унесенной кем-то заслонки, тоскливо зияя щербатой дырой.

Таким и был человек, который сидел перед ним. Что-то самое важное этот человек уже утратил в себе или никогда не имел, оставаясь видимо человеком, но всё, что подавало когда-то надежды, уже не свершится, ни за что, никогда.

Нет, если бы такое несчастье приключилось бы с ним, если бы, как угасший очаг, не дающий огня, жил безмолвно, бесследно в своем кабинете, он задохнулся бы, он бы презрением замучил себя, а Старик, это он тоже знал, ещё восхищался собой как ни в чем не бывало.

Или не дано нам в самом деле всей истины знать о себе?

Иван Александрович порывисто вскинул большую круглую голову. В выпуклых голубых, широко раскрытых глазах сверкнули огни трех нагоревших свечей. В углах тонкого длинного рта зазмеилась кривая усмешка. Ядовитое слово зачесалось слететь с языка.

Однако он удержал, по всей вероятности, несправедливое слово, и усмешка пропала, и сами собой прикрылись глаза.

В кого приготовился он метнуть этот камень? Не верней ли метать сначала в себя? Разве ему самому уже открыты все его слабости, все недостатки? Разве мало и тех, какие он уже знал за собой? Разве он тоже не лгал иногда сам себе, пусть, он на это согласен, хотя бы невольно? Разве, давно потерявши надежду, он не надеялся всё же, как оказалось минуту назад, что ещё что-то свершит, что не зачахнет совсем, не заглохнет, как старая печь? И разве он твердо знал, что важней для него: не за страх, а за совесть исполненный долг или то, что втайне от всех мечтал совершить?

То-то и есть, он постоянно твердил, что надежды нет никакой, но нет-нет да вносил то заметку, то мысль, то клочок пока что неизвестно чего. Разумеется, он был живой человек и по этой причине не мог не мечтать совершить, однако, имея способность к анализу, слишком хорошо понимал, что в его обстоятельствах ничего совершить невозможно, кроме казенных бумаг, разве что так только, удовольствия ради, обрывки, клочки.

И всё это от чистого сердца, а вот объявилось, что надеялся тайком от себя, не позволяя тайным надеждам подниматься наружу, жил этим тайным, с ним, может быть, только и мог выносить свою безнадежную, свою постылую жизнь, со всем её честно исполненным долгом и скромными утехами обрывков, клочков, которые будто бы создавали разумную гармонию жизни.

Только на что же он тайно надеялся в срок пять лет?

Иван Александрович колебался, Иван Александрович не решался откровенно ответить себе и поспешил возвратиться к менее казусным, мало обременительным размышлениям о судьбе Старика, ведь всё то распутать легко, что не касается до тебя самого.

Его удивляло не раз, что Старику, такую смешную опору отыскавшему в рассыпавшейся жизни, не били в глаза, как мало-помалу выпадают его кирпичи.

Что за опора? Нелепость одна. Старик любил время от времени с неожиданным пафосом говорить, сильно вытягивая губы вперед, что сквозь ложь и разврат современности, будто бы смертельно ненавистной ему, он пронес незапятнанным свой идеал благородства и чести, остался верен своему чистому идеалу, несмотря на соблазны, которые кишели вокруг, в виде славы писателя или высокого чина, и готов отстаивать идеал при любых обстоятельствах, поступившись, если придется, благополучием, своим и семьи, но выходило отчего-то всё так, что Старику не приходилось поступаться ничем, даже покоем, и оставалось только гордиться, что идеал не забыт, что огонь идеала всегда горит в его сердце, что идеал не забыт.

Последнее было истинной правдой. Идеал не был запятнан ничем. Старик оставался добрым, честным, порядочным человеком, мирно служившим отечеству на своем скромном, малоприметном посту, где и взяток не брал и слова лжи не сказал.

Но почему-то на сердце становилось от этого ещё тяжелей.

Внезапно зачесалось напухшее веко, и он, отвлекаясь от своих размышлений, тронул зудевшее место холодным мизинцем.

Ячмень, сильно токая, назревал всё заметней. Ночью непременно станет ломить, не даст, пожалуй, уснуть.

Странно однако, человеку надо немного, чтобы расстроить или утешить себя, и чем ничтожней ты сам, тем глупее твое утешенье.

Это он было подумал о Старике, да в глазах тотчас колыхнулась тревога, почти и не видная со стороны, а сердце так и прожгло.

Осуждающих ближнего Иван Александрович не любил и не находил себя вправе кого-нибудь осуждать, однажды и навсегда решив в своих частых беседах с собой, что надобно самому подняться до Бога или уж сделаться окончательным подлецом, чтобы позволить себе вершить нравственный суд над другим, да человек вечно слаб и склонен к такого рода судам, и по этой причине, неотступно следя за собой, ловя и в своей душе это подлую склонность, он одергивал себя, опаляясь стыдом.

Его мысли ещё порывались с разбегу туда, где таились причины того парадокса души, в результате которого от идеала, сбереженного Стариком, отчего-то приходилось ещё тяжелей, но он взял неторопливо гаванну из открытого резного деревянного ящика, уже наполовину пустого, аккуратно прикрыл его легкую крышку, долго разглядывал волокнистое тело сигары и долго разминал её ловкими пальцами, прежде чем раскурить.

Должно анализировать всё, чтобы всё понимать, это природное свойство ума, прочее его не касалось. Пусть Старик тешит свое самолюбие копеечной верой… сам-то вот… тоже придумал… надежду, а пора бы… пора…

Тут кстати припомнился Гоголь, и он не решился ему подражать.

… пора бы выбросить на помойку все эти листки и клочки…

И с иронией припомнил Адуева-дядю:

– … Или Федору отдать на оклейку…

Он, разумеется, знал, что не выбросит и не отдаст, в его листках и клочках таилось что-то такое, без чего он не мог уже обойтись, однако ирония прекрасно освежала рассудок, и у него несколько отлегло на душе. Не осталось никаких осуждений. Разгадывать сей нравственный парадокс показалось занятием пустым и наивным. Бог с ним, пусть-ка сам поколдует над ним, когда охота придет.

Но работа анализа уже началась, остановить её было нельзя. Иван Александрович, умело и тонко играя с собой, вдруг полюбопытствовал знать, что в эту минуту у Старика на уме.

Это было обычное, чуть ли не единственное его развлечение, и он находил, что в таком развлечении не заключалось большого греха.

Покуривая, он внимательно разглядывал из-под полуприкрытых ресниц, припоминая прежние вечера. Почти всегда приключалось одно: в знак верности своему идеалу Старик принимался судить и рядить о политике, то есть лениво поигрывал кое-какими случайно всплывшими фактами, как дети играют игрушкой. Это бывало даже красиво, иногда вдохновенно и не обязывало решительно ни к чему, приятная демонстрация своих возвышенных чувств.

Ради этой забавы Старик ежедневно прочитывал с десяток газет, иноземных и русских, с жадностью ловил закулисные слухи, при случае выспрашивал тех, кто стоял поближе к властям, и высказывал свое всестороннее мнение о грядущих событиях, точно как раз от него и зависла судьба народов и стран.

Наполеон произнес, Пальмерстон выступил, Иосиф принял, Вильгельм согласился – открывались глаза, разгоралось лицо, вытягивались губы вперед, и самые фантастические догадки сыпались часами подряд, предположения сменялись предположениями, высказывались опасения, обсуждались надежды. На другой день Иосиф сказал, Наполеон не согласился, Вильгельм не принял, Пальмерстон сказал ещё одну речь – вновь гипотезы, губы, глаза, ничуть не мешавшие Наполеонам, Вильгельмам, Иосифам и Пальмерстонам выступать, заявлять и не соглашаться.

Так уж было заведено: сидит, сидит, окаменев в своем кресле, как мумия, да вдруг ринется в политический водоворот, чтобы потом сидеть и молчать до свежих слухов, свежих газет.

Иван Александрович улыбнулся.

Впрочем, мысль его тут же прыгнула в сторону. Он подумал о том, что редко курил такие сигары: они ему были не по карману. Он затягивался редко, но глубоко, стремясь обострить и продлить наслаждение, а между затяжками в который раз оглядывал вещи, которыми до отказа был заставлен большой кабинет и которые были знакомы до мельчайшей царапинки на боку, рассеянно припоминая последние новости, любопытствуя угадать, с чем именно через час или два к нему приступит Старик.

Разумеется, самым насущным и жгучим был крестьянский вопрос. Уже видели все, что хозяйство страны приходит в упадок день ото дня, и в журнальных схватках спешили решить, меняясь взаимными оскорбленьями, насколько труд свободный выгодней труда подневольного, однако что и как предстояло начать с первого шага, определительно допытаться было нельзя.

Замечательные проекты, натурально, водились у всех, однако ж едва ли не все они состояли из логических рассуждений о том, с обязательными ссылками на законы политической экономии, по Миллю, Рикардо и Смиту, что вот хорошо бы было сделать то-то и то-то, но в большей части из них не находилось беспристрастного анализа текущего положения дел, угрожавшего стране развалом и нищетой.

Министр Ланской, например, назад тому месяца два, сочинил обширный доклад и во многих словах изъяснил, что правительство, приняв на себя выкуп крестьянских земель, вконец подорвет и без того запущенные финансы, и по этой причине лучше бы освободить крестьян без земли, чтобы русские люди приучались, подобно немцам или французам, приобретать имущество своими трудами, точно русским помещикам земля досталось не беспробудным бездельем, но тяжким трудом.

Слава богу, доклад был признан неясным, и товарищ министра Левшин, как судачили тут и там, всего в одну ночь, продиктовал контрдоклад, с той же силой ума изъясняя, что более разумным находит предоставить личную свободу и приусадебную оседлость, вознаградив землевладельцев за потерю земли, ежели, разумеется, таковое вознаграждение окажется необходимым.

Из глухих канцелярий слух о докладах каким-то образом вышел наружу. Владельцы заволновались, уразумев, что правительство не имеет возможности или желания гарантировать выкуп земли.

Тотчас для успокоения разгоряченных умов был учрежден комитет, в который было подано с мест около сотни проектов освобождения, и комитет приступил к рассмотрению своим извечным путем, то есть сенатор Гагарин отвергал каждый проект не читая, Ростовцев и Корф попросились вывести их из состава, прочие добродетельно ожидали, что им прикажут решить, однако ж наверху ещё сами не знали, что приказать, так что комитет исправнейшим образом продолжал заседать, страна же ободрилась и затаенно молчала.

Таким образом, естественно было бы Старику начать с комитета.

Предположения точно встряхнули его. Стала быстрей и бодрей ожившая мысль. Иван Александрович уже с нетерпением ждал, за что в самом-то деле возьмется Старик, желая поскорей проверить себя, точно решалось именно в этот момент, глуп он, как тетерев, или всё же умен.

Не тут-то было. Умиротворенный лик Старика не предвещал близких признаков созревания мысли. Старик точно умер и восседал своим монументом.

Молчание становилось невыносимым, расхолаживая взбодренную мысль, которая, по закону инерции, вновь угрожала сделаться безвкусной и вялой.

Напряжение росло и росло. Хотелось оборвать безмолвие каким-нибудь звуком, да сделать это он опасался: сбившись против воли с назревающей мысли, Старик провалил бы игру.

Он сдерживал нетерпение и живо, страдальчески ждал, изо всех сил делая самый равнодушный, скучающий вид.

Ждать он, слава богу, умел, как умел делать вид, что спокоен, однако выдержка давалась ему нелегко. Он почувствовал вдруг, что сидит неудобно, и двинулся осторожно, выбирая местечко получше.

Осторожность, конечно, со стороны выглядела бы довольно смешной и все-таки представлялась довольно опасной: и такой вздор мог спугнуть Старика.

И он, чуть не цыкнув, одернул себя и снова принял затверженный вид холодной невозмутимости. Тем не менее беспокойство всё нарастало. Начинало казаться, что догадка его неверна и что заговорит Старик совсем не о том.

На всякий случай он принялся угадывать и другую возможную тему, но, как на грех, путного не подворачивалось решительно ничего. Он досадовал, что в последние дни едва проглядывал заголовки газет и так невнимательно слушал болтовню Никитенко, который по части новостей незаменимый был человек.

Поистине, невозможно всего угадать: для игры, затеянной им, газеты очень бы могли пригодиться, а новостям Никитенко, пожалуй, не было бы цены.

Вот, в другой раз поневоле станешь умней…

Тут он внезапно приметил, что по широкому лицу Старика разливалась легкой тенью как будто досада.

Сомнения не было, слишком слабой была эта тень, но всё же была, и тень досады скорее всего.

Вот мягкий рот чуть приметно приморщился на углах. Вот гладкий лоб словно бы осенило раздумье. Вот словно всё пропало опять.

Напряжение становилось невыносимым. Он даже забыл, что надо таиться, чтобы не помешать Старику. Сонливость спала с него. Он не сводил прямого жгучего взгляда с лица Старика, мысленно подгоняя его, и ужасно хотел, чтобы Старик заговорил поскорей, сию минуту, именно в этот, словно что-то решающий миг.

Старик наконец шевельнулся, посдвинулся несколько вбок, заложил ногу на ногу, подпер голову согнутой в локте рукой и снова затих.

Он невольно съязвил про себя:

«Верно, мыслить и в самом деле значит страдать…»

И не успел раздуматься о тяжкой способности мыслить, как без всякого перехода ему представилось вдруг, что это не молодой беспечальный Старик, но Россия, нехотя шелохнувшись во сне, вяло мозгует о новой квартире и никак не может решить, стоит ли менять одну на другую, стоит ли тревожить себя, не спокойней ли оставаться на прежней, даже если необходимость давно взашей гонит с неё.

Он вздохнул. Сравнение показалось прямолинейным, жестким и злым. Таких сравнений он не любил. Он было хотел рассмеяться, чтобы смехом отбросить его, а мысль уже продолжала сравнение далее, фантазия помчалась вперед, и маска лица оставалась холодной, тогда как он с замиранием сердца следил, как от России, от Старика воображение внезапно поворотило к иному.

Он всё ещё отчетливо наблюдал безвольно поникшего Старика и большой запущенный кабинет, но так же отчетливо перед ним выступал из немого пространства старый знакомый среднего роста, приятной наружности, без определенности в округлом измятом лице. Знакомый приподнимался, приподнимался и сел наконец. Засаленный старый шлафрок распахнулся. Из просторного ворота потускневшей рубахи выставилась жирная шея. Влажные губы мелко тряслись. Пухлая рука расслабленно угрожала поднятым пальцем.

– Без меня они перевезут! – закричал человек, округляя испуганные глаза. – Не догляди, так и перевезут – черепки. Знаю я, что значит перевозка! Это значит ломка, шум, все вещи свалят в кучу на полу: тут и чемодан, и спинка дивана, и картина, и чубуки, и книги, склянки какие-то, которых в другое время и не видать, а тут, черт знает, откуда возьмутся! Смотри за всем, чтобы не растеряли да не переломали… половина тут, другая на возу или на новой квартире: захочется покурить, возьмешь трубку, а табак уж уехал… Хочешь сесть, да не на что; до чего ни дотронулся – выпачкано; всё в пыли; вымыться нечем, и ходи вон с этакими руками…

Ему ли было не знать, что он выдумал этого человека от среднего роста до коротковатого пальца не совсем опрятной руки и за него сам только что сочинил эти комические, нелепые, обидные, невообразимые, пророческие слова, которые можно отнести ко всем нам, тугим на подъем, и уж тем более ко всему человечеству, явным образом не бегущему вскачь по тернистой дороге прогресса, а как иной раз побежит, так уж лучше бы оставалось на месте, но тем не менее явственно слышал высокий раздражительный голос и вдруг осознал со сладким блаженством, скользнувшим в душе, что сила фантазии его не угасла, что сила фантазии по-прежнему велика, что она, едва он оторвался от иссушающих служебных забот, воскресла и вновь начинала лепить заброшенных, недодуманных, полузабытых героев черта за чертой, прибавляя к первым эскизам по песчинке, пестовала, лелеяла, нянчила их всё это долгое время, не позволяя заглохнуть и умереть.

Господи, ему бы творить!

Им овладело отрадное беспокойство. Перед ним затеснились эти вымышленные, нигде не бывалые лица. Лица вертелись и двигались. Лица плакали, улыбались, сердились. Лица приставали к нему со своими речами. Лица то и дело менялись в лице.

Он досадовал, что не в силах запомнить всех этих жестов и слов. Всё торопилось куда-то. Всё тут же бледнело и вдруг ускользало. Ему бы остановить, загипнотизировать или бросить в тот же миг на бумагу, а он вместо этого праздно курил, прохлаждаясь, готовясь к какой-то бессмысленно-умной игре.

А там уже какая-то женщина была между ними. Кто она, какая она? Он так ярко, так выпукло, зримо видел других, что они заслонили её, слишком бледную, только-только возникшую, как будто чужую, плывущую туманным пятном, а ведь она, именно, без всяких сомнений она и была необходима ему.

Он силился её разглядеть сквозь надвинувшуюся массу уже знакомых людей. Он напрягался запомнить хотя бы улыбку или трепет ресниц, за которые можно было бы зацепиться, от которых можно было бы дальше пойти, пока ещё неизвестно куда.

Его глаза невольно обратились к столу. Он как будто неторопливо, как будто беспечно поднялся, словно без цели боком подсел и небрежно придвинул тот лист, который сверху испачкал Старик. Он ждал, что вот-вот она выдвинется к нему из толпы, он готовился поймать на бумагу в то же мгновение ту, без которой не было, без которой не получался и не мог получиться роман.

Тут Старик с сонным видом взглянул на часы и протяжно зевнул:

– Обедать пора, Катенька что-то того…

Иван Александрович с каким-то испугом втянул голову в плечи, тогда как Старик вновь с невозмутимым спокойствием погрузился в свои бездумные думы. Ворот стал влажным, тугим, чувства смешались, перепутались мысли. Гнев и признательность, отчаянье и восторг вспенились и сцепились в клубок. И возмущало его, что не успел во всем величии увидеть её, как предугадывалось точно во сне, не успел разглядеть её красоты, способной и камень возжечь самой пылкой любовью к себе, однако и радовало, очень странно, печально и гневно, что не вышла к нему, не успела его раздразнить, не принудила писать и страдать и мучить себя, отдавая по крохам свободное время, которого так мало доставалось ему, выжимая до капли последние силы души, которых не успевал накопить, и безысходность его положения крушила его, потому что без этой непременно красивой, непременно возвышенной женщины уже никогда не будет романа, и впервые спросил себя в полном недоумении, каким это образом счастливое наслаждение творчества вдруг обернулось у него истязанием, и прорывалось сквозь весь этот хаос негромкое ликование:

«Не умер, нет, не умер ещё! Вновь всё пропало, исчезло, ушло, но ты жив, ты истинно жив, как надо бы жить каждый день! На что жизнь, если этого счастья нет у тебя? Но они приходили, они приходили к тебе! Для того, чтобы их потерять?..»

Он было метнул в Старика ненавидящий взгляд, но тут же стыдливо отвел: не Старик был виноват перед ним.

Голубые глаза посерели, краска сползла с полной шеи, которую более не сжимал воротник, и засосала старая мысль, горькая, точно корень полыни:

«Устроить жизнь не умел… наслаждение, долг… сплоховал… погряз в суете… какая гармония… так ничего и не жди…»

Эта заноза вонзилась в сердце давно. Он в минуты хандры с обреченным видом возился над ней, пытаясь сообразить, когда же и в чем он ошибся, не решаясь пожертвовать ни наслаждением ради непременного отправления гражданского долга, ни гражданским долгом ради светлого счастья творить. Он только взывал, как хорошо бы было вырвать занозу, всё позабыть, ничего не меняя в жизни своей, и отчего-то ни забыть, ни вырвать было нельзя и даже отчего-то не надо, и он, не понимая зачем, её оставлял, и она жестоко язвила его, стоило зацепить её какой-нибудь мыслью, может быть, не позволяла закиснуть совсем, так что он, чтобы выдерживать её порой нестерпимую боль, хоть на время пытался её заглушить своим шутовством, пустяками, забавами, придуманными им исключительно для здоровья ума.

И он, волнуясь, спеша, воротился к забытой было игре, которая уже началась, но которую Старик всё ещё не желал поддержать.

Он вспоминал, вспоминал, над чем же перед этой нечаянной вспышкой воображения и анализа он размышлял, то есть над чем-то очевидно чужим, однако по какой-то причине близком ему.

Он вспоминал упрямо, настойчиво, чтобы ещё раз как-нибудь не коснуться занозы и поскорей заглушить гнетущую боль.

Кое-как припомнился крестьянский вопрос, доклады, комитеты, проекты освобождения, однако они скользнули мимо него, всё это отчего-то казалось не то и не то.

Он припомнил ещё, что размышлял о странных причудах, позволявших ленивому Старику ужасно гордиться собой, но и это оказывалось не то.

Впрочем, от странностей Старика и потянулась какая-то мысль. Вдруг припомнилось всё, и он вскоре забыл о своей так разумно и всё же так глупо устроенной жизни.

Да, он размышлял перед тем о Старушке, он думал о том, что над ней уже собирала свои грозовые тучи судьба.

След исчезнувшим образом промелькнуло ещё:

«Вороти их, ведь это убийство!..»

Но он уже был начеку и отрезал, стараясь быть опять равнодушным:

«Они сами ушли, не воротишь теперь…»

Мысль о том, что неумолимый порядок вещей сильнее всех наших самых прекрасных желаний, утешила его своей волнующей грустью и простотой, притупляя занозу, задвигая страдание на самое дно.

Сердце уже болело о ней. Предугадав по первым признакам драму, он решился всё изменить и спасти, положившись на свое знание жизни, на умение подбирать ключ к её самым странным замкам.

Жизнь никого не щадит, и множество острых, хоть и невидимых игл вонзается в человека, пока он беспечально движется в шумной толпе. Кроме того, множество сильных нравственных потрясений рушится на него, следы глубоких страстей, живых и разнообразных симпатий и ненавистей, таща за собой большие и малые беды. Отгородиться не дано никому. Остается одно: противоборствовать житейским стихиям, собравши в кулак свое мужество, как противоборствует стихиям природы умело оснащенный корабль.

Силу противоборства он черпал в труде. Труд, но творчество вернее всего, поднимали его на ту высоту, с которой видятся мелкими многие житейские горести. Трудом обновляется вечно шаткая вера в себя. За делом легче переносятся крутые невзгоды, и не имеет большого значения, на что именно направлены наши умственные или физические усилья. Можно романы писать, можно опробовать новый способ обработки земли, где-нибудь в северной тундре проложить новую борозду или придумать новый кулинарный рецепт. Главное, замыслить и выполнить замысел, и если особенно повезет замыслить и выполнить то, чего до тебя не выходило ни у кого.

И он пустился доказывать Старику, что неплохо бы было издавать журнал для детей, с направлением здоровым и честным, какого в русской литературе именно для детей ещё не бывало.

Как он и рассчитывал, Старик пересказал его мысли Старушке, и Старушка ухватилась за новое дело. Семейные вечера заполнились живыми планами, живыми мечтами. Вскоре ей встретились трудности, она обратилась за помощью к Старику, однако ленивый ум Старика несколько позамялся с ответом.

Он с простодушным видом поспешил ей на помощь, и она была благодарна ему, выспрашивая всякую мелочь издательских дел или подолгу советуясь, кого просить писать для детей.

Поощренная им, она глотала английские, французские и немецкие детские книжки и просила его указать, какие из них следует перевести на русский язык. Она требовала детских рассказов и от него и сама неумело пыталась писать.

Всё, что ни делала, всё, что ни говорила, она делала и говорила от имени Старика, именуя себя всего лишь помощницей мужа, не подозревая о том, что это она бралась за журнал, а Старик против воли тащился за ней.

Что ж, он поддерживал это чистое заблуждение, поскольку оно крепило непрочное семейное счастье, уверенный в том, что в этих общих трудах и заботах ей некогда станет разувериться в своем Старике.

Одинокий, без семьи, без домашнего очага, вечный путник, как он полушутя себя называл, он как будто стал жить не один. У него явилось свое особенное местечко в их несветлой, нероскошной, но уютной гостиной, и на его любимом местечке не дозволялось сидеть никому. Молодые супруги почтительно уважали его, он даже слыл в их тесном кругу мудрецом, и, не находя, как ещё выразить свою благодарность за то, что он входил во все их тревоги, во все их труды, они сделали его своим дядей, своим забавником, капризуном, и он забавлял их своими невеселыми шутками и даже капризничал иногда, жалуясь на тяготы жизни или на вымышленные и невымышленные немощи тела и духа.

Заняв, до и после обеда, это особенное местечко, в полном молчании или терпеливо выслушивая их болтовню, он отдыхал от однообразной мазни, которую до помраченья души и ума просматривал на благо отечества в должности цензора, исподтишка улыбаясь безносым амурам, имевшим в лазах влюбленных хозяев какую-то свою, заветную цену, на его же вкус совершенно нелепым, выслушивая, добродушно спрятав усмешку, ребяческие жалобы и ребяческие признания, ворчливо наставляя, под видом шутки, не тронутых жизнью юнцов, благодарно млея над прекрасным обедом, мирно подремывая под любовное воркование, ещё не омраченное благодаря его хитроумным стараниям, и сочиняя для них смешные сюрпризы. И понемногу утихала щемящая боль неудач. И лямка службы представлялась чуть посвободней. И неукоснительно исполняемый долг выглядел чуть покрупней. И полегче становилось уговаривать свою утомленную волю философски покоряться неблагоприятной судьбе. И он, почти не приметив, как это случилось, забредал к ним всё чаще и чаще, чтобы выкурить сигару со Стариком, а за обедом послушать милое щебетанье Старушки.

Она же словно приняла его в члены семьи, приказав ежедневно обедать у них, чтобы он, как уверяла она, не оставался голодным, отчего-то решив, что он частенько ленится обедать во «Франции», хотя обедать-то он никогда не ленился.

И он согласился, уверив себя, что делает это для них, то есть по праву возраста присматривает за молодыми и тем вернее оберегает их семейное счастье, однако после этого размяк до того, что принес ей заветную папку с обрывками и клочками «Обломова», которых не решался показать никому.

Она просияла, зная, как он застенчив, и приняла его доверительность точно особенный и незаслуженный дар. Вместе с ним, с любовью, бережно, чуть дыша, она разбирала его клочки и обрывки всевозможных цветов, размеров и форм, исписанные то ровным почерком усердного канцеляриста, то нервно, поспешно, почти неразборчиво, когда за бешеным бегом внезапного вдохновения не поспевало перо. Она с благоговейным восторгом читала и перечитывала эти клочки и обрывки, а потом с каким-т наивным детским стараньем переписала в тетрадь плотной глянцевитой бумаги, страшась, как бы он по небрежности не растерял бесценных листков.

Её непосредственность, её наивный энтузиазм позабавили и обогрели его. Разлагая анализом всё, даже дружбу, он пришел к тому выводу, что одолжения дружбы обременительны, поскольку налагают обязанность ответить на одолжение одолжением, нечто вроде повинности, и потому нашел свое положение странным, неловким и все-таки очень приятным. Его благодарность не имела границ, однако излияний души, признаний и откровений и особенно всякого рода искренних слов он страшился до ужаса, точно самой скверной неделикатности, и потому не говорил ничего, а платил предупредительностью и бережной чуткостью.

Ему тем было легче молчать, что она сама не придавала никакого значения своим трудам и заботам о нем. Рядом с великим писателем, как она иногда называла его прямо в глаза, она представлялась себе слишком будничной, слишком обыкновенной, маленькой женщиной и не представляла себе, что может быть полезной, даже необходимой ему. Единственно, чего хотела она, так это быть всегда рядом с ним, набираясь сил, как выражалась она, от его несокрушимой внутренней силы.

А он поражался богатству её медленно созревавшей души. Она становилась незаменимой помощницей в исполнении его затаенных мечтаний. С ней и благодаря ей он не бросал свой несчастный роман, в котором вместе с ней начинал подозревать какой-то особенный смысл, что-то такое, в сравнении с чем ежедневный прозаический долг представлялся пустым, а временами постыдным.

Разумеется, его скептицизм потешался над столь фантастическим бредом. Он невозмутимо напоминал, что долг и не может быть увеселительной воскресной прогулкой, а содержание долга большей частью не зависит от нас, что ему до старости лет не разорвать стальных цепей обязательной службы и что по этой причине ещё лет двенадцать, до самой отставки, не выкроить свободного времени, которое необходимо для успешной работы над книгой, то есть год или два. Он ворчал про себя, что она только женщина и что ей не по силам глухая его маята, однако всё чаще посещал её ласковый дом.

Сигара погасла. Иван Александрович потянулся к свече и вновь её раскурил.

Сумятица, вызванная внезапным приступом вдохновения, улеглась. Ему стало легко и так хотелось смеяться, что он позволил немного разжаться губам.

Лицо его вдруг потеплело.

За окном оседал и таял желтоватый туман. Должно быть, на дворе становилось морозно. Влажным холодком потягивало из форточки. Одна из свечей догорела до основания, черный остаток светильни упал в расплавленный воск и жалобно вспыхивал последним огнем.

Глава одиннадцатая

О творчестве с разных сторон

Старик наконец пробудился от грез, вытянул простодушные губы трубой и возмущенно забормотал высоким застоявшимся голосом:

– Черт побери, придумали комитет… Да им проектов достанет лет на сто… А мы должны тем временем ждать…

Он так и вздрогнул и повел озорными глазами.

Он угадал, и ребяческая удовлетворенность, чуть ли не гордость своей проницательностью шевельнулась в душе, но он тут же прибавил, что угадать-то было легко, в Старике всё так застыло, песчинки падали день ото дня одинаково, и чувство удовлетворения сменилось унынием: если он угадал, что скажет Старик, то, вероятно, и всё прочее угадано верно, так что ничем поручиться нельзя, надолго ли он отвел ей глаза, надолго ли обманул, что её ленивец всерьез загорелся издательским делом.

Необходимо придумать что-то ещё…

Взгляд его сделался жестким, в углах рта обозначились злые морщины, и сердитая ирония проползла в голове:

«Ну, ты бы, понятное дело, обделал дня в три…»

Тем временем мешковато поворотившись всем телом, Старик протянул с убеждением, задумчиво глядя ему куда-то на вырез жилета:

– Нет, Иван Александрович, я никогда не поверю, чтобы вы предвидели такой комитет.

Наморщив лоб, припомнив с трудом, откуда залетело это престранное рассуждение о его посягательстве на пророчества, он согласился:

– Да, комитета я не предвидел.

Медленно вытянув ногу, слабо поморщась, Старик потер бедро несколько раз, растопырив мясистые пальцы, и сокрушенно вздохнул:

– Дело освобождения остановилось надолго, может быть, навсегда.

Он возразил безучастно, скорее из вежливости, по невозможности промолчать:

– Дело освобождения не зависит ни от кого из людей, ни от ума, ни от глупости их. Оно сдвинулось с места, потому что не сдвинуться не могло. И останавливаться будет не раз, такого рода дела не делаются сплеча, но оно не заглохнет, потребность его очевидна для всех.

Старик, поглаживая ногу выше колена, спросил:

– Отчего же оно должно останавливаться, когда очевидна потребность, к тому же для всех?

Его подмывало спросить:

«Что тебе? Ты из чего кипятишься?»

Однако по старинной привычке отозвался доброжелательно, мирно:

– В общем, это нетрудно понять. Россия-матушка, так сказать, почивала века, ничего путного не придумав в хозяйственном обиходе своем, кроме вывоза леса и воска да деревянной сохи, пока Петр не встряхнул её своей чудовищной волей, и она таки повернулась, похоже, повернулась только во сне. Где ей было научиться неустанной работе? И это во всем. Вот явилась потребность освобожденья, и этой потребности, разумеется, надо осуществиться. В нормально устроенном обществе такого рода перевороты исполняются самим ходом вещей, без криков, без опасений, без детских восторгов, там прямо берутся за дело и, по возможности, доводят его до конца.

Услыхав краем уха свой возвышенный тон, удивившись, что сам увлекался, хотя рассуждал, казалось, о самых ясных, самых неоспоримых вещах, давно и прочно продуманных им, он с внутренней усмешкой спросил, из чего же кипятится он сам, и попробовал продолжать самым вялым из своих голосов, но голос все-таки становился всё ироничней и злей:

– У нас не умеют прямо взяться за дело, не могут, привычка труда у нас заменилась привычкой застольного прения. Всё мечты, всё прикидки, проекты, предположения, поправки и поправки к поправкам, как бы не вышло чего. Тщатся придумать, каким должно быть это наше освобожденье, и полагают всерьез, что заняты освобожденьем. Ну, вот точь-в-точь, как мы с вами сейчас: сидим в накуренном кабинете, потягиваем дорогие сигары, калякаем понемногу, потом поспорим до хрипу, до звону в ушах, потом, глядишь, подеремся, а подравшись, отправимся спать, то есть, простите, отправимся сначала обедать. И хорошо. А тем временем кто-то безнаказанно оскорбляет в нашем департаменте достоинство человека, единственно оттого, что человек имеет несчастье быть подчиненным, кто-то из наших с вами знакомых привольно взятки берет, кто-то потрошит и без того пустую казну или нас вот с вами изготовился облапошить, может статься, во имя того же освобожденья, а мы потом возмутимся, покричим в своем кабинете, и всё ничего, ровно бы заняты делом.

Старик расширил глаза и тем выразил свое возмещение:

– Ну, ваш эгоизм всему свету известен. Послушать вас, так святого нет и не может быть ничего. Только такие, как вы, и в состоянии рассуждать хладнокровно, когда у других всё кипит в благородной груди.

Много раз слыша о своем эгоизме и всё же задетый этой глупостью ха живое, он сдержался и отпарировал монотонно:

– Рассуждать и надобно с холодным умом. Вгорячах порют одну только дичь.

Повертел окурок сигары, затянулся, выпустил дым непрерывной струей и с удовольствием произнес, намеренно переводя разговор на другое:

– В самом деле, превосходнейшая сигара.

От неожиданности Старик нашелся не тотчас и промычал, запинаясь, с недоуменным, но оживленным лицом:

– Да… недурна … может быть…

А он продолжал с философской невозмутимостью:

– Манильские крепки, но горьковаты. И ваши крепки, и горечь в них тоже есть, однако к горечи этой словно бы примешана сладость, и потому ваши легки, ароматны и бодрят не хуже манильских. Должно быть, хороши во время спешной или важной работы. Где брали?

У Старика ещё шире раскрылись глаза:

– У Елисеева.

Он наслаждался произведенным эффектом:

– И почем же, позвольте узнать?

У Старика глаза полезли на лоб:

– По пятнадцати ящик.

Он улыбнулся:

– Завтра же адресуюсь к нему.

И отрезал спокойно:

– А благородные порывы – это, пожалуй, обломовщина.

Сквозь щели полуопущенных век он следил с беспощадным вниманием, как туго менялось настроение совершенно ошеломленного, онемевшего Старика.

Вот благодушное настроение, в котором упрекал его в эгоизме, перебили сигары, неожиданно оборвав готовый пролиться поток сожалений, непременно с оттенком общественной грусти, вот помлели растерянностью студенистого цвета глаза, вот Старик еле-еле опомнился и вдруг догадался, что был одурачен намеком на дороговизну сигар, а вот зачисление благородных порывов по части обломовщины как будто задело щекотливые струны в чувствительной душе Старика.

Что говорить, было приятно вот так, по своему произволу, искусно играть чужими свободными чувствами, которые будто и не зависели от его воли, но вдруг изменялись, как он хотел, повинуясь одному умелому слову. Было приятным, особенным после тяжелых трудов наслаждением ощущать в себе эту силу и власть проницательного ловца человеческих душ. И было поэтому жаль, что перед ним всего лишь этот взрослый младенец, не способный на достойный удар ответить достойным ударом.

Иного бы ему собеседника, себе по плечу.

Вот Старик, колыхаясь всем телом, неловко изображая улыбку, заговорил наконец с примирительной дерзостью, по-прежнему не глядя в лицо:

– Ну уж нет, Иван Александрович, это вы сами Обломов, простите меня, но так об вас все говорят. Вы сообразите, будьте добры: отечество переживает ответственейший момент нашей тысячелетней истории, именно в этот момент ваша книга была бы прямо необходима нашему обществу, как предостережение, как полезный и добрый совет, что всем нам теперь делать, куда нам идти, а вы законопатились в четырех стенах своего кабинета и отказались писать: стар, мол, и болен, а на вас поглядеть – молодец молодцом, круглый да полный, чего вам ещё?

Должно быть, утомленный таким количеством слов, сказанных вдруг, Старик, склонив голову набок, помолчал с видом явного облегчения и вдруг с душевной болью воскликнул, глядя в упор на него умоляюще-беспомощным взглядом:

– Замечательные слова слышал где-то на днях: “Молчание Гончарова – общественное бедствие!”

У него дрогнуло сердце, сжалось и застучало поспешно. Он стыдливо спрятал глаза и точно припомнил, подчеркнуто вяло, совсем тихо выговаривая слова:

– Года тому с полтора этот упрек сказал мне Тургенев.

Сокрушенно повертев головой, Старик поднял палец, точно за тяжкий проступок ребенку грозил, и горько вздохнул:

– Вот видите, полтора года назад, а нынче так думают все!

У него подкатил к горлу комок, не давая вздохнуть. Он замешкался, глотнув с жадностью воздух, подумав, что от такого волнения может нечаянно помереть, и ответил совсем апатично, сомневаясь, чтобы Старик поверил ему:

– Они льстят ветерану пера, который вышел в отставку.

Старик выкрикнул гневно, потянувшись всем телом, словно собирался вскочить и бежать:

– Нет, нас действительно беспокоят судьбы нашей литературы, судьбы нашей страны!

Упрек был силен, отчасти и справедлив, и потому он глядел на Старика с укоризной, покачивая ногой, пытаясь скрыть раздраженье, на Старика, может быть, на себя, это трудно было понять, и говорил неторопливо прерывисто, с подчеркнутой безучастной любезностью, успокаивая этим себя:

– Судьбы литературы, судьбы страны… Эх, Владимир Николаевич что за стиль… Гончаров и судьбы России… Гончаров учит Россию, что делать ей, бедной, как жить… Гончаров будто знает, куда и зачем России идти… Это, право, смешно… России дела нет ни до молчания моего, ни до моих мыслей и слов… Ну, положим, предам я тиснению новый роман, что ж, по-вашему, завтра преобразится, процветет и воскреснет целое общество ленивых, в сущности, бесполезных людей? Полно вам, не преобразится, не процветет, не воскреснет. Шекспиры и Гете не сделали этого, куда уж тут мне…

Всё беспокойней ворочаясь в кресле, с возмущением поднимая и опуская редкие брови, вертя порозовевшей рукой, то сжимая, то разжимая гладкие пальцы, Старик растерянно и настойчиво спрашивал у него:

– Однако вы нам говорили, я помню, во время ваших уроков, что Шекспир и Гете служили обществу, не станете же вы этого теперь отрицать?

Его взволнованность проходила, однако с мыслями всё ещё творилось что-то неладное, как нередко с ним приключалось. Спору нет, он проповедовал что-нибудь приблизительно так, как запомнил усердный его ученик, и продолжал, как представлялось ему, то же самое говорить, а выходило, что он противоречил себе, что он спорил с собой, может быть, слово сказалось не то и “службу” они понимали по-разному.

Дотянувшись до пепельницы, он сбросил пепел, только после этого взглянул на окурок, бросил его и нехотя согласился:

– Разумеется, Шекспир и Гете служили, особенно Гете, был первый министр…

Старик так и взвился, торжествующе вскрикнув:

– Вот видите! Я ж говорю!

Трогая волосы на виске, поглядывая на Старика изучающим взглядом, он попробовал объяснить, подыскивая слова, стараясь как можно точней и понятней выразить свою разноречивую неоднозначную давнюю мысль:

– Положим, что так, однако не в вашем теперешнем смысле. В вашем теперешнем смысле обществу служили и служат другие. Знаете ли, Куки и Ванкуверы делают это дело лучше Гомеров. Погодите, я вам расскажу. На Мае я встретил отставного матроса. Он явился на голое место, нанял тунгусов и засеял четыре десятины земли, истратив на каждую по сорок рублей, сомневаясь, конечно, вырастет на той-то земле что-нибудь. Однако же выросло, матрос деньги вернул с барышом, и на другое лето тунгусы к нему сами пришли. Он развел с их помощью скот, который занял бы не последнее место на какой-нибудь английской хозяйственной выставке. Край стал оживать. Завелось хлебопашество, скотоводство, о чем до него в тех местах не слыхали. Тогда матрос передал церкви земли, хозяйство и скот и вновь переселился на пустошь, дабы возродить и её…

Он снова увидел те хлеба и тот сытый скот, и ему захотелось схватить Старика за пухлую вялую руку, поднять из просторного кресла и потащить к тем тунгусам, на Маю, хотя бы и прямо в домашнем заношенном сюртуке, чтобы вдвоем возрождать тот заброшенный край, однако желание было нелепым, смешным, как ни ощутил на тот миг в себе силы засеять и возродить, и, болезненно морщась, сцепив пальцы рук, точно удерживал пылкую страсть, он продолжал размеренно, сухо, опасаясь, что и на этот раз будет понят не так, как говорит, а как-нибудь плоско, прямолинейно и оттого однобоко:

– Так вот, я вам доложу, в каком-то смысле этот русский матрос ценнее для жизни всех Шекспиров и Гомеров на свете. Даже если бы оказалось побольше таких самоотверженных землепашцев на Русской земле, нам, вероятно, не о чем бы стало писать.

Сердясь на свой сухой, размеренный тон, уж очень не подходивший к той теме, которая была ему дороже и ближе многих других, он всё сильнее стискивал пальцы, но по привычке развешивал слова аккуратно и вяло:

– Гомер и Шекспир служили обществу тем, что воспитывали и ещё долго станут воспитывать моральные принципы, чуждые лицемерию, корысти и лжи, другими словами, отвращают от зла и научают добру, и с этой точки, как я и должен был вам говорить, совершенно неважно, когда, в какой день или в какой век явились “Гамлет” и “Фауст”, важно лишь то, что они появились.

Старик разочарованно и словно обиженно протянул:

– Этого мало же, мало совсем… и слишком долго… Прежде, когда вы нам читали, у вас выходило возвышенно, а не мрачно… Вы говорили, я помню, как говорят о пророках.

Он размышлял на эту тему годами, потому что она слишком задевала что-то больное свое, и всякий раз бывало трудно решить, сколько истины в его мыслях, а сколько лукавства, обмана себя самого.

Может быть, главным образом для своего оправдания он утверждал, что время рождения таких монументов, как “Фауст” и “Гамлет” не имеет большого значения? Не ближе ли к истине было бы утверждать, что время рождения литературных шедевров столько же важно, сколько и не важно для общества? Или он просто запутался в своих аналитических тонкостях?

Ему не удавалось ответить на эти вопросы с помощью слов. Он искал один живой, выразительный образ, вместивший бы всё, что он думал. Он верил, что такой как будто не постижимый анализом, но полный движения и разными оттенками образ мог полнее всегда приблизительных слов растолковать Старику и ему самому, в чем таилась загвоздка. Однако подобного образа фантазия не подставляла ему, и он, увлекаясь, досадуя на слабость, на леность фантазии, негромко, раздумчиво, с плохо сдержанным сильным волнением подхватил:

– В самом деле, это мучительно долго. Я тоже хотел бы как можно скорей. Всё же процесс воспитания не только так долог, как вы говорите, он бесконечен. Впрочем, таков прогресс вообще. Для примера возьмите хоть движение по морю с помощью парусов, испытанное мной на себе, посмотрите на постановку и уборку, на сложность механизма, на ту сеть снастей, канатов, веревок, концов и веревочек, из которых каждая отправляет свое особенное назначение и есть необходимое звено в общей цепи, взгляните на число рук, которые их приводят в движение, и между тем к какому неполному результату приводят все эти хитрости: нельзя определить срок прибытия судна, нельзя бороться с противным ветром, нельзя сдвинуться назад, если наткнешься на мель, нельзя сразу поворотить в противоположную сторону, нельзя в одно мгновенье остановиться, в штиль судно дремлет, при противном ветре лавирует, то есть виляет, обманывает ветер и выигрывает только треть пути, а ведь несколько тысяч лет убито на то, чтобы выдумать по парусу и по веревке в столетие, в каждой веревке, в каждом крючке, дощечке, гвозде читаешь историю, каким путем истязаний приобрело человечество право плавать по морю при благоприятном ветре. По-видимому, в нравственном мире право ходить против ветра, то есть против неправды, несправедливости, зла, приобретается ещё большим трудом и достижения ещё менее ощутительны. Слава богу, если в поколение прибавится хоть капелька честности, доброты, справедливости или терпимости к людям. Не всегда бывает и это. Как посмотришь с холодным-то вниманьем вокруг, человек всё такой, каков был и за сто, и за двести, и за тысячу лет.

Он умолк, тревожно проверяя себя, сосредоточенно глядя перед собой, на мгновение потеряв из глаз Старика, и наконец возразил осторожно, опасаясь неприятного тона наставника:

– Вы говорите, этого мало? Разумеется, очень немного, однако большего, может быть, и достичь невозможно? Капля за каплей: Гомер… Данте…. Шекспир… Гете… Пушкин и Гоголь у нас… Жизнь не спешит, в отличие от русского человека, который торопится хорошо говорить и между тем годами валяется на боку, не испив из капель ни капли, простите за дурной каламбур.

Улыбнувшись доброй, мягкой, но лукавой улыбкой, он заговорил убежденно, легко, озорно поблескивая теперь широко открытыми выпуклыми глазами:

– Ведь как он действует обыкновенно, русский-то человек?

Лицо прояснилось, очистилось:

– В школе, в университете послушает с пятого на десятое враз все науки, числом от пятнадцати до двадцати, меньше нельзя, каждую ночки три перед экзаменом подзубрит, застающим его обыкновенно врасплох, пробежит пять-шесть запрещенных брошюрок, которые у нас запрещает по глупости, потому что в тех глупых брошюрках нечего запрещать, выхватит из них десяток самых не применимых к жизни, зато очень звучных сентенций, и айда переделывать мир, сверху донизу всенепременно, хоть душу вон, в убеждении, что несправедливый, презренный, отвратительный мир только и ждет для своего внезапного и всестороннего обновления наших слегка просвещенных усилий.

И уже туча вновь омрачила лицо, полуприкрылись глаза, и голос начал страдальчески поникать, окрашиваясь грустной иронией:

– Усилия и впрямь бывают геройские, но мир стоит себе и стоит, как стоял, и русский человек тотчас приходит в уныние, проклинает брошюрки и весь белый свет, что не так да не этак устроен, а умных правил не желает принять, заползает в наследственную или в благоприобретенную, непременно теплую нору, полагая, что всё совершил, что ему продиктовала чистая совесть, и ужасается в своей теплой норе, как всё гадко, подло кругом, и водку, разумеется, стаканами пьет, но взять метлу и заступ в свои благородные руки да в этой гадости поработать, чтобы почистить её своим пусть мелким, неблагодарным, неприметным, но всё же трудом, то есть честно исполнить свой долг гражданина, как бы ни был он горек и сух, желать не желает, а если ненароком возьмет, так нравственно окажется глух до того, что таких вдруг гадостей и подлостей натворит, что старые-то гадости и подлости, против которых благородно вооружался и грудью стоял, и в подметки его собственным гадостям и подлостям не годятся. Вот вы растолкуйте-ка мне: отчего?

И вдруг сердито спросил у себя, для чего это он об этих материях заговорил, и заговорил именно здесь, в этой туманно-прокуренной комнате, в этот вечерний, миром и добротой ласкающий час, когда на шумный Город снизошла наконец тишина, когда подходило время позднего, по-английски, обеда, когда и для Старика и для него самого было бы удовольствием сесть поскорее за стол, а не произносить вслух затейливых рассуждений о странностях русского человека, но то ли пауза тянулась как-то неловко, то ли он слишком долго оставался один все последние трудные дни и потребность говорить многословно, не имело значенья о чем, лишь бы собеседник нашелся и слушал его, оказывалась сильнее благоразумия и предостерегавшей насмешки, однако же он, сделав вид, что не молчит, а только собирается с мыслями, сам ответил с искренним убеждением, очень тихо, почти и не слыша собственных слов:

– От воспитания.

И вновь налетел на свои задушевные мысли, и голос поневоле потеплел и окреп:

– Дайте русскому человеку верное представление о его скромном месте в процессе истории, об истинной чести и честности, о долге как одолении и труде, главное же, дайте ему реальную, практически исполнимую цель, укажите верные средства для её достижения, вот тогда он и выползет из своей неустроенной, плохо обжитой и душной норы и тогда…

Тут он опомнился, неловко задвигался на диване, попытавшись придать себе беспечный, легкомысленный вид, поддаваясь привычке таиться, молчать, иронически вопрошая себя, сам не занесся ли в облака, и глухо прибавил:

– Не нынче, не завтра… пожалуй, русского человека раскачаешь не вдруг…

Лицо заметалось, застыдилось того, что оказалось открытым, лицо заспешило поскорей отвердеть и укрыться под куда-то запропастившейся маской равнодушия решительно ко всему, однако взволнованность, всё прибывавшая в нем, оказалась сильней его хорошо воспитанной воли, в глазах на миг сверкнуло негодованье, на задрожавших щеках появился румянец, и голос, не сладивший с возмущением, раздавался звучней:

– Наша школа, по крайней мере теперь, русского человека растолкать не способна. Времена Шевырева, Надеждина для наших университетов прошли. Религия пошатнулась. Нравственным воспитанием способно заниматься одно лишь искусство, да и то если здраво оно, если не залетает бог весть куда или не продается за деньги, однако и наше искусство на ложном пути.

Уходя глубоко в просторное кресло, весь покрывшись морщинами, Старик подхватил, не то ухмыляясь, не то улыбаясь с чувством победы над ним:

– Представьте, учитель, вы убедили меня, и я бью вас вашим оружием. “Обыкновенная история” – огромная, мудрейшая вещь. Мы с Катей читаем, перечитываем её, восхищаемся, всякий раз находим новые мысли исключительной силы, сами учимся мыслить трезво и здраво, как вы изволите излагать. И вот я никак в толк не возьму, отчего вы не продолжаете ваше прекрасное дело, отчего не дадите нам ещё две, три, четыре такие же вещи, огромные, мудрые, в поучение нам?

От неожиданности упрека у него потемнело в глазах и вырвалось жалобно, громко:

– Я писать не могу!

Старик приподнялся, переспросил с удивлением, глядя на него испытующе расширенными глазами, тыча в его сторону возмущенной рукой:

– Вы не можете, вы?

Как нужна ему стала его равнодушная маска! Как захотелось спрятать под ней нестерпимую горечь и боль!

Он пожалел о своей неожиданной, недозволенной откровенности. Он боролся с собой, отступая, отыскивая шутливое слово, чтобы самым естественным образом куда-нибудь отвести разговор, слушая жадно, не простучат ли к дверям долгожданные каблуки, надеясь, что разговор оборвется тогда сам собой.

Однако старая горечь и старая боль за десять лет настоялись так, что порой обжигали его, и он против воли ответил, принуждая голос хотя бы звучать безразлично:

– Да, Владимир Николаевич, не могу. Мне сорок пять лет. Моя песенка спета.

Укоризненно покивав коротко стриженой головой, раскачиваясь всем толстым телом, точно собирался вскочить, Старик выговаривал громко:

– Творческая способность не иссякает, уж нет! Она, как река, к устью становится полноводней, если все силы направить в единый поток созидания. Вольтер в шестьдесят пять лет написал “Кандида”, в семьдесят три “Простодушного”, в семьдесят четыре “Царевну Вавилонскую”, а любезный вам Гете завершил “Фауста”, когда ему восемьдесят два прозвонило! Вы сами же обо всем об этом мне рассказали, их примером наставляли меня, и Валериана, и Аполлона, а нынче, в сорок пять лет, объявляете себя стариком, лишь бы в своих глазах оправдать свою нерадивость! Вам надобно взять себя в руки, вот что я вам доложу!

Он прилагал все свои душевные силы, чтобы оставаться невозмутимым, однако владел собой плохо, да и как совладать? Выговор, сделанный Стариком, разбивал все его утешающие резоны, которые он придумывал в удушливой хмари бессонных ночей, поставив его перед лицом внезапно и грубо разбуженной совести, и он по опыту знал, что теперь ему долго от терзаний её никуда не уйти, пока в другие бессонные ночи не выткет из призрачной тьмы ещё один утешающий аргумент.

А зачем? Всё равно никакие резоны и аргументы не усыпляли его. Для успокоенья его не достанет бессонных ночей. Он готов был к тому, что должно неминуемо быть. Если бы одно только это, он без труда совладал бы с собой. Разве это одно?

Он вдруг встрепенулся. Его поразило, что именно замшелый Старик не себе, а ему так горячо проповедует труд и советует взять себя в руки. Он не выдержал искушенья и с ядовитой усмешкой кивнул на письменный стол:

– Ну, нам-то с вами, как видно, они не в пример. Да, все они были гиганты, богатыри. Впрочем, если судить беспристрастно, и у гигантов, богатырей, приключались периоды жизни, когда им не удавалось ничего написать.

Не глядя на стол, Старик многозначительно вытягивал губы трубой, довольный, может быть, тем, что сумел загнать учителя в угол, помня, должно быть, ещё, как во время уроков сам то и дело попадался впросак:

– Периоды начинались, периоды и кончались, а ваш чересчур затянулся, все говорят. Пора вам, пора приниматься за дело, все заждались.

От ученика выслушивать такие речи было несладко. К тому же он чувствовал в этих речах какую-то явную и пристрастную ложь, однако и какую-то странную, ужасно обидную правду. Ложь угнетала его: не тому он учил Старика. Правда шевелила и без того неспокойную душу, поднимая со дна глухую горечь и боль.

Не испытывая желания разбираться, в чем была правда и в чем была ложь, он отогнал и горечь и боль на прежнее, на привычное место.

Это не удавалось ему, а он не хотел, чтобы стало заметно, как он уязвлен, и на лицо вновь наползла благодушная вялость, холодная рассудительность появилась в полуприкрытых глазах, он пытался уверить себя, что вся эта досужая болтовня ни к чему не ведет, что это пустое, бесплодное препирательство, что надо смолчать и тут же с глубокой обидой отрезал:

– Нет, Владимир Николаевич, нет! Я истощил мой запас, у меня ничего не осталось, кроме случайных зарниц и кратковременных вспышек, от которых не бывает грозы. Так, мелькнет иногда, но не оставит следа. И не надо обманывать себя и других. Мое литературное поприще кончено навсегда. Мне хочется отдохнуть, отправиться куда-нибудь далеко, только избави Бог от фрегата. Работайте вы, пока молоды, не жалейте, не распускайте себя.

И словно бы невзначай, уже простодушно вновь скользнул ироническим взглядом на стол.

На этот раз уловив его взгляд, угадав его смысл, Старик сконфузился суетливо, обиженно опустил обмякшие веки, замигал, отводя виновато глаза, и оправдался несмело:

– Служба… тупеешь… принуждаешь себя…

И тут слышалась своя правда и своя искусная ложь, но его чувства, уже смиренные разумом, не вырывались больше наружу, тяжелые веки наполовину прикрыли тоскующие глаза, лицо казалось безразличным, сонливым, и он, уже владея собой, обрывая тревогу, миролюбиво ворчал, притворяясь Адуевым-дядей:

– То-то вот, служба всё. Службы – дело серьезное, долг перед обществом, ну, и так далее, не вам изъяснять, а писанье-то – так, чепуха, забава, развлеченье после трудов. Отчего бы иногда и не пописать на досуг, если есть, конечно, досуг, может, что выкинется, иногда и стишками. А два дела вместе порядочно исполнить нельзя. Или со службы беги – или писанье похерь.

Старик взглянул исподлобья с какой-то странной, словно бы не согласной покорностью, и о, остро почуяв это упорное несогласие, с которым сам безуспешно боролся несколько лет, как всегда, не во всем согласный с собой, но упрямо защищавший свою правоту, ещё поприбавил шутовского сочувствия:

– Пожалуй, можно сказать, что творчество – это свобода или тот род наслаждения, когда всё лучшее, священное что ли, так сказать, рвется наружу, когда весь человек раскрывается до самого дна, когда искренен с собой до предела, а ложь невозможна, немыслима, нельзя себе лгать. В таком деле не может не быть губительным принуждение. Что вы, голубчик, принужденье в творчестве – это ложь. На службе дело иное, на службе надобно себя принуждать, на службе без принужденья шагу не ступишь, а в творчестве начнешь принуждать – выйдет вздор, выйдет дрянь, пятый сорт, если не хуже ещё. А пришло вдохновенье, уловил его искренний зов, тогда не мешкай, не спи, ночами пиши, позабудь обо всем, совесть свою отвори, ей одной отдайся на волю: совесть не подведет, и что она скажет в эту минуту, то и станет высшим в искусстве.

Нечаянная хвала свободе, совести, вдохновенью, так неожиданно слетевшая с языка, наперекор намерению посмеяться и пошутить над беспечным ленивцем, а пуще всего над собой, пробудила в нем жгучую зависть к тем немногим счастливцам, что вечно владеют пером, и он не сдержал увлечения, которое так и рвалось наружу, и шутовское сочувствие вдруг превратилась в упрек:

– Вы служите, можно сказать, для забавы, можете являться в присутствие два-три раза в неделю, а зрелость уже на носу, так не мешкайте, не пропустите. Ну, а старость придет, дай вам Бог выдержать этот холод достойно.

Старик выслушал, помолчал и флегматично вздохнул:

– Таланта настоящего нет… то есть вот чтобы одним могучим дыханием…

Вот-вот, одним могучим дыханием, без одоления, без борьбы, без труда. Он возвысил укоризненный голос, на мгновенье забыв, что и сам не давал в творчестве места ни одолению, ни борьбе, ни, кажется, даже труду:

– Вам рано знать, есть у вас талант или нет, вам ещё надо работать, надо дерзать!

Старик утомленным расслабленным голосом отвел от себя этот упрек и перешел в наступленье:

– Оставим меня. Мы о вас говорим. Я тут причем? Лучше откройтесь, неужели вам не досадно, что вы до сей поры не завершили “Обломова”?

Наконец песчинки упали не так, как обычно, но они не разбудили его любопытства. Этим проклятым вопросом он мучился постоянно, и ему уже стал ненавистен этот вопрос. Он сделал скучающий вид, нехотя переспросил и нехотя отвел его от себя, вдруг привязавшись к одному неверному, глупому слову:

– Досадно? Пожалуй, вы в первый раз спросили об этом.

Старик с достоинством подтвердил:

– Да, в первый раз, но думаю об этом давно.

Это достоинство, эта легкость признания, вызвав догадку о том, сколько унизительного, сколько несправедливого накопилось против него в завистливо-мелкой душе Старика, который несколько месяцев, может быть, несколько лет неторопливо, со вкусом размышлял над его злополучной нерасторопностью, если этим метким словом назвал эту несправедливую, эту жестокую невозможность закончить роман, счастливо начатый да на первой части так и застрявший, и, стало быть, всё это время с пренебрежением поглядывал на него, предупредительно угощая сигарами, взорвали его, вызывая негодованье, однако, уже ощутив, как тает маска, стекая с лица, как лицо готовится вспыхнуть, глаза засверкать и бешеный крик поднимается к горлу, он успел признаться себе, что неудача его очевидна, что истину надо признать, даже самую горькую истину, неловко зевнул, сохранив благодаря этому сонливость лица, и ответил со скукой:

– Нет, не досадно.

Старик потянулся вперед, принагнулся, пытаясь, должно быть, заглянуть ему прямо в глаза, и с издевкой спросил:

– И по этой причине вы со спокойной совестью служите в комитете цензуры?

Он резко встал, чтобы тотчас уйти и не слушать оскорбительной болтовни, вдруг со злостью подумав о том, что Илья такого вопроса не задал бы никогда, никогда бы с такой жестокостью не обидел его.

Но разве от такого рода вопросов можно скрыться, уйти?

И он неторопливо прошелся по кабинету, глядя в черные бельма окна, видя отраженье свечи и смутные, едва различимые корешки расставленных по полкам томов, и, не обернувшись, апатично промямлил:

– Далась вам эта цензура.

Однако голос Старика продолжал звучать возмущенно:

– Цензура? Да это чудовище губит сё благородное, всё разумное и святое! Наша литература захлебывается в крови её красных чернил!

Он постоял перед форточкой, заложив руки за спину, подставляя лицо под струю холодного воздуха, разглядывая на черном клочке окончательно завечеревшего неба первые пятнышки звезд, и ответил небрежно, стараясь думать о том, что погода переменилась и что нынче ему не заснуть:

– Полно. Цензура, точно, губит – одних дураков. И слава Богу. А умных цензура делает только умнее.

Голос Старика раскатился благородным негодованием:

Цензура убила Грибоедова, похерив “Горе от ума”! Если бы не он, сколько бы он ещё написал!

Он вспомнил Николая Васильевича, его рассуждение о цензуре в тот давний вечер, когда видел его, и беззлобно подумал о том, что Старика убедить невозможно, как и многих других, и что, может быть, потому они все и негодуют так сильно: небось, так и хочется в мученики, хочется ореола, венца, страсти-то, страсти какие!

Он едва утерпел, чтобы не захохотать во всё горло, так нелепым представился лик Старика в терновом венце, но голос остался безличным, лишь окрашенным тенью иронии:

– Грибоедова убили персианцы, это вам надобно знать, и за четыре года со дня завершения “Горя” ничего путного успеть он не мог. То есть написал бы, вероятно, если стал бы писать, такую же дрянь, как его водевили, не читали, небось? Нет, всякий день невозможно шедевры клепать, невозможно даже повести с направленьем писать хорошо, тем более чудо такое, как “Горе”. На такие вещи уходят десятилетия, целая жизнь иногда.

Должно быть, не слушая, не понимая его, неугомонный Старик разгорячился вовсю, восклицая громко и грозно:

– Да понимаете ли вы, мой учитель, что вы изволите защищать? Вы защищаете насилие, деспотизм!

Сделавшись ещё более безучастным и вялым, сам уставший от исполнения дурацкого долга, который что-то уж слишком оказывался неприятен и сух, он медленно, рассудительно заключил:

– Эк вас сегодня, вы не больны? Нет, не защищаю я деспотизма, я говорю, что цензура бессильна перед истинным гением, по крайней мере, насколько я знаю, из истинных гениев ни один не оправдывал свои неудачи вторжением красных чернил. Ну, представьте себе: Шекспира убила цензура. Нелепо, смешно. И мне упрекнуть себя не в чем. Я Лермонтова пропустил целиком, и у Тургенева не выпустил ни строки.

Старик злорадно ввернул:

– А Щербина сложил же стишки: “Избави нас от похвалы позорной “Северной пчелы” и от цензуры Гончарова”!

Он пожал хладнокровно плечами, отходя от окна:

– На то он и Щербина, чтобы глупости обо всех сочинять. Кто вспомнит имя этого пошляка лет через пять?

Старик запальчиво выкрикнул:

– А кто вспомнит об вас без “Обломова”?

Стало больно глядеть на желтые копья свечей, приходилось щурить глаза, отчего в назревший ячмень колола нестерпимая боль, и он проворчал, отвернувшись от света, тупо разглядывая темные корешки:

– Что мне до них? Никакие воспоминания мне не нужны, ничьи воспоминания жить прожить не помогут. Старик неожиданно замолчал и затих, утонув в своем кресле, сцепив пальцы на животе.

Иван Александрович с облегченьем вздохнул, надеясь на то, что томительный разговор наконец благополучно закончен и несколько времени не понадобится поочередно разыгрывать из себя то идиота, то мудреца.

Впрочем, он тут же поправил себя, что не совсем справедлив. С какой целью забрел он сюда? Отдохнуть, повидаться с людьми, которые приятны и блики ему? Разумеется, да, однако прежде всего он пришел наблюдать, насладиться после долгого перерыва своей, может быть, единственной страстью, и это вглядыванье, это вдумыванье в свою и чужую, своей дорогой идущую жизнь давало ему такой общечеловеческий и частный урок, какого не получил бы ни каких школах и книгах. Поневоле станешь искать, как слагалась она, поневоле устремишься к её родникам. Это ли не истинный труд для мыслителя? И что в этой жизни сходного и что не сходного сравнении с его собственной жизнью? Поневоле не можешь отделаться от такого рода важных запросов, закрыть глаза нарочно на то, чего прежде не видел в себе.

Таким образом, выходило, что он должен был быть благодарен ещё Старику за этот нечаянно вспыхнувший спор, но продолжать этот спор не хотел, именно потому, что хотел попристальней вглядеться в себя, и, зная словоохотливость Старика, если затронуть вопросы общественной пользы, побаиваясь, как бы ещё раз не затронуть этих вопросов, не поворачиваясь к – нему, снял с полки какую-то книгу, раскрыл наугад в середине и принялся неторопливо читать на правой странице первый сверху абзац:

«Ещё одно обстоятельство способствовало этому. Бывая против своего желания в большом свете, я, однако, не был в состоянии ни усвоить его тона, и подчиниться ему; поэтому я решил обойтись без него и создать себе свой собственный тон. Так как источником моей глупой и угрюмой застенчивости, которую я не мог преодолеть, была боязнь нарушить приличия, я решил, чтобы придать…»

Старик возразил, внезапно и радостно, наконец подыскав подходящий ответ:

– Однако, помилуйте, вас литература могла бы кормит. За “Обломова” дали бы вам тысяч десять, за отдельное издание, может быть, столько же. Лет на шесть бы достало. Даже на семь!

Он машинально дочитывал вслух:

–“… себе смелости, отбросить их. Я сделался циничным и язвительным – от смущения; прикидывался, что презираю вежливость, хотя просто не умел соблюдать её…”

Старик изумленно спросил:

– Это – что?

Он сам изумился, как это вырвалось у него, однако такого рода случайные происшествия всегда забавляли его, и он разъяснил с невозмутимостью дяди:

– Это Руссо. Неужто не узнаете? До того был человек, что хоть брось.

Старик пробурчал как-то сдавленно, недовольно, упрятав, должно быть, рот в воротник, он не видел и глядеть не хотел:

– Зачем здесь Руссо, что-то я не пойму?

Пробегая дальше одними глазами, как суровость приобретала в душе чувствительного философа бесстрашие – победителя, он продолжал, делая вид, что тема его увлекла:

– Меня удивляло всегда, в пансионе ещё, что “Исповедь”, тем не менее, превосходная вещь.

Ворочаясь в кресле, так что кресло скрипело под ним, Старик обиженно повторил:

– Я толкую, что литература бы вас кормила и вы бы имели счастье не служить по цензуре, а вы суете мне под нос Руссо!

Не оборачиваясь, стараясь не шевелить воспаленными веками, он ответил не торопясь:

– Мне достало бы и на десять, но “Обломова” надо ещё написать, для отдельного издания ещё нужен успех, а много вы видели переизданий Пушкина, Гоголя? Спросу нет, говорят, вот как нынче у нас. Кто же меня-то переиздаст? Кто станет кормить на старости лет, ежели не выслужу пенсии черным трудом? Разве что вы?

Старик с негодованием протянул:

– Ну, уж это дело известное, пессимизм меланхолика, слышали мы!

С досадой подумав, что этот благополучный, обеспеченный человек, никогда не знавший нужды, ничего не знает ни о меланхолии, ни тем более о пессимизме, он круто поворотился к нему, заложив пальцем страницу, поднял глаза и, ощутив колючую боль, удивился:

– Меланхолика, вы говорите? Это вы меня величаете меланхоликом?

Старик огрызнулся ворчливо:

– С этаким замыслом сидеть сложа руки! Меланхолик и есть!

Он захохотал наконец, даже слезы выступили из глаз, защипав воспаленные веки, которые от смеха дергались часто и острая боль их рвала, не давая сосредоточиться, будоража его. Не ставя книгу на место, слепо тыкаясь с ней, он свободной рукой, промахнувшись два раза, выхватил из кармана платок, бережно прикоснулся к глазам, силясь остановиться, но хохотал ещё громче, скривившись от боли, и слезы выступали обильней, а он сквозь хохот и боль выталкивал каждое слово:

– Откуда… вам… знать… меня… меня…

Перевел дух и, держа перед носом скомканный белый платок, растянул, передразнивая, дурацкое слово:

– Ме-лан-хо-о-оли-ик!

Трогая пальцем, подальше от боли, через платок, самые уголки глаз, глядя из осторожности вниз, он холодно продолжал, тогда как в душе так и пенилась гордость:

– Мальчишкой вам бы за мной не угнаться. Я непоседливым был, как чертенок, любопытство так и распирало меня. Няня стерегла меня целый день, но я от неё убегал. Маменька так и сыпала исправительные затрещины, какие вам и не снились.

Старик недоверчиво хмыкнул:

– Отчего же вы такой… замороженный?

Он вдруг встрепенулся, опомнился, высушил слезы, спрятал платок, улыбнулся одними губами и ответил с фальшивой игривостью:

– А вот и загадка для вас!

Старик надул обиженно губы, а он без улыбки и молча, неторопливым раздумчивым взглядом смотрел на него, отыскивая признаки желания, одоления, жизни, какую ощутил вдруг в себе.

Старик стоял к нему близко, ближе многих других, знал давно, видел часто, без стеснения разговаривал обо всем, что бы ни всходило на ум, однако он с упрямым недоумением обнаруживал, не в первый уж раз, что вся его душевная жизнь оставалась чужда Старику, что, может быть, не подозревая о том, Старик глубоко равнодушен и к службе его, и к непонятным образом угасшему творчеству, и, в сущности, к самой жизни его.

В потускневшей, будто опавшей душе его не нашлось укоризн. Глаза приглушила печаль. Многие годы встречал он отовсюду одно равнодушие и пытался привыкнуть, притерпеться к нему, и уже попривык, что никто не понимал и не знал и не подозревал его тоскующей драмы, и терпеливо таил свою драму в себе, плотнее натягивая равнодушную маску, чтобы никто не заглядывал под неё любопытным, равнодушным, непонимающим взглядом.

Даже если бы кто-нибудь понял его, всё равно никто бы ему не помог.

Никто другой не переживет, никто другой не осмыслит, никто другой не осилит за нас наших драм. Всё свое сделай сам, это и есть твоя жизнь, иначе не за что ухватиться в себе и не за что себя уважать.

Старик потянулся за новой сигарой.

Оказалось, он всё ещё держал в руке том сочинений Жана Жака Руссо, и страница всё ещё была заложена пальцем.

Он медленно раскрыл то же место, словно и не было перед тем ничего, и взглянул рассеянно дальше, почти одними глазами, не думая над тем, что читал:

«Несмотря на репутацию мизантропа, которую мой внешний вид и несколько удачно сказанных слов мне создали в свете, нет сомнения, что в своем кругу я плохо выдерживал роль: мои друзья и близкие знакомые водили этого дикого медведя, как ягненка, и, ограничивая свои сарказмы горькими, но общими истинами, я никогда не мог сказать кому бы то ни было ни одного обидного слова…»

А он, спору нет, бывал слишком резок, может быть, зол иногда. Не одно, не два обидные слова достались от него Старику, в сущности, бестолковому, безобидному болтуну. Такие вещи с ним приключались не раз. Он не научился по-настоящему сдержанности… сарказмов, иронии хватало в избытке…

Он закрыл книгу, аккуратно вставил на прежнее место, чуть раздвинув соседние корешки, подровнял, слегка постукивая по ним, прошел к дивану, не глядя на Старика, и устроился в уголке, откинув голову, полуприкрыв больные глаза, с немым вниманием разглядывая темную фигуру обнаженной греческой нимфы, пристроенную над книгами, и минут через пять взгляд его снова сделался потускневшим, сонливым, как и должно было быть.

Он овладел собой и продолжал размышлять.

Всё шло, должно быть, оттуда, издалека. Жизнь вообще на драмы щедра. Большей частью, это не великие драмы Шекспира, которые сметают в могилу виноватых и правых. Великие драмы приключаются редко. Жизнь не скупится на мелкие, повседневные, пошлые драмы. Безбедные, сытые спорят подолгу. Одни твердят, что драмы возвышают. Другие им возражают, что драмы калечат. Калечат, конечно, и, может быть, возвышают. Но калечат прежде всего.

Для чего он сказал Старику про загадку?

Его загадка слишком проста.

Глаза его так и раскрылись: не сказал ли он этого вслух?

Кажется, нет, не сказал. Старик, привольно раскинувшись в кресле, округляя старательно рот, пускал ровные синеватые кольца тонкого сигарного дыма. Поднимаясь одно за другим к потолку, они становились всё больше и нехотя таяли в прокуренном воздухе, почти неприметно, неуловимо сливаясь с ним, образуя туман. Нетрудно было понять, что Старика не донимали вопросы, когда, почему и зачем. Да и какие вопросы: у Старика ни рукописей, ни корректур на праздном столе.

Он всполошился, почудилось, что он куда-то давно опоздал. Он тревожно спросил:

– Позвольте, нынче какое число?

Пронзив кольца острой струей, Старик ответил с недоверчивым видом:

– Двадцать восьмое, а что?

Он опомнился и негромко сказал:

– Благодарю.

И подумал в сердцах:

«Спроси ещё имя свое и валяй служить на диване…»

Снова припомнилось детство и с горьким упреком спросило его, что он сделал с собой и что обстоятельства сделали с ним. Получалось неясно и больно. Он чувствовал, что к нему подступает хандра.

Тут спасли его долгожданные каблуки. Он за три комнаты уловил их легкую дробь и, достав гребешок, пригладил остатки светлых волос.

Дверь с размаху открылась во всю ширину, он уже поднимался навстречу, и Старушка с порога весело крикнула им:

– Молчуны, обедать, обедать!

Глава двенадцатая

Обед и после обеда

Он проверил все пуговицы на борту сюртука, подтянулся и подал ей руку.

Она с галантной улыбкой оперлась на неё.

Старик, ворча себе под нос, поплелся за ними.

Они расселись вокруг большого стола и принялись за еду. Он сидел напротив неё, часто опуская глаза. Вот её тонкие пальцы держали вилку и нож. Вот передвигали тарелки. Вот накладывали мясо и зелень. Вот подливали вино. Вот застывали на скатерти. Вот брали хлеб. Вот сильно и нервно сминали салфетку. Гибкие, узкие, нежные, чуткие женские руки.

Смотреть подолгу он позволял себе только на них.

Старик в полном молчании пережевывал большие куски, хватая их жаждущим ртом, блестя жиром на подбородке, на губах, на носу.

У него же, должно быть, от застарелой усталости, пропал аппетит. Иван Александрович, скорее повинуясь необходимости поддержать свои силы, выпил чашку бульона и нехотя проглотил кусочек зажаренного цыпленка.

Старушка, следя за ним с материнским вниманием, тотчас указала на сочный, дымящийся, пахнувший приправами ростбиф.

Он вежливо отказался от слишком тяжелого мяса.

Она спросила с тревогой:

– Что, опять ваша печень?

Её дружеское участие коснулось одинокой груди горячей волной. Он с благодарностью посмотрел на неё и, усиливаясь казаться беспечным, ответил:

– Так, ничего.

Она упрекнула, окидывая его придирчивым взглядом:

– Когда вы начнете лечиться?

Беспомощно улыбаясь, он с насмешливой грустью спросил:

– Кого же лечат от старости?

Она звонко расхохоталась:

– Как несносно вы любите комплименты!

Он отозвался с обычной своей меланхолией:

– Ещё больше я люблю правду.

Её большие глаза просияли лукавством:

– Больше тридцати восьми вам не дашь.

Он поправил, коснувшись обнаженного темени:

– Стукнет вот-вот сорок пять.

Она засмеялась:

– Совершенный старик.

Тогда он попросил:

– Давайте это оставим.

Она согласилась поспешно, виновато опуская глаза:

– Да, в самом деле, оставим.

И спросила, избегая смотреть на него:

– Кофе станем пить здесь?

Ей ответил Старик, обтирая салфеткой щеки и рот:

– Я полагаю, лучше в гостиной.

В гостиной, с чашкой в руке, Иван Александрович приткнулся в угол дивана.

Старушка вскоре подсела к нему:

– Вы сердитесь, но я не хотела вас обижать.

Неожиданно для себя он ответил своим настоящим теплым искренним голосом:

– Я не сержусь.

Она тронула его ослабевшую руку:

– Хотела показать вас нашему доктору.

Он попросил, поспешно пряча глаза:

– Лучше сыграйте.

Она крепче сжала его ставшую совершенно беспомощной руку:

– Вы обещаете?

Он вздохнул:

– Хорошо.

Она смутилась этим словом, коротким и тихим, как клятва, и встала, отводя от него блеснувшие словно бы нежно глаза.

Он пересел в кресло, стоявшее против открытых дверей.

Она скользнула в маленький зал и села за фортепьяно.

Лицо его точно помолодело. Восхищенно и неотступно следил он за ней. На душе было грустно, тревожно, светло.

На хрупкой высокой подставке за фортепьяно одиноко горела свеча, напоминая ночной огонек где-нибудь в дальней дороге, в степи.

Видя только её прямой силуэт, от которого веяло жизнью и тайной, он боялся пошевелиться, боялся разрушить обаяние этой сильной расцветающей жизни и эту сердечную тайну тоже страшился спугнуть.

Он ждал.

Она сидела ещё, поникнув гладко причесанной головой, опустив на колени напряженные тонки руки.

Старик тоже смотрел на неё от дальней стены сквозь растущее облако табачного дыма.

Иван Александрович застыл в своем кресле. Движение, шорох, посторонняя мысль представлялись ему святотатством. Он уже чувствовал всем своим существом, что музыка наполняла её, что только миг, один единственный миг…

Её тонкие руки взлетели. Её осторожные верные пальцы слабо тронули пожелтевшие клавиши, и в ответ застонали, заплакали в сером сумраке горькие струны.

Она всё поняла, решительно всё. Она тихонько шептала ему:

«Ты устал, ты бесконечно устал, и ты одинок, и никто не понимает тебя…»

Со стеснившейся грудью, с неровным дыханием, склонив голову, охватив похолодевшими пальцами лоб, он поспешно спрятал лицо, ожившее, побледневшее вдруг.

Она же ударила сильно и быстро, и, жалобно охнув, обнаженные струны задрожали в ответ:

– «Твоя боль, твое разбитое сердце. Слезы отчаянья, приступившие к горлу. Проклятая слабость, валящая с ног…»

Он вовсе забыл про лицо. Равнодушие с него тотчас пропало. Лицо медленно, медленно таяло. Лицо делалось непривычным и странным, точно он был не одет. На нем явственно проступали следы прежде скрываемых мук, и в звериной тоске потемнели голубые глаза, открывшись совсем, но тотчас сделавшись меньше. И было в душе одно то, что играла она, что этими умными, верными звуками неудержимо вызывалось наружу.

А она, словно дав ему оплакать щемящую слабость, уверенно искала в его расслабленной, обмякшей душе что-то иное, что бы омыло, встряхнуло, освежило её, и в её тонких девических пальцах пробудилось упорное мужество, и её пальцы властно говорили ему:

«Ты сильный, ты стойкий, ты дерзновенный. Скинь свою худую усталость, забудь тревоги, болезнь. Путь твой не кончен, твой путь только начат. Что за старость в сорок пять лет? Ты жив! Ты ещё будешь жить!»

Он верил ей, верил. Все силы души поднимались и порывались вперед. Он ощущал, как у него подбирались дряблые щеки, стиснулись шаткие зубы, набухли желваки челюстей. Он готов был подняться, готов идти и дерзать. Он бы хотел, чтобы рядом с ним шла она и чаще напоминала о мужестве одинокого путника. Вдвоем они стали бы втрое сильней.

А музыка мчала и мчала вперед, и победным кликом отозвался последний удар и долго гас в тишине, словно таял в разреженном сумраке вечера.

Стало легко и стыдно и радостно жить, и губы невольно разжались, и он весь осветился блаженной улыбкой.

Старик поднял руку с дымящей сигарой и громко сказал в тишину:

– Спой нам “Чистую богиню”, Катишь, не пела давно.

Голова её задумчиво поднялась.

Иван Александрович увидел в рассеянной полутьме, как огромными стали большие глаза, которые затенялись густыми ресницами, и они казались матово-черными в свете свечи.

С мукой тоски начала она каватину. В каждом звуке слышался плач её истомленного сердца. Она точно изнемогала под тяжестью страшной, пока не совсем разгаданной тайны, и обращалась к одинокой луне, однако он представлял, что она, совестясь и волнуясь, обращалась к нему.

От звуков, от слов, от сильного верного женского голоса сердце билось тревожно, нервы дрожали, в глазах стояли сладкие слезы, в груди подступали рыданья счастья и боли, давил страх, возвратившийся страх за неё.

Стискивая поручни кресла, он страстно твердил про себя:

«Неужто она догадалась? Неужто она поняла? Ведь не может же этого быть! Какая женщина, какая душа! И должна быть мне чужой! И должна быть несчастна с другим!»

В прихожей он мялся, долго влезая в шинель, неуклюже тыча ноги в галоши, притопывая, вертя с обреченным видом шляпу в руке.

Сухой воздух так и ударил в лицо. Над черными крышами поднималась луна, неполная, желтая, точно больная.

Иван Александрович ёжился, прятал уши в поднятый воротник и без смысла кружил по пустынным, обезлюдевшим улицам. Стая бродячих собак увязалась за ним, трусливо ворча. Он вздрагивал и взмахивал палкой.

Опомнился наконец и воротился в свое одиночество.

Глава тринадцатая

Как жить?

Густой храп раздавался на лестнице. Дверь оказала не заперта. В кабинете было черно.

Порывшись в карманах, достав свои спички, засветил он свечу. Было так тихо, точно умерло всё, и пламя свечи не дрожало, слабым немигающим светом высветив круг, не достигая углов, и комната казалась тесной, пустой.

Сбросив сюртук, опустившись в низкое кресло, Иван Александрович понемногу возвратился к своим наблюдениям, анализировал их, добиваясь понять, могла ли она догадаться, и вскоре задумался о себе.

Казалось, он знал уже всё, что было с ним и что ещё могло быть.

Сорок пять лет…

Он не имел не призвания, ни жены, ни детей, ни ответной любви, и было бы очень уж глупо надеяться, что эти радости так и ждут его впереди.

Один честно исполненный долг.

Не слишком ли мало?

В сущности, ему нечего делать на грешной земле, нечем и не за чем жить.

Преодоление, труд и борьба…

Всё это верные, но отчего-то пустые слова. Правду ли заслуживает наименование долга это казенное малое дело, за которым черствеет душа? Не видимость ли, не обман ли, не пустота? И если это не долг, то где отыскать другую обязанность, что иное наложить на себя? Без долга обращаешься неминуемо в эгоиста. Не плестись же общей дорогой, без болезненных дум, раздражающих помыслов, без гнетущей тоски?

Музыка в нервах всё ещё грела чуть различимым теплом, и не хотелось думать ни о проторенных дорогах, ни о мелких, ни о крупных делах, ни о осточертевших обязанностях, ни о том, что грубо ошибся, выбирая жизненный путь, но именно об этом он думал часто, думал всегда, думал с презрением, с завистью, с брезгливым злорадством и не думать не мог.

Общая колея…

От этих двух слов мысли забились, задвигались, гневно и тяжело. Он дернулся весь, брезгливо поджав длинный рот.

Под именем долга они умели занять пустое, однако почетное, вожделенное место, которое давало им всё, и всего у них было в избытке. Исполненный долг, как они понимали его, давал им большие права, и они без оглядки крали и брали, чтобы тратить без счета, жить без забот. В состав их обязанностей не входили ни труд, ни одоление, ни борьба, и они наслаждались без меры, совершали моцион в дорогих экипажах, украшали парижскими модами Невский проспект, бельэтажи театров, простор танцевальных зал, а летом придавали живописность дачным местам. Они на европейских курортах лечились от чрезмерного аппетита и безмятежного сна. Свою скуку разгоняли они по Италии, Германии, Франции, окунались в море и в целебные ванны, поправляли нервы, измотанные бездельем, сытным меню и хлопотами о модных безделках. Они с безразличным видом бродили в залах музеев, зевали под сводами готических див, переваливались с пуховиков на перины, транжирили время и жизнь, засыпали с радостной мыслью, что не надо ломать головы, чем заполнить длиннейшую вереницу бесцельных часов. Они не метались между нуждой и призванием, между призванием и нуждой, не размышляли, как добиться в своей жизни разумной гармонии, смягчив сухость долга и не пресытившись наслаждением, не знали тоски по неумолимо уходящему времени, не скрипели зубами при мысли о неисполненных замыслах и о том, что гармония не достигнута, а жизнь кружится и бредет не туда. Нет, в их опустошенной, безответственной жизни всё сбывалось своей чередой. Они бесстыдно владели всем тем, что было необходимо ему.

Ему бы независимость состояния, ему бы свободу от будничных дрязг. Он имел бы досуги, он бы в праздники творчества обратил свои дни.

Одно смущало его: творчество он почитал наслаждением, а в чем бы тогда состоял его долг?

Однако это был голос рассудка, а чувство твердило ему, что это он нуждался в длительных путешествиях, которые лучше всех докторов излечивают в долгодневных трудах истощенные нервы. Это он должен был видеть нетленное чудо Венеции, Лондона, Рима, снежные пики Швейцарии, жемчужные лагуны южных морей, видеть не в качестве секретаря адмирала и учителя гардемаринов на фрегате “Паллада”, а вольным фланером, который идет куда хочет и стоим там, где ему любопытно стоять. Это он имел полное права пользоваться счастьем свободы и радостью безмятежного отдыха, потому что заслужил свободу и радость не чином, не местом, которые они занимали по случаю, а сущими муками созидания, и ещё потому, что свобода и отдых рождают новое вдохновение, которое превращается в новый творческий труд.

Рассудок было напомнил ему, что творчество – это не труд и по этой причине не может иметь никаких особенных прав, однако против рассудка восставало всё его существо, в нем громко говорило сознание, что он, имея в голове два громадных романа, лишен был всего, что необходимо, чтобы их завершить, а Город многие годы манил на каждом шагу, соблазнял и шептал:

– Ты смотри: вот роскошь, золото, женщины, упряжки кровных коней, и я отдаю всё это шутам, подлецам и холопам, я награждаю бесчестье, предательство, лож. Ты смотри! Не смей отвернуться! Погибни или возьми!

Он смотрел, но не брал за ту цену. В сорок пять лет он сделался стариком, чтобы, неутомимо и честно трудясь, безукоризненно исполняя малейшую обязанность службы, получить всего лишь неизбежное, необходимое для поддержания жизни. Он все свои замыслы должен был отложить, лишь бы иметь эти жалкие крохи, которых не лишен и последний из домашних скотов.

И растрачена жизнь, как ни утешай себя тем, что исполнил свой долг и благодаря этому не сделался ни вором, ни эгоистом, ни подлецом. И осталось несколько клочков от романов. И сомнение, сомнение в том, верно ли, разумно ли жил.

Всё разбито, раздавлено, растоптано в нем. Всё высокое, светлое, чистое, без чего жизнь, обузившись, сведясь на одно, утратив свою полноту, становится бесцветным, глухим прозябанием, затиснуто в дальний запущенный угол крепко сжатой души, возмущенно клокочет, истерзанно бьется, прорываясь временами наружу, и всякий день обжигает своей безысходностью беззащитную грудь.

Казалось, его совесть могла быть чиста, он не сидел сложа рук и не кормился чужими трудами, но он успокоиться на этом не мог, он хотел жить и чувствовал отвращение к своему бытию.

Почему?!..

Неожиданно громко треснул фитиль нагоревшей свечи.

Иван Александрович вздрогнул, подался вперед и взглянул на живой огонек.

От близкого света защипало, заломило больные глаза, в ячмене закололи острые иглы.

Он поднялся устало, разделся с трудом, дохнул на острое пламя и нехотя лег.

Жизнь завелась как будто разумно, соединяя службу и, пусть немногие, интересы чувства, ума, но он был противен себе, и ему не удавалось заснуть.

Он лежал, лежал, лежал в неподвижной глухой тишине, комок немого отчаянья, отстоявшейся мудрости, мучительной злости и неизжитых кипучих страстей. Он словно бы слышал неугомонный лепет карманных часов, лежавших на столике: они считали секунды, равнодушно спеша. И он умолял, закусив отчаянно губы, зажав беспомощный рот дрожащей рукой, чтобы не разрыдаться навзрыд:

«Не думай, не думай, не надо думать о том, что вернуть невозможно, чего нельзя изменить…»

Однако в нем наболело, нарвало, намыкалось, и черные мысли не находили преград в немой тишине, и они, упрямо и злобно, как стаи бездомных собак, продолжали ворчать, что жизнь испорчена своими руками и что теперь стало не за чем жить, потому что никогда, ни за что не вырваться из этого омута службы, никуда от неё не уйти.

И когда, в какой роковой невозвратимый решающий миг он свернул с прямой дороги в это болото?

И что искать, идти куда и зачем?

Он чувствовал опытным сердцем своим, он угадывал, знал, он без причитаний беспокойного Никитенко и сонливого Старика прозревал, что страна в эти месяцы, в эти, может быть, дни начинала величайшую, грандиознейшую эпоху развития, какой не бывало после Петра, какой ещё долго не будет потом, и целый пласт народного, национального быта, нараставший стихийно, неслышно, неторопливо, из века в век, готов сдвинуться, повернуться и вдруг смениться неровным, рыхлым, непривычным, иным, который ожидался давно и который охватить одним взглядом и понять невозможно, а надо, необходимо охватить и понять.

Он понимал, отлично зная историю, что не всякому выпадает на долю такого рода смутные, неизведанные, однако же поворотные сдвиги. Он сомневаться не мог, что только такие переломы и смуты рождают Дон-Кихотов, Тартюфов и Гамлетов, что в такой поворотный момент талант безошибочно находит свой путь, а посредственность впадает в ничтожество. Не сумей, пропусти – и твоя жизнь протечет без следа.

А он пропускать не хотел. Он улавливал каким-то чутьем, как на гребне этого грозного мига с невероятной силой растет его выжитый годами тоски, напоенный несбывшимся счастьем, поразительный замысел. Он знать не хотел и запрещал себе думать, случится ли то, что задумано им, с Дон-Кихота, Гамлета или Тартюфа, но именно эти головокружительные вершины мерещились ему в бессонных мечтах.

Главное, уже медлить было нельзя. Подходили сорок пять лет. Тускнели последние силы души и ума. Ещё год, ещё два, и ни за какие шиши не вернуть ни увядшую зрелость, ни пронесшийся гребень волны.

И эти последние силы надо бы было отдать, надо бы дни, недели и месяцы напролет напрягать до последних пределов, чтобы написать, завершить наконец свою, может быть, самую главную, настоящую книгу.

Но у него не имелось месяцев и недель, не имелось и трех совершенно ему самому предоставленных дней. И сила художника, и трезвость мыслителя, и энергия созидателя жизни молча гибли, истощались и таяли, как в одиночной тюрьме.

Да полно, стоил ли долг, отчасти добровольно, отчасти невольно принятый им на себя, таких жертв?

Он вдруг застонал, очень жалобно, тихо. Он всхлипнул и заскулил, давясь закушенным ртом.

И между этими слабыми всхлипами легко и быстро стучали часы.

Их стук в тишине наконец образумил его. Он испугался, уж не обезумел ли он, и побледнел.

Спасительная насмешка охладила его:

«Ты бы ещё часок поревел… как сопливый мальчишка… очень прилично… в сорок пять лет… или хоть по Невскому пробежал… без штанов…»

Слава Богу, он не спятил с ума от сознания обреченности, даже по-настоящему разрыдаться не дал себе. Вот поспать не придется: ему не уснуть, и не стоило держать закрытыми больные глаза.

Федор с вечера дернул шнурок, однако затворил только форточку с улицы, а комнатную оставил открытой, и штора зацепилась за створку, но Федор, должно быть, не обернулся, не посмотрел и ушел, лишь бы поскорей отвязаться от дела, или поленился воротиться и завесить окно, и теперь в мертвенно-синем стекле торчал льдистый кусок посветлевшей луны.

Иван Александрович заторопился к спасительным будничным мыслям, лишь бы подальше уйти от неразрешимых и потому неразумных размышлений о том, как ему жить:

«Федору надо сказать…»

Подумал и ухмыльнулся беззлобно, передразнивая своего дурака:

– Уж до скольких разов говорил…

Он приподнялся, расправил под собой простыню, взбил повыше подушку и снова прилег, не прикрыв одеялом обнаженную грудь, чтобы подзябнуть слегка, согреться потом и, может быть, всё же заснуть.

Однако вновь, помешав простым мысля не позволяя отвлечься, назойливо привязалась одна обидная, горькая, враждебная мысль, возбужденная вечерними наблюдениями над Стариком, а следовательно, и над собой.

Он уж знал, что эта мысль не отвяжется от него, если вовремя не отбросить её, и на всю ночь не оставит в покое, терзать же и мучить себя понапрасну нисколько не улыбалось ему, и он, защищаясь, привычно её отстрани и с этой целью принялся глядеть в потолок.

Потолок едва проступал в копошившейся тьме. Сбоку, почти над самой его головой, висела большая связка тростей, которые он собирал, скитаясь по белому свету. Трости были прилажены на двух деревянных кронштейнах, вделанных по его приказанию в стену. С подушки не было видно этих полированных, покрытых коричневым лаком угольников, но он знал, что они были там, и настойчиво припоминал, как выглядела каждая трость, какие достоинства бросались в лаза, пока выбирал, какие недостатки обнаружились при домашнем осмотре, где купил, в какой стране, в каком магазине, кто был хозяин, хорошо ли говорил по-английски, сколько пришлось заплатить, если перевести на рубли.

Одна была с потаенным кинжалом. Ею соблазнился он ещё в Лондоне и протащил с собой кругом света. Английские магазины подобны музеям. Обилие, роскошь, вкус и раскладка товаров поражали его до уныния, свезенное со всего света богатство подавляло воображение. Он спрашивал поминутно, кто и где покупатели этих богатств, заглядывая и побаиваясь войти в эти мраморные, малахитовые, хрустальные и бронзовые чертоги, перед которыми казалась детской сказкой шехерезада. Перед четырехаршинными зеркальными стеклами он простаивал по целым часам, вглядываясь в кучи тканей, фарфора, серебра и драгоценных камней. На большей части товаров были обозначены цены, и он, приметив доступную цифру, не мог не войти и чего-нибудь не купить, после каждой прогулки возвращаясь домой с набитыми всяким вздором карманами. Так приобрел он и кинжальную трость. Для чего? Кого собирался тайно убить? Никого.

Рассеивая, отгоняя темные мысли, воспоминания всё дальше и дальше увлекали его. Один английский торговец в Гонконге, державший лавку отличных китайских вещей, не вспоминался, как он ни терзал свою память.

Он помнил невыносимый солнечный жар, от которого некуда было деваться, и горячий пот под мышками и на спине, несмотря на простор помещения, помнил, как веселый Посьет брал на пробу манильских черут и платил по тридцать копеек за чай, который стоил у нас рублей по пяти, помнил, что хозяин был светло-рыжим, однако говор, лицо и костюм совершенно забыл.

И он старательно представлял, как улыбался Посьет, разглядывая черных китайских божков, надеясь в цепочке своих впечатлений внезапно поймать какое-то слово, жест, поворот головы, которые непременно встряхнут в памяти всё остальное, но связь прерывалась запретными мыслями, как в притче о белом медведе, они проступали сквозь мышиную возню его памяти, как проступает снизу вода, сочились то после жара, то после манильских черут.

Он ещё и ещё раз наваливал на них старый хлам, рассчитывая их придушить. Он отнекивался от них, как умел, чтобы по крайней мере выиграть время, необходимое для того, чтобы приготовиться хладнокровно анализировать их, раз уж им приспичило напасть на него, одолев все преграды, нагроможденные им. Пусть приходят, когда он упокоится и будет готов.

А пока, не припомнив ни лицо, ни речь купца из Гонконга, он перескочил на другое, сердито подумав о том, что с Федором придется расстаться, отметив, что не столько сердит, сколько принуждает себя рассердиться.

Это показалось ему любопытным. Он пустился искать, каков причина столь странного расположения чувств, и вскоре нашел, что к увальню своему он привык и что Федор даже симпатичен ему.

Озадаченный, не понимая, что же ему предпринять, он попугал себя незапертой дверью, вполне убедительно рассудив, что в пьяном виде это слишком большое дитя когда-нибудь подожжет или впустит в квартиру воров, и с не меньшей убедительностью напомнил себе, что трезвых слуг не бывает, а Федор по крайней мере простодушен и добр, из чего неминуемо следовал вывод, что, может быть, лучше ещё потерпеть, до той последней возможности, пока Федор не сотворит какой-нибудь уж вовсе не поправимой беды.

Да, в самом деле, надо терпеть…

Стерпеть всё подряд…

Стерпеть даже то…

Тут он резко себя оборвал, находя, что всё ещё не готов во всеоружии встретить опасные мысли, бог с ними, пусть тоже потерпят, пусть подождут.

На худой конец он станет неторопливо и долго пить чай, если в ближайшие полчаса не удастся уснуть.

Как раз две недели назад, перед самым корректурным запоем, он взял у Елисеева фунт по четыре рубля. Федор, неизменно употреблявший всё то, что оставалось от ужина, чаю и кофе, на его счастье, не пил. Следовательно, найдется что заварить, а самовар он поставит и сам, не будить же того, пускай себе дрыхнет, бог с ним.

Он рассеялся, и на память зачем-то пришли философские наставления, которые в любознательной юности сотнями вытверживал наизусть:

«Тогда только свобода, составляющая стихию бытия человеческого, есть истинная свобода, достойная разумно-нравственных существ, а не капризное своеволие, когда она сама из себя, не по рабскому инстинкту, но по благородному самоотвержению, добровольно подчиняет себя вечным законам мудрой природы. Сие благоговейное самоподчинение должно составлять высочайшее достоинство гения, как любимого первенца природы и свободы в действиях разума…»

Ну, никаким первенцем он себя не считал, подобное заблуждение не коснулось его, однако он остался доволен, что пришла на ум именно эта философская мысль.

Лучше уж философствовать, чем тоскливо выть на луну, нет вернее лекарства для захворавшей души.

Общее впечатление, какое произвел на него наружный вид Лондона и тех стран, где ощущалось владычество англичан, а оно ощущалось везде, было странно: он не заметил там жизни. Повсюду была торговля видна, а не жизнь, да и сама торговля резко не бросалась в глаза. Только по итогам, по цифрам делался вывод, что Лондон первая в мире столица, а Капштат на таком месте, а Сингапур и Гонконг на таком, когда по этим цифрам сочтешь, сколько громадных капиталов обращается в день или в год. Он только ахал от изумления, но ничего не видел лазами, такая господствовала кругом тишина, так все физиологические отправления общественной жизни совершались стройно и чинно. Кроме неизбежного шума колес, другого он почти не слыхал. Город как живое существо, казалось, сдерживал дыханье, сдерживал биение пульса. Не было ни напрасного крика, ни лишнего движения, а уж о пении, о прыжке, о шалости мало слышно даже между детьми. Всё было рассчитано, взвешено и оценено, как будто и с голоса, и с мимики тоже взимается пошлина, как с окон и шин. Экипажи мчались во всю прыть, но кучера не кричали, да и прохожие никогда не зевали. Пешеходы не толкались, в народе не замечалось ни ссор, ни драк, ни пьяных на улице, хотя, по его наблюдениям, почти каждый англичанин напивался во время обеда. Все спешили, бежали, ни одной беззаботной, ленивой фигуры.

Словом, торговля – это рассудок, расчет, а не жизнь, обращение капитала, обмен не чувствами, а товарами, приход и расход.

Как в службе: обязанности рассчитаны, приказы обращаются, обмен бумаг входящих и бумаг исходящих, нынче одни корректуры, назавтра другие, а жизни-то – жизни и нет.

Вот подчинил он себя течению этих мудрейших законов, и что?

Жизнь ушла.

И была, и казалось, что никогда не уйдет.

И он с грустью, с привычной насмешкой зрелого мужа припомнил веселую юность, когда был усердным студентом, с немым восхищеньем внимал каждому слову Надеждина и, разумеется, был смешно и пылко влюблен.

Он был добрым, доверчивым, восторженным мальчиком и многие вечера, краснея, вздыхая, проводил у неподражаемой Марьи Дмитревны Львовой-Синецкой.

Он сделал пониже подушку и завернулся поплотней в одеяло, надеясь согреться и задремать, не противясь капризам своей легконогой фантазии, забежавшей так далеко, и фантазия, вырвавшись беспечно на волю, развернулась во всю свою ширь.

Он увидел себя как живого: взбитые светлые кудри на гордо вздернутой, возбужденной, кружившейся голове, стройная, легкая, гибкая талия, модный фрак без единой морщинки, перчатки белейшие, прекрасно облегавшие небольшие изящные руки, восторженно-непреклонная вера в спасительную святость упоительного искусства и прочих наук в пылавших жаром синих глазах, неутолимая жажда бессмертной любви в закружившемся, глупом, чрезмерно отзывчивом сердце, огромный букет белых и алых до того свежих роз, что влага таилась в полураскрывшихся лепестках.

Он так удивился, что в самом деле был когда-то таким, и в тускневшей, засыпавшей уже голове проползло:

«Кто бы подумал… вот…»

Через двадцать пять лет превратился в угрюмого нелюдима.

Добровольно ли? По благородному ли самоотвержению? Из подчинения ли вечным законам мудрой природы? По милости ли сурового гражданского долга?

Однако ж и тот беспечный молодой человек, хорош ли он был?

Пожалуй, замечалась искренность в чувствах и мыслях, но обнаруживал одни достоинства в каждом, кого знал, с кем говорил, а скрытых пороков угадывать не умел.

Феноменальный был, должно быть, болван. Слава Богу, потом… поумнел… А глупенькими восторгами будто бы жизни, а на поверку вышло, так сплошной чепухи, бескорыстно и щедро поделился с таким же дураком Александром… и был доволен, до сухого блеска в глазах, что вытряхнул эту дикую, эту пошлую галиматью из себя… чтобы жить, а не витать… в облаках…

Да вот не потерял ли при этом чего… то есть не потерял ли жизни самой?..

Скажем, что за причина, что до слез одиноко ему?..

Все-таки не стал, как другие, не затиснулся в общую колею… но не по доброй воле принял на себя… эту муку…

Он встрепенулся и привстал на горячей постели. Сон, подступавший первой теплой волной, так и слетел. Он таращил глаза.

Нет, он не делал, он не должен был думать об это и попробовал сходу ухватиться за что-нибудь, хоть за сигары, которые что-то дешево обошлись Старику, и тут же представил себе, как завтра непременно заглянет в магазин Елисеева.

Елисеев знал его хорошо, уважал в особенности за то, что свой брат, не барин, происходил из купцов, и непременно, заслыша от кого-нибудь из приказчиков, воспитанных в правилах тонкого галантерейного обхождения, его имя, сам выходил с поклоном навстречу в смазных сапогах и толстой суконной поддевке, пряча улыбку в кольца запущенной бороды, внимательно глядя в лицо, справляясь почтительно о здоровье, угадывая и предупреждая желанья.

Но, очевидно, он слишком и надолго устал. Вертлявые зябкие мысли плохо повиновались ему, то и дело возвращаясь к больному, к чуткому месту.

Был ли он в глазах Елисеева человеком? Или был только мифом, то есть сыном купца?

Он даже плюнул в сердцах и плотней завернулся в пуховое одеяло, осторожно прикрыл напухшие веки и решился непременно, всенепременно уснуть.

В мягком почти невесомом тепле ласково согревалось бессильное тело, наполняясь приятно баюкавшей вялостью, однако и уютная вялость почти не помогала ему. В беспокойном сознании всё разрасталась, разрасталась тягучая боль, мысль продолжала трудиться с напряженной угрюмостью, растравляя душу стыдом и за то, что сделал, и за то, чего не сделал с собой, натруженная воля к ночи совсем слабела, и колючие подозрения, как шулера, скользили в обход.

Вдруг показалось, что он плохо или вовсе не знает себя. По его задушевным понятиям, в зрелом возрасте подобное упущение было непростительным и смешным, и он недовольно спросил, что бы могло остаться неизвестным ему о себе.

В уме, запутанном и бессильном, не нашлось никакого ответа, однако в тревожной душе становилось сильней и сильней чувство закоснелой вины, точно он совершил преступление или был уличен в непростимом грехе.

Надо было бы вновь отмахнуться от смутного чувства, тотчас забыть все обидные выкладки, но он, потеряв осторожность, подумал с тоской, что никакой вины за ним нет да не может и быть, не должно.

И перекатился на правый бок, сворачиваясь удобней, подтягивая колени к груди. При этом больное веко зацепилось за угол подушки. В голове зазвенело. Он затаился, не двигаясь больше.

Скованный неподвижностью, с несмолкаемой ноющей болью, раздраженный невозможностью спать, он окончательно выпустил нервы из рук, и чувство вины нарастало. Он и не верил этому чувству, и вновь придирчиво проглядывал прошлое, но ничего предосудительного не находил, и это в особенности настораживало его.

Что же это такое, человек всегда виноват, перед Богом, если не перед собой и людьми, но он обнаруживал только, что всегда незаслуженно, много, одиноко страдал, а подлецы, казалось ему, не страдают.

Как прикажете понимать?

И тогда, раздраженный не поддающимся анализу чувством вины, этим затянувшимся, как он буркнул, самообманом, надоевшем, несносном ему, привыкшему мыслить отчетливо и обманывать то шутливо, то иронично других, если навязчиво, неделикатно норовили влезть в его душу, он вдруг спросил себя прямо в лоб, отчего он не пишет уже столько лет, почему бесплоден, внутренне пуст, почему картины и образы бесследно исчезают во тьме, не успев проясниться, а он не может и не всегда торопится их удержать.

В самом ли деле он так состарился в сорок пять лет? В самом ли деле растратил душевные силы в горькой борьбе за квартиру и хлеб, в неукоснительном исполнении служебного долга? В самом ли деле заглох и закис, встречая непонимание и равнодушие близких? В самом ли деле смирился? В самом ли деле принял за нормальную жизнь изнурительный труд сличения всякого печатного слова с тупым и капризным цензурным уставом? В самом ли деле безвозвратно покорился судьбе?

Какой мог быть сон.

Приподнявшись, морщась от боли в боку и в глазу, он подоткнул под спину подушку и с досадой почесал некстати зачесавшийся нос.

Он презрительно усмехнулся. Кто бы мог опровергнуть, что времени после одолений и подвигов службы оставались какие-то жалкие крохи, однако по совести нельзя не признать, что он мог бы нацеживать час или два, чтобы прикидывать к «Обломову» хотя бы несколько слов. Кто бы стал возражать, что года напоминают то печенью, то одышкой, однако у него ещё не было права признавать себя стариком, и умелая мысль продолжала работать непрерывно и трезво. Он, разумеется, вынужден был согласиться, что слишком много души и огня растратил в канцелярии и в житейской борьбе, однако он именно в канцелярии и в житейской борьбе закалил свою силу, познал повседневную, мелочную, почти неприметную жизнь и проник в её, часто зловещие, тайны, без чего никогда бы не написал ни строки. И кто бы решился после этого спорить, что он духовно созрел, что никакое одиночество его не сломило, что он не смирился, не покорился судьбе.

Он всё это утвердительно знал, он гордился в душе, что стоек и тверд, но его лучшая книга продолжала лежать без движения, в обрывках, в клочках, в отдалении от ненужных бумаг, которые целиком занимали если не чувство, то ум.

У него было вдоволь такого рода ответов, которые то утешали, то вызывали досаду и боль. Фантазия и холодная мысль рождали такие ответы один за другим. Прошедшее, которое он так пристально изучал, чтобы предвидеть, что его ждет впереди, выплывало живым, неожиданным, в странно-капризных изломах, изгибах, смещаясь, меняясь местами, подчиняясь какой-то неведомой вол, точно поклявшейся пристыдить и ободрить его.

Так из рдеющей тьмы вдруг появился учитель. Губы толстые на грубоватом простонародном лице. Низкий лоб под зачесанной на бок челкой волос. Большие глаза под крохотными стеклышками сильных очков. Застегнутый до самого подбородка сюртук, острые уголки белоснежной сорочки и плотно замотанный шелковый шейный платок.

Надеждин привычно поднимался на кафедру, окинув одним пронзительным взором нетерпеливо ожидавшие переполненные скамьи, понурившись тотчас, осев, прикрыв глаза воспаленными веками, с несчастным лицом, начинал импровизировать философию творчества и просвещения, мерно качаясь, точно пристально глядя в себя, насыщая слова свои болью и гневом, проповедуя вместо урочного часа два или три, позабывши о будничном мире, не слыша звонка, не прерываемый никогда ни одним из притихших студентов.

Он расслышал издалека долетавший глуховатый взволнованный голос:

– Без сосредоточенного напряжения всех наших сил могуществом твердой воли ни один шаг вперед не возможен. Опыты разных стран и разных веков подтверждают, что успех просвещения исходит из дружных общих усилий. Но у нас, напротив, во всех действиях замечается отсутствие сосредоточенности и напряжения. У нас, что бывает, то бывает порывами, отдельными выходками. Все мы действуем врозь. Происходит ли это от лености, свойственной жителям холодного севера, где природа наслаждается жизнью только урывками, проводя большую часть времени в смертном сне, под сугробами, или есть следствие временного застоя, решать не берусь. Мы отличаемся отходчивостью в замыслах, нерешительностью в средствах, незаконченностью в действиях. За что ни примемся, всё бросаем на половине, к чему ни привяжемся, разлюбим через минуту…

Слушая тихий шелестящий срывавшийся голос, Иван Александрович думал, что человек, согласно законам природы, уходит, а лучшие мысли его остаются с другими.

И только ли мысли одни? Может быть, что-то ещё?

Надеждин ушел неприметно. О кончине страстного публициста, поколебавшего когда-то умы, промолчали газеты, о ней не узнали ни ученики, ни друзья, ни даже враги. Стояла середина суровой зимы. В промороженных улицах бесновалась метель, волны снега пробегали сильными струями в ущельях между домами, стоявшими в плотном строю. Три человека, пряча лица в поднятый воротник, шли поспешно за гробом того, кто был кумиром одного поколения.

О той печальной процессии ему рассказали позднее, и по прихоти памяти он слышал голос того, кто был мертв, однако в тех давних, точно бы отошедших словах по-прежнему таилось пророчество. Его и тогда, когда сидел в первом ряду, и ещё больше теперь, в бессонную ночь, тревожил неумолимый укоризненный смысл этих странно-решительных слов. Сам он так однозначно и наотрез рассуждать не умел. Ещё в те времена, на лекциях третьего курса, он внимательно и растерянно слушал, робея спросить, не в состоянии подойти к учителю ближе, страшась и желая более обстоятельных разъяснений.

И вот опять что-то враждебное, личное мерещилось в тех обличительных гневных речах, и он, точно спеша наверстать, что тогда пропустил, заговорил как с живым, и взволнованные слова прошелестели беззвучно:

– Вы, Николай Иванович, может быть, правы, то есть решительно правы, что только национальность дает писателю его колорит, его оригинальность и силу, чужое, то есть и самое лучшее в нем, способно всего лишь украсить, дополнить, а натура, именно натура-то и должна быть своя, родовая, из дальних, но властных, обильных криниц наших предков, и каждому суждено зачерпнуть из этого родника…

Он подумал, что всё это истинно так, что в неразрывной цепи поколений не бывает иначе, но тут же с испугом, печально спросил:

– А может, и у меня по-славянски нестойкая воля? Может быть, правду мне говорят, может быть, и во мне сидит хоть немного Ильи Ильича? Может быть, я слишком близко пришелся к национальному корню, оттого и не слажу с собой, отходчив от этого в замыслах, нерешителен в средствах, незакончен в поступках?.. Ведь я, без сомнения, русский…

Он так и впился глазами в окружающий сумрак. Он привстал, привалился боком к стене. Взгляд его что-то искал, о чем-то кричал. О помощи ли, о прощении ли был этот крик?

На ковре зеленела полоска лунного света. На столе громоздились бумаги. Одежда валялась на креслах.

Он задумался, силясь раз навсегда понять и решить. Нет, он не судил себя суровым судом своей совести: такой суд казался ему запоздалым или до времени, когда уже судят себя последним судом.

Скорее всего, размышлением он пытался смягчить, остудить в душе своей чувство вины.

Даже оказаться Обломовым он был бы искренне рад: тогда во всех его неудачах была бы виновата натура, и он мог бы спокойно уснуть, покорившись судьбе.

И он придирчиво проверял, ища отголосков, следов, хотя бы слабых намеков, и наконец с тоской облегченья сквозь зубы пробормотал:

– Халат и туфли, точно, обломовские.

Он уткнулся подбородком в распахнутый ворот. Охваченное отчаянием лицо подобралось, застыло. Глаза угрюмо глядели перед собой.

Он увидел родительский дом, куда только что воротился с дипломом и где охватило его домашнее баловство, все лица сияли от удовольствия видеть повзрослевшее чадо, предупреждать молодое желание, любимые готовить блюда, выпекать пироги с любимой начинкой, придвигать любимое кресло, взбивать до потолка пуховики, оберегать от шума, от мух, от скрипа рассохшихся половиц.

А он был проникнут проповедями Надеждина, готовый просвещать ненаглядную Русь, энергия юности хлестала в нем через край, в родимых местах ему было неприютно и тесно, Симбирск представлялся обленившимся захолустьем, нетронутой глушью, и он из родительского тепла, от перин, пирогов и пампушек, от бездельного, безмятежного бытия, под слезы стареющей маменьки, вырвался в Город, где жалованья не доставало на хлеб, на пару сапог и шинель.

Он поморщился, пожевал сухими губами, пробормотал:

– Пожалуй, что нет… Илье бы у маменьки было раздолье… Впрочем, Илья тоже отправился в Город… а маменька у него померла… об этом уж я постарался…

Голые ноги без промаха опустились в широкие туфли, которые носил он лишь перед сном и вставши от сна. Он привычно прошел в полутьме, взял сигару из полного ящика, который стол на положенном месте, ожидая его, взял не глядя серебряный коробок, тоже на своем месте ждавший его, с облегчением закурил, удобно запахнулся в старый испытанный кашемировый теплый халат и примостился в уютное кресло, поджав под себя одеялом согретые ноги, ощутив на минуту непривычный покой.

Что ж, натура натурой, однако на то нам Богом разум и дан, чтобы познать и, возделав, облагородить её, стало быть, человек просвещенный лишается того удобного права, которое позволяет сложить вину с воли и совести и переложить на кого-то или на что-то иное, к примеру, на общество или натуру, всё, мол, они, я не при чем.

Нет, натуру свою он возделывал непрестанно, и мысль продолжала работать сосредоточенно, пытаясь открыть ещё не возделанные поля. Воображение услужливо воскрешало дни и труды. Припоминались житейские испытания, которые он сам избирал, своей волей, отчетливо сознавая, что ожидало его. Перед внимательными прищуренными глазами копошились, часто меняясь, картины. Время приглушило, однако не тронуло их.

Он увидел себя в гостиной у Майковых. К обеду собрались самые близкие из друзей, и, когда подали кофе, он вдруг сообщил, между прочим, небрежно, как всегда сообщал, что через месяц-другой кругом света идет.

Шум поднялся неописуемый. Чем только не грозили ему? Как только не умоляли остаться? И что же? Да решительно ничего: он пошел кругом света, читал, сколько мог, великую книгу неведомых стран и морей и воротился живым.

Впрочем, одна Анна Павловна оказалась права: читать эту книгу досталось немалой ценой, особенно нескольких из последних страниц.

Он слегка улыбнулся, увидев себя на Аяне.

Узкая полоска песчаного берега. Отвесная стена угрюмых утесов за ней. На вершине десяток простых бревенчатых изб, американская торговая миссия и церквушка с прозрачным русским крестом на обветренной крохотной луковке.

Позади осталось долгое плаванье на старом фрегате, впереди лежало десять тысяч пятьсот верст сухого пути. Двести предстояло сделать верхом сквозь глухую тайгу по охотничьим тропам, шестьсот проплыть туземной лодкой по Мае, которая едва ли могла оказаться прочнее фрегата, сто восемьдесят снова верхом, и это лишь до Якутска, а какие там дальше пути, на Аяне знать не знал и думать не думал никто.

Таким образом, между ним и квартирой на Литейном проспекте лежали, взамен пройденных океанов соленой воды, океаны пресных болот, стремнин и снегов, мороз, тайга, невозделанная природа и невозделанные дети её, звери и – комары, которые, говорили, хуже зверей.

Сидя в нетопленом доме, он представлял себе эти десять тысяч пятьсот верст сухого пути, мечтая о том, чтобы этот путь каким-нибудь чудом усох, и поверить не мог, что он, коренной горожанин, человек исключительно кабинетный, одолеет эти тысячи верст болот и пустынь, да ещё и верхом, Боже мой!

Нет, он не был приготовлен для геркулесовых подвигов. Он вздыхал и брюзжал, полушутливо, полусерьезно умолял устроить качалку, в каких тех местах благополучно таскали калек и древних старух, а когда его упрекали за слабость, какая не пристала мужчине, он без тени стыда возражал, что он ещё немощней старух и калек, уверяя, что не видит для себя никакого посрамления в том, чтобы болтаться беспомощным кулем между двух лошадей, были бы только лошади посмирней.

Однако утром в день отправления, едва он вышел за дверь, ему подвели горячего молодого коня под черкесским седлом и подали узкое стремя, и он, по обыкновению тут же покорившись судьбе, взгромоздил на это седло все свои пять с половиной пудов, а вечером растрясенные пять с половиной пудов едва стащили с конского верха, и он проспал до утра в дымной юрте, на лавке, покрытой волчьими шкурами, не раздеваясь, кое-как найдя силы стащить сапоги.

А потом, не прошло и трех дней, жалел только о том, что темная ночь не позволяла двигаться дальше. Еловые ветви хлестали его по лицу, привыкшему к душистому мылу. Колени обдирались о стволы старых сосен, теснивших тропу с обеих сторон. Ноги распухали от непривычки сидеть часами в седле или мокли, когда он вместе с конем проваливался в холодную воду. Конь то и дело увязал по самое брюхо в грязи. И ничего, натура оказалась возделанной лучше, чем он полагал, копаясь в себе на Литейном проспекте, и он с видом древнего стоика верил и мерил окаянные версты, посмеиваясь над своим пугливым брюзжанием и снова по-стариковски брюзжа.

Иван Александрович с наслаждением затянулся, озорно подмигнув:

– Пожалуй, совсем не Обломов, а?

Какой же Обломов, когда отмахал эти геркулесовы версты, одолел и мороз, и болота, и ненасытные полчища таежного гнуса, который в самом деле оказался пострашнее хищных зверей.

Не дай, разумеется, Бог, но он прошел бы их снова и снова, как можно подозревать себя в обломовщине, в непростительной лени?

Однако…

«Обломов» всё ещё не был написан.

И подвиг его путешествия показался чуть не смешным. Вновь беспокойно глядели глаза, лицо обмякло, сделалось грустным, губы горько, с недоумением сжались.

Он нервным неловким движением до боли стиснутых пальцев раздавил окурок сигары в пустой прокуренной пепельнице и засветил поспешно свечу, словно свеча могла бы чем-то помочь.

Настроение капризно менялось. Удлиненный язык красноватого пламени ночной полумрак отодвинул недалеко, внезапно обнажив тесноту кабинета, неуклюжую мебель, раздавленную постель.

Ему стало так неуютно. В собственном кабинете он ощутил себя посторонним, ненужным. Он точно должен был куда-то уйти. Он и поднялся, суетливо болтая руками, сделал три кривых шага к молчаливо глядевшим дверям, воротился, схватил подсвечник с одиноко мерцавшей свечей и, прикрывая огонь свернутой в ковшик ладонью, для чего-то заспешил в коридор и там, точно спеша избавиться от него, опустил подсвечник на самый край тонконогого столика и принялся с потерянным видом бродить, в ночной рубашке до пят, в распахнутом длинном халате чуть выше пят, в полотняном ночном колпаке, терзаемый мыслью о том, что «Обломов» всё ещё не был написан. В черном зеркале отражалась, сверкая, свеча, и когда он проходил мимо неё, взмахивая руками, двигая воздух полой, огонь часто и грозно мигал, на неясной серой стене свирепо прыгала чья-то черная тень, сгущая тревогу и мрак.

Что-то было… что-то мешало… что-то должно было быть, что оставалось недоделанным в нем. Он это что-то с непримиримым упорством искал и как будто нащупывал, находил это неуловимое что-то, но тут же обнаруживал бесспорные оправдания, утверждавшие, что именно это что-то было не то, и принимался снова с остервенелым упорством искать. Ну, хорошо, думал он, может быть… не совсем уж… Обломов… однако нечто неповоротливое… медлительное… копотливое… все-таки есть…

Вот, скажем, люди, без которых так недавно ещё не умел прожить дня, его тяготили, и он посещал всё реже и реже самых близких друзей, о знакомых что говорить. Разве эта черта не роднила с Ильей? Да, в самом деле… но, может быть, он… узнал людей… чересчур хорошо… обнаружил нечто, сокрытое от других… себялюбие, например, праздномыслие, безответственность, сухость души… Правдоподобно весьма… но он вот замкнулся в себе… хотя те же друзья… и прежде… всё равно не понимали его, как он знал… Или ещё: его не занимали газетные новости, любопытства едва доставало… на одни объявления и курсы на биржах… однако о чем же это свойство могло говорить?.. Биржа – единственный барометр истинного положения дел, прочее так, лукавство, обман, болтай да болтай, бумага стерпит слова, а паденье рубля – это… обнаженная правда… стало быть, плохи дела… И объявления тоже… голос неприкрашенной жизни… если грабят, лишают достоинства, чести… так уж чего… порой сюжет на целую повесть, иной писатель по объявлениям мог бы писать…

Иван Александрович прислонился к стене, ненужно сдернул колпак с головы, смял и бросил на стол. Пламя упало, прижавшись к желтому воску, едва не погаснув совсем, однако удержалось на нитке, приподнялось и продолжало светить.

Он потер мелевшее темя, то место, где ныла и ныла томящая боль. Вот… избаловался, что говорить… дал волю капризам… изберег, излелеял тонкие нервы… не спал по ночам, если некстати вползали горькие мысли… или врывалась беспокойно жужжавшая муха… или голодный мышонок упорно скребся в пыльном углу… Он бежал от окна, если улавливал легчайшую струечку прохладного сквознячка, бранил дорогу в театр, если попадались ухабы, отказывался ехать на вечер, боясь пропустить привычный час отхода ко сну, и не без обиды стенал, если от супа припахивало дымком. Он частенько подремывал после обеда. Он любил помечтать ни о чем свободными вечерами, когда сладко курилась сигара и внезапные образы просто так, необременительно, понапрасну клубились в беспечном мозгу. Он давным-давно не надевал парадного фрака…

Он невольно тронул живот.

Едва ли эта жирная штука даже и влезет во фрак, сшитый, дай бог памяти, пять лет назад.

На него вдруг наскочило унылое озорство: со злым нетерпением захотелось непременно увидеть себя в шутовском одеянии.

В гардеробную он вломился с неуклюжей поспешностью, сбросил на пол халат, дернул створки тяжелого шкафа, в непроницаемой темноте, позабыв в коридоре свечу, определил фрак по шелковистому ворсу дорогого сукна, сорвал с английских плавно-покатистых плечиков, глумливо распялил на растопыренных пальцах, повертел во все стороны, строя шутовские гримасы, и прямо на смятую ночную рубаху напялил изящные черные крылья с двумя округлыми, как у рыбы, хвостами и в этом наряде вывалился из гардеробной, нарочно по-медвежьи косолапя ногами.

Кругом стискивало, жало, тянуло и морщилось, брюхо тыквой торчало наружу.

Куда-то спеша, он слишком близко присунулся к зеркалу, и лицо, освещенное снизу, исказили черные впадины, лоб обрезали тени бровей, нос провалился, а кончик его и подбровья страшно желтели, как воск.

Уродство смутило, испугало его, сердце болезненно сжалось, он растерянно засмеялся, завороженно уставясь на свой жуткий вид и скомороший наряд, и смех получился горький, жалкий, сухой.

Тогда он подхватил оплывший подсвечник, воротился, влача расслабленно ноги, к себе и прямо во фраке грузно плюхнулся в кресло, точно мстил своей преждевременной старости, своей неуклюжести, своей сырой полноте.

Боже мой, какие в нем силы жизни заглохли, перегорели бесплодно, какие силы ума!

Огромные силы!..

И что?..

Он сгорбился, обхватил гудевшую голову и замер в тоске, и на поникшей спине черным горбом дыбился фрак, немилосердно мешавший ему.

Так хотелось кричать, и он повторял, истерзанно убеждая себя, что жизнь устроил разумно, что обработал натуру и выполнил долг, что остается плотнее стискивать поредевшие зубы, остается молчать и в ослабевшей душе отыскать ещё какую-то новую упрямую силу, что надо терпеть, что надо ждать, именно ждать, неизвестно чего.

И распрямился так же стремительно, и дрожащее лицо исказилось прозрением и внезапно прорвавшейся слабостью, непростительно одолевшей его.

В самом деле, разве он не делал полезного дела? Разве так уж легко, так бесплодно оно? Разве не требовало оно от него каждый день почти такой же дипломатической тонкости, какая была, может быть, у одного Потемкина, Панина, Талейрана?

Протянув руку, которая на ощупь искала сигару, он тотчас о сигаре забыл и рассеяно поглаживал крышку стола.

Глава четырнадцатая

У Вяземского

Громада огромного кабинета будто вновь давила его, высоко над головой парил лепной потолок, далеко в стороны разбегались покрытые панелями стены, весь угол был загорожен широким длинным, как волжская пристань, столом, а красное дерево тумб покрывала резьба, почти не различимая на расстоянии, однако изученная во время прежних приемов до последнего завитка. Здесь он чувствовал себя беззащитным и слабым.

Тем не менее, обнаружив давно, что такого рода золоченым парадом умело морочат головы бесчисленных дураков, предварительно сам обморочившись несколько раз, он шагнул и вежливо отдал аккуратный служебный поклон.

Почитав ещё две минуты, оторвавшись медлительно от бумаги, за столом возвысился, очень прямо и строго, князь Петр Андреевич Вяземский. Седая голова на синей обивке высоких вольтеровских кресел, едва ли прямо не из Ферне, такое зародиться могло подозрение, слабо пошевелилась в ответ, и сухой голос раздельно сказал:

– Вы пришли весьма кстати, господин Гончаров.

Он явился по делу, о котором товарищ министра народного просвещения ещё не знал ничего, однако сквозь узкие стекла очков на него со значением глядели небольшие выцветшие глаза, и он в полном молчании ожидал у дверей.

Коротким жестом бледной руки князь указал ему кресло напротив:

– Прошу.

Он отсчитал девятнадцать размеренных спокойных шагов и свободно, однако почтительно сел.

Князь ещё суше сказал, как говорят, когда высшим от низших необходима услуга:

– Вы единственный человек, к которому я, после зрелого размышления, почел возможным обратиться за помощью.

Он знал, что помощь низшего высшему обернется работой, то есть вместо князя работу придется исполнить ему, а князь обронит сквозь зубы несколько одобрительных слов и всю работу припишет себе одному, но также знал, что князь нерешителен, по-старинному деликатен, хотя держится грубовато, давая понять, что ему решительно всё нипочем, и напрямик обузы свалить не умеет, станет мямлить, вилять, так что можно не расслышать внезапного комплимента и наблюдать, как-то справится князь, вертясь между правилами самого высшего тона и неспособностью к служебным делам.

Почтительно внимание изобразилось на его холодном лице.

Князь ждал ответа гордо и холодно, бледное лицо оставалось недвижным, невозмутимым, но когда-то голубые глаза в золотых ободках светились тонкой насмешкой, которую можно было понять и как сознание своего превосходства, и как немую просьбу поскорее в него эту обузу свалить.

Он невозмутимо молчал.

В золотых ободках с недоумением погасла насмешка, и, чуть подняв левую руку, князь едва слышным, с едва скрываемым раздражением бросил:

– Речь идет о реформе цензуры. Мне бы хотелось, чтобы мы работали вместе.

Он не двинулся, не сказал ничего, его лицо осталось закрытым, точно глухим.

Князь выпрямился с ещё большей значительностью, неприветливо взглянул на него, и в строгом голосе проскользнуло высокомерие:

– Я нахожу, что литераторов не должно допускать до цензуры. Мелкие и малоспособные, по опасению, весьма, конечно, резонному, возбудить негодование более сильных совместников, не могут быть независимы и беспристрастны. Литераторы же известные, наделенные дарованием несомненным, сами не поступают на службу в цензуру, ибо сие звание в общем мнении слишком унижено.

Он слушал, глядя внимательно, не повернув головы, лишь почтительно приподняв тяжелые веки.

Князь неожиданно смолк, точно припомнив, что и сам литератор и что перед ним литератор с прославленным, хоть бы и полузабытым, поистершимся именем, и после краткого размышления неторопливо прибавил, умело сглаживая строгость официального тона:

– Однако ж, Иван Александрович, вы у нас, разумеется, составляете приятное исключение из общего правила.

Он бесстрастно напомнил:

– И вы, Петр Андреевич, тоже.

И уловил, как дрогнуло застывшее высокомерно лицо, как сузились и невольно сдвинулись в сторону полинялые голубые глаза, и угадал, что князь в замешательстве от неожиданного намека на это очевидное сходство их положений и потому в эту минуту не видит его. Он осторожно опустил воспаленные веки, будто ничего особенного и не скрывалось в его обидных словах, будто он просто-напросто с полным вниманием и с должным почтением слушал, но про себя тотчас сделал заметку на память, что это замешательство впоследствии ему пригодится, и решил при случае ещё усилить его.

Глядя задумчиво поверх его головы, князь наконец уточни, снисходительно протянув:

– Как два литератора, мы сможем друг друга понять.

Он ответил, к4ак обязан был отвечать заместителю министра народного просвещения, но протянул, князю в тон, не второе, а первое слово, давая понять, что его согласие зависит от обстоятельств:

– Буду рад служить вашему сиятельству.

Князь иронически улыбнулся, точно поймав его на оплошности, которую великодушно прощал, и ладонью с выгнутым большим пальцем лощеной руки мягко его слова отстранил от себя:

– Нет, нет, вы служите вовсе не мне, но мы оба служим нашему государю.

Зная громадное честолюбие князя, он промолчал, не поверив надутым словам и вовремя спрятав усмешку, однако невольно дрогнули чуткие ноздри, едва не выдав его, и стала сонливей обычная маска лица.

Все-таки князь был сметлив и умен, молчание, должно быть, сказало ему больше слов, и Петр Андреевич пружинисто, молодо встал, небрежно оттолкнув высокое кресло, с задумчивым видом прошелся к стене, заложив нервные руки назад, повернулся и встал перед ним, высокий и плотный, раздвинув всё ещё стройные ноги, играя фальшивой улыбкой, разъясняя смущенно, с напускной откровенностью:

– Во дни юности, разумеется, и я думал иначе, пока не стал понимать, как в моем возрасте быть надлежит, что у нас, слава Богу, народ и власть нераздельны, а это должно означать, что, верно служа высшей власти, мы служим тем самым народу.

Равнодушно рассматривая носы сапогов, слегка забрызганных грязью выше того, что закрывали отданные швейцару калоши, он прикрыл иронию совершенной наивностью детски простодушного голоса:

– Весьма был бы рад принести пользу народу, ежели мне разрешат и позволят её принести.

Удовлетворенно кивнув, князь с одушевлением продолжал:

– В своих размышлениях о цензуре я исхожу из того, что под покровительством нашего мудрого и гуманного государя, воспитанного, между прочим, моим другом Жуковским, словесность не может не процветать, что все наши лучшие литераторы отмечены и возвышены по заслугам, университеты кипят просветительной деятельностью, науки поощрены и сама поэзия, царица искусств, не оставлена без сочувствия и внимания.

Он смолчал, однако гневные возражения сами собой затеснились в уме, выхватывая из памяти имена одних тех, кого знавал в своей жизни, одних близко, других далеко: Белинский сгорел в непосильном труде, Гоголь, дерзнувший подняться до совершенства, убил свой труд и себя самого, Достоевского после отбытия каторги определили в солдаты, Герцен ушел в эмиграцию, Тургенев только то отбыл два года ссылки, сам он безвестно служил по цензуре, в самом деле отмечены и возвышены все.

В нем теснился гнев искушения напомнить такого рода сочувствии и внимании благополучному князю, его подмывало одним метким язвительным словом сбить эту мерзкую вельможную спесь, пристыдить, поставить на место, заставить остро почувствовать позорную правду мелочного предательства, которое князь совершил без нужды, явившись служить по совести и по чести малодостойному делу, которое бесстыдно оправдывал казенной дрянной декламацией, хотелось дерзко взглянуть ему прямо в глаза презрительным немигающим взглядом, заставить растеряться и прекратить смешное лакейское фанфаронство о единении государя с народом.

Однако не ради бесплодной пустой перебранки он явился сюда.

И, сдержав свои чувства, он бросил на князя быстрый уклончивый взгляд, в котором по желанию можно было прочесть что угодно, даже согласие, что, мол, в самом деле, у нас всё хорошо, отметив, скорей по привычке, что князь слишком быстро старел на новом посту, глубокие трещины исказили приятное ещё недавно лицо и голос сделался глуше.

А князь твердым шагом приблизился к креслу, с достоинством опустился в него, утвердился подчеркнуто прямо, чуть откидывая назад седую массивную голову, с решительной твердостью наставляя, делая красноречивые паузы, кивая в такт указательным пальцем с перстнем-печатью на нем:

– Мысль, когда она облекается в слово, а слово попадает в печать, уже становится действием.

Поднял брови и со значением подчеркнул:

– Всякое действие должно совершаться в пределах закона.

Лицо после этого сделалось замкнутым, строгим:

– Надзору общей полиции предоставлены частные, отдельные, единовременные поступки. Обязанности цензуры гораздо важнее и выше, ибо всякое выражение вредного мнения есть покушение уже всеобщее, не ограниченное ни пространством, ни временем.

И голос зазвенел как металл:

– Худо устроенная полиция нарушает безопасность жителей, худо устроенная цензура может поколебать безопасность целого государства.

Глаза твердо глядели вперед, по временам из бледно-голубых превращаясь в серо-зеленые:

– Вред ненадежной цензуры действует не только на настоящие поколения, но заражает и будущие.

Воинственная мимика на умном и тонком лице хорошего стихотворца и хорошего эссеиста, которого точило ядом безответственной власти, расстраивала и веселила его. Вот, не сделаться бы таким же оратором на старости лет, думал он и с нетерпением ждал окончания искусительной речи, чтобы приступить к своему насущному делу, но ему показалось в этот момент, что князя настала пора подзадорить, пора вскользь показать, что перед ним не только исполнительный, послушный чиновник, но литератор заслуженный, не вовсе забытый, и он равнодушно, размеренно произнес, чтобы товарищ министра не угадал непокорности, а лишь мимолетно почуял её:

– Полиция абсолютно необходима для безопасности граждан. Что же касается до свободы печати, то в тех странах, где она существует, свобода печати способствует разоблачению внутренних наболевших недугов, которые препятствуют правильному развитию этих стран, и отыскивает пути исправления.

Голова князя насмешливо дернулась, выцветшие глаза загорелись радостным блеском, и князь заговорил возбужденно, наслаждаясь, должно быть, несокрушимостью продуманных доказательств:

– Однако, позвольте заметить, Иван Александрович, всё сущее следует по дороге, намеченной Промыслом, чего не знать вы не можете, и в тех странах, которые вы имели в виду, вместо единодержавия властвует многоликий парламент и свобода печати в тех странах абсолютно необходима, для исправления тех горчайших ошибок, которые неминуемы при демократических формах правления. Однако власть, сосредоточенная в одних могучих руках, непогрешима. Потому-то свобода печати в нашем счастливом отечестве была бы вредна положительно. Вы рассудите: свободная печать принялась бы порицать непогрешимую власть, то есть вводить несчастных читателей в заблуждение! Нет, наш русский ум привык доверять нашим правителям. Выпущенный на волю, он впадет в самые крайние, самые дикие заблуждения. В особенности, ум людей молодых, обольщенный видимыми успехами европейского просвещения, внешне, может быть привлекательного, развратного и пошлого по существу.

