Грань тьмы

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

В шестидесятые года Стенли Крамер поставил великолепный фильм «На последнем берегу». Это была, пожалуй, одна из первых лент-предупреждений, сделанная с пронзительным чувством тревоги.

Я очень хорошо помню, как осуждали фильм Стенли Крамера, ставший одним из важнейших событий киноискусства тех лет. Я вспоминаю статьи наших международников, иногда иронические, а подчас крикливо-злые, посвященные фильму и режиссеру.

В те годы наша пропаганда не могла смириться с главной идеей фильма — в будущей войне не будет победителей.

Пожалуй, ни одно поколение не слышало столько маршевой музыки. Звуки ее пропитали нашу судьбу, как рыбный запах робу матроса сейнера.

Марш был для нас не просто жанровым признаком. Он был частью идеологии. И слушая эту бравурную, четкую музыку, мы твердо верили, что нет никого сильнее и умнее нас.

А между тем в паузах между двумя маршами радио объявило о новой бомбе, сброшенной на Хиросиму и Нагасаки. Так мы узнали об атомном оружии.

Догадались ли мы о наступлении чудовищной эры? Пожалуй, нет. Маршевая музыка победно раскачивала нас. Мы твердо верили, что обязательно победим, а атомные бомбы будут рваться только на территории возможного противника.

Отвечая на вопросы московского корреспондента «Санди Таймс» 17 сентября 1946 года, И. В. Сталин сказал:

«Атомные бомбы предназначены для устрашения слабонервных, но не они могут решать судьбы войны, так как для этого совершенно недостаточно атомных бомб».

На слова «вождя» немедленно откликнулась БСЭ. В 1950 году во втором томе мы читаем:

«…Таким образом несостоятельна американская пропаганда, утверждавшая, что атомные бомбы могут заменить другие виды оружия и сами по себе решать исход войны»[1].

Я очень хорошо помню этот день. Ликующая осень над военным городком, грохот сапог на плацу, скрип десантных тренажеров.

На середине были прерваны занятия по матчасти оружия предполагаемого противника, и нас повели в учебный класс, который с утра оборудовали неведомыми плакатами и диаграммами.

У входа в зал мы расписались в амбарной книге и получили на руки маленькую брошюру, отпечатанную на плохой, желтоватой бумаге, — «Памятка солдату по противоатомной защите». Из памяти и сбивчивого рассказа подполковника из частей химзащиты мы твердо поняли, что советскому солдату атомный взрыв практически не страшен.

Надо только умело надевать противогаз, пользоваться, в крайнем случае, химкостюмом и носить специальную накидку. Но главное, что необходимо усвоить и отработать до автоматизма, — умение ложиться к атомному взрыву ногами.

Когда занятия окончились, я попросил разрешения обратиться к подполковнику.

— Давай, курсант.

— А почему же тогда так много жертв и разрушений в Хиросиме и Нагасаки?

— Япония — страна отсталая, там почти вес дома из бамбука. Понял?

— Так точно.

— А что до жертв, так тогда люди не знали, как надо ложиться в случае взрыва.

Позже, когда умер Сталин, убрали с поста министра обороны маршала Булганина. Задумайтесь над этим очертанием! Маршал Булганин ни одного дня до этого не прослужил в армии.

Новый министр маршал Жуков прекрасно понимал, что такое ядерное оружие. И вот тогда нас начали учить по-настоящему. Мы узнали, что такое ядерное оружие на самом деле. Узнали и содрогнулись. Как в принципе близка катастрофа. Мир постоянно балансирует на этой невидимой грани, за которой наступает тьма. Борьба против ядерной угрозы — это не только газетные статьи и телевизионные дискуссии. Кино, литература просто обязаны постоянно напоминать людям о страшной реальности.

Именно этой задаче и отвечают произведения, вошедшие в настоящий сборник. Произведения четырех разных писателей, написанные в разной манере, подчинены одной теме — они предупреждают нас о страшной грани, на которой сегодня стоит человечество.

Хассо Грабнер

(ГДР)

ОПЕРАЦИЯ «НОРСК ГИДРО»

Повесть

1

Лейтенант Тор Нильсен спускался по ограниченной телеграфными столбами извилистой дороге, ведущей к заводу. Он торопился. В эти дни в Норвегии все торопились. Одним не терпелось растоптать страну, другим — встать на ее защиту, некоторым — продать ее, пока есть цена, а кое-кто торопился страну оставить. В этой спешке все смешалось.

За станцией канатной дороги склон горы становился круче. Пока что лейтенант не видел никаких строений там, в долине, но знал: перед его воротами стоят чужеземцы. На их знаменах изображен орел, но сами они похожи на саранчу, омерзительную и всепожирающую. Между гудящим роем этой саранчи и огромным заводом стояла редкая шеренга норвежских солдат, в подсумках каждого из них не больше трех десятков патронов, а у пулеметчиков нет запасных лент. Так что, если не случится чуда, немцы не позднее завтрашнего утра займут завод.

Чудо! Нильсен презрительно сплюнул. Должна произойти целая вереница чудес, чтобы помешать гитлеровцам вступить завтра, 4 мая этого проклятого 1940 года, в Веморк. Два-три дня назад британцы и французы бесславно завершили свои короткие гастроли, бежав в Андаленес и Намсос. Случилось бы чудо, если бы они сегодня или завтра вернулись! Где-то на севере Норвегии король Хаакон VII и правительство Нигаардеволда проводили дни и ночи в бесплодных совещаниях и консультациях. Части их армии разбиты, рассеяны, взяты в плен, капитулировали или перешли на территорию Швеции. Случилось бы чудо, восстань армия из пепла за ночь, чтобы изгнать из страны войска господина фон Фалькенхорста.

Чудеса такого порядка никогда сами по себе не происходят, и завтра немцы войдут в Веморк. И с завтрашнего дня огромное предприятие по электролизу аммиака будет работать на новых хозяев.

Нильсен уже спустился по склону довольно низко. Сейчас перед его глазами открылись внушительные строения «Норск гидро». Взорвать эту коробку будет делом труднейшим, если вообще выполнимым. Чтобы выяснить намерения дирекции на сей счет, Нильсен и проделал этот нелегкий путь. Надо побеседовать с руководством, обсудить хотя бы саму возможность минирования. И кроме того, эти люди должны узнать вполне определенно, что не позднее завтрашнего дня им предоставится возможность собственными ушами услышать отвратительное приветствие «хайль Гитлер!»

Йомар Ларсен, исполняющий обязанности директора «Норск гидро», до предела ограничил число приглашенных на встречу с лейтенантом Нильсеном. В его кабинет были вызваны лишь заместитель главного инженера Эйнар Паульссон и представитель профсоюзов, механик установки Арне Бё. Арне Бё при всем желании нельзя было назвать другом Ларсена, но профсоюзы пользовались здесь большим влиянием — даже на сегодняшний день.

Завершив свое короткое сообщение, Нильсен поставил перед ними вопрос необыкновенной важности: взрывать или нет.

— Мы готовы выставить несколько сот человек для защиты Рьюкана, Веморка и предприятия, — сказал Арне Бё.

— И как вы намерены обороняться? — спросил лейтенант. — Камнями против танков?

Трое представителей предприятия молчали. В этой тишине слова лейтенанта Нильсена прозвучали как удары молотка, загоняющего в гроб последние гвозди.

— С военной точки зрения игра проиграна: по крайней мере в настоящий момент. И неизвестно еще, как надолго… Так что предложите?

Ларсену было явно не по себе: он то откидывался на спинку кожаного кресла, то низко наклонялся над столом. Разумеется, все ждут решающего слова от него. Но что сказать? Разве его поймут, если он скажет: «…Главные акционеры никогда не простят мне взрыв установок по электролизу аммиака»? Но что этому молодому офицеру до забот акционеров?

Общее напряжение снял Эйнар Паульссон:

— О взрыве нечего и думать. После взрыва в долину хлынут сотни тысяч литров аммиака, это уничтожит все живое внизу, разрушит Веморк и может поставить под угрозу существование людей даже в Рьюкане, а это совсем неблизко отсюда.

Арне Бё кивнул, а Йомар Ларсен облегченно вздохнул.

— Что немцы сделают с аммиаком, если он попадет им в руки? — поинтересовался лейтенант.

Ларсен бросил быстрый взгляд на инженера Паульссона. Кажется, тот его сразу понял. Совершенно очевидно, что офицер и представления не имеет о побочном продукте электролиза аммиака, который несравненно важнее для военных целей — об окиси дейтерия, о так называемой «тяжелой воде». По-видимому, нет смысла пускаться в подробные объяснения.

Лейтенант Нильсен переводил взгляд с одного из сидящих перед ним мужчин на другого. Что-то они скрывают. Неужели дух предательства проник и сюда? Неужели эти норвежцы — сторонники изменника Квислинга? Нет, быть не может. Среди ста норвежцев и одного такого пошиба не найдешь, а тут из троих — все трое?

— Может быть, имеет смысл разрушить по крайней мере пять-шесть ступеней конечного каскада? — спросил Арне Бё.

Ларсена охватил испуг. Именно этот участок предприятия был любимым детищем акционеров. Благодаря ему «Норск гидро» стало единственным в мире значительным предприятием по производству окиси дейтерия.

— В чем дело? — Тор Нильсен почуял неладное.

Похоже, этот человек из профсоюза взял быка за рога. Ларсен надеялся, что механик Бё не сможет толково, вразумительно объяснить офицеру, для чего нужна «тяжелая вода», что ответ его будет расплывчатым. Но тут господин директор ошибся. С помощью Бё лейтенант довольно быстро разобрался в том, какое именно применение может найти невинный с виду «побочный продукт».

Нильсен так и вскочил с места.

— И вы еще колеблетесь, господа? Желаете стать пособниками дьявола?

Прежде чем ответить, Ларсен глубоко вздохнул. Установка высокой концентрации по числу аппаратов и выносной арматуре по сравнению с основной установкой — мелочь. Несколько ячеек электролиза, только и всего. Разрушить ее не представляет никаких трудов. Равно как и восстановить. Неужели стоит завтра же ткнуть немцев носом в эту установку, самим фактом разрушения подчеркнув ее особую важность? Ларсен завершил свои объяснения вежливой, но недвусмысленной угрозой в адрес молодого офицера: он-де и представить себе не может всех последствий принятия крайних решений.

Ни инженер, ни представитель профсоюзов не возразили Ларсену, и Нильсен счел свою задачу выполненной.

— Мне придется оставить вас, — проговорил он, и голос его дрогнул. — Мое несчастье состоит в том, что с моим уходом ваш город покидает Свободная Норвегия. Никто не знает, куда мы уйдем и найдется ли для нас место в этой стране. Мы знаем только, что свобода страны будет продолжать жить в сердцах норвежцев. И из своих сердец будут они черпать силы для защиты родины, которую армия по разным причинам — где по своей вине, а где и нет — отстоять не смогла.

После его ухода все трое некоторое время подавленно молчали. Арне Бё подошел к окну, посмотрел на мачту перед зданием управления завода. Завтра там будет развеваться ненавистное знамя… Да, но есть как будто еще одна возможность. Он повернулся к инженеру.

— Пока что телефонная станция в руках норвежцев и обслуживает норвежцев! Позвоните вашему брату, бургомистру Рьюкана. Ему предстоит кое-что сделать до прихода фашистов…

— Боже мой, конечно! Уйдешь с головой в свои дела — и забываешь о самом очевидном.

2

В штабе генерал-полковника Николауса фон Фалькенхорста росло приятное возбуждение. Офицеры, прикомандированные к штабу главнокомандующего группой войск «Норд» для оказания ему всемерной помощи, на отсутствие поручений не жаловались. А ведь ситуация в эти первые майские дни, можно сказать, окутана розовой дымкой — по сравнению с тем, что делалось здесь в апреле. Операция «Везерюбунг» — таким было кодовое название нападения на Норвегию — отнюдь не была подготовлена как полагается. Вбить в голову норвежцам, будто никакой войны против них не ведется, будто великодушные немецкие братья просто-напросто хотят своим военным присутствием гарантировать их нейтралитет и обезопасить от агрессии… Англии. Нет, бомбардировка с моря и с воздуха, высадка войск и наступление танков были восприняты как враждебные акции — и был открыт ответный огонь. Это было первым важным просчетом ОКВ, и обошелся он недешево. И когда несколько позже в Средней Норвегии высадились британские, французские и польские части, в штабе Фалькенхорста воцарилось уныние. Зато сейчас солнце светило вовсю! Сто пятьдесят тысяч немецких солдат, в сто раз лучше вооруженных, чем их норвежские противники, готовились увенчать свои головы «лавровыми венками вечной славы».

Подполковник Крумбигель, начальник отдела I«A» штаба главнокомандующего, изучал поступившую почту. Вот конверт с пометкой «секретно, только для высшего командования». Рейхсминистр по вооружению сообщает о прибытии группы экспертов, которые займутся производством в городе Рьюкане или поблизости от него. Главнокомандующего группы войск «Норд», настоятельно, не терпящим возражения тоном, просили оказывать этой группе помощь незамедлительно и неукоснительно. Короче, поручение у группы в высшей степени ответственное. И, разумеется, помощь группе будет оказана. Тем более что Рьюкан вот уже несколько дней как очищен от войск противника.

Ход мыслей Крумбигеля был прерван появлением адъютанта, который доложил об обер-лейтенанте Бурмейстере из ОКХ[2]. Крумбигель велел пригласить его. Когда обер-лейтенант появился на пороге, адъютанту сразу пришло в голову, что этому посетителю куда больше подошел бы другой мундир. Цвета спелой пшеницы коротко подстриженные волосы, тщательно расчесанные на пробор, светло-голубые глаза, высокий рост, широкие плечи. Просто удивительно, что на нем мундир офицера пехоты. За офицерами с его внешностью СС гоняется, как дьявол за душами.

Безукоризненно козырнув, обер-лейтенант с видом человека, настолько уверенного в себе, что способен об особо важных делах говорить предельно скромно, передал адъютанту документы. Из них следовало, что господин Шпеер, министр вооружений, собственной персоной, просит главнокомандующего назначить подателя этих бумаг комендантом города Веморка. Подробности передаст обер-лейтенант лично, а самое главное сообщит господину фон Фалькенхорсту прибывающий вскоре профессор Хартман, научный руководитель регионального штаба Веморка. Письмо министра не оставляло никаких сомнений: по форме это просьба, а по сути — приказ.

Обер-лейтенант счел свое поручение достаточно весомым, чтобы представиться самому главнокомандующему. И вскоре Детлеф Бурмейстер был допущен к генерал-полковнику. В кратких, по-военному отрывистых фразах доложил главнокомандующему о себе все, что требовалось.

Наследник старинного любекского торгового дома «Фридрих Карл Христиан Бурмейстер — оптовая торговля древесиной», следуя внутреннему побуждению, а также сообразуясь с интересами отцовской фирмы, изучил скандинавистику. Он овладел всеми скандинавскими языками и вник в историю и культуру этих стран столь же основательно, сколь и в их экономику и экономическую географию. Причем особенный его интерес вызывала Норвегия. Именно в этих знаниях нуждался торговый дом Бурмейстеров, благоденствие которого в значительной мере зависело от купли и перепродажи норвежской древесины. Сейчас вермахту, трудовому фронту и не в последнюю очередь концлагерям требуется неслыханное количество досок на бараки. Заказы распределялись министерством Шпеера, у которого фирма «Фридрих Карл Христиан Бурмейстер» была на отличном счету. Когда Норвегия была оккупирована, главе фирмы пришла в голову удачная мысль порекомендовать господину рейхсминистру своего прекрасно подготовленного сына — в качестве комиссара с особыми полномочиями. Для заготовки древесины, например. Но у господина рейхсминистра нашлось иное применение для обер-лейтенанта Детлефа Бурмейстера.

Генерал-полковнику было не с руки отказывать в просьбе рейхсминистру, и обер-лейтенант Бурмейстер вышел из его кабинета с полномочиями коменданта Рьюкана и Веморка.

3

Бургомистр Йенс Паульссон предстал перед командиром батальона, 4 мая занявшего Рьюкан. Майор был недоволен: его части-де плохо обеспечиваются свежими яйцами и молоком. Йенс Паульссон пожал плечами:

— В Норвегии нет закона, обязывающего бургомистра продавать что-либо, если он того не желает.

Переводчик старался представить бургомистра в наименее выгодном свете: если удастся очернить его, это во вполне обозримом будущем приведет к тому, что он сам сядет на вместо Паульссона. А переводчик Эрлинг Лунде чувствовал себя созданным для этой должности. Уроженец Рьюкана, он почти пятнадцать лет провел в столице и за рубежом. Бродяжничал, перебивался случайными заработками, однако у него всегда хватало ума и изворотливости повсюду найти кров и дармовой стол. Эти качества привели его прямиком в «Хирд» — сформированные по образцу СА штурмовые отряды Видкуна Квислинга. Сейчас Лунде торжествовал: пробил его час! Ближайшая цель — стать бургомистром Рьюкана. Но пока это место занимает Йенс Паульссон, человек, получивший на последних выборах семьдесят процентов голосов избирателей, а при теперешних условиях его каждый рьюканец поддержит. И сместить его может только немецкая комендатура, причем даже ей будет нелегко это сделать, ибо военным предписано по возможности не вмешиваться в дела местных гражданских властей. Здесь как-никак не Польша.

Командир батальона пренебрежительно проговорил:

— Глупости! Подумаешь, норвежские законы! Кого они интересуют!

— Меня, — совершенно спокойно ответил Паульссон.

Майор побагровел.

— А меня нет! Вы поняли?!

— Конечно, понял. Но ведь вы и не являетесь бургомистром Рьюкана. Я — другое дело. — Голос Пенса сделался чуть-чуть резче. — И пока я останусь на посту бургомистра Рьюкана, в этом городе будут действовать норвежские законы.

— Я прикажу расстрелять вас! — рявкнул майор.

— При следующем бургомистре тоже будет действовать норвежское законодательство, господин офицер.

— Я на вашем месте не стал бы утверждать это с такой уверенностью, Йенс Паульссон, — перебил его переводчик.

Бургомистр смерил его презрительным взглядом и даже не удостоил ответом.

— С этим человеком каши не сваришь, господин майор, — обратился Лунде к майору.

Вмешательство переводчика пришлось ему не по вкусу. Поморщившись, он жестом руки велел тому умолкнуть. Потом одернул китель и высокомерно проговорил:

— Я в ваших объяснениях не нуждаюсь! Мое последнее слово: пятьсот литров молока и тысяча яиц ежедневно. Да или нет?

— Хоть две тысячи — пожалуйста, если хозяева кур вам их продадут.

Майор потерял всякое самообладание.

— Тысяча чертей и одна ведьма! — возопил он. — Вы будете поставлять мне молоко и яйца, вы, вы лично! Вы! Поймите это!

Нервозность командира батальона никакого впечатления на Паульссона не произвела. Кажется, он даже улыбнулся:

— У меня нет ни коровы, ни кур — так что сожалею. Весьма сожалею.

— Стража! — рявкнул майор. Тут же на пороге появился часовой. — Увести! — приказал майор.

Командир батальона был зол. На упрямца-бургомистра, на прилипалу-переводчика, на себя самого, на свое нелепое положение. Он не сомневался в том, что шеф его за это решение не похвалит. Господи, до чего все просто было на Восточном фронте. Там вместо зондеркоманд чуть что — на виселицу, в лагерь, самое меньшее — телесные наказания. Вот где жизнь!..

Отослав переводчика, он задумался.

В этом тягостном раздумье он и пребывал, когда подъехала легковушка, из которой вышли обер-лейтенант Бурмейстер и два нижних чина. Бурмейстер немного прошелся, чтобы размять ноги. Огляделся по сторонам. Богом забытая дыра этот Рьюкан!

Передача бумаг прошла довольно быстро. Из документов Бурмейстера явствовало, что четвертая рота из батальона майора, которой командовал обер-лейтенант Дюррхаммер, будет расквартирована в Рьюкане и перейдет в подчинение коменданту города. В конце беседы майор сообщил обер-лейтенанту о происшествии с бургомистром Йенсом Паульссоном. Как только он начал свой рассказ, Бурмейстер сразу сообразил, что это просто подарок, свалившийся с небес! Ему сразу же представляется блестящая возможность продемонстрировать населению Рьюкана, насколько справедлива немецкая администрация — как в Рьюкане, так и во всей Норвегии. Командир батальона не сообразил, как ловко можно повернуть копье. Что ж, сам виноват. А он, Бурмейстер, эту выигрышную карту разыграет. Но сейчас об этом, конечно, нечего распространяться.

Сочтя, что все вопросы, которые следовало решить наедине, рассмотрены, майор вызвал командира четвертой роты, чтобы представить его своему преемнику. Некоторое время спустя в кабинет коменданта города явились обер-лейтенант Дюррхаммер, лейтенанты Бекман и Хильпрехт, обер-фельдфебели Тайкерт и Миллер. Среди них не было ни одного, кто способен был хотя бы отчасти понять, сколь ответственная задача перед ними поставлена.

На другое утро Детлеф Бурмейстер проснулся в весьма неважном настроении. Выспаться как следует на старинном кожаном диване не удалось, да и свинцово-серое небо за окном на веселый лад не настраивало. Его денщик, ефрейтор Хааде, обрисовал сложившееся положение достаточно наглядно: ни хлеба, ни яиц, ни колбасы в этой дыре заполучить не удалось.

— Видать, бургомистра не зря посадили под замок, господин обер-лейтенант, — позволил себе заметить унтер-офицер Бирман.

— Хорошо, — кивнул Бурмейстер, — вот с него и начнем. Приведите его. Надо думать, у него в животе бурчит, как и у нас.

Йенс Паульссон смотрел на незнакомого офицера с деланным безразличием. Он принял его за члена военно-полевого суда. И очень удивился, когда офицер поднялся, протянул ему руку и, отдав вежливый поклон, представился:

— Бурмейстер. С сегодняшнего дня — военный комендант Рьюкана.

Смутившийся Паульссон пожал протянутую руку, от чего смутился еще больше. В ту же секунду он отметил про себя, что офицер обратился к нему на безупречном норвежском языке. Огляделся — действительно хирдовца Лунде в комнате не оказалось. Выбирая то сугубо деловые обороты, то переходя на нормальный человеческий язык, комендант города объяснил арестованному бургомистру, что вчерашний инцидент реальной почвы под собой не имел. Он выбирал слова так, что у Паульссона могло сложиться впечатление, будто немецкое верховное командование направило нового коменданта в Рьюкан специально для того, чтобы восстановить попранную справедливость.

— Нам незачем терять время на пустые словопрения, — перебил Паульссон разговорившегося обер-лейтенанта. — Наши отношения, то есть отношения немецких оккупационных войск и норвежских учреждений, предопределены Гаагской международной конвенцией. Мы требуем, чтобы вы соблюдали положения этого закона. Им исключается вмешательство во внутренние дела оккупированных стран. Ваш предшественник эти положения нарушил. Теперь от вас зависит, в каком духе вы будете действовать.

Бурмейстер улыбнулся. Упрямство этого человека ему понравилось. Именно таким и должен быть истинный представитель германской расы. Совершенно спокойно он проговорил:

— Вы заблуждаетесь, многоуважаемый, Гаагская конвенция о военных действиях, а именно Четвертая Гаагская конвенция 1907 года, предусматривает состояние войны между двумя странами. А никакой войны между германским рейхом и Норвегией не было и нет. Тем более мы, немцы, должны быть вежливыми, как и подобает рыцарям.

Бургомистр встал.

— Значит, я могу идти, — холодно сказал он.

— Разумеется. Я был бы рад, однако, если бы на некоторое время вы согласились составить мне компанию, побеседовали бы со мной. Прошу вас, присядьте.

Поколебавшись недолго, бургомистр сел. Дружелюбие немца сбивало его с толку. На какую-то долю секунды мелькнула даже мысль: а что, если этот офицер — противник гитлеровского режима? Но он тут же ее отбросил. Слишком уж этот комендант прилизан и приглажен: заурядное лицо, гладкие ухоженные руки, мундир сидит как влитой. Нет, не из тех он людей, что рискуют свободой и жизнью, нет — это хитрец, научившийся скрывать свои подлые намерения за красивыми словами.

Но Бурмейстер не оставил бургомистру много времени для психологических построений.

— Сотрудничать нам с вами предназначено судьбой, — начал он. — Бессмысленно вопрошать ее о чем-либо, незачем спрашивать и о нашем согласии — повиноваться судьбе мы обязаны. Я уполномоченный по всем военным вопросам, вы возглавляете гражданскую администрацию Рьюкана и окрестных мест. Так разделим же ответственность!..

Паульссон снова перебил коменданта:

— С понятием «судьба» человек обычно связывает такие определения, как «тяжелая», «трагическая», все остальные встречаются куда реже. Разделить ответственность, значит, разделить власть — вашу власть. Не сомневаюсь, вы выбрали подходящие для теперешней ситуации в Норвегии слова, однако я предпочту скорее стать жертвой вашей власти, нежели исполнителем приказов немецких властей.

— Таким образом, вы не желаете со мной сотрудничать?

— Нет.

Бурмейстер наморщил лоб. Открытый отказ этого человека настолько же разозлил его, насколько понравилось свободомыслие Паульссона.

— И как же вы себе мыслите вашу дальнейшую деятельность? — спросил он, не скрывая внутреннего сожаления.

— Мне нечего теряться в догадках. Пока я бургомистр Рьюкана, я буду исполнять свои обязанности, как и прежде.

— На этом посту вы останетесь лишь с согласия немецких инстанций.

— Тут вы заблуждаетесь. Исполнять свои обязанности я действительно могу лишь с согласия немецких властей. Но бургомистром я останусь до тех пор, пока граждане Рьюкана этого пожелают.

— Не будем состязаться в хитроумии, господин Паульссон, — ответил обер-лейтенант. — И закончим этот бесполезный диспут. А теперь мне хотелось бы задать вам несколько вопросов о Веморке.

И тут бургомистр понял: Веморк, «Норск гидро» — вот почему сюда прислан этот ловкий, обходительный, прекрасно владеющий норвежским языком офицер. «Норск гидро»!

4

Прежде чем профессор доктор Хартман с его группой был принят генерал-полковникам фон Фалькенхорстом, по прямому проводу Берлин — Осло состоялись переговоры, которые можно было сравнить с ожесточенной битвой. Тербовен считал, что группа немецких научных работников должна находиться в подчинении немецких гражданских властей в Норвегии, и попытался через Геринга склонить к этой мысли фюрера. Кейтель же объяснил фюреру стратегическую важность и значимость этой миссии. А после того, как его поддержал и Шпеер, Гитлер высказался в пользу военных. Хотя Хартман отнюдь не собирался посвящать фон Фалькенхорста в детали и смысл своего пребывания в Рьюкане.

А Фалькенхорст, типичный немецкий генштабист, особого любопытства не проявлял. Войска — это, по его мнению, массы солдат, достаточное число офицеров и горсть военачальников. Необходимая техника предоставляется за соответствующую оплату промышленностью. Инженеров и конструкторов он считал чем-то вроде высококвалифицированных и высокооплачиваемых кузнецов и слесарей. На сей раз главнокомандующий группы войск «Норд» догадался, что кое-какие люди в Берлине делают ставку на чудо-оружие, сырье для которого производится не где-нибудь, а в богом забытой южнонорвежской дыре. Фалькенхорст счел все это очередной выдумкой геббельсовской пропаганды. Никакого нового чудо-оружия рейху не требуется, оно уже есть — это генералы вермахта. Чудо-оружие, взращенное на почве подчиненного ему рейхскомиссариата Норвегии, гораздо отчетливее вырисовывалось перед Тербовеном, чем перед главнокомандующим фон Фалькенхорстом. А потом это оружие будет применено против Англии и всех остальных стран, вздумавших противиться политике фюрера… Нет, бывший банковский бухгалтер Тербовен не разбирался в ядерной физике. Но он ни на секунду не ставил под сомнение всемогущество германского гения, раскрепощенного Гитлером. И Хартмана он воспринял как один из инструментов провидения, призванного гарантировать рейху победоносную тысячелетнюю историю. Инструментом нужно уметь пользоваться, и он, Тербовен, счел себя абсолютно подготовленным для этого.

Будучи человеком действия, насквозь пропитанным ядом национал-социализма, он напустился на книжных червей из Гамбурга, прибегнув к самым мощным орудиям новой фразеологии. Он обрушил на Хартмана и его спутников такие обороты, как «германская миссия», «фаустовский напор», «новый европейский порядок», «всемирная еврейская плутократия», и наконец… «верность нибелунгов». Они отреагировали по-разному. Доктора Нентвига языковая эквилибристика Тербовена воодушевила, доктору Рюкерту она показалась скучной, а профессору Хартману — примитивной.

— Ну, не знаю… — сказал доктор Рюкерт, когда все трое спускались по широким ступеням дворца норвежского кронпринца, который Тербовен выбрал под свою резиденцию ко всеобщему неудовольствию норвежцев.

— А что? Это человек, который верит в успех своего дела, — отозвался доктор Нентвиг. И вопросительно поглядел при этом на профессора. «Идиот, — подумал тот, — полный идиот!» — Рюкерт ничего не ответил, предоставив своим ассистентам гадать о том, какого мнения их шеф.

Когда господа ученые ушли, Тербовен позволил себе рюмочку французского коньяка. Потом снял трубку аппарата прямой связи, соединявшей дворец Скомгун со зданием норвежского министерства иностранных дел на Викториа-террас, где размещалась теперь служба безопасности. Штандартенфюрер Фелис, шеф СД, как раз подсчитывал, на сколько сот человек подчиненных у него прибавится, и звонок рейхскомиссара Тербовена был явно некстати. Тот порекомендовал ему как можно скорее отправить в Рьюкан специальную группу. Причем строго-настрого указать ее командиру следить не только за тамошними норвежцами, но и за неким профессором Хартманом.

Фелис пообещал немедленно исполнить поручение. Тем более что в его распоряжении был человек, как нельзя лучше подходящий для подобных заданий: унтерштурмфюрер СС Лотар Книппинг. До 1937 года Книппинг изучал в Галле химию, но перед самыми выпускными экзаменами был исключен из университета за то, что выкрал у одного из своих однокурсников письменную дипломную работу и с незначительными стилистическими поправками представил ее совету факультета как свою собственную. Книппинг, правда, объяснял решение университетского сената как масонскую интригу против стойкого национал-социалиста, но даже сам рейхсштудентенфюрер оказался не в силах помочь ему. С тех пор бывший студент возненавидел профессуру, как чуму; для него все они были прислужниками еврейства, масонами и большевиками. «От добра добра не ищут», — подумал Фелис, С самодовольной улыбкой он прошел в кабинет Редиса и, найдя подходящие для такого случая нужные обороты, не замедлил передать ему, какого мнения рейхскомиссар о своем высшем полицейском чине. Редиса это не особенно огорчило. Мнение такого господина, как Тербовен, о котором всем и каждому известно, какими богатыми пакетами акций он, бывший гауляйтер Эссена, подкуплен рейнско-вестфальскими промышленниками, не может интересовать испытанных «старых борцов» движения. Фелис согласно кивал. Шефу СД было известно, что высший чин СД и полиции в подобных коррупционных делах не замешан; свое состояние, по поверхностным оценкам три или четыре миллиона, он «составил» себе в сентябре 1938 года, когда были арестованы сотни тысяч евреев. А посему Редис мог с полным правом утверждать, что он честный человек. Его путь к цели прям и открыт для всех.

Подняв руки для нацистского приветствия, оба они смотрели друг на друга честными глазами верных друзей. Когда Фелис закрыл за собой дверь, Редис позвонил Тербовену и по старой дружбе посоветовал ему поменьше доверять таким неисправимым сплетникам, как этот Фелис.

5

Обер-лейтенант Бурмейстер собирался сесть в машину, чтобы съездить в Веморк, когда к нему подошел человек в штатском и попросил разрешения представиться. На ломаном немецком он объяснил, что его зовут Эрлинг Лунде, что он единственный активный хирдовец в Рьюкане и что руководство «Насьонал Самлинг» поручило ему оказывать всяческую помощь немецкой комендатуре. Если господину коменданту угодно, он предъявит соответствующие бумаги.

— Давайте, только я очень тороплюсь, — перебил его Бурмейстер по-норвежски. Ошарашенный Лунде протянул ему документы; этот немец владеет его родным языком. Бурмейстер пробежал глазами документ. В нем особенно подчеркивалась возможность использования Лунде в качестве переводчика. Но Бурмейстер был горд именно тем, что в подобных услугах не нуждается. Возвращая бумаги Лунде, он сказал:

— Благодарю вас за предложение, но, как видите, я в переводчиках не нуждаюсь, — и оставил хирдовца стоять с открытым ртом.

Потребовалось некоторое время, прежде чем Лунде пришел в себя от этого потрясения и крикнул вслед отъезжавшей уже машине обер-лейтенанта:

— Вы что, собираетесь сотрудничать с йоссингами?[3]

До Бурмейстера долетели лишь обрывки этой фразы — он только пожал плечами. Он не знал никого по имени Йоссинг.

Бургомистр Паульссон предупредил своего брата Эйнара о приезде нового коменданта задолго до того, как тот миновал шлагбаум у будки первого часового на шоссе. Она стояла перед узким мостом, который каждый, желавший попасть на завод, должен был перейти пешком. Обер-лейтенант с удовлетворением отметил, что охрана этого объекта никаких трудностей не составит. Одного-единственного немецкого солдата — лишь бы не заснул — достаточно, чтобы и мышка не прошмыгнула незамеченной.

Обер-фельдфебель Реннер встретил коменданта у ближайшего предмостного укрепления и доложил, что находится здесь со своим взводом: три унтер-офицера, двадцать нижних чинов. Бурмейстер поинтересовался, как они расквартированы, и услышал, что в этом отношении никаких претензий нет. Директор Ларсен освободил для них малый этаж в здании заводоуправления и обеспечил всем необходимым.

Бурмейстер выслушивал еще объяснения Реннера, когда к мосту приблизился какой-то человек.

— Да вот же он сам! — показал Реннер.

Йомар Ларсен отдал вежливый поклон и выразил свое удовлетворение тем обстоятельством, что может лично приветствовать нового коменданта у ворот «Норск гидро».

— Я тоже весьма удовлетворен тем, что бургомистр Рьюкана успел сообщить вам о моем приезде, — ответил Бурмейстер и с удовольствием заметил, как лицо Ларсена слегка порозовело.

Директор предложил коменданту познакомиться с ведущими сотрудниками предприятия, Бурмейстер кивком головы велел обер-фельдфебелю следовать за ними: не помешает, если тот узнает, с кем ему в будущем придется иметь дело.

В кабинете директора его ждали шесть человек. Пятеро при его появлении сразу поднялись из кресел, а шестой — от взгляда Бурмейстера это не ускользнуло — лишь с явной неохотой последовал их примеру. Итак, кто же здесь был? Главный инженер Эйнар Паульссон, еще два инженера, главный бухгалтер, и господа Арне Бё и Кнут Крог, профсоюзные представители рабочих. Дружелюбно улыбаясь, Бурмейстер поочередно протянул руку каждому из них, в том числе и Арне Бё, которого его приход не слишком-то обрадовал. А затем сказал:

— Благодарю вас за прием, господа. Надеюсь, наша беседа пройдет плодотворно. Не вижу, однако, необходимости отвлекать от этого господ Бё и Крога с их рабочих мест.

Его слова были обращены главным образом к Йомару Ларсену, причем обер-лейтенанту показалось, что тот при этом удовлетворенно улыбнулся. Но прежде чем директор успел что-либо сказать, слово взял Эйнар Паульссон.

— Позвольте мне возразить, господин комендант. Мы привыкли обсуждать важные вопросы в присутствии представителей наших рабочих и служащих, в конце концов от их труда зависит успех или неуспех нашего дела.

Бурмейстера его слова озадачили. А впрочем, можно взглянуть на этот вопрос и в иной плоскости: аммиак и окись дейтерия действительно производятся не в кабинете директора. И с подкупающей откровенностью проговорил:

— Разные страны — разные обычаи. Я не хочу тем самым сказать, что в рабочем государстве работникам умственного и физического труда не предоставили бы слова в совете ответственных директоров фирмы. Просто формы представительства у нас иные. Однако не будем формалистами. И давайте посоветуемся сообща.

— Браво! — вырвалось у Паульссона, и он импульсивно протянул обер-лейтенанту руку.

Йомар Ларсен заметил:

— Вот видите, господа, не все то золото, что отливает английским блеском. Придется нам от некоторых предрассудков отказаться.

— Директор Ларсен как всегда на высоте проблем дня! — вставил Кнут Крог.

Все рассмеялись, в том числе и сам директор, хотя в замечании лаборанта явно слышался упрек, если не угроза.

— Итак, начнем, — предложил обер-лейтенант.

Бурмейстер специальной технической подготовки не имел и поэтому был доволен тем, как просто, подробно и доходчиво директор объясняет ему суть процесса. Тайны производства на «Норск гидро» его ни в коей мере не интересовали, это дело штаба профессора Хартмана. Но от вопроса об окиси дейтерия не удержался. Паульссон объяснил ему:

— Тяжелая вода — продукт распада, выделяется она в незначительном количестве, концентрация ее невысока и производство ее представляет некоторый интерес разве что для научно-исследовательских институтов и лабораторий.

Бурмейстер удовлетворенно кивнул. Он отлично понимал, что эти люди будут всячески умалять значение той части производства, которая вызвала столь жгучий интерес у рейхсминистра Шпеера. Выказывать особую заинтересованность этим циклом вряд ли уместно. Хартман и его люди достаточно опытны, чтобы разобраться во всех тонкостях.

6

Вечером в доме Эйнара Паульссона собралась небольшая компания. Пришел брат Эйнара Йенс, Арне Бё со своей невестой Сольвейг Лундегаард и Кнут Крог. Не было ничего необычного в том, что они собрались именно в таком составе, обычно только вместо Кнута Крога приходил кто-нибудь из инженеров. Из-за своих политических взглядов, считавшихся чересчур радикальными, Кнут Крог стоял в коллективе особняком. Хозяин дома и его гости либо были членами норвежской рабочей партии, либо симпатизировали ей. А Кнут не скрывал своей приверженности идеям коммунистов, хотя членом партии не был. Приглашением на сегодняшнюю встречу лаборант был обязан энергичному ходатайству Арне Бё. «Сегодня, — сказал он, — каждый решительный противник немцев — хороший норвежец». Лаура Паульссон, хозяйка дома, после того как приготовила для гостей бутерброды и чай, присела на диван. Это удивило Эйнара, ибо обычно его жена с приходом гостей, обсуждавших деловые или политические вопросы, предпочитала заняться чем-нибудь по хозяйству. Госпожа Лаура, урожденная Квернмо, была дамой избалованной с детства, дочерью хозяина консервных фабрик в Ставангере, откуда миллионы банок со знаменитой норвежской селедкой в масле расходились во все страны. Ей было нелегко примириться с тем, что пришлось выйти замуж за простого инженера Эйнара Паульссона, человека по понятиям их круга без средств. Но она задалась целью продвинуть его как можно дальше по служебной лестнице и частично преуспела в этом. Пусть как минимум станет техническим директором «Норск гидро»! Для этой цели Сигурд Квернмо скупил в Ставангере все свободные акции «Норск гидро», но и самому Эйнару придется потрудиться. Люди левых, либеральных взглядов, не говоря уже о красных, только помеха на его пути, их не следует допускать в его ближайшее окружение. К ее превеликому сожалению, Эйнар не выказывал полной готовности действовать и умно, и хитро. «Если Норвегия свободная страна, — любил повторять он, — то мне незачем юлить и приспосабливаться, если же она страна не свободная — зачем тогда мне делать карьеру?» А рассуждения о том, что для семейства Квернмо Норвегия была и будет свободной, он отвергал начисто — ни один истинный северянин не имеет права претендовать на особое, привилегированное положение.

Вот почему госпожа Лаура Паульссон обычно чувствовала себя в кругу друзей мужа неуютно. Тем более удивительно, что сегодня она не покидала гостиной, особенно после прихода Сольвейг Лундегаард, молодого директора школы. В лучших домах Рьюкана неодобрительно отзывались о ее радикальных высказываниях.

— Я против того, чтобы меня убивали, даже если мой убийца успеет вручить мне свою визитную карточку! — проворчал Йенс Паульссон в ответ на замечание брата, что с этим немцем им просто повезло.

— Но ведь он не убил тебя, а возможно, спас тебе жизнь; ну а если у него к тому же хорошие манеры, что вам еще нужно! — с вызовом проговорила госпожа Паульссон.

— Нам нужна Норвегия!

Все обратили взгляды на хрупкое создание, осмелившееся выразить свою мысль столь кратко и ясно. Сольвейг покраснела. Неловко обращать на себя внимание в незнакомом обществе. Лаура почувствовала себя оскорбленной.

— Норвегия! Все мы по-разному представляли себе, что это такое! — она намеренно не скрывала своей непримиримости в этом вопросе.

— Да, представляли!.. — вмешался Кнут Крог. — Вот именно — представляли себе по-разному! И это совершенно естественно. Одни мучились у тралов с сельдью, а другие — на биржах продтоваров в Лондоне! Мучения эти настолько разного рода, что дочь рыбака Сольвейг и наследница дома Квернмо вряд ли могли бы одинаково думать о Норвегии. Но сегодня в стране фашисты, и в Ставангере, и в Рьюкане.

В гостиной воцарилась тишина.

— Во всяком случае наш немец никакого особого интереса к «Норск гидро» не выказал, — снова взял в свои руки нить беседы Эйнар Паульссон. — Похоже, никаких специальных инструкций у него нет.

— Ну, не знаю, — усомнился Крог. — Я сегодня днем обзвонил половину Южной Норвегии, и вот что выяснилось: ни на одном более-менее крупном заводе нет немецкого коменданта, свободно владеющего норвежским.

— Случайное совпадение, — заметил Эйнар.

Но брат не согласился с ним и рассказал о просьбе Бурмейстера приготовить еще несколько комнат для немецких господ, которые вот-вот прибудут.

И нет никаких сомнений, что это акция целенаправленная: немцев интересует «Норск гидро» в целом, и особенно — тяжелая вода.

— Надо было все-таки разрушить каскад! — сказал Арне Бё.

Пока остальные с пылом обсуждали этот вопрос, мысли Эйнара Паульссона сконцентрировались на том, что ему представлялось сейчас самым главным: как вести себя с немецким обер-лейтенантом. На офицера-нациста, какими себе их представлял Эйнар, обер-лейтенант не очень похож. Значит, надо постараться найти к нему подход, чтобы как-то нейтрализовать. Всем своим видом он показывает, что настроен терпимо и лояльно по отношению к норвежцам — может быть, в этом и ключ?.. А что, собственно, еще остается? Допустим, все рабочие и инженеры откажутся работать, добровольно пойдут под арест. Но «Норск гидро» предприятие суперсовременное, персонал его невелик. Несколько десятков человек, без которых действительно нельзя обойтись, немцы с легкостью подыщут в других городах. А в крайнем случае вызовут из рейха. Да, именно это и произойдет, если держать себя с комендантом вызывающе и провоцировать конфликтные ситуации. Но, с другой стороны, этому человеку необходимо убедить свое начальство в том, что, выбрав его, они не ошиблись. Не будет осязаемых успехов — его сменят. И следующий наверняка закрутит все гайки. Но что такое «осязаемые успехи»? Производить окиси дейтерия наполовину меньше? Столько же? Больше? Намного больше? На какую-то долю секунды Эйнару Паульссону стало просто не по себе, когда он представил, к каким последствиям может привести его сотрудничество с обер-лейтенантом. Но в нем — его единственная надежда. А вдруг этот немец даже порядочнее, чем кажется на первый взгляд? И вообще, почему они так беспокоятся об окиси дейтерия? Наверняка само производство аммиака интересует немцев куда больше. Да, это несомненно. Но о тяжелой-то воде они все-таки пронюхали…

Разговор в гостиной понемногу иссяк. Каждый понимал, что должно произойти нечто важное, и никто не знал, что именно. Все они отдавали себе отчет в том, что «Норск гидро» должен производить как можно меньше аммиака. И никто не знал пока, как этого достичь.

Самое время разойтись по домам и подумать обо всем наедине.

Сольвейг, Арне и Кнуту было по пути. Улицы безлюдны. В Рьюкане и без того рано ложились спать, а сейчас, когда по асфальту стучали каблуки немецких патрулей, тем более.

— Я благодарен тебе, Арне, за приглашение, — начал Крог после долгого молчания. — Но, прошу тебя, впредь этого не делай.

Арне Бё встал как вкопанный.

— Что ты хочешь этим сказать, Кнут?

— То, что сказал, Арне. Дом инженера Паульссона не самое подходящее место для обсуждения жизненно важных вопросов.

— Эйнар — йоссинг. Как ты и я, — возразила Сольвейг.

— Я говорил не об Эйнаре, а о его доме. Лаура Квернмо — не йоссинг, да и не с каждым йоссингом я стал бы обо всем говорить.

— Ну, если мы не будем доверять друг другу… — обиженно проговорил Арне.

— Тут вопрос не в доверии, а в целесообразности. Если норвежские рабочие этого не поймут, прольются реки крови. Против организованного противника бороться можно только организованно. И значит, никто не должен знать больше, чем ему положено.

— Звучит-то это логично, а к чему приведет на самом деле? К недоверию, подозрительности, выдуманным тайнам и секретам — к путанице и произволу в конце концов. Мы привыкли говорить открыто, и фашисты это из норвежцев не вытравят.

— Еще бы, немцы нам за это только спасибо скажут. Только способ их благодарности вряд ли придется нам по вкусу. Нет, дорогой мой, я горжусь свободомыслием моих земляков. Но если мы действительно хотим нанести удар врагу, нам ни к чему приходить к нему заранее и предупреждать: ну, погодите, вы нас еще узнаете! Чем позже они нас узнают — тем лучше!

— Это ведь и так ясно, Кнут? — перебила его Сольвейг.

— Да, ясно. Но отсюда следует сделать соответствующие выводы. Я не пойду к немецкому офицеру и не скажу ему: «А вот возьму и налью нефти в ваш бак с окисью дейтерия!», и Эйнару Паульссону об этом не проговорюсь.

— Нефти? — поразился Арне.

— Как-то раз о чем-то вроде этого упомянул Нарвестадт, только я не понял, в чем там дело. Поэтому я советуюсь с вами — одному мне до профессора не добраться.

— Связь с Нарвестадтом мы установим, — задумчиво проговорил Арне Бё.

— И никто не узнает, для чего?

— Никто!

В спальне супругов Паульссонов разговор шел на эту же тему.

— Я не желаю больше видеть в моем доме таких людей, как эти Лундегаард и Кнут Крог, — сказала Лаура.

— Не мог же я указывать Арне Бё, кого ему приводить с собой, — спокойно ответил Эйнар, стараясь избежать серьезной стычки, хотя резкие наскоки жены ему всегда претили.

— Очень даже можешь. Здесь не твой рабочий кабинет. Да и там ты волен выбирать, с кем что обсуждать. И стараться держаться подальше от людей, с которыми ты расходишься в главном. Проследи лучше за тем, чтобы завод работал не хуже, а даже лучше, чем раньше, если это возможно.

— Да, ты так считаешь? Мне изо всех сил стараться на немцев, а они из благодарности сделают меня членом правления и наблюдательного совета, директором назначат? Это просто смехотворно!..

— Милый Эйнар, если бы ты внимательнее прислушивался к тому, что говорит папа, ты знал бы, что давно минули времена, когда химический рынок делили между собой Дюпон и «Кемикал Индастри ЛМТ». Третий большой хозяин рынка — «ИГ Фарбен», и в Европе он будет главенствовать. Акционеры «Норск гидро» будут тебе благодарны, если с твоей помощью господа во Франкфурте-на-Майне своевременно узнают, что руководство «Норск гидро» правильно поняло знамение времени. А если приплюсовать сюда папины акции, этого будет вполне достаточно, чтобы сделать ведущего инженера Паульссона директором и членом правления!

Эйнар обеими пятернями ворошил свои густые, черные как смоль волосы.

— Боже мой, Лаура, ты говоришь об акциях, месте директора, биржевых махинациях. Идет война! Война! Нацисты напали на Норвегию, убивают ее сыновей…

Госпожа Лаура не дала ему договорить. В голосе ее звучала нежность, когда она говорила:

— Ты дитя, Эйнар, настоящий, большой, талантливый ребенок. Конечно, идет война, война между этим взбесившимся Гитлером и нашим розово-красным господином Нигаардсволдом. Но ведь не между большими химическими концернами?

— А король? — спросил он. — Разве король не воюет?

Лаура снисходительно улыбнулась, глядя на мужа снизу вверх. Эйнар вовремя упомянул об этом весомом аргументе. Хаакон VII пользовался в стране большим авторитетом, в глазах буржуазии он вообще был личностью безупречной и неприкасаемой, даже рабочие массы испытывали к нему несомненные симпатии.

— Король! — повторила она. — Король станет милым воспоминанием о добрых старых временах Норвегии, ну, в лучшем случае — декоративным украшением новых. Король — одна сторона медали, а деловые связи — другая.

— Это странная точка зрения на происходящее, Лаура. И я ее не разделяю, запомни хорошенько. Я — норвежец.

Лаура встала, прошлась по комнате.

— Это несерьезный довод, мой дорогой. Быть норвежцем — вовсе не означает непременно ковылять вдогонку за мировой историей, как это свойственно нашим землякам. Возьми пример с папы, он целиком перестроился на поставки немецкому военно-морскому флоту. Разве не все равно, что поставляешь: селедку, аммиак или что-то еще? Кто-то все равно будет поставщиком, если не Квернмо, то Даниельсен, если не Эйнар Паульссон, то Йомар Ларсен. Кто первым предложит, тот и у руля.

Высокомерную нотацию жены Эйнар выслушивал с растущим возмущением. Вот, значит, как рассуждают сильные мира сего… «Кто-то да поставит!» Селедку в масле, чтобы захватчики не голодали. Аммиак, чтобы было из чего делать взрывчатку, проще убивать. Кто-то да поставит… Йомар Ларсен или Эйнар Паульссон. Ларсен уж во всяком случае. И чтобы Ларсен этого не сделал, Паульссон должен оставаться на месте исполняющего обязанности директора — только он в силах остановить Ларсена.

— Подумай, Эйнар, подумай хорошенько, прошу тебя, — словно издали донеслись до него слова наследницы семейства Квернмо.

— Я подумаю, Лаура, — ответил он. — Конечно, подумаю.

7

У подполковника Крумбигеля с приездом профессора Хартмана явно прибавилось хлопот. Этому господину почему-то вздумалось съездить в Тронхейм, прежде чем непосредственно приступить к службе. Когда Крумбигель приказал выписать проездные документы для профессора и его спутников, Хартман настоял на том, что поедет один. Объяснение цели поездки выглядело несколько неубедительным, и Крумбигель невольно задумался. Что этому человеку понадобилось в портовом городе в пятистах километрах на север от Осло?

Гвидо Хартман хотел проконсультироваться с Лейфом Нарвестадтом. Тот наверняка знаком с устройством аммиачного каскада, и следовательно, сможет подсказать ему, что можно, или, точнее, чего нельзя с ним делать. Кроме всего прочего, очень важно, чтобы Нарвестадт точно знал, кто из немецких ученых будет работать в Веморке. Возможно, им удастся поддерживать связь. Даже в том случае, если Нарвестадту придется эмигрировать. Английским коллегам тоже будет небезынтересно узнать, что в «Норск гидро» направили не кого-нибудь, а его.

Когда профессор сел на Ёстбанешгазвен в поезд на Тронхейм, место напротив него занял господин в шикарном коричневом кожаном пальто. Обменявшись с ним несколькими фразами, Хартман выяснил, что его спутник тоже немец и тоже едет в Тронхейм, чтобы прицениться к двум моторным суднам бергенской пароходной компании, приобрести которые Северный Ллойд считает делом весьма заманчивым. На вопрос профессора, согласны ли норвежцы продать, тот с ухмылкой ответил, что как-нибудь все устроится. Доверительно наклонившись к Хартману, он, прикрыв рот рукой, добавил:

— Эти «томми» все равно разбомбят все суда в норвежских портах, так что…

Заметив недоумение на лице Хартмана, он принялся объяснять смысл своего таинственного намека:

— Когда Ройал Эр Форс придет в себя после первого испуга, в Норвегии начнется настоящая свистопляска. «Армстронг Виккерс» выплевывает бомбардировщиков тысячами штук. Все так и будет, но нам полагается держать язык за зубами.

Гвидо Хартман очень удивился: почему этот господин, не зная своего собеседника, с такой легкостью распространяется о том, о чем лучше помалкивать? Вспомнив все, что он знал о пароходах и корабельной технике, он завел с обладателем кожаного пальто «профессиональный» разговор. Итог его оказался для торгового агента малоутешительным. Никакими специальными знаниями тот похвастаться не мог. И вскоре инженер Карл Кайзер — так он представился в ходе беседы — потерял всякий интерес к беседе.

В Тронхейм они прибыли вечером. Господину Кайзеру откуда-то было известно, что удобнее всего номера в гостинице «Феникс», профессору было все равно, где ночевать, и они зашагали в направлении Торговой площади. Утром профессор Хартман немало удивился, не найдя господина Кайзера за столом в ресторане, где завтракали все гости. Плотно и вкусно позавтракав, в хорошем настроении и посмеиваясь про себя над глупостью подполковника Крумбигеля и его присных, он зашагал вниз по Мункегатан. Перешел через мост Элгесетер над Нид-Элв и прямиком направился к зданию Высшей технической школы.

Только он перешел мост — тут как тут господин Кайзер, мнимый оценщик судов. Радости его, казалось, не будет предела: как же, снова случайно встретились! Господин Кайзер поинтересовался, когда профессор намерен возвратиться в Осло. Ответ он получил весьма неопределенный — может быть, завтра, а может быть, и через месяц. Оценщик судов вздохнул. У него, дескать, тоже ничего не ясно, так что отнюдь не исключено, что, если ему повезет, он будет иметь честь снова составить компанию господину профессору.

— Я в этом почти не сомневаюсь, — ответил профессор, приподнял шляпу и зашагал своей дорогой.

Хартман попросил доложить о своем приходе ректору. Принял же его проректор Ланге. И принял весьма сдержанно, чтобы не сказать холодно. Немецким властям должно быть известно, что Лейф Нарвестадт отбыл в неизвестном направлении сразу по окончании военных действий в округе Тренделаг. Коллега Хартман — едва ли не сотый представитель германских властей, который получает эту справку. Хартман спросил еще, назначен ли новый заведующий кафедрой физической химии. Нет, ответил проректор. Кафедра, как и весь факультет физической химии, — детище профессора Нарвестадта, и о его замене не может быть речи ни сегодня, ни в ближайшем обозримом будущем.

Хартман все понял. Лейф Нарвестадт стал здесь воплощенной идеей — идеей Сопротивления. Бессмысленно спрашивать коллегу Ланге о материалах по «Норск гидро». И когда ему все же пришлось задать этот вопрос, у него появилось такое чувство, будто он ведет себя как жалкий шпион, соглядатай, каким он скорее всего и показался проректору Ланге. Тот лишь пожал плечами. О синтезе аммиака на «Норск гидро», равно как и об энергетической части этого предприятия имеется достаточное число публикаций в специальных журналах разных стран. Ничего сверх этого он предложить не в состоянии. «Теперь я просто вынужден спросить: а тяжелая вода?» — эта мысль не оставляла профессора Хартмана. «За кого они, в сущности, меня принимают? Я профессор, доктор, инженер Гвидо Хартман! Худо-бедно, меня знают крупнейшие физики и химики как на континенте, так и в Англии! Я не столп науки, но я один из добросовестных и честных строителей ее светлого здания. Я не озверевший нацист, я не гитлеровец, я человек науки, и только… Я честный человек, и им останусь!..» С другой стороны, он не мог не отдавать себе отчета, что если он этого вопроса не задаст, то в глазах фон Фалькенхорста и Шпеера будет в лучшем случае выглядеть олухом царя небесного. А в худшем… «Как бы на моем месте поступил господин Кайзер? «А ну-ка, выметем эти конюшни!» — заорал бы он. Вызвал бы человек пять гестаповцев, взвод солдат и несколько грузовиков!.. Вот как оно было бы. Неужели это для Тронхеймской Высшей технической школы лучше? А что, если мой вопрос позволит ей избежать такой участи?» И Хартман его задал. Глаза Ланге превратились в тонюсенькие щелочки. Соответствующие данные господин профессор Нарвестадт считал своим личным достоянием, никаких копий или дубликатов на факультете не было и нет.

Все слова сейчас излишни, неуместны, любое объяснение, даже самое чистосердечное с виду, все только усугубит.

Он встал, немногословно поблагодарил за прием и удалился. Поспешил в гостиницу. Взглянул на железнодорожное расписание — поезд на Осло отходил через полчаса. Сломя голову он бросился на вокзал. Электровоз тронулся с места секунда в секунду. И тут профессору вспомнился господин Кайзер. Он кисло улыбнулся. Увы, торжествовал он преждевременно. Когда через несколько часов поезд сделал остановку в Донбасе, человек в коричневом кожаном пальто стоял на перроне. Его подбросили знакомые военные летчики…

8

Человек, с которым столь разные люди связывали свои надежды и на помощь которого рассчитывали, профессор Лейф Нарвестадт блуждал в это время в окрестностях Тромсе. Там, далеко на севере, Норвегия еще оставалась Норвегией. Альпийские стрелки господина Дитля были на грани тяжелого поражения. Но вскоре все иллюзии развеялись, как дым. Война перешагнула границы Франции, и Франция оказалась к ней неподготовленной. Для Германии она оказалась противником третьестепенным, не способным оказывать сопротивление дольше, чем маленькая Норвегия. Что представляла собой перед лицом такой катастрофы возможная победа над Дитлем под Нарвиком?

Когда Нарвестадту стало известно о готовящейся эмиграции короля и его правительства, профессор не колебался больше ни минуты. «Война за освобождение Норвегии будет вестись теперь с территории Англии», — решил он. И его знания вполне могут там пригодиться. В ночь с седьмого на восьмое июня он вышел в море на борту небольшого китобойца. Стоя на корме, он вглядывался в зубчатую горную цепь, над которой устремил в небо свое сияющее льдистое острие пик Тромсталстинд. Далеко-далеко на юге остался Тронхейм, город его научной жизни, Высшей технической школы, его факультета, коллег и учеников, которых ему, возможно, не суждено больше увидеть.

Утреннее солнце встретило конвой в Северном море. Пассажиры старались по возможности сносно устроиться — путешествие обещало стать долгим. Предстояло пройти через пятнадцать широт на юг, и каждую минуту мог раздаться сигнал: «Воздух!»

«Мне нужно посоветоваться, обсудить, как быть… Если мне не суждено добраться до места, кто-то все же доберется. И если об этом будет знать несколько человек, найдется один, который это впоследствии сделает или поможет сделать». Гонимый тревожными мыслями, он обследовал все судно, от носа до кормы, от верхней палубы до трюма, — искал человека, которому имело бы смысл объяснить, почему концентрирующие установки на «Норск гидро» необходимо взорвать.

Некий британец, по не совсем очевидным причинам оказавшийся сопровождающим на китобойце, выслушал рассказ Нарвестадта с нескрываемым любопытством. И счел его достаточно важным, чтобы по прибытии в Лондон немедленно сообщить своему шефу. Полковник внимательно все записал и присовокупил эти листки к стопке бумаг, хранившихся в сейфе с кодом «Спешл Оперейшн Экзекютив» (СОЭ). Так будет именоваться организация, которую сейчас спешно формировало военное министерство. Ее полем деятельности станет подготовка операций сугубо секретного характера.

Профессор, конечно, не догадывался, что в свое время ему придется сделаться одной из ключевых фигур в планах СОЭ. А если бы и догадался, противиться бы не стал. В схватке с дьяволом любой союзник хорош.

Еще одного, гораздо более молодого человека, находившегося в это же время на китобойце, тоже охватили невеселые мысли. Его взгляд тоже то и дело обращался к югу. Там Телемаркен, его родина; там на высоте тысячи метров над уровнем моря затерялось селение Хаукелисетер, где супруги Нильсены ждали возвращения своего сына Тора. Но Тор не вернется домой. По крайней мере скоро. Он направляется в Англию, чтобы там готовиться к войне против врагов Норвегии. И готов воевать до того дня, пока враг не будет окончательно повержен. Тор вспоминает своих друзей из Хаукелисетера, всех честных норвежцев из Телемаркена, некоего профсоюзного работника по имени Арне Бё, который, конечно, озабочен тем, чтобы продукция его предприятия не принесла горя Норвегии и другим странам. Но, разумеется, на этого надежного человека нельзя возлагать ответственность за судьбу «Норск гидро» даже на сравнительно короткое время. Судьба этого и других важных предприятий — дело общее.

В ту же самую ночь, когда китобоец «Конг Харольд» шел по направлению к Полярному кругу, от рыбачьей пристани Елве у фьорда Гардангер отвалила рыбачья лодка. Она беззвучно вынырнула из ревущего и пенящегося мира у прибрежных островов и взяла курс в открытое море. Четверо ее пассажиров собрались в Англию. Им было поручено отыскать в огромном Лондоне профессора Лейфа Нарвестадта и узнать у него, как быть с Рьюканом. Мужчин не пугали тяготы морского похода. Выйдя в море, они запустят мощный мотор, который запросто дотащит лодку к британским берегам. Правда, идти под парусом в ночь и такую непогоду оказалось делом непростым даже для бывалых мореходов. Однако ни один из прожекторов на их лодку не наткнулся, ни одно патрульное судно на их курсе не появилось. Мужчины повеселели. Поручение, данное им, было важным. Важным для Норвегии. И этого одного было достаточно, чтобы радоваться. Но радость их, чувство вполне обоснованное, оказалась недолгой: слишком темной была ночь, чтобы они смогли разглядеть плавучую мину за бортом. И она увлекла за собой в морские глубины лодку, ее пассажиров, их радость и надежду, которую связывали с их поездкой жители далекого Рьюкана.

Для Бендлерштрассе день восьмого июня оказался одним из многих удачных дней за последние месяцы. По всем данным Франция вот-вот должна была пасть. Поэтому счастливый исход операции под Нарвиком, которую провел генерал Дитль, особого внимания не вызвала. Э-э, что там — с Норвегией покончено! С Францией почти покончено, не говоря уже о Польше, Дании, Бельгии и Голландии. «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!»

В этой атмосфере всеобщего торжества мысль о том, что со всем оставшимся миром можно покончить одним ударом, упала на благодатную почву. Господин Шпеер и его долгосрочное планирование были на устах у всех. И в соответствующей инстанции было принято прозорливое решение примерно утроить производство тяжелой воды на «Норск гидро». Соответствующие документы были отправлены специальному уполномоченному министра вооружений и боеприпасов, профессору Гвидо Хартману в Рьюкан.

В результате поездки Хартмана в Тронхейм у унтерштурмфюрера Лотара Книппинга образовался гандикап во времени. Он прибыл в Рьюкан прежде, чем профессор вернулся в Осло. Первая встреча Книппинга с комендантом города прошла довольно удачно. Книппинг с подобающей случаю скромностью доложил о своих университетских занятиях. На эту удочку Бурмейстер клюнул сразу. Он подумал, что господа из Осло поступили в высшей степени благородно, прислав ему, человеку с законченным высшим образованием, в заместители по службе безопасности офицера — пусть и без диплома инженера, но почти что коллегу, можно сказать… Они всегда смогут найти общий язык…

А Книппинг возненавидел коменданта Рьюкана с первой же встречи. Этому хлыщу, который ничем ради фюрера не рисковал, диплом свалился в руки прямо с неба. Имея за спиной папашу-толстосума и не заботясь из месяца в месяц о хлебе насущном, он прогулялся по учебным семестрам, как по солнечной набережной. Для Книппинга стало ясно как день: комендант Рьюкана отнюдь не гарант национал-социалистического мировоззрения, это не та непоколебимая скала, на которую может уповать фюрер. В Рьюкане есть лишь один бесконечно преданный идеям фюрера человек — это он, Лотар Книппинг. И уж он-то раскусит «фольксгеноссе» Бурмейстера, будь что будет. А когда обер-лейтенант заметит это, будет поздно. Перелистывая свою записную книжку, Книппинг наткнулся на имя Эрлинга Лунде. Он получил его в бюро Йонеса Ли. Этот Ли считался человеком стопроцентно надежным, ни один норвежец не поддерживал более тесных связей с СС. Унтерштурмфюреру было важно привлечь переводчика к сотрудничеству.

Эрлинг Лунде не колебался ни секунды. Нет, как это звучит: Эрлинг Лунде, сотрудник гестапо в Рьюкане, правая рука шефа, так сказать. Ну, берегись, Йенс Паульссон!

Книппинг спросил Лунде, найдется ли у него надежная женщина на должность уборщицы в группе Хартмана. У переводчика нашлась подходящая кандидатура: Тора Хольмсен, молодая вдова.

— Хорошо, — сказал эсэсовец, — приведите эту Тору в гостиницу «Крокан». Незаметно, разумеется.

Лунде испугался. Хорошенькое дело! Легко немцу сказать: «пристройте эту женщину!» Никогда хозяин «Крокана» не возьмет на работу человека по рекомендации нациста. А других знакомых у Лунде в Рьюкане нет. Только говорить об этом шефу он не будет. Ни при каком условии — на что тому люди без всякого влияния? И переводчик пообещал, что сделает все как положено.

— И завтра же доложите об исполнении, — приказал Книппинг.

Появление новых постояльцев — немцев — привело хозяина «Крокана» в замешательство. Он хотел было вообще закрыть гостиницу: за время военных действий поток приезжих иссяк совершенно. Персонал он уже успел рассчитать и отпустить. Счастье еще, что молодая госпожа Хольмсен из Рьюкана пришла и предложила свои услуги.

А профессор Хартман был сам не свой. Письмо от министра Шпеера, лежавшее в кармане пиджака, так и жгло. Необходимо найти подходящий момент и поговорить с сотрудниками. Хранить его в тайне длительное время невозможно: рано или поздно обвинят в прямом саботаже. Молодые люди достаточно хорошо подготовлены, они отыщут техническое решение вопроса и без его помощи. Пока есть необходимая для этого электроэнергия, производить в здешних условиях тяжелую воду не фокус. А недостатка в электроэнергии здесь нет и не предвидится.

За последние дни Хартман выработал для себя твердую линию поведения: не помогать усилению военной мощи Гитлера, тормозить везде, где только можно. Но как это делать в каждом отдельном случае — сие сокрыто в книге за семью печатями.

Некоторое время он размышлял, есть ли резон сообщить о полученном задании коменданту города. Письмо рейхсминистра его на такой шаг как будто уполномочивало… Наконец он решился. Бурмейстер не производил на него впечатление ограниченного армейского офицера, скорее напротив, в нем чувствовалась внутренняя интеллигентность. Тем более имело смысл сблизиться с ним, сделать вид, будто у него нет от коменданта никаких секретов.

А между тем Книппинг уже опередил его, достаточно подробно проинформировав Бурмейстера о значимости разных производственных циклов в «Норск гидро». Коменданту не удалось скрыть своего раздражения: почему о столь важных обстоятельствах он не поставлен в известность прямо?

Когда Хартман на другой день сел за стол напротив коменданта, тот поздравил профессора с почетным поручением, о «котором ему сообщили по соответствующим каналам». Хартмана невероятно удивили странные методы работы в канцелярии рейхсминистра. С другой стороны, он был рад, что не играл с Бурмейстером в прятки, добром бы это не кончилось. А тот, между прочим, воспринял сообщение профессора как знак доверия. Комендант поделился с профессором своими взглядами на политические аспекты деятельности немецких властей. Никаких громких слов, никакой патетики и нацистской фразеологии, отметил про себя Хартман. Все естественно, хотя и несколько манерно. Похоже, мундир не выхолостил из Бурмейстера обычных человеческих чувств. Хартман никогда не был высокого мнения о немецком офицерском корпусе, но исключения-то встречаются!

Они условились по возможности поддерживать с норвежцами дружеские отношения. Примерное поведение, трудолюбие, справедливость и лояльность — вот те столпы, на которых должен держаться немецкий авторитет в Рьюкане. Хартман имел обстоятельную беседу с Эйнаром Паульссоном. Откровенный обмен мнениями в его намерения не входил, он предпочел бы выслушать главного инженера. А Эйнар предпочитал поменьше говорить, да побольше слушать. Поначалу разговор никак не клеился. Паульссон притворялся глупее, чем есть. Хартману же это было только кстати. Его собеседник — инженер-технолог, а отнюдь не человек науки. Уже по одной этой причине неподходящий партнер для определенного рода игр.

Ученый очень скоро разобрался в том, что для увеличения производства тяжелой воды следует добиваться повышения концентрации. Но он не станет объяснять этого Нентвигу и Рюкерту, пусть для начала поломают голову над количественными взаимосвязями. В один прекрасный день они, конечно, выяснят то, что давно известно их руководителю. Но несколько недель на это уйдет…

Хартман попросил Эйнара Паульссона провести его по заводу. Лаборатория вызвала чувство зависти: его собственная в Гамбурге заметно уступала. Он был неприятно поражен поведением старшего лаборанта Крога. Тот предложил всяческую помощь — даже в мелочах — если только господин профессор пожелает работать в лаборатории. Хартман холодно поблагодарил. Пока что работать в лаборатории в его намерения не входило. Тем более прибегать к помощи лаборанта-квислинговца.

Затем он с Паульссоном направился в архив. Эйнар дрожал от нервного возбуждения. Несколько дней назад он отнес домой целую пачку карточек из спецкартотеки. На них был закодирован важнейший материал по производству тяжелой воды. Именно им и интересовался профессор. Он полагал, что в номере гостиницы «Крокан» они будут в большей безопасности, чем здесь, где вскоре появится доктор Нентвиг. Профессор перебирал карточки, далеко не уверенный, что обнаружит искомое. Опыт помог ему довольно быстро разобраться в научной систематике картотеки. И поэтому он в считанные минуты убедился в ее неполноте. Нет никаких сомнений, кто-то ее тщательно «просеял». Например — инженер Эйнар Паульссон. Если бы получить подтверждение, что это именно он, — все в полном порядке. Конечно, неплохо бы узнать, какие именно записи были сделаны на карточках. Но полюбопытствовать на сей счет означало бы выдать себя этому Паульссону с головой. Когда его рано или поздно Нентвиг припрет к стенке: где, мол, недостающие карточки, он, конечно, заявит, будто передал их профессору Хартману. Насколько все облегчилось бы, если бы он мог довериться Паульссону — вдвоем они горы своротили бы. Однако, внутренне встряхнувшись, профессор отбросил эту лукавую мысль. Что ему известно об инженере? Кому тот передаст свои впечатления о странноватом немецком специалисте? И кто из них побежит после этого к квислинговцам, если не прямиком в гестапо? Нет, пусть Паульссон и иже с ним принимают его за обыкновенного твердолобого немца, такая репутация ему не помешает. А если эта характеристика дойдет до гестапо, еще лучше.

С нарочито серьезным видом Хартман отобрал несколько карточек из ящика, положил в портфель. Паульссон перевел дыхание: немец, кажется, ничего не заметил.

На заводе много говорили о приезде немецких специалистов. К каждому поступку и высказыванию Хартмана относились с повышенным вниманием. Ведь именно он враг куда более опасный, чем придурковатый обер-фельдфебель с его солдафонами.

Всеобщее неодобрение вызвало поведение коллеги Крога. В лаборатории и других отделах управленческого корпуса косточки ему перемывали шепотом, зато рабочие себя в выражениях не сдерживали. Пошли посоветоваться с Арне Бё. Тому было явно не по себе. Он сразу понял тактику Кнута. Тот выбрал свою собственную линию поведения в борьбе с ненавистным врагом. И поступил так, нисколько не терзаясь мыслью о том, поймут его или же осудят. Арне пообещал рабочим поговорить с лаборантом и попросил их хотя бы первое время не нападать на него в открытую.

— Крог — упрямец, — сказал он. — Не стоит его оскорблять и подначивать. Чтобы не получилось, что мы сами его в угол загоним.

Эта мысль показалась рабочим толковой. Они помнили прежнего Крога и надеялись, что это он просто растерялся на первых порах.

9

Госпожа Лаура Паульссон переживала знаменательные дни. Мировая история развивалась в полном соответствии с ее планами. 17 июня последовала полная и безоговорочная капитуляция Франции, а на следующий день депутаты стортинга в Осло предложили королю Хаакону VII в интересах Норвегии отречься от престола. Разумеется, это решение парламент страны принял под мощным давлением Тербовена. Тем не менее оказалось, что в стране нашлось достаточно людей, готовых примириться с присутствием немцев. Политическая линия Сигурда Квернмо как будто себя оправдывала.

Эйнару Паульссону приходилось дома выслушивать лекции о будущем Норвегии. Смысл речей госпожи Лауры сводился к тому, что их семья, их «дом», так сказать, должен стать опорой для победителей. Для технического директора «Норск гидро», говорила она, будет не просто разумно, но и в высшей степени уместно дать прием в честь немецких научных работников. Она уже продумала, кого следует пригласить: наряду с профессором и его помощниками непременно коменданта города и офицеров. Эйнар дал понять, что ни о каком приеме и слышать не желает. С какой такой стати именно им лезть на рожон! Госпожа Лаура указала пальцем на последний номер «Насьонен».

— Лезть на рожон? Да мы просто плетемся в хвосте!

Эйнар тяжело вздохнул.

— А из наших людей кого? — подавленно спросил он.

Госпожа Лаура и на сей случай составила список. Назвала бургомистра, директора гимназии, нескольких господ с завода, среди них Ларсена, и начальника полиции. Эйнар пробормотал нечто неопределенное. Присутствие брата несколько примирило его с идеей Лауры. Он добавил еще имя Арне Бё. Жена заколебалась.

— Но без этой Лундегаард, — сказала она в конце концов.

Эйнар пожал плечами. Теперь госпоже Лауре оставалось лишь все аранжировать.

Однако это оказалось делом куда более щепетильным, чем могло показаться на первый взгляд. Йенс Паульссон чуть ли не закричал на нее:

— Я? Никогда!

Директор гимназии Хердаален принес свои извинения: его состояние здоровья не позволяет ему, дескать, принять участие в вечернем застолье. И даже начальник полиции покачал головой:

— Это для меня высокая честь, — ответил он, — и если служебные обязанности позволят, я с удовольствием приму ваше приглашение.

«Этот тоже скорее всего не явится», — подумала госпожа Лаура.

Сразу согласились двое из троих приглашенных инженеров и, конечно, Ларсен. Слишком мало: норвежцев должно быть по крайней мере столько же, сколько и немцев. Да, кстати, а с кем господам офицерам танцевать — среди приглашенных нет ни одной дамы.

На улице госпожа Лаура случайно столкнулась с Кнутом Крогом. Сделав усилие, преодолела внутреннюю неприязнь к нему. Крог дал согласие, долго не раздумывая. Это удивило Лауру, но в целом она была довольна. А придя домой, подумала: «Если уж мы принимаем лаборанта, пусть приведет с собой и Лундегаард. Мордашка у нее симпатичная. Вдруг вскружит голову кому-нибудь из офицеров? А Крог? Не страшно, его не убудет…

Увы, расчеты Лауры Паульссон не оправдались. Сольвейг Лундегаард ответила вежливым, но недвусмысленным отказом. И не из фанаберии, а после разговора с Арне. Он считал, что вечеринка в доме Паульссонов способна бросить тень на репутацию порядочного норвежца. Если Кнут согласился — его дело. И даже в каком-то смысле последовательно. Сам Арне этих правил игры не признавал, он готов в крайнем случае быть сторонним наблюдателем.

Решение Арне Бё явилось для Эйнара Паульссона как бы предупредительным выстрелом. Он осознавал постыдную двусмысленность своего положения, и чувство стыда не оставляло его. Схватившись за телефонную трубку, набрал номер телефона брата, рассчитывая, что поддержка Йенса оправдает его в собственных глазах.

Закончив разговор, он злобно процедил сквозь зубы: «Чертова дочь Квернмо!» Да, Лаура, дочь миллионера Сигурда Квернмо, привыкла добиваться своего, чего бы это ни стоило, даже вопреки доводам разума и чести. Позвонив ей, он потребовал, чтобы она отменила прием. Лаура только рассмеялась:

— Слишком поздно, мой милый, я уже разослала все приглашения. Не тревожься, увидишь, все будет замечательно.

Положив трубку, Эйнар поклялся себе, что более негостеприимного хозяина, чем он, во всей Норвегии не найдется. Скандал? Да, скандал, и еще какой! Зато он навсегда отобьет у Лауры охоту пускаться во все тяжкие во имя призрачных, да что там — порочных идей!

До этого, правда, дело не дошло. И причиной тому Детлеф Бурмейстер, щеголь из богатого любекского торгового дома, привыкший чувствовать себя хозяином положения в любом обществе. Приглашение самым удачным образом совпало с его тайными планами. Он только и мечтал о том, как бы установить неофициальные и тем самым наиболее прочные связи между немецкими офицерами и городской верхушкой.

Бурмейстер просто царил на этом приеме. Слова благодарности, обращенные к хозяйке и хозяину дома, вовсе не прозвучали как привычные пустые фразы. Госпоже Лауре он понравился с первого взгляда. В ее глазах, обращенных на мужа, светилось торжество. «Вот видишь, мой милый, — как бы говорил этот взгляд, — каковы люди новой формации. Разве не бессмысленно им противостоять?» Эйнар понял. Он так и кипел от злости. С каменным лицом пробормотал в ответ несколько вежливых слов. Бурмейстер чуть заметно улыбнулся. Этот несомненно порядочный человек наверняка лишь изредка выезжал за пределы своего горного гнезда Рьюкана. Незачем и требовать от него светских манер. Он не уверен в себе, потому что неотесан.

С некоторым беспокойством обер-лейтенант наблюдал за офицерами, которые пришли вместе с ним. Еще в прихожей обер-лейтенант Дюррхаммер шепнул ему на ухо:

— Ох, и напьемся же мы сегодня!

А лейтенантов Бекмана и Хильпрехта щекотал другой вопрос: найдется ли в доме Паульссона предмет для интрижки? Разочарование их было велико. Разумеется, хозяйка дома хороша собой и весьма аппетитна на вид, но на нее, сразу видно, положил глаз комендант. Как же быть: последовать примеру Дюррхаммера и напиться или сыграть в благовоспитанность? Решили остановиться на последнем. Напиться они могут в любой день, а вот продемонстрировать свою светскость — не особенно часто.

Бурмейстер вздохнул с облегчением, молодежь не подвела.

Что-то не особенно приветливы Дюррхаммер и профессор. Хартман — важная персона. Может быть, даже важнее коменданта города. Кого же предпочесть, его или Детлефа Бурмейстера? Лаура остановилась на Бурмейстере. И хотя была приучена подвергать важные решения строгому контролю разума, так и не смогла ответить на собственный вопрос, что именно произошло в данном случае: то ли дочь Квернмо отдала предпочтение политической власти и силе, то ли Лауре Паульссон понравился Детлеф Бурмейстер как мужчина?

То, что хозяйка дома не уделяла ему чрезмерного внимания, Гвидо Хартмана нисколько не огорчило. Ясно, чего она добивается: править бал. И муж ее, совершенно естественно, страдает от этого. Когда подняли первый тост, Хартман подчеркнуто уважительно чокнулся с инженером. «Он надо мной издевается», — подумал Эйнар.

Он сухо поклонился Хартману и опрокинул в рот рюмку виски. «Да, у этого человека нелады с собой», — подумал Хартман и грустно улыбнулся. А Эйнар был готов вот-вот наброситься на него с кулаками.

После ужина гости перешли в салон. Крог воспользовался этой возможностью, чтобы подойти к профессору. Его доверие дорогого стоило. Но так как оба они неверно оценивали друг друга, намерения Крога были заранее обречены на провал. Хартман поддерживал сугубо профессиональный разговор лишь до того момента, пока не выяснил степень осведомленности лаборанта. Обширные познания Крога его несколько смутили. В голове сразу засела мысль: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Крог сблизился с Нентвигом. Этот тандем способен свести на нет все его усилия.

Когда профессор узнал достаточно, его ответы и замечания стали односложными, и разговор, наконец, зашел в тупик. Настроение у Крога было прескверное: ему не удалось выудить у немца никаких сведений. Но куда больше беспокоило его другое обстоятельство: первоначально он предполагал перевести разговор на тему о загрязнении тяжелой воды. Немец наверняка назвал бы более точные способы определения уровня загрязненности, чем известные Крогу. Хотелось выведать, каким образом немцы при случае нападут на его след, если он сумеет загрязнить окись дейтерия. Пока что в этом направлении ничего не сделано. Лаборант ожидал специальных указаний от Лейфа Нарвестадта. Он не получил их, и теперь уже вряд ли получит. Придется действовать на собственный страх и риск, но так, чтобы первая же проведенная в Германии проверка не показала: лаборант, отвечающий за контрольные замеры в «Норск гидро», либо болван, либо саботажник. В любом случае Кнута Крога после этого от работы отстранят, и тогда о саботаже нечего будет и мечтать.

А выходит, что из этого толстого немецкого профессора ничего не выжмешь. Оставались еще два молодых помощника Хартмана. Рюкерт слишком заторможен, а может, застенчив, разговорить его дело сложное; зато Нентвиг, похоже, достаточно тщеславен, чтобы похвастаться своими недюжинными познаниями. Собственно говоря, выбора нет: только Нентвиг и годился для атаки. Несколько погодя Хартман увидел, как оба они оживленно беседуют. «Надо бы подсесть к ним, перевести разговор на какую-нибудь тему», — подумал профессор и направился к ним. Нентвиг как раз излагал свое предложение о том, как поднять уровень производства сверхтяжелой воды в «Норск гидро» до одиннадцати тонн в месяц. Норвежец слушал его в почтительном молчании. Ни разу не перебил, разве что вставлял время от времени словечко — когда поток речи Нентвига начинал иссякать.

Хартман не сразу вмешался в разговор. С удовлетворением он отметил, что его младший коллега «плавает» и в тонкостях пока не разобрался. Пусть, если ему нравится, распинается перед лаборантом, тот недостаточно подкован, чтобы разобраться во всех тонкостях. В присутствии шефа Нентвиг несколько смешался, потерял нить разговора. Гвидо Хартман, так и не произнеся ни слова, дружелюбно кивнул обоим и отошел от них.

Эйнар, досадуя на жену, на профессора и на Крога, уединился было с бутылкой шотландского виски, но к нему тут же подсел обер-лейтенант Дюррхаммер, мучимый жаждой. Оба они пили молча. Паульссон был доволен, что не приходится ублажать гостя светской беседой, а обер-лейтенант не знал ни норвежского, ни английского. Он, правда, попытался объяснить инженеру, что польская водка тоже напиток крепкий и, если ее выпить много, свалит с ног почти каждого, но Эйнар почти ничего не понял. В результате общение их ограничилось словами «скоол» и «прозит»[4], и Дюррхаммеру инженер показался рубахой-парнем.

А Бекман с Хильпрехтом взяли в оборот Йомара Ларсена: если уж не за кем поухаживать, по крайней мере стоит сойтись поближе с норвежским директором! Ларсену было не по себе в их обществе, но ничего не попишешь. За отсутствием тем, интересных для всех, и здесь то и дело наполнялись рюмки и бокалы. Прошло совсем немного времени, как лейтенанты затянули песенку о маленьком цветочке по имени Эрика. Последний слог этого девичьего имени звучал у них как выстрел противотанковой пушки, тем более что Дюррхаммер в такт ударял по столу обоими кулаками. Госпожа Лаура прикрыла уши ладонями. Бурмейстер решил, что самое время поблагодарить хозяев за прекрасный вечер и радушный прием.

Кнут Крог кивал в знак согласия, и не без основательной причины. Очень полезно, например, было узнать, какое количество машинного масла при обыкновенной проверке не обнаружишь в литре тяжелой воды. Но одиннадцать тонн в месяц — это удар!

10

Си-ай-си, английская секретная служба, получила по своим каналам из Берлина сведения о том, что немцы намерены увеличить производство тяжелой воды в Веморке до одиннадцати тонн в месяц. «Норск гидро» стало уделяться постоянное повышенное внимание. Составили обстоятельнейшее досье, в которое вошло все, известное о предприятии на последний день и час. Обратились к норвежскому правительству в эмиграции с просьбой поручить профессору Нарвестадту собрать всю наличную техническую документацию, отметив на чертежах важнейшие участки и узлы. А 38-я группа Ройал Эр Форс, королевских ВВС, получила приказ дополнить данные Нарвестадта аэрофотосъемкой. Но к этому моменту даже спецчасти королевских ВВС, к которым эта группа принадлежала, была не в состоянии выполнить такой приказ: превосходство немцев в воздухе не давало возможности англичанам появиться в норвежских пределах.

Бурмейстер не слишком-то опасался появления английских бомбардировщиков и тем не менее едва ли не ежедневно советовался со сведущими людьми, которые не уставали повторять, что семиэтажное здание электролиза с воздуха практически неуязвимо, доля вероятности успешной бомбовой атаки не превышает одной десятой доли процента.

Си-ай-си не долго мирилась с доводами королевских ВВС. И вообще — открытые военные действия не входят в прерогативу разведки. Поэтому стало уделяться самое пристальное внимание всем лицам, имевшим непосредственное отношение к «Норск гидро» или заинтересованным в его судьбе. Кодовым именем «Хартман» была надписана пухлая папка в досье Интеллидженс сервис. Первым побудительным мотивом для этого явилось невинное с виду письмо из Технического института Тронхейма. Были собраны и проанализированы авторитетными специалистами все доступные публикации Хартмана. Эти ученые в своих оценках должны были пролить свет на вопрос: не может ли Хартман оказаться тем самым человеком, которому Гитлер поручил создать новое оружие. Ученые ответили отрицательно, с известными оговорками, конечно. Не забыла Си-ай-си и докторов Рюкерта и Нентвига. В досье «Норск гидро» легли фотокопии их диссертаций и краткие характеристики.

Столь же основательно и систематично секретная служба обработала данные на представителей норвежской стороны. Работая рука об руку с соответствующими инстанциями правительства Нигаардсволда, Си-ай-си вскоре собрала все важные сведения, относящиеся к Эйнару Паульссону, его брату Йенсу и всем влиятельным гражданам Рьюкана.

Английский агент в немецком абвере получил новые инструкции и практически неограниченные денежные фонды.

Некоторые люди из окружения премьер-министра Нигаардсволда, с тревогой наблюдали за активностью британцев. От земляков, служивших пилотами в королевских ВВС, им стало известно об усилиях специальных подразделений Эр Форс. Нигаардсволд дал Черчиллю понять, что бомбардировка Рьюкана не вызовет энтузиазма у норвежцев. С мнением норвежского правительства в изгнании в лондонском военном кабинете привыкли считаться.

Золотой запас Норвегии и государственные ценные бумаги хранились в сейфах американских банков, что давало двойное обеспечение: как материальное, так и моральное. Ни в займах, ни тем более в подарках или подачках норвежцы не нуждались. По-прежнему суда водоизмещением в четыре миллиона тонн бороздили под красными флагами с синими крестами пространства Мирового океана. С началом военных действий необходимость в транспортных средствах выросла многократно. Благодаря своему флоту норвежское правительство стало в Лондоне силой, не считаться с которой было невозможно.

Тербовен днем и ночью посылал по радио приказы капитанам норвежских судов с требованием вернуться в порты приписки. Тщетно! Ни одно — ни одно! — судно в акватории фьордов не пришло.

Создалась ситуация со множеством «за» и «против», и было наконец принято решение, которое судьба нередко предпочитает избирать в подобных случаях: следовало повременить. Си-ай-си получила указание усилить наблюдение за «Норск гидро» по всем каналам. Время — лучший советчик.

А тем временем Спешл Оперейшн Экзекютив, СОЭ, оформилась организационно и понемногу приступила к активным действиям. Иногда с ведома, а иногда и не ставя в известность Интеллидженс сервис, отдел начал прибирать к рукам вопросы подпольных военных действий. Вскоре и они завели досье на «Норск гидро». Руководители СОЭ не делали ставку на столь грубые средства устрашения, как бомбардировки с воздуха, чаще всего совершенно неэффективные. Они предпочитали применять взрывчатку — в дозах умеренных, но нацеленных, — ножи вместо пушек, а если потребуется, и яд. «Норск гидро» с самого начала рассматривался ими как важнейшая операция, которую должны были выполнить с полдюжины решительных бойцов. Ясное дело, одной решимости тут мало, людей следовало соответствующим образом подготовить, а этот процесс пока что даже не начался. И тем не менее СОЭ подала по команде целый ряд предложений. Они, как говорится, рассматривались. Только чересчур долго.

Лейф Нарвестадт, державший руку на пульсе, с самого начала поставил на карту СОЭ. И теперь сгорал от нетерпения: дело не двигалось с места. Старый ученый близко сошелся с Тором Нильсеном. Встретились они в свое время случайно, но общие заботы и тревоги сблизили их. Нарвестадт пришел в восторг, услышав, что Тор Нильсен родом из Хаукелисетера. Парень из крестьянской семьи, охотник с Хардангской Видды — самый подходящий человек для СОЭ, планы которой, Нарвестадт не сомневался, будут реализованы. СОЭ с радостью приняла на службу молодого человека, бывшего чемпиона по лыжам среди юношей в провинции Телемаркен, способного перехитрить самую недоверчивую олениху. Пробежаться на лыжах по горам для него дело куда более привычное, нежели прогуляться по улицам туманного Лондона.

Вот так Тор Нильсен и попал в одну из первых норвежских групп, проходивших спецподготовку в лагере на севере Шотландии. Там, в горах, географические и климатические условия ближе всех к норвежским, родным. Суровые горы, ледяные ветры, скудная горная растительность. Тору Нильсену и его немногим сотоварищам пришлось здесь ох как непросто. Но они стойко переносили все тяготы, отчетливо сознавая, что эти испытания — пустяки по сравнению с тем, с чем им придется столкнуться в Хардангской Видде. Несколько раз его навестил Лейф Нарвестадт. Не имея на то официальных полномочий, вникал в каждую мелочь подготовки в лагере. Он просто обязан стать одним из наставников этих бесстрашных парней, сказал себе Нарвестадт. Чтобы взорвать такое предприятие, как «Норск гидро», недостаточно быть только отменным скалолазом и выносливым лыжником.

11

Когда профессор Хартман проснулся однажды утром, вся земля вокруг гостиницы «Крокан» была покрыта пушистым снежным покровом. Холодное солнце заливало горы потоками белесого света. Природа как бы намеренно выбрала столь странное обрамление для происходящих в Рьюкане событий.

А события шли своим чередом. После многочисленных неудачных опытов Нентвиг все-таки схватил за хвост плодотворную идею. И вот уже несколько недель как группа монтажников из Германии приступила к переоборудованию колонн высокой концентрации. Недалек тот день, когда «Норск гидро» будет ежесуточно производить триста килограммов окиси дейтерия в день.

Помощь лаборанта оказалась для Нентвига медвежьей услугой. Не получив солидной научной подготовки, тот поначалу лишь повторял то, что слышал от доктора Нентвига. Впоследствии он, будучи упрямцем, продолжал настаивать на том, от чего сам Нентвиг успел отказаться. Типичный норвежец-тугодум, который вместо того, чтобы переориентироваться, упирался, никак не желая признавать никчемность своих усилий. Сверхнапряженная работа, проделанная за несколько последних месяцев, вымотала их обоих и притупила бдительность. Уже первые поставки оборудования из рейха показали, что составленные Крогом и подписанные Нентвигом заявки на материал отнюдь не полны. Нентвиг постарался скрыть это от профессора, а тот сделал вид, будто ничего не заметил. Монтажники особого неудовольствия не выказывали. Они жили в гостинице «Крокан» и радовались каждому свободному дню, когда могли не работать, а удить рыбу. А норвежские слесари словно забыли все, чему их учили; на свалке валялось множество гаек с сорванной резьбой — особенно если они были отлиты из легированной стали.

Короче говоря, на строительстве новой очереди установки высокой концентрации «Норск гидро» случалось много непредвиденных заминок. И по поводу почти каждой профессор Хартман готов был радоваться. Но, если вдуматься, все это лишь оттягивание пуска установки. Тяжелая вода будет производиться во все возрастающем количестве!

Гвидо Хартман тяжело вздохнул. Довольно ли того, что он предпринимает? Нет, ни в коем случае, пусть благодаря его тактике и произведено на тридцать тонн тяжелой воды меньше. Но вскоре вместо этих тридцати тонн появится в десять раз больше. Так как же быть?

«Я могу избавиться от Нентвига. Достаточно сослаться на его заявку на оборудование. И тогда появится другой, которого уже на мякине не проведешь. Могу уволить лаборанта. За неточный контроль на выходе. И тогда появится другой, который подобных ошибок не допустит. Я могу… Дьявольщина! Ничего я не могу, ничего!»

Арне Бё пришел почти к тому же выводу, что и профессор. Кнут Крог проделал просто блестящую работу, не будь его, установку уже пустили бы. Но пуск ее все равно неизбежен. Очень печально к тому же, что репутация Крога среди рабочих упала, так сказать, до нуля. Никогда и ни при каких условиях его не изберут больше доверенным лицом профсоюзов.

А Кнута это, по всей видимости, не трогало. Но Арне мучили сомнения. Как, например, Кнут впоследствии докажет, на кого он работал? А Кнут считал такие доказательства вопросом второстепенным. Важнее всего, что́ именно ты делаешь, говорил он. Арне предложил ему вести что-то вроде дневника.

— С копией для гестапо, — не удержался от недоброй шутки Кнут.

Метод лаборанта нашел горячего сторонника в лице Сольвейг. Она была единственным человеком, с которым Арне делился всеми своими мыслями и заботами. По ее совету он не стал сообщать о линии Кнута даже Йенсу Паульссону. А бургомистр счел, что его антипатия к коммунистам подтвердилась в очередной раз, и презирал Крога всеми фибрами своей души.

Зато Кнут несомненно снискал уважение Лауры Паульссон. С некоторых пор постоянным гостем их дома стал комендант города. Не реже двух-трех раз в неделю он приходил сюда на чашечку кофе. Чтобы соблюсти приличия, Лаура в эти дни предпочитала приглашать и других гостей. И поскольку никто особой радости от подобных визитов не испытывал, она довольствовалась и визитами Крога, тем более что он оказался вполне сносным собеседником. В присутствии Бурмейстера Крог неодобрительно отзывался о национал-социалистах, именовал себя нейтралом и восхищался немецкой наукой и техникой, интеллигенцией вообще. Бурмейстер выслушивал все это не без некоторого удовольствия и лишь скрепя сердце возражал Крогу, когда тот обвинял немецких национал-социалистов во враждебности к интеллигенции.

Свое решение сотрудничать с немцами Крог обосновывал доводами рассудка и расчета. И высмеивал высокопарные фразы Бурмейстера о «германском провидении». На первых порах это сердило обер-лейтенанта, но впоследствии он укрепился в своем мировосприятии благодаря тому, что обрел союзников и единомышленников там, где и не чаял. Его любимые идеи в той или иной мере разделялись отцом и, пожалуй, Лаурой Паульссон. Тому же, помнится, его учили и профессора в университете. А то, что лаборант не во всем с ним соглашался, вызывало к нему доверие, подкупало.

С Бурмейстером Лаура связывала две надежды: ей, как и всякой тщеславной женщине, хотелось влюбить его в себя, ничего взамен не обещая. Светской даме это не к лицу. А во-вторых, она хотела через него усилить свое влияние на Рьюкан и особенно на Веморк. Первого она могла добиться лишь при условии, что он будет воспринимать ее как существо увлеченное, романтичное, второго же — если сочтет настолько рассудительной, чтобы делиться с ней своими служебными заботами. Что до последнего, то Бурмейстер весьма скоро сделал ее как бы своим доверенным лицом. Крог тоже время от времени принимал участие в таких беседах и всегда был готов прийти на помощь советом, если его попросят. Он даже подсказал коменданту несколько важных в военном отношении мероприятий. Необходимо обратить внимание на склады, где хранится аммиак! Госпожа Лаура живо поддержала его. Страшно вообразить, что может произойти! На следующий же день ворчун Дюррхаммер получил приказ удвоить число часовых у складов. Крог был доволен: пусть себе стоят, ни одному норвежцу все равно не пришло бы в голову взорвать склады с аммиаком. Бурмейстер тоже был доволен. Он заручился поддержкой двух людей, которые помогали ему нести службу. И весьма сожалел, что хозяин дома не принимает участия в столь содержательных вечерних беседах.

Лаура объясняла отсутствие мужа его чрезмерной занятостью на производстве. Крог подтвердил: директор работает не покладая рук едва ли не круглые сутки. Достойнейший человек! По сравнению с ним Ларсен — ноль без палочки! Бурмейстер важно покачивал головой. Коммерческий директор с первых дней знакомства производил на него впечатление болтуна.

И в отношении Эрлинга Лунде Лаура и Крог придерживались одного мнения. Лаборанту были известны многие примеры из прежней жизни Лунде, свидетельствовавшие о его нечистоплотности и низости. К тому же он неисправимый пьяница. Без всяких дел и занятий шлялся, как бродяга, несколько лет по заграницам, например, по Англии. Подобные сведения очень интересовали Бурмейстера. Всегда важно иметь на руках козыри, особенно когда имеешь дело с этим выскочкой Книппингом.

Нет, они несомненно весьма и весьма приятные и полезные люди, Лаура и этот господин Крог.

Унтерштурмфюрер СС Книппинг и Эрлинг Лунде почтили своим визитом бургомистра. Поводом послужил запрет всех политических партий, объявленный Тербовеном.

— Выходит, это вы глава здешних марксистов? — спросил Книппинг.

— Если вы говорите о Рабочей партии, то да, я был им, — ответил Йенс.

— Что значит «был»? — вскипел эсэсовец.

— Эта партия запрещена с двадцать пятого сентября. А у запрещенных партий нет и не может быть официальных деятелей.

Книппинг закусил губу. Наглый тип, наглец, как и все марксисты.

— Председатель отделения марксистской партии — это позиция антигосударственная, понимаете?

— Господин шеф гестапо, — ответил бургомистр с улыбкой, — с вами пришел ваш достойнейший советник-норвежец. Он подтвердит, что норвежская Рабочая партия была партией легальной. Легальной — при рейхскомиссаре тоже. Считаете ли вы, что господин Тербовен до двадцать пятого сентября покрывал врагов государства? Сомнительно. А с этого дня она перестала существовать. Может ли быть противоправным то, что не существует?

Унтерштурмфюрер задыхался от ярости.

— Премного благодарен вам, господин бургомистр, за дружеский урок, который вы мне преподали. Итак, марксистская партия ушла в небытие. Тогда, полагаю, имеющиеся у вас партийные документы никакой ценности более не представляют. Не согласитесь ли вы передать их мне — просто любопытно ознакомиться.

— С удовольствием, — ответил Паульссон и достал из ящика стола папку. Сдерживая нетерпение, Книппинг раскрыл ее. Эрлинг Лунде тоже склонился над ней. Оба начали перелистывать бумаги. Сущие пустяки: бланки отчетов на затраты, произведенные во время последних первомайских торжеств. Разочарованный унтерштурмфюрер спросил:

— И это все?

Паульссон кивнул.

— А списки членов организации?

Паульссон вздохнул:

— Сожалею! Если бы знать!.. А теперь они лежат на дне Тиннсьё.

Шеф гестапо вскочил. Обычно сдержанный, он перешел на крик:

— Что это значит! Хотите одурачить меня, мерзавец вы эдакий!

— Я не глухой, — ответил Паульссон. — Как и вы. Картотека лежит на дне озера, а глубина в нем никак не меньше шестисот метров. И бросил ящик я туда собственными руками. Опытный политик всегда догадается двадцать четвертого, что примерно случится двадцать пятого. А двадцать четвертого норвежская партия была еще легальной и могла распоряжаться своим имуществом, как ей заблагорассудится.

«Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот хитрый пес окончательно вывел меня из равновесия», — подумал Книппинг и проговорил:

— Рьюкан — не столичный город. Своих товарищей по партии вы знаете в лицо. Так что составьте до завтра список.

— По какой, позвольте спросить, причине?

Книппинг так и задрожал от злости.

— А потому, любезный, что на то моя воля, — резко отрубил он.

— Ваша, но не моя.

Книппинг взял себя в руки.

— Слушайте меня внимательно, Паульссон. Вы неверно оцениваете сложившуюся ситуацию. У нас есть средства заставить вас на коленях выклянчивать у нас карандаш и бумагу, чтобы составить этот список.

Йенс пожал плечами.

— Ваши средства известны всему миры. А вот буду ли я умолять кого-то на коленях — еще большой вопрос.

При этих словах он поднялся. Унтерштурмфюрер нерешительно последовал его примеру. Рьюкан — не обычная мелкая точка на карте. И Фелис послал его сюда не затем, чтобы он препирался с местным шефом марксистов, а чтобы обеспечить сохранность окиси дейтерия. Бургомистр в его большой игре к числу главных фигур отнюдь не принадлежит.

— Настанет день, когда я отхлещу этими списками вас по лицу, — он все-таки не удержался от угрозы, покидая вместе с Лунде кабинет бургомистра. Лунде подсказал ему мысль, которую он счел весьма правдоподобной: бургомистр спрятал партийные документы у своего брата.

Гауптшарфюрер СС Зенф и его приятель Боллерман остановились перед садовой калиткой Эйнара Паульссона. Нажали на кнопку звонка. «Обыск!» Госпожа Лаура почувствовала себя оскорбленной и немедленно позвонила коменданту. Бурмейстер прибыл через считанные минуты. Зенф и Боллерман как бы не заметили его присутствия.

— Пока я нахожусь в этом доме, — скрипнул зубами Бурмейстер, — никакого обыска не производить.

— Ладно, — нехотя откликнулся Зенф. — Подождем за дверью, у нас время есть.

Комендант постоял еще несколько минут в передней.

— Закройте, пожалуйста, за мной дверь, никому не открывайте и никого не впускайте, — сказал он на прощанье.

Так она и поступила.

Вернувшись в комендатуру, Бурмейстер позвонил в Конгсберг командиру 181-й пехотной дивизии, в подчинении которого находился округ Рьюкан. Тот не горел желанием вмешиваться в местные неурядицы. Бурмейстер сослался на покровительство Фалькенхорста и Шпеера и добился в конце концов согласия Мюллера в случае необходимости прикрыть его. Бурмейстер поспешил на виллу Паульссонов в самом воинственном настроении.

К его приезду обыск был уже произведен. Зенфу и Боллерману повезло. Эйнар приехал домой — пообедать. Когда он достал из кармана связку ключей, откуда ни возьмись рядом выросли эсэсовцы и пробормотали что-то неясное насчет обыска. И Эйнар впустил их в дом. Вне себя от ярости, Бурмейстер поклялся сломать Книппингу шею.

Эйнар Паульссон бегал туда-сюда по салону, как взбешенный тигр по клетке. Эту кашу заварил, конечно, не кто иной, как профессор-немец. Иначе почему же гестаповцы забрали с собой папки «Норск гидро» с надписью «Строго секретно»? Хартман! Подлец! Свинья! При осмотре картотеки сделал вид, будто ничего не обнаружил, а потом послал гестаповцев.

Обер-лейтенант, донельзя оскорбленный, оставил дом Паульссонов в настроении хуже некуда.

На другой день курьер дивизионного штаба доставил в Конгсберг для дальнейшей пересылки в Осло два письма. В одном, обращенном к главнокомандующему группой войск «Норд», содержалась серьезная жалоба на руководителя службы безопасности в Рьюкане, чья тупость и непрофессионализм сводили на нет все усилия по поддержанию тесных контактов на соответствующем уровне. В другом, предназначенном для шефа службы СД в рейхскомиссариате «Норвегия», отправитель требовал наказания военного коменданта Рьюкана, который позволил себе, применив силу, помешать соблюдению интересов рейха.

Лотар Книппинг был весьма разочарован. Вместо ожидаемой партийной картотеки ему вручили пачку документов по «Норск гидро», которую Зенфу лучше бы оставить в доме Паульссона, инженер наверняка сумеет доказать, что чертежи эти хранил у себя с полным правом. Книппинг с явным неудовольствием смотрел на папку с надписью «Только для служебного пользования». Перелистал несколько страничек. И тут ему пришла в голову спасительная идея. Если инженер держал документы дома, чтобы они не попали в руки немцев, хотя группа специалистов нуждалась в полной документации, тогда… тогда Паульссон — саботажник и обыск в его доме оправдан. И песенка Бурмейстера спета, ибо только предатели родины покрывают саботажников, прячущих важнейшие деловые бумаги. Унтерштурмфюрер облегченно вздохнул. Вот он, выход. Теперь недостает только, чтобы профессор Хартман отметил бдительность и находчивость работников службы безопасности в Рьюкане.

Гвидо Хартман был неприятно поражен и даже испуган, когда шеф гестапо вручил ему пакет. Книппинг сумел придать этому обстоятельству некую таинственность, намекнул, что речь, возможно, идет о заговоре. Профессор воспринял объяснения Книппинга уже спокойнее, будто для него быть посвященным в государственные тайны дело совершенно естественное. Взвесив пакет несколько раз на ладони, проговорил с важным видом: «Необходимо тщательно во всем разобраться». Унтерштурмфюрер был доволен — старик проглотил наживку. Заранее поблагодарив за помощь, шеф гестапо откланялся, еще раз напомнив о важности чертежей и документов, касающихся «Норск гидро». Хартман перевел дух и углубился в документы. Они содержали все расчеты об увеличении мощности каскадов окиси дейтерия, а также производства 99,9-процентного D_2O. Получив в руки эти расчеты, Нентвигу понадобилось бы не более двух часов, чтобы завершить все теоретическое обоснование планируемого роста производства, тем более что найденное норвежцами решение экономичнее предложенного Нентвигом. Не исключено, что он тоже выйдет на оптимальный уровень, но для этого потребуется какое-то время. А пока что Паульссон или — и скорее всего — Нарвестадт его опережают. Профессор закрыл папку. Он знает достаточно. Так что же предпримем, Гвидо Хартман?

Профессор размышлял долго, систематически раскладывая все по полочкам. И наконец принял решение: вернуть документы Паульссону. А Книппингу сказать, что это, дескать, обыкновенные чертежи и расчеты, которые каждый специалист держит у себя дома, если любит или имеет привычку поработать и вечером. Каковы при этом плюсы? Паульссон успокоится. Книппинга разозлит чрезмерное усердие собственных сотрудников. Бурмейстер окажется моральным, а может быть, и официальным триумфатором. Книппинг же получит щелчок по носу. А каковы минусы? Паульссон сочтет меня либо невеждой, не сумевшим разобраться в сложных расчетах, либо лицемером, если Нентвигу все же удастся в ближайшее время подойти к решению, близкому к паульссоновскому.

«Что и говорить: в случае чего его по головке не погладят. Но не в этом соль. Другое важно: меньше, как можно меньше тяжелой воды! Любыми способами! И еще вот что: до последней возможности покрывать и прикрывать Паульссона».

12

Норвежский отдел Си-ай-си хорошо спрятал свою спецшколу № 4. В почти недоступной долине северо-западного плоскогорья неподалеку от Мэм Сул подобно забытым игрушкам-кубикам было разбросано с полдюжины небольших, но крепко сшитых домов. Ни один человек без специального пропуска сюда не допускался. Солдаты преградили бы путь любому непрошеному посетителю.

Профессор Лейф Нарвестадт принадлежал к числу желанных гостей в школе. Часовые, хорошо знавшие его маленький «остин», пропускали профессора после самого поверхностного контроля.

Приезжая в лагерь, Нарвестадт проводил в кабинете коменданта капитана Макферсона не больше времени, чем того требовала вежливость. Его так и подмывало поскорее пожать руку своему молодому другу Нильсену. Тощий долговязый шотландец с улыбкой провожал его к двери. «В доме «крадущихся»!» — кричал он вслед профессору. Нарвестадту домик с этим забавным названием был известен, он отлично ориентировался в лагере.

Услышав звук чьих-то шагов, инструктор разозлился. Но знакомое лицо знаменитого ученого смягчило его. Учебные занятия продолжаются. Очередная задача: по возможности бесшумно пройти по длинной скрипучей половице. Высокочувствительный фонограф регистрировал малейший шумок или скрип. Любопытно было наблюдать за тем, как крепкие, мускулистые парни старались двигаться так, чтобы аппарат не заработал. Хотя полностью это не удалось никому. Но вот инструктор дал сигнал об окончании тренировки. А это значит, что его подопечным снова позволено с шумом втягивать в себя воздух, кашлять, и вообще вести себя как нормальным людям.

Тор Нильсен почтительно поприветствовал своего друга, который скорее годился ему в отцы, и они вместе покинули домик «крадущихся».

— Никогда бы не подумал, что пройти несколько шагов по прямой — так сложно, — пошутил профессор.

Тор надул щеки.

— Мучения, да и только. А для солдат — особенно. Между прочим, это всего лишь первичная подготовка, цветочки. А дальше пойдут и ягодки. Будем учиться набрасываться сзади и душить воображаемого противника. В наших солдатских уставах до сих пор подобные вещи не предусматривались. Что-то у меня муторно на душе.

Профессор кивнул. Ему были близки и понятны заботы молодого друга. Но он понимал также, для чего все это необходимо.

— Война жестока и бесчеловечна. Я вообще того мнения, что солдатское ремесло одно из тех, от которых человечество в будущем откажется. Может быть, откажется… Но пока на земле существуют дикие звери, мужчине подобает взяться при их появлении за оружие. И в каждом отдельном случае за наиболее подходящее. Им может оказаться и нож, и порошок, подсыпанный в чай.

Тор не ответил. Он понимал, что ученый из Тронхейма прав. Но это какая-то мучительная правота. Их инструкторы, английские офицеры, избегали говорить с ними на подобные темы. Чему их учили? Относиться ко всему как можно проще, не терзаясь ненужными вопросами и сомнениями. В основе такого обучения скрыта и своеобразная психологическая подготовка. Делалось все, чтобы курсанты могли с легкостью отмести любое сомнение. Храбрость, ловкость, изворотливость, жестокость, беспощадность и непримиримость — вот цели спецподготовки. И кто этой цели достиг, обладает всеми качествами и знаниями, которые необходимы профессиональному гангстеру.

Самая крупная в Англии фабрика сейфов поставляла сюда двери от сейфов всех систем, иногда весом в несколько тонн. Специалисты из Скотланд-Ярда, изучившие опыт «медвежатников» всего мира, демонстрировали курсантам, как эти чудеса «секретной техники» вскрываются быстро и бесшумно.

Чтобы освободиться от этих мыслей, Тор рассказал профессору, чему их здесь обучают. Тот улыбнулся:

— Видишь, какие тонкости стали тебе известны! Так что о куске хлеба в мирное время можешь не беспокоиться.

Зашли за угол одного из домов. К своему удивлению, Нарвестадт увидел человека, который висел, держась одной рукой за карниз. Его ноги болтались всего в метре от земли.

— Что это вы тут делаете? — спросил он.

— Вишу, как видите, — ответил тот. Его слова прозвучали не слишком-то весело.

— А почему, во имя всего святого, вы не опуститесь?..

Тор похлопал Нарвестадта по плечу и указал на куклу в человеческий рост в каске немецкого солдата. Она была как бы на шарнирах и сейчас как раз повернулась в их сторону.

— Понимаете, господин профессор, сейчас ночь. Ночь у нас может быть в любое время, Йон Скинндален, вот этот самый молодой человек, собирался залезть на крышу этого дома, которая, надо сказать, крыша не этого дома, а любого на выбор заводского здания в Норвегии. И, между прочим, высотой метров в двадцать, Йон уже почти на крыше, но тут из-за угла появился этот немецкий часовой — вернее, это сержант Гроу его так повернул. Что Йону Скинндалену делать? Спрыгнуть? Либо шею себе сломает, либо часовой его пристрелит. Продолжать карабкаться вверх? Часовой услышит. Включит прожектор и подстрелит Йона за милую душу.

— А где сержант Гроу? — поинтересовался Нарвестадт.

— В столовой. Там подают ароматный крепкий чай. Скинндален даст о себе знать, если отпустит руку — то есть, если будет «мертв».

Нарвестадт покачал головой.

— У него практически нет шансов на спасение.

— Скорее всего, — кивнул Тор. — Гроу-то что? Закажет себе один сандвич, другой. Сколько угодно. Перед ним ящик управления этими куклами. В данном случае есть все-таки возможность, что «часовой» уйдет. Тогда Йон победил. Неизвестно, каковы его шансы. Но часовой может уйти прежде, чем у Йона разогнутся пальцы. Значит, он не должен сдаваться.

Профессор глубоко вздохнул и с сочувствием и надеждой посмотрел на висящего на одной руке юношу. Тот попытался улыбнуться, несмотря на боль, и отдать честь второй рукой, в которой держал автомат. Но на это у него не хватило сил.

Тор пожал плечами.

— Так может и целый час пройти…

— А сам сержант Гроу хоть иногда висит на карнизах? — спросил Нарвестадт.

Лейтенант поглядел на него с удивлением.

— Ему-то зачем? Ему не придется карабкаться в Норвегии на крыши домов и заводов.

— Но он должен по собственному опыту знать, где граница возможностей человека, и соответственно составлять требования к нему.

— А он ничего не требует. Если Йон отпустит руку через минуту — его дело. Гроу ему ни полслова не скажет. Он только пометочку в своей книжке сделает. То же самое, если Йон придет через два часа. Но если Йон несколько раз явится «через минуту» — продолжим этот пример, — то в один далеко не прекрасный день ему скажут: «Йон Скинндален, мест здесь в обрез». И вы уж поверьте мне, любой «Йон» предпочтет хоть три часа висеть на карнизе. Ни сержант Гроу, ни офицер не посланы сюда, чтобы нам что-то демонстрировать. Они здесь для того, чтобы отобрать группу и продумать ход операции. Единственное исключение — боксеры. Среди них несколько чемпионов Англии. Мы боксируем и в перчатках, и без перчаток. Без всяких правил. Можно бить и ниже пояса… А сейчас извините, через пять минут начнется тренировка. Пожалуйста, не провожайте меня…

Профессор снова сочувственно улыбнулся, прощаясь за руку со своим молодым другом. «Да, нелегкий ты выбрал для себя хлеб, Тор Нильсен, но, я знаю, ты выбрал его сам».

Лейф Нарвестадт вернулся в служебный кабинет капитана Макферсона. Выложил на стол из портфеля целую кипу чертежей.

— Все это — важнейшие элементы конечного каскада D_2O. Если сделать их из дерева в натуральную величину, вы получите наглядный материал высшего качества. И тогда наши ребята не уставятся как баран на новые ворота, оказавшись перед заводом в Веморке.

Капитан пододвинул чертежи поближе, внимательно рассмотрел.

— Черт его знает, а вдруг мы эти декорации построим зря, — проворчал он. — По крайней мере по сегодняшний день господа из Лондона не откликаются.

Нарвестадт кивнул. Он знал, что Лондон пока сопротивляется подключению группы из СОЭ. До сих пор бороться с опасностью, исходящей от «Норск гидро», положено спецчастям королевских ВВС.

— Необходимо все же заказать модель каскада и обучать ребят на ней.

«Чертов старикашка, делает вид, будто не слышал, что я сказал», — подумал Макферсон, а вслух проговорил:

— И сколько же вам потребуется времени, чтобы обучить парней на макетах?

Этот вопрос по душе Нарвестадту. Похоже, Макферсон не испытывает чрезмерного страха перед лондонским руководством.

— Предположим, в отсеке концентрирующего каскада темно, хоть глаз выколи. А что, короткое замыкание везде случиться может… Предположим, задание поручено двоим. Но они потеряли свой карманный фонарь. Так что все рукоятки и кнопки им придется узнавать на ощупь… Вот в каком направлении пойдут занятия. На это уйдет не меньше месяца.

— Вы чертовски высокого мнения о моих парнях. Что ж, с таким инструктором… Прикажу соорудить барак соответствующих размеров. С закрывающимися ставнями — для полной темноты. И можно будет начинать… Лекция в полуночный час. Преподаватель — колдун и чародей Нарвестадт. Гонорар: свежий воздух после лекции и сочный бифштекс. Из оленины, если пожелаете. О’кей.

Для Тора Нильсена день выдался удачным. Ему удалось в течение трех раундов сдержать атаки бывшего чемпиона в среднем весе. Он откашливался и дрожал всем телом. Тут к нему подошел офицер-связист Лоуренс с коротковолновым передатчиком и сунул в руку текст:

— Живо, передайте его! — приказал он.

Тор сорвал с рук боксерские перчатки. Дрожь в теле все не удавалось унять. Правая рука, которой он наносил удары и большую часть времени защищался, должна была во мгновенье ока превратиться в чуткий и послушный инструмент, способный передать в эфир сто знаков в минуту. Тор покусывал губы, ожидая, когда успокоится сильно бьющееся сердце. Заставил дрожащие руки повиноваться. Потребовалась целая минута высшей, железной собранности, чтобы ощутить: чудесный механизм его тела готов к выполнению новой задачи. И сердце бьется ровно, и руки не дрожат.

Инструкторы были горазды на всякие выдумки. И норвежцев притягивало сюда не только внешнее сходство шотландского плоскогорья с их горами…

Тор Нильсен отправился спать. Завтра он со своей группой проделает марш-бросок с полной выкладкой и рюкзаком весом в пятьдесят килограммов. Выйдут они в шесть утра, и к полуночи все пятеро должны вернуться в лагерь. «Если четверо упадут в пути, пусть пятый принесет их всех на руках», — сказал капитан Макферсон.

Над плоскогорьем воет ветер с Атлантики. Он гонит по небу тучи, и вид на луну и звезды открывается лишь на секунды. Капитан Макферсон стоит перед лагерем в окружении группы норвежцев. Они называют ему одну звезду за другой, и он не успокоится, пока ему не назовут их целую сотню.

13

После долгих и безрезультатных споров в штабах Фалькенхорста и Редиса по поводу двух писем прямо противоположного содержания, в третейские судьи был призван рейхскомиссар. Чисто случайно Тербовен незадолго перед этим прочел донесение Нентвига о трудностях, но главным образом об успехах в Веморке. Выходит, дела в группе Хартмана на «Норск гидро» пошли на лад. Так какого же черта Редису надо? Спокойствие, спокойствие, вот что главным образом требуется в настоящий момент.

Шефа полиции словно холодной водой окатили. А рейхскомиссар, все основательно обдумав, принял решение: «Следует выразить коменданту Рьюкана мою благодарность. Его поведение — пример верности интересам национал-социализма».

Впервые за долгое время Эйнар Паульссон и его жена снова были одного мнения: обер-лейтенант Детлеф Бурмейстер — достойный человек. Но исходили они при этом из разных побуждений. Эйнар хотел видеть в нем честного человека, ибо надеялся, что комендант не станет требовать повышения производства окиси дейтерия любой ценой. А госпожа Лаура связывала с ним иные надежды: пусть использует все свое влияние и положение, чтобы убедить Эйнара — идти за немцами везде и всюду, в огонь и в воду не только выгодно, но и разумно.

Зато профессор Хартман донельзя огорчил, чтобы не сказать огорошил Эйнара Паульссона. Конечно, ученый вернул ему папку с документами. И даже пошутил при этом: господа чиновники, мол, и представить себе не могут, что научные работники и инженеры любят и вечером посидеть с карандашом и логарифмической линейкой в руках.

На первый взгляд замечание вполне безобидное, но Эйнар не поверил ни слову. Что же получается? Опытнейший специалист получил доступ к подробным расчетам. Сам он работает, и весьма успешно, в той же области. Хотя бы из чисто научного любопытства каждый, кому нечего скрывать, завел бы разговор на эту тему. А этот профессор играет в прятки и делает вид, будто ничего не понимает в деле, за которое лично несет ответственность.

Арне Бё укрепил Эйнара в этом мнении. От Кнута Крога ему было известно, каким замкнутым и неприступным способен быть профессор. Нентвиг фашист откровенный, а Хартман — скрытный. Опасность представляют они оба, и кто большую, еще неизвестно. К счастью, Хартман как будто явный флегматик. В отличие от Нентвига, активность которого начала приобретать все более устрашающие очертания. Данные, которые, несомненно, есть теперь у Хартмана, тоже ни к чему хорошему не приведут. Крог подвел итог:

— Одним нам не справиться. Нужна помощь. Тебе придется съездить в Осло.

Арне Бё кивнул. Съездить в Осло в любом случае полезно. Там как будто люди зашевелились. Несколько дней назад ему в руки попала газета, сотрудники которой отказались работать в условиях национал-социалистической цензуры печати. Тербовен и Редис, Квислинг и иуда Ли наверняка бесятся.

— Не думал я, Кнут, что ты способен переделывать других по своему образу и подобию. Я скоро стану настоящим конспиратором, — сказал Арне.

— На сей счет есть цитаты просто классические. Ты с твоим бургомистром особого пиетета к Ленину не испытываете, но твое поведение только подтверждает точность его высказываний. Он сказал примерно так: в некоторых ситуациях рабочий класс способен научиться большему, чем в другие времена за долгие годы.

Арне сглотнул слюну. Это поучение пришлось ему не по вкусу. И он решил перевести разговор на другую тему.

— На будущей неделе начнется новый производственный цикл.

— На будущей еще нет. Кто-то из конструкторов ошибся, поставил запятую не там. Мы не виноваты, что Нентвиг близорук. Пусть читает поменьше книг о «мифе XX века». На той неделе ему придется попотеть, а монтажники как раз и отдохнут. Всего вышло три недели простоя. Не знаю, не слишком-то это много…

— Как ты этого добился?..

— Я? Никак. Просто я не заметил того, что и не обязан замечать. Фамилия конструктора — Густав Хенриксен. Человека, который умеет так ловко просчитываться, не стоит упускать из виду.

— Что? Он? Да ведь он был в партии консерваторов?..

Кнут втянул голову в плечи.

— Был. Ну и что?..

Друзья расстались. Арне Бё было о чем говорить до полуночи. Сольвейг слушала его внимательно и отсоветовала обсуждать поездку с Йенсом Паульссоном. Арне не мог с этим согласиться, как-никак Йенс был председателем местной партийной организации.

Поездку пришлось на неопределенное время отложить. Йенс был против… «Нам в нелегальщину вмешиваться незачем», — сказал он. Арне подчинился. Ему было больно и стыдно оправдываться перед Крогом. Но тот не возмутился. «Поедет еще», — подумал он. Но когда Арне чуть ли не умоляюще проговорил: «Ну, скажи хоть что-нибудь, Кнут», — тот не проронил ни слова.

Не обмолвился ни словом и монтажник из «Дегуссы», фирмы из Франкфурта-на-Майне, Алоиз Хартштейнер, когда обнаружил ошибку в расчете диаметра трубы каскада. С четырнадцатого по восемнадцатый год он воевал на Восточном фронте. «Пусть коричневые воюют, как умеют».

Так прошел еще один месяц. Но когда во всех домах Рьюкана из сундуков достали красные флажки с белыми поперечными крестами, чтобы украсить ими сияющие в иллюминации и игрушках новогодние елки, установка высокой концентрации «Норск гидро» давала ежесуточно триста двадцать шесть килограммов окиси дейтерия. Доктор Нентвиг завершал свою победную реляцию. Профессор Хартман покусывал ус, Бурмейстер сиял, Эйнар Паульссон затосковал от горя, а Арне Бё — от стыда. Кнут Крог по-прежнему подливал преотличнейшее машинное масло в тяжелую воду.

В Лондоне Лейф Нарвестадт через день сидел в приемной министра в изгнании Нигаардсволда.

Что-то должно было произойти.

Пятеро молодых людей бегали на лыжах без отдыха по двести километров, и не где-нибудь, а по северо-западному плоскогорью Шотландии. Узнав, какое они стали показывать время, капитан Макферсон выпил на радостях двойную порцию виски — и это в служебное время!

14

Настойчивость Лейфа Нарвестадта возымела некоторый успех. Хотя бы в том отношении, что правительство приняло решение послать в Рьюкан надежного человека. Он должен был попытаться либо установить прямую радиосвязь Рьюкан — Лондон, либо подключиться к уже существующей сети Осло — Берген — Тронхейм. Профессор предложил поручить это Тору Нильсену.

Лететь можно только в полнолуние, когда на небе нет ни тучки. В Хардангской Видде столько пропастей и расщелин, что при малейшем ветре опасность быть отнесенным в одну из них слишком велика. О том, чтобы прыгать вслепую, и говорить не приходится. К тому же вслед Тору будет сброшена рация… Естественно, отличная видимость давала немцам большие преимущества, но тут уж ничего не попишешь, придется рисковать.

Тяжелый бомбардировщик достиг норвежской территории у Кристиансунда и, не замеченный немцами, повернул на север. Некоторое время спустя сквозь ночь стала мерцать льдистая поверхность озера Тиннсьё. Сопровождающий Нильсена пробормотал себе под нос несколько неразборчивых слов. Он был донельзя удивлен тем, насколько гладко все сошло.

— Обычно джерри выпрашивают у нас в качестве сувениров половину нашего боезапаса. Правда, у нас говорят: «Не хвали ночь, пока не настало утро»; ладно, прыгай, старина, твой подарочек я швырну тебе вслед, не беспокойся. И, прежде чем лягу в койку в моей старушке Англии, выпью стаканчик виски за твое здоровье. Одному, конечно, пить противно…

— Сочувствую тебе, — ответил Тор и выглянул в люк.

Внизу, в смутных желтовато-белесых отблесках — Хардангская Видда. Надо затянуть свободное падение подольше, чтобы северный ветер не отнес его в долину Маана. «Все обошлось даже проще, чем на тренировке», — подумал он, сражаясь еще со стропами раздувшегося черного парашюта. Задрав голову, увидел, как медленно вслед ему опускается на грузовом парашюте передатчик. И опустился совсем неподалеку от того места, где приземлился сам Тор.

«Лучше всего будет зайти к Арне Бё поближе к вечеру», — подумал он. Уложил спальный мешок под большим сугробом, влез внутрь и улыбнулся первой пришедшей на ум мысли: а ведь сейчас он впервые за долгое время выспится. Целых восемь часов сна!

Арне Бё нашел, что лейтенант сильно изменился. Был, как говорится, молодым человеком, а стал настоящим мужчиной.

— Надо было нам все-таки взорвать установку, — проговорил Тор, выслушав Арне.

Тот только покачал головой.

— К сегодняшнему дню они давно восстановили бы ее.

Нильсен услышал к своему удивлению, что руководство Патриотического фронта из Осло ничем своим сторонникам в Веморке не помогает. Когда речь зашла об Осло, Арне сделалось не по себе, он придумывал одну отговорку за другой.

— Съездим туда вместе, — предложил Тор, и Арне с готовностью закивал.

Он просто ожил, услышав, что Нильсену поручено установить в Рьюкане радиопередатчик. На вопрос, есть ли в Веморке или Рьюкане пеленгаторы, ответил решительным «нет». Тору сбросили два передатчика; имело полный смысл один оставить в самом городе, а второй, запасной, перенести в одну из хижин лесорубов на Видде.

— Больше всего подходит Арвид Лундегаард. Это наш брандмейстер. Над домом у него устроена такая высокая башня, там еще подвешивают шланги, чтобы просохли, — объяснил Арне.

Тор поинтересовался возрастом брандмейстера, и когда Арне сказал, что далеко за пятьдесят, покачал головой — нет! Слишком стар, работать на передатчике дело молодых.

— При чем тут Арвид! Я говорю о Сольвейг, его племяннице! — вырвалось у Арне.

— Я думаю, она не только племянница брандмейстера?

Арне слегка покраснел и признался:

— Да, она моя невеста.

— А разве в Рьюкане еще не вывешивались приказы, что немцы будут расстреливать схваченных ими радистов без суда и следствия? — строго спросил Тор.

Арне промолчал. Нильсен положил ему руку на колено:

— Ты не обижайся. Но для женщины это чертовски тяжелая и опасная работа. Не сама работа на ключе, нет, но это ощущение постоянной опасности, это давление, извне и изнутри, напряжение всех духовных и физических сил, мысли о возможной смерти. Если ты ее любишь…

— Да, я люблю ее. И поэтому знаю: Сольвейг сильная женщина. Поговори с ней! Ты увидишь!.. Поймешь, что я прав…

И, начиная с вечера следующего дня, лейтенант Тор Нильсен начал обучать молодую учительницу Сольвейг Лундегаард радиоделу. Не только пытливость Сольвейг, способность все схватывать на лету, и не только поразительная ловкость в работе на ключе заставили лейтенанта прийти к твердому убеждению, что в лице этой девушки король обрел отличного солдата…

Еще день спустя Арне привел с собой двух заводских электриков, которые взяли на себя подключение радиоточек. А один из них предложил свои услуги в качестве второго радиста. Нильсен мог считать одно из полученных заданий выполненным. В ближайший четверг, в восемнадцать ноль пять они с Сольвейг и электриком принимали первую передачу с островов. Она началась минута в минуту и принималась достаточно четко, хотя звук был глуховат — наверное, из-за того, что Рьюкан сильно «заэкранирован».

Теперь Сольвейг будет непременно навещать своего дядюшку по вторникам и четвергам. Не реже.

Бургомистр не слишком удивился, когда перед ним предстал офицер королевской армии. «Идет война, и армия делает то, что ей положено», — подумал он. Секретность, связанную с его появлением, он счел делом совершенно естественным. Столь же естественным делом было оказать лейтенанту помощь, где и чем только будет, возможно. Храня при этом молчание. И это не какая-то там нелегальщина, это дело короля и его подданных. Так же отнесся он и к предполагаемой поездке в Осло. Вместо него со всеми полномочиями поехал лейтенант, взявший с собой Арне Бё.

Неудавшийся обыск помешал унтерштурмфюреру СС напомнить коменданту города об одном распоряжении, которое не было принято еще в Рьюкане к исполнению. С 1 января 1941 года рейхскомиссар Тербовен упразднял органы норвежского самоуправления. Оно заменялось «принципом фюрерства». Отныне бургомистров не избирали, а назначали. Узнав об этом распоряжении, Эрлинг Лунде почуял, что пробил его час. Но не произошло ровным счетом ничего. Комендант не счел уместным указать на дверь брату Эйнара Паульссона, с которым они с таким трудом возобновили добрые отношения.

Лунде не отставал от Книппинга: закон, мол, есть закон. Подождав несколько недель, унтерштурмфюрер все-таки поинтересовался у обер-лейтенанта о его намерениях.

Во время ближайшего визита в дом Паульссонов Бурмейстер завел разговор на эту тему. Когда госпожа Лаура сообразила, в чем суть вопроса, она смеялась до слез, Эрлинг Лунде — бургомистр Рьюкана! Ничего смешнее не придумаешь! Если его назначат бургомистром, все уважающие себя семьи в Рьюкане откажутся от исполнения общественных обязанностей. Среди инженеров «Норск гидро» и без того началось брожение умов, слухи о строительстве крупных алюминиевых комбинатов в Норвегии заставили многих из них всерьез поразмыслить об уходе из «Норск гидро».

Бурмейстера это отнюдь не порадовало. Все верно, планы у Тербовена серьезные. Но без норвежских инженеров ему не обойтись. И ни одно предприятие не сможет удержать специалистов, если они предложат свои услуги рейхскомиссару.

При сложившихся условиях в Рьюкане ни в коей мере не следует обострять отношений. Бурмейстер заверил Паульссонов, что сказанное им — всего лишь нелепая идея, исходящая от людей, ему лично малосимпатичных и особого доверия не внушающих. Если спросят его лично, то пусть бургомистр Паульссон остается на своем посту хоть до ухода на пенсию.

15

На первых порах Арне был столицей разочарован. Навестил старых знакомых, партийных и профсоюзных работников и не нашел того, в чем прежде и сам никакой необходимости не видел: боевой подпольной организации. Одни задумки, больше предрасположенности, чем действия, есть и прямые противники активных выступлений. И повсюду полно двойников Йенса Паульссона; свободный норвежец, дескать, не унизится перед немцем! Пусть попробуют с нами справиться! От таких рассуждений у Тора Нильсена настроение портилось не на шутку.

— Арне, дружище! Это чертовски привлекательная черта наших земляков — считать, что на честное слово и отвечать следует по-честному. Но вообрази себе, насколько опасно думать и особенно так поступать по нынешним временам!

Осло сильно изменился с момента последнего их пребывания в городе. Если смотреть со смотровой площадки собора святого Хансхаугена, картина, открывавшаяся прямо перед ними, все еще напоминала прежний Осло. А если спуститься вниз, словно оказываешься в прусском гарнизонном городе. Улица Карла-Йохана от Торрета до самого королевского замка кишела немцами в мундирах и в гражданском. Бросив быстрый взгляд в окна ресторана «Гранд-отеля» и «Театрального» кафе, легко было убедиться, что норвежцев за столиками почти нет.

В элегантных гостиницах все места были заняты. Возможность переночевать они нашли в «Миссион-отеле». Название гостиницы действовало, очевидно, на немцев отталкивающе. Но около пяти часов утра их грубо разбудили. Уголовная полиция иуды Ли проверяла документы гостей. Тор, набросив на плечи пальто, предъявил удостоверение на имя Арвида Ларсена из Нотоддена. Цель приезда — покупка станков на заводах Ниланда. Полицейские чины были удовлетворены.

— А если бы они заметили, что удостоверение — фальшивка? — спросил Арне после их ухода.

Тор ухмыльнулся:

— Никакая это не фальшивка. Подлинный документ, выданный подлинным правительством Норвегии.

— Но что-то заподозрить они могли, — Арне все еще не мог прийти в себя.

— Я успокоился, увидев, что их всего двое и что они сложены вроде нас. В случае чего нам пришлось бы покинуть гостиницу в их мундирах. Так что их доверчивость вознаграждена. Они остались живы. Возможно, награда и не по заслугам…

Теперь Арне стало по-настоящему страшно.

У них действительно нашлись дела на механическом заводе Ниланда. Арне был знаком с тамошним профсоюзным боссом и рассчитывал, что Олаф Куре им поможет. Олаф их не разочаровал. Рассказал, что на их головном предприятии подпольная организация существует. Сенатор Отт из штаба Тербовена считает, будто завод уже целиком и полностью впрягся в немецкую экономику. Однако господин сенатор заблуждается. Акции саботажа, проведенные здесь дюжиной рабочих при полной поддержке коллектива, вызвали горячее одобрение даже у Нильсена, обычно настроенного скептически. Олаф уверял, что рабочие готовы и к более решительным действиям. И ругал на чем свет стоит верхушку профсоюзов, которая, по его словам, вычеркнула слово «забастовка» из своего словаря.

На другой день Тор и Арне посетили Дом профсоюзов. Принявший их сотрудник оказался молчуном. Сказал сразу, что готов обсуждать исключительно профсоюзные вопросы. Арне смутился, но потом нашелся и спросил, можно ли получить второй номер «Фри Фагбевегелзе».

— Это издание мне незнакомо, — ответил ему сотрудник.

Арне недоверчиво поглядел на него.

— Хочешь верь, а хочешь нет, но в этом доме я ничего похожего не видел. — Арне уловил легкое ударение, сделанное на словах «в этом доме». Улыбнулся.

— Жаль.

Вечером в вестибюле гостиницы их поджидал неизвестный, который, как выяснилось, неплохо разбирался в вопросах профсоюзной работы и к тому же — о чудо! — знал, как познакомиться с людьми из «Фри Фагбевегелзе». Только «по старой дружбе», как он выразился, согласился он на это…

Арне был очень доволен, что замкнутый сотрудник из Дома профсоюзов оказался столь понятливым. Побродив по городу, они явились на указанную им явку с передатчиком на Коллетсгатен, где об их приходе были уже предупреждены. Без долгих проволочек они назвали время передачи и волну.

Когда они поздно вечером укладывались спать, Тор сказал:

— Если завтра на рассвете нам не придется ввязаться в перестрелку, я буду считать, что наш приезд в Осло увенчался полным успехом.

Ночь прошла спокойно. Утром, прощаясь, Нильсен сказал Арне:

— Я вот что передам: «Разведка боем — в нашу пользу. Битва за тяжелую воду — впереди». Я вернусь, Арне Бё. Я обязательно вернусь.

16

Вновь о Торе Нильсене Арне Бё услышал лишь летом. Весточку ему передала Сольвейг.

«Большой привет. Приходится задержаться, но уговор дороже денег. Т.».

Эта новость пришлась весьма кстати. Она придала хоть немного бодрости, ведь ежемесячно с «Норск гидро» вывозилось одиннадцать тонн окиси дейтерия, и лишь небольшое ее количество было «обогащено» машинным маслом. Настроение в городе омрачалось и ходом событий в Европе. Войска рейха ворвались в Югославию и Грецию. Даже полное превосходство английского флота на Средиземном море не спасло Крит от немецкого десанта. Бирмингам, Лондон и Ковентри вздрагивали под бомбовыми ударами бомбардировщиков Геринга. В Норвегии даже родилась поговорка: «Бог уснул, и Гитлер договорился с дьяволом». Огонек веры в счастливый поворот событий грозил вот-вот погаснуть на ветру времени.

Госпожа Лаура Паульссон внутренне ликовала. Все шло так, как она предсказывала. На улице некоторые господа, еще недавно сомневавшиеся в целесообразности продолжения знакомства с их семейством, раскланивались теперь с подчеркнутым уважением. В доме Паульссонов снова полно гостей.

Из штаба главнокомандующего группы войск «Норд» Бурмейстер у сообщили, что 18 июня 1941 года он обязан присутствовать на совещании, которое Тербовен проведет с представителями норвежской общественности в здании стортинга. Сердце Бурмейстера бешено заколотилось от счастья. Какую честь оказывает Тербовен ему, обыкновенному обер-лейтенанту! Это может означать только одно — его оценили как специалиста по Норвегии, его качества политика нашли полное признание!

Бурмейстер заблуждался. У этого приглашения в Осло была своя предыстория. После долгих перипетий руководители сорока трех организаций пришли в мае к единому мнению: обратиться с письмом к Тербовену. В письме выражалось серьезное беспокойство по поводу растущего беззакония в стране, противоречащих норвежскому законодательству действий Квислинга и его Государственного совета, а также террористических акций хирдовских громил. Они потребовали от рейхскомиссара положить конец всем этим безобразиям — если он хочет, чтобы норвежцы сохранили остатки уважения к немецкому народу.

Тербовен три недели ничего не предпринимал. А затем пригласил всех, подписавших письмо, на совещание в здание стортинга. Во время этого мнимого затишья ему вспомнилось «дело Бурмейстера». Тогда ему пришлось унизить Редиса и своих людей в Рьюкане. Наглое послание — очевидное доказательство пользы твердого режима. Молодому коменданту Рьюкана такой урок не повредит. Наглядность — лучший вид поучения… Вот почему Детлеф Бурмейстер и получил приглашение.

Тербовен появился в зале пленарных заседаний стортинга в сопровождении целого сонмища адъютантов, а также высокопоставленных военных чинов. Бурмейстер удивился, увидев, сколь мелок и ничтожен этот человек по сравнению с увешанными орденами генералами и адмиралами. Шеф СД Фелис негромко, доверительным тоном доложил, что прибыли все приглашенные.

Бурмейстер ощутил необъяснимую тревогу. До сих пор ему никто не объяснил, по какому поводу их сюда пригласили. «Наверное, опять кто-то из подчиненных рейхсфюрера что-то напутал. Ну, ничего, сейчас Тербовен все поставит на свои места», — подумал обер-лейтенант и сквозь плотную толпу пробился к Тербовену.

— Обер-лейтенант Бурмейстер! Явился по вашему приказанию! — и отдал честь.

Рейхскомиссар вопросительно взглянул на него:

— Ах, это вы! Да, да, вы пока что сядьте.

Бурмейстер сел на одну из скамей, не зная, что и думать. Занятный человек этот рейхскомиссар!

Первые же слова Тербовена подействовали на Бурмейстера так, как если бы на него низверглись воды Рьюканфосса.

— Я в восторге, мои многоуважаемые господа, что вы были столь любезны и последовали моему приглашению. Вы удостоили меня вашим вниманием, передав свое послание. О его содержании несколько позже. Что меня несказанно удивило, так это подписи. Не просто господин или госпожа Икс или Игрек, но также «Союз норвежских адвокатов», «Норвежский союз театральных деятелей», «Профсоюз моряков Норвегии» и так далее. Позвольте же мне задать один вопрос. В эти объединения входит, надо понимать, определенное количество членов, не так ли? Получили ли вы согласие членов ваших объединений на написание подобного послания?

После этих слов неловкое молчание в зале сменилось тревогой и явной подавленностью. Тот же человек, который запретил все собрания, позволив их проведение исключительно в присутствии и под контролем полиции, обвинял их в том, что они злоупотребили доверием своих товарищей.

Рейхскомиссар буквально упивался растерянностью своих гостей. Затем продолжил:

— О, я не сомневаюсь, вы считаете нас, немцев, плохими, а себя чистейшей воды демократами. Но если даже все мерить вашими мерками, то мы, национал-социалисты, куда более честные демократы, нежели вы, хотя вовсе не посягаем на звание демократов. Наш фюрер в любом случае действует, руководствуясь мнением народа.

Высшие офицеры разразились одобрительным смехом. Это явилось как бы сигналом для всеобщего веселья немцев и их норвежских подпевал. Сорок три приглашенных не произнесли ни слова. Однако по выражению их лиц легко можно было судить о том, с каким презрением они восприняли эскапады разнузданного арлекина. Тербовен не мог этого не заметить. Голос его прозвучал пронзительно и недобро, когда он проговорил:

— Однако прежде, чем я продолжу речь, я попрошу выйти вперед следующих господ…

Адъютант протянул ему листок. Тербовен поправил очки и прочел:

— …Лудвик Буланд, Пауль Франк, Йорген Х. Бернер, Т. Нарвестадт, Оскар Рейне, Тербьорн Хенриксен.

Когда названные поднялись и прошли вперед, по залу прокатился ропот. И тут же наступила мертвая тишина. Тербовен с презрением разглядывал вышедших вперед шестерых норвежцев.

Обращаясь к ним, он произнес:

— Для вас, господа, мои дальнейшие объяснения интереса не представляют, поскольку вы длительное время не будете иметь возможности заниматься общественной деятельностью.

При этих словах в зал вошло двенадцать эсэсовцев. Шестеро с автоматами на изготовку остановились у входа, шестеро подошли к норвежцам, стоявшим рядом с Лудвиком Буландом, и, придерживая их за локти, вывели из зала.

Бурмейстер не верил своим глазам и ушам. Не может этого быть! Верховный представитель фюрера в Норвегии заманил норвежских граждан в западню под предлогом обсуждения их послания! Приказал арестовать людей, лично им приглашенных! Неужели у этого человека нет и представления о том, что такое немецкая душа? М-да, обер-лейтенанту Бурмейстеру было очень-очень стыдно за господина рейхскомиссара, но чувства свои он выражал молча и незаметно для других.

Разумеется, вернувшись в Рьюкан, он не стал распространяться об увиденном. Но этого от него никто и не требовал. «Фритт Фолк», рупор квислинговцев, сообщил своим читателям об этом — со всеми подробностями и с явным удовлетворением.

Арне Бё получил второй номер «Фри Фагбевегелзе». В двадцати экземплярах. Судя по напечатанным в ней материалам, рейхскомиссар успешно положил конец игре норвежцев в легальность. Шестеро арестовано, но эти жертвы не напрасны. К мнению сторонников четко организованной бескомпромиссной подпольной борьбы стали прислушиваться с большим вниманием. Бё вздохнул с облегчением. Хьеммефронт, Патриотический фронт, сплотился, он уже действует!.. И тут же сник. В Рьюкане-то тишь да гладь. Здесь не только о развитии событий, об их начале говорить всерьез не приходится…

22 июня 1941 года в истории прозвучал громовой удар, по сравнению с которым все остальное показалось мелким, малозначительным: войска вермахта перешли демаркационную линию с Советским Союзом.

В это утро в Норвегии и, наверное, во всем мире ни один станок не был пущен вовремя, ни одна авторучка не опустилась на бумагу с началом рабочего дня. Неслыханное возбуждение охватило всех людей.

Доктор Нентвиг, обычно столь сдержанный и степенный, бурей ворвался в лабораторию и закричал:

— Ну, Крог, что вы теперь скажете!

В это мгновение Кнуту впервые за все время стало стыдно за ту роль, которую он выбрал для себя. Дать бы этому Нентвигу в лоб, вот было бы здорово! Но тут он заметил выражение глаз доктора. Из них вовсе не сыпались искры победы. В них светился неосознанный еще страх, глаза не верили тому, что слышали уши.

— Так что же? — настаивал доктор скорее всего потому, что хотел услышать от Крога спокойные и трезвые речи. — Отчего же вы молчите?

Крог взял себя в руки.

— А что тут скажешь? Нет, каковы немцы! Дьяволы, да, просто дьяволы!

Нентвига его слова искренне обрадовали.

— Мировая история движется по предначертанному свыше пути, — торжественно проговорил он.

— Разумеется, разумеется! — подтвердил лаборант.

Вечером этого дня бургомистр Паульссон вертел ручку приемника, желая услышать слова «Говорит Москва! Говорит Москва!». Жизнь Йенса Паульссона усложнилась, но виды на будущее, необходимо признать, улучшались. Как прекрасна мысль о близящемся освобождении Норвегии, хотя принять свободу из рук русских — не самая приятная перспектива.

Книппинг отпраздновал этот знаменательный день в кругу офицеров рьюканского гарнизона, состоявшего теперь из целой роты полного состава. На другое утро, еще не вполне отрезвев, но в состоянии рассуждать относительно здраво, он сказал себе: «Со вчерашнего дня фюрер перешел в тотальное наступление! Ему покорится весь мир! Какая высокая цель! Ему необходимо помогать где и чем только возможно, уничтожая всех тайных и явных врагов рейха. Пора покончить с таким положением, когда отделение гестапо, состоящее из офицера и восьми работников, существует целый год, не произведя ни одного ареста».

Московское радио не передавало ничего утешительного. Не оправдались надежды и некоторые опасения Йенса Паульссона в отношении того, что советские танковые дивизии перейдут в наступление на немецкие оборонительные позиции на севере Норвегии, не оправдались и надежды на то, что немцы в самые первые дни войны узнают, почем фунт лиха. Через две недели после начала военных действий их передовые группы войск продвинулись на шестьсот километров в глубь России.

Узнав об этом, Йенс Паульссон преисполнился горечью. Тяжелые вести с Восточного фронта имели и другое, побочное воздействие на него. Побочное, но крайне важное. Оно как бы разом смело все его былые предубеждения к Советскому Союзу. То, что он подозревал в течение многих лет, кажется, подтверждалось. Но это обстоятельство никакой радости не вызывало. Наоборот, это означало конец всех надежд, окончательную утрату норвежцами свободы. Ни о какой демократии в Норвегии, ни о какой достойной жизни не может быть и речи. Норвежская Рабочая партия, партия Йенса Паульссона, всегда с недоверием относилась к коммунистам, к норвежским в особенности, но и к русским не в меньшей степени. И оказалась права — какая трагедия, что она оказалась права! Йенс Паульссон был бы сейчас несказанно рад, если бы его былые политические убеждения разом рухнули, дав взамен новую надежду.

Проклятое радио, трескучий ящик! Ругаясь и вздыхая, бургомистр выключил приемник.

Сходные горькие мысли тревожили в эти дни и часы многих рьюканцев. И еще один человек сидел с тяжелыми мыслями перед приемником в номере гостиницы «Крокан». Гвидо Хартман не желал победы русским. Но пусть бы Гитлер задохнулся от этого бега по бескрайним русским просторам. Поэтому Хартман с жадностью ловил все сообщения о любых контратаках и успешных маневрах Красной Армии. Словно молитву повторял он про себя заветное желание: «Ну, продержитесь хотя бы еще три месяца, тогда этот обезумевший фюрер ни за что не одержит окончательной победы, он истечет кровью и — придет время — падет под ударами западных держав».

А если они выдержат? Если они втянут Гитлера в долгую войну, что крайне выгодно англичанам, чтобы снова встать на ноги — возможно, с помощью Америки. А если и американцы вступят в войну — что будет с бомбой? Будут ли его гамбургские коллеги и их ученики в Тюрингии настаивать — и насколько убедительно? — чтобы господин Шуман, шеф германского ведомства вооружений, приступил к ее разработке? Удастся ли и впредь Гейзенбергу[5] отделываться маловразумительными отговорками, не предпринимая ничего всерьез? Кто победит в этом перетягивании каната?. Запрет на экспорт чешского урана и постоянные требования увеличить поставки тяжелой воды из Веморка говорят как будто о самом страшном. Счастье еще, что Гитлер и его генералы считают, что победят в любом случае. Счастье еще, что производство такой бомбы обошлось бы в миллиарды, которых нет. Есть кое-какие надежды, что эта молния не сверкнет в руках Гитлера. Однако… однако все может случиться… Что если высокоодаренные, но безответственные ученые сумеют убедить фюрера? Что тогда? Тогда окажется, что Гвидо Хартман им помог.

17

В начале сентября Арне взял на несколько дней отпуск и поехал в Осло. У Олафа Куре, которого он навестил первым, дел было выше головы. Настроение рабочих на станкостроительном заводе Ниланда, на верфях, да что там, на всех крупных предприятиях достигла точки кипения. То и дело звучало горячее слово: «Забастовка!» На окраине, на Гамлебьен, такого подъема не ощущалось. Бьорну и его друзьям пришлось отказаться от попытки отправить Квислинга в вынужденное заграничное путешествие. Охрану партийного лидера фашистов Норвегии взяла на себя немецкая служба безопасности. Бьорн подарил Арне два пистолета — теперь в них нет крайней нужды. Радость Арне была умеренной: он предпочел бы получить их в более подходящий момент.

Восьмого сентября Арне еще раз зашел к своему приятелю Куре. Случилось это перед самым перерывом на завтрак. Едва Олаф поприветствовал его, как зазвонил телефон. Звонили с молокозавода. Фирме Ниланд незачем присылать машину, с сегодняшнего дня по приказу рейхскомиссара выдача молока рабочим прекращена. Олаф положил трубку.

— Молоко выдавать не будут! — сказал он. — Вот увидишь, это станет последней каплей!

Оба они прошли по цехам, где Олаф оповестил всех о новой выходке Тербовена. Это молоко им не дарили, за него вычитались деньги из зарплаты. И что же!.. Меньше чем за десять минут все рабочие собрались в просторном заводском дворе. Олафу Куре не пришлось никого ни в чем убеждать. От каждого цеха выступило по представителю, и все они, не сговариваясь, сказали: «Бастуем!» Все-таки Олаф поставил этот вопрос на голосование. Против не проголосовал никто.

В десять часов с минутами сорок тысяч рабочих Осло вышли на улицу.

В Доме профсоюзов телефоны трезвонили без конца. Секретари и сотрудники встревоженно бегали с этажа на этаж. В Осло всеобщая забастовка! Как быть? Мнения резко разделились. Небольшая группа выступила за то, чтобы немедленно призвать к всеобщей забастовке во всей Норвегии. Большинство же озабоченно покачивали головами. «А дальше что?» — вопрошали они. Немцы всеобщую забастовку запретят. Объявят: кто не выйдет на работу в течение двадцати четырех часов, будет расстрелян. Как сопротивляться? Где те люди, с помощью которых всеобщую забастовку можно превратить в восстание, и где оружие? Без борьбы не добиться победы, возражало меньшинство. Но где взять оружие, и они не знали. Около полудня Центральное правление профсоюзов большинством в две трети голосов приняло решение призвать рабочих Осло вернуться утром девятого сентября на свои рабочие места.

Тербовен, сенатор Отт, руководитель экономического ведомства в рейхскомиссариате, Редис и Фелис совещались практически беспрерывно. Новые сообщения о забастовке поступали со всех сторон, хотя газетам и радио распространять их было запрещено. Редис сгорал от нетерпения. Его так и подмывало ударить! Войска СС и весь гарнизон были подняты по тревоге. Он требовал взять членов Центрального правления в качестве заложников, приказать возобновить работу и расстрелять функционеров, если приказ не будет выполнен. Кроме того он требовал объявить осадное положение. Тербовен выслушал требования разгорячившегося эсэсовца невозмутимо, но внутренне посмеиваясь над ним. Ему было отлично известно, что происходит в Доме профсоюзов, и он сильно рассчитывал на раскол. Пусть сперва руководство потеряет доверие масс, нанести удар можно и погодя. А если перейти в наступление сейчас, это только сблизит руководство профсоюзов с рабочими. Редис недовольно пробурчал что-то, но рейхскомиссар, как всегда, не придал этому особого значения. Он поручил высшим чинам СС и полиции на всякий случай подготовить приказ об осадном положении и назначил очередное совещание на вечер.

Сразу после полудня Вигго Ханстеен, советник Центрального правления, появился на механическом заводе Ниланда и изложил рабочим мнение руководства. Ему начали горячо возражать. Ханстеен был известен как представитель правого крыла. И рядовые члены профсоюза знали: это он и иже с ним добились такого решения.

— Всех рабочих им не убить! — запальчиво воскликнул Олаф Куре.

— Конечно, нет, — согласился Ханстеен. — Но доверенное лицо профсоюзов завода Ниланда скорее всего расстреляют. Ты этого очень хочешь, Олаф?

— Желать этого никто не может. Но единожды отступив, мы будем отступать постоянно, потому что никому не захочется расстрела. Пусть лучше расстреляют, чем быть рабом нацистов.

Ханстеен понял, что Олаф Куре не шутит. Ему не хотелось тратить драгоценное время на препирательства с этим упрямцем. И переключился на других членов завкома. Здесь его слова упали на благодатную почву. Седовласый пожилой рабочий сказал со вздохом:

— Тебя они непременно возьмут, Олаф. Тебя все знают. Имеем ли мы право идти на такой риск? Из-за бутылки молока?

В его словах слышалась и искренняя озабоченность судьбой Олафа, и страх перед возможными репрессиями.

— Обо мне не беспокойтесь. В самом крайнем случае уйду в горы.

Вигго Ханстеен возмутился:

— Вот оно что! А остальным как быть?

По выражению лиц своих товарищей Олаф видел, что каждый из них как бы говорит ему: «Я не хочу, чтобы меня расстреляли вместо тебя».

— Что же мы скажем рабочим?

Слово снова взял седовласый:

— Но ведь мы бастовали. Двадцать четыре часа, в условиях самой страшной в мировой истории диктатуры. Разве этого мало? Разве мы не показали этому мерзавцу из дворца Скаугун, что о норвежских рабочих нельзя вытирать ноги? Никто не утверждает, будто мы собираемся всегда отступать. Еще придет час, когда мы дадим им бой. Но давайте наберемся терпения, выждем более удачный момент.

Собравшиеся колебались. Они понимали, что и Олаф, и старик Асбьорн правы по-своему. И оба не кривят душой.

— Будем голосовать, — сказал Олаф.

У Вигго Ханстеена камень с сердца упал. Механический завод Ниланда пользовался авторитетом у рабочих Осло. И если они согласились девятого сентября в шесть утра выйти на работу, это много значит.

Вигго Ханстеен заторопился: предстоит побывать еще на многих других предприятиях. День короток. Завтра немцы могут перейти в наступление. Необходимо до завтра лишить их малейшего для этого повода.

Когда господа из окружения Тербовена собрались на вечернее совещание, у сенатора Отта были утешительные вести: руководство профсоюзов добилось, что с девятого сентября Осло снова заживет обычной жизнью.

— Вот сволочи, даже избить себя как следует не дадут!

— Почему это? — с ухмылкой полюбопытствовал рейхскомиссар.

Отт, который отвечал за неукоснительное исполнение постоянно растущих пожеланий рейхсминистра по вооружению и боеприпасам, сказал:

— Если они приступают к работе, все в порядке.

— Почему же? — повторил Тербовен.

Все непонимающе уставились на него.

— Приступить к работе — хорошее дело, избить кого следует — тоже хорошее дело, — проговорил он в нос. Наступила пауза: он явно наслаждался произведенным эффектом и глуповатыми лицами подчиненных. Наконец сказал:

— Объявим чрезвычайное положение, господа. Надеюсь, партайгеноссе Редис все подготовил.

— Когда? — Отт был в смятении.

— Завтра, — ответил Тербовен.

— Но ведь они в шесть начинают работать, у нас не будет повода, — попытался возразить Отт.

— В шесть — да. Но в пять они еще бастуют. Чрезвычайное положение вступает в силу в пять утра девятого сентября тысяча девятьсот сорок первого года. Мы ведь вправе это сделать, не так ли?

Откуда нам знать, что они решили в шесть приступить к работе? В пять утра партайгеноссе Фелис подымет кое-кого с постели, в семь мы проведем заседание трибунала СС к полиции группы «Норд», полчаса на всю процедуру, в восемь мы их расстреляем. И с полным правом. Есть ли предложения по списку, Редис?

Шеф СС так и просиял.

— Предложения! Сколько угодно! Начнем сверху. Лудвик Буланд, он уже у нас. Альф Оскар Мирер, крупный босс профсоюзов… Вигго Ханстеен, адвокат — вот им и защитник, ха-ха!.. И кое-какую рыбешку помельче. Наказывать одних боссов — противоречит нашему национал-социалистическому чувству справедливости: бастовали-то рабочие. Итак: члены производственных советов Асбьорн Рууд, Олаф Екерн, Рольф Викстрем…

— Хватит, — перебил его Тербовен. — Трое крупных, трое мелких. Довольно.

— Жаль, — скрипнул зубами Редис. — У нас большой список. Будем надеяться, они в ближайшее время снова объявят забастовку.

— Боже упаси, — тяжело вздохнул сенатор Отт.

Ровно в пять утра по радио Осло было объявлено о введении в столице чрезвычайного положения. И в ту же минуту Фелис приступил к арестам.

Еще не пробило восьми утра, как нацистское судилище вынесло шесть смертных приговоров. Тщетно указывал адвокат Вигго Ханстеен на то, что забастовка прекращена добровольно, на особые заслуги Центрального правления, в частности обвиняемых Викстрема и Ханстеена. Судей-эсэсовцев его аргументы только смешили.

Тербовен связался по телефону с шефом рейхсканцелярии, государственным министром Ламмерсом. Ламмерс не пожелал в столь ранний утренний час беспокоить фюрера из-за подобных мелочей, но поскольку он не знал, как Гитлер ко всему этому отнесется, посоветовал не перегибать палку. Условились расстрелять для начала двух осужденных. Тербовен на несколько секунд задумался. Защитник обвиняемых особенно подчеркивал отсутствие вины за самим собой и Викстремом. Это скорее всего доказывало противное. И отдал приказ расстрелять Ханстеена и Викстрема.

Утром 9 сентября 1941 года были расстреляны два норвежца. Вигго Ханстеен и Рольф Викстрем.

А четырех остальных «помиловали», приговорив к пожизненному тюремному заключению. Заместитель председателя профсоюзов Норвегии Лудвик Буланд так и не вышел живым из каторжной тюрьмы «Бранденбург».

Арне сел в ночной поезд, идущий до Конгсберга. Ему не терпелось скорее добраться до Рьюкана и предупредить друзей о возможной провокации.

В Бестуне в поезд вошли солдаты полевой жандармерии. Оба кармана пальто у него оттягивали «вальтеры» калибра 7,65. Он медленно опустил правую руку в карман и сжал рукоятку. Если его захотят обыскать, он будет стрелять, ничего другого не остается. На какие-то доли секунды перед его мысленным взором мелькнула Сольвейг, вспомнился Тор Нильсен, тяжелая вода, Бьорн, Олаф.

Он заставил себя отбросить все мысли о постороннем. Сейчас его ход, а какой игрок уступит свой ход другому?

Оба жандарма с собаками на поводках прошли мимо, едва удостоив его взглядом. Искали, наверное, немцев. Пальцы Арне медленно разжались и отпустили теплую рукоятку «вальтера».

18

В начале января, в ясный морозный день профессора Хартмана пригласили к сенатору Отту, где его ознакомили с положением, по которому производство тяжелой воды требовалось довести до тридцати семи тонн в месяц.

Хартман разразился нервным смехом.

— Тридцать семь тонн! Увеличить производство втрое! Какой фокусник это выдумал?

Отт пожал плечами. Пусть профессор сам разбирается. Воды в Норвегии больше чем достаточно, а тяжелая вода, как говорят эксперты, из нее и производится.

У Хартмана потемнело в глазах. «Нет! Скажи «нет», Гвидо Хартман! Не обагряй своих рук кровью! Пусть над самым смертоносным оружием работает кто угодно, только не ты. Только не ты, Хартман. Да… но тогда на твое место придет другой. И будет работать обстоятельно и тщательно. И каждые сутки из Веморка куда-то будут уходить ровно тысяча двести килограммов тяжелой воды. А тот, кто мог бы способствовать замедлению процесса, уйдет, уступив место безмолвному исполнителю — ибо ты не пожелал запачкать свои руки. Соучастие — это преступление. Неучастие — тоже преступление. Только первое преступление может обойтись Гитлеру и ОКВ ежемесячно в несколько тонн тяжелой воды…»

— Не будем себя обманывать, господин сенатор. Немедленное утроение производства невозможно. Вы ведь сами специалист.

— По судостроению! — перебил его Отт.

— Ну, вот видите. Пошли бы вы, например, к «Блому и Фоссу»[6] и сказали бы: «Уважаемые господа, прошу вас в феврале утроить тоннаж ваших судов». Да вас бы на смех подняли. И каждый сказал бы: «Ну, этот сенатор Отт в нашем деле ничего не смыслит…»

— Мой дорогой Хартман, — ответил Отт, — в Берлине многое из того, чем мы занимаемся, представляется в облегченном варианте. Кому и знать, как не мне. Я добываю здесь ежемесячно семьсот тонн меди, пять тысяч тонн серы и бог знает что еще. А нашему другу Шпееру все мало. Но вы, мой дорогой, уж как-нибудь поднатужьтесь и дайте столько, сколько они требуют. Этому почему-то придается необыкновенная важность. Слухами земля полнится…

Хартман кивнул.

— Так что я на вас полагаюсь, — закончил сенатор беседу.

От этой новости кое-кто из жителей Рьюкана похолодел, будто их ледяной волной из Рьюканфосса окатили. Никто из специалистов не знал ничего определенного, но все поняли, что немцы хотят резко увеличить производство на «Норск гидро». Хартман даже Нентвигу не сказал, в чем заключаются требования Шпеера, но тот и сам догадался, что требования будут максимальными. Соответственно большие величины были заложены и в основу его теоретических расчетов. Это всего лишь несколько дней оставалось в секрете от Эйнара Паульссона. Кнут Крог считал, что речь идет, очевидно о тридцати-сорока тоннах в месяц.

— Необходимо немедленно поставить об этом в известность Лондон, — сказал Арне, испуганный до смерти.

— Конечно. Но в Рьюкан прибыла машина пеленгаторов, так что из дома дядюшки Сольвейг передачи вестись не будут.

— Нет, мы должны поддерживать постоянную связь, — стоял на своем Арне.

Но переубедить Кнута ему не удалось. Он потребовал, чтобы передатчик постоянно переносили на новое место, чтобы была обеспечена его постоянная вооруженная охрана, чтобы были найдены надежные люди, которые сообщали бы о перемещениях машины с пеленгатором — тогда можно будет своевременно прекратить радиосвязь и успеть спасти аппаратуру. Для этого друзья нашли достаточно надежных товарищей. В ту же встречу они условились создать в Рьюкане подпольную вооруженную группу. Не сразу договорились лишь о том, кто будет командиром. Крог предложил конструктора Густава Хенриксена, который в свое время нарочно ошибся в расчетах диаметра электропровода. Арне протестовал: Густав всегда голосовал за консерваторов, можно ли на него положиться?

— Зато он служил в регулярной армии, лейтенант запаса. Война — дело людей со специальной подготовкой. Особенно в наше время. А если Хенриксен достаточно долго будет среди нас, он, может быть, о своих консерваторах забудет и думать.

Арне задумался. Помимо ближайших друзей конструктор был как-никак единственным человеком, сделавшим, что-то в пику нацистам.

— Придется мне обсудить этот вопрос с Йенсом. Нам вдвоем решить это трудно, — сказал он.

— Но тогда бургомистру придется отказаться от своих предубеждений против «игры в заговор».

Арне усмехнулся. Не ему одному придется пройти этот путь.

Ответственные лица в Лондоне были просто шокированы расшифрованной радиотелеграммой. Четыреста пятьдесят тонн тяжелой воды еще до конца этого года! Итак, гонка за бомбой действительно началась. Между Черчиллем и Рузвельтом уже прошли переговоры. Следовало объединить усилия англичан и американцев в этой области, с центром тяжести на исследованиях и испытаниях в Штатах. Лос-Аламос, американский атомный центр, рос как на дрожжах. Кто придет к финишу первым, проект «Манхэттен» или институт имени императора Вильгельма?

В любом случае в Рьюкане должно что-то произойти. Королевские ВВС настаивали на том, чтобы им поручили провести бомбардировку «Норск гидро». У летчиков были теперь развязаны руки. С началом войны против Советского Союза немецкая люфтваффе в основном передислоцировалась на Восточный фронт. Тщетно пытались люди из СОЭ доказать, что «достать» «Норск гидро» с воздуха невозможно. Генеральный штаб ВВС задумал выбросить десант. Поиски сильных, спортивных парней шли но всей армии.

Наконец-то тридцать четыре человека — так было задумано — отобрали. Молодцы из молодцов, ничего не скажешь. Отборная часть, элита. Итак, в мае 1942 года можно было приступить к операции «Фрэшмен».

Бургомистр Паульссон дал согласие на формирование подпольной группы в Рьюкане. И командиром действительно стал лейтенант запаса Густав Хенриксен. На первых порах в группу вошло шесть человек, а все ее вооружение состояло из одного пистолета: другой Арне Бё сунул в карман Кнута Крога.

В городе было спокойно. Командир машины с пеленгатором Киттлер время от времени проезжал по улицам города, особенно в ночные часы. Хенриксен знал толк и в пеленгаторах, как-никак прослужил целый год в роте связи. Он сразу сказал, что пеленгатор не возьмет сигналы, если вести передачу с гор, с Видды. Электрик Оле Берг решил это на всякий случай проверить. Из своей хижины всю ночь напролет передавал на разных волнах всякий вздор. Все члены подпольной группы, а также Йенс, Арне и Сольвейг наблюдали в городе за перемещениями пеленгатора. Однако «слухачи» никакого беспокойства не проявляли.

А у Оле Берга дел было по горло. Впервые за все время в ответ на переданные сведения последовало не обычное «принято» — Лондон ответил длинной телеграммой. В ночь с двенадцатого на тринадцатое мая предлагалось разложить опознавательные костры для планеров на восточной стороне Лангесьё. Условие: необходимо наличие полосы глубокого снега длиной метров в двести. Просили предоставить двух опытных проводников.

Члены военной группы — «Милорга» — с огромным трудом доставили в горы сухое дерево, бензин и факелы…

Утром двенадцатого мая члены «Милорга» отправились в Тинн, оттуда по шоссе зашагали по направлению к Лангесьё. У впадения в Тиннельв маленькой речушки свернули с шоссе. Пять километров поднимались в гору, шлепая по ледяной воде, чтобы замести все следы. Поздно вечером добрались до места. И только тут поняли, что все труды их напрасны. Небо над Хардангской Виддой затянули тяжелые облака, и ни о какой высадке десанта с планеров не могло быть и речи. Тем не менее прождали до четырех утра. Все зря. Бог погоды предпочел отложить битву за тяжелую воду на более позднее время.

Доктор Нентвиг позаботился о том, чтобы час ее приблизился. Он, как говорится, «вышел на золотую жилу», и обходился теперь без документации Эйнара Паульссона. Хартман с тревогой наблюдал за ежедневным ростом производительности каскадов высокой концентрации. Некоторое утешение, пусть и очень слабое, он получал от метода работы Алоиза Хартштейнера, который работал с придирчивостью часового мастера или ювелира: он предпочитал лучше по десять раз поменять деталь, чем допустить отклонение от нормы хоть на сотую миллиметра. И не позволял доктору Нентвигу вмешиваться в свои дела.

Но это ничего не меняло, в один прекрасный день из Веморка уйдет столько окиси дейтерия, сколько оговорено. А к концу года, чего доброго, месячное производство возрастет до тридцати тонн. Ни Эйнар Паульссон, ни Кнут Крог не знали, как быть. Оле Берг посылал через Атлантику радиотелеграммы, больше напоминавшие отчаянные призывы о помощи, но из Лондона отвечали только «аут» — «все поняли, спасибо».

Британская секретная служба снова потревожила своих агентов в Берлине. Агент разведки, служивший в шпееровском министерстве вооружений, сообщил седьмого июня, что накануне рейхсминистр Шпеер имел продолжительную беседу с Гейзенбергом. О результатах беседы ничего, к сожалению, не известно. Никто в Лондоне не мог догадаться, что переговоры эти ни к какому реальному результату не привели. Но заподозрили самое худшее. Поэтому королевские ВВС получили приказ вновь попытаться провести акцию, от которой совсем недавно пришлось отказаться.

В Рьюкане снова начали готовиться к встрече десанта. Но к этому времени снег на Хардангской Видде растаял. Несколько дней и ночей милорговцы убирали камни со сравнительно ровной площадки на плато у Лангесьё. Однако рассчитывать, что планеры сумеют здесь сесть без поломок, едва ли реально…

Они и не прилетели. Несильный восточный ветер не разогнал кучевые облака, которые сбивались к Видде со стороны моря.

19

Британский генеральный штаб выразил неудовлетворение действиями своих ВВС в операции «Рьюкан». Пять раз оперативная группа готовилась к прыжку в Норвегию, и всякий раз операцию приходилось откладывать из-за погодных условий. Генштабисты не могли скрыть своей досады. Их союзники, Советы, делали свое дело все более успешно, а здесь не удавалось провести даже столь незначительную акцию, не говоря уже о тяжелых ударах, полученных Англией на Тихом океане и на африканском фронте. Именно потому, что Гитлер крепко увяз в России, хотя и проник глубоко на ее территорию, было необходимо лишить немцев их последней, может быть, надежды — возможности создать бомбу, страшное «оружие возмездия». Королевские ВВС получили строжайший приказ не позднее ноября 1942 года без всяких объяснений и отговорок покончить с «Норск гидро». Руководство СОЭ вынуждено было безучастно наблюдать за пассивностью летчиков. А им как раз предстояла шестая попытка. Метеорологи предсказывали, что девятнадцатого ноября над Норвегией небо будет чистым. И снова электрик поднимался высоко на Хардангскую Видду, где из хижины давал морзянку в английский генштаб и принимал указания из Лондона. И снова наступили тяжелые, тревожные дни для людей Густава Хенриксена.

Были причины для волнений и у профессора Хартмана. Однажды он вернулся в свой номер в гостинице в непривычное для себя время, днем, и обнаружил на письменном столе женскую сумку. Любопытствуя, кому бы она могла принадлежать, открыл и, к своему удивлению, обнаружил в ней тщательно сложенные листки писчей бумаги с его записями, которые он прошлой ночью собственноручно швырнул в корзину. О своем открытии профессор не замедлил сообщить коменданту города, прекрасно понимая, к какому источнику ведут следы такого любопытства.

Детлефу Бурмейстеру удалось заставить Тору Хольмсен во всем признаться и, что еще важнее, уговорить никому не сообщать о состоявшемся разговоре. А затем профессор и комендант с видимым удовольствием составили в самых почтительных выражениях письмо-жалобу на имя фюрера, которое профессор подписал, а обер-лейтенант отправил с курьерской почтой.

Когда люди Густава Хенриксена начали утром девятнадцатого ноября свое нелегкое восхождение, над сверкающей снегом Хардангской Виддой вздымался светло-голубой небесный купол, чистый, без единого облачка. Говорливые воды прозрачного Тиннельва скатывались к большому озеру.

Милорговцы не могли знать, что в этот же час в тысячах километров отсюда пробил час величайшей из битв войны. Несмотря на буран и густой туман, части Юго-Западного и Донского фронтов двинулись в районе Сталинграда навстречу друг другу.

Гром этой битвы несколько дней спустя потряс весь мир, но сейчас двенадцать человек, шедших по ледяной воде, ни о чем не подозревали и чувствовали себя одинокими, как первые люди на земле.

На сей раз потрудиться им пришлось не слишком: все пространство Хардангской Видды было завалено снегом, его было даже больше, чем требовалось для удачной посадки планеров.

Бдительные рьюканцы не заметили, однако, того обстоятельства, что обер-лейтенант Дюррхаммер вот уже несколько дней как оборудовал себе в туристской хижине у Гаустара наблюдательный пункт. Из нее открывался прекрасный вид на Хардангскую Видду, обзор был полным. Предусмотрительность Дюррхаммера оправдалась довольно скоро. В час ночи дежурные заметили восточнее Лангесьё сигнальные огни и по радио сообщили об этом на ротный командный пункт. Сигнал общей тревоги, прозвучавший в городе среди ночи, ужаснул бургомистра Паульссона, Арне, Сольвейг, Кнута и Хенриксена. Через несколько минут весь гарнизон был уже поднят по тревоге и форсированным маршем покинул город.

Густав Хенриксен места себе не находил. Он все предусмотрел, только не возможность радиосвязи города с Виддой. Спасение он видел в одном: Сольвейг должна попытаться связаться по радио с Оле Бергом. Оле может успеть предупредить товарищей и британских солдат.

Тем временем по звонку Бурмейстера походным маршем вышел и гарнизон Тинна — чтобы взять десантников в клещи. Триста пятьдесят горных стрелков быстро сближались.

На ночных улицах гулко отдавался стук сапог сдвоенных патрулей. Машины с локаторами умчались в сторону Даль-Маэля, но в любой момент могли вернуться. Кнут посоветовал другу укрыться у шоссе на въезде в город, чтобы при появлении машин успеть предупредить Сольвейг. А Сольвейг, сумевшая незаметно проникнуть в башню дядюшкиного дома, беспрерывно посылала в эфир: «Вызываю «Куропатку», вызываю «Куропатку»!» Однако «Куропатка» не отвечала. У Сольвейг с непривычки болели пальцы, сигналы с каждым разом шли в эфир все медленнее. В тревоге и смятении прижимала она наушники — «Куропатка» не отзывалась.

Со своего импровизированного наблюдательного пункта Кнут услышал перепалку, немецкие слова перемежались норвежскими. Он осторожно приблизился. Жена пекаря Карлсона спорила о чем-то с немецким патрулем неподалеку от аптеки. Карлсон — один из немногих откровенных сторонников Насьонал Самлинг. Он выпекал хлеб и для немецких солдат. Ничего, пусть его супруга полается со своими друзьями.

И вдруг Кнут увидел, что к этой группе направляется еще один норвежец. Он услышал, как тот начал в чем-то убеждать часовых по-немецки. Эрлинг Лунде. Что этот хирдовский шпик делает ночью на улице? Лунде своего добился, госпоже Карлсон позволили постучать в дверь аптеки. Патруль удалился. Кнут не спускал глаз с Лунде. Прежде, чем продолжить путь, хирдовец огляделся по сторонам. Почувствовав себя в безопасности, он быстро зашагал в сторону дома Арвида Лундегаарда.

Только Кнут хотел последовать за ним, как из-за угла появился другой патруль, и ему пришлось прошмыгнуть в темный подъезд ближайшего дома. Боже, до чего же медленно они переставляют ноги, как мучительно тянется время! Кнут весь дрожал от внутреннего напряжения. Едва патруль скрылся из виду, Кнут сломя голову бросился к башне брандмейстера Лундегаарда. Этот хирдовец, наверное, уже там! Кнут заставил себя тихонько подняться по лестнице башни: если Лунде заподозрит, что кто-то его выследил, он пристрелит этого человека безо всяких раздумий.

Перед дощатой перегородкой Кнут остановился, прислушался к голосам, доносившимся изнутри.

— Я с вами никуда не пойду, можете меня убить здесь, — твердо проговорила Сольвейг.

— Мы расстреляем вас только после того, как узнаем, откуда у вас эта премилая игрушка. А может, и не расстреляем — если вы нам поможете сгрести всю компанию. Но пойти со мной вам придется.

— Никогда! По своей воле я никогда и никуда с вами не пойду. Убейте — и тащите куда угодно! — ответила Сольвейг по-прежнему твердым голосом.

Лунде пришел в ярость.

— Я изобью тебя до смерти, дрянь ты этакая! — заорал он.

Кнут рванул дверь на себя. В тусклом свете висящей под самым потолком единственной лампочки увидел стоящего к нему спиной шпика. Тот мгновенно оглянулся, и Кнут дважды выстрелил почти в упор. Пистолет Лунде упал на пол, что-то в его горле заклокотало, и он рухнул. Сольвейг испуганно прижала ладони ко рту, только бы не закричать!

— Последнюю пулю каждый оставит для себя, — прошептал Кнут, вкладывая в руки Сольвейг свой пистолет и поднимая оружие убитого.

Тихо. С улицы в башню не доносится ни звука.

— Ты должна продолжать вызывать их по радио, хотя это уже теряет всякий смысл.

Сольвейг расширившимися от страха глазами смотрела на закрывшуюся за Кнутом дверь, потом перевела взгляд на труп предателя, из-под которого вытекала струйка крови. Ее всю передернуло. Отвернулась и, превозмогая неизвестный ей дотоле страх, снова взялась за ключ передатчика.

— «Куропатка», ответьте. «Куропатка», ответьте!

Но «Куропатка» не отвечала.

Десять милорговцев торопились обратно в Рьюкан. Все удалось как нельзя лучше. Они разложили костры, и точно в назначенное время появились два тяжелых транспортных планера, которые уверенно пошли на посадку. Тем самым задачу свою милорговцы выполнили. Далее приказ гласил: немедленно возвращаться в город.

Они были почти у цели, когда едва не столкнулись с отрядом Дюррхаммера. Времени на размышления не оставалось. Один из них, самый быстроногий, побежал предупредить британцев, остальные же свернули с дороги и один за другим вскарабкались на скалу, отстоявшую от дороги метров на сто — сто пятьдесят.

Командир английской спецгруппы велел уходить обоим норвежцам-проводникам и милорговцу, принесшему тревожную новость. Он и его люди быстро подготовились к тяжелому, может быть последнему, марш-броску. У трех невооруженных норвежцев оставалось по крайней мере хоть какая-то надежда выйти к своим…

Англичане стали отходить на восток. Если что и может их спасти, то это переход через шведскую границу. Но на дороге, ведущей в Тинн, они попали под перекрестный кинжальный огонь выступившей из Тинна полуроты, которая перекрыла дорогу. Под пулеметным огнем в первую же минуту погибли двадцать шесть десантников. Восемь сдались в плен, рассчитывая на законы военного времени: они солдаты, в военной форме своей страны, это гарантирует им почетный плен… Когда рота Дюррхаммера соединилась с группой из Тинна, командиры совещались недолго. И восемь пленных были расстреляны, не представ даже перед военным судом.

Город спал неспокойным, тревожным сном — так обычно спят люди возбужденные или страждущие. Лишь немногие знали о происшедшей трагедии, оставившей навеки свой кровавый след на белоснежном снегу Видды. Милорговцы не знали куда себя девать от ощущения жгучего стыда и беспомощности. Для них все обошлось, смерть пролетела совсем рядом. Не ее близость страшна — все их усилия оказались тщетными, и кровь союзников была пролита напрасно.

Тем временем двое сильных мужчин тащили за собой сани, на которых лежал мешок с телом убитого предателя, по направлению к Оверланду, к небольшому озеру, достаточно глубокому, чтобы навсегда погрести в себе любую тайну. Сильный горный родник не давал озерцу замерзнуть до самых холодов. Темная вода озера молча приняла утяжеленный камнями мешок. Незамеченные никем, Арне и Кнут вернулись в Рьюкан еще затемно. Дружба и доверие между ними обрели в эту ночь новый, им одним известный смысл.

На Видде поднялся ветер. Потеплело, снежинки так и закружились в хороводе. Они замели предательские следы двенадцати мужчин, прошедших здесь этой ночью из Лангесьё в Веморк. Сначала их сердца были исполнены надежды, а потом — печали.

Унтерштурмфюрер Книппинг целый день прождал своего переводчика. Довод Зенфа, что тот лежит, наверное, где-нибудь пьяный, возымел свое действие, но не надолго. Хозяева пивной видели, как Лунде ушел вскоре после сигнала тревоги. А больше никто его не встречал.

Книппинг пошел к коменданту. У Бурмейстера мелькнула дерзкая мысль: Лунде — шпион. Раз он следит за профессором Хартманом, то почему бы ему не оказаться английским разведчиком? Сигнал общей тревоги должен был дать ему понять, что десант англичан незамеченным не остался. Что такое допрос в гестапо, ему отлично известно. И если на допросе у одного из пленных англичан (а в том, что пленные будут, Бурмейстер ни секунды не сомневался) выбьют имя Лунде, то… Выходит, исчезновение Эрлинга Лунде вполне объяснимо.

И почему все это свалилось на его, Книппинга, голову? Бурмейстера так и подмывало бросить прямо в лицо гестаповцу обвинение в непроходимой тупости и укрывательстве шпиона. Но в последнюю секунду он сдержался. Письмо профессора Хартмана плюс исчезновение Лунде наверняка сломают Книппингу шею. Поэтому лучше изобразить сочувствие и понимание. Он позвонил Дюррхаммеру и приказал начать поиски переводчика. Выборочные расспросы гестаповцев не могли не привести к тому, что о случае с Лунде узнал весь Рьюкан. После полудня к гауптшарфюреру Зенфу явился толстяк Карлсон и рассказал о ночном столкновении его жены с Лунде. После этого Книппинг ничуть не сомневался, что Лунде стал жертвой преступления. Не вдаваясь в дальнейшие расспросы, приказал арестовать наугад десять мужчин с той улицы, где была аптека.

Йенс Паульссон бросился к коменданту города. В присутствии бургомистра Бурмейстер выразил протест против проведенных арестов.

Но на сей раз Книппинг не дал себя запугать. А обер-лейтенанту это только на руку: чем больше гестаповец разоряется, тем хуже будет его положение, когда все всплывет на свет дня. Бурмейстер направил в штаб фон Фалькенхорста специального курьера. В письме он обвинял руководителя службы безопасности в Рьюкане в отсутствии бдительности и просил главнокомандующего группы войск «Норд» отдать приказ о широкомасштабном розыске скрывающегося английского шпиона Эрлинга Лунде. Подполковник Крумбигель собственноручно передал это послание адъютанту рейхскомиссара. Тот сделал недовольную мину. Имя обер-лейтенанта Детлефа Бурмейстера в высших кругах рейхскомиссариата положительных эмоций не вызывало. Однако когда на другой день самолетом из Берлина прибыл приказ из рейхсканцелярии, требовавший строжайшей проверки методов работы гестапо в Рьюкане (копия письма профессора Хартмана прилагалась), судьба Лотара Книппинга была предрешена. Разбушевавшийся Фелис приказал Книппингу немедленно отправиться на фронт, пусть кровью искупит свои ошибки. В те дни окруженные под Сталинградом войска особенно нуждались в подкреплениях.

Три дня спустя исполняющий обязанности шефа гестапо в Рьюкане гауптшарфюрер Зенф передал бургомистру двадцать приказов о поимке бежавшего преступника с указанием всех его примет. Разыскивался скрывающийся где-те агент английской спецслужбы, предатель родины Эрлинг Лунде. У Йенса Паульссона голова пошла кругом, он не понимал больше, на каком свете живет. Но приказы эти велел развесить. Это был первый случай, когда выполнение поручения гестаповца ему не претило.

20

Декабрь принес тревожные новости из Штатов. Среди физиков Чикагского университета прошел слух, что подчиненные Герингу эскадры люфтваффе готовятся к налету на этот крупнейший центр пищевой промышленности США. При этом должно было быть сброшено несколько десятков тонн радиоактивной пыли. Источник этого исходившего из английских кругов слуха так никогда и не был расшифрован, но истинность его сомнениям не подвергалась. Профессор Нарвестадт узнал о готовящемся налете от одного из профессоров металлургического факультета Чикагского университета и не замедлил сообщить об этом государственному министру Нигаардсволду.

Провал высадки в Лангесьё словно кипятком ошпарил генштаб королевских ВВС. Доклад премьер-министру Черчиллю был выдержан в тишайших тонах и самых осторожных выражениях. Но так или иначе королевским ВВС пришлось отказаться от проведения операции «Норск гидро».

Макферсон провел подробнейшую консультацию с Нарвестадтом. Для него было крайне важно отобрать для операции «Ласточка» не просто самых смелых и выносливых, но и наиболее подготовленных в научно-техническом отношении курсантов. Командование СОЭ назначило командиром группы майора инженерных войск, инженера-строителя Харальда Хаммерена, включило в нее лейтенантов Халвора Вармевоолда и Тора Нильсена, а также сержантов Йона Скинндалена и Килла Сиверстадта. До начала операции «Ласточка» оставались считанные дни.

И вот наступил назначенный день. Три «джипа» мчались к аэродрому, когда темно-серый четырехмоторный бомбардировщик уже запустил двигатели, прогревая их. «Джипы» остановились перед самым самолетом.

— Чертовски тяжелая работенка, ребята, — напутствовал их Макферсон. — И если кто хочет обязательно вернуться, пусть лучше сразу остается. Вернуться обратно — это значит пробиться обратно. И только после выполнения задачи. Умирать всегда тяжело. И обидно. Но потому-то мы вас и посылаем, чтобы из-за бомбы Гитлера не погибли миллионы людей. Конечно, умирать противно и в одиночку. И хуже всего — в подвалах гестапо. Пусть эти штуки спасут вас в случае чего от самого страшного.

С этими словами комендант передал пятерым десантникам по капсуле. Они уже знали, что́ в капсулах. Раскусишь ее, и смерть наступит через несколько секунд. Хотя с виду совершенно безобидная штуковина. Каждый из них молча спрятал капсулы в карманах комбинезонов.

Самолет легко оторвался от взлетной полосы, быстро набрал высоту и взял курс на восток. У люков были расставлены мешки и специальные контейнеры. В них все необходимое для длительного пребывания в местах безлюдных и негостеприимных: сменная теплая одежда и белье, спальные мешки, продовольствие. А кроме того оружие, боеприпасы, радиопередатчики, карты аэрофотосъемки и другое специальное снаряжение. Было предусмотрено почти все, вплоть до вынужденного пребывания в городах или деревнях — имелись и элегантные костюмы, и простое крестьянское платье. Не было недостачи в деньгах и самого разного рода документах. Люди, готовившие их к выброске, предусмотрели все.

Самолет летел над самим Северным фьордом. Все прильнули к иллюминаторам, не отрываясь глядели вниз. Норвегия, родина! Но в эти первые пять минут они ничего внизу разглядеть не могли. Пушистое море облаков в призрачном освещении луны — и ничего больше.

Лицо Харальда Хаммерена как-то сразу осунулось, посуровело. Тор Нильсен подсел к нему, принялся уговаривать: он здешние места наизусть знает, готов прыгать вслепую. Хаммерен прошел в кабину к летчикам, чтобы посоветоваться с первым пилотом. Но тот его и слушать не стал. У него приказ: выбросить группу нацеленно, по возможности в ста метрах восточнее Лангесьё.

— У нас очень важное задание, — продолжал настаивать Хаммерен. Но пилот не уступал.

— А мы туристов вообще не катаем, — отрезал он.

— У нас приказ… — повысил голос майор.

— Когда последний из вас выпрыгнет из самолета — приказывать будете вы. И будет действовать приказ, отданный вам. А пока действует тот, что получил я! Возвращаемся на базу.

Самолет был совсем близко от того места, где несколько бодрствовавших мужчин вслушивались в звуки молочно-белой ночи. Горы словно завернули в вату. Однажды им даже показалось, будто они услышали приглушенный шум моторов самолета, но никто не был в этом уверен. Они уже привыкли проделывать этот тяжелый и опасный путь безрезультатно. Вот и на сей раз, пожав плечами, отправились восвояси.

Если верить календарю, сегодня — полнолуние. Последнее полнолуние 1942 года. Скоро в «Норск гидро» сядут за столы, чтобы без всякого веселья встретить наступающий год.

Этой же ночью Тора Хольмсен разорвала на полосы свою ночную рубашку, скрутила из них веревку и повесилась в своей камере на трубе под потолком. После месячного заключения в тюрьме на Викториа-террас она устала от всего, устала от жизни и бесконечных побоев, которыми ее награждали за то, что она якобы не желала сказать, кто помимо Эрлинга Лунде состоял на службе Сикрет интеллидженс сервис. Поначалу она восприняла это как ужасное недоразумение, которое вот-вот прояснится. Никакой Эрлинг не агент, и никуда он, конечно, не бежал. Но он не возвращался, чтобы спасти ее своими показаниями. И господин унтерштурмфюрер не появлялся, а ведь ему-то должно быть известно, в какой беде оказалась несчастная Тора Хольмсен…

Сотрудники главной квартиры СД в Норвегии отлично знали, почему не появляется унтерштурмфюрер Книппинг. Он, расстрелянный, лежал в безымянной могиле километрах в трех от норвежской столицы. Для них партайгеноссе Книппинг был несомненной, пусть и невольной, жертвой, запутавшейся в сетях шпионской пары — Торы Хольмсен и этого негодяя Лунде.

21

Слушать радио снова стало приятно. А то, что это запрещено и мало кому вообще доступно — большинству пришлось свои приемники сдать, — удовольствия не портило. Йенс Паульссон стал постоянным слушателем московского радио. Какой смысл получать самые интересные новости и сообщения из Сталинградского котла через лондонское радио, из вторых рук. А между прочим, похоже на то, что исполнится его политико-стратегическая мечта. На востоке русские колотят немцев, а на севере армии как бы вмерзли в землю. Однако внутренне Йенс Паульссон за эти годы сильно изменился. Красная Армия перестала быть просто фигурой на шахматной доске его желаний, которая делала свои ходы ради его удовольствия. Слишком много этой армии пришлось выстрадать, а теперь она побеждает в сражениях, воспеть которые героическими песнями из «Эдды» — все равно что пропеть детские считалки.

И кто бы мог подумать, что радостные вести придут в эту новогоднюю ночь с востока?

А для обер-лейтенанта никакой радости с востока не пришло, и вообще для торжества не было никаких оснований. Комендант города решился на то, на что права не имел: тоже отыскал в эфире радиостанцию, передачи которой начинались со слов «Говорит Москва!»

Бог свидетель, безрадостные это сообщения, любой, самый удачный застольный тост начнет горчить, когда вспомнишь об этих труднопроизносимых названиях далеких городков и населенных пунктов, которые, если верить московскому радио, русские «освободили от оккупантов». Фриче[7] всегда называл такие бои «ожесточенными оборонительными боями», в результате которых большевики несут чудовищные потери. Как быть? Жизнь здесь, в Рьюкане, вполне сносная, если отвлечься от полярной ночи. Но его направил сюда, чтобы обеспечить производство тяжелой воды. Достаточно ли производится ее сейчас, когда рейх сражается за свое тысячелетнее существование?

По широким долинам катит с Востока

С мечами и топорами

Страшный поток.

Это слова прорицательницы из «Эдды», и поток этот принес азиатов. И никого не спас «Мьёльнир», волшебный молот Тора. «Но мы получим куда более мощный молот, — думал Бурмейстер. — И когда он окажется в руках фюрера, мы сокрушим этот страшный поток».

Сначала Гвидо Хартман счел, что праздничный визит коменданта города всего лишь проявление его сентиментальности. Хочется посидеть при свечах, мысленно воспаряя к приятным воспоминаниям детства, к настроению, навеваемому песенкой «Тихая ночь, святая ночь» — и кажется, нет в мире ни страданий, ни войны, и забываешь, что «час спасения» отнюдь еще не настал.

Детлеф Бурмейстер разочаровал профессора. Вежливо поздравив профессора с наступающим Новым годом, перешел к сугубо деловым вопросам: необходимо как можно скорее достичь уровня производства окиси дейтерия, намеченного на конец весны. «Этот комендант города ни капельки не лучше, чем любой другой его пошиба. Вся его воспитанность и благоразумие — маска, он обуян жаждой власти. Дайте, дескать, фюреру бомбу, господин профессор, вы же человек высшей, германской расы!»

В этот миг Гвидо Хартманом овладело страстное желание не быть представителем этой расы, ему мучительно хотелось бросить в лицо всем этим Бурмейстерам, Оттам, Шпеерам и Гитлерам: «Плевал я на германское происхождение, называйте меня хоть цыганом, хоть большевиком, только не причисляйте меня к своим клевретам!»

Однако, взглянув на Бурмейстера, сразу осознал всю бессмысленность такого поступка. На что он мог рассчитывать, кроме полного непонимания? Куда умнее и предусмотрительней наморщить лоб и сказать: «Разумеется, разумеется, господин Бурмейстер, мы делали и будем делать все, что в наших силах».

Бурмейстер расслышал в словах профессора скрытое сопротивление; а вполне возможно, тот просто хотел поставить его, Бурмейстера, на место. В этих ученых господах чересчур много гонора, что особенно отчетливо обнаруживается, когда кто-то пытается поправить их там, где они считают себя единственно сведущими людьми. Мысль о том, что у профессора могут быть политические мотивы противиться наращиванию темпов, Бурмейстеру и в голову не пришла. К обострению отношений он отнюдь не стремился и в какие-то несколько секунд снова превратился в любезного компанейского человека, каким он не без оснований повсюду и слыл. Жестом фокусника выудил из кармана шинели бутылку «божоле», и когда они пригубили по первому бокалу, в комнате действительно возникло праздничное настроение — пусть и на несколько минут. Бурмейстеру хотелось бы, чтобы оно продлилось как можно дольше, как бы олицетворяя немецкое единство духа, столь необходимое в такие непростые времена; однако Гвидо Хартман был, что называется, наглухо застегнут и ничуть не расчувствовался. Нет, этот человек, сидящий напротив, этот гибрид из «Эдды», Библии, банковского счета и снобизма — нет, он не чета ему, пожилому честному физику.

— А что, если «томми» возьмут и расколошматят наш ящик? — грубо прервал благоговейную тишину Хартман.

Бурмейстер улыбнулся.

— Дорогой господин профессор, — проговорил он. — У наших двоюродных братьев англосаксов никакой серьезной идеи для ведения войны нет, и воюют они исключительно из-за денег. В «Норск гидро» они вложили порядочную сумму. И сейчас, когда они рассчитывают, что русский Иван перетаскает для них все каштаны из огня, они мечтают вернуться в «Норск гидро», до которого ни один снаряд не долетел и на который ни одна бомба не упала. Генерал Мюллер не без умысла прислал нам двадцатимиллиметровые зенитки. Калибр 8,8, по его мнению, здесь не нужен.

Хартман кивнул. Но если все обстоит именно так, то это значит: Гвидо Хартман, помощи тебе ждать неоткуда, и если необходимо что-то сделать, кроме тебя никто этого не сделает.

В клубном помещении спецшколы № 4 Харальд Хаммерен произнес, поднимая стаканчик виски:

— Надо поскорее сделать то, что пора было сделать давно. И кому же на это пойти, как не нам! Скоол, друзья, за удачу!

Молодые люди вскочили:

— Скоол! — выдохнули они.

Все остальное майор Хаммерен сказал за них.

Хаммерен знал, что Лондон ему мешать не станет. Напротив, военный кабинет поторапливал. В штабе СОЭ майор Хаммерен добился, чтобы на сей раз они действовали без прикрытия друзей из Рьюкана. Ему и его людям просто стыдно перед милорговцами, которые уже раз шесть с риском для жизни выходили для их встречи в горы. Кроме того, без предварительной договоренности группа не зависит от абсолютно точного места и времени десантирования. В одну из ближайших полнолунных ночей все должно получиться.

22

Тор Нильсен прыгнул первым. В первые секунды свободного падения перехватило дыхание — воздух, словно лед. С чувством облегчения ощутил рывок раскрывшегося парашюта. Под ним, метрах в трехстах, мерцающее искристым снегом безмолвие Хардангской Видды. Пока что в тишине еще слышится жужжание моторов Виккерса. Оно становится все менее и менее различимым. Но пятеро парящих между небом и землей прислушиваются к этому пропадающему звуку. И каким бы он ни был слабым, едва уловимым, для них он равнозначен рухнувшему мосту, который соединял их с теплом и надежным кровом, ярким светом, музыкой, горячим чаем, дружеской компанией. Впереди — холод, ночь и смертельная опасность.

Приземлившись, Тору пришлось порядочно повозиться, чтобы собрать раздувшийся на сильном ветру парашют. А вот и его друзья, они опустились совсем рядом. Выходит, все сошло как нельзя лучше, и «Ласточка» вернулась в Норвегию гораздо раньше, чем имеют привычку прилетать первые птицы весны.

— Итак, следопыт, где же мы? — спросил Харальд Хаммерен, когда они все наконец собрались.

Тор огляделся.

— Пилот сказал: «Конечная, всем выходить!» Поэтому я предполагаю, что мы на Хардангской Видде.

— А не на Северном полюсе, например. Весьма утешительно. Но если я правильно усвоил уроки географии, то Хардангская Видда — это четыре тысячи квадратных миль. Недурно было бы сориентироваться поточнее, — поддел его Хаммерен.

— К сожалению, не припоминаю, чтобы я тут играл в прятки. А нет ли здесь где-нибудь указателя: «До гостиницы «К вашим услугам» — пять минут хода»?

И действительно, они прошли каких-то метров триста-четыреста и наткнулись на хижину, которую за отсутствием ключа открыли топором.

Легли спать, не принимая никаких мер предосторожности. В этой глуши им ничто не угрожало. Видда — свободная территория, часть Норвегии, которая благодаря своим исключительно суровым природным условиям фашистам не поддалась.

Они уснули так крепко, что даже не заметили, какой бешеный ветер поднялся.

Буран бушевал три дня и три ночи. Хижина кряхтела и стонала под порывами ветра. Четверо мужчин, никогда прежде в этих местах Норвегии не бывавшие, безо всякой радости познакомились с капризами здешней природы. Хорошо еще, что они в укрытии, в тепле, сыты и здоровы. Но что ждет их? Халвар, искавший на полках стеариновые свечи, наткнулся на «дневник хижины», на первой странице которой были обозначены ее координаты. Теперь они знали, где находятся. Только и оставалось, что покачать головой. Они приземлились в ста тридцати пяти километрах от Рьюкана, неподалеку от Скрипенватна.

Когда буря утихла и они выбрались из хижины, то оказались в совершенно незнакомом для них месте: высоченные снежные холмы исчезли, зато намело и насыпало целые горы. Перепуганные не на шутку, они принялись искать спрятанные трое суток назад контейнеры и ящики. Поиски заняли целый день.

— Если так будет продолжаться, мы увидим шпиль церкви не раньше, чем русские успеют занять Берлин, — ругался Хаммерен.

Прошел все-таки еще целый день, пока они двинулись в путь. И хотя они оставили все, без чего в крайнем случае можно было обойтись, каждый из них нес тяжелую поклажу. Оружие, взрывчатка, электрические взрыватели, провиант, спальные мешки, патроны в каждом кармане. Тем не менее им удалось поддерживать вполне приличный ход, умело смазанные лыжи скользили легко.

Тор, шедший впереди, вдруг остановился и указал на какую-то точку на равнине, которая несомненно с ними сближалась. Взяв бинокль, он разглядел, что это мужчина, тянущий за собой тяжелые длинные санки. Он шел прямо им навстречу, и его наверняка удивит присутствие пятерых незнакомцев в этом районе Видды.

Путник до смерти перепугался, увидев вдруг направленные на него дула автоматов. Солдаты? По заснеженным комбинезонам не определишь, какой они армии. Говорят по-норвежски. Ну, и что из того? Хирдовцы, накажи их господь, тоже норвежцы. Он подстрелил олениху. А вдруг заподозрят, будто он снабжает продовольствием скрывающихся в горах противников режима? Или, наоборот, что он браконьер?..

Хаммерен не знал, на что решиться. Человека, верного НС[8], нельзя отпустить, как нельзя расстрелять честного норвежца. Как бы выяснить поточнее, кто перед ними? Он решил идти напролом.

— Вы член Насьонал Самлинг?

Тот испуганно съежился.

— Вступить я пока еще не вступил. Но сочувствую, — проговорил он.

— Это каждый о себе может сказать, — проворчал Хаммерен. Тогда тот начал уверять, что давно поддерживает партию Квислинга. Йон Скинндален прошептал:

— Шлепнуть его, и дело с концом!

Однако Тор Нильсен сомневался — слишком уж испуганным выглядел этот человек.

— Слушайте меня внимательно, — начал он. — Судя по вашему удостоверению, вы из Удвала. Мы пошлем сейчас туда человека, и он выяснит, действительно ли вы поддерживаете Квислинга. Если это не подтвердится, вас ничто не спасет.

Пленный испуганно забормотал:

— Не можете вы этого сделать, нет. Знаете, сколько у меня там завистников, врагов… И каждый захочет мне подложить свинью. «Этот — и член НС? Нет, это просто курам на смех» — вот что они скажут. И все только потому… Ну, вы сами знаете, какие бывают люди…

— Назовите одного или двоих, кто подтвердит ваши слова, — продолжал допытываться Тор Нильсен.

— Все они одним миром мазаны, все из одного теста, — причитал удвалец.

Солдаты заулыбались.

— А старик — хитрец, — сказал Хаммерен Тору и повернулся к пленному. — Ты еще не забыл, как выглядит мундир солдата короля? — при этом он расстегнул комбинезон.

Удвалец от удивления разинул рот. Он даже собственным глазам боялся поверить.

— Давайте прочтем ему кое-что из вчерашней газеты, — предложил Халвор и достал из кармана сложенную в несколько раз «Таймс».

— Боже мой, — всплеснул тот руками, — я не раз слышал уже о людях из ЮК, но не верил, что они в самом деле существуют…

— Кто они такие, «люди из ЮК»?

— ЮК — Юнайтед Кингдом[9]. Так у нас называют тех наших, которых забрасывают из Англии, — объяснил им удвалец, удивленный тем, что им, настоящим юковцам, об этом ничего не известно.

— Вот как? В ваших местах о них говорят?

— А то нет! Везде! Жаль только, у нас в Удвале мне ни один из них не встретился.

Майор отвел обоих лейтенантов в сторонку.

— Что будем делать?

Сумеет ли удвалец никому не проговориться об этой встрече? А если и расскажет кому, не распространится ли это известие за пределы Удвала?.. Так они ни на чем и не сошлись. Расстрелять? Не может быть и речи. Отпустить? Опасно. Хаммерен решил взять его с собой. Как пленного, что ли.

— Будем надеяться, мы не каждый день будем брать таких пленных, — вздохнул Халвор Вармевоолд.

Удвалец ничуть не противился тому, что ему было уготовано судьбой.

— Мою олениху вместе съедим, — сказал он и не без гордости: выходит, и он внесет свой вклад в снабжение королевской норвежской армии.

Уже за полночь, а они все шли и шли. Удвалец обещал привести их к еще одной хижине. Она оказалась обжитой, дров припасено достаточно. Удвалец оказался превосходным поваром — мясо жарил просто мастерски. А так как гости выложили сушеные фрукты и сварили душистый чай, пиршество вышло на славу.

На оставшуюся часть ночи они выставили часового — из-за удвальца.

— Так у нас ничего не выйдет, придется его все-таки отпустить, — прошептал Тор на ухо Харальду Хаммерену.

Утром Килл Сиверстадт сел за передатчик и начал что-то выстукивать.

— Слушай меня внимательно, — обратился майор к пленному. — Мы передали сейчас твои данные в Англию. Руки у короля длинные. И если вздумаешь дурить, тебя достанут.

Удвалец поклялся всем святым, что будет нем как могила. Дав ему еще несколько пачек чая и шоколада, отпустили.

Решили пройти за этот день восемьдесят километров. Тогда они окажутся вблизи Ваэра, родины Тора Нильсена. После недолгого отдыха Хаммерен послал Вармевоолда и Сиверстадта обратно, на место приземления, где оставались еще контейнеры с нужной аппаратурой и мешки с гражданским платьем. А Тор Нильсен ждал наступления темноты, чтобы спуститься в Рьюкан. Пешеходу, не соблюдавшему особенных предосторожностей, требовалось для этого примерно пять часов. Хаммерен приказал, чтобы к рассвету Тор вернулся, хорошенько в Рьюкане осмотревшись.

Когда постучали в окно, Арне Бё испуганно вскочил с постели. Приблизившись к двери, спросил, кому это он понадобился в столь поздний час.

— Арвид Ларсен из Нотоддена, — прошептали снаружи.

— Боже мой, Тор!

Тор не стал терять времени на долгие приветственные церемонии.

— Время — деньги, и даже дороже! Как обстоят дела?

Арне в нескольких словах обрисовал положение в городе и на комбинате. При этом ему снова пришло на ум, что при всех своих усилиях добились они сравнительно немного. И он не стал этого скрывать. Лейтенант с ним не согласился. Информированные круги считают, что рьюканцы держались молодцами. Особенно его порадовало существование военизированной дружины Густава Хенриксена.

— То, что мы задумали, без вашей помощи осуществить не удастся. И тем не менее мы постараемся как можно реже прибегать к ней. Важно не только выполнить приказ, важно и то, что за этим последует. Нацисты с ума спятят от ярости.

— Могу себе представить. Но никто из нас не пожелает оказаться норвежцем хуже, чем любой из вас.

Тор согласно кивнул.

— Тогда до завтра. В это же время. Я думаю, пригласим бургомистра, Хенриксена и Крога. Придут?

— Крог — нет. Он по-прежнему не участвует ни в чем, о чем знают другие. Я его единственное доверенное лицо. Ну, и Сольвейг еще в курсе дела. А в глазах Йенса Паульссона он наполовину квислинговец. Придется для него придумать особое поручение. Он на все пойдет, жизни своей не пожалеет.

— Золотой парень! Итак, Кнут Крог у нас в резерве главного командования. Согласны? Еще кто?

— Кроме Кнута? Сольвейг!

Тор наморщил лоб.

— Что же, пусть будет и девушка, — сказал он наконец.

— У этих агентов секретных служб нет ни малейшего понятия о конспирации. Являются к самому видному подпольщику и обсуждают в его квартире подробности готовящейся операции, — возмущался Кнут Крог, выслушав рассказ Арне.

— А что им оставалось делать? — возразил Арне Бё.

— Что угодно, только не это. Достаточно гестапо установить слежку за одним-двумя из ваших, и все вы окажетесь в западне. Ты хорошо знаешь, кто живет напротив твоего дома?

— Еще бы!

— Квислинг тоже был убежден, что из дома напротив ему ничего не угрожает.

— Я тебе не Квислинг.

— То-то и оно. Если он попадется, мне не жалко. Нет, Арне, пораскинь-ка мозгами. Неужели во всем Рьюкане не найдется более укромного места, чем твой дом? Например, помещение конторы по уборке улиц. Там целый день полно народа. И оттуда твой лейтенант может выехать хоть на снегоуборочной машине. Места удобнее не придумаешь.

Прекрасная мысль, тем более что руководитель этой городской службы — один из достойнейших граждан Рьюкана.

Арне пошел предупредить Хенриксена. А бургомистр все равно освободится только после работы.

Часы на башне церкви святого Марка не пробили еще часа ночи, когда в помещении конторы по уборке Рьюкана появились Арне с Тором Нильсеном. Бургомистр и Густав Хенриксен уже сгорали от нетерпения. Арне, памятуя о вчерашнем, хотел было сократить ритуал приветствий до минимума, но лейтенант остановил его.

— Не беспокойся. У меня сегодня, можно сказать, отпускное свидетельство. Сигнал «общий сбор!» через двадцать четыре часа.

И попросил Густава Хенриксена доложить о военной ситуации в городе. Конструктор обладал обширной информацией. Разложил на столе крупномасштабную карту Рьюкана с множеством специальных обозначений. Имелись данные о месте проживания чуть ли не каждого немецкого солдата, если они не размещались в казарме — не говоря уже об офицерах, а также сведения о вооружении, количестве мотоциклов и автомобилей. Затем Хенриксен выложил на стол схему примерного движения патрулей по улицам Рьюкана, особенно отметив при этом, какую неоценимую помощь в составлении этой схемы оказала ему Сольвейг Лундегаард. Столь же, если не более, подробные схемы были у Хенриксена по всему комбинату и обеим электростанциям. Обозначены посты немецкой охраны, вышки с прожекторами и сферой их досягаемости, примерная протяженность минных полей, рвы и рогатки, сигнальная система оповещения и тревоги.

— Чистая работа, — похвалил лейтенант, и Йенс Паульссон довольно кивнул. Затем Нильсен изложил свой план. Всю операцию проводит «Ласточка». Ни один из местных жителей привлекаться к ней не будет. Помощь потребуется лишь в случае частичной неудачи или провала. Потребуется только один помощник: электрик у главного энергопульта. На короткое время необходимо отключить свет, чтобы нельзя было дать сигнал тревоги.

— А мне во всей этой истории какая отводится роль? — спросил Йенс Паульссон.

Тор улыбнулся.

— А вы обеспечьте себе безукоризненное алиби, если не предпочтете ненадолго отправиться в Швецию.

— Разве там есть нехватка в бургомистрах?

— Там — нет. А здесь? — После этих внешне безобидных фраз все на несколько минут умолкли, ушли в себя, собираясь с мыслями. Каждый из них отдавал себе отчет, что все это хорошо: собраться в кругу соратников и единомышленников для обсуждения готовящегося удара по врагу. Только какой силы будет ответный удар?

— Итак… что же… кто уйдет первым… и куда? Так будет вернее, поверьте мне, — как бы советовался с рьюканцами Тор Нильсен.

Ему ответил Густав Хенриксен:

— Дорогой наш юный друг, ответ наш стар как мир, ему тысяча лет и даже больше:

Трусливый человек рассчитывает прожить вечно,

избегает мужских ристалищ.

Но однажды рухнет и его мир.

Иногда неплохо вспомнить о мудрости предков. Из нас не уйдет никто…

В квартире Сольвейг Арне уже поджидал Кнут Крог, и они втроем незамедлительно направились в условленное место. Сольвейг приготовила большой термос чая, завернула в бумагу сахар и не забыла даже чашки, при виде которых Тор Нильсен не удержался от замечания: видит бог, совместно с женщинами воюется легче. Арне, которого Кнут успел по дороге посвятить в суть назревающих событий, сразу перешел к делу:

— Что и как вы намерены взорвать?

Тор Нильсен достал схему установки высокой концентрации. Он с улыбкой указал на пометки Лейфа Нарвестадта: против каждой «невралгической» точки установки — необходимое количество взрывчатки.

— Бумага рисовая, съедобная. В самом крайнем случае придется проглотить, — объяснил Тор.

Кнут ухмыльнулся.

— Бумага! Вот именно, только и всего. Благодаря стараниям господина доктора Нентвига установка имеет сегодня совершенно иной вид. И этих своих точек, лейтенант, ты сегодня обыскался бы.

Тор прикусил губу. Об этом никто не подумал. Кнут достал из кармана сложенный лист бумаги.

— А вот как выглядит установка сейчас. И поскольку я в статике разбираюсь неплохо — проработал пару лет в лаборатории одной динамитной фабрики — дал себе труд подсчитать, где ее самое уязвимое место. Откуда нам знать, когда и с чем в руках вы здесь появитесь? Поэтому я и разработал свой план-самоделку. Прошу особенно не придираться, я ведь вообще-то строитель, а не подрывник.

Ни Тор, ни Арне не произнесли ни слова в ответ. Но думали они примерно об одном и том же: какой это человек! Играет роль холодного циника, а сам принимает любую боль куда ближе к сердцу, чем большинство из них; притворяется всезнайкой и педантом, а сам к одному стремится — закрыть все дыры, которые, не будучи закрытыми, открывают дорогу прямо в ад; держится высокомерно, но лишь для того, чтобы не слышать на каждом шагу излишних слов благодарности.

Чтобы прервать неловкое молчание, Сольвейг спросила:

— У каждого есть чем заняться. А мне чем прикажете?

Мужчины переглянулись. Тор Нильсен смущенно ответил:

— Господь свидетель, это дело не для женщин.

Сольвейг перевела взгляд на Арне и Кнута. И прочла на их лицах согласие со словами лейтенанта.

Это обидело Сольвейг до слез.

— Каждый надеется, что все пройдет как по писаному. А если произойдет что-то неожиданное? А если кого-то ранят — куда его?.. Кто его доставит на надежную квартиру? И кто станет за ним ухаживать?

Мужчины опустили головы — что тут возразишь? Сольвейг же продолжала:

— На обратном пути вам придется обойти Ваэр. И вы подойдете к треугольнику Королевская дорога — Ваэрский ручей — Маанэльв. Именно туда вам придется нести своего раненого или раненых, если они, не дай бог, у вас будут. Пусть Арне приведет туда же группу из Грасснутена — им даже не обязательно объяснять, по какой причине, — а там их буду ждать я. У моего дяди есть хижина в Фьёсбудале. С санями до нее добраться нетрудно.

— Все это правильно, — ответил Тор. — Только тебе там быть не обязательно. Может начаться буран, и тогда даже первоклассный лыжник с трудом дойдет до Фьёсбудаля.

— На лыжах я никому из мужчин не уступлю. Ну… почти что…

— Это правда, — подтвердил Арне.

— А Кнут как считает?

— Раз Сольвейг сама все придумала…

— Хорошо, — согласился лейтенант. — Сольвейг и группа милорговцев из Грасснутена сойдутся в условленном месте. Если наша операция закончится удачно, шум и без немцев поднимется ужасный. Хотя я уже мысленно слышу вой всех сирен. Группа, конечно, их услышит. Если два часа спустя мы не оказываемся у этого треугольника, значит, все прошло как нельзя лучше и ничья помощь нам не нужна. И все могут разойтись. Согласны?

Все кивнули.

— И вот еще что, — продолжил Тор Нильсен. — Не исключено в конце концов, что мы все погибнем. Мертвые ничего передать не могут, так что придется Сольвейг это взять на себя. В сообщение обязательно должно быть сказано, что мы допустили какие-то ошибки, чтобы в Лондоне не подумали еще, будто «Норск гидро» настолько неприступен, что нечего на него и покушаться. Повторяю: Сольвейг передает в Лондон, что таково мнение всей вашей группы и что вы советуете немедленно провести повторную акцию. Успех ее гарантирован, если не будет допущено ошибок вообще или если просчеты окажутся незначительными. Написать все это на листке бумаги, Сольвейг?

— Незачем, Тор. Я уверена, что ничего подобного мне передавать не придется.

23

27 февраля после полудня на Хардангской Видде заметно потеплело. Ветер с Атлантики принес это тепло и надвинул на горы тяжелые снежные шапки. Десантники радовались. Ночь наверняка будет беззвездной и скорее всего снежной. А ветер гудит так, что никакой часовой мелких посторонних шумов не услышит.

В шесть вечера собрались в путь, имея при себе все, что подтверждало их причастность к королевской норвежской армии. Исполненные решимости в плен не сдаваться, они — в самом крайнем случае — предпочли бы погибнуть как солдаты своей страны. И кроме того они надеялись, что в этом последнем случае гражданское население Рьюкана пощадят, если члены команды подрывников ничего общего с цивильным населением иметь не будет. Единственным, что не соответствовало действительности, были фамилии в их солдатских книжках; нацистская практика уничтожения семей попавших к ним в плен «диверсантов» достаточно широко известна. Помимо ручного оружия, автоматов, ручных гранат и кинжалов им пришлось нести на себе порядочное количество взрывчатки и другого снаряжения. Харальд Хаммерен предложил быстрый темп, и к высокогорному шоссе, на котором стояла гостиница «Крокан», они подошли в девятом часу. И вскоре смогли уже увидеть сверху мощный куб заводского корпуса. Разглядеть удалось немного, немцы соблюдали светомаскировку, пусть и не слишком тщательно. К сожалению, комбинат находился на расстоянии куда большем, чем отсюда, сверху, казалось. Чтобы преодолеть эти кажущиеся несколько десятков метров, пришлось спуститься с отвесных скал на пятьсот метров, а потом метров триста карабкаться вверх. Здесь они переобулись, сменив горные ботинки, которые хорошенько спрятали, на обыкновенные, и опять начали спуск. Когда они приблизились к четко обозначенной линии Ваэрского шоссе, появились автобусы, которые развозили по домам рабочих закончившейся смены. Десантники бросились в снег, и свет фар только скользнул по ним. Какую-то часть пути десантники прошли по шоссе. Любая машина была видна за несколько километров, по этой дороге и днем ездили с включенными фарами.

Под тонкой корочкой льда Маанэльв, журча, стремился на встречу с Тиннсьё. Эх, как бы пригодились сейчас лыжи, с их помощью оказаться на противоположном берегу — сущий пустяк. А теперь они один за другим осторожно переползали ручей. После чего им предстояло едва ли не самое трудное — добраться до трубопровода. От него до комбината меньше двухсот метров, но зато каких!..

Халвор Вармевоолд измерил их шагами. Остальные поджидали его на почтительном расстоянии. Здесь, на высоте, бесчинствовал зюйд-вест. Его вой заглушал все вокруг, и если даже Халвор подорвется на мине, они вряд ли это услышат. Четыре пары глаз уставились в угольно-черную тьму, в которой исчез Вармевоолд. Следы его первых трех шагов были еще различимы — и только. Прошла целая вечность, пока майор Хаммерен не скомандовал: «Вперед!» Десантники прыгали из одной снежной дырки, оставленной Вармевоолдом, в следующую. И так друг за другом. У заводской стены их как ни в чем не бывало поджидал Вармевоолд. Две минуты спустя они стояли перед окованными железом воротами, которые вели к подъездным путям. Ворота были закрыты на тяжелую стальную цепь.

— Полдюйма, — прошептал Килл Сиверстадт, — а мои ножницы без всякого берут три четверти.

Он не хвастался, специальные ножницы легко справились со стальной цепью. Они слегка приоткрыли ворота и тихонько проскользнули на территорию «Норск гидро».

Да, они здесь. В проходах между огромными зданиями цехов поселилась непроглядная мгла. Все пятеро вздохнули с облегчением. Стоит появиться патрулю, они его сразу заметят по свету карманных фонарей. На углу первого цеха остановились, чтобы посовещаться.

— На выход двинемся отсюда, — сказал Хаммерен, обращаясь к Тору Нильсену и Йону Скинндалену. — Что бы ни случилось, добирайтесь сюда. А там нам, пятерым, сам черт не брат. Давайте, друзья.

Тор Нильсен и Йон Скинндален приняли из рук товарищей взрывчатку и вскоре исчезли во тьме. Двум другим Харальд Хаммерен сказал:

— Вы остаетесь здесь. Я пройду дальше и стану напротив караульного помещения. Если оттуда кто захочет выскочить, я их по крайней мере на пять минут задержу. Когда услышите перестрелку, с места не двигайтесь. Я к вам перебегу, вы только прикройте меня огнем. По всем моим расчетам они оба к этому времени тоже будут тут. Сигнал тревоги немцы дадут только после взрыва… будем надеяться… И последнее: если мы трое или кто-то из нас не вернется, а вы сможете пробиться — пробивайтесь! Трех убитых хватит. Поняли?

Халвор Вармевоолд покачал головой.

— Нет, не поняли. Вернемся отсюда все пятеро — или не вернемся вообще.

— Лейтенанту полагалось бы воспринимать смысл приказа с первого раза, лейтенант Вармевоолд, — повысил голос Хаммерен.

— Через шестьдесят минут, если на то есть божья воля, я пойму любой приказ сразу, Харальд Хаммерен — тогда ты опять будешь майором Хаммереном! А сейчас здесь командует генерал по имени Честь. И он приказал: «Халвор! Либо все, либо никто!»

— Именно так! — подтвердил Килл Сиверстадт.

— Об этом мы побеседуем не позднее чем через шестьдесят одну минуту, — сказал майор и скрылся за углом.

— Трое суток гауптвахты каждому, — пошутил Килл.

Майор шел тяжело, вразвалку. В аэродинамическом канале, образованном корпусами цехов, зюйд-вест завывал так, что он не слышал звука собственных шагов. Глаза постепенно привыкали к темноте. Оставив позади два производственных корпуса, свернул направо и через несколько секунд оказался перед зданием управления комбината, где благодаря Йомару Ларсену нашла себе удобное убежище патрульная служба. Хаммерен вжался в нишу здания напротив. Привыкшие уже к темноте глаза отчетливо различали очертания главного входа. Двери широкие. «И прекрасно, — подумал Хаммерен, — сразу выбегут трое, а за ними еще трое. Если я уложу всех шестерых, остальные сначала попрячутся. Секунд через десять погасят свет и поднимут жалюзи затемнения. Я успею вставить новую обойму, дать очередь по окнам и сразу бросить в каждое по гранате. И тут же, мигом — в другую нишу! И опять — очередь по окнам. Все это должно продлиться минут пять. Это, конечно, много времени, но ровно столько потребуется Тору и Йону, чтобы добежать до места».

По стене здания управления скользнул слабый лучик света. Повернув голову, Харальд увидел приближающийся к нему фонарь, который покачивался в такт шагам часового — тот закрепил его на груди. Хаммерен достал кинжал. Никакого шума! Оба подрывника могли в лучшем случае успеть к этому моменту заложить первые пачки взрывчатки. Если часовому не повезет и он заметит что-нибудь подозрительное, придется ему умереть, не пикнув. При таком ветре это не фокус… Хаммерен прислушался к себе. Что, сердце забилось быстрее? Как-никак к нему приближается человек, а вовсе не манекен, на котором он столько раз тренировал удары ножом и кинжалом. Глупости какие — сердце, переживания! Кто их, немцев, сюда звал?..

А фонарь все приближался. Вот уже слабое пятно света стало различимо на асфальте, вот тени от огромных валенок. На него надвигался высокого роста парень, надевший поверх шинели бесформенную доху. Почти все лицо закрывал мохнатый башлык. Фигура эта производила впечатление настолько устрашающее, что карабин в его руках казался безобидной игрушкой: рука в меховой перчатке закрывала чуть не полствола.

«Он для меня не противник, — подумалось Хаммерену. — Этому теплолюбивому бойцу потребуется никак не меньше полминуты, чтобы привести себя в боевое состояние. Столько ему у меня не получить».

Часовой прошел мимо Хаммерена. Идя против ветра, он низко опустил голову. И меньше всего он думал сейчас о том, что на расстоянии нескольких метров притаился кто-то, готовый броситься на него как дикий зверь. Время его дежурства истекало, и он торопился в караулку, к свету, теплу, горячему чаю, к хорошо раскуренной трубке — подальше от этого проклятого ветра.

Теперь Хаммерен увидел главный вход в свете фонаря. Широкая дверь открылась, и часовой исчез за ней. «Сейчас выйдет его сменщик, — подумал майор, — и, если мне не повезет, я окажусь как раз на свету». Однако все обошлось. Часовой начал свой обход и удалялся все дальше.

Тор Нильсен и Йон Скинндален добрались до боковых ворот аммиачного цеха. Йон достал из кармана гениально подобранную связку ключей, которая позволяла открыть большинство мыслимых замков. Подошел третий по счету ключ. Они расплылись в улыбке. Но радость оказалась преждевременной, ворота были закрыты на внутренний засов. Как они ни ломились — все зря.

— Кабельный люк! — предложил Тор.

Они помнили наизусть все кабельные траншеи, на эту возможность проникнуть внутрь зданий им указал еще профессор Нарвестадт. Крышку ближайшего люка удалось обнаружить сравнительно быстро.

Тор протиснулся в люк первым.

— Если там с кабелем что-нибудь не в порядке, будет ли мне позволено непочтительно вытащить лейтенанта Нильсена за ноги? — спросил Скинндален, ухмыляясь.

— Только в виде исключения, сержант, — ответил лейтенант снизу. А потом все-таки высунул голову и прошипел: — Как сержант королевской армии смеет предположить, будто норвежский кабель может оказаться дефектным? Пойдете на три дня под арест… после войны.

— Слушаюсь! Три дня ареста!..

Лейтенант Нильсен, улыбаясь, исчез в люке, сержант последовал за ним. Они продвигались вперед ползком, как ужи. И оба вспоминали сержанта Гроу из далекой спецшколы, который частенько гонял их по трубам еще меньшего диаметра, замечая при этом, что настоящий разведчик должен уметь проползти через макаронину.

Кабельная траншея завершалась вертикальной шахтой. Тор осторожно поднял пакеты со взрывчаткой, которые толкал впереди себя, когда полз. Привстав, уперся головой в крышку люка. Она довольно легко поддалась — и Тору открылся вид на огромный зал. Сразу бросился в глаза шестиступенчатый конечный каскад системы высокой концентрации и пульт управления с множеством амперметров, вольтметров, газометров и другой аппаратуры. Они у цели. А во всем зале — всего один человек. Сидит перед пультом, углубившись в книгу. Слышится тонкое жужжание какого-то аппарата. Тор колебался: окликнуть дежурного или нет? Скорее из спортивного интереса, чем по необходимости, выбрался наверх. Дежурный, увлеченный чтением, ничего не услышал. Тор подал руку Скинндалену и рывком вытащил его. И вот они, два солдата норвежской королевской армии, проникли в самое сердце тщательнейшим образом охраняемого объекта серьезнейшего стратегического значения. Они проникли сюда вопреки всем приказам и предостережениям господ Шпеера и Фалькенхорста, всем заботам генерала Мюллера, всем мерам наблюдения и охранам — ничто им не помешало! Сержант Гроу с его теорией «макаронины», знания Нарвестадта и их сердца оказались сильнее.

Дежурный по залу испуганно вскочил, когда ему дружелюбно сказали:

— Добрый вечер, приятель!

Открыв рот, он уставился на двух незнакомцев с автоматами в руках.

Тор приложил палец ко рту:

— Тс-с! Ни слова, земляк, — и, улыбнувшись, добавил: — По крайней мере, громко.

Тот молчал, ошеломленно на них уставясь.

— Посмотри на нас внимательно: мы солдаты короля. Таких здесь не каждый день увидишь, — сказал Йон Скинндален.

— Короля? — с трудом выдавил из себя рабочий.

Тор расстегнул куртку, чтобы тот смог разглядеть мундир. А потом сказал:

— А теперь мы попросим тебя стать лицом вон к той стене. И не оглядываться, не то мы рассердимся.

Рабочий подчинился без слов, Йон и Тор обошли всю установку, разложив, где надо, пачки взрывчатки. При этом они старались не спускать глаз с двери. Затем принялись укреплять на каскадах и аппаратах пакеты с динамитом, спокойно и четко, во всем следуя расчетам Кнута Крога. Рабочий, следивший, так сказать, за происходящим ушами, предостерег их:

— Вы там поосторожнее! Если здесь грохнет, небу жарко будет! Смотрите, чтобы не было короткого замыкания!

— Не тревожься, старина, — ответил Йон. — Мы явились сюда всего лишь затем, чтобы помочь тебе вытереть пыль!

Движения их были быстрыми и ловкими, заученными во время многочасовых тренировок. Не прошло и пятнадцати минут, как они свели все провода взрывателей и подсоединили их к часовому механизму.

— Боже мой, что вы там делаете? — спросил дежурный, близкий к истерике.

— Ничего, так, кое-какие мелочи, — попытался успокоить его Йон.

— Хотите разнести эту лавочку к чертям?

— Если выйдет, почему бы и нет, — негромко рассмеявшись, ответил Йон.

Тор вытер руки и подошел к дежурному.

— Ладно, давай без шуток. Да, мы хотим взорвать. Это необходимо. И тебе тоже во благо. Не знаю, способен ли ты сейчас это осознать или нет. Во всяком случае, пока это заведение в руках немцев, дело дрянь. С его помощью Гитлер может уничтожить миллионы людей. Поэтому — надо его взорвать. Мы тебе зла не желаем. Вот как мы с тобой поступим. Ты хорошенько понюхаешь этот тюбик. В нем хлороформ. И обо всем забудешь. И ни о чем таком ты и знать не знал. Мы вынесем тебя отсюда и положим где-нибудь в надежном месте. И скоро, очень скоро появится человек, который тебя и обнаружит. Согласен?

Дежурный недоверчиво переводил взгляд с одного на другого.

— А если я скажу «нет»? — пробормотал он.

Тор Нильсен покачал головой.

— Мы твоего согласия спрашивать не станем. Ты должен лежать… ну, как бы без сознания. Не то немцы тебя убьют. Как ты полагаешь, что лучше: хлороформ или чтобы мы тебя стукнули чем-нибудь потяжелее?

— Вы меня правда унесете?

— Клянемся своими королевскими мундирами, земляк!

— Я готов, лейтенант, — сказал сержант Скинндален.

— Давай, вдыхай поглубже, — обратился к дежурному Нильсен, передав ему тюбик и быстро отступив на несколько шагов. — Включай! — приказал он сержанту.

Потерявшего сознание дежурного он взвалил себе на плечи, Скинндален сложил все инструменты в кожаный мешочек, и они оставили зал. По узкой железной лестнице спустились на первый этаж. Бесшумно отодвинули засов открытых уже ворот — и оказались на воздухе. Пройдя шагов тридцать, осторожно положили дежурного под заснеженный куст при дороге. И — ходу.

Халвор Вармевоолд и Килл Сиверстадт ничего подозрительного не заметили. Они до рези в глазах вглядывались и вслушивались в ночную мглу, но кроме завываний ветра так ничего и не услышали. Только однажды часовой на крыше аммиачного цеха включил прожектор. Его луч пробежался несколько раз по стенам цеха напротив, выхватив из тьмы хитросплетения труб. Вскоре и он погас.

Но вот они услышали хлопок взрыва. Сам звук оказался куда слабее, чем они ожидали. Наверное, ветер отнес его в сторону. На тыльной стороне здания цеха зажглись огни.

— Стекла-то у них повылетали, — сказал Халвор.

Шаги Нильсена и Скинндалена они услышали, когда те подошли едва ли не вплотную.

— Полный порядок! — сказал Тор. — Ну, вперед!

— Подождем, Хаммерена еще нет!

Майор бросил взгляд на светящийся циферблат. Да, самое время. Часовой уже заканчивал второй круг своего обхода. Неожиданно распахнулись двери управления комбината. Вышел всего один человек, без шинели и без оружия в руках. Зато он держал сильный фонарь, которым посветил в сторону цеха аммиака. Хаммерен взял автомат на изготовку. Он никакого взрыва не слышал, не может быть, чтобы солдаты в дежурке что-нибудь услышали или заподозрили. В дверях появился еще один немец.

— Видишь что-нибудь? — спросил он. — Смешно, но когда я сидел в уборной, мне показалось, будто что-то такое задрожало, как при взрыве. Позвони-ка им туда, на крышу — вдруг это просто какая-то коза наступила на мину и отправилась к нашим праотцам?

Познания Хаммерена в немецком были скромными, но за смысл сказанного он готов был поручиться. Оба солдата вернулись в управление, и майор легким пружинящим шагом побежал к условленному месту встречи.

Электрик Арвид Лине всю ночь для вида занимался разными ремонтными работами в небольшой мастерской рядом с залом главного пульта. Он все подготовил, чтобы отключить ток на всей территории комбината. Его знобило: окно он оставил открытым, чтобы не упустить первого сигнала тревоги. «Оно только пискнет, и больше ничего немцы не услышат — ток отключу!» Лине посмотрел на часы. Ему сказали: не позже четверти второго. Если до того времени ничего не произойдет, ждать больше нечего. Часы показывали без четверти два. Он тщательно проверил в последний раз, легко ли вырубается свет на ближайшем щите.

Лине несколько раз приходилось бывать на Хардангской Видде, где ожидались высадки парашютистов. И поэтому об оперативной точности десантников был невысокого мнения. Группа «Ласточка» выбрала для отхода другой путь. Он вел прямо вниз, к Маанэльву. По крутому склону они скорее скатывались, чем спускались. Полуобледеневший под свежим снежком склон — о подъеме сейчас нечего было и думать — для такого спуска пришелся весьма кстати. Спуск занял совсем немного времени, и вскоре они оказались в долине. А теперь еще подъемчик часа на три, и они на Хардангской Видде. Пусть немцы их там поищут!

Обер-фельдфебелю Реннеру его наблюдение не давало покоя. Где-то все же громыхнуло! Старший часовой на крыше здания клялся и божился, что никакая мина нигде не взрывалась. Надев шинель, Реннер решил обойти территорию комбината. И начать от заводских ворот. Проходя мимо ворот у подъездных путей, увидел свисающую перерезанную цепь. Выхватив свисток, принялся свистеть что было мочи, пока не понял, что никто этот жалкий свисток в такую погоду не услышит. Реннер со всех ног бросился в караулку и выгнал на мороз всю команду. Не прошло и пяти минут, как первые вернулись обратно, ведя норвежского рабочего, у которого был вид человека, напившегося до положения риз, но пахло почему-то не спиртным, а каким-то больничным снадобьем.

— Сирена! — воскликнули все пятеро из группы «Ласточка».

И ускорили темп до предела возможного. Первую сирену вскоре поддержал рев других. Сигналы тревоги доносились со стороны электростанции-2, гостиницы «Норхейм», гостиницы «Крокан», гимназии и даже со стороны городского музея.

— Скорее, скорее, надо успеть пересечь шоссе! — подгонял своих людей майор.

Через Маан они перебрались, не соблюдая никаких мер предосторожности. Свет всех прожекторов был направлен на шоссе — комендатура Рьюкана объявила общую тревогу.

Когда группа перебежала через дорогу, первые грузовики с солдатами были совсем рядом. Им к этому времени удалось скрыться за гребнем холма высотой метров в тридцать-сорок, и на первых порах главной опасности избежали. Грузовики немцев ехали слишком быстро, чтобы кто-нибудь сумел разглядеть на полном ходу следы сапог на снегу на обочине шоссе. Их обнаружат только утром, когда совсем рассветет.

Цепная реакция телефонных звонков сорвала с постелей дюжину мужчин. Обер-фельдфебель Реннер разбудил дежурного офицера, лейтенанта Хильпрехта, тот — командира роты, Дюррхаммер — коменданта города, Бурмейстер — командира дивизии, генерал-майор Мюллер — главнокомандующего войсками рейха в Норвегии, Фалькенхорст — рейхскомиссара, Тербовен — шефа имперской канцелярии. И только в спальне фюрера телефон не зазвонил: все знали, как пуглива Ева Браун.

Итак, множество влиятельных мужчин, не забудем и о цепочке Зенф — Фелис — Редис — и так вплоть до Кальтенбруннера, каждый на своей ступеньке общественной лестницы, негодовали, дрожа от ярости, требовали немедленной акции мести и жестоких расправ. Но поскольку наказать и повесить можно лишь после того, как поймаешь, и никак иначе, господин фон Фалькенхорст получил приказ поймать группу саботажников любой ценой. С населением же Рьюкана обращаться по возможности предупредительно, если, конечно, не будет доказано, что тот или иной гражданин города в этой акции замешан. Взять и расстрелять заложников, чтобы нагнать страха, пока нежелательно.

Ранним утром Фалькенхорст лично отдал приказ о поимке саботажников. На поиски «этих парней» были брошены несколько тысяч солдат.

Радиостанция СОЭ приняла утром двадцать восьмого февраля следующий текст:

УСТАНОВКА ВЫСОКОЙ КОНЦЕНТРАЦИИ В ВЕМОРКЕ В НОЧЬ С 27 НА 28 ФЕВРАЛЯ ПОЛНОСТЬЮ РАЗРУШЕНА ТЧК ПРИВЕТ ТЧК ЛАСТОЧКА

В штабе СОЭ царило праздничное возбуждение, особенно после того, как их поздравили из штаба королевских ВВС.

Агент генштаба английской армии в Берлине получил приказ немедленно выяснить, что немцы собираются предпринять после этой катастрофы. Он справился со своим заданием в самые краткие сроки. Вскоре некий проживающий в Лондоне господин Смит получил письмо из Швейцарии, из которого он узнал, что дядя Отто болен, но врачи твердо обещали поднять его на ноги.

Радиостанция СОЭ было поручено передать «Ласточке»: пусть первый и третий останутся, если для этого есть хоть малейшая возможность, а остальные возвращаются. Первый и третий — это майор Хаммерен и лейтенант Нильсен. Радисты, расположенные на самой высокой в Англии горе, день и ночь пытались отправить эту радиограмму. Но «Ласточка» не откликалась.

24

Около полудня последнего дня февраля два «физелер-шторьха» пошли на посадку у Маанэльва. Для встречи высоких гостей вдоль шоссе на Веморк выстроилась целая колонна автомобилей — это прибыл генерал-майор Мюллер со своим штабом. У генерала был мрачный вид. Видит бог, визит фон Фалькенхорста и Тербовена не сулил ничего хорошего.

Высокие гости вышли из самолетов. Генерал Мюллер отдал рапорт командующему группы войск «Норд», фон Фалькенхорст с достоинством поблагодарил. Но когда Мюллер, подняв руку в нацистском приветствии, подошел поздороваться с Тербовеном, тот грубо набросился на него:

— Что, мой дорогой, наложили тут кучу дерьма?

У фон Фалькенхорста от удивления даже монокль выпал. Генерал испуганно опустил руку. Господа расселись по машинам, и кавалькада двинулась в сторону Веморка.

Детлефом Бурмейстером овладел страх, самый обыкновенный страх. Это выражалось в общей слабости: побаливало сердце, ощущались позывы к рвоте. Боже мой, фон Фалькенхорст и Тербовен собственной персоной — какое же важное значение придается эшелонами «Норск гидро»! До телефонограммы, оповещавшей о прибытии их обоих, Бурмейстер рассчитывал, что его в худшем случае отправят на Восточный фронт, а теперь он почти не сомневался — под трибунал. Тербовен привез с собой Фелиса, а тот, в свою очередь, комиссара Кайзера. Фелис тоже перепугался не на шутку. Тербовен бушевал, узнав, что место начальника СД в Рьюкане до сих пор вакантно.

У въезда на мост лейтенант Бекман представил караульную команду «Норск гидро». Генерал-полковник опять поблагодарил, и снова его бровь полезла вверх, когда он услышал обращенные к Фелису слова Тербовена: «не караульная, а сонная команда!» Теперь все совершенно ясно: рейхскомиссар намерен свалить всю вину за происшедшее на вермахт. И это при том, что всем известно: первым десантом, выбросившимся вблизи Веморка, руководил норвежец, для вида сотрудничавший с гестапо. Он же, без сомнений, и здесь свою роль сыграл. Нет, надо все поставить на свои места. Просчеты вермахта — а они, безусловно, были — надо по возможности затушевать. И в этом отношении генерал-полковник фон Фалькенхорст обрел союзника там, где меньше всего рассчитывал, — в лице шефа СД Фелиса. Если удастся доказать, что в диверсии замешаны граждане Рьюкана, виноватой окажется служба СД. На него до сих пор точат зуб из-за истории с Лунде. А английские десантники СД не касаются, специально подготовленные — тем более. Это обстоятельство со временем выяснится. Зачем иначе они привезли с собой комиссара Кайзера, полицейского следователя старой школы, работавшего еще в политической полиции Веймарской республики.

Первым делом господа решили осмотреть, что осталось от установки высокой концентрации. Зрелище не для слабонервных. Весь зал завален ошметками кабеля, медными прокладками, искореженными металлическими пластинками, самыми разными разбитыми в пух и прах приборами, потолок и стены в копоти, стекла еще не вставлены. Фелис приподнял руку, и по этому сигналу комиссар Кайзер начал подбирать с пола разные осколки, щепки, металлические детали. По ним уже можно судить о качестве взрывчатки.

— Отличная работа, — сказал он.

Особый его интерес вызвал тюбик с хлороформом.

— Отличная работа, — повторил он.

Тем самым он как бы подсказал фон Фалькенхорсту и Фелису важное кодовое слово. А когда чуть позже Кайзер обнаружил вдобавок, каким путем сюда проникли диверсанты, «отличная работа» стала как бы рабочей версией, оценкой высокого профессионализма.

Тербовен понял, что ему не удастся взгромоздить на горб этой дворянской обезьяны фон Фалькенхорста историю с «Норск гидро». Он тоже кивал, пусть и едва заметно, когда требовалось присоединиться к общему мнению. «Ага, — подумал генерал-полковник, — рейхскомиссар протрубил отбой»! И его душа генштабиста мгновенно и почти автоматически избрала единственно верную тактику: атаку!

На площади перед зданием управления комбината была построена рота Дюррхаммера. «Выбей у этого нацистского бонзы последнее оружие из рук!» — сказал себе фон Фалькенхорст и напустился на Дюррхаммера и его людей:

— Куда это годится! Берете с собой в караулку постельное белье! Долой башлыки! Долой овчинные шубы! Пусть ветер продует ваши кости — для здоровья это только полезно. Побольше пробежек под небом нашего господа бога, побольше марш-бросков, обер-лейтенант! Настропалите их, как гончих псов. А то изнежились, бедолаги! Имея перед собой такого вероломного и беспощадного противника! Свинство!

Так, что надо, сказано. Теперь Тербовен не сможет доложить по начальству, будто главнокомандующий группы войск «Норд» покрывает своих людей.

Тербовен изложил свое мнение во время обеда. Схватить этих бандитов — дело национального престижа, ни больше, ни меньше. Генерал Мюллер доложил, что отправил на розыски двадцать групп по борьбе с диверсантами. Рейхскомиссар громко рассмеялся.

— Вы считаете, что этого хватит? Когда имеешь дело с подобными головорезами?

Фалькенхорст без особой охоты признал, что в данном случае Мюллер проявил недальновидность. Тербовен сумел добиться, чтобы были посланы двести групп по двадцать человек каждая. Во время облета Хардангской Видды фон Фалькенхорст был рад, что не возразил рейхскомиссару. Не то пришлось бы сейчас взять свои слова обратно. И даже эти четыре тысячи солдат не сумеют заглянуть в каждый уголок этой пустыни. Тербовен размечтался: а вдруг удастся обнаружить бандитов прямо отсюда, сверху, и поделился своими мыслями с Фелисом. Тот только что на смех его не поднял: да, увидеть-то можно, однако не партайгеноссе Тербовен обнаружит бандитов, а бандиты партайгеноссе Тербовена. Эта мысль неприятно поразила Тербовена.

Едва самолеты приземлились, как началась буря. Она продолжалась трое суток. Четыре тысячи солдат, уже выступивших было в поле, вернулись на свои квартиры и в ожидании нового приказа убивали время игрой в карты. И никакие телефонные переговоры с отбывшим спецпоездом в Осло высоким начальством были не в состоянии погнать их в горы. А когда прервалась телефонная связь, телефонисты ни за что не соглашались идти искать место обрыва. Пропадешь ни за что, а все без толку…

Эта непогода пришлась как нельзя более кстати Харальду Хаммерену и его друзьям. Они укрылись в сравнительно недавно построенной хижине, высоко над Квеннаэльвом. Последние несколько часов пути к ней были мукой мученической, такой силы дул боковой ветер, и нашли они хижину только благодаря тому, что буквально наткнулись на нее. Зато теперь они в тепле и безопасности. Выставлять часовых незачем. Ни один охотник-норвежец в такую погоду сюда не попадет, не говоря уже о немецких солдатах.

— Ну, так сколько же их было? — спросил Йон с улыбкой.

Разговор как-то вдруг оборвался. Все задумались над тем, на что пойдут немцы, лишь бы схватить их.

— Да, сколько примерно? — поинтересовался, в свою очередь, Харальд.

— Не меньше ста, — сказал Йон.

Ему сразу возразил лейтенант Вармевоолд: он-де считает, что никак не меньше трехсот; Хаммерен и Нильсен с ним согласились, а Тор еще добавил:

— Это самое малое!

Это предположение они восприняли совершенно спокойно. И не пришли бы в отчаяние, даже узнай они действительную численность немецких групп, посланных на их поиски.

А в тихом Осло, где никакой снежной бури не было и в помине, фон Фалькенхорст нервничал — и не без оснований. Из Берлина пришли две телеграммы, последняя из которых гласила: ОТНОСИТЕЛЬНО БАНДИТОВ ИЗ ВЕМОРКА ТЧК ФЮРЕР ТРЕБУЕТ ПОДРОБНОГО ОТЧЕТА ТЧК ОКБ. Крумбигель посоветовал вызвать из Нарвика два батальона горных егерей, которые с 1940-го готовились к ведению военных действий в условиях высокогорья. Фон Фалькенхорст согласился, приказав также дивизии Мюллера находиться в состоянии полной боевой готовности на неограниченный срок. Держать под пристальным наблюдением каждый населенный пункт, все пути сообщения в Южной Норвегии. Тем самым на поимку группы «Ласточка» будут брошены двенадцать тысяч немецких солдат. Фон Фалькенхорст успокоился: фюрер получит свой подробный отчет.

Известие о взрыве на комбинате молниеносно распространилось по городу. Весь Рьюкан притих в страхе. Какой будет месть немцев? Безусловно, это дело рук юковцев. Кто же еще? Когда немцы и днем после диверсии продолжали внешне сохранять полное спокойствие, тревога горожан дошла до точки кипения. Месть будет страшной, но какой? Город сожгут, всех жителей бросят в лагеря, каждого десятого мужчину расстреляют — таково было общее настроение. Бургомистр Паульссон старался как мог поднять настроение своих сограждан. С помощью нескольких сотрудников городского управления это ему до некоторой степени удалось. Но стоило появиться в городе высокому начальству из Осло, как сердца рьюканцев снова забились тревожно.

Поздним вечером в город начали прибывать немецкие войска. Комендатура расселяла их, где только возможно. Под казармы были отданы помещения школ, ратуши и даже городской библиотеки. Никаких протестов сограждан Паульссон не принимал — не та ситуация.

Хенриксена и Бё тревожила судьба Оле Берга и радиопередатчика в Грасснутене. Необходимо кого-то отправить в горы и предупредить Оле. А в такую погоду это практически невозможно. Через два-три дня прогуляться туда на лыжах будет одно удовольствие. Но через два-три дня на Хардангской Видде будет полным-полно немцев…

Добраться до Оле Берга согласился восемнадцатилетний Арвид Дранге. Из города он выехал на снегоуборочной машине вместе с отцом-водителем. В бесперебойной работе городских служб немцы были сейчас заинтересованы больше, чем когда бы то ни было, а в этих снующих туда-сюда приземистых машинах разбирались слабо.

Арвид шел всю ночь. Хотя и очень-очень медленно, он упрямо двигался к цели, и на следующий вечер добрался все-таки до Грасснутена.

Установить радиосвязь в такую погоду стоило трудов неимоверных. Но Оле передал сообщение в центр и получил подтверждение, что его поняли. Принять ответ тоже было адски трудно. Содержание его оказалось не совсем понятным. Вот оно: ОТ ПЕРЕДАЧ ВОЗДЕРЖАТЬСЯ ТЧК НАБРАТЬСЯ ТЕРПЕНИЯ ТЧК ВОЗОБНОВЛЕНИЕ СВЯЗИ ЧЕРЕЗ ЛАСТОЧКУ ИЛИ КУРЬЕРА ТЧК НИКАКИХ АКЦИЙ ТЧК ПОСЛЕДНЕЕ НЕ ПРИКАЗ А РЕКОМЕНДАЦИЯ ТЧК ПРИВЕТ РЬЮКАНЦАМ.

— Черт побери, приветы могли бы оставить при себе, — выругался Оле, передав подтверждение о приеме.

Арвид кивнул. «Эта радиосвязь — пытка пострашнее, чем моя дорога сюда», — подумал он. Они быстро свернули радиостанцию, спрятали аппаратуру в горной расщелине и двинулись в обратный путь. Не успели они добраться до Королевской дороги, как погода исправилась. И каждую минуту можно было ожидать появления немцев.

В город вернулись незаметно. Отец Арвида не меньше десяти часов разъезжал по нему на своей машине и вовремя успел перехватить их за мостом.

В тот же час, когда Оле Берг передал Густаву Хенриксену телеграмму, из транспортных самолетов в Бергене высадилась тысяча четыреста горных егерей. Кольцо вкруг «Ласточки» сомкнулось, большая охота началась.

25

Штабы в Берлине и Осло лихорадило. Равно как и штаб СОЭ в Лондоне, правда, по другой причине. Штаб ОКВ и ведомства безопасности рейха требовали от своих подчиненных в Осло сообщить наконец, когда будут схвачены диверсанты. А командование СОЭ уже почти не сомневалось, что рассчитывать на возвращение «Ласточки» — дело безнадежное.

Рейхскомиссар Тербовен не скрывал нетерпения и явного неудовольствия ходом событий. В своем кругу он не уставал повторять, что генерал-полковник Николаус фон Фалькенхорст — слабак и тряпка. Ему не терпелось взять в свои руки все нити военного командования в Норвегии. Он снова полетел в Рьюкан, на сей раз в сопровождении Редиса, и пробыл там несколько дней. Дважды в день рьюканцы были свидетелями того, как его самолет поднимался в воздух и исчезал где-то над Хардангской Виддой. Никто из высокопоставленных господ его свиты не отнимал биноклей от глаз. Облетали Видду, пока хватало горючего, но обнаружить ничего не удавалось.

На третий день во время послеобеденного вылета самолет Тербовена начало кидать из стороны в сторону, снежный заряд почти полностью лишил его управления. В течение пятнадцати минут господа изощрялись во взаимных уверениях, будто это можно счесть занятным приключением. Но пилот все-таки решился на вынужденную посадку. Дело свое летчик знал, и у самолета поломались только шасси, из пассажиров же не пострадал никто. Их, перепуганных не на шутку, летчик утешал тем, что самолет не могли не заметить группы егерей, над которыми они пролетали. Кто-нибудь из них да понял, что с самолетом произошло неладное, и поспешит на помощь. А если и нет, то от места вынужденной посадки до шоссе на Берген не больше двадцати километров. Пройти их будет непросто, что правда, то правда, но отнюдь не невозможно.