Высокомерная напыщенность князя нисколько не задевала его. К тому же он твердо знал, что в самое близкое время расплатится с князем по-своему, как он умел иногда. И потому, выслушав почти равнодушно обидную наставительность и обидное торжество товарища министра и князя, он попробовал только узнать, в каком именно качестве предстояло ему принять участие в реформе цензурного дела, с заранее обдуманным намерением не допускать свободы печати, и возразил – посильней, причем голос его прозвучал ещё флегматичней:

– В общих чертах не могу с вами не согласиться, ваше сиятельство, однако дозвольте заметить и мне, что источник познания, как вы не можете же не знать, неистощим, и какие успехи ни приобретай человечество на этом обширном пути, впереди всё останется бездна неведения, всё будет оставаться, что людям искать. И эта бездна, как представляется мне, вечно манит за собой своей увлекательной целью к упорному творческому труду, к завоеваниям мысли, но по большей части не к тем завоеваниям, о которых мечтали борцы, а к другим, более верным, более практическим и насущно необходимым для общего блага. Но ведь результат выясняется временем, его вперед угадать невозможно. И вот я думаю иногда: пусть между молодыми учеными нашлись бы такие, которых изучение естественных и социальных наук привело бы к выводам крайним. Что ж, их убеждения останутся их личным уделом, тогда как ученые усилия их, может быть, обогатят науки и мысль, как некогда исследованиями алхимиков и астрологов, добивавшихся открытия философского камня и тайн читать будущее по звездам, обогатились химия и астрономия.

Он с удовлетворением отмечал, что князь вовсе не ждал от него возражения. Глаза князя смотрели с растерянной, однако внятной угрозой, рука сжимала подвернувшийся нож для разрезания книг, а голос звучал раздраженно:

– И все-таки надобно помнить, как бывает неуловима и призрачна мысль и что всякое слово бывает двусмысленно!

Тут губы князя сложились в усмешку:

– Для общего блага, по вашему прекрасному выражению, полезнее будет придать мыслям наших любезных сограждан направление должное и неукоснительное.

Увлекаясь, как увлекался обычно, словесным турниром, с трудом соблюдая необходимую осторожность, сквозь которую уже пробивалась озорливая дерзость, оставаясь неподвижным, как пень, точно закоченев, он с медлительной задумчивостью предположил:

– Неуловимое трудно поймать, ещё труднее было бы его направлять.

Князь с застывшим серьезным, должно быть, от негодования побледневшим лицом властно отрезал:

– Вот именно потому нам необходимо поднять должность цензора на такую высоту, на какой он никогда не стоял и на какой мог бы сделаться непогрешимым.

Уловив опасность, не для себя, а для дела, с которым пришел, в этом застылом лице, в резком тоне, в колючих иголках посуровевших глаз, он было решил промолчать, да не смог удержаться и, широко улыбнувшись, сказал:

– Тогда мне придется в отставку подать.

Выждал, пока князь не поглядел на него с немым удивлением, и с наивным видом прибавил:

– Ведь я, ваше сиятельство, не святой, далековато до непогрешимости мне.

Князь вспыхнул, сжав угрожающе губы, хмуро глядя на потертую крышку стола.

Зорко следя за ним из-под полуопущенных век, он так и оставил лицо свое совершенно наивным и с напряжением ждал, ударит ли гром, или мимо пройдет, мысленно готовя ответ, который помог бы уйти от разноса.

Однако Петр Андреевич Вяземский был нечаянный бюрократ. Принадлежа к старинной русской аристократии, прекрасно, хоть и не всегда глубоко образованный, изысканно умный и в юные годы чересчур озорной, прокутивший всё свое состояние, князь и на старости лет любил пошутить и в другом человеке умел оценить остроумие.

Имея это в виду, он наблюдал, как с лица князя сползла возбужденная строгость большого начальника, ненатуральный, прививной, плохо прилепившийся бюрократизм пропадал, и глаза оживали, понемногу теплея, и определил по ожившим глазам, что грозу, по всей вероятности, пронесло, что дерзость его, возможно, даже понравилась князю, и, завлекаясь всё дальше по пути вольнодумства, тут же попытался представить, каким образом Петр Андреевич сумеет выбраться из своего, и щекотливого и досадного, положения, но представлялось с трудом, князь был талантлив, к тому же в душе его продолжало бродить удалое легкомыслие юности, которое князь, без осторожности и оглядки, по-княжески широко позволял себе выставлять напоказ с какой-то грубоватой аристократической грацией, и эта талантливость пополам с легкомыслием делали характер князя неожиданным, непостоянным, каково угадать?

Взвесив обстоятельства и свойства характера, он склонился к предположению, что князь по привычке отшутится, и тотчас приготовил, именно грубоватую, шутку вместо него, однако князь, точно угадав и нарочно, его удивил, вдруг тонко, проницательно улыбнувшись, изящно выгнувшись в высоких вольтеровских креслах, словно бы дело происходило в гостиной, а они болтали за кофе с ликером о модных незначащих пустяках, не доставало только кофе с ликером для полного сходства, у него на глазах превратившись в отлично светского человека, как будто забыв, что замещает министра и что перед ним его подчиненный куда более низкого ранга, только что посмевший дерзить начальнику прямо в глаз, и что речь идет о важнейших делах государства.

Проделав всё это очень легко, князь непринужденно и весело проговорил:

– Что ж, вы правы, и мы с вами начнем не с самого трудного. Мы с вами возьмемся за цензурный устав. Собственно, цензурного устава у нас до сей поры нет, хотя в двадцать восьмом году изданный покуда не отменен специальным указом и продолжает будто бы действовать, однако руководиться им не имеет возможности ни сама цензура, ни литераторы. Имеются ещё частные предписания, в бесчисленном множестве изданные с той поры по разным особенным случаям, что у нас сделалось правилом. Они, по правде сказать, и вовсе загромоздили устав. Нынче до его смысла и добраться нельзя, как я ни пытался. По моему мнению, устав надобно восстановить, внеся изменения и дополнения, какие мы с вами признаем полезными, а все прочие разнородные предписания вовсе попробуем отменить.

И князь взглянул на него тем светским вежливым предупредительным взглядом, который должен был показать непривычному человеку, будто князь в этом деле совсем не при чем, а затеял его исключительно ради пользы своего приятного собеседника, лишь бы дать тому верный случай выдвинуться и наконец в наилучшем свете выставить себя перед всеми, перед министром пуще всего.

Эта светская утонченная мнимая вежливость, не обманув, восхитила его. Он помни, с какой неприступной и важной ретивостью Петр Андреевич исполнял обязанности министра во время короткого, к счастью для просвещения, отсутствия Норова, и угадывал за изысканной вежливостью понятное желание выдвинуться с его помощью и показать себя самого, именно перед министром пуще всего.

Полагая к тому же, что прежний цензурный устав, безнадежно и давно устаревший, никакие изменения и дополнения не могут спасти, он прикидывал, изнутри покусывая нижнюю губу, что, разумеется, можно бы было сочинить что-нибудь более дельное, пользуясь осторожно, с умом тем немалым влиянием, какое князь имел на министра…

Но об этом потом…

Он улавливал перемену в настроении князя, который сам невольно затронул ту тему, с какой он пришел. Он к этому тотчас придрался, тоже перескочив на беспечную легкую светскую болтовню:

– Вы изумительно сформулировали, ваше сиятельство. Невообразимая путаница от бесчисленных предписаний и ума недальновидного замет. Сломишь голову, честное слово, лишишься аппетита и сна, а разобрать не возможно решительно ничего. Вот, к примеру, послушайте только, господин Тургенев, известный всем литератор, продал господину Анненкову собрание своих сочинений. Сочинения составили три больших тома и поступили ко мне. Один из томов включает небольшую повесть «Муму». Назад тому года два повесть была пропущена цензором Бекетовым и напечатана в «Современнике». Едва ли кому придет в голову сомневаться, что на посту цензора Владимир Николаевич почти отличается той высшей непогрешимостью, какую вы, ваше сиятельство, от нас изволите требовать, многогрешных, но граф Мусин-Пушкин иначе смотрит на такого рода дела. В результате сего сурового взгляда цензору Бекетову было объявлено замечание. Теперь войдите в мое положение: предосудительного в сей малой вещице, как ни вертел, не нахожу ничего, однако ж и пропустить никак не могу, чтобы, в свою очередь, не удостоиться лестного и, может быть, ещё более строго замечания.

Подавшись вперед, свободно положив холеные руки на крышку большого стола, ласково щурясь, самодовольно и благожелательно улыбаясь ему, князь подхватил красивым выпуклым голосом:

– Вот-вот, именно подобную путаницу я имею в виду. Мне остается лишь выразить вам мое глубокое и почтительное сочувствие.

Ну, сочувствие-то ему не было нужно, ни почтительного, ни даже глубокого, и, проворчав язвительно про себя: “А вот поглядим-ка, что ты имеешь в виду?» он с напускной вялостью произнес, полуприкрытые глаза уставя в пространство:

– Благодарю вас, ваше сиятельство, за выраженное вами сочувствие. Гора у меня точно с плеч. Однако прошу рассудить, какое в таком случае должно быть решенье цензуры.

Мигнув вопросительно, даже несколько жалобно, поправив недоуменно жабо, князь одним растерянным ловким движением сбросил очки, повертел, склонив олову, и растянул с досадой слова:

– Но, Иван Александрович, отчего же именно я?

Так оно и бывает на свете, когда общественные и личные добродетели истекают не из светлого человеческого начала, а по необходимости, по расчету или капризу. Что делать? Надобно светлое начало из глубин извлекать. И, открыв глаза широко, глядя на князя в упор, точно никак не ожидал такого вопроса именно от него, он старательно разыграл удивление и, зная слабое самолюбие князя, несильно кольнул в уязвимое место:

– Как же, ваше сиятельство! Кто ж, как не вы, бывший наш литератор, поэт, может своему же собрату помочь?

И все-таки не ожидал, что одно это коварное слово, будто бы произнесенное вскользь, хотя и с неторопливым слабым нажимом, так глубоко и так больно заденет чуткую душу поэта, и с чувством вины наблюдал, как съежились глаза, затуманились болью и сожалением, как обиженная рука отбросила нервно очки и безвольно опустилась на стол, как неловко и вяло побарабанили изумленные пальцы, а прежде тугое лицо расплылось, став задумчивым, грустным и совершенно несчастным.

Он вдруг ощутил постыдность своего колкого и неверного слова. Относить князя Вяземского к бывшим поэтам было несправедливо. Поэзия друга и соратника Пушкина продолжала жить своей жизнью, и понемногу к ней прирастали новые сильные, нежные, поэтичные строки. Как-то Петр Андреевич обронил: “Моя вечерняя звезда, моя последняя любовь! На потемневшие года приветный луч пролей ты вновь! Средь юных невоздержных лет мы любим пыл и блеск огня; но полурадость, полусвет теперь отрадней для меня”. Это вылилось из души, красиво и верно, однако новое поколение, ещё молодое, без опыта жизни, не понимало элегических настроений, и старый поэт был безжалостно оттеснен на задворки, точно не нужен был никому.

Вовремя не подумав о превратностях нашей судьбы, увлекшись расчетами, весьма остроумными, он подлил к потемневшим годам своего затаенного яду и точно сам ударил себя: это его самого бранили бывшим писателем, не раз и не два, это говорили о нем, что надежды, связанные с его первым романом, не сбылись и, очевидно, не сбудутся никогда, и ставили в грех затянувшееся молчание.

Разом всё смялось, забилось внутри. Опустив голову, пряча глаза, он искал в лихорадке искупительных слов и ждал с замиранием сердца, каким негодованием или презрением обольет его оскорбленный поэт. И поделом, поделом: общественные и личные добродетели должны истекать из светлого человеческого начала, истинно так.

И со страхом услышал тихий, сбивавшийся голос:

– Да… вовсе один… остался… нынче лишь я…

Он не сразу понял, но сразу похолодел. Удар пришелся ещё сильнее, ещё беспощадней, чем представлялось ему, и, втянув несчастную голову в задрожавшие плечи, плохо владея побагровевшим лицом, он метался душой, не находя, где бы укрыться ей от стыда, но тут же испуганно думал о том, что вот теперь Вяземский весь уйдет в свою острую боль и уже не сможет вернуться к тургеневской повести, которую надо было и оказалось нельзя пропустить, и в смятении чувств не придумал, за что бы уцепиться ему, и ошеломленно, виновато молчал.

А князь вдруг сделался близким, простым, а голос согрела нежность и грусть:

– А ведь было же время…

В высоких окнах висело тусклое зимнее солнце. В большом кабинете было просторно, прохладно, светло.

Не находя себе места в этом большом кабинете, он сцепил пальцы и ждал неизвестно чего, а князь, тяжело опираясь руками на стол, как будто с трудом удерживал свое плотное тело, медлительно встал, сгорбившись, старчески шаркая, добрел до камина, задумчиво постоял, поправил дрова, поворотился спиной к заплясавшему пламени, как, говорили, делывал Пушкин, весь опавший, точно ушедший куда-то далеко-далеко.

Он с облегчением угадал, что старый поэт, пробужденный нечаянной болью, всей душой устремился в терпкую прелесть воспоминаний и, должно быть, простил, глубоко пережив, и забыл его неуклюжее, бесчестное слово.

Пусть простил и забыл, стыд продолжал его жечь, открыто на князя он не решался глядеть, однако трезвая мысль уже безошибочно оценила момент, и он, наблюдая цепко, но скорей по привычке, без особого смысла, как беззащитно и всё же изящно переступали полноватые ноги в отличных лакированных сапогах, тотчас рискнул сыграть на старческой слабости, чтобы вновь овладеть разговором и в подходящий момент направить его, негромко и осторожно оспорив:

– Что ж время… я полагаю, время было обыкновенное, как и всегда… однако люди были в те времена…

Князь встрепенулся, шагнул нервно вперед, выпрямляясь, закладывая бледные руки назад, и подхватил горячо, весь изнутри засветясь, счастливо мерцая ожившими, близоруко прищуренными глазами:

– Да, да, да! Люди были в те времена! Как сказал обо мне Баратынский: “Звезда разрозненной плеяды…”!

И, вспомнив с радостью о себе прежнем, таком невоздержанном, таком молодом, князь неторопливо пошел от камина, тверже ставя длинные ноги, сильно выворачивая ступни, громче восхищаясь собой:

– Я был питомцем Карамзина. У меня на глазах, в моей подмосковной, написал он первые томы своей бессмертной “Истории”. Нелединский, Дмитриев ласкали меня отроком в доме отца моего.

Он и пальцы растопырил от удивления, как легко ставил князь себя в самый центр тех прославленных и великих людей, с какой непринужденностью выходило, будто бы все эти великие люди возвысились и прославились единственно ради того, чтобы окружить вниманием именно Вяземского, пестовать и ласкать или уж в крайнем случае приезжать к нему в подмосковную, без которой, чего доброго, и создать бы ничего не смогли, а тем временем князь, оборотившись к нему, расставив длинные ноги, остановясь, внезапно старея, на этот раз, должно быть, от своего умиления, весь в морщинах кругом поблекшего рта, не скрывавшего больше, как мало оставалось зубов, вдохновенно перечислял:

– На дружеских пирах мы с Денисом Давыдовым менялись бокалом и рифмой. Пушкин, Баратынский, Языков возросли, созрели, прославились и сошли в могилу на глазах у меня. Я был старейшим другом Жуковского. Батюшков был моим близким приятелем.

Выслушивая с потупленными глазами хвастливый восторг, он думал о собственной старости, которая надвигалась неумолимо, грозя одиночеством, бесплодием творческим и хандрой. Неужто и он так же и тем же отвратительным тоном примется вспоминать о себе? Неужто и он припомнит о Белинском, Тургеневе, Писемском и Толстом лишь затем, чтобы приукрасить, преувеличить свою малоприметную роль среди них и таким жалким способом хоть немного утешить себя? Неужто единственное утешение старости не в том, что сам сумел совершить?

Его стыд ещё не прошел, но уже становилось неловко, что он, нечаянно вызвав острую боль, расшевелил этот рой самовлюбленных воспоминаний. Он от души пожалел о старом поэте, который нечувствительно пережил довольно громкую известность свою, не накопив в себе мужества молча и с гордостью сносить неминуемое горе забвения.

Он пожалел и себя, до сих пор не свершившего то, о чем пылко мечталось в пылкие годы, пожалел обреченного, как и князь, на забвение, и голос его потеплел, так что он успел уловить, насколько искренна его теплота, лишь тогда, когда осознал, что сердечная теплота пришлась очень кстати, и поспешил усилить её:

– Вот я и прошу вас, именно вас, Петр Андреевич: посоветуйте, что мне с повестью делать…

С недоумением, сожалея, пристально поглядев на него близоруким немигающим взглядом, князь перебил, ещё не совсем, должно быть, воротившись из сладкого мира воспоминаний, вдохновенным, взволнованным голосом, уже не поэта, но должностного лица:

– Позвольте, позвольте, Иван Александрович, о ком, о чем я должен посоветовать вам?

Вяло сложив на большом животе похолодевшие руки, равнодушно глядя князю мимо плеча, он ответил неожиданно веско:

– Об очень талантливом человеке прошу вас, ваше сиятельство, о глубоком и тонком художнике прошу вас.

Князь другим, быстрым, решительным шагом воротился к столу, постоял, опираясь об угол рукой, нехотя вопрошая вдруг потускневшим, пониженным голосом:

– Глубокий художник? Редкий талант?

Он угадывал недобрые чувства по звукам тусклого голоса и тотчас припомнил, как однажды добродушный, однако злоязычный Тургенев назвал Вяземского, в самом тесном кругу, легкомысленным престарелым лакеем.

Шевельнулось в душе опасение, как бы обидчивый князь, до слуха которого, очень возможно, кто-нибудь докатил эти слова, не взялся сводить счеты с молодым, отринувшим его поколением, отомстив хотя бы одному из задиристых его представителей.

Нужно было словно бы невзначай что-нибудь постороннее обронить, чем-то отвлечь, рассеять сомнения, но он вдруг с той же жесткостью подтвердил:

– Несомненно, талантливый и глубокий.

Сев неожиданно боком, уставив локоть на поручень спокойного кресла, обиженно сжавшись, князь гневно отверг:

– Ну – нет!

Не желая впутываться в бессмысленный спор, понимая, что совершенно бессмысленный спор уже начался, так неуместно и глупо, он поспешил возразить, спокойно глядя князю в раскрасневшееся лицо:

– В последние годы Тургенева общий голос ставит на первое место в нашей литературе.

Князь опять повернулся, достал табакерку полированной черепаховой кости с изумрудной, ясно сверкнувшей звездой, нервными пальцами взял небольшую понюшку, глубоко втянул зеленоватый табак, сдвинул мучительно брови, сморщился, но не чихнул, вздохнул судорожно и резко заговорил:

– Тем хуже для общего голоса! Ваша литература потеряла высокое назначение. Ваша литература превратилась в следственную комиссию низших инстанций, а литераторы ваши обратились в урядников, в становых. Литераторы ваши выслеживают злоупотребления низших чиновников и доносят на них читающей публике, надеясь вместе с тем, что их рапорты дойдут до начальства.

Опасения оправдывались. Ему предстояло выслушать, ни с того ни с сего, громкий, может быть, верный, однако никчемный, пустой монолог, к чему, для чего? Он кашлянул, открыл было рот, намереваясь сказать, что бездарные обличители не составляют литературы и по таким обличителям нельзя судить остальных, да князь остановил его властным жестом руки и, всё более темнея лицом, сумрачно глядя остановившимся взглядом, веско, значительно продолжал:

– Ваше направление подобными слепками с живой, но низкой натуры низводит авторство до механической фотографии, не развивает высших творческих силы, какие были у нас, а покровительствуют, вольно или невольно, посредственности, ничтожности дарования и отклоняют словесность с путей, пробитых Карамзиным, Жуковским, Пушкиным, мной наконец, если позволите причислить меня к тем великим, с которыми рука об руку совершался мой путь.

Он позволил коротким кивком головы. Его злило, что из этих затейливых дебрей выбраться на тропинку к нужному делу почти возможности нет. Сцепив пальцы, потягивая их, точно пытался их расцепить, он с самым искренним равнодушием высказал свое задушевное убеждение:

– Что делать, ваше сиятельство, но и в этом, должно быть, есть воля Промысла, о котором вы говорили. Со времени гоголя русская беллетристика следует по пути отрицания в своих приемах верного изображения жизни, и неизвестно ещё, когда ей суждено с этого пути сойти, да и сойдет ли она, да и должна ли сходить. Ведь только последний обскурант отважится утверждать, что отрицание в искусстве положительно вредит государственным интересам.

Князь громко чихнул, прикрываясь батистовым голубоватым платочком, убрал табакерку в карман, высоко поднимая плечи, и нерешительно согласился:

– Да, разумеется, я понимаю, что ваше направление неудовлетворительно только в смысле художественном, так сказать, эстетическом, однако опасности для правительства в этом направлении я решительно не нахожу никакой.

Предполагая, что у князя вдруг заговорила душа либерала, душа декабриста без декабря, как говорили о Вяземском, кто серьезно, кто иронически, кто беззлобно смеясь, заслыша слабый шорох надежды, он шумно завозился в своем тесном кресле для посетителей и вдруг взглянул князю решительно прямо в глаза, устремленные на него всё ещё с возмущенным недоумением.

И князь заключил, немного сбиваясь в словах:

– Опираясь на поддержку народа, наше правительство поколебать невозможно, никакие литературные обличения ему не страшны.

Он так и вцепился в эти слова, которые подсказывали ему, что его минута настала, что он должен воспользоваться этой краткой минутой без промедления и одним ударом вырвать победу, потому что, учитывая непостоянство характера князя и его склонность к капризам, другой подобной минуты могло и не быть.

Нервы его напряглись, лицо, застыв, побледнело, но он отчетливо представлял, что надо делать, что и как должно сказать, в каком направлении и какими глазами глядеть, и только боялся всё испортить своей торопливостью.

И потому он довольно долго сонливо молчал, испытывая слабое терпение князя, чтобы внезапно ошеломить и тут же вырвать согласие, и вымолвил наконец с напускным равнодушием, растопырив пальцы перед собой, разглядывая надутые вены руки:

– Вот я и говорю вам, ваше сиятельство, что в повестушке господина Тургенева предосудительного, тем более опасного для правительства, сильного, как вы изволили выразиться, поддержкой народа, невозможно найти ничего.

Он выдержал новую паузу, медленно поглаживая согнутым пальцем висок, и вдруг, опустив руку, открывая лицо, поворотившись всем телом, снова тяжело и пристально посмотрел князю прямо в глаза, вызывающе подчеркнув:

– Больше того…

И увидел, как разгладилось и поумнело у князя лицо, как живое любопытство проснулось в глазах, как в иронической тонкой улыбке двинулся рот, и подался к князю всем телом, больно навалившись животом на округленный конец ручки кресла, и громко, с убеждением, настойчиво, не оставляя возможности в чем-нибудь сомневаться, обстоятельно изъяснил:

– … повесть однажды появилась в печати, публике она довольно известна. Таким образом, отсутствие её в собрании сочинений господина Тургенева будет замечено всеми, а это может вызвать к повести повышенный и вряд ли здоровый интерес. В повести станут искать, чего нет, и в самом деле найдут и обвинят правительство в деспотизме и в глупости, можете, ваше сиятельство, в этом не сомневаться. Осмелюсь утверждать, что подобное отношение к повести окажется без сомнения вредным в государственном отношении.

Князь одобрительно улыбнулся и дрогнувшим голосом, выдававшим его беспокойство, властно и слишком поспешно спросил:

– А что думает по этому поводу граф Мусин-Пушкин?

Угадав, что настало время польстить, чтобы окончательно выиграть дело, он польстил без зазрения совести, тоже с мягкой улыбкой сказав:

– Граф Мусин-Пушкин об этом пока не думает ничего, и, чтобы устранить все препятствия к публикации повести, могущие возникнуть с его стороны, ему довольно было бы знать личное мнение вашего сиятельства.

Склонившись низко к столу, передвинув толстую папку с бумагами, осторожно водрузив двумя руками очки, князь наконец согласился, должно быть, сознав, что в этом щекотливом, двусмысленном положении обязан и может поступить справедливо:

– Хорошо, я буду ждать от вас официального отношения.

Что, игра была почти сделана, облегченно вздохнув, он откинулся в кресле, вытягиваясь удобней, насколько позволяли приличия. Оставалось только не доводить до официальных бумаг, которым необходима официальная резолюция. Добродетель всегда хороша, идет ли она от светлого человеческого начала в душе, вызывается ли сознанием долга, диктуется ли человеку законом, однако в идущей от светлого человеческого начала есть ненарушимая прочность, есть прелесть и теплота, тогда как втесненная сознанием долга как-то суха и хрупка, точно милостыня, точно сквозь зубы, и когда князь, осторожный и непрактичный, добродетельный по сознанию долга, столкнется с множеством трудностей, натягиваясь в своей резолюции соблюсти строгую букву несколько разноречивых цензурных распоряжений и свою добродетель, вокруг повести и вокруг имени цензора неотвратимо завертится такая ужасная волокита, из которой можно не выбраться никогда.

Он прикрыл апатично глаза и напомнил с холодной официальностью:

– С форменным отношением я обязан обратиться непосредственно к графу.

Князь для чего-то придвинул папку к себе, неловко раскрыл, не тотчас ухвативши за край, и вдруг, усмешливо взглянув на него, легким светским тоном спросил:

– И у вас, разумеется, на этот случай нечто готово?

И он тотчас с пониманием улыбнулся, также непринужденно переменяя свой тон, и всё казенное мгновенно слетело, всё должно было выглядеть по-приятельски просто, и он предложил как будто беспечно, с изящной светской любезностью, точно тоже был князь:

– Мне представляется, Петр Андреевич, что будет удобнее, если вы получите частное письмо от Ивана Сергеевича и, сославшись на это, как-нибудь скажете графу несколько слов, которые вас не будут обязывать ни к чему. Этого, без сомнения, станет довольно.

Выхватив из папки бумагу, держа её на весу, блестя из-под очков умными глазами, князь от души рассмеялся:

– Вот почему, любезнейший Иван Александрович, всегда так приятно работать именно с вами.

Он вежливо рассмеялся в ответ:

– Весь к вашим услугам, ваше сиятельство.

Князь смерил его понимающим, пронзительным взглядом:

– Отлично, я более вас не держу.

Он устало поднялся, отвесил официальный поклон и с удовольствием вышел из кабинета размеренной апатичной походкой, в душе смеясь над собой.

Он выиграл эту игру и, разумеется, был вполне доволен собой: он победил, а победа всегда есть победа, даже если одержана в бабки.

И губы шевелились в полуулыбке, однако истинную цену этой победе он тоже знал, и у него было чувство, что он сделал если не гадость, то глупость.

Нет, он спасал не только себя, он от чистого сердца желал помочь товарищу по перу, но не слышал в столь прекрасном поступке ни прелести, ни тепла. И прелесть и тепло должны были быть, однако словно бы растворились в этом вынужденном, абсолютно необходимом лукавстве, без которого не удалось бы спасти ни себя, ни «Муму».

Вот из таких-то побед и состояла вся его жизнь.

В победах этого рода таилось его оправданьем, но копилась и отравляла горечь, оседая в душе. Вспоминая о них, он надеялся утешить себя, а в них тлел ядовитый упрек. Вот на что он растрачивал силу психолога, вот на что истощал поразительный дар проникать в затаенные мысли, в сокрытые чувства людей, в их истинные наклонности, в их устремления, добрые, а чаще вовсе не добрые, хоть и не злые! И подобные малости ещё льстили его самолюбию, и он ещё размышлял, явилась ли эта малость исполнением служебного долга или истекала из светлого начала в душе, и смел переживать эту канцелярскую ловкость точно победу!

Уж не потому ли он и остается на службе, столь обременительной для него?..

Всё же глупость, всё пустяки…

А «Обломов» ещё не написан!

Глава пятнадцатая

«Молчание господина Гончарова»

Иван Александрович ударил стиснутым кулаком о поручень кресла. Ему сделалось больно. Он вскочил на ноги, ушибленную руку сунул, болезненно морщась, под мышку, и стал неуклюже сновать в темноте, огибая лишнюю мебель: простора, простора хотелось ему.

Его ломало жестокое отвращение. Он презирал, он до судорог ненавидел себя, до спазм в пересохшем сдавленном горле, дивясь, как мог ещё жить, он, этой забавой в бирюльки так просто, так глупо загубивший себя, утешавший себя пустяками, тогда как «Обломов» не был написан!

Что он за ничтожество, что он за дрянь, если оказался способен себя загубить!

Черный праздничный фрак теснил его толстую спину, мешал движениям рук, неловко трепетали и шлепали длинные фалды, цепляясь за стулья и за столы, ночная сорочка путалась в коротковатых, тоже толстых ногах.

Он со всех сторон ощущал себя скованным, сдавленным, но всё не догадывался освободиться от фрака, думая о другой тесноте, давившей его, и в беспросветном отчаянии представлялось ему, что это его душевная малость и брезгливое отношение ко всему выступают наружу, так что надо было избавиться от себя, от убожества жизни, от пошлости микроскопически будничных дел, чтобы не мучило, не давило его, однако же как это сделать, какие геркулесовы силы, какое чудо призвать?

Так он метался от стены до стены, пока не стал выбиваться из сил. Густая испарина выступала на лбу. Тело, покрытое потом, зудело. Во рту пересохло. Хотелось мучительно пить.

Он добрался до кухни, выпил залпом целый ковш холодной воды и долго возился с небольшим самоваром. Наконец сухая, тонко наколотая лучина изволила разгореться. Он набросал сверху углей и наставил трубу, и тотчас в трубе загудело сердитое пламя, а снизу, сквозь узорные прорези поддувала, затрепетал неземными глазами огонь.

Опустившись на низенькую скамейку, он обхватил руками колени, точно озяб, и видел эти огненные глаза, слышал гуденье в железной трубе, затем крутое урчание кипятка, но было не до гуденья в трубе, не до поспевшего самовара, всё это точно бы не касалось его.

Сидя так, бесчувственно, неподвижно, он боролся с безысходным отчаяньем.

Его не в первый раз крутила хандра. Он давно уж по опыту знал, что она не продержится долго, если не поддаться темной её ворожбе, если упрямо противостоять её наговорам, несмотря ни на что, сумев выдержать первый, самый немилосердный, самый жуткий натиск её, а для этого лучше было не думать о том, откуда явилась она, какие её породили причины, не анализировать, не размышлять.

Однако всё продолжало думать о книге, которая гнездилась в воспаленной душе, в её самом светлом начале, а родиться не хотела никак, никак не могла, и об этом несчастье невозможно было забыть, невозможно было не думать, не размышлять, и он гнал от себя эти грозные мысли и упорно думал о том, что думать об этом нельзя.

В самоваре сердито забулькало, заклокотало. Он наконец услыхал, всполошась, замотался по кухне, впопыхах отыскал банку с чаем, которую Федор загромоздил какими-то деревенскими крупами, по деревенской привычке любимыми им, всыпал щедрую горсть в голубой фарфоровый чайник и наполовину залил крутым кипятком, через минуту долил до верха, перелив через край, поставил чайник на стол, прикрыл сухим полотенцем и тут же забыл и о чайнике, и о том, что хотел пить.

Хандра теряла первую, только что не смертельную крепость своего ядовитого смрада. Растерзать себя в клочья уже переставало хотеться. Он всё ещё почитал себя дрянью, заморочившей себе жизнь черт знает чем, однако на место презрительной ненависти явилось гнетущее сожаление. Теперь именно сожаление настойчиво, глухо грызло его. И грызню он тоже изучил хорошо. У этой напасти тоже имелся свой норов: она могла две-три недели копошиться в душе, медленно добивая её, беря на измор. Он приучился переносить и её, как осеннюю непогоду с низкими тучами, с моросящим дождем, когда всё бывает нехорошо, но в этом виноваты не люди, не служба, не тупое перо, а сама же осенняя непогода, слякоть, низкое небо и дождь. Он настойчиво повторял, что сложилась, так устроилась жизнь, что могло быть значительно хуже. Он мирил себя с мыслью о том, что «Обломов» пока не написан и что если так никогда и не будет написан, так от этой беды потеряет лишь он, а всем прочим что с гуся вода.

Теперь ощущение реальности стало отчетливей. Иван Александрович наполнил большую синюю чашку дымящимся чаем. Вода, которая пошла на заварку, должно быть, сильно перекипела, чай был горьковат, однако же он, сильно дуя, чтобы поскорей остудить, жадно пил и старался испытать наслаждение.

Наслаждения все-таки не было, но постепенно, толчками благодатный напиток успокаивал чересчур напряженные нервы. Уже слабее и глуше грызла привязчивая тоска. Уже он чувствовал только, что ему неловко с собой, вот точно бы надоело видеть себя, как надоедать видеть опостылевшую жену, надоело неотвязно размышлять о себе, возиться с собой. Всего бы лучше одеться да на прогулку пойти, так нет, поздняя ночь стояла в разгаре, и по этой причине приходилось переносить терпеливо себя и, забившись в свое одиночество, молча стенать.

Он выпил и вторую полную чашку, аккуратно ополоснул её, досуха вытер кухонным полотенцем, которые менял собственноручно через неделю, не то Федор перетирал бы посуду какой-нибудь сальной замызганной тряпкой, поставил на место в буфет, вытряхнул влажные комья заварки, пахнувшие словно бы сеном, закрыл трубу самовара медной заглушкой и неторопливо воротился к себе в кабинет, хотя не хотелось возвращаться туда, а шел потому, что нельзя было оставаться на кухне, и выходило, что надо идти.

Мечтая с терпением возделать себя, раздуть и развить в себе светлое начало души, которое у каждого есть, потому что каждый из нас человек, для того и принял долг службы, что рассчитывал этим искусом укрепить и возвысить себя, уверяя, что долг – это одоление, труд и борьба, но если одоление, труд и борьба, возможно ли непрестанно чувствовать это начало и непрестанно им наслаждаться в себе? Да и существует ли на земле человек, который любил бы добро за его безусловную красоту и который был бы честен, добр, справедлив просто так, вовсе даром, без расчета на то, что ему на добро ответят добром?

Свеча, догорев, оплыла, светильня плавала в расплавленном воске, последний огонь беспомощно прыгал на её торчавшем кверху черном витке, непрерывно дрожа, собираясь угаснуть, наполняя воздух дымом и запахом гари.

Он вывернул другую свечу из шандала, приготовленного на случай ночного труда, и попытался ей засветить от умиравшего огонька, но его движения были неловки, он промахивался несколько раз, суровая необожженная нить дымила, трещала и не желала светить.

Тогда в раздражении он вплотную приблизил свечу к остаткам огня. Слабо догоравший фитиль утонул с легким треском в маслянистой лужице воска. Стало темно. Луна начинала тускнеть. Неполный диск её передвинулся в незадернутом голом окне и холодно, без любопытства глядел теперь справа. Стены едва выступали из черноты. На ковре же лунные полосы стали длиннее. Что-то припомнилось… да…

Его поразило, что картина была точно та, как тогда, то есть серебристые полосы, лежавшие на полу, и полная ночь.

Разве что был он в ту ночь не один…

Тем поздним вечером Иван Сергеевич сидел у него, и дорожки лунного света передвигались, подкрадывались к огромным ногам, и тот…

Да, Иван Сергеевич умел избавлять от хандры, никого другого он не хотел бы увидеть сейчас, но так получилось, что нынче и Тургенев был от него далеко.

Иван Александрович опустился в свое тогдашнее кресло, ощущая, что хандра сменялась ласковой грустью, словно желая с помощью этого именно кресла возвратиться в тот вечер, наполненный душевным теплом. Жгучие слезы наворачивались ему на глаза. Он морщился, не то улыбаясь, не то готовясь рыдать.

Уехавший друг оставался все-таки другом.

Притихнув, с томительным ожиданием погружаясь в прошедшие дни, он ухватился, торопливо и жадно, за эту дразнящую, тонкую, но обещавшую успокоение нить, чтобы поскорее вытянуть её до конца и попробовать спастись хоть прошедшим теплом от хандры.

Он обожал, он этого человека любил просто так. Он им восхищался, не требуя в ответ ни восхищения, ни любви. Он ему завидовал тайно, не желая ни в чем перенять его дар. И может быть по этой причине каждая встреча была удивительной, терпкой и странной, точно смешивались запах розы и запах полыни.

Полыни и розы… это всё был Тургенев…

Его Тургенев… такой далекий… такой близкий ему…

Осторожно, с опаской он мысленно возвратился к неподвижно сидевшему князю, избегая приступа новой хандры, вновь увидел понимающую улыбку и умный проницательный взгляд, и ему начинало становиться не по себе.

Тогда миновал он торопливо широкую лестницу, устланную дорогим ворсистым ковром, проскочил мимо седого швейцара с морщинистым исхудалым лицом, в молчании истукана стоявшего в красной ливрее, обшитой золотым галуном, принял шинель и запахнулся уже на ходу.

Ему стало спокойней, когда увидел тогдашнюю улицу, последнюю слякоть нехотя уходившей зимы, плохо прибранный тротуар и трусившего мимо извозчика с одиноким, сунувшим нос в воротник седоком. Он припомнил даже мелкие хлюпающие шажки двух молоденьких горничных в широких черных мантильях, спешивших с одинаковыми подержанными, плетенными из прутьев корзинами для белья на согнутой в локте руке. Он вновь расслышал обрывки их слов и короткий сдавленный смех.

И, странное дело, эти ненужные, абсолютно посторонние вздоры успокаивали лучше философских заклятий, которым он только что предавался, а всё отчего? Да всё оттого, что в микроскопических вздорах таилась своя чистейшая, своя тончайшая прелесть, точно они отдавали ему частицу тепла бесхитростной, безыскусственной жизни и были готовы хоть сей миг под перо.

В тот день он проследовал мимо них безучастно, скорей в его душу они сами вошли, против воли попав на глаза, однако теперь эти милые вздоры тихо ожили в нем, точно были причастны ему, точно были спаяны с ним воедино, и своим незатейливым шепотом длили тревожное ожидание той счастливой, значительной, знаменательной встречи.

Он подобрал под себя застывшие ноги и устроился поудобней, надолго. В отрадном безмолвии он упивался с какой-то стыдливой торжественностью прошлогодней волнующей встречей и урывками в то же время следил за таинственной работой сознания, каким именно образом перед его мысленным взором возникала вереница воспоминаний, уверенный в том, что и это для чего-то необходимо ему.

Он припомнил как-то само собой, без усилий и мук, как всё оглядывался по сторонам, ища глазами свободной кареты, как всё прибавлял и прибавлял в волнении шаг, торопясь попасть на Фонтанку. Он вдруг обнаружил смущенно, что он, всем известный рассудительный тихоход, с сонным видом свершающий каждодневный, самим себе предписанный моцион, почти бегом миновал несколько улиц, Аничков мост и трижды сильно, настойчиво дернул испуганно заверещавший звонок.

Из дверей на него прищурился недовольный Иван:

– Барина нету-с.

Он спросил чуть не униженно, ласково, почти вплотную приблизившись к заспанному лицу:

– Не скажешь, голубчик, где его можно застать?

Иван, стоя перед ним, по привычке своей, босиком, укоризненно возразил:

– Не изволили-с доложить-с.

Он побежал наугад, прикидывая в уме, куда бы мог в этот час запропаститься Тургенев. Лица прохожих казались недоброжелательно хмуры. Неприятно коробилась под ногами застывавшая к вечеру грязь. Он боялся, что не поспеет нынче же поделиться так изобретательно завоеванной радостью, ощущая, как радость уже проходила, бледнела, должно быть, оттого, что не с кем её разделить.

Ему наконец попался извозчик, и, жадно втиснувшись на холодные подушки сиденья, он погонял ворчливыми окриками и злился на неповоротливую понурую спину, истуканом сидевшую перед ним.

Иван Сергеевич нашелся у Демута. В ответ на усталый, почти уже безразличный вопрос широкий рыхлый швейцар с дежурной улыбкой на мягком мучнистом лице почтительно доложил:

– Они здесь… направо… подальше в углу-с…

Поспешно сбросив шинель, едва ступив на красное истоптанное сукно, ведущее в зал, ещё не различая стертых расстоянием лиц, он с легким трепетом ощутил, что сию минуту увидит его, и к нему воротилась радость победы, уже не казавшейся вздором, и глаза его сдержанно улыбались, он это знал.

Иван Сергеевич сидел одиноко за белым столом, склонив громадную голову, держа перед собой большие, точно бы грустные руки.

В нем так и дрогнули нервы, когда он молча опустился напротив. Ему хотелось крепко обнять затужившего великана, засмеяться беззаботно, легко, в вечной дружбе поклясться, в вечной любви и развеять его и вместе свое одиночество, однако он привык осмотрительно прятать свои добрые чувства, исходившие именно из светлого человеческого начала, но отчего-то всегда непонятные людям, к тому же ему самому легкомысленное желание давать клятвы и бросаться публично на шею представлялось слишком комическим и оттого невозможным, как это было ни жаль, и он застыдился его.

Напускная ворчливая вялость всегдашнего тона вдруг прозвучала натянуто, словно бы театрально:

– Вас… нигде не видать…

Должно быть, расслышав, что с ним говорят, Иван Сергеевич наконец увидел его и нехотя поднял глаза. Глаза были глубокие, добрые, синие, а владелец их выглядел светским, скучающим, чопорным, глаза же глядели задумчиво мимо, и тихий голос прозвучал принужденно:

– Мог ли я это предвидеть?

Откидываясь назад, цепко ухватясь безотчетной рукой за сиденье, он взглянул на Ивана Сергеевича с боязливым обидчивым недоумением, невольно на свой счет принимая и его светскую чопорность, и неловкость, и представилось отчего-то, что Ивану Сергеевичу, поникшему, опечаленному, не хочется видеть его, что Иван Сергеевич не испытывает к нему истинно дружеских чувств и своим светским скучающим видом отделывается от докучливого вторжения, однако он убедился давно, что Иван Сергеевич мягок, деликатен и до крайности добр по натуре, что Иван Сергеевич прекрасно воспитан и вежлив, что Иван Сергеевич подолгу терпел возле себя всякого рода назойливых, прямо бестактных людей, не умея выставить вон, молча страдая от них.

Скорей уж он сам поступает бестактно, навязываясь при посторонних в друзья к очень далекому от него человеку, с которым, застенчиво укрывая свои нежные чувства к нему, старался пореже встречаться, однако ж печальные мысли перебивались другими, и он торопился понять, чем озабочен, даже расстроен Тургенев и не лучше ли встать и уйти.

Радость потухла. Он выдавил не своим, а каким-то гадостным баритоном:

– Прос-ти-те…

Резко вскинув громадную голову, взбросив болтавшийся на шелковом черном шнурке двойной, в черепаховой оправе лорнет к небольшим близоруким глазам, Тургенев смутился, видимо, откровенно краснея всем своим широким лицом до самых ушей, и высоким взвизгнувшим голосом умоляюще, чуть не плача забормотал:

Нет, это вы простите меня… Я думал совсем о другом… Вы знаете…это решительно невозможно… Я рад видеть вас… Чет знает что творится со мной, точно во сне. Простите великодушно меня.

Сам постоянный притворщик, мистификатор, искусный игрок в умолчание, сонливость и рассеянный вид, он безошибочно различал чужую искренность и чужую игру, и смущение Ивана Сергеевича показалось ему натуральным.

Тотчас поверив, что Иван Сергеевич рад его видеть, он чуть было не улыбнулся открыто, от чистого сердца, но улыбнуться так не сумел, смущенье ли, осторожность ли помешали ему, только он ворчливо изрек:

– Не извиняйтесь, я ведь не женщина.

И тем же ворчливым бесчувственным тоном пересказал удачную выдумку с князем.

Широко улыбнувшись, весь просияв, Иван Сергеевич по-мальчишески звонко сказал:

– Спасибо, голубчик, постараюсь вам заслужить… да-да…

Растаяв от его чистых искренних слов, ради удовольствия слышать которые и мчался сюда, он чуть повернулся, пригнув голову так, чтобы на лицо, сквозь маску которого пятнами начал пробиваться румянец, на обнаженные благодарные глаза упала защитная тень, и с ласковой грубоватостью проворчал:

– Полно вам… дипломат…

Не обращая внимания на его притворную воркотню, одарив его новой широкой улыбкой, Иван Сергеевич бросил лорнет, закачавшийся на шнурке, извлек из кармана пенсне и одним изящным движением большой красивой руки водрузил на большой львиный нос овальные стеклышки, взгляд сквозь которые сделался пристальным, изучающим, озорным, мягкие губы вновь улыбнулись, в улыбке светились доброта и лукавство. Покачав головой, Иван Сергеевич заговорил восхищенно:

– Однако, доложу вам, с вами в карты не садись.

Ещё старательней пряча лицо, будто с интересом разглядывая свои небольшие, но пухлые, ни в чем не повинные руки, уверенный в том, что именно этот изумительный человек способен во всей тонкости оценить его восхитительную увертку, придуманную именно для того, чтобы спасти от запрета ту печальную, сильную, мастерски стройную вещь, которую читал и перечитывал с завистливым восхищением, давно ожидая подобного комплимента, он тотчас размяк и за одно мимолетное одобрение этого простодушного великана готов был без оглядки отдать хоть последние деньги, хоть всю свою глупую, неудачную жизнь. Однако сказал, хохотнув, не о том:

– И прекрасно сделаете, если не сядете. Я же оттого не играю совсем, что нервы вскипают до бешенства, оставляют без головы, так что спустил бы я вам всё моё достояние.

Иван Сергеевич расхохотался заливисто, благодушно, склоняя огромную голову набок, роняя пенсне, так что стекла сверкнули змеей и тоже закачались на черном шнурке, а глаза сделались синими-синими, и высокий голос беззаботно звенел:

– Проиграете, как же, да вы зарежете без ножа!

Не выдержав наконец, он улыбнулся, но все-таки улыбнулся одними глазами.

Оглаживая бороду, Иван Сергеевич хохотал, не в силах или не желая остановиться.

Дородный лакей в перепоясанной белой рубахе суетливо подал обед.

Они ели, пили вино, перебрасывались пустыми словами и беззлобными шутками.

Иван Сергеевич простодушно, с искренней благодарностью поглядывал на него из-под мягкой пряди волос, беспрестанно падавшей на глаза.

Он им любовался исподтишка.

Громадная мощная голова. Высокий светлый морщинистый лоб. Мягкая линия рта под густой бородой и усами. Добрый прямой нерешительный нос. Начинавшая сидеть волнистая грива длинных волос. Задумчивый пристальный взгляд глубоко сидящих, усталых, тоскующих глаз. Иван Сергеевич как-то странно и явственно походил на несчастного льва. Умолкая внезапно, точно проваливаясь куда-то, уходил вдруг в себя, глядя беспомощными глазами перед собой, точно покончил все счеты с жизнью или много сомнений, много забот и утаенного страшного горя навалилось на бессильную душу, гасило глаза и сурово углубляло морщины на сумрачном лбу. В такие мгновения становилось жалко его, хотелось протянуть по-дружески руку, приласкать, обогреть. Однако же он, исподлобья бросив неопределенный, будто рассеянный взгляд, по привычке ворчал, недовольный собой:

– Счастливый вы человек…аппетит у вас, аппетит… а мне доктора не велят…

Вздрагивая большим рыхлым телом, испуганно взглядывая испуганными глазами, Тургенев просил:

– Сплюньте, Иван Александрович, ради Христа, не то ночью схватит опять несваренье… ничего мне нельзя… один куриный бульон, хлебца кусок… тоже всё доктора… да вот… где уж нам, грешным, следить за собой… чай, не английский народ.

Покончив с обедом, они поднялись.

Иван Сергеевич шагал впереди. Исполинский рост нисколько не портил его. Иван Сергеевич был прекрасно сложен. Обыкновенный темного цвета сюртук с изысканной простотой облекал его тело, так что было приятно смотреть.

Слава Тургенева входила в зенит, многие переглядывались, поднимали лорнеты, указывали восторженными глазами на нового маршала русской литературы, а Иван Сергеевич ёжился, клонил застенчиво голову, торопился уйти.

Глядя несколько сбоку и сзади на его застенчиво склоненную голову, на могучую спину и красивую гриву длинных волос, он томился от нежной любви, от невольно проснувшейся зависти к неприметно, легко преуспевшему другу. Казалось, таился в безвестности ещё того дня, а теперь…

Уже надвинулись синие сумерки. Бледная луна поднималась из-за почернелых домов.

Иван Сергеевич вымолвил сокрушенно, всей грудью вдохнув вечерний подмороженный пронзительный воздух:

– Славно-то как, хорошо!

И оба топтались на месте, не решаясь проститься, натягивая нерасторопно перчатки.

Он подумал, сутулясь, что дома его ожидает пустой томительный вечер. Иван Сергеевич вдруг закончил вместо него:

– А дома грызи свое одиночество…

Содрогнувшись невольно, не ожидая, чтобы Тургенев так искренне, просто, и с того ни с сего выказал перед ним накипевшую боль, о которой он догадался давно, сам этой болью болея, но которую никому доверить не мог, он ощутил весь ужас своего запустения, пальцы путались, не лезли в перчатку, он сердито дергал её, видя, как указательный палец упрямо лезет на место большого, но не умея сообразить, что надо сделать, чтобы они поменялись местами и перчатка наделась как следует.

Он тосковал по настоящему другу. Он жаждал участия, понимания, теплоты. Он двадцать лет дожидался сердечного слова и всё ещё верил, как встарь, что одно такое сердечное слово могло озарить его серую, скудную, скучную жизнь, однако чем дальше, тем больше страшась что уже никогда не услышит его.

Иван Сергеевич ёжился зябко, поднимал воротник, угрюмо молчал, глядя в сторону беспомощными глазами.

И он тронул его за рукав:

– Пойдемте, Тургенев, ко мне.

Иван Сергеевич повернулся, затопал, вгляделся в него. По большому лицу пролегла какая-то мрачная тень. Зябко, сдержанно, глухо прозвучал тонкий, отчего-то надтреснутый голос:

– С удовольствием… к вашим услугам…

И они поворотили к Литейному, не сговорившись пешком, словно бы поначалу стесняясь остаться друг с другом наедине. В куче прохожих, должно быть, им пока было легче вдвоем.

Взмахивая правой рукой, не прикасаясь больше к интимному, Иван Сергеевич философствовал с безропотной грустью:

– Всё проходит… и что может быть непреложного, неизменного в нашей бренной, быстро пролетающей жизни?..

На ходу говорить с ним было почти невозможно: Иван Сергеевич делал свой обычный мерный размашистый шаг и конец фразы уносил безвозвратно с собой.

Они поневоле стали молчать.

Зажигались один за другим фонари. Прохожих становилось всё больше.

Они прибавили шагу, хотя идти в толпе стало трудней.

Широко свалив на руки Федору шубу, Иван Сергеевич бесшумно и стройно прошел в кабинет и с медлительным барским изяществом опустился не глядя в самое удобное кресло, едва не развалив своей непомерной громадой просторную старую мебель.

Торопливо садясь, он отдал распоряжение почтительно застывшему Федору, всё ещё с шубой в руках, сам придвинул ближе к гостю низенький столик, как-то боком расположился напротив, любезно предложил самую светлую из сигар, позабыв, что Иван Сергеевич не завел привычки курить, и, смутившись, умолк.

Иван Сергеевич подался к нему, внезапно возвращаясь к полузабытой ресторанной беседе:

– Ещё раз благодарю вас, голубчик, за милую шутку с этим, как его, с Вяземским, да и с Мусиным-Пушкиным тоже.

Он серьезным тоном прервал, прикрывая глаза:

– Не будем больше об этом.

Иван Сергеевич согласно кивнул, и волосы мягкими крыльями упали ему на глаза.

Федор явился с подносом в могучих руках, торжественно выставив их далеко вперед и неловко, с почтительным взглядом, обращенным к Тургеневу, с довольной улыбкой на широких обвислых влажных губах.

Вспомнив наконец, что он в этом доме хозяин, язвительно глядя на разомлевшего от почтения Федора, который учуял прирожденного барина своим верным деревенским чутьем, он стал увереннее в себе, сел попрямей и словно бы даже развязней, сам налил кофе в китайские тонкие чашки, придвинул свежие сливки, печенье и сахар и мягко спросил:

– Вам сколько, Тургенев?

Мечтательно потянувшись, Иван Сергеевич отозвался с тихой прозрачной улыбкой:

– Очень сладкий люблю.

И вдруг представился избалованным милым ребенком, и страстно, весело захотелось понянчить, побаловать простодушного великана, и он чуть иронично спросил:

– Значит, четыре?

Склонив голову набок, Иван Сергеевич словно бы с сожалением протянул:

– Пожалуй, довольно и трех…

Он бросил в чашку Тургенева три, довольный, что размашистый Федор колол сахар ленивой и потому щедрой рукой, сам размешал и сам же, шутливо разыгрывая галантного маркиза прошедших времен, подал гостю полную чашку, однако чашка от его возбуждения задрожала в руке, и черная капля торопливо сползла по синевато-белому боку.

Сконфуженно глядя на черную полосу, оскорбившую синевато-белое поле, он жадно глотал горький кофе, обжигаясь, давясь, позабыв про сахар и сливки.

Иван Сергеевич сделал маленький осторожный глоток, чуть придержал и наконец проглотил, удовлетворенно причмокнув большими губами:

– Отличнейший кофе у вас.

Застенчиво улыбнувшись, он подтвердил:

– Мокко, настоящий, меня не обманешь.

У Ивана Сергеевича, очищаясь, светлея, оттаивали голубые глаза, глубокая грусть уходила из них, почти неприметно застывая где-то на дне. Иван Сергеевич, оглядываясь, улыбаясь чему-то, держа перед широкой грудью чашку и блюдце в обеих руках, пришепетывая, с удивлением похвалил:

– Да, Иван Александрович, вы умеете жить.

Совершенно сконфузясь, он забыл прикрыться всегдашней добродушной ворчливостью, и голос неожиданно прозвучал с естественной простотой:

– Люблю хорошие вещи, в конце концов они дешевле плохих.

Сделав побольше глоток, сладко прищурив глаза, Иван Сергеевич произнес, размышляя:

– И вот ведь штука какая: семейства не имеется ни у меня, ни у вас, однако у вас всё получается хорошо, даже кофе, а у моего Ивана не допросишься чаю. Подает какую-то несусветную дрянь и с философским спокойствием уверяет, что эта дрянь полезна против желудка.

Он мялся и таял, вертя перед собой выпитую в два глотка чашку, и спешил оправдаться:

– С моим Федором тоже довольно хлопот, многие приходится закупать самому.

Иван Сергеевич взглянул на него, огорченно признался:

– А я не люблю магазинов и лавок, решительно не умею позаботиться о себе.

Подняв голову, откидываясь назад, он вопросительно поглядел на большого ребенка, именно этого свойства не понимая ни в нем, ни в других, и вдруг ощутил себя сильнее и тверже. От его замешательства почти не осталось следа, кроме теплого, задушевного тона, но и в нем, в его дружеском тоне, вдруг проскочила точно бы наставительная, отцовская нотка:

– Ну, в таком деле, я думаю, надобно быть решительно эгоистом. Ведь мы, если правду сказать, никому не нужны, кроме самих же себя. Кто о нас позаботится, если не мы?

Глаза Ивана Сергеевича глядели смущенно, голос тоскливо, виновато, протестующе прерывался:

– Может быть, всё же… однако худо быть человеку едину… Сдается, нам всем необходимо гнездо… семейный очаг, именно всем, чтобы заботиться о другом, чтобы не сгинуть… прежде времени, не обветшать…

Он угадал, нечаянно угадал, что без намерения задел за живое, и совестно стало, что бестактно обидел и растревожил одинокую душу, и сам ощутил ту несносную боль как свою, и стало противно от пошлой самодовольности своего нелепого высокомерного тона, каким превозносил свои мелкие житейские подвиги, и уверенность в себе заколебалась опять, и, подавшись вперед, он проникновенно сказал, с сердечной, искренней теплотой:

– Вам грустно нынче, Тургенев.

Иван Сергеевич разом весь ослабел, так что большое грузное тело безвольно, беспомощно навалилось на спинку, глаза потускнели, открытое лицо болезненно сжалось, высокий голос стал капризным, жеманным, точно у очень красивой, балованной женщины:

– Не только нынче мне грустно. Всё последнее время мной владеет какое-то тайное беспокойство. Последовательно заняться это беспокойство не позволяет ничем. В голове словно бродит серый осенний сумрачный дым. На сердце взволнованно, нелегко, словно идешь на последнюю встречу, когда любимая женщина должна объявить, что навсегда уходит к другому, что она разочаровалась в тебе. Перо из рук так и валится, точно чугунное. Смысла, толку не вижу ни в чем, даже в весне. Книги безучастно закрываю на первой странице. Мысли приходят всё о тяжелом, о страшном, всё больше о жестокой бренности бытия, о наступающей смерти. В одном ещё только спасенье: в Пушкине. Скажу строк двадцать, и снова живу.

Он знал, что слабости Иван Сергеевич поддавался легко, однако ему отчего-то представлялось всегда, что это скорее кокетство, соблазнительная, щекотавшая нервы игра, чем действительная, настоящая, природная слабость, которая валит без жалости с ног и долго не позволяет подняться с земли. Он даже угадывал, что в вопросах внутренней чести, в вопросах задушевных своих убеждений Иван Сергеевич непреклоннейший был человек и никакие посторонние силы, никакие просьбы, никакое движение не могли заставить добрейшего Ивана Сергеевича хоть на йоту отступиться от них, выводя из своих наблюдений, что стоическая непреклонность Ивана Сергеевича была строгой тайной для многих, вероятно, для всех, даже самых близких приятелей, какими считались Некрасов и Анненков, объявлявших его сговорчивым и безвольным, потому что крикливым ребяческим столкновениям Иван Сергеевич предпочитал дипломатически-вежливые увертки и умолчания, однако плохо приходилось тому, кто, не подозревая истинного смысла такого рода покладистых, простодушных уверток и умолчаний, рассчитывал на тургеневскую уступчивость и мягкотелость. Именно свойство в Иване Сергеевиче ему нравилось больше всего, но и больше всего настораживало. Он даже полюбовался с безобидной насмешкой картинно-расслабленной позой и подивился неподдельной искренности вдохновенной печали, которой поверить не мог.

Помолчав, он ответил с легкой иронией в тон, почти с тем же томным жеманством:

– Всё проходит, Тургенев, вы правы, так и это пройдет, как и всё.

Иван Сергеевич продолжал сидеть с опущенными плечами, точно разбитый параличом, однако тонкий голос становился натуральней и проще:

– Да, пожалуй, вы правы, и это пройдет, всё пройдет, решительно сё.

И вдруг признался с неожиданно хитроватой улыбкой:

– Такая беда уже приключалась со мной и проходила всегда.

Согласно и с облегчением качнув головой, он ласково предложил:

– В таком случае выпейте ещё чашечку кофе.

Иван Сергеевич чуть отшатнулся, отстранился рукой:

– Благодарю вас, благодарю, да лучше не надо. У меня от кофе нервы шалят. И дивные приключаются штуки. То внутри головы, то в затылке словно бы сдирается что-то. Или какие-то свирепые вилки выталкивают наружу глаза. А то являются привидения, представьте себе.

Не веря ушам, он пристально взглянул на Тургенева, уверенный в том, что тот лукавит, шутит над ним, но скорбное лицо Ивана Сергеевича оставалось серьезным и серые с синим глаза глядели с доверчивой прямотой. Теряясь в догадках, не зная, что и подумать, он воскликнул, не сдержав изумления:

– Как – привидения?!

Нисколько не переменившись в лице, Иван Сергеевич ответствовал так, точно сообщал о повседневных, обыденных, абсолютно заурядных вещах:

– Да вот как. Сижу я на днях у себя, ни о чем сверхъестественном не помышляю, ни во что сверхъестественное вообще никогда не верил, не верю и, надеюсь, уже не поверю. И вот входит женщина в коричневом платье. Постояла, сделала несколько шагов и исчезла.

Ошеломленный, однако же понимая в этот момент, что такого рода видение было так же невероятно, как и возможно, а глядя на спокойное лицо Ивана Сергеевича, на чистый искренний взгляд, не в силах не поверить ему, он с неожиданным интересом спросил:

– Вы испугались?

Иван Сергеевич ответил с непередаваемой простотой:

– Нет, нисколько, чего же пугаться? Я ведь знаю, что это галлюцинация, обман зрения, не больше того.

Окончательно поверив в эти чертовы привидения, он участливо и растерянно произнес:

– Ну, знаете, у меня тоже нервы, однако у вас черт знает что, не наделали бы они вам беды.

И только тут внезапно показалось ему, что такие чистые, такие невинные тургеневские глаза смотрят как будто лукаво. Он начал догадываться о чем-то, но не успел. Небрежно вертя кофейную чашку в большой красивой белой руке, Иван Сергеевич возразил деловито и совершенно покойно:

– Да полно вам, ничего. У меня против них имеется надежное средство. Я заметил: самое страшное страшно не так, если попытаться осмыслить его, разгадать. В таком случае всегда сохранишь хладнокровие.

Поставив чашку на стол, весь ушел в тесноватое кресло, почти прикрыв лицо большими коленями, выпиравшими вверх, как две колонны, и тонкий голос прозвучал как будто из глубины:

– Это, знаете ли, помогает даже от физической боли.

Он был до того ошарашен, что даже столь сумасбродная мысль и поманила его, и представлялась нелепой, однако Иван Сергеевич выглядывал из-за своих коленей-колонн с такой невозмутимой серьезностью, что он готов был поверить всему, и, надеясь отвлечься и возвратить себе трезвость рассудка, пошарил подле себя коробок. Под рукой его слабо стукнули спички. Он потянулся к ним осторожными пальцами, однако Иван Сергеевич поежился и попросил пришепетывая:

– Не надо, голубчик, посумерничаем, как бабы.

Пришепетыванием, желанием именно по-бабьи, по-деревенски посидеть в темноте он был сбит окончательно с толку, и уже в каждом слове чудилась какая-то умная, изысканная, утонченнейшая игра, какое-то виртуознейшее разыгрывание, что-то политично-двусмысленное, скоморошное, озорное, и неловко, стыдно, обидно было себя ощущать непонятливо-глупой мишенью чужого изощренного остроумия, с каким он и сам разыгрывал нередко других. Недовольный собой, он пожалел, что затащил к себе эту мудреную штучку, этого прикинувшегося невиннейшим простачка. В голове его кружилось недавнее “дипломат… дипломат…” Он всё вертел в руке коробок и лишь после затянувшегося молчания выдавил наконец, сам дивясь своему виноватому тону:

– Я… курить…

Иван Сергеевич хохотнул каким-то подозрительным смехом:

– Ах, да, пожалуйста, разумеется, я обыкновенный осел, что сам вам раньше не предложил.

Закурив, он не сразу дунул на спичку и при слабом свете её исподтишка взглянул на Тургенева, пытаясь определить по лицу и глазам, освещенным внезапно и потому не готовым лукавить, шутит ли милейший Иван Сергеевич, в своем ли уме или убежден в самом деле в непререкаемой истине изумительных странностей, в которых докторам разбираться подстать.

Спичка погасла. Он ничего не успел разглядеть. Желтая, как масло, луна пялилась круглым бессмысленным оком в окно, вечно не закрытое Федором. Призрачный свет, шевелясь, точно двигаясь, лежал на полу. Всё сущее представлялось полусерьезным от этого мертвого света, и неправильность тургеневского лица обернулось комической мордой сатира, однако слабо мерцающий взгляд был спокоен и тверд, между бровями темнели две сильные складки, рот уже не был безвольным и мягким, и под густыми усами угадывалась волевая ужимка крепких, но все-таки женственных губ. Он ощутил, как в один миг Иван Сергеевич отодвинулся от него, когда тот, помедлив, спросил:

– Хотите, я вам расскажу один случай со мной?

Обрадованный, ожидая, что теперь-то ему и откроется смысл тургеневского подвоха, он торопливо ответил:

– Расскажите, конечно.

Закинув голову, полуприкрыв глаза, Иван Сергеевич заговорил кругло и красиво, как будто писал у него на глазах страничку рассказа своих записок охотника, и тонкий голос звучал певуче и мягко:

– Как-то не задалась мне охота. Дичи не было. Собаки ленились. Денек серел неприглядно. Скука одолевала меня. Ермолай тоже повесил голову в своем малахае. Наконец решили мы воротиться домой и двинулись по направлению к бричке, которую оставили на опушке ольхового леса, на излучине тихой реки, у двух старых могучих берез. Небольшой дождь моросил. Мы шли молча, свесивши ружья. Вдруг я почувствовал сильный удар прямо в грудь, до такой степени неожиданный, что не только остановился, но отшатнулся. Громадный заяц бросился из-под кустов ивняка и немедля пустился стрелой наутек, по прямому от нас направлению. Когда он исчез, я опустил ружье и посмотрел на себя. Следы заячьей шкурки остались на полукафтане моем, а удар был так неожидан и жив, что я точно продолжал ощущать его силу. Молчанье прервал Ермолай: “Ну, Иван Сергеич, идемте скорей, нехорошо”. – “Да что же нехорошо?” – “Да уж идемте, примета плохая”. Мы быстро пошли по тропе сквозь кусты и минут через десять вышли к нашей потрепанной бричке, запряженной парой разномастных коней. Дорога шла подле реки. Дождь размочил колеи. Жердяк по канавкам подскакивал от колес. И что бы вы думали?..

Иван Сергеевич глядел выжидательно, удивленно, точно и сам не ведал ещё, что стряслось. Он тоже глядел и молчал, заранее веря, что стряслась чертовщина, иначе и быть не могло. Иван Сергеевич выждал и проговорил с торжеством:

– Бричка опрокинулась, и я сломал себе руку!

И, вдруг приподнявшись, сделал стремительный жест, словно бы падал и снова что-то ломал.

Он так и выпустил на крышку стола коробок, упавший со стуком. Ему до зависти нравилась эта манера изумительного рассказчика начинать из самого далека, неторопливо и постепенно нанизывая подробности, детали, штрихи, которые и сам любил подбирать словно семечко к семечку, складывая в тончайший узор, однако при этом добивался определенности, ясности, простоты, тогда как Тургенев умело морочил туманным, томительным ожиданием, так что в замысловатом, бесхитростном по виду повестовавании ему померещился вновь иной смысл, какой-то тайный, непременно злостный подвох, но Иван Сергеевич продолжал как ни в чем не бывало, увлеченно сплетая живописные нити:

– Представьте, верст пятнадцать до дома. Я пробовал поместиться в расшатанной бричке, да её трясло с неистовой силой утробного российского бездорожья, и боль в руке становилась невыносимой. Мне оставалось передвигаться пешком по разъезженным, расхлестанным колеям. Мой спутник подвязал мне руку платком, но и с повязкой всякий шаг отдавался ножом.

И артистически помолчал, рассчитано усиливая эффект:

– Вот когда я открыл это средство!

Остерегаясь остроумной уловки, он настраивал себя недоверчиво, иронически щуря глаза, однако невольное любопытство так и разбирало его, и он, трогая губы изнутри языком, нетерпеливо, нерешительно ждал, чем закончится такая правдоподобная и такая фантастическая история. А Иван Сергеевич как раз понизил таинственно голос:

– Шагая по кочкам и корчась от боли, я стал думать о том, как появлюсь перед маменькой, как она испугается, побледнеет, как я расскажу ей всё происшествие со всеми подробностями. Готовясь нагляднее, полней передать ей эти роковые подробности, не упустив и не исказив ни одной, я начал прислушиваться к малейшему моему ощущению и подбирать самые верные, самые выпуклые слова для наиточнейшего их выражения. И вы только представьте себе: боль не чтобы стала слабее, разумеется, нет, но стала она выносимее. Эти пятнадцать верст я тащился часов пять или шесть и ни разу не пикнул, даже не застонал.

Он уже с облегчением разобрал, что милый Тургенев не подводил никакого подвоха, и теперь откровенно дивился блистательной мощи рассказчика. С большим искусством и с большей безыскусственной простотой передать происшествие, казалось ему, было бы уже невозможно, и он с острым вниманием, с радостной, робкой, но искренней теплотой разглядывал сидевшего перед ним чародея, тогда как Тургенев, заливаясь тонким мальчишеским смехом, признался:

– Такого рода совет я отыскал позднее у Канта.

Передвинувшись, лунный свет доброй собакой прилег у Тургенева на колене, и Тургенев ласково гладил его, и большая рука в этом призрачном свете казалась тонкой и голубой.

От изумительного рассказа, от мальчишеского признания, от беспокойного лунного света, от вида этой странной руки в его душе закружились предчувствия, сознание заработало напряженно и смутно, и представилось вдруг, что сидевший перед ним великан, как ребенок, игравший с луной, во всем на свете что-то такое должен бы был понимать, чего он сам понять не сумел, и от одного вещего слова этого и простодушного и лукавого мудреца вся его опустелая жизнь вдруг может наполниться до краев и возвышенной целью, и бешеным счастьем, и, может быть, даже буйным восторгом любви, и в душе стало тревожно, светло, и он несколько раз повторил про себя, что всё это истинный, пошлый, бессмысленный вздор и что не имеется ни у Тургенева, ни у кого бы то ни было таких магических слов, от которых одним чудодейственным разом изменилась бы его жизнь до самых корней, и с прежним нерешительным нетерпением, с каким-то хмельным задорным азартом все-таки именно от Тургенева ждал возрождавшего слова, страшась то слово услышать, как страшатся услышать свой приговор.

В руке его тихо тлела немая сигара.

Иван Сергеевич тоже молчал, нежа и гладя ладонью полосу лунного света, и он, не выдержав ни зрелища этой милой игры, ни бесконечного, казалось, молчания, негромко спросил, напрягаясь выглядеть равнодушным, однако голос слабо дрожал, слегка спотыкаясь, против воли выдавая его:

– И что, вы теперь… нашли причину вашего… беспокойства, которое… не дает вам заняться… ничем?

Клонясь большой головой, шевеля гибкими пальцами, Иван Сергеевич задумчиво заговорил, не отвечая на его страстный, задушевный запрос, точно не расслышал его:

– Лунный свет представляется мне таким стылым, морозным, что я как будто ощущаю прохладу его.

Не обижаясь на безответность, тоже словно не замечая её, он со странным любопытством следил, как Иван Сергеевич снял большую ногу с колена, и безжизненный луч, задрожав голубым, упал косо вниз и лег на полу, как собака, а Иван Сергеевич, подавшись вперед, разглядывал лунную лужу внимательно, долго, и тогда вдруг показалось ему, что, безразличный к его беспокойству, тот вовсе не слышал запроса, занятый лишь этим призрачным светом холодной луны, распластавшимся перед ним.

Он вжался плотней в свое кресло, пронзенный досадой, которая могла превратиться в тягучую злость, и Тургенев, забавлявшийся у него на глазах какой-то несуразной игрой, в тот момент, когда он чего-то необыкновенного, если прямо не чуда, ждал от него, до того раздражал его беспечным своим легкомыслием, что он дрожал от желания крикнуть, чтобы одернуть его, но, приучившись благоразумно сдерживать свои чувства в любых обстоятельствах жизни, тотчас подумал, что он ошибся, обчелся, промахнулся досадно, решив вгорячах, искусно запутанный им, будто у этого замечательного художника, способного вот так размениваться на вздор, может родиться глубокая мысль, и тревога ожидания понемногу начала увядать. Он вспомнил сигару и вновь её раскурил.

Иван Сергеевич потер лунный свет сапогом, задумчиво поднял волосатую голову и вдруг протянул:

– А причина…

Его рука так и дрогнула, с конца сигары посыпались искры и пепел, а Иван Сергеевич, потянувшись зачем-то в карман сюртука, заключил:

– Причина чудовищна и черства.

Пораженный, что он точно готов был к подобным признаниям, ребром ладони старательно счищая с колена просыпанный пепел, он обнаружил, что догадывался об этом даже тогда, когда в сердцах бранил про себя тургеневское будто бы неуместное легкомыслие, и не было ничего невероятного в том, что это пока ещё не открытая чудовищность и черствость причин превосходила все его предчувствия, все догадки его.

Раздражаясь, что пепел никак не счищался, въевшись в ворсинки сукна, он прозревал, что Тургенев никаких не оставит надежд, что ума у него не прибавится, а душа не перестанет страдать.

А Иван Сергеевич вновь замолчал.

У него от ожидания запрыгало, задергалось веко. Он, вдруг оставив испачканное колено, стал очесывать бровь той рукой, которая держала сигару, и в воздухе заскользили ломкие струйки тонкого дыма. Уже не показное равнодушие ко всему, пренебрежительное безразличие и к себе, в особенности к своим невоплотившимся замыслам, к своим неосуществленным мечтам возвращалось к нему. Глаза его в самом деле похолодели, в самом деле стало вялым лицо.

Вскинув пенсне, слепыми бельмами сверкнувшее на лице, Иван Сергеевич наконец разъяснил:

– Мы живем в больное, смутное, переходное время. Народная жизнь переживает воспитательный период хорового развития. Мы умрем и ничего громадного не увидим. Мы хотим, мы жаждем и страждем великого, а нам выпало скучное, мелкое прозябание. Если меняется, если решается что, то решается и меняется без нас, мимо нас. Больно признать, а надо признать: мы писатели междуцарствия, которое началось после Гоголя и закончится с появлением нового гения. Мы разрабатываем в ширину и в разбивку всё то, что великий талант сжал бы в одно громадное целое, добытое из глубочайших глубин, из самых последних пластов общенародного, общечеловеческого, всеобщего бытия, из которых только и создаются неумирающие, бессмертные типы, равные Гамлету, Фаусту и Дон Кихоту.

Это было подтверждением его собственных мыслей, и было так горько слышать, и соглашаться немыслимо, хотя и о безвременье думал не раз, о пустоте своего будто бы бурного века, который, непрестанно сбираясь в корне перемениться, пока что решительно ничего не менял, хотя и в великом нуждался, чтобы возделать, облагородить себя, и о типах, равных Гамлету, Фаусту, Дон Кихоту, тайно мечтал, и мелкого не терпел ни в жизни, ни в книгах, ни в других, ни в себе, однако и большое тоже не давалось ему, и можно бы было дальше не слушать, но он, закусив сигару зубами, затягиваясь до легкого хрипа в переполненных легких, с замиранием сердца следил за каждым словом и жестом, точно надеясь открыть в них что-то ещё.

Большая тургеневская рука потерла высокий наморщенный лоб, откинула длинную прядь рассыпанных поседелых волос, и четко рисовалась на фоне темной обивки крупная сильная голова, прямая и мужественная, несмотря на заглохлые страдальческие глаза и слабый женственный тоскующий голос:

– А тут кончишь книгу и видишь, как мала она в сравнении с теми, с великими, как бледно и преходяще созданное тобой. Нет ни глубинных пластов, ни вечных, не умирающих образов. Одни легкие абрисы нескольких полуживых, полумертвых фигур, которые мелькнут и исчезнут, как только исчезнет наша смутная, наша больная эпоха. От этого дым в голове, беспокойство и горечь на сердце.

Он тоже знал этот дым в голове, а беспокойство и горечь не покидали его никогда, и он, понимая эти чувства до тонкости, сочувствовал собрату и мученику, как сочувствовал бы себе, однако молчал, выдохнув наконец застоявшийся дым.

А Иван Сергеевич сжался, точно сделался меньше, и в тихом голосе послышалась жалоба и какое-то горькое мужество:

– А раздумаешься: что же делать? Судьбы не минуешь! И принимаешься поскорей за другую. Не ради того, чтобы писать. Для меня излагать на бумаге – истинное мучение. Нет, хватаешься за другую ради тех немногих минут, когда ощущаешь в душе самое желанье писать. Ещё и не знаешь, что именно, а уже чувствуешь, что станет писаться. Это минута истинного наслаждения, когда создаешь в себе настоящую силу. Если бы не было их, этих бесценных минут, я, право, никогда бы ничего не писал.

Он потянулся, взял пепельницу, сбросил пепел, держа её перед собой на весу, и признался, тотчас и пожалев о ненужном признании:

– Для меня невозможно и это.

Ухватив за шнурок, Иван Сергеевич вертел на пальце пенсне, и стекла то вспыхивали, попав в лунный свет, то словно таяли в темноте, а слова вдруг прозвучали обнаженно и прямо:

– Но отчего же вам не писать? Все-таки лучше хоть что-нибудь делать, чем не делать решительно ничего.

Покоробленный прямотой, которая требовала и от него недвусмысленного, прямого ответа, нахмурясь, он нашел отговорку, как и всегда находил, встречаясь с Дружининым, Стариком, Никитенко, у Майковых, чтобы в самом начале пресечь откровенность, свою и чужую, однако откровенность Ивана Сергеевича заманивала его, не дозволяя отговориться и оборвать нестерпимо наболевшую, язвившую тему, и тогда он, сообразив, что сидит в темноте и что лица его не было видно, твердым голосом вдруг произнес:

– Нет, хоть что-нибудь, лишь бы водить пером по бумаге, – этого я не могу. Мне или уж всё, или совсем ничего.

Сунув в кармашек жилета пенсне, Иван Сергеевич задумчиво произнес:

– Пожалуй, вы правы, по-своему, и даже, может быть, хорошо, что именно вы поступаете именно так.

Неясно ощущая нечто похожее, он никогда не думал, хорошо или плохо это выходит, и был поражен, что высказал вслух столь дерзновенную мысль, но ещё больше поразило его, что Тургенев, тотчас и просто, с одобрением принял её. И ему в первый раз почудилось ясно, что духовные силы его, может быть, так огромны, что он не может, что он не способен, не в состоянии, что он лишен права по мелочам транжирить и разбазаривать их, что увлечь истинно, увлечь с головой его могла бы только одна невероятность задачи и только одна эта невероятность, громадность предстоящего дела принудила бы его творить и действовать несмотря ни на что, а он всё ещё сам себе не в состоянии был определенно сказать, насколько значительны замыслы и о беспокойном художнике, и о ленивце Илье.

Какое несчастье! И он светлым, он благодарственным взглядом следил за Тургеневым, а Иван Сергеевич непринужденно поднялся, заполнив собой чуть не весь кабинет, сделал всего два медлительных шага, но тотчас оказался в противоположном углу, стукнул там чем-то невидимым и лег широко на диван, заложив под голову руки. Его смущала и радовала эта непринужденность, может быть, они и в самом деле были друзья, и он, успокаиваясь, твердо решил, что с этого вечера примется думать над замыслами обоих романов и не остановится до тех пор, пока всесторонне и окончательно не обдумает их, а Иван Сергеевич всё так же задумчиво продолжал из угла:

– Мы с вами больны, как наше время. Мы изломаны с самого детства. Можно сказать, что нас изуродовали ещё в колыбели.

Нет, с этим он не мог, не хотел согласиться, мысль о болезни страшила его, и он возразил, осторожно и тихо:

– Вы немного преувеличиваете, Тургенев…

Голос Ивана Сергеевича сделался глуше:

– О вас мне трудно судить, однако я знаю, что болезни души, даже тела во многом зависят от состояния общества. Разумеется, в данном случае я сужу по себе.

В душе его закопошилась, тревожно и смутно, и стала подниматься старая наболевшая боль. Впервые подумав о том, что у этой боли должны быть, в самом деле, причины, он попытался одним разом понять, когда и откуда она вгнездилась в него.

Помолчав, Иван Сергеевич признался с заметным усилием:

– Моя маменька, любимая мною, была ужасная деспотка.

Он догадывался, читая и перечитывая «Муму», что в этой крошечной удивительной повести Тургенев изобразил свою мать, и все-таки прямое признание было неожиданным для него. Ощущая неловкость, даже неприязнь, чуть не сказав, что такой откровенности он не просил, он жестко подумал о том, что ни перед кем не высказал бы всей правды о матери, как ни страдал, может быть, от нелепостей ей воспитания. Что ж, Тургенев открылся ему с какой-то иной стороны, представясь циничным и сильным, и он с взволнованным любопытством ждал продолжения, а Иван Сергеевич говорил неторопливо и плавно, должно быть, усилием воли справясь с собой:

– Она мечтала воспитать меня, как спартанца, и не умела прощать ничего. Она дала меня почти ежедневно. Раз одна приживалка, уже старая, бог её знает, что она подглядела, до сих пор понять не могу, донесла на меня. Маменька принялась меня сечь. Она секла меня своими руками, приходя всё в большую ярость, и на мольбы мои сказать мне, за что я терплю наказание, приговаривала с искаженным лицом: “Сам знаешь… сам должен знать… сам догадайся…”

И так произнес это “сам”, в таком ритме выдержал паузы, что он почти явственно услыхал свист и удары бича. А он-то почитал Ивана Сергеевича безмятежным счастливцем! А он-то с осуждением думал, что эти тоскующие, эти погашенные глаза всего лишь манерная, искусная поза одаренного щедро, забалованного, до предела изнеженного судьбой!

И разве возможно было думать иначе? Разве возможно не быть совершенно, абсолютно, бескрайне счастливым, когда без трудов, без страданий, без мук дано всё, о чем другие не решаются даже мечтать: независимость, образованность, красота, повсюду неизменный громкий успех, куда ни изволишь войти, и громкая, молодая, растущая слава, которая в шепотах и кликах стоустой молвы начинает будто бы догонять нетленную славу великого Гоголя, даже несравненного Пушкина, как говорят? Как было знать, что за эти крылось нечто иное?

Иван Сергеевич выдавил сорвавшимся полушепотом:

– Мне тогда не было пяти лет.

Он не шевелился, сосредоточенно глядя, как тлела, дымилась сигара в руке, и странные чувства нахлынули на него, перепутанные, нежданные, сильные, в столь необычных признаниях улавливалось что-то знакомое, нарочно забытое, несомненно пережитое, и душа потеплела от братского сострадания, но он не искал ни жестов, ни слов, чтобы свое сострадание высказать вслух, он своё прошедшее настойчиво гнал от себя.

Иван Сергеевич тоже молчал, однако в немой тишине раздавалось прерывистое, с тихим свистом дыхание.

Он порывисто встал и шагнул, направляясь к дивану, но смущенно замялся, подумав, что самое дружеское участие, выраженное в неподходящий момент, может оказаться жестоким, и вдруг ощутил, вспоминая себя самого, как редко останавливаются, оскорбляя других, и становятся до крайности щепетильны, собравшись высказать добрые чувства. Он не был таким, и всё же застенчивость оказалась сильнее. Он сделал вид, что поднялся за пепельницей, которая стояла у него под рукой, отыскал её, низко пригнувшись к столу, и опустился на прежнее место, продолжая молчать, упрекая себя за молчание.

Иван Сергеевич продолжал, сглотнув, должно быть, комок, и в голосе, потускневшем и хмуром, прозвучала свежая боль, точно вновь, распяв на скамье, у него на глазах терзали ребенка:

– Вины за собой я не знал никакой, и на другой день меня высекли снова. Я пришел в смертный ужас и решился бежать.

Однако всегдашняя забота художника, который стремится превыше всего точно, выпукло, выразительно передать малейшее свое ощущение, приглушала, должно быть, ожившую боль, и голос Ивана Сергеевича становился спокойней и мягче:

– Я встал ночью, тихо оделся и в потемках пробирался по коридорам, а надо вам знать, что наш дом состоял комнат из сорока, а пробирался я в сени, зажав в руке узелок. Не представляют, куда хотел я бежать, только чувствовал, что надо непременно бежать и что бежать надо так, чтобы меня не нашли, и что в этом мое единственное спасение. Я крался, как вор, дыша тяжело, вздрагивая от малейшего шороха, останавливаясь, замирая от ужаса. И вдруг появилась зажженная свечка…

Не удержавшись, отдаваясь на волю инстинкту художника, Иван Сергеевич выдержал великолепную паузу, словно задумался, словно припоминал.

Он понимал увлеченье Тургенева, это жуткое счастье творца, который свои муки, страсти, кровь и всё-всё облекает в слово, в законченный образ, находя в этом мужество дальше жить и дальше страдать, и у него с облегчением пронеслось, как хорошо, что не сунулся со своим состраданием, не испортил и эту щемящую доверительность и этот рассказ и в дурацкое положение не попал. Не меняясь в лице, подобравшись, он с нетерпением ждал окончания, не различая, чего больше ждет: окончания самой ли ужасной истории, или того, как выразительно она будет досказана этим искусным волшебником слова.

Иван Сергеевич чуть усилил созданное им впечатление:

– Я увидел, что ко мне приближается кто-то…

И стало слышно по голосу, что Иван Сергеевич тихонько улыбнулся себе:

– Это был немец, мой домашний учитель. Он поймал меня за руку, удивился и учинил настоящий допрос. “Я должен бежать”, – сказал я, заливаясь слезами. “Как, куда бежать?” – вскричал он. “Куда глаза глядят”, – ответил я. “И зачем?” – спросил он. “А затем, что меня секут, а я не знаю, за что!” “Не знаете?” – он ко мне обращался на “вы”. “Клянусь Богом, что нет!” – поклялся я с жаром. Тут добрый старик приласкал меня и дал слово, что наказывать меня больше не станут. На другой день он постучал в комнату маменьки и о чем-то долго наедине беседовал с ней. Меня оставили в покое… Впрочем, правду сказать, оставили ненадолго…

И Тургенев завозился на коротком диване, который тяжко под ним заскрипел. Через минуту зловеще упали слова:

– И я свою мать ненавидел и всем сердцем любил.

В душе его вдруг задрожало. Он поспешно затянулся сигарой, ужасаясь не справиться с сильным волнением, стесняясь его показать, и огонь посыпался прямо на брюки. Он так растерялся, что сбросил огонь, смял сигару, ткнул мимо пепельницы горячий комок, бросился с досадой искать, едва различая его в полутьме, и с брезгливостью сунул на место.

Тургенев же отчеканил сурово:

– И все мои силы ушли на борьбу с этим противоестественным чувством. Затем они пошли на борьбу с моим раздавленным, с детства ослабевшим характером. И только потом этих сил немножко осталось для творчества. Где же мне было подняться до всемирных-то образов, каковы Гамлет, Фауст и Дон Кихот? Ну, скажите теперь, разве мы не больны, не отравлены ещё с колыбели?

Его вновь напугало настойчивое признание в душевной болезни, разнородные чувства, выступившие из самых глубин, не помещались под зыбкой маской сонливого равнодушия, слишком они были взрывчаты, воспалены. Его лицо возбужденно горело, губы дрожали, одна рука больно стискивала другую. Он благодарен был темноте, прикрывшей его, без неё он был бы точно раздет, и эта обнаженность была бы горше всего. Однако было темно. Темнота скрывала его, позволяя взволнованным чувствам жить естественной жизнью, и его одолевало желание, подавленное, как он думал, опытом жизни, но вдруг страстно заявившее о себе, желание хоть с кем-нибудь быть искренним, откровенным, то есть слабым и голым, но пусть, он должен был высказать наконец, если не всё, что годами копилось в несчастной душе, которой он никогда не позволял открываться, то есть хоть сколько-нибудь приоткрыть, дать немного понять о тайных страданиях и безнадежных мечтах, освободиться от них, облегчить этот бедственный груз. И вот он хотел, он должен был говорить, ему было необходимо выплеснуть то, что давно наболело, намяло, намаялось в нем, а Иван Сергеевич точно подталкивал с искренним жаром:

– Я уверен, что и с вами, Иван Александрович, было что-то подобное, не быть не могло, так сказать.

И он ответил поспешно и страстно, какая там маска голоса и лица, про маску он совершенно забыл:

– Нет, мое детство было мало похоже на ваше. Меня воспитывал крестный, добрейший старик! Матушка была хоть и строгой, но доброй! Её беда состояла лишь в том, что семья не доставила ей воспитания.

Его обожгла эта неуклюжая, но правдивая фраза. Ему хотелось повествовать так же округленно, так же красиво, как только что повествовал взволнованный, однако владевший своими страстями Тургенев, а спокойствие и красота не давались ему, прежние восторги, которые вызывала эта родная, эта самая близкая женщина, хлынули на него, но им мешало, сбивая и путая их, уже взрослое, трудное, тревожное и больное сознание, что именно она едва не погубила его. И некогда было следить за словами, впору было улавливать эти мудреные, возможно несправедливые, жаркие чувства, мгновенно анализировать и оценивать их и тут же передавать собеседнику, с дивана пронзительно глядевшему на него, как друг, однако и как судья, и он пытался не замечать этого взгляда, в котором чудились смущение и соблазн. Он хотел быть правдивым, а тот пусть судит его, если решился судить. Помня каждую черточку на заботливом усталом лице, каждую складку на чистом поношенном платье и связку ключей, которые вечно висели на поясе, он старался видеть только её и чистым искренним голосом торопливо, взволнованно говорил:

– Она была настоящей русской красавицей, такая осанистая, но девически стройная. Она целый день не знала покоя. С утра до вечера заглядывала во все закоулки. Ни одна морковка, ни одна горсть муки не тратилась без её хозяйского ведома. Она наблюдала, сурово и властно, что делала дворня, вовремя ли перевернул повар бараньи котлеты, тогда ли засыпал крупу, поставлен ли в погреб вчерашний компот и ту ли бутыль с квасом почали для судомоек и прачек. Решительно всё пряталось у неё под замок. Она никому не доверяла ключей. Ключи всегда висели на поясе. Я узнавал её приближение по их мелодичному звону, как слышу сейчас.

Он, должно быть, слишком в своем одиночестве ослаб и иззяб, ему становилось теплее и от возвращения к милому детству, и от бледного света поздней луны, теперь подползавшей к нему, и от близости доброго, затихшего в своем уголке великана. Он с увлечением продолжал:

– По вечерам она сводила счета. Торжественно засвечивалась старая медная лампа, доставались чернила, перо, толстая шнурованная тетрадь береженой бумаги, вздевались на нос стальные очки в потемневшей тонкой оправе. Она усаживалось в старое кресло, обшитое бахромой, громко вздыхала и, прямая, глядя на бумагу издалека, принималась выводить большие неровные цифры. Денег она понапрасну не выпускала из рук, сама вела все расходы, хотя бы требовалось купить полфунта китайского чаю или кулек дешевых конфет. Она сама выезжала по лавкам, важно и строго перебирала товары, однако боялась купить, боялась потратиться, продешевить. Она расхваливала штуку сукна, пересматривала кучу всевозможных вещей, а покупала на рубль, жадно пряча сдачу в кошель, и тоже громко вздыхала при этом. А деньги всё равно неудержимо вытекали из рук.

Иван Сергеевич откликнулся, встрепенувшись:

– Странная судьба нашего русского племени: бережем, бережем, а всё распадается на глазах, нищета кругом безобразная.

На светлые воспоминания его слова легли легкой тенью, однако в них была правда, и он с удивлением произнес:

– Это верно, она берегла, берегла и, наконец, разорилась.

Правда правдой, но все-таки в её разорении оставалось много неясного, и надо бы было серьезно обдумать, как же она могла разориться при такой бережливости, когда-нибудь после, конечно, время найдется, а в ту минуту он только то и сказал, вот эти слова, удивление, мелькнув, растворилось, оставшись искрами тлеть в тайнике, чтобы разгореться опять, когда вновь коснется этой загадки случайная цепь размышлений, загадку отодвинула вглубь благодарность, и он заговорил с неожиданной лаской:

– Нас, детей, она лелеяла бесконечно. Мы рано осиротели, и она делала всё, чтобы мы не заметили этого.

Иван Сергеевич с завистью обронил:

– Благодарите судьбу, которая столь милостиво к вам отнеслась. Умная, добрая мать – великое счастье.

Его зависть была и приятна ему, приятна, может быть, потому, что он тайно во всем соревновался с Тургеневым, которого относил к безмятежным счастливцам, так что капля детского счастья могла бы несколько их уравнять, и вызвала горечь, слепую и слабую, точно бы без причины и смысла, но, не успев разобрать, в чем её смысл, он отодвинул и горечь и сказал то, что было в действительности:

– Она никогда не училась, книг не читала, едва умела писать.

Иван Сергеевич решительно возразил:

– Образованность, разумеется, первейшее дело, без образованности шагу сделать нельзя, без высшей образованности, без глубокого проницания в тайны вещей в наше время даже хорошего хлеба не вырастишь. И в матери это, разумеется, хорошо, если образованность есть, только в матери не образованность первее всего. Мне маменька говорила и читала исключительно по-французски, по-французски вела дневники, а когда она умирала, в соседних комнатах подневольный оркестр по гневному приказу её наигрывал её любимые польки, однако она же, доподлинно зная, что умирает, управителю своему повелела сделать всё, что возможно, лишь бы детям ничего не осталось, в наказание за их непокорность. У неё было жестокое сердце, а сердце никакой образованностью не заменить, не изменить, вот в чем беда. Повторяю, вам выпало великое счастье, что у вас была добрая мать. Молитесь за неё, если можете.

Да, Тургенев был прав. Ему выпало счастье. Однако он колебался, умиление мешалось с чем-то иным. Образ матери всё полней выступал перед ним, и всё сильней обжигал точно бы стыд за неё. И гадко, стыдно становилось ему, и он, едва уловив в душе это жжение, бранил себя неблагодарным и черствым, строго напоминая себе, что даже самая легкая тень не должна упасть на святыню, о своей матери он никакого права не имел говорить, как Тургенев сказал о своей, и если бы в его святыне святостью оказалось не всё, ему не хотелось думать об этом, и особенным позором представлялось судить свою мать перед этим близким чужим человеком. Каясь, что затеял нехорошее дело, он силился оборвать свою исповедь, однако разум равнодушно работал, вопреки горячим усилиям совести, рождая цепь мыслей, домогаясь бестрепетной истины, не той, абсолютной, какими в раннем детстве нас пичкают прописи, а истинной истины, в какую превращает её реальная жизнь. Запинаясь, он тихо, скорбно признался:

– Она жила моралью своего мещанского круга. Она заботилась… только о том, чтобы мы ели вкусно и сытно, в любую погоду тепло одевались, не пачкали рук, не простужались зимой, не перегревались, не переедали зелени летом, пораньше ложились в постель, как можно дольше не просыпались. С нянь строго взыскивала, если зазевывались, не успевали подать, одеть, раздеть, уложить, накормить… Тогда… кричала… не хуже… торговки…

И, стыдясь своих слов, в которых не было ничего, кроме правды, горькой и жесткой, торопливо прибавил другим, прощающим голосом:

– Но нас она очень любила, и ничего слаще необузданной жаркой материнской любви не было никогда у меня.

Он немощно, нерешительно улыбнулся, начав:

– А потом…

И, задохнувшись, вдруг оборвался. Прошедшее, нахлынув волной, точно сделалось настоящим. Мгновение, долю мгновения он так сил переживал его вновь, что горло сдавило от ужаса. Он едва мог дышать, успев хладнокровно отметить, что эдак вот, может быть, наступает и смерть, судорожно вжимая похолодевшие пальцы в поручни кресла.

Слава богу, Иван Сергеевич задумчиво произнес:

– Вот не думал, чтобы и вам довелось покушать черного хлеба. Скрытный вы человек, тяжелехонько вам. Уж лучше выложить без стеснения всю подноготную, всё утешение. Хоть бы в романе. В романе-то лучше всего.

Он выдохнул против воли, вздрогнув, какой там роман:

– А потом искалечили и меня…

Да, откровенность, открытость были ему непривычны. Он всегда полагал эти вещи непростительной слабостью духа и тут же смешался, едва выдавил эти слова, поспешно поднялся, подобрался к лунному свету, который равнодушно вливался в окно, и подставил пылающее лицо студеной струе, тянувшей из форточки, постоянно открытой в его кабинете. Веяло свежестью. Он почувствовал облегчение. Нервы подавались назад. Вдруг пришла мысль, что это старая боль, что она копилась давно, он только не показывал её никому и сам старался забыть про неё, а она назревала, становясь нестерпимой, и вот вырвалась наконец на простор, его точно вырвало настоявшейся болью, и, кажется, легче стало дышать. Тургенев так просто рассказывал о своем изломанном детстве, что и его потянуло на то же, но мешала неловкость, неумение открывать свои тайны, он стал слишком крепок на такие признания, и жалел, что отвык, и своей неловкости стало неловко, и он маялся бессильно, дергая пропыленную штору, будто собирался завесить окно.

Иван Сергеевич с грустной нежностью попросил:

– Расскажите об этом.

Он обернулся, и слова сами вырывались наружу, но от неловкости, от непривычки на такие признания он мял и комкал слова, пытаясь отбросить одни и выбрать другие, в которых жуткие подробности прошлого звучали бы глуше, и говорил слишком громко, как редко когда говорил:

– Меня отдали в Коммерческое училище. Мы были в нем как солдаты.

И тут же увидел себя в притихшей колонне напуганных бледных воспитанников, и этого стало довольно. Прежний страх и угрюмая ненависть воротились к нему, одолев смешную застенчивость, которую точно сняло рукой, и стало решительно всё равно, что Тургенев подумает про него, каким тоном перескажет друзьям, а перескажет, в этом сомневаться было нельзя, так уж повелось в литературной толпе, да и легок был на язык. Всё равно, осмеют ли, осудят ли, пожалеют его. Он остановиться не мог, каждое слово являлось горькой отрадой. Он говорил отчетливо, без колебаний и пауз:

– Мы вставали, учились, обедали, спали и жили под грохот рычащего колокола. Мы молились утром, молились вечером, молились в праздники, молились в будни, как отбывают рекрутскую повинность. Класс то замирал под раскатистый окрик, то вопил от боли ударов, то сникал от забористой брани. Нас оглушали команды: на колени, после уроков, без обеда, без ужина, к директору, в карцер! Свистели розги, стучала линейка. Железные пальцы крутили и рвали детские уши, лбами били о классную доску. А кругом копошились фискалы, переносили каждое слово, оговаривали по злобе, по привычке к шпионству, просто по глупости, не разобрав, недослышав или нарочно всё переврав. Тит Каменецкий, директор, назначал розги десятками, лично драл в особенных случаях, не разбирая невинных и виноватых. У дурака был незыблемый принцип: всему свое время. Этому священному принципу Каменецкий следовал неукоснительно, рассудку вопреки. Я считался лучшим учеником, “подавал хорошие надежды”, как было записано в моем аттестате, однако в группе оказался из самых младших, и меня оставили повторять во втором возрасте два года за малолетство, и вместо шести я пробыл у Каменецкого восемь чудовищных лет. Каждый день во все восемь лет я содрогался от ужаса, при одном виде, при одном взгляде учителя сжимался в комок и вытверживал всё, что тот говорил, от слова до слова, до интонации пьяного голоса, до запятой, а в тех словах не бывало ни толку, ни смысла, и они испарялись мгновенно из перепуганной головы.

Он попробовал улыбнуться:

– Ну и развилась у меня тогда память! С тех пор всё отражает как верное зеркало, всё сохраняет как железный сундук скопидомной старухи!

И чувствовал, что улыбка не получалась, что прошедшее в душе его слишком живо, и что-то ершистое и холодно вновь медлительно поползло по спине:

– Я всякий день, всякий час, на каждом уроке, между уроками, в дортуаре, в столовой, везде ждал и ждал чудовищных истязаний. Я так старался не упустить ничего, что истязания почти не касались меня. Там я и выучился терпению, там выучился молчать, там в первый раз попытался напялить пошлую маску безоговорочного повиновения, маску равнодушия ко всему, в особенности к своей треклятой судьбе. Не ведаю, каким чудом я избегал наказаний, но мне кажется, даже теперь, что от беспрестанного ожидания надругательства или удара мне пришлось чуть ли не горше, то есть положительно горше моей трепетавшей душе, чем было бы скверно избитому телу от самой безжалостной порки. Ведь порой духовные истязания бывают невыносимей телесных…

Он не следил за собой, бессильная ярость наконец ослепила его, и голос с хрипом заклокотал:

– Восемь лет во мне убивали священную веру в себя! Вы понимаете ли, Тургенев, меня? Восемь лет! У-би-ва-ли! Это тысячи дней! В эти тысячи дней на всю жизнь приучили меня к осторожности. Всё превратилось во мне в колебание. Я высчитываю каждый свой шанс. С той поры я могу решиться только на совершенно, на абсолютно верное дело.

Иван Сергеевич сел на диване и обхватил большими руками большие колени. Лунный свет, ещё раз передвинувшись, снова упал на него. Белая голова тяжело клонилась вперед. Тихий голос едва шелестел:

– Я понимаю.

Он уже ничего не стеснялся. Его потянуло ближе к Тургеневу. Он приблизился, присел в ногах у него, слыша, как колотится возбужденное сердце:

– Ежедневно, постоянно, каждый свободный час я испытываю это волнение, когда ощущаешь желание писать и писать, ещё не зная, конечно, что именно, лишь бы писать, сознавая, что непременно станет писаться, только возьмись за перо. Вскипает воображение, встают перед глазами образы, сцены, картины, явственно звучат голоса, и я хватаю бумагу, перо, но уже успеваю подумать, что в любую минуту заверещит мой отличный английский звонок и всё исчезнет навечно, навсегда, без следа и возврата, и от этих мыслей действительно всё исчезает, все эти сцены, картины и голоса.

Он положил задрожавшую руку на большое колено Ивана Сергеевича и крепко стиснул его:

– А хочется же писать! Мне необходимо написать эту книгу о человеке, навсегда, может быть, потерявшем себя.

Иван Сергеевич, щурясь, близоруко глядел на него, повторяя уверенно:

– Вы-то напишете, вы. Всенепременнейше будет. Напишете вы. Я это знаю. Именно потому, что вы много и долго молчите. Ведь болтуны не родят ничего.

Это было так хорошо, что именно признанный мастер помог высказать, выплеснуть то, что наболело, нарвало давно, и он с отчаянной радостью продолжал говорить, глядя Ивану Сергеевичу прямо в глаза, как никогда не глядел, ожидая понимания, ещё более ожидая сочувствия:

– Тут вот что надо понять: он славный, умный, проницательный, добрый, как мало кто нынче добр.

Он испугался, что в этом портрете Иван Сергеевич узнает его самого, но от испуга сделалось только приятней и уже совсем не хотелось молчать, и его откровенность становилась безудержной:

– Он мог бы стать украшением нашего мира, порочного, развращенного, жадного до чинов и богатств. Он только ни на что не в силах решиться, и никто не подскажет ему, на что, на какое способен он грандиозное дело, только возьмись за него. Не за наше подлое, бюрократическое, нелепое дело, не за срамное дело наживы, нет, нет и нет, но за высокое, благородное, светлое дело, какое ещё, может быть, и не завелось на земле. Понимаете ли, Тургенев, решительно никого рядом с ним. Он и руки уже опустил, и сам опустился, как выпивоха.

Он доверчиво улыбнулся:

– А я, представьте, люблю его больше, чем брата.

Иван Сергеевич понимающе мотнул большой головой, а но почти выкрикнул, с силой, с недоумением, с болью:

– И не-на-ви-жу его!

Иван Сергеевич согласился спокойно, без удивления:

– У большого художника быть именно так и должно, уж поверьте. У большого художника всё – только ненависть и любовь, и оба чувства сливаются вместе, и бывает невозможно понять, где зримая грань между ними. Эта грань известна только посредственности.

Тогда он в самом главном признался, в том, что было неведомо пока никому:

– Мы страдаем, понимаете, мы оба страдаем, почти от одних и тех же причин. Он беспомощен, я тоже не знаю, чем помочь себе и ему.

Он смотрел на Ивана Сергеевича с ждущим вниманием, начиная догадываться уже про себя, каким образом попробует всё же помочь своему павшему духом герою, однако всё ещё слишком мало веря в себя, мало веря, что сможет помочь, это он-то, привыкший, притерпевшийся решительно ко всему. Он с жадностью льстился надеждой, что вот Тургенев, с его безошибочной, почти шельмовской проницательностью, в одном туманном намеке уловит пока ещё слепую догадку и внезапное совпадение мыслей вдруг всё осветит и поможет ему рискнуть и взорваться застрявшим на одном месте трудом. Он напряженно молчал.

Иван Сергеевич опустил большие колени и весь распрямился, откидываясь к стене, размышляя негромко:

– Штука сложная. Главное – не перехитрить. Тут надобно ждать, ждать терпеливо, как во всех запутанных случаях жизни. Запастись терпением надо, вот что я вам скажу. И тогда решение явится в должное время, когда замысел ваш незримо вызреет в тишине. А вам, я думаю, ждать осталось недолго. Не знаю, отчего я думаю так, но это, по-моему, верно. Чувствую, что именно так. Непременно.

У него закружилась слегка голова, тихонько, и так окрыленно, что он явственно ощущал, как робкая догадка его, набираясь от дружеских уверений силы и воли, росла, прояснялась и крепла. Он смущенно, радостно трепетал, душа улыбалась, проступив на лице, улыбалась неумело, неловко, но улыбалась ясно и хорошо. И вдруг все интриги романа осветились неожиданным светом. Он понял, он увидел, узнал, что самое главное случится в романе, который представился вдруг в почти необъятных размерах, и уже загрезилось ему исполинское, явно хватив через край, и он, поддавшись привычке, свою прекрасную грезу приглушить, придержать, чтобы впоследствии она не разочаровала его. Он знал коварную зыбкость разгоряченной мечты. Перед тем как поверить в неё, мечту хорошо охладить, сотни раз проверить спокойно, есть ли в ней хоть немного реальности, капли две или три. В этом деле Тургенев для него был находкой. Он поспешил с ним поделиться этой, ещё не созревшей, но созревающей мыслью, чтобы тут же, верней удержав и проверив её, узнать настоящую цену счастливой мечте. Он заговорил уверенно, быстро, нетерпеливо дрожа:

– Я дам ему женщину, вот как оно! Я дам ему женщину! Женщина полюбит его! Вы понимаете? Она непременно полюбит его! Он ведь стоит того, чтобы его полюбили, кажется, стоит. Он добрый, ласковый, нежный. У него случая не было, вот в чем вся беда. В нем же нет эгоизма. Разумеется, он неповоротлив, ленив, нерешителен, однако это другое. Она станет любить его глубоко, непритворно, может быть, благодарно, вот как! Может быть, – вы помните Гоголя? – это она шепнет ему вечно зовущее слово “вперед!” Может быть, уведет за собой!

Он остановился, зачарованный, захваченный безумной идеей. Воображение весело вспыхнуло, как просушенный хворост от спички. Воображение размашисто рисовало что-то прекрасное, чудное. Из тумана проступала фигура, фигура той женщины, может быть. Он поймал её пристальный взгляд, точно она следила за ним. И ещё почудилось что-то, и страстно хотелось видеть волосы, губы, глаза. Он душу, душу жаждал увидеть её. Но не было видно уже ничего. Видение заколебалось, поплыло, меняясь и пропадая, не позволяя увидеть, понять, запомнить себя. Ему не терпелось хотя бы услышать голос её, хотя бы несколько задушевных, пусть даже незначащих слов, всё равно, однако в полном молчании растворилась она, оставив одно сожаление, точно круги на воде. Он испугался: вернется ли? Воплотится ли в вечных, как мрамор, словах? Войдет ли преображенной в роман?

Иван Сергеевич будто потянулся, будто зевнул, деликатно скрывая свой короткий зевок.

И он пожалел о пылкой своей откровенности. Э, всё вздор, чепуха, решительно всё, и откровенность, такая полезная, важная, вдруг представилась мальчишеским хвастовством. Он потщился поразить невнимательного приятеля необъятностью замыслов и поразил – миражами, если не чем-то похуже того. Он подумал, что открыл наконец свою настоящую силу, а ему ещё раз открылась только бесконечная слабость его. Он убедился, что игристое, легко вскипавшее временами воображение долгие годы рисовало, пусть ярко и выпукло, только отдельные, только разрозненные, не связанные друг с другом картины, тогда как мысль всего целого ещё не постигнута, ещё не открылась ему. Он понял, что имел десятки, сотни набросков, заметок, клочков, но у него не было и не могло быть романа, как ни обольщай он себя, что мог бы его написать, получи он свободу и время. Ему представилась бездна труда, и он ощутил себя старым, разбитым, выжатым, точно лимон. У него не оставалось сомнений, что и чуткий Тургенев понял бессилие замысла и от всей души презирает или свысока жалеет его. Совестно стало. Он хотел бы провалиться сквозь землю, а на Тургенева стеснялся глядеть, с замиранием сердца прислушиваясь к тому, как поразительно тяжело завозился его ночной гость, точно бы собирался молча встать и уйти. Он так и вздрогнул от мягкого голоса:

– Да ведь это всё, что надобно вам! Самое зерно уже схвачено вами! Сколько ни думайте, лучше не станет. Я сужу по себе. Маменька с детства мне сломала характер. Виссарион Григорьевич недаром величал меня бабой. В самом деле, овечья натура. Есть люди, перед которыми я совершенно теряюсь, стоит им только властно и дерзко взглянуть на меня. О женщинах нечего говорить. Женщины делают со мной всё, что хотят. И вот вся моя жизнь пронизана женским началом. Ни книга, ни что иное не могут женщины заменить для меня. Любовь вызывает расцвет всего моего существа. Вот тогда я и сознаю мою силу. Я и писать могу только влюбленным. Нет любви, и перо вываливается из рук. Стало быть, баста! Всё готово у вас, как хотите. Больше нечего ждать.

Он поверил не сразу, что Тургенев не шутит, что это мнение у Тургенева было серьезно. Он придирчиво вслушивался в каждую интонацию проникновенно-негромкого голоса, однако не обнаруживал ни тени иронии, ни подобия лжи. Это мненье о том, что у него всё готово, не сходилось с его ощущением, что он бессилен писать, что от всего романа есть только самый первый, в сущности, непродуманный, нечаянный проблеск, что ещё предстоит роман выносить целиком и родить в голове, однако Тургенев казался искренен и правдив, и он, вдруг на мгновение поверив ему, вспыхнул счастливым огнем. Он больше не держался за пульс своего самочувствия. Ни малейшего дела не стало ему до того, что подумает, что о нем расскажет злоязычный Тургенев приятелям, разуверится ли в силах его, поверит ли окончательно в глубину его благословенного замысла. Всё это были сущие пустяки. Роман продирался сквозь бестолковые мелкие мысли на первое место, мелкие мысли расступились, обвяли, роман их раздавил, подмяв под себя. Он признался, уже думая только об этом:

– Я совершенно не знаю её, эту женщину, не представляю, какой она должна быть, чтобы, как веревку, бросить ему это зовущее, это бодрящее слово “вперед!”

Иван Сергеевич с флегматичным упреком спросил:

– Вы любили когда-нибудь?

Даже в такую замечательную минуту он не в силах был в таких чувствах признаться и сделал вид, что не расслышал, о чем спросили его, некстати нагнувшись, обдергивая натянувшиеся, жавшие брюки, однако мысль уже получила новое направление и с удовольствием прыгнула в сторону. Тургенев приоткрыл перед ним свою задушевную тайну, и он, невольно припомнив героинь чародея пера, задумчиво произнес:

– Ваши женщины представляются мне чересчур идеальными…

Иван Сергеевич согласился без тени обиды:

– Вы, может быть, правы, да нечего делать, мне попадались только такие, вернее, только такие дороги мне.

Он кивнул головой, продолжая нащупывать то, что никак не давалось ему:

– Я чувствую, что эта женщина должна оставаться такой же честной, такой же чистой, как ваши подвижницы, но она должна быть, она будет иной…

Иван Сергеевич отозвался с простодушной улыбкой:

– Все мы даем только то, что находим в нашей душе, что в нашем сердце живет.

Его мысль споткнулась об это, опала. Её место заняли горькие чувства. Он сказал, ощущая, что он обречен:

– Я не встретил такой…

Голова Ивана Сергеевича слабо качнулась, в голосе пробилась строгая грусть:

– И это верно, конечно. Нам, талантам средней руки, необходима живая натура. Да и с живой-то натурой возишься годы и годы, пока вылепишь подобающий образ. Чего не приходится делать? Я даже пробую вести дневники, с тем, чтобы вжиться, вдуматься, вчувствоваться в чужую, незнакомую душу, претолстенные исписываю тетради, раз в пять толще самой повестушки, прежде чем соберешься с духом писать. Творчество – наша бессрочная каторга, а цепи, что ж, наши цепи внутри нас самих.

Он уже не признавал за собой никакого таланта. Определение талантов средней руки, данное Тургеневым так легко себе и ему, вызвало в памяти многих других. Рядом с Данте, рядом с Шекспиром и Гете он сам себе представился жалким пигмеем. Он не думал о том, нужна или не нужна была этим гигантам живая натура. Мысль не успела подняться, а чувства давили его, убеждая, что было бы стыдно измерять себя меркой гиганта. Он не знал себе меры, однако безличное “нам”, которое так естественно, так беспечно слетело у Тургенева с языка, растревожило, пожалуй, оскорбило его. Чуть не злобно стало мерещиться задетому гонору, будто Тургенев только из барственной деликатности вежливо выронил “нам”, однако ж себя самого к талантам средней руки не причислял, а рассуждал лишь о нем, о смехотворном изгое пер, промолчавшем уже десять лет. Затопорщилась, заскулила опаленная гордость. Он сам сравнил себя с писателями средней руки. К его изумлению, отчего-то не получилось никакого сравнения. Он сознавал себя выше, обильней, полней. В душе теснилась слепая уверенность в том, что живая натура хоть и нужна, да всё же необязательна для него, что он, дай ему только возможность и волю творить, вылепит самый пленительный образ из пыли и роз, примешав к ним таланта и боли. Он вдруг вырос до громадных размеров. Он увидел, что в его душе скопились такие богатства, каких не доищешься у талантов средней руки, и с этой минуты стал убежден, что по силе, по обширности замыслов даже Тургенева превосходит в несколько раз, и его потянуло без промедления выложить всё, что по крохам, по штришку, по черте наживал в эти долгие годы молчания, он не в силах был не открыть этой россыпи до последней песчинки, до последней горсти монет, лишь бы поразить Тургенева своим изобилием, ему самому только теперь так явственно, ярко сверкнувшим в глаза, пусть оно до конца ещё не вызрело в нем, ничего, дозреет потом, в тот миг он в этом сомневаться не мог.

Однако он только вспыхнул и уже угасал. Способность мыслить реально и трезво тотчас воротилась к нему. Он собой овладел, на помощь явилась привычная выдержка светского, получившего хорошее воспитание человека. Он заговорил легко, но бесцветно и вяло, словно бы сообщал ничтожные пустяки, но от волнения всё ещё переигрывал, ужасно тянул:

– Никто не знает ещё… вам скажу… Есть у меня и другой… роман не роман… а так… что-то есть… Героем выбран художник. Талант у него, быть может, огромный… ну, скажем, как у нашего милейшего Боткина, что ли, не знаю ещё… только талант у него, без сомнения, есть… А он талант свой растрачивает впустую, на безделки, на пустяки, не умеет сосредоточить себя, то распалится на миг, то недели, месяцы ждет вдохновения…

Точно мстительное чувство охватило его. Старый замысел раскрывался широко, необъятно. Он начинал понимать, что не только гордыня толкнула его на столь редкую для него откровенность, что тема в самом деле таит возможности богатейшие, что хвалиться нехорошо, да было, было чем похвалиться. Он сосредоточил и тем смирил свои чувства. Тон его речи сделался почти безразличен:

– Ненужный он, лишний, как всякий талант, не производительный, не производящий того, что должен произвести. Повсюду, всегда нужны лишь истинные, то есть созидающие, творящие, совершившие свое призванье художники кисти, слова, резца…

Он споткнулся. Иван Сергеевич подхватил оживленно:

– Да у нас лишние все, если Пушкина, Гоголя не считать! Одни самородки! Я, говорит, школы не кончил, в университете лекции пропустил из презрения к известной профессорской глупости, да это мне ничего, я, говорит, и так всё смогу, ещё получше других, только бы мне захотеть. И в самом деле, глядишь, стишок сочинил, рассказишко выкинул, этюдик намалевал, романсик брякнул на расстроенных фортепьянах, на сцене даже в толпе бессловесных гостей побывал. И все кругом только: ах, ах! Ведь надо же! Ведь до всего сам дошел! Намекни, что не Шекспир, не Моцарт, даже не Лист. Руками замашут: те, закричат, годами учились черт знает чему, а этот-то, наш-то, свой брат, русский мужик, проник едва грамоте, а какие штуки творит, что ведь на его-то месте все их Шекспиры и Моцарты и рта бы не посмели раскрыть. Ну, и согласишься: точно, не раскрыли бы, чтобы от стыда не сгореть. А потом, как водится, после истошных поздравлений и криков, самородок запьет, от нищеты своего интеллекта, всякое серьезное дело напрочь забросит, систематический труд проклянет, начнет хвастаться всем, что у него, изволите видеть, запой, да и захлебнется в какой-нибудь луже или опрокинет на себя самовар. И отыщутся всенепременно энтузиасты, которые памятник ему захотят возвести, когда о памятнике Пушкину и Гоголю нет ещё и помина, на том достаточном основании, что не захлебнись самородок в своем же дерьме, кипящего самовара не опрокинь, он ещё и не такие штуки мог сотворить. Черта – поразительная!

В Тургеневе ему особенно нравилось именно светское воспитание, которое многие считают поверхностным, но которое, по его наблюдениям, вырабатывает много хороших сторон, не мешая ни глубокому образованию, ни даже учености, не дает заглохнуть свойствам порядочности и учит скрывать не одни свои недостатки, а даже достоинства, что особенно приятно и важно в общении с другими людьми, когда светски воспитанный человек словно бы отодвигает себя, делает всё для другого, жертвует всем, как только что Тургенев с таким изяществом жертвовал ему свои наблюдения и свои мысли по поводу их, однако эти мысли не принадлежали Ивану Сергеевичу, с этим он согласиться не мог, эти мысли он выжил сам своим опытом, своей болью. Тут Иван Сергеевич, будто бы знавший многие из них наперед, показался ему подозрительным, шельмоватым и скользким, и надо бы было молчать, для чего доверяться, зачем в самом деле жертвовать свои наблюдения, ведь Тургенев не жертвует, ведь Тургенев только делает вид, как подобает светскому человеку, только поворачивается к нему приятнейшей своей стороной, а в действительности говорит даже о чем-то ином. Однако уже вдохновение властвовало над ним. Он не успел обдумать свои подозрения. Он всё постороннее отбрасывал как рухлядь и сор. Тайное восхищение собственными богатствами ободряло его. Он продолжал с наслаждением:

– Я назову его Райским. Картины он пишет, не учась анатомии. Для романа делает беглые зарисовки, о сюжете не имея ни малейшего представления. Лепить собирается, не постигнув искусство ваяния. Он и добр необыкновенно, и будущей вечной гармонии мастак помечтать, и прогресс приветствует всюду. Только и есть в нем пустяковейший с виду изъян: дела никакого не делает, всё у него так и остается только началом, а ведь начать вздор, начать чепуха, только истинный, непременно упрямый творец от начала приходит к концу. В жизни, в ней ведь надо творить!..

И снова споткнулся, поспешно поправил себя:

– В жизни что-нибудь надобно делать.

И понял, что с жаром говорит о себе. Это он играючи начал громадный роман, потом начал второй, по-видимому, тоже громадный, да ещё урывками нет-нет да думал о третьем. Это он забивал тетради и папки беглыми зарисовками. Это ему самому не был ясен сюжет, ни один, ни второй, о третьем и заикаться было нельзя. Это он никак не добредет до конца, точно кто-то другой, посторонний, схватив его за руки, не пускает его. Он будто рвется, рвется вперед, а тот не пускает, стоит на пути, перебивает дорогу, толкая его на обочину, в грязь, искусно родня его с Райским, мешая быть настоящим, непостижимым творцом. Шальное подозрение воротилось к нему с новой силой. Ему неотвязно захотелось спросить, откуда Иван Сергеевич так верно, так обстоятельно, так хорошо проник в его затаенные мысли. Он много раз убеждался в беспощадной тургеневской проницательности, однако теперь, когда засвербело это пугливое чувство в изнемогшей душе, будто чья-то злая, лукавая сила скрутила, связала его, вдруг показалось ему, что тут дело, конечно, не в одной проницательности, какой бы тонкой она ни была, что никакой изощренности, никакой гениальности не может достать, чтобы с такой исключительной точностью угадать и предупредить чужие, неприступные мысли, что в этом случае должно быть что-то иное, может быть, тайное, хитрое, опасное для него, тем более, что по силе таланта Иван Сергеевич, по его убеждению, оказывался вовсе не гений. В его душе намекнулся неожиданный страх потерять замечательный замысел, окрылявший его десять лет. Он было начал уже:

– Я дам ему огромную раму…

Но оборвался и камнем умолк, не в силах продолжать о романе, и сидел, обхвативши себя руками за плечи, с особенным, пристальным подозрением изучая Тургенева, сопоставляя, анализируя, тщательно проверяя свой невозможный навет. В полумраке уходящей побледневшей луны Иван Сергеевич выглядел совершенно несчастным. Голова понуро опустилась на грудь. Горькая усмешка кривилась в поджатых губах. Беспомощно лежали утомленные руки. Такой Тургенев представился ему настоящим, таким он готов был любить его искренне, страстно, до слез. Ему и разговор захотелось поскорей перевести на другое, и далее разворачивать перед ним свой роман, и молвить какое-то очень душевное, очень доброе слово, укрепит, ободрить его. Он спросил внезапно в упор:

– А знаете, Тургенев, когда я по-настоящему познакомился с вами?

Иван Сергеевич заворочался, помычал смущенно в ответ:

– У Белинского, кажется, Виссариона Григорьевича. Вы вошли, а я рассматривал что-то…

Смущение понравилось, внезапно рассмешило его. Он засмеялся лукаво и тихо, пряча улыбку в ладонь, и, нагнувшись вперед, таинственно сообщил:

– В Тихом океане, вот где!

Он поймал растерянный взгляд, отшатнулся и нарочно выдержал паузу. Ах, как захотелось подшутить над Тургеневым, поморочить, как перед тем Тургенев для чего-то морочил его привидением. Он покачивался, зажав ладони коленями, поспешно ища, что бы прибавить в этом же роде, да в тот же миг увидел отчетливо то, что с ним действительно произошло, там, в тоске и зное южных широт, и его неготовому озорству не пришлось развернуться в какую-нибудь остроумную вещь. Он было начал таинственно, мрачно, но тут же сам увлекся тем, что хотел рассказать:

– Был штиль, Тургенев, мертвый безветренный штиль, когда ничто не колышется в мире и пропадает надежда на малейшее дуновение ветерка. Давила жара, паруса висели, как тряпки, команда дремала на баке. Я затворился в каюте, чтобы не рехнуться от каменной неподвижности, раскрыл случайно упавшую книгу, она оказалась отдельным изданием “Записок охотника”, которые кто-то сунул мне на дорогу, Юния Дмитревна, если не ошибаюсь, вечная. Хлопотунья, племянница Майковых, не знаю, знакомы вы с ней. Проглядел страницу, проглядел и вторую и заплакал над ними, счастливо так, хорошо. Орел, Курск, Жиздра, Бежин луг так и встали передо мной, так и заходили эти растрепанные, странные, главное, русские люди, то великие, то жалкие в роковой своей неприкаянности, запестрели рощи берез, зажелтели цветущие нивы, разметнулись заливные луга, и вся целиком распахнулась наша грустно-прекрасная Русь.

Иван Сергеевич поворотился медведем, сбросил огромные ноги с дивана, опираясь руками о край, точно собирался вскочить и куда-то бежать, и в тонком срывавшемся голосе брызнули сладкие слезы:

– Живые звуки, точно… верны и не фальшивы, а многое, многое… вылилось бледно, отрывчато, многое только намекнуто, иное даже неверно…

Ему была понятна эта смущенная скромность. За эту смущенную скромность он любил Тургенева ещё больше, потому что она шла не от светского воспитания, а от светлого начала в душе, да и знал он уже, что истинный художник вечно видит в своих творениях одни недостатки, а лучше бы заново всё написать. Он и сам постоянно нуждался в добром, ободряющем слове и, положив руку Тургеневу на плечо, сказал улыбаясь:

– Полно, Тургенев, полно вам! Это ваша лучшая книга.

Иван Сергеевич, сутулясь, мотал отрицательно головой, видно, стесняясь показывать потемневшее, должно быть, залитое густым румянцем лицо, доверчиво, жалобно взглянул на него из-под мягких крыльев упавших на лоб волос и пожаловался с тоской:

– Может быть, однако же стоит… перечесть настоящего мастера, у которого кисть свободно и быстро ходила в руке, чтобы понять… какой наш брат маленький, маленький человечек…

Он понял, что ошибался, считая, будто Тургенев именно его относил к талантам средней руки, чтобы выделить себя самого на особое, высшее место. Он видел теперь, что Тургенев самым искренним образом причислял себя к малым талантам. Открытие взбодрило его. Рыцарское великодушие, свойственное ему, прорвалось сквозь не достойные его подозрения. Он весело возразил, с нежностью притянув к себе Тургенева за плечо:

– Ну, таких мастеров, чтобы кисть свободно и быстро ходила в руке, по-моему, не бывает нигде, и не вам завидовать им, вы сами прекрасный, подлинный мастер…

Но какое-то смутное чувство давней обиды помешало ему. Искренние слова о прекрасном и подлинном мастере вызвали необъяснимую, точно слепую неловкость. Расточая Тургеневу похвалы, в неподдельности, в истинности которых он сомневаться не мог, он точно бы ставил себя в досадное положение не равного, а только второго, не мастера, но подмастерья. Он выпустил Тургенева из дружеского полуобъятия, зачем-то встал перед ним и со странной поспешностью уточнил:

– Да, вы истинный мастер миниатюры, как бывают мастера широких картин…

Иван Сергеевич понуро сидел перед ним и продолжал взволнованно отбиваться:

– Нет уж, увольте, какой же я мастер?..

Угадывая смятение в этой понурости, в нерешительных, вялых словах, то смятение, которое постоянно терзало его самого, он почувствовал, что в этот момент Тургенев был беззащитен, беспомощен перед ним. Такое положение изумляло, волновало его. Он торопливо искал хороших, честных слов ободрения, и эти живые слова уже подворачивались ему на язык, однако в душе его всё настойчивей поднималось желание одним разом и навсегда разделить их слишком тесно прилегавшие одно к другому владения. Непобедимая потребность поставить каждого на свое, точно и ясно определенное место теснило его. Он должен был показать и Тургеневу и, разумеется, себе самому, что он тоже мастер, пусть с такой неудачной, с такой трудной судьбой. Недавние опасения разом вылетели из его головы. Второй замысел, о котором он едва заикнулся и тотчас поспешил утаить, развернулся перед ним грандиозно и глубоко, ошеломляя, восхищая, возвышая его. Таким замыслом он имел полное право гордиться, и слова ободрения до языка не дошли, провалившись куда-то, так что он тотчас о них позабыл. Он вскинул голову и заговорил о своем:

– Роман мой будет огромен, моя рама будет иной. Миниатюрой всего этого не охватить. Моей рамой я сделаю Волгу. С высоты обрыва мой герой увидит волжский простор, как я его видел в детские годы. Он всё позабудет и замрет неподвижно, в те задумчивые годы воззрясь, глядя, как по заволжским лугам они раскинулись бесконечным, бескрайним разливом. Обрыв сверху вниз порос запущенным садом. Его склоны покрыты диким кустарником. Сквозь кустарник вьется едва приметная, заброшенная тропа. Тропа приводит к полусгнившей беседке. Крыльцо от беседки уже отделилось, ступени рассохлись, просел пол, доски провалились и шевелятся под ногами. Крыша, поросшая мхом. Стол, покривившийся набок. Две скамейки, когда-то зеленого цвета. Оттуда-то, снизу, раздаются призывные выстрелы. Выстрелы, выстрелы, это надо особо заметить. От выстрелов станет прятаться и всё же уйдет на их мрачный призыв моя светлая, моя чистая героиня. Сильная. Страстная. Неукротимая. В той ветхой беседке она встретится с бунтарем, затем, следом за ним, поедет в Сибирь…

Иван Сергеевич, отбрасывая непокорные пряди рукой, шмыгнув большим львиным носом, недоверчиво переспросил:

– С бунтарем? Это – у вас?

Сложив на груди дрожащие от возбуждения руки, глядя сверху вниз на Тургенева, громада которого смутно вырисовывалась перед ним на диване, он с легкой усмешкой тоже спросил:

– А почему бы у меня не быть бунтарю?

Иван Сергеевич выпрямился, вытянул шею и во все глаза глядел на него, пытаясь, должно быть, определить, не шутит ли он, с сомнением выговаривая слова:

– Разве вы принимаете бунт?

Покачиваясь, то поднимаясь на носки, то опускаясь на пятки, он с задором спросил:

– А вы?

Добродушно улыбаясь, взглядывая весело, почесывая длинными пальцами аккуратную бороду, Иван Сергеевич охотно ответил:

– Я не могу не признавать то, что видел своими глазами. Революции неизбежны, как неизбежны в современных условиях кровавые подавления их.

Тогда и он разъяснил не без дипломатической тонкости, уже не раскачиваясь, отступая на шаг:

– Я тоже признаю неизбежное. Без борьбы невозможно обновление жизни, а борьба ведется борцами, и я не уважать борцов не могу, если они в своих действиях, даже самых решительных, исходят из реальных потребностей времени, но мне смешны, мне даже противны те из них, что пытаются переделать мир по красиво сочиненным рецептам, по вычитанным из книг умозрениям. Если бы задуманный мною герой как-нибудь тоже своротил на эту глухую дорожку, я не пощадил бы его, он бы получил по заслугам.

Иван Сергеевич, точно не обращая внимания или не замечая его обидных и обидчивых интонаций, понимающе согласился:

– Делец и бездельник, которых вывели вы, – это новая разновидность старой коллизии, как Гамлет и Дон Кихот. Вы могли бы сделать превосходную вещь, вероятно, не хуже, может быть, даже лучше “Обыкновенной истории”, а и та вола в историю нашей литературы. Душу омыли и ясное понимание, и дружеская незлобивость, и терпение, приглушая то неприглядное, то порочное, что накопилось от неудач, от нетерпения и многолетних бесплодных усилий. Безудержно всколыхнулась в ней радость: наконец! Ноздри его трепетали, трепетали губы, трепетало всё его существо. В блаженстве, почти не бывалом, он вздрагивал весь, обхватив подбородок ладонью, чтобы сдержать и не выдать так откровенно трепещущей радости. Так вот ради чего затащил от Тургенева на целый вечер к себе! Он затоптался на месте, позабыв в ту минуту полного счастья, что весь роман, и слабодушный художник, и неукротимая чистая девушка, и неизвестный бунтарь из беседки с ружьем, все они ещё только рождались в его голове, невыношенные, неясные, невоплощенные, а ему только чудилось, чудилось странно, что он уже написал ба романа, что оба романы в самом деле огромны, значительны, стройны, завершены. Он переживал наяву грядущее торжество, не задавая вопроса о том, грядет ли оно, не сомневаясь нисколько, что свершится, грядет. Ему только хотелось, чтобы Тургенев не разглядел его смешной, но сладкий триумф, и он поспешно сунул руку в карман и выдернул из кармана платок, точно собирался чихнуть, но, уже расправив его и держа на весу, догадался сообразить, что платок ему вовсе не нужен и только вернее выдаст волненье его, растерянность, необычность его состояния, тронул им губы и нос и крепко зажал в кулаке, из всех сил удерживая спокойствие на возбужденном лице, просившемся расплыться широчайшей блаженной улыбкой, а в голове ликовало, летело:

«Тургенев понял! Тургенев оценил! Тургенев одобрил! Тургенев! Значит, в самом деле прекрасная вещь! Значит, ты не потух, не выдохся, не угас! Значит, сила творчества не потрачена, не истощена! Значит, жизнь, впереди, жизнь прекрасной должна быть!»

Вокруг была полутьма. Полутьма угнетала его. Он заметил, что луна куда-то ушла, сорвался с места, налетев с размаху на кресло, украдкой пряча на место проклятый платок. Удар острой болью отозвался в колене, но боль была мимолетной, он даже не захромал, пробираясь к столу. Несколько спичек в дрожащих руках сломалось подряд. Наконец огонек испуганно замерцал. Он бережно спрятал в ладонь это пятнышко света и приблизил к свече. Свеча вскинула длинный желтоватый язык. Яркий свет ослепил больные глаза. Он их безотчетно зажмурил, но тотчас открыл и, вновь позабыв обо всем, властно, торжествующе, с сознанием собственной силы оглядел кабинет.

Молчали шкафы и мебель. На диване свернулся Тургенев, подтянув большие колени к груди, и казалось, что глаза Тургенева блестели одобрительным блеском.

Всё стало ему всё равно, только ободряющий блеск этих пронзительных глаз. Расхаживая по кабинету, чуть улыбаясь, поглаживая то почти нагую макушку, то полную шею, то потирая холодный, чуть влажный лоб, он пересказывал не своим привычным, вялым и сонным, а громким, ясным, ликующим голосом сложную семейную хронику Райских, старинных дворян, богатую насилием, жестокостью и роскошью буйных азиатских вельмож, одичавших от безнаказанности, пустоты и однообразия неподвижно дремлющей жизни. Беловодова, Наташа, Марфинька, учитель Козлов без усилия ожили в нем. Он видел и очерчивал их непринужденно, без остановок, точно они уже были написаны им и давно затвержены наизусть. Замысел кружил ему голову. Он им упивался. Замысел становился полнее, богаче и глубже у него на глазах. От избытка собственного богатства голос начинал хрипеть и срываться, а он продолжал говорить, изнемогая от гордости, что это он, один только он придумал всю эту неоглядную ширь, походившую на тучную хлебную ниву, и всё прибавлял, в самозабвении творчества всё прибавлял новых образов, новых красок, новых тончайших деталей, новых неожиданно смелых подробностей, стараясь, надеясь, не сомневаясь, что эти оригинальные, необычайные, небывалые в нашей литературе герои, как живые, во плоти, с родинкой на щеке встанут перед глазами благодарного слушателя, как подарок посланного ему в эту прекрасную весеннюю ночь.

Наконец он окончил свой сжатый торопливый рассказ, устав от слишком сильного напряжения нервов, так что у него пересохло во рту и начал зудеть конец языка, остановился посреди кабинета, обдергивая сюртук, проводя ладонью по сбившимся волосам, и обомлел, вновь потрясенный обширностью замысла, испуганный глыбой предстоящих трудов. Господи, отныне две глыбы лежали у него на плечах!

А Иван Сергеевич спрыгнул, точно взвился с дивана. Огромное тело металось, едва не касаясь головой низковатого потолка. На взбудораженном покрасневшем лице грозно вспыхивали стекла пенсне. Иван Сергеевич выкрикивал тоненьким голоском, взмахивая длинной толстой рукой:

– Ах вы скромник, молчальник, хитрец! Что ж это! Нельзя больше ждать! Вам нечего ждать! Всё готово у вас, всё готово! Вам надо писать! Завтра же, нынче же за перо! Золотое перо! Да, да, Иван Александрович, у вас, счастливец, золото перо!

Он сторонился, отодвигался, захлебываясь пьянящим восторгом, ощущением нерастраченной силы и наконец-то заслуженным торжеством. Поминутно переводя засветившийся взгляд, не выпуская из виду Тургенева, который неловко толокся в тесном для него кабинете, он говорил в каком-то, кажется, яростном вдохновении:

– Писать вы мне говорите: писать? Разве я возражал? Да я ни о чем другом не мечтаю! Может быть, это и громко и покажется вам чересчур возвышенно или сильно, однако творить – значит быть вполне человеком! Без творчества я представляюсь себе полутрупом! Без творчества я не умер и делаю полезное дело и, может быть, без этого дела и жить не могу, а всё меня точно нет, я исчез, растворился, всё как будто потерян я, именно я, а на моем месте кто-то другой, с успехом заменивший меня. Это единственное, от самых наших светлых начал! Одно творчество возвышает человека до человека! Не уговаривайте меня!

Иван Сергеевич встал перед ним с сияющим счастьем лицом, с широкой свежей улыбкой, с искрами слез на лазах.

Внезапно разглядев эти искры, он вдруг оборвался, помедлил, ошеломленный собой, и выкрикнул с болью и злобой:

– А я не живу, я прозябаю и буду всю жизнь прозябать, я знать не могу, притронусь ли я до конца жизни к перу. Вы говорите: золотое перо? Оно красное от цензурных чернил!

А Иван Сергеевич, сбросив пенсне, шаря платком по влажным глазам, умолял:

– А вы пишите, пишите, голубчик! Вам это надо писать! Непременнейше надо! Тут, если хотите, бессмертие, ежели правду сказать! Это вся правда и есть! Вы да Толстой! Невозможно представить! Как быть?

Он злобно кричал, потрясая перед ним кулаками:

– И напишу! Завтра же обязательно напишу! Пять отзывов на разную литературную рвань! Они уже написали! Уже напакостили на голову мне!

Иван Сергеевич, нависая над ним всей громадой, взвизгнул прямо в лицо:

– Что накопил! Что выносил в себе втихомолку! Ведь это огромно! Ведь за такое не брался никто, никогда! У Николая Васильевича намечался Тентетников, но это же абрис, мимоходом брошенный гением! У Александра Сергеевича “Моцарт и Сальери”, но и это тоже вовсе не то. Никто не пытался изобразить изменчивую душу художника, никто не взял в самом корне трагедию безволия именно в хорошем русском мыслящем человеке! А сцена признания Веры и бабушки прямо достойна величайшего Гете! А выше Гете и не может быть ничего! Нет, заклинаю, пишите, пи-ши-те, у вас родится несомненный шедевр! Да, несомненный шедевр! Несомненнейший!

Он затрясся, отмахиваясь, чуть не рыдая:

– Какой Гете? Какой к черту шедевр? Двадцать рукописей в неделю!

Иван Сергеевич хватал его длинной толстой рукой, встряхивал, впивался заплаканными глазами в его обезумевшие глаза:

– И ходит с этаким сонным лицом, будто у него и нет ничего!

Вырываясь зачем-то, он жалобно возражал:

– Вам легко говорить! Вы в своей печке печете миниатюры! Сто, от силы двести страниц. Только что сел, а глядь – и готово. “Муму”, “Постоялый двор”… Чепуха! Мне видятся тысячи! Писать всё, что есть, просто описывать вещи, людей, без сюжета, как понимаю, как вижу. Да, это тысячи, тысячи написанных, то есть, простите, тысячи не написанных и не напишущихся, не написомых, черт бы побрал их, страниц! Не обойтись тут урывками, крадеными часами у сна!

Иван Сергеевич в ответ кричал на него, растерянно умоляя маленькими, ужасно расширенными глазами:

– К черту вечность! Ночами работайте, как работал Бальзак!

Но он знал, что ему-то нельзя, как Бальзак, что у него всё глупо, притом глупо по-своему. Ежедневная каторга предстояла ему, и лицо его блекло, бледнело, взгляд потухал, и голос грубел неприязненно:

– Что мне вечность? Просто бы тишина, мертвая, как штиль в океане, чтобы ни звука не проникало сквозь стены, ни одна забота не маяла душу, ни один звонок не надрывался в дверях, никто не ломился, не погонял, не торчал над душой. Тишина, тишина! И свобода вглядеться, вслушаться в то, что происходит во мне… и записывать… пусть понемногу… но… без перерывов, без остановок, без суеты, каждый день. Три, четыре страницы… Затем обдумывать, править, переписывать, обдумывать вновь, править и переписывать, ещё и ещё… Иначе-то такую махину не одолеть, не довести до конца, не дотянуть до мечты… А когда этого нет, так не стоит и браться… себя понапрасну не жечь…

Каким-то образом Иван Сергеевич опять сидел в кресле, с ногой, закинутой на ногу, и для чего-то тихо и внятно ему говорил, точно каждое слово значило много, но давалось с трудом:

– Стыдитесь, Иван Александрович, полно вам…

Он тоже сел напротив него, тоже чуть не закинул правую ногу и хмуро поддакнул, замыкая лицо:

– Стыжусь.

Однако, не выдержав принятой роли, почти со стоном спросил:

– Что же мне делать, Тургенев?

Немигающе глядя в упор, Иван Сергеевич сурово изрек, и даже голос из высокого, бабьего стал вдруг пониже, мужским:

– Писать! Непременно писать!

Он раздраженно отрезал, отворачиваясь, пряча глаза:

– Не буду я… не смогу…

Скрестив на широкой груди свои длинные толстые руки, Иван Сергеевич негодующе-мягко опровергал:

– Я понимаю: истинный художник может перо положить. То есть чем серьезней взглянет он на себя, тем это лучше, полезнее для него, и если взгляд этот, брошенный им на себя, до такой дойдет ясности, как приключилось с Николаем Васильевичем, так что уста ему сомкнет наконец, так умолкнуть – хорошая вещь, но вы-то! Не понимаю я вас.

Разговор начинал тяготить, раздражать, представляться пустым, всё сильней задевая давно изболевшее место в душе. Всё, всё было дальше известно, вплоть до изящного предложения: “Иван Александрович, пожалуйте департаментом управлять”, только что Тургенев, при его-то уме, способен изъясниться куда деликатней. Он затосковал и ответил почти безразлично:

– У меня нет в наличности ни дворянского, ни даже галочьего гнезда, ни доходов с журнала…

Лицо Ивана Сергеевича похудело, голос стал проникновенным и тихим:

– Это не причина… в таком деле… было время, когда я ножницами подрезал бахрому моих брюк…

он представил себя за такого рода занятием. Зрелище нищеты до того впечатлило его, что он приподнял ногу и оглядел свои крепкие брюки, откликаясь с насмешкой:

– Благодарю за совет, вот только рано ещё…

Иван Сергеевич посидел с отрешенным лицом, точно смутился или отыскивал совет практичней ножниц и бахромы, снял большую ногу с ноги, вскинул пенсне, точно тоже собирался придирчиво оглядеть его изящные брюки, поднялся, мигая и морщась, неловко спрятал пенсне в карман сюртука, подергал черный шнурок, потоптался на месте, пробормотал:

– Что же делать, другого-то нет… вам бы писать, а я лучше пойду… ночь на дворе…

Он вынес свечу в коридор и подал Тургеневу шубу.

Иван Сергеевич обхватил широкой мягкой ладонью его холодную руку и в последний раз попросил:

– Пишите, и надо печатать как можно скорей, время такое, ужасно это надобно всем…

Он качнул головой:

– О чем толковать…

Иван Сергеевич взял его за плечи неожиданно сильными пальцами, крепко сжал и сказал с ещё более неожиданной нежностью, как брату брат:

– А я буду всегда, везде повторять, как Мирабо про аббата Сийеса: “Молчание господина Гончарова – общественное бедствие!”

Приблизил его почти вплотную к себе и заключил ещё задушевней:

– И я убежден, что вы, несмотря на ваши цензорские труды, найдете возможность заняться и этим вашим, воистину общественным, делом. Я не могу и подумать, что мы в самом деле должны отказаться от Гончарова-писателя, это бред. Не могу я поверить, чтобы такие романы, уже готовые почти целиком в голове, которые просятся сами на свет, не появились, исчезнув для читателя навсегда. Это безумие, варварство. Я не могу примириться, чтобы ваши размышления о смысле жизни, о смысле нашего бытия, о добродетелях, исходящих из светлого начала души, остались никому неизвестными. Это в самом деле было бы общественным бедствием, бедствием прискорбным, невосполнимым. Клянусь вам: писать – ваша обязанность, долг ваш.

Он так и думал, что кончится приглашением департаментом управлять, уж так ему, видно, определила судьба. У Тургенева приглашение выглядит, разумеется, деликатно и очень уж высоко, даже почтенно, почетно, а поглядеть, а подумать, всё равно одни пустые слова, и эти слова решительно ничего не меняют. Он сказал равнодушно, высоко поднимая свечу, глядя Тургеневу прямо в глаза:

– Не позабудьте, Тургенев, написать князю Вяземскому о вашей прелестной “Муму”, он не сумеет вам отказать.

Иван Сергеевич, в меховой шапке, надвинутой на глаза, с одним крупным носом и всклокоченной бородой, совсем похожий на деревенского мужика или на дворника, только рукой помахал:

– Этот лакей-энтузиаст… после ваших рассказов невозможно и думать о таких мелочах… тоже пример вам, смотрите…

Он поинтересовался из вежливости, не опуская свечи:

– Какой же пример, и именно мне?

Иван Сергеевич встряхнулся, и шапка почти накрыла суровые неприязненные глаза:

– Всем нам пример. Когда-нибудь и мы с вами переживем свое время, и хорошо бы тогда найти в себе мужество вовремя замолчать, Не каждому этот подвиг дается. Разве Николай Васильевич вот, однако и Николай Васильевич молча-то пожить не хотел. Иван Александрович, дорогой, торопитесь, вам надо, надо спешить!

Он улыбнулся скептически:

– В самом деле, поздно уже, обещаю, что тотчас ложусь, разумеется, неприятно проспать, корректуры с утра.

Он не расслышал, как хлопнула дверь, и вдруг обнаружил себя перед ней со свечой, в черном фраке, в ночной рубахе до пят.

Глава шестнадцатая

Лечиться пора

Выходило, что в пылу взбудораженных, таких милых сердцу воспоминаний он проводил Тургенева ещё раз и пообещал тотчас ложиться в постель.

Иван Александрович чуть не плюнул с досады, измятым, точно отсыревшим воротился к себе, сердито содрал с себя, смял и швырнул теснивший в спине и под мышками фрак на поручень кресла, дунул на пламя огарка так сильно, что тревожно зардел конец обожженного фитиля, и повалился в постель, чтобы в самом деле не слишком проспать, против обыкновения не подумав о том, куда и зачем не проспать. В голове что-то тяжело и со звоном ворочалось. Он с упреком, назначенным неизвестно кому, подумал о прихотях воображения:

«Только дай ему волю, чего доброго явятся стоны, кричать и плакать зачнешь, грызть подушку, а дело простое, житейское, даже пустое, если на жизнь философским оком глядеть. Ибо жизнь – жизнь всегда и везде, то есть движется помаленьку, тащится себе вперед да вперед, как положено, как всё на свете, и глядь: всё будто не меняется человек, всё словно бы тот же да тот, в зеркале исправно себя узнает, даже нравится немного себе, только уж он давно изменился, и жизнь его куда-то ушла. Вот по закону жизни переменился и ты. Был молодой были силы на всё. Сделался стар – и сил достает на что-то одно, а потом не останется вовсе. Долг ещё как-нибудь, а уж наслаждение, стало быть, побоку, баста. Осталось примирить свое ничтожное я со всей неурядицей жизни, привести душевные силы в равновесие с возрастом и ждать с терпением смерти. Довольно думать о невозможном. Верно, в самом деле надо вовремя уметь замолчать…»

Он закрыл глаза, поморщась от боли в раздувшихся веках. К нему тут же возвратился Надеждин и негромко сказал, качаясь, как пифия:

– Всего вернее заключить, что сие отсутствие живой, неутомимой энергии в нашей деятельности, препятствуя развитию умственной жизни, в свою очередь испытывает возвратное влияние скудости мыслей, им производимой. Чтобы разбудить сию спящую массу задержанных, но не истощенных сил, потребна электрическая батарея идей могучих и свежих…

Он попросил его так же негромко:

– Поди ты к черту.

Так обвиняя, обеляя, отвлекая себя то вздором, то пристрастным анализом прошлого, он кое-как дотянул до рассвета и заснул наконец тревожным тягостным сном.

Однако ж поспать ему дали недолго.

Кто-то без церемоний дернул его за плечо.

Иван Александрович со страхом, ничего не соображая со сна, разлепил больные глаза.

Над ним висел и качался со странной аккуратностью причесанный Федор, угрюмо выговаривая ему:

– Зачем вы кинули фрак?

Он нехотя выдавил из себя:

– А ты прибери.

И, натянув на себя одеяло, тотчас уснул, как провалился куда-то, но Федор снова сильно толкнул, продолжая свое:

– Ведь мнется же, пыль наседает, а хорошая вещь.

Он отмахнулся, щурясь на свет:

– Не твое дело.

Федор укоризненно протянул, таща с него одеяло:

– Как не мое?

Ощутив на успокоенном, блаженно чесавшемся веке теплую корку вытекшего и уже подсохшего ячменя, которая мешала ему, он посоветовал кратко:

– Выбрось его.

Федор буркнул, держа одеяло в руках:

– Это чего?

Зябко поеживаясь, трогая веко, он согласился:

– А больше и ничего.

И потянул на себя одеяло, однако Федор не дал его, прогудев:

– Доктор пришли-с.

Он безропотно сел и сказал, придерживая конец одеяла:

– Проси.

Федор выпустил свой конец одеяла и вышел, ударив плечом о косяк.

Он понурился, завернувшись плотней, держа углы одеяла у самого горла.

На коротеньких ножках вкатился кругленький доктор, сунул в кресло тучное тело, оперся руками на трость и свежим утренним голосом заспешил:

– Добрый день.

Откашлявшись, Иван Александрович согласился:

– День добрый.

Доктор, весело щурясь, сказал:

– Сейчас от Майковых: Екатерина Павловна нездорова.

Он поспешно спросил, поворотившись на постели всем телом, собираясь спустить ноги на пол, одеваться скорей и бежать:

– Что с ней?!

Доктор невозмутимым голосом сообщил:

– Так, пустяки, недомогание здешнего климата, бледна, малокровна, упадок сил, ничего физиологически опасного нет. А про вас говорят, больно плох. Что болит?

Он безучастно ответил, думая не о себе:

– Лом в голове.

Доктор удовлетворенно отметил:

– Так-с, хорошо.

Он продолжал:

– В груди лом.

– Так-с, хорошо.

– В правом боку лом.

– Так-с, хорошо.

– Желудок не варит.

– Так-с, хорошо.

Приливы в голове.

– Так-с, хорошо.

– Бессонницы.

– Так-с, хорошо.

Он проворчал:

– Это всё.

Доктор переспросил удивленно:

– Всё?

Он обиженно подтвердил:

– Всё!

Доктор заключил благодушно:

– Однако немного.

Он съязвил в тон ему:

– Совершенные пустяки.

Доктор перечислил и дал медицинский совет:

– Образ жизни сидячий, ожирение, нарушение обмена веществ. Ходить, ходить и ходить. Больше движения телу и духу.

Он сокрушенно вздохнул:

– Хожу, доктор, хожу, и дух так вовсе не знает покою.

Доктор снисходительно улыбнулся, давая понять, что и это всё пустяки:

– Часов восемь ходить, я имею в виду.

Он тоже улыбнулся в ответ:

– Хорошо бы часов восемь ходить да ходить.

– А лучше бы за границу.

– Ещё бы не хорошо!

– В Мариенбад или Киссинген, июнь-июль, воды.

– Прекрасно.

– Затем в Швейцарию, в Тироль, сентябрь-октябрь, виноград.

– Превосходно.

– Устраняйте заботы и огорчения.

– Великолепно.

– Никакого умственного, никакого нервного напряжения.

– Ни в коем случае.

– От чтения, от писания боже вас сохрани. Вилла на юг, цветы, музыка, женщины, танцы, верховая езда, беседа легкая, однако приятная.

– С удовольствием, доктор.

– Зиму в Париже, затем пароходом в Америку.

– Моя мечта.

– Отдохнете, сбросите вес, всё снимет рукой.

Откидываясь головой на подушку, измятую сном, он с сердечным чувством спросил:

– А вы, доктор, как вы?

Доктор высоко поднял редкие брови:

– Что я?

Он участливо перечислил:

– У вас тоже, я гляжу, вес, вам бы Мариенбад, Тироль, Париж, Ювесай.

Доктор деликатно отстранился рукой:

– Не зовите, голубчик, с наслаждением прокатился бы с вами, да не могу, никак не могу!

Удобно устраиваясь, с серьезным лицом, но с ленивой иронией он пояснил:

– Зачем же со мной? Я, знаете, как-нибудь прокачусь и один. Вы прокатитесь-ка сами. Поотдохните, посбросьте-ка вес, и тоже всё как рукой, а то, примечаю, у вас вот одышка, цвет лица нехорош, мешки под глазами, чего доброго, геморрой.

Доктор, глядя на него испытующим взглядом, беспомощно отбивался:

– Огромная практика, больных нынче тьма, на кого оставлять?

Он небрежным тоном настаивал:

– Всё вздор. Разъедутся на лето по дачам, и вы всё равно прекратите на это время визиты. Останутся двое-трое тяжелых, передадите кому-нибудь, помрут и без вас, да и с богом в Мариенбад.

Доктор доверительно повторил:

– Поверьте, никак не могу!

Он улыбнулся, глядя колюче:

– Да вот и я, как на грех, не могу.

Доктор спросил недоверчиво:

– Вам-то что за помеха?

Тем же небрежным тоном он изъяснил:

– Больных, знаете, тьма. Говорят, вся литература больна. Литераторы, говорят, дураки, не ведают, что творят, повыжили из ума, не смыслят ни бэ, ни мэ, порют вздор, видят кругом какие-то недостатки, тогда как у нас-то всё лучше бы можно, да некуда, бредят, знаете, ахают да шалят. За ними, говорят, надобен строжайший надзор, школить их надобно, как сидорову козу, учить да лечить, вот и лечу-с.

Доктор взял шляпу, собираясь вставать, отмахиваясь сердито:

– Некогда с вами, голубчик, шутить.

Он плечами пожал:

– А я не шучу.

Доктор уже поднимался, опираясь на трость:

– В самом деле…

Он заспешил:

– В самом-то деле я ведь служу.

Стоя перед ним, невысокий и круглый, оглядывая с нетерпением модную шляпу, не прицепился ли какой-нибудь сор, доктор исполнил свой долг:

– Возьмите отпуск, ваше здоровье требует незамедлительных и эффективных мер, а здоровьем, голубчик, не шутят.

У него вырвалось наконец сокрушенно и искренно:

– Какие шутки! Ведь вы должны знать, кому у нас долгие дают отпуска!

Захватив пальцами обшлаг рукава, доктор потер поле шляпы, отвечая ворчливо:

– И знать не хочу, мой долг известить вас, что вы должны переменить образ жизни, род занятий, место жительства, воздух, климат – всё, решительно всё – на полгода.

Он поблагодарил почти грубо:

– Покорно благодарю.

Доктор с интересом взглянул на него и вдруг предложил:

– Дайте-ка я вас осмотрю.

Бросив шляпу, рассовав куда попало трость и портфель, доктор нагнулся над ним, долго вертел его в разные стороны, слушал голую грудь то справа, то слева, стучал по жирной спине, мял довольно твердый живот, щупал запястье в поисках пульса, глядел на язык и перечислял открытые им как серьезные, так и небольшие недуги. Затем помолчал, устало повертел в руке ненужную трубку и с невозмутимостью стоика заключил:

– Поверьте, Иван Александрыч, ещё два года подобного образа жизни, ещё два года сиденья, писанья, труда по ночам, и вы помрете ударом.

Прикрываясь одеялом до подбородка, он вяло пробормотал:

– Что делать, я сам предчувствую это.

Доктор снова взял шляпу, отыскивая глазами трость и портфель:

– Меры надобно принимать, и меры решительные.

Он протянул руку ладонью вверх:

– Денег не изволите дать?

Доктор надел шляпу, сбил слегка набекрень и спокойно сказал:

– Денег не дам.

Он саркастически помахал:

– Прощайте, доктор, приезжайте-ка обедать во “Францию”.

Доктор невозмутимо ответил:

– Но вы получите отпуск.

Он засмеялся мелким смешком:

– Нет, доктор, не получу. Вы, к сожалению, не чудотворец.

Доктор отомкнул свой портфель, валявшийся в кресле, двумя пальцами вытянул форменную бумагу, присел к столу, откинул крышку прибора, взял в руку перо:

– Я выпишу вам такое свидетельство, что вас отпустят без промедления.

Он приподнялся:

– Уже одеваюсь.

Доктор расчеркнулся винтом, приподнял в знак прощания шляпу и выкатил в двери круглое тело, гремя по дороге каблуками и тростью.

Иван Александрович соскочил босиком и недоверчиво поднес бумагу к глазам.

Он пытался читать, однако не понимал ничего, различая одну кудрявую подпись:

«Др. Обломиевский».

Разобрав наконец, он зябко поежился и швырнул бумагу на стол. Думать об отпуске было бессмысленно: никто не отпустит его на полгода, чином не вышел, дурак, а ехать на месяц – одни дороги возьмут пять недель.

Глава семнадцатая

У Мусина-Пушкина

Он сделал утренний туалет.

Подумал и напился, со вкусом и медленно, чаю.

Походил, заложив руки назад, и взялся за дело.

Однако в то утро дело никак не давалось ему. Он читал, пропуская абзацы. Глухое раздражение одолевало его. Он со злостью твердил сам себе:

«Некрасов в Риме, Тургенев в Париже, Толстой пожил в Ясной Поляне, побегал по Питеру, промелькнул в Москве тоже в Париж. Ты не хуже. Быть может, не лучше, но и не хуже, разумеется, нет. Но ты измотан, болен, измучен, доктор предсказывает через два года удар, а ты прикован к столу, к своему кабинету, к проклятому Городу, черт его побери. За что? Почему? Чем ты согрешил перед Господом и перед людьми? Только тем, что даровых душ, даровых десятин, даровых денег нет у тебя?..»

Отложив осточертевшую рукопись, он погрузил в свои горькие мысли. Мысли были грубы, завистливы и облыжны, он это знал, он их отгонял, напоминая себе:

– Пусть каждый несет свой собственный крест.

Придвинул рукопись и минут через двадцать зло процедил:

– Ну, нет!

Выбрал форменный лист сверкающей белой бумаги и каллиграфическим ровным изящнейшим почерком написал прошенье об отпуске именно на полгода, словно бы этим кому отомстил.

В тот же день, перед обедом в гостинице “Франция”, он снес прошение в канцелярию попечителя учебного округа Мусина-Пушкина и вручил чиновнику особых поручений, вложив в него красный билет.

Чиновник выронил кредитку на стол и сказал, не взглянув на бумагу:

– Завтра, в десять, на Моховой.

Он до глянца выскреб свой подбородок, облачился в форменный фрак с ленточками медалей за выслугу лет и поднялся по мраморной лестнице. Душа стеснилась от неопределенности ожиданий. Походка была совершенно флегматичной и вялой, а глаза точно заснули на век.

Он миновал небольшую переднюю и вступил в огромный двухцветный зал. Справа громоздился длинный лакированный черный рояль. Рояль стоял на стеклянных стаканах. Опущенная крышка подернулась пылью. Раскрытые ноты лежали на крышке, тоже, должно быть, в пыли. Неподалеку ютилась хрупкая этажерка. На верхней свободной доске извивалась и млела обнаженная нимфа. На других стояло разбросанно несколько книг. Он пересчитал их рассеянным взглядом. Получилось одиннадцать или двенадцать. Он мимоходом подумал, что книг лучше бы было тринадцать, забыв пояснить, по какой причине было бы лучше, кому. На розовых стенах блистали золоченые рамы. Под рамами чинно ожидали просители, своей неподвижностью походившие на пятна снятых картин. Он тоже картинно опустился на стул и ни разу не шевельнулся, точно прирос и заснул. Из-под полуопущенных век он внимательно разглядывал посетителей, лишь бы время за этим занятием поскорее прошло.

На пожилом генерале был новый тесный мундир. Не успев привыкнуть к мишурному золоту густых эполет, генерал и довольно и неумело и важно поводил мясистым плечом в тонких морщинках дорогого сукна, а мелкое лицо генерала так и застыло в благодарном сиянии.

Ну, этот, ясное дело, явился представиться по случаю возведения в чин.

В сторонке приткнулся молодой человек в неряшливом потертом мундире учебного ведомства. Белокурые волосы, нарушая устав, жидкими прядками опускались до плеч. Бескровное веснушчатое лицо выдавало недоедание, вздрагивало и постоянно менялось: гордая независимость тотчас превращалась в панический ужас.

Стало быть, этого вызвали для внушения.

Постаревшая дама под аккуратным черным вуалем тихо выговаривала на ухо сидевшему рядом подростку. Дорогая мантилья предательски блестела на швах. В тесном мундирчике с короткими рукавами, гладко подстриженный, подросток с тупыми глазами так и глядел кандидатом в кадеты.

Эти по бедности и вдовству решились просить определения в корпус, разумеется, на казенное содержание, последняя надежда хотя бы отпрыска вывести в люди.

У клеток с певчими птицами, увлеченно присвистывая в полголоса, копошился камердинер графа Захарыч, в старом военном мундире, с медалью на впалой груди. Из-под мохнатых нависших бровей Захарыч взглядывал неприступно-сурово, однако в верном мелодическом свисте слышалась беспечность доброй души.

Просители поглядывали на камердинера с робкой надеждой и сдержанным страхом: только Захарыч умел безошибочно определять капризное настроение графа, и судьба просителей обыкновенно зависела от проницательности опытного слуги.

Словно чувствуя на себе молящие взоры, давно избалованный ими, Захарыч насвистывал всё бойчей и бойчей.

То размышляя о характере и нуждах просителей, проверяя каждое свое впечатление с той иссушающей страстью, с какой истомившийся скряга проверяет каждый припрятанный грош, то вслушиваясь в этот музыкальный тонкий призыв, он машинально отсчитывал удары громадных часов, резным саркофагом стоявших в углу.

Проползла четверть.

Проползла вторая.

Проползла третья.

Захарыч с примерным тщанием вычистил клетки, щедро всыпал семян конопли, постоял, простодушно любуясь любимой работой, ещё посвистел с каждой затворницей на свой особенный лад.

Часы ударили вновь, внезапно и гулко.

Захарыч проковылял с важным видом к дверям кабинета, припадая на левую ногу, простреленную, как говорили, пулей в бою, и приложился к чернеющей скважине сначала одним ухом, потом, пораздумав с минуту, другим.

У Ивана Александровича защемило в низу живота. Он ощутил, как тягучая боль муторно, медленно поднимается вверх. Сердце застучало быстрее. Он чуть передвинул глаза и сосредоточенно глядел на Захарыча.

Захарыч стоял неподвижно.

У него шею свело от напряженности ожидания.

Захарыч дернул обстриженной головой снизу вверх, ковырнул большим пальцем за лопушистым оттопыренным ухом и обернулся к просителям. Удовольствие светилось на его простом солдатском лице.

Это сияющее лицо без запинки всё сказало ему. Сердце стучало всё чаще. Беспокойно задергалось веко. Руки похолодели.

Захарыч обдернул линялый передник, переступил, перенося тяжесть костистого тела на здоровую правую ногу, и произнес раздельно и громко:

– Так что, господа, не советую-с, нонче их высокое превосходительство неприступны-с.

Дождавшись испуга на вытянутых лицах просителей, Захарыч прибавил с лукавым прищуром:

– Впрочем, кому угодно-с, могу доложить-с.

Мешкотно поднявшись, сделавшись ростом пониже, с сутулыми спинами, бесшумно ступая, просители в мрачном молчании двинулись к выходу. Первым последовал, опав эполетами, генерал, за генералом потянулись другие, и зал через миг помертвел, как пустыня.

Иван Александрович один остался сидеть, молча глядя перед собой, полуприкрыв сонливо глаза, держа застывшие руки на неподвижных коленях, точно дремал, не расслышав предупреждения.

Захарыч сделал к нему ковыляющий шаг, гулко стуча каблуком:

– Вы-с?

Он с апатией согласился:

– Да-с.

Захарыч с любопытством пригнулся:

– Как изволите прозываться?

Он назвался раздельно:

– Статский советник Иван Александрович Гончаров.

Захарыч усмехнулся открыто и, качая неодобрительно головой, бормоча себе под нос, как Федор, заковылял доложить.

Иван Александрович ждал.

Восхождение Мусина-Пушкина не внушало надежд.

Граф, как говорилось, имел домашнее воспитание и более нигде ничему не учился, однако умело пользовался надежными связями, и его учебным округом назначили в Казань. В Казани граф сумел понравиться государю. Дело, передавали, было пустое. Университет испуганно готовился к встрече монарха. В сборе назначили архиерейскую службу. Пришлось наскоро кое-что подновить, чтобы осталось благоприятное впечатление от состояния учебных заведений Казани. Соборную решетку, впопыхах или для пущего шику, густо окрасили в желтый цвет какого-то уж очень ядовитого свойства. Государь же взглянул на неё красивым выпуклым глазом, отворотил холодное волевое лицо и бросил стоявшему на страже Мусину-Пушкину:

– Пестро.

Наутро она была черной.

Расторопность понравилась, и за образцовое состояние учебных заведений Казанского учебного округа раболепного графа перевели в Петербург. В Петербурге граф тотчас постиг свою несокрушимую важность и распоряжался, как позволяло домашнее воспитание. В стенах университета являлся генералом-рубакой, зычно гремя наставления профессорам и студентам, профессорам, разумеется, прежде всего. По цензуре запрещал даже куплеты из пошлого водевиля «По Гороховой я шел, а гороху не нашел», усматривая в глупых стишках наклонность к возмутительной пропаганде и бунту, поскольку у нас всё везде должно быть. Непокорных учителей в глаза величал дураками, шутами и сволочью. Служащих гонял в канцелярии, грозя кулаком. На дам, не угодивших ему, осатанело орал:

– Пошла-а-а во-о-он!

За такие манеры Мусина-Пушкина прозвали казанским ханом.

К этому-то казанскому хану надо было войти и выиграть отпуск.

Зал показался огромным. Он одиноко сидел у стены. Во все стороны простиралось пустое пространство. Он и представить не мог, как одолеет это пространство, как вступит, каким образом поведет немыслимую игру.

Захарыч высунул нос:

– Извольте-с взойтить.

Иван Александрович встал и вошел и поклонился ровно настолько, насколько позволяли достоинство и устав.

Поперек простирался письменный стол. На столе вперемешку громоздились бумаги, газеты и безделушки. На расчищенном кое-как месте дымилась большая фарфоровая желтая чашка. Кофе разбавлен был сливками. На желтом фарфоровом блюдце горой громоздились бисквиты. За столом развалился толстяк в шелковом расшитом широком зеленом татарском халате, с орденом на манишке, хватал бисквиты короткими пальцами, отламывал желтоватыми кривыми зубами большие куски, роняя повсюду белые крошки, жадно жевал и запивал большими глотками из чашки. На жирных пальцах сверкали огнями дорогие каменья. В ответ на поклон толстяк буркнул угрюмо, не прожевав:

– Слушаю!

Иван Александрович подался вперед, чуть согнувшись в спине, ровно настолько, насколько полагалось на такого рода служебных приемах, а глаза остались полуприкрыты, и голос был вял и немного тянул:

– Имею прошению об отпуске, ваше превосходительство.

Он знал, как неуместна эта растянутость речи, но ничего не мог поделать с собой, не мог себе изменить и ждал, обмирая, что это кончится скверно и вместо отпуска, чего доброго, его обругают канальей.

Граф уловил его вольность, поморщился, как морщился в таких случаях государь, и потребовал, боднув головой:

– Петров!

В углу, среди бумаг и стопами сложенных папок, торчал человек в вицмундире, с большим гусиным пером, с тоскующим взглядом, с хохолком непокорных волос. По этой команде человек, вскинув голову, сильно дергая плоским испуганным ртом, отозвался покладистым тенором:

– Так точно-с! Прошение по форме-с! На гербовой бумаге-с! С приложением свидетельства! Подписано доктором медицины господином Обломиевским! Просят полгода!

Граф, медленно двигая влажными, вишневого цвета губами с прилипшими белыми крошками, проглотил наконец, опустошил чашку длинным глотком и коротко приказал, не глядя в ту сторону, протягивая её:

– Захарыч, ещё! Согласно предписанию министерства народного просвещения вашему чину следует месяц.

Стоя неподвижно с опущенными вдоль тела руками, он возразил, продолжая тянуть, удивляясь, что смеет дразнить казанского хана даже в такую минуту, вопросительно разглядывая шашки паркета:

– Ваше превосходительство, в некоторых случаях, согласно этому предписанию, может быть прибавлено ещё три. Состояние моего здоровья требует длительного лечения за границей.

Граф в первый раз взглянул на него, но взглянул исподлобья, крепкими пальцами разламывая новый бисквит, бросая в рот большие куски. Глаза были желтыми и глядели презрительно. Сиплый баритон, сдержанный сладким бисквитом, поднялся и прогремел:

– Кругом ложь! Всюду обман! Никому доверять!

Граф судорожно глотнул, отдышался и громыхнул во всю ширь:

– Вы, вы осмеливаетесь жаловаться на ваше здоровье, а смотрите молодцом, добро бы во фрунт!

Он перебил, не меняя холодно-безразличного тона:

– Однако, ваше превосходительство…

Граф, отваливаясь ещё больше назад, устремляя желтыми глазами вперед, негодующе восклицал, не слушая, не желая слушать его:

– Я, я один пекусь о благе отечества! Петров!

Человек в вицмундире дернулся дважды:

– Так точно!

Граф возглашал, враждебно насупясь:

– Отечество в опасности! Отечество гибнет у меня на глазах! У молокососов запретные книги! Профессоры сеют крамолу, осмеливаясь отступать от предначертанных свыше программ! Литература…

Граф задохнулся на миг, затем начал рычать:

– Литература позволяет себе иметь мнение! Дай волю, она поднимет мятеж! Цензура обязана быть беспощадной! Петров!

Человек в вицмундире отозвался с готовностью ко всему:

– Обязана, ваше превосходительство!

Граф продолжал с укоризной, почти с отчаянием, вдруг зазвучавшим в надтреснутом голосе:

– А вы! Вы симулируете болезнь, когда необходимо сражаться! Я вам не позволю! Я не по-о-озволю-ю-ю, милостивый государь, не-е-ет! Петров!

Человек в вицмундире неожиданно подтвердил:

– Это болезнь!

Обескураженный слаженным канцелярским дуэтом, как вся эта нелепость ни была привычна ему, он решил, что всё провалилось. Пусть так. Он бы откланялся и ушел, однако бешеный граф ещё не изволил его отпустить. Ему оставалось рискнуть, а заодно и потешить себя. Сдерживая негодование, проклиная себя, что не послушал Захарыча-мудреца, с застывшим лицом, он сказал, иронически разделяя слова:

– Я готов, конечно, остаться… из любви к литературе… да доктор… ехать велит.

Граф, с острой болью в потемневших глазах, закусив губы, помогая руками, поставил правую ногу на низенькую скамейку с бархатным верхом и устало позвал:

– Петров.

Человек в вицмундире в тот же миг заспешил тенорком, выказывая всем своим согбенным видом покорность, усердно захлебываясь, однако верно и четко выговаривая слова:

– В свидетельстве писано, ваше превосходительство, что состояние здоровья господина статского советника Гончарова внушает самые серьезные опасения!

Прихрамывая, вихляя всем своим телом, радостно улыбаясь, Захарыч поставил перед графом новую чашку.

Граф со значением произнес:

– Хм.

Человек в вицмундире поправился:

– Даже весьма серьезные опасения, как удостоверено доктором Обломиевским в его форменном отношении!

Граф с размаху хватил непомерный глоток, обжегся, раскашлялся, брызжа во все стороны черными каплями, и замотал головой.

Захарыч, испуганно подскочил, постучал хозяина по спине коричневой жесткой ладонью.

Человек в вицмундире скрылся за кипой бумаг.

Иван Александрович стоял посреди кабинета. Отпуск его, разумеется, провалился. Он понимал, что ему могло бы помочь подхалимство, однако подхалимством он не умел себе помогать. В голове бродили странные мысли. Он гадал, какой сорт кофе предпочитает казанский хан и от кого получает бисквиты. Он разглядывал ханскую ногу, обмотанную синей фланелью, чутко стоявшую на скамейке, как будто отдельно от графа. На ноге была желтая расшитая татарская туфля, должно быть, наследье Казани. Пытаясь разглядеть замысловатый восточный узор, он прилежно соображал, плебейским ревматизмом изволит страдать недавно возведенный в достоинство граф или уже снедаем аристократическим недугом подагры.

Граф прокашлялся, отдышался и горько сказал:

– Я тоже болен… и всё же… остаюсь на посту.

Он отпарировал хладнокровно:

– Доктор через два года пророчит удар.

Граф посоветовал, дожевывая последний бисквит, ополаскивая рот остатками кофе:

– Соблюдайте диэту.

Усмехаясь в душе, пряча презрение в полуопущенных веках, продолжая искоса разглядывать графскую ногу, он отчетливо проговорил заранее обдуманные слова:

– Я готов просить своих коллег принять на себя мои обязанности и по возвращении взять на себя дополнительные обязательства, дабы интересы государства и ничьи другие интересы не могли пострадать.

Поддержав больную ногу рукой, осторожно передвинув её, жалобно морщась, откинувшись поудобней, почесав жирную шею под орденом, граф недовольно сказал:

– Петров.

Человек в вицмундире высунул нос из-за кипы бумаг:

– Господин статский советник Гончаров имеет быть просвещеннейшим и полезнейшим деятелем цензурного комитета, в котором изволит состоять с девятнадцатого февраля 1856 года, соединяя в себе редкое умение согласовывать требования правительства с современными требованиями общества и, принося этим неоцененным в цензуре качеством пользу литературе, вместе с тем избавляет и министерство народного просвещения от пререкания и неприятностей, кои столь часто встречаются в делах цензурных. Кроме своих прямых обязанностей по государственной службу, изволит также и сам участвовать в отечественной литературе пером.

Пепельно мертвея лицом, глядя бесстыдными глазами в упор, развертывая салфетку, граф повелительно процедил:

– Ну, это лишнее. Служить так служить.

Согласно кивнув, человек в вицмундире с прежней бойкостью заключил:

– Издания господина статского советника Гончарова могут быть поручены господину цензору Фрейгангу.

Граф задумался, держа развернутую салфетку в руке.

Иван Александрович стоял перед ним неподвижно, с напускной сонливостью глядя перед собой, не пропуская ни одного движения графа. Ему становилось то жутко, то совестно. Он искренне, убежденно повторял про себя, что ему смерть не страшна, что смерть всё равно когда-нибудь не минуте его, но никак не хотелось свернуться через два года, отмеренных опытным доктором, в сорок семь лет. В душе закипала злая обида. Было непостижимо, что сама его жизнь зависела от прихоти этого сытого, чуть не дикого человека. С этакой глупостью он не мог примириться. Непоколебимый сторонник цивилизации и прогресса, ни разу в жизни не ударивший никого, он жалел о канувших в вечность благороднейших рыцарских временах, когда противнику свою правоту доказывали в боевом поединке, с копьем, мечом и щитом. В тех поединках была своя справедливость. Оружие было у каждого, это обстоятельство делало противников равными. Цивилизация на место грубой физической силы пробует выдвинуть разум, однако же в поединок ума разумно вступать только с умным, интеллект бессилен против физической силы, против вооруженной руки, бессилен во все времена. В цивилизованном обществе умному человеку приходится полагаться больше на случай, чем на просвещенность и тонкость ума, и, таким образом, все преимущества переходят к физической силе, к общественному положению, к власти лица над лицом.

Сложив влажный рот пятаком, граф медленно поднял салфетку.

Он прикидывал, что бы эти жесты могли означать для него.

Граф тронул грязные губы, тронул как будто рассеянно, должно быть, ещё не решив, какая высокая резолюция более соответствует видам государства и общества. Вот сильным движением скомкал салфетку – видимо, мысль наконец доползла. Вот уронил её небрежно на стол – вероятно, решил отказать, однако в самой этой небрежности проскользнула какая-то вольность, может быть, широта на всё щедрой натуры, и бесстыдный блеск в заискрившихся желтых глазах словно бы сделался мягче – возможно, решение все-таки будет благоприятным.

Пальцы рук, опущенных строго по швам, невольно сильнее притиснулись к окаменевшему телу, и взгляд совершенно потух, лишь бы нечаянно не вспугнуть и всё не испортить таким пустяком, ибо начальники страсть как чувствительны к взглядам своих подчиненных.

Голос графа бесцветно упал:

– Хорошо…

Ему не удавалось понять, относилось ли это доброе слово к его позарез необходимому отпуску или к обильному завтраку, которым насытился граф. Не смелось надеяться, он знал, как легко бывает спугнуть преждевременной радостью норовистую даму-судьбу, и, как все обреченные, невольно лукавя, плутуя с собой, он уверял торопливо себя, что одобрение, выраженное в этом круглом раскатистом слове, никакого отношения не имеет к нему, уже втайне надеясь, однако делая вид, что ничего неизвестно ещё, сердясь на эти трусоватые оговорки, цепляясь за них, повторяя их снова и снова, со жгучим стыдом признавая свое зависимое ничтожество, каменея лицом.

Неопределенно уставясь на угол стола, куда отставил опустошенную желтую чашку, которую Захарыч не решался принять, граф для верности вытер сладкие губы прямо рукой и строго позвал:

– Петров, запиши!

Человек в вицмундире зыркнул глазами и с готовностью поднял перо.

Захарыч наконец принял желтую чашку, украшенную потеками кофе, и крадучись поковылял к боковым, не плотно прикрытым дверям.

У Ивана Александровича натужно звенело в ушах. Он силился не выдать позорного страха, но тело дрожало, точно одним этим словом, которого дикий граф ещё не сказал, в самом деле окончательно и бесповоротно решалась судьба, и, стыдясь, презирая себя, он сё глубже уходил в свою маску полного безразличия ко всему, мол, ваше превосходительство, нам всё нипочем.

Потрогав щеку, расправляя указательным пальцем сизые мешки под глазами, граф наконец отчеканил, как отрубил:

– Четыре.

Сморщив лоб, собираясь ещё о чем-то наставить, видимо отвлеченный, должно быть, занывшей ногой, граф отрывисто бросил, бережно поглаживая её:

– Ступайте!

От счастья запрыгало правое веко, задевая другой назревавший ячмень. Несильная, однако колючая боль спасла его от униженной благодарной улыбки. Он с обычной апатией не спеша произнес:

– Благодарю вас, ваше превосходительство.

Граф отмахнулся свободной рукой и ворчливо сказал, склоняясь к больному колену:

– Вместо благодарности я требую службы, одной только службы, службы прежде всего. Надеюсь, вы станете служить с большим рвением, чем служили до сего времени. Служба – превыше всего!

Он исполнил ритуал благодарственного поклона.

За спиной пророкотал баритон, явственно слышный сквозь неплотно прикрытую дверь:

– Каждый обязан знать свое место, Петров!

Тенорок услужливо подхватил:

– Так точно, ваше превосходительство! Мудрейшая мысль!

Глава восемнадцатая

Денег всё равно нет

Он бы запрыгал шаловливым теленком, беспечно играющим на зеленом лугу, да брошенные в спину слова испортили наслаждение нежданной победы, и бесконечная радость в тот же миг сменилась безудержной злостью. Честнейшим образом исполняя свой долг, он знал свое место, однако всё чаще доводилось ему замечать, что он не на месте, и не зачем было об этом напоминать. Мелькнула недобрая мысль о месте и достоинстве графа, о самом праве напоминать, кому какое положено место под солнцем, о высокомерии как о самом низком грехе, ибо издавна сказано, что не надо судить, чтобы не быть судимым другими, но он тут же с внутренним смехом себя оборвал, догадавшись о том, что сам намеревался судить.

Место, на котором он был, всё равно оставалось за ним, а злоба решительно ничего не могла изменить, злоба лишь портила настроение и вредила расшатанному неумеренной службою здоровью, как он второпях пошутил.

Ну и черт с ним, с сиятельным графом!

Ему все-таки выдали отпуск, вот оно что!

Второй отпуск за всю его службу, за всю его казенную, мало удачную жизнь!

Одно это было реально, как натертый до блеска паркет необъятной приемной, сквозь которую он проходил, не глядя по сторонам, своим свободным неторопливым уверенным шагом.

Четыре месяца полной свободы, четыре месяца безделья, покоя и целительных вод!

Улыбнувшись одними глазами Захарычу, он вдруг уловил, что злость, которую он в себе не терпел, полагая, что злиться на человека, кем тот ни был, недостойно его, улеглась совершенно.

Он тут же проверил, мысленно оглянувшись, как вел себя в присутствии графа, и остался, в общем, доволен.

Господи, он наконец отдохнет! И он испытал настоящую радость, и в душе его больше не было никаких других чувств.

Он перестал повторять, что у него будет отпуск. Для чего? Теперь нужно было не это. Отпуск царил в притихшей душе, заполняя её, точно к безделью и отдыху там всё было готово давно. Душа ликовала, беззаботно и безоглядно, блаженно упиваясь собственным ликованием.

Лестница, ведущая вниз, несколько отрезвила его. Лестница тоже была реальной и зримой. Зазевавшись, можно было упасть и скатиться по ней кувырком. То-то было бы славное зрелище! Он всю картину тотчас представил себе, и радость сделалась несколько тише.

Он приостановился на верхней ступени.

Во всем он умел находить противоположную сторону и вдруг обнаружил, что вместо покоя и отдыха его ожидают четыре месяца тягостных процедур, горькие воды, вкусом, должно быть, походившие на касторку, беспрестанные хлопоты о разбитом здоровье и скучная болтовня праздных и по этой причине особенно капризных больных, а после процедур и хлопот ещё предстояла дорога в тряской карете, снова служба, тридцать три рукописных и три печатных листа не менее скучной периодической болтовни, прочитанной за две недели в каком-то чаду, новое одиночество, которое всегда горше прежнего, новые приливы, возвращение бессонниц и лома в боку.

Ликование сменилось хандрой. Он вяло спросил у себя, стоит ли ехать, чтобы воротиться назад.

Внизу он подставил руки швейцару. Шинель скользнула по ним и наделась сама. Он дал швейцару полтинник, застегнулся и вышел за дверь.

Он шагал так, точно ничего не стряслось, выбрасывая вперед трость размеренным движением правой руки, затянутой в тугую перчатку.

По ночам его чувства имели все возможности ускользать от контроля, могли возмущаться, вырываться наружу, прерывая холодный анализ ума, и устраивать ему душевные бури. При свете дня голова его работала ясно, проверяя каждое ощущение, каждую мысль, и стихийным порывам не удавалось прорвать надежную цепь строжайших логических заключений.

Апатия была прекрасно знакома ему. Он небрежно пощупал её, с холодным бесстрастием обнажая причины, и вскоре нашел, что страхи его преждевременны: процедуры могли оказаться не особенно тягостны, и кареты в просвещенной Европе тряски вовсе не так, как у нас.

Он успокоился. Радость вернулась к нему, однако стала холодной и ровной, точно уже не принадлежала ему.

Только ночью, снова лежа без сна, он ещё раз трезво обдумал все обстоятельства и не мог не признать, что ликовать, натурально, было бы рано. Ещё пойдут запросы к министру народного просвещения и к шефу тайной полиции, а ведь никогда нельзя угадать, какого рода ответы получатся на такого рода запросы. Но если даже и тут ничего не стрясется и выезд ему разрешат, ему нужны будут деньги, которых он не имел.

Избалованный в детстве, он, повзрослев и выделав себя по возможности строго, потребности свои сократил до предела. В зрелом возрасте они стали скромны. Единственной разорительной роскошью оставались сигары, трости и кофе лучших сортов. Жалованья на эту роскошь доставало с избытком.

Однако дорога, заграничный курорт, мечта увидеть Париж и те города, которые по книгам знал наизусть, непредвиденные расходы на разные манящие мелочи, сотни две или три про запас, сотен пять после отпуск, пока дотянешь до новой получки.

Никуда не уехать, если не иметь тысяч пять.

Эти пять тысяч предстояло найти, но он знал, что таких денег ему не найти никогда.

После такого рода житейских соображений, бесспорных и здравых, последние остатки пленительной радости как-то привяли, сменившись бессмысленной, суетной и скучной заботой о том, где и за что достать эти чертовы тысячи. Под бременем этой гнусной заботы он сделался вновь апатичным, утвердившись окончательно в том, что болтовня курортных больных стоит болтовни сослуживцев, которые, пожалуй, ещё хуже больных. На прежний запрос, стоит ли ехать, чтобы воротиться назад, он флегматично ответил, что ехать, конечно, не стоит.

Он встрепенулся только неделю спустя, когда на него тропическим шквалом обрушились новые рукописи и новые корректуры. Снова разбитый, снова с тяжелой обезмысленной головой, простуженный, весь в ячменях, он затосковал по блаженству свободы, которую обещали ему. Списки отъезжающих за границу, мелькавшие всё чаще в газетах и непременно попадавшие ему на глаза, вызывали нехорошую зависть, а вид корабля, вид дорожного экипажа доводил изможденные нервы до слез. Оттого, что разрешение было получено, а у него не оказывалось возможности бросить всё и мчаться сломя голову прочь, старые недуги разыгрались вовсю. Он не спал по две ночи подряд. Он вздрагивал от мышиного шороха уже так, точно над самым ухом забили в набат. Он начал худеть, чего никогда прежде с ним не случалось, сколько он помнил себя, разве что в юности был как тростинка, так это было когда.

Прошение об отпуске не встретило возражений ни у министра, ни у шефа тайной полиции. Пришлось ещё раз всё обдумать сначала. Единственным препятствием оставались все-таки деньги, анализ указывал большей частью на это, а известно, что анализ неумолим.

Долги страшили его кабалой, унижением, многомесячным страхом за свою репутацию честного человека, даже позором, едва ли смываемым, если не сможешь отдать одолженной суммы в строго указанный срок, а отдавать всё равно станет нечем, поскольку источник дохода у него был один и рассчитан до последней копейки по меньшей мере на полгода вперед.

Он заколебался, поспешно обрывая свои размышления. Он хитрил сам с собой и сознался в этом не сразу.

Источников было у него полтора.

В недавнее время его уговорили переиздать его первый роман. Переиздание должно было принести ему тысячу, а у него ещё оставались записки о плавании на фрегате «Паллада». Записки печатались отдельными главами в разных журналах. Теперь эти главы можно бы было собрать и выпустить книгой, тоже что-нибудь да дадут.

Совесть твердила ему, что печататься ради денег постыдно, однако он сознавал, что другого выхода нет, опять колебался целые дни и бессонные ночи и только дней через пять, натянув свой торжественный фрак, нацепив ленточку святого Владимира, сделав самое важное, самое неприступное из своих лиц, отправился пешком к Глазунову.

Глава девятнадцатая

Как нужно рукопись продать

Было морозно и солнечно. Белый снег сплошной простыней сверкал на Неве. Больная вялая грудь жадно хватала пахнувший свежестью воздух. Воздух успокаивал, даже немного бодрил.

Слякоть плескалась в душе: ни в чем не слышалось ни определенности, ни согласия в ней. Неумолимая логика принуждала капризное чувство угрюмой неловкости нехотя отступать, но это верное чуткое давнее чувство продолжало сопротивляться уму, всю дорогу возвращаясь назад, упрямо призывая воротиться домой, в свой кабинет, в свое кресло, к камину, к хорошей сигаре, к бессонным ночам. Он смириться не мог, что вот сейчас, вон за тем поворотом, вон за тем неизбежным углом войдет в большой запущенный Аничков дом, купленный у князя Потемкина самим основателем издательской фирмы, и примется торговаться, как лавочник, продающий горшки или три фунта пряной голландской селедки.

Он не причислял себя к петушившимся снобам, которые щепетильно и гордо отказываются считать литературу обыкновенным расхожим товаром. Вовсе нет, и при первом издании он расчетливо и охотно брал деньги за проделанный труд, но уже второе издание отчего-то представлялось ему сомнительной спекуляцией, и потому всю дорогу навязчиво мнилось, что он вроде нищего идет клянчить деньги за вещь, один раз оплаченную, как полагалось, оплаченную притом хорошо.

Одна воля, одно сознание необходимости толкали его поворачивать за угол, однако он все-таки брел словно бы обреченный на посмешище и позор, и смущенно уговаривал сам себя, что это неотвратимая безотрадная неизбежность непридуманной жизни, которой надобно покориться, стиснув зубы, сжав кулаки, и всё боялся, терзая себя, что извечный душевный раздор между чувствительной совестью и жестким велением жизни понапрасну обессилит его в неподходящий момент и он, от растерянности не приметив ловушки, продешевит, как последний дурак.

Его провели в кабинет неопрятной, полузаброшенной анфиладой. Старинная мебель князя Потемкина была засижена и стояла вразброд. Пахло плесенью и как будто клопами. Паутина комьями серела в углах.

Молодой Глазунов встретил гостя широкой улыбкой, низким поклоном и блеском сметливо прищуренных глаз.

Эта предупредительность, эта сметливость прищуренных глаз образумили его верней и быстрей, чем замысловатые доводы разума. Он без промедления вспомнил, что ему предстоит иметь дело с опытным и скользким противником, и сосредоточился весь, выпрямляясь, величественно выставляя круглый живот, окончательно застывая неподвижным лицом.

Глазунов, здоровый, подвижный, в густой бороде, прятавшей властный безжалостный рот, с напускной угодливостью вышел навстречу, просветлев настороженным лицом.

Иван Александрович подал хозяину фирмы два пальца вместо руки.

Его самого смутил и покоробил барственный жест, однако он, торопливо отталкивая, отжимая смущение, одним быстрым взглядом удовлетворенно отметил, как ещё ниже стал второй поклон Глазунова, как совершенно расплылись в улыбке злые плоские губы, а в плутовских сметливых глазах проскользнула холодная наглость, и заключил по этим поклонам, губам и глазам, что жест рукопожатия рассчитан им верно, а по наглости скорее почувствовал, чем обдуманно осознал, что теперь необходимо немного смягчить впечатление генеральского жеста, и с напыщенной важностью произнес, выделяя имя и отчество:

– Здравствуйте, Иван Ильич.

Глазунов просиял:

– Здравия желаем, ваше превосходительство, Иван Александрович! Извольте сесть! Сию минуточку, я обтеру!

И выхваченным смятым сатиновым красным платком обмахнул, придвигая, когда-то в прежние времена голубой, обтянутый атласом стул.

Он уселся, подумал и высоко заложил ногу на ногу.

Глазунов выжидающе и покорно стоял перед ним.

Он не терпел подобострастия в людях, однако вошел в роль влиятельного, почтенного посетителя, и голос сам собой сделался высокомерно-приятным, когда он вдруг разрешил:

– Что ж… и вы садитесь… Иван Ильич.

Глазунов, тоже зная свое неказистое место, изъявил всем униженным видом и радостным тоном почтение, усмешливо щуря понятливые глаза:

– А мы постоим-с, постоим-с.

Он изучил эту комедию с детства, сопровождая маменьку или крестного по симбирским купеческим лавкам. Участвовать в этой старой-престарой комедии было неловко, однако он доподлинно знал, что, если он не отломает её, его объегорят и обдерут самым ловким, самым бессовестным образом.

Пораздумав мгновение на этой странностью русского торгового быта, он заговорил высокомерней, чем должно:

– Я к вам по делу, Иван Ильич.

И приостановился, увидя, как издатель весь превратился в улыбку, улыбались, кажется, и грудь и живот, а хитрейшие глазки маслянисто блеснули в прищуре.

Глазунов хлопотливо рассыпался в уверениях:

– Рады служить, Иван Александрович, всегда вашему превосходительству рады служить!

Он заключил, что произвел необходимое благоприятное впечатление, и тон его сделался проще:

– Вы наслышаны, разумеется, что не так давно, по казенной надобности, я обошел кругом Европы, кругом Африки, кругом Азии и что после в наших повременных изданиях напечатал несколько больших очерков обо столь обширном вояже.

Глазунов сразу сел, расставил ноги и оперся о колени ладонями, улыбаясь забытой улыбкой, глядя внимательно и серьезно, неопределенно ответив, уже тоном хозяина:

– Как же-с, как же-с.

Ему почуялась скрытая, лишь против воли выползшая насмешка, и он тотчас отнес её на счет своих неудавшихся очерков, которыми не был доволен, которых даже стыдился в душе.

Он тайно, с юношеским пылом мечтал стать великим писателем или уж не быть никаким, а тихо и скромно служить, старательно исполняя обыкновенное, скромное, неказистое дело, то есть добросовестно исполняя единственный долг гражданина и человека, если большое искусство не дается ему, и с несмолкаемой болью считал, что всё, что до сей поры написал, достойно самой строгой хулы.

И вот под усмешкой издателя в нем всколыхнулись и зашептались сомнения, и прежде язвившие чуткую душу тысячи раз. Он как будто забыл, что пришел торговаться. Его вялой растянутой речи зазвучала безоружная доверительность:

– Я, может быть, и не собирался писать, то есть, разумеется, собирался и на фрегате писал, однако же записывал исключительно для себя. Я, знаете, просто-напросто вел, сколько позволяли занятия службы, свой личный дневник и вместо писем отсылал его моим самым близким приятелям. И что же? Когда я возвратился, все приятели хором мне объявили, что я должен, понимаете, должен представить отчет о своем будто бы удивительном плавании. Кому, спрашиваю, отчет? Русской читающей публике, говорят. Я отговаривался, само собой, отговаривался, разумеется, тем, что составлял исключительно беглые, прямо ветреные, дурашливые заметки о виденном кое-как и входил в подробности более о своих ощущениях, что эти самые ощущения могут быть ещё занимательны для меня и для них, то есть это я о приятелях моих говорю, но не для посторонних людей, которые не знают меня, потому что личный дневник литературной занимательности не может иметь, что у меня нет даже и времени приготовить эти разрозненные отрывки для нашей взыскательной публики и что я даже не успел собрать всех своих писем и потому не имею возможности представить весь мой журнал с начала и в должной, то есть во вразумительной связности.

Он вздохнул и руками развел:

– Ничто, как водится, не помогло. Приятели заключили, что посещенные мною края занимательны сами собой, я с ними не согласиться не мог. Вот я понемногу и напечатал почтив весь мой дневник. Так что его литературные достоинства не могли, без сомнения, выйти высокими…

Глазунов хладнокровно молчал, вовсе оставив напускное холопское подобострастие, и лицо, позабытое им, вдруг стало бесчувственным и жестоким.

По лицу, по выжидающему преспокойно молчанию Иван Александрович успел угадать, как неуместна нечаянная его доверительность. Он увидал, что должен остановиться, остановиться без промедления и так же без промедления воротиться к надменно-каменной позе высоко поставленного чиновника с заслуженной трудами владимирской лентой, однако в этом случае мог ли он остаться честным перед собой?

Для того, чтобы безукоризненно выдержать нужную рол, такую чуждую для одухотворенной, застенчивой, гордой натуры, было нельзя, непростительно сомневаться в своих исключительных, удостоверенных чином достоинствах, нельзя иметь совестливое, мягкое сердце, нельзя опьяняться этим призрачным бредом затейливо-щедрой фантазии и страдать, всегда и всюду страдать неутоленной, быть может, неутолимой жаждой бесконечного совершенства творчества, совершенства души.

Для успеха в житейских делах необходима обыкновеннейшая бесчувственность, прозаическая жестокость, холодность сердца, черствость души.

У него же не имелось в наличии этих необходимейших свойств. Взамен ему дан был один только трезвый, отчетливый, всё проникающий ум, и он страстно надеялся этим провидящим ясным умом заменить и бесчувственность, и жестокость отъявленного дельца, и холодность сердца, и черствость души.

Он стал успокаиваться и намеренно замолчал, размышляя.

К счастью или напротив, однако ему дались многие тайны человеческой жизни, он умел настойчиво наблюдать, он умел с терпением сравнивать и безошибочно делать внезапные, верные выводы. Это умение подчас помогало кстати высчитать свои и чужие поступки, но не всегда удавалось вести себя так, как этого требовали житейские обстоятельства, слишком грязные, противные его идеалам.

В чужом деле он оставался холодным, бесстрастным и, случалось, выдерживал до конца подходившую к случаю роль. В своих же делах он бывал чересчур впечатлителен, чересчур щепетилен, а хуже всего было то, что не умел поступиться собственным уважением, совестью, честью, как подобает дельцу, и когда предстояло безжалостно нанести последний, решающий, дерзкий удар по сбитому с толку противнику, его останавливало неуместное сострадание. Он представлял, он испытывал на себе, как больно, как обидно и горько отзовется этот внезапный удар на другой, может быть, тоже ранимой, незащищенной душе, хотя твердо знал, какая бывает душа у дельца, и не мог, то есть не всегда находил в себе достаточно черствости, чтобы свернуть шею даже врагу, предпочитая стать потерпевшим, обобранным, отодвинутым в тень или даже осмеянным, как последний пошлый дурак. Что ж, пусть отодвигают, смеются, у кого хватает на это души, без сердца скопленной силы, однако действовать без оглядки на совесть, на свое доброе имя, роняя достоинство, заставляла его лишь самая крайняя, самая горькая необходимость, и он редко себе позволял до подобной необходимости доходить, устраняясь обыкновенно с невозмутимым спокойствием от самых грязных житейских суетных дел.

И вместо того, чтобы напустить на себя ещё большую наглость, способную обезвредить его противовольную, его неуместную откровенность, он растерялся, слишком поздно приметив оплошность, которая выдавала его самое уязвимое место, представил в волнении, что оплошность непоправима, промедлил, мучительно содрогаясь, спешно пытаясь найти добропорядочный выход из этого глупого положения.

Глазунов ожидающе выпрямился, оттопырив побледневшие губы, и тоже молчал, умело пряча глаза.

Разумеется, было бы лучше всего спокойно и веско процитировать самые хлесткие отзывы критиков, встретивших его легкие ироничные очерки непредвиденно дружелюбно, может быть, потому, что не обнаружили в них ничего замечательного, непонятного и по этой причине враждебного им, редко способным по достоинству оценить действительно оригинальную вещь.

Он было припомнил отзыв Дудышкина в «Отечественных записках» и отзыв Дружинина в некрасовском «Современнике», но у него не поворачивался язык самому так нагло расхваливать свой, к тому же, как он был убежден, поспешный и незаконченный труд.

Что было делать?

В поисках выхода он не переставая следил, как самодовольство сползало с лица Глазунова и прищуренные глаза оборотистого купца настороженно-чутко наблюдали за ним, и по этим настороженно-чутким глазам угадал, что не затянувшееся молчание, а скорее загадочная внезапность его беспокоит видавшего виды издателя, привыкшего к грубым наскокам писателей-выжиг, что до Глазунова просто-напросто ещё не дошел весь тайный смысл допущенной совестливым противником грубой ошибки и что надобно тотчас отвлечь его чем-то совсем посторонним.

К нему воротилась искусная важность. Он с неторопливым достоинством откинул борт мундирного фрака, извлек из внутреннего кармана японскую точеную золотистую папиросницу, изящно сплетенную из тончайших пластинок полированного бамбука, подавали потайную пружинку, ради которой, если правду сказать, и тащил десять тысяч пятьсот верст эту безделку от восточного побережья на Литейный проспект, с барственной брезгливостью выбрал самую дорогую сигару, украшенную короной, всегда приготовленную на случай, если придется пустить пыль в глаза, откусил, широко растопыривая влажные губы, коричневый горьковатый конец, поискал глазами огня и высокомерно взглянул на издателя.

Глазунов поспешно вскочил и суетливо поднес зажженную спичку:

– Пожалуйте, ваше превосходительство, извольте курить.

Он закурил, откинул мечтательно голову и бесшумно выпустил дым прерывистой тонкой струей, небрежно играя, выписывая сизый, медленно расплывавшийся вензель.

Глазунов не выдержал первым:

– Как я понимаю ваше превосходительство, вы желали бы ваши очерки выдать отдельною книгою.

Он, разумеется, очень желал и чуть было откровенно не высказал это, однако в самый последний момент припомнил тревожное наставление заботливо-милого крестного.

Когда в первой пылкой взбудораженной юности он делился с отставным моряком своей сладостной детской мечтой сделаться не то величайшим поэтом, не то знаменитым артистом, не то одним махом и тем и другим и декламировал ломким приподнятым голосом свои звучно-зеленые вирши, старый воин глядел на него наивным честным испуганным взором, понуро клонился взлохмаченной седой головой и, стараясь, чтобы не слышала строгая мать, умоляюще, страстно шептал:

– Э, брат Ваня, пустое… Артисты, поэты… Адская бедность в деньгах и богатство мечты… Ты погляди-ка, кто нынче славен у нас из поэтов: Карамзин – так действительный статский советник, Дмитриев – так он же министр, Жуковский – так это ж наставник наследника… А Пушкины да Рылеевы – голь перекатная, стихоплеты, посмешища… Ты спервоначалу-то выслужи чин, хоть как бы я, министром-то не всякому на веку предписано стать, а там, коли есть удовольствие, попиши хоть стишками, с чином возможно и это, всё, брат Ваня, дозволяется с чином.

Иван Александрович улыбнулся глазами и с расстановкой сказал:

– Вы меня правильно поняли, любезный Иван Ильич, хотя, если правду сказать, мне спешить некуда. Я, как вам известно, службой живу. Так что это я более так…

И брезгливо стряхнул холеным бледным мизинцем редкие чешуйки серого пепла, случайно упавшие возле владимирской ленты.

Глазунов, морща лоб, сосредоточенно очесывая в густой бороде, нерешительно пробормотал:

– Ясно… Дело хорошее.

А он сидел себе истуканом, глядя в сторону, наслаждаясь сигарой, втихомолку посмеиваясь над своими ухватками, немного совестясь сам себя.

Глазунов расправил усы всей ладонью, нахмурился, пояснил, точно бы рассуждал сам с собой:

– … однако же хлопотливое…

Он затянулся, щурясь от дыма, поотвел плавно сигару, деликатно держа её двумя пальцами, картинно оттопырив три остальных.

Глазунов попробовал нагло взглянуть на него, но тотчас отвел прищуренные глаза, блеснувшие желтым огнем, и закончил свою мысль с заметным усилием:

– … и прибыли может не дать никакой.

Вытянув руку с сигарой, он внимательно изучал завитки синеватого дыма и равнодушно тянул:

– Читатели приняли… очень… недурно…

Глазунов сочувственно и обрадовано повел немного рукой и укоризненно перебил:

– Что ж, читатели… в журналах прочли, во второй-то раз, может, и не станут читать.

Ну, ему и без Глазунова было известно, что нестойкое мнение задыхавшегося в мелких житейских заботах читателя капризно и переменчиво. Глазунов доходил до этого правила безошибочным опытом, снимая вечером кассу, а он мог бы привести в доказательство судьбы многих великих писателей, которых ревниво баловали в начале пути и равнодушно бросали спустя несколько лет, и тех, которых жесточайше бранили всю жизнь, и тех, которых вовсе не замечали до самой их смерти, ужасная участь, всем пишущим вечный урок. Давно проанализировав положение автора и с психологической, и с философской, и с будничной стороны, он меньше всего был склонен считать, чтобы его книга явилась исключением из общего печального правила. Он трезво смотрел на дела своих рук.

Что же оставалось ему?

Оставалось ложью опровергнуть издателя, но он, под натиском грубой необходимости, ещё соглашался на пошлую игру уверток, лукавств, однако лжи себе позволить не мог, не ради чего, никогда.

И почувствовал вдруг, как он слаб перед имеющим власть, прожженным, безнаказанным и потому беззастенчивым вымогателем, который через минуту, благодаря одной удачно брошенной фразе о переменчивых вкусах читателей, посмеет ему предложить по крайней мере на тысячу меньше, чем готов был дать за минуту до этого непоправимого, внезапного и потому пропущенного им поворота торгов. Из-за какой-то мелкой, дурацкой оплошности он упускал эту тысячу, в сущности, упускал потому, что знал слишком много о жизни, о читателях и о книгах и не выучился беззастенчиво лгать.

Он должен был отвоевать свою тысячу. Ради этого стал он опровергать Глазунова, в одного мгновение придумав иную увертку, однако спасительная вера в себя тем умелым ударом противника уже была поколеблена. Ему пришлось слишком долго заниматься сигарой, разглядывать её, вертеть, затягиваться, выпускать через ноздри сладковатый с горечью дым, чтобы восстановить поколебленное равновесие сил.

Наконец он проговорил с чуть приметной заминкой:

– Критика тоже… отозвалась неплохо.

Глазунов рассмеялся довольным, искренним смехом:

– Критика денег не платит, а мне придется платить, да и критика ваша по-настоящему не умеет судить. Нам на критику полагаться нельзя. Убытки одни-с.

Удар был сокрушительным. В защиту недалекой, недобросовестной, всегда поверхностной критики, нередко в его книгах находившей вовсе не то, что он написал, тем более в защиту легкомысленной, убыточной траты чужих, трудом заработанных денег у него не имелось никаких вразумительных доводов. К тому же он знал, что там, где замешаны деньги, самая строгая логика бессильна что-нибудь изменить.

В его открытых глазах плеснулась тоска. Пролетело не больше мгновения, как он почувствовал это, и тотчас опустились воспаленные веки и сделался его обычный скучающий вид. Он все-таки понимал, что и этого мига было довольно, чтобы ещё одна тысяча была утрачена им.

Вытянув широкую мясистую темно-розовую ладонь, Глазунов старательно загибал припухлые пальцы:

– Во-первых и главное, платить надо вам. Во-вторых, надо платить за бумагу. В-третьих, расходы по типографии. В-четвертых, положим на объявления. В-пятых…

Тряхнул шерстистым увесистым кулаком и с ещё большим старанием принялся разгибать:

– В-шестых… в-седьмых… в-восьмых…

Его обкрадывали ещё на целую тысячу, может быть, и на две. Он прикинул в уме: ему не оставалось почти ничего. Однако он уловил, что Глазунов тоже сделал ошибку, слишком прытко принимаясь считать: слишком явственно следовало из обстоятельных этих расчетов, что издатель заранее подумал об отдельном издании его путевых дневников и приготовился его обобрать. Оценив по достоинству грубость в темной игре Глазунова, он стал хладнокровней, молча разглядывал вдохновенного выжигу, собирая все свои силы для последнего, решающего ответа, который должен был непременно остаться за ним, раз уж он вознамерился ехать лечиться.

В подобревшем лице Глазунова больше не было ни подобострастия, ни лукавства. Оно потемнело и удлинилось. Хищный рот широко открывался, точно кусая пропыленный, прокуренный воздух. Желтые с блеском глаза глядели безжалостно, беспощадно.

Он понимал, что у Глазунова не дрогнет рука, чтобы оставить его совсем без гроша, и от этого понимания сила сопротивления в нем нарастала. Не перечь этим выжигам, они издавали бы книги, ничего не платя за труды, а он твердо решился уехать, он должен был ехать, чего бы это ни стоило, он уже видел дорогу, лесистые горы, знаменитый мариенбадский курорт, он уже верил, что непременно умрет, если почему-либо останется дома. Ему нужны были деньги, все, целиком, сколько он их заработал упорным трудом, – стало быть, Глазунову придется платить.

Он улыбнулся приятно и вдруг перебил:

– Расходов издателя требует всякая книга, любезный Иван Ильич, как мне об этом не знать.

Глазунов точно споткнулся, растопырил всю пятерню, показал короткие пальцы, которые вновь выразительно разогнул, насчитав своих убытков до десяти, и угрожающе, жестко спросил, высокомерно и властно глядя ему прямо в глаза:

– А много ли достанется мне?

Он ответил с холодной иронией:

– Это будет зависеть, естественно, оттого, сколько достанется мне.

Глазунов выразительно усмехнулся:

– Там у вас листов пятьдесят. Риск уж больно велик. Трудно сбыть такую толстую книгу.

Он стиснул зубы и стремительно, тоже в упор взглянул в глаза шельмеца, но шельмец отвернулся, тряхнув бородой, чтобы прежде времени не выдавать своего торжества, не понимая ещё, что уже совершил роковую ошибку.

Листов пятьдесят… Это в разных журналах… За несколько месяцев… Стало быть, Иван-то Ильич давно обдумал и взвесил шансы издания ещё не оконченной, не собранной книги. Стало быть, давно подсчитал свои барыши. Стало быть, перед автором искусно ломали комедию. Эти пальцы… Этот смешной угрожающий тон…

Он не мог отступить, даже если бы никуда не поехал, однако он промолчал, рассеянно глядя перед собой, выдавая молчание за свое замешательство.

Глазунов, вертя головой, таясь, строго хмурясь, продолжал между тем обирать:

– Придется назначить высокую цену за том, а высокая-то цена по карману не всем, нет, не всем. Многих, слишком многих отпугнет такая цена.

Снова сделавшись неприступным и важным, он веско ответил именно то, что должен был ответить давно, в самом начале лукавого торга, да кстати не нашелся ответить тогда, смущенный мужицким намеком на литературную слабость его путевых, с виду небрежных картин:

– Я слежу, как вам известно, за несколькими поколениями наших читателей. Интерес ко всякого рода путешествиям и приключениям остается у нас неизменным. Даже если подобная книга вовсе не имеет собственно литературных достоинств, она расходится без остатка благодаря интересу к самим путешествиям. Вы тоже не можете об этом не знать… любезный Иван Ильич.

Он не дал Глазунову возможности возразить. Он спросил мошенника напрямик:

– Сколько вы предлагаете мне?

Рука Глазунова застыла и вдруг принялась теребить левый ус. Желтые глаза потускнели, сузились, сдвинулись в сторону. Легкая неуверенность проскользнула в громком, нечувствительном голосе:

– Для вас только, Иван Александрович… тысячу двести…

Он заранее ожидал большого убытка, зная, что в руках издателя с головой, но тысяча двести была уже полным, откровенным разбоем среди белого дня. В нем вздыбилась гордость работника. В конце концов он просил деньги за труд, за ночи без сна, за наболевшую печень, за нервы, которых уже не доставало а то, чтобы спокойно, невозмутимо, без внезапных капризов и страхов дожить до конца, ожидавшего всех. В душе его злобно кипело:

«Тысяча двести… Да ты поди, сукин сын… ты сам напиши… эти листы… Ну, просто так… Возьми-ка перо, без моих колебаний, без тяжких раздумий, без долгих поисков нужного слова, не напрягая башки, перелопать мою книгу от строки до строки, перепиши простым пером, простыми чернилами… и то… бросишь ведь… на первом листе… Тысяча двести!..»

Он затянулся, выпустил дым, стряхнул пепел в плоскую пепельницу и с непоколебимой твердостью произнес:

– Три тысячи, три.

Глазунов, как будто ослышался, подался всем телом вперед, глумливо переспросил, с мужицкой наигранной тупостью уставившись округленными, точно слепыми глазами:

– Чего это – три?

Иван Александрович невольно передразнил его голосом и лицом:

– Три тысячи, ни рубликом меньше, почтенный Иван Ильич.

Глазунов усмехнулся криво, чуть не презрительно:

– Тысячу восемьсот… для вашего только… превосходительства.

Удивительно, странно: его завлек в свои сети настоящий азарт. Он с каким-то вызовом, с твердостью неожиданной чувствовал, что не сможет уступить ни за что, однако мелкий, бесстыдный, безжалостный торг вокруг собственной книги, эти подсиживания, эти уловки корысти язвили, оскорбляли его, и было противно, что вынужден был унижаться, вертеться, тратить себя, свои нервы, свой мозг и зависеть от этого хищника книжной торговли из-за нескольких медных грошей.

Он негодовал на себя, а трезвый ум хладнокровно напоминал:

«Да, это несомненная гадость, но без этой гадости, кроме святых, никому не прожить».

Он отрезал, тоже презрительно:

– Три.

Вся напускная дурашливость слетела с гладкого лица Глазунова, на этом всё больше, всё гуще темневшем лице появилось недоумение, тревога и смущенная наглость, точно тут обдирали его:

– Ну, что ж… только для вас… Иван Александрович… пусть будет… две с половиной.

Он повторил:

– Будет – три.

Глазунов взглянул исподлобья, в шельмоватых желтых лазах была и покорность, И досада, и уваженье к тому, кто оказывался сильнее его:

– Ладно уж, Иван Александрович… три.

И разыграл перед ним сокрушенность:

– Ну, как есть – в убыток себе!

Какая-то мерзость от этого скоморошества всплеснулась в душе. Захотелось как-нибудь гадко, подло, грязно и тяжело отомстить за свое унижение, чтобы этот преуспевающий аферист по самую смерть не забыл полученного нынче урока. Очень хотелось, да его тут же остановила трезвая мысль:

«Всё это естественно… в его интересах меня ободрать… как в моих интересах его оставить без прибыли…»

Эта мысль охладила его, но он всё же спросил с внутренним, скрытым сарказмом, апатично глядя в блестящие глаза Глазунова:

– И этот дворец ваш дедушка тоже приобрел н убытки?

Глазунов заливисто засмеялся, показывая крупные ровные белые зубы.

А он успел насладиться победой. Он уже видел, что впереди. Оттуда на него во все глаза глядели печали. Он продал «Фрегат», три тысячи получил, однако книгу ещё предстояло собрать, предстояло её завершить. В сутолоке постоянных неотложных цензурных хлопот он должен был, перед тем как отдать в типографию, заново написать два-три очерка и просмотреть, дополнить, поправить все остальные. Уйма времени была необходима ему, чтобы эти сорок печатных листов превратить в ту чудесную, небывалую книгу, которая в его мыслях упорно, непрерывно жила.

Он и представить не мог, где и как сможет выкроить несколько дней, когда бы можно было сесть спокойно за стол, позабыв о пустом, постороннем, и сосредоточиться на любимой, увлекательной, чистой, от самых светлых начал, недосягаемой, неприступной работе.

Глава двадцатая

Нечаянный друг

Очередные номера он цензуровал в исступлении. Погода налаживалась, наступала весна с бодрым воздухом и солнечным светом, но этот воздух сквозящий, это ясное солнце он видел только в окно: чтобы избавиться поскорей от журнала, он почти не выбирался из душного дома ни во «Францию», ни к Старикам, ни к печальным гранитам Невы.

Ему удалось сэкономить три дня.

Довольный собой, он не стал отдыхать, подгоняемый сладостной мыслью об отпуске. На другое же утро, поднявшись чуть свет, он схватился за путевые записки.

Предстояло сделать письмо об Аяне.

В душе он гордился своим переходом по Восточной Сибири, воспоминание ещё очищало и приподнимало прошедшее, и он надеялся, любя вспоминать, что именно эта глава заладится легче других.

Но дух его был истомлен, мозг устал от цензурного одурения, тело увяло от нескольких дней и ночей взаперти, раскисшие нервы тревожили неприятные ощущения, представлялось по временам, что он совершил что-то мерзкое и что в чем-то кругом виноват. Он невольно раздумывал, в чем состояла вина, однако не находил за собой никакого проступка: долг исполнялся исправно, набиралось несколько времени для наслаждения за пером и бумагой, всё нормально, естественно, всё в природе вещей, и он решил, что это мираж, порожденный усталостью и болезненным состоянием духа, но вместо упоенной работы пером, о которой мечтал и к которой готовил себя все последние дни, вместо сладостных наслаждений за пером и бумагой, выше которых не знал ничего, с полчаса разлагал на молекулы эту мнимую мерзость, пытаясь узнать, что такое с собой сотворил, если всё это время километрами читал корректуры.

Он одумался наконец, махнул рукой на мираж и решился писать.

Он с надеждой оглянулся назад, увидел праздную шхуну, застывшую на глади лагуны, себя и товарищей на пустом берегу и на одном дыхании написал первую, длинную, однако же гибкую фразу:

«Шхуна «Восток», с своим, как стрелы, тонким и стройным рангоутом, покачивалась, стоя на якоре, между крутыми, но зелеными берегами Амура, а мы гуляли по прибрежному песку, чертили на нем прутиком фигуры, лениво посматривали на шхуну и праздно ждали, когда скажут нам трогаться в путь, сделать последний шаг огромного пройденного пути: остается всего каких-нибудь пятьсот верст до Аяна, первого пристанища на берегах Сибири…»

Он перечитал и остался как будто доволен. Тем не менее его чувство было неопределенным и скованным. Картины последнего водного путешествия слабо проступали в дремотном воображении. Вместо них под перо подворачивалась философская болтовня, словно бы идущая к делу, и он, поколебавшись, вписал и её:

«Шхуна между тем, убавив паров, подвигалась прямо на утесы. Вот два из них вдруг посторонились, и нам открылись сначала два купеческих судна на рейде, потом длинное деревянное строение на берегу, с красной кровлей. Кровля пуще всего говорит сердцу путешественника, и притом красная: это целая поэма, содержание которой – отдых, семья, очаг – все домашние блага. Кто не бывал Улиссом на своем веку и, возвращаясь издалека, не отыскивал глазами Итаки?..»

Не терпя рассуждений в искусстве, он подосадовал, обнаружив наклонность к ним у себя, чего прежде как будто у него не случалось, и строгий эстетический вкус требовал безжалостно вычеркнуть их, однако усталость твердила свое, ничего иного не всходило на ум, а впереди ждала его ещё бездна труда.

Он бессильно откинулся в кресле. Что бы ещё написать? Всё приблизительно, всё как-то блекло и тускло. «Два купеческих судна на рейде…», «длинное деревянное строение на берегу…» Какими были они? Деревянными? Только-то и всего?

Вещи, предметы не представали под пером его во всех своих объемах и красках. В словах, которыми назывались они, не слышалось зримости, силы. Он точно замораживал их своим усталым безразличием ко всему.

И черная мысль проползла: утрачено мастерство… и владел ли он им… вероятно, и не было ничего никогда…

Он поглядел на перо, которое стискивали напряженные пальцы. Оно высохло. Он с досадой бросил его и осел, тупо глядя на то, что у ножки стола валялась бумажка.

Только бумажек ему не хватало…

Он сидел абсолютно, непоправимо несчастный. Он знал, что без мастерства ещё можно прожить, как живут миллионы других, которые не хуже, даже счастливей, чем он, однако без мастерства не напишется книга, без книги не получатся деньги, без денег он не уедет, а без отпуска пропадет ни за грош.

Он уже сомневался, что у той кровли на берегу, точно, был красный цвет.

Оранжевый, может быть… или зеленый…

Так он сидел, терзая себя, и нужда врачевала его, заставляла искать уж если не точные, ясные образы, которые не вызываются из тьмы никаким заклинанием, то хоть оправданий для своих деревянных картин, как он тут же мрачно съязвил.

Думал-думал и наконец придумал одно: он пишет записки о путешествии, а не роман, таким образом любые внезапные рассуждения об Улиссах, Итаках и черт знает о чем несомненно оправдывал вольный, никем не заказанный жанр.

И он помиловал их, хотя они по-прежнему раздражали его.

Тогда он прибавил язвительно, чтобы пародировать свое описание:

«Это пакгауз» – иронически заметил кто-то, указывая на дразнившую нас кровлю, как будто подслушав заветные мечты странников…»

После этого что-то мелькнуло ясней:

«Ущелье всё раздвигалось, и наконец…»

Вместо продолжения он что-то увидел, что должен был описать, но для описания чего не находилось ни точных, ни даже приблизительных слов.

Он поднял с полу бумажку. Бумажка оказалась новым счетом дотошного Федора. В счете значилось лампадное масло, полпуда свечей, три новых веника и ещё какая-то дрянь.

В остервенении смял он бумажку, швырнул её на прежнее место и внезапно нашел продолжение:

«… нам представилась довольно узкая ложбина между двух рядов высоких гор, усеянных березняком и соснами…»

Это было такое же случайное нагромождение слов, как те утесы, мимо которых паровая шхуна скользила в тихий залив. Говорить, что они были усеяны чем-то, было почти невозможно. Это был какой-то кошмар.

Впрочем, за утесами открылись дома. Он хотел одним выразительным словом передать беспорядок, в каком они громоздились в узкой ложбине, и подбирал, подбирал, не останавливая пера:

«В неописуемом… в хаотическом… в угрюмом… в бешеном… в бесконечном… в живописном… в черт знает каком…»

Дойдя до отчаяния, он вдруг попробовал определение «в сатанинском».

Всё это была невероятная, очевидная чушь.

Тогда он сломал порядок слов в предложении. Получилось запутано и угловато:

«Беспорядочно расставленные, с десяток более нежели скромных домиков, стоявших друг к другу, как известная изба на курьих ножках…»

Всё запуталось, не слышалось ни тени глагола, глагол даже некуда было воткнуть.

Он вновь увидел смятый Федоров счет и поиграл им ногой.

Затолкав её под самое кресло, чтобы уж больше не отвлекаться ничем, он принялся упрямо гадать, что могло приключиться с домами Аяна, чтобы назвать действие и подобрать незаконченной фразе сказуемое.

Он было начал писать, что они просто-напросто стояли в тесной ложбине, но обнаружил, воротившись к началу, что уже употребил это слово и что фраза выходила неграмотной.

Он прошелся по кабинету, передвинул высокое кресло, обитое кожей, в котором обыкновенно читал для удовольствия по вечерам, переставил портреты на ломберном столике красного дерева, который приютился, как бедный родственник, у противоположной стены.

Если наблюдать с верхней палубы шхуны, то выходило, что домики выскакивали, открывались из-за уступа горы, однако с грамматикой выходило неладно, согласовываться с десятком домиком глагол не желал.

Он закурил, поставил жирную запятую, выпустил дым, после запятой, себе в утешение, поставил тире и закончил период:

«… по очереди появлялись из-за зелени; скромно за ними возникал зеленый купол церкви с золотым крестом…»

Пошмыгал носом, увидев, сколько втиснулось зелени, и попробовал двинуться дальше, однако в туманной душе не слышалось той бодрой взволнованности, какую испытывал он, когда брался с нетерпеливым спокойствием перемарывать удачную, но не совсем совершенную сцену, превращая вдохновенно-сумбурный набросок в тугую, отчищенную, уточенную рукопись, где проверенные прежде в порыве брошенные слова вдруг сливались в непосредственное единство чистых переживаний с серьезными мыслями, которое и волновало чувство и говорило уму.

Нет, счастливого единства не находилось. Он томился, недовольный собой, не в силах сладить с простой и суровой картиной Аяна. Он изображал деревья и скалы, лишь перечисляя названия, а что-то более важное ускользало из-под пера, и особенный, своеобычный характер тех мест не давался ему.

Останавливался он беспрестанно. Недлинная фраза, состоявшая из десятка обыденных слов, писал в три, в четыре приема. Он еле-еле вымучивал её по частям. Он начинал предложение, ещё не представляя, чем закончит его, и после первых наобум написанных слов то зло, то растерянно выскребывал из тупой головы остальные.

К полудню остановки случались всё чаще. Время едва влачилось в мрачной тоске, и становилось трудно дождаться, когда же наступит обед и с чистой совестью можно будет бросить к чертовой матери хромое перо. В поисках нужного слова, нужного образа он пересмотрел все фотографии, переставил с места на место все безделушки. Он разглядывал корешки книг и глазел подолгу в окно.

Его влек голубенький петербургский клочок, торчавший в окне, который всю неделю видел только через стекло, тогда он забывал про высокое небо Аяна, которое должен был описать.

Цвет клочка поминутно менялся. Из голубого сделался мутно-белесым, затем потемнел от приползшей откуда-то тучки, однако в её разреженных полупрозрачных краях уже проступала голубизна, клочок очистился весь и вдруг сделался бледным – бледным, но синим.

Затем за спиной раздалось равнодушно и громко:

– Это прекрасно. Вы совершенно избегаете вымысла. Подобно великим фламандским художникам, вы не желаете творчества на какую-нибудь груду камней, на лесную тропу, на болотные кочки. Поверхностный наблюдатель не обнаружит здесь никакой глубины, но внимательный взгляд откроет в этой невинной картине целую жизнь. Ваш метод на любом материале оправдывает себя.

Он узнал этот искренний, простой, медлительный, льдистый, барственный голос и раздраженно подумал, что ему помешали работать, в то же время обнаруживая в душе, что помеха приятна ему: благодаря ей он мог с чистой совестью передохнуть.

Поворотившись с кислым лицом, он дружелюбно сказал:

– Вы так внезапно…

Дружинин, в белоснежных тугих стоячих крахмальных воротничках, в безукоризненном темном английском сьюте, в уже по весеннему светлых узких коротких брюках, с аккуратной прической, сделанной на строгий пробритый пробор, с подвитыми концами модных французских усов, в эспаньолке, неслышно войдя в кабинет, пока его хозяин без цели пялился в переменчивое петербургское небо, по-приятельски хозяйничал у него за столом, с бережливостью небогатого человека поставив на край свою шляпу с шелковой белой подкладкой, держа в холеной руке его исписанные листки, отговариваясь с холодным смешком, продолжая глазами читать:

– У вас дверь отперта.

Внезапная похвала смутила его. Уж не насмешка ли? У него там всё было вымучено, недоделано, не проверено им, и было нехорошо, что Дружинин самовольно читал неприглаженную, непригодную рукопись, не то стыдно, что она так неряшлива, не то больно, что так оплошал. Однако он знал, что Александр Васильевич умеет читать и всегда прямодушен и честен, и одобрение незаконченному отрывку, указывая на то, что сила пера ещё не ушла, а только притихла в истомленной душе, нерешительно согревало его.

Готовый выхватить необработанные листки, ожидая нового одобрения, страшась в заключение непременной хулы, он только расслабленно молвил:

– Федор, верно, опять…

Переворачивая листок, Дружинин безразличным тоном сквозь зубы сказал:

– Таскается где-нибудь или бабу завел.

Держа за край тяжелую занавесь, остывшими пальцами перебирая плетеные кисти, он взмолился, отмахиваясь от своего ожидания:

– Где взять непьющего человека?

Не отрывая глаз от страницы, Дружинин шепеляво, раздельно сказал:

– Таких не бывает, мой друг.

Его чуть коробила эта привычная бесцеремонность Александра Васильевича, эта простодушная манера, не здороваясь, не спрося разрешения, вольготно разваливаться в приятельских креслах, эта повадка не то напускной, не то природной наивности, поразительная при слабости характера и изысканной безупречности светских манер, читать у приятелей всё, что ни попадет на глаза, даже интимные письма, оставаясь при этом неболтливым и скромным, в то же время не дозволяя себе иметь крахмальные воротнички одним миллиметром короче или длиннее того, что предуказано модой.

Эту бесцеремонность Иван Александрович тщился не замечать, прощая неприятную слабость близкому человеку, с которым был связан странным взаимным, но безучастным расположением, когда есть понимание, есть сходные общие убеждения, а встречи происходят скорее случайно, большей частью по делу, чем по взаимному влечению родственных душ.

Смущенный внезапной, едва ли заслуженной похвалой, за искренностью её угадывая некий тайный расчет, он особенно отмети эту бесцеремонность и почувствовал себя в своем кабинете чужим.

Бросив кисти, а с ними и занавесь, опершись рукой о перекладину рамы окна, он не находил, что ему делать, уда себя деть, и поглядывал то на призрачный круг, изображавший собой петербургское солнце, которое не имело достаточно силы, чтобы пробиться сквозь ровную белесую мглу, вновь затянувшую небо, то на Дружинина, который перепрыгивал со строки на строку небольшими узкими провалившимися в глазницы глазами, на его изысканно-холеные руки, красиво державшие лист, дрожавший мелко и часто, на его неподвижное смуглое больное лицо, на его неширокий, по-английски повязанный галстук, и с волнением ждал, когда будет вынесен окончательный приговор.

С изящной небрежностью откинув последний листок, Александр Васильевич посмеялся сухим игривым смешком, картинно поднялся, расправляя неширокие плечи, прошел, закинув голову, клонясь всем телом к левому боку, прямо к окну, сделал с чопорной важностью, не меняясь в лице, английское рукопожатие, слабо двинув дряблыми пальцами, и сказал с шутливой, словно бы искренней радостью:

– Здравствуйте, мой друг.

Приподняв брови, наморщив лоб, открыто глядя выпуклыми глазами, Иван Александрович ответил с тем же словно бы радостным шутовством:

– Здравствуйте, мой друг.

Александр Васильевич сделал улыбку, показав ему зубы.

Иван Александрович тоже подвигал губами в ответ.

Тщедушное тело Александра Васильевича казалось чересчур велико для его аккуратной, закинутой назад головы, английская круглая стрижка делала её ещё меньше, лицо оставалось неподвижным, а в щелках припухших от бессонницы век острыми льдинками блестели глаза.

Изящно откинув полу тесного сьюта, держа левую руку в кармане брюк, сверкая белоснежной твердой манжетой, другой рукой слегка касаясь, точно похлопав его по плечу, Александр Васильевич слабым голосом медленно произнес:

– Нынче я завидую вам. Я сам на себя не похож. Этот месяц я сбился с толку и, как оно всегда бывает со мной, чувствуя угрызения и печаль. Работаю мало, худо сплю или, лучше сказать, много валяюсь, ничего не читаю, сам нездоров от простуды и периодических завалов в кишках. Одним словом, дело неладно. Вчера, например, поднялся в одиннадцать, едва присел за статью о Тургеневе, два господина явились по поводу статей для журнала. Затем появился Печаткин. Против прошлогоднего у нас оказывается подписчиков лишних до шестисот. Это недурно, однако болтовня тянулась до двух часов. Затем к Харламовой. С ней беседовал с полчаса. Затем, после долгой езды, у Дюссо обедал с Александрой Петровной, моим новым предметом, вы не знакомы ещё. Затем домой. Переоделся во фрак. Отправился к Блоку и говорил там по делу об Обольянинове. Оттуда к Щербатову. У Щербатова не оказалось приема. Оттуда домой, зайдя по дороге к Владимиру Майкову, который сказал, что вся книжка цензуру прошла. Дома разделся и успел написать полстранички. Что же это за жизнь, смею спросить? Что тут ладного или разумного или хотя бы забавного?

Он мысленно так и присвистнул:

«Экий счастливец! Вольная птица!..»

Александр Васильевич сделал чарующую, надо думать, улыбку:

– А вы молодец. Это кстати, что стали писать. О вашем новом вояже судачит весь город. Все ахают, как это вы с вашей ленью решились сдвинуться с места. Ваш трехлетний круиз не вразумил никого.

Он ответил, поглядывая на эту руку с голубыми прожилками, будто погладившую его:

– В моих очерках я нарочно прикинулся равнодушным флегматиком, они и поверили мне. Я был там художником, они в художнике не задумались поискать человека, забыв, что язык дан, между прочим, и для того, чтобы скрывать свои мысли, а жаль…

Стоя прямо против него, откидываясь всем телом назад, Александр Васильевич изобразил удивление и неторопливо спросил:

– Что жаль?

Помолчал и раздвинул губы в улыбке:

– Жаль, что язык скрывает всё, или жаль, что язык скрывает не всё?

Наблюдая, как Дружинин старается улыбнуться, видимо, посчитав, что в данный момент улыбка уместна, как при этом лезут вверх туго закрученные усы и остаются ледяными глаза, он позабыл, к чему пришелся язык, скрывающий или не скрывающий что-то. Новый поворот разговора куда больше пришелся ему по душе. Он, не справившись с раздражением, сухо проговорил:

– Жаль, что недовольно того, что сделал художник, что сам нашел нужным выставить напоказ. Нет, непременно проникают на кухню, доискиваются, что он ест, что он пьет, какие имеет привычки. Хотят знать, что он думал, а не то, что обдумал.

С той же холодной улыбкой, кивнув небрежно назад, Александр Васильевич невозмутимо задал вопрос:

– Так вы говорите об этом?

Вдруг, от этого ли вопроса, от чего ли иного, ему стало неловко, его раздражение разом прошло, он замялся, словно он был виноват, опуская глаза:

– Не то что об этом… Перед вами я не скрываюсь…

Александр Васильевич пожал красиво плечами:

– Говорят, полезно изучать приемы настоящего мастера.

Он находил, что разговор становится всё неприятней, а новая тема даже опасной. И говорить откровенно было нельзя, и кривить душой ему не хотелось, и он для чего-то придвинулся ближе и смущенно сказал:

– Это неправду всё говорят. В изучении приемов настоящего мастера пользы нет никакой. Приемам творчества нельзя научиться. У каждого мастера приемы свои. Научиться можно лишь подражать, однако умение подражать ни к чему не ведет, то есть, может быть, развивает перо, но в работу творящего духа проникнуть нельзя, и я не пойму, для какой надобности пробовать творящий дух рассекать, тем более вам?

Александр Васильевич неопределенно пошаркал ногой, невозмутимо поглядел на него и рассудительно возразил:

– Вы сегодня раздражены. У вас, может быть, нынче не всё получается, как вами задумано, и вы приняли минутную неудачу слишком всерьез. Однако вам всё равно не вывести меня из себя.

Удивленный его проницательностью, которая редко встречается именно в критике, смягчаясь в душе, он заспешил:

– Я намеревался только сказать, что вы сами мастер давно, ещё с «Полиньки Сакс», то есть ваши приемы, ваш взгляд на искусство как нельзя лучше сложились давно. Вы сами писатель, оттого и критик прекрасный. Простите, вашу вступительную статью к «Королю Лиру» только на днях прочитал, и вот доложу, что с критической точки зрения я не мог бы прибавить ни слова, то есть, это, разумеется, очень немного, что именно я не прибавил бы ничего, но я бы сказал, в старинном, знаете, духе, что на почве критики это цветок роскошнейший и вполне распустившийся, то есть расцвел и цветет.

Александр Васильевич чопорно поклонился:

– Вы позволите быть откровенным?

Он не понимал никогда, насколько эта чопорность искренна, насколько шутлива, но в Дружинине именно чопорность всегда смешила его, и он улыбнулся невольно:

– Вы же знаете, я разрешаю вам всё, даже вещи непотребные говорить.

Александр Васильевич сложил губы в улыбку:

– Я только хотел вам сказать, что у меня счастливая звезда и что мне всё всегда удается. Надеюсь, в этом признании ничего непотребного нет.

В душе его не осталось и тени недавнего раздражения. Душа успокоилась. В её тайниках открылась какая-то легкость. Его неудачи, даже мучения с главой об Аяне отчего-то стали ближе, дороже ему. Он открыто, дружески рассмеялся:

– Завидую вам. Вы единственный счастливец в нашей литературе.

Бережно взяв его под руку, Александр Васильевич провел его, точно больного, заботливо усадил на диван, а сам, аккуратно сзади расправив сюртук, привольно устроился рядом:

– Вы всё смеетесь, мой друг. Желчи в вас много. Это нехорошо. А я не шучу. Рассмотрите хотя бы прошедший год. Со всей вашей желчью придется всё же признать, что год для меня был счастливый, очень счастливый. Ни одного серьезного недуга, ни одного большого огорчения со мной не случилось. Меня вела твердая, но ласковая рука, и путь мой заметно сделался шире. В полном разгаре деятельности и сил я стал на дорогу, где много дела тому и другому. Я ни на минуту не ослабевал к своему делу и от него ничего, кроме отрадного, не видал. Согласитесь, что «Королем Лиром» я сделал большой шаг для моей славы. Разве это не так? А «Георг Крабс»? Разве он не в одном ряду моих критических статей, замеченных всеми? Но и этого мало. Целый журнал перешел в мои руки и в короткое время из погибающего стал изданием, у которого известный успех. Материальные дела устроились прочно. Мой бюджет возрос почти вдвое. Ещё никогда так не готов был к труду, ещё никогда сознание того, что мой труд полезен для просвещения и добрых идей, не посещало меня так отчетливо. Чего же ещё? Я беспрестанно Бога молю: «Да будет воля Твоя, и остави нам долги наши!»

Иван Александрович не переставал удивляться и слушал внимательно. Отчего-то ему больше не хотелось думать о счастье. Бог с ним, уж как-нибудь так, без него.

Рука Александра Васильевича мягко легла ему на колено:

– Несмотря на всё это, мой друг, я завидую вам.

Иван Александрович понял это замечанье по-своему, рассмеялся деланным смехом и пробурчал:

– Есть чему.

Александр Васильевич сделал удивление на спокойном лице и вежливо проговорил шутливый упрек:

– Как это чему? Вы пройдете сухим путем по Европе, как прошли кругом света морями и океанами, и вы не рады? Вояж за границу – давнишний мой замысел, однако вечно отдаляется от меня. Пожалуй, одного вояжа не достает для полноты моего необыкновенного счастья. Отчего я никогда не позволяю себе гнусного эгоизма? Вы просто несносны, мой друг.

Он ответил, откинувшись в угол дивана, сложив праздные руки на животе, глядя сбоку и несколько сзади на небольшое тонкое прижатое ухо Дружинина, будто взятое у балованной светской красавицы для доставления полного счастья:

– Безумно рад, того гляди хватит удар.

Плавно поворачиваясь к нему, выразительно возложив ногу на ногу, Александр Васильевич наставительно произнес:

– Всё ваши нервы. Как вам не стыдно, мой друг.

Боже мой, ему надлежало стыдиться! На душе сделалось беззаботно, бездумно. Отдалился Аян. Неизвестно куда провалились романы, которые он не сумел написать. Рядом с ним сидел человек, в сущности, милый и добрый, добровольный чудак, странно воспитанный, странно воспитавший, ещё более странно державший себя. Человек ему нравился. Невинная нелепость придуманных жестов, даже неуместный неверный безжизненный тон беззлобно потешали его. Он с удовольствием поддразнил тем же безразличным наставительным тоном:

– Чего же стыдиться? Нервы у всех.

Скрестив руки на узкой крахмальной груди, поигрывая пальцами, пропустив его шутку мимо ушей, не понимая её, может быть, Александр Васильевич просто, уверенно предложил:

– Надо быть довольным судьбой.

Ему стало ещё веселее. В таком настроении он любил поболтать, перескакивать с одного на другое, беспечно судить обо всем, лучше всего ни о чем.

Подтянув ногу, приподнявшись, сунув её под себя, держа колено руками, он подхватил, в лукавой улыбке поеживая глаза:

– Я-то доволен, да судьба вот…

Приглаживая короткие волосы прямыми пальцами правой руки, поводя головой, Александр Васильевич выговаривал неторопливо и четко:

– Полно вам, полно, мой друг. Будьте наконец жизнерадостны. Посмотрите хоть на меня. Вам надо помнить, что долгов нет у меня, денег хватает, горя и забот не имеется, многих людей я люблю, как вот вас, например, многие любят меня, хотя редко бывают с визитом, вот опять же как вы, в моей душе ничего тяжкого и недоброго нет, а с таким настроением, поверьте мне, везде приятно и хорошо. И всё отчего? А всё оттого, что я усвоил себе быть жизнерадостным.

Он пожевал стариковски губами:

– Я тоже усваивал множество раз, да всё как-то скучно кругом. И всё отчего? А всё оттого, что пошлость, гнусность и лень, куда ни пойди, один вроде племянника, другой вроде дяди, обыкновенная история, мой друг. Ну, и конец усвоенной жизнерадостности, точно и не усваивал никогда.

Александр Васильевич протер ладонь, блестевшую бриолином, белоснежным душистым платком:

– Опять вам скажу, что общество надо любить, как оно есть, удовольствие надо находить в беседе с любым человеком, памятуя о том, что и он человек.

Он чуть было не потянулся в карман за платком, чтобы тоже потереть что-нибудь:

– Может быть, всё это верно и глубоко, да вот Анненков жаловался на днях, что целую зиму учился у вас этой способности любить общество, как оно есть, и беседу глухих, немых, параличных, кретинов и идиотов, по его сердитому выражению, однако не научился, не смог.

Воздев руку с полированными ногтями, изгибая и растопыривая гладкие пальцы, Александр Васильевич покачал из стороны в сторону маленькой женственной кистью:

– Дело известное: «царство Божие внутри нас». Вот вам и нехорошо, куда вас ни ткни, с кем за стол ни посади, вот вас и не любит никто, верное слово, первый Анненков ваш.

Об этом он знал, об этом слышал не раз. Бывало горько до немого истошного крика, до невидимых слез. Он бы и теперь закричал, да эти растопыренные гладкие пальцы, эта торжественная невозмутимость, эта чистосердечная убежденность в непогрешимой своей правоте до того изумили его, что он молчал, улыбаясь, обнаруживая в своем давнишнем несчастье непреклонную силу, гордясь своим мужеством всё пережить, с каким-то вызовом, с каким-то удовольствием возражая в душе:

«Не любят, да, не прощают, что вся моя жизнь пронизана самостоятельным взглядом, быть может, уродливым, однако своим, независимым, последовательным, упорным, всегда и всюду верным себе…»

Александр Васильевич, с невозмутимым лицом, покачивая рукой в такт своей обличительной речи, не спеша продолжал:

– Вот отчего у вас такой трудный характер…

Он думал, по-прежнему улыбаясь:

«Может быть, не такой, как у многих, не подладливый, не искательный, в нужде перед всяким сильным не гнущийся, а пуще всего без нужды…»

– Горды вы чересчур…

«У каждого есть своя гордость. Я более других охладел от испытаний и лет. Я угрюм. Эту угрюмость принимают за чрезмерную гордость…»

– Ваша насмешливость доходить до резкости…

«Пришлось узнать человека, а правды о себе, как вам известно, не терпит никто…»

– Вы цензор, а русскому писателю не гоже служить по цензурному ведомству…

«Место, где нам служить, не имеет значения, лишь бы правде уметь честно служить…»

– Взгляните на жизнь иначе, и вы тотчас сделаетесь другим человеком.

На это он ответил негромко:

– Смотрю вот на вас и чувствую, как становится двадцать.

Александр Васильевич значительно улыбнулся:

– Да, я умею оказывать положительное влияние на людей.

Что ж, в этих пышных словах заключалась неотразимая истина, и он прикрыл блеснувшие смехом глаза, говоря:

– В самом деле, с вами становится веселее.

Держась очень прямо, сложив руки крестом, поворачивая медлительно голову, чтобы холодным взглядом измерить его, Александр Васильевич открыл ему секрет своей бодрости, который с удовольствием всем открывал:

– А всё оттого, что я не желаю знать горестные стороны жизни, я не признаю их, я не считаюсь с ними и, несмотря ни на что, хохочу, как школьник между своих беспечных товарищей. Вы же, мой друг, видите жизнь в черном свете и ждете от людей слишком многого. Вы не выучили себя смиряться с их природным несовершенством, с их слабостями, хотя в душе, я уверен, вы любите их, даже негожих, даже тех, кого не хотите любить, как тайно любите нелюбимого вами Илью. Уж я давно догадался об этом, ещё когда вы напечатали «Сон», в «Современнике», в каком-то году. Вы и дайте простор вашей любви, не стесняйтесь, не стыдитесь её, ведь она лучшее из всех ваших чувств.

Его поразила неожиданная догадка о том, что все эти годы смущало его. Он не решался, чего-то страшась, признаться себе самому, что на дне его сердца таилось какое-то чувство, очень похожее на обыкновенную добрую искреннюю любовь к его чудаку, казалось бы, пролежавшему всё, что есть в человеке достойного, а этот педантичный, скоморошистый, неудачно, по какой-то странной методе дрессированный сноб с лакированными ногтями по одному фрагменту умел отгадать сокровенную тайну. Он подавлял, он не позволял этому чувству прорываться наружу, когда набрасывал сон Обломова в сонной Обломовке, он тщательно выпалывал его перед тем, как печатать отрывок в журнале, а этот милый чудак не то с искренней, не то для чего-то придуманной холодностью в голосе, в лице, в бесцветных по-английски глазах пронюхал по случайным остаткам, по слабым намекам, по призрачной тени намеков, какие возможности скрыты в ещё не оконченном, в нескончаемом образе.

Он беспокойно задвигался, вытягивая ногу из-под себя, подаваясь всем телом вперед, точно приготовился встать.

Не потому ли он и остановился тогда, что не признался себе в своей непонятной, несмелой любви и не позволил ей обнаружить себя?..

Может быть, в самом деле…

В конце-то концов, искусство – не наши мысли, не проповеди, не разумные рецепты на жизнь, как нам твердят из журнальных статей, в доказательство ссылаясь на немцев. Логика, знания, мысли образуют науку. Искусству всю его прелесть придает наша ненависть, наша любовь…

Однако каким образом этот замороженный смог догадаться?..

Раскрыв изумленно глаза, Иван Александрович сказал почти искренне, мягко, иронизируя скорей по привычке, по складу ума:

– Не знаю, как всех, но вас я люблю в самом деле, почти как Илью.

Удерживая его за плечо, точно боясь, что он вскочит и убежит от него, Александр Васильевич возразил монотонно:

– Нет, меня вы нисколько не любите.

Недоумевая, из какой надобности его притягивают к себе, вопросительно глядя в холодное, аккуратно побритое, надушенное болезненное лицо, он впервые ясно подумал о том, что за всей этой будто бы английской аристократической чопорностью, может быть, в действительности пряталась чувствительная, даже сверхчувствительная душа, способная проникать в такие душевные тайны, о которых не подозревали, не имели никакого понятия, не в состоянии были иметь более умные и потому более черствые, хотя и более страстные, одержимые критики.

Однако его смешил фальшивый наигранный тон, и он, подняв сжатый кулак, проскандировал пышно:

– Клянусь именем Викторины Английской!

Александр Васильевич отозвался невозмутимо:

– Вы потешаетесь над тем, что я консерватор, не давая себе труда уяснить, что человечество пока ничего не придумало более совершенного, чем английская демократия, и что Виктория – добрейшая из королев.

Он уже за то был благодарен Дружинину, что тот, ворвавшись к нему, расшевелил и ободрил его. Ум, усталый, тупой, неожиданно ожил. Ответы вспыхивали сами собой. Испытывая удовольствие беззлобно острить, он весело произнес:

– Я не во всем схожусь с Иваном Тургеневым, но совершенно согласен в одном: вы – милейший из консерваторов.

Александр Васильевич величественно снял ногу с ноги, поднялся, упираясь в собственные колени руками, и прошепелявил, изображая каприз:

– Нет, не спорьте, меня вы не любите, у меня дело к вам, даже, может быть, два или три.

Он без упрека, благодушно сказал:

– Вы являетесь только по делу.

Расхаживая с важным видом по кабинету, не обращая внимания на его попытки острить, задумчиво подергивая кончик усов, Александр Васильевич меланхолически сообщил:

– Для вашего отпуска вам нужны будут деньги, и я бы хотел предложить вам аванс, но вы пишете новый очерк из вашего путешествия, очерк мне нравится, я бы его поместил, особенно если вы окажетесь так любезны, что поспеете к апрельскому номеру. Впрочем, ежели вы уже имеете виды, я не буду в обиде на вас, я всё понимаю.

Пытаясь проглотить подкативший к горлу комок, волнуясь, пряча глаза, Иван Александрович с трудом выдавил из себя:

– Нет, отчего же? Я успею к апрельскому номеру.

Поглаживая короткую эспаньолку, Александр Васильевич размеренно продолжал:

– На случай, если бы написали роман, я имел доверительную беседу с Печаткиным, от которого я в таком деле зависим. Печаткин склонился дать вам за роман десять тысяч, с тем, чтобы вы печатали его в «Библиотеке для чтения» и позволили отдельное издание предоставить подписчикам оной в качестве премии. Если вам улыбнуться эти условия, Печаткин может пойти на аванс от двух до трех тысяч. Прибавьте к авансу плату за очерк, и вы сможете без забот проехаться по Европам, как ваше путешествие для меня ни прискорбно.

Тоже поднявшись, отойдя поспешно к окну, разглядывая поредевшие облака, за которыми пряталось бледное солнце, он отозвался негромко:

– Благодарю, что вы позаботились обо мне, однако аванса я не возьму, потому что романа не напишу.

Александр Васильевич, что-то передвигая у него за спиной, уверенно возразил:

– Этого вы теперь не можете знать, и если бы вы твердо решили, как я, что роман должен быть непременно написан к такому-то крайнему сроку, вы бы написали его, и я бы хотел, чтобы вы теперь же сделали такое решение, аванс мог бы вас обязать.

Он хотел, чтобы солнце пробилось сквозь облака, однако солнце застряло где-то возле самого края, слабо золотя прозрачную бахрому, и он отозвался с сожалением в голосе, с тупой болью в душе:

– Обязать себя авансом я уже пробовал, да аванс пришлось воротить, была неприятная сцена с Краевским.

По звуку неторопливых уверенных мягких шагов Александр Васильевич направился к двери и хладнокровно парировал уже от дверей:

– В крайнем случае Печаткину тоже можно будет вернуть. Человек он деликатный и своей кротостью повергающий в изумление.

Вздохнув с облегчением, жадно хватаясь за этот денежный пустой разговор, лишь бы не расплакаться от нахлынувшей благодарности за эту непрошеную, вдвойне дорогую заботу о нем, он сдавленно проговорил:

– Мне трудно сказать, хозяин ли он своих денег, верно ли дело ведет. По-моему, так он прижимчив, и очень, и я, говоря откровенно, не уверен в точном и своевременном платеже той значительной суммы, какая бы мне причиталась за труд.

Александр Васильевич возвращался тем же мягким неторопливым уверенным шагом и безмятежно декламировал на ходу:

– Должен признаться, что хозяйственная часть по журналу – дело для меня решительно постороннее, так что мне неизвестно состояние его денежных дел, но пока Печаткин финансирует «Библиотеку для чтения», а я её редактирую, вы могли бы положиться на нас и не церемониться с нами.

На этот раз не позволяя чувствам выйти наружу, усиливаясь их удержать, усиливаясь заморозить себя, властно стискивая пальцы в кулак, он всё не оборачивался, не отходил от окна, но голос его чуть приметно дрожал:

– Печаткин здесь в стороне, Печаткин здесь ни при чем, я с Печаткиным не связан никакими делами, и если вы нынче оставите «Библиотеку для чтения», я её завтра же перестану читать.

Остановившись рядом с ним, справа, тоже глядя на облака, Александр Васильевич посоветовал мерно:

– Вот и прекрасно. Тогда возьмите аванс из вашей любви к вашему другу. Много вам буду обязан.

Он попробовал пошутить:

– Именно из любви к другу и не возьму.

Александр Васильевич привстал на носки и плавно опустился на пятки:

– Жаль, что не возьмете. Деньги в дороге – важная вещь. Надеюсь, кое-что у вас все-таки понабралось.

Он слабо кивнул:

– Кажется, набралось.

Александр Васильевич воскликнул с деланным жизнелюбием:

– Однако вы изменяете мне! Все уехали, теперь уезжаете вы! Я один остаюсь!

Тут он подтрунил над несчастным страдальцем, повторяя его же слова, шуткой прикрывая теплой волной подступившую нежность, готовую прорваться наружу слезой:

– Однако мне так полезно проехаться сухим путем по Европам!

Александр Васильевич бодрым голосом возразил:

– Вы оставляете меня одного, когда все наши силы должны быть собраны воедино.

Ему хотелось смеяться и плакать от радости. Влажные глаза не то разнежено, не то беспечно кривились. Губы складывались в больную улыбку. Трогая губы рукой, точно бы проверял, хорошо ли побрился с утра, он серьезным тоном успокоил его:

– Вот вы и будете… в единственном числе.

Внезапно Александр Васильевич предложил простым человеческим голосом:

– Давайте покурим.

От неожиданности он растерялся. Эта перемена приоткрывала, должно быть, очень ранимую, чуткую, нежную душу, и он уловил неумолимую острую боль в этой терпеливой скрытной душе, которая, накопившись, намаявшись, вырвалась внезапно наружу. Что-то сердечное, благородное, теплое было в этой прорвавшейся боли, что-то трогательное, тоже до слез.

Он беспорядочно бросился к ящику, спеша и волнуясь выбрал самую лучшую, но, уже подавая сигару, напомнил с запинкой:

– Кажется, вы перестали, с вашей грудью, курить.

Александр Васильевич принял сигару, устало сел в кресло, откинулся на высокую спинку, ответил негромко:

– Я просто так…

Он торопливо подал огня, опустился в свое рабочее кресло, с жадностью затянулся крепчайшим, чуть пересушенным табаком и, дрогнув голосом, посоветовал:

– Отдохните.

Держа сигару большим и указательным пальцами, едва касаясь губами, мелко и слабо затягиваясь, тотчас выпуская прозрачный, почти невидимый дым, Александр Васильевич как-то неловко сказал:

– Я не устал.

На темной вытертой коже обивки лицо Дружинина представлялось особенно бледным и грустным. Не успевая сообразить, сколько тут физической слабости, сколько душевной тоски, не находясь, что делать, что говорить, с испугом выспрашивая себя, не он ли вызвал тоску своими всегдашними неуместными шутками, он смущенно, с какой-то робкой поспешностью предложил:

– Давайте все-таки отдохнем.

Покашливая, морщась от дыма, отведя в сторону руку с сигарой, Александр Васильевич объяснил с неожиданной, небывалой застенчивостью:

– Не в этом дело, мой друг. Вы едва ли предполагаете, что уверенно я излагаю, лишь взявши в руку перо. В каждом из нас сидит свой порок. Мой порок, отчего жнее признаться, именно в том состоит, что я не имею дара вполне развивать мои идеи в изустной беседе, последовательно говорить не умею, если не приготовлюсь заранее. Я ужасно ненаходчив, мой друг. Все мои лучшие изречения приходят на лестнице.

Он открывал Дружинина наново. И под этим самодовольным благополучием английского джентльмена была спрятана драма. Признание Дружинина лишь приоткрыло её. За признанием таилось что-то ещё. Одной ненаходчивостью так не страдают. Так страдают только тогда, когда под сомнение ставится всё, чем живешь, нередко и самая жизнь.

Смутно угадывая, что бы могло вызвать страдание, торопясь проверить, верно ли угадал, не находя, каким образом тут же проверить её, он осторожно сказал, скорей для того, чтобы сначала успокоить его и себя:

– Полно, мой друг. Какие между нами могут быть церемонии. Ненаходчивость естественна между малознакомыми, а мы во многих случаях связаны единомыслием и можем заранее не приготавливать своих изречений.

Александр Васильевич затянулся сильнее, поперхнулся, раскашлялся гулко, выхватил из кармана платок свободной рукой, слепо тыча куда-то сигарой.

Иван Александрович всполошился, отыскивая суетливо глазами, схватил массивную пепельницу и услужливо подставил её.

Тронув концом тлевшей сигары дно пепельницы, тут же уронив её расслабленным жестом, прижимая платок к посеревшим губам, Александр Васильевич прохрипел через силу:

– Вы поймете меня.

Опуская мешавшую пепельницу на пол к ногам, спеша перевести разговор на спокойную тему, он невзначай произнес:

– Полноте, это не имеет никакого значения.

Александр Васильевич кашлянул ещё раз натужно и тяжело, сдвинул брови, весь подобрался и выдохнул с клокотаньем в груди:

– Нет, уж я вам говорю, это имеет значение!

Постигнувши в тот же миг, какую оплошность он совершил, завороженным взглядом следя, как в не на место поставленной пепельнице слабо курилась сигара, он неловко оправдывался:

– У меня это, знаете, хотело не то…

Александр Васильевич, прямо у него на глаза овладевая собой, уже твердея лицом, попросил:

– Не перебивайте меня.

Он глубоко затянулся, опомнился, несколько в сторону выпустил дым и сказал:

– Извините меня.

Сложивши неторопливо, аккуратно платок, но всё ещё держа его перед собой в кулаке, Александр Васильевич заговорил возмущенно:

– Уже литераторы мало говорят об искусстве. Большая часть в искусстве не смыслит ни аза. Даже в нас с вами душа отмирает, может быть, уже отмерла. А за нами поднимается новое литературное поколение. Для этого поколения и Пушкин фетюк, и Лермонтов задиристый офицеришка, а литература начинается с Гоголя или не начинается вовсе, ибо, как в ослеплении полагают они, литература никому не нужна. Дарование эти пылкие юноши заменяют политикой, верный признак бездарности литературной. Усилия юношей по исправлению нравов полезны для жизни, однако в искусстве вредно усилие, насилие художника над собой убийственно для него. Если искусство искренне, честно, если в его создание вложено то, что в душе, оно бесценно для жизни. Гомер не помышлял исправлять никого, однако, перелистывая Гомера, научишься больше, больше улучшишься, чем от всех этих насильственных последователей и поклонников Николая Васильевича.

Наблюдая, с какой поразительной быстротой менялся Дружинин, остро чувствуя, что, может быть, навсегда упускает возможность проникнуть в его затаенную драму, лихорадочно ловя её последние слабые отблески в ещё тоскливых глазах и в этом неподдельном, наконец прорвавшемся возмущении, он возразил, лишь бы, в свою очередь, вызвать на возражение, лишь бы хоть на миг задержать промелькнувшую искренность:

– Без усилия, без насилия над собой никакого дела не сделаешь.

Александр Васильевич отозвался охотно, а голос уже звучал холоднее:

– Это справедливо в нравственном отношении, тогда как в искусстве хорошо удается лишь то, что легко и свободно. Необходимо отдаться призванию, а не калечить его по приказу. Сам Николай Васильевич себе страшно вредил, когда вдавался в дидактику и вытягивал из души то, чего не было в ней. Я идиллий не проповедую, нет. Кого Бог одарил сатирическим даром, тот смейся над обществом, клади тени погуще, сколько захочешь, сколько нужным найдешь, но горе тому, кому вздумается надеть ризу Николая Васильевича и пойти по его гигантским стопам только из принципа, а не по голосу своего дарования.

Он понял, что Дружинин снова замкнулся, напав на тему обдуманную, где давно подобраны все аргументы, так что никакие возражения его уже не собьют. От этого интерес к разговору тотчас увял. Он произнес, вспоминая, как тот застенчиво признавался в своей ненаходчивости:

– Дарование бывает капризно. Надо с ним совладать, чтобы всё его бешенство, эту вакханалию творческих сил, которые могут наделать больших бед и в искусстве, особенно в жизни, чтобы уложить их, говорю я, в обдуманное, строгое, безукоризненное создание.

Александр Васильевич взглянул на платок и с достоинством, важно спрятал в карман:

– Сначала надобно обнаружить свое дарование, осознать, попасть на свой собственный путь. Возьмите Тургенева, это самый подходящий пример. Нет сомнения, что он одарен, может быть, одарен чрезвычайно, а он только что создал свои первые настоящие вещи, хоть и пишет давно, лет пятнадцать, должно быть. А всё отчего? А всё оттого, что Гоголь замучил, Николай Васильевич обессилил его дарование, встал поперек дороги ему. Он тщился творить в сатирическом роде и не высказывал сотой доли своей милой, своей светлой симпатичной натуры, такой поэтической, образованной так всесторонне и глубоко. Наперекор своей любящей, незлобивой натуре, облекающей какую-нибудь золотушную Марью Николаевну в поэтический ореол, Иван Сергеевич во что бы то ни стало желает быть обличителем наших общественных ран и карателем наших пороков, тогда как он может выполнить то, перед чем сам Николай Васильевич оказался бессилен, то есть может дать нам положительное лицо. Зачем же топтаться по избитому месту, когда можно пойти дальше, вперед?

Сигара перестал дымить. Оставался только запах сгоревшего табака, запах остывшего пепла, что вдруг показалось ему неприятным и оттого раздражало его. Тяжело нагнувшись, подняв пепельницу, поставив на стол, отодвинув её от себя, он в раздумье спросил, потому что именно это глубоко задевало его:

– Где нам взять положительное лицо?

Заложив ногу на ногу, Александр Васильевич не стал отвечать на этот важный вопрос, а бесстрастно продолжал развивать свою мысль:

– Если это плохо удается Ивану Сергеевичу, то пылким юношам это не удается совсем. Мы обязаны противодействовать им, иначе они наделают глупостей, нанесут вред искусству, быть может, утратят го и, желая по какому-то праву поучать наше общество, которое от них видимо поучаться не хочет, нагонят гонение на честных писателей, лишат нас того уголка, который мы добыли потом и кровью и в котором дух наш единственно свободен, единственно жив.

Нет, он не думал о поте и крови. Пот и кровь представлялись пустыми, напыщенными словами, которых он не любил. А вот откуда взять положительное лицо? У Дружинина отчего-то всё выходило прямолинейно и просто, тогда как у него то же самое выходило запутано, сложно. Вот, к примеру, одни ли пылкие юноши почитают Пушкина фетюком, или как там Дружинин сказал? Он хорошо помнил крестного, который Пушкина презирал, потому что Пушкин не сделал громкой карьеры. Он слушал почтенных московских профессоров, которые третировали Пушкина, как заносчивого мальчишку, потому что кумиром их свежей юности был тяжеловесный Гаврила Державин. Он был знаком с двадцатилетней Старушкой, знавшей Пушкина наизусть. И что сделается с этими пылкими юношами лет через двадцать, какими станут они, когда убедятся, что своим святотатственным резонерством не исправили наше общество ни на пядь? На все ли вопросы под силу ответить даже самому разумному человеку? Всесилен ли разум, вот в чем вопрос?

Александр Васильевич тем временем вновь оборотился к нему, всё с той же заученной элегантностью, и спросил ни с того ни с сего:

– Мой друг, позвольте полюбопытствовать: вы читали «Жизнь Гете», принадлежащую Льюису?

Он поднял глаза, протянул:

– Не приходилось как будто.

Александр Васильевич пообещал:

– В таком случае я вам пришлю, вы разрешите?

Он разрешил:

– Присылайте.

Александр Васильевич сделал улыбку:

– Вероятно, это сочинение не попалось вам в руки?

Ему не хотелось продолжать бессмысленный разговор, желание забавляться, шутить пролетело, и он почти равнодушно спросил:

– Какая необходимость читать всё, что попадется?

Александр Васильевич посмеялся своим особенным мелким смешком:

– Вы неисправимы, мой друг.

И заговорил с холодным одушевлением:

– Я нашел у него любопытнейший анекдот. Героем анекдота явился Томас Карлайл, известный историк и критик, любитель, как вам должно быть известно, германской философии, в особенности же германской словесности. Вам рассказать?

С этим анекдотом он был знаком, но согласился и устроился поудобней, в надежде на длинный рассказ:

– Разумеется.

Александр Васильевич скрестил руки, откинулся в угол кресла, слишком просторного для него, устремляя оттуда неподвижный, невидящий взгляд:

– Представьте себе, находясь в Берлине, вскоре после кончины великого Олимпийца, Карлайл присутствовал на обеде, составленном из весьма смешанной публики. При конце стола разговор слегка коснулся недавно скончавшегося поэта и сделался общим. Можете себе представить, что тени веймарского Юпитера досталось немалое количество порицаний. Один гость упрекал автора «Фауста» за то, что тот, не пользуясь громадным авторитетом, который был у него, мало служил делу благочестия и морали, другой находил беззаконными два знаменитых стиха «Напрасно тужитесь, германцы, составить из себя один народ. Лучше бы каждый из вас свободно стремился к тому, чтобы быть человеком». Находились лица, упрекавшие Гете в нечувствительности к политическим устремлениям современников. Были и чудаки, порицавшие его великое слово «Лишь в одном законе может существовать истинная свобода». Беседа уже переходила, как кажется, в брань, а Карлайл всё молчал и вертел в руке свою салфетку. Наконец он поглядел кругом себя и сказал тихим голосом: «Господа, слыхали вы когда-нибудь про человека, который ругал бы солнце за то, что оно не хотело зажечь его сигарки»? Бомба, упавшая на стол, не могла поразить спорщиков более, чем эта выходка. Все замолчали, и насмешливый англичанин вышел из-за стола победителем.

Он подумал, что бомба поразила бы, разумеется, с куда большим успехом, и не без иронии заключил:

– Где же германцам соперничать с англичанином, вы это хотите сказать?

Александр Васильевич покивал головой:

– Вовсе нет. Я хочу этим сказать, что вседневные, насущные потребности общества законны как нельзя более, хотя из этого не может следовать, чтобы великий поэт явился их прямым и непосредственным представителем. Сфера великого поэта иная, вот что нам необходимо понять, и никто не имеет права из этой сферы его извлекать. Пруссак Штейн как министр был несравненно выше министра и тайного советника Гете, и всякая политическая параллель между этими двумя людьми невозможна. Однако же кто из самых предубежденных людей не сознается, что поэт Гете, даже в самом практическом смысле, оказался для человечества благодетельнее благодетельного и благородного Штейна? Миллионы людей в своем внутреннем мире были просветлены, развиты и направлены на добро поэзией Гете, миллионы людей были одолжены этой поэзии, этому истинному слову нашего века, сладчайшими и полезнейшими часами своей жизни. Миллионы отдельных нравственных хаосов сплотились в стройный мир через магические поучения поэта-философа, и его безмерное влияние на умы с годами отразится во всех сферах жизни Германии, станет ли она единой или раздробленной. Выходка Карлайла совершенно справедлива, не взирая на всю её несомненную грубость. Великий поэт всегда является великим просветителем, и поэзия есть солнце нашего внутреннего мира, которое, по-видимому, не делает никаких добрых дел, никому не дает ни гроша, а между тем живит всю вселенную своим светом.

Остановился, из деликатности подождал его возражений и с тем же ледяным пафосом продолжал:

– Иначе не может и быть: недаром современное общество ценит поэтов и слова, произнесенные ими. Сильный поэт есть истинный просветитель своего края, просветитель тем более драгоценный, что никогда не научит худому, никогда не даст нам правды, которая не полна и может стать неправдой со временем. В период тревожной практической деятельности, при столкновении научных и политических теорий, в эпохи сомнения и отрицания важность и величие истинных поэтов возрастают наперекор всем кажущимся преградам. На них общество, в полном смысле этого слова, «устремляет полные ожидания очи», и устремляет их вовсе не потому, чтобы от поэтов ожидало разгадки на свои сомнения или направления для своей практической деятельности. Общество вовсе не питает таких неисполнимых фантазий и никогда не даст поэту роли законодателя в сфере своих обыденных интересов. Но оно дает ему веру и власть в делах своего внутреннего мира и в своем доверии не ошибается. После всякого истинно художественного создания общество чувствует, что получило урок, самый сладкий из всех уроков, урок в одно и то же время прочный и справедливый. Общество знает, хотя и смутно, что плоды такого урока не пропадут, не истлеют, но перейдут в его вечное и действительно потомственное достояние. Тут-то и заключается причина того, почему холодность к делу поэзии есть вещь ненормальная в развитом члене общества, а жалкая идиосинкразия, нравственная болезнь, признак самый неутешительный. Когда человек, по-видимому, разумный, говорит во всеуслышание, что ему нет дела до созданий искусства, что нужны ему только благосостояние и знание, он или печальным образом заблуждается, или прикрывает свою нравственную болезнь хитро сплетенными фразами. Разве не сказал нам один из величайших германских мыслителей: «Искусство пересоздает человека и, воспитывая отдельные единицы, из которых состоит общество, представляет верный рычаг всех общественных усовершенствований. Оно освещает путь к знанию и благосостоянию, оно просветляет внутренний мир избранных личностей и, действуя на них, благодетельствует всему свету, который двигается вперед лишь идеями и усилиями немногих избранных личностей». Вот почему ни дин истинный талант никогда не пропадал у нас без внимания. Всякий человек, когда-либо написавший одну честную и поэтическую страницу, очень хорошо знает, что она жива в памяти каждого развитого современника.

Он выслушал панегирик искусству с рассеянным, но всё же вниманием, и тотчас в его голове столкнулись прямо противоположные мысли. Он и соглашался с определением роли великих поэтов, данных Дружининым, и находил в себе осознанное, прямое стремление хотя бы несколько приблизиться к ним, чтобы бросить в сознание современников хотя бы одну сильную и здравую мысль, и не слышал в себе на свершение этого подвига довольно творческих сил, и возражал, что уж слишком всё это походит на нелепые фантазии незадачливого племянника, над которыми он потешался, что исполнение гражданского долга каждым из нас вернее ведет к усовершенствованию и отдельной личности и целого общества, однако что-то негромко нашептывало ему, что не всякий долг перед обществом просветляет, гуманизирует личность с той невидимой силой, на какую способно искусство.

Углубляясь в свои размышления, отыскивая истину в хаосе привычных сомнений, он едва промямлил с сонным лицом:

– Мечты…

Александр Васильевич изящно качнул головой:

– О, какие же это мечты!

Если строго обдумать, разве Дружинин абсолютно уверен в себе? Разве его отзывчивый, впечатлительный ум не знает сомнений? Разве что-то глухое, капризное не прорывалось только что перед его панегириком?

Глухое, капризное ему тоже не давало покоя, и, взглянув испытующе прямо в льдистые глаза внезапного друга, хладнокровно выдержав паузу, он повторил:

– Мечты у нас с вами, мой друг.

Опустив кисти рук на колени, соединив для чего-то мизинец с мизинцем, Александр Васильевич невозмутимо переспросил:

– У нас с вами? Мечты? У вас тоже мечты?

Он подумал, что, по всей вероятности, мечтой была сама хваленая жизнерадостность, которую Дружинин насильно натянул на себя, и сочувственно объяснил, исподволь наблюдая за ним, немного растягивая слова, чтобы попридержать Дружинина хотя бы этой нарочитой медлительностью:

– Оставим на время великих поэтов. Великие поэты делают свое дело. В этом, вероятно, вы правы. Если же говорить обо мне, воздействие великих поэтов было более чем благодетельно. Вы начали свое рассуждение, кажется, с юношей. Так вот, позвольте напомнить известную истину: наше правительство располагает цензурой, и ваши пылкие юноши скажут в печати лишь то, что им изволят дозволить сказать. Всё иллюзии, решительно всё. Злоупотребление слово невозможно в благоустроенном государстве. Вы напрасно беспокоитесь, право. Ваш уголок вам оставят надолго, хочется думать, что навсегда. Однако не более, чем уголок. И слишком пылко противодействовать вам не дадут. Только вот не тесно ли вам в уголке?

Сцепив пальцы рук, величественно возвышая красивую голову, Александр Васильевич возразил отчетливо громко:

– Я не пугаюсь ни пылких юношей, ни вашей цензуры, ни даже вас, мой любезнейший друг, и в моем уголке мне не тесно. Против принципа я действую принципом. Пылкие юноши всех задирают, кто не согласен с ними хотя бы на дюйм. Им всё не нравится. Не начав ещё как следует бриться, они будто бы познали все бездны зла и мажут дегтем всё, что ни видят. Но разве кругом нас одно только горькое да соленое, как нас уверяют пылкие юноши? Нет, нет, я вижу иначе. Внутреннее чувство, воспитанное великим искусством, мне заявляет, что человек создан не для озлобления, как звери в лесу, не для раздвоения между заповедью любви к ближнему и необходимостью хлестать этого ближнего по щекам, если ближний не соглашается с нами, не для сомненья во всем, что сложилось веками, не для бесплодных стремлений к утопиям!

Он соглашался, что внутреннее чувство, воспитанное не одним великим искусством, действительно противится силлогизмам, которые из любви к ближнему выводят ненависть к тому же самому ближнему, однако и пылкие юноши не внушали ему опасений. Он вопрошал, не свидетельствует ли их пылкость о поворотном, переломном духе эпохи? Не была ли пылкость юношей необходима во все такие эпохи, которых в истории человечества было слишком довольно? И возможно ли без пылкости что-нибудь повернуть?

Он убеждался, что жизнерадостность, втиснутая при помощи силлогизма, непоколебима в Дружинине, что по этой причине сомневаться в себе Дружинин не мог, как не мог сомневаться во всем, что говорил. Какую же в таком случае душевную боль Дружинин так старательно прятал в себе? Отчего свою ненаходчивость переживал с такой остротой? Не переставая размышлять о том и другом, упорно отыскивая ответ, позабыв о потухшей сигаре, которую держал в опущенной левой руке, он подзадорил слегка:

– Человек создан, по-моему, для всего, и для пылкости, и для сомнений, и для утопий, и это тоже утопия одним вашим противодействием, или даже великим искусством, исправить его. Пылкостью, сомнениями, утопиями, раздвоением болеет каждое поколение, сначала болеет, потом переболеет, и я не берусь решать, в какой момент оно достойнее, лучше всего. Обыкновенная история, мой взволнованный друг.

Александр Васильевич отрезал невозмутимо:

– Человек создан для счастья, мой друг.

Чувствуя, что все-таки втягивается в бессмысленный спор, уже не в силах от него оторваться, потому что спорил не только с Дружининым, но и с собой, продолжая искать ответы на свои же вопросы, пристально взглядывая в умиротворенное, гордо застылое дружининское лицо, он поправил задумчиво:

– Человек создан скорее всего для труда, и пусть себе пылкие юноши помечтают, всё равно когда-нибудь придется взяться за труд, и, может быть, из них выработается что-нибудь путное, как нам с вами знать?