Тербовену потребовалось все его самообладание, чтобы отреагировать на это известие со спокойствием, подобающим солдату фюрера. Он даже рассмеялся шутке генерала СС, который сказал, что теперь скорее бандиты поймают их, чем они — бандитов, хотя считал такой юмор оскорбительным.

Их действительно заметили. И группа «Ласточка», и две команды егерей. Хаммерен и его люди бросились к месту предполагаемой посадки — это, очевидно, несколько восточнее Марватна. «Физелер-шторьх» — добыча первоклассная.

Но у немцев, двигавшихся по Бергенскому шоссе по направлению от Броструда на Сковлабо, было преимущество в полчаса. Группа «Ласточка» опоздала на пятнадцать минут. У фашистов было восьмикратное превосходство в силах. И «Ласточка», не скрывая явного разочарования, ретировалась в свое убежище. Господа Тербовен и Редис были доставлены к Бергенскому шоссе на пулеметных санях. И на другой же день рейхскомиссар вспомнил, что его в Осло ждут важные дела государственного значения.

Знаменитейший из живущих писателей Норвегии Кнут Гамсун опубликовал 1 марта 1943 года в газете «Насьонен» статью, которую генерал Мюллер нашел в высшей мере подходящей, чтобы усилить «войну нервов» против упрямствующих норвежцев. В ней лауреат Нобелевской премии писал, что он все чаще стал получать письма, в которых его просят оказать воздействие на немецкие органы власти с целью спасти жизнь осужденных земляков. Эти осужденные, писал Гамсун, действовали вопреки логике и здравому смыслу: они сами виноваты, пусть сами и несут ответственность. Все они говорят: Англия и союзники победят. Тогда зачем они подвергают опасности собственную жизнь, если союзники победят так или иначе? Теперь же они в лагерях, и, возможно, им действительно грозит смертная казнь. Что же, поделом!

Мюллер прочел эти излияния, поэтам обычно не свойственные, с глубоким удовлетворением. Сейчас газета лежала в портфеле, который нес его адъютант. Надо поговорить с этим рьюканским бургомистром по-свойски.

Генерал Мюллер ожидал Йенса Паульссона в комендатуре. Настроение у него было приподнятое. Он ничуть не сомневался, что жители города помогут немецкому командованию поймать бандитов, которые не дают им спокойно трудиться.

— Разумеется, господин генерал, — сказал Йенс, — только я, увы, не знаю, с чего начать.

Мюллер принялся его поучать: первые шаги состоят в том, чтобы пробудить в рьюканцах эту готовность к помощи. Он взял в руки «Насьонен» от 1 сентября со статьей Гамсуна и протянул бургомистру:

— Успели уже прочесть?

— Да, прочел, — ответил Йенс Паульссон.

— Очень, очень хорошо. Но пусть все прочтут. Давайте приклеим статью на двери ратуши — как объявление. С вашей личной…

Бургомистр перебил генерала:

— Нет, на это я не согласен.

И хотя Бурмейстер при переводе постарался смягчить резкость отказа, Мюллер все понял. Его кустистые брови полезли вверх. Бурмейстер протянул ему портсигар с отличными французскими сигаретами, но тот, поморщившись с досадой, отвел руку.

— Почему? — спросил он.

— Господин генерал, — твердо проговорил Йенс Паульссон, — к человеку, написавшему эти строки, прежде совершал паломничество едва ли не каждый второй норвежец, лишь бы увидеть его собственными глазами. Окапывающим деревья в своем саду, например. Теперь люди тоже появляются у этого дома — чтобы перебросить через забор его книги.

— Неслыханное свинство! — рявкнул он.

Бурмейстера охватил неподдельный страх. Генерал обязательно скажет: вот, дескать, прибыл я в Рьюкан, и кем же оказался первый обнаруженный мной противник рейха? Бургомистром! А вы здесь целых три года комендантом и ничего не заметили!

Йенс промолчал. Он кипел от злости. Но собой он был недоволен так же, как и этим генералом. Как он позволил себя так примитивно спровоцировать? Повесить этот лист бумаги на дверь ратуши и приписать: «По приказу коменданта!» Трудно, что ли? А теперь упрямство может стоить не только места, но и головы.

Мюллер заставил себя вспомнить о своем генеральском достоинстве.

— Я вас в последний раз спрашиваю… — выдавил он из себя.

— Я подчиняюсь власти и силе, — ответил Йенс.

Смерив его взглядом с головы до ног, генерал прохрипел:

— …вон отсюда!

Когда дверь за Паульссоном закрылась, Мюллер, уже несколько овладев собой, обратился к Бурмейстеру:

— И не сомневайтесь, обер-лейтенант: гнать его взашей, гнать, да поскорее — вы меня поняли?

Йенс Паульссон сообщил руководству Патриотического фронта, что с ним произошло. Остановились на том, чтобы ничего в спешке не решать, утро вечера мудренее. Арне Бё и Сольвейг пошли посоветоваться с Кнутом Крогом.

— Что за никчемный героизм! Этот ваш Паульссон…

Арне хотел было что-то сказать, но Кнут только отмахнулся:

— …Никогда он ничему не научится. Десятки тысяч людей прочли эту гамсуновскую блевотину, никто кроме стыда и презрения ничего к нему не испытывает, плюнуть на эту газету, и то противно, а Йенс Паульссон считает дело настолько важным, что готов пойти из-за него на смерть. Бургомистром ему во всяком случае не быть! И на его место поставят нацистского приспешника! Идиотизм!

— Ты судишь чересчур строго, — сказал Арне, но Кнут еще больше распалился.

— Слишком строго? Ему пора бы поумерить свой пыл. А Патриотический фронт должен принять решение о том, чтобы бургомистр Паульссон написал прочувственную статью и повесил рядом с творением рук господина Гамсуна.

— Никогда Йенс Паульссон ничего подобного не напишет, — возмутилась Сольвейг.

— Если для человека личная обида важнее успеха общего дела, значит, он превыше всего, и нашего дела тоже, ставит свое самолюбие, свою честь и свои амбиции.

— Ты не имеешь права обвинять в этом Йенса Паульссона, — запротестовал Арне Бё.

— Я тоже о нем лучшего мнения, — согласился Кнут. — Поэтому пусть напишет. Бургомистр Паульссон нам нужен. Он не должен допустить, чтобы его сменили.

На ближайшем заседании Хьеммефронта Арне Бё настоял на проведении в жизнь идеи Крога. Поначалу Йенс возражал, но в конце концов согласился. Густава Хенриксена его решение несказанно удивило. Он тоже считал, что на встрече с генералом Паульссон повел себя необдуманно, опрометчиво. Но если уж так случилось — надо свою позицию отстаивать. Пусть немцы никогда не смогут сказать, будто знают норвежцев, которые в запальчивости бог весть что наговорят, а потом сразу идут на попятную. Но конструктор промолчал, надеясь, что, оставшись наедине с собой, бургомистр вновь обретет присущую ему непримиримость.

Комендант Бурмейстер оказался в весьма затруднительном положении. Приказ генерала Мюллера об отставке бургомистра Рьюкана был отдан ровно сутки назад. Целый день Бурмейстер размышлял над тем, кем бы его заменить, но так ничего и не придумал. Углубившись в свои мысли, он даже не расслышал, когда ординарец доложил о приходе криминалькомиссара Кайзера. Тот явился в самом распрекрасном настроении. Он прямо от профессора Хартмана. Что касается Кайзера, то он бурно и довольно многословно приветствовал «старого знакомого». Нет больше никаких норвежских судов, которые стоило бы оценивать или покупать, объяснил он свое появление. Их либо реквизировали, либо разбомбили англичане, либо кто-то скупил уже по сходным, разумеется, ценам. Вот так гримасы судьбы лишили его почтенной профессии и возможности с достоинством зарабатывать свой хлеб насущный, пришлось предложить свои услуги государству — и вот он на месте руководителя службы безопасности в Рьюкане. Работа — как и всякая другая, человека не позорит.

Все эти доводы Кайзер и высказал Хартману. Профессор, человек от жизни далекий, безоговорочно ему поверил — так, по крайней мере, полагал Кайзер. Удалось ловко обойти опасный прибрежный утес.

По дороге от Хартмана к коменданту Кайзер заметил перед зданием ратуши необычное скопление населения. Из любопытства он подошел поближе. Люди читали статью бургомистра Паульссона. Кайзер сносно владел норвежским и сумел разобраться в написанном. На свою память он тоже не жаловался и поэтому смог передать ее содержание Бурмейстеру почти дословно: «Граждане Рьюкана! Норвежцы! Хотя «Насьонен» напечатал эту статью Кнута Гамсуна несколько дней назад, я советую и прошу всех вас прочесть ее снова. Позор нам всем, если найдется хоть один норвежец, который ее не прочтет. То, о чем пишет Кнут Гамсун, должно интересовать каждого норвежца, затронуть глубину его сердца. Намерения авторы ясны, язык понятен — писатель раскрылся перед норвежским народом; и народ будет прав, если услышит его голос. В этом я глубоко убежден и рассчитываю, что найду вашу полную поддержку».

«Сукин он сын, этот Паульссон», — подумал Бурмейстер. Писатель, видите ли, «раскрылся», а не «разоблачил себя», например. Генерал прав: гнать его к чертям! Но когда, сейчас? Паульссон подаст жалобу на имя генерала. И генерал может сказать: «Вы что это, обер-лейтенант? Я научил человека уму-разуму, а вы его за это смещаете?» Убеждать генерала в двусмысленности этой статьи — напрасный труд. «Меня, Мюллера, убеждать незачем, это я убедил упрямого норвежца! И если вы, обер-лейтенант, этого не понимаете!..» Да, такой или примерно такой будет реакция генерала. А что скажет о статье бургомистра новый шеф гестапо? Кайзер же, в свою очередь, хотел выяснить, столь ли комендант глуп, чтобы принять подобную писанину за чистую монету. Некоторое время они оба ходили вокруг да около, но своего истинного мнения о статье не высказали. Сошлись на том, что это типичная для местных либералов манера излагать свои мысли. Короче говоря, ни рыба ни мясо. Тем не менее следует заметить, что главные свои ошибки бургомистр осознал. Понял, по крайней мере, что хозяева в доме — немцы. Пока что он пытается говорить об этом завуалированно, перестраховываясь, таковы уж они все, либералы марксистской школы. Но — начало положено. Отныне он у них на мушке.

Визит криминалькомиссара Кайзера несколько встревожил Гвидо Хартмана. Гестапо всерьез включилось в игру. Хартман долго размышлял над тем, не дал ли он сам поводов для подозрений, но никаких заметных ошибок в своем поведении не обнаружил. Не исключено также, что его появление здесь связано с главной задачей — производством тяжелой воды. Эта мысль его успокоила. Еще бы: пусть этот гестаповец и способен разъезжать по миру под личиной оценщика или покупателя судов, этого недостаточно, чтобы овладеть основами ядерной физики. Пока что установка высокой концентрации представляет собой жалчайшее зрелище, и вызывает удивление, с каким спокойствием четверо немецких специалистов под руководством инженера Хартштейнера в этих «останках» разбираются. Каждую гайку и винтик подберут, зарегистрируют, почистят и отполируют. Они уже имели стычки с доктором Нентвигом, которого не устраивала их медлительность и обстоятельность. Но Хартштейнер на своем чистейшем франкфуртском наречии заявил, что в военное время цветные металлы дороже хлеба насущного, и он никогда и никому не позволит действовать вопреки интересам рейха.

И тем не менее восстановительные работы продвигались вперед. Эйнар Паульссон добился приема на работу еще нескольких человек, что весьма порадовало Густава Хенриксена: отныне все его милорговцы работали на комбинате. На грузовиках они увозили с комбината куда больше положенного, посмеиваясь над немецким шеф-монтажником, слишком глупым, чтобы это заметить. Арне Бё, правда, был другого мнения. Такой специалист, как Хартштейнер, работавший с дотошностью златокузнеца, явно не дурак. Арне старался сблизиться с ним, чутье подсказывало ему, что он не только специалист первоклассный, незаурядный, но и человек.

У доктора Нентвига было слишком мало свободного времени, чтобы вникать в подробности восстановительных работ. Он дни и ночи просиживал с доктором Рюкертом над проектом новой установки, которая должна выдать необходимое количество D_2O требуемой чистоты. Для них обоих Крог стал человеком просто незаменимым. Вместе с опытным конструктором Хенриксеном они взяли на себя все чертежные работы, что позволило Нентвигу хоть ненадолго перевести дыхание.

Когда в долину Маана заглянула робкая весна, Нентвиг и Рюкерт свою работу завершили. Кнут Крог взялся за оформление отдельных листов чертежей. Алоиз Хартштейнер предложил те же услуги профессору. Хартман попросил его несколько дней подождать, и ровно через два дня Хартштейнер к нему явился.

— Я вот о чем хотел спросить, господин профессор. Мне кажется, маловата будет установочка-то. Посудите сами: сперва требовалось три тонны в месяц, потом одиннадцать, под конец потребовалось тридцать. А сколько им понадобится в будущем году? Уж если строить новую установку, я считаю, то надо построить тонн на пятьдесят в месяц — это, я думаю, быстро окупится.

— Дорогой мой Хартштейнер, а не поздно ли вы это предлагаете? Знаете, дорогой мой, сколько времени это отнимет?

— «Если уж я за что взялся, я делаю это основательно». Эти слова любит повторять фюрер, — ответил ему инженер.

Хартман не мог вспомнить, чтобы ему хоть раз довелось слышать подобное высказывание фюрера. Но сама идея пришлась ему по душе. И как это он сам не додумался?.. А вот Хартштейнер, поди ж ты, сумел. Но почему только сейчас? И вдруг профессор Гвидо Хартман сообразил, что обрел союзника, единомышленника.

— Посмотрим, что скажут в вышестоящих инстанциях, — сказал он.

Хартштейнер так и не понял, клюнули на его наживку или нет.

На следующий день Хартман поехал в Осло. Сенатор Отт выслушал его соображения благосклонно. Однако заявил, что запросит Берлин. Тамошнее начальство было страшно занято, фюрер приказал перейти весной или летом к мощному наступлению в районе Курска, чтобы вновь перехватить стратегическую и политическую инициативу. Для этого необходимо поторопиться с выпуском тысяч новых танков, получивших при крещении звучные имена «тигр» и «пантера», но пока что эти хищные звери заблудились где-то в джунглях военной промышленности, которая постепенно стала трудноуправляемой. И именно в такой ответственный момент звонит этот сенатор Отт насчет тяжелой воды! Не до нее сейчас, не она первый пункт программы. Пусть производит сколько хочет, только не меньше положенного!

Два дня спустя профессор Хартман вернулся в Рьюкан с согласием Отта в кармане. Это согласие было равносильно приказу и как таковой передано доктору Нентвигу.

А шеф-монтажник Алоиз Хартштейнер, сколько ни ломал себе голову, так и не решил окончательно, очень умный профессор Хартман человек или, наоборот, недалекий.

26

Не было ни одной самой маленькой деревушки вокруг Хардангской Видды, где не квартировали бы немцы. Даже отдельные хутора в предгорьях постоянно контролировались ими. Чтобы схватить диверсантов, немцы затратили столько сил и средств, что их хватило бы на настоящее сражение. А между тем в штабе Мюллера давно сложилось мнение, что группа либо успела проскользнуть в Швецию, либо каким-то способом все-таки вернулась в Англию.

Специалисты с пеленгаторами дежурили круглосуточно. Если уж эти бандиты превратились в невидимок, не могут же они не дать о себе знать в эфире? Как будто логично. Но никаких передач с Хардангской Видды никто не вел. Начальство, теряясь в догадках, находило оправдания только в том, что число команд горных егерей, посылаемых в горы, не уменьшается, а увеличивается.

Харальду Хаммерену и его людям пришлось хуже некуда. В обеих хижинах стоял невыносимый холод, огонь разводили в исключительных случаях — чтобы их не нашли по запаху дыма. Несмотря на жесточайшую экономию, вот-вот должны были кончиться продукты. Догорели все парафиновые свечи, и долгими зимними ночами приходилось сидеть в полной темноте. Холод, темень и голод, не говоря уже о тягостном чувстве оторванности от всего живого, погасили в группе свойственную молодым людям жизнерадостность.

Но вот настал день, когда из-под снежного покрова показалась полоска бурой земли. Весна! Они обрадовались ее приходу, как дети, смеялись, бегали по этим грязновато-бурым прогалинам, ощущая прилив сил. Конечно, лед и снег были союзниками, которые помогли им удержаться в крепости Хардангской Видды, но союзниками властными, требовавшими подчинения и послушания. Весна подарит им свою помощь с улыбкой, она добрыми руками уберет белый ковер, на который нельзя ступить, не оставив предательских следов. Весна — это жизнь, и они прощали ей, что по прихоти справедливости она в чем-то поможет и врагам.

У Хаммерена, самого старшего из всех — и не только по званию, — камень с души упал, когда он вновь увидел неподдельную радость в глазах своих ребят. Сколько раз за последние месяцы им приходилось менять убежища! В самое первое время это, при всей опасности, чем-то, пусть и отдаленно, но напоминало игру. Однако чем дальше, тем больше это походило на гонки со смертью. Сейчас хотя бы постоянное чувство смертельной опасности и близкой гибели оставят их и снова придет ощущение игры. А усталость? Немцы устали не меньше. Столько времени совершенно безрезультатных поисков — это с кого угодно спесь собьет и пыл умерит. Еще немного, и группа «Ласточка» будет готова к переходу в Швецию. Надо, конечно, набраться терпения, пройдет еще недели две-три, но пока что они восстановят хотя бы радиосвязь.

Когда они в первый раз вышли в эфир, их сигналы поймали сразу шесть пеленгаторов. Господа из оперативного штаба в Конгсберге вздохнули с облегчением: кольцо оказалось прочным, бандиты не улизнули. Теперь им не уйти. По радио было отдано несколько коротких приказов. Со всех сторон к точно зафиксированному месту двинулись группы егерей и специальные команды по борьбе с диверсантами.

Хаммерен выбрал это место для первой радиопередачи с особым расчетом. Главные силы немцев, которые запеленговали их, помчатся на грузовиках по отличному Хаукельскому шоссе, у поворота наверняка остановятся и начнут продвигаться в южном направлении. Поэтому группа, свернув рацию, быстрым маршем начала спускаться к шоссе с севера. Их расчет оправдался. Проделав две трети пути, они увидели команды егерей, спешивших им навстречу. Спрятавшись в одной из расщелин, они пропустили немцев мимо себя и продолжили спуск до Бораэльва, переправились через него и полчаса спустя нашли вполне сносную хижину.

Тор Нильсен первым вызвался в дозор. Ему не спалось. В каких-то десяти километрах отсюда — Хаукелисетер, его родная деревня. Отец, наверное, уже встал, пошел в хлев. Конечно, и мать с отцом, как и все в деревне, знали, из-за чего здесь скопилось столько немецких войск, и всем сердцем сочувствовали гонимым, не догадываясь, что среди них Тор, их старший сын.

В свете занимающегося дня лейтенант до рези в глазах вглядывался туда, где просыпалась его родная деревня. Ему вспомнилось, что в детстве он ни о чем так не мечтал, как вырваться однажды из этой глуши. Он мечтал о теплых морях и зеленых континентах — а теперь вот стоит здесь, и нет у него желания более жгучего, чем совершить небольшую, часа на два, прогулку, дабы переступить порог широкого приземистого дома и сказать: «А вот и я, я хочу остаться с вами, нигде в мире нет такой красоты, как в Хаукелисетере». Размечтавшись, он забыл даже, что ему давно пора смениться…

На другое утро они снова установили радиосвязь. На сей раз ответ из Англии пришел незамедлительно. ВАША ШИФРОВКА ВЫЗВАЛА ОГРОМНУЮ РАДОСТЬ. Не дожидаясь продолжения, они сразу ответили: БЛАГОДАРИМ ОЧЕНЬ ТОРОПИМСЯ ТЧК СЛЕДУЮЩИЙ СЕАНС ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА. И без промедлений тронулись в путь.

Было принято решение идти на юг, чтобы на несколько дней найти укрытие в лесах у Рауланда. Они не сомневались, что у них хватит сил пройти за сутки расстояние в сто двадцать километров.

В штабе генерала Мюллера весть о сеансе радиосвязи из района Рауланда была встречена со смешанными чувствами. Выходит, есть две группы саботажников, либо они разделились на две группы совсем недавно. Бросив взгляд на карту, Мюллер сразу отказался от мелькнувшей было мысли, будто передачи с Бьорна велись с того же передатчика, что и из Рауланда. Между этими точками — три дневных перехода. Не исключено, что действовали три группы. А почему бы и нет. Холмеватн — Бораэльв — Рауланд. И командир дивизии погнал в горы три батальона проклинающих все на свете егерей и пехоту.

Группа «Ласточка» безо всяких помех прожила в лесах целых десять дней. Дичи предостаточно, в озерах полно рыбы. Горстка риса в день на человека да свежая зелень дополняли меню.

Несколько раз они слышали, как немцы прочесывают лес. Поэтому очередной сеанс связи с Лондоном — они просили помочь продовольствием — был, что называется, молниеносным. Им пообещали немедленную помощь.

Когда серебряный серп луны округлился, пришло время определить место приема самолета. Они предложили англичанам сбросить груз над Хардангской Виддой, несколько севернее Скрикенватна. Туда сто километров пути. Ничего, не привыкать… Когда они вечером следующего дня оказались перед хижиной на крутом склоне Марватна, из нее вышел высокого роста голубоглазый норвежец. Он, казалось, ничуть не удивился, увидев перед собой группу вооруженных людей. Сам он, охотник из Слеттедаля, оказался человеком словоохотливым. Из его рассказа следовало, что немцы свои наблюдательные посты в горных деревушках и хуторах сняли, но в долинах их полным-полно.

Нынешняя ситуация в корне отличалась от той, в которую они попали сразу после приземления. Теперь установка в Веморке ими взорвана. Сама задача выполнена, и опасность угрожает только им лично. Но такие неожиданные встречи всегда нежелательны…

Охотник из Слеттедаля вовсе не походил на предателя. Он знал, в какой деревне сколько немцев стоит на постое; группа «Ласточка» впервые услышала, какие силы против них брошены. Такое обращение с собой они сочли почетным и никакого страха не испытали. Утром они вышли в путь — спокойные и уверенные в себе. Добравшись до Скрикенватна, группа оказалась совсем близко от того места, где два месяца назад приземлились. Ночевать устроились на невысокой скале, прямо на камнях. И вскоре все, кроме лейтенанта Вармевоолда, оставшегося на часах, заснули. Перед входом в палатку лежало несколько охапок сухого можжевельника, которые они принесли с собой из леса. При первых звуках моторов самолета эти ветки подожгут…

Халвору не пришлось всю ночь простоять в одиночестве. Тор Нильсен выбрался из спального мешка и присоединился к товарищу. Только они успели выкурить по сигарете, как где-то далеко послышалось глухое урчанье самолета. Радостный крик Нильсена разбудил товарищей, они вскочили на ноги прежде, чем Халвор успел поджечь смоченные в парафине ветки можжевельника. Шум моторов усилился. Солдаты стали размахивать горящими ветками. И вот над их головами в небе зажглись позиционные огни самолета: летчики королевских ВВС приветствовали своих боевых товарищей! Вот уже виден купол первого парашюта, вот еще один и еще, четыре, пять! Они со всех ног бросились принимать драгоценный груз.

Хаммерен приказал немедленно подтвердить по радио получение груза. Связь удалось установить неожиданно быстро, и слышимость была отличной. Лондон коротко поблагодарил и предложил на будущее связываться по радио не чаще раза в неделю. Не считая исключительных случаев. Кроме того, группе было предложено послать связного на конспиративную квартиру в Осло — оттуда подозрительно долго нет известий.

Обсуждение приказа было недолгим: все сошлись на кандидатуре Тора. Он был единственным из всех, кому довелось побывать в Осло во время войны. Даже если с этой конспиративной квартирой окажется что-нибудь не так, Тор сможет выйти на нужных людей.

27

Эйнар Паульссон примерно представлял себе, что скрыто под покровом будничной жизни рьюканцев. Есть люди, которые знали о готовящейся диверсии и помогли ее осуществить. Есть какие-то военизированные группы, есть саботаж прямо на комбинате, кто-то мешает быстро восстановить установку D_2O. Да, кто-то при деле, а его не привлекают. От него только и требуется, чтобы он помалкивал, если случайно что обнаружит. И никто не сомневался: Эйнар не проговорится. Но как горько, однако, осознавать, что до конца тебе не доверяют.

«Может быть, виновата не только Лаура, но и мое непредвзятое — в отличие от Йенса — мнение о коменданте, — размышлял он. — Когда же брат и его друзья поймут наконец, что Бурмейстер не из худших. С его помощью мы добились бы большего. Пришло время поговорить с ним начистоту. И если непримиримый Йенс на это не пойдет, значит — мой черед! Да, привлечь на свою сторону коменданта куда важнее, чем прятать до поры до времени оружие. Но для этого мне придется участвовать в вечерних чаепитиях, которые устраивает моя жена…» — подвел итог своим размышлениям Эйнар Паульссон.

У доктора Нентвига появилась блестящая идея. Недалек уже тот день, когда будет наполнена новая установка высокой концентрации. Затем последует долгий прогон каскадов. На это потребуется не меньше года. И этот срок практически невозможно сократить, если только не заполнять установку H_2O, а запустить сразу D_2O.

Нентвиг пошел к Хартману. Ничего нового тот от него не услышал.

Но поразмыслить было над чем. Тяжелую воду можно получить только из Германии. И то количество тяжелой воды, которым будет заполнен последний каскад установки, не сможет быть использовано ни в одном из немецких урановых котлов. Тем самым идея Нентвига, пусть и на время, уменьшит стратегические запасы рейха. Зато если Гитлеру удастся стабилизировать Восточный фронт, в будущем году в его руках окажется очень много D_2O. Будет ли продолжаться наступление русских? Вот в чем вопрос?

Да, русские идут вперед! Инициатива в их руках. Под Курском все решилось — после Курска фюреру не оправдаться.

— Ваше предложение необходимо обсудить, доктор Нентвиг, — благожелательно проговорил профессор Хартман.

По опыту он знал, что подобное обсуждение в Берлине займет несколько недель, если не месяцев. Время! Кто-то его обретет, а кто-то безвозвратно утеряет. Никто не может ему помешать отправить письмо с предложением Нентвига на рассмотрение высоких берлинских инстанций.

В эту минуту Гвидо Хартман был очень рад, что остался на посту, на который попал благодаря доверию нацистов. Все его страхи и сомнения, унижения, испытанные им, омерзительная тошнотворная игра в прятки — все это обрело смысл и принесло пользу. Кто знает, может быть, впоследствии ему и не удастся неопровержимо доказать цель и логику своего поведения — что из того, перед самим собой он чист, себе он не изменил и фашистам не помогал.

Подстегиваемый желанием действовать без промедлений, Хартман отпустил доктора Нентвига и направился в цех монтируемой установки. Дружески поприветствовал Алоиза Хартштейнера, похвалил его за аккуратную работу.

Личность профессора уже долгое время занимала Хартштейнера. Профессор никогда не забывал поблагодарить его за «классную, чисто немецкую работу», и это, если угодно, можно было понять как прямую поддержку саботажа. Хартштейнер был достаточно опытным человеком, чтобы понимать: любая очевидная промашка с его стороны может стоить головы. Нацисты расправлялись с людьми и за куда менее серьезные прегрешения, а то и совсем без них. Пойдет ли на рискованное дело видный ученый, человек с солидным положением в обществе? Можно ли вообще предположить, хотя бы с некоторой степенью вероятности, что Хартман — противник режима?

— Нам придется поторопиться, а то на фронте не все цветет и пахнет, — проговорил Хартштейнер с едва уловимой иронией.

Хартман понял, на что намекает шеф-монтажник, и сказал:

— За положение на фронтах отвечают генералы. Как бы они ни делали свое дело, мы в любом случае будем делать свое основательно.

Хартштейнер воспринял слова профессора в подобающем смысле. Он хотел было уже откровенно повести разговор в этом опасном направлении, как на участке установки появился господин Кайзер, который был здесь отнюдь не редким гостем. Кайзер вел себя как всегда шумно и запанибрата. Вежливо поклонившись «старому знакомому» Хартману, он игриво толкнул в бок шефа монтажников.

— Ну как, дружище, дело движется?

Хартштейнер пробормотал под нос что-то неразборчивое. Гестаповец сразу почувствовал его недовольство и вскипел:

— Каждый из нас должен из шкуры вылезть, а своего добиться. Все без исключений, понятно, фольксгеноссе Хартштейнер?! Предстоит тотальная война! И мы всем пожертвуем, чтобы отразить большевистскую угрозу! И тот, кто нас понимает, бурчать не станет.

Хартман слушал его со все возрастающим удивлением и хотел было уже возразить: «Вы ошибаетесь, господин комиссар, никто здесь не бурчит», — когда услышал голос монтажника:

— Меня поучать незачем и вынюхивать тут тоже нечего.

Хартштейнер выбрал эти слова с умыслом. Он вовсе не собирался вызывать на себя огонь со стороны гестаповца. То, о чем он хотел сказать — сказать именно профессору Хартману, — имело другой смысл. «Пойми меня правильно, профессор, — хотел сказать он, — с этим субъектом, с этим гестаповским боровом, у меня нет и не может быть ничего общего». Гвидо Хартман отлично его понял, но воспринял эти слова иначе, чем ожидал монтажник. «Остолоп он, бедовая головушка; владеть собой не умеет и вряд ли научится. Войти с ним в тайный сговор — все равно что добровольно сунуть голову в гестаповскую петлю. Возможно, он человек смелый, но недалекий. А в этой борьбе безрассудное мужество — самоубийство».

Первым побуждением гестаповца было устроить монтажнику порядочную взбучку. Но он передумал. Видно, совесть у того чиста, как стеклышко, если он позволяет себе отвечать так непочтительно.

— Ну, если вы чем-то недовольны, срывайте зло на своих болтиках-гаечках, — сказал он как бы шутя, но скрыть таящуюся за этим угрозу ему не совсем удалось.

Профессор неслышно вздохнул: по-видимому, эта история серьезных последствий для Хартштейнера иметь не будет. Коротко попрощавшись с монтажником, он вышел из цеха вместе с Кайзером, сказав себе, что от Хартштейнера следует держаться на расстоянии.

А сам Хартштейнер терялся в догадках: поставило ли появление гестаповца крест на его планах или приблизило день и час их осуществления? Профессор попрощался с ним прохладно. Был ли он при этом искренен или притворялся? Проклятое время! Ни о чем впрямую не скажешь. И ни одно слово нельзя принимать за чистую монету!

Примерно в это же время Густав Хенриксен и Арне Бё оживленно говорили о немецком шеф-монтажнике. Арне был почти убежден, что тот — антифашист, Хенриксен же в этом сомневался. В конце концов они договорились подсунуть ему последний номер «Фри Фагбевегелзе» и внимательно проследить, как он будет себя вести, обнаружив газету. Хенриксен достал ее из папки со старыми чертежами и написал еще на полях: 31 и 41,5 м. На этих волнах вели передачи радиостанция «Тиск Фрихетезендер» и та, которая именовала себя «Эсэсовец Вебер».

На следующий день Арне Бё удалось незаметно вложить ее в портфель Хартштейнера. И монтажник сразу же, во время обеденного перерыва, ее обнаружил. Заметил он и цифры на полях — шрифт четкий, технический, ясно, что их оставил для него человек с инженерным образованием. А когда он вскоре услышал от одного из рабочих, что примерно час назад по цеху проходил профессор, у Хартштейнера отпали всякие сомнения в том, кто подбросил ему эту газету. Игра сыграна, начало их сотрудничеству положено!

Алоиз Хартштейнер пошел искать профессора. За ним наблюдал Сверре Герхардсен, норвежский монтажник из его бригады, которого Арне Бё просил проследить, как франкфуртец поведет себя, обнаружив газету. О визите Алоиза к профессору Арне узнал сразу же. Разочарованию его не было предела. Что могло понадобиться монтажнику у Хартмана? Передать газету, обеспечить себе тыл, сообщить о «провокации», а что же еще? Правда, внутренний голос подсказывал ему: «Ты ошибаешься, Арне, не такой он человек», но против фактов внутренний голос бессилен.

Хартман сразу догадался, что монтажник явился к нему отнюдь не из-за того пустяка, о котором доложил — какие-то неясности с чертежами. Приход Хартштейнера был ему неприятен, он не желал и не собирался иметь с ним ничего общего. Поэтому он встретил франкфуртца подчеркнуто холодно, но тот решил идти напрямик.

— …А по-моему, лучше всего, чтобы вообще никакой тяжелой воды из этой коробки не вышло. На кой она и кому, эта дьявольщина? — сказал он.

— Не болтайте ерунды, любезнейший. Вам поручено восстановить установку. А зачем — не вашего ума дело, — резко проговорил профессор.

— А как насчет вашего?.. А, господин профессор? — поинтересовался монтажник.

Хартман не ответил. Этот франкфуртец наступил на больное место. Он даже разозлился на него.

— И не моего ума тоже! Именно так! Хорошенькое было бы дело, начни каждый интересоваться намерениями руководства и обсуждать их — подходят они ему или нет. Того и гляди крестьянин перестал бы сеять хлеб, чтобы не кормить солдат. Я подобных речей и слышать не желаю, мы здесь для того, чтобы работать, понятно?

Агрессивный тон Хартмана смутил монтажника. Способен ли человек, который так рассуждает, распространять нелегальные газеты? И это тот же профессор, который всегда как бы закрывал глаза, если замечал, что восстановление взорванных каскадов ведется нарочито медленно? Почему он согласился на расширение установки для получения тяжелой воды? Чтобы оттянуть начало ее производства? Или чтобы действительно увеличить ее производство для гитлеровского рейха? Как бы там ни было, сейчас неподходящий для дальнейшего сближения с профессором момент. Поэтому Хартштейнер и сказал:

— …Знаете, профессор, другой раз черт-те что за мысли в голову взбредут. Если с вами такого не бывает — значит, вам легче жить.

Алоиз уже ушел, а Гвидо Хартман все никак не мог проглотить комок в горле. «Неужели я трус, просто трус — и все?» — спрашивал он себя, глубоко вздыхая.

«Если газету подсунул мне не профессор, это могли сделать только норвежцы, — рассуждал Хартштейнер. — И раз мне не удается ничего сделать вместе с профессором, надо бы мне выйти на контакт с норвежцами».

Первым, к кому он обратился, был Сверре Герхардсен, который от прямого ответа уклонился и пошел посоветоваться с Арне Бё. А тот его, можно сказать, огорошил.

— Все понятно, этот подонок отнес газету шеф-подонку. А теперь вернулся, получив указание выяснить, кто ее ему всучил.

— Ты это серьезно? — переспросил Сверре.

Проработав довольно долго в бригаде Хартштейнера, он ничего худого о нем сказать не мог. Арне покачал головой.

— Вообще-то я так не считаю. Но он — немец. А насчет немцев я тебе вот что скажу: мы им не доверять должны, а опасаться их. Тем более, что основания подозревать его у нас есть.

Сверре кивнул.

— А жаль…

В выступлениях всех членов бюро рьюканского Патриотического фронта сквозила озабоченность и тревога. Проклятая установка вот-вот будет готова, нет никаких сомнений. А потом что? Что знают об этом в Лондоне? Скорее всего — ничего. Никто из юковцев здесь больше не появлялся. Собственный передатчик был, как приказано, спрятан, да и лондонцы наверняка сменили за это время волну. Так что Патриотический фронт Рьюкана был лишен какой-либо связи с Центром. Решили, что самым разумным будет послать в Осло надежного человека. А именно — Арне…

Но уехать Арне не успел: дома его ждала повестка из гестапо. Обершарфюрер Зенф рассказал комиссару Кайзеру, как попал впросак партайгеноссе Книппинг, потребовавший, чтобы ему принесли списки членов Норвежской рабочей партии. Кайзера эта история заинтересовала. Ход его размышлений: зачем запрещенной партии подвергать себя опасности, перейдя в подполье, когда есть достаточно возможностей работать легально в профсоюзах? Значит, следует уделить повышенное внимание профсоюзам.

Кайзер начал с того, что вызвал ведущего бонзу — профсоюзного вожака с «Норск гидро» — и потребовал от него списки членов организации, финансовые документы и отчет о проведенных собраниях. Никаких аргументов против первых двух требований Арне не нашел: кто в самом деле поверит, что в большой организации нет списка ее членов, равно как и финансовых документов? Не слишком его расстроила и угроза комиссара — отныне-де все собрания будут проводиться под наблюдением немецких властей. Во-первых, потому, что собрания проводились крайне редко, а серьезные вопросы на них вообще не поднимались. Их давно научились обсуждать в узком кругу.

— Как вам будет угодно, господин комиссар, — сказал он с улыбкой. Это разозлило Кайзера даже больше, чем если бы он натолкнулся на сопротивление. И он сразу же обрушился на Арне:

— Отныне вы каждые три дня будете у нас отмечаться. К профсоюзу это отношения не имеет. Я хочу познакомиться с вами поближе… Пригреть вас, так сказать, под своим крылышком… Не исключено, что это удержит вас от некоторых необдуманных поступков. Вы же молодой человек, вам еще жить да жить…

Вечером того же дня было принято новое решение: вместо Арне поедет Сольвейг.

28

Ровно в полдень двадцать седьмого июля Хаммерен включил радиопередатчик. И почти сразу же откликнулся радист из их лагеря в горной Шотландии. Им передали: НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ ПОДРОБНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ОБ ОБЪЕМЕ И НОМЕНКЛАТУРЕ ПРОИЗВОДСТВА В ВЕМОРКЕ ТЧК КОГДА ПРОИЗВОДСТВО БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНО ПОЛНОСТЬЮ ТЧК КОГДА ОНО ВОЗОБНОВИЛОСЬ ТЧК КАКИМ ОБРАЗОМ ПЕРЕВОЗИТСЯ КОНЕЧНЫЙ ПРОДУКТ ТЧК.

Они переглянулись, потрясенные до глубины души. Значит, они разрушили цех не полностью? Его восстановили? Невероятно, быть этого не может! В Лондоне что-то путают. Хаммерен ответил Лондону: пусть выходят на связь ежедневно, требуемые сведения будут собраны в ближайшее время. А потом все четверо сидели, уставившись куда-то невидящими глазами, не зная, что и подумать. До сих пор все шло хорошо. И то, что лейтенант Нильсен пока не вернулся из Осло, никого особенно не беспокоило. Все это время они использовали не только для того, чтобы построить из камней почти неприступную в здешних условиях крепость, они установили контакты с жителями ближайших поселков. Оказалось, что в Слеттедале сформировалась группа милорговцев под командованием Арвида Стеревейте, такая же группа существовала и в Итре-Винге, к их созданию приступили еще в трех-четырех местах. Только Рьюкан они намеренно обходили стороной, пусть там сначала улягутся страсти. И что же выясняется? Сам городок и комбинат — опять в центре внимания, операцию необходимо повторить. Подготовиться к ней будет неимоверно сложно. Во-первых, сами они чертовски устали. Во-вторых, немцы наверняка в десять раз ужесточили меры предосторожности. Никаких чертежей у них на сей раз в руках нет. Взрывчатки тоже нет. А как попасть в город? Тысяча проблем!

— Без помощи рьюканцев мы как без рук, — прервал долгое молчание Йон Скинндален.

Все мысленно согласились с Йоном и вспомнили о Торе Нильсене, который, к их нескрываемому неудовольствию, любил повторять, что рабочие — сила. Кому идти в Рьюкан, решал на сей раз жребий. Он выпал Халвору Вармевоолду.

Шеф рьюканской конторы по уборке города долго ходил вокруг да около, пока не признал в своем собеседнике человека в высшей степени осведомленного и заслуживающего доверия. После чего все сразу упростилось. Халвор лег поспать в кабине поливальной машины, которой потребовался ремонт, а мастер поторопился в ратушу, чтобы побеседовать с бургомистром «по делам службы».

Когда вечером все собрались в конторе, лейтенанту Вармевоолду стало ясно, что лондонцы ничего не перепутали..

Установка высокой концентрации восстановлена и начнет действовать в ближайшее время. Хенриксен рассказал о том, как теперь охраняются и весь объект, и особенно цех с каскадной установкой. Вармевоолд сразу понял: ни пятерым, ни тем более четверым здесь делать нечего. И хотя мысли своей он вслух не высказал, конструктор понял, чем он огорчен.

— В крайнем случае это сделаем мы — с вашей помощью, — сказал он.

— И тогда в Рьюкане станет еще больше вдов, — со вздохом проговорил Паульссон. На другой день к лейтенанту пришли Арне Бё и Кнут Крог, который принес с собой чертеж — общий вид установки. Кнут считал, что каскады могут быть пущены в производство в сентябре 1943 года. Этот срок не на шутку испугал Вармевоолда, но Кнут успокоил его: сама тяжелая вода будет получена не раньше сентября 1944. Лейтенант облегченно вздохнул, это, мол, меняет дело. К тому времени Лондон пришлет и подкрепление, и снаряжение. Ему даже не пришло в голову, что группе придется провести на Хардангской Видде долгую суровую зиму.

— Жаль, что вы появились у нас так поздно, — сказал Кнут. — Не то мы вмонтировали бы в установку взрывное устройство. Опытный монтажник может проделать все так, что никто не подкопается.

Арне рассказал лейтенанту историю о франкфуртце. Кнут покачал головой.

— Я за ним наблюдаю каждый день и слышу, как его костерит Нентвиг. Нет, вы, наверное, ошиблись.

Халвор Вармевоолд навострил уши. Немецкий шеф-монтажник? Очень важная фигура. Он поддержал Кнута: подозрения — еще не факты. В конце концов друзья сошлись на том, чтобы повторить проверку. Пусть Сверре Герхардсен подсунет монтажнику последний номер «Альт фор Норже».

Арне перевел разговор на другую тему.

— А как теперь быть Сольвейг? Связь с вами у нас есть, что ей теперь делать в Осло?

Действительно! Но как вызвать девушку, никто не знал. Вармевоолд заметил, что они тоже обеспокоены долгим отсутствием Тора Нильсена, и пообещал поговорить с майором Хаммереном — может быть, тот пошлет в Осло еще одного человека? Это предложение всем понравилось, хотя Арне предпочел бы, конечно, съездить за ней сам.

Криминалькомиссар Кайзер заинтересовался делом Эрлинга Лунде. Он выжал из своего подчиненного Зенфа все подробности истории с переводчиком. Как обершарфюрер ни напрягал свой посредственный мозг, он не находил ни малейшего подтверждения версии о том, что Лунде и впрямь был агентом Сикрет интеллидженс сервис. Кайзер встретился с толстухой Карлсон, женой пекаря, последней видевшей Лунде. Многословный рассказ этой ярой сторонницы Квислинга лишь подтвердил подозрения. Какой опытный агент станет вмешиваться в дела, совершенно его не касающиеся, если никто его к этому не принуждает? Лунде сам вмешался в перепалку Карлсон с патрулем. Разве шпион, решивший спасти свою жизнь бегством, на такое способен?

Кайзер отдавал себе отчет в том, насколько сложно расследовать в данный момент дело об исчезновении Лунде. Главное препятствие — Бурмейстер. Начиная с Бурмейстера и кончая высокопоставленными чинами вермахта — все они были рады отвесить службе безопасности несколько пощечин из-за дела Лунде!

Комиссар Кайзер направился к коменданту города с твердым намерением обмануть этого «салонного офицера», тем более что блеф — вообще один из его любимых приемов.

Бурмейстер рассмеялся шефу гестапо в лицо, выслушав страшную историю, которую тот придумал, можно сказать, на ходу. Именно сейчас, больше года спустя, люди из СД узнали что-то о трех норвежцах, тащивших в ночь на двадцатое ноября тяжелый пакет в сторону Дал-Еверланда? Как тащивших? На себе? Втроем? Или по земле, по снегу? На веревках, например? Или, может быть, по очереди на руках? Что-то здесь у Шерлока Холмса не сходится…

Да, да, Кайзер выдумал эту историю от начала до конца. Почему трое? Ну, не всяким двоим это под силу… Почему в сторону Дал-Еверланда? Это самый близкий путь, если хочешь оставить город, а находишься у дома аптекаря…

Бурмейстер все понял. Шеф гестапо намерен обвинить его в том, что он передал «наверх» ложные данные, которые привели к гибели офицера СС. Месть самого могущественного аппарата рейха последовала бы неумолимо. Стоило этому подозрению дать всходы, его не спасут ни фон Фалькенхорст, ни сам Шпеер. Большие начальники, которые готовы, но не могут перегрызть друг другу горло, выбирают для этих веселеньких развлечений фигуры рангом поменьше…

— Вы можете всегда и во всем рассчитывать на мою помощь и поддержку, камрад Кайзер. В конце концов задача у нас общая: поддерживать в Рьюкане спокойствие и порядок. Спокойствие и порядок, — повторил Бурмейстер.

Он как бы прикрывался этими словами, как щитом, и в то же время прицеливался в противника из пистолета.

Кайзер понял, что не продвинулся вперед ни на шаг и умнее всего было бы разговора этого не затевать. Сделанного не переделаешь, осталось лишь самым сердечным образом заверить коменданта в дружеских чувствах.

После его ухода Бурмейстер тоже вздохнул с облегчением. Сегодня вечером он, как обычно, приглашен на чай в доме Паульссонов. Это «культурное мероприятие» ему порядком надоело: хозяйка дома так и не сумела расширить круг приглашенных. И его замысел: через дом Паульссонов овладеть всем обществом Рьюкана — не сработал.

Но стоило Бурмейстеру войти в салон Лауры, как лицо его просветлело. Сам хозяин дома удостоил своим присутствием чаепитие в салоне супруги. Пусть и не новый, но все-таки редкий гость…

Каково на сегодняшний день положение на фронтах — Эйнар медленно, но верно вел разговор в этом направлении. Бурмейстер ему задачи не облегчал: эта тема ему претила. Лаура с беспокойством поглядывала на мужа — не наговорил бы глупостей! Она делала все, чтобы «сменить пластинку», но Эйнар упрямился. Бурмейстер насторожился.

— Согласен, господин Паульссон. Не исключено, допущены ошибки, чреватые тяжелыми последствиями. Русский сфинкс, вы меня понимаете?!

Эйнару было приятно слышать такие речи, зато Крог встревожился. Неужели инженер Паульссон даст поймать себя на удочку этого фашиста?

— А может быть, вся война вообще — ошибка? — беззаботно продолжал Эйнар.

Бурмейстер наклонил голову, словно в раздумье: а что, этот норвежец прав, война против Запада была большой ошибкой.

— Если бы наши братья-англосаксы правильно поняли наши намерения? Чем они, в конечном итоге, занимаются, как не помогают большевикам укрепиться в мире? Между прочим, это Англия и Франция объявили войну Германии, а не наоборот!

— А Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия — как насчет всего этого? — агрессивно полюбопытствовал Эйнар.

— Лес рубят — щепки летят, господин Паульссон.

Эйнар вышел из себя. Он уже забыл о своей цели — «смягчить» коменданта.

— Я слишком люблю мою родину, чтобы считать ее щепкой, — процедил он сквозь зубы.

Не успел еще Бурмейстер ответить, как вмешался Кнут.

— Господин обер-лейтенант отнюдь не из тех людей, которые осуждают норвежцев за их патриотизм.

Лаура бросила на него благодарный взгляд. Он действительно воспитанный и учтивый человек — в отличие от мужа, который того и гляди договорится сейчас до виселицы.

— Господа! Господа! А вы не боитесь утомить даму своими бесконечными разговорами о политике? — проговорила она с лукавой улыбкой.

Эти слова хозяйки дома прозвучали вовремя и к месту. Бурмейстер услышал достаточно много; еще немного, и был бы явный перебор. «Перебор с неясным исходом», — ухмыльнулся Бурмейстер. В любом случае Эйнар Паульссон не тот человек, на которого можно и стоит опереться. Обратившись к Лауре, он в изысканных выражениях попросил извинить его: конечно, вечером люди собираются не спорить, а развлекаться. С этими словами он протянул Эйнару Паульссону руку, которую тот не без некоторого смущения пожал.

«Грязный он пес, этот Бурмейстер», — подумал Кнут Крог. А Лаура Паульссон, в восторге от гостя, поспешила вновь наполнить бокалы. И взяла нити беседы в свои руки. Она восторженно заговорила о будущем, когда опять можно будет устраивать пышные праздники, пожаловалась на короткое лето — как мало они развлекались! — и потребовала, чтобы гости поклялись, что нынешней зимой все изменится.

— Будем кататься в санях! О, да! Чудесные прогулки в санях — в Крокан, в Рьюканфосс. У нас замечательные сани! А лошадь! Настоящий орловский рысак, нет, это не лошадь — поэма! Не правда ли, Эйнар, мы с радостью одолжим господину коменданту пару наших лошадей, лишь бы он оказал нам честь… — она еще долго щебетала что-то в этом роде, несколько неестественно, правда, зато живо и весело. И слава богу — вечер был спасен!

Выйдя из дома Паульссонов и неспешно прогуливаясь до гостиницы «Норхейм», Детлеф Бурмейстер испытывал явное неудовольствие. Во рту горчило. А что, если Кайзер все-таки прав? Что, если в этом городке без солнца действительно действует подполье?.. Тогда рушатся все его планы, все замыслы развеиваются, как утренний туман! Нет, не верится. А если да? Тогда братья Паульссон — одни из руководителей этого подполья… А Лаура? Белая ворона или?.. Необходимо найти к этой дамочке другой подход!

29

Тор Нильсен поехал на механический завод Ниланда.

Швейцар в мундире хирдовца был здесь человеком новым и поверил Сверре Рённебергу из Тронхейма на слово, что тот найдет дорогу к коммерческому директору без посторонней помощи. На полпути в дирекцию лейтенант резко свернул в боковой коридорчик, где, как он помнил, находился профком. За столом сидел незнакомый ему человек. Тот, однако, вспомнил, что видел Тора в сопровождении Олафа Куре в день «молочной забастовки».

— Олаф сейчас отдыхает в Грини; этим летом в Осло было очень жарко. У Ниланда особенно. Поэтому я завел себе привычку забегать на кружечку пива в ресторанчик на углу Свердрупс- и Кьеркегорсгатен. А сейчас у меня дел невпроворот. Освобожденных профсоюзных работников больше нет, все мы — совместители… До свидания! — Он разделался с Тором меньше чем за минуту, и вскоре Тор вышел из здания заводоуправления, где, видимо, действительно было жарковато, если не сказать «пахло жареным», даже для таких уверенных в себе людей, как господин Сверре Рённеберг из Тронхейма.

Этот ресторанчик на углу Свердрупс- и Кьеркегорсгатен оказался вполне солидным заведением, ничуть не похожим на средней руки пивную для рабочих. У новых людей, видимо, поменялись представления о правилах конспирации.

— Я уже все подготовил, — сказал функционер профсоюза, отпив сразу полкружки пива. — Завтра ровно в одиннадцать дня в Национальной галерее женщина уронит перед картиной Эдварда Мунка «Больная девушка» свой путеводитель по музею. Вы поднимете книжечку, а женщина скажет: «Боже мой, какая я неловкая!» Можете за ней поухаживать, человек вы молодой, и никто на это особого внимания не обратит.

Тор кивнул и вздохнул: еще один день отсрочки! Он понимал, что возражать бесполезно и бессмысленно, этот человек все равно не в силах и не вправе сделать для него больше.

На следующий день «неловкая женщина», пересаживаясь с трамвая на трамвай и из одного такси в другое, окольными путями привезла лейтенанта на Левеншельдсгатен. Его поджидали трое мужчин, все как один серьезные, средних лет, с лицами, которые принято называть будничными. Но они знали, что от них требовалось, и в отсутствии опыта их обвинить было нельзя. Они сумели так «спеленать» его вопросами, что любой человек непосвященный, не говоря уже о шпике, выдал бы себя сразу. Тор почувствовал, что в конспирацию здесь не играют, что Патриотический фронт многому научился.

— Мы должны быть осторожны и бдительны, — говорили они. — На сегодняшний день завод Ниланда — неподходящая «крыша». Два дня назад там схватили девушку. Она тоже из ваших мест и, как и вы, хотела переговорить с Олафом Куре. Люди слышали, как она спрашивала у швейцара насчет работы. Тот велел проводить ее в отдел кадров. Но в коридоре заводоуправления она вдруг пропала — и тоже оказалась в профкоме. Там никого, кроме уборщицы, не оказалось. Ей-то она и успела сказать, что приехала из Рьюкана и ищет Куре. Старуха Метта не успела ей объяснить, что Олаф прохлаждается в Грини, в концлагере, и что его ей не дождаться, как в комнату ворвались хирдовцы и поволокли ее куда-то.

— Вы сказали, из Рьюкана? — испуганно переспросил Тор. — Такая… яркая брюнетка?..

— Да, Метта говорила, что она худенькая, темноволосая, сероглазая. Лет двадцати двух — двадцати трех. Завтра собирайся в Рьюкан, разобраться, в чем дело.

— Можете не беспокоиться, — мрачно проговорил Тор Нильсен.

Сольвейг Лундегаард в руках квислинговских бандитов! Страшная новость.

— Ей можно помочь? — спросил он с мольбой в голосе.

Его собеседники пожали плечами.

— Помочь практически нечем, — сказал старший из присутствующих. — Нам крайне редко удавалось кого-то оттуда выцарапать. Почему мы должны идти на крайний риск из-за человека, о котором ничего не знаем: ни кто он, ни зачем прибыл сюда и чего хотел?!

Тор кивнул: вполне логично. Поэтому пришлось объяснить:

— Сольвейг Лундегаард — радистка, фактически она находится в составе сражающихся войск. Я был ее непосредственным командиром. И моя заинтересованность в ее судьбе совершенно естественна.

— Мы разработали несколько способов вызволять людей из тюрьмы политической полиции. А насчет женщин… дважды нам удалось вытащить девушек оттуда с помощью приема на первый взгляд сомнительного. Использовали для этого шефа гражданской полиции Осло. Этот Якобсен был прежде заправским хирдовским начальником. Но в последнее время он как будто одумался. Словом, он разрешил подбросить девушкам записки следующего содержания: пусть на допросе в политической полиции выдадут себя за проституток… ну, и чтобы вели себя соответствующим образом. И этот маскарад удался. А когда они вдобавок согласились сотрудничать в будущем с политической полицией, их передали в руки гражданской полиции. А потом оттуда отпустили. И тут мы совершили ошибку: немедленно переправили девушек в Швецию. Когда политическая полиция захотела выяснить, где же ее «птички», те давным-давно улетели. Боюсь на этот раз нам не поверят.

— Надо попробовать! — вскочил Тор, хотя сам совершенно не верил, чтобы гордая провинциальная девушка смогла бы убедительно сыграть роль проститутки на глазах людей, прошедших огонь, воду и медные трубы, не говоря уже о грязных портовых притонах.

— Ни в коем случае! — ответили ему.

— Ну, посмотрим, — Нильсен перевел разговор на другую тему и объяснил, зачем прислан в Осло майором Хаммереном. В этом отношении особых сложностей не предвиделось. У Патриотического фронта был надежный канал связи с эмигрантским правительством в Лондоне. И установить постоянный контакт по линии Осло — Хардангская Видда будет нетрудно.

— С тех пор, как немцев начали бить в России, многое упростилось, — сказал один из собеседников. — И хотя террор ужесточился, люди стали чаще выражать готовность помочь нам. Ощущение такое, будто с мыслью о победе и умирать легче. Даже у квислинговских подонков пыла явно поубавилось, они уже не так зверствуют. Шеф полиции — один из примеров. Если по-честному, мы этим обязаны Красной Армии. Я, видит бог, не люблю ее, но что правда, то правда…

— Что у вас есть об этом полицейском? Ну, насчет его личных дел, как он живет, и так далее…

Сообщив Тору то немногое, что им было известно, они договорились о дне следующей встречи.

Вечером того же дня Тор перешел шведскую границу и поездом добрался до Стокгольма. В местной британской военной миссии он попросил выдать ему форму лейтенанта королевских ВВС и соответствующие документы. С последним номером «Таймс» в кармане и новеньким, с иголочки, мундиром в чемоданчике он вернулся в Осло. В гостинице переоделся в форму английского летчика, накинул сверху пальто, запахнул шарф и отправился на Мансеруд-аллее. Некоторое время он прохаживался перед виллой шефа гражданской полиции. Наконец показалась легковая машина, из которой вышел грузный мужчина лет сорока пяти в кожаном пальто. Подождав минут десять-пятнадцать, Нильсен позвонил в дверь. На вопрос служанки ответил, что он — доктор Дальгрен, который просит принять его по делу конфиденциальному и весьма спешному. Ему предложили подождать в курительной комнате. К своему явному неудовольствию, Тор обнаружил там потягивавшегося в кожаном кресле высокорослого детину, вид которого не вызывал сомнений относительно его профессии: телохранитель. Вернулась служанка: хозяин сожалеет, но… Тор передал ей конверт, в котором лежал первый лист «Таймс», с жирно подчеркнутой красным карандашом датой. Ждать ли ответа?..

Прошли две тягостные минуты, в течение которых Тор лихорадочно обдумывал все возможные варианты бегства. Но вот снова появилась служанка: хозяин просит пройти.

Якобсен при его появлении из-за письменного стола не поднялся. Указательный палец левой руки лежал на кнопке, а правая словно нарочито покоилась на вздувшемся кармане пиджака.

— Что вам угодно? — тихо спросил он.

— Я здесь по поручению короля. И снимите, пожалуйста, палец с кнопки, поскольку короля принимают по всей форме, — проговорив это, Тор расстегнул пальто.

Шеф полиции глазам своим не поверил.

— Да это же… — безвольно пробормотал он.

— Вы не ошиблись. Офицерская форма королевских ВВС. А вот и удостоверение: лейтенант Асбьорн Мидскан, тридцать первая группа Ройал Эр Форс. Все чин по чину.

— Что вам угодно? — повторил шеф полиции.

— Не подумайте, что я вас шантажирую, если скажу, что моему здесь появлению вы обязаны некоторыми услугами, которые вы оказали свободной Норвегии.

Шеф полиции сплел руки на животе.

— Я вас по-прежнему не понимаю.

— Это уж как угодно. Однако да будет вам известно, что ваше поведение в случаях с Ингой Эриксен и Барбарой Фарсберг не могло не вызвать у нас благорасположения по отношению к вам.

— Что вам угодно? — повторил он опять, причем на этот раз в его голосе звучал скорее страх, нежели угроза.

Тор Нильсен изложил суть дела, и Якобсен тяжело вздохнул.

— Если я еще раз помогу вашим, — прошептал он, — мне конец. А насчет фокуса с «проституткой» и думать нечего! А вот почему бы вашей фрекен Лундегаард, прежде чем подписать соглашение в отделе кадров, не зайти в профком? Ведь узнать поподробнее об условиях найма на работу она могла именно там. Если она не дура, она все именно так и объяснила. И еще: если бы мы, например, получили донесение из полиции Рьюкана, что Сольвейг Лундегаард находится под подозрением в совершении кражи, — это было бы вполне понятным объяснением ее желания бежать в столицу и затеряться там. Тогда я смог бы затребовать ее у политической полиции и отправить под конвоем обратно в Рьюкан. Но все должно пройти по официальным каналам! Министр Ли глаз с меня не спускает…

— Каждый из нас чем-нибудь да рискует, земляк, — беззлобно проговорил Нильсен.

А Якобсен все никак не мог отвести глаз от его формы.

— Вижу! Среди белого дня в Осло! Лихо, нечего сказать! Но как-то придает мужества… Но мы с вами в разном положении. Я в глазах ваших друзей навсегда останусь шефом гражданской полиции в Осло времен Видкуна Квислинга.

Нильсен покачал головой:

— Если Сольвейг Лундегаард окажется на свободе, на следующий же день те, кому это следует знать, узнают о вас.

Якобсен снова глубоко вздохнул, поднялся и проводил гостя до двери. Громко и резко проговорил, открыв дверь:

— Я вам уже сказал и еще раз повторяю, господин доктор Дальгрен: никаких поездок в Южную Америку мы сейчас не оформляем. Человек с вашим кругозором должен бы, кажется, понять, что судьбы Европы куда важнее судеб и карьер отдельных личностей. Ваше упрямство меня просто огорчает.

— Я подам жалобу на имя министра Ли, — ответил Нильсен.

— Это ваше право! — крикнул шеф полиции ему вслед.

— Идиот какой-то, — сказал телохранитель хихикающей служанке, когда входная дверь за Нильсеном захлопнулась.

Лейтенант Нильсен вернулся в гостиницу и составил текст, который лондонцы должны были затребовать через группу «Ласточка» от шефа полиции Рьюкана. «Когда Йон Скинндален примет этот текст, — подумал он, — решит еще, чего доброго, что я рехнулся. Действительно: мощная разведслужба требует от сравнительно мелкого полицейского чина Норвегии, чтобы тот донес на совершенно ни в чем не повинную норвежку квислинговцам, фашистам! С ума сойдешь!»

Все вполне могло бы получиться так, как он задумал. Руководство Патриотического фронта, правда, восприняло его идею без энтузиазма: в данном случае смелость попахивает бравадой. Но отказать в личной смелости и отваге самому Тору было просто немыслимо! Люди в штабе СОЭ подумали: «Лейтенант Нильсен знает, наверное, чего хочет». Йон Скинндален пробормотал: «Он рехнулся!»

Когда лейтенант Вармевоолд сообщил Йенсу Паульссону и Густаву Хенриксену, что от них требуется, их оторопь взяла, они несколько минут были не в силах произнести ни слова. А у Арне Бё было такое чувство, будто его сердце до дикой боли сжала ледяная рука смерти.

Однако полицмейстер без лишних проволочек, хотя и ругая Тора Нильсена почем зря, переделал военно-приказной текст лейтенанта в полицейский рапорт. Шеф полиции Осло передал полученное донесение одному из своих подчиненных с устным указанием отправить эту птичку Лундегаард для примерного наказания в рьюканской кутузке.

Комиссар гестапо Шмидхен из Лейпцига, которому поручили это дело, пробурчал на своем саксонском наречии:

— Может, оно так, а, может, и не так. Знать мы ничего не знаем, отправьте эту козу в ее деревню!

Сольвейг обо всем этом понятия не имела. Свое освобождение из тюрьмы на Меллергатен, 19 она объясняла тем, что твердо стояла на том, чего от нее ждал шеф полиции.

Так что все прошло бы без сучка без задоринки, не будь комиссара Кайзера. Кайзер, конечно, ничего о девице Лундегаард не знал, однако в последнее время стал пристальнее присматриваться к деятельности полицмейстера. И не без причины. Высшие чины СС и полиции группы «Норд» договорились с иудой Ли о чистке в норвежской полиции. Министр внутренних дел как всегда охотно пошел навстречу пожеланиям своих хозяев. Редис заверил его в полной поддержке и отдал соответствующий приказ по своему ведомству. Итак, комиссар Кайзер явился в управление полиции, устроился в приемной и принялся листать дела. И самой первой папкой в его руках оказалась папка Лундегаард.

— И что же эта юная дама украла?

В ответ он услышал от полицейского сущую нелепость. Тому не пришло в голову ничего более остроумного, как брякнуть с испуга:

— Украла профсоюзные взносы.

Кайзер не скрывал удивления: каким это образом она получила доступ к профсоюзной кассе? И тут выяснилось, что «воровка» — невеста профсоюзного вожака Арне Бё. Кайзер весь превратился в слух, а полицмейстер сразу понял, что допустил серьезную ошибку.

Кайзер задумался. Можно, конечно, позвонить в Осло и не допустить освобождения Лундегаард из тюрьмы. Но, с другой стороны, он может заняться ею и в Рьюкане — и хорошенько выпотрошить. Подвалы в гостинице «Норхейм» надежные. Если эта история с душком, достаточно будет подвергнуть Сольвейг Лундегаард в течение минут десяти одной из фирменных пыток — на глазах ее воздыхателя, конечно, чтобы они запели дуэтом. И тогда рьюканское подполье, если оно действительно существует, рухнет в одночасье. А полицмейстеру он сказал с улыбкой:

— Что же, такие дела нас мало интересуют. Красть деньги в промарксистской группе — это, знаете ли, даже похвально. Вы с ней не переусердствуйте. Ясно?

— Ясно! — ответил полицмейстер, который и не подумал ему поверить.

Он не ошибся, подозрения оказались не беспочвенными. А Кнут Крог, к которому прибежал Арне Бё, решительно проговорил:

— Она должна исчезнуть! Причем немедленно!!

— И куда же?..

— В группу «Ласточка» — хотя бы на первое время. Ты согласен?

А что Арне оставалось? Он кивнул.

— Хорошо. В остальном положись на меня. А сам переговори с юковцами.

Кнут встретился с паромщиком, который принимал поезда из Осло и перевозил пассажиров через Тиннсьё. Девушка в сопровождении полицейского обязательно бросится в глаза… Паромщику довольно легко удалось шепнуть девушке, чтобы она сошла не в Маэле, а где-нибудь пораньше. Сольвейг сразу все поняла. На ее счастье, поднялся ветер, который начал раскачивать даже такую прочную посудину, как паром. Она стала без конца жаловаться, что ее тошнит и ей нужно в туалет. Полицейскому было вовсе не по вкусу всякий раз сопровождать ее через всю раскачивающуюся металлическую коробку. А перед причалом в Грасдалене паромщик вовлек хранителя закона в какой-то любопытный разговор. Паром уже довольно долго бороздил воды Тиннсьё, когда полицейский обнаружил, что его подопечная исчезла.

Вот так вышло, что он вместе с тремя сотнями норвежских полицейских оказался в концлагере Штуттхоф. А шестнадцатого августа Редис приказал казнить и шефа гражданской полиции Осло. Этот человек настолько осмелел — или обнаглел? — что накануне отказался арестовать девушку, которая порвала предписание о трудовой повинности.

30

Когда осенние ветры зашумели над Хардангской Виддой, новая установка высокой концентрации была готова к пуску.

— Долго пришлось ждать, — позволил себе высказаться вслух доктор Нентвиг.

— Зато установка — высший класс! — возразил Хартман.

— Следует ли рассчитывать на получение тяжелой воды из Германии, господин профессор? — спросил Нентвиг.

Хартман лишь пожал плечами и ответил, что «там, наверху» никак не придут к единому мнению.

— Как обычно, — добавил он.

Однако в конце концов резервуары окольными путями все-таки были доставлены в Веморк, и у монтажника Алоиза Хартштейнера осталась одна надежда: машинное масло.

В британском военном кабинете сложившуюся ситуацию оценили как критическую, причем критическую в высшей степени, и генеральному штабу поручили проконсультироваться с американским генштабом, а в случае необходимости запросить о помощи. Господа из Пентагона, прославившиеся во всем мире своими скоропалительными решениями, с советом не задержались: расколошматить эти сараи, и дело с концом! Итак, сколько бомбардировщиков «фортресс» потребуется: пятьдесят? Сто? Английские стратеги ВВС покачали головами — невелика хитрость, до этого они и сами додумались!.. Они еще раз обратились к материалам аэрофотосъемки. «Мелочь пузатая, — хохотали американцы. — Бетонные кубики оставим в покое, а электростанции и город снесем с лица земли — и все!» Англичане опять покачали головами. Рьюкан находится в Норвегии, а не в Германии, у норвежцев есть король и правительство, в настоящий момент гостящие в Великобритании, имея, правда, за спиной флот водоизмещением в четыре миллиона тонн. Эксперты Пентагона пробормотали: «В таком случае сорри, ничем помочь не можем».

Ноябрь на Хардангской Видде выдался не столько морозным, сколько сырым и промозглым. Положение, в котором оказалась группа «Ласточка», ухудшилось до последнего предела. Добыть дров стоило неимоверных трудов, потому что хижина находилась далеко от лесных массивов, а чтобы добраться до скромных березовых рощиц на скалах, надо было по несколько часов карабкаться вверх и ничуть не меньше усилий тратить на спуск. После таких трудов голод ощущался с особой остротой. Погодные условия осложняли радиосвязь, но и передавать-то, в сущности, было нечего, кроме того, что высылать самолет сейчас нет смысла.

Мужчины слабели день ото дня. Никто из них не походил больше на атлетов, которые десять месяцев назад спустились с неба у Скрикенватна. В довершение всего прибавился и шестой едок: Сольвейг Лундегаард. Но никому, конечно, не приходила мысль хоть в чем-то ее упрекнуть.

31

Декабрьским утром жители Еверланда проснулись от невообразимого грохота. В первую секунду почти каждый подумал о бомбардировке, хотя никто не уловил даже отдаленного шума моторов. Несколько минут спустя во всей долине Маана завыли сирены. Однако вскоре выяснилось, что ничего страшного не случилось. Просто несколько западнее города произошел обвал в горах. Глыбы весом в несколько тонн покатились вниз и рухнули в небольшое горное озеро. Места там совершенно безлюдные, так что никаких человеческих жертв не было.

Детлефа Бурмейстера так и подмывало пусть и с опозданием, но поглядеть на эту «шутку природы». Удобный случай, кстати, проверить, каков в деле рысак Лауры. Позвонив Паульссонам, он легко получил согласие хозяйки дома на такую прогулку.

Лаура не зря нахваливала орловского рысака. Детлеф на какое-то время даже забыл, что рядом с ним под медвежьей полстью сидит красивая женщина. Но вот он ощутил тепло ее тела. Пододвинулся чуть поближе — она этого как бы не заметила.

Лаура Паульссон отдавала себе полный отчет в двусмысленности своего положения. Женщина в ней готова была уступить, но честь наследницы дома Квернмо противилась этому. «В порядочном обществе ошибки определенного рода простительны только для мужчин», — часто повторяла Мария Квернмо в присутствии дочери. Однако папа Сигурд и мама Мария сейчас далеко, а красивый и властный мужчина — совсем близко. И при чем тут Эйнар! Белый медведь, простоватый и неловкий. Мелкий буржуа, диковатый и, к сожалению, склонный к разного рода нелепым и опасным решениям. Зато Детлеф — элегантный, светский человек, к тому же… истосковавшийся по женской ласке.

Бурмейстер понял, что одержал победу. И хотя он в этом и раньше не сомневался, маленькая победа доставляла ему явное удовольствие. Эта норвежка только внешне холодна, любовницей она будет страстной и пылкой…

Рысак пошел быстрее, чем того хотелось бы Бурмейстеру, и вскоре они оказались вблизи того места, куда рухнули многотонные скальные обломки. Тут уж стояло несколько легковушек и грузовик. Бурмейстер привязал рысака и направился к озеру.

Солдаты расступились, и, пройдя шагов двадцать, он увидел Кайзера, Зенфа и доктора Бадштюбнера, гарнизонного врача.

— Кого я вижу! Сам господин комендант! — воскликнул Кайзер.

А потом сделал небрежный жест рукой в сторону, где лежало что-то темное, и спросил с издевкой:

— Ну, что вы теперь скажете?

Подойдя поближе, Бурмейстер увидел обезображенное долгим пребыванием в воде тело человека в кожаном пальто.

— Убит двумя выстрелами в голову, — констатировал гарнизонный врач.

Бурмейстер ощутил, как болезненно сжался его желудок.

— Жду вашего подробного доклада, — сказал он Кайзеру и отвернулся.

Когда он возвращался к саням, у него было такое чувство, будто все видят, что он с трудом переставляет ноги.

Женская интуиция подсказала Лауре, что рядом с ней сел совсем не тот Бурмейстер, который всего несколько минут назад воспламенил ее. Он передал вожжи Лауре. Между ними словно встала ледяная решетка.

— Неприятности?.. — спросила она участливо, вложив в этот вопрос все тепло, на которое была способна.

— Чушь! — грубо оборвал ее Бурмейстер.

Лаура Паульссон откинулась на подлокотник. Ее начала колотить мелкая, противная дрожь. Она унизилась, она уже была готова на что угодно, она совершила неслыханный в их кругах поступок… Сколь это низко, постыдно. Поделом же ей!

Комиссар Кайзер вошел в кабинет Бурмейстера с видом человека, только что пообедавшего наедине с королем. Упав в кожаное кресло, он — победитель, да что там — триумфатор! — закурил сигару и пророкотал:

— Да, да, мой дорогой, каждый может ошибиться!

Это прозвучало так — и комендант все правильно понял, — как если бы он сказал: «Бурмейстер, ты паршивая, глупая свинья!»

— Зато теперь мы схватили этих мерзавцев, всех до единого! — продолжал Кайзер. Бурмейстер же должен был истолковать его слова так: «А тебе, голубчик, и пальцем против нас не шевельнуть». Но самообладания он не потерял: пока что комендант города — он!

— К делу! Несомненно, имело место убийство…

— Как вы угадали? — ухмыльнулся Кайзер.

— …И однако: кто же убийца?

— Если уж вы задаете столь глубокомысленные вопросы, вы, господин обер-лейтенант, сумеете на них и ответить?

Бурмейстер покусывал губу. Сукин ты кот, Кайзер!

— Будучи комендантом города, я вправе задать вам такой вопрос, господин комиссар! — проговорил он ледяным тоном.

— Не слишком ли поздно? Эрлинг Лунде убит больше года назад. Не разорви один из упавших камней мешка, в котором лежали он да дюжина кирпичей, этот вопрос не возник бы до Страшного суда.

Бурмейстер промолчал.

— Да, о британском агенте Лунде никто не вспомнил бы, — безжалостно продолжал Кайзер.

Бурмейстер и тут промолчал.

— Но согласны вы со мной хотя бы в том, что убийца — или убийцы — находится в Рьюкане?

— И как же вы собираетесь их найти?

— Избивать, снимать с них кожу живьем — лучший из всех известных способов расследования.

— Но, мой дорогой, в Нюрнберге любят повторять пословицу: «Пока не поймаешь — не повесишь!»

— Я родом из Ганновера. И кого надо схвачу сразу.

— Кого, например? — удивился Бурмейстер.

— Этого профсоюзного босса и бургомистра. Это был либо один из них, либо они оба. Через три дня, когда их родная мать не узнает, они нам все скажут. Можете на меня положиться, господин комендант.

Бургомистр! Кайзер сразу обнаружил болевую точку. Если бургомистр хоть в чем-нибудь повинен, арест Паульссона для него — начало неминуемого конца. «Выгнать его, выгнать ко всем чертям, да поживее!» — Детлеф как бы вновь услышал слова генерала. Он Паульссона не выгнал.

Отказ от выполнения приказа во имя убийцы и врага рейха! Трибунал, не меньше!

Комендант достал из шкафа бутылку коньяка, разлил его по рюмкам и поднял свою со словами:

— Следует хорошенько все обдумать! М-да, бургомистр. Видите ли, в масштабах Рьюкана бургомистр — большой человек. А большие люди грязной работой не занимаются. Одному шепнешь, другому намекнешь — а кто-то сам вызовется. Но шепоток и намеки к делу не пришьешь. Это-то нам известно. Профсоюзный лидер… что же, может быть, вы и правы, но бургомистр — нет, не знаю, не знаю. Не истолкуйте меня превратно, Кайзер. Плевать я хотел на бургомистра. Дело не в личности, дело в принципе, понимаете? Но я думаю не только о сегодняшнем дне. В такие времена все просто обязаны постараться заглянуть в будущее. Рано или поздно войне конец. Непременно потребуются какие-то условия для всеобщего примирения. А основой для примирения всегда были и будут право и законность. Ну да, была война, в жестокости не было недостатка, но — соблюдалась справедливость. Я не стану умалчивать ни о чем, вплоть до личных интересов. В конце концов после войны каждый будет сам себе искать место под солнцем. Возможно, вам приходилось слышать о такой фирме: «Карл Фридрих Христиан Бурмейстер»? Солидная фирма со связями во всем мире. Норвежской древесиной мы торгуем вот уже полтора века. Чем не занятие для вас, Кайзер? Норвежский вы знаете, страну и людей — тоже. Ну, это между прочим. Теперь я вас спрашиваю: кто из норвежцев станет продавать мне древесину, если у меня будут руки в крови их земляков? Вы видите, я с вами откровенен, согласитесь, дружище, я предельно откровенен. Как-никак, мне известно, с кем я говорю.

Кайзер дал коменданту выговориться, ни разу его не прервав. Мысленно же он переводил этот монолог на тот немецкий язык, который не скрывал их изначального смысла. Получилось примерно вот что: «Я, Бурмейстер, наложил в штаны. Я выдумал эту версию об Интеллидженс сервис, чтобы избавиться от Книппинга. А поэтому скрыл убийство хирдовца. Я, Бурмейстер, не снял бургомистра, хотя получил такой приказ. Я, Бурмейстер, не верю в конечную победу и не хочу в случае чего предстать перед трибуналом в качестве военного преступника. Сейчас я в твоих руках, Кайзер, и трепещу от страха, но среди моих козырей есть такой, как мой папаша. Ты, Кайзер, никто, ничто и ничем не обладаешь. Кем будет после поражения гестаповец? Чего он только не отдаст, лишь бы заполучить приличное место. Мертвый бургомистр тебя не накормит».

«Все это так, — подумал Кайзер. — Но не пришлось бы мне однажды, оказавшись в некой приемной, услышать от секретарши: «Шеф просит его извинить, срочные дела…»

Он с важным видом покачал головой.

— Что-то там не сходится в том, что вы наговорили, но насчет деловых связей вы правы. После нашей победы! Да, вы во многом правы — и даже очень!.. Дерево! Как города-то будут выглядеть! Сколько материала потребуется, чтобы их восстановить! А к дереву я всегда питал слабость. Да… Но всего лишь как служащий?.. Вдруг в один ненастный день шефу мой нос не понравится?.. Компаньон — это уже предмет разговора. Как знать, может, я и скопил кое-что про черный день…

«Как гора с плеч», — с облегчением подумал Бурмейстер.

— Сколько же? — торопливо спросил он.

— Сто тысяч.

— Черт побери! Вот как! Это солидный вклад, это меняет дело!

Кайзер закатил глаза.

— Конечно, таких денег у меня нет, но вдруг мне кто-нибудь поможет, а?

Бурмейстер понял.

— Сколько же? — повторил он.

Кайзер взглянул на него с удивлением.

— Я ведь сказал: сто тысяч. Разумеется, как вам будет угодно. Я, со своей стороны, три-четыре дня дам делу отлежаться. И все обдумаю. Чего и вам желаю.

Вскоре после того, как двое гестаповцев увели Арне Бё, об этом стало известно на всем комбинате. Во всех цехах и мастерских люди собирались и перешептывались. То тут, то там произносилось слово «забастовка». Собрался профсоюзный комитет.

— Если бастовать — то всем. Или никому, — сказал Сверре Герхардсен. — Если на нашу сторону не встанут все, без кого они действительно не смогут обойтись — инженеры, конструкторы и мастера, — они свалят нас, как подгнившие деревья.

Решили посоветоваться с начальством. Но не с директором Йомаром Ларсеном, этим трусом, который ползает перед немцами на четвереньках.

Главный инженер Паульссон испугался не на шутку. Арне Бё! Йенс! Кто следующий? И что все это значит? Он разделял беспокойство рабочих, но то, о чем они говорили, средство крайнее, и прибегнуть к нему можно только с отчаяния. Критическое положение на фронте не позволяло немцам отнестись к забастовке на «Норск гидро» как к пустяку. Они поставят к стенке весь коллектив, расстреляют одного, другого, третьего, всякий раз повторяя вопрос: «А теперь приступите к работе?» Все разойдутся по своим местам, едва немцы повторят свой вопрос в пятый или шестой раз.

— Прошу вас, друзья, никаких поспешных, необдуманных шагов. Сохраняйте спокойствие. До завтрашнего утра я постараюсь выяснить, что можно сделать, — проговорил Эйнар чуть ли не с мольбой в голосе.

Герхардсен хотел было возразить: утром может быть поздно. Но, взглянув на своих коллег, встревоженных и озабоченных, промолчал.

Эйнар Паульссон бросил в кабинете все как есть и поспешил домой. Жену он застал очень расстроенной, чему весьма удивился, узнав, что о происшествии на «Норск гидро» ей ничего не известно. Странное дело: ему почудилось, будто ее настроение исправилось, когда она услышала его подробный рассказ. Нет, не может этого быть, просто он возбужден и бог весть что придумывает.

Безотчетное чувство не обмануло ни о чем не догадывающегося Эйнара; Лаура действительно вздохнула с облегчением: если все действительно так, Бурмейстера можно понять.

— Тебе придется позвонить коменданту. Немедленно, — сказал Эйнар.

— Нет.

Паульссон обескураженно взглянул на жену. Что происходит?

— Звонить я не стану. Если Йенс невиновен, это выяснится. И если он невиновен, — подчеркнула она, — его освободят.

— Они убьют его, станут они выяснять, кто виновен, а кто нет, — рявкнул Эйнар.

— Что за тон? — холодно спросила Лаура.

— Ты позвонишь или нет?

— Нет!

Эйнар Паульссон снял трубку сам. Откатывающийся телефонный диск как бы нашептывал ему: «С Лаурой — все! Навсегда! Все!»

Детлеф Бурмейстер торопился. В штабе дивизии поверили его выдумке о «неотложных семейных обстоятельствах» и дали отпуск на четыре дня. Так что задержка любого характера была для него помехой. И все-таки трубку он снял. Может быть, инженер именно тот человек, который ему нужен. Перебив Эйнара, объяснения которого были бессвязными и маловразумительными, сказал:

— Я знаю, все знаю, господин Паульссон. Не сомневайтесь, все будет рассмотрено в законном порядке. Извините, я очень тороплюсь, не тревожьтесь.

Эйнар не знал, как ему истолковать выражение «не тревожьтесь». Человек вроде Бурмейстера не бросает слов на ветер, и если еще можно рассчитывать хоть на какое-то подобие справедливости, то не исключено, что на него можно положиться… Придется набраться терпения. Только это он и сможет сказать завтра своим людям. В Рьюкан Детлеф Бурмейстер вернулся с опозданием всего на один день. Сидя в поезде, он на обратном пути постоянно видел перед собой лицо отца, который за три дня его пребывания дома состарился на глазах. Теперь главная задача — продать лежащий в портфеле документ как можно дороже. Подтверждение того факта, что комендант не причастен к смерти Эрлинга Лунде, не представлялось ему больше равноценным эквивалентом этого документа. Самых крайних мер он, положим, с помощью этого документа избежит, но не больше. Это по его упущению служба безопасности взяла ложный след, именно он выдумал историю об английском агенте Лунде. И полностью чист он останется лишь при условии, что эту версию и впредь будут принимать за чистую монету.

В Рьюкане Бурмейстер первым делом вызвал комиссара. Кайзер появился в его кабинете с кислой миной на лице. Он почему-то был уверен, что наследник дома «Бурмейстер» явился либо с пустыми руками, либо с незначительной суммой. Комендант показал документ, и жадный взгляд Кайзера многое ему объяснил. Это его воодушевило.

— Слишком хорошая бумага при сомнительных обстоятельствах дела, — проговорил он в нос.

— Сомнительных обстоятельствах?.. — с угрозой в голосе переспросил комендант.

— По моим данным, пока не установлено, как долго труп находился в воде.

— А что вы требуете от нашего коновала? Судмедэксперты определят это точно.

— В том-то и вопрос. А вдруг труп пролежал там годы? Иногда вода служит консервантом.

— Лунде застрелили тринадцать месяцев назад, господин обер-лейтенант.

— Агент английской спецслужбы Эрлинг Лунде тринадцать месяцев назад бесследно исчез, — ответил Бурмейстер, взял документ и сунул в ящик письменного стола.

Кайзер понял. Либо сто тысяч марок, либо иллюзорная слава человека, обнаружившего служебную ошибку. Фелис, чего доброго, не придаст его отчету подобающего значения, а если и да, скажет только: «Повезло этому Кайзеру…» Ни благодарности, ни награды, ничегошеньки… А о Книппинге они с запоздалым сожалением скажут: «Не такой уж он был дурак, как мы думали…» Какой от этого Книппингу прок? Зато Кайзер получит сто тысяч марок. То есть… может их получить.

— Проведем еще один осмотр трупа и посмотрим, что скажет Бадштюбнер, — мрачно проговорил он и вышел из кабинета.

На другой день он снова предстал перед Бурмейстером.

— Бадштюбнер считает, что минимум год, максимум — три.

— Тогда сойдемся на двух, — сказал Бурмейстер, доставая документ из ящика.

— А как нам быть с арестованными? — спросил Кайзер.

— Отпустим, ибо подозрения не подтвердились.

— Нет, — ответил Кайзер. — Дайте и мне кое-чем полакомиться. Бургомистра мы отпустим, а второго отправим в концлагерь Грини — за ту историю с девчонкой.

— Согласен. Когда оформите ваши документы, мы обменяемся.

Десять минут спустя Кайзер вернулся и положил на стол несколько формуляров. Бурмейстер передал ему подписанный отцом документ, достал из шкафа бутылку и наполнил чайные стаканы почти до половины:

— За торговый дом «Карл Фридрих Христиан Бурмейстер и К°»!

В глазах Эйнара Паульссона Детлеф Бурмейстер был человеком порядочным и справедливым. Доказательств тому множество, и главное из них — борьба за брата, за Йенса. Если ему не удалось с таким же успехом вызволить и Арне Бё, это ни в коей мере не его вина. Эйнар считал, что брат несправедлив и мелочен, затаив на коменданта обиду за то, что он уволил его с поста бургомистра. Йенс говорил: «Я никаких преступлений не совершал, а меня арестовали. Я выполнял свой долг, а меня прогнали. Где же тут справедливость?» Как будто в жизни действительно все так просто.

32

В декабре установка высокой концентрации была окончательно смонтирована, а плотный облачный ковер словно намертво накрыл Хардангскую Видду. Группа, засевшая высоко в горах, размалывалась жерновами голода. Нечеловеческие усилия требовались для того, чтобы раздобыть хоть немного дров. Двадцатичасовые ночи проходили в абсолютной темноте — кончились свечи. Они варили березовую кору с костями и сухожилиями последнего убитого оленя, и бог знает какие блюда грезились им в эти бесконечные, изматывающие вынужденным бездельем и всеобщей апатией дни и ночи. Они знали, что в нескольких часах лета отсюда уложены в специальные контейнеры самые вкусные и питательные продукты, которые предназначены для них, и что их друзья мучаются и страдают, будучи не в состоянии сбросить им эту спасительную «малость».

На рождество Харальд Хаммерен положил на стол последний кусок «пеммикана».

— Этот кусок ссохшегося вяленого мяса, — начал он, — носился когда-то, будучи буйволом, по роскошной прерии. По закону сохранения энергии то, что некогда было ее сгустком, должно даровать нам силу и сегодня. Сила, энергия, друзья мои, это все для человека, который знает, куда идти. А кто не знает, тому и сила не поможет — посмотрите на наших врагов! Берите, ребята. Вот уже две тысячи лет, как люди говорят в этот день: близится Освобождение. И оно воистину близко.

Разрубая блок мяса, они растопили снег в небольшом котле. «Удивительное дело, — думали они, поглядывая на майора, — отчего это у него такой праздничный вид?»

Вдали от этих мест, за несколько тысяч километров, в офицерском казино штаба стратегических бомбардировщиков ВВС США, несколько человек, закусывая крепкое выдержанное вино сочной ветчиной, рассуждали о сложившемся положении. Один из них сказал:

— С этой штуковиной в Норвегии пора все-таки кончать.

Он поднял бокал и улыбнулся.

— За твое здоровье! — потянулись к нему с бокалами остальные.

Молодцеватый полковник был в курсе всех последних событий. В высоких штабах всем надоело ждать, когда же англичане покончат с «делом Веморка» — то ли с помощью полдюжины своих «кротов», то ли еще каким способом. На кой черт иначе они добивались преимущества в воздухе в старушке Европе! И особенно теперь, когда паршивые «джерри» повернули все свои самолеты носами на Восток. В сказки о неуязвимости Веморка никто больше не верит. Возражения норвежского правительства в изгнании, замешанные на деловых интересах и нежных чувствах, больше во внимание не принимаются. Атомные бомбы будут только у США! И точка!

После обсуждения политических аспектов до оперативного планирования оставался один шаг. Было поставлено в известность британское командование. Оно хотело бы заручиться согласием союзников-норвежцев. Норвежцы сказали: «Нет!» — «Что же, — сказали американцы, — придется обойтись без благословения его величества!»

В январе новая установка высокой концентрации заработала на полную мощность. Кнут Крог давал частично загрязненной воде наивысшие лабораторные оценки, удивляясь, отчего анализ дает такие результаты. Наверное, допущены какие-то ошибки при монтаже. В свою очередь Алоиз Хартштейнер удивлялся, каким это образом вода проходит через лабораторию, не вызывая никаких подозрений. Ни о чем не догадывавшийся доктор Нентвиг был всем доволен, зато профессор Хартман испытывал чувство, близкое к полному отчаянию.

Когда полная луна залила серебристым светом город и завод, звукозаписывающие устройства зарегистрировали появление над Телемаркеном одного тяжелого самолета.

Норвежский майор, два лейтенанта и девушка-радистка этой ночью не обменивались воспоминаниями о съеденных бифштексах, а лакомились ими — свежими бифштексами с кровью, поминая добрым словом бычков, которые совсем недавно паслись на пышных лугах Ирландии. Потом они включили радио и узнали, что на западе России освобождены десятки городов и населенных пунктов, названия которых они слышали впервые. Отмечая их на карте майора Хаммерена, радовались, как дети: от этих мест до границ с Польшей и Румынией расстояние меньше мизинца. В эту ночь в засыпанной снегом каменной хижине не спалось никому.

Утром следующего дня Бурмейстер поднялся в отличном настроении. Решил, что будет недурно прокатиться на породистом рысаке. Без Лауры. Насладиться элегантным бегом этого благородного животного, отдохнуть на природе — разве этого мало?

Около полудня ему все-таки захотелось вернуться в город, он уже предвкушал интимную атмосферу послеобеденного чаепития в доме Лауры.

Незнакомый доселе звук заставил коменданта резко поднять голову. Не успел он еще толком сообразить, что происходит, как в узкое пространство между почти отвесными скалами влетели несколько звеньев тяжелых бомбардировщиков, всякий раз по тройке, вытянувшейся строго по прямой. Девять… восемнадцать… Он успел насчитать их двадцать семь, как со стороны города донесся адский грохот. Длился он всего минуту-другую, а потом его как бы по-своему продолжили три жалобно подвывающие сирены. Высоко в небе Бурмейстер увидел уходящие на запад эскадрильи. Им вдогонку заблеяли счетверенные зенитные установки из Гаустада и Крокана. Бурмейстер схватил кнут и принялся хлестать рысака. Не привыкший к такому обращению, рысак резко взял с места и помчал сани вперед что было сил. От этого рывка вожжи выпали у Бурмейстера из рук. Схватившись за подлокотник, он, смертельно побледнев, смотрел на летящие из-под полозьев комья перемешанной со снегом земли.

При виде горящих домов животное совсем обезумело и потащило сани по крутым улицам города с удвоенной силой. Бурмейстер видел, как сани несутся прямо на скопище людей. Он хотел было закричать, но ни звука не вырвалось из горла! Он только успел заметить, как от группы отделился какой-то человек и бросился наперерез лошади — больше он ничего не помнил…

Когда минут десять спустя комендант пришел в себя, он увидел, как трое мужчин склонились над телом лежавшего ничком человека, а остальные быстро удалялись в сторону центра. Выйдя из саней, он в некотором смущении приблизился к небольшой группе. Увидел кровь на снегу. Женщина приподняла голову раненого, осторожно положила себе на колени. Все лицо в крови… Кто же это? Приблизившись еще на шаг, Бурмейстер увидел Йенса Паульссона. Комендант помог уложить его в сани.

— Поскорее доставьте его в больницу! — приказал он норвежцам, торопясь к себе в комендатуру.

По телефону ему доложили о результатах налета. В Веморке бомба разорвалась у самого бомбоубежища, погибли двадцать два человека, в основном женщины и дети. Вышла из строя электростанция Рьюкан-1, один из двух источников электроэнергии комбината синтеза аммиака «Норск гидро». Степень повреждений пока определить трудно, число убитых и раненых неизвестно. Бурмейстер поехал в Веморк. Когда спасательные команды приступили к разборке развалин, комендант провел совещание с немецкими специалистами и норвежцами из руководства комбината. Из Конгсберга на «шторьхе» прилетели два офицера инженерных войск. Результат совещания особого оптимизма не внушал. Прибывшие из Конгсберга инженеры сказали, что о размерах катастрофы можно будете полной уверенностью судить лишь после того, как из турбинного зала отведут хлынувшую туда воду; однако Эйнар Паульссон высказал подозрение, что неисправны и сами турбины. Бурмейстер испытующе взглянул на Хартмана. Тот кивнул:

— Вполне вероятно. Проверим.

Бурмейстер потребовал подробного доклада не позднее, чем через двадцать четыре часа. Попросив еще Эйнара Паульссона сообщить, как себя чувствует его брат, он вернулся в город.

Хартман вместе с Эйнаром Паульссоном пошел в управление комбината, где потребовал немедленно принести ему все чертежи и технические данные по энергообеспечению «Норск гидро». Эйнар вручил их ему с величайшей неохотой. Вернувшись в свой номер в гостинице, Хартман просидел над технической документацией едва ли не целые сутки. При снижении мощности энергоблоков наполовину установка синтеза аммиака действовать не сможет. Если «Рьюкан-1» разрушена, «Норск гидро» конец.

Первым делом профессор разыскал Хартштейнера.

— Я тут во всем разобрался, — объяснил ему шеф-монтажник. — Это так называемые сдвоенные ковшовые или свободноструйные гидротурбины. На каждой по меньшей мере сорок лопастей. Нагрузка на каждый вал — тонн по двадцать. Хоть небольшому скручиванию каждая из них да подверглась.

— Вы так полагаете? — спросил Хартман.

— А вы — против, господин профессор?

— Что же, тогда «Норск гидро» — мусорная свалка, — сказал Хартман. Причем никакого сожаления в этих словах шеф-монтажник не услышал.

— Под водой ничего точно не измеришь, — как бы рассуждал вслух Хартштейнер, который во что бы то ни стало хотел побольше оттянуть время. — Валы нужно испытать на стендах.

— Лучше всего проверить побыстрее. Если они не годятся, значит, не годятся. Придется закрывать лавочку… — в тон ему ответил профессор.

Хартштейнер почувствовал, как отчаянно забилось сердце, даже дышать стало трудно. Чего старик хочет? Неужели он все-таки…

Ранним утром профессор Хартман отправил в Осло отчет, из которого следовало, что электростанция «Рьюкан-1» получила серьезнейшие повреждения. Для восстановления ее в лучшем случае потребуются три-четыре месяца.

Воспользовавшись суетой и неразберихой на городских улицах, Тор Нильсен без особых хлопот проник в контору по уборке города. Здесь он узнал обо всем, что произошло за то время, когда у него не было связи с Рьюканом. Услышав о судьбе Арне Бё, скрипнул зубами; бедная Сольвейг, лучше всего первое время ей ничего не говорить.

На другой день лейтенант решил непременно встретиться с Кнутом Кругом у него дома, хотя это и противоречило элементарным требованиям конспирации. Дольше оставаться в городе он просто не имел права, а условиться о другом месте встречи не было ни времени, ни возможности. Крог был искренне рад его видеть, однако при всей своей выдержке беспокойства скрыть не сумел, хоть и держался молодцом.

— Никакой тяжелой воды здесь больше производиться не будет, — заверил он без тени сомнений. Нильсен вопросительно взглянул на него. — Все несколько проще, чем кажется на первый взгляд. Необходимо только внушить немцам, что обязательно нужно сменить валы турбин. Или «подчистить» их на испытательных стендах. Эти новые валы турбин немцы будут сверять с имеющимися чертежами. Среди нас есть очень опытные конструкторы, которые за два дня скопируют их с допуском в минус два, предположим, миллиметра. А старые чертежи мы хорошенько спрячем. Для этого дела самый подходящий человек — Хенриксен. Видишь, у нас везде свои люди, — подытожил он.

— Все верно, — кивнул лейтенант. — Но сколько ни затягивай, в один далеко не прекрасный день немцы нужные им турбины получат. А вот на подделку чертежей идти запрещаю — тут риск превышает любую степень разумного. Это все равно что донести на самих себя!

— Но что прикажешь делать? Это все, что в наших силах… Так и передайте в Лондон. Пусть поторапливаются, а то и к параду победителей в Берлине не поспеют.

Инженер Паульссон нанес коменданту несколько визитов подряд. Его предложения выглядели конструктивно и в основном совпадали с тем планом, который был намечен в отчете профессора Хартмана: отправить валы турбин в Тронхейм, ибо в условиях тамошней Высшей технической школы испытания их можно провести в наилучших условиях. «Высшая техническая школа» — звучит солидно, сказал себе Бурмейстер. Он и не догадывался о существовании Лейфа Нарвестадта и о том влиянии и авторитете, которым он там пользуется даже в свое отсутствие. Бурмейстер пообещал Паульссону проконсультироваться «наверху». Позвонил в рейхскомиссариат сенатору Отту и заручился его благосклонным согласием.

Несколько дней спустя в Осло была получена телеграмма, требовавшая немедленного прибытия профессора Хартмана в Берлин. Тербовен предоставил ему свой личный «шторьх», и в полдень того же дня Хартман предстал перед рейхсминистром Шпеером. Шпеер объявил ему о приказе фюрера: прекратить производство тяжелой воды в Веморке и передислоцировать его в Верхнюю Баварию. Задумавшись для вида на несколько минут, профессор признал это решение не только оптимальным, но и единственно возможным. С таким же успехом Гитлер мог приказать наладить сейчас это производство на Луне. Шпеер поблагодарил Хартмана и велел немедленно вернуться в Рьюкан, чтобы принять все необходимые меры. В первую очередь следовало переправить в рейх все имеющиеся запасы тяжелой воды.

«Наконец-то есть настоящее дело», — радовался Гвидо Хартман, вернувшись в гостиницу «Крокан». Не медля ни минуты, он постучал в дверь Алоиза Хартштейнера.

Шеф-монтажник воспринял это сообщение с тем вниманием, которого оно заслуживало. А когда профессор удалился, он уже не сомневался, почему тот ему об этом сообщил.

Приказ фюрера не остался в тайне, как рассчитывал рейхсминистр. Когда Йон Скинндален зашифровал полученные от Тора сведения и установил связь с базой, он, к своему немалому удивлению, сразу получил ответную шифровку: ЕСТЬ ДАННЫЕ О ДЕМОНТАЖЕ УСТАНОВКИ ПО ПРОИЗВОДСТВУ ТЯЖЕЛОЙ ВОДЫ И ПЕРЕБРОСКЕ ЕЕ В ГЕРМАНИЮ ТЧК МОЖЕТЕ ЛИ ЭТО ПОДТВЕРДИТЬ ТЧК МОЖНО ЛИ УНИЧТОЖИТЬ ТРАНСПОРТ ТЧК.

33

А еще день спустя в Рьюкан вступили две роты войск СС. У Атраа, небольшого селения в двух километрах от Веморка, был оборудован временный аэродром, на котором базировались несколько эскадрилий истребителей. Самолеты начали кружить над Хардангской Виддой. Немцы всеми возможными способами стремились обеспечить надежную перевозку тяжелой воды. Хартману пришлось уступить одну из двух комнат своего гостиничного номера офицерам-эсэсовцам. Когда он пожаловался на некоторые неудобства в присутствии Бурмейстера, тот попросил его с неделю потерпеть.

— В воскресенье они не будут уже вас беспокоить, — умиротворяюще проговорил он.

— Транспорт уйдет в воскресенье! — сразу передал Хартман Хартштейнеру.

Кнут Крог вызвался собрать электродетонатор замедленного действия. Он же достал технические данные о пароме «Гидро»; точно зная его габариты, легко было рассчитать необходимое количество взрывчатки. Хенриксен выделил из группы своих милорговцев четверых наблюдателей, а управляющий городским коммунальным хозяйством устроил все так, чтобы они на его машинах постоянно могли визуально контролировать пути подвоза грузов. Сверре Герхардсен предложил немецкому шеф-монтажнику свои услуги при погрузке — и получил согласие.

Харвор и Килл не раз и не два совершали поездки на пароме, внимательно за всем наблюдая и подсчитывая, сколько пассажиров в среднем он перевозит. Число их внушало серьезнейшие опасения, в отдельных случаях на пароме собиралось до ста человек.

— В воскресенье пассажиров значительно меньше, — объяснил Кнут, когда Тор заговорил с ним на эту тему. И со вздохом добавил: — Но они будут, обязательно будут!

Хаммерен передал телеграмму соответствующего содержания. И в тот же день получил от СОЭ ответ: ОПЕРАЦИЯ ОБСУЖДАЛАСЬ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ ТЧК ВОДУ НЕОБХОДИМО УНИЧТОЖИТЬ ПРИ ЛЮБЫХ УСЛОВИЯХ ТЧК НАДЕЕМСЯ ОБОЙДЕТСЯ БЕЗ ЧРЕЗМЕРНЫХ ЖЕРТВ ТЧК ЖЕЛАЕМ ПОЛНОГО УСПЕХА ТЧК ПРИВЕТ ВСЕМ.

В пятницу вечером майор назначил Сольвейг ответственной за связь. Девушка как бы стала ядром сети связи, соединявшей Лондон, Осло и три подводные лодки, находившиеся в Скагерраке. Ей пришлось работать на приеме и передаче в полном одиночестве, без всякой охраны, поскольку все остальные члены группы были на задании. На прощание Хаммерен дал ей пистолет и свою ампулу с цианистым калием.

— Больше я ничего не могу для тебя сделать, — проговорил он подавленно.

Майор нес на себе рюкзак со взрывчаткой. В квартире Крога они смастерили бомбу. Потом Хаммерен направился к управляющему конторы по уборке улиц. Странное чувство возникает у человека, который проходит мимо двух десятков солдат врага с автоматом под курткой, двумя пистолетами и шестью ручными гранатами в портфеле. В кабине управляющего Хаммерена встретил Сверре Герхардсен, который сообщил, что поезд с грузом уже вышел из Веморка и стоит на вокзале в Рьюкане под охраной роты эсэсовцев.

Профессор Хартман, его научные сотрудники и Алоиз Хартштейнер видели, как поезд выехал за ворота комбината.

— Ну, теперь можно и отдохнуть, — сказал Хартман с явным удовлетворением.

Доктор Нентвиг воспользовался столь редким в последнее время хорошим настроением шефа и попросил дать ему отпуск. Нашел и подобающий повод: он-де будет сопровождать транспорт в качестве спецэксперта. Об отпуске он просил не без задней мысли. За время более чем двухлетней службы в Норвегии Нентвиг сумел «собрать» довольно внушительную коллекцию горностаевых шкурок. Меха — чудо! В них фрау Хильдгард Нентвиг вызовет жгучую зависть дамского общества в Гамбурге. И теперь доктор рассчитывал, что, если его назначат сопровождающим, он с легкостью минует все таможенные рогатки. Профессор был рад хоть на время избавиться от назойливого сотрудника и дал согласие на отпуск без всяких условий. Обрадованный Нентвиг побежал укладывать свои чемоданы.

Когда часы на башне церкви пробили одиннадцать раз, Хаммерен с Нильсеном поехали на снегоуборочной машине в направлении Маэля. Остальных членов группы они еще раньше послали в район пристани. Сделав большой крюк вокруг вокзала, они вышли из машины и осторожно прокрались к деревянному причалу. На крепком морозе доски под ногами скрипели и трещали так, что становилось страшно. А вот и сам паром у причала — одинокое судно, словно брошенное всеми на произвол судьбы. Однако, подойдя поближе, они услышали, как команда, собравшаяся в одной из кают, вовсю веселится, отмечая, наверное, чей-то день рождения. Со стороны набережной доносился стук сапог немецких патрулей. Дождавшись, когда патрули разойдутся на максимальное расстояние, Хаммерен и Нильсен, чуть не окоченевшие на ледяном ветру, побежали, пригнувшись, к борту парома и, балансируя, стали подниматься по непривычно узким мосткам. Или они только кажутся такими узкими из-за темноты?..

Оказавшись в трюме, Хаммерен очень скоро обнаружил подходящую нишу у правого борта. Майор был человеком бывалым, военным инженером, а теперь и диверсантом с головы до пят, ему несложно было найти наиболее уязвимую точку. Куда труднее сориентироваться по времени! Согласно расписанию паром отходил в девять сорок пять. Вовремя он отойдет, или имеет смысл учесть задержку минут на пятнадцать? Этот вопрос майор задавал себе, наверное, в сотый раз. И всякий раз говорил себе, что предпочтительнее предусмотреть задержку. Однако теперь он снова колебался. В конце концов решился и поставил взрывной механизм на 10.15. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы паром взорвался у причала!.. Замаскировав со всей возможной тщательностью пудовый пакет с высокочувствительной взрывчаткой, соединил часовой механизм со взрывателем, а взрыватель с тестообразной массой.

Потом собрали всех своих. Управляющий пообещал в полночь прислать за ними машину. Если он сдержит слово, они успеют на трехчасовой поезд Берген — Осло. В столице их ждали надежные конспиративные квартиры.

В воскресенье, 20 февраля 1944 года, в десять часов пятнадцать минут утра мощный взрыв разорвал посреди Тиннсьё паром «Гидро». Очевидцы рассказывали, что на какие-то секунды тяжелое судно задрало нос над водой почти вертикально — и все вагоны тут же скатились в воду через корму. «Гидро» затонул меньше чем за пять минут.

Известие об этом достигло комендатуры в десять двадцать одну. Детлефа Бурмейстера словно громом поразило. Немедленно связался с Кайзером. Комиссар явился через минуту, держа в руке ящичек с картотекой подозрительных граждан Рьюкана. Ослепленный яростью, Бурмейстер выхватил из него десять первых попавшихся карточек. Знакомым для него оказалось только одно имя: Йенс Паульссон.

Кайзер поспешил арестовать всех десятерых, а комендант приказал командиру роты Дюррхаммеру отобрать спецкоманду для расстрела заложников.

Когда обершарфюрер Зенф увез бургомистра из больницы, дежурный врач позвонил инженеру Паульссону. Едва набросив на плечи пальто, тот бросился к коменданту.

— Вы не сделаете этого, господин комендант, — выдавил он из себя, задыхаясь от быстрого бега. — Не посмеете, вы не вправе…

Бурмейстер смотрел на него, как дикий зверь.

— Я свои права лучше вас знаю! — заорал он. — Перестреляю вас всех, как собак!

— Но ведь вам доподлинно известно, что мой брат невиновен! Он уже целый месяц лежит в больнице. Из-за вас, между прочим…

— Невиновен, невиновен! — передразнил инженера Бурмейстер. — Я скажу вам, кто такой ваш брат! Он — большевик! Красный комиссар Рьюкана! Знаете, о чем я жалею? Что я был так терпелив с вами, свиньями паршивыми, и даже за вас заступался. Взывал еще к вашим нордическим чувствам! Искал в вас качества германской расы! А вы все — красная сволочь!

Эйнар, до последней секунды державший себя в руках, не выдержал:

— А вы? Знаете, кто вы такой? Вы — фашист! Жалкий, мелочный фашист! Как и все вам подобные.

Повернувшись, он направился к двери. В глазах Бурмейстера потемнело, высокая фигура инженера превратилась в неясных очертаний серое пятно. Выхватив из кобуры пистолет, он стрелял в это пятно, пока не кончились патроны.

— Говоришь, я фашист? А кто же еще, грязный ты ублюдок?! — рычал он, стуча кулаком по столу.

В одиннадцать часов «Радио — Осло» передало, что паром «Гидро» затонул.

В двенадцать часов дня пятеро мужчин выехали из Осло по направлению к шведской границе; десять человек упали под кладбищенской стеной в Рьюкане, сраженные немецкими пулями; молодая женщина, гордая и смелая, плакала навзрыд, не стесняясь своих слез; некий пожилой ученый подумал: «Не так уж много ты для этого сделал, у других куда бо́льшие заслуги»; трое мужчин сидели у снегоуборочной машины, не в силах произнести ни слова; а в одной горной хижине снова заработал передатчик, и молодая женщина, утирая слезы, приняла радиограмму:

РАДИОСВЯЗЬ ПРЕКРАЩАЕМ ТЧК ГРУППЕ «ЛАСТОЧКА» ВЕРНУТЬСЯ НА БАЗУ ТЧК СПАСИБО ЗА ВСЕ ТЧК — КОНЕЦ.

Перевел с немецкого Евгений Факторович.

Энтони Трю

(Великобритания)

ЗА ДВА ЧАСА ДО ТЕМНОТЫ

Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Было темно и холодно, моросил дождь. Во вмятинах и неровностях штурманского стола вода собиралась в крохотные лужицы и тоненькими ручейками стекала на стальную палубу. В лучах сигнальных огней изморозь висела словно тончайший муслин — зеленый с правого борта и красный с левого.

Младший лейтенант Килли доложил место корабля, и Саймингтон окоченевшими руками нанес его на карту. Несколько капель с его дождевика скатились на карту, оставив темные, расплывающиеся пятна.

— Еще разок, Килли.

Младший лейтенант вновь склонился над пеленгатором. Напряженно всматриваясь в каждое деление, он медленно вращал круг, и в свете репетира его сосредоточенное бледное лицо казалось еще бледнее.

— Грейт Карлсо один-шесть-восемь; Вестерганр ноль-пять-семь, — доложил он не по возрасту глубоким, звучным голосом. — А вообще-то ни к чему все это. Определение места радиопеленгованием… Определение по Лорану… Определение по инерциальной навигационной системе… Осточертело! И зачем только мы занимаемся этой детской игрой! Словно мало других…

— Заткнитесь! — прервал Саймингтон. — Вы мешаете мне сосредоточиться.

Он перенес данные Килли с карты района Готланда на генеральную карту восточной части Балтийского моря, выключил фонарь и в темноте подошел к переговорной трубке.

Наступил момент, которого так опасался Саймингтон. Предстояло доложить о показавшихся вдали огнях Карлсо. Выслушав доклад, Шэдде мог сам подняться на мостик, а это означало, что неприятностей не избежать.

— Командир! — тихо начал он.

Молчание, потом послышался холодный, язвительный голос:

— В чем дело?

— Сэр, показались огни Грэйт Карлсо. Направление один-шесть-восемь, пять миль.

— Время?

— Ноль один шестнадцать, сэр.

— Видимость?

— Плохая, сэр.

— Погода?

— Моросящий дождь, легкий бриз, слабая зыбь, — ответил Саймингтон и тут же с надеждой добавил: — Очень сыро и холодно, сэр.

— Прекрасно, — после паузы ответил Шэдде. — Сейчас поднимусь.

Саймингтон прошел в переднюю часть мостика и посмотрел в темноту. Через каждые полминуты ночной мрак прокалывали три крохотных проблеска маяка в Грейт Карлсо.

— Сейчас явится, — буркнул он, поворачиваясь к младшему лейтенанту. — Предупредите впередсмотрящих.

Из центрального поста позвонил старшина.

— Командир поднимается, сэр, — торопливо, приглушенным голосом сообщил он.

— Благодарю.

Не в силах сдержаться, Саймингтон вздрогнул.

Рослый и массивный, Шэдде казался в своем дождевике какой-то бесформенной глыбой, не лишенной, однако, способности двигаться решительно и уверенно. Он протиснулся в боевую рубку, через люк вышел на мостик, и сразу же в лицо ему ударили холодные капли дождя. Еще не освоившись с темнотой, он ощупью, двигаясь вдоль рубочной мостика, добрался до защитного козырька и, приподняв, сунул под него голову и плечи. Пробыв в этой позе несколько минут, Шэдде резко выпрямился.

— Саймингтон!

— Да, сэр.

— На карту нанесено только одно определение. Почему? — ледяным тоном спросил он.

— Вообще говоря, сэр… — заговорил было Саймингтон, чувствуя, как у него напрягается каждый нерв.

— Без всяких «вообще», Саймингтон, — не дал ему договорить Шэдде. — Я сам в состоянии разобраться с разными там «вообще» и «в частности». Вы заступили на вахту в полночь. Сейчас ноль один час двадцать одна минута. «Возмездие» делает шестнадцать с половиной узлов. Берег уже недалеко. По инструкции вахтенный офицер обязан определять и наносить на карту место корабля через каждые полчаса. Между тем я вижу на карте лишь одно определение. Почему?

Саймингтон откашлялся.

— На карте три определения, сэр, — ответил он.

— По-вашему, я лгу? — повысил голос Шэдде.

— Нет, сэр, но…

— Что «но»?

— Но вы, очевидно, смотрели крупномасштабную карту, — желая избежать скандала, мягко пояснил Саймингтон. — Она как раз лежала передо мной, когда мы впервые заметили свет маяка. Взгляните на генеральную карту — на ней нанесены три определения…

— Где она? — грубо спросил Шэдде.

— На столе, под крупномасштабной, сэр.

Шэдде гневно, то сжимая, то разжимая кулаки, посмотрел на молодого офицера, потом медленно отвернулся и уставился в темноту.

— Послушайте, Саймингтон, — спустя некоторое время сквозь зубы заговорил он. — Вы лейтенант британского флота. Неужели вы до сих пор не уяснили, что, когда на мостик поднимается командир, нужная ему карта должна лежать там, где положено, — на штурманском столе сверху?

Не дожидаясь ответа, он круто повернулся и стал спускаться по трапу в боевую рубку.

— Каков мерзавец! — вырвалось у Килли, когда командир скрылся.

Саймингтон нервно передернул плечами.

— Он все еще переживает Скансен. А ведь меня предупреждали, что он не даст мне житья.

— Он, видимо, терпеть вас не может.

— Не знаю, — покачал головой Саймингтон. — Просто ума не приложу. Когда мой отец узнал, что меня направляют к Шэдде, он остался очень доволен и заявил, что это просто счастье — служить под началом такого первоклассного командира.

— Он что, знает его?

— Еще с войны. Шэдде служил у него на «Сэйбре». По словам отца, это был его лучший офицер.

— Вот бы он взглянул на него сейчас. Первостатейная скотина.

— Адмиралтейство придерживается другого мнения, иначе бы его не назначили командиром лодки.

— И все равно он ублюдок, — проворчал Килли. — Совершенно невозможно предугадать, как он поведет себя, какой фортель выкинет. То он весел и приветлив, а через минуту готов перегрызть тебе горло.

— Да он и сам, наверное, не рад — легко ли жить с таким характером, то и дело ставить себя в идиотское положение? Взять хотя бы этот скандал, который он только что учинил на виду у впередсмотрящих и сигнальщиков. Ничем не оправданное хамство!

Офицеры стояли на мостике, укрытые густой темнотой. Под ними смутно вырисовывался во мраке длинный корпус лодки, медленно покачивающейся под юго-западным ветром. Незадолго до окончания вахты курс был изменен. Саймингтон доложил об этом Шэдде, но командир не поднялся на мостик.

В два часа утра все еще царила глубокая темнота; ветер усилился, и море вспенилось мелкими, быстро бегущими волнами. По ранее отданному Шэдде распоряжению скорость была увеличена до двадцати узлов. Перед сменой вахты все на лодке пришло в движение, на мостик то и дело поднимались люди с докладами и рапортами. Саймингтона сменил первый помощник командира Каван, а он сам и Килли, усталые и промокшие, спустились в отсек центрального поста. В штурманской рубке они проверили показания радиолокаторов, Саймингтон сделал запись в вахтенном журнале, а Килли сравнил показания эхолота с проложенным на карте курсом. Лишь после этого они отправились в свою крохотную каюту, где вместе с ними помещался еще и Аллистэр.

Засыпая, Килли думал об Аните. Девочка что надо! Жаль, что ее проклятая подружка не отходила от них ни на шаг… Увидятся ли они когда-нибудь снова?

Саймингтон, расстроенный и усталый, долго не мог заснуть. За что Шэдде так ненавидит его? И сколько можно терпеть его выходки? Он вспомнил вечеринку в Скансене. Одним из ее последствий и была отвратительная сцена, только что устроенная на мостике командиром. Всякий раз, когда Саймингтон начинал думать о своем командире, перед ним отчетливо вставало его лицо с твердым, словно разрубленным посредине подбородком с продолговатой коричневой бородавкой…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Во второй половине дня, перед вечеринкой в Скансене, они побывали в Сельтсшосбадене, а потом вернулись в Стокгольм и вечером распрощались со шведами у моста Скепсхольм.

Саймингтон и Килли хотели побывать в старом городе, но Каван и врач решили, что это слишком далеко, и в конце концов приняли решение провести время в ресторане.

Обстановка в ресторане оказалась приятной — ароматный табачный дым, смех, музыка, женщины… Нет, что бы там ни говорили, а в Стокгольме можно хорошо провести время!

Из ресторана они направились по Страндвагену к порту. Стоял май, и со Штроммена дул холодный ветер. Возвращаться на корабль было еще рано. Они наняли такси и поехали в Скансен. Некоторое время бродили среди старинных крестьянских домов, мельниц и колоколен, посмотрели народные танцы, потом, почувствовав усталость, решили отдохнуть в ресторане «Соллиден». Свободных мест не оказалось, и Килли отправился добывать столик, но метрдотель лишь развел руками:

— Невозможно. Вы же сами видите.

— Но мы гости из Англии!

— У нас в Скансене только гости и бывают, — пожал плечами швед.

Килли вернулся к друзьям и сообщил им о провале своей миссии. Выслушав его, доктор заявил, что сейчас же все устроит. О’Ши был ирландцем и после обильного возлияния чувствовал себя способным на любой подвиг.

— Ждите меня здесь, — наказал он. — Я говорю по-русски.

— Ну и что из этого? — зевнул Каван. — Мы же не в России.

О’Ши отыскал метрдотеля и на ломаном русском языке с серьезным видом заявил, что для русской делегации нужен столик. Оказалось, метрдотель немного понимал по-русски. Он задумчиво поскреб подбородок и удалился. Через несколько минут офицеры сидели за столиком.

Спустя полчаса к ним подсели Шэдде и валлиец Рис Эванс — главмех «Возмездия», самый «старый», в свои тридцать девять лет, моряк на борту лодки. С Шэдде они впервые встретились, когда лодка еще строилась, вместе спускали ее на воду, вместе проводили ходовые испытания, вместе принимали.

Шэдде и Эванса связывали дружба и взаимное уважение, хотя они были совершенно разными людьми. Шэдде был потомственным моряком, воспитанником привилегированного Дартмутского военно-морского колледжа, и колледжа морского штаба; коренастый невозмутимый Рис Эванс родился в одном из наиболее промышленных районов Уэльса, в долине Ронды, и прошел на военной службе трудный путь от старшины машинного отделения до инженер-капитан-лейтенанта.

Оркестр умолк, и площадка для танцев опустела. В зале, направляясь к ним, появился Килли с молоденькой шведкой под руку. Девушка весело смеялась, прикидываясь смущенной какой-то репликой спутника.

Каван, не таясь, подмигнул Килли. Тот с деланным негодованием сдвинул брови, бросил холодное «Сэр?» и, не ожидая ответа, снова увлек девушку на танцевальную площадку.

Шэдде был в превосходном настроении. Он без умолку болтал, перескакивая с одной темы на другую, а то вдруг принимался смеяться. Офицеры из вежливости смеялись вместе с ним… или, может, над ним? Каван исподволь наблюдал за своим командиром. Надолго ли ему хватит такого настроения? Услышав, что офицеры заказали сандвичи с курятиной, Шэдде велел официанту подать шампанское.

— Курятину нужно обязательно запивать шампанским, — заявил он.

«На какие это средства он заказывает шампанское? — подумал Каван. — На одно жалованье так не разгуляешься. Видимо, у него есть какие-то побочные источники дохода… Кстати, зачем он вообще заказал шампанское? Пустить пыль в глаза?»

— И как только ему удается знакомиться с такими красавицами? — спросил Шэдде, кивая на Килли и его девушку.

— По-моему, для этого не требуется особых талантов, — ответил Каван. — Они охотно идут навстречу.

— Чего не понимаю, того не понимаю, — покачал головой Шэдде. — Ведь он же настоящий болван.

— Девица как будто придерживается иного мнения. Вы только взгляните на них.

— А вообще-то, какое все это имеет значение? — вздохнул Рис Эванс. — Все равно мы завтра уходим.

— Разве уже все исправили? — поинтересовался Каван.

Глаза Эванса потемнели от гнева, но он сдержался и, отвернувшись, ответил:

— Если вы имеете в виду конденсационную установку, то завтра к полудню ее приведут в порядок.

«Почему Каван всегда с таким наслаждением насмехается надо мной, вечно отпускает колкости в мой адрес? — подумал Эванс. — Постоянно издевается над моими машинами, постоянно задирает нос, словно первый помощник командира лодки — это все, а главмех — ничто!»

— Ваш реактор еще действует? — осведомился доктор.

— Не задавайте нескромных вопросов, — остановил его Каван. — Наш главмех — человек весьма чувствительный.

Шэдде обвел взглядом переполненный зал ресторана.

— Как вам удалось получить столик? Мы не сумели.

— Доктор говорит по-русски.

— Ну и что? — нахмурился Шэдде.

Рис Эванс начал было объяснять, но командир перебил его.

— Шведы — народ ловкий, — заметил он. — Мы ведем войны, а они наживаются. В последнюю войну они торговали со всеми воюющими сторонами, не делая между ними никакого различия. Теперь они побаиваются русских, и не без причин.

Рис Эванс покачал головой и подмигнул доктору.

— Не думаю, сэр, — сказал он. — Как раз никаких причин для этого у них нет. К тому же они всегда могут рассчитывать на Запад.

Хорошее настроение Шэдде мигом испарилось.

— Да? — холодно спросил он. — Вы действительно так считаете? Я думаю иначе. Запад погружен в спячку. Слишком мы разжирели… Чтобы выжить, надо рисковать…

— Как вас понимать, сэр? — спросил Эванс.

— А вот как, — Шэдде наклонился к нему, глаза его заблестели. — Мы напуганы… Точнее, наши политики напуганы до смерти. Они всегда хотели и действовали только наверняка, всегда проявляли чрезмерную осторожность, а чрезмерная осторожность никогда еще не приносила успеха.

— Но не может же Запад ни с того ни с сего напасть на Россию? — возразил О’Ши. — Это вызвало бы возмущение во всем мире. В наше время так не делается.

Шэдде с подозрением взглянул на врача. Не издевается ли тот над ним?

— Вот именно, — холодно подтвердил он, чуть помедлив. — Запад не может. Не может потому, что мы связаны всякими нелепыми условностями вроде вашего «так не делается». И потому-то мы и погибнем в один далеко не прекрасный день. Между тем даже идиоту ясно, что мы можем выбирать лишь одно из двух.

— То есть?

— Либо немедленно начать превентивную войну против России, либо подчиниться русским некоторое время спустя. — Шэдде откинулся на спинку стула. — С наслаждением рисую себе картину, как наш парламент или конгресс США в торжественной обстановке обсуждают этот вопрос, как проходит голосование и как объявляется решение начать войну против России. Замечательный будет день!

Шэдде говорил во весь голос, и сидевшие за соседними столиками стали прислушиваться к его словам.

Саймингтон зевнул. Затеянный Шэдде разговор лишал вечер всякого интереса. Подобные рассуждения командира он не раз слышал и раньше, и они порядком ему наскучили. Шэдде буквально помешался на мысли о необходимости немедленно сокрушить Россию и в разговорах на эту тему часто доходил до абсурда…

В ресторане появилась высокая девушка в платье золотистого цвета, и Каван уставился на нее широко раскрытыми глазами. Как похожа! Такие же темные волосы, такой же профиль… Может, это Сьюзен? Девушка повернулась лицом к нему, и он разочарованно откинулся назад. Нет, не Сьюзен. С ним часто так бывало. Он понимал, что это глупо, но ничего не мог поделать с собой. В каждой высокой темноволосой женщине он обязательно видел Сьюзен. Его размышления прервал оркестр. На танцевальной площадке появились пары. Саймингтон поднялся из-за стола.

— Прошу прощенья, — обронил он.

Возвращаясь из туалета, Саймингтон увидел за столиком у стены двух моряков и подошел к ним.

— Привет, Грэйси! Привет, Спрингер! — поздоровался он.

Грэйси был главным старшиной-радистом лодки, а Спрингер — главным старшиной-электриком. Они хотели было подняться, но Саймингтон жестом остановил их.

— Пива, сэр? — предложил Грэйси.

— С удовольствием, — согласился Саймингтон, усаживаясь. — Как провели время?