Пальцы Александра Васильевича стиснулись, голос внезапно окреп:

– Для счастья ли, для труда ли, без которого что же за счастье, не станем спорить об этом. Пусть каждый останется при своем мнении. Все мы должны быть сообща. Без единения одного человека с другими людьми существовать невозможно. Я пришел вас просить, чтобы вы согласились, пользуясь вашим отъездом, мы устроим прощальный ужин или обед!

Едва распутав, кто кого должен просить и о чем, он разочарованно протянул:

– Да вы тоже юноша, как я гляжу.

Растерянно помолчав, Александр Васильевич с недоумением переспросил:

– Какой юноша?

Он тоже спросил:

– Опять у Донона?

Александр Васильевич согласился поспешно:

– Если вам не нравится у Донона, можно назначить другой ресторан.

Приложив наконец сигару к губам, он сказал:

– Нехорошо и в другом.

Стиснутые пальцы Александра Васильевича побелели на сгибах, голос возбужденно дрожал:

– Нет же, уверяю вас, везде хорошо! Пока не поздно совсем! Ощутив дурной вкус погасшей сигары, потянувшись за спичками, он напомнил с тотчас подступившей апатией:

– Успеете, я отправлюсь нескоро.

Вспыхнув тревожно, у Александра Васильевича заблестели глаза и голос умоляюще потеплел:

– Ещё недавно мы были все вместе. Один журнал был для всех. Наш ареопаг собирался при первой возможности, чтобы выслушать новое сочинение, дать дельный, честный совет, чтобы просто подурачиться, повеселиться. Наши маленькие разногласия нам не мешали. Мы слушали гневные речи Белинского, тоскливую лиру Некрасова, нежнейшую лирику Фета. Нам были одинаково дороги мемуары Герцена и семейная хроника Сергея Аксакова. Мы могли уживаться все вместе. Это и было наше веселое счастье. А нынче!

Ощутив, что вновь нападает на след дружининской тайны, подобравшись, сосредоточившись весь, не выдавая своего нетерпения, он раскурил неторопливо сигару, аккуратно опустил в пепельницу обгоревшую спичку и равнодушно напомнил ему:

– Некрасов, помнится, то и дело твердил, что Достоевский потребовал от него какой-то особой каймы, тогда как Достоевский просто-напросто не хотел уходить от Краевского. Легковерный Тургенев, поверив Некрасову, чуть со света не согнал Достоевского своими ядовитыми шутками. Белинский тоже не гладил нас всех по головке, тоже не без яду был человек.

Александр Васильевич крепко провел рукой по лицу, точно этим движением стирал с него проступившие чувства, но его голос всё же теплел, нарастал, отзываясь искренней болью:

– Было, конечно, и это. Было, отрицать не могу. Но это было, как вам сказать, это был случай, момент, эпизод, мы все прощали нападки Некрасову за его приверженность «Современнику», Тургеневу прощали ядовитый язык за сердечную мягкость, за доброту, за поэтичность его, наконец, которую все мы видим и видели в нем, а Белинский и собрал нас, я бы сказал, притянул нас к себе, как магнит, и, если нам удавалось что-нибудь дельное написать иногда, он по неделям носился с нашими рукописями, тогда как новая редакция, его светлым именем то и дело клянясь, разъединила всех нас. Одни не угодны. Другие угодны. Четверых она привязала к себе особенным соглашением, обязывая печататься в одном «Современнике», посулила им особую плату и тем показала, что знать не хочет всех остальных. Мне горек, я вам признаюсь, мне горек до слез, не в денежном, нет, а в другом, в самом высшем значении, этот противный нашему прежнему счастью союз, заключенный Некрасовым поспешно и тайно. Этот насильственный разрыв нашего тесного круга, спаянного, слитого вместе тревогами, симпатией, пониманием, годами, ставит нас всех в какое-то неизъяснимо тяжелое положение. Мысли и сердце у нас всё ещё заодно, а между тем нашей деятельности нельзя слиться в одно утешительное целое, силы раздроблены, интересы поставлены наперекор. Это положение одно из страннейших, одно из ненормальнейших в свете, и какой ему будет конец, кто теперь может сказать? Не вы и не я.

Александр Васильевич сделался бледен:

– Мы все, понимаете, все мы раскиданы, точно прутья, и Катков, умевший связать свои прутья в один общий веник, против нас теперь Геркулес. Ермил по этому поводу говорит, как Перикл, а я, хоть очень изобретателен, я ничего не могу в этом смысле придумать порядочного!

В душе его лихорадочно подскочило, и он, выпуская несколько в сторону дым, старательно отмахивая его от Дружинина, проворчал добродушно, не желая смеяться над этими чувствами:

– Не советую вам отступать от вашего принципа. Запутаетесь совсем. Писемский что ли сбивает вас своими перикловыми речами? Не всё только горькое да соленое, уверяю вас. Даже в этом, как вы говорите, ненормальнейшем положении есть своя светлая сторона. Вот вы на светлую сторону и поглядите. Глаз не спускайте с неё.

Глаза Александра Васильевича потемнели то ли от гнева, то ли от боли удара:

– Не говорите так, умоляю!

Он угадывал, щемящее, но смутно, что это боль, а не гнев. Что-то повернулось, обмякло, потеплело в душе. Дружинин приблизился к сердцу роднее и ближе. С языка невольно слетело:

– Простите…

Александр Васильевич резко качнулся к нему, протягивая дрожащую руку:

– Вы не поняли. Я не хотел. Ваше право думать и говорить как угодно. Только в нашем разъединении ничего светлого, даже малого проблеска, посеревшего, предрассветного, нет. Один мрак. Вот, прошли месяцы, а я всё сознаю себя виноватым. У меня это камнем на сердце лежит. Я не прощаю себе, что меня нет больше с ними, среди лучших друзей, что у меня нынче новый журнал, а старым друзьям запрещено быть со мной. Это издевательство, чушь, какой-то садизм!

Сбивчивость быстрой надломленной речи, заклинающее вытянутая рука, внезапная естественность, внезапная простота, внезапно проступившие сквозь напускную английскую холодность, неотразимо покорили его. Братская близость, братское сострадание родились в душе, однако излияний он не люби, не умел изливаться и, беспомощно глядя перед собой, сожалея, что на такой случай не заготовлено задушевного слова, которое бы не наряжалось шутом, не находя подходящего тона, вертя сигару какими-то чужими, неловкими пальцами, уверенный в том, что во всех невзгодах души целительна одна здравая, честная логика, он принялся объяснять:

– Что поделать, уж так повелось. Там, где уживается старое с молодым, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте дружеского кружка или даже семьи, являются провозвестники новой зари или фанатики или простые вестовщики, эти передовые курьеры неизвестного будущего. Они являться должны. Они являются по естественному ходу общественного развития. Тогда непременно завязывается борьба свежего с отжившим, больного со здоровым. Все бьются в поединках, как Горации и Куриации. Можно жалеть, что борьба беспощадна. Можно не участвовать в ней или пытаться смягчить её крайности. Приходится страдать, когда она пройдет по тебе и поломает тебя под себя. Но приходится признать её неизбежность. Приходится выдержать, если она обрушится на тебя.

Александр Васильевич воскликнул с искренним возмущением, преступая ногами, обутыми в прекрасные сапоги, кому-то угрожая рукой:

– Для чего вы уговариваете меня? Ну, нет! Я упрямей, чем столб. Своротить меня невозможно! Горации и Куриации? Но это же пальба по своим! Разве мы с вами против прогресса? Разве мы не хотим, чтобы народ был свободен, чтобы у нас уважались права человеческой личности, чтобы у нас, наконец, уважались законы? И разве подходящее время спорить о том, мало этого или много, когда ничего этого у нас ещё нет?

Ему стало неловко, что он всунул не к месту свой здравый смысл, который, как оказалось, ещё больше взвинтил и без того страдавшего человека, помедлил, надеясь молчанием его охладить, и сумрачно согласился, недовольный собой:

– Ну, об этом, я полагаю, спорить не время всегда.

Александр Васильевич не охлаждался, напротив, к его удивлению разгорячился совсем и запальчиво подхватил:

– А я и не стану! Я отделяюсь от всех прежних партий, однако же не ставлю себя во враждебное отношение к ним. Сочувствуя всякой деятельности на пользу просвещения общества, на пользу прогресса, я в своем журнале не допущу даже возможности этой мелкой полемики, которой понапрасну задирают друг друга. Как ни смелы мои литературные отзывы, я не позволю забыть, что спорим мы не с врагами, а с товарищами, с нашими литературными братьями, с которыми делаем общее дело, то есть просвещаем Россию, с которыми идем разными дорогами, но идем к одной общей цели, то есть к нашей общей свободе. И когда я принял журнал, редакция не имела сотрудников, но едва я начал завязывать дело, вокруг меня тала собираться фаланга, которая жаждет труда горячего, честного, и пусть дерутся другие, а я сделаю всё, чтобы нас связала сердечная близость!

Он удивился, расширил глаза, с усмешкой спросил:

– Так, выходит, по этой причине вы отказываетесь подписывать вши статьи даже буквой?

Александр Васильевич ответствовал гордо и пылко:

– Да, именно по этой причине я отказываюсь подписывать мои статьи даже буквой!

Восхищение и досада столкнулись, спутались в нем. Он проговорил с укоризной:

– Я давно хотел вам сказать, но не считал возможным мешаться, дело-то не мое, хоть и общее… Однако начал теперь, поздно уж отступать… Вы поступаете наперекор своим, и литературным и другим, интересам. Публика не знает вас как журнального критика, ваше имя не привлекает её, и вы очень можете потерять на подписке. Да и общее дело… Выиграет ли оно, когда вас не станут читать?

Александр Васильевич отмахнулся презрительным жестом:

– Пропади они пропадом эти подписчики, за деньги не купишь друзей, а мне дороже денег душевная связь.

Ему сделалось тяжело и тоскливо. Отчаяние, бессилие щемили его. Слишком многое Дружинин невольно напомнил ему. Мысли теснились, предметы, люди, события, книги, вовсе разные, один другому как будто чужие, причудливо связывались, сплетались, неожиданно дополняя и объясняя друг друга. Ему припомнился Гамлет, припомнилось детство, припомнилась юность Дружинина.

Рассказывали, да Дружинин и сам говорил, да и он своими глазами видел и убедился вполне, что мать его была тихой, доброй, непритязательной женщиной, отец был до крайности честным, доверчивым, внимательным к людям, гостеприимным, хлебосольным не в меру. Оба страстно любили детей, лелеяли их, как могли, ничего не жалели для их воспитания.

В сравнении с другими семействами, в сравнении с детством Тургенева, щедрина, эта семья, может быть, представлялась особенной, наиболее благоприятной для правильного роста ребенка. Впрочем, он лично не находил в этой семье ничего необычного. Доброта, благородство и честность были нормальным проявлением светлой стороны человеческой. И не удивляло его, что в своем семействе Дружинин воспринял естественно, без натуги мягкость и доброту, даже какую-то нежность души, для чего-то уже много позднее облачив свои русские добродетели в тугой английский мундир, не приходивший по мерке, натура теснила, мундир трещал по всем швам. Ничего странного не находил он и в том, каким образом потекла его жизнь.

Шестнадцати лет Дружинина поместили в Пажеский корпус, девятнадцати выпустили в гвардейский полк. Казалось, блестящая карьера была обеспечена, товарищи везде и всюду любили его, в душе Дружинина, по всей видимости, не происходило никакого разлада, никаких особенных испытаний, никаких тревог не ломало души. Всё, в общем, складывалось благополучно и счастливо.

Благополучие, счастье находил он естественным. Очень многие так же благополучны, очень многие так же не ведают ни больших испытаний, ни ужасных тревог. В этом смысле Дружинин не отличался ничем о других. Разве только сильным пристрастием к книгам, слишком странным в армейской, тем более в гвардейской офицерской среде. Дружинин не слыл ни львом, ни героем. Все его видели джентльменом, то есть честным, добрым, порядочным человеком, каких тоже довольно много на свете, каким был, как ему представлялось, шекспировский Гамлет. Оба, и Дружинин и Гамлет, могли бы светло и невинно прожить свою жизнь, если бы в мире, который им достался на долю, тоже всё было бы светло и невинно. По их доброй, мягкой натуре ни того ни другого не тянуло столкнуться с горькой, подчас страшной действительностью. Это она сама, неласковая действительность, вдруг заставила открытым взглядом взглянуть если не на все, то на многие ужасы жизни, найти неправду, ненависть и вражду на месте светлого облака правды, братской дружбы, любви, в которые верили свято, которыми прежде имели возможность жить изо дня в день.

В сущности, о таких переменах он и писал свой непокорный роман. Если вдуматься, взглянуть непредвзято, Илья тоже был джентльменом, то есть добрым, честным, порядочным человеком, за что он Илью в самом деле с каждым днем всё больше любил. Илье тоже выпал на долю злой жребий взглянуть, впрочем, на одни только малые ужасы жизни, шероховатости, вернее сказать. Ещё и тем судьба отличила Илью, что не наградила его неуживчивой натурой борца. Илья просто-напросто спрятался, ушел в свою скорлупу, закрыл поспешно глаза, лишь бы не заглядывать в бездны.

Дружинин не избежал этой участи. Его идеалом была беспечная, бескорыстная дружба. Для кого-нибудь, обремененного высшими целями, это, может быть, слишком немного, но в конце-то концов люди ни о чем не мечтают так страстно, как быть любимыми и любить.

Идеал Дружинина оскорбили, мечту о бескорыстной дружбе попытались опошлить, отнять, и мягкий, добрый, отзывчивый, порядочный человек поневоле втянулся в борьбу, превратился в мстителя и судью, тоже доброго, мягкого, не во имя победы над злом, а лишь для того, чтобы сделаться искупительной жертвой.

На несчастье его, наступило поворотное время, время вражды, а не мира. Мягким и добрым подходящего места в таком времени нет.

Предчувствовал ли такой поворот его мягкий, добрый Илья? Слабость на туры ли или, может быть, мудрость увели Илью с поля битвы на его измятый диван?

Как знать…

Наверняка сказать теперь можно только одно: Илью ждала неизбежная гибель.

Зачем? Для чего? Кто назначил Илью искупительной жертвой?

Затянувшись сигарой, прикрывая глаза, он попытался самым благодушным тоном сказать:

– Ну что ж, благодаря вашей редкой энергии у нас будет ещё один полезный журнал.

Расслабленно откинувшись в кресле, свесив с поручней бледные руки, всё больше темнея лицом, Александр Васильевич ответил негромко:

– Если бы так.

Он понимал, что обстоятельства давят на Дружинина с такой дьявольской силой, что тому никак нельзя отступать. Он убедился давно, что Дружинин в самом деле упрям, точно бык, своей волей уже не отступит, лоб расшибет, а не отойдет от стены, не предпочтет диван и покой. Это была иная расслабленность, скорее усталость, и он находил, что эта расслабленность ещё больше роднит Дружинина с Гамлетом, что она не от малодушия, не от слабости воли, но от тяжести обстоятельств, от невольного жуткого ощущения, что кто-то приготовил тебе немилую роль искупительной жертвы.

С замиранием сердца, стараясь не выдать характера своих размышлений, он так же негромко спросил:

– Вы сомневаетесь?

Выставляя аккуратную эспаньолку вперед, слабо шевеля пальцами левой руки, Александр Васильевич ответил поспешно, точно прыгнул очертя голову вниз:

– Нет, я не сомневаюсь в себе. Я сделаю «Библиотеку для чтения» нашим лучшим литературным журналом. Разумеется, с художественным отделом без Тургенева, Толстого и Григоровича достанет забот, однако и тут я уже кое-что сделал. Братья Майковы, Аполлон и Владимир, вызвались помогать. Тургенев прислал ко мне Елисея Колбасина, который будет полезен для старой российской словесности. Ермил дал мне «Старую барыню», есть у него начало большого романа «Тысяча душ», обещает выйти отличная вещь, по силе что-то близкое с «Мертвыми душами», тоже предназначена мне. Художественный отдел станут продовольствовать Михайлов, Соллогуб, Потехин, Лажечников и Авдеев. Могу рассчитывать также на Щедрина. Наконец, Гончаров как будто взглянул на меня благосклонно. На несколько месяцев материалу запасено. Имеется кое-что свежее, начинающие явились, не без таланта как будто. С этой стороны я спокоен. Страшит меня один «Современник».

И жаль ему стало Дружинина, и восхищался он им, и клял себя за спасительную привычку затаивать лучшие чувства, и помочь ему клялся при первой возможности, и понимал, что этому человеку не поможешь ничем, и с ужасом вдруг ощущал, что и сам бы мог угодить в козлы отпущения, не опомнись он вовремя, не прими должных мер, и вдруг оторопело, со сжавшимся сердцем задавался вопросом, надолго ли сумел оградить, обезопасить себя.

Поглядев с вниманием на окурок, медленно опустив его в пепельницу, так же медленно выбрав другую сигару, разминая её точно ватными пальцами, он отметил с неуместной, неловкой беспечностью:

– Пол крайней мере, на первое время страшиться не видно причины. Помнится, они как-то писали про вас, что не сомневаются в том, что вы журналу дадите новую жизнь, упоминали ваши достоинства как писателя, отмечали общее уважение, каким вы заслуженно пользуетесь в среде литераторов, и даже независимость вашего положения, и обширную начитанность, и тонкий вкус, и верный такт, и что-то ещё, не упомнишь всего, так обильно вас расхвалили. Как видите, в «Современнике» относятся к вам вполне дружески, по-моему, даже немного боятся.

Александр Васильевич резко отвернул голову, невидящими глазами воззрившись в окно, и голос стал глухим и неровным:

– Я отдал «Современнику» десять лет, целый кусок моей жизни. В один день они этого не позабудут. Со своей стороны и я сделал всё, чтобы наши редакции сплотила тесная дружба.

Да, он видел, намерения обеих сторон выходили благородны и честны, казалось, никто не хотел враждовать, но с одной стороны возвышалось бережливое уважение, даже почтительный пиетет к стародавним культурным традициям, другая самоотверженно, страстно искала новые истины, новые идеалы, отвернувшись именно от этих традиций, отвергая эти традиции все целиком, не делая никаких исключений. Столкновение было неотвратимо.

Он тоже не хотел ни с кем враждовать. Отвергая крайности той и другой стороны, он тоже искал новые истины, новые идеалы, но искал так, чтобы оставалось законное место традиции, то есть истинным добродетелям, выходившим из наших светлых начал, в противном случае новое, разрушив традиции, отбросивши будто бы устаревшие добродетели, выводя новые из холодного разума, а не из светлых начал, поскользнется, не взойдет в поток жизни, не зацепится за него, не сольется с вечно живыми началами, останется мертворожденным, в то же время потребует многих и многих искупительных жертв. Он попадал в положение между двумя сторонами, в положение неудобное, бесприютное. В таком положении приходилось быть осторожным.

И он тоже спрятал лицо, с видимым наслаждением внюхиваясь в дразнящий аромат хорошей сигары, позабыв, что хотел её раскурить, и с видимым удовольствием подхватил:

– Вот видите!

Александр Васильевич поднялся, шагнул нетвердо к столу, оглядел его поверхность всё ещё не видящим взглядом, поднял пухлую рукопись, уставился на титульный лист, едва ли разбирая слова, и раздраженно отрезал:

– Я вижу, что «Современник» не любит искусства.

Он сознавал, что Дружинин заносит ногу над пропастью, поскольку в сознании общества искусство отодвигается в сторону, если не запирается на время в кладовку, что необходимо по-дружески схватить его за руку, удержать на краю, однако сознавал также и то, что никого удержать невозможно, и, поднимая глаза, опуская сигару, осторожно, мягко напомнил:

– Искусство не составляет всей жизни, мой друг.

Перебирая рукописи, присланные на отзыв, проглядывая названия, тут же укладывая их в аккуратную стопку, вероятно, не слыша его, Александр Васильевич укоризненно продолжал:

– Без нашей помощи Некрасов запустит редакторские дела. Отличных качеств в Некрасове много, я почитаю его почти моим другом, но я не могу не признать, что для журнального дела он чуть ли не хуже Панаева, хуже которого и быть уж нельзя. Не желая худого, умея от чистого сердца войти в крайности бедного человека, Некрасов частенько поступает непозволительно, то безотчетно поддаваясь чужому влиянию, то доводя неаккуратность в делах до последних пределов, то нарушая все нормы приличия, оставляя без ответа письма, не просматривая рукописей, оставляя дела идти как придется. Вот вам факт вопиющий. Щедрин, воротившись из ссылки, начал «Губернские очерки» и мне первому их показал. Я тотчас увидел, что за прошедшие годы автор переродился вполне. Я нашел возможным сказать: «Вы теперь на настоящей дороге, это совершенно не похоже на то, что вы прежде писали». Я благословил его печатать без промедления, но в то время моим журналом был «Современник», и я дал рассказы Тургеневу. Поэтичный Тургенев открыл в них мало поэзии и отозвался о них: «Это не литература, это черт знает что!» Последнее слово принадлежало Некрасову. Надобно было учесть, что в его руках оказался ещё первый опыт после долгого перерыва, что человек прошел через сильные испытания и для него эта книга имеет особую цену. Однако же Некрасов отказался печатать, то ли вовсе не прочитав, по обычаю, то ли опасаясь цензуры, и «Губернские очерки» пошли в «Русском вестнике» у Каткова, который ничего хорошего не упустит и цензуры никакой не боится.

Да, уж это зашло далеко, не поможешь ничем, в несколько лет Дружинин сожжет сам себя необузданным пылом страстей, лишь прикрытым маской английского джентльмена, как сжег себя в свое время Белинский, только у Белинского всё было открыто, наружу, каждая вспышка на исхудалом нездоровом лице, а этот норовит заморозить себя на английский манер, но этот манер, может быть, ещё хуже, скрытые страсти жгут, разрушают быстрей.

Голос инстинкта, а за ним и голос здравого смысла шептал, что лучше всего отстраниться, в сторону отойти.

Он закурил наконец и устало сказал:

– Что же мы всё говорим, говорим? Давайте-ка лучше пить кофе. У меня кстати есть ваш любимый «бурбон».

Сердито ударив по рукописям, которые с мягким шумом рассыпались и повалились на стол, Александр Васильевич слабым сорвавшимся голосом вскрикнул:

– Не сбивайте меня!

Его крик был именно то, чего он опасался всегда, и с Дружининым сделалось как-то больно, нескладно, нехорошо. Не хотелось продолжать разговор, оборвать его тоже было нельзя. Он внезапно подумал, что вся эта застылость, омертвелость Ильи тоже может быть внешней, не такой, как застылость Дружинина, не воспитанной, нарочито натянутой на себя, а наслоившейся постепенно, как пыль на столе, бессознательно, в силу привычки, положим, в силу семейных традиций или по вялости темперамента. Дело вовсе не в том. Дело-то в том, что за мертвенной внешностью застыло не всё. Не тлеет ли там огонек и, если тлеет, если ещё не угас, что поддерживает его, что может снова зажечь, впрочем, если надобность зажигать?

Он затянулся, поднялся и просто, дыша дымом, сказал:

– Я вас не виню.

Опираясь о стол, бледнея и горбясь, Александр Васильевич тихо, жалобно попросил:

– Простите.

Пройдя неторопливо по комнате, остановившись у шкафчика, где под ключом береглись наброски романов, часто и жадно куря, он рассудительно возразил:

– Если хотите, у Некрасова, на мой вкус, серьезный недостаток один: слишком мало он образован, однако теперь, когда к журналу привязаны Тургенев, Толстой, этот недостаток едва ли станет заметен, к тому же первоклассная проза ему обеспечена, на год или два.

Стараясь вновь уложить рукописи в аккуратную стопку, беспрестанно ровняя ладонями дрожащих мелко, страдальчески рук, не глядя ни на него, ни на рукописи, не подняв головы, Александр Васильевич, видимо натягивая ледяную корректность английского джентльмена, прерывисто, негромко ответил:

– Ну, я полагаю, эти истории недопеченных денег, не совсем объяснимых счетов, невежливых приемов и затерянных рукописей всё же останутся, хотя дай ему Бог, чтобы нынешнее путешествие его освежило.

Облокотившись о низенький шкафчик, постукивая ногтями по прохладному гладкому дереву, он вновь перебил:

– Что слышно, как ему в Риме?

Оставив рукописи, так и не приведя их в прежний порядок, медленно распрямляясь, закладывая левую руку в карман, Александр Васильевич ответил спокойней и суше:

– Пишет, что в Риме весна, и я буду рад, если это заставит его поглубже заглянуть внутрь себя, при его громадном уме и свежей частице ещё не совсем заглохшего сердца оно может статься. Однако напрасно он думает, деньгами к себе никого не привяжешь. То есть привяжешь одних бесчестных людей. Необходима прочная душевная связь. Они там не любят искусства. Некрасов бессилен их образумить. Соглашение с лучшими из писателей, едва вступив в силу, уже под угрозой неисполнения. Они там решительно всех гнут под гоголевский ранжир, от всех авторов требуют гоголевских сатир, а наша литература уже вышла из Гоголя, наша литература дальше пошла. Освобождаясь от Гоголя, Тургенев станет самим собой окончательно, Толстой вовсе независим от Гоголя, и оба уже теперь не желают работать для «Современника». Тургенев поспешил обещать мне «Поездку в Полесье». Толстой свою «Юность», назначенную туда, присылает ко мне на редакторский отзыв. Что будет дальше, предвидеть нетрудно. Пройдет год, пройдет два – «Современник» опустеет писателями, и мы потеряем его.

Он устал. Ему хотелось прекратить бесполезные толки о том да о сем. Жизнь идет, не справляясь, чего мы хотим. Он примиряюще улыбнулся:

– Вы слишком мрачный пророк.

Держа руку в кармане, трудно дыша, Александр Васильевич подступил к нему совсем близко и с болью проговорил, сильно морщиня лицо:

– Сбивает всех Чернышевский. Открыл, что искусство является всего-навсего суррогатом действительности, и с пренебрежением гнет всех за то, что суррогат приходится ему не по вкусу. Этого халдея время от времени надобно бить палкой по голове, тогда он может быть даже полезен, голова у него не без сведений, работает быстро, и видно, что пишет с охотой. Выход я вижу один: чтобы Тургенев, Боткин, Толстой отодвинули теперешнюю редакцию и сами стали господами в журнале.

Он с грустью наблюдал за Дружининым. На его глазах противник утопий сочинял собственную утопию, проповедник дружбы и братской любви предлагал насилие против того, с кем расходился во взглядах. Он рассмеялся невесело:

– Простите, простите меня ради Христа, вот… представил себе… Тургенева… с палкой…

Александр Васильевич смерил его возвышенным взором:

– Ну, ваши штучки всем известны давно.

Воображение, вдруг разыгравшись, представило Тургенева с палкой в большой толстой руке, занесенной над рыжеватой головой Николая Гавриловича. Выходило черт знает что. Он засмеялся громким, искренним смехом, тогда как Дружинин, изображая решимость и власть, но без твердости в голосе, продолжал:

– Нам необходимо взяться всем вместе. Ежели Толстой и Тургенев станут распоряжаться в журнале, я тем решительней стан действовать в «Библиотеке». Моё имя любимо в литературном кругу, я стою в первых рядах, голова моя наполнена сюжетами прекрасных статей, я работаю страшно, средним числом всякий день исписываю три голландских листа. И повторять не устану в каждой статье, что искусство действует прежде всего не на способность логически мыслить, а на врожденную во всяком человеке потребность ясности, счастья, что искусство вызывает ощущение блаженства, радости жизни. Я буду настаивать, что интересы минуты скоропреходящи для истинного искусства, что человечество, непрестанно меняясь, не меняется в одних только идеалах вечной красоты, правды, добра и что в бескорыстном служении этим истинным идеалам должен видеть свой вечный якорь настоящий художник, каковы Тургенев, Толстой, каков вы.

Он понимал, что для Дружинина эти мысли слишком серьезны и важны. Он и сам не жаловал минутных сюжетов, а значит многое мог бы на эту серьезную, важную тему сказать, но никого переспорить нельзя, да и замучили его серьезность и важность, работа ждала на столе. Он с видом блаженства проговорил:

– Правда, добро, красота – как хорошо!

Сладко прижмурил глаза и головой покачал, причмокивая губами:

– Слов нет, как хорошо!

И вдруг трезвым голосом возразил:

– Однако человечество, непрестанно меняясь, не меняется в идеалах собственности, пропитания, комфорта и лени, ибо сказано: «Хлеб насущный даждь нам днесь».

Опустив и другую руку в карман, выгибаясь в спине, Александр Васильевич с холодным самозабвением продолжал, не слыша или не желая слушать его:

– Вы мне говорили, что Кушелев тоже затевает журнал. Вам следует пробраться в редакцию, чтобы прибрать её постепенно к рукам и утвердить в неё наш дух. Вместе с другими первоклассными представителями, вы для меня художник чистый и независимый, художник по призванию, по всей целостности того, что уже сделано вами. Вы, естественно, реалист, да ваш реализм постоянно согрет глубокой поэзией. По наблюдательности, манере творчества вы достойны быть представителем натуральной школы, однако вше литературное воспитание, влияние любимейшего вашего учителя Пушкина навеки отдаляют от вас возможность бесплодной, сухой натуральности. Ваш дух независимости и чистой поэзии, утвердившись в редакции, не допустит и в этот журнал посредственной натуральности. Тогда мы дружно ударим…

Он подсказал безмятежно:

– … палкой…

Александр Васильевич укоризненно взглянул на него, но стал уже холоден и слабым голосом решительно заключил:

– … по настоящему направлению нашей литературы, уведенной с истинного пути так называемой теорией полезного искусства!

Обнаружилось, что сигара уже нагорела. Он сделал движение, чтобы взять пепельницу и осторожно сбросить столбик пепла в неё, однако Дружинин тронул его за плечо, и столбик голубоватого пепла, сорвавшись, упал на ковер, испачкав его. Следя, как несколько чешуек безмятежно кружились в неподвижном воздухе комнаты, он насмешливо протянул:

– Рад бы помочь… независимостью в первую очередь… да где мне… с рогатками да с дубьем…

Лицо Александра Васильевича сделалось некрасивым, губы легли прямой линией, усы, растопырясь, обвисли, голос срывался, но оставался негромким и ясным:

– Прошу вас… хоть иногда… говорите серьезно.

Ему же хотелось шутить, шутить бессердечно и зло, но он видел, как больно ранят его шутки Дружинина, как Дружинин боролся с собой, защищаясь от них, не позволяя себе взять такой же обидный, если не издевательский тон. Он понимал, что, прибавив ещё зернышко перцу, он наконец разглядит обнаженную, английской чопорностью не прикрытую душу, и новая острота уже змеилась на языке. Он все-таки оставил её при себе и произнес дружелюбно:

– Мои шутки не всегда бывают уместны, вы правы, мой друг, о серьезных вещах рассуждать пристало серьезно.

Александр Васильевич слегка покивал:

– Я хочу, чтобы вы были с нами, именно вы.

Подставив ладонь, чтобы пепел не сыпался на ковер, держа над ней недокуренную сигару, он вдруг негромко, но быстро заговорил о серьезном, которое всё последнее время терзало его и не давало спать по ночам:

– В самом деле, мы, может быть, подходим к одному из самых ответственных и любопытных моментов нашей истории. Давние отношения меняются у всех на глазах, но сколько смутного, неожиданного таится в каждом перевороте. Множество вопросов, тесно связанных, переплетенных друг с другом, потребуют разрешения. Станем ли мы в самом деле свободны? Свобода нам пойдет ли на пользу? По крайней мере на первое время? Не погубит ли нас наша привычка к бездействию? Сможем ли мы использовать те права, которые нам предоставят? Достанет ли в нас чувства долга, чувства ответственности перед собой, перед обществом, перед людьми? Сможем ли мы плодотворно трудиться, оставшись безо всякого принуждения? И какие примет формы освобожденный труд? Не сделает ли он человека ещё более жестким, жестоким? Не предпочтительней ли в этом смысле наша исконная леность с её мягкостью и добротой? Не превратится ли русский в то механическое чудовище, которое мне довелось наблюдать в вашей излюбленной Англии? Воспитает ли свободный труд, с его предприимчивостью, с его конкуренцией, совесть, честь, доброту и чуткость к прекрасному, то есть всё то, что вы величаете вечным предметом истинного искусства? Что победит: материя или дух, алчность приобретения или скудость безделья, цивилизация или старые, изжитые, но милые формы?

В своих размышлениях, во время долгих прогулок, ещё более во время бессонных ночей он обдумывал эти вопросы в разбивку, то один, то другой, смотря по тому, на что натыкалась внезапно возбужденная мысль. Впервые он поставил их в один ряд. Конечно, он мог бы перечислять ещё и ещё, но с него и этого было довольно. Всё равно на эти запросы ответов теперь нельзя было дать. Такого рода вещей предвидеть нельзя. Одно равнодушно текущее время должно показать, в какую сторону, на какие пути поворотит преображенная жизнь. Эта истина была его убеждением, он приучал себя в будущее глядеть хладнокровно, и всё же непредвиденное ошеломляло его. Ему становилось не по себе. Он вопрошал смятенно, в тревоге, а не лучше ли с переворотом повременить, не лучше ли ещё хоть немного отодвинуть его, чтобы будущее стало ясней, но он именно понимал, что ничего не станет ясней, пока жизнь не перевернется вверх дном, что до переворота жизни ничего предвидеть нельзя, что всё туманное станет проясняться только тогда, когда в водовороте крутых перемен начнут меняться отношения между людьми, что весь труд понимания ещё впереди.

Всё держа сигару над раскрытой ладонью, глядя Дружинину прямо в глаза, запрятывая поглубже растерянность, он продолжал:

– Ещё нет возможности дать ответы на эти запросы, эти запросы можно только поставить, и сколько тут предвидится мнений, сколько жарких споров должно прогреметь, сколько должно родиться вражды, сколько пролиться чернил, пока выработается, ошибками и прозрением, что-то единое и, возможно, близкое к истине.

Крупица горящего табака упала ему на ладонь. Он сморщился, поспешно сдунул её, прошел, огибая Дружинина, неподвижно стоявшего перед ним, жадно затягиваясь несколько раз на ходу, бросил в пепельницу короткий окурок и сказал, проведя чистой рукой по лицу:

– Мы только на пороге великой эпохи брожения, и в ней место найдется не всем. Кто скажет: кто из нас станет к месту, а кто окажется лишним? Осадка ещё слишком мало, чтобы судить по нему и заранее объявлять, что истина уже досталась тебе. Ещё невозможно определить, в какую физиономию улягутся эти сбивчивые, едва проступающие черты. Дай только Бог, чтобы не для одних только крестьян оказалась эта физиономия светлой.

Он поворотился к Дружинину, присев на крышку стола, упираясь сзади руками:

– Вы именуете мня реалистом? Прекрасно! В таком случае я себе позволю заметить, что дело обновления двинуто так мало вперед, что ещё почти остается на месте и наблюдатель из настоящего положения ещё не может вывести верного заключения о будущей участи целой нации, не имеет права делать никаких заключений. Наблюдателю остается только следить, собирать очевидные факты или очертя голову создавать целый мир разнородных догадок. Следить, собирать я способен, от догадок увольте, это занятие я почитаю бесплодным, пусть другие мыслители упражняются в нем, если пришла охота присвоить себе роль Провидения, мне эта роль не по средствам. Что же мне делать в кушелевском журнале? Кстати, Кушелева я видел на днях, он желает познакомиться с вами.

Александр Васильевич снова приблизился, склонив голову набок, взглядывая на него снисходительно:

– С Кушелевым я познакомлюсь, а теперь мне очень, я бы сказал, до крайности жаль, что вы такой тугодум, что вам так трудно решиться в том деле, где так необходимы теория и трезвый расчет.

Он согласился:

– Теория мне не далась.

Александр Васильевич заключил с холодной шутливостью:

– В таком случае даю вам время на размышление и отпускаю вас по Европам, даже уверен, что Европа подскажет вам кое-что и вы, воротясь к родным берегам, наконец поймете меня. Ну, а собираться вместе нам все-таки необходимо почаще. По этой причине мы должны совместно отпраздновать ваш внезапный отъезд.

Он не сдержал себя и спросил как можно серьезней, вытянув руку, согнув её в локте, точно салфетку держал:

– Прикажете водки подать?

Александр Васильевич улыбнулся величественно:

– Устройство ужина я беру на себя.

Он развел руками, добродушно смеясь:

– Незаменимый вы человек.

Подав руку, едва двинув пальцами, подражая будто бы англичанам, которых никогда не видал и которые в Лондоне, по его наблюдениям, оттискивали друг другу руки, точно сбирались их оторвать, Александр Васильевич вдруг принагнулся к нему:

– Да, вот ещё о чем душевно вас попрошу: если завернете в Париж, обойдитесь потеплее с Тургеневым, он что-то сильно хандрит, письменно всех уверяет, что таланта с определенной физиономией не обнаруживает в себе, как будто он только что не явил вполне определенной физиономии в «Рудине» и особенно в «Фаусте», и настаивает по этому поводу, что поэтические струнки его отзвучали и что он всё своё, что начал в Париже, на куски изодрал. Одним словом, очень худо ему с этим суррогатом действительности вариться в одном котелке, уж скорей возвращался бы к нам. Ну, вот вы и ободрите его как-нибудь.

У него невольно дрогнули губы, и он обещал:

– Я поеду к нему.

Дружинин сделал свой гвардейский поклон, элегантным движением взял со стола свою лощеную шляпу и удалился торжественно, точно царский прием покидал.

Глава двадцать первая

Перед ужином

Взглянув на прерванный очерк своего путешествия, раздумавшись о несчастном Тургеневе, Иван Александрович ещё долго стоял над заглохшим столом. Несколько дней после этого был неразговорчив и замкнут, подолгу одиноко бродил по пустынным каналам, ни разу не заглянул к Старикам и уединенно обедал в гостинице «Франция».

Тем не менее к условленному сроку закончил очерк о своих приключениях в Восточной Сибири и сам снес в «Библиотеку для чтения». Александр Васильевич принял рукопись с искренней радостью и что-то очень уж скоро прислал корректуру. В корректуре Иван Александрович многое выправил, но остался все-таки недоволен: местами пусто казалось, местами плоско, местами темно.

Конец месяца прошел как всегда. В начале другого он помялся, помаялся и пустился описывать для «Русского вестника» свое плаванье в Атлантических тропиках.

К его удивлению, ужин имел быть у Клеса. Принимая это известие за молчаливую шутку Дружинина, который отверг Донона и Демута, он облачился в спокойный темный сюртук, но никакого ужина ему не хотелось. Знал он эти пиршественные собрания по поводу, а больше без повода и ничего хорошего не думал о них.

Готовясь чахнуть от скуки перебранок и тостов, он, разумеется, не спешил, рассчитывая явиться как можно после всех остальных. Он привольно посидел в своем стареньком вольтеровском кресле, в каком и дядя Адуев любил посидеть, глубоко отвалившись назад, раскинув расслабленно руки, далеко вытянув ноги в блестяще начищенных сапогах, молчаливая гордость угрюмого Федора. Праздные пальцы ласкали сигару. Сигара была золотистой, точно бы смуглой, не влажной, как веник, но и не пересушенной до хрупкости старой соломы. Он затягивался блажено, делая долгие промежутки. Аромат был тонкий и мягкий. Струйки дыма спокойно скользили вверх, почти не виясь. В голове блуждали нестройные мысли.

Чемодан собрать самому, Федор перепутает всё… Свернуть ковры… если не приказать, ни за что не свернет, а новые обои… вроде бы темноваты… эти ещё хороши, только вот несколько беспокойна квартира… Известное дело, русский человек не научился работать, как немец… хоть из писателей, ни один не работает всякий день, разве Дружинин, так и того обратили в посмешище… Не за чем ехать, всё уже всё равно… и к этому Клесу… не опоздать бы… Разумеется, обязать себя можно… и можно заставить, однако из обязанности выходит нехорошо…и Дружинину далеко не всё удается… сам Николай Васильевич… одной работой… не взял… и Федор непременно сопьется, надо, надо что-то придумать… и Штольца пересахаривать нельзя…

Он понес сигару к губам, и пепел упал на борт сюртука. Он мрачным взором уставился на это неряшество, которое чуть ли не больше всех прочих было противно ему, вопрошая угрюмо, отчего это вдруг задрожала рука.

Федора надо… почистить… не то рядом с Ильей… кому-нибудь непременно представится… моим идеалом… такая кругом чепуха… немногие понимают тонко искусство, а этот Штольц…

Он вскочил, не чувствуя тела, рассыпая пепел сигары вокруг, и, твердо держа её на уровне рта, забыв затянуться, нервно завертелся в тесноте кабинета.

Всякое дело требует жесткости… не в творчестве, нет, это другое… хотя, может быть… однако творчество преображает, тогда как Штольц не творит, этого нет. Штольц именно не способен творить… Штольц может выделывать фарфор и чулки, ему всё равно… из выгоды всё у него… всё у него принуждение… твердость и власть… из выгоды не творят… ремесло…

Зажав сигару в зубах, он рукавом счистил пятно с сюртука, неприметно, несколько боком, точно идти не хотел, выбрался в коридор, открыл низенький шкафчик в углу, извлек веник, понес в кабинет, размышляя о том, что в Штольце должна проскользнуть какая-то сухость души, бесцеремонность должна хоть на миг проступить, возвратился, взял также совок, осознав, что необходим эпизод, в котором обнаружится вдруг, однако ненавязчиво, ненавязчиво, да, а очень, очень правдиво, легко, в его обычной скрытной непринужденной манере будто праздной пустой болтовни, причем в эпизоде не участвует Штольц, в этом изящество, тонкость намека, Штольц, так сказать, фигурирует, даже несколько вскользь.

Поискав глазами бумагу, он примостился к столу, держа совок и веник в руке.

Положим, положим… Тарантьев… в нем это есть… кстати пришлось… обжулит Илью… вдвоем с кем-нибудь, потому… собеседников у этаких не бывает, сообщник необходим…

Он пристроил совок и веник к боку стола. Большие листы хорошей белой бумаги высились перед ним внушительной стопкой, однако этих хороших белых листов всегда было жаль. Он покосился на них и стал искать бумажку похуже.

Штольц спасет друга от полного разорения, это действительный друг, без ужимок и клятв, однако… всякому делу окраску делает такт… видимость должна быть иная… благородство, спасение друга, что и лучше всего… а тут канальи, мол, жулики, какие с канальями деликатности, наших-то жуликов впору дубьем…

В какой-то вчерашней рецензии на чью-то жидковатую, из-за денег стряпню обнаружилась чистая половинка листка. Он провел по сгибу ногтями и не совсем ровно отрезал ножом.

Из каналий, из жуликов Штольц и вытряхнет душу…

В руке само собой явилось перо. Ему виделся генерал, коренастый, осанистый, походивший отчасти на борова, крошки бисквита на неопрятных губах, но он с сомнением поглядел на этого генерала.

Пожалуй, это и есть сухая, бесплодная натуральность… слишком возможно узнать… и до пенсии ещё… далеко… Хорошо бы гвардейский поклон, тоже изящество, блеск, однако… Дружинин не заслужил… у Дружинина маска одна… а признают… непременно подумают… Дружинин же изумительный критик… у Николая Васильевича, у Федора Михайловича тоже имеется по генералу… бесплодное подражание… стыдно уж… «Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку»… нынче уж этак нельзя…

Он так крепко и долго стискивал в зубах кончик сигары, что сигара размокла, стала сгибаться, понемногу книзу клонясь.

Лучше всего не выводить генерала на сцену… Вообще генерал… Фантом, так сказать… Одна тень… Сам Тарантьев его не увидит…

Он выбросил сигару и расстегнул тесноватый жилет, не примечая за этими пустяками, как очутился в обыкновенном трактире, где-то нВ Выборгской стороне, куда забредал иногда во время своих бесцельных долгих прогулок по тихим местам. На окраине Города такого рода трактиры попросту зовут заведеньями. В заведении оказалось нелюдно, тепло. Неряшливые лакеи вразвалку, точно бы нехотя, подавали графины, закуски и чай. Этот тип, сообщник Тарантьева, оказался Иваном Матвеичем, черт знает откуда взялся, однако это потом и потом. Иван Матвеич в заведении пристроился к вечеру, Тарантьев давно со страхом и нетерпением его ожидал, тотчас поспешно спросил:

– Что, кум?

Иван Матвеич так и огрызнулся в ответ:

– Что! А ты как думаешь, что?

Он спохватился, кинул реплики на бумагу, задыхаясь от спешки, изображая на месте букв какие-то престранные закорючки, почти не отделяя друг от друга слова:

– Обругали, что ли?

– Обругали! – передразнил его Иван Матвеич. – Лучше бы прибили! А ты хорош! – упрекнул он, – не сказал, что это за немец такой!

– Ведь я говорил тебе, что продувной!

– Это что: продувной! Видали мы продувных! Зачем ты не сказал, что он в силе? Они с генералом друг другу ты говорят, вот как мы с тобой. Стал бы я связываться с этаким, если б знал!

– Да ведь законное дело! – возразил Тарантьев.

– Законное дело! – опять передразнил его Мухояров. – Поди-ка скажи там: язык прильпне к гортани…

Эпизод явным образом получался большой, поскольку небольших эпизодов он писать не умел. Он проглядел торопливо, перескакивая со строки на строку, как будто кто-то гнался за ним, угрожая дубиной. Вот как оно: сообщнику приметнулась фамилия!

Что ж, мог бы вылиться неплохой эпизод, однако тут ещё многое надо поправить. Ага, ага… И он тут же вычеркнул несколько лишних, слишком грубых или слишком прозрачных словечек, после чего разглядел, что эпизод был просто так, без малейшей связи с другими, которых не только не мнилось у него на примете, но о которых он и не думал пока, и выправлять, не представляя себе, какие сцены вставятся перед ним, было невозможно и глупо. Всё, что он видел, так это то, что вставит его куда-то в самый конец, и тогда…

Он застыл на мгновенье, швырнул с размаху перо, схватил исписанный плотно-преплотно листок, но смять и бросить его не посмел, со злостью передразнивая себя:

«Вот и прекрасно, в конец его, пристрой куда-нибудь ближе к концу! Вот только где он, этот конец, в каком месте прикажешь искать? Конца первой части ещё не видать, дур-р-рак!!..»

Его рассерженный взгляд упал на совок, приставленный к лохматому венику, в свою очередь приставленному к боку стола, резким звонком, не давая отчета себе, вызвал Федора и гневно спросил, указуя перстом:

– Это – что?!

Федор, исправно двинув плечом о косяк, встав неподвижно у самых дверей, набычив кудлатую голову, почти до колен опустив пудовые кулаки, медленно протянул, точно сделал ему одолжение:

– Знать не могу-с.

Он вскрикнул, с грозным лицом оборачиваясь к нему:

– Натащил!

Федор пожевал кое-как выбритыми губами:

– Не, это не я-с.

Он ядовито осведомился:

– С неба свалилось?

Федор рассудительно разъяснил:

– Никак невозможно с неба упасть. Вы сами, должно, принесли.

Смутно припоминая, что могло приключиться и так, он приказал:

– Не болтай!

Федор ступил тяжело, правой рукой поймал за ручку совок, переложил его в левую руку, поднял веник и вынес, недовольно сопя, точно на высший суд представлял доказательства полнейшей своей невиновности.

Иван Александрович, тоже чуть не сопя, всунул в петли пуговицы жилета и с брезгливым выражением на лице извлек из кармана часы. Времени оставалось довольно, однако он решил отправляться, чтобы ещё не придумать чего.

Повязав галстук, он вычесывал щеткой аккуратный пробор на полупустой голове, когда втиснулся Федор и, глядя в сторону, доложил:

– Там малый пришел.

Глядя в зеркало на мешки под глазами, не повернув головы, он безразличным тоном спросил:

– Какой ещё малый?

Федор с укором сказал:

– Краску принес.

Принагнув голову, искоса проверяя, какой получился пробор между прядками жидких волос, обнаружив с досадой, что нитка пробора завернула ближе к макушке, он поинтересовался лениво:

– Какую краску?

Федор растолковал, тяжело ворочаясь у дверей:

– Вы-то уедете, а у меня тут ремонт.

Он обернулся, держа щетку над головой:

– Ворованная?

С недоумением глядя ему прямо в глаза, Федор презрительно буркнул:

– Осталась, лишняя, говорит.

Он распорядился, бросая щетку на подзеркальник:

– Гони, к чертям собачьим гони!

Федор взглянул исподлобья:

– Просит дешево, малый хороший.

Он властно махнул:

– Гони, говорю!

Глава двадцать вторая

У Льховского

К Михайловской площади он отправился закоулками, лишь по привычке, машинально, почти не видя глазея по сторонам.

День отъезда всё приближался, и всё бессмысленней, бесполезней представлялось ему путешествие. В первом пылу, выходя от Мусина-Пушкина, он ещё верил слегка, что на водах поправит здоровье. Теперь он видел отчетливо, что это была наивная вера. Раздумавшись, припомнив, что знал из книг, из случайных бесед с докторами, он заключил, что невозможно поправить то, что разрушалось десятками лет. К тому же, он вновь возвратится сюда, вновь станет терзаться, читать впопыхах корректуры и разрушит вновь то, что поправит, если каким-нибудь чудом всё же поправит.

Что ж оставалось ему в путешествии? Одни чужие края, однако после трехлетнего плаванья и чужие края надоели ему. Свои края казались стократно милей.

У небольшого деревянного дома с высоким фундаментом терпеливо ждала забрызганная карета, запряженная цугом. Стрый кучер в хорошей ливрее и мальчик-форейтор в расстегнутой куртке безмятежно дремали на козлах, прислонившись друг к другу, чтобы во сне не упасть.

На заваленном мусором пустыре сражались в бабки оборванные мальчишки с румяными, разгоряченными лицами. Между мальчишками терся полупьяный верзила. Звеня медяками, зажатыми костистый кулак, верзила выложил наконец три копейки, заношенные до черноты, поставил под самую дальнюю бабку, отлетевшую в сторону, и крикнул сипя:

– Вали!

Неподалеку строился дом. На лесах, заляпанных известью, лениво перекрикивались праздные каменщики. Под лесами валялся битый кирпич.

У дверей кабака с шумом толпился пьяный народ.

На горбатом мосту торчал растрепанный нестарый мужик в зимнем треухе на голове. У ног мужика приткнулся раскрытый лоток. В лотке разбросан был кое-как мелкий галантерейный товар. Мужик, позабыв про лоток, сосредоточенно сплевывал в воду, разглядывая убегавшие слабые медленные круги.

По ту сторону, за мостом, серая баба, грузно сидя на гранитной ступени, предлагала каленые семечки, отмеренные банкой из-под французской помады.

Всё было знакомо до последней жареной семечки. Он мог бы рассказать о мальчишках, о каменщиках, о мужике, о серой натруженной бабе десятки простых и длинных, пожалуй, бесконечных историй. Он мог бы, не боясь ошибиться, представить, каким образом в глухом переулке оказалась щегольская карета с форейтором. Ему не составляло труда понять мужика, который, вместо доходов торговли, развлекал себя плевками с моста.

А в дальних краях он встретит только чужое, малопривычное, ещё меньше знакомое, но вряд ли новое для него. Новыми могут быть формы, в которые отлилась европейская жизнь, однако житейские отношения будут всё те же, нерусские, поскольку самые глубины на поверхности переменчивой жизни всюду неизменны и вечны. Можно держать какое угодно пари, что в Париже с моста не плюют, а в Берлине и в Дрездене не глазеют по сторонам. Там во всем суета и расчет, а цель жизни в достатке, в довольстве, в спокойствии жизни и, конечно, в любви, опять же не нашей, европейской любви. Возможно, одно одиночество и там тяжело, как везде.

Не меняя шага, он взглянул на часы. У него всё ещё оставался изрядный запас.

Пожалуй, и кстати.

Он пробрался глухими дворами, оказался около Зимнего, одну за другой отворил две тяжелые двери, выбрался на затененную двумя высокими стенами узкую набережную, перешел мостками через канавку и отворил третью дверь, которая вела в комнаты Льховского.

Никто не попался в темных сенях. В крохотной, тоже темной гостиной за чайным столом мирно сидели старая женщина и хрупкий подросток с умным чистым лицом.

Иван Александрович отвесил молчаливый поклон, собираясь пройти.

Женщина ответила широкой улыбкой увядающих губ. Подросток вцепился в него немигающим восторженным взглядом.

Он без притворства спросил:

– Как ваше здоровье, любезнейшая Елизавета Тимофеевна?

Елизавета Тимофеевна отвечала мужским раскатистым басом:

– По возрасту, и жаловаться грех, а вас и спрашивать не вижу нужды, прямой молодец.

Он запротестовал без обиды:

– Бог с вами, Елизавета Тимофеевна, старость давно на носу, доктора лечиться велят.

Она хохотнула басисто:

– Старость? Это у вас-то? Вам бы, по-нашему, по-старинному, только бы только жениться пора!

Это между ними была старая полушутливая тема, и он одно и то же отвечал ей каждый раз и каждый раз в его голосе поневоле проскальзывала печаль:

– Давно опоздал.

Она хитро улыбалась, прищурясь:

– Мне, как женщине, эти вещи куда как видней, однако же времени терять больше нельзя, справедливо. Женитесь-ка, а я и невесту найду.

Он значительно подмигнул:

– Женишься, ан волки заведутся.

Она рассмеялась коротким смешком:

– А вы караульте покрепче.

Он в притворном ужасе отбился руками:

– Вот, вот!

Она погрозила ему, как грозила всегда:

– Глядите, Иван Александрович, время упустите, время-то не воротишь назад.

Он развел руками, занятыми тростью и шляпой:

– Стало быть, не судьба.

Она посоветовала с задором:

– А вы супротив судьбы! Да не хотите ли чаю?

Он склонил голову:

– Благодарствую, не хочу, а вот Иван Иваныч-то дома ли?

Она кивнула на дверь:

– Вестимо, где ж ему быть.

Он во второй раз поклонился старухе, кивнул дружелюбно пожиравшему его глазами юнцу и проследовал в кабинет.

В таинственной полутьме полуспущенных штор в терпеливом безмолвии дремали картины, модная мебель и статуэтки повсюду, из бронзы, из дерева, из фарфора, куда только можно было приткнуть. Две стены занимал угольный полукруглый диван. С дивана тянуло манильской сигарой, усталый голос отозвался оттуда:

– Слышу давно, что пришли.

Поставив трость в угол, положив шляпу на стол, он поинтересовался, хотя всё понимал:

– Изволите, в некотором смысле, мечтать?

Голос пожаловался:

– Хорошо бы мечтать…

Он опустился поблизости в низкое кресло, прошитое по краям какой-то светлой тесьмой, и увидел перед собой измятое, изнуренное молодое лицо. Измученность и измятость были знакомы до последней черты, едва ли он мог ошибиться, и, вытянув ноги, сложив руки на животе, он спокойно заговорил с всегдашней легкой иронией в будто бы вялом, безразличном, скучающем голосе:

– Со службы?

Лицо слегка приподнялось:

– Нынче, слава Богу, свободен, обер весь день у министра.

Он спросил, напуская сочувствие:

– Вы не больны?

Выступая серым пятном на темном ковре, лицо пожаловалось расслабленным голосом:

– Нет, слава Богу, не болен, влюблен…

Он будто не удивился:

– Опять?

Лицо сокрушенно вздохнуло:

– Что поделаешь, верно, судьба.

Он поинтересовался, прикрывая глаза:

– В кого на сей раз?

Лицо не менялось, не двигалось, не загорались жаром глаза, в слабом голосе не прибавилось силы

– Блондинка, стройная, замужем, двадцать три года. Муж не любит её. Она от него без ума и равнодушна ко мне, а мне хоть в печь головой, хоть на Гавайские острова.

Двинувшись в кресле, устроившись поудобней, он произнес не спеша, дивясь крайности этих желаний:

– Экие страсти. Дон Кихот да и только.

Лицо жалобно объявило:

– Положим, что я Дон Кихот, а вы холодный бесчувственный эгоист, вы не имеете капли сострадания к ближнему, который, быть может, в эту минуту падает в пропасть.

Он запротестовал, улыбаясь:

– Вот уж сразу и эгоист, а я всегда готов прийти к вам на помощь, и ежели вы сию минуту упадете с дивана, я вас подниму, в пропасть не дам.

Тут Льховский молодо вспрыгнул со своего обширного измятого долгим лежанием ложа, беспечно смеясь, распахнул настежь дверь и громко позвал:

– Марфуша!

Иван Александрович с первого слова не поверил расслабленному голосу юного друга. Он угадал, что юный друг, погруженный в вечную скуку, рожденную тем, что цели в жизни не выжил, с ним немного играет, немного играет с собой, но такой резвости, такого беспечного смеха никак не предполагал, и замешательство смутило его. Сидя в кресле неподвижно и сонно, он попрекал себя заносчиво-глупой самоуверенностью. Жизнь, как всегда, открывалась причудливой, непонятной, в ней даже очень знакомое, даже продуманное насквозь могло совсем неожиданно повернуться, приоткрыв что-то новое, неизвестное, ставя в тупик самоуверенный ум. Он опять с неудовольствием подумал о предстоящей поездке. Для какой надобности ему видеть чужие края? Чтобы к одному неизвестному прибавить ещё одно неизвестное? Не верней ли вовсе не двигаться с места? Может быть, необходимо замкнуть себя в самый тесный, в самый ограниченный круг, чтобы хоть то немногое, что вседневно окружает тебя, можно было познать приблизительно полно, приблизительно до конца?

Льховский вернулся, мягко шурша сочным шелком длинного кимоно, крепко пожал его вялую руку и, легко присев на край кресла напротив, сильно и звучно сказал:

– Ну, с вами не помрешь.

Иван Александрович вскинул глаза и наставительно проворчал:

– Зато с вами как раз и помрешь, созерцая, как вы головой об стенку колотитесь из пустяков.

Опершись локтем, поглаживая указательным пальцем висок, улыбаясь тепло, Льховский отбивался шутя:

– Да нет, зачем головой, я просто так.

Он одобрил отеческим тоном:

– Вот и ладно, что так.

В белом фартучке, в выходных башмаках с высокими каблуками, Марфуша бесшумно внесла горящую лампу под высоким матовым абажуром, по-японски расписанным летящими птицами, плотнее задернула шторы, по-хозяйски огляделась вокруг и тотчас ушла, прикрывая двери без стука.

Лампа была бронзовой, дорогой. Её мягкий свет открыл глазам уютную комнату, красиво обставленную, хорошо прибранную, просторную, без лишних вещей. Африканский идол жутко чему-то смеялся в дальнем углу, выставив вперед широкие зубы.

Льховскому не было двадцати восьми лет, однако выглядел он перезревшим мужчиной, с усталым изношенным телом, с поблекшим лицом, и трудно было понять, откуда взялась у него вдруг резвая прыть. Красивый лоб пересекали морщины, в задумчивых карих глазах застыло страдание, в сомкнутых глазах таилась неподдельная скорбь.

По этим глубоким морщинам, по угасшим глазам, по страдальчески сжатым губам можно было предположить, что молодой человек прожил бурную жизнь, обгорев в байронической буре самых невероятных страстей, да Иван Александрович знал, что этот молодой человек нигде не кипел, ни в каких бурях не ломал своих мачт, а томился мелким тщеславием, завидуя успехам близких и далеких приятелей, изнежил, избаловал себя и сделался легкомысленно-влюбчив в первую встречную юбку, были бы у юбки блинные ноги да волосы посветлей. На его глазах молодой человек влюблялся в самых пустых, в самых бесчувственных женщин, с которыми в любви никому не везло и повезти не могло, до того их души походили на мумии. Если он верно понимал эти пошлые мумии, пустым бесчувственным женщинам непременно необходим чиновный, богатый, к тому же властный мужчина, способный в бараний рог их согнуть, тогда как Льховский был безволен и слаб, в чинах небольших, небогат, и вес печати убийственной скорби на поблекшем лице остались от безответной любви, то есть, вернее сказать, от того же тщеславия.

Он рано приметил, в каком направлении уносятся здоровье и способности Льховского, и пробовал наставлять его по праву учителя ещё в те времена, когда Льховский пребывал на юридическом факультете совместно с Владимиром Майковым. Они сблизились в те времена, их принимал кое-кто за друзей, он пробовал увлечь юношу литературой, посвящал в свои планы романов, подсказывал любопытные темы для молодого пера, ввел в редакции лучших журналов, познакомил с писателями, с поэтами, тормошил, как умел, однако труды оказались напрасными, и с годами он приучил себя прощать Льховскому его милые слабости, после каждой встречи думая с грустью, что жизнь отчего-то не удалась, что предостеречь, наставить никого не сумел, как ни бился, что, может быть, перед людьми бессильны любые слова, кто бы, где бы когда бы ни произнес эти слова с самой доброй, с самой чистой, с самой возвышенной целью.

Одни неудачи повсюду, куда ни взгляни…

Льховский, с удовольствие поглаживая лоснящийся, льющийся шелк на колене, удивленно спросил:

– Вы куда принарядились, учитель?

Поспешно отодвигая в сторону черные мысли, он подхватил:

– Иду пировать!

Льховский хохотнул оживленно:

– Очень похоже на вас.

Он оправдался:

– Что делать, Дружинин ужин собрал, не смог отказать.

Усмехаясь, презрительно морщась, прищурив заглохшие тотчас глаза, Льховский язвительно отозвался:

– Был пажом и остался пажом, паж повсюду, паж в обществе, паж с дамами, даже в литературе паж, что у вас общего с ним?

Подумав о том, с какой легкостью мы осуждаем друг друга, чтобы сознательно или невольно приукрасить, возвысить себя самого и в своих собственных и в глазах окружающих, стараясь быть справедливым и не уверенный в том, что он справедлив, Иван Александрович возразил:

– Есть разность между внешним и внутренним человеком. Александр Васильевич, точно, воспитан в Пажеском корпусе, у него привычки, приемы пажа, гвардейского офицера да ещё англомана, и любопытней было бы знать, из какой надобности он воспитал себя так, или, ежели его таким образом воспитали другие, отчего он так ревностно сохраняет эти привычки.

Едва ли внимательно слушая, беспечно перескочив с одного на другое, Льховский вдруг попросил:

– Возьмите меня.

Он согласился ворчливо:

– За тем и пришел, нечего дома-то киснуть, в подушку по блондинке рыдать.

Переливаясь шелком халата, Льховский вскочил, с радостью обещая, готовый в эту минут что угодно пообещать:

– Так я мигом, вы займитесь чем-нибудь, хоть сигарой.

И забегал, закричал, запел, засмеялся, как вьюн.

Его сокрушало и злило, когда наблюдал, как чья-то энергия пропадала бесследно, напрасно. Временами его бессильная злость вырывалась наружу. В таких случаях едва доставало привычки напускать равнодушие и как будто лениво ворчать, он и лениво ворча насмехался, иронизировал и язвил, понимая однако, как пусты, как бессильны слова, и подыскивал близким знакомым подходящее дело по их интересам и вкусам, как он их угадал. Одно дельце приготовил он и для Льховского, однако дельце представлялось чересчур деликатным, потому что касалось его самого, и он размышлял, каким образом подступиться к этому дельцу точно бы невзначай.

Льховский предстал перед ним в статных светлых облегающих брюках, в белоснежной сорочке тончайшего голландского полотна, распахнутой на волосатой груди, спросив на ходу:

– Вам не скучно, учитель?

Он успокоил его:

– Отчего мне скучать?

Выдвинув ящик стола, поспешно шаря там что-то рукой и глазами, Льховский жалобно попросил:

– Потерпите минутку ещё.

Он взял из кармана удобные плоские золотые часы и на всякий случай напомнил ему:

– У нас в запасе сорок минут.

Отыскав наконец, Льховский умчался, зажав что-то в руке.

Держа часы на ладони, ощущая их легкую тяжесть и нагретое телом тепло, он раздумывал о другом увлечении Льховского.

Льховский жил далекими странствиями, любые книги, повествующие о неведомых странах, материках, островах, глотал на четырех языках, часами толковал о тропических джунглях, о белых пляжах коралловых островов, о безмолвных синих лагунах, о бурлящих прибоях, о боевых топорах, о циновках и бумерангах. Обойти кругом света было у Льховского неотвязной, страстной мечтой, какой не удостаивалась ни одна из самых длинноногих блондинок, о брюнетках нечего и говорить.

И он постоянно поддерживал в молодом человеке эту живую мечту, терпеливо выслушивая, нередко поддакивая, рассказывая сам, втайне надеясь на то, что мечта наконец натолкнет на что-нибудь путное, может быть, укажет призвание, без которого судно и скучно живется образованным людям.

Всё было бы просто, если бы дельце касалось только этой причудливой, его душей близкой и понятной мечты, однако тут и права дружбы примешивались невольно.

Он с презрением относился к толкам о дружбе. Это слово было опошленным, может быть, давно устарелым. Дружбу превратили в один из чинов, в один из приемов удачно обделать темное дело, в источник вернейших доходов и неположенных благ. Друзьями пользовались, чтобы захватывать прибыльные места, чтобы набираться отличий и милостей. Друзьям отплачивали той же монетой, если не совсем теряли совесть и честь. Друзей забывали, получив с их помощью то, что хотели, если благополучно расставались с тем и другим.

И он не заикался ни о друзьях, ни о дружбе. Он называл просто имя: Иван Иваныч, Владимир Николаич, Александр Васильич или Ермил – и не признавал в дружбе ни обязанностей, ни долгов, ни тем более всеми языками засаленных священнейших уз.

Его дружба не походила на современную дружбу. Его друг получал на него почти безграничное право, сам же он от друга не ждал ничего, а если и ждал, то ни о чем не просил, никого не обременяя своими докуками. Он и прощал другу всё, что только возможно простить, прощал иногда даже то, чего другим не прощал никогда. Он мирился с недостатками, мирился со слабостями, мирился даже с кое-какими пороками друга, на то он и друг. Друзья ни в чем не знали отказа с его стороны. Он спешил услужить им, чем только мог. Он дарил, отыскивал сувениры, приносил дамам цветы, охотно исполнял поручения, нянчился и опекал. Он не дожидался, пока его попросят об этом, не высчитывал, отплатят ли ему за услугу услугой, и потому бескорыстно наслаждался встречей с друзьями, как наслаждаются небом, солнцем, небом и полем, хорошей погодой, которые природа дает нам без платы, которых нельзя ни купить, ни продать, ни взять по закону, ни по капризу отнять.

Вот так неподвижно сидеть, любоваться и тайно страдать.

Не требовать, не упрашивать, не заикаться…

А Льховский уже появился в блеске наряда:

– Как по-вашему, в этом можно явиться на люди?

Он ласково улыбнулся:

– Вполне. Даже очень вполне.

В темных сенях без огня они молча натянули шинели.

Моросил слабый дождь, мостовые блестели, тротуары хлюпали грязью.

Они взяли извозчика с поднятым верхом.

Льховский, севши вплотную, непрестанно толкавший его, сиял удовольствием лицезреть минут через двадцать знаменитых людей и таким простым способом почувствовать знаменитостью и себя самого.

У него же испортилось настроение, может быть, от дождя и жидкой слизистой грязи, и он пробурчал:

– Экая дрянь.

Льховский спросил, беспечно глазея по сторонам, часто высовываясь, возбужденно смеясь:

– Мы куда едем?

Он вздохнул, сам не понимая зачем:

– Придумали к Клесу.

Льховский проводил глазами какую-то юбку, прикрытую пестреньким зонтиком, бросая через плечо:

– Я говорю, отпуск-то в каких краях провести собрались?

Он тоже высунулся невольно, оглядывая прохожих, отвечая неторопливо:

– Доктор законопатил в Мариенбад, да я не решил.

Льховский живо оборотился к нему:

– Прекрасное место! Там один воздух стоит всего! Такого воздуха почти нигде в мире нет! Разве что на Гавайях! Вот бы пуститься куда! Там, на Гавайских-то островах, феноменальное дело: вода в океане днем и ночью одинаково теплая! Плавай, ныряй, когда вздумаешь!

Он простодушно спросил:

– А вы плавать умеете?

Однако Льховский так и летел, должно быть, не слыша его:

– Там самые стройные женщины в мире! Смуглые, с широкими бедрами, с талией тонкой и гибкой, с ногами степных антилоп! Можно умереть за один поцелуй тамошней гурии!

Улыбаясь в душе, дивясь неистощимой силе фантазии, он проворчал:

– Чего я там не видал?

Ближе придвигаясь к нему, похлопывая по влажному рукаву, фантазер мечтательно заспешил:

– Вы-то всё видели, всё знаете, читали про всё, а вот я…

Удивляясь, что о нем могут думать так лестно, подумав о том, что в хлопотах службы не успел вдоволь набраться тех знаний, которые мечтал и поклялся когда-то приобрести, он посоветовал глухо:

– Вот и езжайте.

Фантазер огрызнулся с полушутливым упреком:

– А едете вы!

Он мрачным голосом подхватил:

– А вы остаетесь.

Фантазер поклонился, изображая слугу:

– Не изволите ли оставить каких поручений?

Он смешался, точно его поймали с поличным, и невольно прилгнул:

– Какие у меня поручения?.. У вас по горло и без меня… Как-никак секретарь…

Молодой человек отмахнулся рукой:

– Я более секретарь при супруге министра да при картах на его вечерах.

Он засовестился, стал мямлить:

– Да нет… у меня… ничего…

Молодой человек воскликнул с упреком, с обидой на вытянутом, сразу ставшем серьезным лице:

– Не может у вас не быть ничего! Это у вас-то?

Он вдруг решился, точно бросился в воду:

– Разве подержать корректуру…

Молодой человек с радостью заверил его:

– Ну, разумеется, всенепременно, мерси!

Он сообщил:

– Глазунов готовит «Палладу»…

Молодой человек обрадовался громче и веселей, озарившись милой детской улыбкой:

– Это же превосходная вещь! Иные страницы я читал как самый лучший роман! Описания удались превосходно! Мадейра, Африка, Сингапур! Неужто вы в самом деле пробовали тамошнюю мадеру?

Он поднял глаза:

– Ну и что?

Молодой человек ответил живым любопытным запросом:

– И как нашли вы её?

Превращаясь в брюзгливого старика, он удовлетворил его праздное любопытство обстоятельным, рассудительным тоном:

– Превосходна, невозможно выдумать лучше. Собственно, я попробовал два сорта мадеры, красную и белую. Белая, пожалуй, и хороша, выше всех наших вин, однако по-настоящему хороша только красная как рубин, которая там называется тинто, ни малейшей сладости не имеет, вино капитальное, с белой нельзя и сравнить.

Молодой человек с неудовольствием поглядел на него:

– Вы лучше пишете, чем говорите.

Он ещё больше состарился и совсем дряхлым голосом попросил:

– Вот и жаль, уж вы простите меня, старика.

Молодой человек громко захохотал, задыхаясь от хохота, напугав извозчика, кажется, даже лошадь его, и сквозь хохот выдавливал:

– Ну, вы всегда… лучше всех… а в очерках… просто неподражаемы… так и вижу, как в шторм… спасаетесь между переборкой и шкафом… в капитанской каюте…

Довольный тем, что удалось предстать перед всеми рассудительным, невозмутимым, немного комичным, каким пытался казаться всегда, он проворчал:

– Пожалуй, вас-то в шторм нигде бы не удалось отыскать…

Молодой человек, круто поворотившись к нему, схватил его за рукав, глядя прямо в глаза, которые он старательно отводил, вдруг загорелся:

– Я непременно предисловие напишу! Непременно, учитель!

Он сомневался, чтобы предисловие родилось на свет, хорошо, если кое-как просмотрятся корректуры, однако ему так хотелось надеяться, и надежда в нем шевельнулась: вдруг позаймется серьезно, затем втянется, увлечется, а там…

Он растроганно проворчал:

– Вот и спасибо. Уважили старика. С вашим-то вкусом вы можете сделать шедевр.

Стискивая руку, мешая сидеть, молодой человек одушевлялся всё больше:

– Вы знаете, с чего я начну? Я начну с определения жанра! Писать путешествия – труднейшая вещь! Я растолкую, что главный секрет – в умении видеть!

Он подзадорил, будто не соглашаясь, по-прежнему благодушно ворча:

– По-моему, писать путешествия не более трудная вещь, чем все прочие вещи. Надобно только писать.

Молодой человек запальчиво возразил:

– Вас послушать, и предисловия не нужны!

Испугавшись в душе, как бы молодой энтузиаст прежде времени не остыл, в самом деле не видя в предисловии пользы, он не спеша рассудил:

– Отчего же? Иногда бывают и очень нужны. Мне было бы лестно иметь предисловие. Вот вы набросайте, пришлите ко мне, а я просмотрю.

И перевел разговор:

– А теперь готовьте желудок, сам Дружинин распоряжается ужином, а это капитальная вещь.

Он лукавил, конечно, что ему было бы лестно иметь предисловие, однако ему всё желалось вовлечь этого молодого неглупого человека в большие труды, и он попросил, вскидывая печальные, ласковые, искренние глаза:

– А вы здесь держитесь поближе к Дружинину. Вы не глядите, что он замороженный. Как станете писать, он всегда подаст полезный совет. Он умеет работать.

Улыбаясь с сомнением, Льховский переспросил:

– Дружинин? Этот паж?

Он запротестовал добродушно:

– Дружинин работает замечательно, работает систематически, методично, работает почти каждый день. Я думаю, он и не жениться лишь бы можно было работать. После утреннего чая садится к столу и пишет без перерыва да английского завтрака, который у него соблюдается свято. После английского завтрака, позволив себе побездельничать час, пишет вновь до обеда, который тоже устроил себе по-английски, чуть позднее русского ужина. Каждый день пять, шесть, даже семь часов за столом. И вот что прошу вас заметить: во время работы его лицо остается абсолютно бесстрастным, таким, как всегда, Шекспира ли переводит, сидит ли над критикой, сочиняет ли прозу, забавляется ли над фельетоном, он исписывает большие листы с одним и тем же спокойствием, однако так, что, глядя на него, даже Григорович загорается жаждой труда, даже Боткин стыдится безделья.

Льховский внимательно выслушал, но улыбнулся скептически:

– Что-то не русская страсть.

Он остановился, призадумался, произнес:

– Человек он русский, да видно по-русски русскому человеку работать нельзя. У нас и работа вроде запоя. Всё бы сразу, смаху бы взять, а потом и не делать бы ничего. Может быть, Александр Васильевич оттого и заморозил себя по-английски, сдавил в себе эту русскую дрянь. Это надо понять…

Глава двадцать третья

Ужин

Он огляделся. Они уж приехали, сошли на прибранный тротуар. Иван Александрович подал полтинник извозчику. Извозчик, крепкий мужик в черном тугом армяке, в знак благодарности молча поднял низкую серую шапку.

Они уже подходили к дверям ресторана, когда на них набежал человек, похожий на дыню. Короткая рука с натугой держала толстенную пачку наскоро перевязанных книг, виновато моргали глаза.

Иван Александрович подал Дудышкину руку.

Дудышкин, сунув свою, сокрушенно вздохнул, чуть приподнял, показывая ему, свою вескую ношу и жалобно простонал:

– Вот, на отзыв, к завтрему утру, а я едва жив. Помяните слово, меня прикончит библиография.

Он ободряюще улыбнулся, не зная, что на это сказать, но Дудышкин тут же поник головой, и все трое молча прошли в боковой кабинет, на весь вечер снятый Дружининым.

Его ждали и встретили шумом.

Несмотря на протесты, мертвенно улыбаясь, вяло отнекиваясь, Иван Александрович примостился с краю стола. Льховский сел рядом с ним, с безупречным светским изяществом откинув сзади сюртук. Дудышкин ворочался справа, неловко засовывая книги под стол.

Дружинин поднялся, обвел всех значительным взглядом и поднял бокал:

– Господа!

И все замерли на мгновенье, обратившись к нему.

Дружинин сухим приподнятым затверженным голосом восславил величайшую пользу европейских вояжей.

Дружинина перестали слушать после первых трех фраз, передвигали приборы, набирали закусок, разливали вино.

Дружинин невозмутимо довел свою длинную речь до конца, величаво поднял редкие и оттого неясные брови, заверил спокойно и веско:

– Я рад приветствовать уходящего от нас Ивана Александровича Гончарова!

Привыкший к мрачным, холодным, неожиданным шуткам Дружинина, весь стол покатился от хохота.

Дружинин осушил свой бокал размеренными, точно бы отсчитанными глотками и торжественно опустился на стул.

Сверкнули бокалы, застучали вилки, заблестели ножи.

Затем каждому поднесли большую котлету с подрумяненной корочкой. Иван Александрович из предосторожности ткнул её вилкой. Оказалось, как он и предвидел, что котлета обжарена только сверху слегка, а внутри оставалась почти совершенно сырой. Это были знаменитые котлеты Дружинина, непоколебимо убежденного в том, что лишь таким способом необходимо питаться благовоспитанному, по-английски русскому джентльмену.

Аппетит у него разгорелся ужасный, однако он едва притронулся к малосъедобному мясу, желая заранее занывшую печень, не умея вовсе отказаться от мерзких котлет, приготовленных ради него хлопотливым приятелем. Он ковырял, энергично двигая вилкой, взмахивая ножом, со сдержанно-угрюмой жадностью совал крохотные, с трудом отрезанные кусочки в едва приоткрывавшийся рот и медленно, трудно жевал, наслаждаясь более ароматом, сочностью, остротой, побаиваясь ночных утомительных болей в правом боку, совестясь обидеть кого-то, поглядывая исподтишка, что бы взять попостней и полегче, нацеливаясь, но в последний момент заминаясь и останавливая порыв.

На многолюдии ему изменили все его чувства. Собой он почти не владел. Все сидевшие за огромным столом были прекрасно знакомы ему, однако он среди них пребывал точно голый. Он оказывался не в состоянии вести хоть какой-нибудь разговор. Он даже двигаться опасался, сам не зная чего.

Склонив голову над тарелкой, делая вид, что весь погрузился в еду, мол, затем и пришел, он себя убеждал, что всё это вздор, что это больные, утомленные нервы гнетут и терзают его, однако представлялось несмотря ни на что, что все его взгляды, жесты, слова выглядят неуместными, неловкими, непременно смешными, как и он сам. То со всей очевидностью представлялось ему, что его ославят ненасытным обжорой, если он, привстав, потянувшись, подцепит кусок осетрины, находившейся довольно далеко от него, то рисовалось, что его опозорят горьким пьянчугой, если он попросит стаканчик бордо или сделает лишний глоток, то мнилось, что его осрамят, обесчестят, забросают грязью его репутацию, если он возразит или посоветует веселиться напропалую вместо того, чтобы впустую кричать и спорить до хрипоты, до посинения лиц.

Он, разумеется, знал, что проводить его собрались исключительно прекрасные люди, в которых, без сомнения, воплощались честь и совесть страны, что все эти люди теперь заняты тостами, спорами, закуской, вином и не видят его, не наблюдают за ним, однако он также знал, что все эти люди ужасно любят посмеяться и вышутить, невзирая на лица, и его напряженные нервы то и дело сжимались от каких-то невидных, искусных, непозволительных взглядов, как будто направленных на него, а быстрая память тотчас напоминала ему, сколько самых фантастических сплетен ходило в тесном литературном кругу и как мало в этом кругу умели прощать малейшие разногласия, не говоря уж о самых пустых недостатках, если обнаруживались они не в себе, а в ком-то другом.

От этой стеснительности путалось и сбивалось внимание. Он вдруг замечал, что никого не видит, ничего не слышит вокруг, и тогда чудилось в страхе, что он что-то уже натворил, то есть сделал что-то не то и не так, и он снова смущался чуть не до слез.

Чтобы не натворить каких-нибудь глупостей, он страдальчески силился сделать абсолютно неподвижным и без того застылое, точно каменное лицо, однако всё нервничал, и ему ощущалось, что на самом-то деле лицо выходило надменным, и слышался сатирический шепот, то вот, поглядите, Гончаров высокомерен с людьми, что Гончаров презирает, что Гончаров равнодушен к друзьям, собравшимся исключительно ради него. Эти предчувствия вконец его растревожили. Нервы готовы были сорваться и зарыдать от пустейшего вздора.

Он понимал, что в мертвом своем одиночестве почти вовсе отвык от людей и только по этой причине люди и смущали его, стало быть, позволять себе распускаться нельзя, и задача его только в том, чтобы успеть свои меры принять. Этим мерам он тоже научился с годами, как-то случайно открыв, что просто-напросто не надо ковыряться в себе, а лучше всего наблюдать за другими и что, пока разглядываешь лица других, другие не видят тебя.

Двигая старательно вилкой, подолгу жуя крохотные кусочки только что не деревянной котлеты, он неприметно приподнимал припухлые веки.

Круглый Дудышкин придвинул к себе поросенка и старательно его убирал, тихо сопя, напоминая «Мертвые души». Редкие усишки невинного зайца превратились в жирные жгутики, круто срезанный подбородок маслянисто блестел, манишка покрылась жирными пятнами. Ничего нового. Это с Дудышкиным приключалось всегда.

Льховский ел мало и с восторженной завистью переводил глаза с одного литератора на другого, то и дело застывая с вилкой в руке, приоткрыв забывчиво рот, как ребенок.

Чернышевский, по своему обыкновению спросив себе щей и гречневой каши, примостился в сторонке и с застенчивой торопливостью отправлял в рот ложку за ложкой, или конфузясь своей плебейской привычки в обществе прославленных едоков и гурманов спрашивать только русскую кашу и русские щи, или размышляя о чем-нибудь постороннем, воем. Небольшая фигурка точно стремилась сделаться неприметней и меньше. Худое лицо с белой кожей нежно ввалившихся щек сосредоточенно-нервно застыло, был наглухо застегнут черный сюртук, однако в узкую прорезь виднелось тончайшее дорогое белье. Чернышевского явно стеснял цветной галстук, повязанный, может быть, слишком туго. От этого Чернышевский поводил и подергивал шеей, и светлые волосы, подстриженные по-мужицки в кружок, отливали огненно-рыжим. В этом худом, молочного цвета лице, в этих стесненных движениях тонкой шеи угадывалась душевная мягкость, женственность, тонкость натуры, которые были нарочно прикрыты суровой маской аскета, напускной и по этой причине нестрашной. Добрые умные рассеянные глаза близоруко мигали сквозь крохотные стекла очков в золотой ажурной оправе.

Боткин плавным движением узкой руки хватал на вилку ровные небольшие кусочки, любовно оглядывал их, вертя во все стороны, и вкладывал в сладострастно трепещущий рот. Подрагивая, топорщились пушистые, загибающиеся книзу усы, влажно блестели миндалины женски выразительных глаз, разглаживался светлый высокий изысканный лоб. Ни морщинки, ни складочки не вздувалось на плечах прекрасного парижского фрака, белый галстук был безукоризненно прост.

Аполлон Григорьев не притрагивался к еде. Чеканное лицо в окладистой бороде, с мелки, плохо зажившими ранками было серым, усталым, в коричневых пятнах, близко поставленные глаза почти скрывались страшными черно-лиловыми веками, зрачки точно выцвели от долгой бессонницы. Поддевка извозчика, в голубых отворотах, расстегнутая от ворота донизу, широко разошлась на груди, красный шелк свободной рубахи, по-мужицки надетой навыпуск, был точно изжеван и смят, крутые плечи передергивал частый озноб. Григорьев цепкой рукой хватал за горло бутылки, морщился, враждебно взглядывая на цветастые этикетки заморских вин, брезгливо отставлял их подальше, точно страшась отравиться, и, выудив наконец с середины стола высокий графин, выплеснув из стакана в полоскательную чашку густую темную жидкость, до самых краев наполнил его, медленно, мелкими, жадными, трудными глоточками высосал прозрачную водку, твердо поставил опустошенный стакан, подхватил на вилку скользкий сероватый грибок и нехотя им захрустел.

Хомяков торопливо, небрежно откушал отварной белой рыбицы, крахмальной салфеткой тронул суховатые губы под сплошными усами, устало смял её изящной умной рукой, выронил не глядя на стол и нервно забарабанил гибкими длинными пальцами. Крестьянский армяк дорого сукна сидел на нем как влитой, под армяком голубел блеклый шелк высокого ворота по-крестьянски расшитой рубахи. Хомяков сутулился, поводя узкими худыми плечами, двигаясь часто на стуле. Грустные глаза беспокойно косили по сторонам. Хомяков с нетерпением ждал непримиримого словесного боя, в собеседнике ему нужен был только противник.

Ясные глаза Григоровича весело блестели из-под густых нависших черных волос, длинные руки летали над столом, точно две быстрые птицы, чувственный рот озорно улыбался, в сюртуке, жилете и галстуке бросалась в глаза артистическая небрежность. Тряхнув головой, Григорович клонился к направо сидевшему Майкову, растрепанные космы то и дело падали на глаза, Григорович нетерпеливо откидывал их и что-то шептал, беззвучно смеясь во весь рот, полный крупных ровных белых зубов.

Аполлон был строен и сух, изможденными чертами узкого худого лица походя на святого мученика первых времен христианства, как их пишут на древних иконах. Черный сюртук был застегнут как у протестантского пастора, аккуратно и глухо. Умные черные небольшие глаза мерцали загадочно из-под стекол очков. Аполлон брезгливо отстранялся от веселых слов Григоровича. Нервная рука несколько раз поднимала и опускала высокий бокал. Григоровичу нравилось, должно быть, смущать монашески облаченного, замкнутого поэта. Григорович всё ближе придвигался к нему, озорные глаза разгорались всё ярче. Майков бледнел, всё чаще поднимая и опуская бокал, точно не в силах решить, пить вино или не пить.

Под мохнатой шерстью светло-серого сюртука могуче выпирали тяжелые плечи болезненно желтого Писемского, бычья шея вылезала из тесного ворота, на шее кряжисто сидела громадная голова. Спереди волосы уже поредели и были густо смазаны чем-то, однако им не помогало ничто, они топорщились, дыбились, явно желая завиться в крупные кольца. Темные глаза блестели злобно и жадно, пальцы правой руки до второго сустава были в неотмытых пятнах чернил, столовый нож сверкал в ней, как меч.

Салтыков сидел неподвижно и прямо. Гладко зачесанные тонкие русые волосы открывали напряженный бледный высокий прекрасный лоб. Между бровями врезались две суровые складки. Серые выпуклые большие глаза взирали неприступно и мрачно, обиженно вздувались пухлые детские губы, большой подбородок смягчался нежной девической ямкой. Изредка шевеля брезгливо в тарелке, Салтыков с раздражением косился на Григоровича, точно ударить хотел.

Лакеи входили и выходили.

Мирно звучало с разных сторон:

– Передайте горчицу, будьте добры.

– Икра недурна, но вот на прошлой неделе…

– Пишешь, пишешь, а лучше поесть…

– Рейнвейн молоденек, несколько подгулял…

– Недогулял, вы хотели сказать.

– Алексей Степаныч, отведайте осетринки…

– Греки вино употребляли с водой…

– Ну, мы-то с вами не греки…

Ивана Александровича успокаивали эти простые, пустые слова, потому что ровным счетом не угрожали ничем ни его репутации, ни его самолюбию, и никому, и ничему. Он видел, что каждый занят своей котлетой, своей осетриной, горчицей, вином, так что можно было, пожалуй, не опасаться осуждающих глаз, однако ж продолжал опасаться: он всегда был готов, весь затянут и собран на людях, чтобы его как-нибудь не застали врасплох.

И, надеясь хоть сколько-нибудь успокоиться, он размышлял об их общей, совместной, нерасторжимой судьбе.

Судьба выходила неприютной и странной.

Он знал все биографии, книги, характеры, достоинства, привычки и слабости.

Очень разные биографии, разумеется, разные книги…

Один был сослан, другой был обруган нещадно, третий надолго был запрещен…

Все были писатели, все были страдальцы…

Ни с одним из них не сходился он по-приятельски близко, душевно, тем более не сходился как с другом, но в то же время никого не считал ни заклятым, ни обыкновенным врагом. В каждом чуялось близкое, но чуялось также чужое. Он делал усилия, чтобы принимать в расчет только близкое, однако чужое обыкновенно мешало ему.

Он вопрошал в непроглядные ночи, вопрошал при блеске и сиянии дня, что их разъединяет, не эта ли общая драма?..

Творить вынуждает мечта… нелогичное, странное желание видеть человека совершенным, прекрасным, счастливым… в полном согласии с тем светлым началом, которое у каждого из нас таится в душе… в чем никак сомневаться нельзя… нечем станет дышать…

И вот мечтали они одинаково. Все вместе и каждый в отдельности надеялись вскоре увидеть преобразованный мир, в котором каждый из нас станет по совести жить, без зависти, без насилия, без вражды…

Однако мир… оставался всё тот же, что прежде…

Эта неизменность, эта неподатливость мира рождала ещё более новые, ещё более страстные проекты скорейшего обновления мира. И у каждого заводился проект. И свой проект, разумеется, представлялся каждому наилучшим. И каждый с гневом, с болью обиды, с раздражением оскорбленного самолюбия бросался с пеной у рта защищать свой проект, потому что, лишившись его, лишался мечты, без которой не мог бы писать, без которой, возможно, не мог бы и жить…

Так они спорили, так бились друг с другом, так расходились в разные, порой в противоположные стороны, веруя в один идеал…

И, пока идеал оставался далеким, принимали реальную жизнь, служа тому обществу, которое почитали безобразным, порочным, зарабатывая деньги, в которых видели главнейший источник пороков и зол, обзаводясь семейством, прислугой и мебелью…

Проповедовали свободу, равенство, братство, неистово враждуя между собой…

Наука жизни в реальном и в мечтательном мире давалась мучительно, странно, с трудом…

Неизломанного, без жестоких, хоть и скрытых страданий невозможно бы было отыскать между ними…

Он тоже мечтал, как они, но он был убежден, что торжество идеала зависит от всегда слишком слабых, разрозненных, единичных усилий людей. Он хорошо изучил, как медлительно брала история в прошлом, и у него не было никаких оснований считать, чтобы с сегодня на завтра она зашагала быстрей, если мы поторопим её или её об этом попросим. Нет, камень жизни долбят поколения. Сколько должно поколений упасть? Для истории вздор десять, двадцать, сто поколений, как вздор для неё тысяча лет.

Он находил, что жизнь никогда не справляется с нашими личными вкусами, что жизнь сама выбирает себе подходящее русло и тащит нас за собой. Мы отойдем в иной мир, а жизнь всё будет течь, как река, точно нас и не было вовсе.

Он не высказывал своих убеждений, и его молчание понимали по-разному. Одни полагали, что он себе на уме, ненадежный и хитрый, другие видели в нем недалекого увальня, без мыслей, без определенного взгляда на жизнь, третьи доходили до странного убежденья, что и пишет он просто так, без раздумий и мук, повинуясь лишь воле таланта, не сознавая, что выводит по бумаге перо.

Вот отчего он чувствовал себя посторонним везде, с кем бы ни сблизился, в какой был дом ни вошел.

Он никому не показывал, что чувствует себя посторонним, свое чувство он искусно, старательно прятал под маской сонливости, лени, под маской полнейшего равнодушия ко всему…

Многие почитали его маску лицом… тогда как он был строителем жизни, энергия созидания в любом проявлении была для него дороже всего, он только не отыскал себе дела по силам…

Река его жизни еле-еле текла…

Тут он ощутил, что забрался уже в непролазные дебри.

Он выбрался из них без усилий, ухмыльнувшись в душе, и вялым движением отодвинул тарелку.

Уверенность в себе возвратилась от этой откровенной ухмылки. Он стал естественней и спокойней. Его наблюдательность обострилась, ведь он и пришел сюда наблюдать.

У него подхватили из-под руки отодвинутую тарелку, подали чистую, положили баранины, овощей.

Баранина оказалась румяной и сочной. Он неторопливо разрезал её на куски. Осторожно попробовал. Редко бывает мясо мягче, вкусней. Однако и баранина могла нынче ему повредить.

Он пригляделся из-под ресниц.

Жевать стали медленней, неохотней, что означало только одно: подходило время речей.

Ну, речей-то он не боялся, хоть и не находил в них ощутительной пользы. Он любил слушать и мог слушать сколько угодно. Временами труднее было молчать.

Иван Александрович проверил свою сонливую маску.

Так и есть: звякнула вилка в хрустальный бокал. Тяжело, в три приема, с места поднялся Павел Васильевич Анненков, глядя немыми глазами прямо перед собой. Павел Васильевич стал ещё толще с тех пор, как они встречались в Симбирске, громадный живот лежал на столе, толстый лоб покрывали толстые складки, толстые губы выпячивались трубой, даже голос слышался толстым:

– Прошло пять лет со дня гибели великого Гоголя.

Звуки ужина понемногу, точно бы нехотя стали стихать.

– Великая трагедия завершилась!

Николай Гаврилович оторвал близорукий взгляд от гречневой каши. Нахмурились редкие брови Александра Васильевича. Аполлон Александрович отставил графин.

– В душе гениального сатирика шла непрерывная борьба. Это была борьба между наставником общества, желанием исправить его – и чистым искусством.

Василий Петрович, переставая что-то жевать, взглянул на оратора с сожалением.

– Если бы Гоголь ограничился ролью художника, он легко бы нашел положительные явления нашего общества и так же свободно вывел бы их, как им были выведены другие явления, которые всегда напоказ и которые первыми попадаются под руку. Если бы он предоставил таланту естественный ход, под пером его могли бы родиться картины, способные утолить жажду светлой, крепящей душу поэзии, жажду, которой он так мучительно страдал под конец. Сбитый с толку требованиями недалеких друзей и требованиями бесстыдных врагов, он не выдержал определенного натурой призвания, усомнился в возможности художественным путем достичь примирения с собой, овладеть обеими, неразрывными сторонами искусства и внес в него педагогический элемент, который в искусстве ничего ценного не создает, ибо наставление педагога есть отвлеченное определенье предмета, а не его свободное, непредвзятое изображение. Печальная судьба! Поучительный пример!

Иван Александрович возражал про себя, наблюдая, как толстый Анненков толстой струей наполняет бокал:

«Он не смолчал, не скрылся в свой внутренний мир, он сказал то, чего не сумели, не в силах были другие понять, и о нем говорили, чуть не в глаза, что он сумасшедший, и этим убили его…»

Медленно поднимая бокал, толстый Анненков возвысил свой толстый голос:

– Мы все здесь прямые наследники Гоголя! Пусть память о нем всегда останется светлой!

Анненков тяжело, с перерывами выпил до дна и грузно опустился на прежнее место, положив толстые руки на стол, продолжая стискивать толстыми пальцами хрупкую ножку бокала.

Вместо ответа воцарилась недолгая тишина.

Дружинин с торжественным видом отставил бокал, белоснежный крахмальный манжет сверкнул из-под рукава английского строго фрака, взгляд превратился в стальную иглу.

Анненков озирался в недоумении, с трудом ворочая толстой шеей, видимо не понимая, отчего все с таким упорством молчат.

Вдруг слабый голос Дружинина вознесся значительно, по-прежнему оставаясь сухим и холодным:

– По моему глубочайшему убеждению, Гоголь был чистым художником, и только неумелые последователи превратили его в страдальца за наши пороки, тогда как Гоголь писал с наслаждением, как птицы поют, как свистят соловьи.

И вновь над столом налегла тревожная тишина.

Иван Александрович одним быстрым взглядом окинул гостей, своих гостей, как он не к месту припомнил в этот момент.

Мелко дрожали пальцы Григорьева, проливая водку мимо стакана. Желтоватое лицо Писемского побагровело, вздуваясь. Потемнели, сужаясь, зрачки Салтыкова. Чернышевский подался вперед, точно в руки взял ружье со штыком.

Он видел, что в это мгновение, через секунду, сию минут разрушится мир и всё завертится привычным хаосом бесполезного, бессвязного спора. Ему хотелось остановить этот спор примиряющим словом. Он не выдержал и с показным хладнокровием произнес:

– Задач писателя – черпать из океана жизни полной рукой. Николай Васильевич черпал из этого океана и Александр Сергеевич и все нынешние их продолжатели. И многие станут черпать вперед, и не предвидится никогда, чтобы они исчерпали неистощимое море, которое, повинуясь бесконечному ходу истории, постоянно расширяет свои берега. В этом черпании состоит всё художество, чистое или нечистое, море от этого не мелеет.

Что-то рисуя указательным пальцем по скатерти, рассеянно следя за рисунком, Николай Гаврилович рассмеялся принужденным токающим смешком и как-то странно, задумчиво согласился:

– Да-с… точно так-с…

Мягкость сползала с мелового лица Николая Гавриловича. Это лицо с полупрозрачной девической кожей становилось задорным и сильным. Слабый голос звучал монотонно, и как будто насмешка, как будто презрение слышались в нем:

– Система понятий, из которых развились идеи прошедшего поколения, уступили место другим воззрениям на мир и, следовательно, на всю жизнь человека. Эти воззрения, разумеется, менее заманчивы для игривой фантазии, но более сообразны с выводами, которые дает непредубежденное изучение фактов в свете настоящего развития естественных, исторических и нравственных наук. Таким образом, эти воззрения более истинны, чем вся система понятий прошедшего поколения.

Перестав рисовать, по-прежнему рассеяно глядя перед собой на опустошенную, сдвинутую, перемешанную посуду, Николай Гаврилович машинально, незряче взял в руку нож, сверкнувший огнем, повертел его белыми, в рыжих крапинках пальцами, осторожно положил рядом с собой. Голос прозвучал ещё монотонней, усмешка стала заметней, сильней:

– Искусство воспроизводит действительность, следовательно, являясь более или менее удачной копией действительности, оно не может сравняться с ней в совершенстве и полноте. По этой причине художник, создатель всего только копий, лишь удовлетворяет нашему любопытству или помогает нам вспомнить её, и лишь в том случае, если он объясняет и судит явления жизни, которые воспроизводит своими произведениями, он становится мыслителем и его произведения к художественному достоинству копии присоединяют значение научное, то есть значение высшее.

Иван Александрович сумрачно думал:

«Жизнь как море, человек как песчинка на его берегу. Как может песчинка объяснить это море, вынести суд свой ад ним в немногих словах? Песчинка чаще сомневается, чем утверждает, больше ищет, чем находит. Вопрошает она: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?» И вся поэзия в этих и в подобных запросах…»

Николай Гаврилович двумя пальцами рассеяно поправил очки. Сквозь узкие стекла сосредоточенно глядели голубые глаза:

– Ничего подобного, то есть объяснения и суда, не было в русской литературе до Гоголя. Гоголь первый дал русской литературе решительное стремление к содержанию, и это стремление выразилось в самом плодотворном направлении, то есть в направлении критическом, в направлении отрицательном. Стремлением к содержанию он пробудил в нас сознание о нас же самих. Следовательно, он, без всяких сомнений, величайший из русских писателей, если не считать «Выбранных мест из переписки с друзьями», слабенькой жижи, написанной, очевидно, больным человеком. Гоголь встал во главе тех, кто отрицает злое и пошлое. Ни Грибоедов, ни Пушкин, ни Лермонтов, ни даже Кольцов не имели учеников, которых имена были бы важны для истории русской литературы. Вся наша нынешняя литература примыкает к нему. Его направление до сих пор остается единственно сильным, единственно плодотворным, и тому, кто отворачивается от него, грозит в искусстве участь производителя забавных безделушек. Недаром все наши лучшие надежды воплощаются в Тургеневе и в Некрасове, в этих самых верных продолжателях Гоголя.

Писемский неуклюже поворотился всем своим телом, угрожающе вздыбилась грива волос, сатанинский пламень вспыхнул в черных глазах:

– Стыдно, глупо, неприлично, бездарно становиться под чужое знамя, идти чужим направлением, пусть даже направлением Гоголя. Своим путем надо идти, не насилуя себя, но оставаясь строгим к себе в эстетическом и в нравственном отношении. Вы требуете от искусства дидактики, поучения, а у нас ни Пушкин, выпевший «Онегина» и «Капитанскую дочку», ни Лермонтов, нарисовавший «Героя нашего времени» неотразимо крупными чертами, нисколько не помышляли о поучении и касательно читателя держали себя так: «На, мол, клади в мешок, а дома разберешь, что тебе пригодно, что нет». Ежели художник иначе себя поведет, так он может перепортить, испакостить всё. Роман, как всякое художественное произведение, должен быть рожден, а не придуман по рецепту из прописей. Тогда лишь возможно говорить в нем стране своей, по моему крайнему разумению, сообразуясь со средствами своего таланта, хотя, может бить, и несколько суровую, но все-таки правду про неё самоё. Желать можно только, чтобы дело было в умных, умелых, честных руках. Вот – так-с.

Одним духом опорожнив полный стакан, дрожа, оживая прежде точно мертвым лицом, Григорьев внезапно вскочил и закричал возмущенно, сильно взмахивая стиснутым кулаком:

– У всякого писателя свое задушевное слово, это именно слово призван он сказать миру, ибо оно-то именно миру и нужно, как новое слово, потому что оно дело души, потому что оно прямо вылилось из неё, потому что оно – последняя правда души о ней же самой и о её целостном понимании Божьего мира, оно центр этого малого мира в его борьбе и страданием купленном отождествлении с центром мира великого. Душа художника – вот единственный источник искусства. Бездушно – одно ремесло!

Смаху ударив кулаком по столу, так что подпрыгнула и зазвенела посуда, Григорьев возвысил голос вдохновенно и зло:

– Отношение к действительности Николая Васильевича, которое выразилось по преимуществу в юморе, этот горький смех, карающий, как Немезида, потому что в нем слышится стон по идеалу, смех, полный любви и симпатии, смех, возвышающий моральное существо человека, такое отношение могло явиться правым и целомудренным только в цельной натуре истинного художника. Не все даже уразумели тогда, когда он появился, вполне эту любовь, действующую посредством смеха, это горячее стремление к идеалу.

Тыча перстом в Николая Гавриловича, с суровым и строгим покрасневшим лицом, Аполлон Александрович закричал возмущенно, разом выходя из себя:

– Для вас, как для больше части так называемых умников, понятна только форма в произведениях Николая Васильевича, очевидно только, что новая руда открыта великим поэтом, руда анализа повседневной, обыденной жизни. На то самое, на что Николай Васильевич глядел с любовью к всенепременнейшей правде, к светлому идеалу, вы глядите только с личным убеждением или полуубеждением, вернее сказать.

Морщась, презрительно щуря глаза, опустив нервно дрожащую руку на стол, Григорьев внезапно сорвался с крика на угрожающий шепот:

– Отсюда, из этого внешнего понимания Гоголя ведут свое начало сатирические очерки, которые кончаются вечным припевом: «И вот что может сделаться из человека!», эти повети, в которых по воле и прихоти автора с героями и с героинями, задыхающимися в так называемой «грязной действительности», совершаются самые удивительные «превращения», в которых всё, что окружает героя и героиню, намеренно изображают карикатурно.

Поправляя спутанные, торчащие клочьями волосы, Григорьев устало закончил, мрачно озираясь вокруг:

– Творчество Гоголя проникнуто сознанием идеала, так называемая натуральная школа измазана болезненным юмором поверхностного протеста, и потому Гоголь вошел в число великих гениев, а натуральные, которых вы превозносите за верность будто бы направлению Гоголя, лишенные страстной любви к идеалу вселюбящего, всепрощающего, незлобивого человека, не в силах создать ничего, что выходило бы из рамок посредственности.

Сжимая и разжимая длинные пальцы умной руки, собирая в складки тяжелую скатерть, не замечая грустным невидящим взглядом, как перед ним шевелились тарелки, бокалы, рюмки и вилки, плеская вином, Хомяков страдальческим голосом возразил:

– У Николая Васильевича душа была мягкая, ранимая, душа художника милостью Божией. Его душа не могла быть достаточно строгой да и всю свою наличную строгость обратила против себя же, в конце концов убив слабое тело. Для труда его нужны были нервы железные и душа святого подвижника.

Возмущенно дергая головой, Салтыков пробурчал ругающим рокочущим басом:

– Знамя, душа, болезненный юмор! Сквозник-Дмухановский не только во сне, но и наяву видел кругом себя свиные-то рыла, чего же мудреного, что даже Хлестакова принял за человека. Тут и не Хлестакову рад будешь, увидеть бы, разыскать. А наши милые люди, наши добрые современнички, из числа высокомысленных, первым, разумеется, делом, наблюдая окрест одну слякоть и дрянь, потому что ведь не слепые они, с остервенением приглашают сограждан любить даже то, на что по совести следовало бы только плевать. Кто ж говорит, идеал прекрасен, как осетрина вот с хреном, и по безмозглым башкам, которые в осетрине увидели идеал, надобно лупить кирпичом, пока они от осетрины в самом деле не перейдут к идеалу. Так-то-с… да-с!..

Что-то выбирая с тарелки, монотонно двигая челюстями, с сонными, словно пустыми глазами, Иван Александрович размышлял:

– Вот оно сколько теорий у нас… сколько формул, систем… и все начинены раздором, враждой… и не согласиться, не спорить нельзя… Душа, разумеется, необходима, искусства без увлечения, без души не бывает нигде, никогда… искусству надобен идеал… даже если неуловимый, не выразимый словами… самостоятельность мысли… критическое отношение к грязной действительности… и черт знает что ещё нужно, чтобы добраться… до неприкосновенных вершин, где сияет Сервантес, Гете, Шекспир… Их-то никто не учил, как надо писать… и они никому не сказали… всё самому, самому… Сервантес, Гете, Шекспир под формулы не подходят… Формула не сделает Пушкиным, не сделает Гоголем… Из чего ж бесноваться?.. Здесь надобно ужинать, а не драться, а дома… дома стихи создавать, романы, критические статьи… самые глубокие, самые совершенные, глубже и совершенней которых ещё не бывало на свете… и опять же не драться, не доказывать никому, кто совершенней, кто лучше, кто умней написал… не нам и судить… вот бы и всё… Где же добродетели-то, исходящие из светлых начал?..

Опустив голову, с удивлением разглядывая пустую тарелку, он вспомнил, что у него печень больна, и стало неловко, обидно и жалко себя: раздумывал о высоком, и глядь – опять боли в печени, опять бессонная ночь…

Он огляделся, норовя потихоньку уйти от греха, однако Дружинин строго поглядел на него, ожидая чего-то, даже чего-то властно требуя от него.

Почувствовав себя виноватым, он торопливо положил себе на тарелку две ложки чего-то и принялся усердно жевать, не разбирая вкуса, делая сосредоточенный вид.

Выпрямляясь на стуле, скрестив руки на крахмальной груди, Александр Васильевич возвысил холодный вежливый голос:

– На одних «Мертвых душах» наша словесность не проживет. Нам нужна, нам необходима поэзия. В последователях Гоголя именно поэзии мало, именно поэзии нет в излишне реальном направлении многих новейших деятелей на поприще желанного воспроизведения действительности. Возвращение к поэзии Пушкина – это общее наше спасение, это крик нашего истомленного сердца.

Рассеянно оглядываясь по сторонам, сутулясь всё больше, вздохнув тяжело, Николай Гаврилович возразил неторопливо и вяло, точно бы продолжая усмехаться в душе:

– Пушкина давно признали великим, его имя сделалось священным авторитетом для каждого русского, как, скажем, имя Гете для немца. Каждый почитает Пушкина, никто не находит неудобным для себя признать его великим писателем, потому что поклонение Пушкину не обязывает ни к чему, понимание достоинств Пушкина не обусловлено никакими качествами характера, никаким особенным настроеньем ума, точно так же, как ни тепло ни холодно никому от сочинений великого Гете. Пушкин равно приветлив и утонченно деликатен со всеми, к Гете тоже может всякий явиться, ковы бы ни были его права на нравственное уважение. Уступчивый, мягкий, в сущности, довольно равнодушный ко всему и ко всем, Пушкин не только не оскорбит никого явной суровостью, но даже ни единым щекотливым намеком.

Иван Александрович тоже раздумывал о мягкости Пушкина и о том, может ли быть жестоким искусство, должно ли оно сеять вражду, оскорблять, а Николай Гаврилович, помолчав, тряхнув головой, на которой затрепетали теперь совсем рыжие волосы, поднял глаза и, всё более разгорячаясь своими словами, со страстью сказал:

– Кто гладит по шерсти всех и всё, что его окружает, тот, кроме себя, не любит никого и ничего, кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла, кого никто не ненавидит, тому никто ничем не обязан!

Иван Александрович подумал о том, что всё это, отнесенное к человеку, может быть, справедливо, хотя редко бывает агрессивным добро, но чаще бывает страдающим и бессильным, однако в искусстве, должно быть, совершенно иные, прямо противоположные мерки, именно потому, что искусство не повторение, не копия, не суррогат, в искусстве достигает вершины именно тот, кто всех любит, всё понимает. Он бы хотел возразить, слыша, как возмущенно закипает в душе:

«Целое поколение обязано Гете, который выразил тоску безысходности, когда Германия дремала в обломовском сне, и молодые немцы недаром пускали себе пулю в висок, держа в другой руке «Страдания юного Вертера»…»

Однако, мысленно одернув себя, махнув на все возраженья рукой, не желая прибавлять своего раздора в раздор, который и без него разгорался от каждого произнесенного слова, он с бездумным азартом принялся за салат, наблюдая, как всё больше красневший Григорьев, задыхаясь от возбуждения, кричал с перерывами, пытаясь сдержать и не сдерживая закипевшую страсть:

– Пушкин – наше всё!.. Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности!.. Пушкин – самородок, принявший в себя при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организациями всё то, что следовало принять, отбросивший всё, что следовало отбросить, полный и цельный… Пушкин набросал сущность нашей народной сущности, образ, который мы долго ещё будем оттенять своими неуклюжими красками. Пушкин всё наше предчувствовал… от любви к загнанной старине до сочувствия реформе, от наших страстных увлечений эгоистически-обязательными идеалами до смиренного служения Савельича, от нашего разгула до нашей жажды самоуглубления, жажды матери-пустыни… и только смерть помешала ему воплотить наши внешние стремления и весь дух кротости и любви в просветленном образе Тазита!

Желтый, словно усохший, с одними глазами, сжав кулаки, лежавшие перед ним, Майков признался негромко:

– Великий, великий Учитель он для меня, с четырнадцатилетнего возраста питался я произведениями его, как манной небесной.

Салтыков переспросил, откидываясь назад, мрачно сверкая выпуклыми глазами:

– Уж не «Египетскими ли ночами», позвольте узнать?

Майков смутился, ничего не ответил, Писемский взглянул сумрачно, тяжело, а Дружинин с холодным достоинством выговаривал, явственно и значительно, каждое слово:

– Соединение литературных сил в один протест против дурных сторон современного общества влечет за собой исконный и гибельный порок нашей словесности, а именно влечет за собой рутину. Малейший успех такого протеста мгновенно порождает собой тучу всевозможных подражаний и подражателей, всё мелкое и неважное воспринимается тотчас же, без проверки и критики, а всё действительно сильное после этого встречается злобным гонением, в особенности на первых порах.

Михаил Евграфович, казалось, не слушал, склонив голову, редко выстукивая костяшками пальцев по крышке стола, высоко поднимая каждый из них, Василий Петрович красивым плавным движением придвинул к себе новое блюдо, с неподдельным вниманием неторопливо оглядывая, какой кусочек переложить к себе на тарелку, Алексей Степанович нервно двигался, открывая рот, намереваясь что-то сказать, выбирая, должно быть, подходящий момент, Дудышкин, прижмурив глаза, обгладывал косточку, Григорович, обхватив Майкова длинной рукой, что-то смешливо шептал, не обращая внимания на разгоравшийся спор, а Дружинин, прямой и спокойный, четко, обдуманно продолжал:

– Сильнейший из представителей нашего протеста, Белинский, был выставлен почти что преступником, но чуть свой взяла правда и новые люди приобрели себе достаточное сочувствие, к их тесной фаланге примазались многие, большей частью из тех, кто не пережил и не перечувствовал ничего, никакого гнета на себе не терпел, не знал жизни общества и к делу критики, за которую брался только по указке учителя, не был приготовлен нимало. Благородное стремление превратилось в рутину, убеждение сменилось командным, повелительным словом, глубоко прочувствованная роль стала пустым скоморошеством.

Встрепенулся Григорьев, но Чернышевский опередил, хохотнув, согласившись с принужденным бесчувствием:

– Вы правы: это всё вздор, пустяки. Общество не думает ни о чем, лишь об одних пустяках. Толкуют, что надо освобождать, потому что, мол, прежние деятели были злодеи, были злодеи, были дурные хозяева, предвзятые судьи, ничтожные люди.

Стакан Василия Петровича, наполненный красным вином, поднесенный было к влажным губам, опустился на миг, Михаил Евграфович забарабанил быстро и громко, Аполлон Николаевич, двинув брезгливо плечом, освободился и отодвинулся от соседа, а Николай Гаврилович продолжал, скорей размышляя, чем споря, серьезно и тихо:

– Ну, разумеется, такие деятели были и в недавнее время, дурные люди случаются во всяком сословии, во все времена, но во всяком времени, во всяком сословии дурных людей очень мало. Из двадцати миллионов, может быть, двести тысяч имеют начальниками капризников и злодеев. Эти двести тысяч, разумеется, выиграют от упразднения административной власти над ними, остальная масса не выиграет, скорей можно полагать, что проиграет.

Тут за столом всё сделалось внимательней, тише. Оглядевшись неприязненным прищуренным взглядом, Николай Гаврилович сконфузился, заалелся нежной кожей ввалившихся щек, но продолжал развязней и громче:

– Известно из политической экономии, что лучшим администратором является тот, кто имеет прямую личную выгоду от благосостояния управляемых. Помещики имеют эту личную выгоду, никакой бюрократический начальник иметь не может. Таким образом, выиграет от освобождения одна сотая доля, остальных ждет, может быть, только проигрыш.

И, болезненно морщась, с суровой складкой на лбу, пронзительно взвизгнул:

– Так стоит ли хлопотать?

Стукнула чья-то упавшая вилка, неожиданно громко зазвенел чей-то порожний стакан. Николай Гаврилович провел хрупкими пальцами по лбу и обыкновенным слабым неуверенным насмешливым голосом проговорил:

– Встает величайший, сложнейший, быть может, трагический вопрос, а наша словесность к этому вопросу даже не приступила.

Всё смешалось, все заговорили, горячо и громко перебивая друг друга. В голосе разъяренного Алексея Феофилактовича явилась угрюмая жесткость:

– Народ приходит в скотское состояние. С него берут в казну, берут барину, берут чиновнику, его забривают в солдаты. Может быть, в отместку за это, народ неистово пьет, приходит в звериное бешенство, дерется с братом своим, с соседом, с женой и за то попадает на каторгу. Вот это всё поднять на себе… да-а-а, поднатужишься…

Горя мрачно вспыхнувшими глазами, Аполлон Александрович скандировал настойчиво, громко:

– А я верую в Русь! Я верую в Русь, какова она есть, какой она оказалась или оказывается после столкновения с другими жизнями, с другими народными организациями, после того как она, воспринимая в себя различные элементы, одни брала и берет как родственные, другие отрицала и отрицает как чуждые, враждебные ей. Что ни навязывайте Руси из своих смазливых теорий, она примет лишь то, что полезно! Освобождайте, а она без вас разберется, что её не нужно в этой свободе, что ей взять как свое!

Топорща усы, Василий Петрович недовольно бурчал:

– Да что же это за соус! Французы – вот кто по соусам настоящие мастера! Французы придумали бешамель! Вот шедевр так шедевр!

Встряхивая цыганские кудри, проводя по воздуху умной рукой, Алексей Степанович приятно грассировал по-французски:

– Что статья? Дела не решают никакие статьи! Пока система измениться не хочет, она не изменится, что о ней в статьях не пиши, как бы ни было пишущим скверно при ней. Огромная заслуга статей только в том, что статьи раздирают туман, дают мыслям больший простор и свободу, готовят их на тот случай, когда система захочет сама измениться, а решение, как системе меняться, зависит только от хода дел, на который ни мы, никто другой действовать не может, и всё же…

Аполлон Николаевич с хмурым изможденным лицом неторопливо и четко выговаривал каждое слово:

– Даже убежденные сторонники непременной гражданской службы искусства в глубине души склонны слышать в искусстве язык бессмертных богов. Уж на что теории утилитаризма в последние годы ревностно держался Белинский, а мне однажды прямо сказал, чтобы я не слушал его и шел бы дорогой своей…

Никитенко проповедовал с ровной непререкаемой важностью:

– После всего, что нашим обществом испытано в последние тридцать лет, оппозиция и протест являются неизбежно! Мало того, это необходимые элементы общественной и государственной жизни, которая без оппозиции и протеста потеряет необходимое равновесие, закиснет, застоится, бурьяном, крапивой зарастет! Но! Нынешнее поколение должно быть осторожным в оппозиции и протесте. Пропалывая общественный организм, нельзя выбрасывать из него здоровые корни, что при спешке произойдет непременно!

Григорович игриво смеялся, говоря громче, не только для Майкова, которому всё настойчивей в ухо трубил:

– Сел я в мальпост с молоденькой немочкой, гляжу: она не дурна! Со второй станции могла бы начаться игра, да на меня, как всегда, когда приближаюсь к Петербургу, стала накатывать какая-то совестливость.

С презрением басил Салтыков:

– На русского культурного человека временами нападает тоска, чего-то всё ему хочется, культурному человеку, и никак он не может понять, чего ему хочется больше: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого обобрать.

Ощущая тоску в душе и тяжесть в желудке, Иван Александрович огляделся и понял, что про него позабыли давно, если, разумеется, помнили, для чего собрались. Он потихоньку выпростал из-под выреза жилета салфетку, чтобы неприметно встать, а затем ещё неприметней уйти, уверенный в том, что проговорят ещё долго и разойдутся, не решив ничего, как расходились всегда, но его остановил голос Льховского, который маялся рядом и, стесняясь громко выразить свое мнение в собрании знаменитостей, взволнованно зашептал ему в ухо:

– Вот говорят, искусство воспроизводит действительность. В литературе это почти очевидно, а если взять самое понятие искусства пошире? Скажем, украшения тоже надобно отнести к предметам искусства, поскольку они сделаны человеком, чтобы выразить свое понятие красоты, и задача становится неразрешимой, во всяком случае для меня. Возьмите пример. Негры одного африканского племени любят украшения из человеческих и звериных зубов, особенно львиных. Настоящих зубов у них, натурально, недостает, вытачивают зубы из кости и составляют из них ожерелья. Ну, так вот, причем здесь воспроизведение действительности, а если его, это копирование, и можно как-нибудь с помощью новейшей философии отыскать, так почему же им нравятся именно зубы, а не хвосты, например

Он с недоумением покосился на Льховского. Льховский во все глаза глядел на него, готовый нанизывать пример за примером на свое ожерелье. У него не нашлось смелости подняться под этим жаждущим объяснения взглядом. Он обтер губы и держал салфетку в руке, нерешительно ежась, не представляя, что сделать с ней, что предпринять, а чужие слова то разбредались, то сшибались, громко стуча:

– Официальное отношение ко всему, что дико, испорчено и угнетает общество, сделалось модой, даже хуже, чем модой, оно навалилось как стеснительный долг. Публицистика вторгается всюду: в стихотворения и фельетоны, в романы и очерки, в оценку художественных произведений, в перебранки журналов между собой. От великих поэтов, от настоящих художников, от мелких беллетристов, даже от веселых бессмысленных балагуров и продажных писак мы стали требовать, чтобы они имели значение и достоинство публицистов.

– Общество не может допустить литературы, которая была бы противна его расположению, общество не может допустить, чтобы литература занималась не пустяками, когда общество занимается только ими. Пока настроение общества не переменится, литература обречена оставаться пустой, презренной и мелочной, как теперь. В этих условиях полезней всего отрицание, и мы всё отрицаем.

– И при свободе народ не расстанется ни с одним из нравственных свойств, воспитанных рабством, а только приноровится к новым учреждениям и в новых рамках разовьет дальше то нравственное наследие, которое получилось от прошлого.

– После нескольких веков нашего тупого сна нас следует обучать ещё таким простым истинам, что воровать нехорошо и что лениться скверно, пусть так, но я все-таки верую в великую Русь! Я не желаю быть ни революционером, ни консерватором! Я хочу быть гражданином России!

– Его изобрел церемониймейстер при дворе Людовика Великого маркиз Бешамель де Нуантель и этим соусом обессмертил свое славное имя.

– И все-таки характер будущего будет непременно зависеть именно оттого, кто первым свой голос подаст: честные или бездушные. Это решит отчасти вопрос, можно или нельзя уважать эту землю, можно или нельзя ей доверять, позволять мыслить вслух и жить общежительно. Велика ответственность на всех и на каждом! Дай Бог нам истинной любви к России, к правде, к добру!

– Самое важное – тон надлежащий найти, найти надлежащий размер. Иной раз начинаешь писать и чувствуешь сам, как всё это не то и не то: не тот колорит, не так краска, и всё ни к чему. Тогда всё бросаешь и ждешь терпеливо, пока тон и размер не отыщутся сами, и тогда всё само собой пойдет хорошо.

– Но пусть протест покоится на прочных началах разума и совершается не во имя узких мировоззрений и личных страстей, а во имя широких, общечеловеческих идеалов правды, добра. Не так поступают наши современные протестанты. Ослепленные ненавистью к недугам далекого и недалекого прошлого, они бранят и клянут в этом прошлом всё без разбора, ополчаются против всего, вопреки истории, вопреки разуму, не замечая, что у самих под ногами ещё не сложилась почва и что в своей нетерпимости они становятся представителями нового и чуть ли не худшего деспотизма, чем прежний.

– Я впал в страшно нравственное расположение духа и ночью, когда колени немочки прижимались к моим, стал советовать ей поскорей выти замуж за порядочного человека, ибо Петербург представляет соблазн на каждом шагу. Она даже не поклонилась мне, когда мы расставались.

– Ну, всё это верно, и ты сидишь в своем углу и ждешь всяких этаких форм и реформ, а начальство бдит неусыпно, ему каждый извив твой досконально известен. Ты-то мечтаешь, что ждешь форм и реформ на здоровье отечеству, а начальство проникло уже, что ты ждешь их отечеству на погибель. Ты воображаешь себе, что от своего имени действуешь, своим лицом, стало быть, а начальство тайным оком узрело, что действуешь ты именем банды, даже более, что именно ты этой банды главарь. И объявит тебя начальство публично всероссийским дураком, если не сотворить для блага отечества чего-нибудь лучшего. А Пошехонье учнет думу думать: так вон он каков! И руки свяжут тебе, рот заткнут и почнут катать во все кулаки, а пошехонцы разиня рот глазеть будут и будут по-новому думать: однако, как же его и не бить, когда он вона какой, атаман и нашей погибели просит, ведь он у-у-у!

А Льховский продолжал удивляться в самое ухо:

– Или вот ещё: щеголь из племени Фанов убирает волосы перьями, красит зубы в черный цвет, на плечах носит леопардову шкуру, а женщины того же племени украшают руки и ноги множеством медных браслетов. Ну, растолкуйте вы мне, отчего по их понятиям зубы должны быть черными, отчего простая, обыкновенная медь представляется им настолько прекрасной?

Иван Александрович оглядывался по сторонам, отыскивая возможность неприметно уйти, и всё не видел её. Он машинально брал сыр, свежий и сочный, и медленно жевал кусок за куском, запивая легким светлым вином, и невольно следил, как менялись его ощущения.

Его стесненность, пожалуй, прошла, во всяком случае мысли уже не сбивались, однако теперь в душе росло презрительное недовольство собой: ему нехорошо становилось от собственного безволия, стыдно себя.

Он допытывался, отчего он молчит, отчего все свои мысли, открытия, может быть, даже прозрения прячет в себе. Только ли потому, что он, как всегда, сомневался, что это и в самом деле прозренья, открытия? Был ли он до такой степени скромен или, напротив, чересчур горд, чтобы выдать другим, о чем в своем одиночестве размышлял напряженно и трудно? Только ли потому он молчал, что давно открылось ему всё ничтожество сказанных слов? Ведь все, кто без умолку трещал за столом, были не глупее, чем он. Или они ещё не додумались до того, что даже от самых пламенных слов ничто не загорается в жизни? Почему же они с неистощимым азартом швыряют на ветер слова, почти не слушая, что им отвечают другие? Почему даже Льховского беспокоят какие-то Фаны, какие-то черные зубы и медные кольца у кого-то в носу? Или он ошибался в слабости самого сильного слова? Или ему нечего было сказать?

Он с невольной завистью ещё раз огляделся вокруг. Он увидел разгоряченные лица, растрепанные прически, смятые галстуки, распахнутые жилеты, накипевшие задором и гневом глаза. Голоса становились непримиримей и жестче. В возражениях прибавлялось оскорбленного самолюбия, гнева, страстей. Скрежетали зубами насмешки. Голоса возвышались до хрипа.

Он знал, что они ещё сдерживали себя, на один вечер объединенные дружеским ужином, поскольку ещё недавно почти все они были друзья, а в своих журналах они сражали друг друга, не зная пощады, не считая нужным щадить.

А он никому из них не сказал обидного, хотя бы просто досадного слова. В крайних случаях он стариковски ворчал, то иронизируя, то беззлобно шутя.

У него тоже достоинство, самолюбие, убеждения. Убеждения оскорблялись всечасно, то и дело оскорблялось достоинство и самолюбие, в душе набирались обиды, но он не ответил ни разу на оскорбление оскорблением, на обиду обидой.

Он считал, что лучше терпеть самому, чем другого заставить страдать.

Это соображение утешало его, позволяло считать себя благородным и чистым, однако был ли он возвышенней, благородней, чем те, кто на оскорбление решительно отвечал оскорблением? Не молчал ли он потому, что просто-напросто желал сберечь свой душевный покой? Не трусил ли он? Не изменял ли тем самым своим убеждениям?

Хотелось думать, что это не так, однако его скептицизм, ухмыляясь ехидно, подсказывал, что, может быть, это и так, что немного благородного в том, чтобы давать в обиду свои убеждения, что немного возвышенного в его одинокой, обреченной на молчание жизни.

Но он всё молчал, может быть, потому, что они не знали его. Он застенчиво прятал мысли свои, опасаясь, что они неверно поймут, ошибочно истолкуют, а они не понимали его, они толковали неверно, потому что он обреченно молчал.

Эти мысли рождали высокое, однако гнетущее чувство. Что-то громадное желалось свершить. Он должен был, он был обязан всем им в конце концов показать, каким он действительно был, показать, убедить, раскрыть себя перед ними, чтобы увидели неприкрытое маской лицо и пришли от него в восхищение.

Уловив наконец, куда забрели его мысли, он ядовито одернул себя:

«Не поскакать ли телком?.. и хвост бы трубой?..»

Но желание ошеломить громадным трудом становилось острее. Он ощущал в себе новые силы. Ему представлялось уже, что он способен свершить невозможное. Он вдруг подумал, что вот ему дали отпуск, четыре месяца, сто двадцать дней, что этого, без сомнения, мало, но, может быть, даже много для такого, как он.

Ибо человек оправдан только трудом.

Четыре месяца! Сто двадцать дней! Десять, двенадцать томов!

Его подивило, что он по-прежнему способен на такие ребячества. Он даже сам себе не засмеялся в лицо. Он просто напомнил себе, что с ним и прежде случались такие ребячества…

Тут чей-то голос ворвался к нему:

– … будто искусство ничего не стоит без ваших общественных целей…

Он отмахнулся, стараясь не слышать. Четыре месяца не давали покоя. Он словно бы должен был опровергнуть общее мнение, которое давно сложилось и всюду гуляло о нем. Упрямая складка прорезала лоб.

Лет восемь назад… впрочем… разумеется, восемь… Он получил тогда первый, единственный отпуск, взял аванс под «Обломова» в «Отечественных записках» и уехал в Симбирск, чтобы на родине спокойно и быстро закончить роман. Тогда в нем ещё оставалась эта наивность… и было приблизительно столько же дней…

– … будто искусство имеет смысл лишь как обличение и пропаганда, а без этого в искусстве только забава и вред и злонамеренность против прогресса…

На родине спада глупая маска. Он вдруг сделался шаловливым ребенком…

– … недовольство народа против правительства, против налогов, против чиновников и богачей растет со дня на день. Чтобы это недовольство поджечь, нужна только искра. Если правительство станет освобождать, у правительства получится пакость. Эта пакость будет готовая искра. Искра разожжет бунт. Будет грязь, будут пьяные мужики с дубьем, будет резня. Мы должны быть готовы организовать и возглавить.

Другой кричал в последней мере азарта, срываясь, хрипя:

– Ничего не будет, ни мужиков, ни дубья. Плохая свобода все-таки лучше самого хорошего рабства. Будьте покойны, уж это-то наш сиволапый сумеет понять!

– … и придет серьезное время. В 1830 году буря прошумела только по западным немцам. В 1848-м она захватила Вену, Берлин. Если судить по этим событиям, то надо думать, что в следующий раз буря захватит Петербург и Москву.

Писемский перечил с грубой насмешкой:

– Э, батенька, и по Европам рыцари-то превратились давно в торгашей, и по Европам биржами сменились арены. И уж если вам так надобно думать, так подумайте лучше о том, что Европа уже захватывает Петербург и Москву своей жаждой комфорта, азартом приобретательства, насилием алчности, воровством. Чичиков, а не Робеспьер стал героем нашего времени. Да и вы, сударь мой, всё кипятитесь с «Мертвыми душами»…

Он только слегка припомнил тот отпуск, а им уже овладела тоска. Он подумал, не поехать ли лучше на Волгу. Для чего ему в самом деле Европа?.. Родной-то воздух… родные-то берега…

– … для нас, людей нынешнего века, слава, любовь, мировые идеи, бессмертие, всё это ничто перед одной идеей комфорта! Всё это в пустых наших душах случайное, лишнее. Один комфорт стоит впереди на нашем пути со своей неизмеримо притягательной силой. К нему одному направляем мы наши усилия. Это наш идол, в жертву ему приносится всё дорогое душе, хотя бы для этого пришлось оторвать самую близкую часть нашего сердца, разорвать артерию главную, кровью всей изойти, но только где-нибудь близенько, на самой подножке золотого тельца. Для комфорта трудятся до чахотки. Для комфорта десятки лет изгибаются, кланяются, торгуют собой. Для комфорта кидают семейство и родину, едут вкруг света, тонут в пучинах, дохнут от голода в диких степях. Для комфорта чистым и нечистым путем жаждут чужого наследства. Для комфорта взятки берут и совершают, наконец, преступления…

Иван Александрович ненавидел золотого тельца, но мог бы сказать кое-что и в защиту комфорта, без которого человеку не следует жить, если не желает попасть в дикари, дикари как раз без комфорта живут, прямо на голой земле, он убедился на кафрах, которых во время плавания пожелал посетить, и многое мог бы о них рассказать в защиту комфорта, но спохватился и оборвал свою мысль.

А родные места он не видел давно. В последний раз на возвратном пути из кругосветного плаванья. Встреча приключилась зимой. Волга была скована льдом, закутана в толстое снежное покрывало и казалась бескрайней, как море.

Дорога легла наискось, от левого берега к правому. Он тронул усталого ямщика за плечо. Кибитка остановилась. С трепетным чувством выбрался он из не1ё на мороз.

Он воротился после тысяч дорог… да, воротился…

Волга молчала под снегом. Под снегом она походила на все реки мира, которые он перевидал и пересек по пути.

Только на правом крутом берегу, на самой вершине Венца, стоял дом, показавшийся серым на ослепительно-белом снегу.

В том доме когда-то жил Карамзин.

Ни мать, ни сестер, ни брата вспомнил он в ту минуту. Он вспомнил Карамзина. С этим именем в его памяти связались родные места. Без этого светлого имени, может быть, на месте родного города он бы увидел только правильные ряды от времени потемневших камней.

Он подумал, что города прославляют великие люди, которые в этих городах появились на свет, жили как все и творили, созидали великие творенья свои.

Глаза его затеплели слезами восторга. Он хотел да не смог посмеяться над ними. Что-то было неприкосновенным, чуть не священным в этих внезапных, казалось бы, неуместных слезах.

Он повалился в кибитку, прикрыл себя волчьим мехом поверх беличьей шубы и тихо заплакал от сладостных мыслей и всё думал сквозь светлые слезы свои:

«Это был человек, другого слова не надо… Гамлет-то прав… Он родился, как все, однако поднялся, возвысил себя до бессмертного подвига… Перед ним возвышались преграды, и какие преграды, а он проводил в массу общества знания, сам жил неустанно идеями высшими… знакомил с началами благородными, нравственными, гуманными… когда… подачками государыни… забывалась совесть и честь… когда… а он доброту… и умел всё прощать… именно всё… Такая память осталась о нем… и это был он… позор, если русские позабудут его…»

Его слезы спугнул взволнованный голос:

– … европейские конституции произведены внешними обстоятельствами тамошней жизни и ложного просвещения, они совершенно не применимы к России. У нас должна быть иная, более полная, более человеческая свобода, иная, более сильная, более действенная, плодотворная власть. Только мы, русские, сумеем согласовать неограниченную власть с широкой гласностью и представительством народа!

– Вы говорите софизмы, господин Хомяков.

– Может быть, это софизмы, однако иначе думать я не могу-с. Наше общество так апатично, так сонливо, его понятия покоятся под такой толстой корой, что его необходимо ошеломлять и молотом пробивать кору умственного бездействия и безмыслия…

Иван Александрович не умел размахивать ни палкой Дружинина, ни молотом Хомякова, но всё ещё не посеял гуманного семени, как Карамзин.

Всё как-то не так в его жизни пошло…

Россия как умерла… Смутен, загадочен жил в его мыслях Илья. Невозможно было представить, какой Илье путь с рокового дивана… Не открывалось никакого пути… и романа быть не могло… Роману все-таки нужен сюжет, хоть какой-нибудь, самый слабый, но нужен, роман мертв без движения, нельзя описывать в четырех частях неподвижность, неподвижности довольно и нескольких глав. После них должно же что-то приключиться с героем, но он представить не мог, что в царстве мертвых оставалось честному человеку, кроме дивана, если человек из куска хлеба мог не служить…

Льховский бубнил уже во весь голос:

– В своей страсти они доходят почти до безумия. Чумбури, африканский царек, повелевает переплавлять всю медную проволоку, какая только попадет ему в руки. Из полученной меди изготовляются ожерелья для всех его жен. Таким образом, его жены носят на шее около восьмисот фунтов меди, его дочери около ста двадцати, наложницы фунтов двести. Если к ожерельям прибавить украшения рук и ног, всего на женщинах черного негра Чумбури около полутора тысяч фунтов меди, и чем больше на них меди, тем они больше нравятся себе и мужчинам.

Иван Александрович глядел прямо перед собой. Тарелка оказалась пустой. Желудок был переполнен. От обжорства его начинало как будто поташнивать. За неосторожность, невольную, глупую, расплачиваться предстоит всю неделю.

Человек расплачивается за всё… Пора забыть об искусстве… пусть медь достается другим… В самом деле, оно не забава, не украшение, не пропаганда… Оно так огромно, что вмещает всё без остатка… на него недостает никаких человеческих сил… Подлинное искусство дается одним лишь титанам… а он, разумеется, не титан…

Ему будничное дело досталось в удел. Его дело не ярко, не броско, но это насущное дело, и оно ему по плечу. Как-нибудь он осилит его… об ином бесполезно… и стыдно… мечтать…

А гордость не позволяла смириться с будничным делом, твердя, что он ещё может и должен и покажет себя.

Он отмахнулся.

Он едет в Мариенбад, к чужим людям, в чужие края…

– … немногие имеют счастье или несчастье рождать из себя собственные мысли, а не повторять покорно или хвастливо чужие!

Григорьев, махнувши рукой, словно бы вслед своему убеждению, прошел, скрипя подошвами Сапогов, к дивану и повелительно крикнул:

– Прошка, гитару!

Закинув ногу на ногу, блеснув голенищем, обхватив гриф, украшенный бантом, щипнул струны маленькой складной рукой, сильно тряхнул волосами, так что черные крылья упали на лоб, на глаза, сверкнул разбойничьим взглядом из-под волос, удивленно, удивительно ахнул и вдруг запел, закружил хороводную о горькой кручине-тоске, о страшном своем одиночестве.

И звонкие струны, и горькая песня, и сильный пьяный отчаянный голос с размаху ударили по болезненным нервам. Иван Александрович задрожал. Все мысли его оборвались, пропали. Вспухло какое-то странное бешенство, брови стали мятежно сдвигаться, и на миг, на один только миг, в его лице промелькнуло ужасное.

Но через миг он понял уже, как благодетелен для него такой конец размышлений. Он подумал, что одиночество хорошо защищает от липкой грязи людской, однако удесятеряет мрачные мысли, превращая обычную жизнь, которая, поддаваясь соблазну общей жизни людей, могла быть веселой и легкой, в вседневную, с трудом и с отчаяньем переносимую муку. Если мрачные мысли, если мрачные мысли придут, одинокому от них никуда не уйти, не отбиться, не позабыть. От них безнадежность растет. Одинокого мрачные мысли способны убить, в истории такое бывало.

А люди… да… люди раздражают суетой и пороками, оскорбляют пошлостью желаний и помыслов, но только встречи с людьми разрушают угрюмую власть одиночества… В людях… всё зло, всё добро, всё радости мира…

Подумав об этом, он не позволил себе ни жестов, ни слов. Бешенство улеглось, лицо осталось, как всегда, равнодушным. Только несколько выше обычного приподнялись будто сонливые веки.

Он помнил, что долго не замечал никого и в самом деле видел перед собой зимний путь через Волгу наискосок, серый дом на вершине Венца, милую маменьку, старую няню, сопливого Мишку, орущих племянниц.

С ним нередко случалось, что посреди общего говора он впадал в забытье.

Но как бы ни увлекали его размышления, куда бы ни заносили внезапные грезы, что-то продолжало внимательно наблюдать за происходящим вокруг. Он жил в двух мирах и, может быть, по этой причине утомлялся сильней и порой чувствовал себя совершенно разбитым.

Он помнил, как Дудышкин молча и жадно обглодал поросенка и тихо принялся за какую-то рыбу. Он помнил, как скромно удалился точно с иконы сошедший, сухой Аполлон. Он помнил, как Чернышевский, видимо, не решаясь или не желая уйти, в самый разгар непримиримой словесной пальбы неприметно отступил в уголок, к круглому столику, приглушенным голосом спросил перо и чернила, из бокового кармана извлек узкими полосками нарезанную бумагу и принялся спокойно и быстро писать, не обращая внимания на всё возрастающий гул ожесточившихся спорщиков. Он видел, как Чернышевский невозмутимо время от времени поднимал теперь, когда она оказалась в тени, совершенно рыжую голову, если к нему кто-нибудь обращался с вопросом, без промедления отвечал, должно быть, впопад, как можно было заключить по выражению лиц его собеседников, тотчас склонялся над рукописью, когда от него отходили, и в тот же миг продолжал писать с того места, на котором прервали его. Он даже припомнил, как позавидовал мимоходом, где-то между Карамзиным и напрасно потраченным отпуском, этой редкой способности мгновенно собрать всё внимание на что-то одно, а затем совсем на другое. Он помнил, как неровными пятнами пошло истомленное, желтоватое лицо лохматого Писемского, как Писемский нервным движением дрожащей руки отталкивал от себя пустые тарелки, как вплескивал прозрачную водку в небольшую тонкую рюмочку и пил их одну за другой не закусывая, только лицо постепенно из желтоватого делалось огненно-медным, и мрачная тяжесть являлась в глазах. Он видел, как Писемский, внезапно озлясь, сорвал с шеи галстук, широко распахнул ставший тесным ворот несвежей рубашки, обнажив пухлую, поросшую черным волосом грудь. Он помнил, как кто-то чужой, посторонний увел Григоровича, который заулыбался влажной улыбкой и согласно закивал головой. Он даже запомнил и того чужака: суховатый мужчина с наглым взглядом стеклянных прищуренных глаз, в пушистых рыжеватых усах отставного поручика. Он помнил, как перепрыгивал с места на место цыганистый Хомяков и всюду всыпал свою горсть задорных несговорчивых слов.

В эту минуту Алексей Степанович сидел перед ним и дергал его за рукав:

– Неужели генералы и даже адмиралы разные, как говаривал Николай Васильевич в своем «Ревизоре», не понимают ровно уж ничего в теперешнем положении дел? Неужели не понимают, что налагать молчание на самодельную мысль всё то же, что готовиться к войне и запрещать выделку пороха для того, чтобы порох не сделался оружием мятежа, тоже, что обезоружить страну до того, чтобы она не употребила во зло оружие воина? Вы кое-кого знаете людей разных, благомыслящих и небессильных. Пожалуйста, поговорите им, попросите о том, чтобы дана была хоть малая свобода нашей цензуре, московской. Вы же знает, что мне статья журнальная не может быть дорога по славе, самолюбию или прибыли, однако видеть, что нет никакой возможности принести хоть какую пользу отечеству, – ведь это прямо несносно! Ещё несноснее видеть, что слепой страх, которым проникнута наша цензура, ведет к непоправимой беде, ибо молчание нации есть погибель её силы духовной.

Рядом заколыхалось толстое брюхо, толстый голос изрек:

– Э, Алексей Степанович, бросьте, полно вам, тут ничего не попишешь. Цензор – это чиновник, который позволяет себе своеволие, лишь бы себя показать, лишь бы почесать свое самолюбие животным сознанием своей будто бы неограниченной власти над ближним ничтожеством, данным ему под опеку трусливым начальством. Какие меры тут ни прими, цензор всё останется цензором, то есть скотиной и дураком.

Такая бесцеремонность оглушила его. При всех, ни за что ни про что, влепили ему оплеуху. Дней десять назад, всего дней десять назад он пропустил без единой помарки сочинений Пушкина седьмой том, изданный именно Анненковым. Он не представлял себе неблагодарности бестактней и злей. Именно неблагодарность и оглушила его, куда больше, чем сравнение с деспотичной дубиной и самолюбием сукина сына. Он был оплеван, его в грязь втоптали несколькими словами. Это и его и его, как всякого цензора, поименовали скотиной и дураком.

Иван Александрович стискивал кулаки и, страшась видеть Павла Васильевича, видя перед собой только громадный живот, упрямо глядел на одного Хомякова и вместе с кулаками стискивал зубы.

На животе были расстегнуты пуговки. Живот бесстыдно выпирал из жилета, выставившись вперед, почти в самый нос смущенного Хомякова. В кармане жилета находились часы. Золотые колечки изящной цепи падали вниз, продетые в петельку брюк. Живот грузно дышал, и колечки скалились нагло, переливаясь на ярком свету.

Иван Александрович держал кулаки на коленях. Он мог уничтожить, убить, он мог разодрать своими руками ненавистный живот, но он хорошо понимал, как опасному давать волю этому злому, хоть и вполне справедливому чувству.

Всегда спасало его именно то, что и в самом яростном гневе он способен был рассуждать, точно не его, а кого-то другого оскорбили у него на глазах. Он негодовал на обидчика, а в глубинах души оставался спокойным, и это выручало его.

Он твердил, что он честно исполняет свой долг, что он уважает себя, что руководят им высокие помыслы и что по всем этим причинам он не имеет права грязным кабацким скандалом унизить себя, тем более погубить свою честь, и что того, кто исполняет свой долг и живет высокими помыслами, по-настоящему оскорбить невозможно. Долг и помыслы служат лучшей защитой от оскорблений и бед. Человек долга и помыслов не пойдет на дуэль. В свете долга и помыслов презренным вздором представляется без исключения всё.

И он сжимал кулаки, притискивая костяшки пальцев к внезапно озябшим коленям, и думал о том, как опасно, как бессмысленно, в сущности, давать волю своему оскорбленному чувству, но в то же время не забывал, что обязан основательно и разумно ответить на странный запрос Хомякова. Он ощущал, как нехотя, медленно, ворча, как ударенный зверь, отползала куда-то острая боль оскорбления, размышляя о том, что просьба, с которой обратились к нему, абсолютно нелепа и что основательно и разумно на неё ответить нельзя. Всё ещё были сжаты его кулаки, но душа очищалась сознанием, что он сумел обуздать дикую страсть, и в его размышления просочилась ирония. Он ответил с видом простодушного меланхолика:

– Рад бы, Алексей Степанович, услужить, да не вижу я никого из умных, тем более из небессильных людей.

Точно и не ожидая иного ответа, ласково, извиняюще улыбнувшись, тряхнув головой, Алексей Степанович спрыгнул со стула и ринулся на других, на ходу врываясь в чужой разговор:

– Позвольте вам доложить, что самый корень ошибки Гегеля заключается в самом первом его положении, будто всякое бытие есть в то же время небытие…

Павел Васильевич безмолвно проследовал далее, впрочем, Иван Александрович уже не видел, куда.

Он остался один. К нему не подсаживался никто. С ним не заговаривали, никому его мнение не было интересно, никто его не расспрашивал ни о чем.

Он мог бы наконец свободно и неприметно уйти, а он продолжал неподвижно сидеть, сам не зная зачем, не допытываясь, отчего он сидит, просто пристально глядя на лучистую яркость огней, от которых за многие месяцы одинокой работы отвык, рассеянно слушая разобщенные голоса, отмечая привычно, что голоса потускнели, осипли, устали, но забирали всё выше:

– Когда придут эти блаженные времена, когда критика в искусстве научится видеть искусство, имеющее в себе самом высшую цель, а не пропаганду самых последних экономических, политических и философских систем, когда она, разбирая «Обыкновенную историю» или «Мертвые души», забудет и думать о том направлении, в духе которого эти шедевры были написаны, а станут показывать нам, что этот роман и эта поэма художественно-прекрасны, что «Ревизор» вовсе не пошлый донос на чиновников, которые взятки берут, донос, доступный последнему кляузнику, а комедия, над которой во все грядущие времена станут смеяться народы, когда исчезнут, может быть, взятки и взяточники, как смеемся же мы над «Хвастливым воином», как смеемся же мы над «Тартюфом».

– Подайте огня.

– Господа, он водки не пьет!

– Что за чудная вещь – простая истина всемирной истории! Как удивительно, с какой стройной логикой развивается вся цепь неизбежных заблуждений, которые временно принимают за истину и которые позднее обличают действительной истиной!

– А цепь заблуждений всё не кончается.

– Сигара особенно хороша после обеда, с ликером.

– Взбейте одно сырое яйцо и один желток…

– Прогресс основывается на умственном развитии, коренная сторона его прямо и состоит в успехах, в развитии знаний. Например, развивается математика, из математики развивается прикладная механика, от развития прикладной механики совершенствуются всякие фабрикации, ремесла и мастерства. Или, опять например, развивается химия, от химии развивается технология, от развития технологии всякое техническое дело идет лучше прежнего. Или, ещё, разрабатывается историческое знание, от исторического знания уменьшаются фальшивые понятия, которые мешают людям устроить разумно общественную жизнь, и от уменьшения фальшивых понятий общественная жизнь устраивается успешнее прежнего. Наконец, всякий умственный труд развивает умственные силы, и чем больше людей выучивается читать, получает привычку и охоту заняться книгой, чем больше становится грамотных и просвещенных, тем больше становится число людей, способных порядочно вести общественные дела, и этим улучшается ход всех сторон жизни в стране.

– Да здравствует Гуттенберг! До него человеческой истории не существовало и великие греки не создали ничего!

– Какое яйцо лучше взять?

– А я вам скажу, что ум без честности похож на бритву без рукоятки, при всем желании без честности ум нельзя употреблять, а станешь употреблять, так порежешь других и обрежешься сам.

– Возрастает ли честность прямо пропорционально умственному развитию?

– Яйцо, конечно, куриное.

– Зри святого Кирилла Иерусалимского, страница одиннадцатая, строка седьмая внизу.

– Господи, да разве имеется и такой?

– В библиотеке Троицкой лавры единственный экземпляр.

– Нарочно поеду и справлюсь!

– Я зову массой, чувством массы не одну какую-нибудь часть великого целого, которое именуется народом, а то, что в известную минуту оказывается невольным общим настроением в вас, во мне и в пятом, в двадцатом. Это общее что-то мы можем в себе подавить разве что фанатизмом теории.

– Господи, что за пакость стряслась над Россией!? Никогда-то не жила она своей жизнью, а всё то татарской, то немецкой, то черт знает какой! Надобно залезть куда-нибудь в удельный период, чтобы найти хоть какой-нибудь признак самостоятельности, так и тогда от этой самостоятельности выкалывали братьям глаза и приводили на Русь то берендеев, то ляхов.

– И сверху кусочек масла.

– А я ему говорю: «Знаете вы Стасова?» А он мне говорит: «Которого?» А я говорю: «Такой долговязый». А он говорит: «Да они все с коломенскую версту». А я говорю: «Ну, глупый такой». А он говорит: «Да они все дураки».

– На Тургеневе нынче сосредоточены все надежды русской литературы.

– Жаль только, что Тургенев писать не умеет. Журнал бы ему издавать, куда бы ни шло, или лекции публично читать.

– С каждым новым произведением блестящие стороны его дарования становятся ярче и ярче. Правда, правда, и старые недостатки остаются по-прежнему недостатками, однако к его недостаткам все мы привыкли, это уже милые нам недостатки, вот оно что.

– Да вы о чьих недостатках толкуете?

– Довольно тебе философии, ты лучше кремом займись.

– Петр был самодур величайший. Если бы он видел только временную необходимость в четырнадцатиглавом змие, которого поименовал он лукаво табелью о рангах, то он понимал бы, что всякое осадное состояние когда-нибудь да снимается же, а он обрек нас на вечное рабство или на вечную революции. Настоящее положение – это не что иное, как логическое развитие мысли Петра о закабалении каждого чином, то есть возможностью производства в следующий чин. Петр сделал человека послушной скотиной. Вспомните, что он учредил наших преторианцев, которые глумились над Россией полвека, возводя на престол черт знает кого, лишь бы на них одних сыпались милости и чины. Нет, воля ваша, а таким способом нельзя благодетельствовать отечеству, уж лучше сидеть по местам, как при царе косаре.

– Чудная вещь человек! Поверьте! Как может он бессовестно лгать и в то же время искренне думать, что его ложь, этот страшный, этот нелепый обман служит правде и даже Богу!

– Вы лжете мне на колено.

Пардон, возьмите салфетку.

– А я ему: «Нет, ты скажи мне, Филька, сукин сын, как ты себе дома приобретал: коли честно, так меня научи, а коли ёрником, всенародно покайся».

– И что же, покаялся?

– Филька-то? Черта два, покается этот стервец!

– Господа, сюрприз: мы с Василием Петровичем тоже на этих днях отъезжаем в Париж!

– Ай да Александр Васильевич!

– Ай да Дружинин!

Кто-то вскрикнул, кто-то ударил в ладони, кто-то поднял полный стакан.

Иван Александрович не хотел уходить и не хотел оставаться. Он устал слушать и устал в одиночку бередить свое постылое горе. Было бы лучше, если бы горе ушло снова вниз, в свой насиженный закоулок души, где таилось всегда, тихо ноя, не позволяя наслаждаться жизнью безрассудно, бездумно, как порой хотелось ему. Уже десять лет оно терзало его, и он, сокрушаясь, страдая, сжился кое-как с ним, даже научился понемногу им управлять, иначе за десять-то лет оно давно бы сломило его.

Он подумал внезапно, что, может быть, его долгое горе вызвано слабостью духа, которая ведет к нетерпению, источнику всех наших бед. Он не очень-то верил, что страждет от нетерпения, какое уж нетерпение, столько-то лет, однако тотчас поверил, ровно настолько, чтобы отделаться от тягостных мыслей, решительно отгоняя прочь самолюбивую мысль, что десять лет тоскливого ожидания – скорее большое терпение, чем торопливость слабой души.

Давным-давно он приметил и потому твердо был убежден, что подлинные творения созревают долго и трудно, не днями, не месяцами, не годами, а десятками лет. Он не забывал никогда, что Гете работал над «Фаустом» в шесть раз дольше, чем он над своей несбывавшейся книгой, и едва ли бы за меньшее время справился с такой точно высеченной из мрамора глыбой.

Он даже не улыбнулся, мимоходом заметив, какими сравнениями хитроумно убаюкивает, утешает себя. Он просто хотел доказать, что не служба, не одиночество терзают его, а что громадные замыслы созревают неслышно и что нет возможности подтолкнуть, подогнать вызревание, даже если уходят года и печальная старость наступила уже и некогда будет дозреть.

Он видел, что ему остается молча страдать. Нетерпение лишь обостряло страданье. Он должен был, собрав последние силы души, убить, уничтожить в себе этот вполне понятный, но всё же порок и положиться на волю судьбы, как поступают во все времена мудрецы.

Мысль, что он никогда не напишет «Обломова», обожгла, как ударом кнута. В душе взвилась лютая боль. В ней больше ничего не осталось.

Он сидел неподвижно, прикрывши глаза, опустив голову, вытянув ноги вперед, точно после сытного ужина беспечно дремал.

Вокруг начинали остывать голоса.

Вот Никитенко устало твердил:

– Мы не шествуем по пути мысли твердым логическим шагом, а бежим сломя голову без всякой определительной цели, нас влечет вперед желание отличиться, побольше внимания на себя обратить.

Вот рокотал Салтыков:

– А я говорю, что писатель, который имеет в виду одни интересы минуты, не обязывается выставлять иных идеалов, кроме тех, которые волнуют исстари человечество, то есть именно идеалы свободы, справедливости, равноправия, достатка для всех, тот не писатель, а стрекулист. Что же касается до практических идеалов, то они так разнообразны и так ещё неизвестно, как именно эти практические идеалы осуществятся, что останавливаться на них – значит себя добровольно стеснять и калечить работу.

Когда боль поотошла, он подумал, что судьбы не угадает никто. Он знал, что и это всего лишь уловка ума, однако он к ней прибегал, как полководец во время сражения, чтобы выиграть время и силы сберечь.

Он ощутил, что желудок его переполнен. Ему была необходима большая прогулка. Оглядевшись по сторонам, обнаружив, что ряды пирующих ещё поредели, он окончательно решил уходить, однако он всё ещё не совсем отдохнул от своего одиночества, и очень хотелось, чтобы кто-нибудь погулял вместе с ним.

Он рассчитывал, что спутником его станет Льховский, любивший иногда его проводить, однако Льховского нигде не было видно. Он усмехнулся и позавидовал здоровому легкомыслию молодости, над которым при всяком случае пошучивал то простодушно, то зло.

Что делать, предстояло в одиночестве таскаться по пустынным улицам Города. Он поднялся, делая вид, что усталось сидеть неподвижно и захотелось пройтись. Словно бы разминая затекшие ноги, неторопливо прошествовал он вдоль стола, разоренного, неубранного, бесприютного, спокойно заложив руки назад. В его лице не виднелось ни тревог, ни желаний, ни дум. Посторонним он позволял себя наблюдать лишь благополучным и мирным.

И нечаянно наткнулся на Анненкова.

Павел Васильевич привольствовал на диване, расставив толстые ноги, выпучив обширный живот. Дремота и усиленное внимание мешались в толстых глазах. Уши так и топорщились навстречу каждому слову. В толстом лице было сладкое удовольствие слышать, видеть, запоминать.

Захотелось пригласить Павла Васильевича с собой погулять вдоль Невы, однако откровенное удовольствие страстного любителя новостей стесняло его. Он стал размышлять, как бы устроилось так, чтобы прогуляться с ним Павел Васильевич вызвался сам.

Оскорбительной выходки против цензуры он не забыл, но пробовал относиться к ней снисходительно, уверяя себя, что Павел Васильевич, вечный насмешник, любитель беззлобных дружеских шуток, сболтнул просто так, нисколько не желая обидеть его, даже не предполагая обиды, напрочь, должно быть, забыв, что его собеседник тоже служил по цензуре.

Однако уверять себя было трудно. Отношения между ними не складывались, как он этого со своей стороны ни хотел. Анненков нравился мягким характером, добротой и глубоким, верным литературным чутьем. Что бы и болтали о нем, произведение искусства Павел Васильевич всегда видел с какой-то особенной, своей стороны, всегда умел сказать то, что упускали другие. Перо Павла Васильевича он находил тонким и умным и не стеснялся признать, что в путевых записках и письмах Павел Васильевич владеет пером гораздо лучше, чем он. Если бы он когда-нибудь закончил «Обломова», он хотел бы видеть Павла Васильевича в числе первых, действительно беспристрастных судей романа. Потому и жалел, что дружба у них не сложилась.

Он не решился бы утверждать, он только угадывал, почему именно не сложилась она. Может быть, Павел Васильевич был слишком богат, чтобы служить или помногу писать из-за денег, а призванию изливаться свободно не позволяла простодушная лень, и Павел Васильевич больше жил чужим творчеством, чем своим, прекрасно чувствуя себя рядом с оригинальным, сильным художником, которого Павел Васильевич, что у него не вызывало сомнений, сам счастливо открыл. Павел Васильевич благоговел перед Николаем Васильевичем и Иваном Сергеевичем. Однажды Павел Васильевич нарочно отправился в Рим, чтобы нарочно под диктовку автора переписывать «Мертвые души». Павел Васильевич первым прочитывал каждую строчку Ивана Сергеевича и самовластно решал, отдать ли эту строчку в печать или оставить под спудом, но его книги, от «Обыкновенной истории» до «Фрегата «Паллады»», Павла Васильевича оставляли холодным, и Павел Васильевич, не причислив их автора к лику великих и избранных, теснее простого приятельства с ним не сходился.

А ему так хотелось вытащить на свежий воздух этого подвижного, здорового, легкого на ногу человека, умевшего весело поболтать, порасспросить мимоходом о дилижансах, незнакомых дорогах, пересадках, ценах и курсах рубля, да некстати припомнилась нескладица их отношений, и он увидел теперь, что обида могла быть преднамеренной, и та обида, разжигаясь сильнее, не позволяла пригласить Павла Васильевича прогуляться вдвоем.

Он должен бы был промолчать, но пугался, что темной ночью, если он не заснет, обида разыграется пуще, чего доброго, совсем загрызет.

Что было делать?

Он вдруг оборвался и негромко сказал:

– Павел Васильевич, простите меня…

Навострив толстые уши, превратив толстые губы в трубу, Павел Васильевич с неожиданной живостью поворотился к нему.

Он угадал по заблестевшим глазам, что Павел Васильевич и от него с нетерпением ждет каких-нибудь новостей, которые с жадностью голодного человека собирал отовсюду, с любой стороны, по всем гостиным, по всем городам. Забавляясь над этой чудаческой страстью, Иван Александрович стал говорить с перерывами, подогревая его нетерпение, чтобы затем неожиданно его обмануть:

– Видите ли… вы… сделали общую характеристику… цензора… с какой-то язвительной желчью… и даже… с горячечным озлоблением… Это было замечено… или могло быть замечено… посторонними… Впечатление, я думаю, произвела не сама ваша выходка против цензуры. Положим, не совсем уместна она, однако к подобным выходкам все давно уж привыкли. Произвело впечатление то, что вы… говорили… в присутствии цензора…

В толстых лазах Павла Васильевича засветилось недоумение, и он вдруг совершенно отчетливо сообразил, что Павел Васильевич давно позабыл свою мимолетную выходку, вспомнил о том, что в своей страсти всё знать обо всем Павел Васильевич искренне забывал про себя, и от этого выходило, что в эту минуту он сам обижал этого в собственных глазах решительно ни в чем не повинного человека.

Начал он говорить лишь затем, чтобы отвести так некстати защемившую душу, а вдруг стало неловко, даже стыдно того, что он говорил, и, жалея, что начал, желая прекратить разговор, понимая, что если бы он теперь замолчал, вышел бы совершеннейший водевиль, он продолжал неуверенно, почти виновато, умышленно усложняя ворчливую речь, чувствуя сам, что запутанность большого периода лишь намекала на его презрение к собеседнику, которому затруднительно было следить его мысль, и в то же время выдавала его смешную неловкость, которая всё росла и росла:

– Я не сомневаюсь, любезнейший Павел Васильевич, что вы не хотели сделать мне что-нибудь неприятное и сказанных слов, разумеется, не относили ко мне и что неосторожное слово было брошено в виде приятельской шутки, однако здесь присутствуют совершенно посторонние лица, во всяком случае для меня, которые ни о наших с вами приятельских отношениях, ни о нежелании вашем сказать мне что-нибудь грубое не знают и не обязаны знать. Таким образом, эти посторонние лица могут принять этот между нами ничтожнейший факт как они его слышали, как он случился, то есть что здесь наповал ругают звание цензора в присутствии цензора, а цензор молчит, будто эту брань заслужил. Но я убежден, что даже ели бы последнее было и справедливо, вы, не имея личного повода, наконец из приязни и по многим другим причинам, вполне уважительным, не взяли бы на себя это слишком тяжелое право доказывать это публично и притом с такой резкостью, как в глаза и не принято говорить.

У Павла Васильевича смешно задергались уголки толстых губ.

В душе его тотчас исчезла застенчивая неловкость, и, глядя только на эти смешливые толстые губы, он завершил угрожающе четко, и в ровном голосе внезапно звякнул металл:

– Я убежден, что вам ничего не стоит исполнить дружескую просьбу: в случае, если о подобном предмете зайдет речь не в кругу наших общих коротких приятелей, а при посторонних, обратите внимание прежде на то, что последние, не зная наших взаимных отношений, могут ваш резкий отзыв считать направленным на мой собственный счет и что это поставит меня в положение затруднительное, ибо смолчать для меня было бы слишком стыдно, а отвечать вам грубостью мне не хотелось бы.

Павел Васильевич заговорил наконец, подняв толстую руку, сильно округляя глаза:

– Вы, я гляжу, совсем ещё юноша. Какая страсть! Какой пыл! И всё из-за чего? Поверьте…

Он перебил:

– До свидания.

Глава двадцать четвертая

Дорога к дому

Швейцар набросил на плечи шинель. Иван Александрович неторопливо поправил перед зеркалом шляпу. Маска больше была не нужна, и глаза смотрели устало и мрачно.

В то же мгновение кто-то повис у него на плече. Он вздрогнул от неожиданности и стремительно обернулся, не видя в глубине зеркала никого.

За его спиной качался растрепанный Писемский, стараясь придержаться неверной рукой, плаксиво бубня:

– Меня бросили все, возьми ты с собой, не то пропаду.

На темени Алексея Феофилактовича, прозванного Ермилом, дыбом стояли курчавые волосы, черные глаза тревожно и пьяно таращились из орбит, по щекам текли горючие слезы, влажные губы кривились мольбой.

Брезгливо смахнув пушинку с борта шинели, он сокрушился, что в этот вечер ему не хватает лишь вдребезги пьяных, но вспомнил, что хотел прогуляться вдвоем и усмехнулся в душе: вот она, судьба-то, послала попутчика, нечего, стало быть, рожу кривить.

Натягивая перчатку на разгоряченную руку, он безрадостно размышлял, что Ермил тоже был герой и страдалец. Обычная участливость к людям возвращалась к нему. Он хотел бы саркастически улыбнуться прямо в эти выпученные в пьяном угаре глаза, но сердечно улыбнулся собрату и мягко, добродушно сказал, подставляя услужливо руку:

– Вот и ладно, Алексей Филатыч, пойдем.

Он умышленно употребил усеченное отчество. Филатычем Писемского-Ермила именовали только самые близкие люди, и Писемский такое обращение страшно любил.

Писемский радостно взвизгнул и полез целоваться, крича ему в самое ухо:

Ты наш, Иван, решительно наш… скажу я тебе… чистый русак… и баста! Хорош человек! Родно-о-ой! Все твои убеждения, даже капризные, я понимаю, я… сочувствую им… но я… этто учти… тебя я боюсь… Страшно к тебе подойти… ты… этто я тебе говорю… ты тверже камня…

И сгреб по-медвежьи в охапку.

Вытянув шею, Иван Александрович ждал, пока Писемский благодарно слюнявил его, и мирно брюзжал, сознавая, что может разрыдаться от нахлынувших чувств:

– Право, не стоит… брат, полно…

Писемский мял его и мягко урчал, щекоча левое ухо губами:

– Сидишь, всё глядишь, и много там у тебя, я этто знаю…

Ему не доставалось излияний любви, даже пьяной, и, совсем растерявшись, стесняясь швейцара, впрочем, привыкшего ко всему, он пробовал в чем-то себя оправдать:

– Бирюк я, от болезней, не под лета с нервами ладить, не под силу уже. Ведь я, ложась спать, не всегда ведаю, усну ли, а если усну, то когда, вот и прячусь от всех, потому что по течению плыть не умею…

Кто-то входил в вестибюль, и он, подавившись словами, которые навертывались сами собой на язык, торопливо, неловко и деликатно освободился из медвежьих объятий, перехватил из рук швейцара шинель, сам терпеливо напялил на Писемского, норовившего привалиться к стене, и вывел на улицу, облегченно вздохнув, уверенный в том, что свежий воздух скоро выветрит пьяную дурь.

Они окунулись в белый туман и поплыли в нем почти наугад. Над их головами блекло висели желтки фонарей, указывая дорогу, но не освещая её. От фонарей, а может быть, от тумана тянуло влажным теплом. Под ногами скользило и хлюпало, хотя что скользило и хлюпало, разобрать было нельзя.

Почти повиснув у него на плече, толкая вихляющим телом, Писемский урчал возбужденно и ласково:

– А ты, Иван, лечись, да-а-а, лечись, брат, пропадешь, не то водку вот пей, лучшее средство против всего.

Соглашаясь, он возражал, старательно подставляя плечо:

– Надо лечиться, знаю, что надо, а водку пить не могу, голова трещит по утрам.

Отвалившись с трудом, с грозным видом встав перед ним, властно поворотив его лицом к себе, по-бабьи склонив короткую толстую шею быка, Ермил уставился влажно пылающими зрачками и тоном пьяного покаянно принялся изъяснять:

– Вот я… напиваюсь… и в гостях, и дома, конечно… нервов жа нет… Сын мой, старший, Пашка, болен, локоть распух, на руке! Оттяпать жа могут… эскулапы… такие. Жена жа убита, однако бодрится ещё, а я… упал духом… низко упал…

Иван Александрович попробовал его успокоить, сам не совсем понимая, что говорит:

– Полно, полно, Филатыч…

Поворотившись круто и тяжко, подхватив его под руку неожиданно сильной, точно трезвой рукой, Ермил потащил его торопливо вперед, должно быть, домой, Пашке руку спасать.

Идти рядом с ним было непривычно и трудно, однако он шагал с легким сердцем, осторожно ступая, не различая ни дороги, ни ног, стараясь не слишком вымазаться в грязи.

Ермил урчал, толкал его в лужи, которые узнавались по мягкому плеску, больно отдавливал правую ногу, с хрипом плевался тугими плевками прямо перед собой.

Он слышал, как один из плевков, странно хлюпнув, попал ему на сапог, и всё же идти было бодро и хорошо. О себе, о своем он больше не думал. Всё, что было горестно, точно провалилось куда-то, пропало, быльем поросло. Рядом, мотаясь и охая, тащился свой брат-горемыка, которому можно и нужно было помочь.

И он бережно подхватывал тяжелое тело, когда у Ермила вдруг разъезжались нетвердые ноги, и готов был тащить его на себе. Он иронические улыбался этой внезапной готовности. Он, подавляя усмешку, подозревал, что в его готовность не поверит никто, что в глазах посторонних людей с его характером его готовность не вязалась никак, но он знал, что в его характере многое было того, чего не подозревал он и сам, и по привычке иронизировал над собой.

Блуждая в тумане, то и дело приваливаясь к нему, спотыкаясь на ровном, Ермил сокрушался, и голос гудел в серой мгле отрешенно и мрачно:

– Эскулапам его нада, мальца, уж таким эскулапам, а денег-то шиш!

Он успокаивал:

– Деньги можно достать…

Вытаращив глаза, глядя куда-то в туман, Ермил покрутил то пропадающим, то снова видимым кулачищем и вдруг с остервенением хватил себя в середину груди:

– Штаны бы продал… но… не возьмут!

Он с участием посоветовал:

– Служил бы, Алеша, верные деньги, не то что писателя хлеб.

Ермил заржал, косясь на него, скаля крепкие зубы:

– Зачислен-с, вне штата-с, вот заслужу-с, положат-с оклад… сколько-нибудь через сколько-нибудь!

Понимая, что тут деньги нужны позарез, а ждать производства можно несколько лет, он неуверенно поддержал:

– Назначат же…

– Выпустив его руку, саданув его по плечу, Ермил рявкнул раскатисто, и лишь густой туман приглушил его рык:

– Сам служишь, Иван, эту мельницу знааш, а я, брат, писать жа хочу, страсть как хочу, понимааш?

Он возразил:

– Я вот тоже хочу…

Сорвав с головы измятый картуз, обхватив обнаженный череп всей пятерней, придавив непокорные космы волос, Ермил громко шептал, озираясь:

– Они у меня здесь… живут… тьма там… ч-ч-чер-р-рти! Житья от них нет! Пропаду!

Они остановились друг против друга. Под ногами, было слышно, плескалась довольно глубокая лужа, однако вода не заливала галош.

Переступая с ноги на ногу, стиснув картуз в кулаке, зачем-то стараясь засунуть его в непокорный карман, Ермил скверно ругался.

Иван Александрович перекинул руку Ермила себе через шею и выволок его на место посуше.

Они отдышались.

Его голова была мокрой от пота. Сдвинув шляпу ухарски на затылок, точно заражаясь от спутника, опираясь на трость, он посоветовал ласково:

– Так ведь это богатство, Алеша, пиши да пиши, большие деньги заплатят тебе, спрос на Писемского нынче, не можешь не знать.

Ермил пошатнулся, угрожая упасть на него, свирепо вращая вытаращенными зрачками, кривясь опухшим лицом, выдыхая с обидой и болью:

– У нас напиши, ждали тебя! Ну, страна, пропади она пропадом, Русь!

Он обиделся, чувствуя, как это смешно, и строго сказал:

– Это зря, замечательная страна, уж не хуже других.

Отшатнувшись, вскинув лохматую голову, Ермил загудел:

– Даже лучше! Люблю я Русь, понимааш! Да ведь сукины ж дети, сволочь на сволочи, дерьмо на дерьме над нами-то, там, писать не дают!

Вспоминая не добрым словом Павла Васильевича, чувствуя, как горечь обиды вновь подкатывает к горлу комком, он напомнил неприветливо, сухо:

– Однако все-таки пишут.

Ухватив его за борт шинели, дергая его на себя, Ермил растолковывал, тоже с обидой:

– И я, брат, пишу, дак и что? Есть у меня роман… Первый, ты этто учти! Он всех дороже, первый, как сын, ты поверь! Дак вот, этот первый-т десять лет не пропускает цензура, душу её к свиньям! Десять! И хоть бы понять, за что они на меня? Дак не по-ни-ма-ю-ю жа я! Недавно прочитал как чужое произведение, и он мне… понравился… да!.. С запалом таким мне уж теперь… не написать!.. Ну, многое, конечно, резало уши… по молодости… тьфу да и только!.. Где подправил… рукой-то мастера… где вырвал совсем… Стал читать редакторству, критикам… веришь ли, хвалят они… Дружинин берет, три тысячи даст, если пропустит Фрейганг… С моим-то семейством сущий пустяк, плюнуть и растереть, дак я бы хошь сына ба, а? Ведь вот они, чистые деньги, чуть не в кармане, а не пропустят опять?.. Хошь пулю в лоб, пропади он ко всем чертям!

И снова грузно навалился ему на плечо.

Они закачались вдвоем, окунаясь в туман, меся жидкую грязь невидимыми ногами.

Иван Александрович согласился уныло:

– Фрейганг не пропустит, Алеша, лучше не жди.

Нахлобучив на самые брови картуз, размахивая рукой, Ермил азартно хрипел:

– И не жду, разруби его на куски! Я в Костроме-то ещё один начал роман! «Тысяча душ»! Каково? Названьице, а?

Тотчас заметив откровенное состязание с «Мертвыми душами», улыбаясь лукаво, он подтвердил:

– Ничего…

Украсившись широченной улыбкой, Ермил вскрикнул, кому-то грозя:

– То-то! Сюжет, конечно, из нашей паскуды! Русью воняет! С самим Николаем Васильевичем потягаться не пострашусь! Да-а-а! Не пострашусь ведь, вот тебе крест

Угадывая в этих кому-т грозящих словах не пьяную похвальбу, а чистую, честную, настоящую удаль, заражаясь его молодечеством, ощутив и в себе веселый азарт кого-то пугать, кому-то грозить, он согласился взволнованно:

– Не пострашишься, нет, верю тебе!

Тряхнув головой, так что картуз съехал неожиданно на нос, возвращая его одним пальцем на прежнее место, Ермил рассказывал вдохновенно, задиристым тоном:

– Написал две главы, а дальше писать не могу! Я жа, брат, семьянин, несу многотрудную и серьезную службу, там, в Костроме, в штате-с, да-с, не здешняя канитель, для литературных занятий одна только ночь, я бы и не писал, дрыхнуть хочу, как лошадь устал, однако жа не могу, а надобно много, чтобы в таких-то обстоятельствах человек принялся за наш-то анафемский труд, и пишу по ночам, и бац!

Скрипнув зубами, Ермил возгласил с торжественной злостью:

– Мне возвращают «Батманова»!

Жалость и боль так и взметнулись в душе. Он-то знал, что если бы ему возвратили хотя бы несколько строк, он не смог бы больше писать, может быть, никогда, ни за что.

Он с изумлением и участием разглядывал Писемского, колыхавшегося в тумане, а тот, чуть не падая, разъезжаясь ногами в скользкой грязи, обмякнув в плечах, гневно, страдальчески негодовал:

– По прихоти цензора мой труд пропал безвозмездно! Какой труд, знали бы, черти! Ночи без сна! Нервы клоками! А эти сволочи там сидят! И ведь приметил: бездарных не запрещают, не-е-ет, родство душ, я так понимаю, сукины дети, дерьмо на дерьме! Ну, да черт с ними! Я не об том! Ведь не отбило охоту писать! Возьму перо – и не мо гу-у-у!.. Ночь жа, глаза жа слипаются, завтра на службу!.. Нет, не смею рискнуть на целый роман! Ну, думаю, а коли опять? Труда-то сколько… коту-то под хвост! Не железный жа я!

Поддерживая его, как умел, не давая упасть, смятенный и бодрый, он вдруг возразил:

– Как знать, не железные, они, брат, не пишут, не железные норовят департаментом управлять.

Глядя себе мрачно под ноги, морща выпуклый лоб, тяжело шевеля большими губами, Писемский огрызнулся:

– Ты этто брось, я не железный… Его ужасом обварили эти слова, давая понять, что было бы с ним, если бы он, ради того, чтобы только писать и писать, расплевался со службой… могло бы стрястись… Он тоже знал, что он не железный, прозрел… проверил давно…

И, дергая за руку, он нетерпеливо позвал:

– Пойдем, брат… надо идти…

Писемский было шагнул, послушный ему, но вдруг согнулся до самой земли, оглядел свои ноги и превратился в Ермила, заплакав навзрыд:

– Мой галош! Где мой галош?

Тоже согнувшись, разглядывая измаранный безгалошный сапог, он удивился:

– В самом деле… где ж ему быть?..

Качаясь, схватив голову, натягивая на самые уши картуз, Ермил взвыл:

– Где мой галош?!

Давясь смехом, присев перед ним, он с участием произнес:

– Скажите на милость, а ведь была.

Взмахнувши руками, подпрыгнув, разбрызгивая жидкую грязь, Ермил воспрянул, точно из праха восстал:

– Была! Вот именно – бы-ла-а-а!

Он чуть не свалился от этого вопля. Ему так хотелось комедии, уж очень она пришлась кстати, и его едва хватило на то, чтобы с натянутой рассудительностью произнести:

– Должно быть, где-то свалилась.

Хлопнув себя по лбу тяжкой ладонью, сбив на сторону смятый картуз, однако успев, извернувшись винтом, поймать его на лету, Ермил с изумлением протянул:

– Ве-е-ерна-а-а!

Тогда он лукаво спросил:

– А была ли?

Схватив его за руку, по-волчьи цепко вглядываясь в черную грязь, Ермил поволок его в обратную сторону, сердито ворча:

– Была она, да!

Он весело покорился ему и уже не разбирая шлепал по грязи.

Они возвратились к той луже, в которой стояли минут десять назад. Шагая медведем по краю её, беспокойно шаря хитрыми глазками, громко вздыхая, Ермил убежденно шептал:

– Конешно, была, сам покупал.

Он внимательно наблюдал, развлекаясь, угадывая, что готовится какой-то подвох.

Глазки Ермила почти скрылись под взбухшими веками. Бугры зрачков, медленно двигаясь, натягивали воспаленную кожу. Лишь на миг раздвигались узкие щели. Из щелей выглядывала вполне трезвая мужицкая хитрость.

Прикидывая, что бы это мог бы за подвох, на всякий случай решивши быть осторожным, шевеля концом трости перед собой, делая вид, что помогает искать, он ждал с любопытством, когда Ермил отправится вброд за галошей, а тот, мрачно взглянув на широкую лужу, вдруг философски сказал:

– Она там.

Не понимая ещё, но чуя уже, к чему клонится его философия, сгорая от пробудившейся страсти охотника за тайными причинами поступками разных людей, он посоветовал мирно:

– Надо бы поискать.

Ермил сокрушенно вздохнул:

– Придется, Ваня, тебе. У меня жа промокнет сапог!

И выставил, приподняв ногу, грязнейший сапог богатырских размеров, и поглядел с простодушным лукавством, наслаждаясь ловко придуманной штукой.

Игра восхитила, изумила его, потрясла. Он понимал, что, затевая эту игру, Ермил тайно потешался над ним, однако его самолюбие отчего-то молчало. Давясь смехом, прихватив полы шинели, как баба, высоко поднимая каждую ногу, он двинулся в лужу. Зажав под мышкой мешавшую трость, он наклонялся, чиркал спички, оглядывался. Он искал, искал беззаботно и тщательно, не думая больше о том, что его сапоги тоже были чуть не по колено в грязи.

Воздух насыщен был влагой, спички шипели и гасли. Он прятал огонек, держа ладонь козырьком, тогда спичка, сгорев, жгла его кожу. Он дул на обожженные пальцы и вновь невозмутимо искал.

Галоша нашлась у дальнего края. Он прицелился подхватить её концом трости, чтобы рук не марать, но отчего-то стало неловко, он аккуратно взял ей двумя пальцами и вынес с шутливой парадностью, улыбаясь, почтительно кланяясь, причитая:

– Ваше писательство, извольте получить!

Галоша легла под ноги Ермилу, чмокая и сопя, как живая. Ермил тут же проворно попытался напялить её на сапог, от усердия громко шмыгая носом, повелительно крякая:

– Ну, стерва, ну!

Галоша не лезла на мокрый сапог. С презрением взглянув на неё, плюнув в сердцах, Ермил вдруг развернулся, яростно поддал галошу ногой и размашисто двинулся прочь.

Иван Александрович захохотал ему вслед, подхватил галошу всей пятерней и малой рысью пустился его догонять. Ему уже нравилась эта пьяная ночь. Ему нравился Писемский этой могучей, криво развившейся силой. Ему нравилась печальная история «Тысячи душ», которой не видно конца. История точно учила его, что не на него одного валилась крестная мука долгого ожидания, и общее горе становилось полгорем. Ему жадно хотелось узнать о судьбе недоконченного романа, однако автор его шагал широко, с каким-то ожесточением, смачно загребая безгалошной ногой, набычив громадную голову, и без причины перескочил на другое:

– А не люблю я наших актрис, понимааш, вот не люблю! Ничего-то не умеют сыграть, как надо по природе вещей. Хоша бы они пили, что ли, ты им это скажи!

Размышляя о судьбе «Тысячи душ», делая вид, что всерьез возражает ему, Иван Александрович подзадорил, убежденно сказав:

– Сопьются все до одной.

Возмущенно косясь на него, не сбавив размашистый шаг, Ермил негодующе загремел:

– Да в них в каждую по ведру можно влить, а ты!

Догоняя его, он с интересом переспросил:

– Что я?

Ермил плюнул:

– Тьфу!

И снова рванулся вперед, точно убегал от него, почти не шатаясь, но всё сильнее загребая ногой.

Опасаясь потерять его в белом, откуда-то всё прибывавшем тумане, он заспешил, переходя снова на рысь, и, не справившись с нарастающим нетерпением любопытства, едва поравнявшись, спроси:

– Ну, а роман?

Ермил боднул головой:

– Какой ещё там роман?

Он торопливо напомнил:

– Тот, в Костроме.

Ермил почти протрезвел. Глаза его вспыхнули гневом:

– Ах, тот, в Костроме…

Плюнул неистово, буйно взмахнул кулачищем, брызнул слюной:

– Ну, уломал я себя, что, мол, цензура может и сбрендить, бывало и так. Ну, в несколько бессонных ночей прибавил главу. Так нет жа, прислали нам нового губернатора!

Ещё никогда не слыхав о подобной напасти, служившей неодолимым препятствием к творчеству, он с изумлением переспросил:

– Губернатора?

Ермил плюнул озлобленно и тряхнул головой:

– Сам знааш, начальство у нас испокон веков – либо сволочь, либо дурак, либо сволочь-дурак и непременно дерьмо, иных не бывает, не производит натура вещей, роковая, надо думать, судьба! Ну, мой губернатор оказался и то и другое и третье, всех переменил, штат администрации, вишь ты, не по нутру, точно у нас, среди наших-то неучей, можно лучший произвести, чем и поставил меня, как честного человека, в необходимость не согласиться с его идиотскими, но будто бы новый порядок учредившими директивами. Ну, отписали бумагу к министру, так, мол, и так, и так как на святой Руси подчиненный, чтоб его черти съели, будь хоша семи пядей во лбу, хоша святый херувим, а окажется виноват непременно, то и меня, для ради пользы государственной службы, заметь, перевели к чертовой маме в Херсонь! Всего-то за тысячу семьсот верст от родимого дома! Этто со всей-то семьей! И, разумеется, без гроша! Хоша при в эту Херсонь пешедралом!

Сбитый окончательно с толку, он только спросил:

– Что же ты?

Ермил пошел как-то боком. На его лице пылало злое упрямство. Голос клокотал и хрипел:

– А я, брат, в отставку! В деревню! Отдышался на воздухах, в Чухломе у нас воздуха хороши, и ещё главы две! Но – стой опять! Одиночество одолело! Ну, Ну, где жа мне одному-то, не русское дело, этто у англичан! У меня жа весь характер дурной, у меня характер ещё требует от меня, чтобы меня бесперечь что-то толкало извне! Я в Питер! Цензура и в Питере гадит, ан-наф-ф-фем-ма! В третью часть въехал – и не могу-у-у!

Иван Александрович остановился как вкопанный, растерянно, тревожно спросил:

– Как это не можешь ты?

Ермил поворотился, схватил его за плечи, дико встряхнул и заорал ему прямо в лицо:

– Ваня, пропусти! Богом молю – про-пу-сти! Век благодарен буду! Свечу пудовую! Две! Сопьюсь ведь совсем!

Он согласился без колебаний, глядя несчастному прямо в выпученные глаза, ощущая счастливую радость:

– Пропущу!

Ермил взвыл с торжественной скорбью:

– Про-пу-сти-и-и!

Кружась, опьяняясь восторгом, он уверенно, громко проговорил:

– Ты ж, Алеша, художник! Тебя пропущу не читая!

Ермил облапил его, благодарно урча, целуя где-то за ухом. Они двинулись рядом, не попадая в ногу, качаясь. Ермил доверительно изъяснял:

– Себя жа насиловать-то страшусь, пожалуй, напишаш так, что лучше ба совсем не писать!

Запнувшись за трость, чуть не упав, он уверенным тоном ободрил его:

– Пиши спокойно, Алеша, я сказал, всё пропущу.

Изогнувшись, ткнувшись влажным носом в щеку, Ермил прохрипел:

– Экой ты, брат… счастье мое…

Ощущая горячие слезы, ласково похлопывая его по плечу, он участливо произнес, вдруг задохнувшись к концу:

– Ты тоже, брат…

Ермил встрепенулся:

– Идем, брат, ко мне!

Он немедленно согласился:

– Пойдем!

И они зашагали быстрей и уверенней, то ныряя в плотную пелену, неподвижно висевшую между домами, то выплывая в просветы продуваемых перекрестков, открытых к реке.

От быстрой ходьбы веселость точно бы попритухла в душе. Круг мыслей снова замкнулся. Почти не ощутив на щеке холодного влажного носа, почти не учуяв мерзкую вонь перегара, Иван Александрович думал теперь, что всё, должно быть, кончено для него, даже если этот буйный медведь, наделенный, казалось, стойкостью бурлака, энергией, бесстрашием, волей, спотыкается, гнется, того гляди может упасть под тяжким гнетом нашей общей, всегдашней, неустроенной писательской жизни. Он молчал, размышляя.

Ермил, отпустив его руку, громко сморкнувшись, зашагал беспокойно вперед, как будто думал о том же.

Тут ему припомнился мокрый холодный нос и вонь перегара. Он брезгливо поморщился и тылом ладони коснулся щеки.

Слава богу, кажется, ничего…

И он шагал с тростью под мышкой, с галошей в руке, временами теряя собрата из виду, сохраняя невозмутимость, однако чувствуя остро, как, тяжелея, вновь набухала и немела душа.

Вдвоем было все-таки легче, и, подумав об этом, Иван Александрович поспешил догнать Писемского, вновь перейдя на тряскую смешную рысцу, и взял его под руку, плотно прижав локоть к боку, чтобы не выпала трость, галошу держа чуть в стороне, на весу.

Писемский затих, пожимаясь, потягиваясь, как большой, но ласковый зверь.

Так, шагая в молчании рядом, они поворотили на широкий проспект. На проспекте сильнее дуло с реки. Туман поредел. Он подумал, что они кружат и плутают уже часа два, Пора возвращаться домой. Он прикидывал, как срезать угол, чтобы как можно скорей оказаться на Итальянской и сдать приятеля с рук в руки жене.

Вдруг Писемский замер на месте, вытянув дрожащую руку вперед.

Двигаясь по направлению к ним, в поредевшем тумане маячила чья-то фигура.

Глаза Писемского наполнились ужасом, лицо опало и почернело, срывавшийся голос шептал:

– Убьет! Эт-тот убье-от, сукин сын!

И, до боли стиснув ему кисть руки, рванул его е переулок.

Это было глупо, смешно, однако он не смеялся. Ему стало серьезно и грустно, печальные мысли приходили к нему. В нелепом ужасе, вызванном случайным, по всей вероятности, безобидным, тоже пьяным прохожим, чудилось что-то больное, давно затаенное, мучительно-грозное, отчего-то слишком родное. Он припомнил тот миг, когда, делясь своим замыслом, вдруг опасливо замолчал, испуганный слишком уж смелой, как будто излишней догадливостью Тургенева, и что-то жуткое послышалось в ребяческом ужасе Писемского, что-то такое, что могло разразиться над ним, какой-то смутный намек на возможную будущность, которая чем-то угрожала ему, как будто остережение, шепнувшее вдруг, что в спутанных, темных глубинах его чересчур восприимчивой, слишком ранимой души до времени тоже таятся какие-то страхи, уже готовые выйти наружу, чтобы замутить и огадить, может быть, самое светлое, чем он жив, чем мог бы жить широко и светло.

Писемский шагал порывисто, быстро, не выпуская больной сжатой руки. Едва поспевая за ним, Иван Александрович пытался найти, желая не находить, причину своих глубоко запрятанных, внезапно открывшихся страхов, однако не находил ничего.

Между тем, сделав крюк, они вновь оказались на том же продуваемом ветром, пустынном проспекте. Писемский затравленно огляделся и сбавил шаг. Иван Александрович тоже невольно оглядывался, но не становился спокойней. Ничего определенного не обозначалось в душе, и прекрасно, и рукой бы можно махнуть, но что-то туманное продолжало его угнетать.

Писемский пояснил, отдуваясь:

– Всё нервы, брат, проклятущие, сладу нет.

Он ласково посоветовал:

– Не надо бы пить тебе так…

Остановившись, набычившись, глядя с укоризной в упор, Писемский злобно спросил:

– Ты что же думааш, я пью почему?

Чувствуя, что слишком задел за живое, нарвавшее, он ответил уклончиво, мирон, жалея о невольном, явно не нужном совете:

– Многие пьют…

Наливаясь кровью, болезненно кривясь всем лицом, Писемский поднял мосластый кулак, прохрипев:

– Ну, не-е-ет!

Испуганно дернувшись, он негромко переспросил:

– Разве нет?

Лицо Писемского в одно мгновение стало беспомощным, пальцы разжались, рука безвольно упала вдоль тела, доверительно задрожал, заметался жалобный голос:

– Этто те, из романов-то, мутят, они! Да мутят-то как, ты бы знал! Цельный день, цельную ночь перед лазами стоят, живые, одетые разно, бормочут, кричат, пялятся на меня, как на грешника, грозятся, жить, есть, спать не дают! И не могу я без этого, понимааш? Выпью стакан – вроде как тают они, однако жа не уходят, сукины дети, не-е-ет, а так вроде, колеблются, морщатся, как на воде, когда плюнешь. Ну, второй я приму – и нет никого! Вот и отдохну часок этой милостью, а то и немного посплю. Без вина, брат, давно бы доконали меня…

Растерянно оглянулся, помолчал и вдруг произнес сокрушенно:

– Ну, и провинция, конешное дело, то есть дурная привычка, а вот ты и поди…

Тряхнул головой и отрезал:

– Нет, брат, на Руси литературой покудова жить невозможно! Или сопьешься, или сбрендишь с ума, или засадят куда, или хуже ещё: продашься за грош, в ёрники попадешь или ещё там во что…

Покосился, почмокал губами, с обидой сказал:

– Ты вот крепкий, гляжу…

И оцепенел с широко разинутым ртом.

Прямо на них с сильным лаем мчалась дворняга, задравши обтрепанный хвост.

Иван Александрович привычно изготовился с тростью. Писемский рванулся в сторону, истошно вопя:

– Бе-шан-на-я-я!

Опустив трость, он нехотя поплелся за ним.

Так они кружили и шли и дошли, выбравшись наконец к Итальянской, и вскарабкались по дрянной лестнице до клеенчатой двери во втором этаже. Алексей Феофилактович застыл перед ней. Клеенка давно была прорвана посредине, более ничего особенного Иван Александрович в ней не приметил, однако Алексей Феофилактович изогнулся к нему:

– Скажи правду, Иван, никогда не приходилось думать тебе, к дому к своему подходя, что в доме твоем приключилось большое несчастье?

Он устало, безразлично спросил:

– Какое несчастье?

Глаза Алексея Феофилактовича задрожали пугливо:

– Дом ограблен, кто-нибудь помер, всё сгорело дотла…

Он серьезно сказал:

– Нет, этого пока нет, вот разве думаю, что Федор напился.

Алексей Феофилактович беспомощно протянул:

– А я каждый раз, хоть тресни, хоть башку об камень разбей. Он утешил его, прислоняясь к перилам:

– Дверь-то цела.

Алексей Феофилактович воззрился на него, как на мудрейшего мудреца, хохотнул с облегчением:

– Ве-е-ер-но! Ну, брат, спасибо! Ну, проводил!

Он подтвердил:

– Да, мне пора.

Алексей Феофилактович медведем сдавил ему руку:

– А ты, брат… Иван Александрович… пока нет семейства, как у меня, поехал бы ты за рубеж… Писателю, брат, очень надо почаще вылезать из норы, чтобы всё, что прожил, обдумать, ярче бы выступило в уме. Ты мне верь. Николай-то Васильевич делал неглупо, что Русь покидал да писал там в разного рода Италиях, а в Русь-то вернулся, и шиш, всё огнем попалил. Помни об этом, брат!

И дернул колокольчик твердой рукой.

Заспанная горничная отворила ему. Писемский ввалился в раскрытую дверь и тут же захлопнул её за собой.

Иван Александрович остался с грязной галошей в левой, тоже нечистой руке, постоял в неясном раздумье, опустив голову, проводя пальцем правой по верхней губе, стал было спускаться вниз, с площадки воротился назад, поставил галошу у косяка, так, чтобы утром дверь отворилась свободно.

Галоша стояла как всеми забытый щенок.

Начинало светать. Вновь накрапывал дождь. Он закутался в воротник и привычной походкой старого пешехода направился к дому. Сухая щемящая жалость колыхалась в душе, сухая, как летняя сушь, которую не разгонишь одним скоротечно прошелестевшим дождем. Разумеется, он пропустит «Тысячу душ», как слово дал, однако разве этим нашего брата спасешь? Ничего нельзя было сделать ни с тем, заливавшим горе вином, ни с собой, не пьющим вина. Он размышлял, выбрасывая вперед потяжелевшую трость, шагая уверенно:

«Отчего-то литература признается у нас не совсем хорошим, даже делом опасным, которому, пожалуй, лучше не быть, и не было бы, может, давно бы прикрыли, если бы перед просвещенной Европой не стыд, ведь и нам приятно почитаться в мнении мира культурными, образованными людьми…»

Ветер дул прямо в лицо, дождь непрестанно падал мелкими каплями на лицо, на шинель. Он ёжился, досадуя на себя, что связал себя с Писемским, что не захватил с собой с вечера зонт, думая холодно:

«Нашим правящим людям на события бы надо сердиться, зачем они у нас происходят так скверно, а не на язык, то есть литературу, которая передает с точностью смысл и характер того, что происходит вокруг. Очень немногие разумеют под ней просвещение, то есть печатное, письменное выражение духа, ума, фантазии, знаний о себе самой целой страны, пытаются ей навязать…»

На плечах с каждым шагом тяжелела шинель. Устало тело пробирала зябкая дрожь. Он шаг прибавлял, прибавлял:

– Не желать добра литературе – значит не желать добра своей нации. Литература – орган её, то есть язык, выражающий всё, что нация думает, чего нация ждет, что знает сама о себе, что хочет и что должна знать. И вот судьба лучших её представителей…»

Ничего не осталось в остывшей душе, всё опало, слетело с неё, все печали и радости, кроме одной:

«Отняли то, что одно ещё могло живо занять… у нищего отобрали суму… а без этого… другое-то всё – либо мерзость, либо не стоит труда… Никакой Штольц не принесет тебе то, что отняли у тебя, как однажды вернул он доходы Илье… Вырвали язык, рот заткнули, обрекли на молчание… А кто, а что, за какие грехи?..»

Всё прибавляя шагу, с силой работая тростью, он без упрека, без сожаления бормотал:

– Люди, люди… что делаете друг с другом… и с самими собой…

Быстрая ходьба, как всегда, отгоняла тревоги. Вскоре он вновь способен был жить, как жилось. Лишь вертелся один неотвязный запрос:

«Почему ты не в силах творить?..»

У дверей его дожидался иззябший рассыльный. Под мышкой рассыльного торчал толстый пакет.

Глава двадцать пятая

Хандра

И ещё в течение нескольких дней работал он до упаду, не разгибая спины. Затем передал журналы Фрейгангу. Затем с философской невозмутимостью переживал толкучую лихорадку сборов, ожиданье дальней дороги, прощанье с теми немногими, кого оставлял. Затем с застывшим лицом принял свой паспорт, выправил подорожную, у Штиглица получил векселя на известных европейских банкиров, обменял две сотни русских рублей на золотые французские луидоры, три с половиной франка за рубль. Затем отдал последние приказания безмолвному мрачному Федору.

Дилижанс отходил на Варшаву. Было сыро, тепло. Низкие серые тучи дымились над головой и сеялись бесконечным мелким петербургским дождем. Булыжник блестел чернотой. Промокший форейтор горбился в просторном седле.

Трое провожали его. Старик хохлился, надвинув на самые брови летнюю шляпу, кутаясь в поднятый воротник. Старый друг Юнинька, с которой его так давно познакомили старшие Майковы, что он не помнил уже, когда это было, часто мигала, несчастная, беспокойная, бледная, как всегда при отъездах друзей. Что-то слабо блестело на её поредевших ресницах. Увядшим, сморщенным ртом она изображала приветливую улыбку.

У Юниньки была большая семья, однако же ей, суматошной и хлопотливой, не хватало домашних забот, и она опекала друзей, приятелей, просто знакомых, считая своим долгом присутствовать на всех чужих торжествах и особенно, разумеется, во время чужих несчастий и бед.

Он попросил её, хмурясь шутливо:

– Приглядите за Федором, не то последнюю тряпку пропьет.

Она закивала согласно, силясь не плакать, точно они расставались на век, слезливо уверив его:

– Хорошо, хорошо!

Он посоветовал ей:

– Время от времени говорите ему, что завтра я приезжаю.

Она сделала испуганные глаза:

– Вы-то как, вы?

Он слегка поклонился, галантно и весело:

– Я вернусь, как всегда, верность вам сохраняя.

Она всплеснула руками в стираных старых перчатках:

– Не шутите так в такую минуту, не то я заплачу!

Он улыбнулся:

– Вы уже плачете, а я не шучу.

Она тоже улыбнулась сквозь мелкие слезы, смешанные с таким же мелким дождем.

Сняв шляпу, ощущая на голом темени прохладный бисер дождя, он поцеловал ей кончики пальцев. Она матерински приникла к его обнаженной макушке. Он отнял голову, прикрыл её шляпой и попросил:

– Берегите себя для меня, без ваших забот я исчахну.

И с застывшей улыбкой на влажных губах повернулся всем телом к Старушке.

Она похудела и в черной мантилье под красной шапкой зонта казалась ещё более хрупкой, изящной и близкой до слез. Отчего-то глаза её посерели.

Иван Александрович смахнул с лица чужую улыбку и несмело улыбнулся одними глазами, затем быстро и молча поцеловал её тонкую хрупкую бледную руку.

Старик лениво подал свою, нагретую в кармане пальто, и попросил не спеша:

– Если будет минута, вспомните мой журнал, пришлите мне для него хоть несколько строк.

Он отрезал, опять улыбаясь одними губами:

– С этим кончено, друг мой, пожалуй, кончено навсегда.

Повернулся, втиснул, тяжело отдуваясь, толстое тело в узкую дверцу старой кареты, окрашенной желтым, по французской, давно прошедшей во Франции моде.

Кучер с измятым лицом, ерошась и встряхиваясь с похмелья, подходил медлительно сбоку, чтобы заложить для безопасности крюк.

Иван Александрович вдруг почувствовал остро, с неожиданным сожалением, что через минуту двинется с места и всё, с чем он жил, останется назади, что больно расставаться с привычным, насиженным, хоть и немилым, что впереди его ждет, может быть, не только чужое, но страшное, хотя решительно представить не мог, что могло стрястись страшного на обыкновенных лекарственных водах в Богемии. Он с удивлением обнаружил только одно: маска сползает с лица и вот-вот он зальется слезами, как Юнинька. Он отворотился поспешно, чтобы спрятать слезу, не дай бог, а Юнинька внезапно всунула к нему опрокинутое лицо, робко перекрестила его защемившую грудь, затем лоб быстрым мелким неловким крестом и прошелестела срывавшимся голосом:

– Будьте, будьте покойны! Веселитесь там! Бог даст вам здоровья! Вы там напишете что-нибудь! Вы напишете то, что рассказывали давно! Непременно, непременно, предсказываю вам!

Он чуть не оттолкнул её от себя. Должно быть, разглядев в полумраке его взметнувшееся лицо, она в испуге отскочила сама.

Кучер бухнул с размаху железом, взгромоздился на козлы и щелкнул бичом. Промокший форейтор очнулся и взвизгнул:

– Пошел!

Карета дернулась и поскакала по неровным камням. Иван Александрович запрыгал на жесткой скамье, сердито ворча про себя:

«Экая бестолковая, разве это возможно? Разве всё не прошло, и здоровье, и этот роман?..»

Добрые слова честной Юниньки внезапно ударили его по живому, чего трогать нельзя. Он и сам надеялся тайно, что в отпуске, может быть, попишет немного, и обхватанная тонкая рукопись укромно покоилась на дне чемодана, который привязан был сзади кареты, прикрытый вместе с другими каким-то темным рядном от дождя, однако ему представлялась невероятной возможность успешной работы после многолетней усталости, при многих недугах, при вялом воображении, ослабевшем от рутины и лет, едва копошившемся, когда он возился с путевыми заметками, а много ли воображения требовалось на них, холодно вопрошал его трезвый опытный ум. Нет, лишь поневоле, против логики опыта, лишь поддаваясь неумолимой тоске, он опасливо, робко предполагал, что, может быть, удастся как-нибудь сделать главу, да разве же это работа, какой он ждал и желал? Одна единственная глава за сто двадцать абсолютно свободных, бесхлопотных дней – это скорей развлечение от бесцельной курортной хандры, капелька наслаждения, которую он заслужил. И не лучше ли, минуя Мариенбад, проследовать прямо в Париж, пройтись по всем воспетым парижским бульварам, чтобы увериться, что и в парижских бульварах ничего необычного нет, посидеть у Тургенева на улице Риволи, послушать его милые жалобы на злую судьбу и неприметно воротиться с пустыми руками домой?

Однако колеса катились вперед, карета мерно качалась, и он понимал, что нельзя повернуть, что с этой минуты он больше не властен в себе.

Апатия одолевала его. С недовольным ворчанием принялся он думать о том, что это всё пустяки, что надо безропотно отправляться туда, куда выписана ему подорожная. Никаких особенных приключений с ним не случится, не кругом света, слава богу, идти, да и там-то, по совести говоря, с ним ничего не стряслось. Захолустным, пыльным, полинявшим от скуки представлялся Мариенбад, в котором жизнь едва теплится тихо-претихо, заплесневело, пестрые куры бродят по улицам, козы пасутся, тот же Симбирск. В таком месте действительно можно от всего, от всего отдохнуть. Откуда-то выплыло полузабытое, давнее:

«Расстался я с вами, милые, расстался!..»

Воспоминание было до того неожиданно, что он продолжал:

«Сердце мое привязано к вам всеми нежнейшими своими чувствами, а я беспрестанно от вас удаляюсь и буду удаляться!..»

Однако не прав был в его случае обольстительный Карамзин. К кому же он был так нежно привязан, как был привязан чувствительный автор «Писем русского путешественника»? Он удалялся и удался, он станет удаляться всё дальше, но те, кто остался, не теснили слезами измятое сердце и чрезмерно грустно, разнежено не становилось ему.

Он снова подумал, был ли Николай Михайлович в самом деле столь сентиментальным, столь умильно чувствительным человеком, каким выставил себя в своей прославленной книге, или не без таланта придумал свои знаменитые излияния:

«Милые друзья! Всегда, всегда о вас думаю, когда могу думать. Я ещё не выехал из России, но давно уже в чужих краях, потому что давно с вами расстался…»

Неужели все эти чувства только описаны обыкновенным гусиным пером, а в действительности их автор не испытывал решительно ничего? Сам он подобные необыкновенные чувства испытывал лишь в самой ранней, бессмысленной юности, может быть, именно потому, что зачитывался Карамзиным до распухания глаз и промоченных слезами платков. С годами его чувства, как и понимание жизни, становились всё прозаичней, всё проще, всё холодней. Вот и он ещё не выехал из России, однако в чужих краях ещё не был и с друзьями расстался давно.

Иные мысли, иные чувства теснили его. Странно, что решительно ни один человек не приметил, что его путевые записки о мирном плавании на старом фрегате «Паллада» тоже были письмами, именно письмами русского путешественника. Это была посильная дань его преклонения перед прежним вождем гуманизма, это была и шутливая пародия на него.

Лицо его стало меланхолично-спокойным. Он сидел неподвижно и точно дремал.

Удивительно, до чего ж неприметлива критика… Впрочем, дивиться чему? Много ли критиков понимает искусство, к тому же критик непременно судит нас по известным, давно избитым канонам, тогда как талант извечно выламывается из них, выдирается, обновляет, создает то, чего до него не бывало, где же критикам угнаться за ним?.. Впрочем, и это всё пустяки…

Отмахнувшись от праздных заметок анализа, он исподтишка наблюдал за своими соседями.

Рядом с ним колыхался ряболицый толстяк. Пушистые бакенбарды сходились под двойным подбородком. Высоченный цилиндр своими размерами превзошел бы, пожалуй, ведро.

Не успел он подумать, что владелец такого цилиндра и таких бакенбард чрезвычайно опасен для миренного путника, поскольку должен быть слишком общительным и по этой причине ужасно надоедливым человеком, как толстяк с удовольствием возвестил, адресуясь разом ко всем:

– Вот и тронулись, господа!

На всякий случай Иван Александрович неприметно поотодвинулся в сторону и завернулся в плащ поплотней, показывая всем своим видом, что готовится спать. Его не тянуло сходиться с каждым случайным попутчиком, как чувствительный Карамзин сходился на каждой странице. Бог с ними. Он предпочитал, чтобы его не тревожил никто.

Приподняв свое шелковое ведро, толстяк учтиво представился, ни к кому не обращаясь в отдельности:

– Радецкий, служу у Паскевич!

Напротив широко и достойно возвышался артиллерийский полковник с непроницаемым важным лицом, выражавшим презрение ко всему, что не носило полковничьих эполет. Острые иглы колючих недоброжелательных глаз испепелили штатского франта. Голос прогнусавил намеренно:

– Э, позвольте, любезный, фельдмаршал Радецкий расквартирован в Ломбардии, так что физической возможности не имеет нести службу под началом Паскевича, тоже, как известно, фельдмаршала, который в настоящее время находится мертв и пребывает в раю за заслуги перед царем и отечеством.

Видимо довольный произведенным эффектом, победно сияя гладким лицом, толстяк охотно рассыпался бубенцами угодливого смешка:

– Вы можете не сомневаться, ваше превосходительство, я, точно, Радецкий…

Толстяк засмеялся громче, радостным смехом, выставляя длинные зубы:

– Я сужу метрдотелем у вдовы Эриванского победителя, княгини Елизаветы Алексеевны Паскевич, между прочим, в девичестве Грибоедовой, кузины нашего прославленного поэта.

Толстяк со значением выдержал паузу:

– О, я лучший метрдотель во всем Царстве Польском. По этой части я знаю исключительно всё. Перу моему принадлежит известная книга «Альманах гастронома». Имя мо, вас смею уверить, войдет в историю кулинарного дела, как Бешамель и другие, и даже в историю российской общественной мысли, да, да, если не в историю российской словесности, возможно, вблизи двоюродного брата княгини. Вы только представьте себе, ведь это из моего альманаха пресловутый Елагин вычеркнул пресловутое выражение «вольный дух», которое я относил к пирогам! Толстяк с удовлетворением фыркнул, толкнув вверх прямыми пальцами веселого вида ведро, которое кокетливо сползло на затылок:

– Он большой оригинал, ваш досточтимый Елагин. Вольный дух карандашом, даже красным, перечеркнуть невозможно, как невозможно перечеркнуть написанное двоюродным братом княгини. У нас в Польше все только и думают о свободе. Политическая ситуация в Европе благоприятствует нам. После Парижского мира Англия и Франция соглашаются поддержать нашу борьбу за нашу свободу. Если это в самом деле случится, мы наконец завоюем нашу долгожданную независимость.

В глазах полковника точно вспыхнули фитили:

– Прошу не забывать вас, милостивый государь, что я офицер русской армии!

Толстяк легким движением воротил на прежнее место ведро:

– Вы мой попутчик, а попутчики должны быть друзьями.

К презрению в голосе полковника прибавилась ненависть:

– Однако же я прошу вас не произносить ничего, что могло бы повредить интересам России и задеть честь российского офицера!

Толстяк примирительно улыбнулся:

– Никакие слова не в силах повредить интересам России…

Полковник выпрямился, выставив грудь, и с наглым вызовом раскатил:

– Прош-ш-шу-у-у вва-а-ас!

Толстяк предложил с полнейшим добродушием на круглом лице:

– Отлично, давайте поговорим о торговых делах, торговля крайне полезна для всех, особенно полезна России.

Кривя губы, сбавляя тон, полковник отмахнулся пренебрежительно:

– Торговля не входит в сферу моих интересов.

Толстяк ссутулился со скукой в глазах, сунул руки в плотных перчатках между колен, туго обтянутых голубоватыми брюками дорогого лионского шелка, и озадаченно смолк.

Уверенный в том, что в такую минуту на него не обращают внимания, Иван Александрович бросил на толстяка сочувственный взгляд.

Толстяк взметнулся, поднял голову, увлеченно заговорил, распахивая плащ на широкой груди, подсаживаясь поближе:

– А вы мсье Гончаров? Я угадал? Я видел перечень пассажиров и за честь себе положил познакомиться с вами!

Миролюбиво чертыхнувшись в душе, нехотя приподняв будто сонные веки, однако не поворотив головы, лишь слегка скосив пустые глаза, он приподнял дорожную круглую низкую шляпу.

Карета качнулась, ухнув в ещё одну дорожную яму. Придерживая грозившее свалиться ведро, толстяк привалился к нему и с веселым восторгом обрушил на его голову град своего вдохновения:

– О, я читал вашу книгу! Она произвела на меня впечатление, да, впечатление, именно так! Однако же позвольте сделать вам одно замечание, так сказать, рядового читателя!

Не дожидаясь его позволения, для удобства беседы скинув ведро, поставив его себе на колени, толстяк бодро, но укоризненно изъяснил:

– Вы слишком жестоки к этому мальчику! Согласен, согласен: надо уметь делать дело, я ведь сам деловой человек! Но мечтать, о, мечтать так хорошо! Могу вам доложить о себе: я кое-чего добился в жизни исключительно собственными трудами, занимаю прочное и, смею сказать, почетное место, мадам уверяет, что я в её доме не заменим, моя будущность, само собой, обеспечена! Но! Я продолжаю мечтать! Мечты не мешают распоряжаться по дому, поверьте! Я бы сказал даже: напротив! Я не люблю реальной литературы! Для чего описывать грязь? Литература обязана показывать только светлые стороны жизни! У нас есть успехи! У нас есть достижения! Человеческая мысль не стоит же на месте! Человеческая мысль прогрессирует неумолимо! Так представьте нам её благородные, её благотворные завоевания, и мы будем вам благодарны, мы ещё при жизни покроем вас славой!

Потрогав аккуратно подбритые бакенбарды, нахмуривши лоб, прибавив важность в лице, Иван Александрович поинтересовался любезно:

– Я тоже перелистывал «Альманах гастронома», и мне тоже хотелось бы знать, как много изменений в кухонном деле с тех пор?

Воссияв благодарностью, с умилением взмаргивая густыми ресницами, толстяк восторженно закричал:

– О, разумеется! Из одного только картофеля выучились изготавливать более пятидесяти разнообразных питательных блюд! А в теперешнем фазисе моей жизни я разрабатываю рецепт, который непременно послужит вкладом в поваренное искусство, в эту основу основ, в этот фундамент современной цивилизации! Взгляните на дикие племена: их пища груба и безвкусна, и потому они лишены эстетического чувства и большей частью не воспринимаю прекрасное, которое вокруг нас! Человек есть то, что он ест!

Удовлетворенно кивнув, он полюбопытствовал, на этот раз с живым интересом:

– Кстати, удастся ли нам пообедать?

Вертя голым черепом, ослабляя таким способом туго и высоко подвязанный галстук, толстяк вдохновенно заверил его:

– В этих местах трактиры находятся в самом жалком, в самом неустроенном состоянии, однако только мы вступим в землю Эстляндии, всюду мы встретим превосходнейшие обеды, из самых свежих продуктов, не без посягательства даже на высшую гастрономию!

Подняв воротник, изобразив большое разочарование на заскучавшем лице, он пробубнил:

– Жаль, что ждать придется так долго.

И, привалившись к стене, сделал вид, что уснул.

Но ему не спалось. В душе поднималось тоскливое недовольство собой. Он себя укорял, что напрасно подсмеивался над безвредной восторженностью варшавского кулинара и так бесцеремонно прервал разговор, однако недовольство собой не притушилось укорами. Оно разрасталось, становясь всё томительней, всё тревожней с каждой верстой. Чувство глубокой вины упорно не покидало его, и он размышлял, в чем, перед кем он мог бы быть виноват. Вина ощущалась всё явственней, однако оставалась по-прежнему беспредметной, и эта беспредметность всё больше раздражала его.

Из окна подувало в лицо. Надеясь рассеяться, он выглядывал одним глазом наружу.

Низкие поля, перелески, болотистые равнины расстилались вокруг. По временам проползали неровные широкие улицы из неприютных деревянных домишек с почерневшими тесовыми крышами. Затем появился песок, дома стали прочнее на вид. Перегоны от станции к станции становились непродолжительней. Наконец в стороне появился просторный каменный дом, и этот дом показался ему совершенно знакомым.

Он никогда не ездил этим путем и посмеялся над своей глупой фантазией. Слишком много знакомых мест оказывалось у него на земле.

Он прикрыл глаза, вновь пытаясь уснуть под мерный шорох колес, и увидел тот же каменный дом, словно бы побледневший, выцветший под бременем лет.

Ему припомнилась скверная ось, которая обломилась, едва отъехали полверсты, и предупредительное гостеприимство хозяев, которые в таком же просторном каменном доме приютили измокшего путника.

В голове зашевелились странные мысли. Дождь прошел, ему было сухо, тепло, ось не ломалась, но то же горькое чувство, о котором писал Карамзин, теснилось и в нем:

«Внутренне проклинал я то беспокойство сердца человеческого, которое влечет нас от предмета к предмету, от верных удовольствий к неверным, как скоро первые уже не новы, – которое настраивает к мечтам наше воображение и заставляет нас искать радостей в неизвестности будущего!..»

Разница обнаруживалась лишь в том, что будущее не представлялось ему неизвестным. Он-то сомневаться не мог, что его и в будущем ждет та же неопределенность, та же скука, та же тоска.

Путешествие представлялось бессмысленным. Когда пришло время обеда, он нехотя выбрался из кареты. Молча насупившись, он проследовал к станционному дому. С грохотом отодвинул он стул, мрачно уселся за стол и с сосредоточенным видом прожевывал всё, что ему подавали, мало обращая внимания на вкус и хваленую свежесть продуктов.

Устроившись рядом с ним, толстяк наливал себе в часто вина и с жадностью пил стаканами светлое пиво. Круглое лицо быстро и круто краснело. С каждым стаканом толстяк делался бесцеремонней, общительней, то и дело предлагая ему:

– Мсье Гончаров, позвольте вина?

Он отвечал равнодушно, не подняв головы:

– Благодарю вас, вина я не пью.

Толстяк воскликнул, распушив бакенбарды:

– Тогда стаканчик плзеньского!

Отодвинув пустую тарелку, он невежливо отказался:

– Нет, и пива не надо, благодарю вас.

Толстяк поразился:

– Вы не пьете совсем?!

Он хмуро признался:

– Так, иногда…

Толстяк заговорил возмущенно, поднимая к свету узкий высокий стакана:

– Невозможно! Поверьте моему опыту: вы теряете лучшее в жизни! Вино придает нам легкость, снимает наши заботы, от вина жизнь становится обольстительной, как любимая женщина! Пейте вино, и вы будете счастливы вечно! Великий Гете…

Он испуганно оборвал:

– Хорошо, я подумаю над вашим советом.

Приглушая заунывные мысли, все-таки назойливость варшавского кулинара была неприятна, однако в том, как он понял этого возбужденного добродушного человека, всё ещё недоставало чего-то, и он нехотя поддерживал безалаберный разговор, рассчитывая на то, что варшавский кулинар наконец проболтается, вскользь всё время наблюдая за ним. Не очень доверял он этой самоуверенности и этому хвастовству. За ними угадывалось что-то иное.

Он вынул послеобеденную сигару.

Сигара оказалась последней.

Толстяк тотчас сунулся в просторный карман, выхватил мятую, небрежно оборванную коробку, бойко раскрыл, но увидел, что коробка пуста.

Затягиваясь неторопливо, небрежно, Иван Александрович прикрыл глаза и не глядел на него. Он знал, что толстяк не мог видеть его папиросницы. Уже сомневаясь, что толстяк способен на это, он ждал, попросят или не попросят у него закурить, что в дороге допустимо вполне.

Толстяк вопросительно взглянул на него, почесал щеку указательным пальцем, украшенным широкой печаткой, поднялся беспечно, сбивши ведро набекрень, гордо выставил грудь и устремился к буфету.

Он почти грубо приказал ему вслед:

– Захватите десяток сигар для меня.

Толстяк поднес сигары с любезным поклоном.

Неторопливо куря, ожидая, когда перепрягут лошадей, он думал о том, что другого человека все-таки легче узнать, чем себя самого. Как ни прячься, другой всегда у всех на виду. Сколько ни углубляйся в себя, никогда не добьешься рассмотреть, каков ты истинно есть.

Что не нравилось ему в этой поездке, которой желал, которую устроил с трудом?

После утомительных штилей, после разрушительных бурь океанов он жил в карете, как дома. Стесняла одна невозможность вытянуть ноги, умыться, раздеться для сна.

Чего бы ещё?

Сидя напротив, толстяк вежливо выпускал в сторону дым своей дешевой сигарки.

Он позавидовал неистощимой общительности Карамзина, который наверняка принял бы и этого варшавского кулинара в обширный круг своих гуманистических интересов. Он же, как видно, не напитался довольно Карамзиным. Ему довольно было узнать под напомаженной внешностью услужливую доброхотность лакея, чтобы принужденно молчать, больше не интересуясь болтливым субъектом.

Верно, плохо в душе его принялись уроки Карамзина…

Он поднялся с барской небрежностью.

Толстяк подхватил и поправил падавший плащ.

Заниматься долее этим добровольным холопом европейской цивилизации ему не хотелось. Он забился в свой угол кареты, прикрыв надвинутой шляпой лицо, и неопределенно подумал:

«Подвиг путешествия начался…»

Толстяк разглагольствовал с прежним апломбом:

– Я убежден, что папиросы удобней сигар. Извольте рассудить…

Он прикрыл плотнее глаза, пытаясь не слышать, однако в голову вползала всякая дрянь, а сквозь неё навязчиво сочились чужие слова:

– … если смешивать табак разных сортов…

Он поднял воротник ещё выше, и голос доносился словно издалека. Ему стало тепло. Его качало приятно. Однако в душе поднималась и поднималась тоска.

Он подумал, что в самой дороге, какой бы она ни была, есть своя беспощадность, и передразнил не без удовольствия Юниньку, сложив жалостно губы, как складывала она, зная, что под прикрытием воротника его не видать:

«Бог даст вам здоровья… вы напишет что-нибудь…»

Легко ей было сказать. Творчество наперед не предскажешь. От нас зависит только одно: быть всегда готовым к нему.

Для чего она это сказала?

Ему не надо было готовить себя. Он готов был всегда.

Что-то досадное, самодовольное почудилось ему в этой мысли. Что-то не ладилось в ней.

Он вдумался в неё повнимательней, мягко покачиваясь, изредка головой ударяясь о стенку кареты, и вдруг прямо спросил у себя, в самом ли деле готов он к нему, готов ли всегда, готов ли несмотря ни на что?

К своему удивлению, прямого ответа он не нашел.

Да, во всякой дороге есть своя беспощадность…

Качалась коробка на шатких колесах, сидели кучей усталые люди, которых ещё вчера он не знал. Всё, к чему он привык, с чем сжился и слился за многие годы, вновь внезапно было оставлено дома. Он ехал с собой один на один. Родные стены не мешали ему. Он трезвей, чем обыкновенно, смотрел на себя. Родные стены не подсказывали никаких оправданий. Любые оправдания становились смешны.

Да, он долго дрожал и пугался, хватит ли дров на целую зиму, чтобы протапливать дымящую печку, будут ли прочные сапоги к весенней, затем к осенней распутице, окупится ли шинель, заказанная в долг после унизительных просьб поверить ему, останется ли на пропитание ему самому и в его положении обязательному слуге.

Да, он лез из кожи вон ради семисот рублей в год и двухсот наградных, которые могли дать, а могли и не дать, это зависело от мудреного руководителя департамента внешней торговли, где он проходил свой долгий искус.

Да, он изворачивался, да, он хитрил, считал и пересчитывал всякий рубль, потому что рублей было мало и он в течение нескольких лет с величайшим трудом выкарабкивался чуть повыше уровня нищеты.

Ради семи, восьми сотен рублей он должен был выжить в своей канцелярии, в то же время уверяя себя, что исполняет свой маленький долг перед великой, перед громкой своей славой Россией.

Он выжил, он исполнил свой долг и гордился этим всегда и по праву. Однако во всякой дороге есть своя беспощадность, дорогу трудней обмануть изломанным героизмом терпения, жизнь наново проверяет дорога. Собственно, чем он все эти годы полагал своим правом гордиться?

Когда ему представлялось, что долг слишком мал, а в сущности ничтожен и пуст, он шутливо твердил, что долг всегда долг, какой бы ни оказался величины, что главнейшее в том, чтобы честно исполнить его. Когда он признавался себе, что выжил немалой ценой, он не без лукавства утешал себя тем, что не согласился, несмотря ни на что, забросать разным хламом и пылью казенных бумаг живительный ключ беспокойной фантазии, из сердца не вытравил священных имен, не отрекся от гуманитета Гете, Карамзина, как надлежало вытравить, забросить, отречься, чтобы выработать из себя примерного бюрократа, достойного двухсот, даже трехсот рублей наградных.

Он вдруг припомнил теперь, как плакал тайком о гибели Пушкина, страшась попасть на глаза сослуживцам, отворотившись к грязной стене, как предусмотрительно прятал, входя в канцелярию, священные имена в самые дальние тайники, старательно делая вид, что никогда и не слышал о них, как осторожно обращался с гуманитетом, хитроумно согласуя его с очевидным варварством цензурных уставов, соблюдение каждой буквы которых являлось исполнением досточтимого долга.

Он жизнь свою превратил в двусмысленную игру. Он заставлял себя шествовать в департамент неторопливо, спокойно и важно, как это делал всякий солидный, заслуженный бюрократ. Он заставлял себя снисходительно улыбаться швейцару, который почтительно распахивал перед ним широкую дверь. Он обязывал себя глубокомысленно болтать ни о чем со своими коллегами по входящим и исходящим. Он приучил себя аккуратно и тонко очинивать перья. Он старательно изготавливал чернила самого нужного колера. Он терпеливо раскладывал бумаги по спешке и важности их. Он внимательно прочитывал каждую букву, пытаясь обнаружить хотя бы слабую тень живого, здорового дела. Он искусно придумывал обстановки, поправки, ссылки и пункты. Он приучал свое открытое, жизнерадостное лицо не меняться ни при каких обстоятельствах. Он приневоливал свои выразительные глаза не выражать ничего.

На это ушли его лучшие годы, лучшие силы его. Только лучшие годы и силы транжиря без счета, он смог одержать эту заслуженную победу ад жизнью и над собой. На нем, слава Богу, достаточный чин. Начальство ценит, начальство награждает его. У него свой кабинет, гардеробная, комната для слуги. У него совесть чиста. У него физиономия вавилонского истукана.

Ещё одна такая победа, и он в самом деле позабудет навеки Гоголя, Пушкина, Гете, Шекспира, Карамзина, потеряет свой слог, свой язык, свое понимание мира, навеки потеряет лицо.

Останется маска, останутся высшие предписания, от которых нельзя отступить.

Он истощал свою волю, растрачивал ум.

Этой ценой приросла к нему скоморошная маска.

Удобная маска… помогает без больших осложнений сноситься с людьми… однако… маску не снимешь… как шляпу… А в сущности… слеплена она из трухи… её пыль, её сор нападали в душу… не могли не нападать в неё, не могли…

Один сор… одна затхлая пыль… слишком много… пуды…

И вот его радует представление к новому чину, тешит медалька за выслугу лет, веселят растущие наградные, услаждает похвала великого князя двум-трем очеркам из путешествия на фрегате «Паллада». Он с пристрастием рассуждает о высшей пользе малых, будничных, честно исполненных дел. Ему нравятся его уже почти генеральские бакенбарды. Он рассудителен. Он осторожен до крайности. Он позволяет, апатично ворча, пустым дням однообразно мелькать, сливаясь в не менее однообразную массу пустых, бесплодных годов. Он со значительным видом зевает за делом, за книгой, в спектакле, в беседе с приятелем. Он способен философски обосновать, что пустота человеческой жизни естественна, а значит – нормальна. Он догадался уверить себя, что мудрость жизни лишь в том, чтобы смиряться с невзгодами и с тоской.

О, он далеко продвинулся на этом пути!

А всё почему? Самая-то истинная причина, самая настоящая, положа руку на сердце, в чем состоит?

Да у подобной мудрости причина одна: он привык, он более не представляет себе жизнь без комфорта, без хороших сигар, без тонкого сукна, пошедшего на ладно сшитый сюртук, без диетических, тонких обедов во «Франции».

Иван Александрович машинально выбрал сигару, купленную для него услужливым толстым Радецким, служившим домоправителем у Паскевич, кузины самого Грибоедова, откусил горьковатый конец и сказал повелительно, отогнув воротник:

– Подайте огня!

Толстяк заюлил, задергал торопливыми пальцами, ломая спички одну за другой.

Он надменно спросил:

– Что, мадам разве не курит?

С почтением поднося огонек, склонив голову на бок, толстяк отозвался поспешно:

– О нет!

Не успев осознать, что случилось, он ощутил, как его опалило стыдом.

Он сердито приподнял воротник, скрывая лицо, забыв поблагодарить толстяка.

За этим заслоном способность мыслить тотчас воротилась к нему. Он понял, что оскорбил человека. А ведь деликатнейшим был… жить учился гуманно… у этого… как его…

Затягиваясь крепкой сигарой, он всякий раз вспоминал свой грязный повелительный тон, каким иногда приказывал своим подчиненным переписать неисправно составленную бумагу о наградных. Одно внезапно связалось с другим. Сухой тон был необходим с подчиненными. С посторонним такой тон не мог быть допустим.

Ощущение стыда нарастало, сигара становилась всё гаже. Ему не хотелось заглянуть себе в душу поглубже, не хотелось в ней сделать неприятных открытий, не хотелось разочаровываться в себе, но пуще всего не хотелось осознавать, что рявкнул на безобидного, готового услужить человека почти так же гнусно, как рявкнул перед тем спесивый полковник, тоже принятый в обществе, тоже неплохой человек, на хорошем счету.

Он закашлялся и поднял окно. Свежий ветер влажно ударил в лицо. Поеживаясь, чувствуя холодок, он вышвырнул недокуренную сигару, проследил за её улетающим огоньком, посмотрел на мертвые тени проплывающих мимо деревьев, почти не видимых в сгустившейся тьме. Ни одна звезда не бледнела на небе.

Да, в этой дороге обнаруживалась своя беспощадность.

Отчего-то настойчиво лезло в голову сытое детство. Надеясь отогнать и эти тревожные мысли, пытаясь уснуть, он, опустив раздраженно окно, уткнулся в свой угол, однако темные мысли не поддавались наивным его ухищрениям, шевелились, ползли, одолевали его. Он вспоминал, как полнотелая маменька заботилась неусыпно, хлопотливо, с тревогой в глазах, чтобы он был жирно сыт, жарко обут и одет, сладко спал по ночам на высочайшей перине, а крестный с любовью внушал, что настоящий мужчина обязан служить и добывать себе хлеб неустанным трудом, не рассчитывая на чужие труды, исполнять перед отечеством и государем свой долг да выслуживать чины, награды, места и хорошую пенсию на старости лет. Ничему другому его не учили.

Он подумал, что Гете, которого с давних пор почитал и любил, на которого хотел бы равняться в житейских волнах, как на свет маяка, воспитывался и вырос иначе. Сперва в мальчике, затем в юноше умело поддерживали, бережно развивали каждый добрый росток, лелеяли здоровую склонность к языкам, к наукам, к искусствам, разрабатывали всякий намек на способность что-то творить самому, едва успевшую шевельнуться в отзывчивой, легко возбудимой детской душе, а не к насыщению, не к службе, не к чинам, наградам, местам, как готовили, как предназначали его.

Служение, творчество… это позднее пришлось самому… Он сам готовил себя… готовил мучительно долго… Он сам в себе открывал намеки и склонности… в сомнениях и ошибках… не веря себе… часто отступая назад… прежде времени научившись смотреть на себя с недоверием…

Немудрено, что он слишком долго не знал, каков его истинный путь…

Да и знает ли это в сорок пять лет?..

Служба не то… Служба проста и понятна… Служба кормила его… что было необходимо… этого нельзя изменить… стерло бы голодом… не осталось бы ничего…

Эти вещи он хорошо понимал, потому что испытал на себе, однако в душе всё росло, наливаясь и злея, нехорошее, гадливое чувство: вся прошедшая жизнь представлялась превратной и темной, забросанной хламом, пошедшей на вздор.

В его жизни слабо мерцала одна только светлая точка. Этим крохотным пятнышком чистого света был его первый, единственный, может быть, и последний роман.

Тогда, за этим романом, год или два, он жил широко и свободно. С тем романом даже теперь его жизнь не казалась запутанным, пустым прозябанием. В том романе слышался голос истинного служения. В том романе единственный раз открылась ему самом и сила и глубина его беспокойного духа.

Вот что, оказывалось, растрачивал он на бумажки, на груды чужих корректур, именуемых исполнением долга…

У него слезы встали в помертвевших глазах.

Ему было бы надо, он должен бы был, он хотел бы всё это отринуть, забыть, очистить себя, обновиться, чтобы воротиться назад, когда счастливым напряжением воли поднял себя над обыденным прозябанием, когда он творил и свершал.

Однако назад воротиться нельзя… да и как всё забыть, как отринуть, как обновиться, когда…

А не забыв, не отринув, не обновясь, наскребешь, может быть, страничку, другую, может быть, десяток украденных у службы страниц, только в такого рода страницах не заслышишь дерзания, они явятся так, разнообразием, наслаждением, забавой от скуки, отдыхом, десять никому не нужных страниц, даже ему самому.

Слезы высохли в плотно закрытых глазах, но он не спал, даже легкая дрема не туманила усталую голову. Нехорошо ему было, тоскливо и смутно. Мариенбад представлялся бессмысленным, словно бы даже грозил его погубить. В самом деле, в Мариенбаде он окажется абсолютно один, так что поневоле закрадывался страшный, потому что безответный вопрос: сможет ли там прожить он с собой, нелюбимым?

Зачем он едет, куда?

Он вздрогнул, распахнул резко глаза, точно выстрел грянул над ухом, подумал, что всё это чушь, наваждение, наползавшее из темноты, как мокрицы, и с тоской и отчаяньем глядел прямо перед собой.

Толстый огарок, часто мигая, светил в фонаре. Пассажиры уснули давно, пристроившись кое-как, привалившись к стене или уткнувшись подбородками в грудь.

Один он не спал. Его нервы, должно быть, слишком устали. Жизнь представлялась захламленной, скорее всего, из-за них. Отдых был нужен ему, продолжительный отдых. Он и ехал, чтобы где-нибудь отдышаться, укрыться, отдохнуть в тишине и безделье. Стало быть, глупо терзать себя обновлением, мечтать неизвестно о чем. Поздно уже. В его возрасте обновиться нельзя. Немного бы отдохнуть… величайшее счастье… другого уж нет…

Чистка души его сделала слабым, а своей слабости он страшился пуще всего. Сила была необходима ему, бодрость, решительность духа, даже и для того, чтобы отдышаться и отдохнуть…

И он отыскал наконец, что в его жизни кое-что было достойно и верно. Он пригляделся, между тем наблюдая, как медленно убывала свеча в фонаре и широкое дымное пламя прыгало, колебалось, билось в стекло.

Вот, в его жизни все-таки был безостановочный труд, самостоятельность, независимость от чужого труда, которым кормились и процветали другие.

Да! Он с жадностью ухватился за это. Несмотря на ошибки, несмотря на боль сожалений, несмотря на глупую маску и хлам, несмотря ни на что, главнейшего он не утратил в себе, он сохранил способность труда. Стало быть, он имел право хотя бы отчасти быть довольным собой…

Так… так…

Перед самым отъездом, просматривая журнальные оттиски записок о плавании на фрегате «Паллада», он обнаружил сорок два печатных листа.

Во всей русской литературе он не помнил книги такого объема, и только он сам мог доподлинно знать, какой массы труда, какого безумного напряжения нервов, какой титанической беспощадности простой человеческой воли стоило положить на бумагу такую громаду строк и страниц.

А он ещё выправил эти сорок два листа в корректуре, когда печатал записки в журналах.

Он ещё раз выправил эти сорок два печатных листа, собирая записки в отдельную книгу, продолжая тем временем дважды и трижды прочитывать по триста рукописных и тридцать три печатных листа чужих корректур, как этого требовала обязанность цензора.

Это значит, что он трижды проработал эту махинищу, эти сорок два печатных листа, каждый раз придирчиво выверяя каждое слово, каждую букву и запятую.

«Обыкновенной истории» он отдал ещё больше труда.

Он мог бы гордиться.

И вдруг вместо гордости испытал жестокую боль.

Эта способность большого труда безжалостно, грубо опровергала его, разрушала те бастионы, за которыми он лукаво прятал себя. Он явственно видел теперь, что беда заключалась в не старости, как он твердил, сонливо прикрывая глаза, не в скудости будто бы растраченных сил, не в давних затянувших беспокойных болезнях.

Дух созидания ушел из него.

Он попробовал увернуться, отговориться, найти ещё одно оправдание, однако же совесть с непререкаемой грубостью говорила ему, что именно эта беда и должна была разразиться над ним, должна была потому, что он сам же и предал священный дух созидания, по нужде или без всякой нужды, это пускай, это не имеет большого значения, но он предал его, он сам ему изменил.

Кабы не это, всё могло бы повернуться иначе.

Всего полтора года назад, воротившись из плаванья, он писал к сестрам на Волгу, что приедет, что останется в родимых местах навсегда, чтобы оба романа окончить в той целительной нетронутой тишине.

В ту минуту возвращение зависело только от него самого. Он обосновался бы в каменном доме, он бы, может быть, исполнил всё из того, что задумал, если бы не Лиза Толстая тогда…

Много отдал он ей… ещё больше она у него отняла…

Но… это были опять отговорки. Он давно запретил себе думать о ней. Он сам виноват был во всем, что тогда разразилось над ним.

Свеча в фонаре догорела. В заляпанном дорожной грязью окне пробивался ненастный рассвет. Жестикулируя, пуская облаком дым, вновь вертелся и тарахтел без передышки толстяк:

– Варшава кипит. В Варшаве движется всё, всё обновляется и растет! В Варшаве того спокойствия нет, того равнодушия ко всему, которые в Петербурге так и лезут в глаза, особенно в старой Москве. В Варшаве каждый своим долгом видит содействовать общему благу! Деяние, деяние всюду!

Хотелось загладить вчерашнюю вину перед ним, и он как возможно любезней признался:

– Я с большим удовольствием осмотрел бы вашу столицу, особенно если бы именно вы согласились сопутствовать мне. Отведя сигару несколько вбок, выставив полную грудь, широко улыбаясь, толстяк воскликнул в неподдельном восторге:

– О, мсье Гончаров, я покажу вам Лазенковский дворец!

Он понял, что возможность осмотреть Лазенсковский дворец ему оказали высшую честь, и с почти искренним чувством сказал:

– Почту за честь для себя.

Не уснув ни в одну из ночей, не разгибаясь пять суток, не умывшись ни разу, не чистив зубов, в Варшаве он едва выбрался из желтой кареты. Что делать дальше, он абсолютно не представлял. Занявши номер в отеле, он часа два просидел неподвижно над своим чемоданом. Казалась тяжела даже мысль, что чемодан надо сейчас развязать, извлечь то да сё, разложить, потом сложить, увязать да тщательно помнить потом, сколько белья отдано прачке, да думать, достанет ли денег в чужой стороне, да ехать осматривать этот чертов Лазенковский дворец, как наобещал толстяку, да на вокзал железной дороги плестись, да трястись по чугунке черт знает куда.

Совсем расхотелось в Мариенбад. Если что и смущало, то это неловкость потом объяснять, воротившись домой, как это он пустился прямо в Богемию, однако в Богемию не попал.

Он соображал, как бы понатуральней извернуться из нелепого положения. Представлялась очень соблазнительной мысль заехать в Мариенбад просто так, из приличия, на три денька, да из него пулей в Париж.

Он нехотя поскреб подбородок притупившейся бритвой, выпил чернейшего кофе и лениво выбрел на улицу, надеясь немного размяться, главное же, поискать покоя душе.

Брел он без цели, почти не глядя по сторонам, с удовольствием двигаясь, строго-настрого запрещая размышлять о себе, Бог с ним с хламом и сором, довольно, хватит с него.

Кругом стоял незнакомый, неведомый город. Запутанная, загадочная, неожиданная судьба. То столица обширного государства, грозившего обесчестить и покорить беспечное российское племя, то бесцветное захолустье восточной окраины Французской империи или западной окраины Российской империи, воля ли Божья, прихоть истории, бестолковость поляков, извечная глупость людей?

Эту судьбу ощущал он в обветшалых дворцах, в пестрой смене наречий, в однообразии мундиров и эполет. Эта судьба манила на площади, в улицы, в переулки, чуть не в канавки с грязной водой. Погнавшись за ней, он шаг прибавлял, не спрашивая себя, куда и зачем заспешил.

Огромное летнее солнце слабо алело сквозь пышные тополя Саксонского сада. В тенистых аллеях было тихо, тепло. По аллеям вереницами двигалось варшавское общество, изредка роняя слова, и ему вдруг показалось, что он никуда не уехал, что он на прогулке в Летнем саду.

Из ворот сада он вышел на площадь. Площадь была большой, но пустынной. Он в одиночестве пересек её наискось. Булыжник слабо звенел под каблуками сапог. В углу площади сиротливо торчал обелиск. В рассеянном свете уходящего дня он с трудом разобрал некрупную надпись:

«Полякам, павшим за верность своему государю».

Недоумевая, за верность какому именно из государей пали эти поляки, успевших послужить и саксонским курфюрстам, и французским принцам, и Бонапарту, и русскому императору, он обогнул кирпично-красную тушу ордонанс-гауза и углубился в предместье.

Прохожие попадались всё реже. На их лицах он обнаруживал знакомую однообразную скуку и насмешливо вопрошал, где же деяние, которое патетически воспевал домоправитель княгини Паскевич.

Он долго брел темненькими переулками. Наконец ни души не стало вокруг. Дорогу назад спросить было некого. Он почувствовал, что заблудился в Варшаве, точно в лесу.

Плутая, озираясь по сторонам, он не мог избавиться от впечатления, что он в старом Симбирске, а не в бывшей столице Польского королевства, где поляков одолевает общее благо. Та же тоскливая монотонность, та же осточертевшая неподвижность во всем, тот же сон наяву, та же загадка, которую он не в силах был разгадать.

Ночь наступила. Над головой едва млели далекие звезды. Едва тлели окна домов. Вдалеке раздавался цокот разъезда и протяжный крик часовых.

Он пошел наугад, повернув на звуки подков. Ему чудилось, будто во всем большом городе он остался один. Он боялся голос подать, тем более на помощь позвать, закричать.

Ему стало не по себе. Он не знал, куда должен ехать, куда должен идти. Он остановился и долго стоял неподвижно, пытаясь решить, что ему делать теперь.

Наконец откуда-то сбоку вынырнул свет. Кто-то невидимый осветил его ручным фонарем. Чей-то голос по-польски, потом плохо по-русски спросил, куда его отвести.

Он сказал. Его довели до отеля. В отеле не оказалось горячей воды. Он принял почти холодную ванну и едва добрел до холодной постели. Он уснул, едва лег, и спал сном богатырским, каким спал только в детстве, когда не уставал от забот.

Чуть свет он был на ногах. Любопытство в нем раззуделось. Ощущая себя окрепшим и бодрым, он взял гида, вертевшегося с приниженным взглядом возле конторки портье.

Гид, тотчас ставший развязным, с затверженным красноречием показал монументы, которых он не любил.

Он хотел видеть живых, а не мертвых, и почти не различал торжественных ликов. Переходя от грантов и бронз к другим гранитам и бронзам, он тайно следил, как медлительно, но всё что-то меняется в нем, словно чем-то дразня.

В отель он воротился перед самым обедом. За общим столом у него внезапно обнаружился аппетит, который он давно потерял. Он так и набросился на еду, однако тут же одернул себя, поднялся в свой номер полуголодным, захотел отдохнуть, прилег на короткий диванчик, должно быть, предназначенный для приема гостей, но ему не спалось.

Желанная праздность томила его. Он поднялся, походил из угла в угол, затем вдоль стены, заляпанной выгоревшими, когда-то золотыми цветами, затем опустился в неуютное кресло.

Ему вдруг показалось, что он не сможет дождаться завтрашнего утра, чтобы отправиться на железную дорогу в Мысловичи.

Даже слова сказать было не с кем, даже не для чего вызвать лакея звонком.

А его душили слова. Он должен был говорить, говорить беспорядочно, много. Ему хотелось рассказать о дороге. Упреки, которыми он себя изводил, укрываясь от соседей в карете, теперь не казались так безнадежны и мрачны. Он как-то иначе видел себя, и непременно надо было понять, что же с ним происходит, кто он, для чего?

Его тянуло к бумаге, к перу. Он схватил свой дорожный прибор. Ему было, в сущности, безразлично, к кому он станет писать. Он только хотел писать долго и много.

Первым отчего-то припомнился Льховский, может быть, потому, что история его душевных тревог могла бы быть молодому человеку полезна. Сам собой получился шутливо-насмешливый тон, привычный ему, когда он изредка заговаривал о себе:

«Вчера вечером приехал я сюда, но в каком положении – Боже мой! Когда я выходил из кареты, случившийся тут жид взглянул, кажется, на меня с состраданием и спросил, не хочу ли я «оголиться». Пять дней – небритый, не мытый – я-то! Подвиг путешествия начался, а сил нет: не знаю, как это я поеду дальше! В карете я страдал от бессонницы, от дурной пищи и от скуки, с примесью боли. Вспомните ваше очень удачное сравнение, Льховский, насчет Прометея и ворона. И тот и другой (то есть сам я) были в одном и том же ящике, и не было выхода из клетки. С одной стороны, жестокие нападения, с другой – терзания, правда, двух или даже одного рода, но зато каких гадких и глупых. Два призрака были неразлучны со мной: один гнался сзади, и, если я переставал слушать его, другой или, пожалуй, он же самый забегал вперед, грозил и насмешливо говорил: помни, я жду, жду, ты ещё не ушел, ты только уехал. Никакой палкой не отделаешься от кулака судьбы…»

Испытывая острейшее удовольствие беспечно болтать на письме, он вдруг придержал разбежавшееся было перо, лишь бы ещё острее почувствовать, как хорошо выводить обыкновенные буквы, складывая из них бесхитростный слова, просто так, единственно ради того, чтобы касаться пером глянцевитой прохладной голубой пахучей бумаги.

Не решаясь по этому отрадному чувству судить, в чью пользу оканчивалась борьба между символическим Прометеем и столь же символическим вороном, он суеверно прятал догадку и жаловался на слабость старческих сил, едва ли не молодея у себя на глазах:

«Поезжайте по Варшавскому тракту только в том случае, когда Вы будете очень счастливы, то есть не один, – да нет, и тогда это безлюдие, бесплодие утомят и наведут уныние. Зато есть и своего рода польза: нигде нельзя так глубоко уединиться, как в почтовой карете, даже имея вздорного спутника рядом, нигде нельзя так мучительно погружаться в себя и разбирать всякую дрянь, хлам, которым наполнен человек за много, много лет. Иные домоводки копят хлам в старых сундуках с юности и потом любят разбирать: то попадется съеденный червями кусочек меху, то полинялая материя от подвенечного платья, то игольник и вдруг иногда наткнется на какой-нибудь старый убор, почерневший, пожелтевший, но с бриллиантом. Так, кажется, всякий по временам должен делать это, и я предлагаю тому, кто захочет, делать это в почтовой карете. Кажется, пропасть дурного – бездонна в человеке, но чуть ли источник хорошего ещё не глубже и неиссякаемее. Надо дойти до невероятной и едва ли существующей крайности, чтобы сказать: всё пропало, кончено, человек заблудился и не воротится. Надо для этого разве быть у ворот кабака, во фризовой шинели, с разбитым носом: да и там есть Торцовы, которым лежит удобный путь к возврату. Я хочу сказать, что глубина дурного не превышает глубину хорошего в человеке и что дно у хорошего даже… да у него просто нет дна, тогда как у зла есть – всё это, разумеется, обусловлено многим. Вот к каким истинам пришел я, сидя одиноко в карете, и о многом, что мы легко извиняем себе, особенно если приправим юмором, крепко задумался, сознавая, что если отнять юмор да разложить на первоначальные элементы, то черт знает что выйдет. Но всё это глупости, и если второй призрак перестанет забегать вперед и грозить мне дурным будущим, то я бы почти был доволен собою и Варшавою, о которой мне напел так много мой спутник, что я вообразил себе бог знает что…»

Он испытывал облегчение от этого полушутливого, полувнятного покаяния. Ему было приятно признать перед кем-то, что вот, он открыл в себе бездну дурного, потому что теперь, после вчерашней вечерней прогулки, после ночного богатырского сна и бесцельных шатаний по скучному городу, под этой омерзительной бездной довольно отчетливо различил ту бездну хорошего, о которой тоже писал, с особенным удовольствием, даже не без того, чтобы гордиться собой. «Обыкновенная история» уже не представлялась бледным пятнышком в сплошной черноте его поневоле изгаженной жизни. «Обыкновенная история» открывала в его душе много больше, готовая поддержать ослабевшего путника на долгом и скользком пути, как только он, спотыкаясь, сбиваясь с предназначенной колеи, съезжая в канаву, падая в грязь, оборачивался назад и глядел испытующим взором на то, что когда-то свершил.

Однако он продолжал суеверно страшится за будущее и, плохо зная, как побеждать дурные предчувствия, старался не думать, не копаться, не анализировать с особым пристрастием их. Он решал, иронически улыбаясь в душе, что в его положении куда вернее не надеяться ни на что. Он цеплялся за маску философа и балагура, но мука сомнений проглядывала невольно в непрошеных наставления, которые он щедро сыпал другому:

«Ну, что Вы? Всё любите горестно и трудно? Одно практическое замечание, весьма полезное для Вас: когда мучения ревности и вообще любовной тоски дойдут до нестерпимости, наешьтесь хорошенько (не напейтесь, нет, это скверно), – и вдруг почувствуете в верхнем слое организма большое облегчение. Это совсем не грубая шутка, это так. По крайней мере, бывало, я испытывал это. Впрочем, спрашивать нечего: может быть, плачете втихомолку или бьетесь головой об стену, а мне скажете, что ничего, что не видитесь, занимаетесь делом и пр. и пр. Боже мой! Из чего иногда бьется и убивается человек! А всё от недостатка каких-нибудь 300 рублей, чтобы выйти из грубейшего магического круга, перенестись куда-нибудь в Ковно. А как бы хватило вам Варшавы! Даже было бы много. Я сам в первый раз улыбнулся здесь, глядя, как хорошенькая варшавянка, заметившая, что весь наш дилижанс обратил на неё глаза, проворно начала приподнимать газовую косынку, чтобы открыть побольше горла и часть груди, точно Соф. Ос. Комизм тут заключался в торопливости, с какою она сделала это, боясь, чтобы не проехали, не заметив. – Ваш совет не худеть больше не исполняется: я худею и худею и буду худеть. Даже полагаю, что мне в Мариенбад нечего и ездить; если поеду, то просто из приличия. А потом прямо – в Париж, мимо Швейцарии, то есть минуя её и Рейн. Если кусок в горло нейдет, то зачем же неволиться? Мой недуг не то, что Ваш: на будущий год Вашего – и признака не будет, а мое худение – знаете, что значит? Давнишняя и постепенная потеря всяких надежд на что-нибудь в будущем и, следовательно, постепенный упадок сил, апатия и угрюмость. А женщины, говорят мне, а путешествие, а литературные занятия, как будто всё это такие лекарства, о которых я до них и не слыхивал. Всё это хорошо и помогает на короткое время, а потом? Да вот теперь навязалось преглупое чувство ещё беспокойства… Но, знаете, какая странность? Скука пересиливает и это. А что, думаю, если ничего не будет, если всё это так, мираж, терзания моего же ворона, или, как говорил Аввакум: бегает нечестивый, не единому же ему гоняшу, то есть когда никто за ним не гонится, ведь скучно… Скорей, скорей в Париж и больше никуда!..»

Чувствуя непритворную благодарность за ласковое тепло, которое получил, сам же написавши ему, он простился с молодым другом неожиданным словом, с каким не обращался почти ни к кому:

«Прощайте, мой милый Иван Иванович, кланяйтесь всем, но письма этого не давайте, а бросьте. Откуда-нибудь подальше напишу и к другим…»

Письмо пролетело, как миг, а он жаждал писать ещё и ещё, испытывать легкую плавность раскованного пера, ощущать спокойную крепость свободно бегущей руки, вновь чувствовать полузабытую прелесть таинственной магии, когда нанизывается строка за строкой, и он одним духом, несмотря на уже сказанное слово прощания, после которого не принято говорить ничего, умудрился исписать ещё половину страницы:

«А Вы, друг мой, терпите мои письма, будьте в этом случае козлом отпущения, потому что писанье для меня составляет такой же необходимый процесс, как процесс мышления, и поглощать всё в себе, не выбрасываться значит испытывать моральное удушье. Поэтому если буду писать часто и много, терпите, пожалуйста, и помните, что я делаю это не по прихоти, не по щегольству какому-нибудь (особенно в нынешнем письме), а потому только, почему поет птица или стрекочет кузнечик в траве. Затем до свидания, Бог весть когда…»

С сожалением поставил он своё имя, с грустью сложил свою радость в конверт.

И снова надвинулась скука, разновидность удушья, и снова он представить не мог, чем бы себя от безделья занять.

С чувством какого-то облегчения погрузился он в дрезденский поезд. Возможность движения внезапно взволновала его. Он возжаждал ехать далеко-далеко. Ему вдруг показалось, что в смене вокзалов и городов удушье не вернется к нему.

Черный озабоченный паровоз неустанно бежал, аккуратно попыхивая длиннейшей толстой трубой, наверху с какой-то широкой нашлепкой, будто труба была в шляпе, однако ему казалось этого мало, он мысленно подгонял машиниста, ему не терпелось помчаться быстрее, в непредвиденной лихорадке, охватившей его, он куда-то всё время спешил.

Но он все-таки не забывал, подгоняя, спеша, часто заглядывая из окошка вперед, что он всего лишь обманывает себя, что движение поезда создает не более, чем затейливую видимость жизни. Он видел, что в нем самом оставалось по-прежнему неподвижно и смутно. Он всё ещё не решил, куда он хотел, куда он должен был ехать, для чего, какой в его путешествии смысл, а без смысла удовольствие ему не могло доставить ничто.

Чем менее верст оставалось до Дрездена, тем явственней сознавал он себя человеком без определенного будущего, без определенной идеи, без всяких надежд.

Через час, через день, ему все-таки придется решить, а он ничего не решал. Он понятия не имел, что станет делать в Мариенбаде, он осмыслить не мог, для какой такой надобности ему сдался какой-то Париж.

Он только с немым предчувствием облегчения ждал, что вот выйдет из поезда, распакует свой чемодан, и опять в застылую душу безжалостно вцепится железными когтями знакомая, неодолимая скука.

Где-то на середине пути в его купе подсели прусские офицеры. Это стало для него небольшим развлечением. Он разглядывал укороченные мундиры, прислушивался к отрывистым голосам, наблюдал, как они деловито, привычно извлекали из сумки походные стопки и французский коньяк.

Ему полегчало. Он меньше думал о том, куда и зачем его угораздило плестись на старости лет. Привычная философия подбиралась к нему. Он уже пробовал утешать себя тем, что всё как-нибудь утрясется само собой, потому что на этом принципе непоколебимо стоит вся разумная жизнь.

Моложавый немец обернулся к нему, протягивая соседу бутылку, показывая в улыбке крепкие зубы.

Это лицо Иван Александрович как будто узнал. Он не поверил глазам. Он испугался и на минуту зажмурил в тот же миг отяжелевшие веки.

Однако в памяти явственно всплыло то же лицо, только, конечно, другое.

Тем временем офицеры строго сказали друг другу:

– Прозит!

Он долго курил у окна, размышляя о том, о другом, до боли похожем на этого моложавого офицера.

От прежней боли всё в душе его застонало, от незабытой, как оказалось, обиды, оттого, что он так одинок.

А паровоз, по-мальчишески свистнув, резво побежал под уклон, прибавляя долгожданную скорость, но любая скорость представлялась теперь безразличной.

Покрытая тенью река, берегом которой поезд мчался прямо на юг, была слишком узкой, слишком зеленой и быстрой. На этой реке его глазам было тесно: они упирались в крутой правый берег, покрытый садами, не по-русски ухоженным лесом.

Ему были милее просторы Заволжья.

Он ещё более остро почувствовал, что едет совсем не туда.

А за спиной, неторопливо, благодушно куря, он настороженно слышал прусского офицера, как будто отчетливо видел его, то есть видел того, на которого она так жестоко, так неизбежно променяла его.

Круглая, как шар, голова, короткая стрижка гад невысоким, точно бы стиснутым лбом, холодный блеск студенистых, взирающих с безразличием глаз, холеные, аккуратно подбритые усики тонкой ниткой посередине верхней губы.

Ради таких вот усиков ему переломили судьбу, и он же ещё им обоим счастье устроить помог.

Где в те минуты он взял сил на добро?

Он вновь видел Лизу в расцвете её красоты.

Забытая сигара вскоре погасла. Он затянулся бездумно, с недоумением повертел её в пальцах и сердито бросил в окно.

Лиза была удивительно хороша! Лиза была восхитительна, несмотря ни на что!

Впрочем, он ещё тогда запретил себе думать о ней…

Он сел в стороне, заложив ногу на ногу, притворившись, что задремал.

Офицеры выпили много. Чаще других говорил пожилой, в опрятном мундире, с бледным спокойным лицом, с задумчивой грустью в тревожных синих глазах:

– Нет, я не думаю, чтобы война была цель нашей службы.

Моложавый отмахнулся небрежно:

Ежели мы военные люди, так как же – мы должны воевать!

Пожилой объяснил, терпеливо, не меняясь в лице

– Я понимаю, когда надо сражаться за честь, за независимость родины, однако я вижу, что то, что нам готовят теперь, правильней именовать грабежом.

Держа полную стопку в правой руке, разглядывая темно-золотистый коньяк, покачивая ногой в лакированном сапоге, моложавый отозвался неодобрительно:

– Нам не приказано рассуждать.

Его собеседник кивнул, запинаясь, точно взвешивал, стоит ли быть откровенным:

– Вам не приказано… Гете… впрочем… имя этого человека вам, надеюсь, знакомо?

Сделав большой глоток коньяку, проведя большим пальцем по влажным губам, моложавый продекламировал шутовски:

– Рубиновых уст коснуться позволь, не отвергай мои домоганья. Что может искать любовная боль, как не лекарств от страданья?»

Пожилой, прищурясь, сказал:

– Похвально… Так вот, этот же Гете, между прочим, писал, что время увлекает каждого за собой, желает он того или нет, определяя, образуя его, так что человек, родись он на десять лет раньше или позднее, будет совершенно иным, что касается его собственного развития и воздействия на внешний мир… Вы моложе меня лет на двадцать… и я могу рассуждать без приказа.

Иван Александрович припомнил Тургенева в ту лунную ночь:

«Я родился в двенадцатом, он, кажется, в восемнадцатом или двадцатом. Между нами шесть-восемь лет. Как понял бы он, если бы решиться ему рассказать эту странную историю с Лизой?..»

Моложавый воскликнул с пьяным азартом:

– А я вам говорю, что Германия превыше всего! Россия и Франция готовы поглотить нас с двух сторон, как ничтожных поляков с их гонором, черт их возьми. Нам, немцам, необходимо единство, во что бы то ни стало единство, единство любой ценой, миром или кровью, дипломатией или железом! Если мы хотим выжить, а мы хотим выжить, мы обязаны сделаться сильными! Мы увеличим налоги и отдадим эти деньги на армию! Мы станем господами в Европе! Мы с вами солдаты, и мы будем сражаться, сражаться, сражаться! Мы овладеем всем миром! Мы дадим всему миру нашу культуру! И это вы именуете грабежом?

Пожилой иронически улыбнулся:

– Это и будет грабеж.

Под звуки чужой речи, чужих голосов в его душе понемногу всё изменилось. В моложавом угадывалась знакомая хватка. Он не помнил, в ком именно ему встречалась точно такая, однако не в том румяном Лизином женихе, человеке ничтожном, пустом, а в ком-то другом, кто жил в его мыслях давно и редко их покидал.

Он торопливо, жадно искал. Вспышками пролетали Лиза, Тургенев, жених, по но своему недовольному нетерпению он обнаруживал сразу, что это не то и не то, и поспешно отбрасывал их. Ему необходим был кто-то другой. Позабыв сонливую маску, он сидел нахохленный, сердито глядя прямо перед собой.

Пожилой неторопливо разливал по стопкам коньяк. Моложавый с наглым лицом разглядывал кончик сигары.

Становилось душно в купе. И тут вдруг пришло то, что уже приходило. Два проходимца, когда-то некстати оборванные на полуслове, вновь заговорили испуганно, он не помнил, когда и кто оборвал, но помнил, что кого-то черт сунул ему помешать. Теперь проходимцам точно прибавилось крови, красок, тепла. Они сделались ярче, отчетливей зазвучали слова:

– Стало, следствие начнется? – робко спросил Тарантьев. – Вот тут-то, кум, отделаться бы подешевле: ты уж, брат, выручи.

– Какое следствие? Никакого следствия не будет! Генерал было пригрозил выслать из города, да немец-то вступился, Обломова не хочет срамить.

– Что ты, кум! Как гора с плеч! Выпьем! – сказал Тарантьев.

– Выпьем? Из каких это доходов? На твои, что ль?

– А твои? Сегодня, поди, целковых семь забрал?

– Что-о-о! Прощай доходы: что генерал-то сказал, я не договорил.

– А что? – вдруг опять струсив, спросил Тарантьев.

– В отставку велел подать…

Иван Александрович не думал уже, куда, в какую главу вставит этот внезапно воротившийся диалог. Его взволновала эта странная способность фантазии пробуждаться посреди самой глухой безнадежности, вдруг перенеся его в иной мир, к другим мыслям, к иным настроениям, точно бы желая спасти, возвращая надежды, оживляя мечты.

Он представил, как было бы хорошо немного поработать в Мариенбаде. За пером и бумагой он не стал бы скучать. В таком случае он пожил бы там с наслаждением.

Он почти с благодарностью оглядел своих немцев.

Напившись, моложавый с величайшим трудом ловил раскисшими губами кончик сигары. Пожилой, побледнев ещё больше, что-то хладнокровно читал в маленькой затрепанной книжке.

Иван Александрович задавался вопросом, куда же он все-таки едет. В Париже он жил бы с Тургеневым, Мариенбад соблазнял уединением, тишиной. Он представил себе прямую, как палка, улицу Риволи, уютные двухэтажные домики, безмолвный сумрак старых аллей, шум бульваров, вечное молчание гор. Он колебался. Фантазия уже отзвучала. Он воротился в прозаический мир. Неизвестность снова томила его. Прикрывши глаза, он долго сидел неподвижно, решая, уподобляясь древнему стоику, всё, что выпадет, вынести до конца, безропотно отдаться прихотливому течению жизни.

Его занимало это странное состояние его беспокойного духа. Приглядевшись, он вдруг обнаружил, к немалому удивлению, что хандрит, но хандрит не с той едва переносимой, по живому режущей силой, с какой хандрилось на дороге в Варшаву. Хандра точно изменила запах и цвет.

Он бросился анализировать и ту и эту хандру, доискиваясь тайных, не приметных глазу причин, которые привели к столь разительной перемене. Он припомнил дворецкого княгини Паскевич, прогулки по городу, отель без горячей воды и письмо. Он медлительно, осторожно ощупывал и оглядывал настроения, которые возникали в душе. Он прослеживал связь своих мыслей, которые внезапно рождались на том и на этом пути.

Ему нравилось это занятие. Мир и спокойствие понемногу и неприметно воцарялись в душе. Казалось, уже не томилась, не кисла энергия. Он искал сам себя, с головой уходя в это сложное, слишком трудное дело. Забывались горести, истаивала неопределенность желаний.

Что говорить, эта склонность к анализу белы целительней всех дорог и лекарств.

В голове промелькнуло, что дорога в Варшаву чем-то ему помогла, что фантазия наконец пробудилась, однако догадку не удалось удержать. Чем помогла? Отчего?

Бог весть.

Необходимо было отвлечься, освежить свою мысль. Он поднялся покурить у окна.

Река в этом месте стала быстрее и уже. Солнце ласкало бегущие воды умирающим светом. На том берегу потемнели сады. Такой красивой картины он не видел давно. Он любовался солнцем, садами, рекой, уже единственно по привычке ворча про себя, что просторами Волги любоваться много приятней, сам едва ли поверив себе.

Он спохватился, что философу, да ещё во вкусе древнего стоика, не подобает ворчать ни на что, однако в то же мгновенье его хрупкое настроение вновь изменилось. Он ощутил противную паровозную гарь, он расслышал визги сцеплений и железный грохот колес, он обнаружил, что вагон заносило, качало, трясло на ходу, он почувствовал, как трудно твердо стоять на шатком полу, он брезгливо взглянул на дребезжавшее в раме стекло.

Нет, он не любил ухабистых русских дорог, но тут, терзаемый скрипом дерева и визгом железа, он припомнил одну, разукрасив её, точно сказку.

Он возвращался тогда из Якутска. На нем были пыжиковые чулки и торбасы, волчья кухлянка, доха из шкуры горных козлов, двойной горностаевый малахай и рукавицы из меха песца.

Вокруг расстилалась вековая пустыня. По Ленским крутым берегам теснились крутыми обрывами горы, по маковки занесенные нетронутым снегом. На склонах толпились могучие лиственницы, плотно укрытые белыми шубами. Между заснеженных берегов лежало русло реки, заметенное, ровное, гладкое, как простыня.

На длинных станциях быстро и споро меняли больших лошадей. Сильные сытые кони не стояли на месте. Их еле удерживали здоровенные сибирские мужики, заросшие волосами до самых бровей. Он с удовольствие падал в просторные санки, понизу выложенные медвежьими шкурами. Бородатый ямщик в больших рукавицах, в высокой шапке из соболей взбирался на облучок. Мужики разом отскакивали, отпуская поводья. Кони вихрем выносили на проезженную дорог в русле реки и мчали, не сбавляя ходу, по снежной долине, как птицы, и санки едва колыхались, баюкая в ласковой своей колыбели, по сухому искристому снегу вкусно скрипели полозья, и желтое солнце выкатывалось из-за гор и лесов, и недолго висело над всей этой застывшей в зимнем сне благодатью, и уходило, обагрив чистое небо долгой зарей, и падала чернейшая ночь, а он поглядывал по сторонам или мирно дремал, почти не ощущая движения, и снова глядел, пораженный нежданными чудесами, которые на глазах у него творил неслышно бегущий за санками месяц: то закутанная в саван женщина стояла при дороге на коленях, окруженная заснеженными малютками, то в сонном хороводе тихо плясали загадочные фигуры в наброшенных белых мантильях, похожие на ряженых гостей маскарада, то будто мохнатый медведь молча поднимался на задние лапы, вытягивая передние навстречу летящим коням, то бледные мертвецы, точно выступив из промерзлых гробов, тихо ждали одинокого путника, заманивая к себе белоснежными крыльями, что всё молчало загадочно, непробудно, рождая мечты. Он стряхивал наваждение, поглубже заворачивался в теплый, как печка, мех, плотней надвигал на лоб малахай, и набрякшие веки неслышно смежала сладкая дрёма, и мир царил в спокойной душе, и неслышно валились назад бесконечные версты, которые не хотелось и не было смысла считать.

Поезд завизжал тормозами. Чугун и чугун ударили упругие буфера. Горохом посыпались со ступеней торопливые пассажиры. На их место суетливо бежали другие.

Впрочем, верст за пятьсот до Иркутска он обморозил лицо. Лицо разболелось, распухло. Он не пил, не ел и больше по сторонам не глазел, наказанный, верно, за свой поэтический дар.

Паровоз свистнул железным свистком. Колеса с лязгом и скрежетом покатили по стальной колее.

Да, он правильно сделал, что не пересахарил Штольца…

Зябко дребезжало стекло.

И хорошо, что в Андрее немецкая кровь наполовину разбавлена русской… Чем хорошо?..

Вместо того, чтобы ответить на этот важнейший запрос, он подумал с внезапно вспыхнувшим удивлением, отчего подвернулось ему это имя, когда в рукописи немец повсюду прозывается совершенно германским именем Карл. Может быть, музыка этого нового имени немного смягчала грубое клацанье короткой, как выстрел, фамилии: Штольц…

Навстречу двигались немецкие горы. Паровоз хрипел, усердно карабкаясь на подъем. В прозрачном воздухе тихого вечера расплывался широкий угольный шлейф из трубы.

Ему стало больно и сладко, когда он нечаянно понял, ни с того ни с сего, что Ольга не будет, не может быть похожа на Лизу Толстую, как он хотел, как наметил и собирался ей написать. Ему захотелось, чтобы та женщина ушла и от Штольца, пусть Штольц энергичный и деловой…

Это было бы справедливо?..

Какую женщину не удовлетворит ни тот, ни другой?.. Кто и что её увлечет за собой?.. Каким, по её понятиям, должен быть настоящий мужчина?..

Он в замешательство смотрел на реку. Река потемнела. Тени вагонов и паровоза, неразличимые, не скользили больше по ней. Он подумал, что чем больше он размышлял о романе, тем роман становился загадочней и темней.

Его рот саркастически сжался.

Точно заклятие тяготело над ним. Иногда он даже побаивался вспоминать свой роман, не выходивший из головы. С кем бы он ни столкнулся, что бы ни встретил в пути, мысль, неожиданно тронувшись с места, неизбежно тащила на свет божий роман, роман был повсюду, роман заслонял собой всё, и всё роковым образом превращалось в роман, как будто роман писался не им, а роман сам писался, случайно избрав его своим лоном, и темных загадок, тревожащих тайн становилось в романе только больше день ото дня.

Стемнело совсем. Искры, вылетавшие из высокой трубы, пропадали во тьме. Искры тоже напоминали роман. В романе, как в ночном небе, тоже вспыхивали мгновенными искрами мысли, оставляя после себя неизвестность и мглу.

К кому уйдет Ольга от Штольца? Каким он окажется, этот другой? Где отыскать у нас человека, который отвечал бы высшим потребностям жизни? Разве сам он мог бы встать на место того, в ком отразилась высшая цель? Разве мог на это непостижимое место подняться мальчик императорской гвардии, старательно подбривающий полоску усишек на верхней губе? Может быть, настоящих героев больше не зарождается в нашей скучной, мещанской, насквозь прозаической жизни? Одни Обломовы, Штольцы, может быть, только и встречаются в ней? А Ольга-то, Ольга! Неужели она только и дышит высшими целями, неужели ей только их подавай? Где же ему такую женщину взять?.. И в таком случае романом заниматься зачем?..

Глава двадцать шестая

Пробуждение

С этими торопливыми, горькими мыслями неприметно прибыл он в Дрезден. Жилистый сухощавый носильщик в форменной черной фуражке, с медной начищенной бляхой на том месте, куда он вешал медаль, привел его в гостиницу «Франкфурт». Лицо хозяина показалось ему добродушным. Иван Александрович спросил себе самый тихий в его владениях номер. Хозяин сам проводил его по крутой лестнице вверх, затем по узкому чистому коридору и торжественно распахнул перед ним бесшумную дверь.

Комнатка в самом деле оказалась уютной. Ниши окон своей глубиной напоминали старинную крепость. Сквозь метровые кирпичные стены не проникало ни звука.

Экая благодать.

Он сказал, оглядевшись:

– Мне нравится.

Рот хозяина растянулся в счастливой улыбке, удовольствием заблестели глаза:

– Весьма рад.

Он не мог пропустить такую улыбку. Захотелось полюбоваться ещё хотя бы одной. Он с интересом спросил:

– Дает ли ваше дело хороший доход?

Вторая улыбка показалась безбрежной:

– О да! Особенно летом. Много русских, надо вам знать, а деньги русские не любят считать.

Он подумал, какой же будет третья улыбка, и с небрежной легкостью сообщил:

– Я тоже русский, но я умею считать, у меня деньги свои.

Третья улыбка была недоверчивой:

– Однако вы говорите как немец!

К своему удивлению, он абсолютно серьезно сказал:

– Друг у меня немец, близкий друг.

Хозяин засмеялся от восхищения:

– О, это сразу видать! Вот почему вы так нравитесь мне! Хорошо! Лишнего я с вас не возьму, как с других, из этой вашей России! Пусть вы будете немец!

Тем временем крепкий белобрысый мальчишка втащил наверх его чемодан.

Ощущая, что в дороге с ним что-то стряслось, он небрежно пнул ногой чемодан, сдвинул несколько набок мягкую круглую шляпу, подбросил трость и перехватил её посредине, собираясь тотчас уйти.

Хозяин одобрил это намерение новой цветущей улыбкой:

– Однако рекомендую воспользоваться услугами гида.

Он засмеялся:

– О нет, я достаточно знаю ваш город.

Хозяин воздел рыжеватые брови:

– Вы уже бывали у нас?

Он всё смеялся:

– Что вы, я только приехал.

Пятая улыбка была непонимающе-хитрой.

Он шагал чуть быстрее обычного. Откровенной жадностью горели глаза. Удовольствие, озорство таились в углах иронически присжатого рта.

В самом деле, в Дрездене он никогда не бывал, однако знал город по книгам, как знал многие страны и города, если в них обнаруживал что-нибудь интересное, замечательное, чего у нас пока нет.

Он не расспрашивал о дороге, точно перелистывал в памяти письма Карамзина. Только на перекрестках, нетерпеливо замедляя шаги, проверял название улицы, чтобы не сбиться с пути.

Всё оказалось на своих привычных местах. Фрауэнкирхе с высотой купола в девяносто пять метров. Придворная церковь в стиле зрелого рококо, со склепами королевской фамилии, с фресками Менгса. Крестовая церковь с колокольней в сто пять, кажется, метров. Королевский замок. Музеи. Дворцы. И снова музеи, памятники, арки, колонны, каменные кружева, фигуры из бронзы, шпили, фонтаны, решетки узорного чугуна. И снова дворцы, музеи и шпили.

Он был доволен, что узнает их с первого взгляда. Их постоянство вполне удовлетворяло его. Стоят, где поставили, похвальное свойство, что говорить. Но он не задерживался. Бог с ними, стоят и стоят. Лишь самые избранные некоторое время не отпускали его от себя, заставляя наслаждаться чеканными формами, разжигая чистую зависть к счастливейшим мастерам, умевшим создавать чудеса для потомства.

С открытым лицом кружил он по этим знакомым неведомым улицам, растерянный, взбудораженный, растроганный и напряженный, всё время ожидая чего-то. Его полная фигура как-то сама собой вдруг стала прямей. Пальцы крепче сжимали щеголеватую трость. Шаг сделался широким и легким. Прежние мысли и прежние чувства затихали и глохли. Он не в состоянии был размышлять.

Манила его Галерея. Он ждал её с нетерпением, но всё обходил и обходил стороной, точно боялся её или желал растянуть ожидание. Он хотел бы тотчас увидеть её, минуя все эти кирхи и фрески, однако сворачивал к каждому торговому заведению, к каждому магазину, к каждой лавчонке, привыкнув количеством и видом товаров определять безошибочно не только богатство, но и духовное состояние нации.