— Превосходно, — отозвался Спрингер. — Знакомились с городом. Тед нащелкал много снимков.

Грэйси кивнул.

— Да-да, — подтвердил он. — Думаю, мне удалось сделать несколько хороших кадров, особенно в районе Слюссен. С верхней площадки башни открывается чудесная панорама.

— Я тоже был там вчера, — сообщил Саймингтон. — Потом мы сравним наши снимки, хотя я уверен, что ваши, как всегда, много лучше.

Шэдде видел, как Саймингтон подсел к старшинам, и это вызвало его раздражение. У Саймингтона хватило наглости откровенно зевать во время разговора о взаимоотношениях между Россией и Западом, а потом придумать предлог, чтобы уйти из-за стола. А сейчас он совершенно ясно дал понять, что предпочитает общество командира лодки компании старшин.

— Это что, обычная манера Саймингтона, якшаться на берегу с нашими старшинами? — спросил он.

— Я не совсем вас понимаю, сэр, — нерешительно ответил Каван.

— Потрудитесь оглянуться. Он распивает пиво с Грэйси и Спрингером.

— Ну и что, — добродушно удивился доктор. — Все мы на нашей лодке одна семья — только так и надо рассматривать его поведение в данном…

— Ни черта вы не понимаете в службе, О’Ши, — холодно оборвал его Шэдде. — Попридержите язык. Офицерам и старшинам не полагается проводить внеслужебное время вместе, это вредит дисциплине.

Командир взглянул на Кавана.

— Полагаю, вы полностью согласны со мной, первый, — заявил он, всем своим видом давая понять, что вопрос совершенно ясен и не подлежит обсуждению.

Однако Каван не понял его или сделал вид, что не понял. Он терпеть не мог Шэдде, его раздражала манера командира вечно изображать из себя невесть что.

— Не знаю, сэр, не знаю, — медленно ответил он. — Не думаю, что Саймингтон вообще способен с кем-то якшаться или перед кем-то заискивать. Он слишком хорошо воспитан. Он прекрасно относится к Грэйси, и тот отвечает ему тем же. Вот и все, ничего больше.

Шэдде повернулся лицом к Кавану и, навалившись на столик, уставился на первого помощника. Его зубы были крепко стиснуты, он не сводил с Кавана темных, сверкающих бешенством глаз. Наконец он встал.

— Пошли, главмех! Вернемся поскорее на корабль, а то мне еще скажут, что я не умею командовать этим проклятым корытом.

Пока растерявшийся Каван подыскивал какой-нибудь ответ, Шэдде и Эванс ушли. Скрывая свое смущение, первый помощник вынул из ведерка со льдом бутылку шампанского.

— Хотите газированной водички, оставленной командиром? — спросил он и, не дожидаясь ответа, наполнил сначала бокал врача, потом свой. — Разъясните мне, ради бога, чем я его оскорбил?

— Ничем. Ну, может, были не совсем тактичны, только и всего. Скажем, о «хорошем воспитании», возможно, и не следовало упоминать.

— Вы так думаете?

— Все дело в том, что вы поддержали меня, номер первый, а я для Шэдде всего лишь паршивый костоправ из Дублина, некая пародия на морского офицера. И вот вы заступаетесь за меня вместо того, чтобы поддакивать ему, причем делаете это в тот самый момент, когда он излагает незыблемые традиции британского флота.

Каван осушил бокал и принялся рассматривать танцующих. Младший лейтенант танцевал все с той же шведкой. Она то и дело откидывала голову и весело смеялась, и Каван только теперь решил, что она очень хорошенькая.

— Да ну его к черту, этого Шэдде! — с сердцем бросил он.

— А вот и наш Питер Килли направляется со своей красавицей к нам, — вдруг сообщил врач. — Не иначе узрел шампанское.

— Привет! — воскликнул Килли, подсаживаясь к ним вместе с девушкой.

— Вы, конечно, хотели сказать «привет, сэр»?

— Прошу прощения, сэр. Я видел, как уходил командир, и решил, что вам, наверное, будет интересно познакомиться с Гретой Гарбо. Грета, познакомься, пожалуйста, с моими закадычными дружками.

Он налил шампанского девушке и себе.

— Какой же вы глупый! — хихикнула девушка. — И вовсе я не Грета, а Анита. Скажите, все англичане такие глупые?

— Можете не сомневаться, — добродушно отозвался врач. — Все.

Саксофонист из оркестра начал какую-то новую мелодию.

— Как, справляется он с этим дудением? — спросил О’Ши у Килли, кивком показывая на музыканта.

Килли снял руку с колена девушки.

— Неплохо, — ответил он. — Даже очень неплохо.

Девушка подняла бокал обеими руками, поставила локти на стол и взглянула на Кавана.

— А знаете, — заметила она, — вы весьма и весьма недурны собой.

Каван смутился, но его выручил оркестр. Офицер встал.

— Пойдемте лучше потанцуем, — предложил он.

Замечание девушки явно ему польстило.

Вскоре к их столику вернулся Саймингтон, и офицеры рассказали ему, какой неприятный разговор произошел у них с Шэдде. Саймингтон сперва удивился, затем встревожился, а под конец рассмеялся и, бросив: «Невероятно!» — перевел беседу на другую тему.

Анита отыскала в ресторане одну из своих подруг, и за столиком снова стало весело. Часов около двенадцати вся компания отправилась погулять в какой-то сквер. Офицеры вызвались помочь Питеру Килли проводить девушек домой, но тот отклонил их предложение.

— Верное дело, — тихо сказал доктору Каван.

— Что вы там шепчетесь? — поинтересовался Килли.

— Так, ничего. Просто думаем вслух.

Офицеры попрощались с девушками, и такси доставило Кавана, О’Ши и Саймингтона на военно-морскую базу в Скепсхольме.

Подойдя к буфету, она почувствовала, что у нее закружилась голова, а каждый мускул лица онемел, словно на сильном морозе. «От виски, наверное», — подумала она. Элизабет не любила виски, но случай был слишком уж особенный. Она наконец написала письмо. То самое ужасное письмо, которое нужно было написать во что бы то ни стало.

Она с такой силой поставила рюмку на буфет, что у нее отломилась ножка.

— Какая ты глупенькая, Элизабет, — сказала она себе. — К чему такая сила!

Хорошо, что при этом не было Джона… Именно из-за таких пустяков между ними иногда происходили отвратительные сцены. Ну ничего, таких сцен больше не будет, потому что и ее-то самой тут больше не будет. Она взяла другую рюмку и с преувеличенной осторожностью поставила перед собой.

Элизабет долила виски водой, подошла к маленькому столику и медленно опустилась в мягкое кресло. На столе лежало письмо.

— Почерк какой-то неуверенный, — пробормотала она и тщательно, словно на уроке красноречия, выговаривая слова, прочла вслух: — «Капитану 3-го ранга Джону Шэдде, корабль военно-морских сил Великобритании «Возмездие». Адмиралтейство. Лондон».

— Джону Шэдде, — повторила она. — Джону Шэдде… — И тут уголки губ у нее опустились, она уткнулась лицом в спинку кресла и разрыдалась. — Джон! Джон! — между рыданиями твердила она. — Что ты сделал! Что ты сделал с нами!

Наплакавшись, Элизабет подошла к зеркалу и кое-как привела себя в порядок. В гостиной она снова увидела письмо на столе и решила, как только стемнеет, выйти и опустить его в почтовый ящик.

«Письмо он получит в Копенгагене, — мелькнуло у нее. — Что он подумает, когда прочитает его?» А впрочем, пусть думает что угодно, никакого значения это уже не имеет. Она решила раз и навсегда и не изменит своего решения. Ей тридцать три года; он раздавил, уничтожил ее собственное «я». Если она хочет остаться человеком, иметь собственную жизнь, она должна уйти от него. Сейчас, когда она нашла в себе силы навсегда порвать с ним, не может быть и речи, чтобы вернуться к прошлому. Развод оформляют адвокаты Пинкертон и Пайлингс, билет для поездки в Австралию она уже заказала. Элизабет схватила письмо и выбежала из дому.

Вернувшись на лодку, Шэдде предложил Эвансу выпить у него перед сном виски. Впрочем, это было не столько приглашение, сколько приказ, и валлиец подчинился, хотя пить ему не хотелось.

Шэдде наполнил бокалы, сделал приглашающий жест и опустился в кресло. Он сидел молча — угрюмый и насупившийся, занятый своими мыслями, и только нервное постукивание пальцев по столу выдавало его состояние.

Рис Эванс несколько раз пытался завязать разговор, но Шэдде отвечал сухо и односложно. В конце концов, пробормотав несколько слов извинения, валлиец ушел, а Шэдде еще глубже погрузился в кресло, опустив голову на грудь. Он долго просидел так и лишь около часа ночи перебрался на койку. Но сон не приходил. То одна, то другая проблема вставала перед ним — нескончаемая вереница проблем! — и каждая требовала немедленного решения. Вот хотя бы эта ссора с первым помощником в Скансене… Вообще, из-за чего она началась? Из-за Саймингтона? Не только из-за него, скорее из-за легкомыслия и глупости, какую проявили его офицеры, когда он заговорил о необходимости превентивного удара по России. Неужели они не понимают, что не видят опасности, на которую он им указал? Наступает время серьезных испытаний, а Запад подобно кораблю без руля и без ветрил беспомощно позволяет увлекать себя по течению. Слишком размякли, раздобрели англичане от долгих лет спокойной жизни и теперь лишь посмеиваются, когда им говорят о надвигающейся опасности. Нужен человек, который открыл бы им глаза. История свидетельствует, что в Англии в подобные периоды всегда находился такой человек. Что ж, найдется он и теперь!..

Вне всякой связи с предыдущим Шэдде вдруг вспомнил об Элизабет, и сердце его болезненно сжалось Обычно мысли его о жене не покидали ни днем, ни ночью, а вот сегодня он почему-то забыл о ней. Он уже давно не получал от нее ни строчки; не ответила она и на его последнее письмо. С тяжелым чувством, словно в дурном сне, он вспомнил, что в последних письмах она намекала на желание уйти от него. Это было так непохоже на Элизабет, что вначале он не обратил внимания на ее слова, и лишь много времени спустя до него дошло, что она действительно может его бросить. Впервые так прямо, с такой откровенностью она написала, что несчастлива с ним, и это потрясло его. Почему? Мысль потерять Элизабет ужасала его. Кроме нее и ее любви, у него никого и ничего не было. Она одна понимала его, только она одна была для него дороже всех и всего на свете, дороже даже «Возмездия». Уж это-то она должна бы знать! Ну а если все же не знает? Он не может сказать ей об этом вот так прямо, в глаза. Ни за что! Но ведь есть вещи, которые человек должен понимать без слов.

За всю совместную жизнь с Элизабет, подумал Шэдде, ему никогда не приходилось ломать голову над их отношениями. Жена всегда оставалась где-то в тени, где-то там, где ей и полагается быть, и ему никогда не приходила мысль, что может быть как-то иначе, как-то по-другому. И вот теперь она заговорила о своем намерении бросить его, и ему казалось, что все вокруг рушится. Прошло уже десять дней, как он послал ей из Осло письмо и потребовал объяснения. Десять дней — и ни слова в ответ…

Обуреваемый мрачными мыслями, терзаемый сомнениями, усталый, он долго ворочался на койке, не видя впереди никакого просвета. Лишь под утро он задремал, но и во сне, больше похожем на кошмар, он видел перед собой то Саймингтона, то Кавана, то Элизабет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Примерно в то время, когда офицеры «Возмездия» появились в ресторане «Соллиден» в Скансене, механик Эрнест Кайль забрел в другое подобное заведение, правда, гораздо более скромное и расположенное в иной части Стокгольма.

Вместе с группой других членов экипажа Кайль был отпущен на берег в тот вечер в восемнадцать ноль-ноль, но вскоре, как случалось всегда, оказался, что называется, «третьим лишним». Его дружки разбились на маленькие шумливые группки, и никто из ребят не пригласил его в свою компанию, сам же он, Эрнест Кайль, не собирался навязывать кому бы то ни было свою персону. Они не хотели его общества, ну и прекрасно! Во всяком случае, он ничего не терял от этого. Он с удовольствием побудет один… Вообще-то он чувствовал себя одиноким, но на то тут и чужая страна. О чем говорить с местными жителями, если они не знают твоего языка?

Кайлю мучительно захотелось в эту минуту оказаться дома, в Саутси, поболтать с матерью на кухне, где всегда так тепло и уютно. Отец у него никудышный — или пропадает в трактире, пропивая очередную получку, или бранится на кухне с матерью, частенько пуская в ход кулаки. А вот мать замечательная. Правда, временами и она брюзжит, жалуется на усталость, но зато всегда хорошо его понимает, всегда рада его видеть. «Ты обязательно должен найти себе хорошую подружку, Эрни», — твердит она, когда он толчется на кухне и не знает, чем занять себя. А он ей: «Не нужны мне никакие подружки, мам, пока у меня есть ты!»

Но вот, пожалуй, сейчас он послушается ее совета и найдет себе подружку здесь, в Стокгольме. Он не привык часто встречаться с девушками, но хитрого тут ничего нет, и если ему удастся найти подходящую подружку на этот вечер, она поможет ему хотя бы на время забыть и корабль, и всех его недругов, особенно старшего механика Шепарда, который вечно к нему придирается и превратил его жизнь в сущий ад. Но ничего, он еще покажет Шепарду! Запомнит, ох запомнит его главстаршина!..

С этими мыслями Кайль вскочил в автобус. Он не знал, куда и зачем едет. Ему хотелось только одного: как можно скорее и как можно дальше убраться от «Возмездия». Он отыскал свободное место и сел — худенький, постоянно чем-то обеспокоенный юноша с бледным, угреватым лицом.

Примерно в двадцать один ноль-ноль Кайль оказался в портовой таверне в Вартахамнене. После шведского пива настроение у него заметно улучшилось, и теперь ему казалось, что Стокгольм, черт побери, не такое уж паршивое место. Никого из тех, кто его окружал, этих странных, шумливых людей, он не знал. Рядом с ним сидел какой-то Свен — хороший парень, тоже моряк, только не военный, а со шведского грузового судна. Он говорил по-английски, хотя и со страшным акцентом, и время от времени без возражений расплачивался за очередную выпивку. «А как у меня у самого-то с деньгами?» — подумал Эрни и заглянул в бумажник. Ничего, пока еще хватит, а в крайнем случае можно взять из денег, накопленных на подарок матери. Плохо гнущимися пальцами он снова засунул бумажник в карман. Все вокруг него словно расплывалось в тумане, но стоило ли считаться с этим, когда вокруг царит такое безудержное веселье!

— Свен, дружище, выпьем еще! — он хлопнул шведа по плечу.

— Довольно, Эрни, ты и без того пьян, — покачал головой швед.

— Чушь! — Эрни хрипло рассмеялся. — Не пьян, а просто выпил самую малость.

Он неловко сполз с высокого табурета, задел локтем и уронил тарелку. Бармен вопросительно взглянул на него. Эрни, слегка покачиваясь, стоял рядом со Свеном.

— Ну давай же, Свен! — продолжал настаивать он. — Выпьем на дорогу.

— Эрни, — обратился к нему Свен и подмигнул. — Хочешь познакомиться с той девчонкой, о которой я тебе рассказывал?

Эрни не верил, что Свен и в самом деле собирается познакомить его с какой-то девушкой. Не иначе старина придумал этот предлог, чтобы уклониться от дальнейших возлияний и смыться.

— Как ее зовут? — на всякий случай спросил он.

— Ингрид.

— Ингрид? Х-хорошее имя… А знаешь, Свен, — доверительно сказал он, — ты небось думаешь, что я пьян, да? А у меня… ни в одном глазу! Да, да!.. И я не верю, что у тебя есть знакомая Ингрид. Вот так-то. — Он вдруг стал печальным, погрозил шведу пальцем и добавил: — Не морочь мне голову.

— А вот сейчас посмотришь, — Свен повернулся и быстро вышел из таверны.

К удивлению Эрни, Свен говорил правду. Не прошло и пяти минут, как он появился в таверне в, сопровождении Ингрид — рослой розовощекой приветливой блондинки.

— Вот, получай! — причмокнул моряк. — Хороша-а!

Эрни купил новой знакомой фруктовой воды, и они принялись болтать и смеяться, как старые знакомые. Свен незаметно исчез.

Вскоре Ингрид пожаловалась, что гвалт в таверне действует ей на нервы.

— Давай-ка лучше поедем ко мне, — шепнула она и, лукаво улыбнувшись, добавила: — Дома у меня уйма хороших пластинок. Потанцуем.

Эрни без колебаний согласился. Он не верил своему счастью. Подумать только, едва успели познакомиться, а она уже приглашает к себе!

Покинув таверну, они взяли такси, и Ингрид что-то сказала шоферу по-шведски. Эрни показалось, что таксист слишком уж долго крутил по каким-то кривым улицам и закоулкам. Он не имел ни малейшего представления, где они и куда едут, да и не задумывался над этим — ведь к нему прижималась она, Ингрид, от волос которой исходило такое благоухание. Наконец такси остановилось у какого-то дома, и он расплатился. Ингрид провела его по небольшому коридору и открыла дверь своим ключом. В крохотной прихожей горел свет. Девушка приложила палец к губам, и они на цыпочках поднялись по лестнице.

— Чтобы никого не разбудить, — объяснила она.

Эрни понимающе кивнул.

В комнате, куда его привела Ингрид, Эрни сел на диван. «А у нее вовсе не дурно», — подумал он. На стенах висели картины с зимними пейзажами. Моряку показалось, что здесь ему тепло и уютно, как дома: он вытянул ноги и с наслаждением закурил.

— Я пойду приготовлю кофе, — сказала Ингрид. — Подожди здесь.

Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли чашки, кофейник и что-то еще — что именно, Эрни не разглядел. Он взглянул на Ингрид, и кровь бросилась в голову ему. Она успела переодеться, и теперь на ней было что-то воздушное из розового шелка, вроде того, в чем иногда появляются в фильмах кинозвезды. Он торопливо погасил сигарету, схватил девушку за руку и усадил рядом. Она сопротивлялась, но скорее для приличия. Эрни привлек ее к себе, но тут послышался шум открывающейся двери, а затем мужской голос. Эрни поспешно отодвинулся от Ингрид. В дверях стоял высокий, крупный человек.

— Так, так, — процедил он.

Эрни показалось, что мужчина что-то держит в левой руке. «Попался!» — пронеслось у него в голове. Он быстро повернулся и взглянул на Ингрид. Странная улыбка кривила рот девушки. Такую же улыбку он заметил и на лице мужчины.

Незнакомец медленно двинулся к Эрни, вытягивая правую руку, словно для рукопожатия, и одновременно поднимая левую. Как было бы хорошо, мелькнуло у Эрни, если бы сейчас здесь оказался Свен, он все объяснил бы и помог. Вдруг его охватил дикий страх, и он, защищаясь, поднял руку, но было уже поздно. В ушах у него раздался оглушающий грохот, и ему показалось, что все вокруг залил ослепительный свет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На следующее утро Шэдде в одиночестве позавтракал у себя в каюте. Старший вестовой кают-компании Дасти Миллер убрал со стола и мыл посуду в буфетной.

— А знаешь, дубина ты стоеросовая, — заметил он, подталкивая другого вестового, Таргета, — командир сегодня уж больно того, не в духе. Не иначе потерял двенадцать пенсов, а нашел только шесть.

— Чего ему не хватает, Дасти?

— Спрашиваешь! Будто не знаешь, какой он. У него вечно не одно, так другое. Теперь вот ждет письма от своей старухи, после каждых склянок справляется, нет ли ему почты.

— Чего только женщина не сотворит с человеком! А ведь картинкой ее никак не назовешь.

— Наверное, хороша в чем-нибудь другом, — Дасти дунул на стакан и снова начал протирать его. — В постели, к примеру.

— Когда мы уходим?

— В четырнадцать ноль-ноль.

— Скорее бы. По мне, так лучше Портсмута нет места на всем свете.

В крохотной буфетной прозвенел звонок из каюты Шэдде.

— Дасти, его светлость снова требует тебя. Ну-ка, мой мальчик, на полусогнутых!

Миллер поставил на место стакан и торопливо натянул куртку.

— Ни себе, ни другим покоя не дает, — проворчал он, выбегая из буфетной.

Шэдде сидел за письменным столом и что-то писал, когда в каюту вошел Каван. Он повернулся к нему, сухо кивнул и спросил:

— Кайль все еще не вернулся?

— Нет, сэр. Я отправил на его розыски патруль под командой мичмана Скиннера.

Шэдде нахмурился:

— Никогда бы не поверил, что такое может произойти с кем-то из моих людей. Просто ума не приложу. И матрос-то он примерный, если не ошибаюсь.

— Неплохой, сэр. Но неприятности с ним случались и раньше. Главмех полагает, что ничего особенного не произошло. Шепард думает иначе. По его словам, Кайль большой бузотер. Он вообще удивлен, что такого типа назначили на нашу лодку.

— Надеюсь, его найдут, — Шэдде покачал головой. — Не люблю я вот так оставлять на берегу нашего человека. Этого у нас еще никогда не бывало.

— Уверен, сэр, что мы его найдем.

— Да, да… Ну а теперь несколько вопросов по планам боевой подготовки.

Обсуждая с Шэдде эти планы, Каван все время держался настороже. Он не сомневался, что эти разговоры командира лишь прелюдия к чему-то более серьезному.

— Первый, у вас готова программа для Копенгагена?

— Да, сэр, все в порядке.

— Хорошо. Рад слышать. — Шэдде отложил в сторону авторучку.

Первый помощник продолжал стоять в дверях с фуражкой под мышкой.

— Закройте дверь и садитесь, — Шэдде кивнул на кресло. — Мне нужно переговорить с вами.

Каван сел. «Вот теперь-то и начнется настоящий разговор», — подумал он. Шэдде предложил Кавану сигарету, потом, опустив руки на колени и щуря темные глаза, некоторое время молча смотрел на своего первого помощника.

— Вчера вечером в Скансене, — начал он, затягиваясь и выпуская дым, — я ожидал, что вы, как моя правая рука, полностью поддержите меня, когда я объяснял лекарю порядки и традиции, существующие у нас на флоте. Мы оба с вами знаем, что я был прав. Мы оба знаем, что Саймингтон вел себя недостойно. Разумеется, он мог обменяться приветствиями с Грейси и Спрингером. Ничего плохого в этом нет. Но ему ни в коем случае не полагалось подсаживаться к ним, а тем более пить с ними. Я уж не говорю, что это недопустимо с точки зрения воинской дисциплины — своим поступком он проявил явное неуважение ко мне. И тем не менее вы сочли возможным защищать его. Я спрашиваю: почему?

— Откровенно говоря, сэр, — ответил Каван, глядя прямо в глаза Шэдде, — я не вижу в его поведении ничего предосудительного. Теперь не…

Шэдде поднял руку.

— Меня вовсе не интересует, первый, ваше мнение о том, что предосудительно и что непредосудительно. Я позвал вас сюда за тем, чтобы вы хорошенько запомнили мое мнение. — Он снова затянулся и продолжал: — Вы, кажется, все еще не понимаете, что кроется за всем этим. Дружба между Саймингтоном и Грейси недопустима. Один — офицер моего корабля, другой — главстаршина. Различие в званиях, положении в обществе, происхождении, воспитании… И вообще, их дружба кажется мне весьма и весьма странной.

— Странной?

— Да, странной… Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, прекрасно понимаю. — Каван с трудом сдерживался. — Но я не могу поверить, что вы говорите серьезно.

— Не можете? Тогда буду откровенным: по-моему, они гомосексуалисты.

— Вздор! — воскликнул Каван.

— Вздор? Так я скажу больше. Вы, вероятно, удивитесь, если я сообщу вам, что недавно видел, как Саймингтон и Грэйси вместе вышли из радиорубки…

— Ну и что тут плохого?

— Вы не находите в этом ничего плохого?

— Все знают, что оба они увлекаются фотографией, — резко ответил Каван, чувствуя, что перестает владеть собой. — В радиорубке они проявляют пленки…

— Откуда вы знаете, что они там делают? — перебил Шэдде. — Вы что, были с ними там? Ваша версия об увлечении фотографией неубедительна. Я предпочитаю полагаться на собственные наблюдения.

— И делать из них ошибочные выводы, — бросил Каван.

Шэдде еще больше сощурился, губы его сжались в тонкую полоску.

— Позвольте узнать, — заговорил он ледяным тоном, который так хорошо знали его подчиненные, — позвольте узнать, откуда вам известно, что они ошибочны?

— Любой из нас, кто знает Саймингтона и Грэйси, скажет, что ваши выводы ошибочны и оскорбительны! — Каван понимал, что окончательно потерял контроль над собой и что глупо так вести себя с Шэдде. Довольно! Теперь он будет молчать, пусть Шэдде говорит.

— Знаете, первый, — резко заявил Шэдде, — для меня не составляет секрета ваша уверенность в том, что вы оказались бы более способным командиром лодки, чем я. Так уж повелось, что каждый первый помощник считает себя более знающим и более подготовленным, чем его командир. Не забудьте, что командир корабля когда-то тоже был первым помощником. Так вот, вы еще сравнительно недавно служите со мной, поэтому советую раз и навсегда зарубить на носу, что командир тут пока еще я, и я буду командовать «Возмездием» так, как нахожу нужным. Это означает прежде всего, что у меня на корабле должна поддерживаться образцовая дисциплина. «Возмездие» не какая-нибудь дрянная посуда с экипажем, набранным из всякого сброда. Наша лодка настоящий крейсер водоизмещением в четыре тысячи тонн. Четыреста двадцать пять футов длины, три палубы, отдельные каюты для офицеров, кондиционированный воздух, сто пять офицеров и матросов, отдельные столовые для главстаршин и старшин и все такое прочее.

У Шэдде перехватило дыхание, и некоторое время он молчал, сжимая и разжимая кулаки. Потом встал и, гневно взглянув на Кавана, продолжал:

— Надеюсь, вы понимаете, для какой важной цели предназначен подобный корабль. Вам, очевидно, известно, что наши американские друзья содрали с английских налогоплательщиков по тридцать миллионов фунтов за каждую проданную им лодку, вооруженную ракетами «Поларис». Деньги эти израсходованы не для забавы. Если вы как следует поразмыслите над этим, то, возможно, догадаетесь, почему мы затратили такие огромные средства. Или, быть может, вы предпочитаете не думать над столь низменными вещами?

«Издевается, ублюдок! — подумал Каван, не спуская с Шэдде пристального, холодного взгляда. — С каким наслаждением я бросил бы ему в лицо все, что думаю-о нем!»

— Меня вынудил к этому разговору тот факт, что ни вы, первый, ни некоторые другие явно не хотите замечать, что происходит вокруг. Вы не хотите, например, замечать, что дисциплина на нашем корабле ниже всякой критики. Там, где начинается панибратство, там кончается дисциплина. Я не потерплю этого! — почти выкрикнул он. — Я не позволю, чтобы мои офицеры якшались с нижними чинами, даже вне службы, на берегу!

Некоторое время они стояли молча, с ненавистью уставившись друг на друга, потом Шэдде отвернулся, подошел к письменному столу и сел.

— По этой самой причине, — продолжал он, — впредь вы будете всегда целиком и полностью поддерживать меня во всем, что касается дисциплины, независимо от того, что вы сами думаете на сей счет. Понятно? Независимо от того, что вы сами думаете или позволите себе подумать.

Не ожидая ответа, Шэдде склонился над столом и принялся что-то писать.

— У вас все, сэр? — с ноткой иронии спросил Каван.

Шэдде сделал вид, что не слышит вопроса. Подождав немного, Каван вышел из каюты.

После ухода помощника Шэдде устало отложил перо и погасил сигарету. Его все еще не покидало чувство подавленности, владевшее им ночью, а разговор с Каваном снова вернул к мыслям о неприятностях последнего дня.

Да, сомнений нет, его первый помощник во всем поддерживает Саймингтона и врача. Впрочем, этого и следовало ожидать. Мерзавец! А ведь как выслуживался! Подзорная труба в качестве награды в Дартмутском военно-морском колледже, дарственный палаш за практику на учебном крейсере, досрочное производство в звании, участник флотской сборной команды регбистов, офицер на королевской яхте… А кто он такой, если разобраться? Тупица и болван, лишенный всякой инициативы. «Ну ничего, я еще встряхну его! — подумал Шэдде. — Клянусь богом, встряхну, и притом основательно».

И все первопричина всему — в том нет никаких сомнений — Саймингтон. И надо же было случиться, что он оказался именно на «Возмездии»! В памяти Шэдде отчетливо сохранился день, когда он узнал, что Саймингтон направлен к нему, и воспоминание об этом постоянно жгло его. Он запомнил и тот текст телеграфного уведомления: «Лейтенант Д. Э. Ф. Саймингтон назначается на подводную лодку «Возмездие» в качестве штурмана». Шэдде схватил тогда «Ежегодный справочник по офицерскому и корабельному составу королевского флота» и принялся лихорадочно листать, чтобы узнать, не является ли его новый офицер сыном того самого Х. Х. Ф. Саймингтона. Однако справочник сообщил только: «Саймингтон Джордж Энтони Фицхью произведен в лейтенанты 16 января 1960 года, род. в Драэд». Возможно, он доводился кузеном или племянником тому или кем-то еще, но уж, во всяком случае, не его сын. Дай-то бог, чтобы он не оказался сыном Х. Х. Ф., хотя третье имя того Саймингтона, кажется, тоже было Фицхью.

Как только Саймингтон прибыл на борт, Каван привел его к Шэдде и представил. Саймингтон оказался несколько женственным высоким молодым человеком с бледным лицом. Командир «Возмездия» молча посмотрел на юношу и после долгой паузы спросил:

— Х. Х. Ф. Саймингтон имеет к вам какое-нибудь отношение?

— Да, сэр, это мой отец.

Шэдде вздрогнул.

— Он просил меня передать вам привет, сэр, — добавил Саймингтон, и Шэдде показалось, что во взгляде его нового офицера промелькнула насмешка.

После того как Саймингтон и Каван ушли, Шэдде вскочил и долго метался по каюте, задыхаясь от волнения. Произошло именно то, чего он так опасался, с выступившим на лбу холодным потом он вспомнил тот вечер на корабле «Сэйбр».

…Они только что покинули стоянку и через пролив Ломбок направлялись во Фримантл. За несколько дней до этого «Сэйбр» потопил неприятельский транспорт, но, в общем-то, патрульная служба протекала без особых происшествий. Это прямо-таки бесило Шэдде, он впервые за время войны попал в патруль и, что называется, рвался в бой. Во всяком случае, именно в таком настроении он, новоиспеченный младший лейтенант, явился на «Сэйбр» во Фримантле и получил свое первое назначение — командиром минно-артиллерийской боевой части. Сквозь сон он услышал настойчивый призыв: «Командира на мостик! Командира на мостик! Командира на мостик!» Еще через несколько секунд послышался сигнал ревуна, означавший срочное погружение. Вахтенный офицер и впередсмотрящие мигом скатились с боевой рубки в центральный пост, где тут же появился и командир. Лодка погрузилась на глубину в двести футов и снизила скорость до двух узлов: команда выключила все вентиляторы и перешла на бесшумный режим. Почти сейчас же последовало душу леденящее донесение вахтенного гидроакустика: «Взрывы глубинных бомб… Быстро приближаются…»

Вскоре Шэдде и сам услышал нарастающий шум винтов, что-то с грохотом пронеслось у них над головой, а через несколько секунд корпус «Сэйбра» начало сотрясать мощными ударами. Лодка вибрировала, как кожа барабана, по которой колотит дошедший до экстаза барабанщик. До Шэдде донесся звон разбитого стекла, стук падающих предметов. Обычное освещение погасло, и сразу же тускло замерцали лампочки аварийного. От непрекращающихся толчков и ударов люди валились с ног. Впервые Шэдде испытал на себе атаку глубинными бомбами. Это было потрясающе, это было кошмарно, это превосходило все, что можно было себе представить.

Охота за ними продолжалась шесть нескончаемых, не поддающихся описанию часов. Шэдде понял, что его нервы больше не выдержат, что он не в состоянии переносить дальше этот кошмар. Заслышав (как ему казалось, в сотый раз) доклад гидроакустика: «Новая серия взрывов, сэр… Они приближаются… Курсовой угол…», он уже знал, что вслед за этим последует быстро нарастающий шум винтов, свидетельствующий, что эсминец начинает очередную атаку. Но что он мог сделать, находясь здесь, в этой стальной ловушке, откуда не было выхода? И вдруг Шэдде, потеряв контроль над собой, пронзительно завопил. Это не помешало ему на какой-то миг заметить удивление, появившееся на лицах всех, кто находился рядом. «Первый, успокойте его!» — послышался властный голос командира. Словно в каком-то страшном сне Шэдде увидел, как к нему приближается первый помощник командира, как он поднимает руку, и тут же ощутил сильный удар по лицу. Он умолк, упал на колени, потом рухнул на пол и, всхлипывая, провалялся так до окончания атаки — подавленный, униженный, полностью уничтоженный происшедшим.

После атаки, устранив кое-как наиболее серьезные повреждения, лодка продолжала путь во Фримантл. Никто из экипажа «Сэйбра» ни разу не напомнил ему о том дне, а когда по окончании войны лодку переводили в резерв, командир корабля сказал ему: «Вы лучший начальник минно-артиллерийской части, который когда-либо служил у меня». Однако Шэдде не мог забыть пролив Ломбок, эта рана так и не зажила в его памяти. Пусть люди молчат, он-то понимал, что самым позорным образом не выдержал первого же серьезного испытания. Позже он узнал, что и с другими случалось подобное, и другим оказывалось не под силу такое напряжение, но это никак не могло возместить ему главного — потери самоуважения.

Едва за Саймингтоном и Каваном, закрылась дверь, Шэдде обхватил голову руками и разрыдался. Зачем адмиралтейство направило сына того Саймингтона к нему на «Возмездие»? Несомненно, презренная ухмылка, выражение снисходительности на лице могли означать только одно: Саймингтон знает о позоре Шэдде, он уже рассказал об этом в кают-компании — потому-то все офицеры настроены теперь против Шэдде. Его продолжают распинать за то, что когда-то произошло в проливе Ломбок, хотя он пытался сделать все от него зависящее, чтобы это было позабыто.

В. течение утра, самочувствие Шэдде несколько улучшилось, ему удалось стряхнуть с себя овладевшее им ночью смятение. После ленча, им предстояло отправиться в Копенгаген, и перспектива скорого ухода из Стокгольма поднимала у него настроение.

Работая за письменным столом у себя в каюте, Шэдде слышал гудение многочисленных вспомогательных механизмов и ощущал вибрацию корпуса лодки. Эти звуки и движения действовали на него успокаивающе, они превращали «Возмездие» в его глазах в некое живое существо.

В полдень он вызвал к себе Килли и передал ему для зашифровки депешу, адресованную командующему подводными силами, а в копиях адмиралтейству и командиру «Массива» — другой лодки, вооруженной «Поларисами», крейсировавшей недалеко от Гетеборга, Шэдде докладывал о своем намерении выйти из Стокгольма и четырнадцать ноль-ноль. Вечером, пройдя Сандхамн, он должен был радировать о погружении. Командира лодки «Массив» он извещал, что выходит в море и что «Массив» может идти в Гетеборг.

В половине первого на «Возмездие» прибыл британский военный атташе. Шэдде передал ему два донесения для отправки дипломатической почтой. В каюте Шэдде они выпили по рюмке шерри и распрощались после краткого обмена ничего не значащими вежливыми фразами. Шэдде проводил атташе до катера, постоял на мостике, наслаждаясь солнцем, и, увидев, что катер подошел к Скепсхольму, спустился в кают-компанию; Офицеры было поднялись при его появлении, но он жестом разрешил им оставаться на местах и приказал Таргету подать шерри. Он уселся в кресло, перекинув одну ногу через подлокотник, а другую вытянув перед собой. По всему было видно, что он находится в хорошем настроении. Каван и О’Ши обменялись понимающими взглядами и оба тут же подумали: «Надолго ли?» Как бы то ни было, пока Шэдде держался нормально и, казалось, забыл про вчерашний вечер. Однако было совершенно невозможно предвидеть, что он сделает или скажет в следующую минуту.

Шэдде поднял бокал с шерри и, прищурившись, посмотрел сквозь него на свет.

— Должен сказать, что вам невероятно везет. Лучшего дня для выхода в Сандхамн, чем сегодня, и не придумаешь. Сюда вы пришли в темноте и ничего не видели. — Он обвел взглядом всех присутствующих. — Между тем, тут есть на что посмотреть — острова, рощи, замки, голубая вода… Восхитительная картина!

Шэдде отпил глоток вина и, снова подняв бокал к свету, взглянул на него. Саймингтон и О’Ши перемигнулись. Они по опыту знали, что Шэдде может болтать так до второго пришествия и не терпит, когда его прерывают. Собственно, он ни к кому конкретно не обращался, скорее просто думал вслух, перескакивая с одной темы на другую. Говорил он так быстро и так непоследовательно, что иногда трудно было уследить за его мыслью. Если кому-то и удавалось вставить словечко, он бросал на него тусклый, отсутствующий взгляд и продолжал говорить.

— Что слышно о Кайле? — неожиданно спросил он у Кавана.

— Ничего, сэр. Патруль не обнаружил его. Посольство наводит справки в полиции и в больницах.

— Почта поступила?

— Пока нет, сэр. Ожидаем в тринадцать ноль-ноль.

Шэдде нахмурился, повернулся в кресле, вытянул ноги и некоторое время рассматривал свои ботинки.

— Хочу надеяться, что там будет письмо и для меня, — тихо, куда-то в сторону, проговорил он.

— Отсутствие вестей уже неплохая весть, сэр! — шутливо заметил Галлахер, пытаясь развеселить Шэдде.

— Не знаю, не знаю, — все так же задумчиво отозвался тот.

— Вы берете лоцмана до Сандхамна, сэр? — поинтересовался Галлахер, чтобы сменить тему разговора.

Вопрос привел Шэдде в раздражение. Уж не намекает ли этот американский болван, что он, Шэдде, намерен положить себе в карман деньги, предназначенные для лоцмана? Если он не это имел в виду, тогда вообще зачем заводить разговор о лоцмане? Он медленно выпрямился в кресле и взглянул на американца.

— Нет, — резко ответил он. — Я обошелся без него, когда проходил здесь ночью. Зачем он мне теперь, днем?

— Конечно, конечно! Я спросил потому, что у нас на флоте мы обязательно берем лоцмана в подобной обстановке.

— Вы — да, не сомневаюсь, — холодно и многозначительно подтвердил Шэдде.

В кают-компании воцарилось неловкое молчание. Его нарушил сам Шэдде, спешивший, видимо, окончательно расквитаться с американцем.

— Кстати, — заговорил он, — возможно, вы сумеете ответить на вопрос, который я давно собираюсь задать.

— Пожалуйста. Если смогу.

— Почему ваши эсминцы так медленно швартуются?

— Я… не совсем понимаю…

— Видите ли, вы, очевидно, и сами замечали, как лихо швартуемся мы: корабль мчится на большой скорости, затем дается полный назад. Отличный экзамен на умение управлять кораблем. Мы этим гордимся.

Только сейчас Галлахер понял, куда клонит Шэдде, и насторожился.

— Пусть так. Но в чем же, собственно, смысл вашего вопроса?

— В том, что умение обходиться без лоцмана — это тоже экзамен на искусство управлять кораблем. Именно поэтому я и задумывался, почему американские эсминцы настолько неповоротливы в подобных случаях. Как шаланды в Гонконге, которые используются вместо катафалков во время морских похорон. — Сравнение пришлось по вкусу самому Шэдде. Он самодовольно улыбнулся и добавил: — Жалкое зрелище, доложу я вам!

Галлахер с трудом сдержался — он находился здесь не для ссор.

— Может быть, вы и правы, сэр, — медленно ответил он, пожимая плечами, — может быть.

После ленча Шэдде вернулся к себе в каюту. В доставленной на лодку почте письма от Элизабет снова не оказалось. Он безуспешно пытался подавить нарастающую озабоченность. Почему она не пишет? Где она? Что делает? Что будет в ее письме, когда он его получит?

Пропищал зуммер переговорного устройства, и Рис Эванс доложил о готовности всех механизмов к выходу в море.

Шэдде надел фуражку, повесил бинокль на шею и поднялся на мостик. Там уже были Каван, Саймингтон и старший сигнальщик.

— Рулевое устройство проверено, сэр, и находится в полном порядке. Все клапаны вентиляции цистерн задраены, — доложил Саймингтон.

— Рулевой у штурвала, сэр, — донесся голос из переговорной трубки. — Главные механизмы готовы, сэр.

— Хорошо, — кивнул Шэдде, посмотрев на часы. — Готовы отдать швартовы? — спросил он первого помощника.

— Готовы отдать швартовы, сэр.

Каван поднял правую руку и взглянул вперед, вдоль корпуса лодки. Аллистэр с несколькими матросами стояли на носу, лицом к мостику.

— Двадцать градусов право руля! Малый вперед! — скомандовал Шэдде.

Лодка медленно тронулась с места.

— Стоп! Прямо руль! — последовала новая команда. — Отдать концы.

Каван повторил приказ. Один из моряков сбросил трос, другие быстро его выбрали.

— Малый вперед! Пятнадцать градусов право руля!

Корабль вздрогнул, и нос начал медленно уваливаться вправо. После выхода в Штроммен командир застопорил машины, выправил курс, после чего снова скомандовал:

— Малый — вперед!

Набирая скорость, лодка проходила мимо кораблей, стоявших у причалов в Штадсагартене. Слева по борту впереди «Возмездия» появился небольшой прогулочный пароходик, направляющийся в порт. Пассажиры столпились у борта, с любопытством разглядывая огромный подводный корабль.

Посматривая на пароход, Шэдде не замечал, что нос «Возмездия» медленно, почти неуловимо поворачивается влево. Первым это увидел Саймингтон. Едва выслушав его, Шэдде бросился к переговорной трубке и приказал:

— Двадцать градусов право руля!

Рулевой немедленно повторил приказ, однако нос лодки продолжал разворачиваться к шведскому пароходу.

— Прямо руль! Право на борт! — последовали новые команды.

Из переговорной трубки послышался тревожный доклад рулевого:

— Корабль не слушается руля, сэр! Нет давления!

Капитан шведского пароходика дал тревожный гудок, предупреждая, что он отворачивает вправо. Шэдде вздрогнул. Если бы швед догадался отвернуть влево, все могло бы обойтись благополучно.

— Полный назад! — скомандовал он в трубку и крикнул Кавану: — Задраить люки! Живо!

Но было уже поздно: корма шведа и нос подводной лодки неумолимо сближались. Саймингтон услышал испуганные крики пассажиров, скрежет металла о металл. Нос «Возмездия» ударил в корму пароходика и царапнул его по борту. К счастью, удар оказался скользящим, и это значительно ослабило его силу. Через несколько секунд пароходик разошелся с лодкой. Саймингтон хорошо запомнил фигуру шведского капитана, который стоял на мостике, грозил кулаком и что-то кричал.

Между тем Каван быстро спустился из: боевой рубки в центральный пост, закрывая за собой люки, подбежал к микрофону корабельной радиосети и крикнул:

— Всем по местам! Задраить водонепроницаемые переборки!

По переговорной трубке он связался с машинным отделением и приказал Рису Эвансу немедленно послать одного из механиков в рулевое отделение узнать, что произошло. Вскоре Эванс доложил, что обнаружено заклинение головки румпеля и что телемоторная система, приводящая в движение рулевое устройство, видимо, отказала. Причина была еще неясна, но уже сейчас не вызывало сомнений, что в одном из цилиндров упало давление.

Шэдде по радио доложил начальнику, порта о столкновении, и вскоре на место, происшествия прибыло, два буксира. Один из них потащил пароходик по каналу в Нибровикен. Шэдде в мегафон отказался от услуг второго и блеснул подлинным искусством кораблевождения, мастерски подведя «Возмездие» к бочке, к которой лодка была пришвартована до этого.

Мрачный и бледный, едва, сдерживая бушевавшую в нем ярость, Шэдде стоял на мостике. Саймингтон понимал, что его трясущиеся руки, стиснутые зубы и вздувшиеся на висках жилы говорят о неотвратимо надвигающейся грозе.

Сразу же после швартовки Шэдде обратился к шведскому военно-морскому командованию с просьбой предоставить ему катер, водолазов и специалистов для тщательного обследования; подводной части «Возмездия». Аллистэра он отправил на берег с приказом доложить о случившемся военно-морскому атташе. Командующему подводными силами он радировал о задержке и о том, что вскоре предоставит дополнительную информацию. Копия этой радиограммы была направлена командиру лодки «Массив».

Только после этого Шэдде спустился в каюту, жестом отчаяния швырнул фуражку на койку и вызвал Кавана. Тот немедленно явился. Засунув руки в карманы и дымя сигаретой, Шэдде гневно расхаживал взад и вперед по каюте. Он сердито посмотрел на первого помощника, из-под мохнатых черных бровей и отрывистыми, рублеными фразами распорядился:

— Увольнений на берег не будет… Удвоить число часовых на корме и на носу… Скоро прибудут шведские водолазы и специалисты… Всякую другую связь с берегом запрещаю.

Шэдде вызвал главного механика и в ожидании снова принялся расхаживать по каюте. В дверь постучали, и вошел Эванс.

— Слушаю вас, сэр.

Шэдде продолжал ходить по каюте, и офицеры видели, как у него на скулах перекатываются желваки. Наконец он остановился.

— Доложите, что там у вас произошло с этим проклятым рулевым механизмом? — крикнул он. В его голосе одновременно слышались и упрек и отчаяние.

— Полагаю, сэр, причиной следует считать какие-то неполадки в гидросистеме, — сухо ответил валлиец, обиженный грубым тоном командира.

— Неполадки, неполадки! — заревел Шэдде. — Вы и сейчас не решаетесь называть вещи своими именами. До вас доходит, что лодка могла затонуть?

— Мы производим тщательный осмотр, сэр, и через некоторое время сможем точно доложить вам…

— Кто вам разрешил производить осмотр? Немедленно прекратить! Нужно проводить его по всей форме, как положено. Я сегодня же назначу официальное расследование о причинах неисправности, но предварительно должен повидать нашего военно-морского атташе. Сейчас же удалите всех из рулевого отделения и закройте его на замок. Немедленно! Вы понимаете, наконец, что произошло? Диверсия! Диверсия, вот что! Нечто подобное я и ожидал.

Он умолк и погрузился в свои мысли, но быстро встряхнулся и сердито взглянул на офицеров.

— Чего же вы ждете? Вы слышали приказ? Выполняйте.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Столкновение задержало «Возмездие» в Стокгольме на трое суток.

Повреждение в подводной части корабля оказалось незначительным: в одном месте корпуса, недалеко от носа, вдавился стальной лист и разошелся шов, что привело к образованию течи в носовом торпедном отсеке. Лодку пришлось поставить в сухой док, и шведские мастера, работая в три смены, произвели необходимый ремонт.

Много времени ушло на представление необходимых документов портовым властям, на донесение командующему подводными силами, на опросы и допросы. По возвращении в Портсмут должна была приступить к работе следственная комиссия. Шэдде настоял на проведении самого тщательного предварительного расследования о причинах неисправности рулевого управления. Оно началось вечером того же дня и происходило в кают-компании под председательством Шэдде.

До начала расследования Шэдде отправился в рулевое отделение и тщательно осмотрел его, чтобы освежить в памяти все детали телемоторной системы управления и рулевого устройства. Да, румпельная головка действительно заклинилась, и стальная палуба была покрыта липкой смесью воды и глицерина, вытекших из гидросистемы. Несомненно, утечка произошла где-то здесь, поэтому-то и упало давление. Однако многое другое, думал Шэдде, так просто не объяснишь. Например, почему произошла утечка и кто в этом виноват.

Осматривая рулевое отделение, Шэдде испытал некоторое облегчение при мысли, что он все же послал соответствующую радиограмму командующему подводными силами, несмотря на совет военно-морского атташе Бартона подождать до возвращения «Возмездия» в Портсмут.

— Вы будете там через восемь дней, и к тому времени многое прояснится. Что, к примеру, случилось с рулевым управлением и все такое…

— Положим, это станет мне известно уже сегодня к вечеру. Я хочу, чтобы начальник разведывательного управления адмиралтейства немедленно, по горячим следам прислал сюда своего человека. Можете не сомневаться, Бартон, мы имеем дело с диверсией.

— Откуда такая уверенность, старина?

— Вы что, из тех, кто утверждает, что будто у нас ничего подобного произойти не может? А вам известно, что после того, как я ввел «Возмездие» в строй, такие «инциденты» происходили не однажды?

— Что вы хотите сказать?

— Да то, что это уже третья попытка! Первая была предпринята, как только мы закончили освоение лодки. Мы вернулись в порт с серьезными неполадками в главных турбинах. В моторах были обнаружены стальные пластины. Следственная комиссия заседала трое суток и приняла глубокомысленное решение: возможность диверсии не исключается, однако маловероятна.

— Какое же объяснение дала комиссия?

— Вы же знаете, что обычно говорится в таких случаях. При сборке турбин на заводе кто-то из рабочих оставил эти пластины по халатности, и так далее, и тому подобное.

— Ну а вторая попытка?

— Вторая попытка была предпринята спустя несколько месяцев в Куинсферри. Произошел взрыв пара в парогенераторе. Как выяснилось, кто-то вставил комок льняных очесов в пусковой паропровод, причем, несомненно, это сделал человек, хорошо разбирающийся в конструкции нашей атомной силовой установки. Снова следственная комиссия, и снова то же ничего не говорящее заключение: «Результат халатности со стороны неизвестных лиц или лица…» — Шэдде задумался, потом, словно спохватившись, устало провел рукой по лицу и спросил: — Так о чем я говорил?

— О выводах следственной комиссии.

— Да, да… Вместе с тем комиссия не исключила возможность «неумышленного вредительства». Неумышленное вредительство, черт бы их побрал! Зачем толкаться вокруг да около, почему не назвать вещи своими именами и прямо не сказать, что речь идет о диверсии? И в Портсмуте совершена диверсия, и в Куинсферри, и здесь, в Стокгольме! Вот почему я посылаю телеграмму командующему подводными силами.

Бартон пожал плечами.

— Лодка ваша, Шэдде, — проговорил он. — И проблема ваша. Поступайте, как находите нужным.

По соображениям конспирации Шэдде отправил шифровку через посольство — никто из экипажа «Возмездия» до поры до времени не должен был ничего знать. Этой радиограммой, составленной в самых решительных выражениях, Шэдде хотел убедить командование в необходимости быстрых действий. Он утверждал, что у него есть веские причины подозревать диверсию, и просил командующего договориться с начальником морского разведывательного управления о немедленной присылке следователя. При этом Шэдде настаивал, чтобы следователь прибыл на лодку под видом какого-нибудь специалиста и вместе с экипажем совершил переход в Портсмут, что даст ему возможность и время провести негласное расследование. Депешу он закончил так: «Если моя просьба не будет удовлетворена, я снимаю с себя всякую ответственность за дальнейшее».

Военно-морской атташе прочитал телеграмму и укоризненно покачал головой.

— Очень неумно, Шэдде, очень. Вы прямо-таки напрашиваетесь на неприятности. Начальство не любит угроз.

— Я напрашиваюсь на неприятности? У меня их и так тьма-тьмущая. Одной больше, одной меньше… Я не изменю ни слова, мой друг. В двух предыдущих случаях, когда я докладывал, что совершены диверсии, мне в ответ лишь вежливо улыбались. Пусть теперь поломают голову. Я знаю командующего лично, и он меня знает. Он поймет, что я не стал бы так остро ставить вопрос, если бы не имел на то достаточных оснований.

Заканчивая осмотр рулевого отделения, Шэдде сделал интересную находку. За трубами он обнаружил кусок перепачканного в масле серого шелка, размером примерно с мужской носовой платок. Три кромки были вырезаны ножницами, четвертая словно от чего-то оторвана. Вынув лоскут из-за трубы, Шэдде развернул его. Из материи что-то выпало и со звоном покатилось по стальной палубе. Это оказалась медная контргайка около дюйма в диаметре и примерно полдюйма толщиной. Глаза Шэдде возбужденно блестели, когда он, завернув находку в тот же кусок шелка, сунул ее в карман. Чутье подсказывало ему, что он не только нашел нечто весьма важное, но и что он должен пока молчать об этом.

Заперев за собой дверь, Шэдде вернулся в центральный пост.

— Кайль нашелся, сэр, — доложил Каван. — Он в полицейском участке в Вартахемнене. В семнадцать ноль-ноль я отправлю за ним старшину Фэрелла с патрулем.

За последнее время произошло столько событий, что Шэдде совсем забыл о Кайле. Теперь при упоминании этого имени у него мелькнула мысль о возможной причастности Кайля к аварии. Почему он не подумал об этом раньше? Возможно, Кайль отстал не случайно, а пытался дезертировать? Если он знал, что рулевое устройство лодки может отказать, тем более во время такого трудного перехода, как в Сандхамн, дезертирство было для него единственным спасением. Однако вслух Шэдде только произнес:

— Да? Посадите его в карцер. Под охрану.

— В карцер, сэр? Под охрану? — сомневаясь, правильно ли он расслышал, переспросил первый помощник.

— Да, в карцер! Под охрану! — отрезал Шэдде, он терпеть не мог, когда его приказы вызывали сомнение. Он повернулся и направился в свою каюту.

Каван проводил его взглядом. Ну и человек! Посадить моряка в карцер под охрану только за то, что он выпил лишку и случайно отстал? Что же будет дальше? Видимо, столкновение со шведским пароходиком взбудоражило командира больше, чем можно было предполагать.

Следствие о причинах неисправности рулевого устройства началось в 17.45 в кают-компании. Миллер и Таргет были удалены из буфетной, а водонепроницаемая дверь в отсек центрального поста наглухо задраена. Председательствовал Шэдде. По обе стороны от него сели первый помощник Каван, Рис Эванс, инженер-капитан-лейтенант радиолокационной службы, Госс, командир артиллерийской боевой части лейтенант Уэдди, командир минно-торпедной части лейтенант Аллистэр и штурман лейтенант Саймингтон; помощник главмеха инженер-лейтенант Масгров вел протокол.

В течение полутора часов Шэдде допрашивал и расспрашивал всех, кто мог пролить какой-нибудь свет на то, что произошло. Рулевой доложил, что еще в 13.45, то есть перед отдачей швартовых, рулевое устройство действовало безотказно. Саймингтон (он находился в то время на мостике) подтвердил показания рулевого. Руль был положен право на борт, затем лево на борт, причем никаких отклонений в работе механизмов не наблюдалось.

Затем был вызван главстаршина Шепард. Он доложил, как выполнял свои обязанности по поддержанию в порядке рулевого устройства и телемоторной системы. Выяснилось, что только за день до отхода он вместе с двумя механиками производил текущий ремонт и осмотр систем, и они действовали безотказно. Когда главмех, рассказывал далее Шепард, сразу же после столкновения послал его узнать, что произошло, он обнаружил, что головка румпеля заклинилась, а палуба в рулевом отделении залита жидкостью из гидросистемы. После этого главмех вторично послал его в рулевое отделение с рабочей группой, но не успели они приступить к делу, как их отозвали и велели запереть дверь. Шепард выполнил приказ и отдал ключ лейтенанту Масгрову.

— Но к этому времени, — добавил Шепард, — мы уже поняли, что именно произошло, сэр. Из телемоторной системы через спусковой клапан левого цилиндра вытекла гидросмесь.

Шэдде, впервые услыхавший об этом, нахмурился.

— Почему не доложили мне? — резко спросил он.

— Меня никто не спрашивал, сэр, — обиженно ответил Шепард. — Мне лишь приказали увести людей из рулевого отделения и запереть его. Это было в шестнадцать ноль-ноль, а потом я получил распоряжение явиться сюда в семнадцать тридцать, что и выполнил. — Он укоризненно взглянул на Шэдде.

— Следовательно, смесь вытекла через спускной клапан? — более спокойно спросил Шэдде. — Но как это могло произойти?

— Выпала пробка, сэр. Мы нашли ее тут же, на палубе, где она упала.

— Упала?! — насмешливо переспросил Шэдде. — Откуда вам известно, что она упала?

— Должна была упасть, если лежала там.

— Почему бы это пробка вдруг упала? — делая ударение на последнем слове, обратился Шэдде к главмеху.

— Это новость для меня, сэр, — Эванс покачал головой. — Я впервые об этом слышу.

— Но как же все-таки, по-вашему, могла выпасть пробка? — тем же насмешливым тоном спросил Шэдде Шепарда.

— Чего не знаю, того не знаю, сэр, — Шепард покачал головой. — Сама-то она никак не могла выпасть. Это невозможно.

— Да?! Наконец-то мы заговорили по-деловому. Может, вы объясните нам, почему это невозможно?

— Пробка удерживается контргайкой, и пока она на месте, пробка выпасть не может.

— Но на этот раз невозможное все же произошло?

— Понимаете, сэр, тут что-то странное. Проверяя по распоряжению главмеха, почему отказало рулевое устройство, мы не нашли контргайки.

— А может, ее и раньше там не было?

— Что вы, сэр, была!

— Откуда вам известно?

— Она была на месте вчера, когда мы производили текущий ремонт.

— Вы уверены?

— Вполне, сэр. Мы вынимали пробку и осушали цилиндры, а потом я сам поставил пробку на место.

— Как вы это докажете?

— При этом присутствовал механик Финней. Я поставил пробку на место, и он затянул ее контргайкой.

Тут же вызванный Финней подтвердил слова Шепарда.

— Я затянул ее ключом до отказа, сэр, — добавил он. — Сама она развинтиться не могла. Это можно было сделать только при помощи ключа.

— И последний вопрос, Шепард, — продолжал Шэдде после того, как многозначительно и победоносно оглядел своих офицеров, — вы еще не сказали нам, кто входил в вашу рабочую группу вчера во время ремонта и сегодня во время осмотра.

— Вчера я, Финней и Кайль, а сегодня я, Финней и Стокс. Я, конечно, снова взял бы Кайля, но он в самовольной отлучке.

— Это мне известно, — сухо заметал Шэдде.

Фэррел явился в полицейский участок в Вартахемнене с патрулем из четырех матросов и нашел там усталого, грязного и небритого Кайля. Солидная шишка на правом виске была залеплена пластырем, на форменке виднелись пятна крови.

Старшина Фэррел, коренастый моряк с птичьим лицом, взглянул на Кайля и неодобрительно покачал головой.

— Это так-то ты представляешь королевский флот за границей? — с усмешкой заметил он.

На лице Кайля появилось скучающее выражение, он сделал вид, что не слышал Фэррела.

— Кто это тебя угостил?

— Да так, один швед, — зевнул Кайль. Он не испытывал ни малейшего желания продолжать беседу на эту тему, хотя его ни на минуту не оставляла мысль о приключившейся с ним неприятности.

— Напился, конечно, — презрительно фыркнул Фэррел.

— Ничего подобного! — возмутился Кайль. — Меня избили и ограбили, вот что!

— Хорошо, хорошо, мой мальчик! На борту ты все расскажешь вахтенному офицеру. Он-то, может, и поверит тебе, а мне очки не втирай.

Фэррел поблагодарил сержанта шведской полиции, расписался в документе о передаче задержанного и под конвоем доставил Кайля на «Возмездие», где и сдал вахтенному лейтенанту Аллистэру. Кайль рассказал ему свою историю. Аллистэр внес ее в рапорт на имя командира лодки, указав, что Кайль, будучи в самовольной отлучке, отстал от лодки и нарушил дисциплину на берегу. После этого отправил Кайля к врачу.

Первый помощник, докладывая Шэдде о возвращении Кайля, упомянул, что у того рана на голове и что его сейчас осматривает лейтенант медицинской службы О’Ши. Шэдде распорядился прислать к нему врача, как только тот закончит осмотр.

Спустя полчаса О’Ши явился к командиру.

— Вызывали, сэр?

Шэдде сидел в-кресле и читал.

— Да, вызывал. — Он отложил книгу. — Присаживайтесь.

О’Ши неловко опустился на стул. Он чувствовал себя скованно, в памяти еще было свежо воспоминание о вспышке Шэдде в Скансене.

— Насколько мне известно, вы осматривали Кайля, — начал Шэдде, не сводя с врача проницательного взгляда.

— Да, сэр.

— В каком он состоянии?

— Собственно, оснований для беспокойства нет. Кровоподтек на виске, поврежден кожный покров, пришлось наложить швы. Ничего серьезного.

— Он говорил, при каких обстоятельствах это произошло? Может, он нанес себе рану умышленно?

— Возможно, но маловероятно.

— Почему вы так думаете?

— Он рассказал, что с ним случилось.

— Ну и что же он вам рассказал? — сухо, не скрывая разочарования, спросил Шэдде.

— Вчера вечером он напился в баре. Пить начал еще днем и, судя по всему, к вечеру был уже тепленький. Около полуночи сводник познакомил его с проституткой, и она отвела его к себе на квартиру, недалеко от порта. Тут появился «дружок» этой особы и захватил их… «ин флагранто деликато»[10].

— Это что еще за абракадабра, О’Ши? — нахмурился Шэдде. — Вы что, забыли английский язык? У меня нет времени выслушивать ваши словесные выкрутасы.

— Я просто не знаю соответствующего английского выражения, вот и все, — пожал плечами доктор. — Появился «дружок» и стукнул Кайля чем-то тяжелым.

— А причина? — с нескрываемым недоверием спросил Шэдде.

— Грабеж. Они взяли у Кайля часы и бумажник, в котором было около десяти фунтов стерлингов.

— Десять фунтов! А вы не находите, что это многовато для матроса, отправляющегося на берег?

— Он копил деньги на подарок матери.

— Ах, как трогательно! — саркастически усмехнулся Шэдде. — Ну и что же дальше?

— Кайль очнулся в каком-то сарае, основательно избитый. Сарай оказался запертым, он начал барабанить в дверь и кричать. Случайные прохожие выпустили его, и он сейчас же отправился в полицию. Позвольте закурить?

— Курите, курите, — нетерпеливо махнул рукой Шэдде. — Скажите, О’Ши, вы верите ему?

— Да, сэр, верю.

— Вы знаете, что Шепард считает его никудышным матросом?

О’Ши спокойно встретил пронзительный взгляд Шэдде.

— Да, сэр, знаю, но у меня свое мнение на сей счет.

— Почему?

— Я заставил его разговориться, и он много рассказал о себе.

— Например?

— Он из бедной семьи, ненавидит отца, который пьет и порой колотит мать. Кайль очень ее любит. Отец оказывал дурное влияние на Кайля. Его отношение к сыну зависело от количества выпитого: он то баловал его, то терроризировал.

— Как интересно, скажите пожалуйста!

О’Ши не заметил иронии в голосе Шэдде и продолжал:

— Да, да! Вы понимаете, дети всегда испытывают внутреннюю потребность иметь в семье кого-то, перед кем они могли бы преклоняться, чьему примеру следовать. У мальчишек таким богом обычно бывает отец. Но поведение отца Кайля привело к тому, что у его сына не получили должного развития необходимые социальные стимулы, и он, страдая от сознания своей неполноценности, пытается возместить этот недостаток путем…

— Довольно! — грубо прервал Шэдде, он стоял спиной к врачу и что-то регулировал в прикрепленных к переборке часах. — Не понимаю, что вы плетете. — Шэдде с трудом сдерживался. — У меня есть собственное мнение о Кайле. Я не смог бы изложить его так же витиевато и заумно, как вы, зато оно было бы понятнее, хоть я и не изучал психологию в вашем Дублине.

О’Ши только теперь понял, что обозлил Шэдде, и, окончательно растерявшись, пролепетал:

— Сэр, я только пытался объяснить, что за человек этот Кайль. Вот вы сказали, что, по словам Шепарда, Кайль никудышный матрос. Я же хотел выразить ту мысль, что по ряду причин он не всегда в состоянии разобраться, что плохо, а что хорошо. У него не совсем здоровая психика, ему нужно помогать, а не наказывать его.

Шэдде резко повернулся к доктору.

— Вы это серьезно? — спросил он. — Так вот, О’Ши, должен вам сказать, что меня абсолютно не интересует подобная философия. Она совершенно недопустима на корабле. Такие разговоры подрывают и опошляют принципы воинской дисциплины. — Шэдде уселся спиной к О’Ши и принялся что-то писать. — Можете идти, — не оборачиваясь, бросил он.

В течение двух следующих суток Шэдде почти не выходил из каюты, занимаясь какими-то неотложными делами. Офицеры в кают-компании знали, что у него наступил один из тех периодов депрессии, когда лучше не попадаться ему на глаза.

Утром на второй день первый помощник напомнил Шэдде, что Кайль все еще в карцере.

— Знаю, — коротко и, как показалось Кавану, устало ответил Шэдде.

— Вы намерены наложить на него взыскание за нарушение дисциплины?

— Видимо, намерен.

— Вы будете говорить с ним перед тем, как мы выйдем в море?

Шэдде взглянул на Кавана так, словно только что обнаружил его присутствие. Кавану бросились в глаза густые тени вокруг воспаленных век и тупой, отсутствующий взгляд. Первый помощник знал, что Шэдде в тот день получил акт инспектора морского страхового общества о повреждениях, нанесенных шведскому прогулочному пароходику, и что это никак не могло улучшить настроение командира «Возмездия».

— Там будет видно, — все так же вяло отозвался Шэдде. — Я поставлю вас в известность.

Попытки вестового Миллера развеять дурное настроение командира тоже ни к чему не привели. Нет, есть он не хочет. Нет, чай ему подавать не надо… Нет, обедать в кают-компании он не будет… Нет, раскрывать постель не нужно… Зато он усиленно опустошал бутылку с виски. Миллер, служил с Шэдде значительно дольше, чем кто-либо другой на лодке, но и он не понимал, что происходит с командиром в последнее время.

Шифровка Шэдде вызвала у командующего подводными силами недовольство.

— Интересно! — заметил он, обращаясь к начальнику штаба Трэдвеллу, — Он угрожает. Возмутительно! — Командующий покачал головой. — Шэдде прямо-таки помешан на диверсиях. И это столкновение со шведом, я уверен, только подлило масла, в огонь.

Командующий понимал, что он обязан удовлетворить требование Шэдде и командировать к нему следователя. Угрожал Шэдде или не угрожал, отклонить это требование он не мог, не рискуя серьезными неприятностями. К тому же, кто знает, может, Шэдде и прав. И все же шифровка не понравилась командующему прежде всего своим тоном. Она произвела на него какое-то странное впечатление, особенно в сочетании со слухами о неладах между Шэдде и его женой, что тоже не могло нравиться командующему. Столкновение, несомненно, лишь укрепило Шэдде в его подозрениях, но командующий хотел сам ознакомиться со всеми материалами, прежде чем сделать какой-либо вывод. Конечно, дело неприятное, придется срочно перекраивать план оперативного маневрирования оставшимися в строю ракетоносными лодками типа «Громовержец». Две из них должны постоянно находиться в море. Непредвиденная задержка «Возмездия» в Стокгольме означает, что «Устрашению» предстоит раньше назначенного времени отплыть из Лок-Ю и что командиру «Громовержца» необходимо немедленно подготовиться к выходу в плавание и вернуть на борт своих офицеров и матросов, уволенных в отпуск. Все это означало кучу неприятностей и недовольства. Командующий надеялся, что большую часть ответственности, возможно, удастся снять с Шэдде и свалить на капитана шведского парохода. Еще до злополучного столкновения адмиралтейство намечало через некоторое время, дать Шэдде новое назначение, на этот раз на берегу. Командующий мысленно спрашивал себя, не следует ли ему в какой-нибудь форме поторопить начальство с выполнением этого решения.

Мистер Баддингтон прибыл на «Возмездие» незадолго до отхода из Стокгольма. Это был странный, какой-то бесцветный человек в черном костюме и шляпе-котелке, с зонтиком в одной руке, потрепанным кожаным чемоданчиком в другой и с черной, тоже кожаной, сумкой через плечо. На лодке его встретил дежуривший в тот день Уэдди и сразу провел к Шэдде.

Баддингтона уже ждали на «Возмездии». Было известно, что начальник отдела кораблестроения адмиралтейства известил Шэдде, что направляет к нему одного из своих специалистов, работающих над усовершенствованием кораблей типа «Громовержец». На пути «Возмездия» в Портсмут этот специалист должен будет понаблюдать за системой кондиционирования воздуха и за его влажностью.

Военно-морской атташе заранее известил Шэдде, что Кларенс Генри Баддингтон — следователь морского разведывательного управления. Не теряя времени, Шэдде подробно ознакомил Баддингтона с положением дел, изложил факты, которые заставляли его подозревать диверсию и причастность к ней Кайля. Он вручил следователю контргайку и испачканный маслом лоскут серого шелка и высказал соображения по поводу своей находки, о которой, кроме него, а теперь и Баддингтона, никто на лодке не знает.

О том, кем в действительности является Баддингтон и какова цель его прибытия на «Возмездие», Шэдде поставил в известность лишь своего первого помощника Кавана и главмеха Эванса.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Из-за ремонта «Возмездие» смогла выйти в Копенгаген из Стокгольма только на третий день после столкновения, в четырнадцать ноль-ноль.

Высадив лоцмана недалеко от бакена Ривенджгрундет, лодка легла на курс 124 градуса. Вскоре Шэдде послал командующему подводными силами донесение о предстоящем погружении. Лодка погрузилась минут на десять, выровняла дифферент и снова всплыла, затем увеличила скорость до шестнадцати с половиной узлов. В 19.20 лодка легла на курс 210 градусов, что подтверждало намерение ее командира, следуя на юг, пройти ночью в надводном положении между Эландом и Готландом.

Шэдде вновь появился на мостике лишь через пять часов, в 01.16, после того как Саймингтон доложил, что сквозь туман и дождь темной унылой ночи милях в пяти по курсу показались огни маяка Грейт Карлсо.

Сделав несколько раздраженных замечаний Саймингтону, Шэдде вернулся в каюту и лег, но уснуть не мог. Перед ним одно за другим бесконечной чередой проплывали события последних дней: столкновение со шведом; перепачканный маслом клочок серого шелка и поблескивающая медная контргайка; Кайль, отвертывающий эту гайку, а потом торопливо куда-то прячущий ее, завернутую в шелковый лоскут; заклиненная головка румпеля и клейкая масса жидкости из гидросистемы на палубе… Потом в поле его зрения возник командующий подводными силами за чтением его, Шэдде, депеши о столкновении с удручающим перечнем повреждений, составленным агентом страхового общества. Почти тут же перед ним появилось скучное лицо мистера Баддингтона с выражением чересчур уж почтительного внимания (весьма сомнительно, промелькнуло в голове у Шэдде, чтобы он смог что-нибудь обнаружить)…

Картины менялись одна за другой. Вот отвратительная физиономия врача, его глубокомысленная ухмылка, взлохмаченная рыжая шевелюра и торчащие в стороны уши… Шэдде вспомнил утренний разговор, нелепую попытку врача дать «психологический» анализ состояния Кайля. Между тем любому идиоту понятно, где зарыта собака. Как сказал врач? Забияка? Как бы не так! Саботажник, вот кто Кайль. Правда, сейчас развелось видимо-невидимо всяких мудрецов, которые самые простые вещи ухитряются объяснять так заумно, что уши вянут. Убийца теперь уже не убийца, а человек с ущербной психикой, не способный отличить плохое от хорошего. Его, видите ли, надо жалеть, вы должны понимать, что его нужно лечить, а не наказывать. Вот только жертвам этого «больного» никто и ничто уже не поможет…

Но кто это еще так нагло появляется в поле его мысленного зрения — высокий, стройный, элегантный, с презрительной улыбкой? Конечно же, Саймингтон! Шэдде почувствовал, как все в нем напряглось. Такое ощущение всякий раз возникало теперь в Шэдде, стоило ему увидеть Саймингтона, и это начинало серьезно его беспокоить.

Но вот наконец и единственный из всех: старина Рис Эванс, добрый, надежный, преданный, без всяких выкрутасов, первоклассный специалист, строгий командир… А это еще кто? Ну, конечно, его первый помощник — тупой и ограниченный педант. Только о том и заботится, чтобы начальство не подумало о нем плохо. Настоящий болван. Разумеется, он понимает, что я вижу его насквозь, и потому ненавидит меня. А сколько форса на себя напускает! Ему, конечно, известно, что произошло в проливе Ломбок… Воспоминание о той истории, словно стилет, пронзило сознание Шэдде, но мучительным напряжением воли он заставил себя обратиться в мыслях к Госсу, к Уэдди, к Дуайту Галлахеру. Вспомнив об американце, Шэдде гневно поджал губы и чуть не задохнулся от возмущения. Нет, почему, в самом деле, на британских кораблях обязательно должны плавать американские офицеры? Как можно было допустить подобное унижение? Подумать только: американец командует основным оружием английского военного корабля! Это же гнусный политический трюк, изобретенный бандой беспринципных политиканов. Именно они вынудили Англию согласиться на получение шести американских подводных лодок, вооруженных ракетами «Поларис», и выложить по тридцать миллионов фунтов за каждую! Грабеж среди бела дня! И в довершение ко всему эта пощечина — посадить на каждую лодку по американскому офицеру, которому принадлежит последнее слово, открывать или не открывать огонь.

А это кто? Элизабет? Она! Бледная, грустная, какая-то далекая, с немым вопросом во взгляде… Фразу за фразой он восстановил в памяти ее последнее ужасное письмо. Шэдде читал его много раз, знал наизусть, однако сейчас снова и снова вдумывался в каждое слово. Может, он пропустил что-нибудь или не понял?..

От всех этих размышлений у него разболелась голова. Нет, нужно подумать о чем-то другом. Он встал с койки и открыл дверь каюты. Так он мог видеть кают-компанию, за которой находился центральный пост. Шэдде решил сосредоточить внимание на доносившихся оттуда звуках. Доклады на мостик и с мостика, доклады из машинного отделения и отсека управления реактором, доклады операторов гидролокаторов и радиолокационной станции, доклады из ракетного отсека. Доклады, доклады, доклады, будь они прокляты! Зачем все это? Они сведут его с ума… Однако торчать тут, у дверей каюты, бессмысленно, нужно лечь и попытаться уснуть…

Шэдде включил свет над изголовьем и взглянул на часы. Без пяти три. Прошло всего полтора часа, как он ушел с мостика, оставив вместо себя Саймингтона. Шэдде бросил взгляд на контрольные указатели курса и скорости: 236 градусов, двадцать узлов. Нет, он не заснет. Шэдде оделся, повесил на шею бинокль и через кают-компанию прошел в центральный пост. Несколько минут он всматривался в экран радиолокатора, запоминая расстояния и направления проблесков маяков на индикаторе кругового обзора и положение судов, оказавшихся в поле радиолокационной видимости. Каждый поворот антенны делал все более отчетливым отображение далекой береговой линии на экране, и Шэдде сличил его с картой. Потом он подошел к эхолоту и сверил его показания с нанесенными на карту глубинами.

Как обычно в подобных случаях, он ни к кому не обращался и не вступал в разговоры с моряками, несущими вахту в этом отсеке. Затем, поджав губы и по-прежнему не обращая ни на кого внимания, он подошел к трапу, ведущему в рубку, и некоторое время всматривался через люк в ночное небо, качавшееся, казалось, в такт с покачиванием лодки. До него донесся свист ветра и шум моря. Он поднялся на мостик.

Дождь прекратился, однако ветер усилился. Слева за кормой показалась бледная полоска рассвета. Всматриваясь вперед, Шэдде разглядел на мостике расплывчатые очертания людей. Он подошел поближе и остановился рядом с самым высоким из них.

— Это вы, первый?

— Да, сэр.

— Скорость?

— Добрых двадцать узлов, сэр.

— Маяк Хобурга еще виден?

— Уже слабо, сэр. Милях в тринадцати за кормой. Вот, пожалуйста, сэр, — доложил Каван. — Периодичность около пяти секунд.

Шэдде взглянул в направлении только что погасшего, едва различимого проблеска и стал отсчитывать секунды. И действительно, при счете «пять» там, позади, снова появился и тут же исчез слабый проблеск.

Слева впереди, ныряя в гонимых ветром облаках, над самым горизонтами висела луна. Мелкая зыбь катилась по морю; время от времени мостик обдавало водяной пылью.

Кругом виднелось много ходовых огней, и Шэдде принялся рассматривать их в бинокль. На экране радиолокатора он насчитал двенадцать огней, но вскоре обнаружил, только девять. «Наверное, три вышли за радиус видимости», — решил он.

— Довольно оживленное движение в этом районе, — ни к кому не обращаясь, заметил Шэдде.

— Да, сэр, — на всякий случай осторожно отозвался Каван. — В основном каботажные суда.

Шэдде промолчал, продолжая всматриваться в огни, потом коротко ответил:

— Три из них — рыбаки.

— Только что были видны лишь два, а вам удалось увидеть и третьего, — почтительно заметил Каван и поднес бинокль к глазам. — Да, да, теперь и я вижу!

Шэдде почувствовал удовлетворение — он обнаружил ходовых огней больше, чем впередсмотрящие и вахтенный офицер.

— Не хотите ли выпить чашку горячего какао? — предложил Каван.

— Пожалуй, — после некоторого колебания согласился Шэдде.

Вестовой подал чашку какао, и руки Шэдде, озябшие на холодном утреннем воздухе, сразу ощутили приятное тепло.

— В котором часу восход солнца?

— В ноль три двадцать девять, сэр.

— Рановато.

— Да, сэр, но зато длинный день.

Шэдде просунул голову и плечи под защитный козырек над штурманским столом, включил освещение, и, отпивая какао, стал рассматривать на карте маленькие кружки с аккуратно выписанным временем против каждого из них. Кружки и время означали место корабля на тот или иной час. Против собственного желания он вынужден был признать, что его первый помощник вовсе не плохой офицер — внимательный, пунктуальный, знающий свое дело.

Допив какао, Шэдде выключил фонарик и подошел к краю мостика, выходившему на корму. Серые тона раннего утра стали сменяться розовыми, и вместе с разгорающимся рассветом улучшилось настроение Шэдде. Не то наступление дня, не то горячее какао породили у него ощущение благополучия, а утренняя свежесть помогла на время забыть о тревоге и озабоченности, охвативших его ночью. Сейчас его окружало то, что он понимал и знал, — ничего двуличного, ничего дурного. Он вернулся на носовую часть мостика, взглянул вниз, на блестевший от воды корпус лодки и, повернувшись спиной к ветру, прислонился к ограждению. На фоне розовато-серых облаков четко вырисовывались перископ и антенна радиорубки. Над Шэдде, неустанно ведя поиск, вращалась антенна радиолокатора; снизу доносились приглушенный гул турбин и равномерные удары волн о борта корабля.

— Хотите закурить, первый? — спросил он и достал портсигар.

— С удовольствием, сэр.

Некоторое время они молча курили.

— Какой смысл обладать подобным чудовищем и не иметь возможности применить его на деле? — прервал молчание Шэдде.

— Вы имеете в виду наш корабль?

— Да.

— Но разве ничего не значит сам факт, что подобные корабли у нас есть? Ведь они же представляют собой… как это называется… да, средство устрашения. Вы, если я правильно понял, недовольны тем, что это средство устрашения пока не приводится в действие? А я хочу верить, что и необходимости в этом никогда не возникнет.

— Вот в этом-то и беда! Десятки миллионов фунтов стерлингов, выброшенных на ветер, изумительные приборы и механизмы, высококвалифицированные специалисты… А люди, подобно вам, считают, что никогда не возникнет надобность привести все это в действие. Вот вы, первый помощник командира корабля, англичанин. Неужели вы не предпочитаете умереть стоя вместо того, чтобы жить на коленях? Влачить существование под пятой этих… — Шэдде кивнул подбородком в сторону востока. Сначала этот жест озадачил Кавана, но он тут же сообразил, что командир имеет в виду Советский Союз.

Шэдде помолчал, потом, не ожидая ответа Кавана, заговорил о своем «ровере» и о путешествии на нем по Франции, которое он хотел совершить во время очередного отпуска. Этот автомобиль был предметом оживленных пересудов в кают-компании. Офицеры хорошо знали, что Шэдде жил лишь на жалованье, однако с некоторых пор у него, видимо, появились какие-то дополнительные источники дохода, поскольку он приобрел хотя и не новый, но еще вполне приличный «ровер».

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда Шэдде наконец ушел с мостика.

Баддингтон, как обычно, поднялся рано. Вскоре после семи он захлопнул книгу, которую читал, и направился в кают-компанию. Он собирался написать письмо жене и отправить его с первой же почтой, а потом пройти на мостик и полюбоваться красками начинающегося дня. Он постоял некоторое время в отсеке центрального поста, всматриваясь в экран радиолокатора. Накануне вечерам лейтенант Саймингтон объяснил ему, как разбираться в показаниях прибора. Баддингтон вновь и вновь подивился тому, с какой четкостью отражаются на экране береговая линия и суда, находящиеся в пределах радиолокационной видимости. Он мысленно похвалил себя за то, что так быстро научился «читать» отражения на экране локатора.

Направляясь в кают-компанию, Баддингтон увидел и услышал нечто такое, что заставило его замереть на месте. У двери в буфетную спиной к нему стояли вестовые Таргет и Миллер. Таргет что-то держал перед собой, а Миллер, вытянув шею, пытался это рассмотреть. До Баддингтона донесся шепот Миллера:

— Лучше минут через десять, в продовольственной кладовой. Здесь нас того и гляди застукают.

Заметив время — 07.08, Баддингтон кашлянул и вошел в кают-компанию. Вестовые отскочили друг от друга и поздоровались с ним. Дасти Миллер быстро спрятал за спину левую руку, но Баддингтон успел заметить, что он держит в ней коричневый пакет. Пятясь, вестовой скрылся в буфетной, и, тихонько насвистывая, принялся что-то прибирать. Баддингтон уселся поудобнее в кресле и погрузился в чтение журнала.

Спустя несколько минут Миллер покинул буфетные и вышел из кают-компании, а вскоре за ним последовал и Таргет. Баддингтон снова взглянул на часы: 07.13. Он продолжал делать вид, что поглощен чтением журнала, но в 07.20 поднялся и прошел в отсек центрального поста. Маленький и неприметный, он носил башмаки на резиновых подошвах и передвигался бесшумно. Затем он спустился на среднюю палубу, где находилась продовольственная кладовая, укрытая сейчас от него стальной стенкой перископного колодца. Баддингтон прокрался по коридору и оказался почти рядом с дверью продовольственной кладовой. Оттуда слышался тихий разговор.

Время было дорого, в любую минуту в коридоре мог появиться кто-нибудь из экипажа. Делая вид, что углублен в чтение объявлений на висевшей тут доске, Баддингтон внимательно прислушивался к доносившимся до него обрывкам разговора. Говорил Таргет, но Баддингтон мог разобрать лишь отдельные фразы, показавшиеся ему довольно-таки странными.

— …ты уверен, Дасти, что здесь никто не найдет?.. Поставь банки сверху… рискованное дело… агенты… двое в Портсмуте… большие деньги за такие негативы…

Потом заговорил Миллер, так же непонятно и неразборчиво:

— …понимаешь, черт возьми… портовая полиция… вечно они суют нос… однако рискнуть все равно стоит… должен же человек как-то жить, не так ли… посмотрим, что можно будет сделать в Копенгагене…

Баддингтон решил, что слышал достаточно, и поспешил покинуть свой пост. Вернувшись в каюту, он сейчас же закрыл дверь на ключ.

В 07.35, когда «Возмездие» находилась в двадцати трех милях южнее Эландского рифа, на мостике появился Шэдде. Лодка по-прежнему шла в надводном положении курсом 205 градусов, на который легла в 06.20. Усилившийся юго-западный ветер вздымал короткие крутые волны, и корабль иногда вздрагивал от их ударов.

Вахту несли Уэдди и Бэгнелл. Вдали, справа по борту, было видно побережье Швеции, тянувшееся на запад, а затем на юг, время от времени их обдавал дождь мелких брызг, долетавших с носа лодки; клеенчатые плащи офицеров тускло отсвечивали в лучах неяркого солнца.

Шэдде побывал в радиорубке, потом в ракетном отсеке, после чего зашел в центральный пост и, не обращаясь к операторам, ознакомился с показаниями радио- и гидролокаторов. Несколько минут, сосредоточенно сдвинув брови, он изучал карту, затем написал на бланках две записки. Одну из них он передал в радиорубку главстаршине радисту Грэйси для немедленной отправки. Радиограмма была адресована командующему подводными силами, и Шэдде докладывал в ней о времени предстоящего погружения и всплытия «Возмездия». Вторую он тщательно сложил вчетверо и стал ждать. Минуты через две, после того как из радиорубки донесся стук передатчика, он передал записку вызванному вестовому, приказал немедленно вручить вахтенному офицеру, а сам снова отправился к радиолокатору.

— От командира, сэр, — доложил вестовой вахтенному офицеру, передавая ему бланк.

«Приказываю произвести погружение по учебной боевой тревоге. Выполняйте», — прочитал Уэдди.

Две секунды потребовалось Уэдди, чтобы подбежать к штурманскому столу, и еще две, чтобы определить, что глубины по курсу следования подводной лодки составляют от ста сорока до двухсот сорока футов. Одной рукой он схватил со стола карты, другой тут же вдвинул его в специальный проем в стенке мостика. Скомандовав: «Очистить мостик!», Уэдди подскочил к переговорной трубке и крикнул: «Погружение! Погружение! Погружение!» Одновременно он нажал кнопку ревуна, пронзительные звуки которого сейчас же послышались во всех отсеках корабля. Экипаж мгновенно занял посты для погружения. Впередсмотрящие, сигнальщик и Бэгнелл кубарем скатились по трапу, за ними последовал и Уэдди, предварительно задвинув переговорную трубку, задраив за собой рубочный люк и с силой заведя скобы. Как только он спустился, сигнальщик проделал то же самое с нижним люком.

Торопливо направляясь на свой пост, сигнальщик налетел на бежавшего навстречу моряка, и тот свалился на сидевшего у горизонтальных рулей старшину.

— Смотри, куда топаешь! — добродушно крикнул старшина.

Лодка погружалась несколько носом вниз, и как только оказалась под водой, покачивание ее прекратилось. Саймингтон и доктор стояли возле штурманского стола; лишь мерный гул турбин нарушал тишину отсека. Аллистэр, как третий помощник командира, находился у главного счетно-решающего прибора управления огнем, куда поступали данные о курсе, скорости и другие. Каван стоял позади рулевых-горизонтальщиков, внимательно следил за показаниями глубины и руководил работой помп, обеспечивающих правильный дифферент.

— Поднять перископ! — послышалась команда Шэдде. Он быстро оглядел горизонт и остановил взгляд на грузовом пароходе милях в двух впереди и справа по борту.

— Опустить перископ! Торпедная атака!

Отдав команду, Шэдде быстро сложил «руки» перископа и отошел в сторону.

— Пятнадцать градусов право руля! Курс два-три-ноль! Шесть узлов!

Рулевой и вахтенный у машинного телеграфа повторили приказ, и гул турбин несколько изменился из-за уменьшения скорости лодки.

— Поднять перископ! — скомандовал Шэдде через несколько минут. — Так держать! Дистанция две тысячи семьсот! Опустить перископ! Цель слева двадцать. Угловой цели — пятнадцать! Дайте элементы движения цели курсом тридцать.

Стоявший позади Шэдде старшина определил пеленги и громко сообщил третьему помощнику. Тот немедленно заложил их в главное счетно-решающее устройство.

— Курс один-восемь-пять, сэр! — через несколько секунд доложил он.

— Курс один-восемь-пять! — приказал Шэдде и, когда рулевой повторил его команду, распорядился: — Приготовить все торпедные аппараты к залпу!.. Средняя глубина? — минуту спустя быстро спросил он.

Аллистэр ждал этого вопроса и без заминки сообщил необходимые данные. Едва Шэдде успел повторить их, как из машинного отделения послышался звонок. Старшина бросился было к телефону, но споткнулся о комингс люка и упал. Кто-то из моряков хихикнул.

— Опустить перископ! Отбой атаки! Затопить быструю! — яростно командовал Шэдде. — Сто футов!

Почти тотчас же послышался пронзительный свист воздуха, вытесняемого из заполняемой водой цистерны, и воздушное давление в центральном посту несколько повысилось.

Шэдде отошел от перископа и обвел взглядом отсек. Его лицо исказилось от гнева. Однако каждый был поглощен своим делом, словно ничего не произошло. Незадачливый старшина уже поднялся и разговаривал по телефону с машинным отделением.

Каван зафиксировал, что лодка погрузилась на глубину сто футов, а Саймингтон отметил на карте, что это произошло в 07.45.

Шэдде, все еще с трудом сдерживая бушевавшую в нем ярость, приказал штурману сообщить ему курс для прохождения между Борнхольмом и побережьем Швеции и увеличил скорость до пятнадцати узлов.

— С наименьшей глубиной в сто пятьдесят футов, — добавил он сквозь сжатые губы. Саймингтон подготовил нужные данные, и Шэдде приказал держаться этого курса. — Всем оставаться на боевых постах, — сухо добавил он. — Каждые пять минут отмечать на карте глубину и место по инерциальной навигационной системе. Немедленно доложить мне, если глубина окажется менее ста пятидесяти футов.

Кавану сразу стало ясно, что Шэдде умышленно усложняет обстановку плавания. Им предстояло и дальше следовать в подводном положении недалеко от берега, на сравнительно небольшой глубине, чем и объяснялись различные предосторожности, предпринимаемые по приказанию Шэдде, который, конечно, отдавал себе отчет, что все это усилит и без того высокое физическое и нервное напряжение каждого члена экипажа.

Рулевой доложил, что лодка уверенно следует по заданному курсу. Взглянув на карту, Шэдде отошел в передний конец отсека и, повернувшись к операторам лицом, некоторое время стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы кителя. Он обвел всех недовольным взглядом и раздраженно объявил:

— Еще некоторое время мы будем оставаться на постах для погружения. Возможно, это поможет кое-кому понять, что мы не на курорте.

С этими словами он вышел из отсека.

После ухода командира Саймингтон в очередной раз нанес на карту место лодки и определил дальнейший курс для прохода между островом Борнхольм и побережьем Швеции с таким расчетом, чтобы корабль находился на глубинах не меньше ста пятидесяти футов. После этого он зашел в радиорубку, где Грейси делал запись в вахтенный журнал радиосвязи.

— Привет, Грэйси!

— С добрым утром, сэр.

— Вам удалось поймать сигнал времени?

— Да, сэр.

— В чем же ошибка?

— Наши часы все еще отстают на шесть секунд, сэр. Вот запись.

Саймингтон взял судовые часы, положил запись в ящичек и с силой задвинул крышку. Потом он осторожно взглянул в отсек центрального поста, чтобы убедиться, не вернулся ли Шэдде. Поставив часы на место, он прислонился к переборке и чуть виновато улыбнулся Грэйси.

— Вы знаете, я должен сообщить вам нечто неприятное.

— Неприятное, сэр? — удивился радист.

— Командир считает, что мы слишком дружны.

— Слишком дружны? Как это понимать?

Саймингтон рассказал Грэйси о разносе, который Шэдде учинил в Скансене Кавану и О’Ши.

— Но что плохого в том, что вы поговорили со Спрингером и со мной?

— Вероятно, дело не столько в этом, сколько в том, что я проявил некоторую бестактность, когда вышел из-за стола и не стал слушать разглагольствований Шэдде.

Грэйси покачал головой.

— Мне бы не хотелось говорить об этом, но, видимо, придется, — хмурясь, заговорил он. — Уже несколько недель наш командир ведет себя более чем странно. Да вот сегодняшний случай. Он вскипел только потому, что кто-то засмеялся над Пурдо, когда тот упал, и приказал всем оставаться на своих постах… С ним что-то происходит, он явно чем-то расстроен… Ну, столкновение со шведом и все такое… А в том, что мы с вами дружим, я не вижу никакого преступления.

— Дело тут, с его точки зрения, серьезнее, — снова смущенно улыбнувшись, ответил Саймингтон. — Нам с вами это кажется невероятным, но наш командир полагает, что мы дружим по другой причине, а фотографией интересуемся лишь для отвода глаз.

— Для отвода глаз? — удивился Грэйси. — Я что-то не совсем понимаю.

Саймингтон рассказал Грэйси все, что ему сообщил Каван о подозрениях Шэдде.

Вернувшись к себе в каюту, Шэдде вызвал вестового.

— Передай первому, что я хочу его видеть.

— Есть, сэр.

Вестовой осторожно закрыл за собой дверь. Он заранее посочувствовал Кавану, увидев, что командир взвинчен до предела.

Шэдде искал что-то в шкафчике, когда в каюту вошел Каван.

— Вызывали, сэр?

— Да. Закройте дверь.

Избегая пристального взгляда Шэдде, Каван смотрел куда-то поверх его головы.

— Отличная работенка, ничего не скажешь, а? — саркастически спросил Шэдде после тягостной паузы. — Прямо как в классической оперетте.

Каван промолчал, понимая, что бесполезно разговаривать с Шэдде, когда он в таком состоянии.

— Мы уже так опустились, что я не могу провести учебную боевую тревогу на корабле без того, чтобы это не рассматривалось как пустая забава, — раздраженно продолжал Шэдде. — Матросня сталкивается друг с другом, старшины, как клоуны, валятся с ног под смех благодарных зрителей, которым все кажется ужасно смешным. Им становится весело при одной мысли, что командир задумал учебную торпедную атаку. Меня только удивляет, как это вы не лопнули от смеха!

Упорное молчание Кавана лишь подливало масла в огонь.

— Вчера я уже говорил, что я думаю о состоянии дисциплины на моем корабле. Теперь вы сами убедились, что я ничуть не преувеличивал. Дисциплина на лодке не просто плоха, ее вообще нет. Как, по-вашему, поведут себя эти, с позволения сказать, моряки, во время настоящей боевой тревоги? Что же вы молчите, первый помощник? Предполагается, что вы тоже командир. Скажите же что-нибудь, не стойте истуканом!

«Он пытается во что бы то ни стало вывести меня из терпения, — думал Каван. — Хочет, чтобы я начал возражать ему, и тогда он припишет мне все, что ему заблагорассудится. Не может быть, чтобы все это только из-за того, что Пурдо поскользнулся и упал, а кто-то рассмеялся. Нет, он нарочно взвинчивает себя для какой-то определенной цели». Побледнев от возмущения и унижения, Каван закусил губу, чтобы сдержаться.

Шэдде принялся метаться из угла в угол. «Вот уж действительно — зверь в клетке», — мелькнуло у Кавана.

— Для срочного погружения, — снова заговорил Шэдде, искоса посматривая на Кавана, — нам потребовалось сорок девять секунд. Сорок девять! Вы когда-нибудь слышали, чтобы современной лодке потребовалось сорок девять секунд на срочное погружение? — Шэдде на минуту остановился перед Каваном. — А шум и болтовня после объявления тревоги? Экипаж вел себя как на базаре. Но и это еще не все. В самый разгар атаки какой-то идиотский смех! Нет, вы только подумайте — в разгар атаки! Боже, и это на корабле, которым командую я! — И он снова забегал по каюте.

Шэдде преувеличивал, и Каван знал это. Погружение было произведено не за сорок девять секунд, а гораздо быстрее, учебная тревога прошла вполне нормально, если не считать того, что падение Пурдо вызвало легкий смешок. Ну и что страшного? Да и вообще не произошло ничего такого, что могло бы хоть в какой-то мере оправдать поведение Шэдде. Однако возражать ему Каван не стал, он лишь сдержанно произнес:

— Хорошо, сэр. Я попытаюсь выяснить, кто смеялся.

— Попытаетесь?! — взорвался Шэдде. — Вы, очевидно, хотели сказать — найдете? Если что-либо похожее повторится еще раз… — Он умолк, словно подыскивая нужные слова, и после некоторой паузы продолжал: — Впредь до моего распоряжения операторы останутся на своих постах и таким образом получат возможность основательно подумать над тем, что служат на боевом корабле, а не играют в бирюльки.

— У вас все, сэр?

— Все. Можете идти.

«Почему этот болван, считающийся моим первым помощником, не смотрит мне в лицо?» — подумал Шэдде. Он круто повернулся и вновь стал расхаживать по каюте.

Из-за большой осадки «Возмездие» не могла подойти к Копенгагену с юга, через Зунд. Шэдде приказал идти в обход, с запада, через пролив Большой Бельт, где курс пролегал на глубинах не менее 125 футов, хотя это и удлиняло маршрут почти на 220 морских миль.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Утром «Возмездие», погрузившись на глубину сто футов и делая двадцать узлов, продолжала держать курс на юго-запад.

В десять часов Шэдде разрешил операторам центрального поста смениться, а остальным членам экипажа приказал нести вахту по расписанию, обычному для плавания в подводном положении.

В десять тридцать Кайль предстал перед командиром.

Несколько раньше Шэдде осведомился у Баддингтона, насколько серьезны данные о соучастии Кайля в попытке совершить диверсию.

— Таких данных у меня нет, сэр, — сухо ответил Баддингтон.

Шэдде нахмурился, но Баддингтон, откашлявшись, продолжал тем же тоном:

— Собственно, что вообще имеется против Кайля? Одни сплетни и намеки. Говорят, что он был одним из трех моряков, ремонтировавших рулевое управление накануне дня отплытия; говорят (это утверждает Шепард), что он забияка; говорят, что держится он особняком и что его не любят товарищи; говорят, что он якобы кому-то сказал о своем намерении расправиться с Шепардом, который будто бы придирается к нему. Говорят, говорят, говорят…

— Вы совсем недавно на борту, а уже успели узнать так много, — заметил Шэдде, и Баддингтон так и не понял, насмешка это или комплимент. — Но ведь есть и другие данные, и вам следовало бы иметь их в виду. Кайль — механик и имеет свободный доступ в рулевое отделение. В предыдущих случаях все неполадки возникали именно в машинном отделении, где мог бывать Кайль.

— Совершенно верно, — вежливо согласился Баддингтон. — Однако то же самое, сэр, можно сказать еще о сорока-пятидесяти других членах экипажа вашей лодки.

— Кроме того, — пропуская его слова мимо ушей, продолжал Шэдде, — Кайль ушел в самовольную отлучку как раз в то время, когда отказало рулевое управление.

— Но это можно истолковать и как доказательство его непричастности к неполадкам.

— Что вы хотите сказать? — удивленно взглянул к а него Шэдде.

— Пока больше ничего.

— Мне кажется, мистер Баддингтон, — пожал плечами Шэдде, — мне кажется, что вы не правы. Впрочем, поживем — увидим. Но если виновен не Кайль, кого же вы подозреваете?

— Видите ли, сэр, я не детектив, а только следователь разведывательного управления адмиралтейства. Моя задача — наблюдать, собирать, взвешивать и расследовать конкретные факты. Только так и можно решить ту или иную подобную проблему.

— Но вот этой-то проблемы вы пока и не решили.

— Мне, очевидно, следовало сказать: «Только так и можно пытаться решить ту или иную подобную проблему». Кстати, бывает и так, что у меня ничего не получается.

Шэдде поднялся и холодно посмотрел на Баддингтона.

— Меня это вовсе не удивляет. Вы не откажетесь выслушать одно предложение?

— Пожалуйста.

— Найдите владельца лоскута серого шелка, и вы найдете виновного.

— Возможно, возможно… — рассеянно ответил Баддингтон.

Возвратившись в центральный пост, где должен был разбираться поступок Кайля, Шэдде остановился у стола. Позади и сбоку от него стояли его первый помощник, главмех, врач и Аллистэр, несший вахту в тот час, когда Фэррел доставил Кайля на борт.

Боцман привел Кайля.

— Снять головной убор! — приказал он.

Кайль повиновался.

Шэдде искоса бросил взгляд на его бледное, осунувшееся лицо с искоркой вызова, мелькавшей в темных глазах. На виске моряка белел большой кусок пластыря, а кожа с выстриженными чуть выше виска волосами была обильно смазана йодом. Кайль выглядел несчастным и приниженным.

По знаку Шэдде боцман начал громко читать по бумажке выдвинутые против Кайля обвинения. Читал он четко, отрывисто, с частыми паузами, словно стрелял из пулемета короткими очередями:

— Эрнест Кайль, механик первого класса. Обвиняется: первое — в нарушении дисциплины во время стоянки лодки в Стокгольме, где он самовольно оставался на берегу с 24 часов 7-го до 17 часов 35 минут 8 мая, в результате чего отстал от корабля. — Боцман сердито взглянул на Кайля, со свистом втянул воздух и продолжал: — Второе — находясь на берегу, Кайль напился и в состоянии сильного опьянения нарушил нормы поведения. Был арестован шведской полицией, которая передала его начальнику патруля старшине Фэррелу в 17.35 8 мая».

Затем дали показания Аллистэр и Фэррел, а врач О’Ши сообщил о телесных повреждениях, обнаруженных при осмотре Кайля. Шэдде все это время стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы и буравя Кайля злым взглядом.

— Ну, Кайль, что вы можете сказать? — спросил он, когда О’Ши закончил.

Моряк отвел глаза в сторону.

— Я жду, Кайль.

— Бесполезно, сэр. Все равно вы не поверите. Мне вообще никто не верит.

— Я выслушаю вас и сам решу, верить вам или нет. Говорите, я слушаю.

Кайль коротко рассказал, что произошло с ним на берегу, умолчав, однако, о некоторых подробностях своего пребывания в квартире Ингрид. Закончив, он уставился в какую-то воображаемую точку над левым плечом Шэдде. Тот по-прежнему не спускал с Кайля пристального взгляда.

— Кайль, — обратился он к моряку, — почему вы всегда стараетесь остаться на берегу один, почему сторонитесь других членов экипажа? Одинокий моряк на берегу в иностранном порту обычно всегда попадает в какие-нибудь неприятности. Вы не первый год на флоте и сами это знаете.

Кайль молчал, продолжая тупо глазеть в пространство.

Шэдде не стал повторять вопрос, он повернулся к главмеху и спросил:

— Инженер-капитан-лейтенант Эванс, Кайль ваш подчиненный. Что вы можете сказать о нем?

— Он хороший матрос, сэр, — ответил Эванс. — Старательный и надежный.

Шэдде понимающе взглянул на главмеха. «По доброте душевной, — подумал он, — старина Эванс никогда не упустит случая замолвить словечко за своих проштрафившихся людей. Но в Кайле он не разобрался и ничего не понимает». Шэдде перевел взгляд на О’Ши. «Знаю, знаю, что бы ты хотел сказать, костоправ! Его-де надо лечить, а не наказывать!»

Шэдде с трудом отогнал от себя эти мысли и подавил раздражение. Он, командир корабля, не позволит, чтобы на него оказывал влияние какой-то знахарь, нацепивший форму морского офицера! Нельзя допускать, чтобы военно-морская дисциплина подменялась каким-то психологическим вздором. Польза и целесообразность этой дисциплины доказаны вековым опытом. С этой дисциплиной побеждали и Дрейк, и Рэлей, и Нельсон, и их подчиненные. В конце концов, и сам он воспитан на такой дисциплине. Теперь он особенно твердо убежден, что экипажу «Возмездия» нужно побольше дисциплины и поменьше всякой там психологии.

Кайль был в самовольной отлучке и отстал от корабля. Это сам по себе серьезный проступок. А что, если к тому же объяснение Кайля — наглая ложь? Что, если он пытался дезертировать, оказаться на безопасном удалении от «Возмездия», когда откажет рулевое управление? Пусть Баддингтон болтает все что угодно. История весьма подозрительна, от нее дурно пахнет. Сообщение Шепарда заслуживает самого серьезного внимания, ибо Кайля он знает куда лучше, чем успел узнать Баддингтон. Кайль — тип человека, вполне способного на диверсию. По возвращении на базу его нужно обязательно списать на берег, держать такого моряка на борту просто опасно. А пока наказать так, чтобы другим было неповадно.

— Кайль, вы должны взять себя в руки, — обратился он к матросу. — Моряки, не подчиняющиеся военно-морской дисциплине, не имеют права служить на флоте, как и те, кто не умеет вести себя на берегу, особенно за границей. Если вы еще хоть раз нарушите дисциплину, вас ждут серьезные неприятности. Пока же я лишаю вас отпуска на берег в течение двадцати восьми дней.

Нижняя губа Кайля дрогнула. Он знал, что лодка через неделю будет в Портсмуте, но и после этого еще в течение трех недель он не получит увольнительной! А ведь они с матерью собирались вместе провести его очередной отпуск… При мысли о том, что этому не суждено сбыться и как будет огорчена мать, на глазах Кайля навернулись слезы. Но он промолчал.

— Кругом! — скомандовал боцман. — Шагом марш!

Эрни Кайль повернулся и вышел из отсека.

Несколько позже Баддингтон вручил Шэдде для дальнейшей передачи депешу, адресованную начальнику управления морской разведки и написанную его кодом. Шэдде обещал отправить ее сразу же после полудня, как только «Возмездие» поднимется на перископную глубину, чтобы сообщить командующему подводными силами о своем местоположении.

От командира Баддингтон отправился к судовому врачу. О’Ши что-то писал за столиком. При появлении Баддингтона он улыбнулся и отложил ручку.

— Заходите. Вы ко мне как больной или просто так?

— Нет, что вы, какой же я больной?

— Присаживайтесь.

Баддингтон осторожно опустился на краешек стула, сложил руки на коленях и, помаргивая водянистыми глазами, уставился на доктора.

— Вот… Зашел поболтать, — заговорил он, помолчав. — Все остальные либо заняты, либо спят.

— В походе всегда так.

— Нас совсем не качает, это потому, что мы идем под водой, не так ли?

— Именно так. В том-то и преимущество подводной лодки. Погода нам безразлична.

— Да, да… — Баддингтон рассеянно обвел взглядом каюту. — Я слышал, вы весело провели время в Скансене?

— Недурно.

— Мне рассказывали, как вам удалось получить столик, — заметил Баддингтон, рассматривая названия книг на полочке.

— Это когда я обратился к метрдотелю по-русски? — удивленно спросил О’Ши.

— Вот именно. Представляю, как он рассвирепел, когда узнал, что вы англичане.

— Возможно, — засмеялся врач. — Не понимаю, почему он мне поверил. Не так уж хорошо я владею русским.

— А когда-то владели хорошо? — поинтересовался Баддингтон, потирая нос.

О’Ши посмотрел на Баддингтона так, словно впервые его увидел.

— Всех нас в семье научила русскому языку мать — русская по национальности. Она надеялась, что мы когда-нибудь побываем в России и встретимся с ее родственниками.

Баддингтон взглянул на свои башмаки, затем мимо врача на полку с книгами.

— Очень интересно. Когда она уехала из России?

— Она никогда не жила в России. Ее родители — русские эмигранты, и родилась она в Лондоне.

— Она жива?

— Нет. Давным-давно умерла.

Наступило неловкое молчание.

— Как продвигается ваше расследование, мистер Баддингтон? — спустя некоторое время заговорил О’Ши.

— Расследование? — удивился Баддингтон. — Какое?

— О состоянии кондиционирования воздуха.

— Ах да! Должен признаться, продвигается пока довольно-таки медленно. По крупицам накапливаю необходимые данные. Надеюсь, что до Портсмута мне удастся кое-что сделать.

— Сложная это штука — кондиционирование воздуха?

— Очень! — поспешно откликнулся Баддингтон. — Но исключительно интересная.

— Не сомневаюсь, — кивнул О’Ши.

— Спасибо за беседу, доктор, — проговорил Баддингтон, вставая и слабо улыбаясь. — Мне пора идти. Работы по горло.

Вернувшись к себе, Баддингтон достал из шкафа записную книжку и черный кожаный ящичек и вынул из него несколько термометров и гигрометров. «Надо потренироваться с этими приборами», — подумал он, сделал несколько проб температуры и влажности воздуха и занес их в записную книжку. Ее бывший владелец, несомненно, был человеком старательным — книжка была заполнена формулами, техническими заметками и зарисовками, выполненными с большой тщательностью. В течение следующего получаса Баддингтон расставил термометры и гигрометры в различных помещениях лодки и, в частности, в матросских кубриках и в реакторном отсеке. Потом он отправился в ракетный отсек, измерил там температуру и влажность и аккуратно занес эти данные в книжку. Перед тем как покинуть отсек, он вынул из черного ящичка два прибора и прикрепил их к переборке взамен тех, что повесил здесь раньше. После этого он зашел к Шэдде, сказал, что хотел бы побывать в продовольственной кладовой, и спросил, где может взять ключ от нее. Важно, добавил он, чтобы никто не знал о его намерении. На вопрос Шэдде, что ему нужно в кладовой, Баддингтон заявил, что возможно, ему удастся там кое-что отыскать. Разумеется, он замерит в кладовой температуру и влажность, но пока ему не хотелось бы ничего объяснять. Шэдде не стал настаивать и через некоторое время передал ему нужный ключ.

Вскоре после полудня Шэдде пригласил к себе главмеха поболтать за рюмкой шерри. Формальным поводом для приглашения послужила необходимость обсудить вопросы, связанные с предстоящим ремонтом лодки в Портсмуте, на самом же деле Шэдде переживал очередной приступ мрачной меланхолии и нуждался в обществе, а из одиннадцати офицеров корабля только Риса Эванса считал достойным своей дружбы.

Они обсудили некоторые детали будущего ремонта, потом Шэдде с возмущением заговорил о том, что произошло на центральном посту утром, во время учебной торпедной атаки.

— Вы знаете, все это очень серьезно. С дисциплиной у нас из рук вон плохо.

— Не так уж плохо, как вам кажется, сэр, — возразил Эванс. — Вы слишком нервничаете последнее время. Вам бы следовало хорошенько отдохнуть.

Шэдде нахмурился.

— А я говорю — плохо! — внезапно крикнул он. — Очень плохо! Я нисколько не преувеличиваю. И прежде всего потому, что большая часть офицеров лодки — новички.

— Ну и что? Послужат, поднатореют, будут не хуже остальных справляться со своими обязанностями.

— Сомневаюсь. Возьмите сегодняшнее занятие. Полнейший провал!

— Вы серьезно?

— Вполне серьезно. — Шэдде устало откинулся на спинку стула. — Вся беда в том, что мы слишком давно не воевали и теперь не в наших силах вдолбить людям, что к делу надо относиться серьезно. Всякую учебу, все учебные тревоги они рассматривают как пустые затеи.

С неприятным удивлением Рис Эванс обнаружил, что у Шэдде начали седеть виски. Он встречался с ним по несколько раз в день, но только сейчас это заметил.

— Да, да! Как придуманные мною забавы, — горячился Шэдде. — Никто из них и мысли не допускает, что им придется воевать всерьез.

— Меня это вовсе не удивляет, — заметил Эванс, рассматривая на свет вино в рюмке, как обычно делал Шэдде.

— Вот видите, даже вы не хотите относиться к этому со всей серьезностью, — с упреком сказал Шэдде.

— Это очень трудно.

— Знаю. В том-то и состоит опасность. Не далее как сегодня утром первый помощник заявил на мостике о своем неверии в то, что когда-нибудь возникнет необходимость использовать «Возмездие» в настоящем деле. И это говорит офицер, первый помощник командира боевого корабля! Вы понимаете теперь, что я имею в виду? Вы понимаете, насколько это опасно? Мы же идем к новому Пирл-Харбору! А эти люди убеждены, что ничего подобного у нас произойти не может. — Шэдде отставил рюмку, оперся руками о колени, ссутулился и пристально посмотрел на Эванса. — Вы знаете, о чем я думаю?

— О чем же?

— О том, что совершенно неожиданно наступит день, когда наш корабль по-настоящему покажет, какую силу он представляет, — торжественно заявил Шэдде с такой убежденностью, что Рис Эванс даже несколько растерялся.

— Меня бы это… меня бы это крайне удивило, — запинаясь, ответил он.

— Да, да, такой день наступит, — не обращая внимания на ответ Эванса и все так же в упор глядя на него, продолжал Шэдде. — И знаете, что волнует меня?

— Что это будет последний день нашей планеты?

— Вовсе нет, — раздраженно отмахнулся Шэдде. — Я боюсь, что именно тогда, когда придет время действовать, среди экипажа начнутся дискуссии и болтовня… если мы заранее не укрепим дисциплину и порядок. Не забывайте, что не меньше половины экипажа выступает за запрет атомного оружия.

Смущенный Эванс молчал.

Шэдде еще больше нахмурился.

— Да. И врач примется объяснять, что все они очень милые люди, но не всегда в состоянии определить, что хорошо, а что плохо, и что их нужно не наказывать, а благодарить и помогать им.

— Вы, конечно, шутите, сэр, — натянуто улыбнулся Эванс.

— Какие шутки! — воскликнул Шэдде. — Тут уж не до шуток!

Угрюмый, замкнутый Шэдде погрузился в свои думы. Спустя некоторое время Эванс решил заговорить на другую тему.

— После прихода в Портсмут вы намерены взять отпуск, сэр? — спросил он.

— Вероятно, — буркнул Шэдде.

— И, как собирались, отправитесь с женой на машине по Франции?

Шэдде встал и долго возился у полки, переставляя с места на место книги.

— Не думаю, — наконец отозвался он.

— Решили изменить свои планы, сэр?

— У меня нет никаких планов.

— Но вы же сами говорили мне об этом?

К удивлению Эванса, Шэдде резко повернулся к нему и гневно крикнул:

— Черт возьми, не суйте нос в мои личные дела! — Однако он тут же взял себя в руки: — Извините, пожалуйста, но у меня, возможно, скоро не будет жены.

— Она больна? — озабоченно спросил инженер.

— Нет, насколько мне известно, она совершенно здорова, но хочет уйти от меня… Ну а сейчас я должен заняться работой. Вы свободны.

— Слушаюсь, сэр, — все больше удивляясь, ответил Эванс.

Тем временем Баддингтон в тиши своей каюты просматривал личные карточки некоторых членов экипажа «Возмездия». Сделав кое-какие заметки в блокноте, он отложил дела в сторону и принялся внимательно рассматривать клочок серого шелка.

Как только по судовому радио пробило семь склянок, Баддингтон запер в ящик стола карточки и шелк, тяжело вздохнул и вновь взялся за изучение справочника по кондиционированию воздуха. Он даже покраснел, вспомнив, как утром, обсуждая со Спрингером и Шепардом какой-то дефект в воздухопроводе, не смог ответить на самый простой вопрос и как оба они пытались скрыть свое удивление. Надо было обезопасить себя от повторения подобных казусов.

Вскоре после полудня лодка всплыла недалеко от мыса Акон. Шэдде тотчас отправил в адмиралтейство телеграмму о всплытии, адресовав ее одновременно командиру «Массива» в Гетеборг. По его приказанию лодка легла на курс 262 градуса, развив скорость в восемнадцать узлов.

Во второй половине дня юго-западный ветер несколько изменил направление и перешел в западный, небо заволокли тучи, порывами налетал дождь и видимость ухудшилась. Волнение на море доходило до десяти баллов, и вахтенные на мостике вскоре промокли до нитки. В тринадцать ноль-ноль Шэдде распорядился снизить скорость до двенадцати узлов, и люди с облегчением вздохнули.

После ленча Шэдде, не раздеваясь, лег на койку и впервые за последние дни забылся глубоким сном. Вскоре его разбудили какие-то непонятные звуки. Некоторое время он лежал неподвижно, пытаясь понять, что происходит. Часы показывали десять минут четвертого, значит, прошло около часа, как он ушел с мостика. Шэдде протер глаза, взглянул на указатели курса и скорости и снова уловил те же звуки. Ему пришлось долго вслушиваться, прежде чем он наконец все понял. Откуда-то, словно издалека, доносилось приглушенное завывание джаза и хрипловатый голос певицы, тянувшей какую-то песенку… Так вот что его разбудило! Он еще не совсем проснулся, и у него мелькнула мысль, что на корабле происходит вечеринка с участием женщин, но качка тут же напомнила ему, что лодка по-прежнему находится в море.

Он снова прислушался. Теперь пел мужчина. Только сейчас Шэдде сообразил, что музыка и пение доносятся из кают-компании, и с трудом сдержал гнев. Он категорически запретил включать проигрыватель во время плавания, делая иногда исключение лишь для «собачьих вахт». Все офицеры «Возмездия» прекрасно это знали. Несомненно, знал и тот, кто включил проигрыватель, — недаром он приглушил громкость.

Шэдде подбежал к двери и приоткрыл ее. Однако в кают-компании оказался лишь О’Ши, мирно дремавший в мягком кресле. Радиола молчала. Все больше и больше распаляясь, Шэдде вызвал вестового, приказал ему найти виновника шума и немедленно прислать к нему.

Спустя несколько минут в дверь каюты Шэдде послышался стук и вошел Дуайт Галлахер.

— Вызывали меня, сэр?

— Это вы устроили концерт на лодке?

— Вы хотите знать, я ли включил проигрыватель? Да, я. Приобрел в Стокгольме небольшую вещицу на полупроводниках и вот решил опробовать. Извините, если потревожил.

— Знаете что, Галлахер, — холодно заговорил Шэдде. — Вы уже два месяца плаваете на моем корабле. Пора бы вам знать, в каких редких случаях я разрешаю включать музыку. На британском королевском флоте принято соблюдать дисциплину, хотя, видимо, на американском это считается не обязательным. Можете идти! — Он сердитым жестом руки выпроводил американца и с силой закрыл за ним дверь.

Еще долго Шэдде пытался успокоиться и уснуть, но безуспешно. Провалявшись некоторое время на койке, он уселся за письмо Элизабет, но после нескольких неудачных попыток написать что-нибудь связное отказался от своего намерения и минут десять сидел за столом, закрыв лицо руками. Потом он вызвал к себе главстаршину-радиста.

— Входите, Грэйси. Закройте за собой дверь и садитесь.

Грэйси удивился. Ему и раньше приходилось бывать в каюте командира, но Шэдде впервые приглашал его сесть. Получив приказание явиться к Шэдде, он решил, что тот вызывает его для допроса об отношениях с Саймингтоном.

Шэдде некоторое время молчал, искоса поглядывая на радиста.

— Грэйси, мне нужна ваша помощь, — проговорил он после паузы.

— Помощь, сэр? — Радист не верил своим ушам.

— Я очень обеспокоен, Грэйси. Меня тревожит крайне низкая боеготовность экипажа.

— Чего же именно нам недостает, сэр?

— Многого, — угрюмо ответил Шэдде. — Очень многого. Взять, к примеру, утреннюю учебную тревогу. Вся беда в том, что мы уже давно живем и плаваем в мирных условиях. Мы ограничиваемся всякими там учениями, и команда хорошо это знает. Знает и относится к ним как к детской игре. Никто и мысли не допускает, что «Возмездию» когда-нибудь доведется участвовать в настоящем деле. — Он пожал плечами. — Вот и результат: личный состав распустился, и это чревато весьма опасными последствиями.

Грэйси молчал, силясь понять, к чему клонит Шэдде.

— Но как я могу помочь вам, сэр? — наконец осмелился спросить он.

Шэдде улыбнулся. Это была мимолетная, какая-то неживая улыбка.

— Видите ли, у меня есть один план, потому-то я и вызвал вас. Экипаж нужно как следует встряхнуть, поэтому мы сделаем вид, что происходит нечто настоящее. Совершенно неожиданно мы поставим людей перед фактом, что началась война. — Шэдде встал. — Конечно, это будет только учение, только очередная учебная тревога, однако о том, что она учебная, экипаж узнает лишь после отбоя.

— Но при чем тут я, сэр?

Шэдде прищурился.

— Вы получите две-три очень важные радиограммы.

— От кого, сэр?

Шэдде снова улыбнулся сухой, невеселой, улыбкой.

— От самого себя.

— Я что-то не понимаю, сэр.

— А между тем все очень просто. Вы отправите эти радиограммы, и вы же получите их.

— И что это будут за радиограммы, сэр?

— Оперативные приказы.

— Оперативные приказы? — поразился Грэйси.

— Да. Но я пока еще не разработал план во всех деталях. Возможно, мы начнем с радиограммы командующего подводными силами с приказом «Возмездию» в определенное время занять определенную позицию.

— И потом, сэр?

Шэдде поджал губы и сложил вместе кончики пальцев.

— Потом? Я же сказал, что должен еще продумать детали. Возможно, следующей радиограммой нам прикажут привести ракетное оружие в готовность номер один. Это будет вполне логично, не правда ли?

— Да, но невозможно, сэр. Подобные приказы являются совершенно секретными и передаются кодом. Для расшифровки я должен буду передавать их младшему лейтенанту Килли.

— Правильно, но это только упрощает дело. Я сам зашифрую радиограммы и передам вам для отправки… Но скажите мне вот что… Возможно ли это технически — передавать радиограмму и одновременно получать ее на одном из наших приемников с тем, чтобы ее можно было снять с телетайпа? Понимаете? Нужно, чтобы радиограмма ничем не отличалась от подлинной.

Грэйси на минуту задумался.

— Я не смогу использовать высокие, средние или низкие частоты, — ответил он, — поскольку в таком случае меня прочтут адмиралтейство и другие корабли. — Он нахмурился и добавил: — Не знаю, как это сделать, если…

— Если что, Грэйси?

— Если не использовать автоматический передатчик. Радиограмму можно заранее записать на ленту, вставить в передатчик, а затем включить его.

— А на каких же частотах?

— Ни на каких. В эфир ничего передаваться не будет.

— Не понимаю, Грэйси.

— Я предварительно выключу контуры и поставлю передатчик на прямую передачу на телетайп. Мы всегда так делаем, когда сличаем оригинал сообщения с пуншированной лентой. Сообщение на телетайпе получается точно такое же, как из адмиралтейства или от какой-нибудь другой станции.

— Превосходно, Грэйси, превосходно! — воскликнул Шэдде, потирая руки и широко улыбаясь. — Я не сомневался, что вы найдете выход из положения.

Похвала командира не вызвала у Грэйси восторга.

— Когда я вам потребуюсь, сэр?

— Я пока еще не решил, но обязательно извещу вас заранее.

По тону Шэдде Грэйси понял, что беседа закончена, и встал.

— Разрешите идти, сэр?

— Подождите, — Шэдде внимательно посмотрел на моряка. — Я требую строжайшего соблюдения тайны. Понимаете? Никому ни звука. Цель будет достигнута, если все это явится для экипажа полнейшей неожиданностью. Только неожиданность создаст атмосферу реальности происходящего. Поэтому еще раз: никому ни слова! Поняли, Грэйси?

— Да, сэр.

— Я чувствую, что могу довериться вам. У меня есть веские причины предупредить вас о необходимости сохранить наш разговор в строгом секрете, — многозначительно произнес Шэдде. — У нас на борту действует диверсант. Порча рулевого управления — его рук дело. При определенных условиях он обязательно выдаст себя. Не спрашивайте, почему я так говорю, и просто верьте мне. Понимаете?

— Да, сэр.

— Спасибо, Грэйси.

Ворочаясь на койке, Каван безуспешно пытался понять, почему в последнее время он так часто вспоминает Сьюзен. Возможно, причиной всему эти разговоры в кают-компании о женитьбе, а может, ему напомнила о ней та высокая смуглая девушка в стокгольмском ресторане? Но почему? Ведь его роману уже, наверное, пять лет. Каван не мог объяснить себе, почему его так мучает совесть. Обычный «пароходный» роман, не больше. Почему же его терзают угрызения совести, когда он вспоминает, что обещал жениться на ней, если она разведется с мужем, а потом даже не ответил на два ее письма, в которых она сообщала, что свободна? Где-то в глубине души он не исключал, что со временем станет полным адмиралом и командующим королевским флотом, а она, разведенная, да к тому же говорившая с каким-то иностранным акцентом, вовсе не годилась на роль жены адмирала.

Он не только не ответил на письма Сьюзен, но и вообще потерял ее из виду. Позже до него дошел слух, что она вышла замуж. Вначале Каван счел себя обиженным, но потом вздохнул с облегчением, считая, что это освобождает его от столь обременительного долга чести.

Баддингтон ничком лежал на стальной палубе рулевого отделения. Потом он перевернулся на спину и принялся внимательно следить за работой рулевого управления. Примерно через полчаса он поднялся, перебросил через плечо черный кожаный ящик и вернулся в свою каюту. Спустя некоторое время Баддингтон навестил главмеха и долго расспрашивал его о принципах работы телемотора. Рис Эванс не только подробно ответил на его вопросы, но и согласился после прихода в Копенгаген помочь ему провести некоторые контрольные испытания.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Тиканье где-то в носовой части лодки впервые услышали во время одной из «собачьих вахт». Никто не мог сказать, кто услышал его первым, но доложил о нем в 19.30 главстаршина Макферсон. К тому времени подводная лодка прошла уже Лангеланн-Бельт и, направляясь к Большому Бельту, держала курс на Халсков-Хед. По-прежнему дул норд-ост, но «Возмездие» шла с подветренной стороны острова Зеландия, где особой качки не ощущалось.