Он уверенно распахивал певучую дверь. Он по-хозяйски опускался в удобное кресло, если ему предлагали садиться. Он решительно подходил к просторным прилавкам, если приходилось стоять. Он со знанием дела разглядывал образцы всевозможных товаров, опытным взглядом угадывая примерную цену и качество, и спрашивал, сколько просят за них, и ожидал, обманут его или нет.

Товаров обнаруживалось великое множество. К его удивлению, своим качеством они были даже выше, чем в Лондоне, столице торговли, а и там казалось, что выше нельзя. Он накупил бы всего: золотые, серебряные и токарные изящные пустячки, соломенные шляпы, перья, обои, фарфор, цветы, пиво, стекло, шоколад, мебель, сувениры и ткани.

Он не нуждался в этих вещах, он предпочитал умеренность и скромность во всем, кроме тростей и сигар, но в каждой безделице он ценил человеческий труд, ценил мастерство, видел степень цивилизации, восхищался изобретательностью талантливых дрезденских мастеров.

Забывая, что он всего лишь праздный гуляка, он оглядывал, ощупывал, вертел в руках всё, что предлагали ему, и какая-то странная, из самой глубины идущая жадность одолевала его, он спрашивал ещё и ещё, вон с той полки, повыше, правей, из этой витрины, а в шкафу у вас что, и всё не мог насытить своего прытко скакавшего любопытства.

Но вот было осмотрено всё, наступало время опомниться, и он совестился, что ввел в напрасные хлопоты предупредительных вежливых безотказных торговцев. Тогда, напуская чрезмерную важность, он отбирал безделушки, галстуки, носовые платки, оставляя со значительным видом адрес гостиницы «Франкфурт», чтобы вечером найти или не найти в своем номере грошовые эти покупки и с помощью нехитрой уловки, рискуя десятком мелких монет, проверить честность немецких посыльных, служивших хозяину за совесть или за страх.

Было ветрено, над головой шумела листва. Он всё веселее шагал. Глаза открылись словно бы шире. Лицо словно бы тронула свежесть. Словно бы энергичней сложилась линия рта.

Заплатив за право войти, он вступил наконец в Галерею.

Его почти не соблазняли две с половиной тысячи её лучших в мире картин и триста пятьдесят тысяч превосходных гравюр. Уже много лет он жаждал видеть только одну.

Он увидел её.

Совсем юная женщина босыми ногами ступала по облакам, к груди прижимая Спасителя мира. Кроткая улыбка, кроткая жалоба в ней. Больше не было ничего.

Он смотрел с изумлением. Она казалась странной, живой. Он знал, что она сделана с помощью обыкновенной кисти и красок, но застыл в ожидании, уверенный в том, что она сию минуту шагнет к нему с полотна, заговорит с тревогой и лаской о том бесконечно-бесценном, что она, всего лишь слабая женщина, как все матери мира, должна отдать жестоким бесчувственным людям, которые непременно изувечат, убьют беззащитное это дитя, а она должна, так устроена жизнь, должна нести свою плоть, свою кровь навстречу погибели.

Что это? Несокрушимая слабость? Извечное могущество женщины? Нетленная мудрость веков?

Не могло быть сомнений: она может вынести всё, решительно всё.

Потрясенный, беспомощный, он всё тяжелее опирался на трость.

Господи, какая сила и власть материнства!.. Какой исключительный гений!.. Ни Тициан, ни Гвидо Рении, ни Мурильо, ни Рубенс, ни даже Рембрандт, казалось, не достигли той высоты, того могущества кисти, каких в этой картине достиг Рафаэль… Создать нечто подобное и умереть!.. И жизнь твоя будет полна… и не испугает неизбежный финал… и будешь бессмертен в веках…

Боже мой, твоя жизнь, твоя смерть, да зачем это всё?..

Он ушел опрокинутый, в какую-то сторону, не разбирая дороги, придерживая шляпу рукой, уничтоженный, ликуя, завидуя, ощущая себя ничтожным мазилкой, слыша порывистый ветер в лицо. Он остановился возле какой-то решетки и невидящим взглядом глядел на деревья с трепетавшими листьями. Он долго разглядывал внушительный монумент, но так и не смог разглядеть, кто и куда скакал от него на бронзовом битюге. Он несколько раз прочитал какую-то странную вывеску, позабыв, что вывески пишутся тут по-немецки.

Спустя полчаса, может быть, через час он наконец осознал, что пережил величайшее наслаждение, и стало досадно, стало неловко, что в такие мгновения подумалось о себе, о своем неудачном романе, о своем прозаическом имени рядом с головокружительным именем мага, волшебника, чародея искусства.

От возмущения он даже плюнул, как Писемский, и в сердцах процедил:

– Экий дурак!

Услыхав свой хриплый, отрывистый, точно лающий голос, он оглянулся, не слышал ли кто. Поблизости не обнаружилось никого, но было все-таки хорошо, что вырвалось это по-русски.

Он сел на скамью, откусил и выплюнул себе под ноги кончик сигары, повозился со спичками, поднес огонек.

Сигара вспыхнула неопределенным, зеленоватым огнем, как показалось ему, но это не удивило его.

Кто-то бронзовый, неживой с середины площади осенял его голым, узким, длинным немецким крестом, а пред глазами стояло живое, смиренное, грустное личико девочки, матери и отчего-то босые ноги её.

В голове крутился мелкий сор когда-то читанных журнальных статей. Что-то Жуковский писал, что-то возражал сердито Белинский, но всё это приходило смутно, без смысла, без слов, он только знал, что уже никогда не испытает подобного потрясения, и пытался удержать его навсегда.

Сигара без внимания торчала в зубах, тонкая трость стояла между ногами, руки судорожно вцепились в набалдашник её, точно она могла убежать. Он как будто дремал, пристроившись в холодке, а она смотрела на него вопросительно, с ожиданием, точно именно он был должен ей чем-то помочь.

Холодок пробежал у него по спине: он вдруг заметил, что она некрасива.

Господи! Ведь для всех, сила женщины для любого и каждого в её земной красоте, а тот понял, прозрел, угадал, что и без земной красоты, независимо от неё…

И теперь это ожидание, этот строгий терпеливый запрос всё сильнее смущали, давили его. Она требовала от него против воли чего-то. Она куда-то звала.

Он готов был встать и пойти, только сначала он должен был разгадать её главную тайну, чтобы сделать решительно всё, что она прикажет ему.

Господи… ведь она… некрасива…

Как неожиданно, как справедливо!.. Какая возмутительная смелость и власть!.. Каким чудом на это решиться?..

Он не ощущал внезапно полегчавшего тела. Сознание собственного ничтожества окрылило его. Жизнь представлялась бесконечно прекрасной.

Мимоходом, случайно, по временам он улавливал это новое настроенье в душе, оно радовало и пугало его, и плевать ему было на старость, на козни судьбы, он иронизировал над своей осторожностью, и посмеивался над недавней беспредметной хандрой, и вздрагивал от прежних суеверных предчувствий, и норовил проанализировать самые корни своего ликования, однако же, странно: ни ирония, ни предчувствия, ни анализ на этот раз не помогали ему.

В нем кипела и сила, и страсть, и энергия жизни, увлекая его черт знает куда. Он чувствовал себя молодым и красивым. Казалось, любую из женщин он мог бы мгновенно очаровать. Он последний грош без раздумий готов был швырнуть в пасть ненасытной рулетки. Он мог бы, он мог бы…

И тут он прибавил, скорей по привычке, с ядовитой ухмылкой:

– … прыгнуть выше своей головы.

И точно раскрыл открытые, ничего не видевшие глаза.

Перед ним стоял невысокий мужчина в темном, глухо застегнутом сюртуке. Серое худое лицо окаменело и всё дрожало от напряжения. Невысокий, туго собранный лоб закрыт был дворянской фуражкой с белым потертым, словно захватанным верхом. Карие глаза тяжело, неподвижно глядели перед собой.

Хорошенькая женщина вела его под руку. Стройную фигуру облекало дорогое белое элегантное несвежее платье. В небольших розовых ушках качались и сверкали разноцветной росой бриллианты. С тонкой точеной шеи падали на грудь жемчуга. Ч широкого поля соломенной низенькой шляпки свисал толстый букет увядающих роз. Пухлые яркие губки были капризно надуты. Она что-то резко и громко по-русски выговаривала мужчине. Мужчина явственно сдерживал себя последним усилием воли, но продолжал внимательно и бессильно слушать её.

А та была босиком, некрасива…

Иван Александрович с полминуты усиленно припоминал, кто могли быть эти давно и отлично знакомые лица, и, лишь подумав об этом, пристально и тоже с немым ожиданием глядя на них, узнал и того и, конечно, другую.

Это были Некрасов и Авдотья Панаева.

Иван Александрович, по привычке неторопливо, поднялся, вежливо приподнял свою круглую шляпу.

Некрасов крепко стиснул его мягкую руку, и по едва уловимому блеску сумрачных глаз Иван Александрович угадал, что Николай Алексеевич готов упасть в объятия человека, которого в Городе не подпускал к себе ближе почти равнодушного, вежливого приятельства.

Голос Некрасова, всегда тихий, глухой, прозвучал яснее и чище обыкновенного, однако по-прежнему мало чем отличался от натужного шепота:

– Иван Александрыч, отец родной, будь благодетель, выручи, брат!

И с силой потянул к себе его недоуменную руку:

– Авдотья Яковлевна выговаривает за мой способ вояжировать по этим, черт, заграницам. Языков я не знаю ни зги, смолоду не обучен-с отцом-с. Чтобы толку добиться с проклятыми немцами, открываю широко кошелек. Отлично, ироды, понимают этот язык, успевай только глазом моргнуть. Ну, понятное дело, ей мой способ изъясняться по-ихнему представляется слишком накладным. И права, я же ей говорю, что права: совершенно разорили, канальи.

Выпустил руку, приблизил сумрачное лицо:

– Хоть ты, отец, попереводи для спасения капиталов, а уж я заслужу, заслужу.

Иван Александрович горячо согласился, точно его позвали на подвиг. Они двинулись под водительством грозной Авдотьи. Иван Алексеевич, нервно шагая, с несвойственным оживлением вопрошал:

– Куда едешь? Зачем?

Он отвечал без обычного равнодушия, радуясь жизни, радуясь встрече, всему:

– В Мариенбад.

Николай Алексеевич покосился, толкнул его в бок кулаком:

– Лечиться, небось?

Он широко улыбнулся, предчувствуя, каким будет ответ:

– Доктор велит.

Николай Алексеевич жестко сузил глаза:

– Лучше ты это брось. Ни черта не смыслят, канальи, в болезнях. Вот я налечился – ноги едва волоку. Не слушай извергов, дыши, да и только!

И махнул безнадежно рукой.

Его спутница, не глядя на них, не прислушиваясь к их разговору, проворно вела их по магазинам и лавкам. Жадно блестели её большие глаза при виде бессчетных товаров. Она ловко хватала короткими пальцами золото, бриллианты, фарфор, бархат, белье, обувь, безделушки, меха. Хищно двигались прозрачные крылья точеного носа.

Иван Александрович послушно переводил.

Авдотья покупала всё без разбора, и было понятно, что несметные миллионы она швырнула бы в ненасытное чрево торговли, кабы миллионы попали в её холеные сладострастные ручки.

Николай Алексеевич ещё послушней раскрывал кошелек, в котором, казалось, не было дна.

Иван Александрович с любопытством глядел на обоих. Из всех его русских знакомых, включая боевых офицеров с фрегата «Паллада», Некрасов относился к самым железным. Се знали, вместе со всеми и он, что ничто не могло поколебать стальной некрасовской воли, никто бы не заставил Некрасова поступить против совести, разумеется, кроме него самого, и ради достижения поставленной цели Николай Алексеевич способен был совершить самый отчаянный, самый смелый поступок.

Рассказывали, как начинался его несчастный роман с этой красивой, безжалостной женщиной. Они будто переправлялись на старом ветхом пароме через Волгу весенним разливом. Николай Алексеевич к тому времени уже страстно влюбился в неё, но, по обыкновению, держал в строгой тайне свои нежные чувства. Она же, догадавшись об этом, играла с его любовью, как с мышью. Так вот, она будто знала, то есть он же ей говорил, что вздыхатель её, хоть и страстный охотник, не плавает, даже не держится на воде, даром, что вырос на Волге, и мечтательно щебетала о том, что тотчас отдалась бы тому, кто ради неё кинется в воду на самой середине этой прекрасной, такой могучей реки. Паром именно одолевал половину пути, и она не успела договорить, а Некрасов, как был, в сапогах, в сюртуке, уже захлебывался, подхваченный кипучим теченьем быстрины. Едва сумели спасти смельчака. Что до шалой Авдотьи, то она сдержала данное слово.

Рассказывали ещё, что Николай Алексеевич с каким-то особенным, неестественным хладнокровием постоянно выигрывал в карты, и вот однажды неосторожный партнер, проигравший несколько тысяч, намекнул в кругу общих знакомых на чрезмерную ловкость некрасовских рук. Наутро Николай Алексеевич вызвал его, поставив непременным условием стреляться через платок, и до такой степени никто не сомневался в его способности не сморгнув глазом выдержать выстрел в упор, лишь бы самому наверняка застрелить оскорбителя, что самые удовлетворительные извинения были тотчас принесены.

И такой человек у всех на глазах безропотно покорялся капризам вздорной бабенки… Некрасов… железный…

А тот-то… с другой-то?.. Но какая она?..

Они таскались по лавкам и распродажам, пока Авдотья не пожелала воротиться в отель.

Они простились у самых дверей.

Авдотья нервным ударом руки, затянутой в непрозрачный тугой белый шелк, распахнула высокую дверь и, не оглядываясь, скрылась в вечернем сумраке слабо освещенных сеней.

Николай Алексеевич произнес несколько благодарственных слов, однако всё медлил последовать за капризной подругой.

Иван Александрович открыто, добродушно глядел на него, и ему показалось на миг, что в душе железный Некрасов ужасно застенчив и добр.

А Некрасов, во второй раз пожав его мягкую руку, возвратясь к петербургскому «вы», с болезненной страстью заговорил:

– Иван Александрыч, отец родной! Что ни делай человек, помрет всё одно, прахом станет, добычей червей. Так лучше работать, писать во всю мочь да печатать, во что бы то ни стало печатать, больше печатать, смелей. Кругом немота. Не станешь работать – отупеешь, душу растрясешь, опоганишь, растратишь на вздор, сделаешься обыкновенная дрянь. Литераторы теперь, как никто, необходимы России! У нас роль литератора прежде всего роль учителя. Вы на меня не смотрите. Меня доконала болезнь. А вы ещё молодцом. И вам есть что сказать, я знаю, не спорьте со мной, именно есть. Так пишите! Хоть из последних сил, а пишите, и будет, говорю вам, ваше писание благом! Прощайте, отец!

Николай Алексеевич отпустил его руку, повернулся, побрел, едва переставляя от болезни или усталости ноги.

Свободный извозчик гремел по камням мостовой. Две молодые кормилицы в одинаковых белых чепцах толкали перед собой плетеные коляски на высоких колесах, о чем-то болтая между собой. Старый фонарщик с красным носом-стрючком неторопливо зажигал фонари, и фонари слабо тлели в надвигавшихся сумерках, ещё только готовясь светить.

Да, он тоже изведал разящую силу любви, и всю дорогу назад мысль о большом, но несчастном поэте, о страстной, едва ли разделенной любви не покидала его.

Хозяин, приветливо улыбаясь, сказал:

– Добрый вечер!

Он ответил ему без улыбки:

– Добрый вечер.

И вдруг прибавил, подумав:

– Прикажите принести мне вина.

Хозяин с готовностью подхватил:

– Бордо или рейнского?

Он безразличным тоном сказал:

– Лучше бордо.

И поднялся к себе, поставил трость в угол, повесил шляпу на крюк, опустился в неглубокое, однако удобное кресло.

Хозяин с цветущим лицом сам внес бутылку на эмалевом круглом подносе. Черное стекло было серым от пыли времен. Хозяин бережно, осторожно вытянул длинную пробку. Пробка вышла с жалобным всхлипом.

Иван Александрович сделал глоток из рюмки, высокой и узкой, и подержал вино с полминуты во рту. Букет был замечательный, и он с удовольствием подтвердил:

– Превосходно.

Хозяин улыбнулся, казалось, всем телом:

– Я так рад, что вам нравится, вину сорок пять лет.

Он невольно признался:

– Как и мне, нынче, день в день.

Хозяин суетливо расцвел, не ожидая такого признанья, искренне поверив ему:

– О, поздравляю вас, поздравляю!

Он молча поклонился в ответ и снова сделал медлительный, чуть не благоговейный глоток.

Хозяин откланялся с совершенно счастливым лицом, обернулся в дверях, пожелал долго жить, крепко спать.

Чуть размякший, не поднимаясь, он потянулся и дунул на пламя свечи.

Стало тихо, темно. Темнота будила фантазию. Фантазию окрыляло вино. Ему как будто стало доступно запретное. Он обхватил стекло рюмки ладонями, чтобы согреть немного вино. Это было его давней привычкой…

Он сидел в уголке просторной гостиной. В люстрах пылали огни. Вечерний прием, из тех, что раз в неделю устраивали старые Майковы, подходил как будто к концу. Свечи во всяком случае начинали тускнеть, или так это виделось издалека. Он согревал в ладонях вино и следил из-под полуопущенных век, всё следил и следил за маленькой стройной фигуркой.

Она возвышалась посредине гостиной…

Ему так понравилось это странное выражение, что он улыбнулся, даже теперь, в одиноком гостиничном номере, в Дрездене, так далеко, далеко от неё.

Да, в самом деле, она возвышалась всегда, однако он растерялся, он не совсем поверил себе и напрягал свою память, чтобы она явилась такой, какой была в тот единственный вечер, такой давний теперь, когда он снова увидел её.

Комната оказалась действительно тихой. С улицы не долетало ни звука. Ничто не мешало ему вспоминать. Он слышал лишь слабые звуки, но это было дыханье его.

Поначалу всплывали только обрывки. Разумеется, он видел её, но видел в тумане и тускло. Он скорей неуверенно подбирал к ней слова, чем в самом деле видел живую, непобедимую Лизу Толстую.

Блестящие тяжелые черные волосы. Гладкий белый холодный выпуклый лоб. Большие карие таинственные глаза. Правильный удлиненный греческий нос. Сияющие белые пышные плечи. Высокая упругая полная грудь. Невинная строгость лица.

Это была, кончено, она и как будто совсем не она. Лучше помнилось, как он лихорадочно думал о ней в те блаженные страшные дни:

«Она – аристократка природы. Ей дано всё, чтобы единственной быть в числе немногих – возвышенностью характера, чистотой сердца, прямотой и гордым достоинством…»

Слова были словно бы те, однако больше не грели, и самый смысл их представлялся неточным, иным, и слышались в этих словах напряженность и боль.

Иван Александрович тряхнул головой и пригубил вино.

Вино немного согрелось, стало ещё приятней на вкус.

Господи, она отошла, отодвинулась от него! Она, наконец, освободила, должно быть, его от себя!..

В его душе так и вспыхнула тревожная, грустная радость. Полтора года он принуждал себя не думать, не помнить о ней, стремясь и силясь забыть, ибо и память о ней причиняла сплошные страданья, а теперь, когда боль притихла, ушла, он пожалел о таком слишком скором, свершившемся наконец, неизбежном забвении, без которого немыслима жизнь.

Отшумело, отболело, отмаяло, и неожиданно стало слаже теперь вспоминать.

Он сделал ещё один небольшой, осторожный глоток и поставил рюмку на пол у ног.

Он не пил довольно давно, отвык от вина, и голова его тихо и сладко кружилась.

Ей было шестнадцать, когда он давал ей уроки грамматики. Вскоре после этих уроков её увезли в симбирскую глушь…

Тут Иван Александрович оборвал посвежевшее воспоминание, точно хотел проверить себя, удивляясь, что это сделалось без усилий, легко. Было что-то странное в том, как он вспоминал, он это заметил теперь, однако что именно, чем? Несмотря на весь свой придирчивый, немилосердный анализ, он точного ответа не находил. Казалось, точно нужно было не вспоминать, какой она в самом деле была в те полные мрака счастливые дни, а скорей описать себе то, что он нынче увидел и вспомнил, с той выразительной простотой, которой он достиг в своем первом романе и которая с течением лет становилась всё выразительней, то есть его как будто меньше тревожило то, что он вспоминал, а будоражило умение вспоминать.

А тогда…

Он обомлел, наконец увидев её…

Странно, отдаленно похожей, но всё же похожей улыбкой улыбался веселый хозяин гостиницы «Франкфурт».

Иван Александрович неторопливо поднялся, засветил газ, раскрыл чемодан и выложил в ящик комода белье. Ночная рубашка оказалась измятой, и он, попрекнув себя за небрежность, бросил её на кровать.

Ему сделалось вдруг неприютно в молчаливых стенах старинного немецкого дома, хотелось свежести, воли, простора.

С неожиданной нервной поспешностью он поднял раму окна.

Вверху, в густой тьме, рассыпались мелкие звезды. Из-за близких, почти невидимых крыш соседних домов слегка тянуло прохладой. Из тесного колодца двора тянуло накопленным за день теплом. Пахло то городом, пылью, помоями, то ароматами дальних садов.

Иван Александрович остался стоять в проеме окна, немного растерянный, изумленный быстрой сменой своих настроений, от которой ничего хорошего нельзя было ждать.

Ещё вчера или третьего дня он чувствовал себя безнадежным и старым, а нынче дух и тело, точно омывшись, помолодев, набравшись откуда-то новых сил, ожидали, даже как будто молили женских трепетных рук, женской ласки, опьяняюще-жгучей любви и страстных молитв.

Это желание до того напугало его, что лучше бы снова безнадежная старость, как в поезде с пьяными офицерами, однако в ту же секунду из тайников памяти с неожиданным трепетом вынырнули слова:

– Я должен знать, для чего вы приехали…

Крахмальный ворот стал ему тесен. Иван Александрович его распахнул, сдернув галстук, нервно освобождая отчего-то ставшие слишком мелкие пуговки.

До него почти не доходили звук и прелесть прежде сказанных слов, однако в тех словах, самих по себе, точно независимо от минувшей любви, лишь потому, что они были сказаны ей, таилась пленительная отрава, если прямо не яд. Эту женщину с правильным греческим носом, с властным выражением холодного ослепительного лица, может быть, продолжал он любить, но его любовь стала какой-то иной, в его любви точно явилась какая-то новая прелесть, её точно очистили расстояние, горе, точно промыли воспоминания, и любовь преобразилась в душе, переродилась наверно, и те слова, которые память исправно, с поразительной точностью возвращала ему, доставляли то особое наслаждение, какого он так горестно ждал и так давно не испытывал, и в этот миг показалось ему, что наслаждение это превосходит все женские ласки, взятые вместе, все радости, которые он испытал. Где-то робко, потерянно пелось:

«Неужели… неужели?..»

Он пожалел мимолетно и вскользь, что назвал Некрасову совершенно нелепый Мариенбад. После этого поневоле придется тащиться в богемское захолустье, а лучше бы ехать в Париж, на бульвары, на площадь Согласия на улицу Риволи.

Впрочем, можно бы было остаться и здесь, каждое утро любоваться великолепной улыбкой хозяина и к девочке-матери приходить каждый день на свидание.

Однако в эту минуту его будущее не имело никакого значения. Иван Александрович поспешно и жадно ворошил свою память, будто вспахивал плугом плодородную залежь.

Он тотчас понял тогда, что она не изберет своим мужем бедного чиновника из разоренных купцов, и легко уверил себя, что ему до этого не было дела…

От этого стало больно даже теперь, и, вздохнув тяжело, Иван Александрович остановил свою память. Полно, полно ему!

Уже подкралась безлунная ночь. Звезды блестели, мерцали и двигались в густо чернеющей синеве.

Завтра ему придется куда-нибудь ехать, в Мариенбад или в Париж. В дороге ему не спалось оттого, что всякая дорога имеет свою беспощадность. Надо было ложиться в постель, всё прошло, не стоит и вспоминать, однако воспоминания оказались сильнее его, и в них обнаружилась своя беспощадность. Что-то новое, странное в них разрасталось, и на звезды глядел он плохо видящими глазами и только мимоходом подумал о сне, так хотелось понять наконец, что с ним творилось тогда, полтора года назад, а что он додумал в сей час, в жару внезапного вдохновенья, если, разумеется, это вдохновение пробудилось, а не блажь одиночества или что-нибудь вроде неё.

Но что бы ни пробудилось, старая, когда-то нестерпимая боль как будто отодвигалась и становилась нестрашной, слабая горечь, робкая радость, сомнительная надежда, грусть наслаждения чем-то несуществующим, но очень близким и дорогим или возможным, оживающим в нем, перебивались и путались, разжигая его любопытство и что-то ещё, что он не в силах был осознать.

Главная же странность была, кажется, в том, что прошедшее не отделялось от настоящего, а ему отчего-то представлялось особенно важным прошедшее и настоящее разделить, чтобы для какой-то неведомой цели догадаться о будущем, которое внезапно и вновь поманило его, оживляя надеждой, но на что, но на что?..

Тогда он попробовал вспоминать как можно спокойней, точно эта история происходила не с ним.

Он очень любил в её будуаре просиживать с ней вдвоем вечера… Своей страстью она увлекала его за собой… Внезапно, не думая ни о чем, он раздельно, отчетливо, тихо сказал, хорошо понимая, что не имеют смысла все клятвы, какие когда-либо уже слышал вечно обманутый клятвами мир:

– Думайте обо мне что хотите, но я вам клянусь, именем вашим клянусь, а завершу «Обломова», завершу, через полтора года, клянусь вам!..

Та давняя клятва сделала больно, ему стало стыдно перед собой, боль и стыд не смягчило воспоминанье, та даль, которая врачует, кажется, всё. Нет, боль и стыд от течения времени не утратили ничего, это он чувствовал ясно и потому сознавал, как ему плохо, как скверно жить с неисполненной клятвой, ощущая в тот же самый момент, что, застыв в неподвижности, ноги его затекли, что ночная прохлада холодит обнаженную грудь, думая зло, что то не клятва, то старая рухлядь, которая никуда не годится давно, что он бесчестный, пустой человек.

Всё это, соединенное вместе, было так мучительно, так тяжело, что Иван Александрович отскочил от окна, как ошпаренный, и закружился по комнате, отыскивая то, что он потерял.

Вдруг одна мысль поразила его: полтора года, не больше, ни меньше. Мистика! Горячечный бред! Помраченье ума! Каким образом сболтнулись эти слова? О чем он думал тогда? Кого хотел обмануть? Вот они, полтора эти года, прошли и прошли! И тетрадь-то, тетрадь с всё ещё первой, с всё ещё не оконченной частью, у него на дне чемодана эта тетрадь! Экий шут! Ведь сил уже нет ни на что! И даже неизвестно такого житейского вздора, куда ему ехать, куда себя ткнуть! Неужели именно полтора года уже? Боже мой, они тянулись, как десять!

Он присел, обхватил плечи, старался согреться.

А вдруг?..

Разве не доказывали именно полтора эти года?..

Полно тебе, невозможно, молчи!..

А если напрячь свою волю, если взять и принудить себя?..

Хорошо бы, да только мечты всё, пустые мечты, она же сказала ему, что героического в нем не имеется ничего…

Он вскочил. По-прежнему мучило, жгло это заслуженное, горькое, обидное до слез оскорбление, и несдержанная клятва была как укор, и собственная слабость была противна ему.

Всё одни колебания, всё сомнения, всё нескончаемые диалоги с собой!..

Но куда же, куда ему деться?..

Тогда, после непрошенной клятвы, он шел от неё под холодным осенним дождем…

Иван Александрович сидел с потупленной головой, видел у ног своих полузабытую рюмку с красным вином, каким-то чудом не опрокинутую в беспорядочной суете.

В нем поднималось и поднималось волнение. Он слышал, как с нарастающим бешенством колотится сердце, какой безошибочной и отчетливой сделалась память и мысли потоком били в мозгу, возбужденном обидой и болью и чем-то ещё. Он видел эти бархатистые большие глаза, вопрошающе устремленные на него, и хотел сказать этим глазам, кто он и сколько из-за них настрадал, сколько вытерпел мук, сколько отдал сердца, души. Всё явственней раздавался в ушах её сильный холодный отчетливый голос, которому необходимо было ясно и твердо ответить, куда и зачем он идет. Матовая бледность её гибких выразительных рук и роскошь развитых плеч становились всё ощутимей, однако хотелось злобно прикрикнуть, что вот – он обошелся и прожил без них!

От этих желаний в душе разрасталась болезненная, сердитая, мятежная исступленность, в ней теснилась потребность вдруг совершить непременно нечто решительное, громадное, важное или сломя голову мчаться куда-то, где до него никто не бывал, или придумать какую-то страшно важную для человечества вещь, или завтра утром проснуться абсолютно другим человеком, лучшим, чем был.

Он поднялся растерянный, опасаясь такого рода диких эксцессов: помчишься – и непременно шею свернешь.

Он опустил с громким стуком окно, снова сел, чуть не раздавив всё ещё на полу стоявшую рюмку, поднял её, отхлебнул, отчего-то морщась, вина, и вино показалось слишком терпким и жгущим. Он беспокойно поднялся, поставил рюмку на стол, сделал по комнате несколько бесцельных шагов и в раздражении сел, закинув голову, вытянув ноги вперед.

Ему тесно, тесно было в себе…

Почти с таким ощущением бесцельно нарастающих сил он в ту ночь возвращался к себе на Литейный проспект…

Иван Александрович встал, прошелся несколько раз, вновь поднял раму окна.

Рассветным ветерком потянуло в лицо. Над дальними островерхими нерусскими крышами алела заря. Безмолвие, тишь, до святости чистый покой.

Воспоминанием выжглось наконец всё безумное, темное в прошедшей любви. Он стал сосредоточенно, бодро покоен. И на расстоянии лет всё ещё поражала его дикая сила перенесенных страстей, однако сильнее всего была приятная гордость мужчины, что и самая сильная страсть не сожгла, не сломила его, воля и разум все-таки победили её. Нынче в прошедшей любви не обнаруживалось ничего безобразного, как временами представлялось в те потрясенные дни. Со временем, точно очищенная нелегкой победой, любовь отстоялась. Благодаря той бешеной страсти, благодаря той безумной любви он испытал-таки то, чего прежде никогда не испытывал. Те страсти и беды он испытал с такой резкой, с такой удивительной силой, что они перевернули, очистили, обогатили его. Тайно он, может быть, желал бы снова их испытать. Он помнил отчетливо, как в те длинные серые дни, в те долгие беспросветные ночи ждал с болью, с отчаяньем, с беспокойной надеждой лишь одного: вестей из Москвы… Она из Москвы повелела ему хлопотать специальное разрешение церковных властей на брак корнета с кузиной…

Иван Александрович хмыкнул и с новым вниманием оглянулся назад.

Время многое изменило, как и должно было быть. От жара любви остался лишь слабо искрящийся, ноющий след, генеральство не представлялось высшей наградой за строго исполненный долг, деньги превратились именно в том, чем и были всегда для него, то есть в презренный металл, без которого невозможно прожить.

Все ненужные и даже нужные вещи он легко и охотно бы отдал за наслаждение творчества, однако творчество оказывалось единственным, чего нельзя ни купить, ни выслужить, ни приобрести по именному указу, ни самым ловким усилием нарочно вызвать в себе.

Он поднял бутылку и прибавил вина. Он подумал, что энергию творчества возбуждают не только страданья и беды, как он однажды пробовал ей объяснить, но и неразделенная сильная страсть, однако он искусно избегал страданий и бед, а со страстями, слава Богу, покончено навсегда, ему слишком поздно любить, головой колотиться об стенку, нет, нет, страсти никогда не возвратятся к нему. Наука была слишком жестокой, да и возраст… возраст не тот…

Двумя большими глотками он выпил вино, точно прощаясь навеки с любовью, точно давая зарок.

Уже рассвело. До поезда оставалось немного. Как ни странно, бессонная ночь никак не отразилась на нем. Он чувствовал себя свежим и бодрым. Впрочем, так и должно было быть: он легко покорялся судьбе. Лишь что-то слабо на сердце скребло, точно было несколько жаль, что не выполнил клятвы, данной тогда, слово надо держать, непреложный закон, да какие уж клятвы, какие слова?..

Сделалось безразлично, куда бы ни ехать, потому что от себя никуда не уйдешь, ещё один непреложный закон. Он решил взглянуть в почти ненавистный Мариенбад на несколько дней, а там станет видно, в какие края направить стопы.

Надо же как-нибудь проваландывать постылую жизнь.

Глава двадцать седьмая

Здравствуй, Илья!

Ехал он нехотя, недовольный дорогой, погодой, собой. Ему всё казалось, что европейские кони тащат его не туда. Ночные воспоминания ещё укрепили холодную покорность судьбе, мимоходом толкнув какую-то силу, дремавшую в нем. Изжив романтизм своей юности, он благоразумно сторонился людей, остерегаясь с их стороны нецеремонного, грубого вторжения в свою затаенную жизнь. Людей он принимал такими, каковы они есть, уверившись в том, что слишком многим из них, большинству, не было надобности ни в Шекспире, ни в Гете, ни в Пушкине, что превыше всего они ценили обыкновенные житейские блага и потому очень часто бывали неделикатны, невнимательны к ближним. Та история с Лизой Толстой ещё больше укрепила в нем недоверие к людям, и он, избегая нежелательных встреч, всё с большим удовольствием погружался в свое одиночество, всё дальше отходил от людей, даже от тех, кто прежде был близок и дорог ему.

Однако в дороге в самом деле таилась своя беспощадность, и в этих скептических, ставших привычными мыслях иногда появлялся новый, более светлый оттенок, точно опыт жизни несколько отступал, давая простор светлым, вечно прекрасным началам в душе.

Он соглашался, конечно, что люди нередко мелки, порочны, эгоистичны и пошлы, что они то и дело позабывают о светлых, вечно прекрасных началах в душе, что они с головой погрязают в материальном, когда честность, справедливость и сострадание, если и не утрачиваются совсем, то исполняются как обязанность, как приказ и закон, что искусство для многих скорей развлеченье, скорей отдых от трудов и забот, как долгие годы думал он сам, скорей забава и блажь, чем потребность души, что они чаще жертвуют честью ради чинов и доходов, чем доходами и чинами для чести, однако и согласиться с этим не мог: ведь светлое-то начало все-таки есть, оно дремлет, пожалуй, но если дремлет, то возможно его пробудить.

Он размышлял:

«К людям можно снисходить из гуманизма или из веры в Христа, людей можно даже любить, несмотря ни на что, но оставаться равнодушным, спокойным, принимать людей, каковы они есть, довольствоваться этим «каковы они есть», – нет, этого я не могу. Если и нечего в них уважать, то способность уважения не уничтожается этим, а если эта способность существует в душе, если эта способность врожденна душе человека, значит и что-нибудь достойное уважения есть…»

Обнаружив, что рассуждает довольно отвлеченно, туманно, чего он особенно не любил, он спросил у себя:

«Но апатия? Разве апатия не вызвана полным отсутствием веры в людей, именно невозможностью уважать хотя бы за малую малость, хотя бы за то, чем они могут стать?..»

Однако та неясная, неопределенная сила, которая пробудилась в душе, упрямо убеждала его:

«Апатия и доказывает, что жив человек. Ты же не лезешь на стену оттого, что всё так пошло, так жалко на свете. Напротив, в тебе невольная тоска, в тебе холод и немые страданья. Что это значит? Может быть, то, что есть апатия скотская, от слабости разумения, от тупости чувств, но есть апатия от глубокого знания жизни. Это и не апатия, по правде сказать, это скорее усталость души, это раздумье, покорность необходимости, что то же: судьбе – и ожидание, да, ожидание лучшего, чем может быть жизнь, чем может быть человек…»

Навстречу двигались задумчиво, медленно горы, покрытые лесом, то зеленым, то красным, то черным.

Иван Александрович глядел на них равнодушно, спеша переспорить себя, повторяя:

«Но ведь не за что, не за что их уважать…»

И возражал:

«Ну так что? Людей все-таки можно любить!..»

И вновь повторял огорченно:

«Вот беда: без уважения невозможно любить…»

И вновь сердито себе возражал:

«А я люблю их – и баста!»

На какой-то станции, почти не приметив её, он пересел в дилижанс.

Дилижанс потащил его горной дорогой, густо устланной хвоей. Колеса катились бесшумно. Случайные спутники мирно дремали, должно быть, больные, покорно искавшие исцеления вод.

Он ничего не искал, но ему не удавалось уснуть. В голове всё вертелась, вертелась горькая мысль:

«Слишком поздно… да, да… пожалуй… но поздно… слишком уж поздно… теперь…»

И возвращалась тоскливая безнадежность, с которой, как с камнем, он отправился в путь.

Приехав в Мариенбад, он с холодной апатией снял себе комнату и с той же апатией отправился к местному доктору на прием.

Письмо, написанное русским коллегой, немец изучал долго и мрачно, затем бросил его небрежным жестом на стол, сложил губы в линию, пощупал с подчеркнутой важностью пульс, пристально поглядел на язык и заключил с хорошо разыгранной грустью:

– Я почти согласен с коллегой. Ваше положение очень опасно. Мне представляется даже, как я могу судить по первому наблюдению, что ваше положение опасно весьма. Я не хочу пугать господина статского советника, но ваши нервы решительно никуда не годятся, к тому же и пульс. Нервы могут не выдержать, если за них не приняться теперь же всерьез.

Иван Александрович апатично выслушал ученую болтовню, понимая, что с него намерены запросить лишние деньги за нервы и пульс, которые всё равно никуда годиться не могут.

Немец глубокомысленно воздел кустистые брови:

– Но…

И со значением расширил глаза:

– … вам ещё можно попытаться помочь…

Он так и знал и не стал меняться в лице.

Тогда немец, может быть, угадав его недоверие, воздел ещё и коротенький толстенький палец, поросший рыжими волосками, которые золотились в солнечном свете:

– Можно попытаться помочь, если вы согласитесь строжайшим образом соблюдать предписанный мною режим!

Он с покорностью ждал, сколько запросят с него, чтобы заплатить и поскорее уйти.

Немец же продолжал, постукивая ладонью по краю стола:

– Не скучать, ни под каким видом! Не печалиться! Не думать о неприятном! И, разумеется, я это подчеркиваю…

В искристом воздухе немец провел решительную черту, и в дымном луче сверкнул, точно радуга, камень на перстне:

– … не волноваться! Ибо в противном случае всесильные при строжайшем соблюдении правильного, наилучшим образом разработанного, научно обоснованного режима воды никакого действия не дадут! Больше того, воды окажутся вредными! И никакого сидячего образа жизни, ибо сидячая жизнь способствует застою крови в нижних каналах, что противопоказано полностью при пользовании мариенбадскими холодными щелочно-глауберовыми источниками с медицинскими целями! Двигайтесь, двигайтесь и ещё раз двигайтесь! Лишь в этом единственном случае я могу гарантировать вам самое полное выздоровление, господин русский статский советник!

Услыхав после такого вступления цену, выложив, не сморгнув, первый взнос, он подумал, язвительно смеясь над этой попыткой лечиться на старости лет, что уедет, и в полчаса облазал весь городишко, не поразившись ничем.

Круглое солнце безразлично заглядывало в неглубокую яму между горами, покрытыми, как водится, лесом. В этой яме оказалось довольно тепло, довольно светло и, видимо, сыро. В ней лепились белые домики с островерхими нерусскими крышами, крытыми черепицей. Самый центр ямы украшало несколько зданий тоже белых и тоже с высокими крышами. Имелись, разумеется, парки, имелись густые аллеи каштанов и лип, по которым слонялись больные, изображая движение и отсутствие всяких волнений, противопоказанных при действии вод. Развлечений не предвиделось никаких. Не обнаружилось даже сносных сигар: идиоты-австрийцы, не имея ни опыта, ни сырья, ни знания политической экономии, учредили табачную монополию и под видом отечественных сигар морили безропотных подданных вонючим навозом, в который успешно превращали доморощенный дешевый табак.

В сердцах он передразнил говорливого эскулапа:

«Извольте-ка не скучать! Извольте-ка двигаться!.. На гору, что ли, скотина, залезть?..»

В своей комнате он нехотя размышлял над запертым ещё чемоданом, что предпринять. Разбирать чемодан не хотелось: столько ненужных хлопот, без которых можно бы обойтись. Лучше уехать, чтобы не взбеситься от скуки, которая уже подступала к нему, как чума, однако его, как назло, никуда не влекло, да и ненужных хлопот ещё больше в пути, а ненужные хлопоты скучнее всего. От безделья он ещё раз апатично покопался в себе: у него вообще не оказалось влечений, не хотелось даже курить.

Не имея ни малейшего представления, что ему делать, куда и как убить бесконечное время, он прилег на диван, но ему не лежалось, то есть не хотелось даже лежать. Он повернулся с боку на бок несколько раз, было всё неудобно, а поворачиваться, искать удобное место уже не было сил. Он было подумал заставить себя задремать, но и сон не явился к нему, то есть не хотелось и спать. Он попробовал хоть о чем-нибудь думать, но думать не хотелось прежде всего, и сколько-нибудь путные мысли тоже к нему не пришли.

Он в раздражении сел, но и раздражаться ему не хотелось, и он сидел истуканом, без мыслей и чувств, пока одна мысль окончательно не оглушила его:

«Господи, за что шесть недель томиться в этом безделье, за какие грехи?..»

Горничная втащила бремя белья.

Иван Александрович посоветовал неожиданно грубо:

– Надо стучать, когда входите, фройляйн.

Горничная покраснела, застыв перед ним:

– Но я же стучала… мосье, должно быть, не слушал…

Он заверил её, отвернувшись к окну:

– Я не глухой.

Она покорно присела:

– Простите меня…

Молодая, но некрасивая, лошадиные зубы вперед, толстый нос, белесые реснички жалобно хлопали под водянистыми глазками, не хотелось смотреть.

Он представил со скукой, что каждый день станет видеть её, браниться с ней по каждому пустяку, выслушивать оправдания, местные сплетни, что уж хуже и гаже всего.

Ему стало не по себе, и сама охота жить как будто пропала. Он безучастно спросил, лишь бы сказать что-нибудь:

– Ваше имя?

Она улыбнулась несмело:

– Луиза.

Она разложила белье и ушла, а он решил так: отдохнуть после утомительной долгой дороги и убраться отсюда дня через три. Вот только надобно было придумать подходящий маршрут, а его уже не тянуло даже в Париж.

Он со скукой, едва ли не с отвращением разобрал чемодан, со скукой развесил верхнее платье, со скукой переложил свое белье в просторный комод, который вместил бы белье семерых.

Господи, ещё и старая рукопись лежала на дне.

Он подержал её с минуту в совершенно пустой, безразличной руке, не представляя, куда её деть, и бросил обратно на дно, сквозь зубы бранясь:

– Идиот!

И забрался в постель, не дожидаясь раннего ужина, пренебрегая всяким движением, точно рыжего немца дразнил.

Сон ему снился, разумеется, глупый. Он будто бы вместо Парижа возвратился в Симбирск. Просторная, прихотливо бредущая улица казалась чистой, сухой и зеленой, но впереди, шагов за пять, за шесть от него, лень было считать, блестела неширокая лужа. Он приблизился к ней и увидел, что лужу можно легко обойти, но он вдруг подпрыгнул на очень длинных ногах, каких у него не было никогда, взмахнул, точно птица, руками и полетел высоко над землей. Способность летать нисколько не удивила его, но он возмутился и крикнул: «Идиот, ногами ходи, как немец велит!», а сам всё летел, кувыркаясь, и длинные ноги, сжатые вместе, извивались гибко и плавно, как рыбий хвост.

Он проснулся и плюнул с досады. Времени на глаз не могло быть больше пяти, а отрыть крышку часов не хотелось, черт с ними. Он повертелся с левого бока на правый, потом с правого бока на левый, старательно жмуря глаза.

Спать не хотелось.

Он поднялся, проклиная рыжего немца, неурочный час и себя самого, помахал для виду руками, присел раза два, постоял под душем и был у источника в шесть.

Больные ещё не вставали. Он в одиночестве проглотил назначенный немцем стакан омерзительной теплой воды, заставив думать себя, что она обладает кое-какими целебными свойствами и, может быть, несколько поможет ему, однако ужасно не хотелось верить в этот глупый обман, да и какая вода способна от суки помочь?

Он отправился, все-таки исполняя приказание рыжего немца, мотаться из конца в конец ещё вчера с одного раза осточертевшей аллеи, чтобы вызвать нормальное действие чертова зелья, и на каждом повороте с надеждой глядел на часы.

Ровно без пятнадцати девять он купил у молчаливой толстой торговки в бледно-зеленом чепце румяную свежую булочку. В девять присел за столик кафе.

Над столиком повис парусиновый тент, и сборки тента слегка колыхались от слабого ветра.

Кельнер обслуживал посетителей обстоятельно, не спеша, склонив голову набок, смотря мимо них, точно видеть их не желал.

Иван Александрович выпил кофе в наивозможной неторопливостью и долго сидел неподвижно, не имея ни малейшего представления, что предпринять, не обнаружив желаний, от скуки поглядывая на воробьев и от этого зрелища ещё больше скучая.

А воробьи? Воробьи ничего, вертелись себе у него под ногами, старательно подбирая что-то с земли.

Он кое-как дотянул до обеда.

Обед происходил в общей зале. Со всех сторон прямо в уши гудели больные, занятые погодой, пищеварением, числом стаканов воды, и у каждого обнаруживался свой особенный и самый надежный рецепт исцеления, который защищался до крику, до сверкания глаз.

От скуки он не ел почти ничего и решительно не представлял, куда деваться до вечера.

Выйдя из ресторана, он, лишь бы не делать лишних и абсолютно бесцельных шагов, сел на скамью и застыл с сигарой в зубах, не думая ни о чем, со скукой отметив, что кровь прилила к голове, а боли в печени стали как будто острее, проворчав, что рыжий его всенепременно убьет.

Сигара истаяла, как он её ни растягивал, не то что бы наслаждался вкусом горького дыма, а так, черт знает что, лишь бы на скамейке сидеть, не без дела. Оставшись совсем без занятия, он с той же отвратительной скукой прикинул, так как ехать никуда не хотелось, не пройти ли ему в самом деле трехнедельного курса, пусть его хоть рыжий убьет, всё же событие, лучше, чем ничего.

Он поднялся и походил по аллее с окаменевшим лицом, скорей по привычке всякий день помногу ходить, чем исполняя приказание рыжего немца, который отчего-то беспрестанно вертелся в его праздном, от праздности окоченевшем мозгу.

Больные оглядывали его пустыми глазами, с искрой того, тоже праздного, любопытства, которое несколько развлекает на водах, одинаково умных и дураков.

В голове копошились мыслишки, чем-то походившие на червей, он это заметил, но чем именно, думать не стал, было лень, даже рукой не махнул, только подумал: черт с ними, и они размножались, быстро делясь на всё более мелкие и тупые и с гаденьким холодком ползали в скукой отуманенной олове:

«Ну-с, что-с, кто вы-с, что вы-с?..»

Без желаний, с привычной язвительностью, которая нисколько не шевелила его, он отвечал, невольно подражая проклятому немцу:

«Я-с, миль пардон-с, статский советник-с!..»

В ответ мыслишки легонько покалывали его самолюбие, видимо, зная, за что зацепить:

«Ты цензор, каких тысячи во всех цивилизованных обществах, тоже дрянью обильных, но хуже всего, что ты сомнительный автор единственного романа, выпущенного Бог весть когда, лет пятнадцать назад. Курам на смех! Тебе сорок пять лет – другие и в тридцать достигли вершин, не доступных тебе. Пушкин… Лермонтов… известные имена… Николай Васильевич в сорок два уже покинул сей мир… а ты вот загнись от приливов – звука не останется от тебя…»

Но вот чудеса: та сила, которая пробудилась в дрезденском номере, в нем оставалась, как он ни бранился, как ни скучал. Она молчала, никак не проявляла себя, но он словно бы ощущал, что теперь ему всё нипочем, и приливы, и скука, и назначенный курс, они привязались, не отставали, от жизни отвращали его, а он сам по себе и плевал.

Всё это вздор, пустяки, и с этим чувством он валялся себе на диване, чего никогда не позволял себе дома и лениво следил, сколько там набежало до ужина.

Луиза с красным лицом внесла свежий букет.

Он подумал тягуче, от скуки плоско шутя:

«Вот ещё один способ окрутить одинокого иностранца… Это она-то?.. А что?..»

И стало несколько любопытно, что же эта уродина предпримет ещё, если в самом деле положила глаз на него.

Луиза вышла, молча присев.

Он вновь обошел городишко. Обнаружил зелень и тишину. Воздух был чист, как стекло. С внезапно нахлынувшим удовольствием, присев в уголке, он долго слушал беспечное лепетание лип, разбуженных слабым ласковым ветерком, потянувшим к вечеру с гор. Стало припоминаться, неизвестно к чему, что он об этом курорте когда-то по книгам узнал.

Источники, ванны… кто-то здесь отдыхал до него… кто-то лечился… кто-то сидел на скамье… возможно, на этой самой скамье…

Что за дичь?..

Больные раскланивались, точно уже познакомились с ним. Он вежливо отвечал кивком головы, ленясь дотянуться до шляпы. Ему улыбались в ответ.

Чего не бывает от скуки…

Он прикрыл как бы от заходящего солнца глаза, чтобы тоже скучающие невольники вод больше не мешали ему.

Точно кто-то в самом деле сидел…

Ах, черт возьми!

Он так и раскрыл удивленно глаза: ведь не кто-то, не кто-то!..

Было время, он пристально изучал его жизнь и мечтал, не надо скрывать, это правда, мечтал ему подражать…

Если память не изменяет, в Мариенбаде писалась «Элегия»…

Не изменяет…

Прощальные строки припоминались сами собой:

И ты ушла! От нынешней минуты

Чего мне ждать? В Томлении напрасном

Приемлю я, как тягостные путы,

Всё доброе, что мог бы звать прекрасным.

Тоской томим, скитаюсь, как в пустыне,

И лишь слезам вверяю сердце ныне…

А мной – весь мир, я сам собой утрачен,

Богам любимцем был я с детских лет,

Мне был ларец Пандоры предназначен,

Где много благ, стократно больше бед.

Я счастлив был, с прекрасной обрученный,

Отвергнут ею – гибну, обреченный…

Подумать только…

Это же Гете!..

Семидесятичетырехлетний старик…

И вдруг увидел его.

Старик сидел на скамье, прямо и стройно, как юноша, с гордо повернутой головой, и в карих глазах как будто блестели последние слезы последней любви.

Да, в те дальние дни, лет тридцать или чуть больше назад, состоялось прощание с жизнью, с любовью, чуть ли не с творчеством…

Эти гордо и горько звенящие строки…

Из Мариенбада Гете воротился домой чуть не мертвым. Старческих сил достало только на то, чтобы в три дня переписать каллиграфически ясно и чисто созданные в дороге стихи, но это и всё, что Гете смог, Гете чувствовал, что с этой разлукой, с этой утратой нежно любимой для него наступает конец, и, волоча ноги, переходил из кресла в постель. Легкомысленная невестка оставила старика. Родной сын ненавидел его. Один поспешно приехавший Цельтер читал и перечитывал вслух любовно переписанную «Элегию», и, может быть, именно гибкие мудрые печальные строки спасли тогда жизнь. Старец поднялся, как поднимался и прежде не раз, завершил «Мейстера», завершил «Фауста» наконец.

Великолепная голова старика повернулась. Маска величия слегка потеплела. Глаза понимающе улыбнулись:

– Собственно, так и бывает всегда, художник не может иначе, если он, конечно, художник. Много ли жизнеописаний оставлено нам, рисующих безмятежное, спокойное, непрерывное творчество? Жизнь наша, как и то целое, составными частями которого все мы являемся, непостижимым образом слагается из необходимости и свободы. Наша воля – предвозвещенье того, что мы при любых обстоятельствах совершим, но эти обстоятельства по-своему нами владеют. «Что» определяем мы, «как» редко зависит от нас, о «почему» мы не смеем допытываться. В жизни необходимо действовать, радости и страдания приходят сами собой. У тебя тоже всё ещё может пройти и прийти, в Мариенбаде приключается разное. Ты не напрасно сидишь на этой скамье…

Он подивился своей слишком странной фантазии: на минуту показалось ему, что он в самом деле сидит на заветной скамье старика и слышит спокойный, уверенный, рассудительный голос.

Он улыбнулся, но не скептически и не с пренебрежением, а как-то иначе, но как именно, он сам определить бы не мог, и бездумно отправился в горы, лишь потому, что горы поманили к себе сплошным лесом, первобытным покоем и тишиной.

В конце концов и Гете бродил по этим горам…

С непривычки было трудно идти на подъем, он дышал тяжело, и вскоре под мышками намокло т пота.

Спустя полчаса пришлось повернуть, и эта слабость словно бы разбудила его, он нахмурился и ровно в десять, как рыжий немец велел, улегся в постель.

Он тотчас вскочил и запел, не приметив, что спал, что проспал спокойно, не пробуждаясь, без сновидений, целую ночь.

Пожалуй, этого чуда с ним не бывало с самого детства, когда бесконечными вечерами милая няня так сладко напевала над ним, да ещё случалось иногда в океане, так ведь это было когда?

Широкое красноватое солнце только что встало над линией невысоких фиолетовых гор и, беспечно, сонливо смеясь, искоса заглядывало в прорези небрежно задернутых занавесей. Оно было таким молодым, что, казалось, манило поиграть в кошки-мышки или нестись сломя голову навстречу ему.

А голова! Голова была удивительно легкой и ясной, как никогда!

Почти привыкнув к многолетней томительной вялости, которая одолевала и вечно раздражала его, он испугался, что вот двинется, сделает что-то не так и угрюмая тягучая подлая вялость вернется к нему, отравляя и этот солнечный день, и самую жизнь.

Он осторожно оделся, осторожно приблизился к галерее с источником, осторожно выпил воды, осторожно и походил и позавтракал, вновь походил, с суеверным трепетом посидел на вчерашней скамье, решительно не понимая, для чего тут сидит, однако отчего-то не смеясь над собой, и осторожно пробрался домой.

Он прикрыл плотно дверь, воровато, но с очень серьезным лицом, опять не смеясь, побродил взад-вперед, осторожно, старательно поправил в вазе цветы, с пристальным вниманием оглядел пустую ровную поверхность стола, смахнул незаметную пыль, заглянул одним глазом в чернильницу, в которой к его удивлению оказались чернила, тихонько извлек из потертого дорожного чемодана полузабытую рукопись, словно бы украдкой присел, таясь от себя, бережно разложил перед собой пожелтевшие разнокалиберные листки и клочки и медленно, с опаской, с невольным опять-таки трепетом принялся перечитывать первые главы, в которых добродушный Илья беспокойно ворочался на широком диване, спорил с сердитым Захаром и отбивался от посетителей, которые тащили его Бог весть куда.

В общем, выходило не так уж и плохо, как он это себе представлял, истомленный хандрой. Разумеется, несколько реплик устарело от времени, и он тут же без сожаления вычеркнул их, почти машинально заменяя другими. Кое-где выправил неизбежные шероховатости слога, большей частью, к его удивлению, ровного, тут же без усилия сгладив эти шероховатости более верными, в ритм попадающими словами, встававшими сами собой на места. Дочитал до конца.

Конец был оборван внезапно и настолько давно, что он позабыл обстоятельства, которые тогда помешали ему, однако припоминать их не стал, словно бы не было времени припоминать, словно бы он куда-то ужасно спешил.

Посидел, не веря собственным впечатлениям, опасаясь всё это спугнуть, не шевелясь, пристально глядя прямо перед собой, видя только наполовину исписанный лист и особенно его нижнюю часть с обширным белым пятном, не то задевавшим его самолюбие, не то режущим глаз своей белизной.

Обмакнул осторожно перо, проверил, не набралось ли слишком много чернил, чтобы не сделалась клякса, которой бы он не стерпел.

Чернил набралось в самую меру. Этим обстоятельством он остался чрезвычайно доволен, чуть склонил голову и ещё раз задумчиво оглядел кончик пера, проверяя, не было ли на нем волосинки.

Вписал последнюю фразу в главу, которая точно жила в нем давно и теперь только выла наружу, пригнул ниже голову и с любопытством поглядел на неё.

Весело и свежо поблескивали тонкие нити чернил.

Вот этого он не ожидал никогда… чтобы в отпуске… в Мариенбаде… на водах… больной…

Впрочем, так, пустяки… листика два или три… поразвлечься немного… движение соков… рыжий велел…

И, не веря себе, иронически щуря глаза, без улыбки, он неторопливо скрестил в середине страницы две жирные косые черты, образовавшие римскую цифру, и с перерывами, обмирая после каждого слова, вздыхая на запятых, ища, проверяя, отбрасывая и вновь находя варианты, он стал осторожно писать, ощущая нервный трепет в груди:

«Только что храпенье Ильи Ильича достигло слуха Захара, как он прыгнул осторожно, без шума, с лежанки, вышел на цыпочках в сени, запер барина на замок и отправился к воротам…»

У ворот, разумеется, уже собрались, но только он задался вопросом, кто собрался и как был ими встречен Захар, как всё разом пропало, точно провалилось сквозь землю, и одна эта первая фраза новой, десятой главы подтвердила ему, что действительно было, что всё это не бред и не приснилось во сне.

Он ещё посидел ад молчаливым листом, пожелтевшим от времени по краям и несколько поистершимся на углах, но голова уже сделалась по-обычному тяжелой и мутной, ни одного нового слова так и не чухнуло в ней.

Он швырнул с такой досадой перо, что тонкий кончик его обломился, запер рукопись в ящик стола, засмеялся со злостью, тщательно проверив надежность замка, и с мрачным видом побрел на обед.

Он сидел за столом в большой зале, брюзгливо глядя перед собой, много, против обыкновения, ел и всё ждал, тоскуя и язвительно хохоча над собой, что вот-вот снова явится то, что нежданно-негаданно вспыхнуло за час перед тем.

Ничто не явилось, ничто не пришло, только сделалось чересчур тяжело на желудке от обильной еды, и он долго с хмурым видом шагал, хлопоча о правильном ходе пищеварения, ворча на себя, что разыгрался, как мальчик, словно бы с умыслом не уточняя, относилось ли ворчание к неосторожности за обедом или к тому, что решился, и где, в Мариенбаде, писать, на чужой стороне, точно Гоголь какой, когда и дома-то, в своем привычном, обжитом кабинете, слишком давно не имел охоты писать, однако во время прогулки, как будто нечаянно, завернул в небольшую уютную лавочку, как-то собой вставшую у него на пути, долго разглядывал, хвалил качество, глаз от чуда цивилизации не мог отвести и купил-таки, как будто без надобности, а так, устоять перед соблазном не смог, целую десть прекрасной писчей бумаги, вызвав явное удивление молодого приказчика, в этом курортном местечке привыкшего торговать по листам, которые употреблялись жаждущими целительного действия вод на записочки или на письма к родным.

Стыдливо прижимая эту несообразность к себе, выбирая побезлюдней пути, он пробрался к себе и с тем же язвительным хохотком положил бумагу на стол, уверяя себя, что и не подумает десть распечатать, разве придется Юниньке написать и потешиться над несуразным её предсказанием, тогда, в Петербурге, он едва успел залезть в дилижанс.

Перед ужином он долго ходил, спокойно, размеренно, дыша полной грудью, отчего-то наблюдая за тем, чтобы себя слишком не утомить, не задаваясь вопросом, какие могут быть в отпуске лишки и за какой надобностью он вздумал беречься, когда рыжий немец велел ходить доупаду.

Утром, открыв тотчас глаза, он приметил желтеньких бесенят, озорно мигавших и смеявшихся с полу. Тотчас, не заслоняя собой веселых зайчат, возникла фигура с висячими бакенбардами, приглушенно заговорили степенные кучера, приветствуя старика у ворот обыкновенного доходного дома из пяти этажей.

Он выскользнул, опять осторожно, из дома, весь собравшись в комок, стараясь сберечь в себе старика, первым выпил три стакана целебной воды и два часа широко и бодро шагал по пустынному променаду, лихо взмахивая легкой бамбуковой тростью, а едва полусонный хозяин открыл заведение, был уже там, распугав воробьев, почти залпом, рискуя обжечься, выпил утренний кофе, оставил на блюдце, не дожидаясь куда-то запропавшего кельнера, цинковые монетки и таким бойким шагом помчался домой, что вызвал недоумение неторопливо бредущих больных, нисколько не смущаясь их удивленными взглядами, почти и не глядя по сторонам.

Дома, рассовав как попало шляпу и трость, он отпер замок одним поворотом ключа, выхватил долгожданную рукопись и с такой силой вдвинул ящик на место, что он бухнул, как выстрел.

И вот перед ним сидел старик с бакенбардами в тесной куче конюхов, дворников, слуг.

Боже мой!

Он чуть не заплакал от счастья. Если бы вдруг настоящий Захар, не придуманный им, а живой, собственной персоной встал перед ним, и лживый, и пьяный, и с вечным грубым ворчанием, он бросился бы на шею к нему, непременно бы бросился, одолев брезгливость, застенчивость, не замечая ни перегара, ни лжи. Этого ленивого, порочного, грязного старика он любил сейчас с такой силой, с какой, может быть, никогда никого не любил, даже ту, которая до такого отчаянья не любила его.

Слова, едва он сел и придвинул бумагу, с такой стремительной силой побежали с пера, что он едва поспевал улавливать их нестойкие, зыбкие, слабые тени.

Рука задрожала, алчно, от счастья, но он по опыту знал, что нетерпение надо сдержать, чтобы не портить письма, с поспешной медлительностью раскрыл портсигар, покопался и выбрал сигару, однако, уже тут не сдержавшись, так чиркнул спичку, что спичка с легким вскриком сломалась, две другие тоже хрустнули в стиснутых пальцах и лишь четвертая вспыхнула наконец колючим маленьким огоньком.

Он раскурил сигару и глубоко затянулся. Нетерпение поостыло немного, разгоряченные мысли потекли поровней, но все-таки были слишком ещё горячи, и он заставлял себя отбирать и взвешивать их, хотя это удавалось с трудом, хватался порывисто за перо, порывисто бросал его на чернильный прибор, не всегда попадая на стойку, суетливо подбирая его, водворяя на место, порывисто затягивался сигарой, так что табак потрескивал в ней, чуть посвистывал обильно и с силой втянутый воздух.

К прежней прозрачной иронии над забубенным Захаром неожиданно примешалась заметная капля любви, и, к его немалому удивлению, Захар оказался ещё посложней, чем он перед отпуском слегка поправил его, хотя загубленным постоянным бездельем, но человечески милым, с угольками давно перегоревших светлых начал, которые могли бы вспыхнуть последним огнем, в этом он стал убежден, истинный Бог, что могли.

Он с немой радостью, с робким недоумением, даже с каким-то испугом глядел на этот обновленный, более стройный и выпуклый образ, достоверный до зримости, только что не живой, которого ещё минуту назад не было перед ним. Образ явился мгновенно, без каких-либо обдумываний, раздумий над ним, превзошел прежний, когда-то задуманный разносторонностью, многозначительной глубиной и представился абсолютно готовым, знай пиши да пиши, недоставало каких-то мелких деталей, а это уж вздор, подробности, мелочи, пустяки, – подробности, мелочи, пустяки он с самого детства чрезвычайно любил и со временем сделался истинный мастер на них.

Мысль о подробностях, о мелочах, о деталях точно освободила его от оков. Сила фантазии всё прибывала. Он ощущал, как что-то непривычное совершалось с лицом. Лицо точно сдалось, точно сделалось меньше. Глубокая складка легла между сдвинутых, мужественно окрепших бровей. Нахмуренные глаза глядели строго, пронзительно, властно. Решительно стиснулся рот. Даже бакенбарды, казалось, сделались гуще.

Он вдруг осознал: бранит Захар барина, а тронь кто-нибудь посторонний Илью Ильича, и тот же Захар в остервенением кинется на обидчика в драку.

Как он вырос, милейший Захар!

Хорошо, хорошо…

Он давно позабыл про сигару. Сигара тлела в зубах тоненькой голубоватой струей, иногда застилая глаза. Он сдвигал её всё левей и левей, клоня голову вправо, а перо так и летело вперед:

«Задевши барина, задели за живое и Захара. Расшевелили и честолюбие, и самолюбие: преданность проснулась и высказалась со всей силой. Он готов был облить ядом желчи не только противника своего, но и его барина, родню барина, которой даже не знал, есть ли она, и знакомых. Тут он с удивительной точностью повторил все клеветы и злословия о господах, почерпнутые им из прежних бесед с кучером…»

Речь Захара явственно, даже с особенным Захаровым хрипом звучала в ушах, он только записывать поспевал:

– А вы-то с барином, голь перекатная, жиды, хуже немцев! Дедушка-то, я знаю, кто у вас был: приказчик с толкучего. Вчера гости вышли от вас вечером, так я подумал, не мошенники ли какие забрались в дом: жалость смотреть. Мать тоже на толкучем торговала краденым да изношенными платьями…

Записал да и обмер, с пером, до боли стиснутым пальцами, с блаженной, тихой, чуть приметной улыбкой на обмякших, подобревших губах.

Ни особенной живости, ни редчайших выразительных красок, ни вековечной, шекспировской глубины в этих неторопливых речениях, с кое-где нарушенным, точно споткнувшимся ритмом. Слова всё неброские, простые, обычные, все такого рода слова всякий день говорят, сотни раз сам он слышал такие, сам говорил и не думал такого рода словам удивляться, как не удивлялся воздуху, которым дышал.

Чему удивляться?

Но вот записал свои очевидно нехитрые фразы, и что-то особенное, необычайное, непостижимое свершилось над ними.

Всё будто молчал, всё будто выдавливал из себя какие-то бледные мысли, мазал какие-то бледные краски, не в силах, казалось, даже «мама», «папа» пролепетать, не умея отчетливо выразить самых насущных явлений, не умея сколько-нибудь вразумительно описать самых понятных, самых вседневных вещей, и вдруг в один миг обрел ясную речь и в полный голос, свободно заговорил обо всем.

Он точно из мертвых воскрес в этот миг или вдруг после однообразного, скучнейшего прозябания зажил полной, подлинной, человеческой жизнью.

Он жил.

Чудесно стало ему, хорошо.

Он больше не видел, не слышал себя, не ощущал ни решительно сжатого рта, ни сдвинутых властно бровей, времени не имел замечать, что там ещё изменяется в нем, откуда приходят новые мысли и в каких закромах берутся простые слова.

Мысли, слова приходили и брались, они точно сами мчались навстречу к нему.

Он не успел оглянуться, точно и сделать вздох не успел, как отважный Захар, отстояв Илью Ильича от нанесенных обид, в пятом часу воротился домой и расталкивал, сердито ворча, мертвецки уснувшего барина.

Он пришел в себя только от звонкого хохота Штольца, которому наконец распахнулись широкие двери романа, чтобы верной дружбой растормошить завалявшегося ленивца, не умевшего чулок натянуть.

Он положил перо с такой осторожностью, словно больше всего на свете боялся его повредить, и распрямил свое почти невесомое тело.

Посидев минут пять в каком-то светлом тумане, с бьющимся сердцем, без мыслей и чувств, он перечитал, то вытягивая, то разделяя на слоги, последнюю фразу.

Держа в руке исписанный лист, всё ещё не веря себе, он взглянул на часы, твердо уверенный в том, что к обеду давным-давно опоздал.

Часы показывали четыре минуты двенадцатого.

Он подпрыгнул, завертелся на месте, взмахивая бумагой, трепетавшей в ответ, заорал во всё горло, забывая, где он:

– Черт побери! Ах ты, черт побери! Два часа! Ни больше, ни меньше! Всего два часа! Восемь лет сбирался окончить первую часть и сбыть её как-нибудь с рук, а дело стоило двух часов! Восемь лет! Ах ты, скотина! Ну и подлец! Два-то часа!

Он схватил сигару, каким-то образом потухшую в пепельнице. Сигара истлела наполовину, оставив на почерневшем обугленном дне столбик серебристого пепла. Он раскурил, власть затянулся, снова, потише, сказал:

– Ну и олух, ну и олух же ты!

Губы сами собой так и растянулись в счастливейшую, беззаботнейшую улыбку. Размахнув руки, вскинув голову вверх, он заверещал неверным, несильным, срывавшимся голосом:

– Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты…

Дверь приоткрылась, в щель просунулось полголовы, глаз расширился любопытством и ужасом, полушепот спросил:

– Что угодно мосье? Мосье так кричит, его слышно внизу.

Он засветился радостным озорством, у него заблестели глаза, рот расплылся до самых ушей. Он подлетел к полголове, наклонился и тоже шепнул:

– Я бы просил вас, Луиза, переменить воду в цветах.

Глаз округлился, Луиза втиснулась целиком, но не отошла от дверей:

– Воду… в цветах… и вы так шумите…

А ему хотелось скакать по горам и мчаться в бешеном вальсе. Он так и вскричал:

– О, нет, Луиза, как вы могли!

Он обхватил её крепко за плотную талию и быстро сделал два тура, задевая то кресло, то стул. Живот изрядно мешал ему танцевать так, как танцевалось в студенческой юности, в московских гостиных, и он старательно его подбирал, втягивая внутрь, сколько мог, т семенил ногами довольно легко.

Перед ним запрокинулась её голова. Он видел белую шею и подбородок, тяжелый, но женственный, и свежий девственный рот, который был приоткрыт, от удивления или от счастья, ему не приходило в голову разбирать.

На третьем круге всё перед ним завертелось, дыхание стало прерывисто-трудным, он остановился внезапно, выпустив талию.

Луиза тоже шаталась и таращила водянистые выпуклые глаза.

Он улыбался и бормотал восхищенно, ловя воздух ртом:

– Вы прелесть, Луиза, вы прелесть!

Луиза зарделась, потупилась, дрожащими пальцами оправила белый передник и словно бы всхлипнувшим порывисто голосом пролепетала:

– Я… мосье…

Он, разумеется, понимал, как всё это глупо, нелепо, даже не совсем хорошо, однако не мог, не хотел, не в силах оказался смирить свое озорство. Из него так и рвался гомерический хохот, но он, натягивая серьезность, придавая голосу страсть, сию же минуту поклялся:

– О, Луиза, я возьму вас в Россию!

Реснички её задрожали, щеки стали пунцовыми. Луиза спросила, прерываясь, застенчиво глядя, чуть слышно:

– Мосье… женат?..

Он уловил, слава Богу, всю опасность, всю трудность момента, и обычная трезвость ума возвратилась к нему. Некрасивую девушку легко оскорбить, за его прекрасное настроение она, может быть, заплатит страданием, а ведь совсем, совсем долговяза, однако женщина остается женщиной и не в такой оболочке, что делать…

Он ответил как можно небрежней

– Ну, разумеется…

Она вздрогнула и опустила глаза:

– Мадам… красива?..

Он тотчас нашел, как исправить оплошность:

– Нет, пожалуй, не очень, но мадам чрезвычайно добра, ей бы хотелось иметь немецкую горничную, такую же славную, Луиза, как вы. Надеюсь, вы подойдете друг другу…

Она чуть сдвинула пушистые бровки, морщинки на лбу углубились, румянец сползал кусками с лица. Она переспросила его:

– Горничную?.. Так… да-а?..

Он дружески ей улыбнулся:

– Ну, разумеется!

Она размышляла, стоя с опущенной головой, шевеля под передником пальцами.

А вихрь вдохновения нес его дальше. Он испытывал дерзкое блаженство психолога, способного заглянуть в самые тайные закоулки души, и, заложив руки за спину, с некоторой строгостью поглядел на неё.

Пусть эта девушка впредь видит в нем только хозяина, покупщика. Так ей станет легче понять, легче смириться с тем, что ошиблась, что слова его приняла так, как ей бы хотелось, а не так, как он их повернул.

Она вдруг спросила, как будто проверяла его:

– Как её имя?

Он ответил без колебаний:

– Её зовут Ольгой.

Она повторила разочарованно:

– Ольга…

Она ещё не поверила, но начинала верить ему, и он угадал, что момент был решительный, тотчас придумал, чем загладить вину, и весело сообщил:

– Мадам станет платить вам сто гульденов.

Луиза всплеснула руками и ахнула:

– Сто… гульденов!..

Он благосклонно, уверенно подтвердил:

– Именно – сто.

Водянистые глаза её сделались синими. Она улыбнулась несмелой, но благодарной улыбкой внезапно упавшего счастья, с открытой чистой любовью, на этот раз с любовью к деньгам, выставляя лошадиные зубы вперед:

– О, мосье, я заслужу, заслужу!

Он был отчасти доволен собой, поскольку расчет подсунуть деньги вместо любви оказался неотразим. Что делать, Луиза, как угадал, была немного корыстна, деньги в её душе были важнее любви. Осуждать её выбор он и не думал. Склонность к деньгам превыше любви, может быть, и была некрасивой, но, без сомнения, правильной для долговязой Луизы с такими зубами, которые напоминали ему ипподром. Они оба знали, что такое сто гульденов, когда в кармане нет ни гроша и, к тому же, ни один мужчина ей не предлагает замужества. Жаль только, что обещанных денег мадам не заплатит. При мысли об этом он покраснел и с чувством затаенной вины взглянул на неё.

Луиза как будто похорошела, осознав наконец, какое богатство ей привалило ни за что ни про что. Глаза её, медленно терявшие синеву, были полуприкрыты, побледневшие губы слегка шевелились, точно она уже прикидывала в уме, куда поместить упавшее с неба богатство, какие проценты оно принесет.

И, тронутый её крохотным счастьем, чувствуя всё острей, как он перед ней виноват, он открыл кошелек и протянул ей десять гульденов, как бы в задаток.

Она застыдилась повнимательней разглядеть, сколько он дал, и, поспешно сложив, сунула бумажку в полукруглый кармашек передника, прошептав:

– Мосье хотел приказать…

Он припомнил не сразу:

– Ах, да, я просил переменить воду в цветах.

Она с готовностью закивала:

– Конечно, конечно, мосье, я уже меняла сегодня, простите меня.

Он вдруг попросил:

– Может быть, и цветы менять почаще, Луиза?

Она схватила вазу с букетом свежих цветов и выбежала стремительно вон.

Иван Александрович мгновенье глядел, как она прикрывала с изумительной аккуратностью дверь, но тотчас забыл про неё.

Рукопись, лежавшая на столе, манила, притягивала его, как магнит. Она давно пожелтела, пожухла, обтрепалась от времени, и новый, только что вписанный лист казался празднично-свежим.

Он разглядывал его с умилением, а те, старые, желтые, почти безобразные вызывали не то виноватый, не то благодарственный трепет.

Стоя перед столом, застенчиво улыбаясь, он перебирал эти листы, аккуратно, бережно, ровно накладывая один на другой.

Бумага была то шероховатой и серой, то упругой и шелковистой, но он прикасался к ней с одинаковой любовью и лаской, как прикасался бы к коже лица. Он так и нежил каждый из них, точно был в опьянении.

Наконец он сложил все листы, и теперь рукопись выглядела сильной, тяжелой и стройной.

Он никак не хотел с ней расстаться и всё держал эту невысокую стопку листов на ладони, с веселым удивлением ощущая её полновесную тяжесть, не столько писчей бумаги, сколько заключенного в той бумаге труда. В его душе безотчетно, как-то сами собой звенели слова:

«Здравствуй, Илья, как я рад видеть тебя! Ну, что, как поживал эти годы? Здоров ли ты?..»

Наконец уловив, что именно это звенит, он недоверчиво улыбнулся нежданным словам, их внезапному, странному смыслу. Это был так необыкновенно и так хорошо – здороваться с человеком, которого выдумал сам, однако какое ему в конце концов дело, что необыкновенно, что странно, если его окрыляла долгожданная встреча, и он готов был пожать Илье руку, как старому, ещё правильней, верному другу.

Он улыбнулся, смело и широко.

Ну, разумеется:

«Здравствуй, Илья! Как я рад тебя видеть!..»

Он положил на стол рукопись и присел боком на кресло. Слезы катились по открытым беззащитным щекам, благодатные, светлые слезы.

Он дивился, он сдерживал их, однако слезы текли всё обильней, и он ладонями размазывал их по лицу, и всё же их жуткая сладость не давала дышать, он хлюпнул носом, уронил счастливую голову на руки, лежавшие на столе, и вдруг громко и нервно, с облегчением зарыдал.

И всё повторялось и повторялось с восторгом в обновленной душе:

«Здравствуй, Илья! Как рад я видеть тебя!»

Он поднялся молодым и могучим, встал перед зеркалом, обтер полосатые щеки, смочив одеколоном платок, и пригляделся к лицу.

Ему показалось, что в поздоровевшем лице проступила упругая свежесть, морщины словно бы затянулись, поблекли, а мешков под глазами не стало совсем.

Вскинув шляпу несколько набекрень, он вышел, независимый, стройный, поигрывая всё той же легкой бамбуковой тростью, точно бы опасался её на другую сменить.

Забытое солнце ударило его по глазам.

Иван Александрович зажмурился, точно котенок, и благодарно подставил горячему солнцу лицо:

«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»

К его удивлению, в аллее толпами стояли, сидели и двигались необыкновенно красивые женщины.

Маска бесстрастия привычно наползла на лицо, но не приладилась отчего-то, не пристала к нему, сквозь неё так и выпирала наружу доверчивая мягкость и доброта.

«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»

Открыто глядя на всех этих необыкновенно красивых, юных, очаровательных женщин, он в них влюбился, сразу во всех, и следил за ними с волнующей страстью, с восхищением, с желанием подойти, заговорить и завлечь.

Немецкая княгиня шествовала с дочерью и молодым человеком, одетым в легкий светлый элегантный костюм, затмевая его своим великолепным, излишне, самую чуточку, пышным нарядом. Новое шелковое черное платье отлично сидело на потяжелевшей, но всё ещё стройной, гибкой и обещавшей фигуре. Белые кружевные воротнички эффектно обрамляли всё ещё высокую шею. Золотой лорнет покачивался, поддержанный паутинкой изящной цепочки. В плавных замедленных жестах было достоинство, может быть, даже величие. Княгиня, разумеется, он это читал по властно поджатым губам, капризна, любит повелевать, помыкает людьми, но внешне… внешне представительна и всё ещё хороша.

Дочери лет двадцать пять. Белокурая головка мила. Атласные щечки алели основательным немецким здоровьем. Припухлая, тоже, как у маменьки, капризная губка приоткрывала молочную свежесть зубов. Пожалуй… чуть полновата… и… первые признаки увядания уже легли у висков… замуж, замуж пора.

У молодого человека, наверняка жениха, он обнаружил до безупречности разученные манеры, решив для себя, что это единственный джентльмен из немцев, встреченный им, однако молодой человек, даже в качестве джентльмена, ему ни на что не был нужен, и он его пропустил, как-то больше не видел его.

В его походке явилась сама собой с годами позабытая легкость. Он поймал её шагов через сто и придержал свой радостный бег. Ему не хотелось показаться этой праздной, скучающей публике слишком смешным, разыгравшимся старичком в сорок пять лет. Он ещё помнил, что достоинство надо беречь.

А в душе ликовало и пело:

«Здравствуй, Илья!»

Навстречу двигались итальянки. Они были сестрами, черноволосые, смуглые, длинноногие, с манящим блеском в черных глазах, у одной, как он слышал за общим столом, мужем был герцог ди Рока, ревнивый аристократ из Неаполя, не спускавший с неё мрачных дьявольски глаз, другая не созрела ещё до замужества, но уже привлекала взоры мужчин.

Они двигались прямо и стройно. Они шагали беззвучно-легко. Они великолепные головы несли на гордых открытых плечах. Младшая, пройдя совсем близко, дохнув ароматом парижских духов, заворожила его, но он лишь скользящим искоса взглядом из-под полуопущенных век коснулся её.

Он должен был и не решился остановиться, чтобы всю, от макушки до кончиков мелькавших под платьем ботинок, запомнить её, угадать её ещё не раскрывшийся, хрупкий характер.

В нем что-то рождалось, он слышал, облекаясь в незримую плоть, и рождению надо было спешно помочь.

Над тем, что рождалось, он не стал размышлять, отчего-то размышлять об этом было нельзя. Он всего лишь чувствовал всем своим раскрывшимся, жадно ищущим существом, что женщина, именно женщина должна была стать душой и главнейшей фигурой романа, без которой роман не двинется, не пойдет, несмотря на верную дружбу, что все десять лет у романа не было этой души и вот душа начинала мерцать, начинала слабо мерещиться ему сквозь туман неизвестности, проступать, намечаться, и всё могло бесследно пропасть без этой немецкой княжны, без этой молоденькой девушки из Неаполя, ещё без кого-то, кого он не знал, однако любил и, может быть, в своей жизни ни разу не видел.

Он отошел к подстриженным низким кустам, остановился и неторопливо, раздумчиво закурил, чтобы исподтишка обернуться и осмотреть её ещё раз.

Но неприлично, ах как неприлично глазеть дама вслед!

И он зашагал, рассудительно говоря сам с собой, что ещё не раз увидит её у колодца, на прогулке или во время обеда за общим столом, уверенный в том, что она не уйдет от него.

Ни один мускул не двинулся на его вновь застывшем лице. Он выглядел равнодушным, сонливым, педантичным, сухим.

Так-то вот лучше… пора обуздывать страсти… рассудком…

Солнце играло на высоких вершинах, пробираясь и путаясь в сочной листве, а внизу висел зеленый прозрачный призрачный сумрак, и в этом сумраке, обгоняя и навстречу ему, проплывало то совсем близко, то в стороне, белое, розовое и голубое.

Только не сделать приторной, броской… Сердца у таких не бывает… Такие развращены поклонением…

Он размеренно двигался, аккуратно курил и невольно обдумывал, точно писал:

«Ольга, в строгом смысле, не была красавица, то есть не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щёк и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня, ни кораллов на губах, ни жемчугу во рту не было, ни миниатюрных рук, как у пятилетнего ребенка, с пальцами в виде винограда…»

Несомненно, его Ольга иная… в Ольге душа необъятна… её душа проверит Илью, пожалуй, проверит и Штольца и, если так повернется, найдет в себе силы пожертвовать тем и другим… во имя чего-то… может быть, во имя того, во что перестал уже верить он сам… или чего-то ещё… большого, хорошего, честного… Тут сила нужна богатырская… как и той… с младенцем на детских руках…

Вдруг шаг его сделался волчьим, осторожным и крадущимся, но сильным.

На крутом повороте аллеи стояла пестрая группа, человек пять или шесть, он не считал. Кто-то в военном мундире, довольно высокий, на проглаженном полотне мерцало блеклое золото густых эполет, а в вполоборота к нему стояла оживленная девушка, и в зеленом призрачном сумраке совсем черным показалось её беспокойное алое платье.

Он узнал её, не успев разглядеть, именно потому, что рядом торчал офицер с подбритой ниткой усов, с блеском помады под белой фуражкой, скрывшей тонкий, безукоризненно ровный пробор.

Все они так и льнут к офицерам.

Но эта мысль, едва вспыхнув внезапной враждой, уже пролетела, Бог с ней.

До этой группы оставалось шагов двадцать пять, и он старался как можно медленнее, мельче делать шаги, старался не пропустить ничего. Глаза ещё были привычно полуприкрыты, но о приличиях он уже позабыл, без всяких предлогов повернул круто назад и вновь прошел мимо них, даже ближе, чем перед тем, похожий на Дон Жуана, который страстно при первом же взгляде влюблен.

В ту минуту он был уверен, что для полноты счастья ему не доставало только её.

Она, разумеется, была англичанка. Фарфоровой белизной отливало лицо. Сквозь тонкую кожу просвечивал легкий, здоровый румянец. В тени она казалась шатенкой, и он было принял её за другую, однако от той другой она отличалась болезненно-хрупким сложением, лебяжьей по гибкости шеей, неуловимой грацией тонкого стана, горделивой стыдливостью прозрачных и чистых глаз. В утренней большой круглой шляпе с синим восточным пером она была возвышенней и прекрасней, чем Лиза Толстая, бесспорно прекрасной.

Он на неё наглядеться не мог. Он любовался этим чудом в образе женщины, он восхищался, даже боготворил её в этот момент, но не любовь клокотала в его восхищении, нет, его сердце молчало, и, кажется, не самой женщиной он любовался, в ней что-то бесценное, вечное приоткрывалось ему, без чего не было жизни, порыва вперед, и он вновь повернул, широко открывая пронзительные глаза.

Она, должно быть, ощутила его вопрошающий пристальный взгляд своей узкой гибкой спиной. Должно быть, её беспокоила, даже пугала чужая упрямая воля, которая требовала, властно и жестко, выдать, открыть постороннему то, что она стыдливо таила в себе, и она переступила, неопределенно волнуясь, не понимая, кто или что тревожит её.

Он угадал, что она готова прервать разговор и обернуться к нему. На счастье, его сигара успела погаснуть. Всякая глупость бывает нам на руку, пронеслось у него, и он спокойно шагнул к офицеру, спокойно взглянул ему между глаз и спросил по-английски, потом по-французски:

– Не могли бы вы одолжить мне огня?

Она тоже стала спокойней, только рот слегка приоткрылся: должно быть, его появление удивило её.

Кораллов действительно не оказалось между губами, обыкновенные мелкие частые зубы, но до чего же она хороша, и, раскуривая длинными затяжками капризную, как нарочно, сигару, он успел заглянуть ей, напряженно, быстро и цепко, в глаза.

Та, на дне, в самой бархатистой их глубине, он обнаружил, кажется, то, что искал.

Нет, верно, не все они льнут к офицерам…

И зашагал прочь, улыбаясь беспечно, ни от кого не пряча освещенного внутренним светом лица:

«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»

Он не съел и половины обеда. В нем помимо сознания появилась бережливая осторожность. Нет, он больше не беспокоился о скверном желудке и ноющей печени, но он всем своим существом твердо знал, что переедание убивает легкость и свежесть души, и уже исподволь, как-то само собой приготавливал себя на завтрашний день.

Ему подали чай, как он заказал. Неторопливо отхлебывая из белой низкой широкой фарфоровой чашки, он с откровенным любопытством оглядывался по сторонам, испытывая тихое беспокойство, потребность что-то делать, куда-то идти.

В светло-синем вошла англичанка в плоской соломенной шляпке с короткими прямыми полями.

Он не поверил глазам: в этом наряде она, безусловно, была значительно хуже Лизы Толстой!

Боже мой, у него как будто что-то украли. Он не сводил с неё глаз, надеясь на что-то, решительно не понимая, на что ещё можно надеяться, когда она оказалась хуже её!

Вот она с уверенной грацией опустилась на стул, освободила округлый, несколько удлиненный породистый подбородок от широкой сиреневой шелковой ленты, сбросила шляпу одним красивым движением девически-тонкой руки и повесила её, не взглянув, на спинку стула сзади себя.

Он вздохнул с облегчением: они были по крайней мере равны!

Забывшись от радости, не думая о приличиях, раскованный и простой, он улыбнулся ей через зал.

Она вновь ощутила на себе его пристальный взгляд, поймала улыбку, в которой не могла не прочитать восхищения, и ответила беспомощно, с недоумением, но по-детски тепло.

Он смутился, но продолжал смотреть восхищенно, точно влюбился в неё.

Вероятно, она и приняла его взгляды за обычный мужской интерес, тотчас стала увереннее в себе и ответила чуть кокетливой, но всё ещё доброй и мягкой улыбкой.

За эту улыбку он был ей так благодарен, что вновь готов был выскочить из-за стола и помчаться в бешеном вальсе, не думая о возрасте, о болезнях, о том, что во время обеда не принято танцевать, и не вскочил, не помчался, может быть, лишь потому, что не случилось рядом с ним дамы, которую мог бы на тур вальса просить.

«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»

Все-таки после обеда он устроился в уголке, опасаясь, что в таком настроении наделает глупостей, утвердил трость между расставленных ног и как-то особенно, едва ли не с торжеством скрестил на неё лихорадочно-праздные руки.

Прежней вялости как не бывало. Он весело любовался на синие горы. Западные вершины накрывались тяжелыми сизыми тучами, однако нервы не задрожали, не напряглись, как обыкновенно приключалось перед грозой, только глаз отметил эту тревожную сизую черноту да серебристые полоски и пятна в тех немногих метах, откуда ещё пробивалось помутневшее солнце.

Вновь, как эти тяжелые тучи, в душе наплывали ещё туманные, неопределенные образы. Они приходили и уходили, вспыхнув на миг, не успев проясниться. Однако об их неуловимой мгновенности он не жалел. Он чувствовал обостренным чутьем, что они всё равно возвратятся к нему, когда станет нужно, они ожили и живут, они ни за что не покинут его.

Человек лет пятидесяти, старевший, но крепкий, с курносым русским лицом, внезапно встал перед ним, пытаясь в знак приветствия приподнять круглую шляпу, которая явным образом сопротивлялась ему.

Иван Александрович без удовольствия, однако доброжелательно глядел на него, в особенности на смешной поединок со шляпой, пытаясь понять, по какой причине совершенно не знакомый ему человек закрыл вид на темневшие горы вдали и что могло стрястись с обыкновеннейшей шляпой, которая, хоть умри, не желала покидать круглой, как шар, головы.

К тому же, человек стоял как-то странно, может быть, чуть прямей, чем предполагал его солидный круглый живот. Да вот ещё что: светлая круглая шляпа была совсем новой, как будто купленной только вчера. Впрочем, сюртук тоже новехонький, под мышками морщил и давил.

Должно быть, чудак.

Наконец, махнув на упрямую шляпу рукой, человек произнес громким, несколько сиплым, как будто страшно прокуренным или надорванным голосом:

– Ваше имя, Иван Александрович, нашел означенным в курлисте, простите привычку всякую бумагу читать-с до конца. Честь имею представиться: адмирал Панфилов.

Он поднялся, никогда прежде не слышав этого имени, и подал для пожатия руку, с новым интересом оглядывая несомненного чудака, представшего в этаком виде и называвшего себя адмиралом.

Под его взглядом напыщенность в одно мгновение сползла с лица чудака, растерянно мигнули добрейшие серые глазки, словно чудак провинился и умолял поскорее и непременно простить, не то возьмет да и провалится в тартарары.

Иван Александрович подивился этой, с его стороны как будто ничем не вызванной перемене и бросил на чудака ещё один испытующий взгляд.

Чудак, поглядев с каким-то отчаяньем, виновато поправил себя:

– Панфилов, действительно, однако ж вице-адмирал, не больше того…

Выходило, что все-таки адмирал. Что ж, он улыбнулся с дружеской простотой, оценив по достоинству эту застенчивость, вызванную, должно быть, сознанием невольной ошибки, извиняя его обстоятельствами, подумав о том, что на водах от скуки каких только глупостей не натворишь, надо же куда-нибудь себя деть.

Адмирал поворотился неловко, опустился на скамью тяжело, ткнул руку явным образом мимо кармана и от сознания новой неловкости ещё громче сказал:

– Э, черт!.. Понимаете, никак не привыкну к штатскому платью… устал…

Иван Александрович заверил твердым, решительным тоном, желая избавить от неловкости не то адмирала, не то все-таки чудака:

– Привыкнете, адмирал.

Явно пропустив его слова мимо ушей, отвлеченный чем-то иным, адмирал вырвал наконец из кармана платок, стянул тугую шляпу с абсолютно голого черепа и крепко вытер светлые капельки пота, наподобие бусинок покрывавшие белую кожу, а лицо без шляпы стало наивным, прямодушным, деревенски-простым.

Так они и сидели в тени, поглядывая на горы, оба не представляя себе, с чего начать разговор, о чем говорить.

Он молчал, ожидая разгадки, отчего это вдруг адмирал, если все-таки адмирал, решился к нему подойти, впрочем, угадывая по каким-то невидимым признакам, что руководила им не обыкновенная скука, на водах способная хоть кого извести, однако застенчивый повелитель морей лишь сокрушенно мотал головой да промакивал влажную внутренность шляпы тем же платком.

Пришлось начинать самому, и он выразил черт знает что, то есть обыкновенную в таких обстоятельствах мысль:

– Жарковато…

Адмирал подхватил, точно прыгнул с горы:

– Да, знаете, точно на градусе тропиков… не ожидал!..

Он посоветовал почти по-приятельски:

– Да вы распахните сюртук.

И сам первый раскинул полы пошире, давая понять, что тут не может быть никаких церемоний.

Адмирал покосился, вздохнул тяжело и нерешительно освободил одну пуговицу, вторую, однако остановился на третьей.

Ему положительно нравился этот чудак, однако опять не нашелся, что делать с ним. Он ещё помолчал, надеясь заставить адмирала разговориться и по первым словам угадать человека, хотя человек отчасти был виден без слов: служака, морской офицер, в светском обществе никогда не бывал, неуютно по суше ступать, только не чересчур ли застенчив, все-таки адмирал?..

Однако смущение адмирала скоро прошло, в лице явилась твердость, за ней прямота.

Адмирал, адмирал, сознание власти, привычка командовать, от этой привычки, приобретенной с младших чинов, никуда не уйдешь, а по натуре, должно быть, застенчив и мягок, на море это бывает, на суше почти никогда, привычка командовать на суше нахальней, грубей…

И он сообщил с удовольствием то, что из простой светской вежливости должен был сказать в самый первый момент:

– Рад познакомиться.

Адмирал, уже глядя твердо и прямо, отрапортовал, точно на флагманский мостик вступил, только руки у козырька не держал:

– Искренне сожалею, поверьте чети, что до сей поры не был вам лично представлен. Однако, усердно прочитывая «Морской сборник», да-с, от строки до строки, имел удовольствие прочесть всё, что вы изволили поместить под крышкой сего весьма почтенного и полезного органа. Ваши «Русские в Японии» великолепны, да-с, примите мои поздравления. Я потрясен.

От неожиданности Иван Александрович даже моргнул и не сумел утаить удивления, для автора приличного не совсем, однако ж такого рода похвал он ещё никогда не слыхал:

– Отчего?

Лицо адмирала стало торжественно-грустным:

– Как бы вам объяснить, я говорить не умею-с… В общем, чтобы вам было понятно… Из Севастополя я вышел последним.

Не уловив связи, поощряемый неумеренной похвалой, которая в душу влилась сладкой мутью, он, сбитый с толку, переспросил:

– Вы последним оставили крепость?

Плечи адмирала обмякли, голова опустилась, голос, прерываясь, сипел:

– Да-с, последним, именно так-с… не дай Бог…

Он вдруг ощутил, точно их души поменялись на миг, что адмиралу не по себе исповедоваться постороннему человеку, что воспоминания и без того подавляли его, что нужны время, безлюдье и тишина. Он предложил:

– Пойдемте куда-нибудь.

Адмирал торопливо поднялся, и они в полном молчании двинулись в сторону от городка.

Наконец, ступив на тропинку, бежавшую через безлюдное поле овса, он попросил:

– Расскажите, как это было. В то время я был далеко.

Адмирал спешил морскими ногами, переваливался и отставал, и время от времени его речь неожиданно обрывалась, словно бы адмирал проваливался куда-то у него за спиной:

– Звезды блестели… знаете… как вам сказать?.. Николаевская ещё продолжала стрелять, неровно… без команды, слыхать. Через мост текла черная лента… этак, змеей. Бастионы взрывались… ужасно. В море нагоняло волну…

Он не совсем представлял по обрывкам общей картины, остро чувствуя за словами тоже острую, всё ещё не остывшую боль, и обернулся, чтобы кой о чем расспросить, но ни о чем не спросил.

Адмирал, помолчав шагов десять, резко, с глухой настоявшейся злостью сказал:

– А в море блестели огни, огни неприятельских кораблей, вы понимаете, а мы… мы потопили наши суда… Боже мой… «Паллада» отличный фрегат… вы представьте: они уходили под воду нехотя, точно живые, вздрагивая верхушками мачт. Штаб мой весь плакал… и я… тоже… дурак…

Внезапно ему захотелось взять под руку адмирала. Они пошли в ногу. В горле адмирала клокотало, срывалось:

– Простите, Иван Александрович, человеку на такие вещи невозможно глядеть… я морской офицер… выше сил!

Качнувшись, толкнувши плечом, адмирал заговорил взволнованно, горячо:

– Как могло такое случиться?.. Все спрашивали, все отвечали, а что?.. Я не понимал ничего… И вдруг… мне ответили вы!

Не понимая, как и на какие вопросы мог ответить военному человеку, он тут же поверил от самого сердца идущим словам адмирала, что именно отчетом о своем путешествии ответил на что-то, даже, возможно, кого-то от отчаянья спас. Он же с утра ощущал в себе точно искру пророческой силы. Это она, эта искра пророческой силы, и водила утром перо, тоже спасая, окрыляя его. Разумеется, эта искра могла спасать и других. В те часы он верил и сам, что слова его задаром не пропадут. И вовсе не обязательно призывать к тысячелетнему, недоступному, недостижимому идеалу. Может быть, довольно того, чтобы с помощью пророческой силы изобразить людей так, как видел и понимал, то есть неполными, недоконченными, несовершенными, наделенными разными, нередко противоположными свойствами, чтобы люди сами попытались понять себя лучше, чтобы разобрались хоть сколько-нибудь в своей противоречивой, запутанной и по этой причине нелегкой, трагической жизни.

Дорога становилась всё круче.

Они, не сговариваясь, не взглянув друг на друга, пошли медленней, тише, точно не решались что-то важное друг другу сказать.

Наконец адмирал, подняв голову, удивленно спросил:

– Неужели вы прежде никогда не видели моря?

Он почти гордо ответил:

– Да, адмирал, никогда.

Адмирал взмахнул свободной рукой:

– Э, полно вам, Андрей Иванович я…

Он оценил эту жажду сближения и доверительно сообщил, точно заканчивал свою мысль:

– Но с самого детства о море мечтал.

Адмирал круто остановился, теребя его правую руку, восклицая восторженно:

– Как вы описали его! Превосходно! Я-то уж знаю! Спасибо! Я вам и поверил за море!

Он тихонько вызволил руку:

– Это вам спасибо, что поверили мне.

Улыбнулся и посмеялся смущенно:

– Однако море мне надоело до чертиков. С тех самых пор не могу видеть много воды, даже в колодце. Собрался как-то на Волгу: «Э, думаю, нет, снова вода…»

Адмирал хохотнул и повертел головой:

– Мудрый вы, Иван Александрович, человек…

От неожиданности он встал точно столб. Что за притча! Эка русский характер широк, всё у нас без расчета, всё от души, да и меру надо бы знать, без меры того…

Анализируя себя беспрестанно, он давно определил себе цену, даже и мудрость свою иногда примечал, однако без самомнения, без самодовольства, а с Корее с испугом, что и позволяло ему то и дело находить себя дураком, из самых обыкновенных, что нередко приключается на Руси, и по этой причине стеснялся такого рода похвал, как ни хотелось по временам именно такой похвалы.

Он покраснел, отмахнулся рукой, защищаясь, уставившись в землю:

– Что вы, что вы! Во мне мудрости нет ни на грош! Я вот мало знаю Россию, большей частью понаслышке, по книгам! Живу всё в столице. В провинции бывал только так, мимоездом, да и мимоездом-то слишком давно. Наблюдать жизнь народа мне не пришлось, а ведь это же… это же самое главное… вы же не станете отрицать!

Адмирал возразил, улыбаясь, оглядывая его иронически, видимо, понимая его:

– Да вы полмира объехали!

Он отбивался, но сбивчиво, проходя поспешно вперед, радуясь, что тропа, как нарочно, сделалась уже:

– Объехал, точно, объехал… Адмирал пыхтел у него за спиной:

– Это раз, а два скажу так: можно видеть и – видеть! Вот вы – пишете как будто шутки да пустяки, над японцами посмеиваетесь так простодушно, бывают, мол, чудаки, а вы там злую сатиру написали на нас, на Россию, ужасной правды сатиру, да-а-а-с! Это мы отстали на век, может быть, на века! Это у нас всё развалилось под шитым белыми нитками благоденствием! Это у нас под бумагами и бумажками зги не видать! На бумажках-то всё распрекрасно, а пальцем ткни – так и нет ничего, кругом одна гниль! Вот и спасибо вам от души!

Тропа расширилась, повернула налево, и он, не зная, куда спрятать лицо, замешкался, точно споткнулся, и пропустил адмирала вперед.

Как ни силился он удержать лицо равнодушным, губы нескладно кривились, мелко дрожа. Ничего подобного он о себе не слыхал, никогда и не думал, что такую важную правду могут сказать, тем более не думал о том, что его правда кому-то нужна, что его книги не одно приятное развлечение после утомительных служебных трудов, но и важная вещь, может быть, другое исполнение долга, которого он отчего-то не признавал за собой.

И он почувствовал себя вдруг усталым, потерявшим дорогу, давно заблудившимся путником, завидевшим наконец жилые огни впереди.

Если б она… тогда-то… то есть в те дни… додумалась тоже… он бы горы свернул… наработал бы кучу романов… ежели не приятная праздность, а именно долг… вот перед этим… адмиралом русского флота… перед другими… перед Россией, если осмелюсь сказать… все бы те написал, что сидят в голове… и, возможно, много других…

Если бы только она…

Адмирал обернулся, не слыша его шагов за собой, и встал на пути, с напряженным потным лицом, с какими-то новыми, как будто о чем-то молящими серыми глазками:

– Вот вы и скажите, что нам делать теперь, что делать нам всем? Научите!

Тут он заметил, что очень устал, и поспешил нагнать адмирала, делая вид, что подъем для него слишком крут и что имелась необходимость передохнуть.

Подобными просьбами его не обременяли даже друзья. Его друзья знали, как насмешливо умел он смотреть, какие острые шутки отпустить на такого рода запрос. Иван Сергеевич что-то там говорил об общественном бедствии. Те слова он помнил всегда. То выражение льстило ему. Да разве в смысле учителя жизни? Да и Тургенев известный шутник.

Его так и тянуло с притворной серьезностью возразить, что самое разумное, например, продвигаться по службе, наживать капитал, однако, подступая всё ближе, глядя на простодушное, честное, расстроенное лицо адмирала, он без притворства становился серьезным и не решался дурачиться перед ним.

В душе с непривычки перемешалось, перепуталось всё: он заносился в гордыне и ликовал, что к нему, да, вот к нему, к автору одного-то всего, да глубокого, должно быть, романа и полушутливых записок об одном путешествии по разного рода морям, обращаются с самым насущным запросом из всех, какие в жизни своей задает человек, если вовсе не погряз в эгоизме стяжания капиталов, чинов и наград, и он верить боялся, что запрос этот задан ему не шутя, с какой стати ему, разве он Бог, и чувствовал себя позорно бессильным ответить на этот запрос, потому что считал, что удовлетворительно отвечать на такого рода запросы нельзя, что каждый должен сам ответить себе на такого рода запрос, а лгать он не умел, и жаль было оставить без всякой помощи обкуренного порохом воина, который выглянул наконец из своей замкнутой сферы, поглядел пошире вокруг, на наш неказистый, ухабистый путь, и слегка ошалел, угадав, что путь наш противоречив и запутан и что под рукой ещё многого нет, чтобы верно пойти.

Приблизившись наконец, остановясь в двух шагах и глядя адмиралу в глаза, он руками развел, признаваясь от чистого сердца:

– Что же я могу вам сказать?.. Я и сам-то жить не умею…

Топчась на месте, отдуваясь, обтирая покрытое потом лицо, адмирал упрямо твердил, отводя взгляд, должно быть, немного стыдясь:

– Да, научите! Вижу: всё скверно, всё дрянь, власти нет, флота нет, армии нет, верхи воруют, низы в нищете, однако не понимаю, что должен я делать, именно я, вице-адмирал российского флота, чтобы дряни стало поменьше на русской земле, ну, и прочего тоже… И вот ещё… разве же от меня, вы понимаете, разве точно, что от меня судьба России тоже зависит?

Опираясь на трость, распахивая сюртук на груди, он ответил, чувствуя облегчение, что хоть на этот последний запрос может ответить именно то, что продумал, в чем уверен давно:

– Судьба России ни от кого не зависит, ни от меня, ни от вас. Всякий человек слишком мал перед ней.

Адмирал обиженно бормотал, скручивая жгутом влажный от пота платок:

– Что ж мне теперь, руки сложить да и ждать, не отберут ли Кронштадт, не отрежут ли Петропавловск, не отдадут ли тому Сахалин, тому острова? И на всё из бумажки глядеть, как я прежде глядел? Так ведь я не могу!

Ощущая, как трость уменьшается, своим концом погружаясь в песок, медленно склоняясь ан правую руку, он колебался и неопределенно тянул:

– Зачем же из бумажки глядеть…

Ему была несвойственна откровенность, к тому же, стеснительный, робкий с чужими, он никак в мыслях своих, в своих ощущениях не мог разобрать, как хотел и как должен ответить на этот запрос, он лишь понимал, что этому пожилому, пожившему, повидавшему, довольно всего испытавшему человеку нужна четкая формула жизни, жить по которой нельзя, пробовали уже, да толку не вышло, кроме греха, потому что, по его убеждению, эти формулы придумывают одни дураки или слишком прямолинейные, односторонние, непросвещенные люди, не способные своей слабой, неразвитой мыслью всю жизнь обхватить, нет, этому человеку необходимо сердечное слово, чтобы оно помогло пережить минуту растерянности, разброда души.

Искренний, добрый моряк вдруг напомнил другого, к которому бегал во флигель, которого, может быть, спас, просто тем, что жил рядом с ним и нуждался в его наставлениях.

И сердечные слова поднимались в душе его сами, он готов был высказать их, но был так застенчив, так робок в такого рода делах, что почувствовал сухость во рту и неожиданно стал говорить о другом:

– Мой отец умер, когда я не достиг семи лет. Я почти не помню его. Меня воспитывал крестный, старый моряк. Он часто вспоминал Ушакова…

Он сам испугался этого вздора, но видел, что глаза адмирала светлеют от них, словно бы адмирал узнавал о чем-то приятном и близком, так что с лица сходило недоумение, лицо делалось задумчивей, проще, и платок, свитый в жгут, уже завязывался третьим узлом.

Он же, завидя эти узлы, смешался и смолк, всё ещё не решаясь быть откровенным, понимая однако, что и увиливать от прямого ответа больше нельзя.

Адмирал молчал и глядел выжидающе, готовясь завязать платок четвертым узлом.

Выдернув трость из песка, двумя руками перехватив её поперек, он отступил перед этим молчанием, заторопился, стал говорить неуверенно, но задушевно, догадываясь, впадая в смятение, что адмирал ждал от него не того:

– У вас, Андрей Иванович, есть ваше дело, эскадра, несколько кораблей, офицеры, матросы, тысячи две или три, вот свое дело и делайте, как совесть подскажет, по возможности честно, и хороший закон в плохих руках только зол и жесток, и плохой закон в хороших руках может стать справедливым и добрым. Это зависит от нас, и если бы каждый из нас свое дело делал не из корысти, а для общего блага, не себе бы служил, а свой долг исполнял, с желанием пользы и блага России, Россия давно бы стала иной, какой и бывала при великих правителях, а нынче каждый служит только себе да себе, а обидят, чином-орденом обойдут, капитала лишат, так вдруг возмечтает как-нибудь одним разом покончить со злом, Россию спасти, преобразовать человечество и, за невозможностью такого рода чудес, не делает уж совсем ничего, а так, всё больше грозится: я, мол, за правду жизнь положу, однако же не кладет, точно кто-то мешает ему, и не делает ничего для исполнения долга, а всё по-прежнему норовит под себя, для себя.

Быстрая тень пронеслась по лицу адмирала, и он вдруг спохватился: ведь его рассуждение адмирал мог принять на себя! Для чего он обидел хорошего человека?

Он взволновался, сделал шаг, несмело тронул плечо адмирала, тут же руку отдернул и заспешил:

– Простите, Андрей Иванович, но я говорю не об вас, я о нас вообще, о человеке, о человечестве, о русском человеке в особенности. Русский человек неповоротлив, недогадлив, ленив, в особенности честный, благородный – этот прежде всего, а деловиты иные, то есть, хочу я сказать, у добрых воли, твердости нет на добро, а не то что бы я…

Адмирал согласно кивнул, прерывая его, стискивая узел платка в кулаке:

– Народ героический, чудо-богатырь, Александр-то Васильевич прав, равных ему нет на войне, я это видел, а в мирное время на баке пластом пролежит хоть сутки, хоть двое, не прикажи, так без приказа и пальцем не шевельнет.

Он считал верным то, что сказал, это было его убеждение, однако слова представлялись сухими, слова портили всё, не могли такие слова за живое задеть, надо было как-то иначе выразить свою мысль, тут иная форма и тон, да он так давно приучился таить про себя задушевное слово и мысль и теперь не узнавал их без наряда шутливости, точно взялся не за свое, точно выступил из него другой человек, незнакомый, чужой.

И он отвел глаза в сторону, вновь опираясь на трость:

– Как-то иначе надо об этих вещах… слова всё не те…

Адмирал кивнул головой и затолкал в карман узел платка:

– Это верно, слов-то и я не найду, вот беда…

И они пошли рядом, забираясь всё выше.

Сизая туча уже занимала полнеба. Становилось прохладней и легче дышать.

Адмирал озадаченно бормотал, раскачиваясь заметней, словно под ним была палуба, а не склон поросшей лесом горы:

– Свое дело… вот оно что…

Уже перейдя на свой обычный размеренный шаг, Иван Александрович подтвердил, подумав мимолетно о том, что адмирал понимает как-то иначе или вовсе не понимает его:

– Да, Андрей Иванович, у каждого из нас дело свое.

Опустив голову, заложив руки назад, адмирал недоверчиво размышлял:

– Да я и делал его, как умел…

Как-то совестно стало обрывать разговор, но он видел, что между ними были только слова, которые они толкуют по-разному, и попробовал смягчить сухость слов сердечностью тона:

– А вы поищите в себе чувство гуманности, справедливости, любви к ближнему, если хотите. Я не говорю, что этих чувств у вас нет, сохрани Бог, эти чувства у каждого есть, не рождается человека без светлых начал. Я говорю только: развивайте эти начала, ну, улучшайте, что ли, себя, добивайтесь равновесия светлых начал с вашим делом, не кривите, не поступайтесь душой, и в вашем деле откроются бездны для постепенного, но верного улучшения жизни.

Адмирал сосредоточенно глядел себе под ноги, поджавшись всем телом вперед:

– Может быть…

Он дружески подхватил:

– Разумеется.

Однако что-то по-прежнему оставалось не так, как хотелось, точно косноязычно и тупо, ион страдал за свое неумение выразить такую простую и ясную мысль, чувствуя себя виноватым, в растерянности ища и не находя иного, вдохновенного слова.

На счастье ему, тема улучшения жизни заглохла сама по себе. Они прогуляли до самого вечера, увлеченные неторопливой беседой, уже не касавшейся до серьезных предметов, неприметно перешедшей на море, ветры, штили и паруса.

Он воротился усталый, недовольный собой, однако спокойный и собранный, тотчас лег, не думая ни о чем, решительно ничего не видел во сне, а утром вскочил как на праздник. Во время бодрой и бойкой гимнастики за ночь окрепшие мышцы так и играли под кожей, тело казалось упругим и сильным, ноги сгибались и разгибались, точно пружины, слабо поскрипывая в коленях.

Выбрился он до какого-то невозможного блеска, умылся, повязал новый галстук и полюбовался собой:

«Жених! Право, жених!»

Источник, променад, он едва доходил до заветного часа, когда разрешалась булочка с чашечкой кофе, поминутно выхватывая из кармана часы, не веря медлительным стрелкам и для верности проверяя время по солнцу, однако в то утро солнце едва тащило по небу ленивые ноги.

Кофе подали слишком горячим. Он украдкой подувал на него, чтобы остудить и выпить скорей, как делали в каменном доме. Пахучая белая булочка с коричневой, замечательно подрумяненной корочкой так и осталась лежать на тарелке. Полы сюртука разлетались от быстрого шага. Он прыгал через ступеньку. Он ящик стола отомкнул нетерпеливой рукой и выхватил рукопись, счастливый, что без него её никто не украл. Рукопись зацепилась за что-то, выскользнула из рук, распалась и разлетелась белыми птицами. Он бросился подбирать, хватал, досадливо морщась, листы, но не стал укладывать в должном порядке, страшась, что и без того опоздал, растеряв то, что кипело в душе, Бог с ними, скорей!

Два листа он оставил перед собой. Листы были большие, серой бумаги, густо покрытые с обеих сторон муравьиным бисером букв.

Это была глава о воспитании Штольца. Очень давно написал он эту главу, ещё до отхода «Паллады», погибая в канцелярии департамента внешней торговли над составлением ведомостей и наградных, по вечерам царапая кое-как, лишь бы писать, продвигаться вперед, лишь бы не задохнуться совсем в пыли и трухе «самых нужных» казенных бумаг, принуждая себя, без вдохновенья, без жара в душе.

В главе почти не было действия, и он в ужас пришел, перечитав её одним духом, находя в каждом слове, в каждой строке, что в последние годы хуже этого вздора он не читал ничего, даже «Журнал министерства внутренних дел», казалось, составлялся живее.

Надо было всю главу переписывать наново, однако ему не терпелось, и он, закусив губы, решил, что главу перепишет потом, когда содержание Штольца уяснится полней, а теперь он не мог, не имел терпенья копошиться над этой мазней, ему было необходимо мчаться вперед, туда, где предчувствовал долгожданное слово.

Он лишь переправил короткое, грубое, нахальное «Карл», обнажавшее мысль чересчур откровенно, как он писать не хотел, нуждаясь в полунамеках, полутонах. Он предпочел назвать Штольца Андреем, как нечаянно сказалось где-то в пути, чтобы жесткая хватка дельца лишь угадывалась в ходе повествования.

Он схватил чистый лист и так и начал, как пелось вчера целый день:

– Здравствуй Илья! Как я рад тебя видеть!

Его заспанный, всё ещё не одетый бездельник плакался другу детства на тяготы жизни, которая везде достает, не изведав никаких настоящих, непридуманных бед, над ним беззлобно подтрунивал благополучный, здоровьем, энергией так и пышущий Штольц. Разные чулки, паутина и пыль, сорочка, надетая на левую сторону, легкий, игристый, живой диалог. Всё это было ясно давно, всё это вызревало и вызрело за десять лет и с неукротимой, радостной силой вырвалось наконец на простор, как открытый фонтан, и он едва поспевал бросать на бумагу лавиной валившие мысли, простые и свежие, очевидные, как та бумага, по которой летело перо.

Пронеслось полчаса. Смеющийся Штольц стащил ворчащего ленивца с дивана. Друзья отправились делать визиты.

Он так и мчал. В душе его билась полнота и ясность и стремительность жизни. В одно мгновение он отбирал и оценивал варианты, отбрасывал то, что негодно, что чем-то неведомым царапало вкус, тут же принимал то, что удачно, что чем-то, тоже неведомым, привлекало его, угадывая то и другое обостренным чутьем, отдавая полный отчет в каждом своем ощущении, как только оно возникало, успевая при этом сообразить, какие причины вызвали их, даже не думая, но твердо зная, понимая и находя, что то не оно, а вот это оно.

Он был переполнен поразительной бодростью и не сомневался, что может решительно всё, даже внезапно ответить на самый трудный запрос адмирала, круглая голова которого на мгновенье всплыла перед ним. Он ощущал, что в эти минуты делает то, что на его месте не смог бы никто. Он был беззаботен и весел. Лишь иногда легкой призрачной тенью вдруг смущала неопределенность того, что предстояло создать впереди, где предвиделось близкое появление женщины, образ которой был уже в нем, в этом он не сомневался нисколько, однако же образ по-прежнему оставался незримым, несмотря на все прошедшие встречи и размышленья, невидимым. Господи, Господи, помоги!

Он ещё одним духом описал комическое одевание неповоротливого Ильи, а уже набегали, не мысли, но ощущения, всё определенней, настойчивей, всё радостней и отчего-то ужасней, что женщина должна быть, что женщина будет сильной, ласковой, доброй, естественно доброй, с явственно выступившим светлым началом, то есть доброй и добродетельной не по указке холодного разума, как в журналах начинают писать, а по влечению горячего сердца… иначе… Илье другую не полюбить… только такую… как же тут быть?..

Он поставил точку, повторил, как проснулся:

– Полюбить… полюбить…

Однако она оставалась неразгаданной, темной. Он ещё раз протянул это слово, как будто надеясь на то, что оно-то и выдаст ему, что за тайна туманится в ней:

– По-лю-би-и-ить…

Он засунул руку под мышку, ладонью другой крепко стиснул лицо и застыл, а глаза расширились, посинели, во взгляде будто боролись безумие, страх и восторг.

«Чтобы полюбить, надобны средства души. Для такого-то чувства маловато быть мягким, незлобивым, добрым… Надобно ещё чистым быть… добродетельным не по приказу рассудка, а из наших светлых начал… Разве возможно любить, исходя похотью, валяясь в грязи?..»

Тут он заметил, что разгадывал не её, а его, и был поражен, что Илья, это после десяти лет опытов, размышлений, попыток писать, после десяти лет вживания, вглядыванья в него, всё ещё, и в чем-то важнейшем, может быть, главном, не совсем понятен ему.

Жестко стало на сердце после такого открытия. Губы сами собой сложились в язвительную усмешку. Он выругал себя неприлично и грубо.

Насмешка и грубость, может быть, ему помогли. Через минуту молчания и вглядыванья в себя он вдруг ощутил, что Илья был готов родиться в нем заново.

Лицо вспыхнул, обожгло, разгорелось румянцем, сини прибавилось в озаренных глазах.

Такой прыти он не ждал от себя. Заново? После стольких-то лет? Однако и прыть уже не дивила его. Ежели поворотилось, так что ж, он соглашался родить Илью вновь.

И размышлял, размышлял, торопя, каким же должен родиться этот лежебока, бездельник, чтобы оказаться в силах любить:

«Просто лень? Обыкновенная лень? Ошибка природы? Игра обстоятельств? Случайная возможность прожить без трудов, без пота лица?.. Однако… однако… Такого рода возможность прожить без трудов, без пота лица имеется у Тургенева, есть у Толстого, мало ли ещё у кого, так и что?..

У него мучительно сжалось лицо, вдруг избороздившись морщинами, как бывает в трещинах сухая земля. Он чувствовал, что ступил где-то рядом, но именно рядом, а главное, самое главное ещё не открылось, то брезжило слабо, то пряталось вновь, не давая ни уму, ни руке и перу.

Он вдумывался, он вглядывался в ту чужую, скрытую жизнь, в которой должна была засветиться наша общая жизнь, вдумывался и вглядывался напряженно, со злостью, сузив глаза, похолодевшие, серые, он ловил то главное свойство ума и души, а оно ускользало, вертясь и дразня, и он повторял, заклиная:

«Тургенев, Толстой… Тургенев, Толстой… тоже могли… диванов промышленность выпускает довольно… мало своих, из Европы везем…»

Он лукавил, зная, что помешало Тургеневу и Толстому лечь на диван, закиснуть, превратиться в ничто, но, к сожалению, не имел права, не мог дать именно этой спасительной страсти Илье, эта страсть была слишком редкой, слишком особенной, данной Богом или природой слишком немногим. Его герой в этом смысле должен быть зауряден, обычен, весь соткан из буден, подобно нам всем, и потому погибать должен именно так, как многие погибают, если не все, из чего следовало по холодным законам анализа, что и причина запустения и этой мягкой, этой доброй души должна быть будничной, общей для всех.

И он в бессилии повторял:

– Тургенев, Толстой… они бы тоже могли…

Он скособочился, сунул руки между колен, точно замерз и пытался согреться, чувствуя, как возбужденная кровь лихорадочно колотит в висках, однако и это не помогало вглядеться, вдуматься, вжиться, так что он, доходя до отчаянья, стискивал зубы, кривил рот, бакенбарды топорщились, прыгали, безобразно изменилось лицо, казалось, он что-то ухватывал, отрывочно размышлял:

«Чем-то общим жив человек… и Тургенев, Толстой… все остальные… все мы…»

Эта мысль кК будто зацеплялась за что-то и медленно, трудно тащила другую:

«Цели же… нет… Высокой цели… Возвышенной, благородной… Истинной цели… во имя которой…»

Он как-то невольно спросил, точно оправдаться хотел и тем самым Илью оправдать:

«Где же нам цель отыскать… в болоте-то нашем какая же цель?..»

Ответа не было. Он горестно ахнул:

– Илья, Илья…

И выпрямился, расширив глаза, вдруг осознав:

«Да он же философ… этот Илья… лежебок!..»

Он изумился, заколебался, в самой природе этого свойства быть не могло, ротозей и лентяй, однако же было, неумолимая логика размышлений твердила свое:

«Философ, мудрец… разочарованный… именно идею жизни потерявший в нашем болоте… И выдвинет аргумент, с которым не сладить Андрею… Спросит, спросит… Вот именно: ради чего наживать?.. Так вот оно что!..»

Такая логика никак не укладывалась у него в голове. На прежнего Илью только что рожденный Илья что-то уж слишком был не похож. Мысль о философе, мудреце представлялась абсурдом. Илья беззащитен, беспомощен, то же дитя. И уже сомневаться было нельзя. И путалось что-то. Мудрость не беззащитна, но русский мудрец…

Новорожденного уже приняло сердце. К тому же ленивый, опустошенный Илья не имел столько сил, чтобы пламенно, страстно любить, как ему предстояло любить, чтобы сдвинуться с места, дружба Андрея, как прежде казалось, теперь оказалось не то, поскольку дружба Андрея никуда не ведет, одна лишь любовь, а полюбит и двинет сюжет, иного выхода не нашлось. А тут ещё новость: он осознал, что о прежнем Илье неинтересно, скучно, не хотелось писать.

Да и новый был как будто лучше знаком. В нового легче вдуматься, вжиться. Он нашел его. Он может, он хочет писать.

Но нашел ли, нашел?..

Наконец он осмелился продолжать, нетерпеливо дрожа, однако работа не клеилась, может быть, оттого, что сердце приняло, а сознание всё ещё плохо мирилось с новорожденным Ильей, не находило подходящего слова, чтобы его рисовать.

Он твердил, повторял, только что не кричал на себя, что новый Илья должен быть мудрым, что и в первой части, если припомнить, там и сям намеки рассыпаны, что Илья не так прост, как теперь с абсолютной ясностью открылось ему, а всё равно слишком резким, внезапным был переход, так что нового с прежним не удавалось связать, и ещё, и ещё… может быть… по праву давности… прежний Илья укоренился в душе…

Тогда, озлившись наконец на себя, не сдержав нетерпения, он вывел просто, ни с того ни с сего:

«Однажды, возвратясь откуда-то поздно, он особенно восстал против этой суеты…»

Вышла неожиданная, пустоватая, однако довольно ловкая фраза. Он ощутил облегчение, точно она развязала, раскрепостила его.

Уже не обыкновенный лентяй по натуре, по стечению обстоятельств, несколько личных, а бездельник по принципу, постепенно отвыкший…

Э, да потом об этом, потом!

Так и пошло, как прорвалось, знакомое, близкое, стремительно и свободно пошло. Илья ворчал, облекаясь в старый халат:

– Целые дни, не снимая сапог: ноги так и зудят! Не нравится мне эта ваша петербургская жизнь!..

Андрей весело спрашивал, недослушав его воркотню:

– Какая же тебе нравится?..

И завязался сам собой спор, который был нужен ему:

– Не такая, как здесь.

– Что ж здесь именно так не понравилось?

– Всё; вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек, особенно жадности, перебиванья друг у друга дороги, сплетни, пересуды, щелчки друг другу, это оглядыванье с ног до головы; послушаешь, о чем говорят, так голова закружится, одуреешь. Кажется, люди на взгляд такие умные, с таким достоинством на лице, только и слышишь: «Этому дали то, тот получил аренду». «Помилуйте, за что?» – кричит кто-нибудь. «Этот проигрался вчера в клубе; тот берет триста тысяч!» Скука, скука, скука!.. Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, где разменялся на всякую мелочь?..

Иван Александрович несколько сбоку, подобно задумчивой птице, полюбовался написанным и снисходительно ухмыльнулся, довольный собой:

«Что скажете, господин цензор, статский советник, кавалер орденов? Где же тут человек?..»

Он убедился давно-предавно, что во всем почти обществе, какой бы ни разглядывать кружок или круг, всё равно, сновали ловцы орденов и аренд, выгодной должности и богатой невесты, богатого жениха, проныры и сплетники, дельцы и несчастные жертвы мелких страстей, которых, поголовно, то есть чуть ли не всех, изломало соперничество, как геморрой или злой ревматизм, жажда денег иссушила одних, других та же ненасытимая жажда обратила в презренных скотов.

Что деловитый Андрей мог бы ответить наблюдательному Илье? Андрей, сам хлопотавший об арендах и тысячах?

Много ли склонность к сплетням или жажда иметь и владеть, лучше прямого безделья? Не порядочнее ли прямое безделье этих вечно пошлых, вечно ничтожных забот и хлопот?

Неопределенным, неясным предвиделся ему ответ не занятого такого рода запросами немца. Может быть, так:

– Что-нибудь да должно же занимать свет и общество, – у всякого свои интересы. На то жизнь…

Сообразил ещё раз, записал и прищурился.

Слишком замшелые, слишком всем известные оправдания пошлой жажды иметь, любой ценой, но иметь, хоть подлостью, хоть предательством, хоть воровством… Чем-то в этом же роде и он сам пробовал заглушить апатию, скуку, тоску, кукуя сперва в канцелярии, нынче в цензуре… Должно занимать что-нибудь?.. Не что-нибудь, нет! Обществу надлежит заниматься честным, разумным, высоким, общим благом по меньшей мере так, как своим. Не освещенная высшими интересами, всякая деятельность дрянь, суета, если не превращение человека в скота… то есть вследствие забвения светлых начал… Во что же ещё, когда светлые начала забыты?..

Он колебался.

Не дать ли так внезапно разговорившемуся Илье и ещё своих мыслей о жизни, кое-сколько от убеждений своих?..

Однако… однако… В таком случае Илья рисуется симпатичней и глубже, чем деловитый, холодный Андрей… прозвучит оправданием… в каких-то местах придется погуще накладывать тени… нехорошо, встанет искусство страдать… С другой стороны, любить поэтично и нежно способен лишь этот Илья, который явственно видит ложь и пошлость и скуку современной цивилизации, подобно Гамлету, который всюду слышит слова…

Он согласился: да, такой человек может любить. И всё же опасность была велика. Представлялось необходимым возвысить, указать на светлые начала в душе, высказать то, что он думал о суетном веке, но не засахарить, не оправдать, не возвести в идеал…

Он медлил.

Наконец его размышления самовольно нарушил Илья:

– Свет, общество! Ты, верно, нарочно, Андрей, посылаешь меня в этот свет и общество, чтоб отбить больше охоту быть там. Жизнь! Хороша жизнь! Чего там искать? Интересов ума, сердца? Ты посмотри, где центр, около которого вращается всё это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за живое. Всё это мертвецы, спящие люди, хуже меня, эти члены света и общества! Что водит их в жизни? Вот они не лежат, а снуют каждый день, как мухи, взад и вперед, а что толку? Войдешь в залу и не налюбуешься, как симметрически рассажены гости, как смирно и глубокомысленно сидят – за картами. Нечего сказать – славная задача жизни! Отличный пример для ищущего движенья ума! Разве это не мертвецы? Разве не спят они всю жизнь, сидя? Чем я виноватее их, лежа у себя дома и не заражая головы тройками и валетами?..

Слыша свои же мысли, свои же слова, произнесенные чужими устами, он увлекался вместе с Ильей, и так же горько, неприютно становилось ему, и возражения немца представлялись пустыми, всего только звуки, видимость мысли, ума, и добродетельный не по приказу рассудка Илья вырастал у него на глазах:

– А наша лучшая молодежь, что она делает? Разве не спит, ходя, разъезжая по Невскому, танцуя? Ежедневная пустая перетасовка дней! А посмотри, с какой гордостью и неведомым достоинством, отталкивающим взглядом смотрят, кто не так одет, как они, не носит их имени и звания. И воображают, несчастные, что ещё они выше толпы: «Мы-де служим, где кроме нас никто не служит; мы в первом ряду кресел, мы на бале у князя Н., куда только нас пускают»… А сойдутся между собой, перепьются и подерутся, точно дикие! Разве это живые, неспящие люди? Да не одна молодежь! Посмотри на взрослых. Собираются, кормят друг друга, ни радушия, ни доброты, ни взаимного влечения! Собираются на обед, на вечер, как в должность, без веселья, холодно, чтоб похвастать поваром, салоном, и потом под рукой осмеять, подставить ногу один другому. Третьего дня за обедом я не знал, куда смотреть, хоть под стол залезть, когда начали терзание репутаций отсутствующих: «Тот глуп, этот низок, другой вор, третий смешон» – настоящая травля! Говоря это, глядят друг на друга такими же глазами: «Вот уйди только за дверь, и тебе то же будет»… Зачем же они сходятся, если они таковы? Зачем так крепко жмут друг другу руки? Ни искреннего смеха, ни проблеска симпатии! Стараются залучить громкий чин, имя. «У меня был такой-то, а я был у такого-то», – хвастают потом… Что ж это за жизнь? Я не хочу её. Чему я там научусь, что извлеку?..

И тут обнаруживалось, как ни верти, что Андрей сам принадлежит этому обществу, что это общество не мерзко Андрею, как оно мерзко Илье, оттого возражает Андрей хоть и насмешливо, но без огня:

– Знаешь что, Илья? Ты рассуждаешь, точно древний: в старых книгах вот так всё писали. А впрочем, и то хорошо: по крайней мере рассуждаешь, не спишь. Ну, что ещё? Продолжай.

– Что продолжать-то?

Он перо положил и пальцы уставшие разогнул.

Пожалуй, он мог быть доволен теперь. Новорожденный Илья выступил умным, с чистым голосом светлых начал, не заглохших и на привольном диване, да и сам привольный диван поворачивался какой-то иной стороной… В самом деле, отчего Илья залег на диван?.. Разве не оттого, что не захотел жить пустой жизнью карьеры и алчности, жизнью мелких, пошлых страстей, ежедневной перетасовкой пустых серых дней, богатея зачем-то, обрастая для чего-то чинами?..

Впрочем, и на диване пустые серые дни, хоть без богатства, хоть без чинов…

Спасения нет!

Да это куда как понятно, об этом потом, нынче главнейшее в том, что этот Илья способен к чистой, к поэтической страсти… Дело за женщиной… дело за ней… Однако… какой же будет она… какой должна быть?..

Он обхватил невесомое тело руками и уткнул подбородок в плечо, испытывая счастливое опьянение оттого, что перед ним наконец открывался роман.

Целый роман, а не десяток чуть не случайно набросанных глав, которым не виделось продолжения, не то что конца…

Остальное придет…

Это он твердо знал.

Когда-то давно он захотел посмеяться над обыкновенным ленивцем, и вот перед ним обнажилась духовная драма. Сокровища чистой души, слышавшей голос светлых начал, погубленные отсутствием цели… или возможности… применения к жизни… этих светлых начал, которые в цивилизованном обществе давно позабыты, никому не нужны… Ведь несчастье не в том, что Илья лежит да лежит. Разве многое изменила бы служба? В канцелярии Илья бы сидел да сидел, за канцелярским столом точно так же не нашлось бы применения, не нашлось бы исхода светлых начал… Илья и лежит потому, что лучше других, честнее с собой, потому, что понимает бессмысленность, гадость вседневной возни с арендами, с чинами, с обедами, сплетнями, картами и находит в себе довольно мужества отказаться от суеты… благо подвернулась возможность лежать без чинов и аренд…

Он было усмехнулся язвительно, однако ирония тотчас пропала, точно в землю ушла. Перед мысленным взором его рисовалась трагедия века, может быть многих веков, чуть ли не всего человечества во все времена. Он почувствовал с содроганием, что в трагедию века, веков, человечества втиснут и он, что он тоже изломан, поставлен на место, которое тесно и скучно ему.

Он нервно двинулся, торопливо подумал:

«Однако женщина, женщина даст ему цель! Полюбить – значит… Что значит?.. Возможно, оправдать и простить…»

Луиза громко крикнула в склоненную спину:

– Письмо!

Он обернулся, продолжая допытываться, точно ли смысл любви в том, чтобы оправдать и простить, и какое же превращение ожидало его, он даже рот приоткрыл.

У Луизы оказались зачесаны волосы, подняты кверху и свернуты в узел, отчего лицо её сделалось шире, но что-то изящное, тонкое появилось в этом деревенском круглом лице. Голубенькое платье придавало некоторую стройность её тяжелой фигуре. Зеленая косынка прикрывала её длинную шею, внезапно открыв, что Луиза не то что молода, а даже юна.

– Это мадам, это непременно мадам!

Письмо оказалось от Льховского, однако Луиза настойчиво заглядывала через плечо то с одной, то с другой стороны:

– Мадам любит мосье, очень любит?

Он отбросил письмо не читая, сказал, лишь бы отвязаться скорей:

– Не знаю.

Луиза всплеснула руками, расширив глаза:

– Но ведь это же просто узнать!

Он с удивлением взглянул на неё:

– Не думал об этом. А как?

Она живо спросила, глядя на него с сознанием своего превосходства:

– Мадам бранит вас, мосье?

Эта мысль поразила его. Он без улыбки кивнул:

– Да, разумеется, как не бранить. Сперва ей очень не нравилось, что не делаю ничего, потом стало не нравится то, что я слишком занят делами.

Луиза захлопала в ладоши и засмеялась:

– Вот видите! Любит ужасно!

Он возразил:

– Пусть бы любила таким, каков есть.

Она посмотрела мечтательно и протянула:

– Это было бы замечательно, только этого никогда не бывает, ни с кем.

Какая неожиданная, какая странная мысль! Над этой мыслью следовало бы хорошенько подумать. Он только сказал:

– Спасибо, Луиза. Вам можно идти.

Она убежала вприпрыжку, громко топая новыми башмаками, у которых оказались квадратные, должно быть, железные каблуки.

Он должен был запереться, чтобы впредь никто не мешал, но из деликатности не решался на столь обыкновенный поступок. Сморщившись, почесав кончик носа, он согласился, что лучше оставить, как есть, чем заводить досужие толки и сплетни, и перечитал последнее, что написал.

Что ж, пожалуй, теперь можно безбоязненно отправляться к Ильинским… где она ждет, где музыка прозвучит… именно та… он уже слышал её: о, богиня… тонкие пальцы словно бы снова тронули клавиши… слабые аккорды словно бы снова сказали:

«Ты сильный, вот ты и вспомнил об этом, а я давно говорила тебе, и путь твой ещё не окончен, теперь ты узнал…»

Вновь стиснулись зубы, разгорелись глаза. Вся картина раскрылась, но писать он больше не мог. Что-то сбилось, что-то расстроилось в нем. Потерялся какой-то внутренний ритм.

Он походил, надеясь размяться и продолжать, попробовал небольшую сигарку, в раздумье посидел у окна, ожидая, что вот выскочит ритм, и пойдет, и пойдет.

Под окном болтали няньки в белых чепцах, ребятишки в пестрых платьицах, в коротких штанишках сосредоточенно рылись в чистом мелком желтом песке.

Он отошел от окна, всё без ритма, погладил голое темя, весело фыркнул:

– Сто гульденов!..

Нехотя спрятал рукопись в стол, старательно подергал, хорош ли замок, бормоча:

– Избави Бог!.. Шутить такими вещами нельзя!..

И взглянул на часы.

До обеда оставалось около часа.

Луиза отняла этот час дурацкой своей болтовней, но он качал головой и смеялся:

– А косынка-то, а косынка!..

Он забавлялся, прощая ей так глупо украденный час, уже твердо уверенный в том, что впереди ещё много часов, так что без этого одного он как-нибудь обойдется, и было приятно ощутить себя таким щедрым и бодрым, то есть таким, каким был всегда, только не выходило случая таким себя ощутить.

Он припомнил, что дня через три сбирался уехать в Париж. От этого стало ещё веселей. Он уже любил Мариенбад какой-то особенной, кажется, благодарной любовью.

Старик Гете оказался, как всегда, прав.