Вахту несли Уэдди и Бэгнелл. Выслушав рапорт Макферсона, Уэдди по переговорному устройству доложил Шэдде. Тот немедленно поднялся на мостик и ворчливо спросил:

— Ну, что тут у вас?

— Макферсон докладывает, что в носовой части прослушивается какое-то тиканье, сэр, — ответил Уэдди, показав на стоявшего тут же главстаршину.

— Какое еще тиканье? — повернулся к Макферсону Шэдде.

— Оно едва прослушивается, сэр. Похоже на работу какого-то механизма.

— Почему вы так думаете?

— Звук очень размеренный и постоянный, сэр.

— Пытались узнать, в чем дело? — нахмурился Шэдде.

Макферсон кивнул.

— Да, сэр. Я внимательно все осмотрел, но ничего не нашел. Звуки очень слабые, доносятся из носовой части, но невозможно даже определить, с какого борта.

Шэдде на минуту задумался.

— Я хочу послушать сам. — С этими словами он направился к люку, бросив на ходу Макферсону: — Вы мне понадобитесь.

Моряки, находившиеся в носовом торпедном отсеке, пропустили Шэдде и Макферсона к торпедным аппаратам.

— Внимательно прислушайтесь, сэр, — заметил Макферсон. — Звук очень слабый.

Шэдде приложил палец к губам, и минуту-другую они стояли молча, потом откуда-то издалека до Шэдде донеслось медленное, размеренное тиканье. Он засек время — тиканье раздавалось с регулярными перерывами в три секунды.

— Да, вы правы, какой-то механизм, — мрачно подтвердил Шэдде. Он уже почти не сомневался, что имеет дело с очередным актом саботажа. Несомненно, размышлял он, в носовую часть заложен взрывной механизм, и легко понять, почему для этой цели выбран именно нос подводной лодки — здесь размещены двенадцать торпед. Шэдде отдавал себе отчет, что нельзя терять ни секунды, следует тотчас же принять необходимые меры.

— Всем перейти в отсек центрального поста! — крикнул он. — Задраить водонепроницаемые переборки! Макферсон, вы останетесь здесь и поможете мне. Приступим к поискам.

В течение следующих десяти минут Шэдде и Макферсон фут за футом обшарили отсек, и все это время до них доносилось еле слышное, зловещее тиканье. Макферсон, обычно молчаливый и сдержанный, позднее признался, что, оставшись наедине с командиром и с этим наводящим ужас звуком, отрезанный от всего мира задраенными дверьми, он словно заново пережил всю свою жизнь и распростился с белым светом.

Поиски оказались безуспешными. Понимая, что каждая следующая минута может стать для лодки последней, Шэдде вместе с Макферсоном поспешно покинули торпедный отсек.

Вернувшись в центральный пост, Шэдде снизил скорость до трех узлов и включил корабельную трансляцию.

— Говорит командир, — начал он резким, решительным тоном. — Всему личному составу сохранять полное спокойствие и быть в готовности к немедленным действиям. Не исключено, что в носовую часть корабля заложен какой-то механизм, угрожающий безопасности лодки. Пока нет особых оснований для тревоги. Мы идем поблизости от берега, и я намерен зайти в Корсер. Приказываю задраить водонепроницаемые переборки в носовой части перед центральным постом и покинуть носовые отсеки. Всем свободным от вахты подняться наверх и собраться на корме. Командование на корме поручаю Бэгнеллу. Всем — повторяю, всем! — надеть спасательные пояса. Выполняйте!

Приказ Шэдде вызвал среди экипажа гул возбуждения. В отсек центрального поста стали вбегать моряки, торопливо надевая спасательные пояса. Отсюда через боевую рубку они поднимались на мостик и собирались на корме.

Шэдде поднялся тоже на мостик, где уже находился Каван. Лодка легла на курс к Корсеру. Шэдде послал радиограммы командующему подводными силами Великобритании и штабу военно-морских сил Дании. В них он докладывал о месте «Возмездия» и о том, что в носовой части лодки обнаружен взрывной механизм, что взрыв может последовать в любой момент и что налицо, таким образом, акт диверсии. Исходя из сложившейся обстановки, сообщал он далее, принимаются все необходимые меры, и последующая информация о положении дел будет отправляться по мере возможности. В конце радиограммы содержалась просьба выслать буксир из Корсера.

По приказанию Шэдде люди подняли наверх надувные резиновые лодки. Аллистэр получил приказание проверить, по-прежнему ли слышится тиканье и прежними ли остались интервалы между звуками. По предположениям Шэдде, интервалы эти должны были изменяться. Он все больше приходил к выводу, что странные звуки доносятся снаружи, поскольку их можно было слышать только в носовом отсеке, и ни одна деталь здесь их не издавала. Видимо, механизм был прикреплен к носу лодки, причем, несомненно, во время пребывания в Стокгольме. Когда лодка стояла в сухом доке, над обшивкой носовой части круглосуточно трудились шведские рабочие и закончили работу глубокой ночью. Разве, трудно было одному из них прикрепить мину к носовой части корабля, ниже ватерлинии? Тиканье издавал, конечно, механизм взрывателя. При скорости лодки в двенадцать узлов интервал между звуками составлял три секунды, при уменьшении скорости до трех узлов, как казалось Шэдде, интервал должен был удлиниться. Скоро это станет известно точно. И чем скорее, тем лучше — промедление могло означать смерть.

Шэдде взглянул на часы: 19.33. Прошло тринадцать минут с тех пор, как ему доложили о происшествии.

Заход солнца в 20.30, подумал Шэдде, потом наступят долгие сумерки. Следовательно, времени до полной темноты еще достаточно. Небо покрывала довольно густая облачность, и хотя ветер заметно утих и перешел в слабый бриз, короткие волны, ударяясь о корпус корабля, часто обдавали брызгами столпившихся на корме людей. Справа по борту Шэдде видел далекие очертания Корсера, а за ним Халсков-Хеда. По переговорному устройству он запросил у Саймингтона, находившегося в центральном посту, расстояние до Корсера и немедленно получил ответ: «Пять и три десятых мили, сэр».

Только теперь Шэдде сообразил, как правильно он поступил, приказав снизить скорость до трех узлов. Если где-то к носу корабля прикреплена мина, значит, чем быстрее двигалась лодка, тем скорее должен был сработать механизм. Размышляя, Шэдде пристально осматривался туда, где нос лодки неторопливо вспарывал поверхность моря. Он отчетливо представлял себе ту проклятую мину, мысленно видел, как работает пропеллер взрывателя, вращаясь в бурлящих струях воды. В любую секунду мог прогрохотать взрыв и взметнуться вверх ослепительная вспышка пламени.

Шэдде раздражало, что Каван стоит на мостике, облокотившись об ограждение со спокойным, чуть ли не скучающим выражением на лице — неуклюжий, тупой, надутый. Наверно, думает только о том, как бы поскорее завалиться спать.

На самом деле Каван в этот момент думал совсем о другом — о том, что он отчаянно трусит, но во что бы то ни стало должен скрывать свой страх от окружающих. С ужасом представлял он себе, как все взлетает на воздух, как он сам — в лучшем случае — оказывается в холодной воде Большого Бельта. «Но ведь ты, — убеждал он себя, — как-никак первый помощник командира лодки и обязан показывать экипажу пример хладнокровия и выдержки». Еще он думал о том, имеют ли какой-нибудь шанс на спасение люди, сгрудившиеся на корме, если в носовом торпедном отсеке произойдет взрыв, и удастся ли ему уцелеть здесь, на мостике. Не исключено, что он окажется в эпицентре взрыва.

Размышления Кавана прервал Аллистэр. Он появился на мостике и доложил, что тиканье слышно по-прежнему, но интервалы сократились до двух секунд. Шэдде, наоборот, ожидал удлинения интервалов, и сообщение Аллистэра озадачило его.

— Я пойду на нос, может, удастся что-нибудь разглядеть, — объявил он Кавану. — Вы останетесь за меня, первый. А вы, Аллистэр, следуйте за мной.

Спустившись с мостика, Шэдде и Аллистэр разделись и, оставшись в нижнем белье, надели спасательные пояса, вышли на корпус лодки и осторожно направились на нос. К счастью, лодка находилась уже совсем недалеко от берега, и поэтому волнение здесь перешло в легкую зыбь. Шэдде двигался первым, за ним почти вплотную пробирался Аллистэр. На носу Шэдде лег на корпус и некоторое время всматривался в воду сначала с правого борта, затем с левого. Аллистэр страховал его, держа за ноги.

Наблюдая за ними с мостика и возмущаясь тем, что Шэдде не поручил осмотр, скажем, Аллистэру и Макферсону, Каван заметил, что Шэдде и Аллистэр слишком уж внимательно и долго всматриваются в воду с левого борта. «Неужели что-нибудь обнаружили?» — мелькнуло у него.

В эту минуту внимание Кавана было отвлечено какими-то звуками, долетевшими с кормы, и он с удивлением сообразил, что слышит пение. Он бросился на другую сторону мостика. Сгрудившиеся на корме моряки что-то тихо и монотонно напевали. Стоя среди них, Бэгнелл уныло глядел на мостик. Каван жестом вызвал его к себе.

— Немедленно прекратить пение! — крикнул он, как только Бэгнелл поднялся на мостик. — Разве вы не знаете, что командир категорически запрещает это?

— Да, но люди торчат там уже более получаса и очень замерзли, — рискнул возразить Бэгнелл. — Пусть хоть пением отвлекутся.

— Отставить немедленно! — повторил Каван. — Если услышит командир…

Пение вскоре прекратилось, но с кормы послышался ропот. Почти тут же на мостик поднялся бледный Шэдде.

— Стоп машина! — приказал он и быстро осмотрел горизонт. Прямо перед ним лежал Корсер, и расстояние между лодкой и берегом продолжало сокращаться. Этот участок моря был довольно оживленным — сновали каботажные пароходики и мелкие парусники, поодаль виднелись танкер и несколько торговых судов.

— Малый назад! — приказал Шэдде и, как только инерция движения сошла на нет, велел выключить двигатели.

— Буксира не видно? — спросил он, бросив взгляд на карту.

— Пока нет, сэр, — ответил Каван. — Вам удалось что-нибудь обнаружить?

— Да, — нахмурился Шэдде. — К скобе ниже ватерлинии прикреплена толстая проволока с чем-то тяжелым на конце. С чем именно — определить невозможно.

— Что вы намерены делать, сэр?

— Попытаюсь установить, что же это такое, в конце концов! Прикажите спустить шлюпку. С собой я беру Аллистэра. Да поживее, дорога каждая секунда.

Спустя несколько минут Шэдде и Аллистэр, все еще в нижнем белье, спустились в ярко-желтую надувную шлюпку. Кто-то из матросов на корме пронзительно свистнул и насмешливо прокричал: «У кого еще увольнительная на берег?» Каван, не спускавший глаз с командира, видел, как тот дернул головой, и понял, что тот все слышал.

Бэгнелла призвали на мостик и снова отчитали.

— Чьи это фокусы? — свистящим шепотом спросил Каван.

— Понятия не имею, сэр. Я как раз пытался найти виновного, когда вы вызвали меня.

— Так вот, найдите и доложите. Предупредите людей, что в случае новых шуток они будут лишены увольнительных на берег.

Между тем Шэдде и Аллистэр уже были у носа. С мостика было видно, как они некоторое время всматривались в воду, затем принялись что-то тянуть. Резиновая лодка сильно накренилась.

— Выбирают проволоку, — сообщил Уэдди. — Будем надеяться, что на конце у нее не адская машина.

— Да, но что-то же должно быть! — озабоченно отозвался Каван.

Тем временем Шэдде и Аллистэр выбрали футов десять-двенадцать проволоки.

— Осторожно! — крикнул Шэдде. — По-моему, я что-то различаю.

Он склонился к самой воде, но легкая рябь мешала ему что-либо увидеть.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Аллистэр.

— Не могу понять. Придется вытаскивать. Тяните, только, ради бога, осторожно, не стукнуть бы о борт.

Со всей возможной предосторожностью Шэдде и Аллистэр снова начали выбирать проволоку, пока на поверхности не показался темный продолговатый предмет. Некоторое время они молча рассматривали его, потом Шэдде зло сплюнул в воду:

— Грузило поплавка, черт бы его побрал!

— Да, да, сэр! — у Аллистэра вырвался вздох облегчения. — Видимо, мы зацепили рыболовную сеть.

Шэдде был явно расстроен.

— По всей вероятности, — кивнул он. — А скобу на планке, очевидно, оставил кто-то из рабочих в Стокгольме.

Им потребовалось минут пятнадцать, чтобы освободиться от проволоки и скобы, в которой она запуталась, после чего они вернулись на корму. Аллистэр, довольный, что не пришлось иметь дело с чем-нибудь пострашнее, пытался отпустить несколько шуток, но Шэдде так взглянул на него, что молодой офицер прикусил язык.

Поднявшись на борт, Шэдде молча прошел мимо расступившихся перед ним людей на мостик, приказал Уэдди с прежней скоростью следовать через Большой Бельт и, не отвечая на вопрос Кавана: «Что вы обнаружили, сэр?» — спустился в свою каюту. Моряки подняли резиновую лодку на борт, стравили воздух, открыли носовые водонепроницаемые переборки и разошлись по своим отсекам.

Вскоре Уэдди доложил Шэдде, что показался буксир из Корсера.

— Просигнальте, что мы не нуждаемся в его помощи, — распорядился Шэдде и добавил: — И поблагодарите капитана.

Несколько позже Шэдде передал Килли радиограмму на имя командующего с объяснением того, что произошло, и больше суток не показывался из своей каюты, подтверждая рапорты с мостика короткими, односложными ответами.

Утром, в двадцать семь минут пятого, Баддингтон решил, что это время как нельзя лучше подходит для осмотра продовольственной кладовой. Быстро одевшись, он отправился в кладовую, не встретив никого на пути.

Оказавшись в кладовой, Баддингтон обнаружил, что она напоминает одновременно и бакалейную лавку, и огромную буфетную. Полки были заставлены банками, картонными коробками, металлическими и деревянными ящиками, корзинами, мешками с мукой, сухими бобами, горохом и многим другим. Все это показалось Баддингтону чем-то домашним, явно не к месту здесь, в недрах подводной лодки. Разве не могли гениальные ученые, создавшие эти ракетоносцы, придумать для питания экипажа нечто не столь прозаическое, как обыкновенная бакалея?

Он вспомнил обрывки подслушанного накануне в кают-компании разговора: «…ты уверен, Дасти, что здесь никто не найдет?.. Поставь банки сверху…» Какие банки и сверху чего? Здесь тысячи банок — большие, маленькие, круглые, квадратные. Он растерянно осмотрелся еще раз и решил, что придется провести систематический и тщательный осмотр — полка за полкой, коробка за коробкой. Не теряя времени, он начал с полки, находившейся на уровне глаз, полагая, что именно она наиболее удобна для того, чтобы что-то быстро спрятать на ней и так же быстро достать. Не прошло и получаса, как его предположение подтвердилось. Поднимая одну за другой банки с печеньем, Баддингтон нашел тот самый коричневый конверт, который он видел в руках у Дасти Миллера, когда застал вестовых в кают-компании. Баддингтон подумал, что уносить конверт к себе в каюту, пожалуй, рискованно, и решил ознакомиться с его содержимым тут же в кладовой. В конверте оказалась пачка с двенадцатью фотонегативами. Баддингтон посмотрел их на свет и тихо ругнулся. Это были негативы с порнографических открыток. Вздохнув, он положил их в конверт и расставил банки с печеньем в прежнем порядке.

Около шести часов лодка вошла в Сайере-Бугт, что почти совпало с заступлением на вахту Аллистэра, сменившего Саймингтона и Килли. Шэдде не выходил на мостик ни когда проходили между Зеланд-Рифом и каким-то небольшим пароходиком, ни при изменении курса южнее Шульцгрунда. На доклады Аллистэра он равнодушно отвечал: «Да? Действуйте, действуйте…»

В пролив Каттегат лодка вошла в девять, следуя на восток и завершая таким образом последний этап пути вокруг острова Зеландия. Уже показался вход в пролив Зунд, где в разных направлениях сновали десятки судов. С правого борта хорошо просматривалось датское побережье. Стояла чудесная погода, дул слабый ветер, море было спокойным. В голубом небе с медленно плывущими кое-где белоснежными облачками ярко светило солнце.

«Возмездие» должна была прибыть в Копенгаген в четырнадцать часов. Видимо, мысль об ожидающих на берегу удовольствиях, а также прекрасная погода способствовали тому, что среди моряков царило приподнятое настроение. За одно утро история, приключившаяся недалеко от Корсера, стала чем-то таким, о чем нельзя было вспоминать без смеха. Даже самые простые вопросы, вроде «Ну, как ты тикаешь сегодня, дружище?» — вызывали у матросов хохот.

Старший вестовой Таргет, тихонько насвистывая, мыл посуду в буфетной кают-компании. Шел десятый час, и офицеры уже позавтракали. Покончив с уборкой, Таргет присел, достал из-за уха сигарету и закурил. Спустя несколько минут к нему присоединился второй вестовой командира лодки.

— Привет, дружище!

— Привет, Дасти! Как житуха?

Дасти Миллер насмешливо закатил глаза.

— После сегодняшнего утра я все еще никак не могу прийти в себя.

— Ты имеешь в виду старика?

— Угу.

— Взгрел?

— Если бы взгрел! Я бы и не заикнулся, дело привычное.

— Тогда что же?

— Ничего, в этом-то и беда.

— Да говори ты толком!

— Что говорить-то? Сидит у себя в темной каюте, опустил голову на руки и молчит. Разве это порядок, черт побери?

— Так ты говоришь, он не в себе?

— Да вроде бы. Я его спрашиваю: «Вы будете принимать душ, сэр?» — а он мычит в ответ. Прихожу позже, снова спрашиваю: «Что вам подать на завтрак, сэр?» — а он снова мычит. Возвращаюсь через несколько минут, пора, говорю, душ принимать и завтракать, и знаешь, что он мне отвечает? Это мне-то, кто заботится о нем, как нянька!

— Что же?

— «Дасти, убирайся к черту, отстань от меня!»

Таргет некоторое время молчал, обдумывая услышанное.

— Ну а что ты сказал?

— А ничего. Пошел к черту, как он приказал.

Таргет опять принялся ковырять в зубах, пытаясь вспомнить из своей долгой службы на флоте нечто похожее на теперешнее поведение Шэдде, нечто такое, что могло бы произвести впечатление на Дасти, но так ничего и не вспомнил.

— А знаешь, Дасти, в чем дело? Он свихнулся, вот что! После Стокгольма. Столкновение со шведом, история с Кайлем, отсутствие писем от его старухи, а вдобавок этот номер с тиканьем… Вот он и чокнулся.

Между тем Килли работал в кают-компании, расшифровывая пачку радиограмм, принесенных Грэйси. Покончив с третьей депешей, он присвистнул и в волнении вскочил со стула. Рядом, занятые чтением, сидели Саймингтон, Аллистэр, Масгров и доктор. Младший лейтенант протянул Саймингтону расшифрованную радиограмму.

— Вот это да! — возбужденно воскликнул он. — Взгляните-ка!

Депеша из адмиралтейства была адресована командиру лодки «Возмездие». Саймингтон громко прочел:

— «Информирую вас о следующих назначениях, входящих в силу с восемнадцатого мая: капитан 3-го ранга Д. Л. Стрэйкер назначается командиром лодки «Возмездие»; капитан 3-го ранга Д. А. Шэдде переводится на должность офицера штаба командующего подводными силами». Второй лорд адмиралтейства[11] не оставляет своих дружков в беде, — добавил Саймингтон, закончив чтение.

— Кто-нибудь знает этого Стрэйкера? — поинтересовался Аллистэр, беря у него из рук депешу.

— Я встречал его на Мальте, он командовал там лодкой «Эдванс», — отозвался Саймингтон.

— Что за человек?

— Понятия не имею. По-моему, ничего.

— Хуже Шэдде быть нельзя, — заметил Килли, снова принимаясь за работу.

— Сколько времени Шэдде командовал «Возмездием»? — поинтересовался О’Ши.

— Он вводил ее в строй в Соединенных Штатах, — повернулся Саймингтон к врачу.

— Когда это было?

— Месяцев десять назад.

— Но ведь обычно офицер командует подводной лодкой не меньше двух лет.

— Обычно да, но теперь, в связи со строительством новых лодок, этот порядок не всегда соблюдается. Кроме того, среди командиров лодок этого класса Шэдде старший по званию и стажу. Видимо, адмиралтейство считает, что он с его знаниями и опытом будет более полезен на берегу.

— И я так считаю, — вставил Килли.

— Заткнись! — прошипел Аллистэр. — Не так громко. Он может услышать.

— Молчу, молчу! — перешел на шепот Килли, бросив испуганный взгляд на дверь командирской каюты. — Я так рад, что не в состоянии сдерживаться.

— Но, может, это все же не помешает вам вручить радиограммы командиру? — язвительно осведомился Саймингтон. — В конце концов, они адресованы ему.

Килли расшифровал остальные радиограммы и, постучав, вошел в каюту Шэдде. Свет в каюте не горел, но в полумраке он разглядел, что командир лежит на койке спиной к двери.

— Что там у вас? — не поворачиваясь, сердито спросил Шэдде.

— Несколько шифровок, сэр.

— Оставьте на столе.

Килли положил депеши на стол и осторожно вышел из каюты.

Шэдде еще несколько минут лежал не двигаясь. Он не спал всю ночь, не переставая размышлять о том, что произошло близ Корсера. Но с радиограммами нужно было ознакомиться, как бы плохо он себя ни чувствовал. Он встал, включил свет и подсел к столу. Дойдя до депеши с назначениями, он несколько раз перечитал ее, затем отшвырнул, опустил голову и замер.

В памяти у Шэдде вереницей потянулись годы долгой службы на флоте — с первых дней ее, когда после средней школы его приняли в Дартмутский колледж. Курсантскую практику он проходил на «Гамбии» и «Роттердаме». Потом, после окончания курсов для младших лейтенантов, он решил служить на подводных лодках. Шэдде вспомнил о днях, проведенных в учебной флотилии в Ротсее и о том замечательном времени, когда он учился в Инчмэрнок-Уотере. После этого он совершил на военном транспорте плавание вокруг Африки во Фримантл, где базировалась подводная лодка «Сэйбр». При воспоминании о «Сэйбре» ему снова стало не по себе, это название всегда напоминало ему о той ужасной ночи в проливе Ломбок…

Шэдде продолжал службу на лодках и после войны, ему припомнилось, какие восторг и волнение пережил он, когда в возрасте двадцати восьми лет впервые был назначен командиром подводной лодки «Амазонка». Потом его направили в штабной колледж и на различные курсы и, наконец, досрочно присвоили звание капитана 3-го ранга. Именно тогда он встретил Элизабет и женился.

После двухлетней службы на берегу Шэдде снова в течение четырех лет командовал подводными лодками, а два года назад наступил желанный для него день — день, когда его послали в США для изучения ракет типа «Поларис». Спустя десять месяцев Великобритания приобрела шесть новых атомных лодок-ракетоносцев, и одну из них он получил под свое командование. Именно тогда он проникся убеждением, что ему вручено оружие, предназначенное для какой-то великой, хотя и неясной ему, цели.

С того часа, как «Возмездие» была спущена на воду и принята английским экипажем (это произошло в Кротоне, в штате Коннектикут), она прошла под командованием Шэдде свыше двадцати тысяч миль. Эта лодка стала частью его самого. И вот теперь адмиралтейство намеревается засадить его за письменный стол и загрузить канцелярской писаниной. При одной мысли об этом Шэдде чуть не задохнулся от негодования. В свои тридцать восемь лет он был самым старым среди командиров субмарин, и начальство, наверное, решило, что он уже не пригоден для этой должности. Эти чиновники скажут ему, конечно, что на берегу он принесет больше пользы, чем на корабле, но, что бы они ни говорили, ему-то ясно: его службе на кораблях пришел конец. До выхода в отставку придется просиживать штаны где-нибудь в штабе. В Портсмут они прибудут через пять дней — следовательно, только пять дней остается ему командовать боевым кораблем. Ему всегда претила мысль о штабной службе, но несколько раньше, скажем, месяц назад, подобная перспектива подействовала бы на него не так угнетающе. Тогда его утешала бы возможность постоянно быть с Элизабет. А сейчас? Вспомнив о жене, Шэдде спросил себя, ожидает ли его в Копенгагене письмо от нее и, если ожидает, что будет в нем… Больше всего его раздражали неопределенность и ожидание. Плохо, что он не может сейчас же поговорить с Элизабет, попытаться доказать ей, что она не права, убедить не бросать его.

Без всякой последовательности Шэдде подумал, что, если «Возмездию» когда-нибудь придется участвовать в боевых действиях, это произойдет уже без него. На ум ему пришел Джордж Стрэйкер — моложе его на четыре года. Они вместе плавали на «Санфише», где Шэдде был первым помощником, а Стрэйкер штурманом. Как же быть теперь с той великой задачей, о которой он так много думал после назначения на «Возмездие»? В то время «холодная война» вот-вот могла перейти в «горячую», и Шэдде надеялся, что этот день не за горами. Но страсти вдруг улеглись. Сейчас болтают о новом сближении между Востоком и Западом, дипломаты и журналисты обеих сторон воркуют и обхаживают друг друга, словно голубки. Но он-то, Шэдде, прекрасно понимает, что с Западом скоро будет покончено. Достаточно взглянуть, что происходит на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Шэдде поднялся из-за стола и по обыкновению принялся быстро ходить из угла в угол своей маленькой каюты. Почему эти чинуши не оставят его в покое, почему отнимают у него «Возмездие»? Может, из-за столкновения со шведом? Или все это проделки Саймингтона? Через своего папашу — тот когда-то служил вместе с теперешним командующим подводными силами. Почему его не могут оставить на «Возмездии»? Или тут сыграли роль его семейные неурядицы? Вряд ли. В конце концов, какое дело начальству до его личной жизни?.. Позвольте, а не могла ли стать причиной депеша, в которой он докладывал о странных звуках, зафиксированных на подводной лодке недалеко от Корсера? Но он поступил совершенно правильно. Да, он не установил факта диверсии, но ведь ее возможность не исключалась, и он просто обязан был доложить по инстанции.

Однако какой теперь смысл ломать себе голову? Все равно его списывают на берег, вот что главное. Ему предстояло потерять самое дорогое в жизни: Элизабет и «Возмездие». Ничего дороже у него не оставалось. В последние месяцы его преследовала одна неприятность за другой, причем начались они сразу после появления на лодке Саймингтона. Именно тогда изменилось отношение к нему офицеров, именно тогда ухудшилась дисциплина на лодке. Только от Саймингтона могли они узнать об истории в проливе Ломбок. Правда, кое в чем Саймингтон совершенно не виноват. Он не причастен к попыткам диверсии, к этому невероятному письму Элизабет, к тому, что свою военно-морскую карьеру ему, Шэдде, придется заканчивать на берегу. Хотя… к этому-то, возможно, как раз Саймингтон и причастен…

От всех этих мыслей у Шэдде разболелась голова, в висках начала пульсировать острая боль, словно кто-то ввинчивал в них буравчики. Всеподавляющее чувство беспомощности и уныния овладело им. Он принял несколько успокоительных таблеток, которыми снабдила его Элизабет, и вновь принялся расхаживать из угла в угол. Из кают-компании доносился приглушенный гул. Офицеры, наверное, обсуждали его новое назначение и, несомненно, изощрялись в насмешках над ним. Скоро, очень скоро об этом узнает весь экипаж, и тогда каких только домыслов не будет высказано о причинах его отчисления на берег!

Разговор главстаршин касался различных тем: новых окладов жалованья, предстоящей стоянки в Копенгагене, отдыха и ремонта в Портсмуте, увольнительных и, конечно, вчерашней комедии у Корсера.

— И все же странно, почему командир был так уверен, что имеет дело с диверсией? — заметил боцман.

Шепард неторопливо набил трубку и раскурил ее.

— Говорят, — отозвался он, — что неисправность рулевого управления, обнаруженную после выхода из Стокгольма, он тоже считает результатом диверсии.

Макферсон, занятый вязанием коврика, взглянул на Шепарда:

— Не вижу в этом ничего странного. Если бы ты сам услышал это тиканье, ты бы тоже подумал о диверсии. Уж больно размеренными и ровными были интервалы между звуками.

— И как же ты это объясняешь? — спросил главстаршина-электрик Спрингер у Шепарда.

— Сегодня утром, я разговаривал с лейтенантом Аллистэром, он объясняет это так. За скобу зацепилось футов пятнадцать проволоки с грузилом на конце. От давления воды проволока на ходу натягивалась, и грузило, как маятник, стучало по борту лодки. Продолжительность интервалов зависела от скорости хода.

Рассказывая все это, Шепард не прерывал работу над абажуром из серого шелка. Боцман критически взглянул на него.

— Это уже который по счету? — поинтересовался он.

— Пятый.

— И что ты за них получаешь?

— Пятнадцать фунтов, а материал мне обходится в четыре.

— Неплохо. Прибыльное у тебя хобби. И у твоей старухи дополнительные деньжата, наверное, водятся, и у тебя занятие в свободное время.

— Я жертвую эти деньги на церковные нужды, — сухо ответил Шепард и, меняя тему, спросил: — Что ты думаешь об этом типе Баддингтоне?

— Настоящая змея! — фыркнул Спрингер. — Днем и ночью толчется по всей лодке, всюду сует свой нос. И знаешь, что я тебе скажу? Может, он и взаправду инженер, только в аппаратуре для кондиционирования воздуха разбирается как свинья в апельсинах.

— С чего ты взял? — с любопытством спросил Шепард.

— А помнишь, вчера мы разговаривали с ним о кондиционерах? Он же ни в зуб ногой!

— Твоя правда. И еще я тебе вот что скажу. Рулевое-то управление и в самом деле мог кто-нибудь умышленно испортить. Да и те случаи — в Портсмуте и в Куинсферри — тоже могли быть диверсиями. И не так уж трудно угадать, кто тут приложил руку.

— Шепард снова навалился на Кайля, — подмигнул остальным боцман.

— Вот, вот! Кайля-то я и имею в виду, и у меня куча оснований подозревать его.

— Ты думаешь, он коммунист?

— Нет, так я не думаю. Просто не знаю. Но знаю, что он отчаянный задира, ненавидит корабль и всех, кто на нем есть, и вообще обижен на весь белый свет. Такие люди как раз и делают другим всякие пакости, могут даже рулевое управление испортить.

В дверях кто-то осторожно кашлянул, и разговор прекратился. У входа в кают-компанию стоял Баддингтон с кожаной сумкой через плечо.

— Можно к вам? — спросил он. — Мне нужно измерить температуру и влажность.

— Я всего только четыре месяца на «Возмездии», — заговорил Саймингтон, вставая с дивана в кают-компании, — а мне они показались годами. Уже во время нашей первой встречи Шэдде отнесся ко мне холодно и неприязненно. Когда первый помощник представил меня, у Шэдде был такой вид, как, наверно, у Гамлета, когда тот заметил призрак. С тех пор я почти никогда не видел его в хорошем настроении, и, должен признаться, это порядком надоело.

— Мерзавец он, вот что я вам доложу! — взорвался Килли. — Жду не дождусь, когда он уберется.

Каван, углубившийся в чтение и не принимавший участия в разговоре, отложил книгу.

— Килли! — резко сказал он. — Сейчас же замолчите! Я запрещаю вам так отзываться о своем командире.

— Извините, сэр, — вызывающе ответил Килли. — Я только высказал собственное мнение.

— И все же замолчите. Он ваш командир, а вы лишь один из младших офицеров. Никогда не забывайте о принципах дисциплины и лояльности по отношению к своему командиру.

— Первый, — повернулся Саймингтон к Кавану, — а вы не находите, что Шэдде злоупотребляет этими принципами?

Дверь командирской каюты отодвинулась, и Шэдде предстал перед офицерами. Все вскочили, воцарилось неловкое молчание. Некоторое время Шэдде внимательно всматривался в каждого по очереди. Глаза у него покраснели от бессонницы, но он был тщательно выбрит и безукоризненно одет. Наконец его взгляд остановился на Саймингтоне.

— Чем я злоупотребляю, Саймингтон? — холодно осведомился он.

Саймингтон посмотрел ему в глаза и промолчал. Обстановка была накалена до предела.

— Давайте, давайте, Саймингтон! Обычно вы не лезете за словом в карман. Говорите же.

— Это был частный разговор, сэр, — запинаясь, ответил побледневший Саймингтон.

— Не такой уж частный, чтобы я не мог знать его содержание, тем более что речь шла обо мне.

— Я предпочитаю не повторять сказанного.

Вновь наступило молчание. Шэдде продолжал в упор смотреть на Саймингтона: пальцы его рук нервно сжимались и разжимались. Потом он медленно обвел глазами офицеров, и взгляд его остановился на Каване.

— И мой первый помощник тут! — иронически воскликнул он. — Мне следовало бы знать это.

Он круто повернулся и вышел.

Шэдде поднялся на мостик и приказал увеличить скорость до шестнадцати узлов. Спустя полчаса лодка вошла в Зунд и между Хельсингером и Хельсингборгом направилась на юг. По-прежнему ярко светило солнце, море было неподвижно, как зеркало, а бриз едва ощутим. На подходе к Ландскроне Саймингтон тоже поднялся на мостик. К его удивлению, Шэдде был разговорчив и любезен, словно ничего не произошло. Саймингтон снова, уже в который раз, подумал, что совершенно невозможно предсказать, как этот человек поведет себя в том или ином случае. Как бы то ни было, он хотел надеяться, что новый командир лодки окажется лучше, — хотя бы уже потому, что хуже быть не может.

Шэдде отправил радиограмму командующему подводными силами, а копию командиру лодки «Массив» в Гетеборг, сообщая, что «Возмездие» войдет в Копенгаген в четырнадцать ноль-ноль.

На бледном горизонте уже показался Копенгаген. Впереди и слева из моря поднимались форты Мидделгрунде и Флак, за ними возвышался лес башен, шпилей и крыш, поблескивающих под лучами солнца. Подходя к Мидделгрунде, лодка обменялась позывными с лоцманским кораблем, а около двух часов ошвартовалась в Индерхавне. На катер прибыли датский офицер — дежурный по рейду, английский военно-морской атташе, представитель мэра города, два портовых чиновника и датский моряк-почтальон, доставивший почту для экипажа лодки.

В Лангелина цвела сирень, и маленькая русалка Ганса Андерсена все так же сидела на камне, задумчиво глядя в воду.

Официальный визит в Копенгаген начался, но из-за задержки в Стокгольме он должен был продлиться только два дня, а не пять, как намечалось раньше.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В почте, доставленной на «Возмездие», оказались и сюрпризы, и разочарования, и исполнение желаний. Не оказалось только письма от Элизабет, которого с таким нетерпением ожидал Шэдде. Охватившее его глубокое разочарование вскоре сменилось, однако, надеждой: ему показалось, что отсутствие письма может означать лишь одно — Элизабет еще ничего окончательно не решила. Мысль об этом вселила в него оптимизм. Может, его письмо из Осло заставило ее заново все обдумать и, возможно, перерешить?

Но одно письмо на имя Шэдде все же оказалось в почте — правда, его-то он и не ждал. Командующий подводными силами писал ему:

«Дорогой Шэдде!

Вы, конечно, уже получили уведомление адмиралтейства о том, что назначаетесь ко мне в штаб. В настоящее время возникла настоятельная необходимость в Вашем постоянном пребывании в Портсмуте, где Ваши глубокие познания в области атомных подводных лодок-ракетоносцев окажутся исключительно ценными. Я намеревался перевести Вас на береговую службу несколько позже, в сентябре, однако последние события заставили меня ускорить дело.

Стрэйкер в течение месяца плавал на «Детерренте», где он сменил Питера Бэкера, и сможет принять от Вас «Возмездие» в течение сорока восьми часов после Вашего возвращения в Портсмут.

В ожидании Вашего скорого прибытия в мой штаб, где Вы принесете исключительную пользу, остаюсь искренне Ваш

Том Бэннеринг».

Для Баддингтона в почте оказался большой пакет с печатью отдела кораблестроения адмиралтейства и с ярлыком, уведомлявшим, что в пакете находятся «планы». В действительности же это было письмо из морского разведывательного управления с материалами, которые Баддингтон просил выслать в своей шифровке, отправленной после выхода лодки из Стокгольма. Среди присланных материалов была, в частности, справка о том, как проводили свои отпуска на берегу некоторые члены экипажа, и кое-какая информация лично о них.

Кайль получил письмо от матери. Изложив на целой странице всякие мелочи о родных и знакомых, она сообщала далее, что потратила часть своих сбережений на покупку новой шляпы и кое-каких «тряпок» для поездки с сыном в Лондон. Если до письма матери Эрни Кайль чувствовал себя подавленным, то теперь он буквально выходил из себя от ярости при мысли, что рушатся его планы. Во всем мире существовал только один человек, который для него что-то значил, — его мать.

Главстаршине Шепарду вручили письмо от Доры и Уин. Уин была его невесткой, женой сводного брата жены Артура Хиндла, а Дора — женой.

Семьи Шепардов и Хиндлов жили по соседству во Фрэттоне и постоянно общались между собой. Однако Дора Шепард не только не доверяла Уин Хиндл, но и вообще терпеть ее не могла. Слишком уж заносчива была и самоуверенна невесточка! Вечно кичилась своей осведомленностью о том, что происходит на белом свете, и поучала, как надо лечить этот белый свет, чванилась своей религиозностью и попрекала Дору тем, что та редко ходит в церковь. Но Уин не имела детей, а у Доры было двое, да к тому же маленьких, так что бросать их и бегать по церквам она никак не могла.

Дора считала, что Уин так много думает о себе еще и потому, что образованна и работает учительницей в местной муниципальной школе. Она держала под каблуком своего муженька — кладовщика маленького оптового склада в Портсмуте. И все же больше всего Дора не любила Уин за ее дружбу с Томом Шепардом — дружбу, как она считала, возникшую на общности религиозных убеждений. Том же регулярно посещал церковь. Дора всегда переживала, когда Уин с мужем и Томом отправлялись в церковь, а она оставалась дома нянчить детишек. По правде сказать, она ревновала Тома к Уин, и не только ревновала, но и побаивалась за будущее семьи. За двенадцать лет совместной жизни с Томом она хорошо его изучила, знала, что человек он неплохой, но непрактичный, легко поддающийся постороннему влиянию. А вот Уин — ничего не скажешь — бог наградил твердым, властным характером, и Дора видела, что под ее воздействием Том все больше становится настоящим религиозным фанатиком, все больше меняется, и далеко не к лучшему. Он уже не проявлял интереса ни к ней, его жене, ни к детям. Дора прекрасно понимала, что Уин не только моложе ее, но и гораздо интереснее как женщина, тем более что из-за бездетности ей удалось сохранить хорошую фигуру, чего не скажешь о Доре.

Том Шепард действительно был без ума от Уин. Он восхищался ее образованностью, ее развитостью и охотно признавался, что она обладает куда более широким кругозором, чем он сам. Ему нравилась ее осведомленность в международных делах. В отличие от Доры, у которой только и разговоров, что про детей да про всякие домашние заботы, с Уин можно было беседовать о куда более интересных вещах. С особым уважением Том относился к религиозным убеждениям Уин, к тому, как умно и понятно она толковала Библию применительно ко всему земному, повседневному, практическому, как наставляла его нести слово божье своим братьям — людям, вместо того чтобы заниматься суесловием.

Вот и сейчас, прочитав письмо Уин, Том с удовольствием думал о предстоящей встрече. О многом ему хотелось рассказать ей…

Шэдде не любил приемы и рауты, но не пойти на прием, устроенный английским посольством в связи с заходом «Возмездия» в Копенгаген, он, разумеется, не мог. Прием начался страшно скучно, гости собирались медленно, и Шэдде просто возненавидел и организаторов приема, и всех присутствующих. А тут он случайно подслушал, как Дуайт Галлахер рассказывал группе датчан об истории у Корсера. Всего разговора он не слышал, но вполне достаточно оказалось и одной фразы: «…Ну и сдрейфил же наш командир, услышав это тиканье!..» Тут Галлахер загоготал и оскалил зубы, словно изрек нечто невероятно смешное. Конечно, засмеялись и датчане. Шэдде готов был убить американца, но взял себя в руки и дал себе слово сообщить Джорджу Стрэйкеру, что представляет собою этот наглый янки. Кстати, почему Галлахер на всех приемах постоянно выпячивается на первый план? Неужели он не понимает, что это по меньшей мере бестактно, ибо приемы устраиваются в честь королевского флота Великобритании, а не в честь военно-морских сил США?

Стоя в обществе британского посла, датского адмирала и англиканского священника, Шэдде почти не принимал участия в беседе, лишь внимательно наблюдал за происходящим. Вскоре он заметил Килли — с хорошенькой девушкой, конечно, тот направлялся к окружавшей Галлахера группе. В дальнем конце зала, около стола с напитками, стояли с бокалами в руках Саймингтон и О’Ши. Интересно, над чем они так дружно хохотали? Корсер?..

Несколько в стороне, в другой шумной группе, Шэдде заметил Бэгнелла, Аллистэра и Масгрова. Они тоже смеялись. Именно из-за такой вот пустой болтовни и глупого смеха Шэдде ненавидел подобные приемы. Над чем тут смеяться, о чем болтать? Он поискал глазами своего первого помощника и увидел, как тот только что откуда-то появился в сопровождении жены посла. Можно не сомневаться, подумал Шэдде, что он закатывал глаза перед какой-нибудь чепуховой картиной, выбирая удобный момент, чтобы упомянуть о королевской семье и о том, что он служил на королевской яхте «Британия»… В этом Шэдде не ошибался. По окончании приема жена посла, беседуя с мужем, так отзовется о Каване: «Ты знаешь, первый помощник, Бенджамен Каван, ну просто очарователен! Он хорошо знает и королеву, и Маргариту, и Филиппа, и детей. Этот милый офицер служил на «Британии».

Спустя некоторое время Шэдде увидел Риса Эванса и подозвал его к себе. В присутствии Эванса он почувствовал себя спокойнее и тут же решил, что при передаче лодки Стрэйкеру аттестует Эванса с самой лучшей стороны.

Продолжая рассматривать гостей, Шэдде с негодованием заметил, что Саймингтон и О’Ши снова заменили пустые бокалы на полные. Ну что ж, утром он взгреет как следует обоих, напомнит им, что на таких приемах они обязаны вращаться среди гостей и занимать их разговорами, а не набрасываться на даровую выпивку.

В этот момент к Шэдде подошел первый секретарь посольства с интересной молодой женщиной и представил ее как свою секретаршу-датчанку. У Маргрэт были красивые, излучающие тепло глаза и чудесный, заразительный смех. Она сразу понравилась Шэдде. С ней было легко разговаривать. Вскоре между ними завязалась непринужденная беседа, и от плохого настроения Шэдде не осталось и следа. С ним иногда случалось такое, но почему — он и сам не знал.

Рис Эванс, конечно, заметил перемену в своем командире, мысленно поблагодарил датчанку и незаметно исчез. Шэдде даже не заметил его ухода.

Саймингтон издали увидел всю эту сцену и толкнул О’Ши локтем в бок.

— Уж не обманывает ли меня зрение? — шутливо спросил он, показывая глазами на Шэдде.

— Ты имеешь в виду нашего командира и ту милую, сдобную пышечку?

— А кого же еще? Ты только посмотри, как старик норовит заглянуть ей за корсаж.

— Вот и прекрасно! Да здравствует обворожительный слабый пол!

Между тем Шэдде решил пригласить Маргрэт поужинать с ним вечером после приема.

— Мне бы очень хотелось, — вполне искренне ответила она, — но сегодня я не могу.

Шэдде с трудом скрыл свое разочарование.

— Свидание с молодым человеком?

Маргрэт звонко рассмеялась.

— Нет, просто с давним приятелем.

— Честно?

— Разумеется, — с очаровательной улыбкой подтвердила она. — Пригласите меня как-нибудь в другой раз. Вы же мой любимый командир британского флота.

Приветливо попрощавшись, Маргрэт ушла.

Шэдде взглянул на часы. Уйти он пока еще не мог, но хорошее настроение, охватившее его от знакомства с Маргрэт, уже исчезло. Все в ней ему нравилось — и звонкий смех, и акцент, с которым она говорила по-английски, и здоровый цвет лица, и ладная фигура, и ее дружелюбие, словно она знала, что нравится ему, и хотела понравиться еще больше. Интересно, сколько ей лет?.. Тут его обожгла мысль об Элизабет, и он с удивлением подумал, что за беседой с Маргрэт позабыл о жене. Нет, даже невинный разговор с этой очаровательной особой — уже измена Элизабет. Надо забыть о Маргрэт…

Размышления Шэдде были прерваны каким-то шумом в дальнем конце зала и звоном разбитого стекла. Обернувшись, он увидел, что официант стоит на коленях, а Саймингтон и О’Ши, сдерживая смех, склоняются над ним. У Шэдде мелькнула мысль, тут же переросшая в уверенность, что это они во всем виноваты — в течение всего приема они не отходили от столика с винами и, конечно, нализались. Сгорая от стыда и гнева, он подозвал Кавана и прошипел:

— Скажите этим типам, — он кивком показал на Саймингтона и врача, — чтобы они немедленно отправились на корабль. Утром я с ними договорю.

— Саймингтон и врач, сэр? — удивился Каван.

— Да, черт возьми! Кто же еще?

После приема в посольстве Шэдде настоял, чтобы Эванс поужинал с ним в ресторане. Подобная перспектива вовсе не улыбалась Эвансу, он видел, какое отвратительное настроение охватило Шэдде, особенно после случая с официантом, но отказаться не решился. Когда они вернулись на лодку, Шэдде пригласил Эванса выпить вина. Наполняя рюмки, он продолжал возмущаться поведением Саймингтона и О’Ши на приеме, считая их ответственными за инцидент с официантом. Эванс заметил, что, возможно, они не имеют никакого отношения к случившемуся. Шэдде вначале бурно возражал, но потом несколько успокоился и перевел разговор на предстоящий ремонт корабля и возвращение в Портсмут, однако вскоре начал отвечать невпопад, затем вскочил, подошел к столу, схватил с него письмо командующего подводными силами и швырнул Эвансу.

— Что вы об этом думаете? — спросил он.

Эванс, разумеется, слышал, что Шэдде переводится с «Возмездия» и что новый командир сменит его в Портсмуте — об этом уже знали на лодке все. Однако официально его еще не поставили в известность, поэтому он сделал вид, что слышит новость впервые.

— Очень жаль, что вы покидаете нас, сэр. Но этого следовало ожидать, адмиралтейство, разумеется, не могло долго оставлять на корабле офицера с таким богатым опытом, как у вас.

Шэдде прищурился и долго смотрел на Эванса.

— А вы обратили внимание, — спросил он, — что командующий ничего не говорит, почему он переводит меня на берег раньше, чем сам предполагал? Вы заметили, как старательно он обходит этот вопрос?

— Он расскажет вам об этом, сэр. Несомненно, есть какие-то причины.

— Какие — вот в чем вопрос! — хмуро отозвался Шэдде. — Вы же читали — по словам командующего, он переводит меня на берег раньше предполагаемого срока в связи с последними событиями. Что, по-вашему, это может значить?

— Все, что угодно, сэр. Например, изменения в программе строительства и спуска на воду новых кораблей.

— Вы думаете? — улыбнулся Шэдде, многозначительно взглянув на Эванса. — А мне вот определенно кажется, что тут совершенно иная причина. Но какая, в конце концов, разница! Давайте-ка лучше выпьем.

— У меня еще есть, спасибо, сэр.

Шэдде налил себе вина и снова опустился в кресло.

— Вы, вероятно, рады послужить некоторое время на берегу, сэр?

— Рад? — изумился Шэдде. — Рад? Да меня приводит в бешенство одна мысль о береге! Вы понимаете, что это значит? Это значит, прощай море!.. Остаток дней я буду протирать штаны в штабе, вот что! Все мое общение с морем будет ограничиваться разговорами с командирами кораблей, когда они будут являться в штаб… Но почему адмиралтейство не может оставить меня на «Возмездии»?

Шэдде выпил вино и, протягивая руку к бутылке, спросил:

— Еще по одной?

— Нет, сэр, спасибо. Уже поздно.

Шэдде тем не менее налил обоим и, осушив свою рюмку, проговорил:

— А на борту небось все рады-радешеньки моему переводу? — Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

— Что вы, сэр! Вот уж неправда!

— Да я-то знаю. — И Шэдде рассказал Эвансу, что произошло сегодня утром в кают-компании, когда он услышал замечание Саймингтона.

— Сэр, не слишком ли близко к сердцу вы принимаете всякие пустяки?

Шэдде покачал головой.

— Я не строю никаких иллюзий насчет моих офицеров. Вы же слышали, что ответил первый помощник сегодня, когда я пригласил его поужинать с нами. Я убежден, что он свободен, но просто терпеть меня не может. Не сомневаюсь.

— Я тоже не питаю к нему особых симпатий, — со вздохом согласился Эванс. — Но никогда не слышал, чтобы он плохо о вас отзывался.

— Он слишком осторожен для этого. И все же мне прекрасно известно, что мои офицеры терпеть меня не могут. Верно? — Он вопросительно и вместе с тем с какой-то затаенной надеждой посмотрел на Эванса.

Эванс ответил ему унылым взглядом.

— Нет, неверно, сэр, — попытался возразить он и сам понял, что это получалось у него совсем не убедительно.

Шэдде тоже заметил это.

— Нет, Эванс, вы меня не обманете, и все же спасибо хотя бы за ваше желание сделать мне приятное. Что же касается моих офицеров… Нет, я знаю, они ненавидят меня.

— Сэр, что вы! — протестующе воскликнул Эванс, только чтобы не молчать.

— Да, да, ненавидят! — подтвердил Шэдде и, доверительно наклонившись к Эвансу, продолжал: — И вы знаете, кто тому причиной?

Эванс отрицательно покачал головой.

— Саймингтон, конечно! — воскликнул Шэдде. — Все началось, как только он появился на борту. С тех пор с каждым днем становилось все хуже и хуже. Мне-то понятно почему.

— Да?

— Да, да, да! Из-за этой история на «Сэйбре».

— На «Сэйбре», сэр?

Шэдде устало кивнул.

— Его отец был командиром «Сэйбра», а я третьим помощником.

— Не понимаю, сэр, что вы имеете в виду, — с искренним недоумением заметил Эванс.

Шэдде деланно засмеялся.

— Благодарю, Эванс, что вы так старательно изображаете свою неосведомленность, но у вас плохо получается. Вы, конечно же, знаете… Я имею в виду тот случай в проливе Ломбок.

Эванс покачал головой.

— Мне ничего не известно ни о каком случае в проливе Ломбок.

Шэдде быстро взглянул на него.

— В таком случае вы единственный офицер на борту «Возмездия», который не знает этого. — Он нахмурился. — Хотя, пожалуй, вам-то как раз он мог и не рассказать, зная наши дружеские отношения.

— О чем вы говорите?

Испытующе посмотрев на Эванса, Шэдде налил себе вина и сказал:

— Пожалуй, я сам расскажу вам. Возможно, вы поймете меня…

Бессвязно, перескакивая с одного на другое и не щадя себя, Шэдде рассказал, что произошло с ним в ту памятную ночь. Описывая со всеми подробностями, как у него не выдержали нервы во время атаки эсминца и взрывов глубинных бомб, он закрыл лицо руками, и Эванс со страхом подумал, что сейчас у него начнется истерика. Однако Шэдде справился с собой и хриплым голосом продолжал:

— Конечно, это нехорошо, конечно, это трусость, но я ничего не мог поделать с собой. Я не хотел кричать, но слышал свой крик и не мог поверить, что это кричу я.

Наступило молчание, Шэдде сидел в кресле, сгорбившись и обхватив голову руками. Потом, покачнувшись, он встал и, не гладя на Эванса, проговорил:

— Вот почему мои офицеры ненавидят меня. Представляю, как Саймингтон расписал им эту историю. — Он закурил и глубоко затянулся дымом.

— Я ничего не слышал о ней, сэр, — твердо заявил Эванс, — и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь на борту знал об этом. Да и кто бы стал осуждать вас? Любой подводник знает, как легко теряют самообладание молодые, неопытные моряки, впервые попадая в подобные передряги. Так бывало со всеми, сэр.

Голос Эванса звучал искренне, он был убежден, что говорит правду.

Но Шэдде пожал плечами и досадливо махнул рукой.

— Бесполезно, Эванс. Я знаю, о чем говорю. И вот еще что. Я вовсе не удивлюсь, если станет известно, что к моему переводу на берег причастен Саймингтон.

— Саймингтон?!

— Да, да, именно Саймингтон. Его богатый и влиятельный отец на дружеской ноге с первым лордом адмиралтейства и когда-то служил вместе с командующим подводными силами. Можно многого добиться, если ты знаком с большим начальством. Откуда мне известно, что пишет Саймингтон отцу?

Эванс встал и с выражением глубокой озабоченности на лице положил руку на плечо Шэдде.

— Вам следует хорошенько выспаться, сэр. Вы переутомились, и вам мерещится невесть что.

Шэдде нетерпеливо сбросил руку Эванса.

— При чем тут мое переутомление? Да, я устал, но мне ничего не мерещится. Все это факты, факты, факты!

Эванс понял, что продолжать разговор бесполезно.

— Пожалуй, я пойду, сэр, — сказал он, направляясь к двери. — Спокойной ночи. Все же постарайтесь выспаться.

Шэдде беззвучно рассмеялся.

— Легко сказать! Я давно уже мучаюсь бессонницей. — Он сел, наполнил свою рюмку и, не оглядываясь, махнул Эвансу рукой. — Спокойной ночи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После дождя, прошедшего рано утром на второй день пребывания «Возмездия» в Копенгагене, день выдался ясный, солнечный, однако в воздухе еще ощущалась свежесть. На мокрых бортах пароходов, стоявших у причалов, играли солнечные зайчики. На рейде тускло поблескивал корпус лодки, четко выделяясь на фоне изящного парусника «Денмарк».

Офицеры лодки завтракали в кают-компании, просматривали газеты и журналы. Как ни мало пробыл на лодке Баддингтон, он уяснил, что разговаривать здесь во время завтрака не полагается. Традиция пришлась ему не по душе. Будучи по профессии человеком общительным, он с удовольствием принимал участие в болтовне и спорах, в иное время кипевших в кают-компании. По его мнению, время нынешнего завтрака тратилось непроизводительно; он сравнивал его с долгими минутами в театре перед поднятием занавеса.

Он сидел спиной к буфетной, поглощая яичницу и читая газету. Однако сосредоточиться на чтении ему мешал разговор, который шепотом вели в буфетной Таргет и Миллер: до него доносились лишь отдельные фразы:

— Ну, она и говорит мне таким нежным голоском: «Хорошо, дорогой, сто крон».

— Сто крон?! Это же пять фунтов!

— А я ей так спокойненько отвечаю: «Черт возьми, но я же не покупаю эту штуковину насовсем, я только хочу нанять ее на время!»

Баддингтон тщетно напрягал слух — вестовые заговорили еще тише.

Вскоре после завтрака привез почту и почтальон «Возмездия». Среди корреспонденции оказалось и письмо для Шэдде. Командир в это время обсуждал у себя в каюте с главмехом дефектную ведомость. Взглянув на конверт, Шэдде узнал почерк Элизабет. К горлу подкатил комок. Дрожащими от волнения руками он поспешно вскрыл письмо.

— Извините, — бросил он. — От жены…

Шэдде развернул письмо и углубился в чтение:

«Дорогой Джон!

Твое письмо из Стокгольма поколебало мою решимость, видимо, поэтому прошло так много времени, пока я собралась с силами ответить тебе. Прежде всего я поехала в Борнемут к Уинифрид и попыталась разобраться в своем состоянии. Теперь я приняла окончательное решение, и, надеюсь, ты не будешь слишком переживать. Вчера я была у адвокатов по бракоразводным делам, выяснила, что требуется для развода, и написала заявление, что беру всю вину на себя. Отвратительная, мерзкая процедура, но тем не менее я согласилась.

Из твоего письма мае стало ясно одно: ты не имеешь ни малейшего представления о том, что я пережила за последние два года. Почти все время я была одна. Возможно, я легче переносила бы одиночество, будь у нас дети. Настоящих друзей у меня тоже нет: из-за твоей службы мы, естественно, не успевали их приобрести. В тех редких случаях, когда мы были вместе, ты думал только о своих делах, и я часто спрашивала себя, замечаешь ли ты мое присутствие. Я понимаю, это звучит резко, но я действительно озлоблена. Я очень несчастлива, мне кажется, что все последнее время я бесцельно шла куда-то по бесконечной, унылой дороге. Больше не могу так жить! Иногда я задаю себе вопрос: понимаешь ли ты, каково мне переносить смену твоего настроения? Ты помнишь последний отпуск, проведенный тобой дома? Я не раз пыталась помочь тебе преодолеть приступы мрачного отчаяния, но ты всегда отдалялся от меня, давая понять, что во всем виновата я. Иногда на тебя нападало дикое веселье, ты принимался строить воздушные замки, болтать о всякого рода несбыточных планах, вроде покупки машины или особняка или поездки в отпуск за границу. Ты прекрасно знал, что у нас нет средств ни для таких поездок, ни для покупки «ровера», но когда я пыталась вернуть тебя на землю, ты принимался обвинять меня во всех смертных грехах.

Я ненавижу себя за то, что пишу тебе все это, но рано или поздно это должно было произойти… Ведь из твоего письма, повторяю, мне совершенно ясно, что ты не отдаешь себе отчета в серьезности положения и в том, как мне тяжело нести это бремя.

Когда-то я очень любила тебя, Джон. Вероятно, что-то от этого чувства сохраняется еще и теперь… Но невозможно вечно любить человека, которого видишь редко и мало, а главное — которого боишься.

Я пока еще не стара (как и ты) и не теряю надежды, что смогу начать жизнь заново. Не хочу отрицать и собственной вины. Я не могла дать тебе детей, а с ними, возможно, все было бы по-другому, Но, вообще-то говоря, сейчас уже не имеет значения, кто из нас виноват больше, а кто меньше… Не в моих силах жить по-прежнему. Знаю, я покажусь тебе истеричкой и эгоисткой, но тут уж ничего не поделаешь.

В конце месяца я уеду в Австралию к Рут и Эдварду и, вероятно, останусь там. До этого поживу у мамы, а в Питерсфильд уже не вернусь.

Со временем, хочу надеяться, ты поймешь, что так будет лучше для нас обоих.

Да, я не смогла сделать тебя счастливым. Прости меня, если сможешь. Но я верю, что ты еще будешь но-настоящему счастлив. Какай смысл жить, если не чувствуешь себя счастливым?..

Элизабет».

Закончив чтение, Шэдде долго сидел, бессмысленно уставившись перед собой. Потом встал, скомкал письмо, швырнул его в корзинку для мусора и молча вышел из каюты.

Ни врач, ни Саймингтон не имели ни малейшего представления, почему им приказали немедленно уйти с приема и вернуться на корабль. Передав распоряжение Шэдде, Каван в ответ на их недоуменные вопросы лишь покачал головой.

— Я и сам толком не знаю, — развел он руками. — Шэдде велел лишь передать его приказ и сказать, что будет разговаривать с вами утром.

— Но о чем? О чем? — уныло допытывался доктор.

— Понятия не имею, — пожал плечами Каван. — Могу только сказать одно…

— Ну?

— Он чем-то взбешен. Не иначе вы что-то натворили.

Каван отошел, и Саймингтон взял врача за руку.

— Знаете, я еле сдержался, чтобы не нагрубить ему, — заметил он.

— И я тоже, — кивнул О’Ши. — Однако приказ есть приказ. Пошли.

На следующее утро, все еще недоумевая, они подавленно ожидали вызова Шэдде. В полдень, когда уже пора было отправляться на прием к бургомистру, за ними явился вестовой командира.

Шэдде сидел за столом, погрузившись в свои думы, и даже не заметил их появления. Саймингтон решил, что это было проделано для вящего эффекта, и воспользовался длительной паузой, чтобы сочинить стихи, которые начинались: «Злобный Шэдде в диком бреде…» — но вдохновение покинуло его после первых же двух строк.

Шэдде поднял голову и уставился на офицеров, не сразу поняв, кто находится перед ним.

— А, это вы… Да, да… — он встал. — Будьте любезны рассказать, что вы натворили вчера вечером на приеме в посольстве?

«Стелет мягко, — подумал О’Ши. — Пока что держит себя в руках».

— Я не совсем понимаю, сэр, — начал было Саймингтон.

Голова Шэдде дернулась в его сторону, словно он целился подбородком в молодого человека.

— Не напускайте на себя ореол мученика, Саймингтон, — голос у командира лодки был спокойный, но глаза по-прежнему холодны. — Это вам не поможет.

— Извините, сэр, — вмешался доктор, — но я тоже не понимаю, что вы имеете в виду.

Шэдде медленно повернулся и вперил взгляд в О’Ши.

— В самом деле? — саркастически спросил он и вдруг выпалил: — Сейчас поймете, черт возьми! — Это раздалось словно револьверный выстрел. — В посольстве вы вели себя словно пьянчужки, вырвавшиеся на берег… — Он умолк и снова взглянул на них. — Но вам показалось этого мало, и вы сбили с ног официанта и устроили дебош, словно в третьеразрядном кабаке! Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

— Мы не имели никакого отношения к тому, что официант упал, сэр, и осмелюсь утверждать, что…

Губы Шэдде сомкнулись в узкую полоску, и он властно вскинул руку.

— Лейтенант Саймингтон! Я здесь не для того, чтобы выслушивать всякий бред! Слушайте меня! И вы тоже! — повернулся он к О’Ши и перевел дух. — Запомните — флотских офицеров приглашают на прием в посольство Великобритании не ради их личных достоинств, но в первую очередь как представителей корабля, на котором они служат, и как представителей королевского флота. Их долг находиться среди приглашенных и делать все, повторяю, все для того, чтобы оставить хорошее впечатление об их корабле и об офицерах британского флота. Вот для чего они там присутствуют, понятно? А вовсе не для того, чтобы бесплатно напиться и… — он резко оборвал свою речь и указал на дверь. — Все. Можете идти.

Саймингтон хотел что-то сказать, но доктор глазами заставил его молчать. Саймингтон едва заметно пожал плечами, и оба офицера вышли.

В кают-компании лейтенант бросился в кресло и в отчаянии взъерошил свою шевелюру.

— Боже! Какое счастье, что мы скоро расстанемся с ним! Больше я не в силах его выносить!

О’Ши сочувственно взглянул на него.

— Понимаю, но думаю, что он скорее заслуживает жалости, чем мы. Жизнь должна быть адом для него.

— Но вся эта чушь, будто мы свалили официанта… — развел руками Саймингтон.

— Возможно, что с другого конца зала ему могло так показаться. Ведь мы были рядом с официантом, когда он споткнулся.

— Но почему он не желает даже выслушать нас?!

— Ваше «осмелюсь утверждать», Джордж, было превосходно! Но это все равно что поднести факел к бочке с порохом. Вы…

Его перебил вахтенный старшина, объявивший по радио о приближении катера.

Врач и главмех симпатизировали друг другу. Каждый уважал в другом его знания и человеческие качества. Кроме того, Рису Эвансу импонировала доброжелательность врача, а врачу — искренность и бесхитростность валлийца. Но так как главмех не мог понять, почему Шэдде не любит О’Ши, а тот, в свою очередь, не понимал дружбы Шэдде и Риса Эванса, то единственным человеком, о котором они никогда не заговаривали, был их командир. Тем более удивительным показалось О’Ши, что Эванс, придя к нему в каюту, сразу же заговорил о Шэдде.

Валлиец начал без предисловий. Вид у него был встревоженный.

— Док, мне нужно с вами посоветоваться…

О’Ши загасил сигарету.

— Я вас слушаю.

— По поводу командира, — продолжал главмех, качая головой. — Я давно знаю его, док… Он всегда был со странностями. Человек он суровый, но справедливый, — вызывающим тоном произнес Эванс, словно ждал, что ему станут перечить…

— Я знаю, он вам нравится.

— Да. Он хороший человек. И я беспокоюсь за него.

— Репутация у него отличная, — мягко произнес О’Ши. — Но что вас тревожит?

Эванс некоторое время молча глядел на собеседника.

— Вы никому не скажете, доктор?

— Конечно.

Главмех наклонился вперед и, понизив голос, доверительно произнес:

— Он болен, вот уже несколько недель как он болен. Он сам не свой. Нервничает. Слишком много неприятностей свалилось на его голову. С ним происходит что-то непонятное…

— Из-за чего же он нервничает?

— Из-за всего. Во-первых, из-за саботажа, но и по другим поводам…

— Каким, например?

Валлиец угрюмо поглядел на врача.

— Придется рассказать вам все…

Эванс рассказал доктору все, что знал. Он начал с семейных неурядиц Шэдде, рассказал о том, как подействовало на Шэдде письмо жены, поведал об инциденте в проливе Ломбок и о том, что Шэдде уверен, будто Саймингтон разболтал об этом в кают-компании, и поэтому убежден, что все офицеры настроены против него. Главмех рассказал и о подозрениях командира относительно причин, по которым того переводят на берег.

— Да, слишком много навалилось на беднягу, — заговорил О’Ши. — Я знаю, что у него есть пунктик — расхлябанность экипажа, знаю, что он терпеть не может первого помощника, Саймингтона и меня, но об остальном я не подозревал. — Доктор замолчал. — Вам было известно о случае в проливе Ломбок?

— Нет.

— Я тоже ничего не знал. В кают-компании об этом никогда не говорили. Иначе бы я знал. Саймингтон мой друг.

— Шэдде стал совсем другим человеком за эти дни. Вчера он сказал, что страдает бессонницей. Говорит, слишком много забот. И ничего не ест. Что-то тяготит его все время. Не можете ли вы ему помочь? — главмех озабоченно глядел на доктора.

О’Ши посмотрел в зеркало и поправил галстук.

— Это очень трудно. Вы же знаете, какой он своенравный и гордый. К нему нельзя приблизиться. К тому же он ненавидит меня…

— Он нуждается в помощи, доктор, — настаивал валлиец.

— Не думаю, чтобы Шэдде принял чью-либо помощь… Не такой он человек. Да и, судя по вашим словам, помочь ему невозможно.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… как бы это сказать… Вы говорите, что от него уходит жена… Медицина тут бессильна…

Главмех молчал.

— Что касается пролива Ломбок и Саймингтона… — О’Ши принялся разглядывать свои ногти. — Очевидно, он сгущает краски… Но ведь я не могу положить его на стол и вырезать это, как аппендикс. Он закует меня в кандалы, если только я заикнусь об этом. К тому же я не психиатр, но даже будь им, все равно не сумел бы ничем помочь. Он не терпит психиатров. В Стокгольме я пытался объяснить Шэдде проблемы, которые возникли перед Кайлем. Он чуть не взорвался, готов был ударить меня. Сказал, что все это медицинские штучки. — Доктор передразнил Шэдде: — «Подобные разговоры подрывают основы воинской дисциплины». — Он взглянул на Риса Эванса и покачал головой. — Сожалею, но я не хочу испытать это вторично. Жизнь слишком коротка.

— Значит, мы ничего не можем для него сделать? — Рис Эванс поднялся.

— Боюсь, что нет. Он сам должен решать свои проблемы. Не принимайте этого близко к сердцу. Время — лучший исцелитель. Через несколько дней мы придем в Портсмут, и он расстанется с нами. Сейчас это кажется ему катастрофой, но штабная работа, перемена обстановки пойдут ему на пользу. К тому же его станут окружать люди его возраста. Он будет не таким одиноким, как здесь.

— Может быть, вы правы, док, — неуверенно произнес Рис Эванс. — Хочется верить.

— В вашем лице он имеет хорошего друга, чиф, — сочувственно улыбнулся доктор.

Командир вернулся на борт после ленча у мэра в половине третьего. Нигде не задерживаясь, он пришел в свою каюту и вызвал Миллера.

— Я хочу выспаться. Пусть меня не беспокоят. Передайте вахтенному офицеру.

— Когда вас разбудить, сэр?

— Никогда, — рявкнул Шэдде. — Я сам проснусь.

Дасти Миллер услышал, как Шэдде запер дверь. Прежде этого никогда не бывало.

Оставшись наедине, Шэдде принялся за рапорт командующему относительно инцидента в Корсере. Он не мог сосредоточиться и минут через десять поднялся из-за стола. Он чувствовал себя утомленным и прилег, пытаясь уснуть, но сон не приходил. Шэдде погасил свет и лежал в темноте, думая о письме Элизабет. Он все еще не мог поверить тому, что она уезжает в Австралию… Когда он вернется в Питерсфильд, дом будет пуст; он станет жить там в одиночестве. Вот как начинается его жизнь на берегу… Что произошло с Элизабет? Она так переменилась за последние два года, куда делись ее жизнерадостность и веселость? Теперь ему было трудно вспомнить, какой она была прежде. Он помнил только ее глаза — светлые и живые, не такие печальные и погасшие, как теперь.

В чем же причина? В том, что у них не было детей? Наверное, в этом… Она стала нервной и раздражительной; вечно настороженная, готовая к ссоре по любому пустяку. У нее всегда был беспокойный характер. Когда он пытался сосредоточиться на работе, она приходила и не давала ему думать. Она проявляла нежность и заботу, но он видел, что она хочет проникнуть в его мысли, и это злило его. Элизабет никогда не понимала этого. Не понимала даже его желания остаться одному, когда он бывал расстроен и находился в подавленном настроении.

Но, несмотря на все, он знал, что не сможет жить без Элизабет. Она была самым близким, самым родным и нужным ему человеком, единственным на белом свете человеком, всецело зависящим от него, — верная, внимательная, заботливая… И хотя она часто раздражала его, все равно она готова была прийти к нему на помощь в любую минуту, поддержать его, влить в него новые силы. Все его надежды, ощущение уверенности — все было связано с ней.

Было уже шесть часов, когда он зажег свет, так и не сомкнув ни на минуту глаз. Три часа ворочался он без сна на своей койке. Во рту пересохло. Он встал, проглотил три таблетки, которые дала ему в дорогу Элизабет, и испуганно подумал, что сейчас начнется нервный приступ. Этого не было с ним с той самой ночи в проливе Ломбок… Не в силах больше оставаться в каюте, боясь, что не сможет совладать с собой, он отправился в кают-компанию, но тут же понял, что не в состоянии встречаться со своими офицерами. Лучше сойти на берег. Он подумал о Маргрэт, — интересно, что она делает? «Пригласите меня в другой раз, — сказала она на приеме, — вы же мой самый любимый командир британского флота».

Скоро он уже не будет командиром, вспомнил Шэдде и отогнал от себя эту мысль, решив больше не думать об этом. Он немедленно отправится на берег и позвонит Маргрэт. Если она занята, он проведет вечер один. Так или иначе, но он должен развеяться.

Шэдде позвонил вестовому и велел подать шлюпку через десять минут. Затем он переоделся в темный костюм, набил портсигар сигаретами и пересчитал деньги в бумажнике. На палубе вахтенный офицер Уэдди помог ему спуститься в шлюпку. Баковый отвалил, и они направились по внутренней гавани в Нюхэвн.

Из первого попавшегося автомата Шэдде позвонил в посольство. Дежурный дал ему номер телефона квартиры Маргрэт.

Она обрадовалась, услышав его голос. Нет, она свободна сегодня. Да, она с удовольствием поужинает с ним.

— Где? — спросил он.

— В «Павильоне» на Лангелина. Очень хороший ресторан, и я люблю глядеть на бухту и корабли.

— Я тоже, — согласился Шэдде. — Где и когда мы встретимся?

— А который час?

— Шесть тридцать семь, — ответил Шэдде.

— Давайте в половине восьмого или лучше в восемь.

— Так не скоро? — возмутился Шэдде. — Не могу ли я увидеть вас сейчас же?

Он услышал смех, переливающийся, игривый, который ему так понравился.

— Мне нужно переодеться и привести себя в порядок. Это займет довольно много времени. Мне не часто доводится ужинать с командирами британских подводных лодок.

— Ладно, — в свою очередь, рассмеялся он. — Даю вам время до четверти восьмого. Где мы встретимся?

— Приезжайте ко мне. У меня есть машина. Я покатаю вас до ужина. Смеркается не раньше десяти — половины одиннадцатого. Вы успеете повидать, как красивы окрестности Копенгагена.

— Это звучит заманчиво, — сказал Шэдде. — Беру такси и мчусь к вам.

Маргрэт снова рассмеялась. К нему вернулось ощущение беззаботной радости, которое он давно не испытывал. Он зашел в бар и заказал двойную порцию виски с содовой.

Играл оркестр, и со своих мест за столиком они видели гавань, обрамленную лиловыми цветущими деревьями. По ту сторону бухты, над некрашеным корпусом строящегося корабля, высились, словно стражи, подъемные краны. Почти напротив стояла у швартовой бочки его лодка — длинный, низкий корпус с похожей на парус боевой рубкой. Темные силуэты вахтенных на носу и корме, кажущиеся издали совсем крохотными, подчеркивали величину лодки.

— Словно огромный кит с парусом на спине, — заметила Маргрэт.

— И я его Иона… — улыбнулся Шэдде.

«Печальная улыбка», — подумала девушка и решительно затрясла головой.

— Ни за что. Вы не Иона. Но вы немного странный…

— Странный?

— На вид вы свирепый, а на самом деле добрый. Мне кажется, вы одиноки.

— Благодарю вас, — усмехнулся Шэдде. — Сомневаюсь, чтобы мои офицеры согласились с тем, что я добрый.

— Те, что были на приеме? Они очень милы.

— Гм, — уклончиво буркнул Шэдде.

Подошел официант.

— Ликер?

Шэдде чувствовал себя отлично. Прогулка не обманула ожиданий. Маргрэт оказалась первоклассной спутницей. Ужин был удачен, к тому же ей нравилось все то, что нравилось ему. Шэдде заказывал излюбленные вина и впервые за долгое время ел с аппетитом. Они отведали холодную лососину с белым вином, затем филе-миньон, а на десерт, несмотря на протесты Маргрэт, он заказал шато-икем с шаум-тортом по ее выбору.

— Что за шаум-торт? — спросил он.

— Ах, это прелесть! Меренги, по вкусу напоминающие миндаль. Специальность Дании.

— Подчиняюсь. И запьем мы этот торт шато-икемом. Это закрепит успех ужина.

— Это закрепит ваше банкротство, — рассмеялась Маргрэт.

— Наплевать, — беспечно отозвался он.

Оркестр играл что-то нежное и романтичное, как раз под настроение Шэдде. Он посмотрел на Маргрэт. «Чертовски приятная девушка, — подумал он. — Есть в ней что-то особенное, трудно выразимое словами». Чувство довольства владело им.

— Что будем делать дальше? — спросил он.

— Который час?

— Около десяти.

Она пила вино, держа бокал обеими руками и устремив взгляд на Шэдде.

— Вы любите танцевать?

Он посмотрел на гавань.

— В одиннадцать тридцать за мной в Нюхэвн придет шлюпка. Остается мало времени.

— Что же вы предлагаете?

— Может быть, покатаемся? Вечер так хорош…

— С удовольствием, — улыбнулась она.

— Позвольте мне сесть за руль? — попросил он, когда они подошли к машине.

— А вы знакомы с «моррисом»? — Она с сомнением взглянула на него.

— У меня была машина этой марки.

— Тогда пожалуйста, — сказала она, усаживаясь рядом с ним.

— Куда мы поедем, Маргрэт?

— Можно съездить в Бельвю.

— Что это такое?

— Увидите. Это неподалеку от Зунда. Очень красивое место. Я покажу вам дорогу.

Они свернули в сторону Гроннингена и поехали по направлению к Остербогаде. Сперва ему казалось странным и непривычным ехать по правой стороне, но вскоре он к этому привык. Начинало смеркаться. Улицы были уже ярко освещены и многолюдны, несмотря на холодный ветер с моря.

Ощущение радостного возбуждения не оставляло его, и, управляя машиной, он непринужденно болтал с Маргрэт. Велосипедист пересек дорогу, и Шэдде пришлось резко затормозить. Он буркнул: «Будь ты проклят!» — и рассмеялся.

— Будьте внимательны, — встревоженно заметила Маргрэт. — Можете попасть в неприятное положение, если зацепите велосипедиста.

— Это будет незабываемый день, мадам, — сказал он и запел. Он начал слишком низко, но пел недурно.

Тореадор, смелее в бой, тореадор, тореадор!

Помни, что в час борьбы твоей кровавой

Черный глазок блестит живей…

И ждет тебя любовь, там ждет тебя любовь!

Он умолк.

— Уф, дыхания не хватает.

— Продолжайте, продолжайте, — рассмеялась она. — Мне нравится, как вы поете.

Они подъехали к оживленному перекрестку в Трианглене, и он принялся сворачивать влево.

— Нет, нет! — закричала она. — Держите вправо!

Он мгновенно развернул машину, но поздно. Заскрипели тормоза, раздался гулкий удар — кто-то наехал на них сзади.

Шэдде немедленно остановил машину. Владелец наскочившего на них автомобиля уже был на мостовой, маленький, злобный, разъяренный человечек.

— Почему вы свернули влево? Это нарушение! Нельзя поворачивать налево! А затем вы вдруг свернули направо! Ни сигнала, ничего. Откуда я мог знать?! — гневно восклицал он.

Глаза у Шэдде сузились.

— Не кричите на меня, — сказал холодно он, возвышаясь над маленьким человечком, словно башня. — Я не глухой. А почему вы не смотрите, куда едете?

Собралась толпа. Появился полицейский. Человечек принялся изрыгать поток слов, и полицейский терпеливо выслушал его. Затем он достал записную книжку и начал расспрашивать Шэдде и Маргрэт. Да, это ее машина. Да, за рулем находился ее спутник. Да, он гость из Англии. Да, у него есть права. Международные. Нет, при себе их у него нет. Где они? На борту корабля в гавани. Какого корабля? «Возмездие».

Полицейский воззрился на Шэдде с новым интересом. Большая английская подводная лодка? Да, английская лодка. В толпе пронесся ропот.

— Хотели свернуть влево? — спросил полицейский.

— Да, — ответил Шэдде.

— Здесь поворот запрещен, — полицейский показал на знак. — Взгляните.

— К сожалению, я его не заметил, — сказал Шэдде. — Я привык к левостороннему движению… Хотел повернуть влево в силу привычки.

Маленький человечек подпрыгнул от возмущения и замахал руками.

— Вот видите! Вот видите! Это его вина! — кричал он.

Шэдде посмотрел на него с нескрываемым презрением и холодно произнес:

— Пожалуйста, перестаньте кричать.

— Вы пили сегодня? — спросил полицейский.

Шэдде обернулся к Маргрэт.

— Нельзя ли что-нибудь предпринять? Это чрезвычайно унизительно, я имею в виду допрос на глазах толпы зевак при этом петрушке, который не может хотя бы мгновение постоять на месте!

Маргрэт обменялась с полицейским несколькими фразами по-датски.

— Он просит проехать в полицейский участок и предъявить ваши водительские права.

— Это невозможно. Мы отходим в восемь тридцать утра.

— Я ему сказала. Он говорит, что это не имеет значения. Права предъявить необходимо. Пострадавший желает устроить скандал. Он утверждает, что вы сегодня пили.

— Пил, — раздраженно проговорил Шэдде. — Но только не до такого состояния, как он предполагает. Во всяком случае, давайте поедем в этот чертов участок. Незачем устраивать тут зрелище на потеху зевакам.

Обе машины получили незначительные повреждения — вмятины в крыльях, погнутый бампер. Маргрэт села за руль. Шэдде уселся рядом, а полицейский позади. Все еще продолжая возмущенно бормотать себе под нос, маленький человечек залез в свою машину и упорно следовал за ними. Хорошее настроение Шэдде как рукой сняло. Им овладели подавленность и беспокойство. Чудесный вечер был испорчен.

В полицейском участке у Шэдде взяли кровь на анализ — для выяснения степени опьянения. Инспектор настаивал, чтобы Шэдде предъявил водительские права. Да, все будет в порядке, если он завтра утром пришлет их с посыльным между семью и восемью утра. Нет, инспектор ничего не может сказать, будет ли возбуждено судебное преследование. Это зависит от анализа крови. Да, пострадавший предъявил иск. Да, они могут уйти, но их, возможно, вызовут в суд на следующий день. Да, инспектор понимает, что лодка отходит завтра в восемь тридцать утра, но закон есть закон…

Жалкие и несчастные, отправились они домой к Маргрэт, которая жила вместе с матерью. Шэдде позвонил первому секретарю посольства и объяснил все, что произошло. Маргрэт взяла трубку и подтвердила его рассказ.

Первый секретарь выслушал их участливо. Ждите, сказал он. Двадцать минут спустя он позвонил и сказал, что Шэдде не будет вызван в суд на следующий день и может покинуть Данию. Однако посольство дало обязательство, что, в случае если против Шэдде будет возбуждено судебное преследование, он вернется в Копенгаген.

— Много шума из ничего, — кисло заметил Шэдде.

— К сожалению, анализ крови не в вашу пользу… Завтра мы сделаем все, что в наших возможностях. Надеюсь, дело будет прекращено. Однако власти настаивают на том, чтобы вы предъявили ваши права на вождение, — продолжал он. — Поэтому будьте паинькой и пришлите их завтра утром.

Шэдде мрачно поблагодарил секретаря посольства за помощь.

— Не стоит благодарности, мой друг, такое случается и в самых счастливых семьях. Сожалею, что вам не повезло. Конечно, — хихикнул он, — если вы решили приударить за моей хорошенькой секретаршей, вам следовало ожидать осложнений.

Шэдде было не до шуток.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В тот день в Копенгагене первый помощник командира корабля Каван и Бэгнелл были единственными офицерами с «Возмездия», которые смотрели футбольный матч между командами датской военно-морской базы и их лодки.

Каван был поклонником регби и находил футбол предельно скучной игрой, однако не пропускал ни одного матча с участием команды «Возмездия». Еще в начале своей морской карьеры он понял, что это одно из правил, которых должен был придерживаться желающий выдвинуться офицер. Вот почему его долговязая фигура на краю футбольного поля и его грохочущее «Вперед, «Возмездие»!» стали привычными для команды, которая любила его и молчаливо восхищалась его верностью.

После матча Каван вернулся на борт и переоделся в форму. Среди пачки полученных радиограмм одна была от «Массива». В ней сообщалось, что «Массив» завтра в 09.00 придет в Осло. Во второй радиограмме говорилось, что «Устрашение» уходит из Лок-Ю в 04.30. Среди распоряжений по кораблю одно касалось увольнения на берег: увольнительные матросам оканчивались сегодня в полночь, а офицерам — в два часа утра. Каван закурил сигарету и, сев к столу, принялся за дневник. Он очень серьезно относился к ведению дневника и не пропускал ни одного дня. Затем написал письмо матери. Обычное письмо, главным образом о тех местах, где ему довелось побывать, и о своем здоровье. Между прочим, он вкратце и довольно уклончиво заметил, что у его командира весьма тяжелый характер, но, перечитав письмо, решил, что это довольно рискованно. Матери имеют склонность к болтовне, и глупо сообщать им о том, что находишься в неладах со своим командиром. Он тщательно зачеркнул эту крамольную фразу так, что ее стало невозможно разобрать. Затем отправился в кают-компанию и принял предложенный Уэдди стаканчик.

— Где Саймингтон и Килли? — спросил Каван.

— На берегу, вместе с доктором и Галлахером.

— Что им там нужно?

— Вина, женщин и песен.

— Боже, надеюсь, что Осло не повторится!

— Возможно, что и повторится, — отозвался сидевший в углу за газетами Госс. — Они отправились в приподнятом настроении.

В кают-компанию вошел Баддингтон.

— Добрый вечер, джентльмены, — робко приветствовал он.

— Привет, мистер Баддингтон, — улыбнулся Уэдди. — Что будете пить?

— Вы очень любезны. Немного шерри, пожалуй.

Появился радист с депешей и показал ее Кавану и Уэдди.

— Когда мы отходим? — спросил мистер Баддингтон.

— В восемь тридцать, — ответил Каван.

Принесли шерри для мистера Баддингтона. Первый помощник и Уэдди подняли стаканы.

— Ваше здоровье, джентльмены, — заморгав, отозвался маленький человечек из адмиралтейства.

Десять минут спустя в кают-компании наступила обычная, как всегда перед ужином, обстановка. Мистер Баддингтон и Госс засели за шахматы. Это была их четвертая встреча, и она походила на первые три: Госс играл с яростной агрессивностью и, пожалуй, больше ни с чем, а его противник вел игру вдумчиво и осторожно и вскоре начал брать верх. Масгров читал, хмуря лоб. В одной руке он держал книгу, другой теребил свою аккуратную черную бородку. Госс наклонился вперед и сделал ход слоном. Мистер Баддингтон поглядел на доску, затем на Госса и с тихим удивлением произнес:

— Но вы же отдаете ферзя!

Госс выдвинул вперед подбородок и яростно взглянул на доску.

— Действительно, черт побери!

— Перемените ход, — предложил Баддингтон.

— Никогда! Госсы играют честно. Сдаюсь. — Он посмотрел на стакан партнера. — Хотите еще?

— Нет, нет, благодарю вас! Я уже достаточно выпил.

— Достаточно? — прогрохотал Госс. — Вы бы не обыграли меня, если бы выпили достаточно!

Госс сложил фигуры в коробку. Баддингтон взял со столика «Дейли экспресс» и указал пальцем на заголовок: «Бурное заседание палаты но вопросу атомных субмарин».

— Читали? — спросил он.

— Да, обычная шумиха об опасности случайного залпа. Поднимается каждые полгода. Сперва трезвонили по поводу американского флота. Теперь, когда мы вооружились «Поларисами», принялись за нас.

— Мне всегда казалось, что те, кто поднимает этот вопрос в палате общин, должны быть хорошо информированы, — недоуменно произнес Баддингтон.

— Поверьте, — покачал головой Госс, — это сборище несведущих тупиц.

Брови Баддингтона полезли кверху.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что случайно открыть огонь невозможно.

— Невозможно?

— Да, невозможно. Для этого существуют специальные меры предосторожности. Чтобы произвести запуск ракет без приказа свыше, необходим сговор нескольких лиц, находящихся на далеком расстоянии друг от друга.

— Весьма успокоительно, — сказал Баддингтон. — Но каковы меры предосторожности, если не секрет?

— Они хорошо известны на флоте, но в прессе я встречал только искаженные версии. — Госс испытующе поглядел на собеседника. — Вы, конечно, имеете допуск к военным тайнам, иначе вас не прислали бы сюда. Во всяком случае, надеюсь, что вы не станете болтать о том, что я расскажу.

— Можете быть совершенно спокойны, — чопорно проговорил мистер Баддингтон. — Я уже двадцать лет служу в конструкторском управлении.

— Да, да, знаю, — Госс допил стакан и взял сигарету. — Да и основная процедура не является секретной. Контроль за запуском ракет проводится на всех стадиях подготовки к открытию огня. Все решается в штабе НАТО, затем проходит через штаб подводных сил и, наконец, контролируется здесь, на корабле.

— Что же происходит в НАТО?

— В общих чертах вот что: на командном пункте дежурят несколько высших офицеров, которые представляют начальников штабов НАТО. Для лодок, оснащенных «Поларисами», имеется специальный офицер, представитель штаба США. Командующий нашими подводными силами может приказать открыть огонь, только если получит соответствующий приказ от НАТО. Кроме того, существует еще трехсторонний контроль в штабе подводных сил. Если НАТО при помощи специального передатчика отдаст распоряжение об открытии огня, наш командующий может приказать нам только таким же образом. Натовский передатчик приводится в действие, только если офицеры штаба НАТО и парень из США совместно установят на диске одним им известный код. Передатчик командующего подводными силами может быть приведен в действие только передатчиком НАТО, но даже в этом случае три офицера в штабе подводных сил должны набрать определенный, им одним известный шифр на своих контрольных дисках.

Но мистер Баддингтон не был полностью удовлетворен.

— А как проверить, получен ли приказ об открытии огня от командующего? Ведь может случиться, что кто-нибудь…

Госс одобрительно закивал.

— В том-то и дело, что не может. Такой приказ передается шифром и имеет закодированный адрес. Шифр и код совершенно секретны. Они известны только штабу НАТО и кораблю, которому надлежит открыть огонь.

— Ясно, — сказал мистер Баддингтон. — А каков же контроль здесь?

Госс позвал вестового и показал на пустой стакан.

— Налейте-ка еще, Таргет, — попросил он и вопросительно посмотрел на мистера Баддингтона.

— Благодарю вас, — затряс головой тот.

— Так вот, как я уже говорил, сперва мы должны получить зашифрованный и закодированный приказ…

— А если кто-нибудь на борту (хотя бы вы, к примеру) решит запустить ракету? Что может вам помешать?

— Очень многое. Чтобы запустить «Поларисы», требуется участие многих людей, и в первую очередь я должен был бы заручиться их содействием. Затем электрическая цепь не может быть приведена в действие, пока контроль на лодке не разрешит открыть огонь.

— А контроль на лодке, это?.. — вопросительно взглянул на него мистер Баддингтон.

— Чтобы открыть огонь, нужно подтверждение четырех офицеров на борту. Пока все четверо не наберут на контрольных дисках свои коды, залп не может быть осуществлен. Это совершенно исключено.

Мистер Баддингтон сощурился и медленно кивнул.

— Замечательно. Кто же эти четыре офицера?

— Командир, первый помощник, Уэдди — бог нашей баллистики и Дуайт Галлахер, представитель штаба Соединенных Штатов. Вы, конечно, знаете, что они дали нам эти подводные лодки при условии предоставления им права вето на открытие огня на всех уровнях контроля. Вот почему мы таскаем с собой Дуайта.

Мистер Баддингтон принялся протирать очки.

— Понимаю, — сказал он, — Должен признать, что теперь я чувствую себя куда спокойнее. Меня всегда тревожила эта проблема. Наверное, как и большинство людей. — Он помолчал. — Как вы считаете, американские бомбардировщики, оснащенные атомными бомбами, о которых часто пишут в газетах, тоже подчинены подобной системе контроля?

Госс шумно раскурил трубку и загасил спичку.

— Детали, возможно, иные, но в целом система та же.

Из буфетной появился Таргет.

— Ужин готов, сэр, — обратился он к первому помощнику. — Прикажете подавать?

Каван поднялся, потянулся и зевнул.

— Прошу к кормушке, друзья.

В десять часов Дуайт Галлахер предложил отправиться дальше.

— Куда? — спросил Саймингтон.

— В «Пеликан».

— Это еще что такое? — пытался проявить осторожность доктор.

— Тихое, спокойное заведение.

— Девочки для танцев? — раздался низкий бас Килли.

— Естественно, — подтвердил Галлахер. — Как же иначе?

— Пошли, — тут же согласился доктор.

Саймингтон оплатил счет, и они вышли на улицу. Галлахер сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Остановилось такси, и они сели. Водитель нервно передернул плечами, когда Галлахер тронул его за плечо.

— В «Пеликан». Знаете?

— Я знаю все рестораны в городе, — кисло отозвался шофер.

Пять минут спустя они вылезли у какой-то церквушки. На противоположной стороне улицы зелеными и желтыми огнями вспыхивала вывеска «Пеликан».

Шествие возглавил Галлахер. Пройдя через вращающуюся дверь, они вошли в накуренный зал, полный народу. Огни были притушены. Играл оркестр. Друзья прокладывали себе дорогу среди танцующих пар. Метрдотель провел их к столику в углу зала около оркестра, принял заказ и исчез. Когда глаза привыкли к полумраку, они увидели силуэты мужчин и женщин, восседавших на высоких табуретах перед стойкой бара в дальнем конце зала.

— Схожу на разведку, поищу что-нибудь, — зевнув, произнес Килли и встал из-за столика.

— Извечные поиски, — съязвил доктор.

Оркестр умолк, зажглись огни, и танцплощадка опустела. Саймингтон огляделся вокруг и одобрительно развел руками.

— Местечко что надо, Дуайт! Вывали здесь прежде?

— Три года назад, когда служил на авианосце. Ох и весело было тогда! Фокусники, акробаты, стриптиз — все, что душе угодно.

— Еще бы, — заметил Саймингтон. — Заведение высшего класса.

Заиграл оркестр. Танцплощадка вновь заполнилась парами. Свет погас. С помоста спустился негр-музыкант и задал ритм торжествующими звуками трубы. Когда он шествовал между столиками, за ним следовал луч прожектора и отражался на трубе, которой он взмахивал то вверх, то вниз.

Питер Килли возник из полумрака, дергаясь всем телом в такт музыке, хлопая в ладоши, пританцовывая перед волоокой молодой женщиной, яростно вращавшей бедрами.

— Если подходить к проблеме с точки зрения медицины, — заметил доктор, — они сильно пьяны.

— Кстати, взгляните, — пожаловался Галлахер, — мой бокал почти пуст.

Саймингтон протянул бутылку американцу. Музыка смолкла, и Килли вернулся к столику.

— Где же дама?

— С мужем. — Он вздохнул. — А почему никто из вас не танцует? Оркестр отличный.

Музыканты положили инструменты и, сойдя с помоста, направились в бар.

Доктор осушил бокал пива, вытер с губ пену и взглянул на часы.

— Полночь, — проговорил он и кивнул в сторону опустевшей эстрады. — Ну как?

Килли оторвал взор от девушки за соседним столиком и вопросительно взглянул на Саймингтона.

— Что скажете, Джордж?

Саймингтон нервно рассмеялся, залпом допил бокал, едва не поперхнулся и поднялся.

— Давайте.

Они медленно двинулись по краю танцплощадки, останавливаясь то у одного, то у другого столика, пока Килли болтал с сидевшими там людьми.

— Бог мой! — испуганно произнес Галлахер. — Уж не собираются ли они устроить дебош?!

— Не думаю, — отозвался доктор, заботливо наполняя бокал американца. — Выпейте и успокойтесь.

— Если они затеют драку, я уйду, — заявил Галлахер, нервно поправляя галстук. — Я нахожусь на борту «Возмездия» не для того, чтобы оказывать помощь вашим ребятам на берегу. — Он помолчал. — Я вовсе не желаю портить свой послужной список.

Доктор следил глазами за Саймингтоном и Килли.

— Драки не будет, обещаю вам, Дуайт. Слово ирландского дворянина.

Галлахер принужденно рассмеялся.

— В Осло вы вели себя самым отвратительным образом.

В полумраке доктор увидел, как Саймингтон подошел к роялю, а Килли взял в руки трубу. Вот-вот все должно было начаться. Младший лейтенант вышел на край помоста, поднял трубу к губам, издал высокий пронзительный звук и тут же перешел к песенке «Любовь родилась». Саймингтон аккомпанировал ему на рояле.

При первых же звуках трубы музыканты высыпали из бара и растерянно остановились. Прожектор высвечивал то Саймингтона, то Килли, и, когда последний звук замер в воздухе, все помещение взорвалось аплодисментами и криками «Браво!», «Бис!». Килли смеялся и качал головой, но затем, освещенный лучом прожектора, подошел к микрофону. Саймингтон пересел от рояля к ударным инструментам. Килли, держась обеими руками за стойку микрофона, оглядывал зал, сверкая белыми зубами. Он поднял руку, и мгновенно наступила тишина, изредка прерываемая приглушенными смешками.

— Благодарю вас, — произнес Килли. — От всего сердца благодарю. А теперь позвольте вам представить Патриски — польского вундеркинда!

Саймингтон выбил на барабане дробь, и Килли простер руку в сторону танцплощадки.

— Итак, Патриски! — объявил он и низко поклонился.

Луч прожектора скользнул по залу и остановился на танцоре, замершем на одной ноге, словно в прыжке, и протянувшем руку куда-то вдаль. В белой рубашке с расстегнутым воротом, он был бос, и голые лодыжки, словно спички, торчали из темных брюк, закатанных до колен. Снова раздалась барабанная дробь, и танцор подпрыгнул, закружился на месте, застыл в другой позе, обратившись лицом к помосту. Его рыжие волосы были растрепаны и лохматились над ушами, торчавшими в стороны, словно паруса. Раздались аплодисменты и крики восторга. Килли поднялся на помост к Саймингтону, который пересел за рояль.

— Док чертовски хорош, не правда ли? — крикнул Килли.

— Бесподобен, — кивнул Саймингтон.

Под аккомпанемент рояля и барабанов О’Ши с пылкой энергией принялся исполнять свой номер. Он выделывал антраша, кувыркался, откалывал немыслимые пируэты, пародируя балет и акробатику. Он прыгал через голову и прошелся колесом под оглушительный рев зрителей, среди которого выделялся бас Галлахера:

— Оле! Оле!

Исполнив свой номер, доктор начал важно раскланиваться. Килли объявил: «Леди и джентльмены, программа окончена, благодарю вас», и зал вновь взорвался аплодисментами.

Когда Килли и Саймингтон вернулись к столику, доктор уже был там, скатывая вниз брюки и едва переводя дыхание от усталости. Его окружали мужчины и женщины. Волоокая датчанка обняла Килли за шею.

— Питер, — восклицала она, — вы быль прелесть!

Заиграл оркестр, и публика хлынула на танцплощадку. Все еще тяжело дыша, доктор принялся повязывать галстук, торжествующе поглядывая на Галлахера: «Вот видите, Дуайт, никакой драки».

— Питер, вы же отличный трубач, — обернулся американец к Килли.

— Первый класс, не так ли? — сказал Саймингтон.

— Все вы, конечно, психи, но зрелище было что надо!

Вечер продолжался. Выступили акробаты-японцы, маленькие, похожие на сфинксов мужчины, которые творили невероятные вещи. После них микрофон взял конферансье.

— Час уже поздний, друзья, — начал он. — Среди нас присутствует молодая леди, которая утомилась и желает отдохнуть.

Оркестр исполнил соответствующий пассаж, и конферансье продолжал:

— Она хочет лечь в постель. Прямо здесь!

Торжествующе загудели барабаны. В луче прожектора появилась девушка. Она была в темном в блестках платье, в меховом палантине. На лице у нее играла вымученная, типа вы-мне-надоели-до-смерти, улыбка. Когда стихли аплодисменты, она неторопливо повернулась на каблуках и деланной походкой манекенщицы прошлась по площадке, демонстрируя свое платье и фигуру. Закончив парад, она остановилась посредине площадки. Луч прожектора неотступно следовал за ней. Она прикрыла рот тыльной стороной руки, притворно зевнула, позволив при этом палантину соскользнуть на пол. Девушка не спеша принялась расстегивать застежки платья. Оно упало на пол, девица переступила через него, подняла и небрежно отбросила в темноту, за пределы освещенного круга. Оттуда раздались взрывы смеха и мужские голоса. Оркестр заиграл в убыстренном темпе. Двигаясь в такт музыке, девушка гладила себя руками. Остановившись у крайнего столика, она пристально посмотрела на сидевшего там седовласого мужчину. Села к нему на колени и принялась трепать его шевелюру. У мужчины был растерянный и смущенный вид. Публика громко выражала свое одобрение. Когда девушка встала, на лбу ее избранника, словно красный шрам, алел след, оставленный губной помадой. Оркестр заиграл снова, и когда, постепенно раздеваясь, девушка шествовала по танцплощадке, самый пожилой мужчина за каждым столиком становился предметом ее внимания.

Саймингтон почуял, что последует дальше, и, прошептав: «Пока, ребята», — исчез в темноте.

— Балда, — хрипло характеризовал его Килли. — Пропустит самое интересное!..

Девушка осталась совершенно нагой и, словно в порыве застенчивости, пыталась прикрыть руками грудь и бедра. Заиграл оркестр. Обнаженная девица подошла к микрофону и детским голоском запела слащавую балладу.

Вскоре доктор понял, что подходит черед их столика. До сих пор казалось, что она не замечает их и даже не смотрит в их сторону, но теперь она направлялась прямо к ним. Доктор отодвинулся в темноту и благодарил свою звезду, что его кресло стояло не с краю, но Дуайт Галлахер, сидевший с краю, словно находился в блаженном неведении относительно того, что сейчас произойдет. Девушка приблизилась, Килли спросил: «Как поживаешь, бэби? — и получил в ответ ослепительную улыбку, но ничего больше, ибо она опустилась на колени к Галлахеру и, взяв его голову в руки, вздохнула: «Милый!..» Затем она прижалась к нему, обвив руками его шею. Она действительно знала свою работу и одарила его долгим и горячим поцелуем, одновременно гладя его по голове.

Дуайт Галлахер был по натуре весьма скромным человеком, к тому же дорожащим своей карьерой. Освещенный прожектором, с голой девицей на коленях, прижавшейся к нему, слыша воспаленные голоса вокруг, он почувствовал себя несчастным. Дважды он безуспешно молил оставить его в покое и наконец закричал: «Ради бога, освободите меня от этой дамы!»

Девице это не понравилось.

— Милый, — воскликнула она и еще крепче обняла свою жертву. — Почему ты такой?! Я хочу… — Но ей не удалось сказать, что она хочет. Она сидела спиной к доктору, и розовая округлость ее зада находилась в двух-трех дюймах от его горящей сигареты. Доктор не смог устоять против искушения. Раздался пронзительный вопль, и девица подскочила, словно какая-то неведомая сила подняла ее в воздух. Размахнувшись, она с силой шлепнула Галлахера по щеке. «Паршивая свинья!» — закричала она, потирая зад. — Зачем ты это сделал?!»

Поднялся шум. Зажегся свет. Музыканты вскочили с мест и направились к их столику.

— Надо уходить отсюда! — закричал Галлахер, но он мог и не предлагать этого, так как доктор и Килли уже пробирались к выходу в такой спешке, что оставили его далеко позади.

Когда он выскочил на улицу, Саймингтон побежал рядом с ним.

— Дуайт, — переводя дыхание и едва сдерживая смех, спрашивал он. — Что вы там натворили, черт бы вас побрал?!

В тот вечер мистер Баддингтон возвратился в свою каюту около половины одиннадцатого и в течение часа сидел над бумагами, полученными из разведуправления, после чего улегся на койку с книгой и читал, пока его не начал одолевать сон. Тогда он завел маленький будильник, сунул его под подушку и тут же крепко заснул.

Казалось, прошло всего несколько минут, как его сморил сон, когда зазвенел будильник. Стрелки показывали 03.30. Он встал, подошел к зеркалу, пригладил волосы и, перекинув через плечо черную кожаную сумку, вышел из каюты.

Перед дверью в кладовую он огляделся и, удостоверившись, что его никто не видит, вошел. С верхней полки он снял шелковый абажур, достал из кармана лупу и тщательно принялся сравнивать шелк абажура с небольшим куском серого шелка, который принес с собой. Шелк был одинаков.

Несколько минут спустя он уже был в своей каюте и, сев в кресло, погрузился в раздумье. «Найдите владельца серого шелка, и вы найдете того, кого ищете», — вспомнил он слова Шэдде, и ему начало казаться, что Шэдде прав. Улика против Шепарда, ничтожная, сомнительная поначалу, стала выстраиваться в нечто весьма существенное. Именно Шепард стоял во главе людей, работавших в рулевом отсеке сразу же после отплытия из Стокгольма. К тому же перечень увольнительных, присланный из разведуправления, свидетельствовал о том, что оба раза, когда мог произойти акт саботажа, он имел возможность побывать в машинном отделении и у него было достаточно технических познаний для свершения этого акта. И, что важнее всего, данные, затребованные мистером Баддингтоном и полученные из разведуправления, содержали все основания для подозрений, ибо они говорили, что у Шепарда был тайный роман со своей свояченицей — миссис Уинифрид Хиндл. Это само по себе еще ничего не значило, но миссис Хиндл и Шепард были ревностными прихожанами одной и той же церкви, и миссис Хиндл являлась видным деятелем движения за запрещение атомной бомбы…

Мистер Баддингтон взглянул на себя в зеркало, приложил палец к носу и подумал, что нет ничего такого, чего не могли бы совершить люди во имя любви и веры.

Однако он был человеком осторожным и никогда не делал скоропалительных выводов. Многое зависело от осмотра, который он собирался провести в рулевом отделении. Возможно, что в этом деле замешаны и другие…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Главстаршина Шепард вернулся на борт незадолго до полуночи. Как только он появился в столовой для старшин, вахтенный хмуро доложил ему:

— Нигде не можем найти Кайля. Он был в машинном отделении вместе с Доббином, но исчез.

— Исчез? Что за чепуха! — усмехнулся Шепард.

— Исчез с полчаса назад. Сказал Доббину, что сходит в гальюн, и не вернулся. Доббин искал его, но тщетно.

— Доложили вахтенному офицеру?

— Нет. Мы еще не везде искали. Я посмотрел в машинном отделении и как раз собирался пойти в передние отсеки.

Шепард задумался.

— Ладно. Отправляйтесь. Если мы быстро не отыщем его, придется доложить вахтенному. Может быть, он свалился за борт…

Шепард обошел машинное отделение, затем матросскую столовую, где свободные от вахты люди уже спали на своих койках…

Он обратил внимание на то, что водонепроницаемая дверь между жилой палубой и рулевым отделением была приоткрыта, но скобы не были закреплены. Он толкнул дверь и вошел. Свет был погашен, но Шепард почуял какой-то непорядок. Он повернул выключатель и в дальнем углу увидел Кайля. Тот сидел на палубе, подложив под себя робу и опершись спиной о переборку. В правой руке он держал почти опустошенную бутылку. Увидев Шепарда, Кайль бросил на него враждебный взгляд и в знак приветствия взмахнул бутылкой.

— А, чертов Шепард, — хрипло произнес он. — Чего тебе здесь нужно?

Шепард подошел ближе.

— Прекратить! — резко произнес он. — Вставай, пошли к вахтенному!

— К черту вахтенного! — Кайль икнул, поднес бутылку ко рту и глотнул.

Шепард вырвал у него бутылку и взглянул на этикетку. Коньяк «Курвуазье», пять звездочек. Кайль с трудом поднялся. Покачиваясь из стороны в сторону, он стоял перед Шепардом, уткнув руки в бока, растрепанный, бледный.

— Где ты взял коньяк? — возмущенно вопросил Шепард. — В офицерской кладовой?

Лицо Кайля перекосилось от презрения.

— Там. Можешь поставить его на место, — с вызовом произнес он.

Гнев закипал в груди Шепарда. Он схватил Кайля за руку.

— Паршивая скотина, — процедил он сквозь зубы.

Кайль вырвался и отступил назад.

— Убери свои грязные лапы, ублюдок! А не то, разрази тебя господь, я…

Шепард не смог снести богохульства. До какого-то предела он был в состоянии выслушивать оскорбления пьяного, но упоминание имени господа всуе было выше его терпения, и он рванулся вперед. Кайль размахнулся. Шепард не ожидал этого, и кулак Кайля попал ему прямо в подбородок. Шепард опешил, он никак не мог поверить в происшедшее. Затем не спеша он поставил бутылку на пол, расправил плечи и один за другим нанес Кайлю два быстрых удара. Сила у главстаршины была, и механик рухнул, словно поверженный зверь.

Шепард схватил его за шиворот и поволок в кубрик. Разбудив двух матросов, он велел им доставить Кайля в центральный пост. Там он передал его вахтенному старшине.

— Присмотрите за ним, пока я доложу вахтенному офицеру.

Старшина глянул на Кайля.

— За ним вроде нечего и присматривать, — сказал он. — Кто это его так разукрасил?

— Я, — мрачно отозвался Шепард. — В порядке самозащиты, — и он показал на свои опухшие и кровоточащие губы.

— Бог мой, ну и дела! — старшина широко раскрыл глаза от удивления. — Куда катится наш флот?!

Шепард отправился в кают-компанию и доложил вахтенному офицеру о случившемся. Уэдди присвистнул.

— Ударил вас?! Ведь это ЧП! Пошли!

Кайль уже очнулся, но еще находился в шоке и едва держался на ногах. Разговаривать с ним было бесполезно.

— Заприте его в лазарете, пусть проспится, — распорядился Уэдди и обернулся к главстаршине. — Принесите-ка эту бутылку, узнаем, откуда он ее достал.

— Слушаюсь, сэр, — отозвался Шепард.

Уэдди отправился к первому помощнику. Каван в рубашке с короткими рукавами сидел за столом и писал.

— Что-нибудь случилось, Уэдди?

— Еще что! Кайль самовольно покинул вахту и напился до чертиков. Выпил почти целую бутылку нашего «Курвуазье», как мне кажется. Пьян в стельку. Шепард обнаружил его в рулевом отделении и, когда пытался отобрать бутылку, Кайль врезал ему.

Каван отбросил ручку и воззрился на Уэдди.

— Боже мой! Где он?

— Я велел запереть его в лазарете. Сейчас беседовать с ним бесполезно.

— Ладно, — кивнул Каван. — Поговорим, когда протрезвится.

— Дезертировал с вахты. Украл коньяк. Напился на борту. Ударил главстаршину… Невообразимо! — покачал головой Уэдди. — Не завидую ему, когда он предстанет перед командиром.

— Я тоже, — мрачно согласился первый помощник.

После телефонного разговора с секретарем посольства Шэдде вопреки протестам Маргрэт настоял, чтобы она прислала ему счет за ремонт машины. Уладив все, он откланялся. На углу он остановил такси и вскоре был в Нюхэвне.

Было пять минут после полуночи, и шлюпка давно ждала его. Он извинился перед старшиной, и они отчалили. Шэдде овладели тревога и злость. Вечер закончился катастрофически, и он был напуган возможным вызовом в суд.

Поездка в Копенгаген за собственный счет, оплата расходов по ремонту машины Маргрэт, гонорар адвокату — все это должно было вылиться в кругленькую сумму, значительно большую, чем позволяли его средства. Но хуже всего было унижение и неизбежные осложнения по службе. Он не сомневайся, что вся история станет известна в адмиралтействе. Секретарь посольства обязан доложить о случившемся, а уж если дело дойдет до суда, пресса немедленно растрезвонит об этом; не каждый день офицеры британского военно-морского флота вызываются в датский суд по обвинению в вождении машины в нетрезвом виде…

Пока шлюпка пересекала гавань, Шэдде глядел вперед на темные очертания подводной лодки на фоне освещенных фонарями доков. Они приблизились, и часовой на борту крикнул: «Эй, на шлюпке!» Рулевой отозвался, и через несколько минут они подошли к борту. Ни вахтенный офицер, ни вахтенный старшина не встречали его, Шэдде нахмурился и сжал губы. В центральном посту он увидел старшину из рулевой группы, и больше никого. Он прошел в кают-компанию. Там сидели Уэдди и Шепард, весело беседующие и разглядывающие бутылку коньяка. Они вскочили на ноги, как только он появился, но Шэдде, не взглянув на них, прошел в свою каюту и захлопнул за собой дверь. На его звонок мгновенье спустя из центрального поста прибежал старшина рулевой группы.

— Передайте первому, чтобы немедленно явился ко мне, — прорычал Шэдде.

— Есть, сэр.

Не прошло и минуты, как появился Каван.

— Слушаю, сэр! — с первого взгляда Каван понял, что Шэдде разъярен. Глаза у него горели, голос пресекался от гнева.

— Почему ни вахтенный офицер, ни вахтенный старшина не встречали меня?

— Они были внизу, сэр. Вахтенный офицер…

Шэдде повелительно вздел руку.

— Мне это известно. Я только что имел удовольствие видеть Уэдди и Шепарда в кают-компании за бутылкой коньяка. — Помолчав, он прибавил с горьким сарказмом: — Без сомнения, поднимали тосты за мое здоровье.

— Они не пили, сэр, они…

— Вы хотите сказать, что я лгу? — перебил Шэдде.

— Нет, сэр. Но Уэдди и Шепард расследуют обвинение против Кайля, а вахтенный старшина…

— Какое обвинение? — снова перебил Шэдде.

— Он напился и ударил главстаршину Шепарда.

— Что? — уставившись на Кавана, недоверчиво произнес Шэдде. — Напился? Как он мог напиться?! Ведь он был лишен увольнения на берег!

— По-видимому, стянул бутылку коньяка из кладовой.

— Чрезвычайно занятно, — осклабился Шэдде. — Однако это никак не объясняет, почему вахтенный офицер не счел возможным встретить меня.

— Полагаю, сэр, что в тот момент он находился в центральном посту, возясь с Кайлем. Все это произошло как раз во время вашего прибытия, сэр.

Шэдде с усмешкой взглянул на первого помощника.

— Вы полагаете? — передразнил он. — Возможно, вы объясните, почему меня не встретил и вахтенный старшина?

— Он помогал вахтенному офицеру управиться с Кайлем, сэр. — Каван потянул себя за ухо, привычка, которая чрезвычайно раздражала Шэдде.

— Понятно. Все были так чертовски заняты, что наплевали на своего командира. Конечно, ведь командир сам должен знать свой корабль и не заблудиться.

Каван начал испытывать раздражение.

— Могу заверить, сэр, — тихо произнес он, сдерживая закипавшую в нем злобу, — что вы ошибаетесь.

Шэдде взял со стола радиограммы и принялся просматривать.

— Кто еще не вернулся на борт? — зловеще, обыденным тоном спросил он.

— Холмс и Браун, сэр.

— Гм, — буркнул Шэдде. — Меня это не удивляет. Экипаж так чертовски разболтан, что меня уже ничто не может удивить.

Каван промолчал, и это окончательно вывело Шэдде из себя. Он гневно взглянул на первого помощника.

— Знаете, Каван, мне кажется, что вы не отдаете себе отчета в серьезности положения. По-видимому, вы поддались общей распущенности, если можно так выразиться, но я не привык, чтобы вахтенный офицер не встречал меня, когда я возвращаюсь на борт своего корабля.

Каван не шевельнулся, и Шэдде метнул на него быстрый взгляд из-под темных бровей. Вены на висках у него вздулись.

— Нет, — продолжал он, повысив голос. — Я не привык к кораблям, где воруют коньяк из офицерской кают-компании и бьют своих командиров после пьяных оргий. — Он принялся шагать из угла в угол, сжимая руки за спиной. — Через несколько дней я передаю лодку новому командиру. Уверяю вас, я не намерен сдать ему разболтанный экипаж. Хотя времени осталось мало, но я переверну здесь все вверх тормашками. — Он остановился, и его темные глаза пронзили Кавана. — Вы поняли меня?

Каван не отвечал.

— Для начала, — продолжал Шэдде, — передайте вахтенному офицеру мое неудовольствие и мой ему приказ — первые десять дней стоянки в Портсмуте без берега.

— Ему положен отпуск, сэр, как только мы придем в Портсмут, — глядя в глаза командиру, произнес первый помощник.

Шэдде сердито швырнул на стол радиограммы и срывающимся от ярости голосом вскричал:

— Мне наплевать, что ему положено! Вы слышали мое приказание? Исполняйте!

Шэдде вел себя чудовищно. Первый помощник понимал это, но спорить с ним, когда он раздражен, было опасно. Командир был явно вне себя, и никакие доводы не подействовали бы на него. В таком состоянии он не прислушивался к голосу рассудка. У Кавана как раз подходил срок получения очередного звания, и он хотел сохранить незапятнанным свое личное дело, каких бы усилий ему это ни стоило. Не произнеся ни слова, он вышел из каюты.

В пять минут второго Шэдде улегся на койку и выключил свет. Уже давно он по-настоящему не наслаждался хорошим ночным отдыхом. Он был утомлен, находился почти в состоянии нервного истощения и не мог заснуть. Он лежал в темноте, мучимый раздумьями, письмом Элизабет, происшествием в Стокгольме, завершением своей службы на море, а теперь еще и автомобильным происшествием и теми унижениями и заботами, которые оно сулило. Он много выпил, он знал это, но, сколько бы он ни пил, голова у него всегда оставалась ясной. Без сомнения, анализ крови нарисует мрачную картину. Судебное разбирательство положит конец его надеждам на восхождение по служебной лестнице и поломает столь многообещающую карьеру. Он понимал, что его мир рушится, один за другим крошатся краеугольные камни всей его жизни. Какое будущее ждет его?

Шэдде включил свет. Был уже четвертый час. Он позвонил вестовому и велел позвать доктора.

— Сейчас, сэр! — удивленно проговорил вестовой.

— Да. И побыстрей.

Через несколько минут явился О’Ши в накинутом поверх пижамы плаще, растрепанный, с мутными от сна глазами. Шэдде встретил его в халате, сидя за столом.

— Вы посылали за мной, сэр?

— Да. Я не могу заснуть.

— Давно это с вами?

— Сейчас дошло до точки. В голову лезут всякие мысли и не дают уснуть.

— Как у вас с аппетитом, сэр?

— Плохо. Почти ничего не ем.

— А желудок?

Нахмурившись, Шэдде посмотрел на О’Ши. Он недолюбливал врача, и вопрос показался ему оскорбительным.

— При чем тут желудок? — вызывающе спросил он.

— Регулярно ли работает?

— Какого черта, это имеет отношение к бессоннице?!

— Огромное, сэр. Я хочу помочь вам…

— Очень нерегулярно, — нехотя ответил Шэдде.

— Головные боли?

— Да. Острые. Вот и сейчас… — Шэдде взглянул на доктора. — Они мучают меня, не дают заснуть…

Доктор невольно ощутил жалость к командиру. Он вдруг увидел одинокого, снедаемого комплексами человека.

— Когда вернемся домой, вам следует показаться флотскому специалисту.

Глаза Шэдде сузились, губы угрюмо сжались.

— Позвольте узнать, к какому именно специалисту? — ледяным тоном спросил он.

— К диагносту, сэр, — О’Ши хотел было сказать «к психиатру», но не осмелился.

Шэдде встал и зло посмотрел на него.

— Я послал за вами, О’Ши, потому что не могу уснуть. Мы выходим в море в восемь тридцать. Я хочу уснуть сейчас, понимаете, сейчас! Я не могу ждать ваших знахарей! Я должен выспаться!

— Я мог бы дать вам снотворного, сэр, — с серьезным видом произнес О’Ши, — но уже половина четвертого. Действие снотворного не пройдет до восьми тридцати…

Шэдде отвернулся.

— Благодарю, — холодно проговорил он. — Вижу, вы не хотите помочь мне. Вы похожи на остальных офицеров лодки, О’Ши, у вас уйма бойких отговорок, никогда не лезете в карман за словом, у вас припасен ответ на все, но когда доходит до дела, вы прячетесь в кусты. — Он взглянул доктору в лицо. — Я спрашиваю, вы действительно не знаете, что со мной?

О’Ши молчал. Он не мог рассказать Шэдде о том, что Рис Эванс поведал ему сегодня утром.

— Я могу только сказать, сэр, что у вас не в порядке с нервами, — наконец произнес он.

Шэдде побледнел. Слово «нервы» означало «Сэйбр», пролив Ломбок… Вот, значит, на что намекает этот паршивый костоправ! Шэдде подскочил к двери и растворил ее настежь.

— Вон отсюда! — закричал он. — Убирайтесь, пока я вас не вышвырнул!

Как только доктор ушел, Шэдде послал за Грэйси.

— Садитесь, Грэйси, — Шэдде указал главстаршине на стул. — Вы помните нашу беседу относительно радиограмм?

— Да, сэр, — кивнул Грэйси.

— Я хочу получить их сегодня.

— Сейчас, сэр?

— Позднее, когда мы выйдем в море. Я продумаю все детали и вызову вас.

Шэдде безостановочно мерил каюту шагами, и Грэйси встал. Ему было неловко сидеть, когда командир стоял.

— С тех пор, как вы впервые упомянули про это, сэр, я подумал о некоторых сложностях… — произнес он с тревогой.

— Сложностях? Каких сложностях?

— Да вот, сэр… Радиограммы, связанные с готовностью ракет и их запуском, являются сверхсекретными. Я не знаю адреса групп и коды…

— Об этом не беспокойтесь, — улыбнулся Шэдде. Улыбка была сухая и озабоченная. — Я все знаю и сам заготовлю текст. Вам останется только передать его по закрытой цепи и принять на ваш телетайп.

— Еще одна трудность, сэр, — Грэйси сморщил лоб. — Чтобы быть похожим на истинный, приказ об открытии огня должен заключать в себе координаты цели, а у меня их тоже нет. Они совершенно секретны.

Шэдде шагал по каюте, сжимая руки за спиной.

— Не беспокойтесь. Все это у меня имеется. Я за всем прослежу.

Наступило долгое молчание, прерванное наконец Грэйси:

— Это все, сэр?

Командир не ответил; казалось, он был озабочен, и Грэйси хотел было повторить вопрос, как вдруг Шэдде остановился.

— Все? — повторил он, словно пытаясь что-то вспомнить. — Да, пожалуй, все. За исключением… — он обернулся к радисту, и его воспаленные глаза, казалось, впились в главстаршину. — Никому об этом ни слова. Понимаете? Ни слова!

— Слушаюсь, сэр.

— Хорошо. Очень хорошо.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Перед отходом из Копенгагена главмех Рис Эванс и мистер Баддингтон прошли в рулевое отделение. Закрыв за собой водонепроницаемую переборку, они тщательно осмотрели крышку левого цилиндра, то опуская, то вновь подтягивая запор, дренажный спуск и запорную контргайку. Они проделали это не один десяток раз при самых различных положениях рулевого устройства.

— Весьма вам благодарен, — сказал наконец мистер Баддингтон.

Главмех почесал в затылке.

— У меня нет ни малейшего представления, зачем все это понадобилось, но надеюсь, что это вам пригодится.

— О, конечно! — воскликнул мистер Баддингтон с несвойственной ему живостью. — Весьма пригодится! Я потерял много времени между Стокгольмом и Копенгагеном, но именно тогда у меня зародилась одна идея, А сегодняшние поиски, в которых вы так любезно помогли мне, дали мне возможность найти то, что я искал.

— Не хочу совать нос в ваши дела, но… — Главмех пристально посмотрел на собеседника. — Вы думаете, что нашли то, что искали?

— Нет, нет еще! — поспешно отозвался мистер Баддингтон. — Но я напал на след…

И тут произошло нечто удивительное. Выходя из рулевого отделения, Рис Эванс заметил в дальнем углу какой-то темный предмет. Он сразу бросился ему в глаза, особенно потому, что рулевое отделение, как правило, содержалось в исключительной чистоте. Никогда и ничего не оставлялось здесь на стальной палубе. Приблизившись, он увидел сложенную вахтенную робу. Он поднял ее и взглянул на нашивку с фамилией.

— Роба Кайля, — обернулся главмех к мистеру Баддингтону. — Должно быть, он забыл ее, когда пьянствовал здесь ночью.

Но мистер Баддингтон заметил и еще кое-что: замасленный лоскут серого шелка, торчащий из кармана робы.

К девяти часам утра лодка уже следовала со скоростью семнадцать узлов по окутанному свинцовым туманом Зунду. Корабль возвращался домой, и настроение у экипажа было приподнятое. Через двое суток они придут в Портсмут, и тогда — увольнение домой, встреча с женой, возлюбленной, друзьями, семьей. Во всех отсеках люди обменивались улыбками и весело подтрунивали друг над другом. Завершался еще один патрульный поход, и впереди их ждала Англия, дом и отдых. Пронизывающий ветер потянул с северо-запада, ероша поверхность моря. Время от времени встречались пассажирские лайнеры, а слева и справа по борту тянулись берега Дании и Швеции. Казалось, что лодка плывет по широкой реке, вдоль сочных и зеленых берегов, освещенных слабыми лучами утреннего солнца.

В офицерской кладовой Дасти Миллер по секрету делился с Таргетом умопомрачительными новостями. Доктор в кают-компании невольно слышал их беседу.

— В половине восьмого вызывает меня старик и говорит: «Миллер, отвези этот пакет в полицейский участок инспектору Йенсену. Да поторапливайся, мы отходим в восемь тридцать. Возьми такси за мой счет. И слушай, Миллер, — говорит он, — надеюсь, ты понимаешь, что это поручение конфиденциальное?»

— Бог мой, Дасти, неужели что-то стряслось со стариком? — поразился Дасти.

— Обожди минутку, — важно произнес Миллер. — Я тебе все выложу. Ведь ты еще и половину не выслушал. Когда я добрался в полицию и вручил инспектору пакет, он внимательно рассмотрел бумаги, записал что-то в свой вахтенный журнал и вернул мне. Гляжу, а это водительские права. Потом он завел разговор о нашей лодке и ракетах, начал расспрашивать, что я делаю на борту. Я ответил, что мне, мол, про ракеты ничего не ведомо, что я всего-навсего вестовой, и тогда он тихо, как бы невзначай, спрашивает: «Скажите, а ваш командир любит выпить?»

— И что ты ответил?

— «Как и все моряки, может иногда пропустить стаканчик», — сказал я. Тогда этот остолоп с серьезным видом глядит на меня и говорит: «Сколько же ваш командир может выпить за один раз?»

— Зачем ему это знать? — удивился Таргет.

— Вот именно! Во всяком случае, я осадил его: «Мой командир — человек умеренный во всем. Никогда не видел, чтобы он выпивал больше двух стаканчиков за раз».

— Молодец, Дасти! Чертовы иностранцы! Ишь ловкач выискался!

— Я и сам не терплю полицейских ищеек, — отозвался Миллер.

— Но в чем же дело? Что случилось?

— Ага! — воскликнул Миллер. — Так я и знал, что ты спросишь об этом! Как бы между прочим я говорю инспектору: «Командир просил узнать, что будет дальше».

— И что же он ответил?

— Обожди, обожди, не спеши! Он ответил: «Передайте вашему командиру, что его, возможно, привлекут к ответственности за вождение машины в нетрезвом виде, приведшее к аварии».

В кладовой наступило молчание, которое прервал Таргет:

— Что?! Командира за езду в нетрезвом виде?! Но где же он раздобыл машину?

— Самое интересное! — торжествующе возгласил Миллер. — Я ждал, что ты задашь этот вопрос! Инспектор сказал, что машина принадлежала одной датчанке.

— Ну и что?

— А то, что когда старик налетел на какого-то дурня, она находилась вместе с ним в машине!

— Старик с заграничной юбкой! — хохотнул Таргет. — Вот это да! Бог мой, представляешь, какие в газете появятся заголовки, если пронюхает «Дейли миррор»? «Командир атомной лодки в пьяном виде попал в аварию, катаясь с датчанкой-манекенщицей». Ну и получит наш старик трепку от своей благоверной!

После Хелсингсборга, когда изменили курс, Шэдде спустился к себе в каюту. Вскоре к нему пришел мистер Баддингтон с неизменной кожаной сумкой через плечо. Шэдде пригласил его сесть. Маленький человечек устроился в кресле и вытащил из кармана два куска серого шелка.

— Ага! — воскликнул Шэдде. — Эванс рассказал мне о вашей находке. Каков вердикт?

— Это вторая половина того куска, который вы обнаружили в рулевом отделении.

— И он оказался в кармане у Кайля? Ну, теперь мы его изловили!

— Боюсь, что нет, сэр, — закашлявшись, произнес мистер Баддингтон.

— Не понимаю…

— Не так все просто. Я признаю, что лоскут серого шелка, обнаруженный в кармане у Кайля, может показаться уликой. Но другие данные опровергают это.

— Например? — сухо спросил Шэдде.

— Пока что, сэр, я предпочел бы сослаться только на одно, — немного помолчав, вымолвил мистер Баддингтон.

— А именно?

— Допустим, что один и тот же человек повинен во всех трех случаях предполагаемого саботажа — в Портсмуте, в Куинсферри и Стокгольме. Это вполне вероятное предположение. Почерк во всех трех случаях одинаков: повреждение механизмов лицом, хорошо знающим их и имеющим к ним доступ. Вы согласны?

Шэдде утвердительно кивнул.

— Может быть, вам будет интересно узнать, сэр, что в двух первых случаях (в Портсмуте и Куинсферри) Кайль имел увольнительную и не был на корабле, когда произошли эти неприятности. Из чего можно заключить, что он не имел к ним никакого отношения.

— Откуда вы это узнали?

— Из журнала увольнений.

Шэдде задумался.

— Ладно. Пусть Кайль не замешан в первых двух случаях, — наконец произнес он. — Но это вовсе не означает, что он неповинен в стокгольмском инциденте. И конечно, этот проклятый шелковый лоскут, который вы обнаружили у него в кармане, является лучшим доказательством его вины…

Мистер Баддингтон отвел в сторону водянистые глазки, но по-прежнему твердо и уверенно сказал:

— Нет, сэр, это еще не улика. Я весьма озадачен, но мне почему-то кажется, что Кайль не тот, кого мы ищем.

Шэдде не скрывал своего недовольства. Он сидел с мрачным видом, барабаня пальцами по столу.

— Послушайте, не хочу быть грубым, но думаю, что вы напрасно усложняете дело. Кто-то отвернул контргайку, сунул ее в тряпку и спрятал за трубами в рулевом отделении, где я и обнаружил ее, когда мы стояли в Стокгольме. Вы согласны с этим?

— Да, — кивнул мистер Баддингтон.

— А сегодня утром вы нашли вторую половину тряпки в кармане у Кайля, и на ней видны следы гидравлической жидкости. Так?

— Да, — вновь согласился мистер Баддингтон.

— И Кайль был одним из тех, кто работал в рулевом отделении за день до отплытия?

— Совершенно верно.

Шэдде повернулся и уставился на собеседника.

— И вы продолжаете утверждать, что это не Кайль?

— Да, сэр.

— Каким же образом у него оказался этот шелковый лоскут?

— Ах! — воскликнул маленький человек. — Вот именно это я и хотел бы знать!

Шэдде откинулся в кресле и зевнул.

— Скоро вы это узнаете, — заявил он. — Я намерен допросить об этом Кайля завтра утром. Нет возражений?

— Ни малейших. Ведь нам действительно очень важно это узнать.

— Не хотите ли присутствовать?

Брови мистера Баддингтона удивленно полезли наверх.

— О нет, боже мой, конечно, нет, сэр! Какое отношение имеет к этому делу специалист по кондиционированию воздуха?!

Шэдде нахмурился.

— Вы правы. Глупо было предлагать вам это.

У Грэйси было муторно на душе, несмотря на скорое возвращение домой. Он сидел в радиорубке, листая бортжурнал и переговариваясь с дежурным радистом, но мысли его витали далеко отсюда. С того самого утра, как командир вызвал его к себе, он почти не спал. Перед ним возникла неразрешимая задача. Все в нем восставало против идеи использовать систему связи для передачи ложных сообщений независимо от цели, которую преследовал Шэдде. Такие радиограммы подвергали риску всю систему безопасности, всю секретность в отношении запуска ракет. Но главное, Грэйси не желал никаких нарушений. Однако годы службы на флоте, военная дисциплина и его лояльность по отношению к командиру не оставляли ему выбора; он не знал, на что решиться. Может быть, он боялся Шэдде и дал согласие из чувства уважения к нему? Он не был убежден в этом. Но как он смеет ослушаться командира?! Как может отказать ему в просьбе?! Командир был значительно старше его и лучше знал, что можно, а чего нельзя. И конечно, командир был последним человеком, который пошел бы на то, чтобы нарушить морской закон. Шэдде говорил, что экипаж разболтался и он желает подтянуть дисциплину. Грэйси так не считал, конечно, но командиру виднее, ведь недаром он слывет одним из самых опытных офицеров королевского флота!

Было и нечто другое, что беспокоило Грэйси. Командир сказал, что радиограммы должны были создать атмосферу подлинности, которая поможет обнаружить саботажника. Грэйси не понимал, почему Шэдде считает неполадки с рулевым управлением саботажем, но командир — парень не промах и знает, что делает. Грэйси желал только одного — кому-нибудь довериться. Чем больше он думал об этом, тем больше приходил к убеждению, что ему необходим дельный совет. Шэдде велел ему помалкивать, но Грэйси просто не мог молчать. Только один человек на борту не выдаст его. Это штурман. Лейтенант Саймингтон пользовался уважением у экипажа, и его совет мог оказаться дельным. Грэйси решил обратиться к нему. Однако особенно после того, как Саймингтон рассказал ему о подозрениях командира, следовало соблюдать осторожность, чтобы Шэдде не увидел их вместе.

Каюта, которую Саймингтон разделял с Килли и Аллистэром, находилась на офицерской палубе, ниже центрального поста и командирской каюты. Когда Шэдде поднялся в боевую рубку, Грэйси понял, что горизонт ясен. Не спеша, чтобы не привлечь к себе внимания, радист спустился вниз и заглянул в открытую дверь каюты. Там был один Килли.

— Доброе утро, сэр. Вы не знаете, где штурман?

— В гиропосту.

Там радист и нашел Саймингтона. Штурман что-то записывал в гирожурнал. Не теряя времени, Грэйси передал ему свой разговор с командиром и высказал свои сомнения.

— Вы понимаете, в чем тут загвоздка, сэр? — заключил он свой рассказ. — Не нравится мне все это…

Саймингтон слушал его, склонив голову набок.

— Да, — кивнул он, — все это довольно странно…

Штурман в раздумье прислонился к переборке.

— Грэйси, вам придется подчиниться, — наконец вымолвил он. — Что ни говори, ведь он командир.

Грэйси облегченно вздохнул.

— Благодарю вас, сэр. Именно так я и думал, и теперь, когда вы рассеяли мои сомнения, я чувствую себя лучше.

Саймингтон внимательно посмотрел на радиста.

— Если он вручит вам шифровки для передачи — немедленно известите меня.

— Обязательно, сэр, — кивнул радист. — Надеюсь, вы никому не скажете? Ведь если Шэдде узнает…

— Я вас не подведу, Грэйси, — улыбнулся Саймингтон.

В половине десятого по приказу командира корабля все офицеры, кроме Эванса и Уэдди, который был вахтенным во время инцидента с Кайлем, оставили кают-компанию. Шэдде решил ограничиться выяснением того, как серая шелковая тряпка попала к Кайлю. Пьянство на борту, кража коньяка, нанесение побоев главстаршине получат свою оценку в Портсмуте. Пока что Кайль находился под арестом.

Он появился в кают-компании в сопровождении боцмана. Заплывший глаз, пластырь на виске, небритый… Он был бледен и удручен.

Шэдде жестом указал боцману на кресло у дальнего конца стола и перевел взгляд на Кайля.

— Гм, выглядите вы не лучшим образом, — пробормотал он.

Кайль молчал.

— Я приказал привести вас, — продолжал командир лодки, — чтобы вы ответили мне на некоторые вопросы. — Шэдде умолк, вперив взгляд в Кайля. — В ваших интересах говорить правду. Иначе вас ждут большие неприятности.

Лицо Кайля ничего не выражало.

Шэдде вытащил из-под стола робу и швырнул Кайлю.

— Ваша?

Кайль развернул ее и посмотрел.

— Да, сэр, моя.

— Так, так… — протянул Шэдде. — Когда в последний раз вы надевали ее?

— Прошлой ночью.

— Ясно. А до этого?

Кайль на мгновение задумался.

— В Стокгольме, сэр, перед тем, как получить увольнительную на берег. В тот самый вечер, когда меня ограбили…

— Где была ваша роба между той ночью и вчерашней?

— В моем шкафчике, сэр.

— В таком случае, — произнес Шэдде, и в голосе его послышались нотки триумфа, — вы сможете объяснить, каким образом этот лоскут, — он достал запачканный маслом кусок серого шелка и положил на стол перед Кайлем, — оказался у вас в кармане?

Шэдде вытянул вперед голову. Глаза у него сверкали.

Кайль посмотрел на тряпку, затем перевел взор на Шэдде.

— Да, сэр. Это я положил ее в карман.

— Когда?

— Накануне отхода из Стокгольма, сэр.

Подбородок Шэдде еще больше вытянулся вперед, словно он хотел дотянуться им до механика.

— Так, так… — произнес он. — Где вы тогда были?

— В рулевом отсеке, сэр.

Наступила гробовая тишина. Шэдде бросил на Эванса быстрый взгляд, говоривший: «Ну, кто был прав?!» — затем вкрадчиво обратился к Кайлю.

— Что же вы там делали?

— Работал вместе с Шепардом и Финнеем, сэр. Прочищали гидравлику.

По выражению лица Шэдде главмех понял, что тот готовит завершающий удар.

— Благодарю вас, Кайль, — Шэдде равнодушно откинулся назад, будто его больше ничего не интересовало. — Все ясно. Да, еще один вопрос перед тем, как вы уйдете. Где вы взяли этот шелк?

Он спросил это обыденным тоном, словно не придавая вопросу никакого значения, однако глаза его говорили об обратном.

— У главстаршины, сэр, — ответил Кайль. — Он дал мне этот лоскут вытирать руки. Мы забыли прихватить с собой хлопчатобумажную ветошь.

Первый помощник увидел, что Шэдде растерялся, и подумал, что ответ Кайля сбил старого пса с толку.

Кайля увели, и Шэдде покачал головой.

— Пожалуй, Баддингтон прав. Похоже, что это не Кайль…

— Кого же он подозревает, сэр? — спросил Рис Эванс.

— Не знаю. Говорит, что утреннее расследование навело его на след… Одно только можно сказать наверняка, — хмуро продолжал Шэдде, — контргайка не могла сама по себе оказаться в этом лоскуте. Кто-то это сделал. Вопрос только — кто?

Саймингтон находился в центральном посту, прокладывая курс, которым они должны были следовать после Калленса. Он почти не замечал ни на секунду не прекращавшийся шумовой фон, путаный, нежный звуковой рисунок различных механизмов, постукивание репетиров гирокомпаса, шипение и легкий скрежет рекордеров, басовитый рокот вентиляторов. Ровно гудели турбины, и то громче, то глуше раздавались слова команды и отзывы об их исполнении.

Лодка покачивалась на волне, идущей из Каттегата. Если бы не это и не вибрация главных моторов, люди в центральном посту даже не ощущали бы, что они в море.

Саймингтон все еще работал за штурманским столом, когда почувствовал рядом чье-то присутствие. Он поднял голову и увидел командира.

— Еще долго, Саймингтон? — поинтересовался Шэдде.

— Сейчас заканчиваю.

— Хорошо. Я хотел бы взглянуть на карту. — Шэдде принялся напевать себе под нос какой-то мотив, отбивая такт пальцами по столу.

Закончив прокладку курса, Саймингтон поднялся, уступив место командиру. Краем глаза он видел, как Шэдде взял линейку и циркуль. «Проверяет меня», — подумал штурман. Затем он увидел, как Шэдде сделал какие-то пометки на листке бумаги и спрятал ее в карман.

Вернувшись к себе в каюту, Шэдде запер сделанные им записи в ящик стола, затем открыл сейф, находящийся под койкой, и вынул оттуда книгу в черном пластиковом переплете. Следующие десять минут он делал какие-то выписки из книги, затем снова запер ее в сейф.

Размышляя над тем, что ему рассказал Грэйси, Саймингтон все больше уверялся в том, что должен поделиться своими подозрениями с первым помощником. Все это выходило за рамки его понимания, и он не знал, как ему поступить.

Он никак не мог застать Кавана в одиночестве. Сперва он увидел его в кают-компании обсуждающим с главмехом проступок Кайля; пятью минутами позже он отправился к первому помощнику в каюту, но там оказался боцман. Затем, спустя еще пять минут, он встретил Кавана в торпедном отсеке разговаривающим с главстаршиной. Наконец он застал его одного в центральном посту.

Саймингтон остановился рядом с Каваном, делая вид, что разглядывает приборную доску.

— Первый, — вполголоса произнес он, — могу ли я поговорить с вами наедине? Немедленно.

— Через две минуты у меня, — не оборачиваясь ответил первый помощник и вышел.

Спустя две минуты Саймингтон последовал за ним. Каван запер дверь каюты и вопросительно взглянул на штурмана.

— Очень таинственно, Джордж. Что стряслось?

Саймингтон слово в слово передал ему свою беседу с Грэйси. Сперва Каван отнесся к этому скептически, но штурман убедил его, что Грэйси не преувеличивает.

— Невероятно, не правда ли? — закончил он. — Ложный приказ командующего подводными силами начать чертовы учения…

Первый помощник кивнул.

— Действительно невероятно.

Саймингтон присел на угол стола.

— Уж не рехнулся ли он?

Каван пожал плечами. Наступило молчание.

— Может быть, довести это до сведения Галлахера?

Каван задумался, затем покачал головой.

— Нет. Галлахер представляет флот США, а это дело касается только нас. К тому же он тут же сообщит обо всем Шэдде и будет по-своему прав. А уж если Шэдде узнает, что Грэйси проболтался, начнется ад кромешный.

— Вы правы, — кивнул Саймингтон. — Нужно оградить Грэйси от неприятностей. Шэдде сгноит его.

— А вас, дружище? — окинул его взглядом первый помощник. — Если вся история выплывет наружу? — Он замолчал и после паузы произнес: — Я подумал было, что следует рассказать обо всем главмеху, он человек здравомыслящий. Но он слишком близок к Шэдде и не очень хорошо относится ко мне. Если я выложу ему все, он немедленно отправится к командиру.

— Что же вы намерены предпринять?

Каван бросил на него быстрый взор.

— Вы имеете в виду, что предпримете вы? Это ведь ваша проблема, а не моя, да будет вам известно. Грэйси поведал все вам, а не мне. Но, конечно, я буду целиком на вашей стороне.

Саймингтон удивленно воззрился на него.

— Понимаю, — медленно произнес он. — Это очень любезно с вашей стороны, первый…

Каван похлопал его по плечу.

— Можете рассчитывать на меня. Я не дам вас в обиду. Однако…

— Что именно?

— Я помогу вам только при одном условии. Мы с вами ни о чем не говорили. Вы мне ничего не рассказывали. Никто, включая и Грэйси, не должен знать, что я посвящен в эту историю. Идет?

— Я не понимаю… — озадаченно проговорил штурман. — В чем дело?

— А в том, что я не хочу ставить себя в положение, при котором меня могут обвинить в потворстве людям, интригующим против командира. Вам ясно?

— Да… Вполне, — подчеркнуто холодно отозвался Саймингтон, но это ничуть не смутило первого помощника.

— Значит, вы принимаете мои условия?

— Конечно. У меня нет выбора, — пожал плечами штурман.

— Вот и отлично. А теперь я должен пошевелить мозгами…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Доктор лежал одетым на койке, и Кавану показалось, что он только что проснулся.

— Поздно легли, док? — спросил он.

Зевая и потягиваясь, доктор поднялся.

— Минут десять как опустил голову на подушку.

— Извините, не думал, что вы спите.

О’Ши протер глаза.

— Хорош видик, не правда ли? Вечером мы немножко гульнули.

— Слышал, — отозвался Каван. — Позвольте сесть?

— Конечно, — доктор указал на кресло. — Что-нибудь случилось?

Каван обратил на него долгий, испытующий взгляд.

— Мне нужен ваш совет, доктор. По медицинской части…

— К вашим услугам.

— Перед тем как начать говорить, я хочу, чтобы вы дали честное слово…

— В чем?

— Что никому не расскажете о нашем разговоре, разве только я сам попрошу об этом.

— Это касается медицины? — нахмурился доктор.

— Да, в некотором роде.

— В таком случае нет необходимости просить меня о молчании.

— Дело обстоит несколько иначе, док. Вопрос касается не меня, а другого человека. Вы даете слово?

— Конечно, — произнес доктор тоном, ясно говорящим, что просить его об этом излишне.

Каван сразу же перешел к цели своего прихода.

— Хорошо, — сказал он. — Это касается командира. Дела обстоят очень странно…

Доктор пригладил встрепанные рыжие волосы.

— Буду рад оказать вам помощь.

— Я хочу знать, доктор, не свихнулся ли Шэдде.

— Свихнулся? Шэдде?! — брови доктора поползли кверху. — Вы это серьезно?

— Вполне.

— Объяснитесь.

Первый помощник рассказал о радиограммах, которые Шэдде хотел получить при помощи Грэйси. Кончив рассказ, он откинулся в кресле, сплел пальцы на затылке и прикрыл глаза.

— Знаю, что это звучит чертовски глупо, но… предположим самое худшее, доктор… Когда он получит сфабрикованные им самим приказы, кто сможет воспрепятствовать ему запустить «Поларисы»?

— Вы! — решительно изрек доктор. — Вы сможете остановить его! Ракеты нельзя запустить без вашего участия, пока вы не наберете свой шифр на контрольном диске. А вы своевременно узнаете, что приказы эти липовые. Грэйси предупредит Саймингтона. Саймингтон вас. И вы откажетесь одобрить запуск ракет. В чем же проблема?

— Не так все просто, доктор, как хотелось бы, — покачал головой Каван. — Разве я смогу сказать командиру, что мне известно о том, что приказ сфабрикован им самим?

— А почему не сможете? — вопросил доктор.

— Ведь он тут же поймет, что мне рассказал это Грэйси! Представляете, что тогда начнется? Ладно, пусть. Но что будет со мной? Я отказался выполнить приказ. Подверг сомнению честность командира, усомнился в его здравомыслии… Это конец моей карьеры. Меня отдадут под трибунал.

— Вы так думаете?

— Уверен. Ведь командиром является он. Если он решил начать учебную тревогу по ложной радиограмме, какое право имею я перечить ему, хотя бы и считал, что он не должен так поступать? Но у адмиралтейства может быть иное мнение на сей счет. Начальство никогда не станет на сторону офицера, особенно первого помощника, который не подчинился приказу своего командира. Для этого существует скверное слово. Это называется бунтом. Представьте себе ситуацию: я отказываюсь выполнить приказ Шэдде. Что я могу сказать ему: «Я не желаю принимать участие в вашей игре, сэр, ибо знаю, что эти радиограммы сфабрикованы вами, и думаю, что вы спятили»? Он немедленно арестует меня. После этого кто сумеет убедить военный трибунал в том, что Шэдде и в самом деле собирался запустить ракеты? Даже мы сами не можем точно знать, собирается ли он проделать это в действительности или нет Неужели вы не понимаете, доктор, как все чрезвычайно сложно? Выход из создавшегося положения найти очень трудно.

— А вы не можете набрать на вашем диске неправильный шифр?

— Нет. Шэдде немедленно узнает об этом, так как Уэдди и Галлахер, которые должны будут проделать это следом за мной, не смогут набрать свой шифр. Их диски останутся неподвижны.

— Что же делать?

Каван пожал плечами.

— Это действительно чертовски сложная проблема. Ситуация, при которой, что бы ты ни сделал, все будет неправильно.

С несчастным видом он взглянул на доктора.

— Видите ли, я почти уверен, что это и в самом деле всего лишь учебная тревога. Только Шэдде проводит ее довольно странно, непредусмотренным образом… А что, если он в самом деле нажмет кнопку?!

Доктор с сомнением посмотрел на первого помощника.

— Не слишком ли это окольный путь?

Каван кивнул.

— Да. Но разве это не слишком окольный путь и для командира корабля, оснащенного «Поларисами», — войти в сговор со своим радистом и через него посылать и получать ложные приказы? Вот что смущает меня…

Доктор облокотился о колено и подпер щеку ладонью.

— А разве мотивы Шэдде недостаточно правдоподобны? Он хочет провести учебную тревогу, но так, чтобы все были уверены, что она боевая. Он считает, что экипаж лодки в этом нуждается, и думает, что это поможет разрешить мучающую его проблему саботажа. Учитывая его комплекс, все это не так уж лишено смысла.

Каван затряс головой.

— Начисто лишено! Рассекретить меры безопасности только ради того, чтобы расшевелить личный состав и, возможно, изловить саботажника?! На это способен только человек со странностями!

— Шэдде как раз и является таким человеком со странностями, — отозвался доктор. — Вы сами только что сказали это. Он не обычный морской офицер.

— Возможно, вы и правы, — недовольно согласился первый помощник. — Я и сам так считаю. Но эти проклятые сомнения…

Доктор отбросил со лба прядь волос.

— Мне кажется, что ваши сомнения относятся к области фантастики. Как вы думаете, куда бы он нацелил ракеты?

Каван перекинул ноги через подлокотник кресла и посмотрел на доктора.

— Знаю, что это звучит безумно, доктор, но если он рехнулся — предположите на секунду, что это так, — он может пальнуть по русским. Вы же слышали его сетования на то, что русские якобы оседлали Запад и катаются на нем как хотят, а у нас подрезаны сухожилия, потому что наша демократия является демократией такого рода, что мы не можем начать превентивную войну, и что время играет на руку русским, и всякий прочий бред? Понимаете, что у него на уме? Если он думает и говорит об этом, когда находится в нормальном состоянии, разве не может он попытаться что-нибудь предпринять, если у него будет помрачение ума?

— Не думаю, что он помешан, первый, — доктор сжал губы.

— Значит, вы считаете, что он совершенно нормален?

— Нет, вовсе не обязательно. Но вы предполагаете, что он безумен.

— Но если он ненормален, что же тогда? — настаивал Каван.

— Он невротик, — кивнул доктор. — Тысячи здравомыслящих людей, несущих на себе бремя чрезвычайной ответственности, — невротики. Но это еще далеко до психоза.

Каван в отчаянии вздел руку.

— Это для меня пустые слова, док! Что вы имеете в виду?

— Невротик — это человек, страдающий значительным нервным расстройством. Ничего серьезного для его восприятия реальности это не несет. Он находится в нормальной взаимосвязи с окружающими…

— А… а другие?

— Психотики, — продолжал доктор, — совсем иное дело. У них патологическое, беспорядочное мышление. Они не могут отличить бреда от реальности. Их ум и в самом деле поврежден.

— Спасибо, док, — вздохнул Каван. — Но боюсь, что я не слишком поумнел после ваших объяснений. Что заставляет вас думать, что Шэдде невротик?

Доктор встал и, подойдя к зеркалу, начал причесываться.

— Резкие перемены настроения. Частые приступы депрессии, граничащие с меланхолией. Внезапные вспышки гнева по сравнительно ничтожным поводам. Назовите это повышенной возбудимостью, если желаете. Бессонница. Потеря аппетита. Тревожное состояние. Вот вам некоторые симптомы.

Первый помощник задумался.

— Да, большинство этих симптомов присущи ему, но я не знал, что он не спит и не ест… Что же грызет его?

Доктор положил щетку и гребень и оглядел себя в зеркале. Большого удовлетворения от этого он не получил.

— Главным образом страх, мне кажется. Страх лежит в основе большинства неврозов. В психиатрии это называется — возбужденно-тревожное состояние. Нормальный страх является реакцией на действительную угрозу. Невротический страх — беспричинен, это как бы предчувствие опасности. Очень сложная штука.

Каван с интересом взглянул на него.

— А что страшит Шэдде?

— То же, что и большинство из нас, — отозвался доктор, — ненадежность.

Каван задумался.

— Почему он должен страшиться ненадежности? Ведь у него все идет чертовски хорошо! Он наверняка дослужится до высоких чинов!

Доктор покачал головой.

— По профессиональным соображениям я не хотел бы входить в подробности, первый. Но можете мне поверить, что перед Шэдде стоят довольно тяжкие проблемы, как реальные, так и воображаемые. Скажу вам только об одной, но, прошу, никому ни слова. — Он сделал паузу. — Его бросила жена.

— Бедняга, — хмуро произнес Каван. — Я и не знал. — Он поднялся. — Итак, вы считаете, что мои опасения преувеличены?

— Я терапевт, а не психиатр. Возможно, я ошибаюсь.

— Значит, вы не исключаете возможность, что он… что он… как это называется?..

— Психотик, — подсказал доктор. — Нет. Совершенно исключить такую вероятность я не могу. Могу сказать только, что его симптомы кажутся мне характерными для невропата.

— Благодарю вас, док. Не забудьте, что вы сейчас сказали. Это может пригодиться. А пока что… нашего разговора не было.

Бэгнелл взглянул на экран пеленгатора: «Легкое судно, два-шесть-три». Затем взял пеленг и доложил: «Один-семь-восемь». Уэдди посмотрел на часы и что-то нанес на карту.

— Дайте мне знать, когда на траверзе будет Куллен.

— Есть, сэр, — кивнул Бэгнелл.

Уэдди посмотрел на чаек, летевших в кильватере лодки, затем перевел взор на датский эсминец по правому берегу. Он находился милях в двух и быстро шел вперед, взрезая носом белую волну. Скорость эсминца, как определил Уэдди, была не менее двадцати восьми узлов. Мысли Уэдди были прерваны Бэгнеллом:

— Куллен, сэр.

— Благодарю. — Уэдди взглянул на часы, подошел к переговорному устройству и нажал кнопку вызова.

— В чем дело? — послышался голос Шэдде.

— Куллен, сэр. Расстояние пять запятая три мили. Разрешите изменить курс на три-пять-пять?

— Хорошо. Иду наверх.

Поднявшись на мостик, Шэдде принялся смотреть в бинокль.

— Быстро идет этот датчанин, — заметил он. — Как, вы говорите, его название?

— «Уиллемос», сэр. Мы переговаривались с ним.

— Использовал нас как радарную и гидролокаторную цель?

— Да, сэр.

— Датчане — хорошие моряки, — без всякой связи с предыдущим сказал Шэдде.

— Да, сэр.

— Очень жаль, что Нельсону пришлось спустить с них штаны у Копенгагена. Датчане не простили нам этого. Конечно, они сами напрашивались…

Уэдди был не вполне согласен с рассуждениями командира, но, не желая портить хорошее расположение духа, в котором пребывал Шэдде, промолчал.

Шэдде обернулся к нему.

— Вам приходилось читать о битве при Копенгагене?

— Немного, сэр. Саути, конечно, читал.

— Вялое изложение, Уэдди. И очень скучное. Есть куда лучше. Карол Олган, например. Первоклассно.

И Шэдде с таким знанием материала принялся рассказывать о копенгагенском сражении и о старших офицерах, принимавших в нем участие, что прошлое вдруг ожило и показалось Уэдди чрезвычайно увлекательным.

— Да, — произнес Шэдде, сверкая глазами, — великие страницы истории Англии были начертаны в этих водах. В те дни можно было гордиться, что ты англичанин.

Уэдди поддакнул.

— Боюсь, что мы с вами опоздали на автобус, Уэдди, — вздохнул командир. — Слишком поздно мы родились. В те дни боевые корабли сражались с боевыми кораблями… А в наши дни?! Немцы стали использовать субмарины для потопления транспорта с женщинами и детьми. А мы… Взгляните на нас, — он обвел рукой лодку от носа до кормы. — Мы предназначены для разрушения городов и уничтожения их населения. Незавидная роль для морского офицера!

— Но ведь это неизбежно, не так ли, сэр? — проговорил Уэдди. — Я хочу сказать, ведь все меняется. Прогресс существовал всегда.

— Прогресс! — фыркнул Шэдде. — Будь он проклят, этот прогресс! Или вы скажете, что Британская империя продвинулась вперед?! Ныне век либеральных идей, мой мальчик. Пришла власть длинноволосых джентльменов, которые деловито разбазаривают то, что было создано и накоплено не ими. Наступила пора немытых. Россия, Индия, Китай, Африка… Один человек — один голос. Совершеннейшая чепуха! Неважно, что все они кровожадные безумцы! Один человек — один голос.

Слова вырывались у него одно за другим, и Уэдди подумал, что он уже не остановится.

— Слабоумные миллионы будут править теперь миром, — не унимался Шэдде. — Даже если они каннибалы, все еще живущие на деревьях. Способности не ставятся ни в грош. Все решает простая арифметика. О, вас несколько сот миллионов? Пожалуйте сюда! Во имя демократии, пожалуйста, займите ваше место! — Он обернулся и посмотрел на Уэдди. — Вы понимаете, что я хочу сказать? Видите весь идиотизм происходящего?

Уэдди сдержанно кивнул.

Шэдде продолжал говорить и в течение следующих десяти минут не дал возможности Уэдди вставить хотя бы словечко. Наконец он прервал свой монолог на полуслове и подошел к штурманскому столу.

— Я вижу, мы будем в глубоких водах в семнадцать ноль-ноль.

— Да, сэр.

Не произнеся больше ни слова, Шэдде покинул мостик. Когда он ушел, Уэдди взглянул на Бэгнелла:

— Он давно не был в таком настроении.

— Наверное, предвкушает новую должность на берегу, — улыбнулся Бэгнелл. — Выпади мне такое счастье, я проглотил бы якорь от радости.

Уэдди подошел к столу.

— Вы стареете, Ганс, вот в чем ваша беда.

Рис Эванс и Масгров вместе с главстаршиной Шепардом и Эбботом заканчивали составление описи повреждений.

— Все? — спросил главмех, засовывая за ухо карандаш.

— Вроде бы все, сэр, — отозвался Шепард.

— Масгров?

Масгров нервно теребил бородку, просматривая опись.

— Кажется, все.

Все встали из-за стола, Масгров перевел взор с главмеха на Эббота и затем вновь на Шепарда.

— Я слышал, будто командир думает, что неприятность в Стокгольме произошла в результате саботажа, — тихо произнес он.

— Где вы это слышали, Масгров? — нахмурился Эванс.

Разглядывая носки своих ботинок, тот робко улыбнулся и облизал губы.

— Извините, сэр. В машинном отделении все говорят об этом…

Главмех холодно посмотрел на него.

— Вам следовало бы остановить их. Нет ничего лучше языка за зубами!

В неловком молчании они один за другим вышли из помещения.

Дасти Миллер взглянул через иллюминатор кладовой в кают-компанию.

— Полно греющихся на солнце тюленей, — язвительно заметил он. — Посмотри сам.

Таргет ковырял спичкой в зубах.

— Черт возьми! — воскликнул он, выглянув в иллюминатор, — прямо как боровы!

Килли и Саймингтон полулежали в креслах, а рядом с ними на кушетке растянулся доктор. Четвертым в кают-компании был Госс, который, сидя в кресле, рассматривал какой-то журнал. Внезапно он швырнул журнал на младшего лейтенанта. Килли сонно открыл глаза. «Ну, чего вам?..» — не просыпаясь, произнес он, переворачиваясь на другой бок.

— Вы храпите, как свинья! — отрезал Госс.

— Извините, сэр, — пробормотал младший лейтенант и вновь закрыл глаза.

Саймингтон беспокойно заерзал в кресле: «Хватит ворчать… Не даете людям спать…»

— С кем вы разговариваете, черт возьми?! — взорвался Госс.

— Который час? — выпрямился доктор.

Никто не ответил, и О’Ши обернулся посмотреть на часы, висевшие на переборке.

— Семь склянок… Так, так… А что, если мы поинтересуемся морем вокруг нас?..

— Достаточно увидеть одну волну, все равно что увидеть их все, — зевнул Килли, протирая глаза. — Не могу понять, почему родители настояли на том, чтобы я пошел служить на флот!

— Чем это вас не устраивает? — раздраженно спросил Госс. — День уже давно начался, а вы еще не продрали глаз…

— Мы не выспались, — объяснил доктор. — Вчера немного позволили себе на берегу.

— Оно и видно по вашим физиономиям. Что же вы делали? Девицы?

— Сэр! — укоризненно вздел брови Саймингтон.

— Мы весело провели время в «Пеликане», — отозвался доктор и окинул взглядом кают-компанию. — А где же представитель флота Соединенных Штатов?

В этот момент вошел Дуайт Галлахер.

— Привет, ребята! Как самочувствие?

— Отличное, — отозвался Саймингтон, но голос его свидетельствовал об обратном. — А у вас?

Галлахер сел и приложил руку ко лбу.

— Отвратительное! Хуже быть не может…

— Позор вам, сэр! — сурово вскинулся на него младший лейтенант.

— Простите, — переспросил Галлахер, — что вы сказали?

— Я имею в виду ту несчастную девушку…

— Как она подскочила, бедняжка, — добавил доктор.

Глаза Галлахера сузились.

— Она просто взбесилась, — он оглядел кают-компанию, словно желая узнать, находится ли он среди друзей или среди врагов. — Или какой-то сукин сын разыграл меня?..

— Хотелось бы поверить вам, Дуайт, но… — произнес доктор, разглядывая свои ногти. — Давайте лучше не говорить об этом.

— Да, — сказал Саймингтон, — лучше помалкивать…

— Но почему она вдруг завопила? — спросил Килли.

Доктор раскурил сигарету и хмуро посмотрел на него.

— Может быть, вспомнила свою мамочку?

— Бедная сиротка! — подхватил Саймингтон.

Мистер Баддингтон был обрадован и озадачен, услышав рассказ Шэдде о результатах расследования в кают-компании. Он никогда не верил в то, что Кайль причастен к неполадкам с рулевым управлением, хотя обстоятельства до некоторой степени, казалось, были против механика. Мистер Баддингтон был доволен, что его мнение подтверждалось, и озадачен, что Шепард с такой готовностью удостоверил слова Кайля относительно лоскута серого шелка, так как это еще больше бросало тень на самого Шепарда. Он долго размышлял относительно двух шелковых тряпок, которые когда-то составляли один кусок. В одной из них, обнаруженной в рулевом отделении, была завернута контргайка, другая оказалась в кармане у Кайля. Шелк принадлежал Шепарду, и он признал, что дал лоскут Кайлю. Что же он сделал с другим куском? Мистер Баддингтон посоветовался с Рисом Эвансом, и сообща они решили, что главмех расспросит об этом Шепарда.

Первый помощник понимал, что должен спешить. Было уже далеко за полдень, и командир мог в любой момент вручить Грэйси радиограммы для передачи. Было нелегко разобраться в происходящем, и если он желал сберечь в чистоте свой послужной список, то ему надлежало быть предельно осторожным. Как только Саймингтон посвятил его в это дело, он должен был, с одной стороны, предпринять необходимые меры для предупреждения возможного бедствия, а с другой — не желал вызывать подозрений, будто ему что-то известно. Эта двойственность мучила его. В конце концов, это касалось штурмана, и если кто и мог вмешаться, так только Саймингтон — он был богат, независим и безразличен к карьере. Он не раз говорил, что подумывает бросить морскую службу и заняться какой-нибудь деятельностью на берегу. Так или иначе, но Каван, в конце концов, счел, что он и так достаточно честно ведет себя, пообещав на крайний случай содействие…

Покончив с этической стороной проблемы, он задумался над ее технической стороной. К счастью, он запомнил лекцию, посвященную системе электрического запуска «Поларисов», которую слушал, проходя обучение в Штатах. Лектор был человеком с юмором, его рассказ показался Кавану забавным и с тех пор навсегда засел у него в голове.

Получасом позже Каван подробно рассказал Саймингтону, что нужно сделать.

— Но не совершите ошибки, Джордж, — твердо заявил он. — Если вас застукают, я не сумею прийти к вам на помощь. Хочу быть предельно откровенным с вами на этот счет. Даже под клятвой я стану отрицать, что знал о том, что вы делаете или что мы когда-либо разговаривали с вами на эту тему.

Саймингтон встревоженно посмотрел на него.

— Вы даже более откровенны, чем думаете, первый.

Каван не понял, что хотел сказать Саймингтон, да это было ему совершенно безразлично, коль скоро Саймингтон понял ситуацию. Однако ему все же хотелось, чтобы штурман оценил помощь, которую ему оказывал первый помощник.

Из центрального поста Саймингтон отправился в боевую рубку. Двое матросов возились там с оборудованием. Он побыл с ними, поглядывая на кабель, протянувшийся от цоколя до переборки и через подволок до того места, где корабль уходил в шлюзовую камеру. Затем, оставшись один, штурман вошел в пост управления ракетами. Как и следовало ожидать, там никого не было. Он задраил за собой дверь и взглянул в смотровой люк, желая удостовериться, что никого нет в торпедном отсеке. Открыв герметическую дверцу, он протиснулся в небольшую шлюзовую камеру размером шесть на четыре фута. С величайшей осторожностью он прикрыл за собой дверь и затянул скобы. В камере было совершенно темно. Он нащупал выключатель и зажег свет. Открыв соединительную коробку, он натянул резиновые перчатки, достал из кармана плоскогубцы и принялся за работу. В течение нескольких секунд он отвернул кольцо, вывернул из гнезда кабель и обернул конец изоляционной лентой. Готовясь закрыть крышку распределительной коробки, он вдруг услышал шум за дверью. Кто-то поворачивал запорные скобы! Он покрылся холодным потом, мгновенно выключил свет и прижался в угол, притаясь в темноте и сдерживая дыхание. Послышался скрип открываемой двери, затем чье-то затрудненное дыхание и металлический скрежет запорных скоб. В ограниченном пространстве шлюзовой камеры он и новый пришелец почти касались друг друга, и ему было слышно каждое движение, которое делал новоприбывший, он даже ощущал теплоту, излучаемую его телом. Он еще крепче прижался к переборке. Если пришелец откроет дверь и пройдет через шлюзовую камеру, не зажигая света, — все обойдется. Но надежды Саймингтона рухнули: по стене в поисках выключателя зашарила рука. Раздался щелчок — и камера залилась светом. В нескольких дюймах от него стоял главмех. Широко раскрыв от удивления глаза, он смотрел на резиновые перчатки на руках штурмана, на плоскогубцы, на изоляционную ленту, на открытую распределительную коробку над головой. Растерянность на лице валлийца сменялась подозрительностью.

— Что вы тут делали, Саймингтон? — резко спросил он.

— Долгая история, — выдавив на лице несчастную улыбку, произнес штурман.

Глаза Риса Эванса превратились в узкие щелки.

— Что вы тут делали?

— Нарушил цепь огневого плунжера, — ответил Саймингтон, затягивая гайки на крышке распределительной коробки.

— Что?! Да вы спятили! — недоверчиво вскричал главмех.

К Саймингтону начало возвращаться спокойствие.

— Я все расскажу у вас в каюте, чиф, — произнес он. — Сперва выслушайте меня, а уж потом делайте выводы.

Главмех, сжав губы и не скрывая недоверия, сидел в напряженной позе в кресле, пока Саймингтон рассказывал ему всю историю. Рис Эванс был последним человеком на борту, кому штурман хотел бы это поведать. Валлиец был слишком близок к командиру, чтобы объективно судить о случившемся. У Саймингтона не было сомнений в честности и здравомыслии Риса Эванса, но дружеские отношения валлийца с Шэдде чрезвычайно осложняли положение.

— Таковы дела, главмех, — утомленно закончил Саймингтон. — Не ради собственной выгоды, не ради себя я рисковал. И никогда не пошел бы на такое, не будь это делом первостепенной важности…

Губы валлийца сжались.

— Почему я должен верить вам? Может быть, вы хотели совершить диверсию, откуда мне знать?

— Проверьте, — пожал плечами Саймингтон. — Поговорите с доктором. Спросите, что он рассказал мне сегодня утром. Но, пожалуйста, прошу вас, чиф, больше никому ни слова! Пожалуйста. Неужели вы не понимаете?! Если получение радиограмм придумано только для проведения учебной тревоги — никакого вреда от того, что я сделал, не будет. Немедленно после учения я восстановлю контакт. Можете пойти вместе со мной, если хотите. Командир узнает о нарушенной цепи, только если действительно захочет произвести запуск ракет, а уж если дойдет до этого, то благодарите судьбу, что я нарушил контакт. Неужели вы не понимаете? — откинувшись в кресле, продолжал Саймингтон. — Ведь это единственная возможность предотвратить катастрофу. Ответственность лежит целиком на мне. Никто, кроме вас, не знает, что я сделал. Я беру на себя всю ответственность…

Однако недоверие все еще не покидало Риса Эванса.

— Ужасно… Ведь это игра с огнем. Лучше бы вам заниматься своими делами. Если то, что вы рассказали о радиограммах, правда, значит, у командира достаточно причин так действовать. Он знает, чего хочет. — Рис Эванс поднялся с места. — Ладно. Я поговорю с доктором, а потом решу, что мне делать. — Он хмуро посмотрел на штурмана. — Вы скоро узнаете мое решение.

Доктор был смущен.

— Неужели вы считаете, что это правильно, Эванс? Я знаю, как близко к сердцу вы принимаете интересы командира, но разве это будет правильным решением — рассказать ему все?

— Я считаю это необходимым.

— Давайте спокойно обсудим создавшееся положение. Если вы расскажете Шэдде, что застали Саймингтона с поличным, тогда вам придется рассказать и все остальное.

Главмех задумался.

— Что именно?

— А то, почему Саймингтон это сделал. О ложных радиограммах и о том, что Саймингтон сомневается в здравом уме командира. Как вы думаете, что сделает Шэдде, услышав об этом?

— Немедленно разделается с Саймингтоном! И будет совершенно прав!

Доктор кивнул.

— Да! И знаете, к чему это приведет? Саймингтон попадет под трибунал. Он станет оправдываться, и оправдываться весьма убедительно, можете не сомневаться в этом. Знаете, на чем будет основываться его защита?

— Нет, — покачал головой Рис Эванс.

— Он скажет, что счел ложные приказы нарушением уставных норм. Скажет, что усомнился в здравом рассудке командира и проконсультировался по этому поводу со мной. Затем он скажет, что после разговора со мной не мог исключить возможность помрачения рассудка Шэдде. Можете быть уверены, что он вызовет меня в качестве свидетеля. Я буду вынужден подтвердить все то, что говорил ему, и дать оценку душевному состоянию командира. Не сомневаюсь, что защита вызовет кого-нибудь из видных психиатров. Представляете, к чему все это может привести?

Главмех покачал головой. Он все еще сомневался.

— Я терапевт, — продолжал доктор, — а не психиатр, но хочу быть с вами откровенным. По всем признакам Шэдде невропат. Это бесспорно. Я не могу с уверенностью утверждать, что он не психотик. Эксперт-свидетель, однако, может прийти к такому заключению. А это будет равнозначно тому, что Шэдде душевнобольной. Теперь вы видите, какой опасности подвергается командир?

Молчание Эванса подбодрило доктора.

— Трибунал, возможно, прикончит морскую карьеру Саймингтона и оправдает Шэдде. Но грязь — липкая штука, и вполне возможно, что это будет конец и для него.

— Конец для Шэдде? — испуганно воскликнул главмех. — Что это вы мелете?

— Да, — повторил доктор, — конец. В лучшем случае он получит очередное звание и будет уволен в запас. Для газет военный трибунал окажется сенсацией, и адмиралтейство вряд ли рискнет после этого держать Шэдде на службе. Да, это будет его концом…

Рис Эванс опустил голову.

— Никогда не задумывался над этим, — хмуро произнес он. — Знайте, я не хочу делать ничего, что может нанести вред командиру…

Доктор сочувственно посмотрел на него.

— Оставьте все как есть, чиф. Если эта затея не что иное, как обычное учение, — Шэдде никогда не узнает, что контакт нарушен. Послезавтра мы будем в Портсмуте, и Шэдде распрощается с нами… Но если это не учение и он нажмет кнопку запуска ракет…

— Вы несете чушь, сэр! — перебил главмех. — Шэдде так же нормален, как я!

— Вы в этом уверены? — пожал плечами доктор. — Вспомните, вы же сами говорили позапрошлой ночью, что он болен… Что слишком много забот навалилось на его голову и это оказывает на него странное воздействие…

— Это совсем другое дело, — нахмурился Эванс. — Я никогда не говорил, что он не в своем уме. Говорил только, что слишком многое тревожит его…

— А это может повредить рассудок, — не сдавался доктор.

Главмех отвел глаза в сторону.

— Хорошо. У бедняги и без того сейчас много забот. Не стану добавлять ему новых.

— Благодарю вас, Эванс, — доктор облегченно вздохнул. — Уверяю, что вы приняли правильное решение.

— Но запомните одно, — поднимаясь с места, произнес Рис Эванс.

— Что именно?

— Если окажется, что проклятый штурман не прав, я заставлю его на коленях молить о прощении.

Их взоры встретились — дружелюбный доктора и смущенный, озадаченный и неуверенный валлийца.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В полдень Саймингтон и Килли появились на мостике и заступили на вахту. Легкий ветер дул с северо-запада, солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые тучи и отсвечивали на поверхности моря.

Берега Швеции тянулись по правому борту. В бинокль Саймингтон разглядел маяк у Марстена и к северу от него Скри Черч. По борту справа, словно указующий перст в небо, торчал маяк у Моруп Танга.

В море было оживленно: грузовые пароходы каботажного плавания, паромы, танкеры, пассажирские суда… Тут и там мелькали, словно легкие конфетти, коричневые и белые паруса яхт и баркасов рыбаков.

Саймингтону было трудно сосредоточиться на вахтенных обязанностях. Его тревожила мысль о том, что сейчас делает главмех. В любую минуту он ждал вызова к командиру. Правда, Рис Эванс обещал переговорить с доктором перед тем, как принять какое-либо решение. Саймингтон молил всевышнего, чтобы О’Ши удалось убедить валлийца скрыть все от Шэдде.

Перед тем как отправиться на мостик, Саймингтон рассказал о случившемся первому помощнику. Каван побледнел как простыня.

— Боже мой! — пролепетал он. — Он застал вас! — Казалось, что его лицо вот-вот расползется по кускам, он схватил Саймингтона за плечо. — Вы не проговорились обо мне? — хриплым голосом спросил он.

— Нет. Можете не беспокоиться, первый, вы чисты. — В голосе Саймингтона слышалось презрение.

Каван успокоился.

— Что собирается делать главмех?

— Сперва проверить мой рассказ у доктора…

— Хорошо. Вот одна из причин, почему я посоветовал вам поговорить с доктором о состоянии Шэдде. Чтобы нам было на кого сослаться в случае чего…

— Вы очень заботливы, — сухо отозвался Саймингтон.

Теперь, стоя на мостике, Саймингтон, тревожимый дурными предчувствиями, дивился, почему все это должно было свалиться на его голову. Еще два дня, и они вернулись бы в Портсмут, и новый командир появился бы на борту, а Шэдде навсегда расстался с ними. Почему Шэдде пришла на ум эта безумная затея с радиограммами? Почему приятная рутина летнего патрулирования на Балтике должна была быть омрачена мерзкими ссорами и неприятностями последней недели? Почему проклятое неведение сунуло его на один корабль с Шэдде и что теперь ждет его? Что вообще будет дальше?

Шэдде пришел в кают-компанию к ленчу в хорошем настроении. Попросив налить стаканчик шерри, он принялся непринужденно беседовать с офицерами и даже разок-другой рассмеялся. И все же им владело беспокойство; он ни минуты не сидел на месте, разговаривая, беспрестанно двигался по кают-компании и никому не давал вставить слово. Он перепрыгивал с одной темы на другую, и офицеры обменивались понимающими взглядами, а Таргет подмигивал Миллеру, помогая сервировать стол.

Никто не мог сказать, как началась ссора. Шэдде завел разговор о проблеме уличного движения в Лондоне, затем о тестах, которым адмиралтейство подвергало командный состав, каким-то образом перешел к вопросу о добыче угля, а затем к ядерной энергии. Он утверждал, что англичане были всегда впереди в области фундаментальных научных исследований, и высказал предположение, что раньше или позже они отыщут еще более совершенный источник энергии. И тут Дуайт Галлахер вполголоса произнес: «Они или, возможно, какая-нибудь другая нация». Это было сказано в сторону, одному только доктору, но случилось так, что в этот момент Шэдде сделал паузу и слова американца были услышаны всеми присутствующими. Галлахер растерялся, помрачнел, а Шэдде холодно воззрился на него, сжав губы, словно не мог поверить своим ушам.

— Что вы изволили сказать? — ледяным тоном спросил командир.

— Ничего, сэр, — все еще не оправившись от смущения, отозвался Галлахер.

— Ничего? — переспросил Шэдде. — А мне послышалось, что вы сказали «или какая-нибудь другая нация», не так ли?

Назревала ссора, и Галлахер сделал еще одну попытку избежать ее.

— Это было сказано просто так, сэр.

— Вы подразумевали, Галлахер, что я преувеличиваю роль англичан в научных исследованиях, не так ли? — Шэдде тяжело дышал.

Галлахер передернул плечами.

— Нет, сэр, но если вы желаете…

Наступила мертвая тишина. Пальцы Шэдде сжались в кулак. Он побледнел от ярости.

— Я хочу напомнить вам, Галлахер, — едва сдерживаясь, проговорил он, — что именно англичане дали вашей стране ядерное оружие, ракеты, радар, угловую взлетную палубу, паровую катапульту и многое другое. И что важнее всего — мы не брали за это денег!

Глаза Шэдде тлели ненавистью. Неприязнь к американцу, злость, что на борту корабля ее величества находится офицер американского военно-морского флота, обладающий к тому же правом решающего голоса в отношении запуска ракет, — закипали в нем.

— Да, да, не брали, в отличие от вашего правительства, которое дало нам эти лодки, оснащенные «Поларисами», и выудило у нас больше тридцати миллионов фунтов стерлингов за штуку! — Он умолк, выдвинув вперед челюсть и сверкая глазами. — И когда я говорю «выудило», я именно это и имею в виду!

Доктор за спиной Шэдде делал отчаянные знаки Галлахеру, чтобы тот молчал, но у американца заиграла кровь и в глазах появился злобный огонек.

— Это замечание не только несправедливо, сэр, но и не соответствует истине, — тихо, с расстановкой произнес он, не собираясь отступать.

Какое-то мгновение Шэдде стоял со вздувшимися на висках венами, которые, казалось, вот-вот лопнут, затем срывающимся от ярости голосом отчеканил:

— Когда мне понадобится ваше мнение, Галлахер, я вас вызову. Пока что рекомендую держать его при себе.

Резко повернувшись, он ушел в свою каюту, с грохотом задвинув за собой дверь.

В кают-компании наступило растерянное молчание.

— Ну и дела, — вздохнул Уэдди, поглядывая на доктора.

— Лучше не спорить с ним, — покачал головой Рис Эванс. — Он очень устал. Слишком много неприятностей навалилось на него сразу.

Первый помощник закурил.

— Очень жаль, что командир вышел из себя. Он был в таком хорошем расположении духа. — Каван вопросительно взглянул на доктора, который в ответ только пожал плечами.

Дуайт Галлахер достал пачку сигарет. Руки у него дрожали, лицо было в красных пятнах.

— Выпейте, Дуайт, — предложил доктор, — и забудьте обо всем.

В буфетной раздался звонок из командирской каюты.

Миллер открыл дверь и сунул голову в каюту.

— Вы звонили, сэр?

Сидя за столом, Шэдде переводил стрелки часов.

— Я не буду в кают-компании за ленчем.

Миллер ожидал этого — присутствовал при ссоре. Он был недоволен происшедшим, так как командир корабля с утра был в необычайно хорошем настроении, и вестовой надеялся, что оно продержится весь день.

— Подать вам сюда, сэр?

— Я не голоден, Миллер, — отмахнулся Шэдде. Он беспокойно передвинул какие-то вещи на столе. — Хотя принесите мне чашку чаю и печенье… И тот датский «Камамбер».

Мрачное предчувствие охватило вестового.

— Слушаюсь, сэр, — он прикрыл дверь и исчез.

Десятью минутами позже он вернулся с подносом. Шэдде по-прежнему сидел за столом перед раскрытым атласом. Напевая себе под нос, он взглянул на Миллера, и тот удивился, увидев на лице командира улыбку.

— А, это вы, Миллер! — сказал он.

Вестовой поставил поднос на край стола и принялся выдвигать из переборки маленький складной столик.

— Великий день сегодня, Миллер.

— Сэр?

— Да! Шестнадцатое мая. В этот самый день в 1803 году Англия объявила Франции и ее союзникам войну, войну Наполеону, лукавому тирану и деспоту. Он приставил нож к сердцу Англии, Миллер. Хотел уничтожить нашу нацию.

Миллер был удивлен. Командир бывал время от времени настроен дружелюбно, но никогда так не разговаривал с ним. Он почувствовал, что должен что-то сказать.

— Вот именно, сэр.

Пальцы Шэдде барабанили по столу, и хотя он обращался к Миллеру, но не смотрел на него. И вестовым овладело неприятное ощущение, что командир забыл о его присутствии.

— Да, — продолжал Шэдде. — То были дни великих решений для англичан. Шестнадцатое мая 1803 года… Объявление войны повлекло за собой целую цепь событий, которые привели к Трафальгару. Нельсон разгромил объединенный флот Франции и Испании… Угрозы для Англии больше не существовало! Это явилось началом конца Наполеона. Нельсон погиб, но Англия была спасена!

— Да, сэр, — произнес Миллер.

— Нельсон, — повторил Шэдде. Он посмотрел на Миллера, глаза его застилал туман. — Знаете ли, что сказал о нем Роуз?

— Нет, сэр.

— Он сказал: «Я не могу слышать упоминания имени Нельсона без того, чтобы слезы не навертывались у меня на глазах… Какой гений, какая отвага, какая необыкновенная судьба!»

Миллер с нетерпением ждал, когда Шэдде выговорится. Он не мог уйти, пока командир говорил, но надеялся, что тот скоро умолкнет. Миллеру нужно было вернуться в кают-компанию, чтобы кормить офицеров, и, кроме того, ему не терпелось поскорее поведать Таргету о том, что командир находится в превосходном настроении, несмотря на стычку с Галлахером.

Но Шэдде не умолкал.

— Да, мощь Наполеона была сломлена. Махэн очень хорошо описал это… Не помню точно, какими словами. Он говорил что-то о тонкой белой полоске паруса, отделявшей Наполеона от завоевания мира.

Шэдде протер глаза и зевнул. Затем он посмотрел на Миллера, словно впервые увидел его здесь.

— А, Миллер! — улыбнулся он. — Я устал. Очень устал. Плохо сплю последнее время, должен сознаться. И слишком много дел. — Он поднялся и снова зевнул. — Можете идти, Миллер.

Вестовой хотел уже выйти, как вдруг Шэдде вновь остановил его:

— Что это за сыр, Миллер?!

Миллер обернулся к подносу и печально посмотрел на сыр.

— Свежий «Чаддар», сэр.

— Я и так вижу, что это «Чаддар», — глядя в упор на Миллера, произнес Шэдде. — А где датский «Камамбер», который вы купили мне в среду?

Вестовой замялся:

— Кончился, сэр…

— Кончился? — сердито переспросил Шэдде. — Что это значит, объясните!

— Кончился, сэр, — Миллер опустил глаза. — Кто-то съел его по ошибке…

Шэдде сжал губы, глаза его засверкали.

— По ошибке? По чьей ошибке, осмелюсь спросить?

— Офицеров кают-компании, сэр, — едва слышно пролепетал Миллер.

— Съеден по ошибке офицерами? Мой сыр? — в припадке ярости Шэдде замахал руками. — Никогда в жизни не слышал подобного вздора! — Он тяжело дышал, горящими глазами впившись в Миллера. — Съеден или не съеден, идите и отыщите этот сыр и не возвращайтесь без него! — Он грозно надвинулся на Миллера. — А теперь вон отсюда! — закричал он. — Слышите? Вон!

В буфетной Миллер рассказал Таргету о случившемся.

— Боже! — охнул тот. — Кто же его съел?

— Лейтенант-коммандер Галлахер, доктор, лейтенант Саймингтон и младший лейтенант.

— Вот это да! Когда же?

— Сегодня ночью, когда вернулись с берега.

— Откуда ты это знаешь, Дасти?

— Саймингтон сам сказал мне об этом за завтраком. Сказал, что надеется, что я не буду иметь ничего против этого. А я сказал, что это сыр командира.

— Ну и что он?

— Чуть в обморок не упал!

Таргет с сочувствием посмотрел на приятеля.

— Не завидую тебе, Дасти.

Миллер достал носовой платок и вытер лоб.

— Лучше бы мне не родиться на свет, — печально изрек он.

После ленча командир корабля и Рис Эванс провели полчаса, обсуждая вопросы предстоящего ремонта. Когда с этим было покончено, главмех завел разговор о переводе Шэдде в штаб и обрадовался, что тот проявил живой интерес к своему новому назначению.

— Я много думал над этим, Эванс, — сказал Шэдде. — В службе на берегу есть кое-какая приятная компенсация за разлуку с морем. Во-первых, у меня будет время для любимых занятий, которыми я был лишен возможности заниматься, находясь в море.

— Совершенно верно, сэр, — поддержал Рис Эванс.

Шэдде выпустил изо рта клуб дыма, и, прищурившись, глядел на то, как табачное облачко рассеивается по каюте.

— Писать, например, — продолжал он. — Меня всегда тянуло к этому. Знаете, ведь у меня столько идей, которые хотелось бы занести на бумагу.

— У вас есть к этому способности, сэр, — кивнул главмех.

Шэдде скромно отмахнулся.

— Ну, это трудно сказать. Я никогда не пробовал. Но, возможно, у меня получится. — Он придвинул к себе пепельницу и положил сигарету. — Во-вторых, рыбная ловля нахлыстом. В молодости я увлекался этим. И прогулки. Люблю гулять, наблюдать за птицами. Теперь у меня будет много возможностей для всего этого.

— Никогда не думал, что вы любите гулять, — заметил Эванс.

Шэдде кивнул.

— Прогулки — это восхитительно. Гулять в одиночестве, размышлять… — Он откинулся в кресле и вытянул ноги. — Звучит несколько самонадеянно, но, знаете ли, я предпочитаю оставаться наедине со своими мыслями, чем беседовать с людьми.

В два часа, освободившись от вахты, Саймингтон немедленно отправился к доктору.

— Вы виделись с чифом? — тревожно спросил он.

Доктор посмотрел на бледное, осунувшееся лицо молодого человека и кивнул.

— Да. Перед ленчем. Он рассказал о том, что наткнулся на вас в шлюзовой камере.

— Что он собирается предпринять?

— Оставит все как есть.

— Вы имеете в виду, что он не расскажет Шэдде?

Доктор снова кивнул.

— Благодарение господу! — облегченно вздохнул Саймингтон.

— Я нагнал на него страху, — сказал доктор. — Объяснил, что военный трибунал может прикончить карьеру Шэдде.

— Военный трибунал?! — удивился штурман.

— Да, над вами, — ответил О’Ши и пересказал свою беседу с Эвансом.

— Благодарю вас, док, — слабая улыбка заиграла на лице Саймингтона. — Вы очень добры.

Вернувшись к себе в каюту, штурман принялся за чтение, по вскоре отложил книгу в сторону. Несмотря на заверения Риса Эванса, которые тот дал доктору, штурманом владело ощущение надвигающегося несчастья. Он был уверен, что Шэдде так или иначе узнает о том, что произошло, и при одной мысли об этом его бросало в дрожь.

Было три часа пополудни. Первый помощник лежал на своей койке. В четыре ему предстояло выйти на вахту, и он хотел немного соснуть, но безуспешно. Он был слишком обеспокоен.

Снова и снова он мысленно проклинал судьбу, которая привела Риса Эванса в шлюзовую камеру в тот момент, когда там находился Саймингтон. Теперь уже пять человек знали о случившемся, и одним из них был главмех. Каван сомневался в том, что Рис Эванс сдержит данное доктору слово и ничего не расскажет командиру. На какое-то мгновение он подумал было посоветовать Саймингтону пойти к Шэдде и во всем признаться. Возможно, Саймингтону удастся проделать это вежливо и тактично: «Мне хотелось бы заметить, сэр, что мне стало известно относительно радиограмм, которые вы желаете получить через Грэйси. Не кажется ли вам, сэр, что это неоправданный риск… я хочу сказать в отношении мер безопасности, и…» Каван не удосужился закончить фразу. Его мысль была прервана возникшей в его воображении картиной: разъяренный Шэдде вопрошает Саймингтона: «Могу ли я узнать поточнее, что вы имеете в виду?»

Чем бы ни закончился суд, он все равно накладывал грязное пятно на репутацию. Правда, у Кавана будет благовидное оправдание: он был убежден, что Шэдде превышает свою власть, воспользовавшись для учения ложными приказами. Именно такой линии поведения ему и придется придерживаться. Будет довольно трудно объяснить, почему он не посоветовался с Галлахером. К счастью, Галлахер не из тех, кто затевает склоки. Во всяком случае, придется пройти через ад, коль скоро все откроется. Покамест он ничего не может поделать. Остается только надежда, что ничего не выплывет наружу, ну а если выплывет, то надеяться, что у Саймингтона хватит благородства не назвать его. Он успокаивал себя мыслью, что штурман является человеком высоких нравственных принципов.

В 16.00, когда он появился на мостике, лодка проходила Марштрандский фиорд. Слева по берегу лежал Ско, а впереди — глубокие воды Скагеррака. Норд-вест посвежел, небо потемнело, тяжелые тучи потянулись с запада.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Грэйси находился в радиорубке, когда командир прислал за ним вестового. Проходя через центральный пост, радист подивился, зачем он понадобился командиру, и у него возник страх, что вызов был связан с теми радиограммами по поводу учения.

Он постучал и, услышав в ответ «Войдите!», открыл дверь.

Шэдде сидел за столом. Две внушительные черные папки лежали перед ним. Он обернулся.

— А, Грэйси! Входите и садитесь, — дружелюбно произнес он.

Грэйси облизал губы, с испугом ожидая, что ждет его дальше.

Командир корабля, держа руки на коленях, наклонился вперед, и Грэйси невольно отвел взор от темных, вызывающих неприязнь глаз.

— Когда ваша вахта, Грэйси?

— С восемнадцати ноль-ноль до двадцати ноль-ноль, сэр.

— Вот и хорошо, — одобрительно кивнул Шэдде. — Так я и рассчитывал. — Сделав жест в сторону черных папок на столе, он продолжал: — Я работаю над текстами наших радиограмм.

— Да, сэр? — сердце Грэйси заколотилось.

Шэдде прикрыл глаза и начал торопливо говорить, словно у него не было времени.

— Я хочу, чтобы учение началось в половине восьмого. На радиограммах я сделал пометки карандашом — точное время, когда вы должны получить первую радиограмму. Она обозначена буквой А. Вот поглядите. Девятнадцать часов тридцать три минуты. Вскоре после первой радиограммы мы погрузимся. К тому времени лодка уже будет в глубоких водах.

Радист хотел что-то сказать, но Шэдде продолжал, не обращая на него внимания:

— В первой радиограмме нам приказывается к полуночи занять позицию в Скагерраке. Для этого нам придется изменить курс. — Лицо командира осветила слабая улыбка, словно отвечающая каким-то его потаенным мыслям.

— Слушаю, сэр, — неуверенно произнес Грэйси.

Шэдде вдруг снова стал серьезным и, наклонившись к радисту, доверительно сказал:

— Этим же приказом «Массиву» предписывается покинуть Осло в двадцать тридцать и к полуночи выйти на позицию в заливе Бохус, к северу от нас. «Устрашение» покинула Лок-Ю вчера вечером…

Радист кивнул.

— Сейчас она должна находиться где-то в районе Шотландских островов. — Левой рукой Шэдде пригладил шевелюру. — Я точно не знаю ее местоположение, да это и не имеет значения, хотя радиограмма касается и ее.

Та же безличная, отсутствующая улыбка.

— Ей приказывается быть на позиции Алесунда к полуночи. Что вы скажете на это?

Грэйси поежился под почти физически ощутимым толчком пронзительных черных глаз. Словно кто-то протопал в тяжелых ботинках по его могиле.

Не ожидая ответа, командир продолжал:

— Цель этих радиограмм заключается в том, чтобы создать атмосферу реальности, не так ли? Вторая радиограмма, — он обернулся и взял ее со стола, — помечена буквой Б, понятно?

— Да, сэр, — вымолвил Грэйси.

— Конечно, они зашифрованы. Это была трудная и долгая работа, — он кивнул в сторону лежавших на столе папок. — Пришлось воспользоваться секретными документами. Давненько не приходилось мне заниматься этим делом… — Он погрузился в свои мысли. — Ах да! На чем я остановился?

— Радиограмма Б, сэр.

— Да, да, радиограмма Б. — Шэдде поднял бланк. — Вот она. Вы примете ее за два с половиной часа до полуночи. Мы будем идти под перископом. Время получения тут указано. Я хочу, чтобы вы приняли ее в двадцать один час двадцать девять минут. Понятно?

— Я заканчиваю вахту в двадцать ноль-ноль, сэр, — сказал радист. — Меня сменяет Картрайт.

Шэдде кивнул.

— Рад, что вы напомнили об этом. Я все предусмотрел. После того как получите радиограмму первую, вы скажете Картрайту, что в связи с чрезвычайной обстановкой вы остаетесь на вахте и пошлете за ним, когда захотите, чтобы он вас сменил. Понимаете?

— Да, сэр.

— Хорошо! Теперь радиограмма Б… Как и шифровка А, она адресована «Возмездию», «Массиву» и «Устрашению». Она похвально коротка. — На лице Шэдде снова появилось холодное, отсутствующее выражение. — В ней приказывается привести ракеты в готовность номер один. — Шэдде откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Затем он заговорил так быстро, что Грэйси едва поспевал за ходом его мысли: — Это придаст немного больше правдоподобия учению. Интересно поглядеть, как будет реагировать экипаж на то, что им должно казаться подлинной боевой тревогой. Пришло время встряхнуть их.

Шэдде провел рукой по лбу и, опустив голову на грудь, задумался. Затем он очнулся, сгреб со стола обе депеши и протянул радисту.

— Спрячьте, Грэйси. Никто не должен их видеть. Я вызвал вас, чтобы обсудить кое-какие вопросы, связанные с ремонтом радиоаппаратуры, ясно?

Грэйси кивнул и сунул радиограммы в карман. Он вспомнил совет Саймингтона: «Вам придется выполнить все, что он захочет, Грэйси. Ответственность целиком лежит на нем. Ведь он командир корабля». И дальше: «Если командир даст вам шифровки для передачи, немедленно известите меня». «Так я и сделаю», — подумал радист.

— Ну вот, пока все, Грэйси, — сказал Шэдде, не спуская глаз с радиста. — Запомните, никому ни слова! Абсолютная секретность!

— Слушаюсь, сэр.

— И последнее, Грэйси. Когда будет получена первая радиограмма и по кораблю начнутся разговоры по этому поводу… — он сделал паузу, в глазах появилось таинственное выражение, — …внимательно приглядывайтесь к людям, может быть, вы заметите, что кто-то странно ведет себя… Понимаете, к чему я клоню?

— Да, сэр.

Грэйси вернулся в радиорубку, поговорил с дежурным радистом, после чего отправился на поиски Саймингтона. Он нашел штурмана в его каюте.

— Итак, учение будет сегодня ночью, — задумчиво произнес Саймингтон. — Веселенькое дело…

— Куда уж веселее, — озабоченно подтвердил радист.

— Первый приказ будет получен в девятнадцать тридцать, а второй около половины десятого?

— Да, сэр.

— И мы должны выйти на позицию в полночь?

— Так сказал командир. — Грэйси поднялся, собираясь уходить. — Один вопрос, сэр…

— Да, Грэйси?

— Что вы будете делать?

Штурман сжал губы и покачал головой.

— Предоставьте это мне и не тревожьтесь.

После ухода радиста Саймингтон отправился в кают-компанию. Было около пяти часов. Он спешил сообщить первому помощнику последние новости, но на мостике находились впередсмотрящие и сигнальщики. Пришлось дожидаться, когда Каван сменится.

Шэдде провел беспокойный день. Он не присел ни на минуту, входил и выходил из каюты, расхаживал по центральному посту, поглядывая на приборы, поднимался на мостик. Он был оживлен, бодр, общителен. Никаких следов мрачности и подавленного настроения.

Около половины шестого он вновь поднялся на мостик. Берегов Швеции не было видно, лодка уже давно шла Скагерраком, покачиваясь на волнах. Небо было в темном покрывале облаков, на горизонте вспыхивали молнии.

Взяв бинокль, Шэдде внимательно оглядел все вокруг, затем подошел к штурманскому столу и принялся изучать карту.

— Запросите центральный пост о глубинах, — распорядился он.

— Слушаюсь, сэр.

Первый помощник подошел к переговорному устройству и запросил глубины. Шэдде стоял у стола, отбивая пальцами дробь.

— Почему задержка? — в голосе его звучало нетерпение. — Пусть пошевелятся!

С центрального поста доложили, что готовы дать глубины.

— Говорите, — отозвался Каван и начал повторять вслух: — 122—120—123—126—128—130…

— Достаточно, — коротко произнес Шэдде. Он сравнил данные по карте и вернулся в переднюю часть мостика. — В восемнадцать сорок измените курс.

— Слушаюсь, сэр.

— Кто вас сменяет?

— Уэдди, сэр.

Наступила длительная пауза, и Каван ждал, что за этим последует.

— Первый! — обратился к нему Шэдде.

— Сэр?

— По прибытии в Портсмут командование лодкой примет капитан третьего ранга Стрэйкер.

— Да, сэр.

— Никаких увольнительных, пока мы не обсудим с ним все дела.

— Да, сэр.

— Увольнения на берег будет разрешать он. Он примет командование через сорок восемь часов после нашего прибытия. После этого корабль перейдет в его ведение. Вы понимаете меня?

— Да, сэр, — ответил Каван, но все это время его не оставляла мысль о том, не забыл ли Шэдде про учебную тревогу.

Его мысли прервал Шэдде.

— Облачно впереди. Возможен шторм.

— Похоже на то, сэр.

— Правда, барометр падает медленно, но сомнений почти нет. — Шэдде обернулся. — Мы уже в глубоких водах. В двадцать ноль-ноль начнем погружение. Я рассчитываю на спокойную ночь.

«Если он играет, — подумал Каван, — то, безусловно, делает это весьма убедительно».

Командир провел на мостике еще с четверть часа, беседуя на самые различные темы, но Каван видел, что он был внутренне напряжен и обеспокоен и не мог ни на чем сосредоточиться. Шэдде беспрестанно шагал по мостику и, где бы ни останавливался, пальцы его отбивали нервную дробь. Наконец он отправился вниз, и остаток вахты прошел для первого помощника спокойно. В восемнадцать часов Уэдди поднялся сменить его.

— Как настроение у командира? — спросил он.

— Ужасное! Не перестает разговаривать. По-видимому, взволнован новым назначением.

Пошел мелкий, пронизывающий дождик, и первый помощник обрадовался возможности спуститься вниз.

Добравшись до своей каюты, Каван снял фуфайку и начал умываться. Почти немедленно раздался стук в дверь, и вошел Саймингтон.

— Что-нибудь стряслось?

Саймингтон холодно посмотрел на него.

— Командир передал Грэйси тексты шифровок.

Каван перестал вытирать полотенцем лицо и стоял с вытаращенными глазами. Он ждал этого весь день, и все же новость ошеломила его…

— Боже! — только и смог вымолвить Каван. — Значит, он все же решился? Расскажите подробнее.

Саймингтон изложил ему разговор с Грэйси.

— Очень интересно. Поборник реализма… Изменение нашего курса на несколько часов обойдется английским налогоплательщикам не в один фунт стерлингов.

— Все это странно до чрезвычайности, — покачал головой штурман. — Но ведь и он странный тип, если говорить по совести.

— Где он сейчас?

— В своей каюте. Очень возбужден.

— Знаю.

Из ящика под койкой Каван достал рубашку и принялся ее надевать.

— На мостике он ни полсекунды не простоял спокойно. Но он чертовски хороший лицедей! Никогда бы не мог подумать, что он уже вручил радиограмму радисту!..

— Я спрашивал Шепарда. Он говорит, что дал вторую половину лоскута Финнею, — сказал главмех.

— Где и когда?

— В рулевом отделении за день до отхода из Стокгольма. Разорвал тряпку пополам: один кусок дал Кайлю, а второй Финнею. Вытирать руки.

Мистер Баддингтон почесал подбородок и задумался.

— Очень интересно, — проговорил он. — Не казался ли Шепард… не растерялся ли он, когда вы спросили его об этом?

— Нисколько.

— Кажется, мы добираемся до главного, — водянистые глаза робко отвернулись в сторону. — Не согласитесь ли вы сделать для меня еще одно одолжение?

— Пожалуйста. Что именно?

— Спросите Финнея, что он сделал со своим куском.

— Он заступает на вахту в двадцать часов. Можно подождать до этого времени?

— Конечно, — сказал мистер Баддингтон.

Металлический стук телетайпа на мгновение прекратился, и каретка скользнула влево, затем треск клавишей возобновился. Грэйси взял конец бумажной ленты и, прижав к резаку, отделил от рулона. Перед тем как зарегистрировать радиограмму в вахтенном журнале, он еще раз посмотрел на непривычный адрес и группу цифр, а также классификацию степени секретности и срочности. Во время ужина он явился в кают-компанию. Старшим за столом был первый помощник.

— Срочная шифровка, сэр, — обратился к нему радист.

Килли поднялся с места и взял радиограмму.

— Сейчас расшифрую, сэр.

— Действуйте, — сказал Каван. Он весь напрягся. Искоса взглянул на Эванса, Саймингтона и О’Ши. Все трое хмуро уставились в тарелки.

Килли занялся депешей. Закончив расшифровку, он присвистнул:

— Ни за что не догадаетесь, что нас ждет!

— Неприятности, — ответил Госс. — Чую их за милю.

Глаза у Килли загорелись.

— Оперативный приказ командующего подводными силами НАТО, — прошептал он и направился в каюту командира корабля.

Поднос с чаем и сухариками стоял на столе перед Шэдде.

— В чем дело? — отрывисто спросил он.

Килли протянул ему радиограмму. Командир принялся читать, брови его удивленно полезли кверху. Затем он что-то написал на бланке шифровки и положил в карман.

— Я иду в центральный пост. Передайте штурману, что я жду его.

Когда Саймингтон подошел к штурманскому столу, Шэдде показал ему радиограмму.

— Прочтите, — сказал он натянутым тоном.

«Актер!» — подумал Саймингтон, однако заметил, что руки у Шэдде дрожат. Радиограмма была от командующего подводными силами и адресована «Возмездию», «Массиву» и «Устрашению» и подтверждена главнокомандующим объединенными вооруженными силами НАТО на Атлантике и прочими натовскими и адмиралтейскими властями. В ней говорилось:

«Возмездию» выйти на позицию 58 30 С : 09 52 В к полуночи тчк «Массиву» оставить Осло в 20 : 30 и занять позицию в секторе 58 50 С : 10 12 В к полуночи тчк.

«Устрашению» выйти на позицию 62 40 С : 3 00 В к полуночи тчк идти в подводном положении тчк выполняйте».

— Очень интересно, сэр, — Саймингтон должен был что-нибудь сказать и счел эти слова самыми подходящими.

Шэдде оторвался от карты.

— Дайте мне курс и скорость для достижения этой позиции к полуночи.

Саймингтон взялся за циркуль и линейки, а командир включил эхолот, после чего отправился в радиорубку и приказал Грэйси радировать командующему о погружении.

— Погружаемся в девятнадцать сорок одна. Всплытие в двадцать два ноль-ноль, — продиктовал он, глядя на свои часы.

— Есть, сэр.

Решительным шагом Шэдде вернулся в центральный пост.

— Боевая тревога!

По кораблю зазвучал сигнал ревуна, и экипаж торопливо бросился занимать свои места по расписанию.

— К погружению! Все вниз! — громко командовал Шэдде. — Открыть кингстоны главного балласта!

Впередсмотрящие и сигнальщик спустились из боевой рубки. Их мокрые дождевики поблескивали в мерцании огней центрального поста. Позади них раздался глухой звук задраиваемого рубочного люка, затем приглушенная команда Уэдди:

— Первая задрайка… Вторая задрайка… Мгновением позже он спустился по трапу. Сигнальщик закрыл нижний люк и затянул болты.

Перед рулевым горизонтального руля подрагивала стрелка глубиномера. 15… 18… 20… 22…

— Погружение на глубину двести футов, — прорычал Шэдде.

Первый помощник стоял позади рулевых горизонтального руля, наблюдая за показаниями приборов.

— Есть двести футов, сэр, — повторил он.

Лодка пошла на погружение с дифферентом на нос.

— Курс, Саймингтон? — резко спросил Шэдде.

Штурман поднял голову от карты.

— Ноль-пять-один, — спокойно доложил он.

Широко ступая, Шэдде приблизился к штурманскому столу и остановился рядом с Саймингтоном.

— А ну пошевеливайтесь! Скорость?

— Восемь узлов, сэр.

— Когда наступит темнота?

— Сейчас проверю, сэр.

Пока Саймингтон сверялся с лоцией, Шэдде стоял над ним, нетерпеливо постукивая пальцами по столу.

— Заход солнца в двадцать сорок, сэр. Навигационные сумерки заканчиваются в двадцать три пятьдесят восемь.

— Значит, темнота наступает в полночь. Хорошо, — Шэдде стоял хмурый и задумчивый. — Когда мы должны изменить курс, если за два часа до наступления темноты будем находиться в сорока милях от назначенной на полночь позиции?

— В сорока милях за два часа до темноты… — повторил Саймингтон.

— Да.

Штурман принялся за работу, подсчитывая что-то на бумаге. Шэдде внимательно за ним наблюдал.

Наконец Саймингтон выпрямился и показал карандашом позицию на карте.

— Вот, сэр, неподалеку от Кристнансунда. Мы будем там в двадцать один ноль-ноль.

Сморщив лоб, Шэдде склонился над картон.

— Курс оттуда до позиции в ноль-ноль часов?

Саймингтон сверился с картой и компасом.

— Ноль-шесть-один, сэр, — доложил он.

Шэдде нанес время и курс на карту и аккуратно обвел цифры кружками.

— На каком удалении находится ближайший берег от нашей полуночной позиции? — спросил он.

Воткнув ножку циркуля в точку полуночной позиции, Саймингтон коснулся второй ножкой норвежского берега, затем перенес циркуль на шкалу.

— Чуть меньше двадцати четырех миль, сэр.

— Вижу, — отозвался Шэдде. — А за два часа до темноты?

— За два часа до темноты? — удивленно переспросил штурман.

— Да, да, — нахмурился Шэдде. — За два часа до темноты. Вы знаете — сорок миль от полуночной позиции. Как далеко в этот момент будет от нас берег?

Саймингтон вновь провел измерение.

— Вот, сэр, тринадцать и восемь десятых мили от маяка Хомборо.

— Что это за группа маяков? — ткнул Шэдде пальцем в карту.

Саймингтон наклонился, чтобы разобрать мелкий шрифт, которым обозначены маяки.

— Рейескбер, Геслингерн и Хомборо, сэр.

— Гм, хорошая позиция, чтобы определиться с помощью радиолокатора.

— Да, сэр.

— Великолепно. Всплывем там в двадцать два ноль-ноль. — Он подошел к первому помощнику и увидел, что глубиномер показывает двести футов.

— Как дифферент, первый?

— В норме, сэр.

— Хорошо! — Со сверкающими глазами Шэдде потер руки. — Сейчас мы всплывем для наблюдения. Внимательно следите за всеми кораблями вблизи нас. Мы всплывем под перископную глубину в двадцать ноль-ноль и после этого будем всплывать через каждые полчаса для радиосвязи.

— Есть, сэр! — Первый помощник обернулся к рулевому: — Всплывите под перископ, старшина. Передайте.

Рулевой повторил:

— Всплытие под перископ! Всплытие под перископ!

Вскоре центральный пост очистился от людей. Остались только вахтенные.

Шэдде кивнул первому помощнику:

— Пройдемте ко мне в каюту.

Пропустив Кавана вперед, Шэдде прикрыл за собой дверь.

— Дайте указание офицерам, чтобы они внимательно приглядывались, не будет ли кто-нибудь в течение следующих нескольких часов странно вести себя, — он не сводил глаз с первого помощника.

— Слушаюсь, сэр.

Шэдде барабанил пальцами по столу.

— Вскоре я обращусь к экипажу по корабельной трансляции. Тогда уж наш дружок саботажник почувствует себя не в своей тарелке. Наверняка чем-нибудь выдаст себя.

Каван всмотрелся в измученное лицо командира, на темные мешки под глазами. «Бедняга, — подумал он. — Вечно в заботах… Почему ты не дашь себе отдыха?»

— Я, конечно, не непогрешим, — продолжал Шэдде, — но на это у меня нюх. Итак, пожалуйста, оповестите офицеров. — Он взглянул на часы. — Я буду разговаривать с экипажем через десять минут.

Он редко прибегал к помощи трансляционной сети. Тем более всем должно стать ясно, что вынудили его к этому чрезвычайные обстоятельства.

Голос Шэдде зазвучал по всему кораблю:

— Говорит командир. Хочу сообщить вам о приказе, полученном от командующего подводными силами. Это оперативный приказ НАТО, согласно которому мы должны к полуночи выйти на позицию в Бохус Бэй у Санднесс-фиорда. Этим же приказом «Массиву» предписывается выйти из Осло в двадцать часов тридцать минут и к полуночи занять позицию приблизительно в двадцати милях севернее нас. Наконец «Устрашению» приказывается занять к полуночи позицию в Алесунде. — Капитан говорил быстро, и голос его звучал напряженно. — Этот оперативный приказ НАТО заставляет предполагать чрезвычайное положение. — Он сделал паузу. — Однако никакие догадки ни к чему не приведут, поэтому не занимайтесь ими. — Он прокашлялся. — Для того чтобы прибыть к полуночи на предписанную нам позицию, мы в двадцать один ноль-ноль ляжем на курс ноль-шесть-один. Скорость двадцать узлов. С получасовыми интервалами будем всплывать под перископ для радиосвязи. В двадцать два ноль-ноль мы всплывем в виду маяка Хомборо, что на норвежском побережье. Я буду информировать вас о всех последующих действиях. Все.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В кают-компании, в столовых, во всех отсеках, на камбузе и в кладовых — всюду, где находились члены экипажа, выступление командира стало основной темой разговоров.

Вопреки совету Шэдде высказывались самые различные домыслы по поводу того, что же таилось за полученным приказом. Чаще всего высказывалось соображение, что это еще одно учение, экспромт скучающего от безделья штаба НАТО, желающего оправдать свое существование.

Другая точка зрения, менее популярная, заключалась в том, что в полночь истекает время какого-то ультиматума, что между Востоком и Западом ведется закулисная дипломатическая игра, а приказ кораблям занять определенную позицию к полуночи является простой мерой предосторожности.

На носу были твердо убеждены, что все это делалось по просьбе Соединенных Штатов, чтобы принять на борт космонавта, который должен приводниться в этом районе — своего рода демонстрация космических достижений США у парадного подъезда Советского Союза. Вот почему корабли должны в полночь находиться вблизи друг от друга.

Но под спудом всех этих толков таилось глубокое недовольство тем, что это может задержать возвращение домой, и офицеры в штабах командующего подводными силами и НАТО залились бы краской стыда, если бы услышали, что о них говорят.

Около двадцати одного часа Саймингтон и Каван встретились, чтобы второпях обсудить создавшуюся ситуацию. Им это удалось сделать впервые после выступления командира по трансляции. Каван прикрыл дверь своей каюты.

— Поживее, — сказал он. — Шэдде сегодня начеку.

— Где он?

— У себя в каюте.

— Ладно. Что скажете? — Саймингтон был встревожен.

— Давайте быстренько все вспомним, — предложил Каван. — Шэдде передал Грэйси две шифровки. Первая уже получена… Вторая будет получена около двадцати одного тридцати… Итак, учение началось… Что вы думаете о выступлении командира?

— Мне кажется, что он был несколько возбужден, — пожал плечами Саймингтон.

— Естественно, — кивнул Каван. — Не забудьте, что он является главным действующим лицом этого представления.

— Каковы же все-таки его мотивы, первый? — Саймингтон скрестил руки на груди.

— Известно одно: он хотел встряхнуть экипаж и знает, что Кайль не саботажник. Очевидно, он рассчитывает, что учение поможет…

— Вздор, — перебил Саймингтон. — Почему саботажник должен выдать себя, если неожиданно окажется в ситуации, созданной Шэдде? Не вижу в этом логики.

Первый помощник присел на край стола.

— Я тоже. Всегда считал это неубедительным, но Шэдде думает иначе… Может быть, он и прав?..

— Возможно… — озабоченно произнес Саймингтон.

— Во всяком случае, мы поступили правильно.

— Мы?! — сухо переспросил Саймингтон. — Занятно!

Первый помощник нахмурился. Саймингтон начал показывать зубы.

Около двадцати одного часа главмех рассказал мистеру Баддингтону, что, по словам Финнея, тот выбросил свой кусок шелка за борт после того, как они закончили работу в рулевом отделении.

Баддингтон обратил водянистые глазки на Риса Эванса.

— Выбросил за борт? Очень интересно! Не можете ли вы привести его вниз, в рулевое отделение? Я буду ждать вас там. — Маленький человечек проявил нетерпение, словно терьер, напавший на след лисицы.

Рис Эванс казался озадаченным.

— Как мне объяснить ему, что вы хотите встретиться с ним?

— Никак. Даже не упоминайте меня.

— Ладно, — неуверенно произнес главмех. — Вы лучше меня знаете, что ищете.

Мистер Баддингтон уже ждал их, когда они появились в рулевом отделении, сперва главмех, а следом молодой краснощекий человек с широко расставленными голубыми глазами. При виде специалиста по кондиционированию воздуха из адмиралтейства на его лице выразилось удивление.

Эванс чувствовал себя не в своей тарелке.

— Старшина Финней, — представил он унылым тоном: Финней ему нравился, и он волновался за него.

— Очень приятно, — произнес мистер Баддингтон, строго глядя на молодого человека. — Возможно, вы сумеете помочь мне.

— Уверен, что он охотно это сделает, — сказал главмех, поворачиваясь к старшине.

— Так точно, сэр. Если смогу, — смущенно улыбнулся Финней.

Мистер Баддингтон достал испачканную шелковую тряпку.

— Вам приходилось видеть эту тряпку раньше?

— Да, сэр. Это шелк главстаршины Шепарда. — Он взглянул на главмеха. — Вроде того куска, о котором вы меня спрашивали, сэр.

Эванс уныло кивнул.

— Шепард разорвал его пополам, сэр, — объяснил старшина. — Одну половину дал мне, а другую Кайлю, вытирать руки. Я выбросил свою тряпку за борт еще в Стокгольме, сэр. — Он казался обрадованным, что сумел дать такое толковое объяснение.

В течение некоторого времени никто не произнес ни слова. Закончив протирать стекла очков носовым платком, мистер Баддингтон вздел их на нос, очень медленно и тщательно укрепил и затем покачал головой.

— Вы врете, Финней, и это очень печально.

Старшина криво улыбнулся и убежденно сказал:

— Нет, сэр, не вру. Это истинная правда.

— Хотел бы, чтобы это было так, — печально произнес мистер Баддингтон. — Это значительно облегчило бы мою задачу. Послушайте, Финней, — в тоне его голоса послышались нотки, по которым можно было понять, что больше он не потерпит никакой лжи, — так как вы не желаете говорить правду, я расскажу ее вам. Если кое-какие детали не точны, прошу поправить меня, но в целом вы увидите, что мой рассказ соответствует действительности.

Водянистые глазки перебежали с Финнея на Эванса и обратно.

— В тот день, перед тем как лодка вышла из Стокгольма, вы и Кайль вместе с главстаршиной Шепардом работали в рулевом отделении. Верно?

— Да, сэр.

— Именно в тот день произошло столкновение с датским судном из-за того, что заклинило рулевое управление, верно?

— Да, сэр.

— Сразу же после столкновения главный механик послал Шепарда, вас и Стокса выяснить, из-за чего произошли неполадки с рулем.

— Совершенно верно, сэр.

— Когда вы пришли в рулевое отделение, то увидели, что рулевой механизм заклинило из-за того, что вся гидравлическая жидкость вытекла, верно? — мистер Баддингтон, прищурившись, взглянул на Финнея.

— Да, сэр.

— Все трое вы сразу поняли, что случилось, потому что увидели на палубе гидравлическую жидкость и выскочившую пробку. Верно?

— Да, сэр, верно, — подтвердил Финней.

— Но вы, Финней, увидели и еще кое-что, чего не заметили остальные. Вы увидели на палубе контргайку, которую именно вы должны были закрепить днем раньше. — Голос мистера Баддингтона стал мягким и вкрадчивым. — И тогда вас обуял страх, Финней, и я могу понять почему. Вы с ужасом вспомнили, что забыли закрутить эту контргайку, в результате чего и не сработало рулевое управление. — Мистер Баддингтон высморкался. — Вы мгновенно все поняли, Финней, и затем совершили глупость. Вы подобрали контргайку, завернули ее в серый шелк, которым вытирали руки, и, перед тем как уйти, сунули сверток вон туда.

Он пальцем показал на трубы.

Краска сошла с лица Финнея, но он по-прежнему упрямо мотал головой.

— Может быть, все это и так, но я тут ни при чем. Я выбросил тряпку за борт. Может быть, эта тряпка Кайля, сэр?

— Нет, Финней, — покачал головой мистер Баддингтон. — Его кусок тоже у меня. Взгляните, — он вытащил второй лоскут. — Если бы вы выбросили свой кусок, у нас осталась бы только одна половина тряпки Шепарда, а не две. Не так ли, Финней? — горестно заключил мистер Баддингтон. — Вот почему я сказал, что вы врете.

Губы у Финнея задергались, и он зарыдал. К удивлению Риса Эванса, мистер Баддингтон принялся гладить парня по плечу и успокаивать его.

— Что вы, что вы, Финней! Вы сделали глупость, но ведь это еще не конец света. Вы захотели защитить себя, но сделали это неправильно. Всегда лучше говорить правду. Успокойтесь, все образуется. Вас не ждет ничего плохого.

Финней молча затряс головой.

— Возвращайтесь на вахту, Финней, — приказал главмех. — Утром мы во всем разберемся.

— Одно меня удивляет, мистер Баддингтон, — сказал Рис Эванс, когда старшина ушел, — почему вы решили, что Финней оплошал, а не сделал это преднамеренно?

— Потому что у него безупречное личное дело и потому еще, что саботажники действуют не так. Во-первых, он работал под руководством Шепарда, и тот должен был проверить, хорошо ли закручена гайка. Откуда Финней мог знать, что Шепард этого не сделает? Во-вторых, заклинение руля не представляло бы никакой опасности, не окажись в тот самый момент пароход по носу. В-третьих, спрятав гайку, Финней хотел скрыть свою вину и создать впечатление, что это был саботаж.

Отстучав вторую радиограмму, Грэйси заправил ленту в автоматический передатчик. Затем он повернул переключатель с «антенны» на «телетайп». Часы показывали 21.28. До слуха Грэйси доносились команды Шэдде, которые тот отдавал в центральном посту. После завершающего «Поднять перископ!» Грэйси вновь посмотрел на часы и в 21.29 включил передатчик.

Приказ, как выразился командир, был похвально краток. После шифрованного адреса шло только шесть цифровых групп и затем открытым текстом: «Подтвердите получение», а также время отправления.

Внеся в журнал полученную депешу, радист отнес ее в кают-компанию и вручил Килли:

— Шифровка, сэр. Тот же адрес и отправитель.

Килли вскочил с места и почти вырвал бланк из рук радиста.

Расшифровав текст, Килли пробормотал:

— Черт возьми, дело становится серьезным.

Саймингтон вопросительно посмотрел на него.

— В самом деле? — холодно произнес он и вздрогнул.

Килли даже покраснел от возбуждения, переписывая радиограмму.

— Привести ракеты в готовность номер один, — хрипло прошептал и поспешил в командирскую каюту.

— Радиограмма, сэр, срочная, оперативная, — он пытался произнести это будничным тоном, но безуспешно. Голос у него дрожал.

Шэдде молча взял радиограмму. В ней говорилось:

«Привести ракеты в готовность номер один тчк слушайте нас по этому каналу каждые полчаса тчк исполняйте тчк подтвердите получение».

Килли обратил внимание, как затряслись руки Шэдде, когда он, прочитав текст, положил радиограмму на стол.

— Передайте первому помощнику и командиру ракетной боевой части, чтобы немедленно явились ко мне.

— Есть, сэр.

Когда оба офицера пришли, Шэдде поднялся с места.

— Прочтите, — сказал он, протягивая им радиограмму.

Уэдди взглянул на шифровку, и брови у него удивленно полезли наверх.

— По-видимому, что-то серьезное, сэр?

Шэдде отстукивал пальцами по столу — раз-два, раз-два. Он энергично закивал.

— Похоже, что так. Но раздумывать нечего, нужно приниматься за дело. — Он воззрился на Уэдди. — Готовность номер один значит, что четыре ракеты должны быть готовы к запуску за три минуты, не так ли?

— Да, сэр.

— Что для этого нужно?

Командир боевой части был бледен.

— Нужно подготовить первую и вторую по правому борту и пятнадцатую и шестнадцатую по левому. Привести в готовность систему наведения с помощью инерциальной системы, подключить к управлению огня и установить основные данные корабельной инерциальной навигационной системы по компьютеру.

— Что еще? — поморщился Шэдде.

— Еще нужно создать давление в пусковых шахтах, проверить зажигание и электроцепь в моторах, на боеголовках и на пусковой установке. И конечно, первый помощник командира должен проверить плунжерную цепь.

— Приступайте, — голос Шэдде звучал сухо.

Уэдди вышел, и вскоре раздалась его команда по трансляции:

— Ракетному расчету приготовиться! Все по местам!

Шэдде улыбнулся первому помощнику, серьезная улыбка, без тени шутки, скорее даже с налетом злобы.

— Ну, что скажете, первый?

— Что именно, сэр?

— Вы не верили, что наш корабль будет когда-либо использован по его прямому назначению. — В голосе Шэдде послышалась торжествующая нотка. — Ну, кто же прав?

«Обожди, дружок, скоро мы узнаем, кто прав, а кто нет…» — подумал Каван, а вслух спросил:

— Еще какие-нибудь приказания, сэр?

Шэдде поднял голову от стола, словно впервые увидел Кавана.

— Следите за поведением людей. Надеюсь, вы предупредили офицеров?

— Да, сэр, — кивнул Каван.

Шэдде поспешно прошел в центральный пост. Первый помощник последовал за ним.

Во второй раз в эту ночь экипаж услышал по радио голос командира.

— Только что получен второй приказ. Он короток. «Возмездию», «Натиску» и «Устрашению» быть в состоянии готовности номер один. Вы уже слышали команду ракетным расчетам. — Командир едва сдерживал волнение, он говорил торопливо, и поэтому его слова звучали особенно тревожно. — Готовность номер один означает, что мы должны быть готовы выпустить четыре ракеты через три минуты после приказа. Пусковые расчеты подготавливают сейчас ракеты номер один и два, пятнадцать и шестнадцать. — Он прокашлялся, сухо и хрипло, затем продолжал: — Очевидно, три наши лодки не получили бы эти приказы, если бы не создалось чрезвычайное положение. Однако (и я хочу, чтобы это было отчетливо понято) приказ о готовности номер один является обычной предохранительной мерой. Это еще не значит, что мы дадим залп, хотя эту возможность исключать не следует. — Он сделал паузу. — Еще раз должен предостеречь вас против каких-либо кривотолков и пересудов. Мы находимся здесь для того, чтобы выполнять приказы, а не обсуждать их. Как я уже говорил, в двадцать два ноль-ноль лодка на несколько минут всплывет на поверхность с навигационными целями. Это произойдет через двадцать три минуты. Я буду держать вас в курсе дальнейших событий. Сохраняйте спокойствие… Не прислушивайтесь к сплетням… Сосредоточьтесь на своих обязанностях. Все.

Пока Шэдде говорил, первый помощник проверил электроцепь.

— Огневая плунжерная цепь проверена и в порядке, сэр, — доложил он.

— Очень хорошо, — кивнул Шэдде.

После второго выступления командира по радио доктор сообщил, что Масгров в ракетном отсеке потерял рассудок и находится в истерическом состоянии.

— В чем дело? Почему? — воскликнул Шэдде.

— Трудно сказать, сэр. У него шок, — пожал плечами доктор.

— Что это значит?

— Не выдержали нервы. Ваше сообщение относительно готовности ракет к запуску, по-видимому, потрясло его. Возможно, он лишился рассудка от страха… от шока. Когда я привел его в сознание, он был словно потерянный и болтал невесть что…

— Болтал? — нахмурился Шэдде. — О чем?

— Вспоминал мать, родных…

Шэдде расхаживал взад и вперед по тесной каюте, заложив руки в карманы брюк, подняв плечи.

— Боже мой! Офицер! Что же было бы с ним в настоящем деле?! Невероятно. — Он вдруг остановился. — Что вы с ним сделали?

— Дал ему снотворное. Почувствует себя лучше, когда проснется.

— А он не притворяется? Вы уверены?

— Совершенно уверен. Нервы не выдержали напряжения, — доктор внимательно следил, как будет реагировать командир.

В глазах Шэдде мелькнуло выражение, словно он получил пощечину. Задрав подбородок, он яростно взглянул на доктора. О’Ши увидел, как сжались его губы и набухли вены, и приготовился к вспышке ярости, но тут из переговорного устройства послышался хриплый голос Саймингтона:

— Командира в центральный пост. Двадцать два ноль-ноль, сэр.

Злость в глазах Шэдде уступила место возбуждению.

— Хорошо, штурман, — ответил он. — Иду.

Он поспешно натянул резиновые сапоги и дождевик, повесил на шею бинокль и вышел. В центральном посту он тронул за плечо оператора. Тот сдвинул наушники и обернулся.

— Есть что-нибудь поблизости, Синклер? — спросил Шэдде.

— Большой одновинтовой транспорт, на красном один-три-один, сэр. Возможно, танкер. Примерно в двух милях… Быстро открывается, сэр.

— Хорошо, продолжайте наблюдение.

Командир вышел на середину центрального поста.

— Посты погружения! — приказ был повторен по радио, и люди заспешили на свои места.

— Сорок футов! — прорычал Шэдде.

Рулевые горизонтальных рулей принялись вертеть штурвалы, и нос лодки начал подниматься. Затем вновь раздался резкий голос Шэдде:

— Поднять перископ! — Быстро осмотрев горизонт, он задвинул ручки. — Всплывать на поверхность!

— Всплывать! Закрыть главные клапаны! — отдал команду первый помощник.

Гулко захлопнулись клапаны, и тут же последовали быстрые доклады из различных отсеков.

— Главные клапаны закрыты, сэр!

— Всплытие!

— Продуть главный балласт! — скомандовал Каван.

Сработали горизонтальные рули, и раздалось шипение воздуха, нагнетаемого под давлением в балластные цистерны. Сигнальщик отвернул задрайки нижнего люка, и Шэдде поднялся по трапу в боевую рубку.

Первый помощник называл глубины:

— Тридцать футов, сэр… Пятнадцать футов, сэр…

Всплыв, лодка начала покачиваться на волне. Шэдде отвернул задрайки и открыл верхний рубочный люк. Он поднялся на мостик, наблюдатели, сигнальщик и вахтенный офицер последовали за ним.

Норд-вест крепчал, и море было неспокойно. Скорость снизили до двенадцати узлов, но даже при этом волны заливали мостик. Видимость была меньше мили. Радиолокационная антенна, возвышавшаяся над людьми, стоявшими на мостике, обшаривала горизонт.

Наблюдатели заняли свои места, но по приказу Шэдде навигационные огни не включались.

В течение нескольких минут шла бурная деятельность. Саймингтон быстро проверил радионавигационную систему «Лоран» и положение корабельной инерциальной системы, проверил место корабля. Когда все это было проделано, командующему сообщили о погружении, и ровно через шесть минут после всплытия лодка вновь погрузилась на глубину двести футов. Скорость была увеличена до двадцати узлов, и корабль лег на курс, направляясь в Богус Бэй.

За час до полуночи Грэйси вызвали к командиру. Шэдде шагал из угла в угол, словно тигр в клетке. При виде радиста он расцвел улыбкой.

— Молодец, Грэйси! Вы проделали все отлично! Учение проходит сверхуспешно!

Глаза Шэдде сверкали, освещая его изможденное лицо. Не останавливаясь, он продолжал:

— Благодаря вам, Грэйси, мы достигли подлинно реалистической обстановки. Ни один человек на борту не сомневается в том, что происходит нечто чрезвычайное. — Он замешкался и быстро прибавил: — За исключением нас, конечно. — Затем, подхватив основную нить мысли, продолжал: — Да, да! Наконец-то весь экипаж уверен, что столкнулся с реальной ситуацией. Это первоклассное испытание для них. Отличное учение!

Он внезапно обернулся и взглянул на Грэйси:

— Знаете, все так похоже на правду, что лейтенант Масгров рехнулся от страха! — Он дал время Грэйси оценить эту новость, затем фыркнул: — Офицер называется! Лишнее доказательство, как необходимо такое учение!

Короткими, быстрыми шагами он вновь задвигался по каюте. За все это время Грэйси не произнес ни слова. Он стоял в дверях, ожидая, когда командир перейдет к главному — к цели его вызова.

— Осталось проделать последнюю штуку, чтобы достойно завершить учение, — продолжал Шэдде и угрюмо посмотрел на радиста. — И знаете что?

— Нет, сэр, — сказал Грэйси и подумал про себя: «Какого черта он еще надумал?!»

— Получить третью радиограмму, — сказал Шэдде, сверкая глазами. — Я уже зашифровал ее. — Он взял со стола лист бумаги. — Вот она… Вы примете ее за пять минут до полуночи. Мы как раз поднимемся под перископ.

Глубокий вздох, пожатие плечами, вздетая вверх голова… Затем Шэдде вновь принялся вышагивать из угла в угол.

— Третья радиограмма будет венчать наше замечательное учение. Она позволит закончить его драматическим аккордом. Вы знаете — благословение перед боем и все такое прочее… — Шэдде радостно рассмеялся. — После этого… — он пожал плечами, — мы направимся домой, и я расскажу личному составу правду о том, что было. Я привлеку внимание к достигнутым результатам и полученному уроку. — Он свел на переносице густые брови, и лицо его помрачнело. — А результаты будут весьма важными, могу вас заверить. Ну вот и все, Грэйси. Еще раз поздравляю с первоклассным представлением, которое мы проделали.

Радист отвел глаза в сторону.

— Благодарю вас, сэр, — неуверенно отозвался он.

Покинув каюту, Грэйси направился прямо к Саймингтону, чтобы рассказать ему о третьей радиограмме, которая должна быть получена в полночь и содержание которой неизвестно.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

За пять минут до полуночи подводная лодка всплыла под перископ, и Грэйси в радиорубке снова повернул переключатель с «антенны» на «телетайп». Сгорбившись на своем сиденье, он наблюдал, как выходит из-под машинки лента с текстом третьей радиограммы. Когда телетайп перестал стучать, Грэйси зарегистрировал депешу в журнале и отправился в центральный пост. Шэдде стоял возле перископа. Рядом находились Саймингтон и Килли, который должен был сменить на вахте Госса. Грэйси ответил на вопросительный взгляд Саймингтона едва заметным кивком головы и передал шифровку командиру корабля.

— Срочная радиограмма, сэр.

Шэдде на мгновение замер, углы рта у него опустились.

— Немедленно расшифруйте, — приказал он Килли.

Расшифровав депешу, Килли увидел, что на этот раз она адресована только «Возмездию». Ни «Устрашение», ни «Массив» в ней не упоминались. Он перечитал текст и ощутил боль в желудке, словно его ударили в солнечное сплетение.

«Исполните четыре молнии повторяю четыре молнии в ноль-ноль часов десять минут тчк цель кпф 18/19 повторяю кпф 18/19 тчк после исполнения возвращайтесь Северное море тчк слушайте этот канал каждый час тчк подтвердите получение».

Часы в кают-компании показывали, что до полуночи оставалось всего две минуты. Бледный и встревоженный, Килли поспешил обратно в центральный пост и вручил радиограмму командиру.

— Приказ исполнить молнию, сэр, — хрипло произнес он.

Шэдде неодобрительно взглянул на младшего лейтенанта, затем прочел депешу. Темные тени под глазами, красноватое поблескивание сигнальных лампочек подчеркивали его ястребиную внешность. Он подошел к переговорному устройству и нажал кнопку вызова.

— Первому помощнику, Галлахеру и Уэдди немедленно в каюту командира.

Голос Шэдде дрожал от возбуждения, когда он обратился к офицерам, явившимся в его каюту.

— Джентльмены, прочтите.

Он протянул шифровку Галлахеру, затем открыл сейф под койкой и достал черную папку — справочник секретных сигналов. Уэдди и Каван, заглядывая через плечо Галлахера, читали радиограмму.

Наступило напряженное молчание.

— По-видимому, что-то стряслось, — сказал Галлахер.

Уэдди промолчал. Он ожидал этого с момента получения приказа привести ракеты в готовность номер один. Теперь наступило естественное продолжение, и все же у него перехватило в горле, и мысль о матери вытеснила все остальные. Он молил бога, чтобы ее не оказалось в Лондоне, чтобы она по каким-либо причинам уехала в провинцию.

Шэдде торопливо листал справочник и наконец нашел искомую страницу. Он обернулся к офицерам:

— Итак, надеюсь, вам ясна важность приказа? Четыре ракеты должны быть выпущены в ноль часов десять минут.

У Уэдди пересохло во рту и закружилась голова, но, увидев, что остальные кивнули, тоже кивнул.

Шэдде поднял черную папку, показывая им открытую страницу. Руки у него дрожали.

— Координаты цели КПФ 18 и 19, — произнес он. — Посмотрим, что это. — Он провел пальцем по таблицам координат и остановился на нужной строке. — Вот… КПФ 18 — морская база и верфь Кронштадт. — Он поднял голову. — Слава богу, военная мишень. — Он повел пальцем дальше по странице: — КПФ 19 — промышленный комплекс, Ленинград…

Наступило молчание.

— Итак, джентльмены, мишени нам известны…

Порывистым движением он отметил карандашом координаты целей, заложил страницу и протянул папку Уэдди.

— Данные найдете здесь, Уэдди, — сказал он и взмахом руки велел тому удалиться. — Немедленно рассчитайте все на компьютере. — Он взглянул на часы. — Боже мой! Полночь! У нас осталось всего десять минут! Приведите в готовность ракетные посты номер первый. За дело, нельзя терять ни секунды!

Шэдде вышел из каюты в сопровождении первого помощника и Галлахера. Уэдди ушел раньше. Когда они появились в центральном посту, Каван подошел к панели боевой тревоги и установил указатель на отметке «Пост ракетной установки». Настойчивый ревун разнесся по всему кораблю, и не успел он стихнуть, как экипаж уже занял свои места по боевому расписанию. Одни казались спокойными, как обычно, но лица большинства отражали тревогу и страх.

По приказу Шэдде лодка всплыла на 90 футов. В центральном посту шла напряженная деятельность: то и дело слышались рапорты с поста пуска ракет, из центрального поста управления ракетным огнем и из ракетных отсеков.

Часы над штурманским столом показывали 00.02 — две минуты после полуночи.

— Боевая рубка запрашивает огневую позицию в ноль-ноль один ноль, — обратился младший лейтенант к командиру.

Шэдде властным жестом указал на Саймингтона.

— Рассчитайте огневую позицию на ноль-ноль один ноль. Начиная с ноль-ноль ноль восемь скорость восемь узлов. Ясно?

— Да, сэр.

— Выполняйте.

Саймингтон доложил огневую позицию на ноль-ноль один ноль.

Шэдде обернулся к Килли.

— Передайте в боевую рубку! Да поспешите, молодой человек, поспешите!

Затем он подошел к микрофону.

— Говорит командир! — хрипло произнес он. — Только что получен приказ штаба НАТО… — Он умолк. Были слышны только потрескивание микрофона и затрудненное дыхание командира. — Нам приказано выпустить четыре ракеты в ноль часов десять минут, то есть через семь минут. Цели — Кронштадт — крупная военно-морская база России и промышленный район вблизи Ленинграда. Они находятся приблизительно в двадцати пяти милях друг от друга. Расстояние от огневой позиции до целей составляет около семисот пятидесяти миль. Это значит, что наши ракеты достигнут цели через три минуты после запуска. Немедленно после залпа мы уйдем на глубину и на предельной скорости вернемся в Северное море, где будем ждать дальнейших распоряжений.

Он снова замолчал. Люди ощутили непоправимость того, что услышали, и их охватил ужас.

— Я приказываю вам сосредоточиться на исполнении ваших обязанностей и воздержаться от всяческих обсуждений полученных нами приказов. И еще я хочу напомнить вам, — экзальтированно продолжал Шэдде, — что в этих самых водах, недалеко отсюда, королевский флот положил конец могущественному альянсу, угрожавшему Англии. Победа Нельсона под Копенгагеном разрушила коалицию Пруссии, Дании, Швеции и… России. — Последнее слово он произнес с подчеркнутой ненавистью. — Сегодня не в одиночестве, а с могущественными союзниками по НАТО — Соединенными Штатами и другими странами — Англия стоит перед лицом смертельного врага — коммунистической России. И мы должны сейчас сделать для Англии то, что совершил под Копенгагеном Нельсон! — Выдержав паузу, он закончил: — И пусть мы сделаем это не хуже. Все. Да благословит нас господь!

Саймингтон наклонился вперед и тронул доктора за плечо. О’Ши обернулся и увидел вопросительный взгляд штурмана. Он едва шевельнул плечами, покачал головой и, отвернувшись, продолжал смотреть на командира, будто ничего не произошло.

Когда несколько минут назад зазвучали для ракетных постов зуммеры, людьми в различных отсеках корабля овладели страх и тревога, хотя предыдущие выступления командира подготовили их к тому, что должно было произойти.

Но было или не было неожиданным последнее сообщение командира, оно явилось ошеломляющим ударом для большинства. Страшная реальность встала перед ними и положила конец всяким предположениям и догадкам. То, о чем столько говорилось, то, к чему готовились, то, что казалось невероятным, — ядерная война с Россией началась! Мысли всех были обращены к женам, детям, подругам, к родным городам и местечкам. И, вытесняя все другие мысли, невообразимые и тревожные, главенствовала мысль о том, что происходит там, дома, на родине… Однако времени предаваться этим мыслям не было. Каждый должен был исполнить свои обязанности — находиться на посту и ждать команды. Роковое, не поддающееся измерению событие произошло, и осмыслить его за несколько секунд было невозможно.

— Боевая рубка докладывает готовность ракет для запуска, сэр, — доложил младший лейтенант. Бледное лицо его покрывали капельки пота, глаза казались больше обыкновенного.

— Очень хорошо, — сказал Шэдде. — Подтвердите время залпа: ноль-ноль один ноль, через шесть с половиной минут. Обороты на двадцать два узла, — тут же распорядился он.

Матрос у корабельного телеграфа передал распоряжение в машинное отделение.

Последние события расшатали нервы мистера Баддингтона. Этому тихому и миролюбивому человеку стало ясно, что он вот-вот окажется в вихре ядерной войны. Его логическому, хорошо натренированному уму последовательность событий этой ночи не позволяла сделать иной вывод.

Когда командир выступил по радио в третий раз, подтвердились самые худшие предположения мистера Баддингтона, и это произвело на него катастрофическое воздействие. С огромным трудом сохранял он внешнее спокойствие.

Его мысли были обращены к маленькому домику у реки в Ричмонде, где жила миссис Баддингтон с детьми Аннабель и Розмари. Там, не находясь в адмиралтействе или в какой-нибудь командировке, он проводил лучшие свои часы. Жизнь улыбалась мистеру Баддингтону, и он был счастлив. Он был доволен своей женой, дочерьми, домашним очагом и работой. Он считал, что вознагражден всем этим не по заслугам, и был благодарен судьбе. Но теперь, находясь на борту подводной лодки, он познал горечь гибели всего, что было ему дорого, и вздорность этого потрясла его.

Услышав первое выступление командира лодки, он ощутил чувство тревоги. Второе заставило задуматься над ужасающей возможностью войны, и это ошеломило его, вызвало чувство неуверенности в незыблемости всего окружающего. Но третье выступление Шэдде разрушило последнюю надежду…

Через пять минут лодка, пассажиром которой он является, выпустит четыре ракеты «Поларис» по русским целям, и у мистера Баддингтона не было никаких иллюзий в отношении того, что это означает и что за этим последует.

Охваченный тревогой и страхом за свою семью, он искал чьего-нибудь общества, человека, с которым мог бы обсудить сложившуюся ситуацию. Одиночество было не под силу. Он не мог слышать разносящихся по всей лодке громких команд, которых не понимал. Он заглянул в центральный пост и сразу понял, что там ему делать нечего. Все до единого офицеры, старшины и матросы были заняты своими обязанностями. Он понял, что так же будет и во всех остальных помещениях. Затем Баддингтон вспомнил о машинном отделении. Там должен находиться главмех — спокойный, дружелюбный, здравомыслящий. На ватных ногах мистер Баддингтон поспешил вниз, и, конечно, Рис Эванс стоял у пульта управления машинного отделения, среди десятков приборов, подрагивающих от рокота главной турбины, и других механизмов.

По лицам людей в машинном отделении мистер Баддингтон сразу понял, что не он один страдал от мрачных мыслей, не им одним владели страх и беспокойство. Он подошел к Эвансу.

— Простите, что мешаю вам в такое время, но я должен поговорить с кем-нибудь. — Он напряг голос, чтобы Эванс услышал его сквозь шум механизмов.

Главмех дружелюбно кивнул.

— Видите ли, — вздохнул маленький человечек, — я очень беспокоюсь о своей жене и детях…

— Кто же не беспокоится сейчас о своих семьях, мистер Баддингтон? — грустно отозвался главный механик.

Мистер Баддингтон принялся нервно потирать руки.

— Но ведь это означает атомную войну с Россией! — запинаясь, пробормотал он. — Возможно, она уже началась…

— Лучше не думать об этом.

— Невозможно не думать, — в отчаянии воскликнул мистер Баддингтон. Неожиданная мысль пришла ему в голову: — Что происходит при ракетном залпе? Громкий взрыв?

— Никакого взрыва, — покачал головой главмех. — Ракеты выстреливаются из пусковых шахт сжатым воздухом. Бесшумно, если только вы не находитесь в ракетном отсеке. Ракетный движитель приводится в действие, когда ракета уже вышла на поверхность. Но здесь все равно ничего не слышно.

— Никакого шума? — с некоторым облегчением спросил мистер Баддингтон.

— Почти. Когда в пусковую шахту зальется вода сразу же после выхода ракеты, вы услышите только рокот воды и шипение стравливаемого воздуха. Это происходит автоматически, чтобы не нарушился дифферент лодки. Иначе бы мы выскочили на поверхность, как пробка.

— Понятно, — несчастным голосом произнес мистер Баддингтон. — А что еще? Лодку тряхнет?

— Вы почувствуете изменение в положении лодки. После запуска ракет она слегка всплывет, затем снова примет прежнее положение, когда вода заполнит шахты и уравнительные цистерны.

— Понятно, — повторил мистер Баддингтон с отсутствующим видом. Перед его мысленным взором возникли Аннабель и Розмари. Они бежали по садовой дорожке ему навстречу. «Папа! Папочка приехал!» — кричали они, радостные и запыхавшиеся.

С тяжелым сердцем вернулся он к себе. «Как это ужасно! Как ужасно!» — в отчаянии повторял он.

Оба вестовых входили в аварийную команду. Они должны были находиться в кают-компании, в поле зрения центрального поста, чтобы по первому зову явиться туда. Для них это были тревожные минуты ожидания. Остальные члены экипажа выполняли свои обязанности, которые отвлекали их, но оба вестовых стояли в дверях, наблюдая за нервной деятельностью в центральном посту.

Таргет ковырял спичкой в зубах, не сводя взора с часов кают-компании.

— Ноль-ноль ноль четыре, — произнес он. — Еще шесть минут…

— Хорошо, что я не разношу сейчас виски в кронштадтской кают-компании, — промолвил Миллер.

Таргет с сомнением обернулся к нему:

— А разве у красных имеются кают-компании?

— А ты как думал? Конечно. Ведь у них есть офицеры.

— Это одно, а кают-компания совсем другое.

— Должны быть, — решительно заявил Миллер.

Наступило молчание.

— Как-то странно вот так стоять и ждать… — наконец произнес Миллер, — пока Гай Фокс примется за свое дело.

— Да, — кивнул Таргет.

— Напоминает мне рассказ об Альфе, Билле и львах. Слышал когда-нибудь?

— Сотню раз только за это плавание, — Таргет устало передернул плечами.

— Нечего злиться.

— Что-то холодновато стало, — как бы извиняясь, проговорил Таргет, достал платок и высморкался. Он выглядел совершенно несчастным.

— Угу, — согласился Миллер и, помолчав, добавил: — Семьсот пятьдесят миль за три минуты… Слышал, что сказал старик? В Кронштадте сразу станет темно, как только они долетят туда. — Таргет отшвырнул спичку.

— Темно станет во всем мире, помяни мое слово…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Часы над штурманским столом показывали 00.05… Пять минут после полуночи. Напряжение нарастало. В красном мерцании лампочек лица людей, стоявших на своих постах, казались призрачными. Беспрерывно доносились рапорты со всех концов корабля, перемешиваясь с гулом главных турбин и тиканьем приборов.

Старшина Синклер доложил с поста гидроакустического поиска:

— Корабль прямо на носу. Быстроходный, двухвинтовой.

— Хорошо, — отозвался Шэдде. — Сообщите данные.

Десятью секундами позже Синклер доложил:

— Скорость двадцать узлов. Направление устойчивое. Дальность две мили.

— Какая-то чертовщина у нас прямо по боевому курсу, — тревожным тоном обратился командир к Саймингтону.

Штурман взглянул на часы и быстро произвел в уме расчеты.

— Наша объединенная скорость равна сорока узлам, сэр. Мы сблизимся через две-три минуты. Когда мы достигнем огневой позиции в ноль-ноль один ноль, мы снова будем на расстоянии в полторы мили друг от друга.

— Слава богу, — вздохнул Шэдде.

— Корабль все еще прямо по носу, сэр. Быстро идет на сближение. Дальность меньше двух миль.

— Хорошо, — сказал Шэдде. — Продолжайте наблюдение. И не забывайте о круговом обзоре. — Он обернулся к штурману. — Глубина, Саймингтон?

— Есть, сэр, — Саймингтон включил эхолот и стал зачитывать показания вслух: — 310… 307… 305… 306… 306…

— Достаточно, — оборвал командир.

— Ракетный отсек запрашивает, в какое время открывать боеголовки, сэр, — спросил Килли.

Шэдде взглянул на часы.

— Через две с половиной минуты.

— Курс ноль-шесть-три. Обороты на двадцать два с половиной узла, — выкрикнул Саймингтон.

Боцман и телеграфист повторили команду.

— Расстояние до огневой позиции?

Саймингтон был готов к этому вопросу.

— Две тысячи двести ярдов, сэр.

Снова раздался голос Синклера:

— Корабль по-прежнему прямо на носу, сэр. Расстояние полторы мили. Быстро приближается.

— Хорошо, — отозвался Шэдде. — Есть ли еще кто-нибудь поблизости?

— Нет, сэр.

Часы показывали шесть с половиной минут после полуночи.

— Осталось тысяча четыреста пятьдесят ярдов, сэр.

— Хорошо. — И, нетерпеливо взмахнув рукой, Шэдде выкрикнул: — Проснитесь, Килли! Следите за мной. На все остальное плюньте!

— Есть, сэр!

— Сообщите в боевую рубку и посту управления ракетами готовность три с половиной минуты.

Саймингтон и доктор скрыто наблюдали за Шэдде. Одна только мысль владела ими: воспользуется ли он плунжером запуска ракет? Командир казался обеспокоенным и возбужденным.

— Тысяча сто ярдов до огневой позиции, сэр. Еще три минуты.

В наушники Килли услышал голос Госса:

— Смотровые люки пусковых шахт задраены!

Младший лейтенант повторил это сообщение командиру.

— Хорошо. Обороты на четыре узла!

Раздался звонок корабельного телеграфа, стрелка была переведена на новую скорость, и тут же Шэдде крикнул:

— Приготовиться к открытию боеголовок!

Младший лейтенант повторил команду в отсек управления ракетами.

— Хиггинс! — злобно прорычал Шэдде. — Почему не включен микрофон из отделения боеголовок?! Немедленно включить!

Посыльный повернул выключатель, и новые звуки наполнили центральный пост: резкий посвист высокочастотных волн, шипение стравливаемого воздуха, жужжание компрессоров; ровный голос Бэгнелла, отдающего команды, голоса отвечающих ему людей.

— Боевая рубка докладывает: все готово к залпу, — отрапортовал младший лейтенант.

— Очень хорошо.

— Семьсот пятьдесят ярдов до огневой позиции; две с половиной минуты. — Голос Саймингтона был спокоен, но в душе затаился страх.

Шэдде взглянул на часы:

— Передать в боевую рубку готовность две с половиной минуты!

— Корабль проходит над нами, сэр, — доложил Синклер.

— Хорошо. Продолжайте наблюдение.

Из громкоговорителя раздался голос Бэгнелла:

— Освободить боевой отсек!

Затем послышался металлический звук — это закрывали водонепроницаемые люки.

— Отсек освобожден, сэр. Водонепроницаемые люки задраены, — доложил Килли.

— Открыть боеголовки, — хрипло приказал Шэдде.

Килли повторил приказ на пост управления ракетами.

Стоя возле указателя горизонтального руля, первый помощник пытался сосредоточиться на показаниях глубиномера, но все его внимание было приковано к тому, что говорит и делает Шэдде.

— Обороты на десять узлов, — громко распорядился Саймингтон.

Звук главных турбин стал выше.

— Четыреста двадцать пять ярдов до огневой позиции, сэр. Полторы минуты.

Голос Шэдде задрожал:

— Офицеры контроля, к огневому пульту!

Первый помощник присоединился к Галлахеру у пульта. На экране они увидели, как Уэдди снял наушники и сполз с консольного кресла. Он тут же появился в центральном посту и подошел к пульту. Торопливым шагом подошел и Шэдде. Он открыл стальную дверцу пульта, за которой находились четыре контрольных диска, отражавших красное мерцание сигнальных лампочек. Затем он наклонился и набрал несколько цифр на верхнем диске. Проделав это, он решительно произнес:

— Наберите ваши шифры, джентльмены!

Каван быстро набрал шифр на своем диске. Уэдди на своем, и наконец склонился над своим диском Галлахер. Произошла небольшая заминка, пока американец набирал шифр. Он делал это со спокойной, неторопливой сосредоточенностью.