Все-таки до обеда оставался ещё целый час. Он прикинул, куда бы пойти. На месте ему не сиделось. Обнаружил, что всюду готов был пойти, но в отдельности Гн хотелось идти никуда. Лучше всего было бы пошататься без цели. Вот и прекрасно, и он побрел наугад.

Светило большое летнее солнце, беззаботно шелестела потемневшая густая листва, под каблуками приятно поскрипывал чистый песок, точно кто-то нарочно по песчинке его перебрал, как хозяйки перебирают крупу, и в душе была беззаботность, как в этом солнце, в этой листве и в этом песке. Он больше не думал о печени, о расстроенных нервах, о тяжком бремени сорока пяти лет. У него словно не оставалось ни печени, ни нервов, ни лет.

Он посерьезнел, лишь сделав порядочный круг. Только тогда припомнилось вновь, что все-таки болен, что печень ноет, а нервы трещат, однако мысль о болезни не вызвала беспокойства, тем более тоски и хандры. Он верил, что уж теперь его не остановит никакая болезнь. К тому же явилось желание, какого не являлось давно: захотелось стать абсолютно здоровым, причем захотелось тревожно и страстно. Он спросил себя: что за бред? Ответ пришел сам собой и был очень прост: он по опыту знал, что пойдут несчетные силы в роман, что необходимо как можно больше запасти этих сил. Он не пожалел бы и жизни, лишь бы закончить его, но роман, в сущности, ещё предстояло начать, и все-таки лучше остаться в живых. Он тут же сочинил афоризм, что прежде жил, чтобы сохранять расшатанное трудами здоровье, а нынче желал иметь здоровье воля, чтобы жить.

Он пожмурил глаза и улыбнулся с мальчишеским озорством:

«Экая хитрость!.. А всё для того, чтобы слушаться рыжего немца и с примерным послушанием брать его пресловутые ванны!.. Шельмец!..»

Он иронически повертел головой, выбросил вперед трость, опять как мальчишка, который вот-вот рубанет прутом-саблей чертополох, ещё раз обозвал себя шельмецом и даже пройдохой и отправился к процедурам совершенно довольный собой.

Ему приказали раздеться. Он выполнил приказание, точно своим голым видом кого-то смешил, аккуратно развесил одежду и с комическим видом прикрылся рукой.

Грязь оказалась черной, как деготь, густой, как глина русских дорог, а на вкус отвратительной, точно касторка, поскольку он не сдержал любопытства и лизнул-таки её языком.

Он постоял над ней, обреченно вздохнул и втиснул в неё свое белейшее чистое тело.

Черная жижа оказалась теплой и защипала кожу довольно приятно, похоже на то, что кто-то слегка его щекотал.

Он выбрал из-под себя какие-то палки, комки, устроился как можно комфортней и удовлетворенно затих.

Санитар в клеенчатом фартуке перевернул пирамидку часов, и песчинки бесшумно посыпались из одного сосуда в другой.

Он не думал о времени. Он потешался, подтрунивал над собой:

«Хорош, должно быть, очень хорош!.. Явиться бы перед Юнинькой в благодарность за предсказание в этаком виде, то-то было бы криков, причитаний и слез!..»

В тот же миг перед ним предстала вся картина визита, он видел даже отчетливые следы своих грязных ступней на чистейшем паркете гостиной и вообразил панический ужас гостей.

Он хохотнул.

Санитар поглядел на него с беспокойством.

Он тотчас изобразил невозмутимость египетской мумии.

Санитар отвернулся и придержал под руку розовотелого, совершенно круглого толстяка, который в точно такую же черную жижу никак не решался войти.

Он прыснул у них за спиной.

Чуть не силой уложив толстяка, санитар с сердитым лицом зашагал, направляясь к нему.

Он дремотно повел на него бессмысленным взглядом.

Санитар в сердцах поглядел на часы.

Он выпрыгнул из ванны что-то очень уж бодрым, как ему показалось, одним богатырским прыжком. Вид его был бесподобен. Он встал перед зеркалом и полюбовался собой. Спокойно глазеть на такое дикообразие было нельзя. Он принял грозную позу римского императора или трибуна, этого он не успел разобрать, с правой рукой на левом плече, с горделиво откинутой назад головой. На белом лице, не тронутом грязью, играла шельмовская улыбка. Всё прочее было черно, шероховато и скользко. Припомнилась юность, театр, репетиции Шаховского. Он выдвинул ногу вперед, выкинул руку и медленно раскатил, картавя, выкатывая расширенные глаза:

– В решеньях я неколебим, подобно

Звезде Полярной: в постоянстве ей

Нет равной среди звезд небесной тверди.

Всё небо в искрах их неисчислимых;

Пылают все они, и все сверкают.

Но лишь одна из всех их неподвижна;

Так и земля населена людьми,

И все они плоть, кровь и разуменье;

Но в их числе лишь одного я знаю,

Который держится неколебимо,

Незыблемо; и человек тот – я!..

Он с хохотом бултыхнулся в ванну с чистой водой.

Санитар, подскочивший к нему, смотрел на него ошалело.

Он фыркал, плескался в теплой воде, как ребенок.

Санитар на всякий случай держался от него в стороне.

Он поднялся розово-свежим. Хотелось безудержно петь. Он одевался, бессвязно бормоча себе под нос то одно, то другое. Ни одной песни он почему-то не знал наизусть и, не смущаясь, наполовину припоминал, наполовину придумывал сам, а местами просто мычал, дразня себя между мычаньями:

«Статский советник… сорок пять лет… стыдитесь, милостивый государь… ох, постыдитесь…»

Из процедурной он вышел походкой танцующей. Он мычал и мурлыкал дорогой. Он продолжал напевать в обеденной зале в перерывах между блюдами. Отправился напевая гулять. Издали узнал вразвалку шагавшего адмирала и широко махнул ему шляпой.

Адмирал отозвался своей, однако глядел отчего-то сердито.

Иван Александрович без обиды подумал:

«Откровенности вчерашней стыдится…»

Приблизился, широко улыбнулся, подал дружески руку:

– Слыхали, Андрей Иваныч, французский посол покинул Рим. С чего бы так? Ваше мнение как человека военного.

Адмирал так и вспыхнул, язвительно проклял паршивого наглеца, укравшего себе имя Наполеона, без причины наименовав себя Третьим, тогда как, по всей вероятности, папашей его был Дюрок, заодно и Наполеону Первому прохвоста сказал вкупе со всей корсиканской родней и совершенно переменился в манерах, в лице: то и дело крутил перед носом крепко стиснутый костистый кулак, гневно брызгал слюной, словно командуя, раскатывал сиплый от всех ветров голос, а потом стал доверчив и прост, как вчера.

Иван Александрович почти не слушал его и всё улыбался. Ему хорошо было неторопливо шагать тенистой аллеей, размышлять о своем, отвечать на внезапный вопрос первой попавшейся фразой и возвращаться к своим феерически клубившимся мыслям. Только они, разумеется, и были по-настоящему любопытны ему, только они вызывали улыбку, но он нарочно не отпускал от себя адмирала, который не позволял ему волноваться напрасно, не допускал и мысли побежать сию минуту к себе и приняться за прерванный труд. Он знал, что уже нынешний день этого делать было нельзя. Надобно, чтобы мысли его настоялись, как в бочонке вино, а он бы успокоился, отдохнул, сосредоточил себя, иначе растратил бы весь задор в один день, ночью не спал, а утром не смог поднять головы, был бы потерян весь завтрашний день, а он обязан был отдохнуть и на утро приготовить себя, и он шагал с адмиралом, слушал его рассказы о море и думал о женщине, с которой предстояло встретиться завтра.

С трепетом явился он к ней на свидание.

Она предстала совершенно иной, и он растерялся, он не поверил, не принял её. Ему так хотелось удержать тот хотя бы и неопределенный, смутный, но давний, сердцем слышимый образ. Та, иная, больше влекла, больше пленяла его. Та была дерзкой, властолюбивой и страстной. В той словно кипела и билась неукротимая женская мощь. Уж та бы встряхнула Илью!

Однако, взяв в руку перо, он скорей угадал, чем успел подумать словами, что такая, встряхнуть не успев, перепугает Илью, несмелого, робкого, мягкого, и тот не посмеет даже приблизиться к ней, к тому же с таким характером женщина священным долгом почтет перекроить любимого вкривь и вкось по своему капризному разумению, скорей раздавит, сломит, растопчет, чем возродит.

Он видел, что с ней придется расстаться, а душа, любившая именно ту сопротивлялась крутой, неожиданной перемене, а новый образ был к тому же туманен, ещё неопределенней, чем прежний, новый образ ещё надлежало найти, полюбить и создать. А тут иная настигала напасть: обдумывать, дожидаться не было сил, всё спешило, кипело, порывалось вперед, по телу пробегала дрожь нетерпения, и он обмакнул в чернила перо, спеша и волнуясь, начал писать, пока не о ней, но так верил своему вдохновению, что точно брал для начала разгон, чтобы в полную силу вдохновение заработало уже на ходу, он надеялся, что вдохновение выручит в нужный момент, а пока торопливо повествовал, как внезапно переменился Илья:

«Встает он в семь часов, читает, носит куда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги или, по крайней мере, самоуверенности…»

Повествовать о такой перемене оказалось приятно, легко: он сам переменился в три дня, это краски загорелись у него на лице и в его глазах блеснула отвага. Правда, причины были не те, и сравнивать было нельзя, однако причины он менял на ходу, и собственный опыт, преобразившись, без промедления перевоплощался в опыт другого.

Однако ж она…

Её так и не было, тогда он подходил к ней всё ближе.

Тревожней, с каждой минутой тревожней становилось ему.

Вот шаги её захрустели по дорожке в саду. Вот начертал он имя её. Вот мелькнула она, как виденье. Вот подошла совсем близко. А он всё не видел решительно не видел её! Он только чувствовал, что она тоже прекрасна, как та, однако прекрасна по-своему.

Как?!

А никак. Он лишь слабо улавливал спокойную улыбку её, писал о ней, а всё ещё писал не её.

Нервы не выдерживали дикого напряжения. Он вскочил в исступленном смятении. Вместо сигары он попытался обрезать перо, и перо с сухим треском сломалось в дрожащей руке. Он с недоумением поглядел на кривые обломки, не понимая, в чем дело, наконец отшвырнул их прочь от себя и схватил, волнуясь, сигару, но сигара тотчас вывалилась из трясущихся рук. Он нагнулся, поднял её, закурил, захлебнулся жадным глотком, кашлем зашелся, вскрикнул сквозь колючие слезы:

– Черт побери!

Засмеялся отчаянно, злобно, сделал три больших быстрых шага, вернулся, замер на месте, как столб.

Такую женщину он нигде, никогда не встречал. Всё было просто, свободно, естественно в ней: и слова, и поступки, и внешность.

Глаза его сузились, крылья носа вздулись буграми, дрожало мелкой дрожью лицо.

Он ловил, он удерживал мелькнувшее что-то, а что-то от него ускользало, грозило растаять, теряя первую, тоже невнятную форму, как уже приключилось однажды, когда она явилась к нему, а он не сумел её удержать.

Он схватил другое перо, на всякий случай приготовленное, по счастью, чтобы ничто не задерживало труда.

Перо немилосердно скрипело и рвало бумагу, но уж он остановиться не мог и царапал этим пером кое-как:

«У ней никогда не прочтешь в глазах: «Теперь я подожму немного губу и задумаюсь – я так недурна. Взгляну туда и испугаюсь, слегка вскрикну, сейчас подбегут ко мне. Сяду у фортепиано и выставлю чуть-чуть кончик ноги»…»

Он продолжал водить по бумаге пером, однако последние слова написались почти машинально.

Наконец перед ним вдруг встала она.

Она пришла неизвестно откуда, но он отчетливо, ясно видел её, до последней складки на платье, до цвета перчаток и лент.

Рост небольшой. Плотно жатые тонкие губы. Глядящие пристально серо-голубые глаза. И пушистые брови, одна чуть повыше другой, с маленькой складкой, в которой как будто покоилась мысль.

В каком-то неизведанном прежде блаженстве он припал к спинке стула, прикрыл глаза и почувствовал вдруг, что от счастья теряет сознание.

Но странно, непостижимо, чего и быть не могло: он терял его, а оно продолжало работать, оно твердило ему:

«Она!.. В самом деле, это – она!..»

Он вдруг испугался, что она ускользнет от него и, лихорадочно напрягая внимание, сев очень прямо, расширив глаза, впитывал черту за чертой, пока не исчезла навек, пока не ушла в бесконечность.

Она продолжала стоять перед ним, спокойная, сильная, совершенно живая.

Эта незыблемость, это постоянство видения окончательно убедило его. Он тут же поверил, не прибегая к скуке анализа и прочим уверткам ума, что она настоящая, что он её в самом деле нашел.

Он застенчиво улыбнулся одними глазами и немного, несмело краешком губ.

Эта женщина почует в Илье голубиную душу, эта женщина всё оправдает и всё простит своим чутким, пристальным сердцем, простив же, даст волю воскреснуть, даст силу, даст желание жить. Не для блеску и треску – она сделана для любви.

У него как-то странно, внезапно щипнуло глаза, и две слезы задрожали, угрожая пролиться и выдать его.

Он грустно засмеялся над своей слабостью, над своими слезами, не сознавая, отчего смеётся, почему над собой.

Лицо его точно припухло, глаза стали синими-синими, рот теперь смеялся открыто, хоть не беззаботно и не светло, однако он ощутил, что всё точно бы поюнело, точно засверкало в нем изнутри.

Он курил, наслаждаясь сигарой, наслаждаясь ещё больше победой и жизнь, которая возвратилась к нему. Ничего иного уже не хотелось ему, только жить, смеяться, курить.

Замечательно: женщина больше не покидала его несмотря ни на что. Илья уже был в её доме. Андрей просил её спеть. Всё заполнилось горькими звуками «Чистой богини». В его душе они раздавались как былые, но уже новые, более достоверные и живые, чем прежде, когда он содрогался, слушая их.

Очищенный ими, растроганный, готовясь писать, он в чернильницу обмакнул окурок сигары.

Пришлось вытряхнуть всю эту грязь и налить в чернильницу новых чернил.

Эта глупость привела его в чувство. Он сосредоточился. Он едва успевал записывать то, что видел, слышал, чувствовал, переживал. Лист был широким и длинным, как он любил, к тому же он очень плотно ставил самые мелкие буквы, почти не оставляя между словами и строчками промежутков, стремясь менять как можно реже бумагу, чтобы воображения не сбивать такого рода помехой, не растерять головокружительно мчавшихся слов.

Каждые пять минут он совершал открытие в мире души, одно поразительнее другого. Лишь только определялось ведущее настроение абзаца, сцены, главы, сами собой в тот же миг являлись живые оттенки, без промедления возникали слова, точные, ясные и простые, удачно очерчивая каждое чувство и каждую мысль, так что ему не приходилось ничего прибавлять, он только подхватывал эти слова на кончик пера и любовно, всё больше и больше спеша вписывал всё новые и новые нюансы и черточки, такие своеобразные, такие внезапные, такие бесспорные, очевидные, что о возможности существования их он не подозревал мгновенье назад, тогда как утрата их представлялась невосполнимой, без них всё было бы сухо, голо, мертво.

И вот ещё необъяснимая, замечательная черта: до какой бы крайности ни доходило его возбуждение, его слог оставался ровным, невозмутимым, спокойным, точно он не летел без оглядки вперед, а подбирал обдуманно, неторопливо слова, сортируя их в преизбытке свободного времени, часами, днями, неделями, как Николай Васильевич часами, днями, неделями подбирал и сортировал.

Время застыло. Ничего не происходило вокруг. Только картины и образы мчались вперегонки, только всё чаще мнилось ему, что уже не один злополучный Илья, а вся от века спящая Русь, такая же мудрая, такая же добрая, такая же беспечно-ленивая, не находившая высших целей по силам себе, от векового байбачества исцеляется у него на глазах, вся Русь, даже всё человечество, закосневшее в насилии, алчности и грабеже, обновляется несокрушимой силой любви всех людей ко всем людям, позабыли аренды, чины, отдавшись извечным светлым началам своим, и он, он один, Иван Александрович Гончаров, и может, и должен, и жаждет дать как можно скорей спасительный факел, вспыхнувший у него под пером.

Он не успел спины разогнуть, а уж Ольга с Ильей встретились в парке напротив.

– Ольга Сергеевна! – сказал он, трясясь, как осиновый лист.

– Илья Ильич! – отвечала она робко, и оба остановились.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здравствуйте, – говорила она.

– Вы куда идете? – спросил он.

– Так… – сказала она, не поднимая глаз.

– Я вам мешаю?

– О, ничуть… – отвечала она, взглянув на него быстро и с любопытством.

– Можно мне с вами? – спросил он вдруг, кинув на неё пытливый взгляд.

И вот они молча шли по дорожке. Тут перо вдруг замялось, остановилось с разбегу, упало, невозможно стало писать. Переживания оказались так сложны и тонки, противоречивы, неясны, скрыты от глаз, и он ощущал, что уместить их в слове не удавалось, не только в слове как в слове, всегда неуклюжем, всегда отвлеченном и потому приблизительном, но в его собственном слове, приспособленном и привыкшем передавать только будничное, мельчайшее, бытовое, какое-нибудь пятно на халате, недельный сор на ковре, а в этом единственном месте было необходимо слово иное, его словно было непременно обязано стать в этом месте пронзительным, нежным, крепко и властно забирающим за живое, чтобы дрожало, омываясь слезами, внезапно обнаженное сердце, а у него «сказал», «говорила» в каждой строке да «отвечала робко» ещё, словно язык онемел, словно нечего больше сказать.

Он раскурил вторую сигару, но, разумеется, его словам сигара не прибавила ни силы, ни новизны, и он, стиснув зубы, попробовал продолжать, как всегда:

«Она молчала, сорвала ветку сирени и нюхала её, закрыв лицо и нос.

– Понюхайте, как хорошо пахнет! – сказала она и закрыла нос и ему.

– А вот ландыши! Постойте, я нарву, – говорил он, нагибаясь к траве, – те лучше пахнут! полями, рощей! природы больше. А сирень всё около домов растет, ветки так и лезут в окна, запах приторный. Вон ещё роса на ландышах не высохла.

Он поднес ей несколько ландышей…»

И горечь, и боль, и растерянность вызвали эти простые и, показалось, бедные, пустые слова. Он все-таки слишком себя засушил во все эти проклятые годы, просиженные им в канцелярии, за безликим, бездельным канцелярским трудом, за которым слог неприметно срастался с неприметно мелевшей душой, как маска равнодушия к жизни неприметно срасталась с лицом.

Разве это любовная сцена!..

Сердце так и сжалось в ответ, и грубо сказалось:

– Каналья!

Ему стало душно, захотелось на воздух, куда-нибудь в горы, в стылую тишь векового соснового бора, вершинами уходящего в самое небо.

Он вскочил, гневным рывком поднял окно, выходившее в парк.

Оттуда, из парка, точно ждала, мирно гудя влетела пчела. В голубом, точно вытертом шелке небес висело пышное, белое облако, пронизанное огнем по краям. Под горячим ласковым солнцем сонливо млели деревья. Няньки в белых чепцах продолжали болтать, собравшись в кружок. Дети в платьицах, в коротких штанишках перебрались на траву, прыгали, хохотали, катались по ней.

А он в надымленной комнате марает бумагу, не в силах выразить то, что упало как счастье, как благодать.

Экая чушь!

По его мыслям тотчас растекся яд скептицизма, а душу полоснуло отчаянье, о том и другом за два дня он успел позабыть.

«Ты бездарен, – твердил он себе с мрачным видом, – ты абсолютно бездарен. Это было очевидно всегда. Твердили приятели; талант, мол, талант, а таланта, может быть, одна капля была, да ты потерял и её, растаяла, высохла, паром ушла, больше и нет ничего. Вот что ты сделал с собой, исполнивши долг!..»

Ему стало так горько, что он поспешно поправил себя, прогоняя желание биться об стенку:

«Вот что сделали с тобой обстоятельства…»

Пчела описала большую дугу. Он тупо глядел ей с горчайшей меланхолией вслед.

«Разве это язык?.. Каждое слово примитивно, сухо, бесцветно, как вечер. Такие слова только гадят лирические места, а лирические места… должны быть лучшими… именно лучшими в книге… иначе какая же сила любви, какой толчок возродиться?.. Язык – это сам человек, до самого дна его настоящей натуры, даже до чести и совести, если всю правду сказать, и ты, разумеется, тоже бесцветен и сух, как твой убогий язык, бездарен и пошл… не способен любить…»

Упреки были невыносимы. Горечь их разъедала его. Однако ему всё было ало. Ему хотелось ещё и ещё. Наконец он как будто от себя отвернулся, как будто рукой махнул на себя. С этим и отступил от окна.

Перед ним в его кресле сидел седой великан. Добрая усмешка пряталась в бороде и усах.

Он стремительно шагнул к великану, точно собирался совета спросить, но великан у него на глазах растворился, исчез, одна усмешка, казалось, повисла в прокуренном воздухе, намекая на что-то, куда-то маня.

Он сумрачно думал, с серьезным видом наблюдая за ней:

«Да, именно так, на твоем месте Иван Сергеевич сделал бы чудо, звуки бы пели, лились бы нежнейшие ароматы цветов, рождались и медленно гасли бы тончайшие ощущения, разумный читатель так и вдохнул бы запах ландышей, запах сиреней, и под корой его добродетельной пошлости застонала бы, зацвела бы на миг очнувшаяся от застарелого эгоизма душа, позабыв об арендах, чинах… А твой ландыш что?..»

Он шагал, скрестив руки, глядя в пол ненавистно и жалко. Тургенев смущал и тревожил его. Страстно хотелось догнать, превзойти, рисовать тоньше, писать глубже и ярче, чем Иван Сергеевич рисовал в своих отшлифованных, безупречных миниатюрах. Сами собой приходили на память слова:

«Я постоял, поднял пучок васильков и вышел из рощи в поле. Солнце стояло низко на бледно-ясном небе, лучи его тоже как будто поблекли и похолодели: они не сияли, они разливались ровным, почти водянистым светом. До вечера оставалось не более получаса, а заря едва-едва зажигалась. Порывистый ветер быстро мчался мне навстречу через желтое, высохшее жнивье; торопливо вздымаясь перед ним, стремились мимо, через дорогу, вдоль опушки, маленькие, покоробленные листья; сторона рощи, обращенная стеною к полю, вся дрожала и сверкала мелким сверканьем, четко, но не ярко; на красноватой траве, на былинках, на соломинках – всюду блестели и волновались бесчисленные нити осенних паутин. Я остановился… Мне стало грустно; сквозь невеселую, хотя свежую улыбку увядающей природы, казалось, прокрадывался унылый страх недалекой зимы. Высоко надо мной, тяжело и резко рассекая воздух крылами, пролетел осторожный ворон, повернул голову, посмотрел на меня сбоку, взмыл и, отрывисто каркая, скрылся за лесом; большое стало голубей резво пронеслось с гумна и, внезапно закружившись столбом, хлопотливо рассеялось по полю – признак осени! Кто-то проехал за обнаженным холмом, громко стуча пустой телегой…»

Так и обдало его увяданием, так и защемило осенней тоской. До ярости, до холодного бешенства, до боли в уме завидовал он чародею поэзии. Пустая телега так и стукнула за обнаженным холмом. Сырой сильный ветер так и ударил в лицо, донося до него точно бы запах грибов, одолевший запах сигарного дыма.

Он тряхнул головой, силясь прогнать наваждение, сглотнул шершавый комок, подступивший к горлу, мешавший дышать, скриплым голосом произнес:

– Мы – разные с ним…

Он знал: это чистейшая правда. Различие он чувствовал остро, однако острота не утешала его. Он думал холодно, вязко:

«Да, мы разные, непохожие, несравнимые, но… не чужие. Ему назначены эти изящные миниатюры, мне определена глубокая, тяжкая борозда, громадные пласты неподатливой жизни, и потому моё орудие должно быть иным. Его судьба наградила тонкой кистью художника, мне вручила деревенский усадистый плуг. Пусть он себе рисует свое, мне надо землю пахать…»

Губы шевельнулись потерянной, неловкой улыбкой.

Кажется, всё было верно в его рассуждении, ни одного слова оспорить было нельзя, поскольку он ощущал под рукой именно тяжесть, неподатливость плуга, но сердце продолжало просить богатой палитры, нежных, изысканных красок, ароматов полей и лесов.

Он поднял и взвесил на раскрытой ладони стопу манускрипта.

Стопа пришлась тяжела.

Он произнес, желая быть твердым, надеясь себя укрепить:

– Нет, нет и нет! У меня дело не в слоге, а в полноте, в оконченности целого здания. Как будто громадный город явился передо мной, и читатель поставлен должен быть так, чтобы охватить город весь, целиком, чтобы увидеть, где начало, где середина, конец, чтобы решить, отвечают ли предместья этому целому, верно ли расположены башни, сады, и не должно быть ему дела, служил материалом для города камень или кирпич, гладки ли кровли, фигурны ли окна. Если захочет, пусть дополняет воображением, пусть сыщет краски свои…»

Он говорил, убеждал, а все-таки твердость выходила неважной: он в глубине души понимал, что и громадное здание смотрелось бы лучше, отделай он кровли поглаже, фигурней выруби окна, такие вещи делать тоже надо уметь, и если он так пространно рассуждает о плуге, то лишь потому, что не владеет ни тонкостью кисти, ни красками, чтобы выступил в его здании не один только дикий гранит.

Он лишь оправдывал свои слабости, свои недостатки, которые невозможно ничем оправдать.

Он бессилен был перед ними.

Вот оно! Это служба иссушила его, добросовестно исполненный долг. Справедливо! Когда в последний раз он видел поля, когда срывал ландыши с каплей росы, когда вдыхал запах сиреней?

Он потоптался на месте.

Что ему делать теперь?

Он уже не мог не писать… Что ж, писать, как придется?..

Он сказал вслух, точно звуками голоса надеялся укрепить, приободрить себя:

– Слог выработался в том направлении, какое необходимо тебе. Надо писать, отдаваясь привычке, и баста!

И возвратился к перу, безучастный, холодный, и с размеренной аккуратностью исполнительного чиновника, закаленного службой, стал продолжать:

– А резеду вы любите? – спросила она.

– Нет: сильно очень пахнет; ни резеды, ни роз не люблю. Да и вообще не люблю цветов; в поле ещё так, а в комнате – сколько возни с ними… сор…

– А вы любите, чтоб в комнатах чисто было? – спросила она, лукаво поглядывая на него. – Не терпите сору?..

Он писал через силу, но сама работа понемногу увлекала его. Вновь плотнее посыпались мелкие буквы. Временами казалось, что седой великан стоял рядом, наблюдая из-за плеча, ласково усмехаясь, и от его усмешки поднималось волнение, мысль становилась острее, проницательней, точно объемней, это всё плуг забирал, а он каждую новую фразу представлял на строгий тургеневский суд, мол, гляди, глубоко ли забрал, и как будто с его одобрения тут же бросал на бумагу.

Одним духом изобразил он, как Илья с Ольгой объяснились в любви, остановился, перечитал ещё раз, перечитал и в другой.

Поднялся, приблизился к зеркалу, как на чужого, не знакомого ему человека поглядел на себя.

Щеки пылали, в висках билась кровь, буграми вздувая синие вены, а глаза-то, глаза – глаза так и горели упрямством и силой! Такие творились с ним чудеса.

«Увидел бы, тот-то, что бы сказал? Где он теперь? В Куртавнеле? В Париже? С этим, пожалуй, не стыдно явиться к нему… нет… пожалуй, не стыдно… Мол, вот, не молчу… Станет слушать, пригнувши к плечу громадную серебристую голову, играя белыми большими руками, подымется, растроганный, изящный, громадный, как башня, улыбнется полусмущенной детской улыбкой, может быть, уронит слезу, уронит, уронит, на слезы он слаб… и в медвежьи объятия заключит… Общественное счастье почует, должно быть…»

И вдруг в самом деле ощутил на спине похлопыванье его поднимающих рук.

Экие нервы-то, Господи, как разыгрались опять!

Лицо тронула странная томность, будто и вправду наконец приласкали его. Общественное счастье… тоже… придумал… такие слова…

Он в изумлении сидел над листом, когда за спиной стукнули в дверь. Он вздрогнул и крикнул, забывшись, по-русски:

– Войдите!

Явился серьезно-внимательный Франкль.

Иван Александрович едва успел прикрыть исписанный лист вчерашней австрийской газетой и привести в порядок лицо.

Рыжий немец с благородным негодованием указал на часы:

– Три часа! Вы пропустили обед!

Он с виноватым видом оглядел циферблат:

– В самом деле… Как это так?

Немец справился, напуская суровость, оглядывая его:

– Как ваша печень?

Он пощупал бок, сначала левый, затем, всполошившись, другой, и протянул, словно припомнить хотел:

– Вроде… молчит.

Немец неохотно кивнул:

– Так я и думал.

Он спросил озадаченно, удивленный и молчанием печени и загадочным предвиденьем немца:

– Неужели?

Немец ответил снисходительным взглядом:

– Лицо посвежело, желтых пятен не стало, кожа упруга, настроение превосходно – все признаки правильного действия вод!

Он пощупал лицо и сказал:

– В самом деле…

Немец покосился на стол:

– Это прекрасно! Вы перестали скучать! Скука – верная смерть для больного! Вы спасены! Ваша статистика, как я могу заключить, вам полезна… Ведь это статистика?

Он подтвердил кивком головы, и голос немца тотчас сделался наставительно-звучным:

– Это хорошо, превосходно! Мариенбад стоит того, чтобы вы его описали для русских! Если вы найдете необходимым поведать в вашей статистике и обо мне, я моим долгом почту предоставить материалы, чтобы дать возможность с правильностью и во всем объеме перечислить мои заслуги почтенным читателям. Видите ли, я первым установил, что зеленый цвет экскрементов в период лечения определяется содержанием натра в мариенбадской воде. И я в науку делаю вклад.

Иван Александрович сделал усилие над собой, чтобы ответить серьезно:

– Да, я тоже отметил: экскременты изумрудно-зеленые. Так это от натра? О, я готов в этом деле отметить ваши заслуги!

Немец выпрямился, лицо его важно надулось, голос взвился:

– Но!..

Вскинув голову, он тоже воскликнул:

– Да!..

Немец поднял палец, густо поросший рыжими волосками:

– Не более одного часа в течение суток! Воды не терпят усталости, господин статский советник! Нарушение установленного режима есть ваша погибель!

Он исправно изобразил испуг на лице, сунул руку в карман и поспешно сказал:

– Благодарю вас, доктор! Ни минутой больше! Упаси Бог!

Немец снисходительно принял монету, с той неестественной ловкостью, которая описана Николаем Васильевичем, и удалился.

Иван Александрович расхохотался в закрытую дверь, вскочил как безумный и запел шутовски:

– Не больше ча-а-аса, не больше ча-а-аса…

Взглянул на свой труд, переложил исписанные листы, не поверил глазам и снова переложил:

– Печатный лист! За шесть часов целый печатный лист! Не может быть! Да это же норма для двух, для трех недель ежедневных трудов!

Перемерял строки, мысленно переводя их в набор:

– Печатный лист со страницей!

Он был так изумлен, что присвистнул, высунул дразнящее язык и крикнул вдогонку рыжему немцу:

– Дудки! Один только час?

Глава двадцать восьмая

Чудо Мариенбада

В опустевшей зале он обедал один. Официанты, одетые в белые куртки, ели за соседним столом, потешаясь над одним из своих, круглолицым, совсем юным парнишкой. Ему удалось разобрать:

– Дурак ты, Карел. Возьми колечко за два флорина да будь посмелее, ни одна не устоит перед этим.

Он подумал, что старика Гете эти парни наверняка не читали, однако вполне разделяли трезвую мысль Мефистофеля, а у него в романе совсем другая любовь.

Время от времени именно Карел вскакивал с места и подавал, сияя глазами, влюбленный, должно быть, полуостывшее блюдо.

Иван Александрович съел без малейшего интереса пять ложек прозрачного супа, баранью котлетку, половину цыпленка и выпил чашечку кофе, после чего в полном одиночестве отправился в горы, легко одолевая подъем.

В горах стыли сосны в хрустальном покое, уходя вершинами в самое небо. Сухой жаркий воздух был пропитан запахом хвои. Зеленые ящерицы дремали на солнцепеке. Свистели малиновки в зеленых кустах.

Он забрался высоко, почти к границе лугов, и присел отдохнуть на высокий высохший пень. Над его головой величаво поднимались вершины. Между вершинами внезапными клочьями прорывалось серебристое небо. Сбоку копошилась муравьиная куча. Черные муравьи прытко шныряли у его расставленных ног. Он разглядывал длинные узкие спинки, изумляясь проворству крошечных тел, но размышлял об Илье, который узнал, часа два назад, что Ольга любит его.

Ольга, пожалуй, теперь вся целиком открылась ему, загадка исчезла. Он смотрел на неё с возрастающим восхищением, иногда забывая, что сам придумал и её и Илью, и завидовал не шутя, что такая женщина полюбила такого лентяя, пусть полюбила за голубиное сердце, за доброту, так ведь этого мало, а вот есть ли в избраннике сила творчества, сила труда?

Сидя без всякого дела на пне, наслаждаясь солнцем, муравьями и тишиной, он чувствовал искренней, чище, творчество всё безоглядней поглощало его, повинуясь своим непреложным законам, и он не всегда успевал уловить, с какой стороны приходили к нему положения, образы и слова, они приходили, и точка. Временами казалось, что кто-то рядом стоит и прямо в ухо диктует ему, а он только жадно, радостно слушал и писал всё неразборчивей, всё быстрей.

Он уже очень смутно помнил о том, что в первый день едва-едва сочинил одну строчку. Понеслись дни, когда он одним духом писал до половины листа, три четверти, полный лист, даже больше листа. Рукопись вырастала с такой быстротой, что от одного только вида её хотелось писать и писать. Он старательно замыкал её в ящик стола, чтобы вечерами она не соблазняла его, как он себе говорил, но главным образом потому, что боялся, как бы кто-нибудь её не украл.

Одиночество с каждым днем становилось всё обидней и слаще. Он был искренне рад, что в этом маленьком городке австрийского захолустья никто не мешал ему упиваться редким счастьем труда. Он с наслаждением, самозабвенно, вернее сказать, сидел в своей комнате совершенно один сряду часов по пяти, по шести. Он дивился той неподозреваемой щедрости, с какой всё новые и новые образы каждый день создавала ожившая внезапно фантазия. Его поражало, как непрестанно расширялся, углублялся и рос его замысел, когда-то мелкий и бледный, слабо вдохновлявший его продолжать, а теперь, как всё чаще представлялось ему, почти необъятный. От поэтов он слышал давно о пожаре, об огне вдохновения, о божественном глаголе, о прочем, но скептически улыбался этим гиперболам и не верил им никогда, потому что вдохновение, в сущности, со всей своей силой никогда не посещало его, то есть такое, как это. Свой первый роман он понемногу и долго писал, не превышая двух страниц в день, вернее, разумеется, в ночь, поскольку в тот год он большей частью имел возможность писать по ночам, и нынче, когда вдохновение обрушилось на него, точно с неба, он пытался проверить, походит ли оно на портрет, набросанный поэтами с такой свободой и щедростью преувеличенных красок, но не успевал ничего разглядеть, чувствуя только, что это и в самом деле какой-то пожар, который пылал до того независимо от него, что дневную работу он прекращал с неохотой, и останавливала его только физическая усталость да страх, что вдохновение оставит его, если он себя не станет беречь.

Пожалуй, он мог заметить только одно: нередко бесценная радость труд бывала смешана с грустью. Откуда бралась эта грусть? Может быть, он подозревал себя в том, что не просто женщину вводит в роман, с практической целью свой прежде ограниченный замысел превратить в необъятность, в восторг? Как знать, но всё время в душе нарастало тревожное чувство, смысла которого ему не удавалось понять. В Ольге он открывал свой невстреченный идеал. Она оказывалась той долгожданной, которая могла бы понять и его, которая помогла бы жить и ему. Он негодовал, забываясь в жару вдохновения, что именно она, по несчастью, досталась другому, и кому, и кому? Он говорил ей сам о себе, надеясь, что она услышит его. Он высказывал то, чего не поверял никому, и всё обильнеё примешивал своего во всё ещё неопределенный характер Ильи, одаривая соперника тем чистым и свежим, которое не успел растрясти по канцеляриям и цензурам, какое обнажить не решался даже перед самыми близкими, перед Старушкой, перед Лизой Толстой, особенно перед ними, а под пером пропадала застенчивость, в обличье другого, доброго увальня, он всё чаще, всё откровенней говорил о себе.

Приходила Луиза с цветами, с бельем, врывался рассерженный немец, он спокойно беседовал с ними о пустяках, удовлетворял их праздное любопытство обиняком или шуткой, они удалялись, и он возвращался к труду, словно ни на минуту не прерывали его.

Он писал с увлечением, с неистовой страстью, точно в самом деле пылал, как костер, вот бы радость была для поэтов, перебравших столько гипербол, не употребивших, кажется, только костра. Волнение доходило до бешенства и порой становилось до того нестерпимым, точно обжигало его, что невозможно было сидеть. Он вскакивал, мерил комнату большими стремительными шагами, какими никогда не ходил, почти бегал по ней, а в горячей голове всё бурлило, клокотало, кипело и, кажется, плавилось, так что он не успевал разбираться в вихре широко нахлынувших мыслей, и мысли сминали, сменяя друг друга, и он силился, торопился, бессильный замедлить их порывистый бег, надеясь навести в них хоть какой-то, пусть средний, порядок, однако мысли играючи одолевали все усилия воли, натянутые нервы становились чувствительными сверх всякой меры, слабый шорох за дверью заставлял его испуганно озираться по сторонам, точно он внезапно проснулся, раздражали приглушенные голоса за окном, он вздрагивал даже от легкого стука им же брошенного пера.

Однако физически от этого пожара он не страдал. Тем работы всё ускорялся. Слог же оставался невозмутимо спокойным, точно он как ни в чем не бывало подолгу обдумывал каждое слово, до того всё было предельно сосредоточено в нем.

Переменилось только одно: внезапно на место тревоги явилось ожесточение. Ему начинало казаться по временам, что это сам он страстно влюблен в Ильинскую барышню, и в некоторых местах уже терялось ясное представленье о том, кто в самом деле с ней говорит: он сам или этот несносный Илья?

– Жизнь, жизнь опять отворяется мне, – говорил он, как в бреду, – вот она, в ваших глазах, в вашей улыбке, в этом цветке, в Дивной богине… всё здесь…

Она покачала головой:

– Нет, не всё… половина.

– Лучшая?

– Пожалуй, – сказала она.

– Где же другая? Что после этого ещё?

– Ищите.

– Зачем?

– Чтоб не потерять первой, – досказала она, подала ему руку, и они пошли домой.

Он то с восторгом, то украдкой кидал взгляд на её головку, на стан, на кудри, то сжимал ветку.

– Это всё мое! Моё! – задумчиво твердил он и не верил сам себе.

– Вы не переедете на Выборгскую сторону? – спросила она, когда он уходил домой.

Он засмеялся и даже не назвал Захара дураком…

Иван Александрович на этом месте вскочил, заметался по комнате. Этому дураку ещё надобно было искать, а в нем было всё, обе те половины, невероятная деятельность и пламенная любовь!

Он вышел из дома в страшном волнении и повторял без конца:

– Экой счастье!

Однако никак не мог разобраться в причинах, в самом смысле смятения, было ли это счастье непрерывного, такого успешного творчества или счастье внезапно обретенной любви. Голова немного кружилась. Пальцы правой руки, измазанные в чернилах, плохо удерживали легкую трость. Тело приятно томилось усталостью, а сам он был неузнаваемо нов. Глаза глядели открыто и прямо. Их взгляд был светел и добр. Он сам был добрее Ильи. Он позабыл удерживать чувства. Они обнажились, а лицо, потерявшее маску, беспрестанно их отражало, и это нисколько не смущало его.

Вся его забота отныне была об ином. В нем уже создавались завтрашние диалоги этой странной любви. Он не разбирал, что ел за обедом, жадно слушая громкие голоса, роившиеся в его голове:

– Вот вы о старом халате!.. Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы… Бог с вами, Ольга…

– Не знаю, влюблена ли я в вас, если нет, то, может быть, не наступила ещё минута. Знаю только одно, что я так не любила ни отца, ни мать, ни няньку…

– Какая же разница? Чувствуете ли вы что-нибудь особенное?..

Он ушел из обеденной залы, позабыв о битках в белом соусе, который на прощальном обеде так лукаво и тонко расхваливал Василий Петрович.

Странная мысль восхитила его:

«Слава Богу, она не знает ещё… Слава Богу!..»

И опомнился возле самого дома, готовый войти, чтобы снова писать, писать без оглядки.

В самый последний момент благоразумие остановило его. Этого делать было нельзя. Строжайший режим. Про это знает и Франкль, иначе… И, не досказав, какие на него могли обрушиться беды, он отправился на поиски адмирала.

Адмирал сидел на скамье, однако с ним было ещё двое русских, именно русских, с первого взгляда ошибиться было нельзя.

Он все-таки подошел, улыбаясь смущенно.

Адмирал, отчего-то хмуро, представил:

– Волжины… Гончаров…

Об этих Волжиных он не знал решительно ничего, но и с ними был встретиться рад. В нем всё как будто светилось, как будто звенело, негромко и нежно. Люди были необходимы, приятны ему, все люди, какие ни есть, и он беспечно и весело разглядывал их.

Волжин с невозмутимым видом поднялся навстречу и подал руку в парижской перчатке, то ли задумавшись о чем-то своем, то ли не придавая значения таким мелочам, однако и помимо таких мелочей отнести его к порядочным людям было нельзя, всё в нем и на нем было точно случайным, с чужого плеча, не свое.

Волжина осталась сидеть, подняв кверху остренький нос, маслянисто поблескивая мелкими глазками. Она неотступно и сильно следила за модой, не отставая от неё ни на шаг, но цвет её платья был ярко-желтым, к тому же платье чересчур облегало её раздобревшее тело, собравшись складками на животе.

Она жеманилась по-французски:

– Жеан Александрович, о, я вас отлично знаю, отлично…

Как бы славно он вышутил её неделю назад, но нынче, с этим тихим звоном в груди, позабыв свои шутки, он улыбнулся открыто и вежливо поклонился.

Она засмеялась полунатянуто, полуигриво и повела странно мелкими, обильно подкрашенными глазами:

– О, вы знаете женщин! Но, ради Бога, скажите, что вы в нас цените больше всего? Какое достоинство, я имею сказать? Я полагаю, в первую очередь ум?

Он добродушно ответил:

– О, да, конечно, тоже и ум, однако позвольте заметить, сударыня, в ум не поцелуешь.

Она отвернулась игриво, стреляя глазами, и отмахнулась рукой, тоже пухлой, тоже обтянутой тугой длинной перчаткой:

– Вы опасный, вы о-о-очень опасный человек!

Эти глупости, к его удивлению, нисколько не задевали его, может быть, потому, что он сразу увидел, что эта Волжина абсолютно не походила на Ольгу, из чего же думать об ней? В избытке благодарности за это несходство он готов был пуститься расхваливать даже её недостатки и потому ответил самым искренним тоном:

– Вы чересчур любезны, мадам.

И ждал с любопытством, чем она ещё удивит, но её способности, кажется, этим и ограничились, и вместо неё рассеянно выступил муж:

– Ваше имя известно в административных кругах.

Только известности в административных кругах ему и недоставало сейчас, но он кротко снес даже это и равнодушно сказал:

– Недоразумение, уверяю вас, вы слишком любезны.

Адмирал всё мрачнел и мрачнел, дымя толстой сигарой, наконец с горечью выдавил из себя:

– Только что и России. Вести дурные.

Ну, адмирала было особенно жаль. Он попытался утешить его:

– Полно, Андрей Иваныч, дурные вести в наши дни невозможны.

Адмирал далеко в сторону зашвырнул совсем короткий окурок, обтер лысину угловатым движением и нахлобучил шляпу почти на глаза:

– Государь изволил выехать за рубеж. Его отсутствием пользуются, дабы оставить дело освобождения. Мол, спокойней по-старому, да и сытней.

Он не поверил, что всё ещё возможно огорчаться подобными вздорами, такая впечатлительность показалась ему настолько смешной, что он рассмеялся и подтвердил:

– Многим в самом деле без свободы покойней и, конечно, сытней.

Сморщившись, болезненно покрутив головой, адмирал отозвался безнадежно и зло:

– Вот именно: покойней, сытней. Севастополь, ироды, позабыли, на позор наш им наплевать!

Волжин заговорил без пауз, бесцветно и ровно:

– Растеряны все, веры не слыхать ни во что, за границу бегут, одни к Александру Иванычу на прогрессивный поклон, другие к рулетке, третьи к парижским кокоткам, денежки за русский хлеб проживать. Сверху донизу быт перестроить? Помилуйте! Этого не хочет никто!

Иван Александрович безмятежно сказал:

– Да пусть их бегут, не впервой.

Адмирал изумился, гневно сверкнув потемневшими зрачками маленьких глаз:

– Как это пусть? Как это пусть?

Он обвел всех внимательным взглядом и ещё острей ощутил, что переживает необычное, странное состояние, точно он ко всему внешнему сделался равнодушен, не замечая, хоть и видя отчетливо, ни ломливой пошлости Волжиной, ни очевидной тупости её надутого мужа, ни наивного негодования адмирала, вот словно бы так, что они были, но и не было их. Он точно над всем внешним поднялся куда-то, точно ушел от всего, что существует, живет, потому что всё это не касается сущности жизни. Он делал дело, в котором именно сущность жизни угадывал не только назад и сегодня, но и вперед, близко ли, далеко ли, но и вперед, может быть, самое важное, неизменное жизни, он это каким-то образом знал, и всё, что той сущности не касалось, представлялось странной, бесполезной возней. Ну, отправился государь за рубеж, не, остановят дело освобождения на месяц, на год, на пять лет, что из того? Легко ли подняться с дивана? А если поднимутся, так на что, на какие дела? На новые-то аренды, на новые-то чины? Выступят ли наружу светлые-то начала души? Вспомнят ли, что все люди братья? Станут ли друг друга любить?

Нет, нынешний день он окончил работу и только завтра продолжит её. Он отдыхал между сегодня и завтра и потому не придавал особенного значенья тому, что ему говорили, что он сам отвечал. В сущности, всё это было необязательной, пустой болтовней, однако каким-то неожиданным образом выходило, как вдруг осторожно протиснулось в его размышления, что именно эта необязательная, случайная болтовня на прогулке тоже какие-то песчинки несла в его дело, какую-то каплю свою, и он насторожился невольно, и лицо его не было равнодушным, и в голосе прозвучала спокойная сила:

– Да, я говорю: ну и пусть! Прежние лица мертвы для всякого дела, и Россия, как женщина, гонит от себя мертвецов. Ей живых подавай, энергичных, умелых. Довольно с неё болтунов, прожектеров и блудников.

Вниз ладонью вытянув руку, Волжин раздвигал короткие пальцы, сдвигал их и вновь раздвигал, говоря:

– Откуда их взять-то, этих, энергичных, живых?

Он руками развел:

– Вот именно: где?

Адмирал взглянул растерянно и в то же время сурово:

– Да ведь этак остановится всё, ежели все разбегутся?

Он широко улыбнулся:

– Жизнь-то идет, это значит, что старое отживает свое, медленно, к сожалению, не в один миг, как нам бы хотелось, но обязательно отживает, непременно, это закон, и если нынче все недовольны, все, даже те, что бегут, это признак хороший, признак движения. Обновляется жизнь.

Волжин сетовал безучастно, по-прежнему двигая пальцами:

– Дворовому исполнилось пятьдесят – на пенсию, месячину ему подавай: хлеб, крупу, сахар, мясо, а мужики всё одно из деревни бегут, работать становится некому, доходов нет никаких.

Как никаких? Да на какие шиши ты в Мариенбаде торчишь? В нем шевельнулось слабое сожаление. В сущности, перед ним сидел неблагодарный, погибающий человек, здоровый вполне, в цвете лет, однако беспомощный перед жизнью, колыхавшейся, как океан. Хотелось осмеять, хотелось и ободрить его, и он сказал своим новым голосом, сильным и звучным:

– Главное, хорошо ли тем, которые кормят нас всех.

Волжин ответил уклончиво, убрав руку, глядя в землю, истоптанную сотнями ног:

– Нынче они как чужие в чужой стороне, не желают сделать что-нибудь больше того, что требуется от них, кое-как бы обеспечить себя, хлеб да квас, до прочего им дела нет.

Он посоветовал мирно:

– Дайте свободу, пусть живут, как хотят.

Даже нос у Волжина стал беспомощным и печальным, а голос и вовсе потух:

– Освободишь – разбегутся, запустеет земля, крапивой да лебедой зарастет.

Он живо осведомился:

– Это куда же они?

Волжин ответил с уверенным безразличием:

– Сбегут в города.

Вдруг стало досадно, но не на Волжина, а на себя. Он давно изведал силу и бессилие слова. Никакое слово не переменит того, что бессильно меняться по природе вещей. Вот этого, Волжина, не переменишь, не воскресишь, полезного дела в руки не дашь, себя кое-как обеспечил, вид европейца, воды и прочее, а Джо других дела нет, потому и жалуется на тех, на других, на кормильцев земли, а тот, кто живет для других, причины бедствий ищет в себе. Спорить-то из чего? Кого убеждать? Силы транжирить, необходимые силы…

Он вдруг взглянул на Волжина, как обычно глядел, то есть сонно и вяло: вы, мол, беседуйте, а мне всё равно.

Тем временем Волжин разглядывал ровную землю без смысла в глазах, возле ног чертя концом трости кривой треугольник, раз за разом проводя по каждой его стороне.

Вялость тут же и соскочила с него: за этим безмысленным взглядом, за механическим жестом он разглядел, что Волжин, пусть недалекий, человек слабой воли, страдает, мечется, не видит пути для себя, разумеется, для себя одного, а всё же страдает, и это страдание оказывалось удивительно близким, понятным ему, жалость тронула мягкое сердце, захотелось утешать и оплакивать и, может быть, даже спасти своим несомненным, бодрым желанием жить. И, глядя с участием, он решительно опроверг:

– Не сбегут. Кому выгодно, тот останется непременно и работать станет за пятерых.

Конец черной трости застыл у основания треугольника. Волжин недоверчиво поднял глаза.

Иван Александрович тотчас и заспорил с собой, что одной выгоды мало и для хозяйственной деятельности, тем более для самого человека, поскольку светлые-то начала требуют своего, в то же время догадываясь по выражению глаз, что несчастный владелец душ и земли поохает, посетует на неодолимые обстоятельства жизни, а кончит все-таки тем, что, вопреки всем своим выгодам, здесь, за границей, свои последние средства проест, без пользы для себя, в убыток именью, в убыток стране, однако все-таки ухватился за минуту внимания, на что-то надеясь, и с силой, звучно сказал, как редко когда говорил:

– Жизнь мудра, вы ей не мешайте, а она свою колею непременно найдет. Идите с ней в ногу, делайте, чего она хочет, а не против неё.

Волжин воскликнул, как будто даже испуганно:

– А как не найдет?

Ему смешон был этот испуг. По его наблюдениям выходило, что слишком многие страшатся этого вечного, глубинного, неторопливого движения жизни, не зависимого от нашей воли, от наших личных желаний, а всё пыжатся как-то поправить и направить её, затрачивая массу усилий ума, и колючая острота уже зазмеилась в углах его рта, но он отчего-то не дал ей ходу и добродушно сказал:

– Ну, миллион-то лет находила, без нас.

Волжин улыбнулся несмело, подумал, неподвижно глядя перед собой, словно бы проникая в свойства начертанного им же самим треугольника, и вдруг размашисто пронзил своё творение тростью.

Адмирал, сдвинув шляпу, вздохнул тяжело:

– Не верится что-то, чтобы жизнь сама, без нашего ума, без наших усилий, отыщет верную колею.

Он улыбнулся доброжелательно, мягко:

– Больше веры нам нужно терпение. Следить за ней надобно. Ждать, куда именно она повернет. Тогда приложит наш ум и наши усилия.

Волжина подхватила с театральным восторгом:

– Это мои слова! Буквально, буквально – мои! Я твержу и твержу: терпение – наилучшая из добродетелей! Если денег нет, деньги можно занять! Волноваться-то из чего?

Он и ей улыбнулся почти без иронии:

– Надеюсь, терпите вы не так часто?

Она захохотала, загадочно поглядывая на мужа:

– О, нет!

Волжин, отведя глаза в сторону, извлек папиросницу и безжизненно предложил:

– Угоститься извольте.

Иван Александрович изволил принять регалию высшего сорта, дос амигос, на островах такие вручную свертывают рабы.

Волжин, не снимая перчаток, выбрал такую же.

Регалия была крепкой, с ароматом терпким, но тонким и нежным. Иван Александрович этот сорт не позволял себе никогда, ему и шестирублевые сигары представлялись подчас дорогими. Он тут же вновь подивился себе: ещё сутки назад он не оставил бы подобного расточительства без язвительной шутки, а тут вдруг произнес, с удовольствием выпуская мягкий дым из ноздрей:

– Пятнадцать за ящик?

Вертя в пальцах смуглое тело сигары, забыв её раскурить, Волжин без выражения, безлично поправил его:

– Двадцать пять.

Он все-таки не смог удержаться, вероятно, задетый безразличием тона, и похвалил, прищурив глаза:

– Ну, я вижу, в этом деле вы прекрасный знаток.

Волжин поглядел на него, вскинув голову, и поблагодарил с неожиданной теплотой:

– Благодарю вас, спасибо, Иван Александрович. С вами как-то надежно… вы твердый какой-то… спокойный…

Он улыбнулся, почти равнодушно выслушав похвалу, и сказал:

– К сожалению, спокоен я не всегда.

Волжина так и застрекотала в ответ:

– Этого не может и быть, и в коем случае, что вы, я никогда не поверю! Вы несправедливы к себе! О, вы невозмутимы, как Бог!

Он пошутил:

– Толстоват я для Бога, вы не находите?

Она обворожительно улыбнулась:

– Вот, вы и шутите так.

Волжин позавидовал с грустью:

– Мне бы ваше спокойствие…

Он подхватил:

– А вы мужиков отпустите и покоритесь судьбе – духом воспрянете, спокойней не может и быть.

Волжин попробовал наконец закурить, точно он именно о сигаре напомнил ему, делая это неторопливо, ломая спички, неуверенно бормоча:

– Куда же я?

Он успокоил, и его голос действительно твердо звучал:

– У вас будет земля, с землей вам тоже хватит хлопот.

Волжин зажал новую спичку в кулак:

– Что мне делать с землей?

Он предложил:

– Ну, не землей, так займетесь другим.

Волжин развел руками и выронил и спичку и трость:

– Я всю жизнь повелевал мужикам, что сеять, когда убирать, и больше ничему не учился.

Нагнувшись за тростью, о которой Волжин, должно быть, забыл, адмирал пробурчал раздраженно:

– Научитесь, эка беда.

Волжин подумал, подумал и озадаченно протянул, приняв трость, поблагодарив адмирала кивком головы:

– Научиться? Чему? Да и лета не те, я уже не смогу.

У него вырвалось резко:

– Попробуйте научиться, не то…

Однако нынче он никого пугать не хотел да и видел, что Волжина пугать бесполезно, пропал человек, и внезапно угроза превратилась в безобидную шутку:

– … некому станет угощать нас регалией дос амигос.

Волжин расцвел благодарной улыбкой.

Адмирал махнул с безнадежным видом рукой.

Иван Александрович бросил окурок, приподнял шляпу, извиняясь, что очень спешит, и бодро, весело побежал кружить по аллеям, желая лишь одного: чтобы день этот длился и длился, но ушел поскорей. Надо было ходить и ходить, уставая, набираясь умственных сил, а завтра опять:

«Здравствуй, Илья! Как я рад видеть тебя!»

Он возвратился домой к урочному часу, сбросил сюртук, приготовил постель, однако спать не хотелось, а прежде казалось, что после долгой прогулки он валится с ног.

Он растягивал, сколько возможно, сигару, бродил без цели по комнате, приготовил в стирку белье, оглядев с пристальным вниманием все свои метки, проверил чернила и перья, наконец, решив, что не спит оттого, что нечем дышать, поднял окно.

Из окна потянуло прохладой. За бледным пятном, косо падавшим из него, стояли деревья неподвижной черной стеной. Несколько звезд едва пробилось на низком облачном небе. Всё замерло, спало, едва слышались слабые шорохи ночи.

Он слушал, глядел, но и мертвая тишина не успокаивала его. Уже волновала работа, которую он завтра начнет. Хотелось писать или делать что-то ещё, лишь бы действовать, делать, не стоять, не сидеть сложа рук. Память то и дело без смысла возвращала толки адмирала и Волжина, и он тоже принимался гадать, надолго ли заглохло дело освобождения и, если не заглохло совсем, так куда повернет. Вдруг стало досадно, что с чужими людьми, от волнения внезапно двинутого романа, говорил чересчур откровенно, открыто, а в то же время хотелось продолжать говорить, говорить откровенно, открыто, хоть до утра. Но хуже всего было то, что он перестал выносить одиночество, сделался беспокоен, жаждал видеть чуть не толпы людей, и чтобы все говорили, все обращались к нему, а он отвечал.

Ни отзвука, ни привета не доносилось за безмолвно черневшим окном, хоть шевельнулось бы что, хоть бы вышла луна.

Он отвернулся, поправил огонь, подумал о Городе, о доме Старика и Старушки.

Сидел бы сейчас в уголке, она бы играла, он бы наслаждался игрой. Как всегда, ничего бы не сказал о себе, да и не было бы потребности что-нибудь говорить.

Хорошо бы написать ей пять слов…

Он присел к столу с этим неопределенным мечтанием, придвинул лампу поближе, достал самой лучшей почтовой бумаги, осмотрел, хорошо ли перо.

Разумеется, сплетни пойдут, разговоры, догадки, отчего это пишет он к ней, а не к мужу, не к старым друзьям, имя женщины затаскают, запачкают, это сделать легко.

Однако была неизбывна, тосклива потребность рассказать о себе, хотелось ера, точно утро настало, энергия всё прибывала, надо было писать, но ещё доставало благоразумия, духа оставить роман до утра.

Конверт с письмом Льховского попал ему на глаза. Он, нисколько не медля, с радостью вывел:

«Насилу я дождался от вас письма, любезнейший Иван Иванович: судя по тому, как оно коротко и голо, я догадываюсь, что с вами делается. Но это во мне глубокомысленного смеха не производит, а скорее таковую же печаль. Я думал, что подобные безобразные проявления страсти, как Ваше, на мне и кончились, то есть на современном мне поколении и воспитании, и что при анализе оно невозможно. Вы согласились, что вы – донкихот: а рассмотрели ли Вы, определили ли Вы, какой Вы грубый эгоист в этом деле? Вас трое: она, Вы и он – её роль лучше всех, выгоднее: она страстно любит одного и любима другим; он не любит и любим – ему хуже всех. Вдруг пристаете Вы, гремите проклятием против так называемого «падения» и надаете сами с нею по девяти раз в сутки. Что это такое? Он её бьет, говорите Вы: да и Вы, кажется, обращаетесь с ней (относительно, сколько позволяет Вам воспитание) так же грубо. Вы даже замахнулись на неё или толкнули ногой… Отчего же это? Что же всё это значит? Мне это всё напоминает анекдот, рассказанный Пушкиным в его статье об американцах, что один дикий вошел в шалаш, увидел, что двое других диких дерутся между собой; не вникнув в причину ссоры, он бросился в драку и откусил одному нос, а другой откусил ему… Ах, дай Бог мне застать Вас с носом! Желаю даже, чтобы Вам скорее натянули нос…»

Он тихо засмеялся и положил перо.

Пусть не сует свой нос…

Распрямился, побарабанил пальцами, глядя в немую черноту за всё ещё раскрытым окном.

Носится с глупой, неверной бабенкой, а в типографию носа не кажет, знаем мы их. И «Фрегат» выпустят – только ахнешь и нос отвернешь.

Он не выдержал, стал продолжать, и перо его стало презрительным:

«Зачем Глазунова приказчик приходит в недоумение по поводу моего текста: вот забота! Пусть недоумевает лучше по поводу типографских ошибок. Велите оставить Фаддеева в покое: ведь в начале письма сказано, что оно написано после всех других, следовательно, и Фаддеев был на сцене. Жаль, что они возятся со шрифтом и не послушались меня: у меня не меньше их смысла и вкуса. Жаль также, что Вы хотите посылать корректуры к Ефрему Ефремовичу: не хотелось бы мне этого по разным причинам, между прочим и потому, что едва ли это было бы не бесполезно: дело для него совсем новое. Притом Вы говорите, что Глазунов хочет взять ещё корректора, тогда бы Вам оставалось только пробегать листы слегка. Из этого я заключаю, что драма в ходу… Если это так, делайте, как вздумайте, то есть если Вам вовсе нельзя прочитывать ни разу, то, конечно, лучше в таком случае посылать к Барышову. О предисловии Вы не пишете ничего: я опять вывожу заключение… Не забудьте по крайней мере, если не будет его, дать вместо предисловия мою выноску, напечатанную при Ликейских островах…!»

Тут им овладело грустное беспокойство. Господи, никому ничего нельзя поручить, никто простейшего дела не умеет исполнить, как ни надеются либералы переворотить одним махом всю Русь, не хотят да и только приняться за труд, а ему, как нарочно, «Фрегат», почти брошенный перед отпуском, как сирота, становится всё дороже и ближе. Уки чесались отправить горький упрек неисправному другу, да с русским человеком, видать, не поделаешь ничего, в особенности когда русский человек влюблен без ума. О своих делах, поди, позабыл, что уж толковать об чужих?

Бог с ним, пусть таскает корректуры к Ефрему.

Он опять походил, постоял у окна.

Видать, за окном надвинулась черная туча, как он заключил из того, что порывами налетал сырой теплый ветер, деревья шумели беспокойно и жалобно, точно просили их не качать. По всей вероятности, с запада приближалась гроза.

Так вот отчего он не спал: он задолго почувствовал её приближение. В нем тоже скопилось электричество взбудораженных сил. Нетерпеливей, настойчивей тянуло писать. Лишь большим напряжением воли он не позволял себе воротиться к роману, чтобы не прописать его целую ночь, однако и оставаться в бездействии становилось уже невозможно.

Он подсел на край стула полубоком к столу, повертел, почитал исписанный лист.

Письмо было окончено. О любовном романе своего молодого приятеля и о своих корректурах он сказал всё, что позволительно было сказать.

Он вздохнул. Было жаль расставаться с таким приятным занятием. Он всё же изобразил неторопливую точку.

Оставалось приветствие, подпись…

Он передвинул бумагу, чтобы лежала удобней, поднял перо.

А нервы дрожали беспокойней и громче. За окном надвигалось и ширилось. В черноте неба вспыхивало внезапно и бледно, ещё без раскатов, таявших где-то вдали. Мгновенный трепетный свет грозил ему чем-то ужасным, как он ни знал, что это всего лишь гроза, однако от этого дальнего бледного тревожного мертвого света в его душе поднимался и рос отчаянный страх одиночества, всё сжималось внутри, сжималось в комок.

Он сидел совершенно один в случайно нанятой на месяц коробке, в чужой земле, между чужими людьми, под чужим, к тому же внезапно, капризно загоравшимся небом. Совершенно один, чего он страшился перед отъездом, точно на деревенском погосте старый, забытый, покосившийся крест.

Он так и вздрогнул. Сравнение подвернулось некстати. Холодок пробежал по спине и плечам. Скрутило на миг леденящее ощущение – ощущение одинокой могилы, да ещё на чужой стороне, где некому будет бросить земли, поставить креста. Он бессилие свое ощутил, бессмысленность, бесполезность своего единичного бытия.

А молнии загорались всё ближе, всё чаще. Глухие раскаты далекого грома, тоже приближаясь, таинственно, грозно, уже доносились, ещё больше пугая его. В ужасе этих раскатов растворилась, пропала, растаяла дневная веселость, а он так не хотел, так боялся её потерять, прекрасно зная о том, что завтра без этой праздничной легкости нечего и думать садиться за стол, и хуже всего было то, что веселость и легкость могли не вернуться уже никогда, так он вновь ощутил себя безнадежным и старым, так смерть была близка от него.

Боже мой, его снова скрутит хандра! Уже навсегда!

Он не хотел и не мог покориться. Он бросился спасать бесценную легкость от расстроенных нервов, распущенных подходившей грозой. Он должен был как можно скорее, как можно больше писать и писать, писать без конца, но писать не роман, упаси Бог, а писать о романе, то есть о самом запретном, самом интимном, о чем говорить не любил, однако теперь, представлялось ему, только интимное, сокровенное, намеренно скрытое от посторонних бесчувственных глаз и ушей было смыслом, было оправданием жизни, даже тем, другим, истинным долгом перед людьми, как вспышкой и необдуманно подумалось вдруг. Поведать и жить полной грудью, поведать хотя бы шутя и жить непременно с этой победительной легкостью, потому что теперь, когда был в самом разгаре роман, жизнь казалась бесценной.

Но как писать о запретном?..

Обнажиться, голым стоять…

Он сморщился, сжался, складки глубоко залегли вокруг рта.

А надо, надо было писать, писать непременно, чтобы вдохновение не ушло, не пропало навек.

И он выдавил из себя кое-как:

«Вот, кажется, о деле всё. О другом я мало тревожусь, а впрочем, если услышите что-нибудь, напишите…»

Да ведь это не то, это решительно, это абсолютно не то!..

А в самом деле, если попробовать… этак… шутя?..

Привычно и просто, будто себе самому?..

Но будто себе самому слова не шли на перо. Он улыбался нерешительно, слабо, коряво, не в силах одолеть своей неистребимой застенчивости, которую испытывал в иные минуты даже перед собой, но словно одолевая её, придумывая, как ему поступить.

Вот мистификации издавна удавались ему, ну, это уж слишком сильно сказать, далеко не всегда, может быть, часто, вернее было бы, что иногда…

Он всё же прикинул и с робостью начал:

«Мне не до того, узнайте, чем я занят…»

Перо споткнулось. Рука сама собой отпрянула от бумаги. Он чувствовал, что не одолеет себя.

Но небо вспыхивало всё ярче, всё чаще, раскалывалось по временам и дрожало.

Что он делает, Бог ты мой, что?..

«… не ошибетесь, если скажете женщиной…»

Уж лучше признаться, что он сам безумно влюблен!

Что за вздор? В его лета? Это смешно… Старый, обрюзглый, седой… Ему не поверит никто, особенно Льховский, все-таки несколько впущенный в его внутренний мир… на смех поднимет… нехорошо…

Однако затеянная игра уже увлекала, захватывала его. Он прибавил, уже чуть не решительно:

«… да, ей…»

Подумал, признался лукаво:

«… нужды нет, что мне 45 лет, а только занят Ольгой Ильинской (только не графиней). Едва выпью свои три кружки и избегаю весь Мариенбад с шести до девяти часов, едва мимоходом напьюсь чаю, как беру сигару – и к ней: сижу в её комнате, иду в парк, забираюсь в уединенные аллеи, не надышусь, не нагляжусь. У меня есть соперник: он хоть и моложе меня, но неповоротливее, и я надеюсь их скоро развести. Тогда уеду с ней во Франкфурт, потом в Швейцарию или прямо в Париж, не знаю: всё будет зависеть от того, овладею я ею или нет…»

Надо же прекратить, остановиться, оставить эту пошлую дичь, а рука, смутившись на миг, трепетала с радостью дальше:

«Если овладею, то в одно время приедем в Петербург: Вы увидите её и решите, стоит ли она того страстного внимания, с каким я вожусь с нею, или это так, бесцветная, бледная женщина, которая сияет лучами только для моих влюбленных глаз? Тогда, может быть, и я разочаруюсь и кину её. Но теперь, теперь волнение мое доходит до бешенства: так и в молодости не было со мной…»

Гром рокотал с нарастающей яростью, ухая и за какие-то прегрешенья грозя испепелить и в пыль разнести. Нервы вздрагивали, по спине пробегал холодок, но уже сильнее всякого грома было увлекшее его озорство. Правдоподобно, изящно и ловко придумывал он. Его чувства словно бы получили дурацкие бубенцы, а высказывать их в таком виде оказывалось так хорошо, так приятно облегчить утомленную душу и, как будто не сказав ничего, не задевать болезненную стыдливость, да и рано, время не настало ещё говорить… ещё уйма, ещё несметные горы труда… Вот только немного поморочить того:

«Вы покачаете головой и опять глубокомысленно засмеетесь; может быть, даже пожалеете: не жалейте, я счастлив – от девяти часов до трех – чего же больше…»

Сузились хитровато глаза, окружившись лучами почти неприметных морщин. Он улыбнулся удовлетворенно и ласково, представляя себе, как у юного, тоже влюбленного, друга вытянется лицо, и вдруг, сам приходя в изумленье, признался:

«Женщина эта – моё же создание, писанное, конечно, – ну, теперь угадали, недогадливые, что я сижу за пером?..»

Впрочем, к чему волноваться, юному другу не разгадать такого рода загадки… влюбленные юноши плохо видят вокруг и во всех близких, а также и дальних, предпочитают видеть только любовь, а тем временем его маята кое-как приутихла, нервы опали почти, животный страх притупился, поблек, сделался маленький, этакий забавный пушистый щенок. Он расписался на славу и опомнился только тогда, когда страница окончилась и пришлось переворачивать лист.

Вновь скользнуло смутное беспокойство, что пропустил урочное время ложиться в постель, что наутро не станет сил на свидание с женщиной, которую в самом деле безумно, страстно любил. Он закончил поспешно:

«Ай, ай: 10 часов – спать пора: здесь ложатся в 9.

Ваш Гончаров.

Не забудьте заплатить за квартиру седьмого августа и взять расписку».

Он сладко зевнул, складывая письмо, подумал было что-нибудь почитать перед сном, повертел книгу в руках, да на первых же строчках слиплись глаза. Он их закрыл, умиротворенный, довольный прожитым днем. Он слышал сквозь мягкую дрему, как, вплотную приблизившись, разразилась гроза, швыряя одну гору камней на другую гору камней, но тревожных снов уже не явилось к нему.

Гром гремел часа два, как безумный. Синие молнии хищно озаряли окно, которое он, о нем позабыв, оставил открытым.

До него не долетало ни звука.

Утром он как ни в чем не бывало носился по звенящим птицами влажным аллеям. Чистейшее солнце снизу и сбоку освещало листву. На омытой траве пылали алмазами капли дождя.

Он почти не замечал ни свежести солнца, ни звона птиц, ни омытой ночным дождем, изумрудно блестевшей травы, ни огней. Всё это не имело сейчас для него самобытной, независимой ценности. В парке Ольгой дышало решительно всё, и его светившийся глаз ловил только то, что могло быть связано с ней.

Одинокая, в стороне от других поставленная скамья, дорожка, покрытая красноватым песком, кусты сирени, которые отцвели и чернели высохшими кистями вчерашних цветов.

Только это одно.

Чтобы тотчас, преобразившись, влиться в роман.

Кто-то ходил, но значительно медленней, кто-то и кланялся вежливо, приподнимая цилиндры и круглые шляпы. Он отвечал почти на бегу и тут же не помнил ни лиц, ни фигур. В нем весело оживали иные лица, иные фигуры. Его чувства накипали и ширились. Он сам любил, презирал, ненавидел и снов слышал слова.

Дома он едва сел, едва затянулся дымом сигары, как всё стороннее, лишнее совершенно пропало, точно провалилось Бог весть куда.

Он жил в самом разгаре любовной истории, и уже без мистификаций и шуток, вполне серьезно мнилось ему, что он в самом деле влюблен, влюблено самозабвенно и страстно. О неслыханном счастье соперника он без содрогания не мог и писать. Его душе вспыхнуло, разгораясь с каждой минутой, странное чувство: чем лучше, вдохновенней, верней он описывал незаслуженное счастье другого, тем мучительней, тем отчаянней, горше становилось у него на душе. Он и восхищался минутами своим мастерством, когда само собой вспыхнувшее в сознании слово тотчас и с видимой полнотой выражало всякую мысль, и терзался от ревности, когда не ему доставались все эти знаки внимания, которые он расточал, и сам себе, с плотно стиснутыми зубами, растолковывал очевидный идиотизм своего наваждения.

Он испытывал странное удовольствие, пополам с ликованием и насмешкой, когда бедный Илья написал то письмо, в котором отказывался от Ольги. В волнении он оставил перо и завертелся на стуле. На лице теплела бессмысленная улыбка, душа пылал счастьем победы.

Как славно! Тот сам увильнул, ускользнул, своей волей уступая дорогу! Ольга свободна! Ольга может выбрать его!

Тут же он и осекся, конечно, отчетливо вспомнив, что Ольга, Илья и письмо – всего лишь игра его собственной распаленной, забежавшей за мыслимые пределы фантазии.

Ольга не может, не в силах, не в состоянии предпочесть герою творца!

Как жаль!..

Его так и ужалила колючая горечь невольного отрезвления. Он испытал реальную боль, так что грудь его сжало слезами.

А тут ещё пришлось убедиться, что нелепое это письмо, как всегда и бывает в любви, в глазах Ольги только ещё больше возвысило разиню Илью!

Ольга, Ольга, чистая, честная Ольга…

Какое самоотверженье, какая любовь, но кому всё это, кому?..

И тут он увидел новую встречу влюбленных. Сцена приближалась, росла. В смятении схватил он перо, браня свою ревность, страшась пропустить. Дыхание его прерывалось. Он писал стремительно, бешено, через мгновение забывая слова, которые только что написал, наблюдая лишь это смятение чувств и глухую стесненность в груди.

Она подошла к нему так близко, что кровь бросилась ему в сердце и в голову; он начал дышать тяжело, с волнением. А она смотрит ему прямо в глаза.

– В-третьих, потому, что в письме этом, как в зеркале, видна ваша нежность, ваша осторожность, забота обо мне, боязнь за счастье, ваша чистая совесть… всё, что указал мне в вас Андрей Иваныч и что я полюбила, за что забываю вашу лень, апатию… Вы высказались там невольно: вы не эгоист, Илья Ильич, вы написали совсем не для того, чтоб расстаться, – этого вы не хотели, а потому что боялись обмануть меня… это говорила честность, иначе бы письмо оскорбило меня, и я не заплакала бы – от гордости! Видите, я знаю, за что я люблю вас, и не боюсь ошибки: я в вас не ошиблась…

Она показалась Обломову в блеске, в сиянии, когда говорила это. Глаза у неё сияли таким торжеством любви, сознанием своей силы; на щеках рдели два розовые пятна. И он, он был причиной этого! Движением своего честного сердца он бросил ей в душу этот огонь, эту игру, этот блеск.

– Ольга! Вы… лучше всех женщин, вы первая женщина в мире! – сказал он в восторге и, не помня себя, простер руки, наклонился к ней…

Неповторимая, первая, лучшая! И это говорил ей Илья! Этот увалень, этот кисель! А он вот не мог, не имел этой возможности прямо сказать такие же точно слова ей в глаза!

Какой нахал! Какой счастливый наглец!

Ну, погоди!

Руки простер, да ведь ещё не сказано, не произнесено последнего слова!

В его душе смешались упоение и досада. Он бегал по комнате, до боли в пальцах стискивая перо, брызнув чернилами раз или два на ковер, и отрывисто, хрипло шептал:

– Это написано… написано… да!.. Какой поворот… какой неожиданный поворот!.. Ну, вот нет же, Иван Сергеич, дорогой мой, уж нет, ваши-то дамы так не умеют!.. Какая сила преданности, какая сила любви!.. Ну, сознайтесь же, что за невидаль полюбить какого-нибудь благородного человека с огнем мысли и чувства в очах?.. Вы вот бездельника, ленивца моего полюбите да сумейте простить ему всё, именно всё, даже лень!..

Даже лень?..

Но и досада язвила размякшую душу. Лицо вдруг исказилось непритворным страданием. Злые, колючие, гневливые искры пробегали в узких щелках прищуренных глаз. Шепот срывался и падал:

– И это ему, лоботрясу… такая-то женщина… почти что святая?.. Мне нужно… она мне… а я вот… один я… абсолютно один… как перст… Поняла бы, простила… жизнь мою… всю в трудах… Как бы я… отдать бы ей всё… благоговейно, без сожалений… узнала бы… настоящую нежность… со мной…

Он сломал перо, уж какое по счету, перемазал руки в чернилах и, скомкав бумагу, оттирал торопливо, забывши про воду и мыло.

Тоска и зависть терзали его.

Вторую часть он завершил в стремительной гонке, безумно спеша перейти к испытанию, всё не терпелось проверить ему, на что в самом деле способен его чистый, честный, не эгоист, однако несомненно безвольный слюнтяй ради святой, необыкновенной любви. В согласии с замыслом он, разумеется, знал, что слабодушный Илья не сможет решительно ничего, однако всё чаще закрадывалось в тревожную душу сомнение, в котором таилась и вера, и дерзость, и тоскующий страх, а вот вдруг… а что если вдруг… любовь победит в Илье лень… ибо всесильна любовь… это все говорят… в чудо верят… тысячи лет… цель существования воздвигнет ему… когда окрылять способна она… даже вымышленная… даже предназначенная не мне…

Ведь он придумал эту любовь, всего лишь придумал, и вот!..

Ведь всё это ясно ему…

А любовь, и не существующая, мифическая, существовала, терзая и вдохновляя его.

Он останавливался лишь потому, что немела рука. Утомленные пальцы сводила холодная судорога. В голове появлялся тяжелый туман. Поток слов на мгновение обрывался, точно вода уходила в песок.

Тогда он поднимался, бледный, бессильный, с налитыми темной кровью глазами. Его шатало от слабости, от приступов тягучей, расслабляющей тошноты. Его не слушались занемевшие ноги. Первые шаги бывали неверны, как у больного. Сигара прыгала в непослушных губах. Раскурить её удавалось не сразу: то не загорались непокорные спички, то гасли в ту же секунду от неверных, неловких, неуклюжих движений руки. В нем вдруг вспыхивала внезапная злоба. Он кривился, стискивал зубы и зло бранился сквозь них.

В такие минуты часто заставал его рыжий немец.

Рыжего немца не покидало самодовольство.

Иван Александрович глядел на рыжего немца тяжело и устало, про себя именуя болваном, дивясь, чем рыжий немец ему досадил.

Рыжий немец вещал с расстановкой и был только смешон, энергично поднятым пальцем вбивая в его усталую голову пустые слова:

– Подобное волнение происходит от регулярного действия мариенбадских целительных вод. Можете на меня положиться. Я вас наблюдаю. Вы полнокровны. Вам много нельзя. Я назначил ровно три кружки, ни каплей больше, и станете абсолютно здоровы. Это видать. Я гарантирую вам.

Иван Александрович с невероятным усилием делал полупризнательную улыбку и заставлял себя почтительно отвечать:

– Благодарю вас, доктор. Я целиком полагаюсь на ваш опыт и на вашу ученость.

Значительно кивнув головой, рыжий немец медленно выплывал от него, победоносно унося свою рыжую голову и десять гульденов за визит.

Он же бросался к столу и в ту же секунду забывал все его наставления.

Очень многое приходило под перо неожиданно. В придуманных им же героях ни с того ни с сего открывались такие черты, каких он не предполагал в них найти, не искал и не собирался искать. Вымышленные герои в самом деле оживали у него на глазах, а он с изумлением наблюдал и в знакомом обнаруживал совсем незнакомое, не предполагаемое прежде, во время долгих раздумий, неведомое ему. Такие открытия ещё пуще увлекали его. Такие открытия приводили в восторг, восторг прибавлял воображению силы. В азарте он не успевал замечать, до какой степени его выматывал этот бешеный труд.

Он только замечал, что рыжий немец стал советовать с беспокойством, умоляюще заглядывая в глаза:

– Исключите полностью овощи, фрукты. Сейчас вам эти продукты могут вредить!

Он равнодушно исключал и те и другие. Дорожил он только утренними часами и работой с пером. Ради них он готов был вовсе не есть и не пить. Он либо творил роман с наслаждением, люби неотступно думал о нем.

Однажды рыжий немец застал его тотчас после пера и от неподдельного ужаса побледнел:

– Что вы делаете с собой?!

Он устремил на рыжего немца усталый, но ликующий взор, жалея, что славный доктор не знает и никогда не узнает, что и как он только что написал.

Рыжий немец цепко ухватил его руку чуть выше кисти и, смешно двигая сытым ртом любителя пива и свиных отбивных, просчитав пульс, возмущенно твердил:

– Лицо помертвело. Глаза остановились. Дыхание жестко. Пульс лихорадит. Руки дрожат, как у последнего игрока на рулетке. Да вы убьете себя этой проклятой статистикой! Я вам запрещаю занятия под угрозой неминуемой смерти! Я запрещаю! Слышите вы? Вы же убьете себя!

У него хватало выдержки не рассмеяться рыжему немцу прямо в лицо. Он отвечал торжественно и серьезно, в тон чудаку:

– Пожалуй, вы правы. Да! Примите мою сердечную благодарность за своевременное предупрежденье! В самом деле, перестану-ка заниматься статистикой! Я статистику терпеть не могу! А назавтра, не дождавшись от нетерпения чаю, сидел за столом и вспоминал о времени только тогда, когда обнаруживал, что давным-давно опоздал на обед.

Рыжий немец стал причитать над ним, как над мертвым:

– Не губите меня! Не губите во имя Иисуса Христа! Вы должны умереть! Вам, верно, хочется смерти – это судьба! Но что станет со мной? Смертный случай в Мариенбаде! И у кого, у кого? Мои пациенты все разбегутся! Вы оставите меня без куска!

Он изображал на лице благодарность и отвечал с игривой серьезностью:

– О, доктор, ваши советы бесценны. Только ваши советы ежедневно спасают меня. Не знаю, что бы я делал без вас, без вашего неусыпного попечения. Вы открываете мне глаза на процессы здоровья. Исключительно ради вас сохраняю я жизнь. Исключительно ради вас! Чтобы прославить ваше имя в веках! Это благородная цель! Верьте честному слову русского джентльмена!

Рыжий немец заглядывал ему сбоку в глаза, чтобы увериться, точно ли, в самом ли деле открылись они и содержит ли владелец этих странно сияющих глаз свое обещанье.

Иван Александрович улыбался красиво:

– Не изволите ли, доктор, в знак полнейшей, в знак исключительнейшей признательности принять от меня эту скромную сумму?

И прибавлял пару гульденов, и гульдены исчезали в рыжей руке, как в пасти змеи, и оба с минуту удовлетворенно взирали друг другу в глаза.

Наконец рыжий немец откланивался, всем своим телом выражая почтительную мольбу задержаться на этом свете хоть месяц, задом выбираясь за дверь.

Он же свои заботы о бесценном здоровье ограничивал тем, что обедал и брал процедуры.

Спустя час-полтора силы полностью возвращались к нему.

С каждым днем он ощущал себя всё моложе. Он похудел, хотя и не утратил почтенной округлости. В его фигуре ясней обозначилась элегантность. Походка сделалась крупной и бодрой. Он с легкостью носил свое тело, почти не ощущая его.

В зеркало он глядел с недоверием: если бы не тонкие складки у рта, он сам дал бы себе тридцать восемь, нет, тридцать пять, скорее всего – тридцать два.

Однако складки все-таки были, и он торопился: работа над этим романом ему представлялась последней.

Может быть, одна эта и оставалась утеха. Может быть, уже никогда он не станет таким, каким стал в эти дни, в этот пронзительный миг своей жизни, и ни за какие шиши ещё раз не испытать ему всемогущества, уместно сказать – богатырства.

Эта трезвая мысль прибавляла к ликующей бодрости терпкую капельку горечи. Его ощущения обостренно двоились. То горечь становилась полынно-тошнотной, то после большого глотка этой горечи в ту же минуту с удвоенной силой расцветала бесшабашная бодрость.

Он шептал, бродя по аллеям, любимые строки из «Фауста»:

Потоками жизни, в разгаре деяний,

Невидимый, видимо всюду присущий,

Я радость и горе,

Я смерть и рожденье,

Житейского моря

Живое волненье —

На шумном станке мирозданья

От века сную без конца

И в твари и в недрах созданья

Живую одежду творца…

Тогда горечь пропадала бесследно. И грядущая старость была нипочем. И ничего страшного не было впереди. И был только славный нынешний день. И разливалась, играла во всем его существе богатырская сила. И он спешил наслаждаться так щедро отпущенной жизнью, в последний раз, так уж глотнуть её ненасытным, жадным, голову кружащим глотком.

Теперь подходил он к людям доверчиво-просто, испытывая одно удовольствие от общения с ними. От привычной наигранной маски оставалась лишь спокойная твердая выдержка. Лицо оживилось и потеплело, поголубели глаза. Ирония почти вовсе исчезла из обыденной речи. Нет, полно, в его речи мягко заблистали остроты.

И его признали душой водяного общества все русские странники. Адмирал с большой охотой сопровождал его в горы, развлекая неторопливой беседой о политике, о море, о паровых двигателях и парусах. Волжин не отходил от него всё время после обеда и беспрестанно угощал дорогими сигарами. Мадам грассировала с неизменным подъемом:

– Жеан Александрович… Жаен Александрович…

Вновь прибывших представляли ему непременно. Дамы кокетничали с ним, перебивая друг друга, его расположения искали мужчины. Статистик Безобразов, розовея счастливым лицом, душил его сотнями цифр, которые неопровержимо свидетельствовали о крайнем расстройстве всего хозяйства несчастной страны, каким-то чудом продолжавшей вывозить свой хлеб на прожорливый рынок Европы, своими доходами покрывающий прихотливые нужды скитавшихся по Европе праздных русских дворян. Жена Безобразова патетически излагала разбавленную водой её праздного красноречия «Историю революции» Луи Блана, так что его не раз подмывало спросить, не единственной ли была эта книга, которую она изволила прочитать с тех давних пор, когда изучала букварь, себе на беду, с такими смешными подробностями, вплоть до малоудачных острот французского либерала, она передавала её содержание, приходя поминутно в восторг. Однако он напрягал до предела терпение и сумел-таки воздержаться даже от намека на что-нибудь колкое в отношении высокопарного автора и его восторженной почитательницы.

Он с новым, острым, глубоко проникающим любопытством разглядывал её смуглое личико, испорченное неправильным носом, длинным и тонким, с заметной горбинкой. Тон её громких речей был повелительно-строг, однако она то и дело отводила вои беспокойные, пустые, наспех подкрашенные глаза, и во всей её угловатой плоской фигуре выражалась смущенная неуверенность, прикрытая кое-как напыщенной властностью чужих непонятых мыслей, чужих неуклюжих острот. Именно её неуверенность казалась до того знакомой и близкой, что позволяло поклонницу французского либерала щадить. Когда-то он сам переболел и с трудом справился с этой неприятной болезнью, в молодости почти неизбежной, так что для него неуверенность теперь была в прошлом, зато жена Безобразова, с её застенчивой, робкой душой, трогала его широко раскрытую душу каким-то особенным, едва ли не нежным сочувствием, несмотря на нелепость патетических завываний. Он угадывал, с какой пугливой настойчивостью эта дурнушка жаждала верить в свою исключительную значительность в деле демократизации закоснелого русского общества, если почти наизусть затвердила нашумевшую книгу, разумеется, не нашего, но европейского автора.

Он томился от скуки, слушая строгие рассуждения о глухих и запутанных социальных рецептах спасения, ещё не проверенных ни мировым опытом, ни даже её коротким умом, но жалел её от души и стоял перед ней неподвижно, старательно делая вид, что с должным почтением слушал её, а сам, опираясь на трость, размышлял неторопливо о том, что судьба человека зависит порой от ничтожнейших обстоятельств, которые нельзя изменить, как бы этого нам ни хотелось, вот возьми-ка себе другой ум, прилепи на лицо другой нос.

Он был убежден, что доставил бы жене Безобразова величайшее удовольствие, если бы просто поцеловал её руку.

И думал с меланхолической грустью:

«Байрон припадал на правую ногу, и по этой причине столько горечи в его чудных стихах…»

А она тем временем грозно внушала ему:

– Этот великий человек доказал, что народ есть совокупность граждан, которые, не обладая капиталом, вполне зависят от других в том, что касается первых потребностей жизни…

Лишь часа через три он позволял себе удрать от неё, едва не одурев от бессмысленной её пропаганды, утешая себя, что терпенье зачтется ему.

На другой день и зачлось: он картинно закончил двенадцатую главу:

«Он испустил радостный вопль и упал на траву к её ногам».

И без промедления вывел «Часть третья», поставил римскую цифру «1», нумеруя главу, и начал новым нежданным эффектом:

«Обломов сиял, идучи домой. У него кипела кровь, глаза блистали. Ему казалось, что у него горят даже волосы…»

Он засмеялся и повторил напыщенный жест жены Безобразова, которым некрасивая женщина призывала его на борьбу.

Илью же, который в пылу разразившейся страсти вообразил, что у него горят даже волосы, поджидала прозаическая встреча с Тарантьевым.

Выдумка его умилила. Ему самому начинало казаться после неё, что счастье его безгранично, потому что безгранична его власть над людьми, отныне и навсегда, что он так и будет писать подряд одну за другой великолепно-чудесные книги, которые давно назревали, ширились в нем, ещё смутно зримые или вовсе не зримые, однако как будто живые, как зачатые в любви и страстях долгожданные дети, что так и будет он каждый день испещрять пустое пространство гладкой сияющей белой бумаги, будет испытывать без конца это невероятно густое, терпкое, беспокойное наслаждение над абсолютно чистым листом, который покрываешь собственной всесильной рукой черными мелкими закорючками, полными глубочайшего смысла, и замираешь от сознания своей беспредельности, вспыхиваешь минутным сомнением и как будто растешь, растешь до того, что в каждой черненькой, не всегда четкой, не всегда разборчивой крохотной закорючке ты сам, твой мозг, твои оголенные нервы, твои страсти, твои силы и сны, твои прозрения, твои мысли и муки, твои надежды, любовь и всё, всё, что только есть в тебе, что накоплено, надумано и настрадано, и это прекрасное состояние будет до тех самых пор продолжаться, пока мозг в самом деле не вспыхнет до самых волос.

Илье же оставалось простейшее дело – женитьба. Ольга ни о чем не просила. Надлежало всего лишь съездить в деревню, нанять квартиру да и шагать под венец.

В жизни Ильи всё ещё могло перестроиться, обновиться, приобрести новый смысл, стать настоящим ныне и быть таким навсегда.

Да, да, настоящим…

Как у каждого человека… у всех…

Да разве у каждого и у всех настоящее?..

Это был старый, знакомый, давно привычный вопрос, но он тут остановился и долго думал над ним, лбом опершись на ладонь, горячую, влажную, дрожащую мелко, что мешало думать и возмущало его.

Нового он ничего не придумал, и больше в тот день работать не смог. Мысли смешались. Он слишком устал.

Схватив трость, он отправился в горы, позабыв про обед. Он знал, что Илья не решится поехать в деревню, снять квартиру и встать под венец. Такого рода исход решен был давно. Решение не поколебалось нисколько, иначе не развивался сюжет, на разработку которого ушло десять лет. В эти годы он безжалостно готовил Илье постыднейшее падение, в глазах женщины, затем и в своих прозревших на мгновенье глазах. Илье было суждено погрузиться в повседневную грязь.

Настоящее, как у всех… норма пошлости… наша серая жизнь…

Оно губительно – именно то, что принято считать настоящим, подлинным, мерой вещей…

И женитьба на Ольге, если бы стала возможной, Илью не спасет. Ну, примутся они читать умные книги вдвоем, как она и теперь заставляет его, ну, станут рассуждать о любви…

Все эти книги, эти слова о любви приукрасят их совместную жизнь, однако каким же новым смыслом они наполнят её?..

И от чтения книг пустота остается не более, как пустотой…

Чтобы поглубже раздумались над этим законом читатели, ничего не поделаешь, Илье предназначалась пустота без прикрас… не было цели высокой да так и не нашлось никакой…

Уж с чем, с чем, а с пустотой он хорошо был знаком, краски, картины – вот они, все под рукой, но ему представилось вдруг, что читатель, не поживший в той же среде, едва ли поверит в неё, и, может быть, это сомнение и вдруг оборвало стремительный труд. Безнадежная лень могла показаться карикатурой, проза бесцельной медленной обывательской жизни, похожей на смерть, представилась бы как нескладная выдумка, фальшь, а фальшь коробила его самого. Убедительно, сильно, неповторимо должна быть сделана эта история неизбежного погружения в пустоту, где от светлых начал не остается почти ничего, только пепел да искры, одна или две.

Главное – удивительно просто.

Таинственное, тихо стало в душе, когда он воротился домой. Он и по комнате двигался осторожно, раздумчиво и неторопливо исполнял вечерний свой туалет, опасаясь спугнуть сосредоточенный тихий покой, выношенный долгой ходьбой по безмолвным горам, необходимый наутро той ответственной, той сложно идущей работе души.

Однако наутро писалось трудней, чем в предыдущие дни. Почти невероятное приходилось изображать натурально и просто, невероятное потому, что весь этот быт, вся та полоса, в которой неприметно, медленно, сам собой мертвел человек, в литературу ещё не попали, изображать их никто не умел, а успех дела зависел тут от нюансов, от самых крохотных мелочей. Его кропотливое мастерство представлялось теперь недостаточным. Напряжение нервов росло и росло.

Придирчиво, подозрительно перечитал он беседу с Тарантьевым, которой занимательно открывалась новая часть.

Не поверил своему впечатлению.

Перечитал ещё раз.

Сама беседа была написана виртуозно, блестяще. Илья как будто вырос, переменился, окреп. Сделать именно так и было необходимо, чтобы падение, погружение в пустоту домашнего быта, идущее вслед, возмутило, взбудоражило душу читателя-друга.

Этой сценой он остался доволен и с горячностью бросился продолжать, но его перо увязало. Только прибавилось трудностей после того, как он осознал свою виртуозность т блеск. В предстоящее погружение в пустоту домашнего быта надо было вложить ещё большей виртуозности, ещё большего блеска, иначе в уготованное падение поверить станет нельзя. Его точно затягивало в заколдованный круг: чем выразительней, чем правдоподобней, отточенней выходила очередная страница, тем оказывалось труднее приниматься за новую, которую предстояло сделать ещё превосходней, отточенней и верней.

Будто черт затягивал его в свои дебри.

Всё же сцену с доверенностью он разработал тщательно, тонко, выписывая колебания между головокружительной жаждой блаженства любви и грубой необходимостью простого житейского дела, как будто накалывал страхи граверной иглой, с таким трудом давалось каждое слово.

Остановки ошеломляли его, точно он останавливаться отвык. Он страдал. Представлялось, что уже никогда не закончит этот кусок. Нервы начинали ему изменять. Он дорабатывался до боли в висках.

Наконец, он даже подпрыгнул на стуле, Илье таки удалось изобрести компромисс: оформление доверенности поручалось Ивану Матвеичу. Таким образом, Илья с чистым сердцем отлынивал, дело преспокойненько двигалось и без него. Однако, однако… Вот именно: обыкновенная, житейская, домашняя жизнь уже изготавливала новые толчки и удары, с которыми предстояло помериться силами все-таки самому.

Боже мой, опять неожиданный поворот!

Он обомлел от самого поворота, в особенности же от его остроумной двусмысленности. Хороший русский образованный человек, неизменно погруженный в мечты о скорейшем торжестве справедливости и добра, так во всей своей наготе и предстал перед ним в этой очаровательной сделке, предстал со всем своим изощренным, благообразным, уклончивым малодушием перед жизнью, со всем своим неумением взяться за пустейший пустяк, который приблизил бы торжество его горячей мечты хоть на день, хоть на час.

Нет, ты вот свое хозяйство устрой, свою пыль оботри…

Он было духом воспрял, однако тут же вышла нужда поправить несколько слов, и весь эпизод показался растянутым, надуманным, вялым.

Он догадывался, что это именно могло показаться, от страха перед новыми трудностями скорее всего, однако на этот раз анализ отчего-то не помогал, настроение становилось неустойчивей и тревожней с каждой минутой.

Всё же Илья кое-как переместился в домик Пшеницыной.

В этот день Иван Александрович вновь позабыл пообедать и поспешно отправился в горы, точно кто-то – изверг, мучитель – гнался за ним. До самого позднего вечера он то бродил по тихим дорожкам, бесшумно ступая по скользкой пружинящей хвое, то подолгу просиживал в глухих уголках, погруженный в себя, и на его неприкрытом лице застыло страдание.

Завтра ему предстояло коснуться заветных, почтительных, почитаемых чувств и вывести их на всеобщее обозрение.

Да это бы ещё ничего, если только на обозрение…

Пусть себе зрят…

На посмеяние, на издевательство, на позор!

Мысль о кощунстве то и дело приходила на ум. Кощунство представлялось невозможным, несбыточным, неисполнимым. Однако же обойтись без кощунства было нельзя.

Над его опустившейся головой посвистывала малиновка, беспечно и мило, так хорошо ей было в своем милом гнезде.

А гнездо человека…

Кто измерил, кто понял, изобразил его приветливую, будничную, сокрушительную, растленную власть?..

Страшась этой власти, едва зачуяв его верным чутьем романтической юности, он вылетел из родного гнезда и не воротился в него, надеясь спастись… И вот устроил… Другое гнездо… С сигарой, с мягким ковром…

Может быть, освеженный бодрящими днями труда, обновленный романом, он предпочел бы остаться навеки бездомным, как Гоголь. Быть свободным от обольстительной, обольщающей пустоты… Нигде не иметь ни кола, ни двора… Менять города, континенты и страны… Не поддаваться и не поддаться безнравственной силе вещей…

Нетрудно понять, отчего он не воротился в каменный дом: цензура, несмотря ни на что, была лучше…

Он пробовал возвратиться, размышлял о возвращении множество раз, но едва возвращался хоть на несколько дней, как те же тенета обволакивали его, незримо, медлительно, исподтишка.

Те же деревянные дома и домишки, с посеревшими мезонинами, с пропыленными садиками, окруженные годами не чищеными канавами, заросшими густо полынью, крапивой и лопухом. Вдоль улиц те же глухие заборы. Те же деревянные тротуары с теми же выбоинами на истертых прохожими досках. Та же пустота, то же безмолвие жизни. Та же пыль, те же узоры на ней. Тот же чиновник непременно тащится на извозчике с одной улицы на другую, тащится, соблюдая достоинство, уважая себя, отобедать дома щами и кашей. Тот же писарь колеблется на нетвердых ногах. Те же торговцы в прохладной глубине своих лавок целыми днями дремлют в ожидании покупателей или режутся в шашки. Те же мальчишки играют в те же бабки на середине той же заброшенной улицы. Та же коза у того же забора лениво щиплет ту же траву.

Цели не видать никакой. Сыты – и более незачем жить. В этом смысле город в губернии – тот же закоулок на Выборгской стороне.

Не надо выдумывать, истязать понапрасну фантазию, приискивать невиданные, несравненные краски.

Они давно приготовлены, с мальчишеских лет.

И домик Пшеницыной… занавески… вдова…

Он поднялся с пенька и без дороги побрел сквозь кусты, а малиновка продолжала свистеть ему в спину.

Он остановился подле высокой сосны. Комель сосны был на глаз в три обхвата. Величественно и стройно уходила красавица в поднебесье. Спокойно, равнодушно глядела вокруг.

Он подумал: как много могла она видеть, проживши, должно быть, века.

Крестоносцы, разбойники, табориты могли раскладывать костры у её могучих корней, находя убежище от холода, непогоды и тьмы.

Однако крестоносцы, разбойники, табориты прошли, не оставив следа на грешной земле, покрытой травой, обсыпанной хвоей, на том месте они сеяли пепел и смерть.

Она одна осталась от тех кровавых времен и может повалиться только от старости, и тогда на месте её или где-нибудь рядом поднимется точно такая же, чтобы глядеть равнодушно вокруг, на новых крестоносцев, разбойников и таборитов.

Как эта сосна, неизменным был родной дом. В том доме он знал каждую комнату, каждую занавеску, каждый стул, каждую дверь, каждую половицу, каждую тарелку, ложку и чашку, каждый запах и звук, каждый скрип, каждый чулан и амбар.

Дома обывателей одинаковы, во всех страна, во все времена.

И домик Пшеницыной на Выборгской стороне как его родной дом, как дом его матери, тоже вдовы.

Даже думать не надо, чтобы во всех мельчайших подробностях описать в один день, в один час, и каждое слово давно расставлено по местам.

А он уже который час бродил по горам. Его сердце обливается кровью.

Ведь она же мать его, родная, милая мать…

И сыну не гоже…

Не го…

На почти черной морщинистой волнистой коре он видел заросший шрам от удара и скорбно плакал и слезы не утирал.

Как он только оттуда ушел невредим?..

И ушел ли совсем?.. И остался ли невредим?..

Он скреб кору ногтем, точно собрался непременно узнать, каким бесчестным оружием был нанесен этот бессмысленный, сильный, глубокий удар.

Кора задубенела, не поддавалась ему.

Можно срубить, распилить на дрова, бросать полено за поленом в камин, но многого ли этим можно достичь?..

Маменька не пробудилась к сознательной жизни. Никогда ничего не читала, не умела читать. Едва ковыряла счета, тяжело и подолгу водя по бумаге неумелой рукой, так что едва сама разбирала потом. Смысл жизни видела в том, чтобы печь пудовые пироги, ватрушки поменьше, печенье. Кофе варила. Копила отменные сливки. Вся в хозяйстве, с утра до позднего вечера. Всегда что-то делала, хлопотала, приказывала, некогда было прилечь на часок.

И неприметно, невольно убила душу хорошего человека, с которым жила…

Нет, это счастье описывать эпидемии, войны, пожарища, рев океана. Так наглядна черная смерть от бациллы, от пули, от расщепленной мачты, от пылающего бревна. Бежал и упал, как подкошенный – картина готова, никаких мелких деталей не надобно для изображения случайной и явственной смерти во плоти, со знаменем, с барабаном, с пожарной кишкой, одни яркие, сочные краски, со всего маху бросай да бросай…

Но как описать эту тихую, тягучую, упорную, неизбежную погибель души, которую несет нам всякий диван, всякий сдобный, вкуснейший, горячий кусок пирога с любимой начинкой, уютный халат и предупредительные, бережные, эти ласковые руки бесхитростно любящей женщины… как?..

Роковая, незримая смерть… не тела нашего… нет…

Какими красками… какой барабан?..

Никто не пробовал… никогда…

Николай Васильевич, разумеется… однако у Николая Васильевича мертвые… итог, результат…

А вот сам-то процесс… умирание… неторопливое приближение к смерти… души…

Попробуй изобрази с убедительной ясностью, как живет человек, здоровый, румяный, в полном соку, дышит исправно, исправно кушает, пьет, ещё исправней спит и ночью и днем, а его уже нет… может быть, и не было никогда… человека…

Помаялся одиноко во флигеле, соблазнился услужливой сдобной вдовой и неприметно перебрался в просторный каменный дом.

Он – дворянин, она – дочь купца и вдова купца.

Маменька благоговела, преклонялась, дрожала перед сожителем, пуще всего оттого, что дворянин, взяла под свое управление его поваров, лакеев и кучеров, всё хозяйство приняла на себя, одевала, кормила, пекла.

А крестный, бывший моряк, дворянин, валялся в постели, в постели откушивал утренний кофе и чай, в полдень приподнимался для сытного завтрака и равнодушно ложился опять…

И больше не было ничего… ни пальбы, ни визга картечи… от этой напасти в сражении Бог уберег…

Раздавили крестного пироги…

Строк пять или шесть для того, чтобы верно изобразить самую суть самой страшной, самой будничной, самой коварной, самой великой и самой бессмысленной драмы…

Нестарый морской офицер, увешанный боевыми наградами, неприметно обрюзг, обайбачился, потерял желание вылезать из халата, тогда как прежде с большим изяществом фраки носил. Сперва с аккуратностью выписывал новые книги – потом перестал совершенно читать. Сперва во флигеле бывал целый город – потом не стало даже знакомых. Сперва штурмовал под водительством Федора Ушакова неприступные бастионы – потом перед местным жандармом трусливо дрожал, не имея за собой и тени вины. Сперва с увлечением наставлял голубоглазого крестника, уверяя его, что мужчина обязан своими трудами прокладывать себе в жизни путь, – потом уставал целый день валяться без дела. Сперва старательно и толково математике обучал – потом духовно угас…

Где набрать простых, однако доходчивых, убедительных слов, чтобы молодые и стройные, с боевыми наградами, могли прозреть свой бесславный конец… в куске пирога…

Тут ужас, тут бескрайняя, беспредельная, безграничная ненависть…

Тут необходимо отречься от всех…

Отречься от маменьки… милой птицы… отречься…

И другого выхода нет.

Если не выставить на позор свою мать, не найдешь тех простых выразительных слов, не выскажешь настоявшейся боли, тоски… по нелепой… но неизбежной утрате… светлых начал…

Лучше и не браться совсем…

И самому погрязнуть в том же болоте, из которого выдирался двадцать пять лет… да и выдрался ли совсем?..

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В тревоги суетного света

Он безмятежно погружен…

Эх, Александр Сергеевич, Александр Сергеевич – нет, безнаказанно погрузиться невозможно даже на миг…

Он спускался с горы в быстро свалившемся мраке. Внизу живо мерцали огни, тоже, небось, пекли пироги, обставлялись вещами, мертвели душой кто в малых, кто в больших барышах. Было невозмутимо, спокойно кругом. Дорога была едва различима. Там, за каждым огнем, немая могила.

В своей комнате он почувствовал себя одиноким. Ему хотелось письма, но почта не принесла ни клочка.

Отсутствие писем огорчило его. Он страдал, но втайне не желал утешенья: завтра эти страданья пригодятся, помогут ему.

И лег он с тяжелыми мыслями, и ночь его была беспокойной. Он то пробуждался с закушенным ртом, то видел во сне Авдотью Матвеевну, маменьку, почему-то чужую, как он об этом во сне твердо знал, только локти были её, такие же круглые, крепкие, и тем же был мелодичный говор ключей.

А утром с бесстрастным лицом, с застывшим отчего-то ужасного сердцем черными буквами вывел на белом листе знакомое имя вдовы, в дом которой все-таки перебрался Илья:

«Агафья Матвеевна».

И всё перепуталось в нем. Его пленяли нетленные воспоминания детства, он по родине тосковал, по тем задушевным милым местам, краше которых уже нигде не видал, и был счастлив унизить соперника по вымышленной, до боли неразделенной любви, который беспечно, доверчиво погружался в ту пустоту довольства и лени, из которой он сам выкарабкивался с таким отчаянным, с таким горчайшим трудом, и задыхался от смрада беспросветного мещанского быта, точно вновь возвратился туда, где мысль угасает, где меркнет душа. Он испытывал гадливое чувство, когда, освеженный, омытый самозабвением успешного творчества, вдруг в себе самом обнаруживал ноющие рубцы тех невидимых ран, нанесенных тем отравленным, отравляющим бытом, едва не загубившим его вдохновений, ещё не затихших после множества лет кропотливой, упорной, ежедневной борьбы, уже неискоренимых, должно быть, его проклятие до последнего дня.

Ему мерещились ласки маменьки, редкие, но горячие, сладкие до внезапно проливавшихся трепетных слез, и он стыдился порой своего принужденного мужества вдохновенно и прямо описывать неяркие, повседневные, словно бы неприметные, словно бы простительные пороки её, столько лет убивавшие день за днем его душу, и горько было следить, как тоже буднично, неприметно, погибает умный, добрый, нежный Илья, чем-то неразличимым по-прежнему близкий ему.

Острота переживаний, может быть, утратилась им, первый признак усталости, однако их злая, давящая, угрюмая тяжесть казалась словно бы тяжелей.

Такая работа ещё больше выматывала его. Спустя шесть часов он ощущал себя не только уставшим, но и разбитым дотла. В душе была пустота. Он представлялся себе очень слабым, ничтожным, заброшенным, обреченным на глухую тоску, и некуда было деться ему, и ядовитой змеей вползала равнодушная мысль, что лучше всего умереть, и тогда не останется ничего.

Из дома он выбрался как оглушенный, отобедал нехотя, вяло, не глядя ни на кого, испытывая отвращение к людям, к еде.

Лишь после нескольких встреч, после нескольких взглядов, улыбок, мимолетных незначащих слов, которые оживили его, настроение резко переломилось, точно не было ни отвращения, ни мыслей о смерти, ни предчувствий тоски. Одним существованьем своим вереница праздных больных, полубольных и совсем не больных исцелила его. Без всякого перехода он бросился к ним, едва находя в себе силы держаться в рамках приличий. Он без умолку болтал всякий вздор, лишь бы слышать свой голос, лишь бы ловить внимание глаз, лишь бы ощущать хотя бы тень, хотя бы видимость своей близости с пока что живыми.

Болтовня спасала от черной тоски. Понемногу возвращалось трезвое ощущение жизни. Остаток дня протащился почти как всегда, лишь стыдливо припоминалась излишняя смелость его собственных недавних острот, и он старательно следил за собой, чтобы новых глупостей не натворить перед сном.

Но лихорадка творчества больше не томила его. О предстоящей утром работе он даже не думал. Его не тянуло домой, и приходилось изобретать подходящий предлог, чтобы подольше не возвращаться к себе, где его ждала пустота, это вечное следствие излишеств труда.

Одни утренние часы оставались всё ещё плодотворными, и, несмотря на обилие новых знакомств, несмотря на буйство собственной одичалой общительности, он вое одиночество ощущал всё острей. Водяное общество помогало кое-как одолеть утомление, но ровным счетом ничего не давало ему, ни новых мыслей, ни сильных чувств. Водяное общество ещё из него, спасаясь от собственной скуки, вытягивало последние мысли и чувства, так что он страшился не дотянуть до конца, не умереть за столом, это пусть, а вот не поставить последнюю точку романа.

Даже по утрам воображение пробуждалось не сразу, не сразу приходили слова. После трех кружек воды, после долгой прогулки и чашки черного кофе или местного чаю приходилось с полчаса посидеть истуканом, крепкой сигарой по возможности возбуждая себя.

Наконец вдохновение возвращалось к нему. Он писал и писал почти с прежней легкостью и быстротой, то-то и дело, что только почти. Вдруг в нем всё спотыкалось и замирало – замирало надолго.

Тогда он устраивал себе перерыв, и с каждым днем перерывы становились всё дольше, всё тягостней мутили, истязали его. В нем стали появляться первые признаки беспричинного раздражения. Окончив работу, он угрюмо думал только о том, что должен выдержать, что бы с ним ни стряслось. Он шагал, не разбирая дороги, лишь бы идти, и что-то в груди стонало тихо и нудно, а снизу подступала тягучая тошнота, и всё, что успевал мимоходом отметить вокруг, торчало неуместно и глупо.

Он с таким недовольством глядел себе под ноги, что почти наткнулся на Волжину.

Волжина вела под руку женщину.

Женщине было лет тридцать.

Волжина с картинным восторгом закатила глаза и с таким громким пафосом к ней обратилась, что он чуть не заплакал:

– Дорогая Александра Михайловна, позвольте представить вам…

женщина остановила её, мягко отстранив крепкой полной белой рукой:

– Гончарова не представляют…

Он взглянул на неё исподлобья, ожидая услышать очередную, вполне очевидную, непременно пошлую глупость, однако женщина ответила добрым, открытым, задумчивым взглядом и неожиданно тепло улыбнулась, закончив:

– … его почитательницам.

Её слова прошли истомой по сердцу, но он вдруг испугался, что она смеется над ним, и растерянно оглядел её всю, защищаясь.

У женщины были прямые широкие полные плечи, крутые сильные округлые бедра, выпуклый мягкий складный живот, ещё тонкая гибкая талия, коротковатые, высоким каблуком удлиненные ноги, белая кожа полного круглого привлекательного лица, умный, чего-то ждущий, чего-то ищущий взгляд странных больших серо-зеленых-синих близко поставленных лаз, длинные сочные яркие губы, блеск выпуклых ровных крупных зубов, пленительный переход от глубокой задумчивости к детскому озорству, смущавший больше всего.

Он скинул шляпу и вежливо поклонился.

Поклон показался слишком почтительным, низким, точно он платил за её комплимент, и снова в душе всколыхнулась волна раздражения.

Всё это было ненужным, враждебным ему: и её странный, чуть прищуренный взгляд, и его слишком низкий поклон, и подозрительно доброе слово, и внезапный намек на сомнительность его репутации одного из лучших русских писателей, которая составилась слишком давно, чтобы кто-нибудь ещё помнил о ней.

На такого рода намек он чуть не ответил ей грубостью, да его спасла долголетняя выучка. Волна раздражения откатилась послушно. Не изменилось лицо, не выдал вялый вежливый голос. Он ответил спокойно, с приветливым холодком:

Ваше мнение льстит мне, сударыня. Сожалению, у вашего лестного мнения есть недостаток: оно более чем преувеличено вашей исключительной добротой.

Женщина долго смотрел, как будто хотела понять, что у него происходит в душе. Её лицо оставалось серьезным. Только рот немного припух, не то от серьезности, не то от растущего озорства, но она ответила просто:

– Я нисколько не увеличила. Ваша «История»…

Хрипловатый несильный искренний голос приласкал его одинокую душу. Он готов был растрогаться, размякнуть, благодарно поцеловать её крепкую руку, однако неожиданность напоминания о давнишнем, едва ли не устаревшем романе задела, насторожила его. Он не шутя заподозрил умело направленную насмешку и, не в состоянии дослушать её, перебил, и растерянность в его голосе смешалась с издевкой:

– Старо, старо, совершенно старо! Я привык, что женщины смеются надо мной беспрестанно, и прощаю им их насмешки ради их красоты. Они же, как дети, не ведают, что творят с нами, мужчинами, пытаясь заглянуть внутрь игрушки, которую им подарили, чтобы узнать, что и как в ней играет.

Она своего взгляда не отвела и твердо сказала:

– Я не смеюсь.

Он театральным жестом приложил руку чуть ниже сердца:

– Благодарю вас, однако на всякий случай прошу, пощадите хоть вы. Человек – такая игрушка, у которой кровь, воображение, нервы…

В знак согласия она чуть приметно кивнула ему головой.

Он закончил осекшимся, умоляющим голосом:

– … долго ли поломать.

Она повернулась к своей спутнице, опуская глаза, и ему показалось, что движения происходят у неё бессознательно. Румянец огнем полыхнул на щеке, обращенной к нему. Она её тронула тылом ладони, точно пыталась стереть. Её голос раздался негромко, с мягким укором:

– Я сказала, что думала.

Он вновь приложил руку к сердцу:

– Благодарю вас… но лучше… не надо.

Она сделала вид, что послушно приседает в ответ.

И он, неожиданно для себя, предложил ей свою руку с ужимкой галантного кавалера, у которого, кроме исполнения этой светской обязанности, нет ничего на уме.

Волжина тотчас ухватилась за мужа, точно он от неё убегал, а она не отпускала его, и громко застрекотала о несравненных вернисажах Парижа, которые вам, именно вам, Жеан Александрович, непременно следует посетить. Волжин переваливался, по обыкновению тяжко вздыхал и крутил головой, непрерывно и, как было видно, бесплодно размышляя, как видно, о неведомых, скрытых туманами судьбах страны.

Идя рядом с Александрой Михайловной, не говоря ни о чем, не слушая стрекотания Волжиной, Иван Александрович понемногу оттаивал. Страх, что она посмеялась над ним, теперь выглядел постыдным, нелепым, и становилось неловко за этот бессмысленный страх, вырвавшийся из каких-то тайных глубин, особенно за глупейшую свою театральность. Он хотел извиниться, но так, чтобы никто другой не заметил его извинений.

По этой причине его внимание ещё обострилось. На Александру Михайловну он почти не глядел, только слушал, ощущал, сопоставлял впечатления.

Её рука лежала спокойно. Голос, жест и лицо выражали именно то, о чем говорила она. Ни кокетства, ни скрытого желания нравиться, тем более коварного умысла голову закружить как будто не слышалось в ней. По всему можно был судить, что ей хотелось, чтобы он принимал её так, как она есть, редчайшее желание в женщине. Его почитал он признаком силы, устойчивости, уверенности в себе.

Ему нравились такие характеры. Встреча с ней уже представлялась приятной. Перемена в его настроении приключилась внезапно. В его поведении, как ни странно, тотчас явилась застенчивость, но, что ещё было странней, именно застенчивость делала женщину понятней и ближе. Он не находил недостатков в её воспитании. Её походка была ровной и плавной, разве чуть замедленной, косоватой. Светло-синее платье явным образом подбиралось к глазам и вполне отвечало зрелому возрасту, однако тон его был слегка приглушен, как будто в расчете на долгую носку. Золотой медальон висел на очень тонкой цепочке. По-французски она говорила свободно. По-русски произнесла:

– Что ж Париж… одна маята…

Обручальное кольцо её было широким, глаза были грустны, крупное тело пылало нерастраченным жаром, жаждой ласки, любви.

Что-то простонародное, русское приметил он в ней, что-то очень здоровое и очень родное.

Волжин тем временем сетовал монотонно:

– Хотят нового, да знать не знают, каким новое должно стать, когда вступит в жизнь, лишь бы было ново.

Волжина, не слушая ворчания мужа, умоляла о чем-то:

– Жеан Александрович…

Александра Михайловна непринужденно молчала, чуть подавшись всем телом вперед.

Ему чудилась в её спокойном молчании сосредоточенность, осторожность умной одинокой порядочной женщины. Её присутствие успокаивало его. Он вскоре подумал, что в последнее время начал сдавать и поневоле преувеличивал тяжесть труда. Вероятней всего, его нынешний труд был как труд, от него всегда устают. Стало быть, с ним справиться можно и должно. В конце концов, с любой работой он справлялся всегда.

Он не заметил, размышляя об этом, как настало время расстаться. Он откланялся с тем оттенком живости и внимания, по которым женщины безошибочно узнают, что они интересны мужчине. Александра Михайловна ответила внимательным, ровным, приветливым взглядом.

Продолжая ощущать её рядом с собой, он в полном одиночестве прошелся по темной аллее. Невидимые деревья с таинственным молчанием обступали его. Усталость его проходила, приятней стало о чем-то неопределенном мечтать, и он, возвратившись к себе, ещё долго сидел перед открытым окном.

Хлынул дождь, крупный, стремительный, шумный, неожиданный для него. Возле самого дома толстые струи с громом падали на плотный песок, на гранитные плиты дорожек, звучно ворчали в переполненных желобах. В парке дождь шелестел по траве, по листьям деревьев, с глухим звуком путаясь в них. От этого один дождь превращался в два или три, и все эти дожди то слышались порознь, то сливались в один разнообразный, то гулкий, то ласковый, плеск.

Под этот плеск припоминалось кругосветное плаванье, ливни, тропики, синь океана. Хотелось долго ехать куда-то, просто так, без причины, без цели, испытать бы только движение, видеть новые страны, новые города.

Иван Александрович забрался в кресло с ногами, свернулся, голову примостил на руке.

Ближний дождь возбуждал, дальний баюкал его.

Он размышлял о романе. Ему что-то не нравилось в нем.

Крупные капли ударяли о подоконник. До него изредка долетали холодные брызги, но он не отодвигался от них.

Он искал и не находил, что именно смущало его. Было одно только смутное, тревожное, досадное чувство. Легкая неудовлетворенность… Таинственное сомнение, может быть…

Он долго вертел в пальцах сигару, чтобы спокойно подумать и отыскать.

Порыв ветра ворвался в окно. Спичка в тоже мгновенье погасла.

В самом главном что-то не выходило, однако открытие нисколько не испугало его, хотя по натуре он был мнителен и пуглив. Под шум дождя от твердо верил в себя. Он знал, что отыщет ошибку и поправит её. Тревожило только одно: хотелось найти поскорей.

И он искал, слушая мерный плеск за окном, глядел в шуршащую темноту и курил.

Он не обнаруживал ошибки, тем более неудачи, как что-то об этом скребло на душе. Разноречие смущало его. Несмотря на склонность к анализу, он твердо верил в чутье, однако в ту ночь и смущение успокаивало его. Силы его прибывали. Оставалось беспечным лицо. Он верил, ещё больше, чем верил чутью, в самой глубине сосредоточившейся души, что все загадки с восходом солнца разрешатся сами собой, остается лечь спать и проснуться, и он всё будет знать.

За стеной парка вспыхнуло низкое небо. На мгновение сделались серебряными толстые струи дождя.

Иван Александрович швырнул окурок в окно, спокойно разделся и лег.

Спал он сильным, но сумрачным сном. Он куда-то бежал, тяжело, далеко-далеко. Ему не хватало дыханья. Он отдыхал, припадая к земле, вскакивал, мчался и вновь падал на землю ничком, жадно обнимая её.

Утром, как ни старался во время прогулки, не припомнились никакие подробности странного сна. Настроение было неприютным и мрачным. Равнодушно влив в себя три кружки противной воды, молча поклонившись подходившей к колодцу Александре Михайловне, он сел за свой стол, с большим трудом принудив себя приняться за труд.

Голова перестала быть плодотворной, обильной и светлой, какой была в первые дни, однако не замечалось и апатии, вялости, которые перед отпуском месяцами давили, сокрушали его.

Он писал с напряжением, подталкивая, понуждая себя. Его коробило понуждение, портившее удовольствие склоняться над чистым листом. Он был убежден, что всё принужденное выходит натянуто, дурно, а все-таки радовался этой редкой способности понуждать себя к делу, которая не позволяла ему расслабляться: именно расслабляться было нельзя.

Тогда и решил он придать Ольге смелости, мужества любящей женщины. Ольга приезжала к Илье, как он приезжал когда-то к Виссариону Белинскому, тоже едва не вышибив дышлом окна. Илья же становился всё хуже. В шутливой заботе о девичьей репутации Ольги ещё явственней проступил эгоизм мелкого, даже пошлого труса, пасовавшего перед необходимостью даже самого невинного действия.

Ради подобной-то женщины не иметь силы сдвинуться с места!

Он писал с сердитым негодованием. Он принуждал себя быть снисходительным, для чего-то напоминая себе, что Илью не удовлетворишь обыденным счастьем, а негодованье росло, ирония становилась всё злее.

В ожидании достойного дела умный, мягкий, образованный человек, голубиное сердце, дошел до того, что сделался не способен для начала бороться хотя за малое счастье, которое с такой легкостью шло ему в руки, что не предстояло борьбы.

Он чувствовал, что уже издевается над бедным Ильей. Ему не нравилось всё, что чрезмерно, страшило его. Негодованье, каким бы ни было оно справедливым, вызывало в душе его раздражение. В своем негодовании он обнаруживал большую долю несправедливости. Вновь явилось предчувствие непоправимой ошибки. Правда, шевелилось оно в самом дальнем углу, но ему было стыдно, и он повторил несколько раз, что мастер обязан быть объективным во всем. Без объективного, хладнокровного взгляда на жизнь повествование выйдет неубедительным и неверным.

Наконец он остановился, обнаружив внезапно, что пишет не то, что хотел бы писать.

Совершенно иное скапливалось в душе и просилось наружу. Дельного в том, что копилось, может быть, не было ничего, пожалуй, и быть не могло, и поначалу он отмахнулся, стал продолжать, однако не смог продолжать и надолго на этом месте застрял.

Лицо его стало задумчивым, напряглось. Он медленно водил пальцем по верхней губе, потягивая её вверх и вперед.

Невозможно…

Ольга… его идеал… лучшая женщина… может быть…

Он поднялся, замер на месте, стал ходить, уперев руки в бока.

Она безупречна…

А душа была беспокойна, глаза сузились, потемнели зрачки. Что-то возражало, перечило, согласиться с ним не могло…

Он переступил, ничего не видя перед собой, и долго стоял, облокотившись на этажерку. Анализу не удавалось определить, куда толкает, по какой дороге ведет ощущение какой-то ошибки, а главное, в чем же ошибся он, в чем?..

Часы прозвонили двенадцать.

Он встрепенулся: время уходило напрасно, бесценное время стремительно убывавшего отпуска, а он меланхолически думал над тем, что обдумано было давно, давно решено.

Он стал продолжать, беспокойно, порывисто водя по бумаге непослушным пером, но внезапно остановился и решительно всё написанное перечеркнул. Поза, в которой он сидел за столом, показалась ему неудобной. Он пересел, старательно, поспешно меняя её. Перо заскрипело, споткнулось, стало царапать, грязнить – он схватился, брезгливо отбросив его, за другое. Сухо стало во рту. Он это понял не сразу, а когда понял, с жадностью выпил воды.

Всё же справился с собой минут через тридцать и с холодной твердостью перечислил, большей частью в выражениях отрицательных, как мыкал бремя жизни Илья:

«Он не брился, не одевался, лениво перелистывал французские газеты, взятые на той неделе у Ильинских, не смотрел беспрестанно на часы и не хмурился, что стрелка долго не подвигается вперед…»

Затем бессвязные разговоры с хозяйкой, смородинная настойка, кусок пирога.

Вдруг неправдоподобная зависть кольнула его.

Свой угол… попечительные женские руки… покой, тишина… Разве так плохо?.. Даже отлично… Ольга ничего определенного не обещает… надо, мол, встретиться… чувства проверить… проверить себя…

Соображения этого рода отчего смутили его, и работать он больше не мог, и думать над такими вещами ему не хотелось, и даже обрывки поневоле рождавшихся мыслей как-то скользили мимо сознания, и оставался неразгадан и темен их смысл. Рука прекратила движение. Тело увяло, осело, стало тяжелым. К горлу подступило что-то тягучее. Что-то звенело натужно в ушах, точно двигалось под кожей раздутого черепа.

Иван Александрович поднялся шатаясь, при этом пришлось ухватиться за стол, и он долго стоял перед ним, ко всему безучастный, остылый, утративший все человеческие желания, кроме желания без промедления скрыться куда-то, где бы его не нашли.

Зачем вести эту безумную жизнь? С какой целью доупаду корпеть за столом? Разве это нормально – писать, сочинять, выдумывать небывалые образы? Куда ни шло, если наслаждаешься ими, однако вот так, когда не способен твердо стоять на ногах, точно пьян? Не лучше ли мирно и тихо, как все, испытывать обыкновенные наслаждения жизни?

Отпуск – так отдыхай, предавайся безделью, как все. Воротишься – пироги, наливка, хозяйка… неприметное, однако приятное прозябание… духовная смерть…

На столе белели листы. Тишина казалась тягучей. Эта тягучая тишина отчего-то грозила бедой, невероятной и страшной, какой и представить нельзя, если он тотчас не бросит противоестественных этих занятий, уж лучше погубить себя пирогами, наливкой, чем этак… внезапно… помереть за толом… кажется, так внезапно умер Петрарка…

Он переступил, как старик, обернулся. Ему смущенно улыбалась Луиза. Стопка выстиранного, выглаженного белья покоила у неё на сгибе руки.

Он вздохнул, порывисто, тяжело, как ребенок, только что переставший рыдать, и с угрюмым видом потащился к окну, лишь бы не видеть её, не заговаривать с ней о том, что смущало его сладкой прелестью бездумного счастья… Бездумного?.. Пусть! Однако все-таки счастья…

Луиза выдернула ящик комода, аккуратно переложила белье, потопталась на месте, двигая ящики, трогая ручки, наконец поинтересовалась несмело:

– Мосье ничего не прикажет?

Её негромкий вежливый голос острой болью отозвался в висках. Он отмахнулся тоскливо, не повернув головы:

– Нет, мосье ничего не прикажет.

Она вышла, осторожно, без малейшего стука прикрыв дверь за собой, точно имела дело с больным.

Опустевший парк сонно млел за окном. Весь мир обедал, где-нибудь беспечно бродил в холодке или после обеда мирно храпел. Он тоже… притащился лечиться…

Пригладил нехотя волосы, повязал галстук, перед зеркалом постоял: взгляд потухший, рот опал, у подбородка дряблая кожа.

Пообедал без аппетита, жаркое нехотя ковырнул раза три, отказался от яиц, приготовленных всмятку, спросил двойной кофе покрепче.

Праздные лакеи дразнили робкого Карела:

– Всё боишься к ней прикоснуться. Когда же ты станешь мужчиной? Подари ей стеклянные бусы, браслет.

После обеда он курил на любимой скамье.

На восточной окраине неба клубилась лохматая туча. Солнце, передвигаясь на запад, висело багровым пятном. Старый Гете сидел рядом с ним, однако тоже угрюмо молчал.

Вяло думалось об Илье и о Штольце. Они представлялись двумя половинами одного человека. Сами по себе половины были глупы и смешны, но человек бы из них получился отменный, если бы половины слились, соединились в одно.

А женщина… никуда не ведет… Женщина выбирает… и… судит мужчину… Иван Сергеевич дает идеалы… а в сущности, в женщине пустота… Одного бросает, бросает другого… мечется, ищет, кто наполнит её пустоту… тогда как мужчина сам вырабатывает свое содержание… только у многих мужчин мужества, сил не хватает… идти…

Мысли тлели и таяли, не могли разгореться, как сырые дрова. Что-то неповоротливое, тупое глушило их, затемняя, заслоняя собой от него, а хотелось разгрести, расчистить, что-то там повернуть, чтобы в голове установилась та хрустальная ясность, в которой, недавно совсем, кажется, два дня назад, решения принимались молниеносно, сами собой.

Иван Александрович затягивался чаще и глубже, точно надеясь табачным дымом помочь голове, но в папироснице сигара оставалась дешевая, скверная, грубая, так что нисколько не успокаивала, а только ещё больше раздражала его.

Захотелось выпить вина, послушать легкой, игривой, щебечущей музыки и никуда-никуда не спешить.

Тут к нему подсел размашисто Волжин, угрожая столкнуть со скамьи, помолчал, отрешенно глядя перед собой, и внезапно, передразнивая кого-то, заговорил:

– «Свобода! Свобода!»

Иван Александрович скосил вяло глаза, пожевал сигару, передвинул её в другой угол рта и не сказал ничего.

Заложив ногу на ногу, Волжин раздраженно спросил, точно его собеседник был перед ним виноват:

– А какой она будет, ваша свобода?

Ну, положим, какой будет свобода он тоже не знал, оттого и ответил брюзгливо, лишь бы ответить, встать и скорее уйти:

– Получить бы её, а там поглядим. Волжин забубнил, поглаживая жувеневскую перчатку, плотно сидевшую на короткой, пухлой руке:

– Дайте свободу – никто не станет работать. Принуждение – необходимость, ничего другого не выдумала история. Стало быть, новое принуждение лучше старого не окажется, вот что я вам доложу. Так из чего же огород городить? Из чего смущать да пугать добрых людей?

Иван Александрович отчего-то не встал, не ушел. Причитания Волжина вызывали мутное отвращение, отвращение разжигало колючую злость, злость разгоняла апатию, как стаю собак, и он для чего-то ответил, но ответил сдержанно, словно бы вяло:

– Свобода окажется и хуже, и лучше бесправия. Всё, что ново, живет в нас самих, то есть в людях живет, и не может оказаться ни хуже, ни лучше людей.

Волжин держал на коленях громадный букет, который Иван Александрович заметил только теперь, наконец взглянув на него, и разглагольствовал, мрачно согнувшись над ним, точно арка моста:

– Позвольте с вами не согласиться: мы лучше тех, кто дерзает нас заменить.

Он искоса поглядел на чрезмерных размеров букет, на поникшего владельца душ и земли, ощущая, что глупейшая тема с гаданьем о будущем оказывалась чем-то интересной, может быть, полезной ему, и, не понимая своего интереса, не выказывая его, раздумчиво возразил:

– Может быть, вы и правы, однако же мы, люди нашего поколения, – просто мечтатели. Мы тоскуем по идеалу и ни на что не способны в действительной жизни. Наше время проходит, проходит бесследно. Рождается деятель, русский работник, согласитесь, слишком редкая личность у нас. Он груб, потому что дело есть дело, а во всяком деле, правду сказать…

Он запнулся и вдруг поспешно поправил себя:

– … почти в любом деле… есть своя грязь.

И быстро спросил у себя, отчего он втиснул это «почти». И тотчас уразумел, что имелось в виду, однако некогда было додумывать мысль до конца, он продолжал горячась:

– Он не сентиментален, работник, потому что цель его – выгода. Желание выгоды освобождает его от чувствительности, поскольку в основе успеха на поприще выгоды лежит хладнокровие, жесткость, расчет.

Волжин наконец разогнулся, поворотился боком к нему, умоляя заплаканными, как ему показалось, глазами, теребя бутон алой розы обтянутой перчаткой рукой, монотонно нанизывая длинную нить отрывистых слов:

– Лучше быть страдающим, мягким, сентиментальным, жить, как деды живали, не гонясь черт знает за чем, не мы завели, живем да живем, а нам говорят: «Не управились, пустите-ка нас, мы-то получше, чем вы», и нас в отбросы, в отбросы целое поколение, из жизни долой, без мысли о человеке, без жалости, без стыда.

Странно, этот умоляющий взгляд доставлял ему удовольствие, в то же время возмущая его. Он не мирился со слабостью человека, но в эту минуту она помогала ему ощутить свою силу, поскольку со старым поколением мог быть отброшен и он, а он не роптал, не хватался за фалды уходящего прошлого, тревожное будущее не отгонял. Теперь он угадывал тайный смысл свой оговорки «почти», которая неожиданно сорвалась с языка, и в его голосе зазвучала ирония:

– Работник не смешает чувства с сентиментальностью, поиск здравых истин опрометчивым умничаньем не унизит. Он разумом измерит чувство и голову женщины не закружит нарумяненной ложью о том да о сем.

Волжин с сокрушенным видом обрывал лепестки:

– Наше чувство может быть неустойчивым, но оно, по крайней мере, красиво, тогда как жажда выгоды всё убивает вокруг, кроме выгоды, всё.

Он слышал и понимал, что Волжин говорит сам с собой, спрашивает себя, отвечает себе, своим тревожащим мыслям. Это не удивляло, не задевало его. Он и сам большей частью говорил сам с собой, себя спрашивал, себе отвечал:

– Однако что даст он ей, кроме комфорта и денег?..

Колени Волжина покрылись алыми шелковистыми пятнами погубленного цветка, а голос всё понижался:

– Мы видим в женщине не работницу, но богиню, мы одеваем её в атлас, одеваем в шелка, мы подносим цветы…

Иван Александрович вдруг ощутил себя обездоленным, нищим. Цветы подносил, боготворил, как никто… изготовился на какие-то подвиги, а брошен был… остался один…

Он со злобой спросил:

– Сможет ли он её сделать счастливой?

Волжин подхватил нерешительно, не имея энергии ни на что:

– Вы правы, уйдем мы, а они шагу ступить не сумеют, погубят всё, разворуют, пропьют.

Нерешительность тона не нравилась, оскорбляла его. Ему должны были ответить как-то иначе. С недоумением взглянул он на Волжина и поспешил отвернуться.

Даже этому нытику…

Всё же он бы не поменялся ни с кем…

А злобные чувство необходимо смягчать… злобные чувства недостойны светлых начал… именно так: недостойны…

И он продолжал:

– Живое дело, да! Для живого дела необходима энергия, но чтобы дело стало живым, надобным кротость, чистосердечие, невинность души… может быть… Но я не сделаю этого… В это не поверит никто… Одно несовместимо с другим… Разумеется, из каждого правила есть исключения, однако художника должны занимать только типы…

Волжин наконец спохватился, что натворил, попытался выбросить то, что ещё оставалось от истерзанной розы, чтобы не портить букет, уколол палец шипом, скривился от боли и замотал по воздуху кистью руки, точно не уколол её, а обжег:

– Мы по крайней мере умеем любить…

Ему не стало смешно, и возражать он не стал, что не умели они и любить, однако ответил на этот раз Волжину, а не тому, с кем говорил перед тем:

– А эти научатся делать.

Волжил не успел раскрыть рта. К ним подплывала мадам:

– Жеан Александрович…

Волжин поспешно оправил букет, поднялся с красивой, изысканной простотой и подал жене.