— Поторапливайтесь, Галлахер, — раздраженно рыкнул Шэдде.

— О’кей, сэр, — отозвался американец и выпрямился. — Все в порядке.

Уэдди поспешил обратно в боевую рубку, а командир пересек центральный пост и подошел к штурманскому столу. Первый помощник вновь остановился у контроля горизонтальных рулей, только Галлахер оставался у огневого пульта.

Часы показывали девять минут после полуночи.

— Двести девяносто ярдов до огневой позиции. Одна минута, сэр, — дурным голосом произнес Саймингтон.

«Нервничает», — подумал доктор.

— Корабль, сэр. Направление пять-пять! Приближается.

— Расстояние? — голос Шэдде дрожал от возбуждения.

— Около двух миль, сэр. Крупное судно, одновинтовик.

Шэдде с горящими глазами подошел к карте, затем перешел к огневому пульту и остановился рядом с Галлахером.

— Сто шестьдесят ярдов… Тридцать секунд, сэр, — выпрямился за столом Саймингтон.

Доктор взглянул на командира. Капельки пота сбегали по лицу Шэдде, оставляя мокрые полоски, багровые, как кровь в мерцании приборных лампочек центрального поста. Под темными впадинами глаз собрались красные лужицы пота, глаза были широко раскрыты, мускулы лица нервно подергивались. Темные волосы взлохмачены и влажны. Пока О’Ши наблюдал за ним, Шэдде хрипло крикнул, обращаясь к Килли:

— Начать телеметрический отсчет!

Раздался первый, холодящий кровь удар боевого гонга. Отсчет начался. Взоры всех были устремлены на репетир над огневым пультом.

Каждую секунду звучал гонг, и цифра в репетире менялась, показывая, сколько секунд осталось до ракетного залпа.

Гонг!.. 10

Гонг!.. 9

Гонг!.. 8

Оттеснив Галлахера локтем, Шэдде положил руки на Т-образный рычаг огневого плунжера. Он следил за репетиром с яростной сосредоточенностью, выдвинув вперед челюсть.

«Ему нравится каждая драматическая кровавая секунда этого дурацкого представления!» — подумал первый помощник.

Но О’Ши думал иначе. Он всматривался в глаза Шэдде, и только они, эти глаза маньяка, занимали все помыслы доктора. Боже мой! Эти глаза…

Гонг!.. 5

Гонг!.. 4

Гонг!.. 3

Гонг!.. 2

Раздался отрывистый возглас Саймингтона:

— Пуск! Пуск! Пуск!

Ссутулив плечи, Шэдде отжал огневой плунжер от себя, пока стрелка не остановилась на отметке «огонь».

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Напряженное молчание воцарилось в центральном посту. Из боевого отсека раздавались тот же резкий посвист высокочастотных волн, шипение стравливаемого воздуха и урчание компрессоров. Лодка оставалась неподвижной, ни звука наполнения ракетных цистерн балластной водой, ничего…

С яростью Шэдде схватился за рукоятку плунжера, повернул ее обратно по дуге к положению «выключено» и затем снова перевел на отметку «огонь». И снова ничего не произошло.

Он бросил дикий взор на Килли.

— Почему задержка? Что случилось, черт побери?!

Подскочив к растерявшемуся младшему лейтенанту, он сорвал с него наушники:

— Дайте их сюда, тупица! Уэдди! — закричал он в микрофон. — Боевая рубка! В чем причина задержки? Я дважды нажимал на плунжер. Прикажите ракетчикам, прикажите им произвести залп! — В голосе его звучали истерические нотки, он дико размахивал руками.

Первый помощник кинулся мимо него в боевую рубку.

— Отставить! Отставить! — закричал он Уэдди.

Командир боевой части сорвал наушники и удивленно воззрился на первого помощника.

— Уэдди! — задыхаясь, проговорил Каван. — Залпа не будет! Все приказы подложные! Шэдде спятил!

— Но… Но почему они не запустились?.. Ведь он нажал на огневой плунжер! — заикался Уэдди.

— Забудьте об этом. Все это обман, говорю я вам. Приказы были ложные. Приказываю отставить боевую тревогу!

— …Но командир… — ошеломленно произнес Уэдди и посмотрел на экран центрального поста, где бушевал и жестикулировал Шэдде.

— Он свихнулся! Сошел с ума, понимаете? Я беру на себя командование! — С этими словами первый помощник рванулся обратно в центральный пост.

Увидев, что Каван побежал в боевую рубку, Шэдде решил, что он отправился туда выяснить причину, почему ракеты не выстрелили.

— Ну что там, первый? Что случилось? — закричал он. Пот заливал ему лицо, голос дрожал от нетерпения.

Первый помощник остановился и посмотрел прямо в лицо командиру.

— Ничего не случилось, сэр, но ракеты выпущены не будут, — твердо сказал он. — Эти приказы ложные.

Мгновение казалось, что глаза Шэдде вылезут из орбит. С диким воплем он подскочил к первому помощнику и толкнул его с такой яростью, что крупный и тяжелый Каван отлетел к штурманскому столу.

— Проклятый изменник! Как вы смеете?! Это бунт! Вы арестованы! — завизжал командир и обернулся к Аллистэру. — Арестовать его! В карцер, под замок! Передайте руль Хиггинсу! Помогите лейтенанту Аллистэру, боцман! — Он мял в руках переговорное устройство младшего лейтенанта и закричал в микрофон: — Уэдди! Уэдди! Госс! Немедленно в центральный пост! — Затем повернулся назад и бросил горящий, недоверчивый взор на Саймингтона, доктора, Килли и первого помощника, медленно приближавшихся к нему. Его лицо перекосилось от бешенства. — Не подходите, слышите! Бунтовщики! Хотите помешать ходу истории! — Голос его был безумен, он пританцовывал на месте в припадке злобы. — Аллистэр! Боцман! Арестуйте этих офицеров немед…

Он не успел закончить фразу. Килли набросился на него, и Шэдде оказался на полу. Килли удерживал его за ноги. Каван, доктор и Саймингтон немедленно пришли ему на помощь. Завязалась яростная схватка. Шэдде изо всех сил отбивался руками и ногами.

— Проклятые изменники!.. Предали Англию!.. Обождите, трибунал воздаст вам за это!.. Аааа! Аааа! — задыхался он, барахтаясь на полу и хватая ртом воздух.

Младший лейтенант лежал на полу, держа Шэдде за ноги; первый помощник сидел на груди командира, а доктор и Саймингтон удерживали его за руки.

Шэдде повернул голову и увидел штурмана. Глаза его налились кровью.

— Вы… Вы… — взорвался он и с новой энергией начал отбиваться. — Подлец! Это ваших рук дело… Ваших… — Он вдруг обмяк, застонал и принялся едва слышно бормотать: — Пролив Ломбок. Фицхью Саймингтон… Проклятая семейка преследует меня… — На мгновенье он умолк, ворочая дикими, ненавидящими глазами, и затем вновь забормотал: — Ах, Нельсон!.. Счастливое содружество братьев… Прости меня, Нельсон, прости меня!..

— Успокойтесь, сэр! — тяжело дыша, произнес первый помощник, желая утихомирить командира, но его голос вызвал у Шэдде новую вспышку ярости.

— Вы обезумели!.. Все вы… Вот увидите, военный трибунал… Считаете себя англичанами… Боже! Вы предали ее… Предали Англию… Свиньи! Идиоты! Я бы заставил Россию встать на колени перед Англией! Сразу прекратил бы все угрозы… Вы помешали мне! Помешали мне!.. — простонал он и откинулся назад, измученный, бездыханный.

К этому времени в центральном посту появились люди и столпились вокруг, недоуменно глядя на то, что происходит. Среди них были Госс, Уэдди, мистер Баддингтон и оба вестовых. Боцман, Грэйси и Фэрелл остановились в растерянности над барахтающимися на полу офицерами.

Галлахер, раскрыв рот, удивленно наблюдал за открывшимся перед ним зрелищем, но никакого участия в нем не принимал.

— Что тут происходит? — спокойно спросил он.

Все еще сидя верхом на Шэдде, первый помощник, тяжело дыша, ответил:

— Скоро узнаете! — Затем обернулся к Госсу и Уэдди: — Уэдди, возьмите на себя управление кораблем. Следите за дифферентом! Держитесь этого же курса и скорости! А вы, Госс, снимите боеголовки и как можно быстрее!

— Кто-нибудь подержите его руку… — кивнул доктор на руку командира, которую он удерживал из последних сил, — я сбегаю за шприцем и морфием.

— Как вы смеете! — закричал Шэдде, снова пытаясь вырваться. — Паршивый лекарь! Не вздумайте делать надо мной свои опыты! — Он тут же обмяк, но мгновение спустя диким рывком едва не сбросил с себя Кавана. — Галлахер, Аллистэр! Боцман! — отчаянно призывал он. — Помогите мне! Оттащите этих людей… Они бунтовщики! Они… — Голос его затих, и он откинулся на спину, стеная и тяжело дыша, в то время как Госс сменил доктора.

О’Ши вернулся со шприцем. Он обнажил у Шэдде локоть, и быстрым движением вонзил иглу, и под стоны и проклятия командира, который вновь попытался вырваться, ввел морфий. Лекарство вскоре начало оказывать свое действие, и посредине новой истерики Шэдде впал в забытье.

Первый помощник, Килли и оба вестовых отнесли командира в каюту и осторожно уложили на койку.

С помощью Миллера доктор снял с Шэдде китель, ботинки, развязал галстук, расстегнул воротник. О’Ши печально смотрел на потерявшего сознание человека; он убрал с потного лба прядь волос и со вздохом пробормотал:

— Бедняга, ему пришлось пройти сквозь ад… Следите, чтобы ему было тепло, — распорядился он, обернувшись к вестовому. — Он пробудет в забытьи несколько часов. Мы будем поддерживать его в таком состоянии до самого Блокхауза, а там его положат в госпиталь.

Доктор ушел, и Миллер долго всматривался в бледное лицо, покрытое кровью и потом. Мокрым полотенцем он осторожно стер кровь. Он прислушался к затрудненному и прерывистому дыханию своего командира, время от времени прерываемому стонами, словно это был не офицер флота ее величества, а усталый, долго рыдавший ребенок.

Миллер укрыл Шэдде двумя одеялами и погасил свет. В дверях он на мгновение обернулся.

— Черт возьми, сэр, — прошептал он. — Что они с вами сделали?!

Вернувшись в центральный пост, первый помощник подошел к микрофону. Он все еще тяжело дышал.

— Говорит первый помощник командира корабля. Учение окончено. Отбой. У командира случился сердечный припадок, и он находится под наблюдением врача. Командование лодкой принял я. Все, что произошло сегодня, было всего лишь учебной тревогой. Приказы, о которых вам говорил командир, были выдуманными. Командир хотел провести такое учение, чтобы все сочли, будто это правда. Но… — Он хотел что-то сказать, однако передумал. — Все вы, я уверен, были обеспокоены и встревожены. Скажу только, что я огорчен случившимся. Должен просить вас из лояльности к вашему командиру и к нашему флоту не рассказывать об этом на берегу. Это наше домашнее дело, и пусть оно останется между нами, в нашей военно-морской семье. Я извещу командование о заболевании командира, и мы ляжем на курс в Портсмут. Утром в воскресенье прибудем домой. Все.

В двадцать минут после полуночи курс был изменен, и еще через десять минут лодка всплыла на поверхность и со скоростью шестнадцать узлов направилась на юго-запад.

Дождь прекратился. Дул норд-вест, и море пенилось за кормой. Порывы свежего ветра, врываясь в центральный пост, шум моря, скользящего по обшивке, удары волн о боевую рубку — все это напоминало людям внизу о том, как хорошо быть живым на этом свете, не потревоженном войной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

После завтрака, когда вестовые еще продолжали убирать со стола, первый помощник велел им выйти.

В кают-компании находились все офицеры, кроме Аллистэра, занятого на вахте, и Масгрова, все еще не оправившегося от болезни.

Когда вестовые прикрыли за собой дверь, первый помощник начал:

— Я считаю, что мы должны обсудить некоторые вопросы, связанные со вчерашним происшествием. В Портсмуте, конечно, начнется расследование, и поэтому нам следует прийти к единому мнению.

Послышалось тихое покашливание, и мистер Баддингтон спросил:

— Может быть, мне лучше выйти, мистер Каван?

Первый помощник поморщился при слове «мистер».

— Ни в коем случае, сейчас я представлю вас офицерам корабля.

Мистер Баддингтон кивнул, и Каван принялся объяснять, кем является и с какой целью был прислан на лодку этот человек, что вызвало всеобщее удивление.

— Будь я проклят! — воскликнул Госс. — Мой партнер по шахматам — шпик! Неудивительно, что вы всегда обыгрывали меня!

— Я не забуду наших партий, мистер Госс, — обезоруживающе улыбнулся мистер Баддингтон.

— Я тоже!

— Напали на след саботажника? — поинтересовался Уэдди.

— Никакого саботажа не было, джентльмены, — водянистые глазки мистера Баддингтона скользнули по лицам офицеров. — Не было никакого саботажа… Было… Было, — он запнулся. — Было лишь подозрение, что саботаж имел место. Со стороны вашего командира. Не скажу, что у него не было никаких причин для этого… — И Баддингтон рассказал им про Финнея.

— А как самочувствие командира? — грустно спросил Рис Эванс.

— Еще не очнулся, сэр, — ответил О’Ши. — Будем поддерживать его в этом состоянии до дома.

— Бедняга… — покачал головой главмех.

— Может быть, начнем разговор, ради которого мы собрались? — взглянул на первого помощника Галлахер.

— Конечно, — кивнул тот. — Дело в том, что нам следует представить начальству все случившееся с наилучшей стороны для командира. Блюсти его интересы, понимаете? Хотя после того, что случилось, это будет довольно затруднительно…

— Еще бы, — мрачно согласился Галлахер.

— Позвольте мне рассказать все с самого начала.

Каван медленно оглядел присутствующих, словно оценивал каждого из них.

— Все началось на второй день после выхода из Стокгольма… Когда Саймингтон мне все рассказал, я инстинктивно почувствовал, что здесь таится нечто серьезное. — Каван сделал паузу и оглядел настороженные лица. — Угроза была фантастической. Поведение Шэдде становилось все более и более странным. — Он развел руками. — Следовало что-то предпринять. Я принялся размышлять. Надо было быстро придумать какой-нибудь выход. Должен сказать, что ответственность на меня ложилась чертовская.

— Еще бы, — произнес Саймингтон.

Первый помощник бросил на него испытующий взгляд.

— Я знал, что проделать все следует чрезвычайно осторожно, иначе ни в чем не повинные люди могли бы оказаться в неприятном положении. Я должен был защитить Саймингтона и Грэйси. Я решил нарушить огневую цепь. — Он пожал плечами, но все поняли, что решение явилось самым разумным и единственным.

Далее Каван рассказал, как встретился с доктором, чтобы разузнать о состоянии командира, и как после этого предложил Саймингтону разомкнуть огневой плунжер, посоветовав предварительно переговорить с доктором и убедиться в душевном заболевании Шэдде.

— Это значительно облегчило положение штурмана после того, как он столкнулся в шлюзовой камере с главмехом. Не так ли, Джордж? — с неуверенной улыбкой произнес Каван.

— Блестящее предвидение событий, — сухо согласился Саймингтон.

Первый помощник рассказал далее, как доктор убеждал Риса Эванса ничего не предпринимать, и, дойдя до этого места, обернулся к главному механику.

— Благодарю вас, главмех, что вы согласились.

Валлиец сидел не шевелясь, мрачно опустив голову, погруженный в собственные мысли.

— Вот, пожалуй, и все, что я хотел сказать, — заключил Каван. — Остальное вы знаете.

Некоторое время все молчали, затем Галлахер спросил:

— Почему вы послали Саймингтона нарушить цепь? Почему не сделали этого сами?

— Уместный вопрос, — кивнул Каван. — Видите ли, если бы меня там застали, не оставалось бы ни одного офицера старше меня, к которому можно было бы обратиться за помощью. Саймингтон — дело другое.

— Понятно, — медленно произнес американец.

— А меня интересуют, — перебил Госс, — мотивы, побудившие Шэдде на такой шаг. Ведь это не укладывается в голове, начать такое кровопролитие, какого…

— Это по вашей части, доктор, — обернулся к О’Ши первый помощник.

— Нам это трудно понять, — покачал головой доктор. — Дело в том, что у Шэдде маниакально-депрессивный психоз с примесью навязчивой идеи.

— Откуда вы знаете? — раздался тихий, недоверчивый голос Уэдди.

— Симптомы. Поведение.

— Что значит маниакально-депрессивный психоз? — спросил первый помощник.

— Форма помешательства в своем высшем проявлении. Развивается на основе циклотимии. Довольно распространенное заболевание. Часто проявляется у людей высокоодаренных. Приведу в пример Гёте.

— А каковы симптомы?

— Быстрая смена настроений. Периоды депрессии, сменяющиеся состоянием нервного возбуждения. Быстрое мышление… наплыв мыслей… перескакивание с одной темы на другую… сверхактивность… болтливость… бессонница… Большое количество людей страдают этим, но у Шэдде болезнь достигла степени психоза. Он потерял связь с окружающей действительностью. Потерял правильную оценку явлений.

— Почему это с ним произошло? — Галлахер выпустил кольцо дыма.

— Трудно сказать. Возможно, результат наследственности или под влиянием какой-либо травмы, полученной в детстве. Суровый отец… злая мачеха… возможно, и так. Нужно знать, как он провел детские годы.

О’Ши рассказал, что ему было известно о случае в проливе Ломбок и о прочих проблемах, возникших у командира. Посмотрев на Саймингтона, он прибавил:

— Шэдде преследовала навязчивая мысль, что вы рассказывали всем про ломбокскую историю.

— Отец никогда не говорил мне об этом, — нахмурившись, произнес Саймингтон. — Он был самого высокого мнения о Шэдде.

Доктор сочувственно кивнул.

— Без сомнения, состояние Шэдде ухудшилось после вашего назначения на корабль. Затем уход жены и все прочее… Автомобильная авария, возможно, явилась кульминационной точкой. — Доктор пожал плечами и загасил сигарету. — Во всяком случае, так мне все это представляется. — Он бросил взгляд в сторону каюты командира и вздохнул. — Бедный Шэдде…

— Есть ли шансы на его выздоровление? — деловым тоном спросил первый помощник.

— И немалые, — отозвался доктор.

— Может ли он по правилам вашего флота рассчитывать теперь на повышение по службе? — тихо спросил Галлахер.

— Пожалуй, нет, — покачал головой первый помощник. — Боюсь, что со службой ему придется распрощаться. Общественное мнение и парламент ревниво относятся ко всему, что касается «Поларисов». Опасность случайного запуска ракет, и все такое прочее… Шэдде уволят по состоянию здоровья, мне думается… Жаль человека…

— Меня потрясает мысль о том, что могло произойти… Все эти «если»… — сказал Уэдди.

— Что вы имеете в виду? — посмотрел на него доктор.

— Например, если бы Грэйси не рассказал Саймингтону, если бы Саймингтон не рассказал вам. Если бы вы не убедили первого помощника в том, что Шэдде потерял рассудок. И конечно, самое важное если… — он оглядел сидящих за столом, — если бы огневой плунжер не был бы разомкнут… Просто страшно становится, когда подумаешь, что сейчас было бы, если…

Наступило молчание.

— У меня к вам вопрос… — нарушил тишину Галлахер.

Каван сухо улыбнулся.

— Спрашивайте.

— Почему вы посоветовали Саймингтону разомкнуть огневую цепь, а не пришли ко мне? На этом корабле я являюсь офицером, наблюдающим за ракетами. Я назначен сюда для того, чтобы предотвратить их случайный запуск или любое нарушение мер безопасности. Вы это знаете не хуже меня и все же, когда создалась чрезвычайная ситуация, обошли меня стороной. Как вы это объясните?

Каван зарылся в кресло, и офицеры обернулись, чтобы посмотреть, как он воспримет это обвинение.

— Мне не нравится ваш тон, Галлахер, — слегка побледнев, ответил он, — хотя я могу понять ваши чувства. И поскольку вы просите объяснений, я вам их дам. Когда Саймингтон пришел ко мне, я в первую очередь хотел обратиться к вам. Но затем я подумал, что это касается исключительно британского флота и что мы сами должны управиться с этим. Я знал, что, если цепь будет разомкнута, ракеты не смогут быть запущены. Моя проблема заключалась в том, чтобы не произошло какой-либо осечки, и в то же время нужно было сделать все так, чтобы я в случае чего мог бы выгородить Саймингтона и Грэйси, и, — он глубоко вздохнул, — и, конечно, самого командира… Если бы я явился к вам… — Он улыбнулся. — …все выплыло бы наружу. Разве это не ясно?

Галлахер бросил на него внимательный взгляд.

— Очень трогательный рассказ, — произнес он. — Но я поведаю вам другой, тоже довольно грустный, о вашем командире. — Он замолк, и в кают-компании наступила тишина. — Он настоящий мужчина, вы это знаете, или, во всяком случае, был им. Один из лучших командиров-подводников вашего флота. Но он захворал. О’Ши рассказал нам об этом, но мне думается, что мы и без того знали, что в последнее время ему пришлось пережить много тяжелого. И все же, за исключением Риса Эванса, никто из нас не сделал ни малейшей попытки хоть как-то помочь ему, не так ли? — Он оглядел присутствующих и затем вновь обратился к первому помощнику. — Но когда вы услышали об этих приказах, Каван, у вас возникла хитрая идея, настолько хитрая, что вы отправились к О’Ши и объяснили ему, почему вам кажется, что Шэдде рехнулся. Доктор, не мог поручиться, что командир здоров. Если бы вы пришли ко мне, а вы были обязаны это сделать, и рассказали об этих приказах и ваших подозрениях, я бы сказал, что наберу на диске ложное сочетание цифр. Думается, что вы могли бы догадаться об этом.

— Нет, не мог, — лицо у Кавана посерело.

— Во всяком случае, — продолжал Галлахер, — мы бы вместе пораскинули мозгами и придумали бы, как помочь командиру, в чем он так нуждался. Мы же знали, что он получил назначение на берегу. Я мог бы проделать все таким образом, что мы избежали бы того, что произошло вчера в центральном посту. Никакого унижения для Шэдде, никакого бесчестья и увольнения со службы. — Он замолчал и оглядел озадаченные, смущенные лица. — Надеюсь, джентльмены, вы не считаете, что я злоупотребляю вашим гостеприимством. Я знаю, что, попросту говоря, являюсь гостем на корабле, но я чувствую вину перед вашим командиром, которую хочу снять со своей совести. Надеюсь, вы не станете протестовать… — Он вновь обернулся к первому помощнику. — Дело в том, Каван, что вы решили сыграть наверняка: орел — выигрываете вы, решка — проигрывает Шэдде. Вы решили, что, как бы все ни обернулось, вы-то будете в порядке. Если командир задумал учебную тревогу — вы в порядке. Если Саймингтона застанут в шлюзовой камере — вы в порядке. Если тревога окажется не учебной — вы тоже в порядке. Более того, вы прославитесь тем, что сумели предотвратить то ужасное, что могло произойти… Так что вы были бы в порядке, как бы ни обернулось дело.

Каван оттолкнул кресло и поднялся. Он был бледен.

— Вот почему вы так расписывали свои заслуги, — продолжал Галлахер, махнув рукой. — Защитить Саймингтона… защитить Грэйси… защитить Шэдде… Просто мутит от этого! Единственного, кого вы защищали, так это Бенджамена Кавана. Вот в чем фокус! Все ради того, чтобы не замарать своего послужного списка. Ради этого вы затолкали Шэдде в грязь. Ведь вылечат его или нет — он все равно погибший человек. — Галлахер перевел дыхание и продолжал: — И если вы считаете, что перехитрили всех, я хочу довести до вашего сведения, что на следствии я повторю все то, что говорил сейчас здесь.

Казалось, что Каван вот-вот ударит американца. Так, наверное, думал и Галлахер. Но Каван только посмотрел на него и, пожав плечами, встал и вышел.

Остальные тоже поднялись с мест и один за другим покинули кают-компанию.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Вещи были разбросаны по всей комнате — они были всюду, на кровати, на стульях, висели на дверцах шкафа, торчали из выдернутых ящиков комода. Посредине комнаты стояли полууложенные раскрытые чемоданы.

Элизабет твердо решила не брать ничего лишнего, только самое необходимое, поэтому отбирала и отбрасывала в сторону то, что не брала с собой, и гора вещей все время росла.

Вскоре она почувствовала усталость и присела на кровать. Она провела рукой по лбу и вздохнула. Ей часто приходилось укладывать чемоданы, но никогда это не бывало столь ужасающе — навсегда она оставляла не только Англию, но и всю прошлую жизнь.

Она вздохнула, устало и грустно. Это было бегство, нечего отрицать. Она продолжала думать о его письме из Стокгольма. Такое гордое и в то же время упрямое, словно его писал маленький мальчик, которого наказали и который хочет сочувствия, но слишком упрям, чтобы попросить прощения. Возможно, это ее вина, не меньше, чем его. Но какой смысл выяснять теперь, кто из них прав, а кто виноват. Слишком поздно…

Она покидала его, это решено бесповоротно. Конечно, он встретит другую, которая сможет родить ему детей, и он будет счастлив. Боже, как она хочет, чтобы он был счастлив! Это было единственное, в чем она была сейчас убеждена: она желает ему счастья. Это успокоит ее совесть и оправдает ее решение. Но, помимо всего, она желает, чтобы он был счастлив потому, что ему так не хватало счастья в жизни…

Внизу зазвонил телефон, и она услышала, как ее мать ответила на звонок.

— Да, да. Конечно. Сейчас позову… Элизабет! Тебя к телефону, дорогая. Из Портсмута.

Ее охватило волнение. Неужели он? Она должна подойти к телефону, хотя бы ради того, чтобы в последний раз услышать его голос.

Она сбежала по лестнице и взяла трубку. Несколько мгновений молча держала ее у уха, пока не пришла в себя. Затем сдержанно произнесла:

— Элизабет Шэдде у телефона. — Она старалась, чтобы голос ее звучал спокойно, но сердце учащенно билось. — Кто, кто, вы сказали?.. А, лейтенант О’Ши! Да, да, конечно. Здравствуйте, доктор!.. — У нее перехватило дыхание. — В госпитале? Почему? Что случилось? — Она почувствовала слабость и села. Так просидела она некоторое время, не зная, что предпринять. Затем набрала номер. Элизабет подождала, пока искали нужного ей клерка. Она боялась, что не сможет вымолвить ни слова, но сама удивилась той твердости, с которой наконец произнесла:

— Мне пришлось изменить планы. Я отказываюсь от билетов.

Затем положила трубку и залилась слезами.

Перевел с английского Юрий Смирнов.

Мартин Кэйдин

(США)

ПОЧТИ В ПОЛНОЧЬ

Роман

1

Далеко внизу под ними мягко светился город. Извилистая речка отражала призрачное лунное сияние. Человек, который рассматривал город с высоты трех тысяч футов, не замечал ни рева мотора, ни ветра. Равнодушный к красоте, открывшейся его взору, он изучал мост, который безошибочно обозначался светящейся дорогой через реку. От моста он перевел взгляд на север, вдоль шоссе, к транспортной развязке с ползущими огоньками автомашин. Транспортная развязка служила хорошим ориентиром. Он слегка повернул голову и разглядел на расстоянии полумили среди огней большое прямоугольное здание. Стараясь не выпустить его из поля зрения, искоса посмотрел на часы. «Сейчас должна сработать автоматика», — подумал он. Тут же, словно в ответ, на темном фоне здания вспыхнули желтые огни. Человек улыбнулся. Весьма учтивое приглашение в Первый Национальный банк Бэннинга, штат Джорджия. С этой высоты вспыхнувшие огни представлялись одной светящейся точкой, хотя на самом деле они образовали равносторонний треугольник, каждая сторона которого была равна десяти футам. Днем раньше он сам установил их на крыше здания банка. Большое здание стояло на крутом берегу в центре города. А каждый фонарь был спрятан в цилиндрический рефлектор, что делало их невидимыми с земли. Иное дело — с воздуха. Человек снова глянул на часы и похлопал по плечу пилота, сидящего перед ним. Он указал на светящееся желтое пятно.

Пилот кивнул.

— Усек, — сквозь рев мотора прокричал он. — Как ветер?

Пассажир подтянул парашютные ремни, опоясывающие его коренастую фигуру. Он медлил с ответом, наблюдая за направлением их движения. Он снова глянул на желтые огни на крыше банка. Вспомнил, как вчера они с напарником, переодевшись механиками, обслуживающими систему кондиционирования, поднялись на крышу. Они спрятали брезентовый сверток за узлом кондиционирования на крыше. Затем быстро закрепили три фонаря, установили часовой механизм, который должен включить их через много часов. Перед тем, как покинуть крышу, они основательно поработали над системой включения тревоги возле дверей. Вернулись к своему грузовику и уехали.

И вот теперь пассажир небольшого самолета собирался туда вернуться. Он сам себе кивнул, снова коснулся плеча пилота и наклонился вперед, чтобы его было лучше слышно.

— Ветер как раз то, что нужно! — крикнул он. — Возьми немного на юг от транспортной развязки! Понял?

Пилот энергично кивнул. Пассажир быстро хлопнул его по руке и стал выбираться из маленькой кабины. Через несколько секунд он уже держался за распорку крыла, стоя одной ногой на металлической ступеньке, ведущей в кабину. Балансируя на краю бездны, он чувствовал себя вполне спокойно. Ни страха высоты, ни боязни падения. После более чем тысячи прыжков воздух стал его стихией. Он оценил свое положение и снова проследил за курсом самолета. И раньше чем пилот почувствовал резкий толчок самолета, человек, который стоял сзади него, исчез, быстро провалившись вниз. Пилот продолжал полет, не меняя направления. И через несколько мгновений уже не было никаких признаков, что он здесь был.

Привычно развернувшись в воздушном потоке, выпрямив руки и ноги, он полетел вниз на ярко обозначенный огнями город, умело управляя падением. Как только тело стабилизировалось, он тут же дернул правой рукой за кольцо. Парашют раскрылся с сухим треском. Потом наступила тишина. Слышен был лишь шорох уличного движения. Он сосредоточил все свое внимание на снижении. Опуститься в заданную точку надо с первой попытки, второй не будет. Орудуя стропами парашюта, он безошибочно направил черный нейлоновый невидимый снизу купол в нужную сторону. Высокая облачность, закрывшая луну и звезды, превращала его в призрак, скользящий с неба. Три желтых фонаря разбегались с огромной скоростью, указывая ему точные координаты. И вот он уже опускается на крышу, падает, сразу же поднимается и гасит парашют, не дав ветру подхватить его и отнести на край крыши.

Он перевел дух, посмотрел на часы и удовлетворенно улыбнулся, отметив точность. Затем приступил к делу. Он разложил на крыше парашют; развернул брезентовый сверток, который они с помощником спрятали там накануне; вынул из него сложенный воздушный шар, подсунул его под парашют, расправил, а затем прикрепил края полотнища к крыше. Светя потайным фонариком, проверил, надежно ли присоединен патрубок шара к двум небольшим баллонам с гелием, и отвернул вентили. Услыхав, как в патрубке зашипел газ, человек довольно хмыкнул: к тому времени, как он все закончит, шар будет наполнен.

Он наклонился, взял большой прорезиненный мешок и решительно направился к двери, которую хорошо отработал восемнадцать часов назад. Дверь открылась бесшумно. Спустя несколько секунд он снова с удовлетворением кивнул. Охранная сигнализация все еще отключена. Освещая путь фонариком, он быстро пошел вперед, причем мягкие каблуки и подошвы его ботинок производили не больше шума, чем лапы крадущегося кота. И вот он уже перед толстостенным банковским хранилищем. Мужчина улыбнулся; массивная стальная дверь была фактически неприступной.

Но не стена. Изучение чертежа здания дало ему — им — то, что необходимо. Человек опустился на колени у свертка, извлек оттуда круглое взрывное устройство примерно в три фута диаметром, прикрепил взрывчатку к стене главного хранилища, размотал детонаторный шнур и протянул его за угол хранилища. Снова взглянул на часы и негромко выругался. Он вернулся к свертку, извлек несколько небольших ящичков, расставил их в помещениях банка и завел на каждом часовой механизм.

Он намеренно медлил, заставляя себя мысленно представить каждый шаг. Все было сделано точно. Он подошел к управлению детонатором, наклонился и замкнул контакт. Взрыв потряс здание банка, он едва удержался на ногах. Не обращая внимания на звон в ушах, бросился к пролому, который зиял в стене хранилища. Внутри мужчина работал быстро, как человек, который знает, где искать то, что ему нужно. Его руки двигались быстро, набивая пачками банкнотой подвешенные к парашютным ремням сумки. Когда он застегнул сумки, на нем висело уже свыше ста тысяч долларов. Здесь было больше, но время диктовало — быстрее сматываться.

Почти сразу же он услышал первые сирены. Он резко засмеялся, выбрался сквозь пролом в стене и побежал по лестницам. Обернувшись, он увидел огни полицейских автомашин. Место действия постепенно исчезало: по всему зданию громыхали взрывы, и из канистр, разбросанных по полу, повалил дым. Какое-то время полицейские могли видеть только этот дым. Человек уже толкнул дверь, ведущую на крышу, когда новые взрывы прогрохотали за его спиной. Он услышал звук разбитого стекла. Большинство зарядов осталось в здании, теперь срабатывали часовые механизмы, и осколки летели в зеркальные стекла фасада банка. Так что полицейским казалось, будто банда, которая засела в банке, в отчаянии открыла по ним огонь. Но полиция не торопилась идти на приступ: кто бы там ни был, он уже не уйдет — западня захлопнулась.

Человек в черном достиг крыши, запер за собой и забаррикадировал единственную дверь, приглушив прерывистый звук разрывов. Бросился к парашюту, трепетавшему и рвавшемуся вверх — шар под ним уже наполнился гелием. Снизу доносились крики разъяренных и озадаченных людей, грохот моторов и вой сирен. Что ж, чем больше шума и суматохи, тем лучше. Человек проверил баллоны с газом. Все уже было готово. Он пристегнул стропы к своим лямкам и к пустым баллонам из-под гелия — оставлять после себя ничего нельзя…

Он потянул кольцо застежки, плотнее соединившей парашют с шаром. Оглянулся вокруг. Ладно. Ветер все еще дул в сторону тыльной части здания банка — подальше от полиции. Он зацепил свои ремни и разомкнул крепление воздушного шара. В густой темноте черный шар тихо поднялся с крыши и поплыл по ветру.

Полисмены все еще толпились перед банком, шумели и ругались, прячась от выстрелов отчаянных людей, засевших в здании.

Воздушный шар плыл словно тень на фоне предрассветного хмурого неба, на высоте четырех тысяч футов. Человек, который висел на парашютных стропах, нетерпеливо вызывал кого-то по радио. Он с нетерпением поглядывал то на часы, то на светающее небо. Наконец он услышал гул мотора. За собой. Повернувшись на стропах, человек под парашютом разглядел знакомый силуэт низкокрылого «Пони». Он следил за тем, как самолет выписывал над ним широкий круг, а летчик махал ему рукой.

Человек на парашютных стропах внимательно осматривал местность, одновременно прикидывая направление ветра. Наконец он потянул за клапан, выпуская газ из шара. Но спуск шел слишком медленно, поэтому пришлось открыть и второй клапан. Подобно умирающему большому зверю припадал и тяжело вздыхал прорезиненный шар. Затем, делая все четко и согласованно, парашютист отстегнулся от строп и, прижав руки к телу, камнем полетел к земле. Убедившись, что шар уже далеко, он дернул за кольцо. Над ним хлопнул и раскрылся нейлоновый купол запасного парашюта.

Приземлившись, он быстро погасил парашют, свернул его и побежал туда, где бесформенной кучей лежал сморщенный шар с основным парашютом. К этому времени немного правее уже сел и «Пони», нескладно катясь по земле. Собрав все имущество, парашютист побежал навстречу самолету. Он взобрался на крыло, запихал свою ношу в отсек, куда обычно грузят химикаты, уселся туда сам и закрыл дверцы. Он почувствовал рев мотора, когда пилот открыл дроссель. Через несколько секунд колеса задребезжали, подскакивая на неровной почве. Потом самолет уверенно поднялся, ход выровнялся.

Поглаживая застегнутые сумки с более чем сотней тысяч долларов, он улыбнулся, представив себе, какой вид имеет с земли их «Пони».

Нет в этих краях ничего более привычного, чем самолет сельскохозяйственной авиации, который пролетает утром над полями и дубравами.

2

— Надеешься там повеселиться?

Капитан Бен Майклс посмотрел налево. Увидев широкую ухмылку на лице Дика Чамберса, он медленно покачал головой.

— Слушайте-ка, майор, вы когда-нибудь думаете о чем-нибудь другом, кроме юбок?

Чамберс расхохотался.

— Возможно, раз или два мне приходили в голову и другие мысли. — Он сжал губы с глубокомысленным выражением. — Правда, — продолжал он с комичной серьезностью, — мне трудно вспомнить, когда это было.

— Ха! Еще бы!

— Никогда не задавай вопросов, сынок, — наставительно сказал майор. — Прежде лучше подумай, с чем тебя спрашивают. Ты собираешься кого-нибудь подцепить?..

— Это где же? На Аляске? Ради Христа, разве там есть с кем согрешить? — запротестовал Майклс. — Ведь там на пятьсот миль в округе ни одной белой женщины. Только эскимосы и лоси.

— Милосердный боже! — раздалось восклицание у них за спиной. Оба пилота обернулись к бортинженеру. Капитан Майрон Смит смотрел на них с откровенным отвращением. — Жаль, что вы хотя бы изредка не смотрите на себя со стороны. Особенно это касается вас, майор. Сезон случки, видимо, продолжается для вас круглый год.

У Чамберса полезли кверху брови.

— Ого-го! Мудрые слова из уст нашего религиозного фанатика. — Чамберс толкнул в бок своего второго пилота и, не поворачиваясь, показал через плечо большим пальцем на Смита. — Ты слышал выступление, Бен? Наш праведный бортинженер хочет почитать нам что-то из Библии.

Майрон Смит нахмурился. Он не переносил, когда экипаж потешался над его набожностью. Бортинженер несколько лет учился на священника и не терял надежды наставить своих друзей на путь истинный. Он знал, что перебарщивает, но ничего не мог с собой поделать. Особенно его задевал пилот. Дик Чамберс вел себя, словно бык-производитель на ферме, которую вот-вот закроют, а он должен все успеть. Смита разозлило замечание Чамберса относительно Библии. Доля истины в словах Чамберса была. Смит и в самом деле никогда не разлучался с Библией. И это служило ему поддержкой, особенно сегодня, когда они летели на С-130 с таким грузом. Глубоко в чреве их транспортного самолета лежали атомные бомбы. Он вздрогнул. И заставил себя ответить на насмешку пилота.

— Из Библии, ну и что? Это принесло бы вам больше пользы, чем тот мусор, который вы читаете.

Он высказал это с немного бо́льшим азартом, чем хотел. Чамберс захохотал:

— Ха-ха, мусор! Наилучшую эротику из всего, что когда-либо издавали, он называет мусором! — Чамберс полуповернулся в кресле и, тыча пальцем в бортинженера, продолжал: — Послушай-ка, мой расчудесный теологический чудик. Единственная разница между тем, что читаю я, и твоей потрепанной книжицей в том, что моя эротика, во всяком случае, честная, а твоя Библия все прикрывает расписным ханжеским покрывалом. Кроме того…

— Оставьте, довольно! — замахал руками капитан Бен Майклс, пытаясь остановить ссору, которая ничего хорошего не предвещала. — Когда-нибудь в другой раз, идет? Нельзя ли, черт возьми, хоть один вшивый полет завершить без вашей дурацкой дискуссии!

Дик Чамберс пожал плечами. Какого черта ему помешали! Он бы сейчас врезал Майрону…

— О’кей, о’кей, — выдохнул он. — Как раз время для кофе.

Он обернулся и прокричал радисту, находившемуся где-то в хвосте их большого транспорта:

— Эй, Гэс, как бы там организовать кофе?

Лейтенант Гэс Джонсон помахал рукой:

— Будет сделано.

Капитан Майрон Смит откинулся на спинку кресла с кружкой дымящегося кофе. Он чувствовал, как злость медленно улетучивается, и ругал себя за собственную глупость. Майрон Смит только вздохнул. Ему не надо было обижаться на этих ребят. Чудесный экипаж. Прекрасные люди. Каждый — проверенный в боях ветеран. У каждого — награды за мужество и храбрость в той дьявольской вьетнамской мясорубке.

Вы должны быть достаточно испытанны, чтобы лететь с таким заданием, как сегодня. Перебросить пять атомных бомб из Теннесси в Элмендорф на Аляске. Майрон Смит, как и другие члены экипажа, прошел проверку во Вьетнаме. На его счету девяносто вылетов на старом скрипучем С-123, с которого он поливал ядовитыми дефолиантами джунгли в тех районах, где Вьетконг создавал свои базы. Майрон Смит вздохнул. Во всяком случае, это было несравненно лучше, чем сбрасывать напалм на села, где женщины и дети напрасно пытались укрыться от адского огня с неба.

Он никак не мог спастись от мыслей о тех стальных цилиндрах с их ужасной начинкой. Оружие. Ядерное. Каждое в своей крепкой стальной оболочке. «Где уж, крепкая оболочка», — с грустной иронией подумал он. Для этого оружия нет ничего достаточно крепкого. Оно должно находиться в полной боевой готовности на борту скоростных бомбардировщиков, которые базируются среди снегов Аляски, готовые в любую минуту нанести удар по северным базам Советов.

Майрон Смит знал: ему, бортинженеру транспортного самолета, который перевозит бомбы на Аляску, никто и никогда не прикажет сбросить их на живых людей. Да он и не смог бы этого сделать. Ни во имя любви к отечеству, ни ради семьи, ни во имя какой-то иной высокой цели. Ибо ничто, в конце концов, не может оправдать такого варварства. Он допил кофе и мысленно выругался. Черт побери, довольно об этом. Если он будет так терзаться и дальше, ему придется расстаться с военной формой.

Хотел бы он знать, что думают про бомбы другие члены экипажа. Если они задумываются вообще о том, что летят с ними. Не то чтобы они не знали об оружии, но думают ли они об этом? Обоих пилотов это, кажется, мало трогало. Майор Дик Чамберс и капитан Бен Майклс. Шла ли в них внутренняя борьба из-за этого дикого груза? Оба пилота опытные, мужественные люди, и вряд ли их волнуют моральные аспекты атомного оружия и своя возможная роль в его применении.

Вон там лейтенант Гэс Джонсон, радист. Наблюдает за навигационными приборами. Слишком молодой. Он вырос в мире, где атомные и водородные бомбы — вещи вполне обычные, так же как реактивные самолеты и спутники. Он не имеет ни малейшего представления о… Майрон Смит грустно покачал головой, сочувствуя безгранично простому и бесконфликтному течению мыслей Джонсона.

Оставались еще двое очень разных людей. Старший сержант Пол Слевик — бортмеханик — отвечал за правильное размещение и крепление грузов. Ему всегда было безразлично, что именно перевозили в их огромном С-130. Его прозвали… Невольник Слевик. Он знал только свою работу. Все, что тащили в самолет, должно быть тщательно уложено, связано, закреплено. Слевик заботился о грузах, словно от этого зависела его жизнь или смерть. Впрочем, подумал Смит, так оно и есть. Если во время болтанки груз сорвется, он сокрушит все внутри, и экипаж неминуемо погибнет. Поэтому Слевик заботился о своих грузах и не обращал внимания ни на что иное.

Келли — совсем не такой человек. Старший сержант Джо Келли. Страж Оружия. Охранник Атома. Неуклюжая пародия на человека и вместе с тем неожиданно смышленый человек, фанатически преданный своей обязанности стеречь бомбы до Аляски. Вот кому хорошо прочистили мозги, подумал Смит. Восемь лет ношения на бедре пистолета 0,38-го калибра. Он летит вместе с экипажем С-130 как страж бомб. Его задание — проследить, чтобы с бомбами имели дело только определенные, допущенные к ним лица. Келли прошьет автоматной очередью любого, кто попытается приблизиться к бомбам. У него при себе список и все данные, чтоб опознать офицеров, которым разрешено получить ядерное оружие. На всякого, кто не внесен в этот список, он смотрит со злобной подозрительностью.

Бомбы полностью подготовлены к боевому использованию. Уже одно это пугало. Смит, как и все его товарищи, узнал из инструктажа, что ни пожар, ни авария на борту не могут привести к взрыву бомб. Экипажу надлежало знать об этом. Во время перелета могли выявиться какие-то неполадки в самолете, и тогда экипаж должен будет по приказу штаба военно-воздушных сил осуществить вынужденную посадку, а не покидать машину с бомбами на борту стоимостью в два миллиона долларов каждая. Штаб не хотел, чтоб экипаж самолета пустил по ветру такие деньги. Потому-то их инструктировали очень обстоятельно. Эксперты вновь и вновь заверяли, что эти бомбы абсолютно безопасны. У Майрона Смита даже появилось неприятное чувство, что за такими чрезмерными заверениями скрывается какой-то обман.

Могло, однако, показаться, что к перевозке пяти атомных бомб из Теннесси на Аляску отнеслись недостаточно серьезно. Сержант Келли был вооружен пистолетом и постоянным своим спутником — автоматом. Остальные члены экипажа имели пистолеты калибра 0,38. Майрон Смит не мог представить себе, что он делал бы с этим пугачом в случае какой-то опасности. В кого стрелять? И кому вообще нужны эти ужасные бомбы, что лежат в самолете? Майрон Смит страшно устал, постоянно живя с атомными бомбами под боком. Он подсчитал, что как бортинженер уже сопровождал около четырехсот таких адских «игрушек». Их экипаж побывал с ними на четырех континентах. Эти «игрушки» совсем не похожи на огромные водородные бомбы, которыми вооружают самолеты стратегической авиации. Если не знать, что спрятано в невзрачных металлических цилиндрах на дне грузового отсека С-130, никогда не догадаешься, что это и есть атомное оружие. Мысленно представив себе атомную бомбу, Смит почувствовал приступ тошноты. Каждая такая бомба имеет всего одиннадцать дюймов в диаметре и девятнадцать дюймов в длину. Однако такие малые размеры не помешают им взорваться с силой трехсот тысяч тонн сильной взрывчатки. Триста килотонн! Он подумал о Хиросиме, о первом в мире атомном грибе — а ведь каждая в их самолете была в пятнадцать раз мощнее хиросимской… И таких бомб они везут целых пять.

Он посмотрел вперед сквозь ветровое стекло, потом налево, мимо Дика Чамберса, в боковые иллюминаторы. Хотя они и летели на высоте двадцати пяти тысяч футов, он ясно видел землю. Воздух над пустыней был совсем прозрачный. Ему захотелось посмотреть с воздуха на Моньюмент-Велли. Огромные каменные контрфорсы да густо-красный цвет этой долины, что перебросилась через границу между штатами Юта и Аризона, всегда наполняли его чувством почтительного удивления. Такое может быть лишь творением бога, думал он. Смит посмотрел на часы. Скоро они будут как раз над долиной. Скользнул взглядом по панели с приборами. Через несколько минут Майклс настроит свой радиосигнал на волну ближайшей радиолокационной станции.

Самолет, видимо, немного отклонился от курса, и Моньюмент-Велли должен появиться слева. Майрон Смит ослабил ремни и подвинулся в кресле ближе к окну, чтоб лучше видеть. Сзади бортинженера радист Гэс Джонсон начал передавать в эфир свои координаты для станции слежения.

Индикатор радиолокации внезапно потух.

— Что за чертовщина?

Это выкрикнул Бен Майклс. Он покрутил ручку настройки в одну и другую стороны. Напрасно.

— Слушай, Гэс, ты уже поймал станцию Моньюмент-Велли?

Радист отрицательно покачал головой.

— Не могу найти их. Похоже на то, что они не работают.

— Всегда с этой проклятущей станцией что-то происходит, — проворчал Дик Чамберс. — Наверное, спились там с тоски. — Он посмотрел на карту и обратился к радисту: — Где, когда мы услышим следующую станцию?

Джонсон ответил сразу:

— Мы войдем в ее зону минут через тридцать, майор.

— Ничего страшного, — проворчал Чамберс.

Радиолокационные станции нередко выходили из строя. То механические повреждения, то неисправности в электронике. Следовательно, около получаса они будут лететь, не имея связи с наземными станциями. Чамберс подумал, что на земле, наверное, сейчас чувствуют растерянность. Если перевозить такой груз, само собой разумеется, что тебя все время должны вести наземные радиолокационные станции. И вот они вдруг исчезли — ну и черт с ними. Под самолетом пустыня и голые камни. «Такая уж работа, — подумал Чамберс. — Пусть немного поволнуются». Он посмотрел на часы. 15 часов 14 минут по местному. Он сделал себе отметку в блокноте. Просто так, для памяти.

— Посмотрите, майор!

Чамберс вздрогнул от неожиданно резкого оклика.

— Это я, Слевик, сэр. Посмотрите налево. Градусов на сто двадцать. Чтоб я пропал, если это не «пятьдесят первые»!

Чамберс припал к боковому иллюминатору. Он не верил собственным глазам, но Слевик был прав: два долгоносых обтекаемых истребителя П-51 пристроились к их курсу.

— Вот это чудеса, вот уж никак не думал, что мы до сих пор держим «пятьдесят первые», — сказал Чамберс второму пилоту.

— Не знаю, — отозвался Майклс и с сомнением в голосе добавил: — Возможно, где-то во Флориде их взяли на вооружение десантники.

Чамберс пристально разглядывал истребители, которые медленно приближались к ним.

— У них на хвостах буквы ГВО, — заметил он.

Майор Смит наклонился к окну.

— Это, наверное, расшифровывается как Государственная воздушная охрана.

— Гм, возможно, — задумчиво ответил Чамберс. Он до сих пор ничего не мог понять. — Но что им тут делать, посреди… Ты слышишь, Гэс, он просит настроиться на связь. Проследи по диапазонам, возможно, и поймаешь.

Чамберс был прав. Майклс уже надел наушники, Чамберс и Смит ухватили свои.

— …Экстренное распоряжение. Повторяю, экстренное. Приказываем вам немедленно сесть. В двадцати милях прямо по курсу посадочная полоса. Начинайте снижение немедленно. Прием.

— Экстренное распоряжение? Немедленно сесть? Какая-то чертовщина!

— Ничего не понимаю, — сейчас же отозвался второй пилот, — мне это совсем не нравится. Что-то тут не то, Дик. Никто не станет посылать за нами самолеты воздушной охраны. И не поднимет в воздух «пятьдесят первые», это уж точно.

— Конечно, не поднимет! — гаркнул Чамберс. Он поднес ко рту свой микрофон. — Девять-восемь-два вызывает «мустанга» слева по нашему борту. Не знаю, чего вы хотите, но я в эти игры не играю. Я не собираюсь приземляться, и мне ничего не известно о чем-то экстренном. Как поняли? Прием.

— Начинайте снижение немедленно. Это приказ. Повторяю, это приказ.

— Иди ты со своим приказом!.. — огрызнулся Чамберс. — Мы не собираемся… а черт, что это он делает?!

Сверкающий пунктир пересек воздух перед транспортным самолетом.

— Трассирующие! Этот сучий сын бьет трассирующими! — завопил Слевик из грузового отсека.

— Гэс, дай сигнал о помощи! — закричал Чамберс радисту. — Передай хоть кому-нибудь, что тут происходит! — Он на мгновение замолчал. — Слевик!

— Слушаю, сэр.

— Где второй истребитель?

— Сидит у нас на хвосте справа, сэр. Немного выше. Это он стрелял.

— Хорошо, — прервал его Чамберс. — Не спускай с него глаз. Гэс, ты связался с кем-нибудь?

— Нет, сэр, — откликнулся радист. — Ближайшая станция молчит, а с другими связи нет.

Эта мысль пришла к ним одновременно. Они были за границами зоны радиосвязи, но если повернуть назад, через несколько минут связь восстановится. Проклиная все на свете, Чамберс отключил автопилот и ухватился за рули.

Но не успел он повернуть и на тридцать градусов, как не более чем за метр от кабины воздух прошила вторая очередь трассирующих пуль. Чамберс снова повернул огромный транспорт по курсу.

Голос летчика левого истребителя прозвучал в наушниках спокойно и уверенно:

— Посадочная полоса в пятнадцати милях прямо по курсу. Девять-восемь-два, начинайте снижение. И прикажите своему парню, чтоб напрасно не игрался с рацией.

Они очумело переглянулись, не веря собственным глазам и ушам.

— Дано вам десять секунд. Следующая очередь будет по кабине.

3

Подполковник Пол Бейерсдорф смотрел в окно на шеренгу деревьев с увядшими от горячего калифорнийского солнца листьями. Военно-воздушная база Нортон — действительно неплохое место, но эта треклятая жара да еще смог, который иногда надвигается с побережья… Бейерсдорф повернулся к генералу Шеридану.

«Сидит будто робот. Если я хорошо знаю старика, то у него внутри сейчас все кипит. Ему крайне необходимо быстро распутать эту историю, иначе она может стоить ему карьеры. Если поиск окажется неудачным, мы со стариком не протянем и месяца. Господи! Уже без четверти десять…»

В комнату, где должно было состояться совещание, зашел сержант, и подполковник Бейерсдорф был вынужден прервать свои размышления. Сержант имел вид, словно только что сошел с призывного рекламного плаката, — такой весь блестящий и прилизанный. Он подошел к генералу точно по уставу, только что каблуками не щелкнул:

— Сообщение из оперативного отдела, сэр. — Генерал молча ждал, что скажет сержант дальше. — По поводу полковника Рейдера, сэр. — Все в комнате насторожились. — Он приземляется через несколько минут. Его самолет горел — вышел из строя левый двигатель, сэр. Были также неполадки в энергосистеме. Только сейчас он сумел связаться с нами и просил немедленно вам доложить.

Генерал поднял глаза.

— Благодарю, сержант.

И ничего больше. Опытный сержант, хорошо зная генерала, даже не спросил, надо ли что-нибудь передать Рейдеру. Если бы генерал имел такое желание, то не ждал бы вопросов. Сержант так лихо выполнил поворот «кругом», что ему позавидовал бы и бывалый прусский служака.

Артур Шеридан никогда по-настоящему не боялся смерти. Правда, под настроение он любил поговорить о своем «последнем вылете». В небе военного летчика постоянно ждет смерть. Когда эскадрилья огромных бомбардировщиков пробивается сквозь мощный огонь зенитных батарей, кто-то непременно должен стать жертвой бездушного закона средних чисел. Но каждый верит, что это будет кто-то «иной». Когда везде вокруг тебя смерть, ты в конце концов привыкаешь не замечать ее.

К смерти, считал Артур Шеридан, надо относиться так же, как древние греки относились к головной боли. С презрением.

«Интересно, знает ли Бейерсдорф, что у меня едва не раскалывается голова, — подумал Шеридан. — Вообще никогда не поймешь, что знает и чего не знает мой помощник. Настоящий ходячий компьютер. Причем высочайшего качества. Он всегда знает, куда клонит шеф, и без каких-либо расспросов приходит на помощь. А именно сейчас я нуждаюсь в помощи, и немедленной. Как могло случиться, черт побери, что среди белого дня в самом центре Соединенных Штатов точно сквозь землю провалился большой транспортный самолет?»

Вопрос поставлен, ответа нет. А все вокруг требуют, чтоб именно он, Артур Шеридан, дал ответ. Немедленно. Ведь потерялся не обыкновенный транспортный самолет. Разве можно считать обычным самолет, который несет в своем чреве пять атомных бомб? Генерал-лейтенант Дэвид А. Браунелл, генеральный инспектор военно-воздушных сил, отдал приказ начальнику службы безопасности полетов бригадному генералу Артуру С. Шеридану: «Оставьте все текущие дела. Немедленно… Жмите на все рычаги. Найдите этот чертов самолет. Найдите атомные бомбы, будь они трижды прокляты». С-130 еще не так долго пропадает неизвестно где, чтоб официально докладывать Белому дому, но ждать этого осталось считанные часы, не больше суток. Приказ Браунелла повлек за собой лавину всяческих мер, среди них и это совещание, задержанное до прибытия Рейдера.

Артур Шеридан ростом шесть футов два дюйма, весом 210 фунтов. Его мощная шея, широкие плечи, плоский живот, походка профессионального летчика и тренированного атлета, — все это создавало впечатление большой физической силы и уверенности в себе. Так оно и было. Это описание подошло бы к тысячам других летчиков. Все они выкованы из одного сплава. Когда человеку вручают машину стоимостью в двенадцать миллионов долларов, когда возлагают на него ответственность за две водородные бомбы мощностью в тридцать миллионов тонн тринитротолуола каждая, кого же должны увидеть в левом кресле кабины бомбардировщика — продавца из галантерейного магазина?!

Как и многие, такие, как он, Артур Шеридан стремился командовать. Не одним самолетом, а звеном, эскадрильей, мало того — даже полком. Он жаждал иметь на своих погонах звезды!

Каждый, он знал это твердо, обязан хвататься за редкие счастливые случаи, которые, как кость, бросает ему жизнь. Судьба, наверное, хорошо посмеялась, когда подарила Шеридану его случай. Такое нередко случается с летчиками, которым приходится водить огромные машины с ужасным ядерным грузом. Неизбежна чрезвычайная ситуация, которая выходит за границы твоей личной жизни или смерти, жизни или смерти твоего экипажа, когда речь идет уже не о спасении самолета стоимостью в двенадцать миллионов долларов. Вот тогда боги бросают жребий и избирают ту единственную личность, от опыта которой, мужества и разума, возможно, зависит, произойдет или не произойдет грандиозная национальная трагедия.

В тот раз их избранником оказался Артур Шеридан.

Все произошло достаточно просто. Он совершал далекий перелет над Арктикой на условную цель с боевым ядерным зарядом на борту. Восемнадцать летных часов. Но уже через пятнадцать минут после взлета вышла из строя энергосистема. Одновременно доложили, что в бомбовом отсеке начался пожар. Не успел он опомниться после этого сообщения, как штурвал внезапно заклинило, и они со вторым пилотом вынуждены были вести машину в 450 000 фунтов с помощью ручного управления. Шеридан, приказав экипажу надеть кислородные маски, разгерметизировал самолет, чтоб можно было добраться до отсека, где лежали две огромные тридцатимегатонные водородные бомбы. Радист передал сигнал бедствия, и все на контрольном пункте САК[12] оцепенели от ужаса.

Боги бросили жребий и переложили все на плечи Шеридана. Никто не мог прийти ему на помощь.

Приложив огромные усилия, Шеридан вывел самолет в пустынную местность. Внизу была равнина, и он приказал экипажу выбрасываться. Восемь человек один за другим покинули бомбардировщик. План Шеридана был прост: выбросить экипаж, подыскать безлюдный район к северу от базы, перевести свой Б-52 в пикирование, а самому катапультироваться.

Вдруг на панели вспыхнул предупреждающий сигнал. У Шеридана кровь застыла в жилах. Второй пилот в кресле справа, который готовился выброситься из самолета, побледнел и медленно опустился на свое место.

Механизм взрывателя одной из водородных бомб включился в боевое положение.

Возможно, сигнал вспыхнул ошибочно? Этого они не знали. Но хорошо понимали, что выброситься с самолета и дать ему упасть они не могут. Даже в безлюдной местности. Взрыв, который мог произойти, равнялся бы взрыву тридцати миллионов тонн мощной взрывчатки. Нет, они должны были как можно быстрее любым способом посадить самолет. Как вспоминали потом Шеридан и его второй пилот, в тот момент они не думали о собственной жизни. Невозможно было думать об этом, держа в руках тридцатимегатонную бомбу, часовой механизм которой отсчитывал минуты.

То, что было потом, стало историей. Где-то в двухстах милях на север лежало засыпанное снеговыми заносами летное поле САК. Шеридан дал радиограмму на ближайший аэродром о том, что собирается делать. Оттуда ракетами подтвердили, что его сообщение получили. Шеридан повернул самолет с адским грузом на север. Тут уже работали. Работали яростно. Все бульдозеры и снегоочистительные машины, которые были на аэродроме, были пущены в дело. Но они не расчищали летное поле от снега, а нагребали огромную гору в конце самой длинной посадочной полосы.

Летчики посадили уже почти неконтролируемый бомбардировщик на брюхо, отчаянно поворачивая руль управления, чтоб хоть удержаться на полосе и попасть на снеговую гору. Б-52 врезался в сугроб, подняв в небо огромные снеговые фонтаны, на ходу теряя скорость, прополз еще тысячу метров, и затем нехотя остановился. Никто в момент посадки не покинул аэродром. Эвакуация не была объявлена. Если бы Шеридан допустил малейшую ошибку, бомба могла взорваться, и образовался бы кратер диаметром в шесть миль. На пятнадцать миль в окружности не осталось бы ничего живого. Некуда было бежать, негде было спрятаться.

Самолет остановился, полузасыпанный снегом. В последний раз заскрежетав, словно возмущаясь и протестуя, Шеридан даже не шелохнулся, отказался от помощи и не покинул самолет до тех пор, пока аварийная команда не проникла к бомбам через запасной люк и не обезвредила их.

За неделю его густые волосы почти целиком поседели. Шеридана отметили. Пентагон начал его выдвигать. Новая звезда засияла в его жизни. Серебряная, на плечах.

И вот это треклятое исчезновение С-130. Да еще с пятью атомными бомбами. Как сквозь землю провалился. Генерал понимал, что если не развяжет этой головоломной загадки, то вторую звезду, которая так влечет и притягивает его, заслонит большой знак вопроса. Снова — или выиграл, или проиграл. Но теперь ход событий не подчинялся ему. Он не имел сведений, крайне необходимых ему. Тогда Шеридан сумел подчинить себе полумертвый самолет. Но тот самолет, с которым он имеет дело теперь, бесследно растворился в воздухе.

— Пришлось повозиться, пока мы поняли, в чем дело, — промолвил Фред Эллиот, — когда мы сложили вместе первые детали, другие сами стали на свое место.

Фред замолчал и посмотрел в свои записи. Он прибыл на Нортонскую базу из Лос-Анджелесского отдела Федерального управления авиации по экстренному вызову. Эллиота считали в ФУА специалистом по воздушным трассам и потому немедленно подключили к расследованию таинственного исчезновения С-130.

— Те, кто выкинул эту штуку, — продолжал Эллиот, — настоящие профессионалы.

— Почему вы так считаете? — спросил Шеридан.

Эллиот улыбнулся.

— Генерал, эти люди уж никак не новички в летном деле. И каждый их шаг демонстрирует незаурядное мастерство. Они действуют безошибочно.

Генерал Шеридан старался скрыть свою тревогу. С-130, оказывается, не просто исчез. Кто-то его захватил и заставил приземлиться.

Но кто и как может заставить приземлиться транспортный самолет военно-воздушных сил, который находится над территорией США? И откуда эти люди знали, когда и где совершить нападение? Пентагон за такое по головке не погладит. Полковнику Хэнку Рейдеру из штаба Тактического авиационного командования, который сидит за столом все еще в летном костюме, придется поплатиться. Ничего, что он никакого отношения к этому делу не имеет. Рейдер — из штаба ТАК, исчезнувший С-130 с пятью бомбами был их, следовательно, больше некого обвинять.

Шеридан посмотрел на участников совещания. Кроме Бейерсдорфа, Хэнка Рейдера да Фреда Эллиота, тут был еще Билл Торп из Управления гражданской авиации, известный как в УГА, так и за ее пределами своим жестким видом и твердым характером. Одевался он небрежно. И за двадцать лет расследований происшествий с самолетами заработал репутацию прирожденного детектива. Бейерсдорф обратился со специальным запросом в Вашингтон, в УГА, чтобы заполучить Торпа. Управление гражданской авиации было официальным правительственным органом расследования всевозможных чрезвычайных происшествий с самолетами.

Шеридан обратился к Эллиоту:

— Расскажите нам все, что вам удалось выяснить. Я хотел бы, чтоб каждый из присутствующих делал в процессе совещания свои замечания. Это поможет заполнить те или иные пробелы.

Он кивнул Эллиоту, и тот начал:

— Как я уже говорил, в этой истории явно не обошлось без профессионалов. Очень важно уяснить это с самого начала.

— Вы можете еще что-то добавить, Фред? — прервал его Шеридан и, не ожидая ответа, продолжал: — Те, кто захватил самолет или виноваты в его исчезновении, должны знать больше, чем просто то, как проводится подобная операция. Они должны были иметь точное расписание полетов самолетов ВВС. Больше того, летное расписание с ограниченным доступом. Полковник, — обратился он к Рейдеру, — как классифицируются перелеты транспортных самолетов с ядерным оружием?

— Как секретные, сэр.

Шеридан знал это, но хотел услышать ответ Рейдера.

— Кто имеет к этому доступ?

— Один экземпляр расписания обычно получают ответственные за оружие, — ответил Рейдер. — Оперативная служба имеет три экземпляра, один из них передают экипажу и один — службе безопасности. Все экземпляры регистрируются в штабе ВВС, и, кроме того, расписание передается шифром на место назначения.

— А как же Федеральное управление авиации?

— Им ничего не известно, сэр, — сказал Рейдер. — Они, естественно, знают расписание полетов, но мы никогда не осведомляем их, даже шифром, о транспортировке ядерного оружия. Мы шифруем перелет как «особенный», но под эту категорию подпадает несколько видов перелетов.

Шеридан кивнул Эллиоту.

— Обратимся к тому моменту, когда служба наблюдения потеряла самолет из поля зрения, — начал представитель ФУА. — Прекратилась как радиосвязь, так и радиолокационное слежение. Вам известно, что станция Моньюмент-Велли не следила за полетом? За несколько минут перед тем, как самолет должен был войти в ее зону, полностью прекратилась подача электроэнергии. — Эллиот посмотрел на присутствующих. — И это не была авария на линии, — с ударением проговорил он и взял один из листов, которые лежали перед ним. — В течение тридцати пяти минут стотридцатка должна была находиться в зоне контроля станции Моньюмент-Велли. Вы все знаете общее правило: если экипаж почему-либо не докладывает на очередную станцию, а особенно при таком перелете, немедленно объявляется тревога. Мы за несколько минут проверяем всю линию и находим последнюю станцию, на которую экипаж докладывал. Те, кто охотился за самолетом, знали об этом. — Эллиот помрачнел. — Они знали все до мельчайших подробностей и потому устроили так, чтобы отсутствие связи с самолетом не вызвало подозрения, поскольку станция не работала.

Самолет должен был войти под контроль Моньюмент-Велли, как мы смогли установить, в пятнадцать четырнадцать по местному времени, — Эллиот оторвался от бумажек и обвел взглядом всех присутствующих. — И вот в пятнадцать ноль-девять, опять-таки по местному времени… — Эллиот сделал ударение на последних двух словах, давая понять, что речь идет именно о местном времени, а не гринвичском или каком-то еще… — …Так вот, в пятнадцать ноль-девять по местному времени энергокомплекс станции Моньюмент-Велли был взорван. Радиостанция и радар Моньюмент-Велли расположены на расстоянии трех миль от энергокомплекса, поэтому преступникам удалось разрушить все до основания, причем их никто не видел.

— И нет никакого способа узнать, кто же это был? — Бейерсдорф задал вопрос, не надеясь получить на него удовлетворительный ответ.

— Пока что мы ничего не знаем, кроме того, где именно произошел взрыв, — задумчиво промолвил Эллиот. — Теперь, правда, там ведет расследование ФБР…

Генерал Шеридан был, видимо, недоволен этим сообщением. Тут и так хлопот не оберешься, а теперь еще Гувер со своими легионерами к ним на шею сядет. И это только начало. Агенты правительственной безопасности, ох, как жадны до подобных ситуаций. Если в ближайшее время мы не найдем стотридцатку, за нами сквозь замочную скважину начнет подглядывать ЦРУ, склонное во всем видеть коварные происки русских. Ну а если уж ЦРУ с ногами залезет к нам в кровать, то и Управление национальной безопасности непременно сунет свой нос под простыни. «Только этого нам недоставало», — подумал вконец расстроенный Шеридан.

Тем временем Эллиот продолжал говорить:

— Единственное сообщение, стоящее внимания в этой связи, это донесение из центра, расположенного в Сан-Франциско. Под вечер, через несколько часов после событий на станции Моньюмент-Велли, в их зоне было зафиксировано появление большого самолета, который летел курсом на запад. Само по себе это не представляет чего-то необычного, — добавил Эллиот, — однако у нас существуют определенные трассы, а этот самолет направлялся точно на запад, к Тихому океану. Он не значился ни в одном расписании полетов, и именно потому оператор решил доложить о нем.

— А как же САПО?[13] — возмущенно рыкнул Рейдер. — Почему они не…

— Они сделали все, что следовало сделать, полковник, — опережая Шеридана, ответил Бейерсдорф. — САПО получила сообщение о неизвестном самолете, который вошел в ОЗПО[14] и…

Шеридан знал все подробности. В небо поднялись два истребителя, чтобы проверить неизвестного. К сожалению, они его не догнали. Преследуемый ими самолет летел с большой скоростью. Правда, истребители, скорость которых превышает тысячу миль в час, рано или поздно перехватили бы его. Но над побережьем неизвестный самолет вошел в зону тяжелых метеоусловий, и истребители его потеряли. Мощные воздушные потоки, а затем и град преградили им путь и не позволили опознать самолет, который скрылся в неизвестном направлении.

Следовательно, пока что они не продвинулись вперед ни на шаг.

Как только Артур Шеридан получил первые известия об исчезновении С-130, он не теряя ни минуты взялся за дело. Запершись с Полом Бейерсдорфом, они по имеющейся информации попробовали восстановить ход событий. Могло ли так случиться, что в результате какой-то аварии на борту самолета пилот сделал вынужденную посадку? В таком случае это случилось над местностью, где не было радиолокационного наблюдения. В ту же ночь, когда Шеридан получил экстренное сообщение, он всех поставил на ноги. Над подозреваемым районом по тщательно спланированной схеме немедленно полетели поисковые самолеты. Не ограничиваясь этим, Шеридан попросил штаб САК отправить в район поисков летную лабораторию РС-71. Для съемки в инфракрасном излучении.

Поисковые самолеты ничего не нашли, зато результат полета РС-71 вознаградил за все неудачи. Он дал один из немногих ключей к разгадке того, что случилось. Пилот РС-71, который летел исключительно по показаниям приборов, должен был обследовать двадцать два заброшенных аэродрома. Когда-то давно, десятки лет тому назад, еще во время второй мировой войны, их соорудили для тренировки молодых летчиков. Шеридан интуитивно почувствовал, что самолет С-130 по неизвестной причине приземлился на одно из этих летных полей. А если так, то существует, хотя и незначительный, но все же шанс, что события, которые произошли на поле, оставили определенные термальные следы. Эти следы, невидимые днем, ночью могут быть зафиксированы с помощью аппаратуры, которая фотографирует в инфракрасных лучах.

Его предвидение полностью оправдалось. На снимке одной запущенной взлетно-посадочной полосы, которой не пользовались уже много лет, видно было несколько тепловых точек. Откуда они взялись? Старые бетонные полосы, нагретые за день солнцем, хоть и остывали не так быстро, как окружающий грунт пустыни, — но все-таки остывали, причем с одинаковой плотностью рассеивания тепла. А на этой полосе, которая привлекла их внимание, оказалось несколько мест с повышенной температурой. Словно бетон там нагрели очень сильно и он до сих пор не остыл.

Снимки были доставлены Шеридану и его экспертам в четыре часа утра. А в шесть Шеридан и Бейерсдорф уже летели самолетом Т-38 на ближайший от того летного поля аэродром ВВС. Там они пересели на вертолет и отправились к месту, которое их заинтересовало.

Когда они осмотрели старую взлетно-посадочную полосу, их догадки подтвердились. Шеридан и Бейерсдорф сразу же увидели отпечатки шин тяжелого С-130. Ошибки быть не могло — они стояли на том самом месте, где недавно приземлялся злополучный самолет. Там же они обнаружили и следы, оставленные самолетом во время взлета. Нашли и другие следы, которые дополняли картину. Оба они пришли к одному выводу: там был след «пятьдесят первого». Но у ВВС уже не было на вооружении истребителя П-51. А впрочем, нет, остановил себя Шеридан. В первом авиадесантном полку в Эглине на Флориде было несколько переоборудованных истребителей П-51. Он поручил Бейерсдорфу выяснить, где был каждый из них на протяжении последних сорока восьми часов, хотя наперед знал ответ. Им сообщат, где именно находились эти истребители. И ни один из них — в чем он не сомневался — не летал над пустыней.

На той же запущенной полосе они обнаружили и еще одни следы — отпечатки колес еще одного самолета. На первый взгляд то были следы трехколесного шасси довольно тяжелого самолета, возможно, двухмоторного. Шеридан приказал своим людям из штаба как можно быстрее прибыть на место и определить тип самолета.

Нашли они и то, чего Шеридан никак не ожидал. Три пустые гильзы. Они лежали там сутки или двое. Медь еще сверкала на ярком солнце пустыни. Калибр тридцать. Мощная охотничья винтовка. Стреляли из нее совсем недавно. В кого?

Шеридан знал, что цель могла быть только одна. Экипаж С-130.

Но нашли они только три гильзы. Почему только три?

— Вот и все, что мы знаем на сегодня, — подытожил Шеридан, обращаясь к участникам совещания, которые собрались в его кабинете. — Мало фактов, много предположений. Итак, исчез самолет с пятью атомными бомбами на борту. Исчез при благоприятных метеоусловиях, не имея каких-либо препятствий к полету. Не дав никаких радиосигналов. Можем считать доказанным, что он не мог потерпеть аварию. Очень похоже на то, что его каким-то образом принудили сесть на заброшенное летное поле. Это случилось сразу после того, как радио и радиолокационные установки были умышленно выведены из строя. Как доказывает мистер Эллиот, осуществлено это было на высоком профессиональном уровне.

Теперь перейдем к старой взлетно-посадочной полосе. Экспертиза подтвердила, что С-130 на ней приземлялся, — собственно, его вынудили приземлиться. Кто это был, мы не знаем. Есть доказательства, что в этом принимал участие какой-то П-51, по крайней мере один, но вероятнее — два или три. Можно также прийти к выводу — и довольно обоснованному, — что какие-то люди уже ждали на этом летном поле приземления стотридцатки. Там обнаружены еще следы какого-то двухмоторного самолета. Для меня очевидно, пока мне не докажут противоположного, что именно двухмоторный самолет заблаговременно доставил туда людей, которые подготовили полосу для посадки С-130. — Артур Шеридан пристально посмотрел на присутствующих. — Мы подошли к главному. Речь идет не просто об исчезновении самолета и его экипажа. И даже не о том, что куда-то подевались пять атомных бомб. Суть в том, что согласно известным нам фактам… — он заколебался, стараясь подобрать точные слова, чтоб высказать опасение, которое уже разделяли и другие, — …суть в том, что группа людей, о которых мы ничего не знаем, захватила с неизвестной целью транспортный самолет ВВС. И в их руки попали пять атомных бомб.

Следующий вопрос повис в воздухе.

Что они будут делать с бомбами?

4

Управляющий домом, сидя за своей конторкой, что-то проворчал. Он не торопился подняться. Зачем ему торопиться? Элегантный костюм этого чернокожего не произвел на него впечатления. Как в конце концов и он сам. Никогда ни один проклятый ниггер не производил впечатления на Чарли Джексона. Вот уже восемь лет как Чарли ведает сдачей внаем квартир в этом доме и не имеет жалоб от жильцов. И дальше бы так. Но для этого не следует пускать в свой дом чернолицых, иначе не оберешься хлопот с этими наркоманами и распутниками. А впрочем, просто выставить такого за дверь уже не получится. В угоду всей той вашингтонской болтовне о гражданских правах приходится быть очень осмотрительным: разговаривать вежливо, выпроваживать тактично. Разыгрывать перед ними спектакль. Чарли Джексон даже улыбнулся сам себе. Этот цветной, сукин сын, уже не первый из тех, которые пытались поселиться в его доме, но никому до сего времени это не удавалось. Он играет с ними в свою игру. Разговаривает с ними — это верно, но дает почувствовать, где они находятся. Вопросов обычно не возникает. Очень скоро все становится на свои места. Чарли Джексон не хочет себе неприятностей. Ему доверен дом с прекрасными квартирами, и те крючкотворы из Вашингтона, черт их побери, не втянут его ни в какую передрягу. Тут, в Канзас-Сити, люди знают, как обращаться со своими ниггерами. У них есть свой район в городе, у белых — свой, и те и другие могут сколько угодно толкаться вперемежку в кино, в ресторанах и еще где угодно, но им совсем не обязательно садиться на тот же самый унитаз. Чарли Джексон холодным оценивающим взглядом посмотрел на стоящего перед ним человека.

Один из тех умников, которым дай только немного грамоты, и они уже думают, что вся эта проклятая страна принадлежит им. Видали мы таких. Учился в колледже, конечно. Ко всем чертям эти колледжи! Протолкнули его кое-как, дали кусочек бумажки, и вот вам, посмотрите, уже корчит из себя образованного! Могу присягнуть, он и в армии побывал. Ну и что? И я служил, и двадцать миллионов других ребят служили, но мы же не считаем, что весь мир задолжал нам. А держится неплохо, ей-богу. Распушил хвост, словно павлин, ждет, когда Чарли Джексон покажет ему свой зад.

— Как, говоришь, твоя фамилия, бой?

Чарли Джексон чуть не рассмеялся, когда негр весь напрягся. Он попал в цель — «бой» всегда действует на них как удар кнута.

— Мур. Джин Мур. Мне нужна однокомнатная квартира, мистер Джексон.

Чарли Джексон вынул изо рта сигару и начал крутить ее между пальцами, оглядывая ее со всех сторон и делая вид, словно в комнате нет никого постороннего. Выдержав длинную паузу, он поднял глаза.

— Ну, известно, — молвил он с умышленным сарказмом в голосе. — А деньги у тебя есть?

Негр снова напрягся, и Чарли Джексону захотелось хлопнуть себя по колену. Ну, этого он подцепил как следует! Не без удовольствия он наблюдал, как Джин Мур сжал зубы, прежде чем ответить:

— Да, у меня есть чем заплатить за квартиру, Джексон. Безразлично, сколько это будет стоить, деньги у меня найдутся.

— Для тебя я «мистер Джексон», бой.

— Меня зовут не «бой», мистер Джексон. Меня зовут Мур. Мистер Мур.

Джексон громко прыснул.

— Ну разумеется, конечно. Не надо хорохориться, бой. — Джексон посмотрел на него широко раскрытыми глазами. — О, я же забыл назвать тебя «мистером», да?

Джин Мур пропустил мимо ушей эту шпильку.

— Покажите мне, пожалуйста, квартиру.

— Подожди, некуда торопиться, — молвил Джексон.

— Деньги у меня не черные, они зеленого цвета, — холодно заметил Мур.

— Да неужели? А впрочем, может, и так. — Джексон откинулся в кресле, оглядывая с ног до головы негра, который стоял перед ним. — Ясное дело, я хотел бы сначала посмотреть на твои деньги. Не имею особого желания тащиться с тобой по всему дому, а потом обнаружить, что ты морочишь мне голову. Ты же меня понимаешь, правда?

Какое-то время негр не отвечал. Затем поставил чемодан на пол. Не спуская глаз с Джексона, он достал бумажник и вынул пачку двадцатидолларовых банкнотов. Джексон скорчил удивленную мину.

— Это в самом деле твои деньги, бой? А ты случайно не стащил их у кого-нибудь? Бо…

— Хватит! — Голос негра прозвучал холодно и резко.

И Джексон вздрогнул от этого тона, который не допускал возражений. Он начал подниматься с кресла, раздраженный не на шутку.

— Оставьте, Джексон, — сказал Мур спокойно и уверенно. — Поигрались себе в свою игру, а теперь довольно. Или показывайте квартиру, или откажите мне. Что-нибудь одно.

Управляющий домом и негр посмотрели друг другу в глаза.

— А иначе ты явишься сюда с теми омерзительными борцами за гражданские права и стаей адвокатов добиваться справедливости? Так я тебя понял?

Джин Мур пожал плечами.

— Все зависит от вас, мистер Джексон.

— Так, я вижу, — тяжело вздохнул Джексон. Он выдвинул ящик и достал большую связку ключей. — Хорошо, пойдем. — И, показывая на чемодан, добавил: — А это можешь оставить тут.

— Нет, благодарю, чемодан я возьму с собой.

— Думаешь, кто-то его украдет? — насмешливо хмыкнул Джексон.

Джексон повел его в четыреста вторую квартиру. Они поднимались по лестнице, хотя Джексон мог вызвать лифт. Он что-то проворчал, будто лифт перегружен, хотя на самом деле ему очень хотелось посмотреть, как этот чернолицый будет тащить по лестнице свой тяжелый чемодан, сначала вверх, а затем вниз. «Надо проучить этого сукиного сына, — молвил мысленно управляющий, — слишком уж он образован».

В квартире Джин Мур, тяжело переводя дух, осторожно поставил свою ношу на пол. Он прошелся по комнате, выглянул в окно и повернулся к Джексону.

— Сколько? — спросил он.

Этого Джексон не ожидал. Вот так соглашаться на первую же свободную квартиру, которую тебе предлагают? Чертовщина какая-то. Ведь тут самая плохая мебель во всем доме. Правда, негр может этого не знать.

Джексон задумчиво пожевал окурок.

— Я тебя пущу сюда за две с половиной сотни в месяц, — сказал он наконец.

— Две с половиной сотни? Двести пятьдесят долларов в месяц за это? — Мур обвел рукой маленькую квартирку.

Джексон засмеялся и пожал плечами.

— Твое дело согласиться или нет. Имей в виду, оплатишь вперед за месяц и внесешь задаток в пятьдесят долларов. На всякий случай — за поломку, порчу вещей, понял? У тебя какой-то дикий вид. Тебе ясно, к чему я веду? Начнешь устраивать тут пьянки, потом найдешь себе черномазую кошечку, появятся наркотики, и не успеешь оглянуться, как у тебя тут будет не квартира, а притон.

Джин Мур взглянул на него.

— Не заходите слишком далеко.

Но Джексон пошел дальше:

— Я имею право знать, что мои жильцы приносят с собой, как ты считаешь?

Негр посмотрел на него, не понимая. Джексон кивнул на чемодан и продолжал:

— Ты что-то слишком дорожишь своим барахлом. Не спускаешь с него глаз, так? Что там у тебя, бой?

Джин Мур поставил ногу вплотную к чемодану.

— Речь идет о найме квартиры, Джексон, — сказал он. — Если я правильно понял, выходит, двести пятьдесят за квартиру, двести пятьдесят — месячный аванс и пятьдесят задаток за возможные повреждения. Следовательно, в сумме — это пятьсот пятьдесят долларов. — Он посмотрел управляющему прямо в глаза. — Я нанимаю квартиру и плачу на месте.

У Джексона перехватило дыхание.

— Я спросил, что у тебя в чемодане.

Негр не ответил. Чарли Джексон протянул руку к чемодану.

— Не делайте этого, мистер.

Джексон взглянул на него с улыбкой.

— Ты будешь указывать, что мне делать в моем доме?

— Делайте, что хотите, но уберите руки от моего чемодана.

— Слушай-ка, бой, я тут управляющий и имею право проверять вещи, которые приносят в этот дом. Я обязан посмотреть и проверить, нет ли там пленок с похабными фильмами, или наркотиков, или…

Черные пальцы легли ему на запястье и словно клещами сжали его руку. Господи, да у этого черномазого мертвая хватка!

— Не смей касаться меня, черная сволочь! — прошипел он.

— Я просил вас не трогать чемодан, — Мур ослабил хватку.

Джексон вырвал руку и стал растирать запястье. Глаза его сузились в две щелки.

— Ты допустил ошибку, ниггер. Самую большую ошибку в своей жизни, — Джексон холодно улыбнулся. — Теперь я получил дело о нападении. Открыть и закрыть. Вы, черные выродки, должны держать руки в карманах.

Мур принужденно улыбнулся.

— Хорошо, — проговорил он, — ваша взяла. Не нужна мне эта квартира. Не буду загрязнять ваш мерзкий драгоценный дом. — Он взял чемодан и направился к выходу.

Но Мур недооценил оскорбленное самолюбие белого. Чарли Джексон преградил ему путь к открытой двери.

— Я еще не закончил. Ты не унесешь отсюда свой черный зад, пока я не увижу, что у тебя в чемодане. Ты хочешь что-то скрыть, это уж точно. Ты поднял на меня руку, и это дает мне определенное право защищать себя и своих жильцов. Ну-ка открывай чемодан, говорю тебе! — Голос управляющего повысился почти до крика. Джин Мур посмотрел поверх Джексона сквозь открытую дверь в коридор, где уже начали собираться люди. Он почти физически чувствовал атмосферу враждебности, которая сгущалась вокруг него. Мур глубоко вздохнул.

— Извините меня, — сказал он, тщательно подбирая слова и довольно громко, чтобы слышали все в коридоре. — Я прошу извинения, мистер Джексон, а сейчас позвольте мне пройти.

Джексон оглянулся в поисках поддержки у своих жильцов и прочитал в их взглядах молчаливое требование не уступать.

Он расправил плечи и прорычал:

— Сейчас же открой свой проклятый чемодан, а то я его сам выпотрошу!

Джин Мур вздохнул.

— Я извинился перед вами, — сказал он покорно. — Мне надо идти, Джексон, и если вы будете стоять поперек дороги, я буду вынужден вас отодвинуть. — Он сделал последнюю попытку к примирению. — Я не хочу ссориться ни с вами, ни с кем другим. Я просто пойду.

Однако слишком сильным было у Чарли Джексона желание покрасоваться перед зрителями. Он подошел к Джину Муру и ткнул его пальцем в грудь. Коварный прием: подобный удар очень болезненный, и Джексон добился своего, увидев, как Мур скривился от боли. Управляющий отвел руку и изо всей силы толкнул негра в грудь.

Но Джексон только хотел толкнуть — рука его встретила пустоту. Последнее, что мог потом вспомнить Джексон, были слова, сказанные почти шепотом: «Гад, сам напросился». Он услыхал эти слова, и в голове у него промелькнуло, что не стоило связываться с этим ниггером. В следующее мгновение страшный удар ботинком сломал ему ногу в колене, а второй удар раздробил ступню. Как в замедленной съемке голова Джексона дернулась назад, и он почувствовал острую боль в глазах. Последним проблеском сознания он понял, что его ударили сбоку по шее чем-то твердым, ибо он потерял сознание еще до того, как упал навзничь.

Джин Мур посмотрел на скрюченное тело и покачал головой. Выругавшись, он поднял чемодан и прошел мимо напуганных людей, прижавшихся к стене. Но не успел он сделать и двух шагов по лестнице, как его настиг неистовый женский крик, и Джин Мур понял, что попал в беду. Он бегом спустился по лестнице, проскочил вестибюль и бросился к своей машине, которая стояла около противоположного тротуара. В доме начали открываться окна, и тот же самый женский визг вырвался на улицу. Мур молил бога, чтоб вблизи не оказалось полицейской патрульной машины — ведь ему нужно было всего несколько секунд, чтоб убраться отсюда. Этот безумный белый! Какого дьявола ему было нужно? Джин Мур не хотел его бить, меньше всего на свете стремился он привлечь к себе внимание, и вот — на тебе. Он чуть не попал под колеса какого-то автомобиля, увернулся в последнее мгновение — и наконец оказался около своей машины. Бросив чемодан на заднее сиденье, рывком открыл переднюю дверцу и сел за руль. Быстрым и точным движением включил мотор. Оглянулся назад, увидел машину, но решил, что успеет проскочить впереди нее, и рывком выехал на середину улицы мимо людей, которые выбегали из дома и показывали на него пальцами. И вот уже путь перед ним свободен. Он нажал на газ, машина набрала скорость, и тут же сзади него замигал красный сигнальный свет. «Вот дьявол… Но между нами машина», — подумал Мур, узнав полицейский патруль. Он проскочил улицей, нажал одновременно на тормоз и на газ, срезал угол, сразу набирая скорость. Только б не попасться на глаза полисменам в той проклятой патрульной машине! И тут он понял, что беды не миновать, ибо полицейский патруль тоже повернул за угол, явно преследуя его.

Единственная надежда теперь на уличное движение: надо лавировать, прячась от преследователей за другими машинами. Мур знал, что если он доберется до негритянского квартала, то достаточно ему заскочить в первый же бар и крикнуть, что у него на хвосте полиция, как сразу же он окажется в безопасности. Но сначала надо преодолеть этот отрезок пути, а это вряд ли удастся, ибо с первого взгляда Мур узнал в полицейской машине одну из последних моделей с форсированным двигателем, которая может развивать девяносто миль в час через четырнадцать секунд после старта.

Но движения на улице не было. Мур выжал акселератор до отказа и помчался к мосту, надеясь за мостом влиться в поток машин. Он был уже около самого моста, когда услышал глухой треск заднего стекла, потом — переднего стекла справа от него и свист пули. Раздались еще выстрелы. Наконец передние колеса машины уже въехали на мост, и тут его будто что-то толкнуло в плечо, но он был уже на мосту, однако и полиция сзади не отставала, и в тот самый момент, когда он почувствовал острую боль в плече, лопнула левая задняя шина. Мура передернуло от боли в плече, и машину крутануло. Теряя координацию, он резко нажал на тормоз, и это была последняя ошибка, которую он допустил, прежде чем потерял сознание. Машину резко занесло вправо, и она на полной скорости прорвала металлическую ограду моста, словно бумажную ленту. Мур почувствовал, что летит в воздухе, а горизонт наклоняется и как-то странно поворачивается перед ним. Машина полетела с двенадцатиметровой высоты на бетонную облицовку откоса. От удара бензобак сплющило. Скрежет металла по бетону, сноп искр — и горючее взорвалось, подняв столб огня высотой в сотню футов. Машина все еще летела кувырком вниз, охваченная ярким оранжевым пламенем, разваливаясь на части и разбрасывая вокруг себя детали. Она скользнула по бетонной стене вниз, туда, где тонкой струйкой вытекала вода из водоотводной трубы, и тут вновь послышался приглушенный взрыв горючего, и огонь запылал еще ярче. Полисмены наблюдали аварию с моста, а водители повысовывались из своих автомашин и таращили глаза, показывая руками вниз. Но вдруг охваченный пламенем автомобиль снова взорвался невероятно мощным взрывом, от которого остатки машины полетели во все стороны, словно осколки бомбы. Одним из таких обломков снесло голову водителю, который наблюдал за событиями из своей машины. Полисмен, которого обдало слепящим жаром и прижало взрывной волной к бетонному парапету моста, потом вспоминал, как у него в тот момент блеснула мысль, что никогда ни одна машина так не взрывается, следовательно, в ней, наверное, что-то было, ибо иначе чего бы тому черномазому так безумно убегать от них невесть куда…

5

Боб Винсент тихо выругался. Нет ничего приятного в том, что до сих пор болит нога, которую давно ампутировали. Это случилось в те времена, когда он, молодой и энергичный агент ФБР, принимал участие в окружении банды, которая захватила банк, убив троих полицейских. Их группа загнала гангстеров в западню. Винсент вскочил в помещение, заполненное слезоточивым газом. Но один из бандитов оказался не ослепленным. Он лежал на полу с автоматом и дал очередь почти в упор. Винсенту повезло. Пули попали не в живот, куда метил бандит, а прошили левую ногу. Врачи даже не пытались спасти ее.

Начальство высказало ему свое глубокое сочувствие, и все решили, что карьера Боба Винсента на этом закончилась. Однако он, стискивая зубы и превозмогая боль, прошел все испытания и, к удивлению медиков, не утратил решимости остаться в ФБР. Винсент поехал в Вашингтон, где после трех дней нетерпеливого ожидания его принял сам шеф ФБР. Он выслушал Винсента, не произнеся ни слова, и предоставил ему шанс. Когда же Винсент справился со всеми тестами, включая полосу препятствий и вольную борьбу, причем получил высшие оценки, главный шеф приказал восстановить его на службе.

Четырнадцать лет без ноги, думал он, и до сих пор я чувствую боль там, где ничего нет. Боб Винсент рассеянно потирал себе колено и ниже, где начинался пластиковый протез. Мало кто знал, что он без ноги. Боб посмотрел на своего помощника. Лью Керби был похож на ходячий обрубок бревна: короткий и плотный, он благодаря широкой груди и могучим плечам казался ниже своих пяти футов восьми дюймов. С первого взгляда никто не угадал бы, что этот человек — работник ФБР, к тому же исключительно одаренный. Лью в свое время был чемпионом среди студентов по боксу и борьбе в тяжелом весе. Кроме огромной физической силы, он был наделен острым умом. Лью изучал организованный преступный мир, как другие изучают экономику или электронику. К тому же он обладал редкостным даром перевоплощения и мог легко входить в роль того, кто скрывался на противоположной, теневой стороне закона. Из отдельных фрагментарных сведений и фактов он умел вполне точно воссоздать полную картину. Боб Винсент считал, что в работе, которая ждет их, Лью будет полезным, как никто другой.

С первых лет службы Боб готовил себя к ответственной работе и теперь в качестве помощника директора Федерального бюро расследований руководил отделением в Сент-Луисе, штат Миссури. Большинство руководящих работников ФБР редко покидали свои кабинеты. Их деятельность была похожа на работу капитана большого корабля. Он управляет судном и командой, не входя в детали. К нему от каждого отделения тянутся нити информации, контроля и руководства. И хотя он время от времени осуществляет инспекторские проверки, даже иногда заглядывает в трюм, — все ж таки ведет он корабль, находясь на капитанском мостике, а не в машинном отделении или на корме.

Подобным было и положение Винсента как помощника директора ФБР. Ему подчинялась маленькая армия проницательных и высококвалифицированных агентов и специальных помощников. Они выполняли всю работу под его присмотром и руководством, а когда возникала необходимость принять какое-то ответственное решение, это делал он, Боб Винсент.

Впервые за десять лет с того времени, как он занял этот пост, ему пришлось вопреки собственному желанию отказаться от установившегося порядка. Он до сих пор не мог прийти в себя от полученного приказа. Не предложение или там рекомендация, а твердый приказ, даже не подслащенный официальной вежливостью. Сам директор приказал ему оставить кабинет и принять непосредственное участие в расследовании. Винсенту сообщили, что дело это находится под контролем Белого дома и лично президента.

На первый взгляд Боб Винсент производил впечатление человека невозмутимого. Сдержанный, опытный, исключительно разумный, он редко вспыхивал. В свои сорок семь лет, защищенный стеной уверенности в себе, он не чувствовал надобности в словах ни для того, чтоб убедить кого-то в своих способностях, ни для самоутверждения. Особенно тогда, когда сталкивался с людьми своего ранга.

Для стюардессы, которая проходила мимо их кресел во время полета, Роберт Винсент был человеком, чей род занятий очень трудно угадать. Стюардессы часто играют между собой в эту игру и набили на ней руку, но Винсент одинаково мог быть страховым агентом, и служащим банка, и юристом. Он был пригоден для любой известной девушкам профессии. Мужчина немного выше шести футов, весом примерно 176 фунтов, безукоризненно одетый, с платочком в нагрудном кармане. Когда-то темно-каштановые, а теперь почти седые волосы зачесаны назад. Темно-карие, почти черные глаза хорошо выделяются на довольно приятном удлиненном лице. По мысли стюардессы, Боб Винсент мог бы также служить моделью для рекламы разных товаров. Во всяком случае, подумала девушка, переходя к другим креслам, он и его спутник не причиняли ей забот как пассажиры. Один спал, а второй, немного старше, с самого начала рейса глубоко о чем-то задумался.

Так оно и было, ибо Винсент мысленно возвратился на несколько часов назад, когда его вызывал Вашингтон, — звонил Дик Морроу, — чтоб швырнуть ему в руки эту раскаленную головешку.

— Ты уже ознакомился с докладной?

— Да, — ответил Винсент, — я ее просмотрел.

— И что ты думаешь об этом, Боб?

— Интересно.

— И все?

— Очень интересно. Ты удовлетворен?

Морроу хмыкнул.

— Забирай ее. Приказано сверху. Тебе поручено это дело. И ты должен заняться им лично, — добавил он.

Винсент помолчал минуту, потом спросил:

— В самом деле? Это тоже сверху?

— Да, конечно. Шеф сейчас в Белом доме. Он позвонит тебе, как только возвратится. — Морроу замолчал, словно колебался, какими конкретно словами передать собеседнику приказ. — Слушай, Боб, может, ты не совсем точно понял меня? Ты должен работать на месте событий. Лично все делать, лично докладывать сюда и так далее.

— Дик, если я не ошибся…

— Нет, не ошибся, — засмеялся Морроу. — Укладывай чемодан, старина.

Винсент нахмурился.

— Я должен знать значительно больше, если от меня требуют работы. Я…

— Ты получил сообщение из Канзас-Сити? — переспросил его Морроу.

— Нет. Ничего оттуда на столе у меня не было. Во всяком случае, сегодня, — ответил Винсент.

— Вот-вот получишь. Пока что расскажу тебе в двух словах. У нас появился первый проблеск в этом деле с исчезнувшим самолетом.

Винсент захотел узнать подробности.

— Ты имеешь в виду «локхид»? С бомбами?

— Именно.

— Куда же его?..

— Собственно, о самолете до сих пор — ничего, — ответил Морроу, который предвидел такой вопрос, — но тут клеится дело в Канзас-Сити.

Винсент молчал, ожидая дальнейших уточнений.

— Сообщение, повторяю, ты вот-вот получишь, — продолжал Морроу. — Скажу тебе главное. Власти Канзас-Сити расследуют происшествие, которое началось с того, что один негр сделал попытку нанять квартиру в центре города. Тот негр и управляющий домом сцепились в драке, и негр вынужден был удирать на своей машине. За ним погналась патрульная. Они сделали несколько выстрелов. Машина с негром перевернулась с моста на бетон, взорвалась и загорелась. Через несколько секунд — у нас пока нет точных данных — произошел второй взрыв. Что-то в машине сдетонировало. Причем этот взрыв был на несколько порядков мощнее, чем если бы взорвался какой угодно бензин.

Винсент ждал. Морроу явно сказал еще не все.

— Один парень из местной полиции придирчиво исследовал обломки. Ему показалось подозрительной огромная сила взрыва. И в конце концов он кое-что нашел. Сразу же позвонил в местное отделение ФБР. К тому времени они уже получили сообщение о самолете ВВС, а поскольку тут возможна связь…

Черт бы его побрал, этого Морроу с его паузами! Но Боб Винсент терпеливо ждал продолжения.

— Ты слушаешь? — Морроу не мог не сделать ударение на этом моменте.

— Валяй дальше, старина, — спокойно сказал Винсент.

Слышно было, как Морроу вздохнул, не уловив в голосе Винсента взволнованных ноток.

— Машину разнесло вдребезги, — продолжал он, — но когда обломки сложили, были обнаружены какие-то странные детали. — Снова пауза, и наконец кульминационный момент. — На одном из обломков металла стоял серийный номер ВВС. Паспортный номер.

— Когда это случилось? — спросил Винсент.

— Сегодня утром. Из Канзас-Сити сообщили нам, а мы дальше.

— Номер сходится?

— Сходится, — подтвердил Морроу. — Это номер одной из исчезнувших атомных бомб.

Прежде всего Винсент подумал о том, что слишком большая дистанция от исчезновения самолета до негра, который пытался найти квартиру в Канзас-Сити. Связь между этими двумя событиями, безусловно, существует, и, выяснив ее, можно будет найти ответы на многие другие вопросы. Инстинктивно Винсент почувствовал, что именно тут им придется преодолевать тяжелейший барьер. Отделение в Канзас-Сити представило уж слишком исчерпывающий отчет. Читая его впервые, Винсент мысленно чертыхался и проклинал свидетелей с их «наблюдательностью». Описание внешности негра представили со слов шестерых очевидцев, которые присутствовали при стычке в доме. Пятеро сходились на том, что негр был молодой, но шестой упорно давал ему лет на десять-пятнадцать больше, чем другие. Рост погибшего, по свидетельству очевидцев, колебался в пределах пяти дюймов, а вес — шестидесяти фунтов. Казалось бы, показания управляющего Чарли Джексона могли быть самыми надежными, поскольку он видел негра ближе и дольше, чем другие. Однако у Винсента блеснула мысль, которую подтвердила приписка, сделанная агентом, проводившим допрос, а именно: Джексон вероятней всего преувеличил физические данные своего противника. Это легко объяснялось с точки зрения психологии. На глазах у своих жильцов управляющий Джексон начал ссору с негром. Потом началась драка, в которой негр искусно и быстро одолел его. Дабы спасти свой престиж перед жильцами дома после того, как его, мягко говоря, отлупили, Джексон вынужден был изобразить негра настоящим великаном. Винсент еще раз перечитал показания и составил для себя, по крайней мере на первое время, представление о негре как о человеке среднего роста, лет двадцати восьми — тридцати трех. Конечно, он понимал, что под такое описание подпадет по меньшей мере три-четыре миллиона негров в стране. Это не давало ему никакого ключа к загадке.

А впрочем, не стоит торопиться с выводами, возразил себе Винсент, еще раз мысленно перевернув страницы отчета. Показания одной женщины можно использовать. Он удивился, почему отбросил их с самого начала. Женщина утверждала, будто видела этого человека по телевизору в хронике о негритянских волнениях в Гарлеме. Некоторые кадры показывали крупным планом, и она настаивала, что точно видела это лицо на протяжении нескольких секунд. Хотя Винсент имел серьезные сомнения относительно вероятности такого опознания, у него не было иного выхода, кроме как проверить этот путь. Но подобная проверка являлась невероятно трудоемкой операцией. Да и, даже в лучшем случае, все равно останется сомнение; в самом деле негр с атомной бомбой в машине и негр на телеэкране — одно и то же лицо? Следовательно, надежд на успех мало. Однако остается хоть и незначительный, но все-таки шанс. К тому же, угрюмо размышлял Винсент, у них пока что нет ничего другого.

Машину ФБР запустили в действие. Фотографии всех известных лидеров и активистов разных негритянских боевых групп, а также участников борьбы за гражданские права передавали по закрытому телевизионному каналу из Нью-Йорка и на специальном экране показывали женщине из Канзас-Сити. Когда исчерпаются нью-йоркские досье, они пустят в ход фотографии негров, похожих по описанию, из других больших городов. Никто не надеялся на точное опознание, но и чистую случайность нельзя было сбрасывать со счета. Слишком много поставлено на карту, угроза вполне реальная, необходимость распутать дело слишком остра и неотложна.

Ведь в стране где-то находятся еще четыре ненайденные атомные бомбы.

Винсент был уверен, что такая необычная попытка снять квартиру в доме, где никогда не разрешалось поселяться чернокожим, может свидетельствовать только о большой торопливости. Отсюда вывод, что бомба была доставлена в город перед самым появлением негра в доме. Дает ли это основание отбросить причастность к делу одной из негритянских боевых организаций, которые действуют теперь во всех больших городах? Вряд ли. Ведь если женщина не ошиблась, то так или иначе тут замешаны негритянские группы. Но и в этом направлении открывается слишком широкий простор для разных предположений.

К сожалению, все эти предположения ничем не подтверждены. Так же, как и другие. Например, то, что негр мог быть членом террористической группы, куда входят и белые и черные. А правда ли то, что он был американский негр, а не, скажем, пуэрториканец. Или даже китаец из северных районов той страны, где у многих кожа почти совсем черная.

Но кое-что уже можно принять как доказанный факт. Нападение на С-130 было осуществлено и согласовано во времени с наземными акциями, так что не остается никакого сомнения: тут действовала хорошо организованная группа.

Нет сомнения и в том, что в автомобиле, который взорвался и сгорел, была атомная бомба. Винсента пронзила дрожь, когда он подумал, что в результате удара и взрыва машины могла начаться цепная реакция. Триста тысяч тонн мощной взрывчатки! Полгорода разнесло бы мгновенно!..

Когда Винсент впервые услышал о том, как сгорела машина с бомбой, он подумал, что только благодаря исключительному везению бомба не взорвалась. А впрочем, он чувствовал себя в технике полным профаном. Устройство атомной бомбы было для него темным делом, и он обратился за объяснением к Лью Керби, приобщая, таким образом, к делу и его. Строгая секретность отступила перед острой необходимостью.

— Эти бомбы так сконструированы, — объяснил Керби Винсенту, — что взорваться случайно они не могут. Я имею в виду цепную реакцию. Чтоб подготовить бомбу к взрыву, надо снять несколько предохранителей. Причем в строго установленной последовательности. Нельзя пропустить ни одной из шести операций, которые должны быть выполнены для запуска механизма. Итак, пока не проведены одна за другой все эти операции, бомба безопасна. Без этого не может произойти внутренний взрыв и…

— Внутренний взрыв?

— Да, внутренний взрыв. Плутоний находится в бомбе в разделенном состоянии. В бомбу также заложены золотые стержни и бериллий…

— Подожди, подожди, не так быстро, — замахал руками Винсент. — Мне не нужны уроки по изготовлению самодельной атомной бомбы. Я так понимаю, что золотые стержни и этот, как его…

— Бериллий.

— …и бериллий принимает какое-то участие в конечном процессе перед возникновением цепной реакции. Ты мне лучше растолкуй, что это за внутренний взрыв и для чего он?

— Я уже сказал, что плутоний заложен в атомную бомбу в разделенном состоянии. Насколько мне известно, назначение золотых стержней — сдерживать реакцию, предупредить ее случайное возникновение. Во всяком случае, пуск цепной реакции осуществляется направленным взрывом. То есть взрыв обычной взрывчатки направляется в середину бомбы, а не вовне. Это и есть внутренний взрыв. Под его воздействием плутоний уплотняется, и начинается цепная реакция.

— А что за взрыв был в автомобиле?

— Здесь работало еще одно предохранительное устройство. Иногда случается, что пусковой механизм со всеми его шестью операциями не срабатывает. Тогда бомба падает на землю, не взорвавшись. Следовательно, надо позаботиться, чтоб она не попала в руки тех, на кого упала, — а то они могут выяснить, как эта штука сделана. Да и плутоний не должен попасть в руки врага. Поэтому если пусковой механизм не срабатывает, а бомба падает на землю, взрывается иной заряд. Это и случилось в Канзас-Сити.

Винсент какое-то время переваривал только что услышанное.

По крайней мере, размышлял он, можно не волноваться, что взрыв произойдет случайно.

Надеюсь, добавил он про себя.

6

Лью Керби снял с живота предохранительный ремень и потянулся. Боб Винсент с удовлетворением наблюдал, как тот начал один за другим вытягивать пальцы на руках, хрустя суставами. Керби снял ботинки, облегченно закряхтел. С видимым удовольствием пошевелил пальцами на ногах. Винсент подмигнул ему и сказал, усмехнувшись:

— Вижу хорошие признаки. В твоей черепной коробке что-то созрело.

— Да, конечно.

— Только «да, конечно» — и все?

Керби хмыкнул.

— У нас, неандертальцев, свои привычки. К тому же я еще не проснулся. — Он потянулся к кнопке вызова стюардессы, глядя на Винсента. — Кофе?

— Дельная мысль, — кивнул Винсент.

— Конечно, — молвил Керби. — Кофе помогает, когда распутываешь узелки.

Он уже хотел было что-то сказать, поколебался и прикусил язык. Потом все-таки повернулся к Винсенту и процедил, нехотя, словно сомневаясь в своих словах:

— Мне кажется, — и он глубоко вздохнул, — я знаю, кто эти ребята.

— Неужели? — с иронией откликнулся Винсент. — Твое исчерпывающее заявление просто-таки ошеломило меня.

Керби в последний раз затянулся сигаретой и загасил ее в пустой чашке.

— Знаю. — Он говорил внешне спокойно, но Винсент заметил, что внутренне он весь напрягся. — Я не шучу, Боб. Просто хочу еще раз убедиться, что все сходится.

— Боишься самому себе поверить?

— Возможно… Помните тот банк в Джорджии?

— В Бэннинге?

— Точно.

— Помню, — подтвердил Винсент. Он был разочарован и не скрывал этого. — Ты думаешь, что та же банда? Что ж, возможно. Можешь не продолжать, Лью, — сказал он. Винсент не терпел пустых разговоров.

— Возможно, в этом куда больше смысла, чем кажется на первый взгляд.

Винсент промолчал. Керби подождал и, когда тот кивнул, продолжил:

— Давайте рассмотрим ход событий шаг за шагом. Следите внимательно за развитием моих соображений и проверяйте.

Он посмотрел на Винсента, который наклонил голову в знак согласия.

— Во-первых, — продолжал Керби, — всякая организованная банда оставляет свой «почерк». То, что они делали, и даже то, чего они не делали, так или иначе дает нам какую-то нить. Эта компания оставила свои фирменные знаки где только можно… Они…

— Ты имеешь в виду Джорджию или…

— И то, и то, — быстро ответил Керби. — Подумайте, ведь в деле с банком всю операцию осуществили с воздуха. От начала и до конца, разве не так? Они могли несколькими способами попасть в банк, минуя сигнализацию, — продолжал Керби почти скороговоркой. — Как мы выяснили, накануне налета они поработали с дверью, которая выходит на крышу, великолепно справились с механической и электронной системами охраны. Они хорошо знакомы с взрывчатыми и химическими веществами, но самое главное — они каким-то образом достали все необходимые им сведения. Это явно свидетельствует об участии в том ограблении тщательно организованной банды.

— Как они проникли в банк? — Винсент решил, что пора наконец вмешаться в этот монолог.

Керби удивленно посмотрел на него.

— Я уже сказал. Через дверь, которая выходит на крышу.

— Ты этого не знаешь, — вздохнул Винсент. — Контрольная панель показывала, по крайней мере на индикаторах, что все двери заперты. Но этого не достаточно, чтоб утверждать, будто они зашли через крышу.

— А каким еще образом они могли проникнуть в дом?

— А про пол ты забыл? — язвительно бросил Винсент. — И нельзя сбрасывать со счета, по крайней мере как вероятность, что они спрятались внутри банка.

— Конечно, могло быть и так, — пренебрежительно фыркнул Керби, — но они этого не сделали. Та дверь была так подправлена, что открывать ее можно было только извне. И проводку подключили таким образом, чтоб индикаторы внизу показывали, будто дверь закрыта. Если бы они открыли дверь изнутри, то замкнули бы сигнализацию. Кстати, — Керби выложил свой главный козырь, — так и случилось, когда тот, кто был в банке, выбирался назад на крышу.

Винсент подумал немного и спросил:

— Подтверждено?

— Да. Это из тех фактов, которые я проверял лично. Я должен был убедиться, поскольку это означало, что начинали они с крыши, а не изнутри.

— Хорошо, — согласился Винсент. — А сейчас объясни мне, пожалуйста, каким образом они попали на крышу.

Керби помрачнел.

— Одним из доброй дюжины, — ответил он. — Могли спрятаться на крыше. Самый простой, но совсем не безопасный. Никогда нельзя быть уверенным, что крышу не проверяют. — Он откинулся в кресле и закурил еще одну сигарету. — Можно взобраться ночью на крышу по веревочной лестнице. Можно спуститься с вертолета и…

— Ты сам в это не веришь, правда? — насмешливо спросил Винсент.

— Нет, но вы же спросили, каким способом они могли оказаться на крыше.

— А твое личное предположение?

— Не вертолет, это точно. Слишком много шума. Да и не так уж там темно, чтоб такая шумливая птица могла незаметно пролететь. — Керби заговорил уверенней. — Веревочная лестница вероятней, но мне этот способ не нравится. Полисмены патрулируют улицу не по расписанию. Надо слишком много всего тащить с собой, забрасывать крюк, карабкаться. Кроме того, — закончил Керби уверенно, — взобраться-то можно, а вот выбраться назад — нет. Человек, которого мы ищем, никак не мог спуститься с крыши по веревочной лестнице и убежать. Дом был окружен почти немедленно после сигнала тревоги.

Винсент хотел было что-то сказать, но раздумал. Керби это заметил. Следовательно, у шефа возникли определенные сомнения, которые он придерживает до более подходящего момента.

— Много существует способов попасть на крышу банка, — неторопливо проговорил Керби, — но при детальном анализе все их один за другим приходится отбросить. Во-первых, они не могли скрываться на крыше целые сутки. Во-вторых, канат или веревочная лестница отпадают, поскольку не дают возможности убраться прочь. В-третьих, вертолет не подходит: слишком много грохота и возни. Да и не было его там, чтоб забрать грабителя. В-четвертых, его мог сбросить самолет, который летел так медленно, что…

— Ты говоришь о грабителе в единственном числе, — заметил Винсент. — Почему ты так уверен, что он был один?

— Потому что ему надо было еще выбраться, причем с деньгами, — парировал Керби. — Все упирается в то, как именно ему удалось смыться. Большее количество участников помешало бы делу. Бегство стало бы таким сложным, что операция потеряла бы смысл. Нет, тот, кто отмочил такую штуку, мог сыграть всю партию соло. К тому же я еще не закончил, — усмехнулся он, и Винсент сделал ему знак говорить дальше. — Так вот, остается еще один способ…

Винсент едва сдерживал улыбку: Керби напоминал кота, который готовится к прыжку.

— Все упирается, я повторяю это вновь, в то, как выбраться из банка. Какая польза от тех ста тысяч, если не можешь с ними убежать? Он вышел оттуда так же, как и зашел. Сверху и вверх…

— Остается только два варианта, — сказал Винсент. — Ракетный пояс или парашют.

Керби кивнул.

— Пью за ваше здоровье, шеф, вы очень догадливы. Ракетный пояс отпадает. Где его достанешь, да и грохот от него не меньший, чем от реактивного самолета на взлете. Кроме того, слишком ограниченный радиус. Короче говоря, — он нетерпеливо рубанул рукой воздух, — ракетный пояс отпадает.

— Остается парашют.

— Точно. Это единственно возможный способ. И не такой уж и сложный. Тем более для опытного парашютиста.

Винсенту необходимо было какое-то время, чтоб все это переварить.

— Я не знаю, какова площадь той крыши.

— Я знаю, — сказал Керби. — Несколько тренировок, и я сам мог бы на нее прыгнуть, — добавил он со спокойной уверенностью.

— Возможно, — согласился Винсент. — Я и забыл, что ты бывший десантник.

— И прыгал затяжными, — добавил Керби, — просто так, для развлечения. Правда, это было давно. Но у меня друзья — большие мастера этого дела. Я дал им размеры банка, направление ветра и т. п. и спросил, смогли бы они попасть на это место. Ночью. Они сказали, что при хорошей видимости попали бы в цель двадцать раз из двадцати попыток.

— Ты дал этому движение?

— Разумеется. Любой успех в этом расследовании может помочь и нам.

Винсент согласился. Но оставалась еще одна загадка, и он поставил ее перед Керби.

— Хорошо. Покупаю твою идею с потрохами. Но как все-таки твой приятель выбрался оттуда?

— На воздушном шаре.

— Как, как?

— Именно так, на воздушном шаре, — повторил Керби. — Черт побери, ведь это же единственный выход.

— Слушайте, мистер Керби, не превращайте умозаключения в вещественные доказательства.

Керби захохотал.

— Успокойтесь, над этим я тоже поработал. Я подсчитал величину подъемной силы гелия и водорода. Уясним вот что: если наш общий знакомый спускался на специальном парашюте, которым пользуются в соревнованиях на точность приземления, то между куполом и стропами можно надуть воздушный шар. Как раз такой, что при бегстве поднимет его самого и все прихваченное.

— А потом что?

Керби задвигался в кресле. Он заметил, что зажглась надпись «Пристегнуть ремни». Тут же из репродукторов прозвучал голос стюардессы, которая объявила посадку. Керби не ответил на вопрос, пока не пристегнул ремень.

— Мы только успели проверить, — сказал он после паузы, — всевозможные способы, какими они — грабитель и его помощники — могли осуществить такой полет. Просмотрели метеосводки в ночь ограбления. Был устойчивый ветер. Насколько помню, около четырнадцати миль в час. Направление ветра — от фасада в сторону банковского двора. Дальше там какие-то озера, несколько холмов, затем открытые поля.

— Следовательно, ты утверждаешь, — старательно подбирая слова, начал подытоживать Винсент, — что человек, который ограбил банк, спустился ночью на крышу с парашютом, взял деньги, снова возвратился на крышу, где его ждал надутый воздушный шар, а потом поднялся в небо?

— Да, именно это я утверждаю, — и Керби скрестил руки на груди.

— Договаривай уж до конца, — попросил Винсент. — По крайней мере может выйти интересный сценарий.

Керби надул губы.

— Что касается сценария — не знаю. — В его голосе прозвучала обида. — Но именно к такому выводу я и пришел. Ветер был достаточно сильный, чтоб еще до утра отнести его на открытое место. Там он мог опуститься на другом парашюте, выпустив из надутого шара газ. Потом его могла где угодно подобрать какая-то машина. Если хотите, даже самолет. Да это уже, к дьяволу, не так и важно.

— Кто-нибудь заметил какой-нибудь парашют в ту ночь? — Голос Винсента был обманчиво спокоен.

— Нет, — признался Керби. — Но это еще ничего не значит. Его могли и не увидеть во время спуска.

Они помолчали. Хорошо все-таки, что Керби будет помогать ему, подумал Винсент. Не исключено, что он нрав. Ведь он в самом деле собрал довольно-таки весомые доказательства в подтверждение своих выводов. Даже если они умозрительны, не подтверждены показаниями очевидцев, нельзя сбрасывать их со счетов. Если все…

Винсент продолжил свою мысль вслух:

— Если все твои не подтвержденные ни одним фактом выводы окажутся состоятельными, то какая-то связь существует между ограблением банка и исчезновением самолета.

— Связь? Боже мой, Боб, она же белыми нитками шита!

— А не слишком ли ты торопишься с…

— Где там слишком! Два преступления, осуществленные одними и теми же методами, одинаковым почерком, за короткий промежуток времени… Да они просто не могут быть не связаны между собой!

— Если этот твой воображаемый воздушный шар вдруг лопнет, тебе придется долго падать, — предостерег его Винсент.

— У вас есть гипотезы получше? — отпарировал Керби.

— Слабый аргумент, — заметил Винсент, усмехаясь. — Ты огрызаешься, а не отвечаешь. У тебя все?

— Нет, не все, — с деланной обидой проворчал Керби.

— Ну давай, — засмеялся Винсент. — Можешь считать, что я долго тебя уговаривал.

— Кажется, у нас несколько больше времени, чем мы считаем.

— Ты меня подбодрил, — с улыбкой сказал Винсент. — Послушаем, что дальше.

Керби перешел на серьезный тон.

— Я с начала и до конца внимательно перечитал отчет из Канзас-Сити, — сказал он. — В нем много странного.

Винсент нетерпеливо потребовал разъяснений. Керби посмотрел в иллюминатор и снова повернулся к Винсенту.

— Есть человек, — сказал Керби, — молодой негр с атомной бомбой в чемодане, который пытался снять квартиру в самом центре Канзас-Сити. В чем-то этот человек или его банда жестоко просчитались. Они захотели снять квартиру в доме, где чрезвычайно враждебно относились к неграм. Это была их первая ошибка. Состояла она в том, что они не подыскали себе такого места, где не привлекали бы внимания. Но почему они избрали именно этот дом? Очень просто, — ответил Керби на собственный вопрос, — дом расположен вблизи центра города. Вы еще не потеряли нити?

Винсент покачал головой.

— Тогда слушайте дальше. Я пытаюсь сейчас проследить за ходом их рассуждений. Почему бы им не снять квартиру в районе, где проживают цветные и где никто не поднял бы шума? Дело в том, что они стали жертвой своих ошибочных представлений, — подчеркнул Керби с неожиданной силой. — Они не подумали, что взрыв атомной бомбы в любом районе города одинаково вызвал бы страшнейшие разрушения. Они почему-то решили, что их замысел выиграет, если бомба взорвется в центре города. Такой вывод привел их к первой ошибке, которая и дала нам первую зацепку. Управляющий домом оказался ярым расистом. Именно это сыграло нам на руку и нарушило планы банды. — Керби сиял от самодовольства. — Кроме всего прочего, это событие показало нам, что они старательно готовятся к какой-то акции и не очень торопятся, следовательно…

— Я теряю нить, — предупредил Винсент.

— Напрягите свое внимание, шеф, — бросил Керби. — Во-первых, зачем понадобилась им квартира?

— По-моему, это ясно.

— Вы ошибаетесь так же, как ошибался я! — весело воскликнул Керби. — В этой квартире ключ ко всему их поведению.

— Так-так. Кажется, я начинаю понимать.

— Ну так зачем понадобилась им квартира?

— Конечно, — не совсем уверенно начал Винсент, — они могли бы взорвать бомбу где угодно. В машине, в автоприцепе, в мотеле…

— Где угодно, — подтвердил Керби. — Но вы снимаете квартиру, когда вам нужно время. Следовательно, наши приятели, наверное, не имеют намерения взрывать бомбы немедленно. Они заняты подготовкой какого-то большого плана, и для этого им нужно время. Поэтому, возможно, — Керби пожал плечами, чувствуя, насколько шаток этот карточный домик, сооруженный на его рассуждениях, — у нас есть немного больше времени, чем мы предполагали.

— Хочу верить, что ты прав, — сказал Винсент.

Угрюмый тон его голоса говорил сам за себя. В руках у противников атомные бомбы, и они хотят их использовать для осуществления каких-то своих планов. Еще четыре бомбы. Эти бомбы почти наверняка застрянут в сердцах четырех американских городов.

А они сейчас с теми сведениями, которыми располагают, могут действовать только вслепую, на ощупь.

В каких городах окажутся бомбы?

И если их невидимому противнику нужно было время, то сколько еще времени ему необходимо?

Винсент уж слишком хорошо чувствовал, что их ответ может вспыхнуть ослепительным атомным взрывом в любой точке Америки.

7

Летчику в этой комнате, наверное, станет не по себе. Да и пассажиру тоже. Так рассуждал Винсент, разглядывая комнату для совещания генерала Шеридана на Нортонской базе ВВС. Две длинные и высокие стены пестрели ужасными фотографиями разбитых и изуродованных самолетов. На третьей стене висели специально подготовленные к совещанию фотографии С-130, членов его экипажа, чертежи атомных бомб и летные карты с трассой исчезнувшего самолета. Четвертую стену занимали экран проектора и школьная доска. Генерал Шеридан хорошо подготовился к совещанию, и Винсент был ему благодарен. Еще больше утешало его то, как спокойно воспринял Шеридан распоряжение Белого дома, который возложил общее руководство в этом расследовании на ФБР.

— Генерал, — сказал Винсент Шеридану, — никто не знает тонкостей этого дела лучше вас и ваших людей. Белый дом поручил общее руководство ФБР. Я не уверен, что это наилучший вариант…

Шеридан внимательно посмотрел на Винсента.

— То есть? — осторожно спросил он.

— Я не хотел бы вмешиваться в вашу работу, — спокойно ответил Винсент. Он почувствовал, что взял правильный тон. — Будет лучше, если вы и ваши люди будете работать, как считаете нужным. Я не буду садиться вам на голову. Я буду стараться помогать вам и того же буду ждать от вас.

Шеридан ответил так же искренне:

— Ну что ж, договорились. Мы уже и так по самые уши увязли в ссорах с этой шайкой из Вашингтона. Откровенно говоря, мистер Винсент, я очень рад слышать от вас такие слова.

Винсент кивнул головой:

— Согласен. Но пусть этот разговор останется между нами, хорошо?

— Можете на меня рассчитывать, — засмеялся Шеридан.

Как понял Винсент, особых разногласий с ВВС не будет. Он уже решил предоставить Шеридану и Бейерсдорфу полную свободу самим вести поиски, тогда как он, Винсент, будет их равноправным партнером. Шеридан знал о его полномочиях, и Винсент не видел надобности злоупотреблять властью, которой наделил его Белый дом.

Зато вряд ли он будет иметь большое удовлетворение от сотрудничества с Джоном Ховингом и раздражительной женщиной Рией Карлайл, его коллегой по работе из Управления национальной безопасности. Винсенту и раньше случалось скрещивать шпаги с этими людьми. Работники УНБ считают, что их огромные вычислительные машины, спрятанные в глубоких подземельях где-то в Виргинии, могут спасти от любой более или менее серьезной опасности. Электронные забавы! Человеческие дела должны решаться людьми, а не какими-то подземными вычислительными оракулами. И все-таки придется терпеть их, несмотря на очень сомнительную пользу, которой от них можно ожидать. Ховинг, как сразу заметил Винсент, сидел сзади, загадочно улыбаясь, тем временем как женщина, его помощница, казалось, делала все, чтоб сорвать совещание. Но Рия Карлайл, несмотря на свой сварливый характер, была женщиной умной, и Винсент был согласен терпеть ее присутствие, как, бывает, терпят неминуемую зубную боль в кабинете дантиста, если только это пойдет на пользу делу.