Она всплеснула руками и засмеялась.

Иван Александрович тоже поднялся:

– Прошу прощения…

Мадам улыбнулась кислой улыбкой, владелец душ и земли равнодушно кивнул головой.

Сунув трость под мышку себе, глубоко запустив руки в карманы, понурив гудевшую голову, он медленно пошел по аллее, не представляя, куда идет и зачем.

Мировые типы… Не лучше ли обыкновенное счастье иметь?.. Терзать себя из-за типов?.. Дороги-то нет… Бомарше… Альмавива-то глуп и распутен, другой чересчур уж вертляв… Однако им-то было не так уж и плохо… Бомарше, например?.. А что Бомарше?.. Тоже… в свое удовольствие… А тут ощупью, ощупью… далеко ли уйдешь?.. Жизнь уходит сквозь пальцы…

Тут он припомнил Тургенева. С горькой усмешкой проползла та горделивая мысль:

«Пласт поднимаю, пашу глубоко…»

И усмехнулся с издевкой:

«Что подниму?..»

Дорога была накатанной, гладкой. Ему навстречу пылил дилижанс. Прибывала новая партия праздных людей, которым хотелось верить в целебность холодных щелочно-глауберовых мариенбадских вод… и продлить прозябание, получив помощь от них…

Всё же, как он ни злился, душевная усталость понемногу проходила от долгой ходьбы.

Он вдруг пошутил:

«Может, и вправду бегать на корде…»

Прибавил с усилием шагу, а минут через пять пошел довольно легко, размахивая тростью, бодро глядя вперед.

Славная мысль точно подхлестнула его:

«А слово свое, Лизавета Васильевна, я держу… Ровным счетом полтора года с тех пор…»

Раздумался, прошел шагов двадцать, с упреком спросил:

«Однако вот в чем вопрос: вы ли вдохновили меня на подвиг романа?.. Ваша ли власть надо мной?..»

Он не определил бы и сам, откуда и от кого налетело на него вдохновенье. Налетело – и всё. Вдохновенье не радовало уже, как радовало в первые дни, когда писал в опьянении, забывая весь мир и себя. Было горько глядеть, как истощалось оно, убывая, бледнея, грозя отхлынуть, угаснуть совсем.

Он не понимал, чего надо ему, чего он хотел. В душе глумились одни отрицания. Не хотелось бессмысленной участи. Не хотелось убавлять жизнь непосильным трудом. С пустыми руками не хотелось возвращаться к родным берегам. То мерещилось тихое счастье, то мнился неумирающий тип, внезапно созданный им, именно им… и на все времена… А другие-то… да… вот оно как…

Он поворотил назад на пятой версте и так же быстро стал возвращаться.

В том-то и дело, что тип-то неумирающий, что на все времена и что пока что создался не весь…

Горы труда впереди…

В наступающих сумерках таяли белые домики, точно сахар в воде. Дымная туча заходила над пропадавшими крышами. Угрюмо рокотало вдали.

Он подумал, что его застигнет гроза, но уже начинал задыхаться, прибавить шагу оказалось нельзя.

Что ж… все-таки надо… идти…

Взмахивая тростью, подвигаясь вперед, он разглядывал предгрозовые длинные тени, пыльные узоры дороги, тупые конусы гор, первые огоньки городка и больше не думал о типах. Он устал от ходьбы, еле ноги тащил и мечтал поскорей дотащиться.

Ночью гремела гроза. Он несколько раз просыпался от близких ударов и вновь засыпал. Утром был свежим, подтянутым, бодрым, словно за ночь в нем что-то решилось.

Единым духом он сделал визит Ольги на Выборгскую. Она была прежней. Ей удалось наэлектризовать одним своим видом заплывавшего жиром Илью, на час или два.

Он обрадовался:

«Боже мой, прежней, именно прежней!..»

Однако вновь зашевелилась тупая догадка. Он предчувствовал неожиданный поворот.

Куда и зачем?

Он ответить не мог, но энергия творчества всё накипала от хмельного предчувствия перемен, а мысль не созрела, не понимал он ещё, что мелькало, каким должен стать неумолимо надвигавшийся поворот, мысль не поспевала за чувством, необходимо было остановиться, обдумать, решить, а энергия напирала, тащила вперед, и, отдаваясь на волю предчувствий, он почти вслепую написал диалог:

«Глаза заблистали и у него, как бывало в парке. Опять гордость и сила воли засияли в них.

– Я сейчас готов идти, куда ты велишь, делать, что хочешь. Я чувствую, что живу, когда ты смотришь на меня, говоришь, поешь…»

Тут он запнулся. К горлу прихлынул комок.

Всё нервы, эти комки, слишком часто последнее время подступали они, но как сам он хотел бы произнести такие слова! Как хотел бы он жить! Как хотел бы чувствовать жизнь!

Слава Богу, нервы лишь взвизгнули и отпустили его. Он продолжал торопливей, размашистей ставя слова, концы строк загибая всё ниже, втискивая слова, лишь бы реже переносить:

«Ольга с строгой задумчивостью слушала его излияния страсти.

– Послушай, Илья, – сказала она, – я верю твоей любви и своей силе над тобой. Зачем же ты пугаешь меня своей нерешительностью, доводишь до сомнения? Я – цель твоя, говоришь ты, и идешь к ней так робко, медленно; а тебе ещё далеко идти; ты должен стать выше меня. Я жду этого от тебя! Я видела счастливых людей, как они любят, – прибавила она со вздохом, – у них всё кипит, и покой их не похож на твой; они не опускают головы; глаза у них открыты; они едва спят, они действуют! А ты… нет, не похоже, чтоб любовь, чтоб я была твоей целью…»

Он глубоко, со странным порывом вздохнул и закашлялся с болью, точно воздух попал не туда. Что у него написалось, он с полной ясностью понять не успел, а душа уже трепетала блаженством. Он испытывал невозможное счастье и улыбался, несмотря на болезненный кашель.

Он хотел аккуратно вставить на место перо, но все-таки промахнулся, обронил, пошарил глазами, забыл про него, обхватил ладонью горячую голову, точно не верил себе.

Всё вдруг провалилось, куда-то исчезло на миг.

Он наслаждался сознанием своего всемогущества.

Наслаждение было коротким, но сильным, его с неудержимой силой потянуло плясать. Он вскочил, лихо повернулся на каблуках, сразмаху присел, намереваясь отхватить трепака, покачнулся, едва не упал и тяжело ухватился за ножку стола.

Однако и это не остановило его. Жизнь клокотала, толкая черт знает куда. Он подскочил одним махом к окну и уселся на подоконник с ногами.

Солнце пылало, молчали деревья, густо зеленела листва.

И никогда и ничего прекрасней этой картины он ещё не видел в жизни своей!

И засмеялся заливисто, звонко.

Луиза заглянула к нему и спросила, вся превратившись в улыбку:

– Хорошие вести, мосье?

Он потирал колено, щурил глаза:

– Обыкновенные новости…

Она не удивилась, увидев, где он сидел, однако сочла своим долгом предупредить:

– Вы не упадете? Здесь высоко.

Он, взглянув вниз, махнул беззаботно рукой:

– Э, полно вам, самое большее здесь метров пять.

Она возразила:

– Все-таки лучше не падать.

И он согласился:

– О да!

И она, успокоившись, вышла, хорошо улыбнувшись ему.

А он ещё посидел в проеме окна, подставляя палящему солнцу лицо.

Легко, хорошо, упоительно, просто. Вот так бы сидеть и сидеть, отдавшись блаженству.

Он посматривал на себя, любовался собой и вдруг испугался: он же абсолютно не знал, что и как именно вышло из-под пера!

Спустил ноги, встал и вопросительно глянул на стол.

На столе косо лежали немые листы, одни исписанные и перевернутые по левую руку и тот, пока что наполовину пустой.

Он подкрался к нему и в смущении пробежал последние строки.

Странный румянец тотчас проступил на щеках, мягкой нежностью заблестели глаза, точно он собирался заплакать.

В его смущении не было слабости. Всем потрясенным, взволнованным существом он вновь ощутил прилив гордой, неиссякаемой силы.

Он понимал, что, может быть, написал ключевое, центральное место, и повторил про себя: «Я жду этого от тебя…»

Никакая женщина не даст высшей цели никакому мужчине, и Ольга высшей цели дать не могла, и мягкий, кроткий, чистый Илья, голубиное сердце, не мог возродиться ради мелких, пошлых, заурядных семейных хлопот.

Судьба Обломова была решена. Обломов погибал безвозвратно, а вместе с ним погибало всё добро, честное, милое, беспомощное само по себе.

Радостно, обидно, тоскливо стало ему. Он знал, что впереди ещё попадутся сложные, трудные, неподатливые места, в этой драме бессильной без действенной доброты ещё придется столкнуться с многозвучием самых разных оттенков, которые ещё надо будет найти, ещё придется, чтобы исчерпать свою мысль, до предела изощрить мастерство, и много ещё впереди иссушающих тяжких трудов, однако ключевое место написано им.

Перевал позади.

И потому довольно трудов на нынешний день Нынешний день надо отпраздновать: поделиться счастьем победы с другими. Вот только поделиться ему было не с кем.

Глава двадцать девятая

Расплата

Всё же он выбрал самые светлые брюки, надел самый изящный сюртук, повязал самый изысканный галстук, точно шел на свидание, и стал удивительно, бесподобно красив.

На этот раз он обедал в урочное время. Зал ресторана был переполнен. С выражением самой сердечной радости он раскланялся издали с Волжиными. Безобразова сидела одна – он и ей улыбнулся приветно. К сожалению, адмирала не было видно. Александра Михайловна…

Мягкая волна вдруг прошла по затосковавшему сердцу, голова томительно покружилась, движения сделались порывисто-легкими.

Она разрезала какое-то кушанье блестящим ножом. На указательном пальце камень перстня переливался белыми, желтыми, синими искрами.

Иван Александрович поглядывал на неё и торопился закончить обед.

Она поднялась и пошла.

Он выскочил следом и окликнул её.

Она тотчас остановилась и всем телом поворотилась к нему. Её лицо оставалось спокойным, только прищурились немного глаза, может быть, для того, чтобы скрыть внезапно вспыхнувший блеск, сделавший их совершенно зелеными, точно два изумруда открылись ему. Она спросила его по-французски:

– У вас приключилось что-то хорошее?

Он улыбнулся ей, как родной. Он хотел крепко до боли обнять её прямые, чуточку полноватые плечи, жадно прильнуть сухими губами к её длинным сочным ярким губам, до беспамятства насладиться кружащей голову близостью горячего сильного крутобедрого тела и, шалея от собственной откровенности, выложить всё, решительно всё, чтобы с ней разделить свой нынешний мимолетный успех счастливого озарения и хоть один день, один час не испытывать злой тоски одиночества, если не одолеть навсегда, то хоть на несколько шагов отогнать, как отгоняют бродячих собак.

Однако целовать незнакомую женщину не принято в обществе, и не существуют такие слова, какими передаются радости творчества. Он сказал:

– Не пойти ли нам в горы?

Она согласилась, отчего-то опять по-французски:

– С большим удовольствием.

Она была в бледно-зеленом, это он отметил только теперь, в соломенной шляпке, с белым шелковым зонтиком, висевшим на запястье широкой крепкой руки.

Всё это нравилось очень, но ужасно мешал картонный французский язык. По этому языку он угадывал её душевную скованность и досадную отдаленность. В её скованности, в её ранящей его отдаленности слышалась горделивая женская сдержанность, которая привлекала его больше всего, но было неприятно, обидно, что она сдержанна именно с ним, только что совершившим, быть может, невероятное, не подпускает к себе, не доверяет ему, несмотря на откровенное удовольствие видеть его.

А ему в эти последние дни последнего напряжения, казалось, был нужен весь огонь её женского сердца, одинокого, это он уже знал.

Если был в её сердце огонь, поправил он осторожно себя и ради того, последнего напряжения попробовал отбросить застенчивость:

– Простите, Александра Михайловна, моё любопытство…

Она перебила, и вновь по-французски:

– Ваше любопытство понятно.

Он внимательно сбоку поглядел на неё, пытаясь взглядом ей передать, что ему неприятен французский язык:

– Расскажите что-нибудь о себе.

Она прикрыла глаза и ответила по-французски:

– Вы лучше спросите меня, о чем вам хочется знать.

Он не спросил, он лишь ожидал подтверждения:

– Вы вдова.

Она не удивилась его проницательности:

– Вы угадали.

Подтверждение ободрило, подстегнуло, усилило любопытство психолога, и он уверенно продолжал утверждать:

– Из купеческого сословия.

Она подняла брови и протянула:

– О, да.

Он совсем осмелел и сказал:

– Детей у вас нет.

Она чуть примедлила шаг и согласилась, вздохнув, казалось, глубже, чем прежде:

– Нет и детей.

Он угадывал какую-то драму и только не знал, природа ли обрекла эту крепкую женщину на бесплодие, или ребенка у неё отняла слепая судьба. На этот раз он осторожно спросил:

– И не было?

Её лицо на мгновенье застыло. Затем она сказала по-русски, тяжело выдавливая из себя каждый звук:

– Мальчик был.

Запнувшись, страдальчески глядя перед собой, она продолжала уже по-французски:

– Мертвым родился… Больше я не посмела… супруг бывал пьян и груб… Боялась, что снова…

Он прикоснулся к её дрожащей руке:

– Это ужасно… простите меня.

Она посмотрела на него с благодарностью.

Ему сделалось так неловко, так стыдно от её благодарного взгляда. Он развлекался разгадываньем незнакомой женской натуры, полной, как себе представлял, обыденных тайн, а там открывалась настоящая драма, должно быть, отравившая всю её жизнь. Он причинил ей острую боль, вот, пожалуйста, её глаза присыпало пеплом, они посерели, и он заспешил, перевел на другое, дрогнувшим голосом попросив:

– Не говорите со мной по-французски.

Она спросила испуганным взглядом, в чем дело.

Её взгляд отозвался в нем новой болью новой вины, и он заспешил:

– Впрочем, при неопределенных, неустановившихся отношениях этот язык почти неизбежен у нас.

Она улыбнулась виноватой улыбкой, одной интонацией попросила прощения, а словами только сказала:

– Хорошо, я не буду.

Он ещё больше заспешил объяснить:

– Вы мне как-то ближе по-русски.

Она ожила, протянула:

– Может быть.

И прибавила огорченно, сосредоточенно глядя в себя, осторожно и трудно подбирая слова:

– Нелегко говорить с вами… по-русски… Вы – судья… очень строгий, взыскательный и… праведный что ли, справедливый судья… Мои слова некруглые, бедные… россыпью…

Он с удивлением слышал эти эпитеты, наслаждаясь, повторяя их один за другим, и восхищенно воскликнул:

– Это неправда!

Она пропустила его восклицание мимо ушей и задумчиво продолжала:

– Для вас хотелось бы иметь иные слова…

Двое всадников, мужчина и женщина, показались на повороте горной дороги. Поджарые кони, прося поводьев, танцевали под ними, стройно перебирая ногами. Лицо женщины было до половины скрыто черной вуалью. Мужчина улыбался, склоняясь в седле, и что-то приглушенно, радостно ей говорил.

Зрелище чужого и, как казалось, полного счастья томительной болью прошло по жаждущей счастья душе. С решительным видом он свернул на тропу, которая вывела, кружа между соснами, на сухую поляну.

Солнце так прокалило песок, что над поляной стояло облако зноя. Царила мертвая тишина. Не струился воздух. Не колыхалась листва. Не виделось признаков жизни.

Александра Михайловна огляделась, точно вся потянулась и едва слышно, мечтательно произнесла:

– Господи, тут хочется плакать и петь.

Он слышал по голосу, что она плакать не станет, и ждал, что, может быть, запоет.

В самом деле, её лицо стало сентиментальным, загадочным и лукавым, и ему показалось, что вот-вот могла отвориться душа, вот-вот эта женщина могла сделаться близкой и в каждой черте, в каждой мысли понятной ему, а она, перестав опираться на его руку своей широкой крепкой рукой, подняв голову, расправив взволнованно грудь, стала читать пронзительно-тихо, опуская голос до шепота, очерчивая волнующей паузой такие знакомые, но чьи же, чьи же слова:

– «Настала минута всеобщей, торжественной тишины природы, та минута, когда сильнее работает творческий ум, жарче кипят поэтические думы, когда в сердце живее вспыхивает страсть или больнее ноет тоска, когда в жестокой душе невозмутимее и сильнее зреет зерно преступной мысли и когда… в Обломовке всё почивает так крепко и спокойно…»

И вдруг повернулась к нему и взглянула как на героя.

Он был потрясен, с какой одушевляющей тонкостью передала она каждый оттенок его собственной мысли, как почувствовала каждый звук его языка.

Гордость за то, что, как видно, недаром кипел этот жар поэтических дум, так и пронзила его. От радостного смущения он не знал, куда деться, не смел посмотреть в её странные, близко поставленные, большие глаза, а её длинные сочные губы ласково улыбались ему, он это видел даже не глядя, и он, наклоняясь, словно бы щурясь от яркого солнца, попытался разыграть равнодушие:

– Так… пустяки…

Она засмеялась лукаво и звонко:

– «Сон Обломова» – не пустяки!

Он глядел себе под ноги, шевеля концом трости сухую сосновую шишку, уронив удивленно, словно бы только сию минуту узнал:

– Ах, да…

Она указала острием сложенного зонта на пенек, походивший на стул, с длинной спинкой от давнего слома:

– Если в этой тишине сильнее работает творческий ум, я бы вас здесь посадила, дала бы бумагу, перо и приказала бы вам писать, а сама приносила бы табак и бед, лишь бы вы не уходили отсюда.

Он был растроган, в её словах улыбнулось желанное. Никогда ещё творчество, женщина, тишина не могли в его представлении сойтись воедино. А тут… Боже мой!..

И представилось, как он восседает на старом пеньке в одном жилете, без сюртука, закатав рукава, точно какой-нибудь лесоруб, и его творческий ум, наконец-то освобожденный от мелких забот повседневности, рождает книгу за книгой, а женщина, в легкой юбке до пят, в кофточке белой, с маленьким узелком в загорелой широкой крепкой руке, несет здоровый, простой, для его больной печени исключительно полезный обед.

Он точно задумался, потихоньку надел привычную маску и отмахнулся, безразлично и вяло:

– Ну, какой же творческий ум…

Обхватив его руку пышущими жаром руками, она заглянула в глаза, которых он отвести не успел, и спросила, не замечая или делая вид, что не видит, до чего смущает его:

– Бабье у меня любопытство, Иван Александрович, однако давно хочу знать, как это пишут все эти книги, вот вы, например?

От её жарких рук по телу прошел томительный холод, сердце часто забилось, запылало в сладко замутившейся голове. Он попробовал пошутить и ответил с неудовольствием, мрачно:

– По бумаге пером, как и все.

Загадочно улыбаясь, она протянула, не веря ему:

– Как все?..

Он же беспомощным истуканом стоял перед ней. Похоже, она могла делать с ним, что хотела. И какая бы его ждала благодать? Он бы отдыхал под её воркованье, позабыв утомительный, до утра отложенный труд. Он поклялся бы ей в любви и верности до последнего вздоха. Только стоило ей намекнуть, стоило только ещё раз подкупающе улыбнуться…

И она улыбнулась и уже шутила в ответ:

– Я вот тоже пером… в расходную книгу…

Стало досадно, что своей шуткой она испортила ему этот миг, однако слова её льстили его самолюбию, и лесть была очень приятна, и он простил ей её недогадливость и тоже шутливо сказал:

– Ну, вы же знаете, коли пишете сами.

Губы её приоткрылись, сверкнули крупные белые зубы. Она возразила, и в её голосе прозвучало негодование:

– У вас «Обыкновенная история», у вас «Сон Обломова», а у меня…

Охваченный суеверием, он решительно оборвал, не совсем разбирая, что именно она говорит:

– Никакого «Обломова» нет! Полноте вам!

Она отмахнулась уверенно:

– Так будет!

Он вздрогнул. Его так и потянуло послать её к черту и три раза плюнуть через плечо.

Если бы знала она… испытала… откуда ей знать?..

Она повторила веско и властно, кажется, уловив его содроганье:

– «Сон Обломова» есть, должен быть и «Обломов».

Он вздрогнул опять, но в душе его потеплело. Он становился спокойней и проще, точно её убежденность передавалась ему. Она становилась всё ближе. Он мог бы открыть ей, что пишет уже, что третья часть уже в самом разгаре, что уже написано важнейшее, самое главное место, которое выразит, может быть, всю его философию жизни, весь смысл бытия… почти весь… хотя бы отчасти… и куда-то высоко поставит роман, но… не представлял, для чего ей всё это знать и не находил простых, подходящих к случаю, доходчивых слов. Странная стеснительность, сомненье в себе гасили естественное это желание, и не поворачивался язык всего два слова сказать: «Я пишу».

Он молчал и шел рядом с ней, куда она шла.

Пройдя шагов десять, она попросила его:

– Все-таки расскажите, как пишутся книги.

Ропот и радость так и вспыхнули, так и смешались, невообразимо смущая его. Хорошо, но искренне жаль, что не надо говорить об «Обломове», ещё лучше перевести разговор, однако ни разум, ни голос не повиновались ему, и он искренне начал, ужасаясь, что решился это сказать:

– Поверьте, я много думал о том, как пишутся книги, и сам понять не могу…

Восхищение мерцало в её больших, таких странных глазах. Она возразила:

– Не может этого быть. Я не верю.

Он обмирал и все-таки продолжал, уверяя себя, что уж начал, так нельзя замолчать:

– Я просто живу, как и все. Я сам и среда, в которой родился, воспитался и вырос, всё это помимо сознания, само собой откладывается в воображении, как зеркало отражает пейзаж за окном, как в небольшом озерце отражается иногда громадная обстановка: и опрокинутое над ним небо, с узором облаков, и деревья, и гора с каким-нибудь домом, и люди, и звери, и суета, и неподвижность, и эти всадники, и муравьи, а потом вдруг наружу просятся все, и я беру и пишу их, как вижу.

Внешне она оставалась, казалось ему, безучастной, даже холодной, ни тени показного восторга или кокетства не скользнуло на сосредоточенном строгом лице, но она вся придвинулась, устремилась к нему.

Он же, наконец заглянув в свою тайну, сам увлекся её необычностью, её непонятностью, её неразгаданным, но таким увлекательным смыслом. Он стал уверен в себе и мог говорить без конца, однако вместе с тем в его душе пробудилось и озорство, его страсть к безобидным ироническим выходкам, и он замолчал, желая подзадорить её, сделав вид, что сказал всё, что смог или решился сказать.

Она шла рядом с ним, склонив голову, видимо ожидая, что он скажет ещё, начиная уже волноваться, что он больше ничего не захочет сказать.

Эта игра напомнила игры с неповоротливым Федором, и он исподтишка взглянул на неё с нетерпеливым жадным лукавством и тут же отвел сонливо глаза.

Наконец она не выдержала молчания и, выгнув дугами тонкие брови, спросила:

– Однако почему, для чего?

Он мог бы её разыграть, напустив общих фраз, восклицаний, пустых афоризмов о великой тайне искусства, но успел уловить, что неискренность могла бы её оскорбить, может быть, причинила бы боль, и признался, все-таки опасаясь, что она не поверит ему:

– Я не знаю.

Так и случилось: её лицо сделалось недоверчивым, замкнутым, отчужденным, губы поджались, как у ребенка.

Он подумал, разглядывая её, что высокопарная ложь скорее сошла бы за истину, чем правда неведенья, что сознание человека так уж устроено, вероятней всего.

Эта мысль внезапно расстроила, огорчила его, и теперь он с нетерпением ждал, что она скажет в ответ, предчувствуя, что в ту же минуту разочаруется в ней.

Она вздохнула, не взглянув на неё:

– Может быть…

Боже мой, да она, верно, подумала, что он находить её недостойной доверия дурой, и он, преодолевая неловкость, не зная, как разуверить её, повторил:

– Честное слово, не знаю, понять не могу.

В полном молчании она шла рядом с ним.

Он почувствовал, как между ними рвется нитка за ниткой самая возможность внутренней связи, возникшая мимолетно, не окрепшая, напрасно и в какую-то неизвестность поманившая их.

Он вдруг нелепо споткнулся о толстый корень сосны, который видел глазами, а переступить отчего-то не смог.

Она попридержала его, и в огорченном взгляде её он успел прочитать недоуменье и тихую боль.

Он улыбнулся нерешительно, слабо:

– Ваш вопрос чуть не сбил меня с ног.

Её губы по-детски дрожали. Она отворачивалась, делая вид, что развлекается новым пейзажем, и даже попробовал и его в это невинное развлеченье завлечь:

– Смотрите, какой куст…

Он заговорил виновато, с неприятной, излишней серьезностью:

– Хорошо, я попробую.

Его коробила эта серьезность, к тому же он не был уверен, что сам вполне понимает всё то, о чем говорит, скорее всего он только предполагал, силился сам догадаться, а главное, ей уступал, чтобы его от неё не отделила стена, однако говорить надо было бы проще и мягче, и он поспешно перескочил:

– Мне кажется, Александра Михайловна, у всех пишущих несколько стимулов для письма. Лучший, который мы видим прежде всего, наверное, деньги. Чего не сделаешь ради хлеба, вы понимаете?..

Тропа становилась всё уже. На этой тропе стало тесно вдвоем. С радостью ухватившись за прекрасный предлог, он замедлил шаги, пропуская её, и в спину ей, довольный, что она не видит его, уже проще сказал:

– Но я не из денег.

И повторил, чтобы ей не почудилась похвальба:

– Пожалуй, что нет.

Она шла, по возможности устремляя в его сторону ухо, украшенное тяжелой серьгой, стараясь не пропустить ни одного из его слов.

Новая близость почуялась в этом внимании. Он почти задушевно стал объяснять:

– В юности как-то стыдно продавать вдохновенье. Нынче я не знаю нужды. Тем более нему причин… Разве что обеспечить… на старость?..

Тропа вновь расширилась. Александра Михайловна замедлила шаг, поджидая его, склонив голову немного к плечу, как большая грустная птица.

Они пошли рядом, однако она руки не подала, не подняла головы. В её походке, в печально, почти виновато опущенной голове он угадывал прежнюю скованность, может быть, сожаление, что принудила его говорить о вещах, о которых он говорить не хотел. Он понимал, что должен отбросить застенчивость, которая не позволяла быть вполне искренним с ней, чтобы ободрить её, но застенчивость была застарелой, и, как он ни старался, его голос звучал напряженно:

– Сильнее нужды, может быть, самолюбие. Самолюбие толкает вперед, в погоню за славой. Из самолюбия совершается больше преступлений и подвигов, чем ради золота, ради чинов и богатств. Но мне сорок пять лет…

Она приостановилась, взглянула большими глазами, с упреком на беспокойном лице, и недоверчиво протянула:

– Не может быть… вы разыгрываете меня…

Он улыбнулся:

– Выгляжу старше?

Она неуверенно возразила:

– Нет… вовсе нет… С жадностью ждал он опровержения, точно возраст зависел от женского слова, точно он в самом деле стал бы моложе, скажи она только ему, однако она, продолжая смотреть себе под ноги, больше ни звука не издала, точно забыла о чем шел разговор.

Ему стало так грустно, как будто молчаньем она набавила ему ещё несколько лет, и с болезненной силой он вдруг ощутил, что только сейчас, только этой женщине может сказать, как страстно хочется жить, как ненавистна и отвратительна старость, эта беспомощность, это горшее из сиротств, как необходима при окончании жизни родная душа и как он, найди он её, может быть, перестал бы мучить себя ядовитой хандрой и отнимающей отпуск работой. Он стыдился признаться, что жаждал сберечь навсегда свою легкокрылую юность, потому что юность полна дерзаний, надежд… или хотя бы свою моложавость, усмехнулся он про себя.

Этой женщине… кажется…

Нельзя пропустить…

И уже так глупо всё замешалось, что он поверил на миг, что вот он честно откроется ей и юность его возвратится. Только открыться невозможно никак, слова не шли с языка, застенчивость заменяла их на другие, он, возбуждаясь, сказал:

– Вы помните место, где Мефистофель спрашивал Фауста…

И опомнился, и тут же осекся, и невольно спрятал глаза. Она никакого «Фауста», конечно, не знала, ни в подлиннике, как он, ни в переводах, и своим неделикатным вопросом он грубейшим образом обидел её. Теперь она окончательно спрячется, отдалится, уйдет от него. Он торопился спасти положение шуткой, надеясь, что грубость была бы заглажена и она так низко не клонила бы головы, но понимал, что уже ничего не спасти: «Фауст» и прочее, что связано с ним, всё равно между ними.

Надежда оборвалась.

Он ощутил, что и сама-то надежда была слишком пошлой, смешной, и, смутившись, пролепетал, начиная краснеть:

– … и я вам отвечу, как Фауст: мне сорок пять…

Подделка получилась неловкой: у Гете было иначе. Ему было стыдно обманывать, и он обычным брюзгливым тоном вернулся к прерванной теме, о которой было забыл, спеша закончить её:

– Смешно в мои лета пускаться за ветреной славой. Слава голову кружит, делает дух беспокойным, терзает высокомерием, завистью. Но прежде сказать, я славы страшусь.

Она не своим голосом отозвалась:

– Ваше имя уже обвито литературными лаврами.

Он отметил внезапное изменение в стиле, должно быть, она заговорила о том, что ей интересно, непонятно и чуждо, её самобытная речь утратила сочность, стала косноязычной. Вероятно, он принял обыкновенное любопытство непосвященных за живую потребность души. Какая ошибка… в летах его…

Он почувствовал, что унижен. В душе холодом легла безотрадность. Он отмахнулся с иронией:

– Слава богу, мои лавры увяли от времени, ради таких украшений не стоит даже пальцем пошевелить.

Она не то растерянно, не то удивленно спросила:

– Если не деньги, не самолюбие, тогда что, что вас в таком случае принуждает писать?

Может быть, он снова ошибся? Может быть, она тоньше и глубже, чем её неуклюжая фраза о лаврах?

Он быстро, внимательно оглядел её сбоку.

Её лицо напряженно сжималось, глаза ожидали, в глазах была мысль.

Ему стало жалко её. Он поспешил заверить её, что откровенен вполне:

– Поверьте: не знаю. Хотелось бы думать, что это призвание… Хотелось бы думать, вы понимаете?.. Одолеть призвание трудно: оно вырывается вопреки обстоятельствам, вырывается, несмотря на призвание и среду, даже разгорается сильнее от них… Если бы это было призвание!..

Она улыбнулась светло, ободряюще, мило, на этот раз понимая его. От улыбки его настроение вновь изменилось. Он ощутил счастливую, в то же время грустную нежность. Одиночество пообтаяло, чуть отступило, стало холода меньше в душе.

Он отметил, неотрывно следя за собой, что его настроение меняется слишком резко и часто. Эти перемены лишний раз подтвердили ему, до какой степени становятся капризными нервы, как глубоко и опасно он утомлен. К старой апатии, вызванной усталостью жить сразу в двух слишком различных, прямо противоположных мирах, которая издавна точила его, прибавлялось утомление, вызванное этим внезапным, упорным, слишком быстрым трудом. К счастью, он помнил, что в таком положении должен быть крайне осторожен с собой: изможденные нервы могли сорваться в самый неподходящий момент и наделать беды, ему и другим.

Он подумал, что надо заканчивать беспокойный, волнующий разговор, вежливо проводить свою случайную даму домой и остаток дня благоразумно провести одному: завтра снова садиться за труд.

Однако сил не хватало, чтобы оборвать и уйти. Много лет мечтал он о женщине, которая поняла бы своим чутким сердцем, по достоинству оценила его, не выше, но и не ниже того, что он есть, которая своим светлым умом постигла бы нестерпимую муку служебного долга, литературных трудов, размышлений над основами жизни, над смыслом преходящего бытия, которая немым восхищением, осторожной заботой, искренней лаской помогла бы вынести и долг и труд и раздумья над жизнью, но женщины приходили и уходили, едва он начинал понемногу раскрываться для них и чуть ли не в тот самый миг прозревал, что ошибся, что раскрываться перед ними нельзя.

После них оставалась острая, непрерывно растущая боль, и сердце заныло, точно воспоминание возвращало, обновляя, её. Ни одной из тех женщин он не увидел в воображении, тоже усталом, только бескровные, зыбкие тени их теней. Всех женщин он угадывал в этот миг как одну. Горесть неизбежного отчуждения, которую они когда-то заставили его пережить, снова жгла и томила его, предупреждая о том, что и эта не лучше других, однако его согревала улыбка её, и он, усталый и взвинченный, надеясь ухватиться хотя бы за эту улыбку, чтобы выдержать так странно сложившийся отпуск, взволнованно объяснил:

– Ещё пишут потому, что остро, болезненно, живо чувствуют то, что окружает тебя. Одно слово, сказанное грубо, небрежно, некстати, может сразить наповал. Иногда приходится прятаться от людей, чтобы спастись от жестокости, часто невольной, привычной, неприметной для них и потому бесконечной. И спасаешься, видимо, в творчестве, как спасся Гете, возвратившись из Вецлара полубезумным, когда его гению Лота предпочла посредственного чиновника и когда он, вместо того, чтобы пустить себе пулю в лоб, создал «Страдания юного Вертера», гениальную вещь, центральную книгу эпохи, в которой все молодые люди вдруг узнали себя. Другого выхода в таких случаях, может быть, не дано.

Она на ходу чуть прижала к нему свое горячее тело. Снизу взглянули её странные, близко поставленные глаза. Рот приоткрылся восторженно.

В нем тотчас смешались надежды, догадки, сомнения. С каким отчаяньем он кинулся их разбирать, по привычке прибегая к анализу. Он припомнил изменения её больших серо-сине-зеленых глаз, недомолвки, комплименты, улыбки. Он повторял все вопросы, все ответы её, перебирал оговорки, во всем отыскивал тот скрытый смысл, по которому можно разгадать приблизительно верно строй и напевность души, всегда затаившейся, всегда от постороннего глаза укрытой.

Почему он интересует её? Что она поняла в его первой книге? Что именно и как много ей можно доверить? Она в самом деле добра?

«Ввести её в курс своих дел, рассказывать ей всякий свой замысел, читать каждую написанную страницу, делиться мыслями, советоваться всегда и во всем! Ни одного письма не отправить без её одобрения, ни одного визита не нанести без её согласия на него, ни одного человека не принять против воли её и в то же время оставаться свободным! Счастье неслыханное, небывалое, невозможное! Именно, именно… невозможное…»

Так представлялись ему счастливые отношения с женщиной. Иных ему было не надо. Без этого счастья в отношеньях любви была пошлость и грязь.

Но он убедился давно, что его требованья слишком чрезмерны, что счастье этого рода невозможно, недостижимо, неслыханно, а счастье было так необходимо ему!

Он колебался.

Может быть, отступить, может быть, согласиться на меньшее, может быть, довольно ему страдать и метаться на старости лет, не пора ли перестать истязать одинокую душу? Разве без этого непременно пошлость и грязь?

Он бы помирился на том, чтобы она приняла его долг, приняла неосуществленные замыслы в самых общих чертах, хоть наполовину смогла уловить хоть его размышлений и не умирала от скуки над тем, что удавалось ему с таким трудом написать, или в те мрачные дни, когда приходилось читать почти ненавистные корректуры. Пусть бы не нашлось у них общих друзей, пусть бы он не посвящал её в содержание писем, пусть бы она отправлялась с визитами, к кому и когда захотела, только бы не таиться, как он таится от всех, сбросить маску, показать себя без стеснения, только бы знать, что она не примет его за другого, не истолкует превратно его искренних слов, не насмеется над задушевными мыслями, только бы душа в лад отвечала душе.

Ведь бок о бок с ним шла, без сомнения, чуткая женщина. Она была образованна и умна. Она много страдала. Она умела понимать красоту. В ней не замечалось дурного кокетства. Кажется, она была искренна с ним. Она со вниманием прочитала его первую книгу и отрывок второй. Возможно, его книги хотя бы отчасти и воспитали её.

Чего же ещё? Ведь можно без «Фауста», «Фауста» он был готов уступить.

И с одиночество было бы кончено…

Рядом с ним всегда был бы преданный друг…

Легче стало бы жить…

Ради этого… приглядеться… проверить… повнимательней, поближе взглянуть…

И он ждал её новых вопросов, искоса взглядывая, спеша разгадать.

Она больше ни о чем не спросила, однако лицо её расцвело, тихая радость светилась в полуприкрытых глазах, длинные губы мягко, хорошо улыбались.

Улыбка, тихая радость согревали его. Он уже думал, что вопросов, наверно, не надо, потому что и ему самому в эту минуту приятней было молчать.

Макушки сосен слабо шевелились вверху, в синем шелке уснувшего неба. Жаркое солнце пробивалось сквозь них и золотом пятен плескалось у них под ногами. Где-то иволга звенела безмятежно и тихо, точно от жару начинала дремать.

Вдруг Иван Александрович ощутил себя малой частицей всебытия, ощутил отрадно и просто, на один миг он стал как сосна, как солнце, как иволга, как живое пятно на теплой земле, в этот миг, помнилось ему, он мог и мечтать и греть и звенеть и играть, как они.

Да он бы играл и грел и мечтал и звенел, как они, а кругом было бы вечно так тихо, так солнечно и тепло. И можно было бы жить бесконечно, как жили они, не зная забот и тревог.

Он успел уловить этот миг, удивляясь странной мечте, которая поманила и испугала его. Такого рода мечты у него не бывало с самого детства. Он знал давно, что он сам и всё то, что есть в его сердце и мозге, ничтожно в общей куче иволг, пятен, сосен и солнц. В мечтах-то можно залететь высоко, однако тщетны высоты, высоты недоступны для нас, и стало неловко, что и этой женщине наговорил о высоком, точно бахвалился перед ней, точно товар на толкучем рынке хвалил.

Ему показалось, что она поняла его именно так, оттого и молчит, и он шутливо сказал:

– Простите, заговорил. Позабыл, что то, что интересует какую-нибудь стомиллионную часть человечества, неинтересно всем остальным и на обыденную жизнь никакого воздействия не имеет. Разумеется, «Страдания юного Вертера» – великая вещь, но зачем же наводить на вас смертную суку?

В замешательстве он сказал не совсем то, что намеревался сказать, что вертелось на языке, и, уловив, что его последняя фраза прозвучала как-то неловко, с каким-то особенным вызовом, неожиданным для него самого, с нетерпением ждал, возразит она ему или нет, как ждал перед тем, согласится ли она, что он стар.

Её горячее тело как будто придвинулось ближе. Влажный рот приоткрылся в несмелой улыбке. Она сказала с запинкой:

– Вас интересно слушать… вы странный…

Он помирился бы даже на этом. Пусть странный, однако с ним интересно, а это понимали немногие даже из самых известных его современников, что не может не значить того, что большего, может быть, ему не дано.

И стало беззаботно, легко, и он перестал настороженно следить, какое впечатление производит он на неё, о чем говорит, не выглядит ли слишком серьезным или слишком смешным. Он устал контролировать каждый свой шаг, как устал каждый день писать по листу. Идя рядом с ней, он обыкновенно чувствовал, обыкновенно думал и жил, вот и всё.

Они вышли на край неширокой поляны. Со всех сторон поляна была закрыта невысоким подлеском. Местами её покрывала трава. Блестел раскаленный на жарком солнце песок. В сонном блаженстве на песке нежились зеленые ящерицы. Глаза ящериц были смежены грубыми перепонками морщинистых век.

Ему тоже хотелось сесть на песок, закрыть глаза набрякшими усталостью веками и думать о том, о чем думали эти в сонном блаженстве застывшие капли материи. Он представил, какие мысли могли быть у них, если бы дать им способность думать, как мы.

И, позабыв осторожность, он сказал, как себе:

– Только в природе отчетливо видишь, как однообразно течение жизни. Сколько миллионов лет под лучами всё того же раскаленного солнца грелись миллионы поколений этих вот ящериц, всё таких же, как созданы были миллион лет назад? Всё необходимое природа приготовила им и предназначила их для своих неведомых целей, а им остается одно: слепо следовать неумолимым предназначеньям. Что могли бы они изменить?

Опираясь на трость, он разглядывал узкое тельце, распластанное на золотистом песке, и задумчиво продолжал:

– А как многолика жизнь человека! На её поверхности всё кипит, изменяется и проходит. В её рамках выбор представляется неограниченным. Один уходит от её докучливых требований, прячется от её докучливых гроз, таящихся под тем горизонтом, под которым блещут молнии великих радостей, раздаются раскаты великих страданий, где играют надежды и призраки счастья, где пожирает собственная мысль, снедает собственная страсть, где торжествует и падает ум, где человек сражается в непрекращаемой битве и с поля боя уходит растерзанный, но всё ненасытный и недовольный. Другой отважно вступает в борьбу за наслаждение счастья, как он его понимает, в славе, в богатстве, в чинах, а плохо тем и другим, но хуже, разумеется, третьим, которые то прячутся в самих себя и грезят о яркости и ярости жизни, то бросают себя в эту ярость и яркость и грезят о блаженстве покоя, эти обречены страдать бесконечно.

Он слегка прижал ящерицу концом трости к земле.

Ящерица проснулась, разинула уродливую громадную пасть, уперлась в песок широкими лапами и безуспешно пыталась освободиться.

Следя, как слабы, безуспешны эти попытки, он размышлял:

– У человека одно благо или несчастье: свое предназначенье он может сознать. Положим, это предназначенье от него не зависит, зависит оно от природы, от десятков, сотен обстоятельств личной и общественной жизни, но если он вовремя осознал, метание между сферами жизни окажется плодотворным, метание будет оправдано, и тогда, может быть, в самом метании обнаружится щепотка, если не счастья, то, по крайней мере, тени его, а поздно понял, к чему определила судьба, и напрасно прожиты годы, мукой совести, зависти, сожалений омрачено непроглядное одиночество старости. А эти твари…

Он нагнулся, ухватил гибкую ящерицу поперек тела, положил на ладонь, прижав голову пальцем, и поднес Александре Михайловне, чтобы вместе полюбоваться уродливым чудом природы:

– Они избавлены…

Александра Михайловна дернулась, затряслась, побледнела и бросилась прочь, вереща, размахивая руками, голову пригибая, точно он ударить хотел.

Он бережно опустил бедную ящерицу на горячий песок и проводил её быстрое тельце задумчивым взглядом: в один миг ящерица юркнула в дебри пожухлой от зноя травы, разросшейся у корней корявого черного пня, и бесследно пропала.

Он сделался прежним.

Он понимал, что напугал женщину понапрасну, что оказался в смешном положении. Он находил, что женщина не виновата ни в чем, не виновата тем более перед ним. Он сам выходил виноватым во всем, перед ней, может быть, меньше всего.

Иван Александрович распрямился и зашагал женщине вслед, равнодушно, спокойно, неторопливо. У неё оказались растрепаны волосы, она слегка заикалась:

– Ка-ак вы ме-ня напугали-и-и…

Он вежливо попросил:

– Простите меня.

Они возвратились в Мариенбад.

Она беспокойно жалась к нему, точно всё ещё не могла прийти в себя от испуга.

Ему было приятно и стыдно.

Он долго не мог заснуть в эту ночь.

Лето выдалось грозовое и знойное. Утро загоралось непорочным и чистым, в свежей зелени блещущих трав, в радужном блеске крупной росы. Днем по лазури бездонного неба ползали груды кучевых облаков. К вечеру собирались дымные тучи. Тучи наползали с востока, заслоняли последний свет долгого дня, точно заглатывая кроваво-красное солнце. День кончался затишьем и духотой. Ночь сверкала, гремела и ухала. Утро вставало умытым и мирным. Днем выползали громадные белые облака.

Иван Александрович тяжело переносил духоту. От прогулки в горах осталось гнетущее чувство неловкости. Он обливался потом в своей конуре и молча страдал.

Пора бы… в сорок пять лет… без этих… ошибок… Медку захотел… близости душ… воркования двух голубков… Жизнь обмануть… согласиться на меньшее, а потом написать… чепуху… Дурак ты, Ваня… круглый дурак…

Он окно отворил, грудь подставил, надеясь освежить её ветром. Ветра не было. Из окна не тянуло прохладой. Только бесцветные дальние молнии трепетали в сгустившейся тьме.

Он задыхался, не в состоянии разобрать до конца, разочарование и стыд с сокрушительной силой давят его или давит чувствительность к кутерьме, в которой сама природа задыхалась, как он.

Развязал галстук, распахнул ворот, обнажил мясистую грудь, однако легче не стало. Тело покрывала испарина. Лицо сделалось влажным и скользким. Ноги дрожали от слабости. Он страшился упасть. До кресла ему едва удалось добрести. Он повалился в него и ухватился за поручень.

А молнии бились в открытом коне, голубые, зеленые, длинные. Глыбы грома рушились в вышине, а представлялось, прямо к нему.

Он хватал воздух ртом. Сердце колотилось неровно и быстро. В один миг он осунулся и помертвел.

Затем сплошной ливень ударил по крыше. Частые брызги полетели на подоконник и на пол. Воздух понемногу остыл и сделался влажным.

Наконец озноб пробежал по обнаженной груди. Стало легче дышать. Сердце забилось ровней. Возвратилась отчетливость мысли, но вместе с ней вползла безнадежность.

Гром уходил на восток, молнии умирали, бледнея, дождь барабанил мельче, монотоннее, глуше, слабей. Проходила гроза.

Ему стало жалко себя. Ради чего с непостижимым упорством он истребляет себя? Как хорошо не думать, не двигаться, не вставать. Для чего работать по шесть часов сряду? Для чего изматывать и без того больные, истощенные нервы? Для чего сидеть в духоте до кружения головы? У него же отпуск, отпуск, отпуск… Вот-вот возвращаться пора…

Всё позабыть, уехать, развлекаться, бездельничать… Хоть эти два месяца погреться на солнце, на морском берегу…

Иван Александрович представил себя на горячем песке побережья. Грохот воды, бегущей по желобам, заменил неумолчный грохот прибоя. Жемчужные волны бились о потемневшие мокрые камни, брошенные вроссыпь в прозрачной лазури лагуны. Белый парус мирно маячил вдали. Женщины, красивые стройные женщины в легких одеждах бродили, стояли, сидели, лежали вокруг. Тем женщинам не надо болтать о наивно-высоком, о ящерицах, о жизни вечной природы. Только плавать, как рыба, смеяться, шутить…

Он сам лишил себя этого счастья…

Пора укладывать чемодан…

Роман убьет, если он…

И уснул прямо в кресле, запахнувши сорочку, придерживая ворот рукой.

И снился ему ураган, треск дерева, рвань парусов, панический вопль пассажиров. Он падал за борот, смытый высокой волной, летел стремительно в черную бездну. Громадные рыбы выплывали навстречу из светящейся тьмы, распахивая уродливые беззвучные пасти, точно они были зеленые ящерицы, однако вместо обыкновенных рыбьих зубов оттуда торчали отравленные клинки, и он сжимался в комок, видя их, тщился невидимым стать, но был беспомощно-гол.

Он проспал урочное время, поднялся бездумным, больным. Тело казалось избитым, голова скрипела и лопалась, свирепо стреляло в виски.

К источнику он добрался последним, выпил четыре стакана вместо предписанных трех, надеясь хоть этим излишком поправить здоровье, понимая, конечно, что надежда напрасна: чрезмерный творческий труд разрушает пуще беспутства.

От столика кафе махнула рукой Александра Михайловна.

Иван Александрович флегматично опустился напротив.

Она была рада ему, он это видел. Она спросила учтиво, участливо, по-матерински заглядывая в глаза:

– Как вы спали?

Он нехотя проворчал:

– Скверней не бывает.

Она подтвердила:

– Лица на вас нет.

– Верно, воды мне не на пользу.

– Может быть, вам лучше уехать?

– Пожалуй, пора.

– И я уезжаю на днях.

– В какие края?

– В Россию, домой.

– Хорошее дело.

Глаза её вспыхнули призывным огнем, она предложила:

– Поедемте вместе, всё веселей.

Он пожевал стариковски губами, бесцветно сказал:

– Едва ли смогу.

Ему ужасно не хотелось сидеть взаперти, забираться за стол, но он все-таки потащился, уселся. В голове было мерзко и пусто. Он понятия не имел, что станет писать. Он не помнил почти, на чем остановился вчера, и кое-как пробежал, одними глазами, последний абзац:

«Ты должен стать выше меня», – сказала Ольга.

Он отодвинул страницу, откинулся вяло назад, опустив на грудь тяжелую голову.

Это прекрасно:

«Ты должен стать выше меня…»

Вчера он писал в огне вдохновения. Нынче он смутно, без увлечения ощущал, что фраза важна, однако её смысла решительно не понимал, ни громадного, ни какого. Перед ним чернела удачная фраза. Её написали умело и кстати. Ничего больше не открывалось уму его в ней.

Белый чепец просунулся в дверь и сказал:

– Доброе утро, мосье!

Он нехотя обернулся:

– Возьмите белье: пять рубашек, дюжина голландских платков, носки восемь пар, да не перепутайте меток.

Луиза воскликнула:

– Как можно, мосье!

Он как спросонья спросил:

– Когда будет готово?

Она заверила горячо:

– Для вас постараемся завтра, только для вас!

Он нехотя протянул:

– Постарайтесь, я, должно быть, скоро уеду.

Она огорченно спросила:

– К себе, в Россию, домой?

– Ещё не решил.

– В самом деле, лучше в Швейцарию, там горы высокие, снег, говорят, совсем-совсем голубой.

– Опять горы… ящерицы…

– Какие ящерицы?

– Зеленые… с желтым брюхом…

– Многие едут во Франкфурт, мосье…

– Торговля, шум, суета…

– Тогда поезжайте в Париж!

Он отрицательно покачал головой: с чем он приедет в Париж?

Она удивилась:

– Куда же тогда?

Он произнес монотонно:

– «Куда ж нам плыть?..»

Луиза беспомощно заморгала:

– Доктор Франкль утверждает, мосье, что вы помешались…

Он тяжело согласился:

– Всё может быть…

Она удалилась бесшумно, на цыпочках, что-то бормоча про себя.

Он себя таки заставил писать, приказав довести до конца диалог, и прибавил к тому, что написалось вчера:

«Она с сомнением покачала головой…»

И долго без мысли глядел на эту обыкновенную фразу. Положим, без таких фраз нельзя обойтись, они попадаются на каждом шагу, не в них смысл, мастерство и что там ещё? А в чем теперь смысл? Одни ящерицы… вокруг… и… писать не дают…

Чуть ожил и стал продолжать, смутно слыша, как мужской голос бормочет какую-то дрянь:

– Ты, ты! – говорил он, целуя опять у ней руки и волнуясь у ног её. – Одна – ты! Боже мой, какое счастье! – твердил он, как в бреду…

Он швырнул с досадой перо: эта детская болтовня раздражала его. Он поставил локти на стол, обхватил ладонями голову и долго неподвижно сидел.

В сущности, Илья не понимал ничего… потому что не знал… Во сне бормотал… в беспамятном сне… А если бы не укрылся от жизни… если бы жил… если бы пил… эту чашу…

Он досидел до двенадцати, на этот раз рукопись на ключ не замкнул, а просто ушел от неё.

Он пообедал, как все. Он покурил на скамье без желаний и мыслей. Он погулял с Александрой Михайловной.

На её голове красовалась новая шляпка. В этой шляпке она выглядела особенно молодой и красивой. Его же морила усталость. Он был недоволен собой. Прошел ещё один день, между пальцами проскользнул, а так как помимо труда ничего другого с ним никогда не случалось, день пропал для всего. Много ли, много ли оставалось дней у него?..

Александра Михайловна ушла от него в беспокойном раздумье.

Почти не приметив её состояния, он себя за свое малодушие укорил. Если не будет дописан роман, отпуск пропадет безвозвратно, бесславно, так только, медом свободы протекло по губам. Если бы случился роман…

Рядом ходила неглупая, нестарая, милая женщина. У неё было горячее тело, сочный рот, зовущий застенчиво взгляд. Вместо одного романа мог бы приключиться также другой. Может быть, миг романа земного стоил того… А чего, а чего?..

Однако прямых ответов он избегал. Усталость манила забыть обо всем.

Он догнал её, вяло заговорил:

– Так значит вы едете, едете непременно?

Она ответила как-то не сразу, загадочно:

– Да…

– Что так?

– Вот – скучаю…

Она улыбнулась мечтательно, виновато, и зелень глаз проступила сильнее в тонком ободке синевы:

– И, знаете, скучаю по ватрушкам, по кулебякам, по пирогам. В общем, я этих прелестей не люблю, разве едала по праздникам. А вот приеду, велю затворить, напекут, запирую и,, прощай мариенбадские воды, как у нас повелось…

Её слова по-своему объясняли ему его утомленье, тоску, капризное недовольство собой. Он с завистливой радостью подхватил:

Хорошо! Да, хорошо! Воротиться в свой угол, в старый дом, где родился, на Волгу, пожить там, как прежде живал, побродить по нетронутым улицам, постоять над обрывом: под ним Волга несет темно-зеленые воды, перекатывает по отмелям, ласкается к подножию гор, смоленые струги бегут, висят облака, до самого окоема луга на том берегу…

Ехать, ехать без оглядки захотелось ему, торопиться, бежать.

Она подхватила, словно бы понимала его:

– Едемте вместе!

Он встрепенулся, выдохнул:

– Да…

Он искренне решился уехать. Надо было воспользоваться последней возможностью хоть как-нибудь отдохнуть. Куда ни кинь, без отдыха-то нельзя. Он человеком родился, сил ему отпущено на одного, опасно и неразумно без счета растранжиривать их. Потом ничего не вернешь. Жить-то, может быть, осталось недолго…

Но роман, оказывалось, привязывал крепко. Не цепочками, каторжной цепью. Роман стоял на страже желаний и властно командовал ими, как заключенными страж. Роман требовал непременно остаться, несмотря ни на что. Роман приказывал позабыть и родные места, и усталость, и обыкновенное счастье. Роман уже вобрал в себя всё и был сильнее его. Роман зачеркнул неясное «да», и он в замешательстве кое-как закруглил свою мысль:

– … я вас провожу…

Её рука шевельнулась, и он поспешно прибавил, чтобы она его за собой не звала:

– … разрешите передать с вами кое-какие подарки…

Она ничего не сказала. Она согласилась кивком головы. Они вдвоем направились в магазины. Она выбирала богемское стекло для себя. Он тоже приобрел закрытую миску под масло для Юниньки, в благодарность за то, что предсказала ему.

Как ни странно, сбылось… Он устал, он не знал, дотянет ли он до конца, а вот Юнинька знала всё лучше, чем он…

Он прожил месяц счастливым. Его счастье было чрезвычайным, чрезмерным и редким. Своим счастьем упивался он безоглядно и упился, кажется, до положения риз, и плевать ему на хандру, на здоровье, на погубленный отпуск. Продлилось бы предсказание Юниньки ещё на неделю, на три дня, только на два, хоть на один… Силы истрачены, силы исчерпаны, продлиться предсказанию едва ли возможно и нечего ждать, но если бы, если бы продлилось оно…

Он проводил Александру Михайловну до дверей её дома и молча передал ей все покупки, её и свои.

Она держала свертки в обеих руках. С этими свертками она стояла такая простая и милая. В её фигуре сквозила томная нежность. Её улыбка умоляла его. Голос был взволнован и тих:

– Чаю хотите?

Он понял призыв и готов был принять предложение, но роман напомнил и тут, стыд перед собой, преклонение перед святостью женщины, страх оскорбить, унизить её и себя помешали ему. Он сказал себе как мужчина мужчине:

«Ты глуп…»

И тут же серьезным тоном поправил себя:

«Но не скотина…»

А роман без церемоний отрезал:

«Ты не посмеешь. Что ты скажешь Илье?..»

Он стал неуклюжим. Он чертил что-то концом трости у носков её черных ботинок и бессмысленно бормотал:

– Что скажет прислуга? Поднимутся толки, играть честью, именем женщины…

Он ждал, что она рассмеется в лицо. Он поник головой. Он готов был к жестокой расплате. Он понимал: она была бы права.

Но она… На этот раз она почти всё угадала и ничего не сказала ему. Она только взглянула благодарно и нежно и погладила его по руке, задевая на какой-то тесемке качавшимся свертком.

Он в полном смущении отправился в парк.

Вот, он остался верен роману и ни о чем не жалел, но странная улыбка скользила у него по губам, он рассеянно повторял:

– Жениться тебе… в самую пору… останешься бобылем…

Наконец понял смысл этой фразы и встал.

Кругом него было темно. Луна поднималась, большая и круглая. В её белом безжизненном свете чернели деревья, походившие на великанов-разбойников, о каких няня когда-то сказывала ему перед сном.

Он осторожно сказал, обращаясь для чего-то именно к ним:

– Жениться – перемениться…

И пошел от них прочь. И решительно произнес, укладываясь в постель:

– Жениться – перемениться, да!

Спал он тревожно, видел какие-то дикие сны один за другим, но не запомнил ни одного. Он проснулся одиноко, угрюмо, поворочался, повздыхал, подумал невольно:

«Жениться тебе…»

Он нехотя встал, выпил рассеянно воду, три кружки, как повелел чертов Франкль, равнодушно сделал прогулку, всё время принуждая себя, равнодушно позавтракал, вынул сигару, но раскурить её стало лень. Желания менялись и путались. Хотелось уехать, вернуться за письменный стол и побыть с Александрой Михайловной перед отъездом.

Он кончил тем, что помог ей сесть в дилижанс.

Она подняла окно и сказала:

– Прощайте, Иван Александрович.

Он угадал, что таилось в её ненавистном «прощайте», и ответил с такой теплой нежностью, что она поняла, что он понял её:

– До свидания.

Её длинные губы складывались, но так и не сложились в улыбку. Она взмахнула рукой.

Он поднял шляпу в ответ.

И весь день продумал о Райском. Сонной рысью пробирался он вместе с ним в рогожной кибитке, на тройке тощих коней, по пыльным глухим переулкам родного, но немилого города, к старому ветхому дому. Вместе с ним ещё раз испытал он смущенье, завидя дымок из трубы, нежную зелень берез и серебряную под солнцем полосу Волги. На него повеяла струя здорового волжского воздуха, каким он давно не дышал, какого не было даже в этом прославленном, всеми расхваленном, всеми изъезженном Мариенбаде, и уже складывалось, будто писалось, в уме:

«Всё ближе, ближе: вон запестрели цветы в садике, вон дальше видны аллеи лип и акаций, и старый вяз, левее – яблони, вишни, груши. Вон резвятся собаки на дворе, жмутся по углам и греются на солнце котята; вон скворечники зыблются на тонких жердях; по кровле дома толкутся голуби, поверх реют точки. Вон за усадьбой, со стороны деревни, целая луговина покрыта разостланными на солнце полотнами. Вон баба катит бочонок по двору, кучер рубит дрова, другой какой-то садится в телегу, собирается ехать со двора; всё незнакомые ему люди. А вон Яков сонно смотрит с крыльца по сторонам. Это знакомый: как постарел!..»

Празднично, славно, тепло вдруг стало ему, только из дальней, разумной ещё глубины дремотно шептало:

«Нельзя это… нельзя…»

Однако бодрая праздничность поднялась от прелести возвращения в родные места и почти заглушила остерегающий ропот рассудка. Дальше, очерченней, очевидней открывалась картина скромного появления блудного сына в бабушкин дом. Вот и бабушка Бережкова ждала на пороге. Вот знакомый с детства мелодичный говор ключей. Вот до боли приветливый голос:

– Борюшка! друг мой!

Опять останавливало, опять запрещало:

«Нельзя это! Нельзя!..»

Но сильнее строгого окрика трезвого разума он страшился утратить эту картину, страшился, бросив её, заскулить от отчаянья, не знакомого трезвому разуму, от бесцельности прозябания в этом немилом, разнадоевшем, уже явным образом бесполезном курорте.

И, не глядя, отодвинул «Обломова» в сторону. И, захлебываясь словами, не представляет, что станет дальше, пьянея от сладости светлых воспоминаний, схватился писать главу из «Обрыва», лишь бы снова писать, лишь бы снова хлебнуть из сосуда безумного счастья.

Его захватила и понесла новизна этих образов, тем и картин. Он всё дальше, всё дальше мчался вперед. Энергия творчества, было угасшая, вдруг распалилась, раскинулась, точно Волга во всю ширину. Всё, без исключения всё сулило настоящую, большую удачу.

Не там… только не там… не состоялось… не вышло… а это… это свежо и живо и выпукло…

Он жадно взмахнул обмелевшим пером, чтобы набрать поскорее чернил, вдруг запнулся и положил его тихо на место.

Так однажды с ним уже было…

Туда он уже приезжал…

И восемь лет мыкал горе, чтобы дождаться нового отпуска, совершить ту же ошибку и вновь возвратиться ни с чем.

Ведь он просто устал, и утомленные нервы отыскали предлог увильнуть от измаявшей, надоевшей работы.

Глаза метнулись, рука схватила «Обломова», пальцы затеребили края необмятых листов, губы шептали, сбиваясь, пересчитывая, снова сбиваясь: три, четыре… тринадцать…

Было сорок больших, плотным-плотно уписанных, почти готовых страниц.

Двадцать печатных листов, пожалуй, двадцать один…

Третья часть на исходе…

А там четвертая…

И – делу конец!

Губы зашевелились опять. Иван Александрович пересчитывал дни, пошедшие на двадцать листов. Он, кажется, сбился и начал опять. Выходило неправдоподобно, уморительно, сказочно мало, насколько-то больше трех полных недель, но менее четырех, обязательно менее, в этом он был убежден.

И стал загибать дрожащие пальцы, с недоверием глядя на них.

Что-то опять выходило не то…

Он вдруг фыркнул и зашелся от хохота. Кончик носа так и залоснился от удовольствия. В озорных щелках прищуренных глаз пробегали счастливые бесенята. Руки горели. Иван Александрович потер их одна о другую. Руки вспотели и прилипали друг к другу.

Он вызвал недругов и друзей. Он с изысканной вежливостью попросил ещё раз повторить:

– Бездельник! Обломов! Лентяй! Писать надо, писать и писать!

Недруги с удовольствием, друзья с большим удовольствием и с печалью в глазах, повторили старые обвинения. От их повторенных искренне слов снова вспыхнули злые обиды, однако ощутил он не прежнюю тягучую боль, а презрение и тут же гордость собой.

И, простив им неведенье, заворчал:

– Вы на себя, на себя… Один изучил превосходно технику музыки, меценат, лучший друг знаменитых артистов, в душе носит планы удивительных сочинений, с жаром об них говорит, со знанием дела, годами все ждут громоподобных созданий, а он, глядите-ка, разрешился романсом.

Иван Александрович ухмыльнулся, неторопливо, аккуратно обрезал сигару и с удовольствием начал курить:

– Другой, обладая необыкновенной силой таланта, извлек из него два десятка прекрасных стихотворений.

Иван Александрович затянулся, выпустил дым из ноздрей и стал глядеть на кончик сигары, обраставший столбиком сероватых чешуек:

У третьего образование многостороннее, начитанность необъятная, бесспорный талант, а перо вывело несколько легких рассказцев да с той поры и ржавеет, не зная чернил.

Иван Александрович сбросил пепел, блаженно прищурил глаза, затянулся ещё раз:

– Для них искусство – не цель и содержание жизни, для них искусство – подходящее средство приятно проводить впустую бредущее время, тогда как для многих других оно – только средство выбиться из горькой нужды, заработать побольше, деньгу зашибить. Оттого и нет у нас большого искусства… не стало…

Иван Александрович раздумался о пустоте выходящих журналов, о мелкости помещенных в них сочинений, однако мрачные мысли отчего-то не ложились в просветлевшую душу.

Он был доволен, он гордился собой:

– Слепы и жалки все ваши крики и обвиненья. Вы меня обвиняете в лени, но скажите по совести, заслужил ли эти упреки от вас?

Он позабыл, что говорит хладнокровно и сам с собой, что нет перед ним никого. Воображение перенесло его в литературное сборище, кажется, на литературный обед, на каких он обыкновенно ютился в сторонке, привлекать внимание к себе не желая, хранил на лице свое сонное равнодушие и благоразумно молчал, а тут заговорил горячо, назидательно кивая дымящей сигарой:

– Было два года не совсем свободного времени на море, и я написал огромную книгу. Нынче выдались три свободных недели, я дохнул свежим воздухом и написал опять книгу… почти написал… А вы хотите… Вот пилил бы дрова, таскал бы воду и при этом ещё бы романы писал… Романы, которым нужен умственный труд, поэзия, участие свободной фантазии… Варвары! Какие, в сущности, варвары!

Докурил сигару, обрезал вторую.

А с нервами до крайности просто. Нервам нужна перемена, нервам надо передохнуть. Тоска поднялась – и общая колея представилась соблазнительной, и во спасенье помнилась женитьба, и подвернулись мысли о Райском, и вдруг новый роман закипел, тут же бросился на бумагу… именно то, что не нужно, опасно, вредно теперь.

Всё, что угодно, лишь бы не то, от чего вселилась усталость.

А он ждал десять лет этих кратких недель, и если теперь не одолеет себя, придется ждать ещё десять…

Однако здоровье… здоровье…

Лицо его стало колючим, сигара позабыто дымилась в руке.

Что же здоровье…

И наутро он решительно воротился к «Обломову». Совсем короткой была передышка, однако благое дело она сделать успела. Мысли насытились. Мысли были готовы к труду.

«Ты должен стать выше меня…» Ольга могла растолкать, но не могла дать живого, творчески свежего, просветленного дела. Женщина не выходит из пределов привычного бытия. Женщине самой, согласно с природой, нужен сильный мужчина, чтобы повести её за собой… или укрыться за его широкой спиной… от этих… зеленых-то… ящериц… Ольга получит наследство и решит проверить Илью и не скажет ему ничего. Но, предположим, – она бы сказала, она бы Илью в деревню свою увезла… Хорошо, пусть она лучше в деревню поедет с Андреем, то есть со Штольцем. Что она станет делать в деревне?.. Тосковать… станет выспрашивать, в том ли счастье, в том ли праведность жизни… а Штольц… эта энергия, эта деловитость и сила… ей никакого ответа не даст… «Мы не титаны, – он скажет, – мы не пойдем с Манфредами и Фаустами на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вызова, склоним головы и смиренно переживем трудную минуту, и опять потом улыбнется жизнь, счастье и…» И не доскажет, это всенепременно, не сможет ничего досказать. В сущности, без творческих сил… и тоже… мертвец… Художественно это сказать… однако поймут ли эту черту?.. Должны угадать, что сам-то художник ищет в жизни титанов… на борьбу с мятежными-то вопросами… да…

В этом – вопрос…

Кто с мятежными вопросами сразится вместо этих двух мертвецов?.. Кто – русский Манфред и русский Фауст?.. Кто титаны-то среди нас?..

Когда проснешься, великая Русь? Когда найдешь в себе волю подняться над скудным уделом житейского хлеба? Когда закипит живое, не сочиненное, не бумажное дело? Когда воспрянет твой дух?..

Он много, долго думал над этим, однако не брался решать. Он считал, что рано да и смысла нету кому-то решать. Пришло время поставить вопрос. Глубоко, всесторонне, со всей силой ума, со всей болью истосковавшего сердца. Ради этого он и остался… может быть, сгубит себя… А решать станут сами… кто станет читать… Время придет…

Не начать работы без вдохновенья – без последнего напряжения воли не завершить.

И он продолжал. Он был уже страшно измучен и без напряжения воли не мог бы сдвинуться с места. По утрам голова не была уже легкой и светлой, и подолгу просиживал он над чистым листом и не видел ни слова, ни образа, не слышал ничьих голосов. Они были неопределенны, приблизительны, смутны. Он повторял с трудом найденные слова, вертел в голове, пытаясь прояснить и осмыслить, прежде чем положить на бумагу, и слова проступали, становились живее. Тогда он решался их записать, но рука не поднималась, не двигалась, не повиновалась разбитому усталостью мозгу, и он сидел неподвижно, уговаривая бессильную руку наконец взять перо, и пока выламывал из себя свою слабость, начинало казаться, что образ придуман и оттого никуда не годится. Тогда он оставлял этот образ, искал другой, опять усилием воли, но почти каждый раз обнаруживал, что первый образ был все-таки лучше, свежей, а сомнение было вызвано той же усталостью, попыткой стонущих нервов как-нибудь увильнуть от труда. Тогда он принуждал таки руку писать, и рука понемногу расписывалась, и затем продолжала какое-то время без принуждения.

Понятно, что труд с каждым днем замедлялся. В течение шести часов до обеда едва удавалось заполнить треть, даже четверть листа.

Между тем он исполнил весь курс, который предписал ему рыжий немец. В Мариенбаде его больше не держало ничто. Только роман не выпускал, не позволял сдвинуться с места, и он остался – без процедур, без присмотра врача. Он жил теперь только романом.

Драма Ильи была в самом разгаре. Илью влекло к противоположным началам: праздник любви, которую не удержишь без беготни, без хлопот, без разного рода свершений, и животная тишь с чашечкой ароматного кофе, ломоть пирога с любимой начинкой, рюмка смородинной водки, синяя дрема в полумраке задернутых занавесками окон, беззаботность, сладкий хмель никуда, ни к чему не ведущих, тем более сладостных грез.

Он писал, а сердце сжималось от ужаса. Он метался по комнате, ставшей его кабинетом. Комната казалась тесной, как клетка. Он толкал мебель, которая загромождала простор. Он сам не верил и вопрошал бестолково, голосом слабым, полным тоски:

«Неужели… праздность, грибочки, огурчики, пироги сильнее, чем прелесть жизни, прелесть любви?.. Неужели… они переборют… духовное наше… наше светлое, человеческое начало?.. Неужели могут превратить человека в жующую тварь?.. И не станет жизни, не станет любви… превратится в это… в совокупление…»

В глазах была ненависть, отчаянье билось в движениях рук. Всю жизнь видел он, как вещи незримо убивали людей. На вещах, на одних только вещах сосредоточились наши желанья, вещи стали единственной целью, единственным наслаждением бытия. Вещи неумолимо заползали во всякую неприготовленную, слабую, нестойкую душу и день за днем комфортом, бережливостью, алчностью, завистью к ближнему, у которого больше вещей, неумолимо высасывали душу дотла, до последнего проблеска и человека превращали в скотину. Венец-то творенья – в свинью…

Ради того он и остался… и мучил себя…

Но что же, что может спасти душу от растлевающей силы вещей?..

Он заметил, что волосы его растрепались. Отчего-то именно это мешало поймать верный ответ на проклятый запрос и превращало запрос в утвержденье. Он не хотел, но и думать не мог, что от власти вещей душе спасения нет. Он только не видел, не слышал ответа. Он понимал, как смешон нелепый беспорядок причин, но всё же холодные пряди, упавшие на лоб, раздражали всё больше, точно лишай, и он поправил волосы грубой рукой, но это не помогло. Он морщился, как будто испытывал боль, он в стекле зеркала проверял, всё ли в порядке с проклятой прической. Он десятки, сотни, тысячи раз передумал над мрачной неотвратимостью неприметных, привычных, вседневных трагедий. Сомнений не оставалось давно: Илья недолго станет выбирать между взыскательным счастьем любви и легко доступным счастьем чревоугодия, но было странно, становилось страшно за тех, кто без мысли, без воли отдавался таким невинным ядовитым соблазнам простых, примитивных услад, кто в них находил и смысл и предел и награду земного существования и самодовольно гнил на диване, не тронутый хотя бы мечтами о том, что выше, лучше, светлей и прекрасней дивана.

Ему хотелось, ему очень хотелось, хотелось мучительно, страстно, чтобы на этот раз, пусть только мысленно, в уме у него и потом на бумаге, в романе совершится великое чудо. Илья, умный, образованный, честный Илья, голубиное сердце, стряхнет с себя эту сонную дурь, святой и светлый человеческий дух одолеет ненасытное тело и воспрянет из грязи житейской чистая, добрая, поистине голубиная суть.

Пусть лишь у него… на бумаге… движеньем пера…

Он задышал тяжело. Открытый рот хватал прокуренный воздух. Лицо сделалось трепетно-бледным. Желтизна залегла на висках. Он чуда хотел. Он требовал живого дела каждому человеку. Он взмахнул рукой и наткнулся на шкаф. Он не ударился, не почувствовал боли. Шкаф был только досадным препятствием на пути, но шкаф и помог ясно видеть иную преграду, которая у каждого из нас на пути.

Вот он чуда желал, живого дела просил… на бумаге…

Легко написать… однако же… как изменить?..

Он четырнадцать лет корпел в канцелярии, перед отчеством и согражданами честно исполняя свой долг. Во имя долга он перелопатил груды казенных бумаг.

И он знал, что бумага бессильна, какова бы она ни была.

Бумагу легко написать…

Однако тому, что написано, верят только глупцы…

В его жизни был один по-настоящему живой человек… только один… разъединственный…

Великий мечтатель…

Того мечтателя он изучал день за днем, кропотливо, настойчиво, алчно. В кругу незнакомых людей он видел его застенчивым, робким, смешавшимся, приткнувшимся куда-нибудь в угол, с нервно стиснутым, напруженным ртом. Он видел его в кружке самых близких, доверенных, посвященных друзей, и мечтатель жил среди них нараспашку, небольшая фигурка его распрямлялась, мечтатель вырастал у всех на глазах, поднимался, глаза пылали огнем убеждения, голос дрожал и звенел, речь была потоком ума, таланта, острот, вдохновений, анализа, порывов в отдаленное, непременно светлое будущее. Он видел мечтателя одного и с глазу на глаз подолгу беседовал с ним.

Это был неподдельный, чистейший мечтатель, не имевший вещей, не желавший знать о вещах, переносивший с аристократической гордостью вопиющую бедность, хотя был по крови плебей, сын уездного лекаря, внук деревенского, едва ли грамотного попа. Отрешаясь от житейских забот, ограничась, почти добровольно, хлебом насущным, мечтатель жил только в духе, жил пламенно, страстно, самозабвенно, с такой потрясающей самоотдачей, как будто, освободившись от презренной власти вещей, его духовные силы умножились до такого предела, когда в своем непрестанном горении они сжигают пренебреженное тело. Он знал его лишь возбужденным или утомленным до последних пределов, поскольку тот ни в чем середины не знал. Без непрерывных трудов, без непрестанного кипенья запросов и мнений, вне лихорадки срочной журнальной работы его и представить было нельзя. Виссарион Григорьевич точно горел в непрестанном движении мозга и нервов, мелочь и вздор книжонки с толкучего рынка с одинаковой силой, наряду с большими проблемами, волновали, бесили его, отражаясь на печени и на легких, которые съедала чахотка. В спорах, от пустого противоречия, от пошлого фельетона продажных писак вся нервная система Виссариона Григорьевича возбуждалась так сильно, что жалко и страшно было глядеть, как он разражался злостью или грозой в своей блестящей импровизации. Мечтатель как-то вдруг загорался. Мечтатель домогался отыскать ту философскую истину, которая открывала бы путь к обновлению человека и человечества. Мечтатель в экстаз приходил от всего, что могло указать эту истину. Тогда потоком лилась его речь, много лучше статей, которые попадали в печать.

К мечтателю он относился с почтительной нежностью. Вскоре после знакомства он обнаружил, что мечтатель не любил ни молчаливых, ни слишком разговорчивых собеседников: первые упорным молчанием не будили в нем жара мыслей, вторые доводили до задорного бешенства, после которого наступало изнеможение, когда не оставалось сил вымолвить слово, кровь проступала в углах побелевшего рта.

Да, это было истинной битвой за истину.

Он любил мечтателя в эти мгновения и часто сам спорил с ним, стараясь выглядеть равнодушным, лишь для того, чтобы дать подходящую пищу, и упивался горячностью духа, блеском ума. Он умел замечать, когда спор приближался к опасной черте, и вовремя уступал, нацепив свою полусонную маску, жар мечтателя падал, спор превращался в беседу. Без гнева и сострадания он не мог наблюдать, как беспечные посетители доводили мечтателя до кипения. Он старался не бывать у него, когда тот готовил статьи. Он подстерегал часы короткого отдыха, когда мечтатель маялся и скучал, вяло бродя из угла в угол или валясь на старом диване, похожий на мертвеца. Сизыми становились усталые веки. Изглоданное чахоткой лицо зеленело румянцем. Поверхностное дыхание не ощущалось совсем. Мечтатель казался положенным заживо в гроб.

Но он только входил, осторожно ступая, боясь разбудить, помешать, как мечтатель, вздрогнув от малейшего шороха, открывал приветливые глаза, и нельзя было не видеть по ним, что мечтатель не спал, но продолжал с напряжением размышлять всё над тем же, всё об одном.

Они присаживался на обтерханный рыночный стул у дивана. Мечтатель начинал некрепким, но уже небесстрастным, едва слышным шепотом:

– Искусство издавна навлекало на себя нападки и ненависть моралистов, этих вампиров, которые мертвят жизнь холодом своего прикосновения и силятся заковать его бесконечность в тесные рамки и клеточки рассудочных, а не разумных определений. Из всех поэтов немец Гете наиболее возбуждал их ожесточение. Вы думаете, почему?

Он наблюдал, с каким нетерпением ждал мечтатель ответа, не удивляясь ни его требовательности, ни внезапности начатой темы. Он угадывал, она кипела давно, ещё до прихода его, и ждала только случая вырваться на простор обсуждения: только этим путем вызревали и прояснялись его критические идеи и философские истины. И он говорил:

– У моралистов не хватало ума на такого великана, как Гете.

Мечтатель подхватывал, уже сверкая глазами, вскидывая в его направлении худую, почти детскую руку:

– Вот, вот!

И, садясь на диване, презрительно морщась, обхватывая колени руками, вдруг объявлял:

– Но дело не в том! Гений и безнравственность – качества в их глазах неотъемлемые, а Гете был дух, во всем живший и всё в себе ощущавший своим поэтическим ясновиденьем, следовательно, не способный никакой предаться односторонности, пристать ни к какому исключительному учению, системе и партии. Гений многосторонен, подобно природе, которой страстно сочувствует, которую любит, которую глубоко понимает. Природа противоречива, следовательно, безнравственна, по воззрению резонеров: у полюсов она дышит холодом и смертью зимы, а под экватором сжигает изнурительным зноем. В одном месте она говорит одно, в другом утверждает противное: какая, право, безнравственность!

Мечтатель сидел, согнувшись, подавшись вперед, с бледным лбом, с щеками, покрытыми пунцовым румянцем, и глухой голос становился всё громче:

– Таков Гете, её верное зеркало. В дни кипучей юности обвеянный духом художественной древности, обаянный роскошью природы и жизни поэтичной Италии, он писал «Римские элегии», этот апофеоз древней жизни и древнего искусства, и в тоже время воскресил в своем Гёце жизнь рыцарской Германии, свёл с ума всю Европу повестью о страданиях Вертера и создал в «Вильгельме Мейстере» апофеоз человека, который ничего полезного не делает на белом свете и живет только для того, чтобы наслаждаться искусством и жизнью, мыслить, страдать и любить. Потом, в лета более зрелые, он в «Прометее» художнически воспроизвел момент восстания духа против непосредственности на веру признанных авторитетов и положений, а в «Фаусте» – жизнь субъективного духа, стремящегося к примирению с разумной действительностью путем сомнения, страданий, борьбы, отрицаний, падения и восстания, но подле него поместил Маргариту, идеал женской любви и преданности, покорную и безропотную жертву страдания, смерть которой была для неё спасением и искупленьем вины, в христианском значении этого слова. Трудновато уложить этого Гете в коротенькое определение, необходимое тупым педантам во все времена!

Почти выкрикнув это, мечтатель приподнимался, спрашивал гневно:

– Ну, вы изучали его «Прометея»?

Он привык к его гневным запросам, заметив, что гнев относится не к нему, что мечтатель метал свои молнии в кого-то другого, которого уничтожал перед тем. Стоит чем-нибудь зацепить его гнев, и мечтатель взорвется до бешенства и кровавая пена выступит у него на искривленных губах. Приходилось бывать осторожным. Он не мог промолчать, не мог с воодушевлением заговорить о любимом поэте, с которым сравнивал втайне себя, находя между ним и собой загадочное родство, и отвечал намеренно сухо:

– Да, конечно, читал.

Мечтатель воспрял, глаза засверкали огнем, загремел ядовитый укор, издевательски повторяя равнодушный ответ:

– Да, конечно, читал! И это об одном из самых глубоких, самых великих созданий великого Гете! Боже мой, Иван Александрович, вы пропащий, вы несуществующий человек! Где ваша субъективность, раздражение, злость? Вы заморозили, вы убили себя! Вы холодны, вы холодны всюду! А ваше творчество? Ваше творчество абсолютно бесстрастно! Вам всё равно, попадется мерзавец, дурак, урод или добрая, порядочная натура – всех рисуете одинаково, всех! Ни любви, ни ненависти ни к кому! Да, конечно, читал! Опомнитесь, о чем, о ком вы! Это же Гете! Это же… вот… послушайте только:

Я не хочу – так передай богам!

Ты понял: не хочу!

Ну, разумеется, он ещё на университетской скамье прочувствовал и продумал силу и красоту гетевского стиха, как и многих других, но своих мыслей и чувств высказывать не любил, опасаясь, что, выйдя на волю, мысли и чувства утратят свежесть и новизну или, многократно усилясь, раздавят рассудок, чего доброго, до бешенства доведут, а беситься он не хотел. Сильно чувствуя, он в тоже время предпочитал ясно мыслить и ценил благоразумную сдержанность, в себе и в других. И подтвердил холодно, однако с легкой насмешкой:

– Недурно сказано.

Мечтателя сотрясла буря чувств, рот сжала ядовитая судорога, щеки зардели кровавыми пятнами, глаза запылали испепелявшим огнем, грудь вздымалась нервно, неровно и высоко, руки искали подходящего места, пыльцы то сжимались, то разжимались, точно им нужен был враг. В один миг на ногах, мечтатель забегал по тесному кабинету и закричал:

– Недурно, говорите вы?!

Он разглядывал мечтателя с неодобрительным восхищением: тот был прекрасен в своем возбуждении, уродливая неправильность лица становилась почти неприметной, лик пророка, вождя. Но ему доводилось видеть не раз, какую страшную цену мечтатель платил за свои озарения, и хотелось остановить, отвлечь, однако в таком состоянии всё, что угодно, могло оказаться разрушительней и опасней в сто раз. Невозможно было предвидеть, что именно вызовет в душе страстотерпца поток вдохновения. Оставалось сидеть и молчать и думать о том, что бури фантазии необходимо вовремя заковывать в ясность и твердость рассудка.

Мечтатель встал перед ним:

– Великая, бесконечно великая черта художнического гения это смелое, страшное, прямое – «не хочу»! Тут Гете поднимается как поэт, как мыслитель, как человек, до такого предела, до какого никто ни до, ни после него не замахивался подняться! Одно-единственное короткое слово, но в этом слове заключено всё, абсолютно всё, и после него уже ничего не надо, чтобы понять весь глубочайший, весь неизмеримо-глубокий смысл гениального творения, так что последующие сцены только развивают, совершенствуют и, так сказать, отшлифовывают то, что уже сказано в самом начале этим удивительно ёмким, всё в себя вмещающим словом! Слышите ли вы в этом слове всю беспредельную мощь прямого и гордого человеческого духа, дерзнувшего восстать, без колебаний и трепета, на всё то, что до него было в силу неосознанной привычки принято на веру и потому сковывало бессмертную личность индивида по рукам и ногам, не давая ей воли самостоятельно, на свой страх и риск, мыслить и действовать?!

Он слушал с благодарностью, с изумлением, зная, конечно, по опыту, как важно бывает в искусстве это одно-единственное короткое, но сильное слово, он и сам бился не раз в напрасных поисках таких исключительных слов и не раз тосковал по их неизмеримо-глубокому смыслу, находя у других такие слова, однако никто не убеждал его в важности такого рода истинных слов так вдохновенно, так горячо, заражая желанием писать с потрясающей силой, создавать многозначные сцены, отыскивать такие коллизии, в которых бы сама жизнь раскрывалась в своей необъятности, в своей глубине.

А мечтатель почти задыхался, сухой кашель рвал онемевшее горло, рука хваталась за впалую грудь и мукой искажалось лицо, но не мукой страдания, а мукой того, что в такую минуту должен молчать.

Самому сгореть, чтобы зажечь своим пламенным словом других… Какая цена!.. Какая непомерная, ни с чем не сравнимая жертва!.. На эти муки невозможно было глядеть. Нестерпимым состраданием разрывалась душа. Необходимо было этот пожар потушить, однако невозможно встать и уйти, невозможно и отвечать, чтобы не сделалось хуже. Оставалось сидеть истуканом. Но где было взять для этого сил? Как суметь рядом с этим огнем искусно разыгрывать полнейшее равнодушие? Он готов был держать свою маску руками.

А мечтатель, наконец справясь с припадком бессилия, передохнув, проведя смятым платком по иссохшим губам, продолжал тише и глуше, но с той же страстью, с тем же жаром непокорной души:

– Даже Гете, этот едва ли не единственный гений, который ещё мог бы подходить под идеал поэта, который поет, как птица, для себя, не требуя внимания ни от кого, даже Гете, говорю вам, этим поразительным «не хочу» выразил самую полную истину своего великого века, и в этом, как и во многом другом, он является для всех нас образцовым учителем. Теперь уже можно идти только его дорогой. Дух нашего времени таков, что величайшая творческая сила может только изумить на время, если она ограничится «птичьим пением», создаст себе свой мир, не имеющий ничего общего с исторической и философской действительностью! Произведения такой творческой силы, как ни громадна была бы она, не войдут в жизнь, не возбудят восторга и сочувствия ни в современниках, ни у потомства. Для подтверждения этой истины возьмите Дюма, Жанена, Сю, де Виньи. Они, разумеется, таланты не громадные, но всё же замечательно даровитые. И что же? Они не успели ещё и состариться, как их слава, занимавшая всю читающую Европу, уже умерла. Они стали во Франции то же самое, как у нас нравоописательные и нравственно-сатирические сочинения: горе-богатыри, модели для карикатур, мишени для насмешки критики. Отчего, скажите мне, они исписались так скоро?

Для него это было предупрежденьем, это предупрежденье он явственно слышал. В юности он и сам часто трогал мелкие темы. Разумеется, мелкие темы на бумагу ложились очень легко, однако потом ничего не оставалось от них, никакого следа, о них забывали и те, кого они на минуту приводили в восторг, и он, слава Богу, вовремя почувствовал опасность и своих первых безделок не отдал в печать. Только «Поджабрина»… экая глупость… с Некрасовым… хотел подцепить…

Да, с той поры он искал решающих тем. Он мечтал замахнуться на самые корни, непреходящее обнажить, раздуматься не иначе, как только над тем, что определяет бытие человека, обнажить полюса, между которыми неизбежно вращается жизнь, вечно неполная в проявлении, однобокая, ограниченная, всегда ценная лишь в совокупности самых различных, прямо противоположных, противоречивых начал: одно уничтожь – и не станет другого. Оставалось только найти…

Мечтатель жег его своим взглядом даже на расстоянии, ответа с негодованием ждал.

Он понимал, что для него этот вопрос, точно разбег для прыжка. На такие вопросы он не любил отвечать. Для чего? Глотнет воздуха, передохнет и помчит вперед сам собой. Он следил с наслаждением, как богато и сильно разворачивалась у него на глазах, совершенно экспромтом, пусть неровная, противоречивая, несколько хаотичная, однако глубокая, выразительная, богатейшая, неустанно творящая мысль. Внимание напрягалось в холодящем предчувствии, что сей миг приоткроется наконец сокровенная тайна природы – тайна творчества, тайна творения.

Его молчание мечтатель истолковал, должно быть, по-своему. Ядовитая улыбка зазмеилась по бескровным губам, победно возвысился голос:

– Ну, не говорил ли я вам, Гончаров, что вы совершенный немец, филистер, а немцы – семинаристы человечества?! Вам, с вашим холодным бесстрастием, не понять, что с одним естественным талантом далеко не уедешь, что талант имеет нужду в разумном содержании, как огонь в масле, для того, чтобы не гаснуть. А эти люди, эти Жанены, Дюма, сами не знали, что пели, из чего хлопотали, за отсутствием живых интересов или с добродушною искренностью, этим закономерно обусловленным результатом бессознательности и мелкости их натур, выдавали пороки современного общества за добродетели, заблуждения за мудрость и гордились тем, что это прекрасное общество нашло в них достойных себя выразителей. После них явились другие. Но что же?! Читая повесть, написанную тем или другим из новых гениев, вы удивляетесь необыкновенному таланту рассказа, мастерской рисовке характеров, живости изложения, читаете её с наслаждением и – забываете завтра же, как блюдо, о котором помнят только тогда, когда его едят. А это, спрошу я вас, отчего? Да всё оттого, что у этих людей нет ни взгляда на жизнь, ни начал, ни доктрин. Они пишут исключительно для того, чтобы писать, как птицы поют для того, чтобы петь. В них нет ни любви, ни ненависти, ни сочувствия, ни вражды к обществу, с которым они связаны только внешними узами, а не духовным родством, основном на пафосе, на идее века и общества. Общество, в свою очередь, смотрит на них, как на потешников и забавников, не любя, не ненавидя, не уважая и не презирая их. Оно кричит о них, пока они новы, и тотчас их забывает, как скоро они наскучат ему, как скоро явятся другие потешники и забавники с новыми выдумками и новыми фокусами. Неужели вы, Гончаров, с вашим талантом, с вашим блестящим умением всесторонней рисовки больших и глубоких характеров, хотите с ними сравняться!

Если бы в самом деле мечтатель в такую возможность верил хоть один миг, как намекал своим хлестким, обидным запросом, мечтатель не подпустил бы его к себе ни на шаг. И он, улыбнувшись, с иронией произнес:

– Нет, не хочу.

Мечтатель простер к нему руку, задыхаясь, удовлетворенно крича:

– То-то, и вы «не хочу»! И вам, значит, дорого это великое слово бессмертного Гете! А если вы не хотите, вот вам и пример гениальная женщина, известная под именем Жоржа Занда, эта первая слава современного мира! Каковы бы ни были её начала, с ними можно не соглашаться, их можно не разделять, их можно находить ложными, однако её нельзя не уважать как человека, для которого убеждение есть верование сердца, души. Оттого многие из её произведений глубоко западают в душу и никогда не изглаживаются из памяти и ума. Оттого талант её не слабеет ни в силе, ни в деятельности, но крепнет, растет с каждым новым шагом вперед по дороге творчества. Возьмите её «Теверино»!..

Остановился круто, взглянул с саркастическим подозрением:

– Да вы читали ли «Теверино»?

С мечтателем можно было поступать как угодно, можно было упорно молчать в ответ на самые пылкие восклицания, можно было возражать с тем же пылом и злостью самым задушевным его убеждениям, однако нельзя было лгать, и он признался беспечно:

– Нет, не читал.

Мечтатель даже подпрыгнул:

– Как не читали, вы?!

Он улыбнулся и руками развел:

– Вот, не читал.

Мечтатель наступал на него, испепеляя презирающим взглядом:

– Как так?

Он пожал плечами с той же беспечной улыбой:

– Не попалось под руку, вот и не прочитал.

Мечтатель опустился на стул, вопрошая:

– «Теверино»?

Он подтвердил:

– «Теверино». Мечтатель с печалью, с глубоким сожалением поглядел на него:

– Что же это такое?

Он хотел было сказать, что ничего особенного в этом не видит, что, разумеется, прочитает, как только книга найдется и выпадет время читать, но уже кулак мечтателя резко разрезал воздух и голос рвался от гнева:

– Это позорная лень! Это преступное равнодушие, возможное только у диких! Вы – не читали «Теверино»! И после этого называете себя сознательным гражданином мира и порываетесь творить не для каких-нибудь вымышленных заоблачных обитателей, но для живых современников, которые живут горячими помыслами о свободе, равенстве, правде, добре, человечности, то есть всем тем, чем так великолепно живы и близки и дороги каждому художественные создания этой великой женщины!

Он флегматично ответил:

– Ну, современники не одним этим живут или, вернее сказать, вовсе не этим живут. Вспомните «Мертвые души».

В лице мечтателя тотчас явилась растерянность, грусть:

– Вы меня удивляете, Гончаров…

И тотчас лицо его стало мечтательным, наивным, глубоким:

– А я без этих помыслов жить не могу…

И в глазах засветилась отвага:

– Конечно, будь у меня тысяч сто, пожертвовать их бы не стоило, но будь у меня миллионы, я отдал бы их на основанье коммуны!

Дорог и мил был в эту минуту мечтатель, однако ужасно хотелось спросить, в какую кружку положил бы он свои миллионы, когда одно смутное понятие о коммуне едва появилось и почва была не готова, не спросить об этом было нельзя. Как спросишь? Зачем? И что из этого выйдет?

Потом он часто думал об этом: где почва? в чьих руках кружка? И вновь размышлял, остановившись надолго. В романе назревал решающий поворот. Всё определилось… судьба героя… весь смысл… Неловкая улыбка скользнула по пересохлым губам. Не дождался Виссарион Григорьевич кружки… Сгорел, не осуществивши мечты… Исключительная, необыкновенная личность… Так могло быть… а могло и не быть… В Илье ничего необыкновенного нет. Илья – дин полюс жизни, и у каждого есть в душе свой Илья. С Ильей должно произойти только то, что происходит со всеми. Исключительное – исключено… Да и не поверит никто…

«Здравствуй, Илья, так чем же тебя заменить?..»

Иван Александрович встряхнул головой и вновь закурил, затягиваясь беспокойно и нервно.

Общественная жизнь накрыта тяжелыми тучами… Застой, да канцелярская служба, да мышиная беготня… Захватывая негодных и даже годных, бездарных и даже не без таланта, общественная жизнь вырабатывает пустое, безвестное, жгучее семя, которое от века именуют крапивным…

То-то и есть…

Пьянство и лень… или… злое делячество…

Тут ни совести, ни души…

Много ли самому-то ему живого дела досталось на долю?.. Он-то сам жив ли ещё?..

Вот и показать эти глубокие корни неминуемой гибели… Рассказать тем, кто услышит… если… услышит хоть кто-нибудь…

С тоскливым чувством продолжал он свой труд. Всё беспощадней становилось перо. Он с грубой откровенностью выдал Илью доморощенным жуликам. Он заставил эту голубиную душу открыто признать свое поражение. С сильным нажимом бросал он признанья Ильи, продавливая ими бумагу:

– Да, правда, я проходил и высшую алгебру, и политическую экономию, и право, а всё к делу не приспособился…

От негодования, от бессилия, от зеленой тоски хотелось выть на луну и кусаться.

Как можно, как это можно не уметь такие богатства пристроить к действительной жизни? Как с такими-то средствами можно погибнуть черт знает где на Выборгской стороне? До возвышенных ли мечтаний! Ведь даже в цензуре… можно делать… имея… высшую алгебру…

Чего проще…

И простота, именно простота, незамысловатость духовной погибели образованного русского человека, наделенного чутким сердцем, голубиной душой, приводили в ужас его, заставляли негодовать, рождали чувство бессилия. Никто не поможет…никто… если сами себе не умеют помочь… И он, доходя до жестокости, продолжал:

– Вот видите, с высшей алгеброй не знаю, много ли у меня дохода. Приехал в деревню, послушал, посмотрел – как делалось у нас в доме и в имении и кругом на – совсем не те права. Уехал сюда, думал, как-нибудь с политической экономией выйду в люди… А мне сказали, что науки пригодятся мне со временем, разве под старость, а прежде надо выйти в чины, и для этого нужна одна наука – писать бумаги. Вот я и не приспособился к делу, а сделался просто барином, а вы приспособились: ну, так решите же, как изворотиться.

– Можно-с, ничего, – сказал наконец Иван Матвеевич…

И изворотился, каналья…

Омерзение охватывало его. Со злорадством создавал он портрет современного жулика, который именовался деловым человеком, дельцом:

«Хозяйственная часть в доме Пшеницыной процветала не потому только, что Агафья Матвеевна была образцовая хозяйка, что это было её призванием, но и потому ещё, что Иван Матвеевич Мухояров был в гастрономическом отношении великий эпикуреец. Он был более чем небрежен в платье, в белье: платье носил по многим годам и тратил деньги на покупку нового с отвращением и досадой, не развешивал его тщательно, а сваливал в угол, в кучу. Белье, как чернорабочий, менял только по субботам, но что касалось стола, он не щадил издержек. В этом он отчасти руководствовался своей собственной, созданной им со времени вступления в службу логикой: «не увидят, что в брюхе, и толковать пустяков не станут, тогда как тяжелая цепочка на часах, новый фрак, светлые сапоги – всё это порождает лишние разговоры». От этого на столе у Пшеницыной являлась телятина первого сорта, янтарная осетрина, белые рябчики. Он иногда сам обходит и обнюхает, как легавая собака, рынок или Милютины лавки, под полой принесет лучшую пулярку, не пожалеет четырех рублей на индейку. Вино он брал с биржи и прятал сам и сам доставал, но на столе никто никогда не видел ничего, кроме графина водки, настоянной смородинным листом, вино же выпивалось в светлице. Когда он с Тарантьевым отправлялся на тоню, в пальто у него всегда спрятана была бутылка высокого сорта мадеры, а когда пили они в «заведении» чай, он приносил свой Ом…»

Душу, совесть… всё лучшее в нас… с высшей ли алгеброй, с правом… без высшей ли алгебры и без прав… единственно ради сладкой жратвы… смородинной водки, пулярки, куска пирога…

Ему тоже…

Удержался от взяток, заушательства, подлости… Благодаря невероятному напряжению остался обыкновенно-честным, обыкновенно-нормальным, двадцать дет варясь в канцелярском котле, где многие прочие ради винца, которое выпивалось потихоньку в светлице, легко расставались с щепетильностью, с честью… Нормальным, обыкновенным… а подумаешь, посмотришь вокруг… того гляди… за подвиг зачтешь… Подвиг оставаться обыкновенным, нормальным… А сколько потерь… сколько истрачено воли, души… Бонапарту столько не стоило сделаться императором у французов… Чего бы достиг, не закабали его жизнь в катакомбы бюрократизма!..

Немилосердна, безжалостна… обыкновенная жизнь… такая будничная… такая простая…

Больше ему в тот день не писалось. Он поднялся, разгибаясь с трудом. Желтые точки заплясали перед глазами. Больше не думалось, поправил ли здоровье мариенбадскими водами или угробил вконец. В сущности, было уже… всё одно… Старость надвинулась, точно шапка… Ни подвигов громких, ни обыкновенных удач…

В юности зрелым мастером мечталось начать. Урывал кой-какие крохи у службы, жертвуя отдыхом, сном, готовил себя, чтобы позднее, в пору свершений, у вечности вырвать прямо шедевр. Подстегивал утомленные нервы черным кофе и табаком, просиживая слишком короткие вечера, просиживая усталые ночи над переводами Гете, Шиллера, Винкельмана, пропуская обыкновенные радости жизни, чтобы изучать мастерство мастеров. Кругом шумели скороспелые славы, сыпались почести, деньги на недостойных, на желторотых юнцов, имена которых спустя двадцать лет позабылись, точно и не было их, а он молча, со стиснутыми зубами, с затаенной мечтой о некупленном, вечном величии медленно проходил суровую школу безвестного ученичества. Изнуряющим трудом завоевывал слог, прежде чем напечатать хоть строчку, покорил угловатое, негибкое слово, чтобы точно и выпукло выражать каждую мысль… Да, и мысль… мысль тоже надо было выжить, найти… Надо было выстрадать свою мысль…

Он добрался до зеркала.

Опавшие бледные щеки, темные круги под больными глазами, черные складки на лбу, дряблая кожа, вся в ямах, морщинах и точках, потускнели, устали газа, понурилась отяжелевшая голова, ссутулились вялые плечи…

Только бы выдержать до конца…

В конце концов, начал-то он как хотел. Ошибся только в одном: не соразмерил замыслов с многотрудностью жизни. Выстрадал свою мысль, приобрел мастерство, а времени оставалось всё меньше. Силы тела, силы духа, силы ума истощились невероятно… Подумать только… Всего-то месяц труда… а он… он еле двигает ноги… Молодость может, но не умеет… Старость умеет… Сколько книг с его плотью умрет…

Ему не полагалось никаких процедур. Его никто не осматривал, никто не лечил. Одна незыблемость воли оставалась в помощь ему.

Может быть, он все-таки сильный, если выдержал свою неуклюжую жизнь. Просидеть двадцать лет в канцелярии, когда у тебя, может быть, гениальная мысль, а времени нет, за грудами бессмысленно-срочных бумаг, чтобы эту гениальную мысль воплотить…

Иван Александрович рассмеялся разбитым смешком. В применении к понурому, расслабленному, потускневшему червяку, отраженному стареньким зеркалом, эта мысль показалась нелепой.

Однако та же мысль заставила его распрямиться. После двадцати таких лет он обязан выдержать несколько дней…

Что ж, он прибавит прогулок…

За обедом он съел две порции ростбифа и отправился в горы, но за последними домиками натолкнулся на Волжиных. Теперь они раздражали его. Он прикрылся маской холодного равнодушия, надеясь, что супруги не пристанут к нему.

О нет, Волжина расплылась в блаженной улыбке:

– Жеан Александрович, нынче вечером сельские жители производят свой праздник. Мы постановили, что будем на празднике все. Вы тоже, непременно же, непременно!

Он чуть не плюнул с досады и пробурчал, пытаясь быть по возможности вежливым:

– С какой стати я…

Волжина всплеснула руками:

– О, вам должно быть на празднике интересно!

Весь застыв, изредка вскидывая глаза, он попытался урезонить капризную бабу, то есть скорее всего пристыдить, чем посмеяться над ней:

– Помилуйте, вы, светская дама, серди мужиков, стеклодувов, сапожников… Эти люди вас замарают…

Она, вздернув нос, напустила на себя вид страдалицы, вид героини, возможно, Жанны д’Арк:

– Что делать… в наше время… наш долг…

Медленно устремив тяжелый взгляд на неё, сдерживая презрительную усмешку, он тронул почтительно шляпу:

– Простите, мадам, не смею присоединиться к вашей компании, ибо долгов – не имею.

Он в полном одиночестве бродил по горам. Облака затянули всё небо. Солнце то появлялось, то исчезало надолго. Серая мгла стояла в молчаливых деревьях. Дорога была темной и все ещё влажной после ночного дождя.

Иван Александрович почти не видел бесприютно-затихшей природы, ускоряя шаг за каждым поворотом тропы, жадно наблюдая за переменами, происходившими в нем, однако перемены, если происходили, то происходили так неприметно, что он гнал себя всё быстрей, всё дальше вперед.

Голова пустовала, ощущения были сбивчивы, глухи, только шире и тверже становились шаги.

Он должен был, он должен был, он должен был утомиться физически, чтобы хоть вполовину, хоть на четверть, хоть на сколько-нибудь восстановить ослабевшие силы ума и души.

Время от времени он пробовал возвращаться к роману, обдумать урок на завтрашний день, но мысль, точно пьяная, шаталась, бродила вокруг, роман точно высох, точно улетучился из него.

Назад он поворотил лишь тогда, когда до изнеможенья дошел, и до дома добрался с величайшим трудом, однако ему показалось и этого мало, и он, придвинув бумагу, как-то замедленно управляясь с пером, принялся беседовать с Льховским:

«Третьего дня я получил и второе Ваше письмо, любезнейший Льховский: горничная моя Луиза с радостью вбежала и подала мне, крича: «Письмо от вашей супруги!» Она думает, что я женат, что приеду на будущий год с женой и возьму её в Россию, с жалованьем по 15 гульденов в месяц, и верит так серьезно, что мне даже жалко. В первый раз я так бессовестно поступаю с женщиной. Вы пишете, что свергли с себя иго и изнываете уже целый месяц – одни. Виноват, сомневаюсь: Вам стыдно меня, даже себя, и Вы скрываете истину; да ежели б и расстались в самом деле, так уж теперь опять не одни. Я утопал в такой же лжи, и не раз, и признаюсь, никак не ожидал, чтоб Вы, не зараженные романтизмом, вооруженные юмором и анализом, позднейший человек, заразились таким злом и погрязли в нем до потери сил, до утраты бодрости. Вы заступили место другого, делаете всё то же, что он, и клянете её, зачем она делала это с другим по страсти, что делаете с Вами по привычке или за деньги: где логика? Уныние Ваше подозрительно: если б Вы освободились действительно, Вы бы не унывали, а радовались, занялись бы и были бы боры и веселы. – Кобылин этот должен быть дурак: зачем он рассылает шрифт к хозяину? Когда же выйдет путешествие в свет? В январе – когда пройдет благоприятное время для продажи. Мне жаль, что оно остановилось. Что касается до предисловия, то если у Вас выдастся в самом деле свободная минута, светлое мгновение, пользуйтесь и пишите скорей, не надеясь на то, что ещё долго не понадобится и время будет впереди: того и гляди обманетесь. А мне самому, признаюсь, не хотелось бы возиться с этим. Отправив ко мне своё письмо, Вы должны были тотчас получить от меня письмо (третье из Мариенбада), в котором я объяснил, чтобы о Фаддееве оставили фразу в покое и чтоб Кобылин не смущался ею: до текста ему дела нет, или же распорядитесь Вы – исключите или оставьте, как вздумаете.

Я обещал в одном из писем объяснит Вам, что я делаю здесь. Теперь, может быть, Вы об этом уже знаете от Юнии Дмитриевны, к которой я писал на днях, но заплатил за письмо в здешней почтовой конторе и потому боюсь, дойдет ли оно. Кроме того, я послал ей некоторые пустяки, и именно две маленькие фарфоровые вазочки, а Евгении Петровне судок для сливочного масла на память. Сё это очень дурно, но напомнит им меня, Юниньке принесет, я знаю, непритворное удовольствие. Отсюда поехала в Россию одна барыня, А. М. Яковлева, вдова купца, очень милая женщина, и взялась, с женским великодушием, отвезти эти безделушки.

Да, сын мой Горацио, есть вещи, о которых не снилось нашим журналистам. Представьте себе, ели можете, что я приехал сюда 21 июня нашего стиля, и мне было так скучно, что я через три дня решил уехать, дня три-четыре писал письма к Вам, к Языкову, в Симбирск – не знал, что делать, а числа эдак 25 или 26 нечаянно развернул Обломова, вспыхнул – и 31 июля у меня написано было моей рукой 47 листов!..»

И, то ли в назидание своему юному другу, который закисал, как он не видеть не мог, всё больше в полном бездействии, то ли в ободренье себе, чтобы поднять дух созерцанием собственных безмерных трудов и набраться сил на их окончанье, на последний порыв, он обстоятельно описал, как нахлынуло на него, потому что всё было обдумано, как писал торопливо, до бешенства, точно слушал над ухом диктовку, как Луиза его заставала в слезах, как бесновался и беспокоился рыжий Франкль, и заключил полушуткой, немного стыдясь своих чересчур откровенных признаний:

«Этого ничего не бывало и в молодости. Увы, всё объясняется очень просто. Мариенбадская вода производит страшное волнение, так что полнокровным дают её пить очень осторожно и немного. Иные пьют по шести кружек, а мне доктор велел пить по три. Недавно в книге Франкля я прочел, что здешняя вода, между прочими последствиями, производит «расположение к умственной и духовной деятельности». Вот и секрет. К этому прибавьте чудный воздух, движение по пяти часов в день, известную диету и отсутствие всякого признака вина и водки – и тогда станет понятно, как могла в месяц написаться вещь, не написавшаяся в восемь лет. Теперь чемодан мой возымел для меня больше значения: я равнодушно смотрел, как кидали его из вагона в вагон, а теперь буду беспокойно смотреть на эту операцию. Я известил Юниньку первую о том, что время моё не пропадает здесь даром, потому что она больше всех, даже больше меня, желала этого и так от души простилась со мной и даже перекрестила. Если бы я знал, что кончу всё остальное, то не поехал бы в Париж, а остался бы где-нибудь в уголке Швейцарии, да боюсь, не кончу, ведь мариенбадской воды не будет более, и после буду жалеть. Действие уже происходит на Выборгской стороне: надо изобразить эту Выборгскую Обломовку: последнюю любовь героя и тщетные усилия друга разбудить его. Может быть, всё это уляжется в нескольких сценах – и тогда хвала, хвала тебе, герой! Меня тут радует не столько надежда на новый успех, сколько мысль, что я сбуду с души бремя и с плеч обязанность и долг, который считал за собой. Дай Бог! Тогда года через два, если будет возможность, можно приехать вторично сюда, с художником под мышкой, и исполнить надежды Луизы хоть наполовину.

Я еду послезавтра отсюда во Франкфурт, там хотелось бы в Майнц и по Рейну проехать до Кобленца и опять во Франкфурт, чтобы ехать по железной дороге через Карлсруэ до Фрейбурга к Шафгаузену и к Рейнскому водопаду, и потом в Берн, в Веве, Лозанну, Женеву, Базель, а от Базеля три часа до Страсбурга, от Страсбурга 10 часов до Парижа. Впрочем, во Франкфурте поговорю с лакеями в гостинице: они лучше всего знают, как и куда ехать. Я здесь с ними обедаю в отели: то есть они за большим столом, а я рядом один за меленьким. Едим одно и то же. Кто-нибудь из них вскочит, подаст мне блюдо, потом сядет на свое место и продолжает обедать. Это происходит оттого, что я один обедаю в 4 часа, весь Мариенбад – в час. Я всё навыворот делаю, к великому соблазну доктора. Однако припадков не чувствую, печень покойна, только когда встаю после четырех-пятичасовой работы из-за пера, бываю бледен и как бы разбит, а после разбегаюсь по лесам – и пройдет…»

Он рассказал ещё о своих наблюдениях, затем о знакомствах, которые сделал, а всё тянуло болтать на письме, и он приступил к пространным поклонам:

«Напишите, что Старушка: оправилась ли от холерного припадка? Как бы хотелось теперь поиграть с Женечкой; не знаю, что бы такое привезти ей в гостинец, что бы Старушка не присвоила себе. В Париже выдумаю. Денег у меня осталось около пяти тысяч франков. Если в Швейцарии останется три тысячи, то поеду в Париж, а то так и нет. Рублей триста надо привезти в Варшаву, что было там прожить чем в ожидании места в почтовом экипаже. Не увидите ли Маркелова: спросите, можно ли, тогда я извещу из Парижа о времени прибытия в Варшаву, написать туда, чтобы мне оставили место? Теперь пока не пишите мне: я не знаю, где остановлюсь и куда адресовать письма; не знаю также, когда я буду в Париже!

Поклонитесь Николаю Аполлоновичу и Евгении Петровне, скажите, что я извиняюсь перед ней, что подарок мой дрянен, но это и не подарок, а знак памяти. Николаю Аполлоновичу скажите, что если он кончил для меня головку, которую начал, то и я надеюсь заплатить ему чтением тоже нарисованной мной, конечно плохо, головки. Он любит слушать меня. Тургеневу скажите, когда приедет, что я умер, да не совсем и что, когда я писал, мне слышались его понуждения, слова и что я мечтаю о его широких объятиях. Кланяйтесь Дудышкину, Кошкарову, Барышову, Федору Ивановичу и Бурьке, Аполлону с женой и проч. И проч. Весь Ваш

Гончаров».

Кое-как освободившись от сюртука и белья, он мешком повалился в постель. Тело прямым образом походило на камень. Он представить не мог, что завтра напишет хоть слово в роман, поскольку роман не письмо, в романе каждое слово то да не то, абсолютно другое. Он задремывал, но по-настоящему ему не спалось. Внезапно открывались глаза, как будто он что-то смертельно-важное должен был без промедления вспомнить. Казалось, что вспомнит вот-вот, что одно ещё только усилие, ещё, может быть, два, однако тут тяжелые веки опускались сами собой, он задремывал, чтобы, испуганно вздрогнув, очнуться минут через пять.

А во сне в новых сценах являлись Ольга, Илья и Андрей и болтали без умолку между собой, даже и с ним, а он подбирал торопливо уплывавшие, бестелесные, но видимые, точно густые слова, страшась позабыть до утра, слова от него ускользали, расплывались, редели, проваливались куда-то, оставляя крохотные красные кровяные кусочки, из которых он что-то поспешно лепил, и кусочки взрывались в мозгу острой, колющей болью, точно выстрелил кто. Он вскакивал, тараща глаза. Простыня была сбита жгутом, подушка покоилась а полу. Одну он поправлял под собой, другую возвращал на её законное место и вновь оставался надолго без сна, страшась позабыться, чтобы вновь не увидеть тех исчезнувших красных кусочков. Ему вдруг припоминались слезные жалобы Алексея Феофилактовича, и он вопрошал, также вдруг, не лучше ли в самом деле напиться вина.

Утром Иван Александрович прогнал хмарь новой прогулкой и двумя чашками крепчайшего кофе, но всё же голова упорно молчала, и он чувствовал себя маленьким, жалким, он больше ни на что не годился, кроме как уложить чемодан и куда-то бежать.

Он и решил уложить чемодан и бежать, однако, воротившись домой, все-таки сел за работу. Работа кое-как поплелась. Рывками и смутно припоминалось всё то, что обдумывал десять лет. Он выжимал из памяти слово за словом и писал, хотя писал с перерывами.

Перерывы становились всё томительней, всё длинней. Как будто самого себя медленно закапывал в землю, дорисовал он победу вещей над ослабевшим, истощившимся духом. Уже ничто не могло оживить задушенного ими Илью. Халат, пироги и смородиновая губили вернее, чем чахотка, чем рак. Ольга ушла к энергичному Штольцу, надеясь счастье найти с вечно деятельным, деловым человеком. Илья был всеми оставлен, почти позабыт.

Стало труднее, не только по причине усталости: материалы его иссякали. Наблюдений, анализов, размышлений явным образом недоставало на Штольца. Много ли попадалось ему на Руси умелых, деловых, энергичных и все-таки порядочных, честных людей? Много ли знал он несгибаемых тружеников, ломивших не ради хлеба единого, не ради бездонной мошны?.. Ещё хорошо, что угораздился вывести немца…

Из-под пера выползали общие фразы:

«Андрей не налагал педантических оков на чувство и даже давал законную свободу, стараясь только не терять «почвы из-под ног», задумчивым мечтам, хотя, отрезвляясь от них, по немецкой своей натуре или по чему-нибудь другому, не мог удержаться от вывода и выносил какую-нибудь жизненную заметку…»

Черт знает что… «задумчивые мечты»…

Эту дребедень было скучно читать. Всё, что писалось, виделось бледным и слабым. Лучше было бы всё зачеркнуть, однако он ощущал, что лучшего об этом неизвестно откуда свалившемся немце он всё равно не напишет, и не вычеркивал ничего.

Помаявшись, посидев с опущенной головой, он надумал устало, что и дребедень в умелых руках может сыграть свою роль, и ввел в замысел и эти общие фразы. Они по местам всех героев расставят, сделав Андрея менее привлекательным, чем могло бы показаться литературным педантам. Андрей явился антиподом Ильи. Ни голубиной кротости, ни очарованной страстью души. Логичность, выдержка, сухость во всем. Именно это свойство дельца, неискоренимое, пошлое, передавалось общими фразами.

Но он был художник, и общие фразы были противны ему. Он пробовал себя убеждать, что о сухости живо, красочно нельзя рассказать, однако это было не так, и рука не всегда повиновалась ему.

Он перечитал отрывки о Штольце.

Роман показался загубленным.

Что ж, он решил бросить его и отправился в парк.

В парке накрапывал дождь, мелкий, нудный, наверняка затяжной. В хмурых аллеях было безлюдно. Под ногами скрипел плотно сбитый мокрый песок. По листьям деревьев сочилась обильная влага. С грустным шелестом с них спадали тяжелые капли. Пахло грибами и прелью. На дорожках валялись сучья, ветки, почернелые листья.

Иван Александрович безучастно накрылся зонтом. Мысль о романе то скребла, то язвила одинокую душу.

Что ж, вскочил и увидел… навозную кучу… избави Бог кукарекнуть… Никто не должен видеть этой блевотины…

Трудно не признать очевидное. Ещё трудней очевидное признавать. Десять лет он сживался с романом. Роман стал куском его сердца, частью жизни его. Язык не поворачивался вынести себе приговор, может быть, со смертельным исходом: бросить – значит залечь… как Илья…

А разум трезво твердил:

«Андрей не получился, не полон Илья, Ольга не определена до конца…»

Пальто пропитывалось мелкой пылью дождя. Сапоги тяжелели от сырости. Начинало знобить.

«У тебя ни одного типа, всё идеалы. Разве это годится?..»

За поворотом дорожки, взглянув опасливо в пустынную даль, он допрашивал с желчным пристрастием:

«Идеалы… что такое… твои идеалы?..»

Всё затаилось и смолкло. Ни звука, ни шепота, ни знака в ответ. Одна теснота, неодолимость несчастья, угрюмая похоронная скорбь.

Рука устала держать взмокший зонт. Он безучастно переложил его черную ручку из левой в правую руку.

Невозможно бросить… нельзя… Дико, безобразно, нелепо себя хоронить… своими руками… он не Илья… Однако что же тогда… что предпринять во спасение жизни, души?..

Робко скользнуло:

«Для выражения твоих мыслей типов не надо…»

Нерешительно тронулась малая радость не радость, а что-то бледно похожее на неё.

Типов не получилось…

А типов не надо…

Вот так…

Хорошо…

И следом как-то нехотя появилось:

«Типы в сторону увели бы тебя от целей твоих…»

Что за чушь?..

Однако скорбь понемногу стала стихать. Чуть слышно шевельнулась надежда. Странная цепочка наметилась в оживавшем мозгу: вот, казалось, запутался, сбился с пути, а на самом-то деле прямая дорога… свой, собственный, единственный путь…

Съязвилось:

«Изворотлив… хитер…»

В темной луже плавал желтый распластанный лист, заостренными приподнятыми краями о чем-то моля, точно чья-то ладонь.

Иван Александрович долго рассматривал лист, любуясь неожиданной красотой сочетания желтого с черной водой, слушая размеренный ропот дождя. Он как будто оттаивал, оживал, но горечь постигшей его неудачи продолжала ворчать:

«Идеалы ли, типы ли… Необходим громадный талант, необходим гений несчастного Николая Васильевич, чтобы овладеть хоть тем, хоть другим… До него тебе… не подняться…»

Стыли промокшие ноги. Иван Александрович шевельнул холодевшими пальцами, поднял воротник, понуро двинулся дальше:

«Отпуск, отпуск… отпуск прошел… прошел навсегда…»

Поворотил было к дому, да передумал, возвращаться не стал. Не хотелось видеть постылую рукопись. Лучше промокнуть насквозь под дождем.

Он потоптался на перекрестке аллей, свернул в правую сторону, по дальнему кругу побрел.

«Надо быть гением… или… никем…»

Дождь перестал понемногу. Стало беззвучно, безмолвно. Громче раздавались шаги.

«Лучше уйти… жить одному… совсем одному…»

Вдали показалась чья-то фигура. Завидя её, он шарахнулся в сторону, почти побежал. Сердце остановилось на миг, потом забилось неровно, с глухой нарастающей болью.

«Не всё испытал… так надо и это… как Ермил побежишь… но куда?..»

Он съежился, придержал сердце рукой и сжался в комок, ожидая удара. Было ужасно жалко себя, хотелось себя приласкать.

Куда бежать-то, куда?..

Он подумал, что его жалкий вопрос был вопросом Ильи, беспомощный, слабый вопрос погибавшего, погибшего человека.

И он погибал… Он должен погибнуть… Залежаться, положим, ему не дадут… проглотит цензура… Эти два полюса… две дороги к верной погибели… Свою дорогу он теперь знал…

Именно знал и потому возмутился, вдруг вспомнив, что ещё не погиб, что отпуск не кончен, что у него был роман, стало быть, продолжалась борьба, а если продолжалась борьба, так продолжалась и жизнь.

Он ожесточенно спросил, стиснув зубы, мрачно глядя перед собой:

«А читатель на что?..»

Вопрос был таким неожиданным, что он распрямился, почувствовал слезы, не на глазах, но в груди.

Так и посыпались быстро, путано мысли:

«Может, и не будет никакого читателя… однако если все-таки будет… ведь он… не дурак… дураки как раз не читаю… хотя… критикуют… одни дураки…» У него обнаружился невидимый друг. Этот друг, многоликий и разный, читал «Обыкновенную историю», раскупил все экземпляры, молча требовал переиздания пустыми прилавками, то одну, то другую страницу заучивал наизусть. Его друг ему доверял. Из чего следовало, что он тоже мог довериться другу.

После славной мысли о добром друге начало наконец отпускать. Надежда забрезжила в беспросветной тоске. Иван Александрович стал раздумывать уверенней, тверже, точно в бескрайнем болоте твердую почву искал:

«Герой может быть, конечно, не поло, может быть недосказано многое, может недоставать той или другой стороны – воображеньем своим читатель суме по заданной идее дописать остальное… Только сильнее обозначить идею…»

Он расслышал, как пели после дождя оживавшие птицы, как под поднявшимся ветром задрожали листы. Он встряхнул зонт, сложил его, сунул под мышку и зашагал широко.

«Разве Онегины, Печорины, Бельтовы досказаны до мелочей? Задача автора – господствующие элементы характера, остальное – дело читателя. Может быть, из всех больших и малых талантов один Сервантес умел досказать во всей подробности своего комического героя, зато местами и скучновато читать. Зотов тоже досказывает свои лица чрезвычайно подробно, так Зотова и вовсе не читает никто. Ты же не лезешь… в Сервантесы… в Зотовы не лезешь тем паче…»

Иван Александрович иронически улыбнулся, испытанной логикой подтвердив прекрасную мысль:

«У тебя – свой путь…»

И зашагал в сторону дома, обреченный на что-то свое. Чувство постигшей его неудачи слабело, но всё ещё оставалось и ныло, точно заноза начала загнивать. Он был насуплен и мрачен. Он не верил, что сможет продолжить свой труд, он не собирался его продолжать, однако о чемодане тоже отчего-то не думал, даже забыл. Хотелось проверить себя, насколько был прав, так решительно изничтожая роман. Пошевеливалась извечная мысль, что ещё возможно что-то поправить, что-то переписать…

Он вошел, чтобы тотчас взяться за рукопись, однако Луиза с особенным тщанием в его комнате раскладывала белье.

Пришлось проверять носки, рубашки, платки. Он сердился, проклиная помеху, чужую метку нашел на платке и едва не зарыдал от расстройства, что и здесь обокрали его: вдруг почудилось остро, точно полоснули ножом, что против него целый мир и Луиза, в особенности, конечно, она, белобрысая дылда.

Он сказал срывавшимся голосом:

– Вы невнимательны.

Она ответила с оскорбленным достоинством:

– Это ваша метка, мосье.

Он возразил, уже не скрывая своего раздражения, предчувствуя, что надвигалась истерика и что он вот-вот завопит:

– Я не слепой.

Она продолжала настаивать:

– Метка чуточку подпоролась, надо пришить.

Он начал беспомощно, и последних сил сдержав истерический вопль:

– Вы хотите сказать…

Она чуть не к самому носу подняла крамольный платок:

– Вы ошиблись, мосье.

Он поднес платок почти к самым глазам, попристальней вгляделся в него, швырнул в сердцах в ящик комода и крикнул сдавленно, возмущенно, жалея себя:

– Этого не может быть!

Она смахнула слезы обиды и выскочила, зацепившись в дверях, гремя тяжелыми башмаками по лестнице.

Иван Александрович остался стоять со сжатыми кулаками, с помутившейся головой.

Роман сочинять… заниматься носками, платками… черт знает что…

Он задул с такой силой свечу, что пламя упало плашмя и тотчас погасло, оставив его в темноте. Он беспомощно постоял, соображая, куда и зачем заспешил, и ощупью кое-как подобрался к постели, натолкнувшись по дороге на стул, проклиная и стул и себя неизвестно за что.

Разумеется, ему не спалось. Он глядел в кромешную тьму и корил себя за Луизу. Безобразная сцена представлялась теперь ещё безобразней. Он протянул ядовито:

«Очень верно изволили заметить: у вас в самом деле – свой путь…»

Он пробудился со страшной болью в висках, как будто в расплавленный мозг со скрипом ввинчивали тупое сверло. Он маялся, не находил себе места, однако после двух чашек кофе все-таки усадил себя за работу.

Глава об Андрее длилась три дня. Глава измотала его. Казалось, он был изнурен до последних пределов, что больше изнуриться нельзя. Он решил бросить всё, однако ещё раз кое-как отговорил себя философией и сумел собрать разбитую волю на труд, отодвинув в сторону уже собранный чемодан.

Зачастили дожди. Небо висело над самыми крышами, нагоняя тоску.

Ему сделалось всё безразлично. На этой последней грани усталости он был способен думать только о том, что непременно должен писать. Он ждал последней главы, из последних сил подгоняя себя. Он то и дело твердил:

«Скорей же… скорей…»

Он повторял про себя:

«Во что бы то ни стало скорей, а потом не сидеть никогда за столом, не обдумывать ничего, никогда ничего не писать…»

Закончив Андрея, он возвратился к Илье. Он завершал напрасно, бесследно погибавшую жизнь картиной глухого застоя:

«Он лениво, машинально, будто в забытьи, глядит в лицо хозяйки, и из глубины его воспоминаний возникает знакомый, где-то виденный им образ. Он добирался, когда и где слышал он это. И видится ему большая темная, освещенная сальной свечкой гостиная в родительском доме, сидящая за круглым столом покойная мать и её гости: она пьет молча; отец ходит молча. Настоящее и прошлое слилось и перемешалось. Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока, где едят незаработанный хлеб, ходят в золоте и серебре. Слышит он рассказы снов, примет, звон тарелок и стук ножей, жмется к няне, прислушивается к её старческому, дребезжащему голосу: – Милитриса Кирибитьевна! – говорит она, указывая ему на образ хозяйки. Кажется ему, то же облако плывет в синем небе, как тогда, тот же ветерок дует в окно и играет его волосами; обломовский индейский петух ходит и горланит под окном…»

Нет уж, из последних сил, до потери ума, но только не этот подлый, этот пошлый конец. Лучше помереть за столом, лучше помешаться рассудком от чрезмерной, проклятой, но все-таки милой работы, чем мертвый покой, эта бессмысленность, этот индейский петух под окном или жесткая, леденящая энергия Штольца.

Всё вернулось и встало на прежнее место. И краски нашлись. И от картины, созданной им, казалось, повеяло ужасом.

Только тогда приостановился он отдохнуть.

Погиб Илья, и не о чем стало писать.

Он постоял над ним, точно у края могилы. Он засыпал могилу и надгробный камень на неё навалил. В памяти от Ильи осталась одна могильная тишина.

Однако смутное, глухое чувство нашептывало ему, что не может же он и даже права на то не имеет – оканчивать такой чудовищной беспросветностью целый роман, что гибель Ильи – ещё не гибель России, а стало быть, ещё не финал.

А не было никакого другого финала.

Он видел, что почти приблизился к цели. Он понимал, что оставалось совсем немного наипоследних усилий, чтобы завершить, все-таки завершить, несмотря ни на что, свой десятилетний мучительный труд.

Но не было, не было никакого финала! Он больше знать не хотел ничего. Он словно прилип к дешевому старенькому столу меблированных комнат, словно прирос к деревянному стулу.

И ночи стали бессонны.

Уже не надеясь уснуть, он сокрушался о нелепо прожитой жизни, нелепой не как у Ильи, тем не менее всё же нелепой.

Только подумать, десять лет размышлял, десять лет со всех сторон обдумывал и обтачивал замысел, даже все двадцать, если припомнить первую повесть, помещенную у Майковых в рукописном журнале, воображение десять лет, пробуждаясь в считанные часы недолгого отдыха, упорно лепило сцену за Сеной, десять лет изнемогал он под бременем гигантской идеи, десять лет отчаивался достичь завершения, десять лет, такая уйма годов, что завершение переставало представляться реальным, и все десять лет он считал бессмысленным размышлять о финале. Какой там финал, кончить бы первую часть!

И вот он дополз до него. Надо признаться, на карачках дополз и мог честно сказать, что совершил невозможное, то, что никому не под силу свершить.

В Джунглях утомительной службы он вырубил отпуск и в один-единственный месяц, может быть, несколько больше, чем в месяц, написал роман почти целиком, за пять недель, за тридцать семь с умопомрачительной быстротой промчавшихся дней, около тридцати печатных листов, почти половину того, что написано им за всю предыдущую жизнь.

И вот у дурака на месте финала торчит какая-то мерзкая, безмолвная пустота!..

Тогда им овладело упрямство вола. Наипоследним усилием он терзал выжатую, измочаленную, опустошенную голову. Он курил сигары одну за другой. Он часами с упорством безумия высиживал за столом. Он тупо глядел на чистый прямоугольник листа. Он клял упрямство своё. Он клял свою трусость. Клял что-то ещё. Предавал анафеме весь белый свет и готов был свергнуть Господа Бога, лишь бы хоть что-нибудь засветилось в окончательно обмелевшем мозгу.

И ему удавалось вытягивать несколько слов, сначала одно, затем, после долгого перерыва, другое.

Слова были тусклы, бесцветны, мертвы, как Илья, насильственные, точно больные слова. Он поглядел на них, поглядел и нехотя отступил.

Однако слепое упрямство не оставляло его. Он взялся перечитывать рукопись, чтобы успеть исправить её, пока забрезжит проклятый финал, и от этого чтения ему стало не по себе. На каждой странице он видел незавершенность своей колоссальной постройки, всюду натыкался на глину, мусор, подмостки, брошенный инструмент и обыкновенную дрянь, какой кишит любая постройка, особенно у нас, на грешной Руси, где строят черт знает как, спустя рукава. Все эти мерзости так и лезли в глаза, по временам заслоняя возведенное здание.

И он взялся расчистить площадку. Он выбрасывал непригодные, фальшивые или на слух омерзительные слова. Он вычеркивал случайные сцены, от которых на сто шагов несло ошибкой, несуразностью, глупостью. Он поправлял. Он дополнял. Он самому себе прояснял всё растущий, всё вырастающий смысл словно бы нехотя проступающего из-под обломков и дряни творения.

Но скоро он бросил и это. Работа очистки и совершенства представлялась ему необъятной. От этого представления ему сделалось дурно. Он мешком сполз со стула и лежал без сознания, ткнувшись головой в дубовую ножку стола.

После обморока жизнь ему опротивела. Он ничего не хотел. Он только и мог неподвижно лежать и без малейшего смысла глядеть в потолок.

Он понимал, что умрет, если станет лежать без движения. Пора было убираться из этого логова, чтобы не сгинуть на магических водах.

Однако предстояло, в какой уже раз, сложить чемодан.

И тогда припомнилось бегство старого Гете из тех же краев. Сил посмеяться напыщенному сравнению у него не нашлось, однако он заказал себе место в дорожной карете и уложил чемодан.

Гулять он не мог и сидел у себя. Хотелось похвастаться или пожаловаться кому-то. Однако кому? Он был абсолютно дин.

И он вспомнил, неизвестно по какой связи летучих идей, младшую дочь Никитенко, которая понимала его куда лучше отца и ждала от него, как все дети, каких-то чудес, даже предложив ему как-то посильную помощь в его, по её убеждению, гениальных трудах.

И он ей написал:

«Я прожил в Мариенбаде лишних десять дней по окончании курса затем, чтобы окончить «Обломова» всего, и кончил. Это был тоже своего рода курс: не знаю, что по следствиям окажется удачнее, может быть, ни то, ни другое. Зато я сделал всё, что человек может только сделать. Менее нежели в два месяца написал моей рукой 62 листа, и ещё осталось закончить две последние сцены: прощание Обломова навсегда с приятелем и заключение, небольшую сцену, в которой досказывается, что сталось со всеми героями романа. Сцены набросаны и могли бы быть кончены в три-четыре присеста. Но в предпоследний присест, от усиленной работы, мне сделалось дурно, а на другой день меня рассердил мошенник-кучер, и я спрятал рукопись в чемодан, до Парижа или до Петербурга. Труда ещё бездна: обработка лиц и сцен, несмотря на то, что многие сцены вылились так, что не требуют больших хлопот, и что другие я успел обработать тотчас. Потом надо решить, годится ли это, и если годится, то в какой мере. Этого я один решить не умею, надо с помощью приятелей и в том числе с Вашей, конечно, и более нежели с чьей-нибудь. Я боюсь одного: ну как Вы вдруг возмутитесь этой опекой и откажетесь? Тогда помните, пройдет в печать много глупостей, которым бы Вы могли помешать. Доктор всё бегал и рассказывал до самого конца, что я не вылечусь, потому что слишком много занимаюсь «статистикой». Он не даже подарил свои книги для описания вод, и я каждый день отдираю от них – по два листика.

Я так заработался, так много сделал в эти два месяца, что другой в две свои жизни не написал бы столько, и теперь жажду покоя и бездействия…»

Выезжал он в самом конце европейского августа. Кучер неловко толкнул дилижанс, когда он только одной ногой стоял на ступеньке. Он покачнулся, взмахнул руками и чуть не упал.

И тогда в помраченном мозгу загорелось, что кучер мошенник, подкупленный кем-то, чтобы его погубить, чтобы свернуть ему шею под видом невинного дорожного происшествия, чтобы никогда, ни за что роман не был доведен до конца.

Он чуть не ринулся на бестолкового кучера с кулаками, но тут же пришел в себя и поскорее забился на место.

Он впервые по-настоящему струсил своей подозрительности. Что-то подобное в юности рассказывали ему про отца. Стало быть, его рассудку грозила опасность. Оттуда? За что? Как её избежать?

Беспомощный, сжавшись в комок, он проклял погубленный отпуск. Вся затея с романом показалась безумной. Ему больше не нужен финал, Бог с ним со всем, остаться бы живу, рассудок бы в целости сохранить.

Он растерянно отдался дороге. Он упорно не отводил глаз от окна. Он с утра до вечера разглядывал горы, поляны, стада. Он дышал горным воздухом и старался не думать, да и не думалось решительно ни о чем.

Просто не думать – и всё!

Однако в дороге открылась испытанная легкость движения. Дорога дышала отрадой. Дорога пробуждала надежды, с поворотом колес, со стуком копыт.

Он решил заехать ненадолго в Париж.

В Париже, на улице Риволи, 206, поселился Тургенев.

Он войдет и прочтет ему свою рукопись, пусть без финала, а так, как она есть. И если Тургенев, по своему величайшему снисхождению, которым был знаменит, отыщет в ней хоть что-нибудь дельное, он, может быть, наскребет в себе чуточку сил, урезывая отдых и он, как-нибудь, в ближайший год или два, доведет роман до конца и выпустит в свет.

Может быть…

А сам не выпускал из глаз чемодана, на дне которого, под старой петербургской газетой, был наглухо спрятан тщательно упакованный манускрипт.

Content

Валерий Есенков
Отпуск

Глава первая Вдохновение

Глава вторая Служить на диване

Глава третья Передышка

Глава четвертая Перед зеркалом

Глава пятая Прогулка

Глава шестая Невольная встреча

Глава седьмая Разбитые мечты

Глава восьмая Старушка

Глава девятая Старик

Глава десятая Причуды анализа

Глава одиннадцатая О творчестве с разных сторон

Глава двенадцатая Обед и после обеда

Глава тринадцатая Как жить?

Глава четырнадцатая У Вяземского

Глава пятнадцатая «Молчание господина Гончарова»

Глава шестнадцатая Лечиться пора

Глава семнадцатая У Мусина-Пушкина

Глава восемнадцатая Денег всё равно нет

Глава девятнадцатая Как нужно рукопись продать

Глава двадцатая Нечаянный друг

Глава двадцать первая Перед ужином

Глава двадцать вторая У Льховского

Глава двадцать третья Ужин

Глава двадцать четвертая Дорога к дому

Глава двадцать пятая Хандра

Глава двадцать шестая Пробуждение

Глава двадцать седьмая Здравствуй, Илья!

Глава двадцать восьмая Чудо Мариенбада

Глава двадцать девятая Расплата