И еще одна темная лошадка стремилась сбить их с пути. Огромный человечище с красной круглой физиономией и копной неряшливых седых волос. Общественность, конечно, никогда не слыхала про Нийла Кука, но в сфере секретных служб и ФБР его считали то ли полубогом, то ли полудьяволом. Ему, единственному из руководителей ЦРУ, удалось избежать резкой официальной критики по той простой причине, что он лично никогда не одобрял ошибочных решений, за которые несло ответственность его ведомство. Из собственного опыта Боб Винсент знал, что работать без ошибок еще не означает одобрять правильные решения, и Нийл Кук мог оказаться обычным приспособленцем, который свил себе тепленькое гнездышко в ЦРУ. Время покажет, чего от него можно ожидать.

Винсент переключил свое внимание на других участников совещания. Следующие двое были специалистами очень высокой квалификации: Фред Эллиот из Федерального управления авиации и Билл Торп из Вашингтонского бюро Управления гражданской авиации. Они не собирались ни на кого точить зубы, не добивались для себя высоких полномочий. Они прибыли сюда с намерением сделать все от них зависящее, чтоб помочь Винсенту и Шеридану. Фред Эллиот перед началом совещания, когда Шеридан поделился с ним своими соображениями, произнес: «Возможно, ваши выводы и правильны, генерал. Они обязательно должны оказаться правильными, ибо иначе вы станете человеком, который допустил тягчайшую ошибку за всю историю человечества». Винсент сочувствовал Шеридану. Генерал мог быть абсолютно точным в своих выводах, но если атомная бомба уничтожит несколько миллионов человек с большей легкостью, чем бог создает маленькое зеленое яблоко, то ему несдобровать.

Рядом с представителями авиационных управлений сидел полковник Гарольд Кимболл из армейской службы безопасности. Когда Винсент увидел его тут, у него мелькнула мысль, не слишком ли много ведомств толкутся вокруг исчезнувших бомб. Но здравый смысл подсказывал, что он ошибается. Им может понадобиться немедленная помощь, и тогда представитель армии сократит бюрократическую волокиту до минимума. Высокий и худощавый, Кимболл держался строго официально и следил за всем словно со стороны. Он ни во что не вмешивался, вел себя очень сдержанно, и Винсент изменил к лучшему свое мнение о нем, особенно когда узнал, что Кимболл также и наблюдатель от министерства обороны. Представляя, таким образом, сразу три ведомства: армию, флот и военное министерство, — Кимболл своим присутствием уменьшил число участников этого экстренного совещания на два лица. Пока что он не проронил ни слова.

Рядом с Кимболлом пристроился небрежно одетый человек — ученый, который, казалось, ничуть не интересовался всей этой историей и дремал в своем кресле. Неужто, подумал Винсент, он настолько замучен своей работой, что может оставаться безразличным к нависшей над всеми опасности? Доктор Дэвид Шейнкен из Комиссии по атомной энергии. Ученый, работающий над ядерным вооружением. Человек, лично принимавший участие в разработке и испытании ста сорока трех атомных и термоядерных устройств, близко общавшийся с демоническими силами, разбирался в механизмах атомных бомб так же просто и легко, как опытный часовщик разбирается в механизмах часов. На нем была удобная спортивная куртка, широкие брюки и поношенный свитер, он вполне мог сойти за студента, который только что покинул университетский городок. Впечатление, конечно, ошибочное. Этот привратник ада прибыл на совещание, чтоб ответить на любой вопрос относительно конструкции исчезнувших атомных бомб. Он до настоящего времени сказал ненамного больше, чем полковник Кимболл. Но то, что он все-таки сказал, никого не утешило. К нему обратилась с вопросом Рия Карлайл.

— Как я поняла, доктор Шейнкен, — бойко выскочила она, — эти атомные бомбы оснащены предохранительными приспособлениями, так?

Шейнкен кивнул, и она выдала свой главный вопрос:

— Если так, то может ли банда уголовных преступников подорвать эти бомбы, когда им вздумается? Откуда им знать про конструкцию ядерных устройств?

Шейнкен в ответ усмехнулся.

— Голубушка, — сказал он добродушно, — вы закрываете глаза на реальность. Чтоб обслужить столько бомб, сколько их теперь у нас, недостаточно нескольких человек. С ядерным оружием имеют дело тысячи людей. Техническое обслуживание осуществляют преимущественно лица, призванные на военную службу, а не постоянные специалисты. А поскольку большинство их служит короткий срок, мы стараемся по возможности упростить механизмы. Каждый выпускник колледжа может разобраться в этих ядерных устройствах.

Рия Карлайл замолчала. Роберт Винсент наклонился вперед, чтоб лучше рассмотреть женщину из Управления национальной безопасности.

— Мисс Карлайл!

Она обернулась к нему.

— Скажите, пожалуйста, откуда у вас такие сведения?

— Что? Я не понимаю вас, мистер Винсент, — ответила она резко и раздраженно.

— Я объясню, — махнув рукой, сказал Винсент. — Я хотел бы знать, почему вы так уверены, что бомбами завладела, как вы выразились, «банда уголовных преступников»? Как вы это установили?

— Но это же очевидно, мистер Винсент, — ответила она сердито.

— Замечательно, — отметил Винсент. — Я, видимо, что-то упустил из внимания. Может, вы подскажете мне?

— А кто еще может захватить военный самолет с атомными бомбами?

— Бессмыслица!

Все обернулись к Нийлу Куку. Дымя трубкой, он окинул всех взглядом и повторил:

— Бессмыслица! Как иначе назвать это беспочвенное предположение? У нее такие же сведения, как и у всех других. То есть никаких. — Показав мундштуком на Шеридана, он произнес: — Генерал, продолжайте совещание, — а затем повернул голову к Винсенту и сказал: — Прошу извинить меня, — чем чуть не довел Рию Карлайл до бешенства.

В комнате было еще два участника совещания. Один из них — Джим Крайдер, второй человек в службе безопасности Белого дома. С ним Лью Керби дружил давно, и именно он настоял, чтоб Крайдера пригласили на совещание. «Крайдер находчив и цепок, — пояснил Лью. — Если мы не найдем эти бомбы за считанные часы, тогда сам президент будет в опасности. Возможно, его придется эвакуировать из Вашингтона. Тут без Крайдера не обойтись. Тяните его сюда — и как можно быстрее».

Винсент старался не задерживать взгляд на последнем из присутствующих за столом. Ллойд Паккард. Один из упрямейших чиновников, враждебно настроенный к ВВС. Несколько опасных случаев с ядерным оружием усилили беспокойство в правительственных кругах. Водородные бомбы, «оброненные» невдалеке от одного испанского села. Далее тревожные слухи о том, что где-то в Гренландии упал бомбардировщик Б-52 с водородной бомбой на восемьдесят пять мегатонн. Этого хватило, чтоб правительство серьезно и непосредственно принялось проверять причины аварий с военными самолетами. Ллойд Паккард как раз и был тем правительственным чиновником, который целился в ВВС. Теперь, грустно подумал Винсент, у него «вернейшее» дело. Исчезли сразу пять атомных бомб. Как будто их и не было.

И небольшое утешение, что одна из них вынырнула в Канзас-Сити. Никто не знал, куда делись остальные. Все только высказывали предположения, но никто ничего не знал. Ллойд Паккард был олицетворением осуждения. Высокий, худощавый, невозмутимый, с голубыми глазами, в которых светилось обвинение в преступной беспечности.

Человек, который коллекционировал скальпы.

Все обернулись к капитану, который быстро вошел в комнату и направился прямо к генералу Шеридану. Он положил перед ним телекс и вышел. Все другие напряженно наблюдали, как вытянулось лицо генерала. Его прямо передернуло, когда, дочитав, он передал листок Винсенту.

— Найдена стотридцатка, — Шеридан подождал, пока стихли приглушенные возгласы. — Я, видимо, должен выразиться иначе, — продолжал он на удивление невыразительным голосом. — Найдены обломки самолета, приблизительно в тысяче четырехстах милях на запад от Сан-Франциско. Туда отправлен корабль. Они нашли одно тело. — Слова падали холодными, безжизненными фразами. — Это тело второго пилота, капитана Бена Майклса. Нашли, собственно, часть тела. — Шеридан говорил без всякой интонации. — Туловище и голову. Без ног.

— Тогда все ясно, — вмешалась Рия Карлайл. — Мы все, конечно, очень сожалеем об экипаже самолета, но в таком случае наша проблема решена, разве нет?

Она воскликнула это резким голосом, и глаза ее блестели, когда она переводила взгляд с одного участника совещания на другого. Джон Ховинг, который неотрывно смотрел на Шеридана, ухватил женщину за руку и этим прервал ее речь. Она озлобленно повернулась к нему.

— Джон, что это вы себе позво…

— Заткнись! — прошипел тот.

— Да, мисс Карлайл, замолчите! — возмущенно крикнул Шеридан, и она прочитала в его взгляде нескрываемое отвращение. — Дело в том, что руки капитана скручены за спиной проволокой.

— Мы не знаем, с чего начать. Мы собрали случайные факты и пробуем от них оттолкнуться. А время идет. Кто хочет высказаться?

Все молчали.

— Хорошо. Тогда я еще раз сделаю короткий обзор событий, — сказал Боб Винсент. — Вы знаете, при каких обстоятельствах исчезла стотридцатка. Мистер Керби подробно доложил, как была выведена из строя наземная навигационная аппаратура. Вы также выслушали общий доклад ВВС и обоих авиационных управлений о том, что вероятней всего случилось на покинутом аэродроме, куда принудили сесть С-130. После этого бомбы вынесли, погрузили в двухмоторный самолет, и он полетел в неизвестном направлении. Мы знаем также, что одна из бомб оказалась в Канзас-Сити и уже не представляет опасности. Четыре бомбы до сего времени находятся в руках людей, чьи личности мы стараемся установить. Примите во внимание: личность негра, который привез бомбу в Канзас-Сити, выяснить не удалось.

Винсент кивнул Полу Бейерсдорфу, и тот продолжил:

— Неизвестная радиолокационная цель, которую обнаружила станция Сан-Франциско, представляла собой самолет С-130. Самолет пролетел, как вы знаете, тысячу четыреста миль на запад от Сан-Франциско. На заброшенном аэродроме мы нашли три гильзы. Возможно, их было больше. Мы думаем, что когда стотридцатка приземлилась, над ней в воздухе кружил по меньшей мере один П-51 или другой подобный истребитель. Как только команда вышла из самолета, ее расстреляли с воздуха эти — пока что назовем их бандитами. Сержанта Келли, который имел автоматическое оружие, очевидно, убили первым. При наличии винтовки тридцатого калибра с оптическим прицелом сделать это нетрудно. Мы не знаем, всех ли членов команды убили, пытались ли они уничтожить самолет с грузом.

Джон Ховинг поднял руку, и Бейерсдорф кивнул ему.

— Не скажете ли вы, подполковник, как они смогли поднять самолет в воздух и как он залетел так далеко, прежде чем упасть?

Ответил генерал Шеридан:

— Опять-таки только предположение, но достаточно достоверное, мистер Ховинг. Согласно моей гипотезе некоторые или все члены экипажа были убиты; перед тем их, возможно, скрутили проволокой так же, как капитана Майклса. Выгрузив бомбы, захватчики внесли в самолет тела убитых. Тот, кто знал, как управлять стотридцаткой, поднял ее в воздух. Это вполне под силу одному человеку. Возможно, было и два пилота, но это уже не имеет значения. Взлетев, они установили направление и включили автопилот. Когда самолет уже лег на курс, набирая высоту, они выпрыгнули. На земле их подобрал двухмоторный самолет. Стотридцатка летела над морем, пока не кончилось горючее, тогда самолет упал.

— Я склонен согласиться с предположениями мистера Керби, — снова заговорил Бейерсдорф. — Он рассказал нам про ограбление банка в штате Джорджия, и есть основания, что в обоих случаях действовала одна и та же банда. Методы чрезвычайно схожи, вплоть до использования парашютов. Это может дать нам первую нить. Будем надеяться. В этом мы возлагаем свои надежды на ведомство мистера Винсента.

— Учтите, что мы до сего времени не смогли выяснить ничего определенного, — предостерег Винсент.

— Знаю, сэр, — ответил Бейерсдорф. — Однако я надеюсь, что ФБР, работая вместе с Федеральным управлением авиации, добьется успеха. На сегодня это у нас самый перспективный след. — Бейерсдорф обратился к Фреду Эллиоту. — Вам недавно звонили. Какие-нибудь новости?

Тот отрицательно покачал головой:

— Пока что ничего, — разочарованно ответил он. — У меня была надежда выяснить что-нибудь по поводу тех П-51. На гражданской службе есть еще несколько сот таких истребителей. С помощью ФБР мы сейчас проверяем каждый из них, но пока что не обнаружено ничего существенного. Те самолеты могли вылететь в пустыню на встречу со стотридцаткой, зная точное расписание ее полета, а могли и неделями выжидать на каком-то из сотни заброшенных аэродромов. Никто их там не увидел бы. Необходим продолжительный поиск. — Эллиот пожал плечами. — В любую минуту мы можем напасть на след и найти пилотов. Но на данном этапе пусто.

Эллиот замолчал. Как и другие, он чувствовал себя беспомощным.

Билл Торп из Управления гражданской авиации покачал головой.

— Я ничего не могу добавить к тому, что сказал Фред.

Полковник Гарольд Кимболл говорить отказался. Ллойд Паккард также хранил молчание.

Доктор Дэвид Шейнкен задремал. И никто не чувствовал потребности разбудить уважаемого представителя нации.

Джон Ховинг решил нарушить неловкое молчание.

— Я приказал выполнить на ЭВМ тщательное исследование всех возможных вариантов, — начал он деловым тоном. Ранее он уже велел Рии Карлайл адресовать свои замечания только ему, и по всему было видно, что он готов сотрудничать и с другими. — Но нам недостает исходных данных. Нам нужны хоть какие-то характеристики банды, которую мы разыскиваем. ЭВМ способна проверить каждый возможный вариант, каким бы незначительным он ни был, причем в миллион раз быстрее, чем это сделали бы мы. Более того, я…

— Мистер Ховинг! — перебил его Керби. — А сколько времени надо будет вашим людям, чтоб запрограммировать машину на такое задание? Конечно, речь идет о результатах, которые имели бы смысл.

Ховинг изобразил на своем лице удивление неуместности такого вопроса.

— Ну, учитывая чрезвычайность ситуации, нам, конечно, дадут зеленую улицу, и, думаю, это займет не более двух суток.

— Целых двое суток?

— Да.

— Мы не располагаем таким временем, мистер Ховинг. У нас нет даже двух часов. — Керби положил свои кулачища на стол. — При всем моем уважении к вам я вынужден спросить, узнаем ли мы о чем-то существенном после этих ваших… гм… научных исследований? Получим ли мы в свое распоряжение выводы, которых не можем сделать вот тут, сейчас?

Винсент пристально посмотрел на своего помощника. Керби снова куда-то клонит, а сейчас прямо-таки вбивает гвозди в гроб представителя Управления национальной безопасности. Ховинг имел вид человека, который попал под неумолимый пресс.

— Ну, знаете, мистер Керби… При всем уважении к вашей точке зрения, — начал Ховинг, едва сдерживаясь, чтоб не вспылить, — я думаю, вы все-таки не в состоянии оценить возможности нашего управления, и…

— Оставьте, мистер Ховинг. Я же не возражаю. Я только спросил вас. Я хочу сэкономить время. Вы можете мне ответить?

— Вы так ставите вопрос, Керби, что я отвечать на него не буду.

Представитель ФБР пожал своими широченными плечами, давая понять, как он оценивает предложение Ховинга. Потом окинул всех присутствующих взглядом.

— Предложение мистера Ховинга, конечно, представляет интерес, — процедил он, и в голосе его прозвучало пренебрежение к Управлению национальной безопасности со всеми его компьютерами. — Я с удовольствием прочитал бы их отчет. На досуге, когда все это кончится. Исследования на ЭВМ — это упражнение по теории игр. Но нам сейчас не до игр. У нас чисто полицейская работа. — Он замолчал, все напряженно ждали. — Мы вертимся в беличьем колесе. Мы должны принять решение сейчас. Немедленно! — с ударением закончил Керби.

Резкое постукивание трубкой по столу привлекло общее внимание к Нийлу Куку. Представитель ЦРУ разглядывал пепел, который высыпался на стол. Ни к кому в отдельности не обращаясь, он глухо произнес:

— Браво, мистер Керби. Возможно, мы тут все-таки чего-то достигнем. — Он усмехнулся в ответ на враждебные взгляды Ховинга и Карлайл. — Но у нас ничегошеньки не выйдет, пока мы не уясним, зачем это было сделано и кто за всем этим стоит. А если вы со мною несогласны, то предлагаю отложить совещание. Ибо нашему уважаемому генералу приходится сейчас, как метко выразился мистер Керби, вертеть беличье колесо, а не заниматься поисками бомб.

— Выкладывай свои соображения, — вмешался Шеридан, — и вернемся к делу.

— Поскольку все возможности еще открыты для нас, генерал, то стоит предположить и наличие коммунистической диверсии, которая контролируется из-за рубежа.

— Да будьте же благоразумны, Кук, черт вас побери! — воскликнул Ховинг. — Вы готовы искать коммунистов даже у своей маменьки под кроватью.

Лицо Кука превратилось в холодную разъяренную маску. И возглас Ховинга словно повис в воздухе, натолкнувшись на ледяное молчание.

Наконец отозвался Шеридан. Обращаясь к Куку, он сказал:

— Продолжайте.

— Нельзя исключать предположение, что все это дело запланировано, финансируется и контролируется коммунистами, — продолжал дальше Кук. — Если так, тогда Керби взял не тот след, и ограбление банка — чисто случайное совпадение. Но поскольку мы пока что ничего не знаем, нам следует проверить обе версии.

Винсент наклонился вперед, сложил руки, словно перед молитвой, и неожиданно спросил:

— А для чего коммунистам подрывать бомбу в Канзас-Сити, мистер Кук?

Кук хмыкнул и потянулся за табаком.

— Не забегайте вперед, мистер Винсент. Откуда вам известно, что они хотели взорвать бомбу в Канзас-Сити? Известно только, что негр пытался снять квартиру в центре города и что при этом он имел в чемодане атомную бомбу. Не исключено, что он или они имели намерение использовать ее в другом месте, а Канзас-Сити служил только перевалочным пунктом. А если бы даже они в самом деле хотели взорвать бомбу в Канзас-Сити — что вас волнует?

Винсент задумался над словами Кука. Что ж, они хоть и бродили с завязанными глазами, по крайней мере сумели четко сформулировать несколько возможных версий. Ответил за него Шеридан:

— Вам не кажется, что, если бы всем этим руководили коммунисты, они бы избрали более чувствительные мишени, чем обычный город без военных объектов? Скажем, штаб-квартиру нашей противовоздушной обороны в Колорадо. Одной бомбой, взорванной где-нибудь вблизи, они уничтожили бы всю нашу систему ПВО и центр координации космических полетов. Такая мишень стоила бы затрат. Или, скажем, Пентагон, Панамский канал или еще какой-то из десятков важных стратегических объектов. Но город?.. — Шеридан пожал плечами. — Просто убить людей? Нет, это не объяснение.

Кук не растерялся.

— Это с какой точки зрения смотреть, генерал Шеридан. Коммунистам совсем не обязательно планировать свои операции, исходя из ваших соображений. Ныне многие болтают о двух идеологиях и о том, насколько они несхожи. И это не просто пропаганда. Это истина. И поэтому среднему американцу невозможно представить себе их образ мыслей. Я не собираюсь заниматься ура-патриотической пропагандой, но не исключено, что они способны подорвать бомбы в нескольких наших городах, уничтожить миллионы людей и вызвать панику, которая дезорганизовала бы страну. И еще одно, генерал Шеридан. Когда вот так начнут взрываться бомбы, которые неизвестно откуда взялись, это основательно подорвет веру общества в ваш мундир.

Шеридана эти слова не озадачили. Он покачал головой.

— Не верю я этой версии. Больше того, я убежден, что русские к этому не причастны.

Кук улыбнулся сквозь клубы дыма и оказал:

— Глядите, чтоб я не поймал вас на слове, генерал.

— Силой посадить самолет, захватить бомбы — все это привлекает слишком много внимания, — сказал Шеридан, старательно подбирая слова. — И русские не решились бы на такие действия. Это не в их интересах. К тому же они могли бы завезти в страну свои атомные бомбы. Существуют тысячи способов…

— А разве я говорил про русских?

У Винсента перехватило дух. Кук здорово подцепил генерала. Он и в самом деле ни разу не произнес слова «русские». Он говорил только про коммунистов. Винсент кивнул Куку, и представитель ЦРУ продолжал:

— Конечно, это могли быть и русские. Или китайские коммунисты. Или люди Кастро. Кто угодно. Так или иначе, нам необходимо выяснить, кто они такие. А мы до сих пор ничего определенного не знаем. Одни только предположения.

Нийл Кук обвел присутствующих взглядом и откинулся в кресле, всем своим видом демонстрируя, что больше ему нечего добавить.

Наступила тишина. Эти люди, собравшиеся в одной комнате, так и не приблизились к решению проблемы ни на шаг.

Они пили кофе, когда офицер из уголовного розыска сообщил Бейерсдорфу, что получена информация, которую тот ждал. Бейерсдорф извинился и поспешил в кабинет майора Рона Гесса, начальника Службы расследования уголовных преступлений. Еще раньше он приказал Гессу держать все в секрете и никому, кроме него, ничего не показывать. Гесс ждал Бейерсдорфа, просматривая личное дело, которое лежало перед ним.

— Похоже на то, что ты был прав, Пол, — сказал майор.

— Он?

— Столько времени под самым нашим носом.

— Черт побери, это здорово тебе повредит, Рон.

Майор неопределенно пожал плечами.

— Наверное, — признал он. — Да и ребятам из службы безопасности будет не легче. Мы должны были сначала все о нем выяснить, а уж потом решать, допускать его к бомбам или нет.

Бейерсдорф тяжело опустился в кресло и принялся изучать секретное личное дело капитана Майрона Смита, военнослужащего ВВС США. Бортинженер. Собственно, был бортинженером. Где он теперь? Если невиновен, то его тело покоится где-то на дне океана. Но если подтвердятся опасения Бейерсдорфа, то капитан, вполне вероятно, жив и здоров.

И тогда он — предатель.

Этот религиозный фанатик тайно принадлежал к нескольким организациям, которые протестуют против ядерного оружия. Он не жалел ни времени, ни энергии на участие во многих демонстрациях против испытаний атомных бомб. Однако никогда не выступал как офицер ВВС, а переодевался в гражданское. Майрон Смит был убежденным борцом за разоружение. Теперь, грустно рассуждал Бейерсдорф, соберем все это в кучу. Представим себе, что в руки этого набожного фанатика попали несколько атомных бомб. Представим себе, что его растревоженное Библией сознание дало еще больший крен, чем обычно. И вот у него мелькнула нездоровая мысль, что если дать детям божьим вдохнуть серный смрад ада, то это спасет их от вечного огня. Пусть только он получит возможность добраться до атомных бомб. И вот он уже рассказал об этом своим побратимам. Нельзя упустить случая. Может, его сам бог послал. Проклятье, подумал Бейерсдорф, все сходится. А впрочем, кто знает. Пока что это только предположение.

Первые подозрения у Бейерсдорфа возникли после разговора с полковником Рейдером из службы безопасности Тактического авиационного командования. Выяснение точного графика полета С-130 с грузом бомб было ключевым моментом в организации преступления. Чтоб узнать только о наличии бомб на борту самолета, им следовало проникнуть в высшие сферы штаба ТАК. Ни в Федеральном управлении авиации, ни в Управлении гражданской авиации ни один человек не знал, что готовится операция по перевозке бомб. Детальный план их транспортировки не был послан даже авиационному командованию Аляски. Им только сообщили, что прибытие груза можно ждать в такой-то день. Следовательно, сведения могли просочиться только из штаба ТАК.

Капитан Майрон Смит был прикомандирован именно к этому штабу. Как бортинженер, он не мог не знать о бомбах. Он уже не раз принимал участие в транспортировке атомного оружия, имел допуск к совершенно секретной информации, был боевым ветераном, блестящим офицером, человеком семейным и глубоко религиозным. Он…

Подняв голову от бумаг, Бейерсдорф увидел майора Гесса с телефонной трубкой в руке.

— Пол, тебя просят немедленно возвратиться на совещание.

Бейерсдорф кивнул. А, черт! В голове у него как раз начала оформляться какая-то догадка. Он поднялся и бросил секретный отчет на стол перед майором.

— Прошу тебя, Рон, не уходи никуда. Как только смогу вырваться оттуда, приду.

— Вы что, не понимаете? Мне безразлично, кто за этим стоит. Это меня не интересует. — Джим Крайдер шевельнул плечами, поправляя куртку, которая задралась от порывистых движений. Но тут же он во второй раз резко махнул рукой, обращаясь к тем, кто сидел за столом, и куртка снова поддернулась. — Я хочу, чтоб вы ясно поняли. Кто, что, почему и когда — мне на все это начхать. Вам за это платят — вы и выясняйте. Я уже и так слишком долго вас слушаю. Я не имею ни малейшего представления, как помочь вашей беде, но у меня, черт побери, есть свои собственные заботы. Думаю, все вы знаете, о чем идет речь. — Крайдер достал из кармана портсигар, закурил и глубоко затянулся. А затем обратился к председательствующему. — Генерал Шеридан, — с подчеркнутым ударением, — вы знаете про всю эту историю больше, чем кто-либо. При всем моем уважении к другим этот вопрос я должен адресовать вам. И вы должны немедленно ответить.

Крайдер сделал многозначительную паузу. Все молчали.

— Угрожает ли опасность жизни президента?

Артур Шеридан ответил, не колеблясь:

— Да!

Джим Крайдер вздохнул, наперед зная ответ на свой следующий вопрос. Он не сводил глаз с генерала.

— Сэр, рекомендуете ли вы нам эвакуировать президента Даулинга из Вашингтона?

Ответ не задержался:

— Не только президента, Джим, но и все правительство.

— Вы шутите! — Джон Ховинг вскочил из-за стола, удивленный и напуганный. — Генерал Шеридан, вы не осознаете, что говорите! Вы представляете себе, какие страшные последствия может вызвать такой шаг? Да вы вызовете панику по всей стране! Правительство окажется в тупике! Нельзя предлагать такое!

Вся жизнь Джима Крайдера обращалась вокруг безопасности президента Соединенных Штатов.

— Мистер Ховинг, я не намерен обсуждать этот вопрос, — заявил он. — Я тут не для того, чтобы болтать. Я только что получил однозначный ответ на свой вопрос, и я…

— Это не так просто, Крайдер! — закричал на него Ховинг. — Это касается не одной личности. Вы сейчас говорите о судьбе целой страны! Вы…

— Это вы говорите о судьбе целой страны, Ховинг, а не я. Я отвечаю только за одно лицо. Поняли? Когда мне потребуется ваше мнение, — а со временем такая потребность возникнет, — я обращусь к вам. — Крайдер снова повернулся к Шеридану. — Генерал, — произнес он официальным тоном, — так вы рекомендуете немедленно эвакуировать президента из Вашингтона?

Артур Шеридан поднялся и вытянулся.

— Именно так. И как можно скорее.

— Благодарю, генерал.

Джим Крайдер тут же покинул комнату. Пока он шел по коридору, он слышал позади себя шум, вызванный столкновениями мнений. Все это он и проигрывал в своем мозгу, и подводил некоторые итоги. Уж коли эта твердая косточка Шеридан оказал, что президенту нужно к черту убираться из Вашингтона, то именно это и стоит рекомендовать своему боссу.

Они встретились часом позже в кабинете генерала. Артур Шеридан, Боб Винсент, Ллойд Паккард и Джим Крайдер. Крайдер, последним вошедший в кабинет, был бледен и возбужден. Он сразу же обратился к выпуску газеты, которую держал в руке.

— Президент Даулинг отказывается покинуть Вашингтон.

Они уставились на Крайдера. Даже Паккард, отчужденный и все отвергающий, полностью согласился с предложением генерала эвакуировать президента.

— Президент — я говорил с ним лично — сказал мне перед началом конференции в Белом доме, что положение критическое. Сейчас там находятся двадцать или тридцать высших представителей зарубежных стран, и он заявил, что как бы ни была близка ситуация к военному положению, он не может покинуть пост.

Они переглянулись в молчании, которое наконец нарушил Боб Винсент.

— Я надеюсь, вы все осознаете, что это означает, — сказал он серьезно. — В это самое время они могут посягнуть на президента и еще на каждого, на любого…

8

— Вы заказывали номер?

Худой сутулый мужчина кивнул головой.

— Силбер, — проговорил он, — Дэвид. — И надсадно закашлялся. Когда приступ кашля прошел, он вытер рот и медленно, осторожно вздохнул. В глазах его появился влажный болезненный блеск. — Дэвид Силбер. — Он говорил чуть слышно, словно через силу. — Я заказывал номер… гм… несколько дней тому… По телефону.

— Хорошо, сэр. Одну минутку, я проверю.

Служащий скрылся за тонкой перегородкой и толкнул локтем своего товарища по работе.

— Бог ты мой! Пойди посмотри на этого бедолагу! Словно только что выполз из туберкулезной клиники. Я думал, на моих глазах дуба даст.

Первое впечатление служащего гостиницы целиком соответствовало действительности. Когда-то очень давно он весил добрых сто восемьдесят фунтов. А теперь в нем было фунтов на семьдесят меньше, и костюм болтался на исхудавшем теле, как на вешалке. Лицо полумертвеца, словно у узника, который только что вышел из Бухенвальда. Запавшие щеки под широкими скулами, глубоко провалившиеся печальные глаза. Поредевшие волосы чуть прикрывали пергаментную кожу на черепе. Дэйв Силбер смахивал на ходячее привидение.

Слабые пальцы дрожали, выводя на регистрационной карточке корявую подпись.

— Сколько вы будете жить у нас, мистер Силбер?

— Трудно сказать. — Клиент снова закашлялся. — Сутки, не меньше. А возможно, и несколько дней.

— Хорошо, сэр. В каком номере вы хотели бы поселиться?

— Чтобы был просторный. И много воздуха. — Он посмотрел на служащего и добавил: — Цена меня не беспокоит.

— Хорошо, мистер Силбер.

Когда служащий прикрыл за собой дверь номера, Силбер подошел к окну. Вдохнул воздуха — сколько смог. Не слишком глубоко. Легкие огнем горели, и он чуть не задохнулся от кашля. Пришлось расплачиваться за это кровью. «Я должен протянуть, сколько требуется, — подумал он. — Никак нельзя сейчас расклеиться. Прежде следует закончить дело. Это единственное, чем я могу помочь Элис и детям». Он заставил себя отойти от окна, открыл чемодан, занес в ванную комнату туалетные принадлежности. Налил стакан воды, вынул из пластмассовой бутылочки две красные таблетки. Через силу проглотил. Таблетки, которые прошли в желудок с водой, жгли внутренности. Силбер оперся на раковину, проклиная свою слабость. С трудом переставляя ноги, он подошел к кровати и вытянулся на ней, закрыв глаза. Немного полежав, снял телефонную трубку. Посмотрел на часы: около трех.

— Пожалуйста, разбудите меня ровно в четыре, — сказал он телефонистке. — Звоните, пока не проснусь. Возможно, я крепко буду спать. Благодарю.

Положил трубку на аппарат. И почти сразу заснул.

Он неторопливо побрился, ощущая удовольствие от мягкого прикосновения бритвы. Короткий сон освежил его, в голове немного просветлело. Слишком быстро устает он в последнее время. Полицейское управление в десяти-пятнадцати минутах езды отсюда. Хотелось пройтись пешком, но он знал, что ему не хватит сил взобраться наверх. Он смыл с лица остатки пены, втер в кожу лосьон и возвратился в комнату. Одевшись, он убедился, что конверт на месте, во внутреннем кармане пиджака, и вышел из номера. В такси он сел сзади и велел ехать к полицейскому управлению. «Ну и чудеса, — думал он. — Я никакого представления не имею, что в этом конверте, и меня оно и не интересует. Я знаю только то, что у Элис теперь хватит денег, чтоб прожить с детьми за рубежом. Чтоб жить достойно, не голодать. Интересно, выйдет ли она снова замуж». Он сам удивился, почувствовав, как сильно хочет, чтоб она вышла замуж. Близость смерти заставляла высоко ценить каждую отпущенную ему минуту жизни. Жаль, если Элис и дети будут лишены настоящей, полноценной семейной жизни и…

Такси остановилось. Дэвид Силбер расплатился и вышел на тротуар. «Восемнадцать ступенек, — снизу подсчитал он. — Иди медленно, только не торопись».

И все же как осторожно он ни поднимался по ступенькам, все равно перед глазами поплыли разноцветные круги. Он постоял, стараясь выровнять дыхание: сердце едва не выскакивало из груди. Наконец стал дышать ровнее, сердце немного успокоилось. Он вошел в здание и медленно направился к высокой конторке. Сержант посмотрел на него и спросил:

— Могу я вам чем-то помочь, сэр?

Силбер кивнул. Он вынул из кармана запечатанный конверт и держал его обеими руками.

— Мне поручено передать вот это.

Сержант посерьезнел.

— Что там у вас, мистер…

— Дэйв Силбер.

— Так что ж там у вас, мистер Силбер?

— Не имею ни малейшего представления.

— В самом деле? — Сержант постучал карандашом по столу. — Так вы просто посыльный?

— Можете называть меня так.

— А от кого письмо, мистер Силбер?

— Этого я также не знаю. — Силбер наклонился вперед и подал конверт.

— Не возражаете, если я распечатаю? — улыбнулся сержант.

— Нет, конечно…

Лицо сержанта снова посерьезнело. Читая, он несколько раз поднимал голову и пристально смотрел на больного человека, который стоял перед ним.

— А вы знаете, что в этом письме?

Силбер улыбнулся и покачал головой.

— Я же вам говорил, не имею никакого представления. — Он оглядывался вокруг себя. — Сержант, вы не возражаете, если я сяду? Я плохо себя чувствую.

— О, конечно. Садитесь вот сюда.

Силбер с облегчением опустился на стул. Он посматривал на полисмена и ждал. Больше ему нечего было делать. Передать письмо двадцать восьмого июня. Такова инструкция. Во второй половине дня двадцать восьмого июня лично передать письмо в полицейское управление города Сан-Франциско. Проследить, чтоб письмо распечатали на глазах. Потом ждать.

— Это не розыгрыш, мистер Силбер?

— Что?.. Извините, я не расслышал… Нет, сержант. Не думаю, чтобы это был розыгрыш.

Никто не станет устраивать такой розыгрыш. В первом письме, которое он получил, были точные инструкции, что он должен сделать. И сто стодолларовых банкнотов. Десять тысяч. Наличными. Он уже отослал семью за границу. Они — те, кто прислал инструкцию и деньги, — написали ему и об этом. Он смотрел тогда на деньги и плакал. Это же пища, одежда, лечение… Теперь он сделает все, чего они требуют. Он точно выполнял их наставления.

— Так вы не знаете, что в этом письме? — Вежливость сержанта таяла тем больше, чем дальше он читал письмо. — Слушайте, Силбер, или как вас там, да это же откровенный шантаж.

Дэйв Силбер утратил способность мыслить.

— Откуда мне знать? — пробормотал он.

— Они требуют выкуп за десять городов. Больших городов. Вы меня слышите, черт вас возьми? Вот слушайте, я прочитаю… — Но вдруг сержант замолчал и глубоко вздохнул. — Хватит, Силбер, — произнес он с угрозой в голосе. — Что вы затеяли?

— Я вам сказал. Я просто выполняю поручение. Мне велено…

Разозленный сержант махнул рукой.

— Хватит! — отрубил он. — Следовательно, вы слепой мальчик-посыльный, а кто-то, кого вы не знаете, приказал вам принести сюда письмо, так? Что вы собираетесь делать дальше, Силбер?

Больной вяло пожал плечами.

— Это зависит от вас, сержант.

— От меня? — Сержант посмотрел на Силбера вытаращенными глазами, потом поверх него. Около них уже стояло несколько человек, с интересом прислушиваясь к разговору.

— А, черт! Подождите-ка, мистер Силбер. Сейчас я позову детектива Баумена — пусть еще он поговорит с вами.

— Ну вот что, мистер Силбер. Я не хочу слишком давить на вас, наоборот, хочу вам всем помочь, чем смогу. Я уверен, мы с вами в конце концов договоримся, но это же в самом деле выходит за границы здравого смысла. В этом письме перечислены десять городов. Начинается с Лос-Анджелеса, далее Феникс, Оклахома-Сити, Чикаго, Майами, Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфия, Канзас-Сити и, наконец, Нэшвилл.

Следователь Баумен пристально присматривался к человеку, который сидел перед ним. Детектив давно набил руку на допросах заключенных и свидетелей. Но поймать Силбера на крючок никак не удавалось. Ни искорки интереса в его тусклых глазах. Или его совсем не интересовало содержание письма, или это был артист, какого Баумен не встречал за все двадцать два года службы.

— Что бы вы ни говорили, Силбер, — холодно проговорил Баумен, — никто не давал вам права распространять письма с угрозами. Я…

— С угрозами?

— Извините, я забыл, — саркастически заметил следователь. — Вы же ничего не знаете. В этом письме, мистер Силбер, сообщается, что в пяти из перечисленных десяти городов спрятаны атомные бомбы и если не будет выплачен выкуп, то эти города, один за другим, взлетят на воздух. Ну, знаете, — продолжал Баумен, на этот раз с приятной улыбкой, — мы, конечно, готовы как-то договориться с вами, но атомные бомбы? Неужели вы думаете, мы поверим этой нелепости? — Он потряс письмом перед носом у Силбера.

Силбер безразлично пожал плечами. Баумен ничего не мог понять. Силбер явно не был беглецом из сумасшедшего дома, а впрочем… Содержание письма представляет собой чистейшую нелепость… «Но почему мне кажется, словно тут что-то есть? — удивлялся Баумен. — Не могу избавиться от чувства, что этот бедняга не врет».

— В письме поставлено требование, чтоб мы связались с федеральными властями и получили от них сто миллионов долларов — заметьте, сто миллионов! — в облигациях на предъявителя, ценных бумагах и банковских чеках. Все это мы должны передать вам. Весьма разумно, — признал Баумен. — Никаких наличных. И почти никаких следов еще долго после их предъявления к оплате. — Следователь Баумен пожевал кончик погасшей сигары. — Я немного разбираюсь в этом, Силбер, и хочу поздравить вас. Чудесно сработано. Я даже сказал бы, почти безукоризненно. — Он строго посмотрел на бледного, обессиленного человека. — Слушайте, Силбер, что вы за орешек, а?

Силбер оставался безразличным. Баумен сменил тактику.

— Силбер, вы знаете, что я могу арестовать вас за такое письмо?

— Как вам угодно.

— И это все? Как мне угодно? — Баумен разозлился не на шутку. — Вы не боитесь, что мы упрячем вас в тюрьму?

— А чем я могу вам помешать?

Баумен вперил взгляд в Силбера. Он повидал на своем веку и таких, которые много бы отдали, только бы попасть в тюрьму. Но, посмотрев на Силбера, он отбросил такое предположение.

— Вы знаете, что дают за попытку шантажа?

— Я ничего не знаю, мистер Баумен. Мне только поручили принести сюда это письмо.

— Да, я забыл. И подождать, что будет дальше, так?

— Именно так, — кивнул головой Силбер.

— А что должны делать мы?

— Я не знаю.

— Кто вас сюда прислал, Силбер?

— Этого я тоже не знаю.

— Вам за это заплатили?

— Да.

— Не скажете ли — сколько?

Силбер подумал про десять тысяч долларов наличными — и еще сорока тысячах, которые должен получить, когда выполнит поручение.

— Вы все равно не поверите, мистер Баумен.

— Кажется, сегодня я готов поверить чему угодно.

Силбер улыбнулся.

— Извините, но я желал бы не говорить.

— Как вы получили указания?

— Почтой. — Все, что не может повредить, он скажет.

— Откуда пришло письмо?

— Не знаю, — соврал Силбер. Он видел штемпель на конверте. Атланта, штат Джорджия. Но говорить об этом следователю не стоит.

— Силбер, мне следовало бы засадить вас в камеру и забыть, куда я положил ключ.

Молчание. Силбер мечтал только о том, чтоб вернуться в свой номер и еще немного поспать. Полет из Чикаго изнурил его. Необходимо будет два или три дня, чтоб восстановить те крохотные силы, которые еще оставались.

Баумен тяжело вздохнул и поднялся.

— Мистер Силбер, окажите мне любезность.

— Если смогу — с охотой.

— Убирайтесь отсюда и никогда больше не попадайтесь мне на глаза.

Силбер посмотрел на полисмена, ничего не понимая.

— Прочь! — гаркнул Баумен. — А я обещаю забыть, что видел вас.

— Хорошо.

Баумен почувствовал облегчение.

— И еще одно, мистер Баумен.

— Говорите и идите себе, Силбер. У меня дела.

— Вам будет нужен мой адрес.

— Вот как? — засмеялся Баумен.

— Конечно. Я остановился в гостинице «Марк Гопкинс». Извините, что отнял у вас столько времени, мистер Баумен.

— Хорошо, хорошо. Такова наша служба.

— Следовательно, гостиница «Марк Гопкинс». Не забудьте.

— Всю жизнь буду помнить. Прощайте, мистер Силбер.

— Господин мэр, мне кажется; вам следует немедленно прочитать это.

Мэр Джон Крайтон поднял глаза и насупил густые брови.

— Похоже на настоящий кризис, Элен, — улыбнулся он своей секретарше.

— Еще как похоже. Если в письме написана правда, тогда это самый серьезный кризис за всю нашу жизнь.

Мэр Крайтон откинулся в кресле. Выражение лица секретарши удивило его. Он потянулся было к письму, но передумал. Никогда еще Элен не казалась такой взволнованной: Мэр подумал, что настоящие неприятности приходили сюда только в виде делегаций, столпившихся в вестибюле. Сердитые граждане, борцы за закон и справедливость, разъяренные избиратели. Критические ситуации никогда не приходили почтой.

— Расскажите мне лучше вы, Элен, что там пишут.

Она сердито взглянула на него и ткнула письмо ему под нос.

— Если верить этому письму, великомудрый мистер мэр, то кто-то заложил в нашем городе атомную бомбу и угрожает…

— Что?!

Секретарша сжала губы, отказываясь говорить дальше.

— Вы серьезно, Элен? Атомную бомбу? Тут, в Оклахома-Сити?

— Я вполне серьезно. Надеюсь только, что письмо несерьезное. Мы будто бы один из десяти городов, в которых…

— Дайте-ка мне письмо.

…не подлежит сомнению. Атомные бомбы, установлены в пяти из перечисленных городов, представляют собой оружие боевого тактического назначения, каждая весом приблизительно тридцать килограммов с взрывною мощностью триста килотонн. Серийные номера бомб USAF-NW-T-527933, 527949, 622188, 636004 и 721553. Вы можете проверить достоверность нашего сообщения по этим серийным номерам, поскольку указанные бомбы не так давно изъяты из боевого арсенала ВВС США. Таким образом, вы сможете убедиться в серьезности угрожающей вам катастрофы.

Ценности, которые вы должны передать в виде облигаций на предъявителя, государственных ценных бумаг и банковских чеков, подробно перечислены выше. Ваш город должен выдать указанных ценностей на сумму десять миллионов долларов. Если выплата не будет осуществлена в течение семидесяти двух часов с момента получения письма, мы подорвем первую бомбу. Следующие бомбы взорвутся каждая через двадцать четыре часа. Вы не можете знать, заложена ли бомба в вашем городе или нет. Однако, как видите, существует один шанс из двух, что будет уничтожен именно ваш город, и вся ответственность за жизнь и безопасность его жителей целиком в ваших руках. Перечисленные ценности должны быть доставлены в гостиницу «Марк Гопкинс» в Сан-Франциско и переданы в руки мистера Дэвида Э. Силбера.

Уничтожающая сила каждой бомбы, эквивалентная тремстам тысячам тонн мощной взрывчатки, по нашему мнению, делает вполне очевидной необходимость…

Семь мэров из семи городов выбросили эти письма в мусорные корзинки.

Трое мэров немедленно сообщили ФБР.

В восемь часов десять минут 28 июня полиция города Сан-Франциско в присутствии агента ФБР взяла Дэвида Э. Силбера под стражу.

В восемь четырнадцать отделение ФБР в Сан-Франциско сообщило Роберту Винсенту об аресте Дэвида Э. Силбера.

Приблизительно в девять часов того же вечера на военно-воздушной базе Нортон бригадный генерал Артур Шеридан, подполковник Пол Бейерсдорф, Роберт Винсент и Лью Керби сели в реактивный самолет, который взял курс на Сан-Франциско.

9

— Я уже сказал вам…

Силбер почувствовал острую боль и закрыл глаза. Дышать ровно. Спокойно. Сохранять спокойствие. Медленней. Еще медленней. Господи, только бы не умереть сейчас! Ведь он должен получить еще сорок тысяч долларов… Силбер заставил себя открыть глаза и посмотреть через стол. Двое мужчин в военной форме. Еще двое в гражданском сидят рядом. Какие-то другие люди в полутьме! Яркий свет бьет ему прямо в лицо.

Он поднял руку, заслонил глаза.

— Пожалуйста, выключите свет.

Голос его прозвучал прерывистым шепотом. Он не боялся. И они это определенно знали. Пожилой мужчина в гражданском посмотрел на кого-то, кто стоял в тени. Потом один из тех, что сидел перед ним, как его зовут, кажется, Винсент? — кому-то кивнул, и свет выключили. Силбер вздохнул с облегчением. Устало протер глаза, перед которыми плясали разноцветные пятна. Когда глаза привыкли к новому освещению, перед ним снова замаячили те же лица.

— Благодарю, — слабо проговорил он и глотнул из стакана, который поставили перед ним. Прохладная вода приятно смочила горло. Ему крайне необходимы таблетки. У него их забрали для анализа. Если попросить, то принесут. Ведь им ни к чему, чтобы он сейчас умер. Так же, как и ему. — Я уже сказал вам, — повторил он, стараясь не потерять нить разговора, — и не один раз. Я не знаю, кто прислал мне письмо и инструкции. Я их получил по почте. Вот и все…

— И там были деньги, так?

Он кивнул головой. Он не хотел сознаваться в этом, но они все же заставили.

— Сколько, Силбер?

Он понимал, что из этой суммы они сделают какие-то свои выводы, но это уже не казалось ему важным.

— Десять тысяч долларов, — сказал он.

Продолжительная пауза. Они обдумывали его ответ.

Затем снова посыпались вопросы.

— Как вы их получили? Наличными, чеками, в ценных бумагах?

— Наличными. Стодолларовыми банкнотами.

— А вам не кажется, Силбер, что это слишком большое вознаграждение только за доставку письма?

Он узнал голос. Это тот крепкий человечище. Его вопросы отдавались болью во всем теле, словно удары тяжелой дубины. Силбер перехватил его пристальный взгляд. Гипнотизирующий взгляд кобры. Он вздрогнул. Когда-то и ему казалось, что это большие деньги. А теперь — нет. Даже пятьдесят тысяч не казались ему слишком большой суммой. Но этих денег хватит, чтоб Элис с детьми начали новую жизнь, и это — самое главное. Их им хватит на много лет. Поэтому он посмотрел кобре в глаза без страха, хотя и вздрогнул.

— Я говорю, не много ли денег для мальчика-посыльного, а?

— Возможно.

Он услышал другой голос:

— Что будет теперь, когда вас арестовали, Силбер?

— Вам лучше знать, — ответил он тихо, не сдержав улыбки.

— Вас посадят в тюрьму.

— Как знаете.

— Вы можете смеяться сколько угодно, Силбер, но…

Он в самом деле смеялся. Спокойно, без какого-либо злорадства — и они растерялись.

— Напрасно вы запугиваете меня, — сказал он, все еще усмехаясь. — Неужели вы не понимаете, что это просто бессмысленно?

— Будет еще бессмысленней, когда вы сядете за решетку.

— Вы не сможете долго держать меня за решеткой.

Он почувствовал, как все насторожились. Ответ прозвучал почти угрожающе. Они, наверное, не знают…

— Почему? Вы надеетесь, что вам кто-то поможет бежать оттуда?

— Я никому ничего плохого не сделал.

— Конечно, нет, только принесли письмо с угрозой убить миллионы людей.

— Откуда мне знать? Письма я не читал.

— Это вы так говорите.

— Конечно, я так говорю.

— Мы не верим вам, Силбер.

— Дело ваше.

— На что вы надеетесь, Силбер?

— Не знаю. Я должен ждать, пока вы сделаете что-то.

— Что именно?

Он пожал плечами. Боль пронзила его снова, сдавила больное сердце. Он закрыл глаза, закусил губу. Они увидели, как побледнело его лицо, и вопросы прекратились. Издалека к Силберу донеслись чьи-то голоса… Он почувствовал укол шприца, воткнутого в руку, и открыл глаза. Незнакомое лицо. Он его раньше не видел. Рубашку расстегнули. Силбер почувствовал холодное прикосновение металла к телу. Мелькнула успокоительная мысль: врач. О нем беспокоятся. А как же? Вынуждены. Мертвый он им не нужен. От этой мысли ему стало легче. Он поспит. Они будут ждать, пока он снова откроет глаза. Да, да. Подождут. С Элис все будет хорошо. И с детьми…

— Вы слишком уверены, Силбер. Почему?

— Я ни в чем не уверен. Я очень устал.

— Кто эти ваши друзья, Силбер?

Он хотел было сказать, что нет у него никаких друзей. Но они же были. Неизвестные, незримые, знакомые лишь через почту.

— Я сам хотел бы знать, — ответил он, удивив их. — Я бы пожал им руки.

— Еще бы не пожать. Одна шайка убийц.

— Я никого не убивал.

— Этим занимаются ваши друзья. И вы соучастник.

Он ничего не ответил.

— Откуда вы получили наставления?

— Почтой.

— Это мы знаем, Силбер. Откуда пришло письмо? Откуда пришел пакет с деньгами?

— Я не знаю.

— Обратный адрес?

— Не было.

— А почтовый штемпель? Вы же посмотрели на штемпель, разве нет? Как это так — получить десять тысяч долларов и не попытаться узнать, откуда? Что было на штемпеле?

— Не знаю, — соврал он.

— Зачем вам этот авиабилет, Силбер?

— Мне прислали его в письме.

— Куда вам велено лететь, Силбер? Это можно было сказать.

— В Лиссабон.

— В Лиссабон? В Португалию?

— Да.

— Когда вы должны лететь?

— Когда получу от вас бумаги, указанные в письме.

— Они надеются, что мы дадим вам на сто миллионов ценных бумаг и свободно отпустим? — Удар кулаком по столу. Сперва легкий. Потом сильный. Сильный, потом слабый. Легкий, потом… — Силбер, вас засадят за решетку пожизненно.

— Я же говорил, вы напрасно угрожаете мне. Это бессмысленно.

Молчание. Наверное, они поняли.

— Вы не запугаете меня. И не причините мне вреда.

— Вы повторяетесь, Силбер. А почему нет? Почему это вы такой неприкосновенный?

— Невозможно повредить мертвецу.

Молчание. Многозначительные взгляды.

— Если посчастливится, то я протяну еще полгода. Больное сердце. И вдобавок — рак. В такой стадии, что уже не остановить. Полгода — это как повезет. А вероятнее всего — два-три месяца. Что ж вы можете мне сделать?

— Он прав. Мы не можем даже хорошенько встряхнуть его. Его ничем не проймешь. — Лью Керби был в отчаянии. — Он говорит правду. Врач подтвердил — это живой труп.

На протяжении всего допроса лицо генерала Шеридана оставалось непроницаемым. Ни он, ни подполковник Бейерсдорф не задали ни одного вопроса. Это было не их дело. Допрос подозреваемых — хлеб ФБР. Но сдерживаться было трудно. Хотелось схватить Силбера за горло и тряхануть раз-другой, как паршивого пса. Но он этого не сделал. Не в силу каких-то там моральных принципов. Он повырывал бы у него руки и ноги, если бы знал, что это даст нужные сведения. Было бы непростительным преступлением жалеть одного и позволить убить миллионы людей. Но ничего нельзя было поделать. Силбер правду сказал: бессмысленно угрожать мертвецу.

Боб Винсент затянулся сигаретой и уж слишком аккуратно засунул пачку обратно в карман.

— Слушай, Керби. Я хочу, чтобы эти джентльмены вытянули из него все, что можно.

Керби пожал плечами.

— С ним все ясно, — пробормотал он. — Даже если его зажарить живьем, мы не добьемся ничего нового. — Он прочитал мои мысли, подумал Шеридан. — А умрет Силбер — и ответом, возможно, станет ядерный взрыв.

Бейерсдорф наклонился вперед, пристально глядя на Керби.

— Как по-вашему, он что-нибудь знает про стотридцатку? Про то, как уничтожили ее экипаж?

Керби покачал головой.

— Нет, думаю, что нет. Он в самом деле ни о чем не имеет представления. Я верю ему, он не знал содержания письма.

— Лучшего связного и почтальона трудно найти, — добавил Боб Винсент. — Времени у нас мало, вот что плохо. Было бы время, может, и удалось бы обнаружить какую-то связь между Силбером и теми, кто прислал ему инструкции и деньги. Наверное, это те самые люди или соучастники тех, что захватили самолет и бомбы. Они каким-то образом нашли Дэйва Силбера и навели справки о состоянии его здоровья. Лью правильно сказал, — кивнул Винсент в сторону Керби, — Силбер — живой труп. Не протянет и нескольких месяцев. Мы уже выяснили о нем все, что было можно за такой короткий срок. Судимостей не имеет. Жена и дети выехали за границу три дня тому назад. Раньше жили в Чикаго. Их соседей и знакомых старательно допросили. Жили они в страшной бедности. Если бы не соседи, у них несколько месяцев назад умер бы ребенок. В городских трущобах такого рода истории — не редкость. Нет денег, нет врача, нет… — Винсент пожал плечами. — Короче говоря, кто-то из старых знакомых, наверное, встретил его. Но, вероятнее, подробно разведал все о его болезни и нищете, которые одолели семью. Если они знали и характер Силбера, то сразу поняли, что нашли того, кто им нужен. Силбер заботится не о себе, а о своей семье. Его страховку, как мы узнали, аннулировали больше года тому назад. Он медленно умирал с мыслью, что ничего не оставляет жене и детям, кроме горькой памяти о себе. Как вдруг приходит пакет, а в нем инструкции, запечатанный конверт, который надо в указанное время передать полиции Сан-Франциско, и в придачу десять тысяч долларов. Я уверен, что в Европе его семья должна получить еще какие-то деньги.

— Если о нем знали те, кого мы ищем, — вмешался Шеридан, — то не исключено, что он когда-то тоже имел отношение к авиации. Не может ли это как-то натолкнуть на след? Проверяли?

Винсент кивнул.

— Да, вы правы. В сорок третьем Дэвид Силбер был курсантом летного училища. Учился в Келли-Филде вблизи Сан…

— Я знаю, где это. Можем ли мы чем-то помочь?

— Подполковник с нашими людьми уже работает над этим. — Винсент посмотрел на Бейерсдорфа. — Больше ничего мы не можем сделать, пока не дождемся от Ховинга…

— От этого осла?

— Возможно, так, генерал, но что касается своих вычислительных машин, он правду говорит. Они имеют лучшую систему в мире. — Винсент откинулся в кресле и затем продолжил:

— С ними тут никто не сравнится. Чтобы проверить сотни возможных вариантов, нам пришлось бы затратить много месяцев. А поскольку с тех пор прошло много лет, эти сотни вариантов разветвились на десятки тысяч. По тогдашнему списку не установишь, кто когда погиб или умер, и приходится проверять до конца каждого. Компьютеры выполняют такие поиски за считанные минуты — конечно, если программа составлена правильно. А нам надо было найти каждого курсанта тех времен, когда Силбер впервые надел форму, и проследить всю их дальнейшую жизнь. Это процесс чрезвычайно разветвленного отбора, и тут мало даже скорости ЭВМ.

— Как там президент? — У Артура Шеридана все стояла перед глазами картина, как ударная волна после ядерного взрыва крушит Белый дом. — Крайдеру наконец удалось уговорить его покинуть Вашингтон?

— Нет, — ответил Винсент. — Я сегодня уже несколько раз разговаривал с Крайдером. Они намерены вывезти президента из столицы вопреки его желанию. Даже насильно, если придется. Секретная служба имеет такие полномочия на случай, если президенту угрожает опасность.

— Следовательно, сам президент до сих пор не понял этого! — повернулся Шеридан. — Наверное, полагается на Ховинга с его компьютерами!

— Возможно, он прав, — тихо проговорил Винсент.

— Дай бог, чтобы это было так, — буркнул Шеридан. — Видели вы когда-нибудь, как взрывается такая игрушка?

— Атомная бомба?

— Да.

Винсент покачал головой.

— Нет, не видел. — Улыбка уже сходила с его лица. — И надеюсь никогда не увидеть.

— Я тоже надеюсь, — тут же подхватил Шеридан, — но я видел, Боб. — Он на минуту задумался, вспомнив весь ужас этого.

— Речь идет о чем-то большем, чем президент, — молвил Винсент. — Не забывайте про конгресс. Про Пентагон. Про другие государственные учреждения. А иностранные дипломаты? Перечисление можно продолжить. Президент сказал Крайдеру, что сейчас как раз происходит большое международное совещание. Если бы он исчез без объяснений, причем без абсолютно правдоподобных объяснений, которые удовлетворили бы самых недоверчивых людей в мире, могла бы возникнуть страшная паника. Одни только слухи о таком шаге приведут к лавиноподобной реакции. Вы забыли, генерал, что до сего времени в прессу не просочилось ни слова о похищении атомных бомб. Таков был приказ Белого дома. — Лицо Винсента отражало его внутреннее сомнение. — Не знаю, правилен приказ или нет, но слава богу, не мне пришлось решать этот вопрос. Ибо каким бы ни было решение, оно все равно окажется неправильным.

— Как вы можете…

Винсент, махнув рукой, прервал его:

— Генерал Шеридан, дело в том, что мы до сих пор не знаем, где бомбы. Мы только выдвигаем предположения. У нас нет…

— Знаю, знаю! — воскликнул Шеридан. — Письмо может означать все что угодно и может ничего не означать. Оно даже может завести нас на ложный путь. Я угадываю вашу мысль и очень сожалею, что мне нечем вам возразить. Бомбы могут быть где угодно в первом попавшемся из сотни городов. Одна, скажем, в Лондоне, вторая в Токио, третья в Мехико… — Он почти задохнулся от гнева и тихо закончил: — Где угодно…

Керби встал, потянулся.

— Я… — и замолчал, услыхав звонок внутреннего телефона. Он нажал кнопку. — Керби слушает.

— Мистер Винсент с вами, Лью?

— Да, он тоже слушает. Что там у вас?

— Силбер заговорил. Он требует немедленной встречи с мистером Винсентом. Говорит, это чрезвычайно важно.

Керби посмотрел на Винсента. Тот уже направлялся к двери.

— Который сейчас час, мистер Винсент?

Винсент пристально посмотрел на Силбера. Впервые их единственный свидетель, который мог знать, где им искать бомбы, казался взволнованным.

— Я проспал больше, чем рассчитывал, — сказал он. — Эти таблетки… Я должен передать вам сообщение ровно в одиннадцать вечера.

Винсент посмотрел на часы.

— Вы опоздали на десять минут. Сообщение входит в ваши инструкции?

— Да, да. Вам надо посмотреть на гору. В полночь! — Силбер задыхался. — Ровно в полночь!

В этом было что-то чрезвычайно важное. Винсент следил за Силбером, сощурив глаза. Надо было изменить тон.

— На какую гору? — прервал он.

Силбер еще раз глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— Она называется Горгонио.

— Горгонио! — воскликнул генерал Шеридан, но Винсент взмахом руки попросил его замолчать.

— Гора Горгонио?

— Да, да. Правильно.

Винсент заметил, что Бейерсдорф уже исчез из комнаты. Не отрывая взгляда от лица Силбера, он спросил:

— Может, вы скажете нам, почему, мистер Силбер? — Он снова перешел на вежливый тон.

Силбер медленно покачал головой.

— Нет. Я больше ничего не знаю. В инструкции было написано только это. Сказать вам, чтобы вы посмотрели на гору Горгонио ровно в полночь. Поверьте мне: это все, что я знаю. — Он смотрел на них бессмысленными глазами.

В соседней комнате подполковник Бейерсдорф уже пытался связаться по прямому проводу с авиабазой Нортон. Одновременно он крикнул одному из сотрудников, чтоб тот немедленно дозвонился по другому телефону до Джима Крайдера в Белом доме. Дело шло к развязке, ведь и ослу понятно, зачем в полночь надо смотреть на гору Горгонио.

Кто-то собирался устроить там фейерверк.

Бейерсдорф посмотрел на часы.

До полуночи оставалось сорок три минуты.

10

Генерал Шеридан, вбежав в кабинет, увидел своего помощника.

— Купера! — гаркнул Шеридан.

Бейерсдорф кивнул.

— Даю экстренный вызов, — быстро ответил тот. — Я сообщу вам, как только…

— А с Крайдером связались?

— Вон там, со второго аппарата, — показал рукой Бейерсдорф. — Пытаемся связаться с Белым домом… Возьмите параллельную трубку, генерал.

Оба припали к телефонным трубкам.

— Слушайте, — холодно прервал Бейерсдорф кого-то на том конце провода, — это вызов чрезвычайной экстренности! Понимаете? Чрезвычайной… Меня не интересует, где сейчас генерал Купер и что он делает. Разыщите его — и точка. Он как раз приземляется? Отлично, у вас там машина, немедленно привезите его на оперпункт. Генерал Шеридан ждет с ним разговора… Да нет, черт вас возьми! Не кладите трубку! Оставьте связь открытой и ткните трубку прямо в ухо генералу Куперу, как только он зайдет. Выполняйте. — Бейерсдорф прикрыл микрофон рукой и повернулся к Шеридану. — Вы все слышали, генерал.

— Хорошо. — Шеридан посмотрел на агента ФБР, который дежурил возле второго аппарата. — Дозвонились в Белый дом?

— Сейчас соединят с Крайдером, сэр.

Шеридан повернулся, увидев Боба Винсента и Лью Керби, которые подходили к нему.

— С минуты на минуту меня соединят с Маркусом Купером на Нортонской базе ВВС. Ваш агент пытается дозвониться к Крайдеру со второго аппарата. А вы могли бы… Керби, вызовите по линии срочной связи Пентагон. Начальника штаба ВВС. Используйте код номер шесть «Красное крыло». С его помощью вы свяжетесь с начальником штаба напрямую, независимо от того, где он и что делает. И не беспокойтесь об Объединенном комитете начальников штабов. Этот код автоматически включит их в разговор.

Винсент с видимым нетерпением ждал, когда же наконец можно задать вопрос.

— Генерал, а где она, эта гора Горгонио?

— Она называется Сан-Горгонио, — поправил Шеридан. — Высокий пик около одиннадцати тысяч футов высоты. В гряде Сан-Бернардино.

— А где это? — спросил Винсент.

— Милях в двадцати на восток от городка Сан-Бернардино. Милях в восьмидесяти или, может, в девяноста на восток от Лос-Анджелеса.

— Скажите откровенно, генерал. Думаете ли вы…

Шеридан опередил его вопрос:

— Какая, черт возьми, польза от наших мыслей? Они начали действовать — это главное. Лично я не знаю, заложили ли они там одну из бомб, но что остается нам делать, черт возьми? Мы должны исходить из предположения, что она там. И сделать все, чтобы разыскать ее в течение ближайших тридцати минут. — Шеридан изо всей силы ударил кулаком по ладони: — Проклятье! Ведь в том районе целые россыпи мелких поселков. Что если эта штука в самом деле взорвется в полночь?.. А я уверен, что она уже там и на боевом взводе… Мы должны выступить с предупреждением. Смогут ли ваши люди позаботиться об этом?.. Хорошо. В районе опасности должны работать все радио- и телевизионные станции. Они подключены к экстренным каналам связи. В случае необходимости мы сможем использовать и постоянно действующие линии экстренной связи противовоздушной обороны. Радиосообщение должно быть сжатым и убедительным. Каждому — в помещение и оставаться там! На это как раз и хватит времени. Объясните им, что самолет с бомбой на борту потерпел аварию над Сан-Горгонио, что он горит и существует угроза взрыва. Это положит конец паническим слухам о нападении извне. Когда свяжетесь со штабом противовоздушной обороны, — я к нам присоединюсь, как только смогу, — растолкуйте им там все как можно убедительней, чтоб они сгоряча не нажали там какие-нибудь красные кнопки.

Винсент повернулся к людям, которые сопровождали его.

— Вам ясно? Немедленно выполняйте. — Отдав этот приказ, он снова повернулся к Шеридану.

— Вы говорили что-то о поисках бомбы. Это реально?

— Шанс есть.

— Какой?

— Не знаю. Это зависит от… — Шеридан мгновенно прервал разговор, когда Бейерсдорф указал ему на телефон. — Боб, возьмите параллельную. Я хочу, чтоб вы были в курсе дел. — Сам он выхватил трубку из рук Бейерсдорфа. — Генерал Купер?.. Да, это Артур Шеридан. Минутку… Тут у нас Боб Винсент из ФБР. Он будет слушать наш разговор и, возможно, захочет включиться.

Винсент, взяв параллельную трубку, кивнул Шеридану.

— Генерал, нельзя терять ни секунды. Слушайте меня внимательно, — быстро и выразительно сказал Шеридан.

Винсент услыхал, как генерал-майор Маркус Купер затаил дыхание. Он только что приземлился на реактивном истребителе, телефонную трубку ему ткнули прямо в лицо, как только он вбежал в оперативный пункт базы, и вот теперь офицер, ниже его по званию, рычит на него тоном сержанта, который муштрует новобранцев. Маркус Купер знал Артура Шеридана. Они когда-то служили на одной базе, и он видел, какой высокой репутацией пользуется этот бригадный генерал. Он также хорошо понимал, что в чрезвычайных ситуациях не стоит цепляться за субординацию.

— Я вас слушаю, Арт.

— Вам известно про С-130, который пропал без вести с пятью бомбами на борту, так?

— Конечно, я в курсе. А разве…

— Пока что без вопросов, сэр. У нас нет времени вдаваться в детали, но есть все основания считать, что одна из этих бомб заложена где-то на вершине Сан-Горгонио. Через тридцать минут она должна взорваться. Три сотни килотонн: вы знаете, что будет, когда она взорвется.

Во время короткой паузы Купер лихорадочно обдумывал то, что уже было ясно Артуру Шеридану. Сан-Горгонио торчала в двадцати милях от Нортонской базы ВВС, которой командовал он, генерал Маркус Купер. Под его началом находились три эскадрильи вертолетов. Одна для спасательных операций на море, вторая — для операций особого назначения и третья — для учебных занятий. Каждая эскадрилья имела по шесть мощных машин конструкции Сикорского. Из этих восемнадцати вертолетов в строю могло быть по меньшей мере двенадцать-пятнадцать, и не меньше четырех — в постоянной боевой готовности. Это означало, что четыре скоростных вертолета уже через несколько минут могут подняться в воздух. От двух до шести машин можно будет поднять немного позже, но они вряд ли понадобятся. Сейчас дорого каждое мгновение. Ведь до полуночи остается всего тридцать четыре минуты.

Еще тридцать четыре минуты — и триста тысяч тонн ада могут вырваться на волю.

Несколько секунд оба генерала думали об одном и том же. Дальше их мысли разошлись.

— Генерал Купер, крайне необходимо, чтоб к Горгонио немедленно вылетели вертолеты искать бомбу. Мы должны…

— Все ясно, Артур, — отозвался Купер. — Времени я не терял. Поскольку нам необходимо еще несколько минут на разговор, я уже отдал приказ поднять в воздух вертолеты, которые находились в положении боевой готовности. Они уже летят. Но, чтоб достичь горы, им нужно время. Это не просто двадцать миль лета. К сведению мистера Винсента… Он на проводе, сэр?

— Я слушаю, генерал.

— Так вот, знайте, вертолеты должны еще подняться на три с половиной тысячи метров, иначе они не смогут осмотреть местность. И нужен самолет, который будет сбрасывать для них осветительные бомбы. Мы используем все, что есть в нашем распоряжении. Осветительные бомбы, прожекторы, а если потребуется, то и спички. Пока мы с вами разговариваем, мои летчики получают по радио информацию об обстановке. Будет установлена прямая связь с Федеральным управлением авиации, чтоб ни один гражданский самолет не залетел в опасную зону, и мы оповестим губернатора Калифорнии и других официальных лиц. Все это уже делается. Но боюсь, что вы не представляете себе, как невероятно трудно отыскать…

— А группы радиационной разведки? — вмешался Винсент.

— Ха! Пустое дело, мистер Винсент. Эти штуки не дают утечки радиации. Вы можете установить дозиметр хоть под самой бомбой — он ничего вам не покажет. Вы должны… то есть мы должны увидеть ее собственными глазами, а затем попробовать обезвредить. — Генерал Купер сделал паузу. — Вот в чем проблема, Шеридан. Способны ли они будут обезвредить эту проклятую штуку без экспертов? Есть какие-нибудь блестящие идеи?

Шеридан выругался. Искать экспертов не было времени.

— Тут только две возможности, — ответил он, стараясь преодолеть чувство тошноты. — Ведь они имеют на вертолетах автоматическое оружие, так?

— Имеют. По два пулемета на каждой машине.

— Если они найдут бомбу, то пусть немедленно расстреляют ее прямой наводкой.

— Что-о?

— Именно так, — повторил Шеридан. — Механизм при этом выйдет из строя, и ядерное устройство не сработает.

— А самовзрыватель бомбы?

— Что ж, придется рискнуть. Вторая возможность — забрать бомбу на борт и сбросить ее в какую-то дыру наподобие Долины Смерти, но на это не хватит времени. Наша единственная надежда, — Шеридан, как мог, нажал на эти слова, — это найти бомбу и разрушить ее ядерный механизм. Если мы этого не сделаем, — он снова повысил голос, — ровно в полночь она взорвется.

— Генерал Купер, говорит Винсент. Какая она из себя, эта гора?

— Хуже быть не может, — сердито бросил Купер. — Высокая, с очень неровной поверхностью. Там совсем темно. Мы можем использовать только осветительные бомбы и прожекторы вертолетов. Но это еще не все. — Купер поймал себя на том, что заранее защищает своих ребят, которые выполняют задание. — Вертолетчики будут работать в ночной мгле, и многого ожидать от них не приходится. Ко всему еще и погода просто паскудная. Переменная облачность, сильный ветер, и моросит дождь. Учитывая погодные условия, расстояние и необходимость набрать высоту, они будут иметь всего минут пять или, в лучшем случае, десять собственно на поиск. — Слышно было, как Маркус Купер глубоко вдохнул воздух и добавил: — Я хочу, чтоб вы оба знали: шансов обнаружить эту бомбу у нас не больше, чем найти в аду комок снега…

— Но мы должны попробовать, генерал Купер!

— А какого черта, по-вашему, я послал свои вертолеты, Винсент?

— Извините, генерал. Мы тут дошли до ручки…

— Только без паники! — резко оборвал Купер. — Я заканчиваю разговор. Должен связаться непосредственно с экипажами вертолетов.

— Можем ли мы оставить открытой эту линию связи?

— Безусловно. На этом конце провода будет дежурить майор Уилкинс.

— Так что мы ищем?

— Ты разве не слыхал, Туз? Атомную бомбу.

— Да ты, брат, с ума спятил, не иначе.

Капитан Даймонд, по прозвищу Туз, выругался мысленно, когда по его мощному вертолету захлестали порывы шквального ветра. И чем выше они поднимались, тем хуже становилась погода. Ко всем чертям такие вылеты. Если б хоть лететь низко, то ладно уж. Ибо тяжелая машина Сикорского набирала высоту очень медленно. Они получили приказ гнать машины на пределе возможностей, не жалея двигателей.

— Джек, вызови-ка базу. Скажи им, что нам нужен радар. Мы в густой туче, и, если через минуту из нее не выберемся, я катапультируюсь. Все, чего мы достигнем, — буркнул Даймонд, — это оставим несколько царапин на стекле.

Второй пилот включился в переговоры с постом радиоконтроля Нортонской базы ВВС. Оттуда сообщили, что сигналы с вертолета принимают четко и будут корректировать его полет. До сего времени они летели правильным курсом и теперь будут иметь также радиолокационное прикрытие. Даймонд нажал кнопку внутренней связи, вызывая своего радиста.

— Чак, расскажи-ка мне еще раз все по порядку. Все включились?

Радист не успел ответить.

— Сэр, сейчас будет говорить генерал Купер. Он выходит на прямую связь со всеми нами.

Внимание Даймонда разделилось: он вел вертолет и в то же время вслушивался в надтреснутый голос, что звенел в его наушниках.

— Говорит Купер. Я изложу вам обстановку сжато и откровенно. Поступили достоверные сведения, что где-то на горе Сан-Горгонио размещено ядерное устройство. Вы должны попробовать найти это устройство. Хотя это не легче, чем искать иголку в стоге сена. Мощность бомбы триста килотонн. По своим размерам она не больше, чем обычный чемодан, и, насколько мы можем догадываться, она или закопана в землю, или как-то замаскирована. Но я требую, чтоб вы приложили все возможные усилия. У меня есть информация, что ядерное устройство сдетонирует ровно в полночь. То есть в двадцать четыре ноль-ноль, сегодня. Сделайте все, что в ваших силах. Я знаю, чего это вам будет стоить, но важность вашей миссии невозможно переоценить. Сейчас самолет начнет сбрасывать над горой осветительные бомбы, чтоб вам было виднее. Если вы будете иметь основания считать, что засекли цель, — а вероятнейшей ее приметой будет антенна того или иного вида, не пытайтесь взять бомбу на борт. Вам надлежит расстрелять это ядерное устройство из своего автоматического оружия. Повторяю: если вам покажется, что вы видите бомбу, примените против нее ваше автоматическое оружие. Будьте готовы к возможному взрыву. Бомба имеет химический заряд — составную часть ядерного устройства, — и именно этот заряд вы должны попробовать подорвать. Там примерно килограмма полтора пластического взрывчатого вещества, поэтому по возможности держитесь на расстоянии. Что касается самого ядерного заряда, то его вы подорвать не сможете, это исключено. А сейчас слушайте меня внимательно, — после короткой паузы продолжил генерал Купер. — Мы поддерживаем с вами связь на протяжении всего полета. Но если по той или иной причине радиосвязь с нами прервется, тогда ровно в двадцать три часа пятьдесят пять минут, за пять минут до полуночи, вы все оттуда улетайте. Поняли? За пять минут до двенадцати — удирайте! На предельной скорости вертолетов, все время на бреющем полете! Я хочу немедленно услышать подтверждение. «Красное крыло один»?

— «Красное крыло один» — вас понял, подтверждаю.

Остальные также выкрикнули свои позывные:

— «Красное крыло два» — подтверждаю…

— «Красное крыло три» — подтверждаю…

— «Красное крыло четыре» — подтверждаю…

— «Майк первый», вы слышали?

В радиоперекличку включился транспортный самолет, что кружил над Сан-Горгонио:

— Да, сэр. «Майк первый» — вас понял, подтверждаю.

— Ну желаю вам всем удачи.

Генерал Маркус Купер отошел от микрофона. Его сменил, чтоб поддерживать непрерывную связь, офицер радиолокационного поста.

Когда они достигли горы, на поиски осталось немногим больше десяти минут. И вот тогда время поиска сократилось еще.

— «Красное крыло три» вызывает «Красное крыло ведущего». Несчастье, несчастье, несчастье!

Люди оцепенели — ив воздухе, и на земле. Вертолет в опасности — на высоте свыше двух миль, ночью, при плохих погодных условиях…

— «Ведущий» вызывает «Третьего»! Что там у вас?

Голос пилота звучал очень спокойно, если учесть содержание его рапорта:

— У нас загорелся двигатель. Огонь охватил уже всю машину. Думаю, нам придется выброситься. Прием!

— А огнетушитель? — гаркнул Даймонд.

— Поздно, ведущий. Мы…

Вмешался Нортонский центр управления:

— Центр вызывает «Красное крыло три». Старайтесь продержаться в своей скорлупе как можно дольше и идите по ветру. Как поняли?

— Принято, Центр. — «Красное крыло три» чрезвычайно сжато доложил о своем положении. Остальные летчики видели, как из вертолета, который быстро снижался, вырываются густо-красные языки пламени. — Не знаю, сколько еще выдержим. Становится очень жарко. — Пауза. — Эге! Плохи дела, Центр. Начинаем разваливаться на куски. Мы вынуждены немедленно оставить…

Они увидели, как ниже охваченной огнем машины вспыхнули три белых пятна — то раскрылись парашюты. И почти сразу же вертолет взорвался — к небу поднялся столб оранжевого пламени.

— Кто-нибудь видит еще парашюты?

Но все видели только три купола, что развернулись в небе ниже огненного смерча.

— Мы видим только три, ведущий.

— Только три. — Пауза. — Больше ничего, ведущий.

Еще одна вспышка пламени. Остатки вертолета упали на склон горы.

В нем было пять человек экипажа.

Кто-то из пилотов, забыв, что канал связи открыт, грязно выругался.

— «Красное крыло ведущего» вызывает «Второго» и «Четвертого». Снижаемся. Начинаем искать эту дрянь…

— Президенту сообщили?

Винсент, прикрыв рукой микрофон телефонного аппарата, утвердительно кивнул Шеридану.

— Да, сообщили. Мы поддерживаем постоянную связь с его канцелярией. — Какое-то мгновение Винсент молчал, погрузившись в размышления. — А как с зоной безопасности?

— Все, что мы могли сделать немедленно, уже сделали, — ответил Шеридан. — Оповещены все полевые аэродромы, все инженерные части. Оповестили население. Поднят по тревоге весь, какой только можно, медицинский персонал. Если произойдет взрыв, мы немедленно вышлем на места спасательные команды. Кстати, вы поддерживаете связь с Белым домом?.. Хорошо. Сообщите им, что мы уже принимаем меры против возможного распространения радиоактивных осадков. Подняты в воздух самолеты дозиметрического контроля. Они уже летят из Невады. И… короче, скажите им, что мы готовы ко всему.

— А я и не подумал про радиоактивные осадки, генерал. Это в самом деле опасно?

— Еще бы.

Лаконичный ответ генерала был красноречивей любой речи. Винсент снова повернулся к телефону.

Шеридан и Бейерсдорф уже провели короткое совещание с Нортонской базой ВВС по поводу ожидаемого распространения по ветру огромных масс осадков с высоким уровнем радиации.

Бомба должна взорваться где-то на склоне горы. Взрыв срежет всю вершину и… Шеридан представил себе огненное облако диаметром в шестьсот метров, которое вначале стелется по земле, а потом стремительно поднимается вверх, выбросив в небо десятки тысяч тонн радиоактивных частиц, большинство которых выпадает вскоре после взрыва.

— Кажется, я что-то вижу!

— Что именно?

— Не знаю, Туз. Похоже на какую-то гибкую антенну. Посвети-ка немного левее… Ага! Вон она! Видите, как от нее отражается свет?

— К черту! Все равно мы пока ничего больше не засекли!.. Морнарти! Бэлстер! Вы видите ту штуковину?

Оба стрелка, повиснув на своих предохранительных поясах, высунулись в открытый боковой люк и стали вглядываться в темноту.

— Да, сэр! Видим. Вы хотите, чтоб мы по ней врезали?

— Именно так! — гаркнул Даймонд. — Я буду удерживать равновесие, а вы цельтесь. «Ведущий» вызывает «Четвертого». Вы все слышали?

— Да, «Ведущий», «Четвертый» понял. Мы отходим.

— Я «Второй». Приказ принят.

— Огонь! — заорал Даймонд.

Вертолет содрогнулся всем своим огромным корпусом: стрелки открыли огонь.

— Шеридан! Вы слушаете?

— Слушаю, генерал.

— А Винсент?

— Я тут, генерал Купер.

— Хорошо, — бросил в трубку Маркус Купер. — Мы закругляемся. Вышли из лимита времени. Я приказываю вертолетам лететь прочь от горы.

— Но генерал…

— Они не могут больше оставаться там! — закричал Купер. — Мы сделали все, что могли. Остается только четыре минуты до полуночи, и я не намерен убивать своих ребят. Они подобрали одного из тех, что выбросились, но мы даже приблизительно не знаем, где приземлились двое других. Если они немедленно на полной скорости не начнут отходить, их разобьет ударной волной. Вот так!

В трубке послышались приглушенные голоса пилотов, которые подтвердили, что приняли приказ лететь прочь на максимальной скорости.

— К вашему сведению, — продолжал Купер, — они сделали все, что было в человеческих возможностях. «Ведущий» даже расстрелял какой-то подозрительный предмет, но, кажется, они раздолбали только какую-то метеостанцию. Сожалею, но больше мы ничего сделать не можем. Мистер Винсент!

— Я слушаю.

— Если мы до сих пор на связи с Белым домом, вам следовало бы сообщить президенту о ситуации.

— Да, конечно. Благодарю.

Руки Винсента были словно свинцом налиты, когда он взял трубку второго телефона. Ожидая, пока отзовется президент, он посмотрел на настенные часы.

Две минуты до полуночи.

Сан-Горгонио была от Сан-Франциско за четыреста двадцать миль по прямой. Винсент все еще держал телефонную трубку, когда невольно выглянул в окно.

Полночь наступила — он понял это сразу.

11

Аллен Кларк любовался ярким многоцветием огней Лос-Анджелесской долины, которую хорошо было видно сквозь разорванные облака. Небо вдали как будто очистилось. Кларк повернулся к жене, сидевшей рядом, и немного откинулся назад, чтоб его услышали также двое пассажиров на заднем сиденье мини-самолета.

— Похоже, будто проясняется там, впереди, — сказал он, стараясь перекричать грохот мотора. — Метеостанция Феникс сообщает, что фронт непогоды проходит как раз над грядой Сан-Габриел. Они дают хороший прогноз.

Жена не разделяла его оптимизма.

— Это случится впервые за три недели, если их прогноз оправдается, — сдержанно заметила она. — Но я пока ничего хорошего не вижу.

Приятель Кларка, который сидел сзади, коснулся его плеча.

— Аллен, на какой мы высоте?

Кларк показал на высотомер.

— Двенадцать тысяч футов. А что?

Приятель с опаской повел рукой и спросил:

— Разве тут вблизи нет очень высокой горы?

Аллен Кларк захохотал.

— Да ты соображаешь, как настоящий второй пилот, — сказал он, чуть не захлебываясь от смеха. — Гора такая, и правда, есть. Сан-Горгонио.

— Так не следовало ли бы нам…

— Посмотри в левый иллюминатор, Фред, и ты увидишь ту самую гору, которая так тебя беспокоит. Она стоит где-то в полумиле от нас и метров на триста ниже. — Кларк снова добродушно засмеялся, а затем посмотрел на часы. — Около полуночи, — сказал он. — Сейчас я вызову Лос-Анджелес, и мы узнаем, какая погода над Санта-Барбарой.

Он настроил приемник на частоту станции, которая контролировала полеты, а передатчик — на 122,1 мегагерца.

— Вызываю Лос-Анджелес. Говорит «Команч» шесть-шесть-восемь-Питер. Прием.

Они сегодня не медлили, отозвались сразу:

— «Команч» шесть-шесть-восемь-Питер, говорит радио Лос-Анджелес. Немедленно сообщите ваши координаты. Прием.

Ответа не было.

— Шесть-шесть-восемь-Питер, почему молчите?

Аллен Кларк не отвечал.

В этот миг ему уже выжгло глаза.

Четыре человека в этом легком самолете были первые, кому суждено было узнать, что на вершине горы Сан-Горгонио взорвалась атомная бомба мощностью в триста килотонн. Им суждено было узнать об этом первыми, но они так ни о чем и не узнали. Невероятная вспышка света в его чистом виде уничтожила сетчатую оболочку их глаз. И в тот самый миг, когда гортань Аллена запульсировала, чтобы закричать, самолет обдало страшным жаром, и решительно все — краску, металлическую обшивку, плексиглас и человеческие тела — испепелило в пламени взрыва.

Это случилось слишком быстро, и ни один стон не успел вырваться в ответ на этот нечеловеческий ужас. Огненный шар достиг уже полумили в диаметре, и ударная волна от ядерного взрыва поглотила маленький самолет в могучем потоке энергии, которая вырвалась на волю.

Ровно через тридцать секунд после полуночи 29 июня электрический импульс привел в действие механизм, спрятанный на вершине горы Сан-Горгонио в контейнере размером с чемодан.

Произошел взрыв тактического ядерного заряда. На том месте, где он был, начала свою бурную жизнь крохотная звездочка, температура которой — сто миллионов градусов — намного превышала температуру солнечных недр. Она излучала световые волны, как в видимой, так и в инфракрасной части спектра, а также потоки заряженных частиц, но человеческое зрение воспринимало все это как одну ужасную слепящую вспышку.

В трехстах тридцати милях на восток на высоте сорока тысяч футов летел реактивный пассажирский самолет авиакомпании «Америкен-Эйрлайнз». Со временем его пилот расскажет:

— Мне показалось, будто солнце — ну да, именно солнце взорвалось! Вся южная Калифорния была словно охвачена пожаром. Я не знал, что случилось, и действительно подумал, что взорвалось солнце. С нашей высоты всю юго-западную часть страны стало видно как на ладони. Свет отражался от горных вершин, что лежали под нами. Мы летели на север, и свет возник слева, но в то же мгновение горы отразили его во все стороны. Я повернулся, чтоб посмотреть налево, и в глаза мне будто вонзились два ледяных осколка, но зрение я все-таки сохранил, и тогда — о пресвятой боже! — я увидел то огромное облако, которое все увеличивалось и краснело, поднимаясь в небо, пока, наконец, не исчезло из глаз. Наверное, оно высилось над горизонтом секунд пятнадцать или, может, двадцать. Это было чудовищное зрелище, оно меня ужаснуло, и только тогда я все понял. Взорвалась атомная бомба. Никто из нас не знал тогда, что же, черт возьми, будет дальше…

В двадцати милях от вершины Сан-Горгонио, на узкой дороге, что петляла между скал, полисмен Стен Пауэрс вдруг увидел, как ночь исчезла и все вокруг осветила чрезвычайно яркая вспышка. В тот момент между Пауэрсом и вершиной Сан-Горгонио высился скальный массив. Стен Пауэрс очумело вытаращил свои потрясенные ярким светом глаза и увидел вокруг себя удивительный — словно на фотографическом негативе — отпечаток действительности. К тому времени, когда он немного опомнился, машина заехала в придорожный ров и перевернулась на бок. Пауэрс подумал, что где-то вблизи взорвался динамитный заряд, и схватился за пистолет. Но тут до него дошло, что он не слышал ни единого звука. И в это мгновение до узкого прохода между скалами, где он стоял, добежала ударная волна, которая вспенила грунт под ним и вокруг пыльным смерчем. Пауэрс инстинктивно поднял кверху руки, когда на него посыпался град камней, причиняя ему нестерпимую боль. И вот тогда он услышал какой-то будто приглушенный рев. Весь окровавленный, полисмен Пауэрс наконец выбрался из-под камней. Вокруг него вихрилась пыль, и он закрыл глаза, а потом вспомнил о своем карманном фонарике. Включив его, он побежал на открытое место. В его ушах еще долго звенели громовые раскаты небесных литавров.

Пауэрс обошел голую скалу и замер в оцепенении, он перекрестился, не соображая, что делает. В двадцати милях от него, над срезанной вершиной Сан-Горгонио, горбилось какое-то страшилище, которое раз за разом швыряло в небо огромные камни из самой преисподней. Этот уродливый джинн рвался вверх из недр планеты, он дымил и корчился, извергал языки темно-красного пламени, закручивался огненным смерчем, ужасающе увеличивался в размерах и глухо, грозно гремел…

Полисмен Пауэрс вдруг понял, что, стоя на коленях, он видит само пекло.

«Я был на вечере открытия ночного клуба «Красная дверь» в Редлендсе, который расположен, как я потом узнал, милях в двадцати на юг от Сан-Горгонио. — Репортер Дик Слейтер закурил новую сигарету и снова опустил пальцы на клавиши пишущей машинки. — Я помню, как посмотрел на часы: была полночь. Вот тогда это и стряслось. Я сидел спиной к окну, и впечатление было такое, будто одновременно вспыхнули миллионы ламп-«молний». Был только свет — жуткий белый свет, такой резкий, что в нем невозможно было что-то увидеть. Казалось, что слепящая вспышка убила все живое на земле и даже время остановилось. В тот миг я, конечно, не знал, что источник света находился в двадцати милях, на вершине Сан-Горгонио. Я лишь инстинктивно почувствовал: случилось что-то страшное. Свет был просто нестерпим. Я оглянулся вокруг и выглянул в окно. Небо все еще было освещено так, словно господь бог упразднил ночь.

Я хорошо помню, что все увиденное мною было словно впечатано в огненный фон: кафе «Пеликан», ярко-красный автомобиль, бензозаправочная станция напротив, окружающие горы, которые по мере затухания света становились багряными. Я помню, как выбежал на улицу. И вместе со мной десятки людей. Кто-то закричал, и все мы повернулись к северному восходу.

Там, высоко над холмами, которые отделяли нас от Сан-Горгонио, и даже выше той горы, бурлил чудовищный ярко-красный шар. Раскаленный вихрь стал подниматься в небо, багровея по краям, а затем и в середине. Мы вытаращили глаза, словно младенцы, которые вдруг увидели, как страшный сон становится явью. Припоминаю, кто-то закричал: «Господи, это же атомная бомба!» Я не помню кто. Возможно, даже я сам».

«Мы были в тридцати пяти или, возможно, сорока милях от горы. Знаете, где Твенти-Найн-Палмз? Наверное, все-таки в сорока милях. Конечно же, мы все видели с самого начала. Когда вспыхнул свет, мы были на кухне. Нам показалось, будто весь мир вдруг стал ослепительно белым. Кто-то пронзительно закричал, а когда я немного опомнился, свет уже начал желтеть. Никаких звуков, кроме крика, мы не слышали. Мы выбежали из дома и посмотрели в сторону Лос-Анджелеса. Помню, я сразу подумал: это атомная бомба. То есть атомное нападение, понимаете? На Лос-Анджелес, подумал я. Когда посмотрел в сторону города, я сразу понял: все-таки в самом деле случилось что-то ужасное. Я закричал. Весь небосвод, от края до края, был все еще окрашен в желтый свет, но вот он начал меняться. Свет сначала затрепетал, словно край земли разогрелся до белого каления. Со временем он стал… как бы вам сказать… ослепительно-зеленым, и все время мигал и вспыхивал, постепенно приобретая фиолетовый оттенок. Потом наступила темнота. Но в той темноте проблескивало что-то розовое, и это было ужасно.

Какой-то огромный шар. Блестящий красно-черный шар. Не знаю, как можно было ночью увидеть что-то черное, но я в самом деле видел, хотя и до сего времени этого не пойму. Раз от разу были видны белые и голубые вспышки. Так иногда бывает, знаете, когда смотришь на молнию. Оно поднималось все выше и выше. Потом, минут через четыре-пять после того как мы впервые увидели свет, у нас возникло чувство, будто небо раскололось пополам. Никогда ранее я не слышал такого грохота. Я член охотничьего общества и к трескотне привычен. Но тот грохот… словно ружейный залп, только с тысячекратным усилением. Будто кто-то разодрал небо как раз посредине. И так два раза. Дважды трещало по швам небо, и ни на миг не утихал какой-то приглушенный гул.

Но вот шум затих. Рядом со мной стояла моя подруга, и она рыдала. «Это Хиросима, — сказала она. — Хиросима пришла к нам». За всю свою жизнь никогда не переживал я такого панического страха…»

Он этого ожидал. Страшная усталость сдавила ему сердце и мозг. Бригадному генералу Артуру Шеридану приходилось видеть этот свет раньше. И в свое время он молился, чтобы никогда больше такого не видеть. Из Сан-Франциско, за сотни миль на север от Сан-Горгонио, Шеридан и Роберт Винсент увидели, как мерцающая вспышка осветила небеса. Свет быстро потемнел, превратившись в зеленоватое излучение, которое запульсировало, навевая ужас своим дрожащим мерцанием.

Шеридан выхватил из рук Винсента телефонную трубку.

— Крайдер?.. Черт вас возьми, отвечайте же, Крайдер!

— Я слушаю, генерал. Что случилось? У вас такой тон…

— К чертям мой тон! — заревел Шеридан. — Слушайте меня внимательно и подкрутите хвост на полные обороты. Они не шутили! Атомная бомба только что взорвалась на юге от нас и, именно там, где они и угрожали. На горе Сан-Горгонио. Да. Они подорвали эту дьявольскую штуку.

Обменявшись с Винсентом молниеносными взглядами, Шеридан крикнул в трубку:

— Немедленно вывезите президента из Вашингтона! Его жизнь в опасности. Вывезите его независимо от того, желает он этого или нет.

Передав трубку Винсенту, Шеридан обратился к своему помощнику:

— Связь с Пентагоном еще не прервана? Дай-ка трубку. — И снова повернулся к Винсенту: — Вы знаете, что сейчас начнется? В течение часа каждая радиостанция и телестудия будут иметь списки этих десяти городов, и вы станете свидетелем страшнейшей паники, какой вам еще не случалось видеть в своей жизни.

— Что вы собираетесь делать? — тихо спросил Винсент. В этот момент право решать было за Шериданом.

— Не знаю, согласятся ли со мной, — тихо, но решительно ответил Шеридан, — однако я попробую. Я обратился к Объединенному комитету начальников штабов с просьбой повлиять на президента. Они могут. Они могут связаться по радио с его эвакуационным вертолетом. Я попрошу их добиться объявления военного положения, иначе тут начнется конец света. От паники погибнет больше людей, чем от…

Шеридан отвернулся к телефонному аппарату. Ему не надо было заканчивать фразу. Чтоб представить себе картину ближайших часов, богатой фантазии не требовалось.

Сто миллионов человеческих существ вот-вот бросятся бежать.

Охваченные паникой.

Бог не поможет никому, кто окажется на их пути.

12

Президент Даулинг занял место за столом. Он терпеливо ждал, пока закончатся последние приготовления с осветительной аппаратурой и установкой телекамер. Все было готово, и они еще имели в запасе шестнадцать минут до трех часов ночи, на которые была назначена экстренная пресс-конференция. Президент дал знак своему помощнику. Том Саундерс что-то сказал двум агентам службы безопасности, которые дежурили в коридоре, и закрыл дверь. Газетчики удивленно переглянулись. Никогда раньше двери не закрывали.

Пресс-секретарь Губитц кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Телекамеры и микрофоны выключены?

Кто-то кивнул.

— Выключены, Эд.

Губитц немного подумал и, наверное, принял неожиданное решение.

— Отключите электропитание, — распорядился он. Переждав удивленные выкрики, повторил: — Отключите электропитание, прошу вас. Президент должен сказать кое-что вам лично.

Президент Даулинг сцепил пальцы рук и наклонился вперед.

— Я хочу обратиться к вам с одной просьбой, — заговорил Даулинг без преамбулы. — Это, возможно, требует от вас определенного компромисса с вашей профессиональной этикой. — Все, раскрыв рты, не сводили с него глаз. — Поэтому, если кто-то не готов пойти на такой компромисс, прошу заявить об этом немедленно, и вас выведут из этого помещения. — Даулинг бросил взгляд на часы и снова посмотрел в зал. — У нас маловато времени, господа, — предупредил он.

Журналисты посматривали друг на друга.

— Я согласен…

— Ну конечно…

— Разумеется.

— Мы вас не подведем, сэр.

— Хорошо. Некоторые детали из того, что я вам сообщу, вы должны сохранить в тайне. Сейчас вы поймете почему.

Все закивали головами, растерянность уступила место нетерпеливому ожиданию.

— Во-первых, приблизительно час тому назад в Соединенных Штатах произошел взрыв атомной бомбы. Это не было ядерным испытанием. И это не было нападением на нашу державу. Бомба взорвалась примерно в ста милях от Лос-Анджелеса, и хотя на данный момент точной информацией мы еще не располагаем, есть основания ждать от этого взрыва много жертв.

Никто не обмолвился ни словом.

— Такова причина этой конференции. Обстановка требует, чтобы президент нашей страны обратился непосредственно к народу. Видеомагнитофонная запись будет повторяться всю ночь и первую половину завтрашнего дня. Господа, вам все ясно?

Журналисты закивали головами, и все обратились в слух.

— Во-вторых, есть основания считать, что атомная бомба может находиться и где-то в столице. — Даулинг снова посмотрел на часы. — Время бежит, и всем нам, возможно, угрожает смертельная опасность, — добавил он почти скороговоркой. — К сожалению, мне больше ничего не известно.

Президент сделал паузу и глубоко вздохнул. Потом обратился к своему помощнику по делам национальной безопасности:

— Стив, пусть кто-нибудь сообщит посольствам, что я выйду в эфир с незапланированной передачей. Мы должны быть уверены, что они примут эту передачу. Пусть их заверят, что мы готовы всячески содействовать им в деле эвакуации любого из их руководящих дипломатов. Используйте прямую связь с Кремлем. Заверьте их, что они получат полную информацию о взрыве бомбы. Я убежден, что они уже знают об этом, но хотел бы избежать каких-либо ошибочных умозаключений с их стороны. И предупредите их, что могут взорваться еще несколько бомб и что… а впрочем, вы сами понимаете, как с этим быть.

Впервые за всю историю человечества заложниками, за которых требовали выкуп, стало население целой страны.

— Сукины сыны! Гнусные выродки! — Лью Керби сжимал и разжимал могучие кулаки, будто жаждал разорвать кого-то на куски. Его лицо перекосилось от злости. — Пусть только они попадут в мои руки, я… я… — В исступлении он так скрежетал зубами, что даже Боб Винсент и генерал Артур Шеридан удивленно посмотрели на него.

— Если ты уже успокоился, — сдержанно сказал Винсент, — то хотел бы знать, что тебя так ошеломило.

— Это все сукин сын Ховинг! — заорал Керби.

Винсент вздохнул.

— Я тебя хорошо слышу, Лью.

Керби напрягся всем телом и глубоко вздохнул, чтоб овладеть собой.

— Уже прошло. Извините.

Винсент усмехнулся, что можно было истолковать как извинение, и Керби продолжал:

— Вы же знаете, что компьютеры Управления национальной безопасности должны были исследовать все досье Силбера. Начиная с сорок третьего, когда он был курсантом летного училища. Ну вот… Это был наш единственный шанс, единственный путь, который мог бы привести к тем, кто стоит за всем этим. Но эти кретины, — со злостью выпалил Керби, — только что завалили все дело. Их компьютеры уже были на мази, когда вдруг захотелось осуществить небольшое исследование по личному почину. Черт бы их побрал всех! — Следуя за выражением лица Винсента, Керби продолжал: — Они, видите ли, решили запрограммировать одну из своих машин на проверку собственной безопасности. Ввели в компьютер все, что надо. Вероятность А, вероятность Б и так далее. И знаете, какую чертовщину выдал им их электронный оракул? — Лицо Керби скривилось от нескрываемого отвращения. — Будто именно они составляют одну из главных мишеней во всей стране! Нет, как вам это нравится? Согласно компьютеру они чуть ли не возглавляют список, и поскольку бомба может быть и в Вашингтоне, то именно им угрожает опасность в первую очередь. А так как заменить их, великих программистов, почти невозможно, то они, видите ли, составляют национальное достояние и так далее. Короче говоря, УНБ эвакуировал большинство своих работников вычислительного центра!

Винсент хорошо понимал Керби. Он сам был крайне возмущен. Втайне Винсент возлагал большие надежды на осуществление в УНБ исследования досье Дэвида Силбера, на электронный поиск, который мог бы дать им какой-то реальный ключ к его сообщникам или по крайней мере к тем, кто выдвинул его на роль связного. То, что Силбера избрали на эту роль чисто случайно, слишком маловероятно. С этой точки зрения компьютеры могут оказать огромную помощь — могли бы оказать, подумал Винсент с глухим гневом. И вот теперь Ховинг и его компания выбили почву из-под их ног, лишив единственной надежды выяснить, кого же, собственно, им следует искать.

Время стало их врагом. А кое для кого времени уже не существовало.

Первые жертвы погибли от теплового импульса и сокрушительной ударной волны.

Теперь настал черед ходячих мертвецов.

Черед тех, кто должен стать жертвой радиоактивных осадков, которые распространялись от места взрыва на крыльях сильных ветров, что дуют с Тихого океана. Взрывом срезало всю верхушку Горгонио, и ревущий огненный шар, который поднялся вверх, засосал в свою утробу миллионы тонн радиоактивной пыли и твердых обломков. Теперь эти обломки должны возвратиться на землю по длинной и неопределенной дуге, повсюду сея смерть.

К счастью, преступники, которые подорвали ядерную бомбу и этим подвергли смертельной опасности многомиллионное население Лос-Анджелесской долины, избрали такую точку, взрыв в которой принес не наихудшее из возможных последствий радиоактивного заражения. Обильнейший дождь радиоактивных обломков выпал на землю на территории заповедника Джошуа-Три, где все живое погибло. Полоса заражения была довольно широкой, чтобы обречь на гибель и ближайшие населенные пункты. Взрыв нанес опустошительный удар по городу Палм-Спрингс, где волна сжатого воздуха повыбивала оконные стекла, снесла крыши и разрушила пристройки. Однако сами дома не очень пострадали, и жители Палм-Спрингса поверили, что легко отделались. То была жестокая ошибка. Вскоре на это курортное местечко — знаменитый оазис среди пустыни — выпал густой дождь из твердых частиц, и примерно в час ночи Палм-Спрингс уже был городом мертвецов.

Правда, его жители еще ходили по улицам, обменивались испуганными криками. Кое-кто сумел спрятаться от этого града камней, но они были обречены наравне со всеми другими. Многие бросились бежать в своих автомобилях, но вскоре и они корчились в жестоких спазмах неудержимой рвоты. Немногим посчастливилось дожить до утра. Их тела будут лежать на много миль вокруг города. Эвакуировать их было бы полной бессмыслицей, ибо от неминуемого конца людей отделяло несколько часов.

Никто не мог предвидеть, кого еще овеет этим дыханием безмолвной смерти. Реактивные самолеты сновали во всех направлениях, измеряя степень радиации с помощью чувствительнейших приборов. Большую часть радиоактивности приняла на себя Калифорния и в меньшей степени — Аризона. Но опасные дозы излучения могли поразить людей также в границах широкой полосы, проходившей через штат Нью-Мексико, северная часть которого, включая города Геллап и Санта-Фе, могла получить чувствительный удар уже обессиленного демона. Будут и другие очаги радиации, хотя и не такие смертоносные для живых существ — в границах чуть ли не целого континента.

Бригадный генерал Артур Шеридан безошибочно предвидел ход событий. Даже война не смогла бы вызвать такой бурной, прямо-таки взрывной реакции населения в больших американских городах. Можно было бы спасти тысячи жителей, открыто порекомендовав эвакуацию. Но требовать от населения спокойствия, в то время как из Вашингтона летят сообщения об экстренной эвакуации персонала посольств, дипломатов и политиков, означало переоценивать доверчивость народа. Нацию, вскормленную на политическом плутовстве и откровенной лжи, невозможно было заставить всерьез отнестись к президентским призывам верить правительству и сохранять спокойствие. Правда, за теми призывами скрывались добрые намерения, но, наученные горьким опытом, люди не верили больше никому и ничему.

Один взрыв в обстановке газетной истерии превратился в настоящую атомную эпидемию, которая обрушилась на страну. Отдаленные вспышки грозы казались отблесками ядерных пожаров. Неуверенность, страх, а за ними и явная паника охватили все крупнейшие города Соединенных Штатов. За считанные часы стали действительностью пророчества о близком конце света, такие распространенные в последние годы.

Под утро все американские города последовали примеру официального Вашингтона. Лишь немногим, тем, кто узнал о взрыве атомной бомбы раньше, посчастливилось убежать еще до того, как все шоссе, мосты и тоннели до отказа были забиты потоком машин. Люди обезумели от ужаса, и кто мог бы осудить их за это? Президент Даулинг сделал непростительную ошибку, утаив некоторые факты. То, что он сказал, было правдой. Но правдой нечестной в силу недомолвок. И достаточно было лишь одному газетчику узнать о письмах, полученных мэрами десяти городов, как эта новость молниеносно облетела страну по всем каналам радио, телевидения и телеграфа. Людей охватила острая тревога, они возмущались тем, что от них скрыли правду, и даже та слабенькая вера в заявления политиков, которая еще тлела в них, потонула в бурных проявлениях слепого разрушения, масштабы которых оставили далеко позади серьезнейшие волнения прошлых лет. На этот раз почти некому было укрощать правонарушителей — и подразделения Национальной гвардии, и полиция влились в поток беженцев.

Это слепое, отчаянное, паническое бегство привело к большим потерям, чем взрыв бомбы на вершине Сан-Горгонио.

Ибо тот взрыв, которого страшились люди, был лишь прелюдией.

Атомный джинн вырвался из бутылки и пошел гулять по стране.

13

«Не забывай, ни на миг не забывай, что где-то есть три атомные бомбы, о которых до сего времени мы ничего не знаем. Три бомбы — они, наверное, в трех разных городах. Три бомбы, которые могут уничтожить миллионы беззащитных человеческих существ. Не забывай об этом, Боб Винсент. Ни на миг. Думай о худшем. Думай о Нижнем Манхеттене… Думай о Сент-Луисе, где живет твоя собственная семья. О Сьюзен и детях. А впрочем, они живут в предместье. Да, но ты ж не знаешь, где она, эта проклятая бомба. Может, ее вообще нет в Сент-Луисе… — сердито упрекнул он себя. — Проклятье, довольно скулить… начинай думать! Думай о худшем. Думай о Нижнем Манхеттене…»

Роберт Винсент барабанил пальцами по столу. Может ли он забыть о цифрах, что отпечатались в его мозгу? Нет, это слишком важно, и забывать он не имеет права. Нижний Манхеттен. Он сравнил его с Хиросимой, где люди душили друг друга в морском порту. Такова была плотность населения в центральной части города — свыше ста тысяч человек на квадратную милю. Человеческая масса кишела как муравейник. Невероятно. Но это ничто, если сравнивать с Нижним Манхеттеном, в котором дневная плотность населения — людей, что работают и живут там, — достигает семисот двадцати тысяч на квадратную милю! Винсент представил себе огненный шар, что бурлит в центре Нижнего Манхеттена, и у него кровь застыла в жилах. Он вспомнил, как разозлился Лью Керби, узнав о дезертирстве Джона Ховинга и его людей из Управления национальной безопасности. Винсент почувствовал, как в нем зреет неистовый гнев, и он невольно направил этот гнев на того единственного человека, который мог бы помочь им отыскать бомбы, притаившиеся неизвестно где.

Собственный гнев удивил и напугал его самого. Он всегда гордился тем, что умеет сохранять спокойствие при любых чрезвычайных обстоятельствах. Поддаваться эмоциям, когда сами же обстоятельства требовали от него спокойствия и строжайшей объективности, было крайне бессмысленно. Словно со стороны наблюдал он, как нарастает в нем волна гнева против Дэвида Силбера, и, на мгновение заставив себя успокоиться, он подумал: если уже он совсем теряет контроль над собой, то чего ожидать от других?..

Дэвид Силбер находился в комнате, где стояли только два стула и кровать. Силбер или сидел, или лежал на кровати. Двое из числа наиболее надежных агентов Винсента — оба мастера каратэ и дзюдо — постоянно находились при нем. Оружия не имел ни тот ни другой. Они сами были смертоносным оружием и своим присутствием должны оберегать Силбера от любой опасности, а также позаботиться, чтоб он сам, чего доброго, не вздумал наложить на себя руки. Если б он вдруг совершил самоубийство, за это пришлось бы платить слишком страшную цену. Если…

— Мистер Винсент!

Он поднял голову.

— Силбер просил передать, что хочет немедленно переговорить с вами.

Какое-то мгновение Винсент тупо смотрел на своего агента. В последний раз Силбер позвал его для того, чтоб передать сообщение про гору, на которую надо было посмотреть. Что же приготовил он на этот раз, о господи?

— Я слушаю вас, мистер Силбер, — сказал Винсент. Он старался говорить спокойно. — Что теперь скажете? — Но только Силбер открыл рот, как Винсент заговорил снова. Ему крайне необходимо было вывести Силбера из равновесия. Едва ли ему это удастся, но в его распоряжении больше ничего не было — только такая игра в кошки-мышки. И он спросил: — Сколько времени у нас остается до того момента, когда вы и ваши приятели собираетесь уничтожить еще несколько миллионов человек?

Дэвид Силбер вытаращил на него глаза. Винсент мог бы поручиться всей своей многолетней службой, что человек, который сидел перед ним, не имеет ни малейшего понятия о том, что он сказал. Медленно осмысливал Силбер содержание этих слов. Они просто не укладывались в его сознании. Наконец зрачки Силбера расширились, рот открылся. Винсент понимал, какими извилистыми путями бродят сейчас мысли Силбера. Его уже ознакомили с содержанием писем. Силбер уже знал, что люди, которые заплатили ему за передачу письма и последующих сообщений через определенные промежутки времени, угрожают властям атомными взрывами в больших городах. Ему сказали, что те, кто избрал его связным, убили экипаж транспортного самолета ВВС, но именно тут — Винсент был уверен — перед Дэвидом Силбером возникал психологический барьер. Переварить все это сразу он просто не мог. Ведь письмо — только бумажка. И когда ему сказали, что шестерых человек убили, то при чем тут письмо? Он понимал, что вокруг происходит что-то невероятное. Но он просто выучил наизусть указания, что и когда ему говорить. Те шестеро, может, и погибли, но лично он не имел к этому никакого отношения… Так почему он должен думать об этом? Ну а что касается атомных бомб — тоже явная ложь! Как и откуда можно раздобыть пять атомных бомб? Немыслимая вещь! Он не поверит ни одному слову!

Винсент изучал всю гамму чувств человека, который сидел перед ним. Сперва расширились зрачки, открылся рот. Потом Силбер облизал розовые губы, они единственные выделялись на фоне мертвенной белизны лица. Винсент изучал свою жертву. Сперва — шоковое состояние. Потом — смятение. Дальше — протест.

— Я не знаю, о чем идет речь, — сказал Силбер, через силу ворочая языком. Убить миллионы людей? У него поплыло перед глазами. Нет, такое не может быть правдой! Они лгут ему!

Голос Винсента прозвучал остро и презрительно.

— Ну что ж, Иуда, выкладывай свое сообщение.

Иуда?

— Или тебе крысы язык откусили?

— Нет-нет. Я просто…

Иуда?

— Я слишком озабочен, Силбер. Мы все крайне озабочены. Нам приходится заботиться о нескольких миллионах убитых. И о миллионах, которые еще должны погибнуть по твоей вине и по вине твоих приятелей. Если должен что-то сказать, Иуда, давай, говори!

— Я… Мне сказали, что должно произойти — точно не припоминаю — какое-то зрелище. Я имею в виду — в полночь. — Его верхняя губа и лоб покрылись росинками пота.

Может, он все-таки расколется? Да нет, Винсент не смел тешить себя иллюзорными надеждами.

Оба молчали. Силбер неуклюже ерзал на стуле. Вдруг он побелел. Его кольнула боль. Не слишком резкая на этот раз, но боль. Возможно, это сигнал. Возможно, это в последний раз сжало ему сердце. В его мозгу молниеносно промелькнула вся его жизнь — и он подумал о будущем. Он умирает. Больное сердце. Рак. Еще два месяца, от силы три — кто знает? Элис. Дети. Голодные. В лохмотьях. В грязной, смердящей норе. И никакого просвета, никакого! Ко всем чертям их всех!

Винсент вздохнул. Откуда Дэвид Силбер берет силы и решимость? Проклятье! Он уже был у него на крючке, но вдруг выскользнул. Его опущенные плечи поднялись. Он сидел теперь выпрямившийся, с крепко сжатыми губами.

— Мне сказали, что в полночь произойдет какое-то зрелище, — молвил Силбер довольно-таки твердым голосом. Он выдержал пристальный взгляд Винсента. — Насколько я понимаю, оно произошло.

Ответа не последовало.

— Я получил инструкцию передать вам, чтоб вы посмотрели на ту гору, на Горгонио, в полночь. После этого мне поручено сказать, чтобы вы отправили меня по указанному маршруту из страны в течение двадцати четырех часов. С бумагами, указанными в письме.

Теперь Винсент понял.

— А если мы откажемся? — гаркнул Винсент. — Что тогда?

Силбер молчал.

— Что произойдет тогда? — заорал Винсент прямо ему в лицо.

— Я… я…

Силбер запнулся. Прежде чем заговорить, ему нужно было точно вспомнить полученные инструкции. Припомнить слова следующего сообщения.

«Следующее зрелище произойдет ближе к дому». Это те слова, которые велено ему передать. Ближе к дому. Неужели этот человек говорит правду? Неужели?

— Ну, что молчишь, Иуда?

— Они… они сказали, что произойдет еще одно… Одно… зрелище… Я…

— Будь ты проклят, выкладывай же всю мерзость до конца!

Силбер был похож на испуганного, загнанного в глухой угол зверя.

— Где оно произойдет, где?

— Они… не сказали. Я не знаю… Ближе к дому. Такая была инструкция — передать вам, что оно произойдет ближе к дому. Я не знаю, о чем идет речь, то есть…

— Я скажу тебе, о чем идет речь, подлый предатель!

Осталось ли хоть что-нибудь человеческое в этой изъеденной болезнями оболочке? Винсент подал знак, и ему принесли газету. Все средства были пущены в ход, чтоб заставить «Сан-Франциско кроникл» специально напечатать такую первую страницу.

Винсент швырнул газету в лицо Дэвиду Силберу.

Набранные красным заголовки впивались в глаза.

«Три миллиона погибших! Атомная бомба разрушила Лос-Анджелес!»

Дэвид Силбер всхлипнул.

Вот и наступил момент для решительного удара, подумал Винсент. Теперь надо оставить его одного. Пусть его собственный мозг работает над этим. Мы не можем найти к нему подход. Мы не можем применить к нему силу. Единственный человек, который может найти подход к Силберу, — это сам Силбер.

Винсент обошел вокруг стола и вырвал газету из рук Силбера. Потом сердито махнул охранникам:

— Уберите эту тварь с моих глаз… Проклятье! Я за то, чтоб испробовать эти препараты!

Роберт Винсент посмотрел на возбужденное лицо своего помощника. Даже на невозмутимого Керби начала действовать безвыходность ситуации. Как и другие, он готов был ухватиться, как утопающий, за соломинку. Как заставить Дэвида Силбера заговорить? Ведь невозможно было применить против него силу. Никаких побоев, никаких пыток, хотя Керби дошел уже до такой границы, что готов был на все, лишь бы только вытянуть из Силбера сведения, столь необходимые для спасения миллионов людей. Он сердился на себя за одни только подобные мысли, ведь было очевидно, что Силбер может не выдержать даже одного удара. Лью Керби боялся и думать о том, что он мог бы натворить. Но, черт возьми, не могут они вот так просто сидеть и ждать.

Существовали и другие возможности. Неожиданно к ним явился Нийл Кук из ЦРУ. Он не стал терять времени на пустые разговоры. Только спросил, как обстоят дела на данный момент, и Лью Керби рассказал ему. Кук глубокомысленно кивнул и изъявил желание увидеть Винсента, которому выложил все напрямик.

— Вы видите этот чемодан? Я прихватил его с собой, ибо в нем то, в чем вы сейчас нуждаетесь.

Винсент свел брови в молчаливом вопросе.

— Медикаменты, — объяснил Нийл Кук. — Самые лучшие из тех, что у нас есть. Препараты, которые мы применяем, никогда в том не сознаваясь. И не вздумайте нести мне все те спасительные глупости по поводу этики, морали или еще какой-нибудь дряни. У вас свои методы, у нас — свои, мы вынуждены к ним прибегать. Я прибыл сюда не для того, чтоб рвать на себе волосы или вести дискуссию о наших профессиональных верованиях, а для того, чтобы помочь всем нам выкарабкаться из труднейшего положения, в какое мы когда-либо попадали. И, кстати, я тут неофициально. Это моя сугубо личная идея. Никто больше об этом не знает. И не узнает никогда.

Наступила тишина. Наконец Винсент вздохнул. Он понимал, что не имеет права — ведь на чаше весов миллионы жизней — просто так взять и выпроводить Кука прочь вместе с его препаратами.

— А что там у вас? — спросил Винсент, показывая на чемодан.

— Ничего смертельного, если вы это имеете в виду, — буркнул Кук.

— Да я совсем не об этом, — возразил Винсент.

— Начну с того, что тут новая сыворотка. «Сыворотка правды», если можно ее так назвать. Достаточно сделать ему лишь одну инъекцию, и врать он уже не сможет. Ничто в мире не помешает ему выложить нам всю правду.

— Дело не в том, Кук, — спокойно ответил Винсент. — Он нам не врет.

— Но этот же укол заставит его говорить! — сердито выкрикнул Кук. — Он запоет у нас как канарейка, посаженная на сковородку. Он просто не сможет молчать, если ему впрыснуть это. Он вынужден будет заговорить, и при этом не сможет врать или уклоняться от вопросов! Так какого же дьявола вам еще…

Винсент жестом попросил его замолчать и вызвал свою секретаршу.

— Миссис Беннет, будьте добры, попросите сюда доктора Уэллса. Скажите ему, что это срочно. Да, благодарю.

Врач явился через две минуты. Винсент сжато обрисовал ему ситуацию, а затем повернулся к представителю ЦРУ.

— Мистер Кук, прошу вас рассказать — если вам известно, конечно, — о химическом составе препарата.

— Почему же неизвестно, — ответил Кук. И описал препарат врачу.

Уэллс покачал головой:

— Ни в коем случае. Применять его недопустимо.

Кук недоверчиво вытаращил глаза на врача.

— Это почему же?

— По очень простой причине, мистер Кук. Потому, что Дэвида Силбера отделяет от могилы один только шаг. Или, иначе говоря, он уже одной ногой стоит в могиле. Этот препарат убьет его.

— Ну и что?

Доктор Уэллс удивленно свел брови, но Нийлу Куку уже было все равно.

— Ну и что, если препарат убьет его? — резко бросил он, обращаясь к Винсенту. — В конце концов какая вам польза от него живого?

— Нам крайне важно, чтоб он жил.

— На кой черт?

— Ибо, если он умрет, наши неизвестные друзья не будут знать, умер ли он своей смертью, или мы убили его при попытке выжать из него какие-то сведения. И они могут принять решение наказать нас, Кук. А в их распоряжении все еще три атомные бомбы. Возьмете ли вы на себя ответственность за гибель целого города?

— Да, сэр, я в самом деле сдал квартиру внаем. Ровно шесть дней тому назад. Гм, сейчас припомню, номер девять-Е. Конечно, квартира девять-Е. Она меблирована, а такие квартиры мы сдаем нечасто.

Двенадцатиэтажный многоквартирный дом в Атланте, штат Джорджия, по улице Розуэлл-Роуд, 2295. Один из многих тысяч домов, которые обследовали в каждом большом городе Соединенных Штатов. Обследовали тщательно, методически. Агенты ФБР и работники местной полиции с ног валились от усталости. Они имели ордера на право входа в любое жилище, в любое учреждение, в любое помещение с четырьмя стенами. Но всего этого было еще недостаточно. Они нуждались в добровольной помощи со стороны домовладельцев и управляющих, но в этом как раз и заключалась сложность, ибо многие из них убежали из городов. Впрочем, это не касалось дома 2295 на Розуэлл-Роуд. Его управляющий по только ему известным соображениям не имел ни малейшего желания бежать невесть куда.

— Вроде вполне пристойные люди, — продолжал он далее. — Правда, я их мало видел.

— Что вы хотите этим сказать, сэр?

— Видите ли, они заплатили за квартиру вперед. Наличными. Очень вежливые люди. Супруги средних лет. Они привезли кое-что из вещей. Не очень много. Чемоданы, какие-то свертки. Я хочу сказать, это же обставленная квартира, и много вещей там не нужно. Они выехали и попросили поставить новый замок. Ага, я теперь припоминаю, они даже пожелали двойной замок. Я сказал им, что это будет стоить дорого, но они не стали торговаться и тут же заплатили.

— Когда вы видели их в последний раз?

— Где-то на второй день после вселения. Выходит, дня четыре тому назад.

— Могли они бывать там ночью или в какое-то другое время, чтоб вы об этом не знали?

— Ну конечно, могли, но… — Старик пожал плечами, уже подходя к квартире с ключом в руках. — А вы, ребята, уверены, что все законно? Вот так врываться в чужую квартиру?

— Все в порядке, сэр. Вполне законно.

— Ну если вы так говорите…

Им не хватало времени, чтоб осматривать каждую квартиру, каждую комнату в мотелях. Они должны были действовать быстро и безошибочно. Так они и действовали.

Агент Карлос Мендес имел необыкновенно острое чутье на проволоку. А эта проволока была протянута открыто, так, что она сразу же бросалась в глаза. Обыкновеннейшая телефонная проволока. Свежеокрашенная под цвет обоев. Провод шел от окна, проходил за шторой, далее тянулся под ковром и исчезал в шкафу для белья. Убрав кучу махровых полотенец, Карлос Мендес увидел это. Интуиция не подвела его. Предупредив других, чтобы ни к чему не прикасались, Мендес снова проследил всю проводку в обратном направлении — к окну. Ясно, проволока служила приемной антенной. Бомба должна взорваться по радиосигналу.

Немедленно, через ближайшее отделение ФБР, в Пентагон было отправлено экстренное сообщение. Все команды обслуживания ядерного оружия находились в состоянии боевой готовности. Группа специалистов была доставлена на небольшом реактивном самолете из Эглинской базы ВВС во Флориде; на аэродроме в Атланте их уже ждали вертолеты, которые приземлились на школьном дворе в четырех кварталах от злополучного дома, а оттуда они доехали до цели полицейскими машинами.

Молодой капитан, который собаку съел на обслуживании атомных бомб, пристально осмотрел металлический предмет.

— Она, куколка, — улыбнулся он другим.

В ответ не улыбнулся никто. Большинство присутствующих побледнели. От одной мысли, что они стоят возле атомной бомбы, всех их проняла дрожь. А эта к тому же была, наверное, на боевом взводе и в любую минуту могла взорваться.

Капитан засмеялся.

— Ну, чего загрустили, господа? Если я допущу ошибку, вы никогда про это не узнаете.

За пять минут он достал бомбу из шкафа.

— Объявляйте отбой, — сказал он с видимым облегчением. — Скажите всем, что мы выдрали у нее клыки. Теперь она безвредна.

— Мистер Винсент?.. Говорит Тэд Шарпс, Атланта. Не желаете ли хорошей вести для разнообразия?

— Не мешало бы.

— Мы нашли третью бомбу.

— Господи, — прошептал Винсент.

— Тут, в Атланте. Ваши люди были правы. Меблированная квартира, нанятая неделю назад. Теперь она безвредна.

— Благодарю, Тэд. Немного легче стало на душе.

— Что ж, осталось найти еще две.

— Вы уже сообщили?..

— Сейчас как раз передаем. Кое-кто чувствует облегчение и в Вашингтоне. Ибо пресса добивается крови Даулинга. Во время паники погибло порядочно людей, и газеты во всем обвиняют президента…

— При чем тут президент!

— Я знаю, но дело обстоит именно так. — Тэд Шарпс сделал паузу. — Боб, кажется, мы имеем ключ к поискам людей, которые наняли эту квартиру.

Винсент затаил дыхание.

— Этот старик, управляющий домом, обладает отличной памятью на людей. Нам надо искать супругов средних лет.

— А приметы?

— Они у нас есть. У мужа лицо побито оспой, а на левой щеке тонкий шрам, хорошо заметный. Управляющий заметил и еще кое-что. Он это назвал гусиными лапками.

— Гусиными лапками? Не понимаю.

— Спросите у своих приятелей — военных. Они знают. Это характерные признаки пилотов, которые летают в открытой кабине. Им приходится щуриться от солнца и ветра. Отсюда те морщинки в уголках глаз, по которым можно узнать летчиков-истребителей еще пропеллерной авиации.

Надежды Винсента успели за короткое мгновение и взлететь до небес, и снова упасть на грешную землю. Пользы от этого не так много. А впрочем…

Тэд Шарпс, видимо, прочитал его мысли.

— А знаете, кто теперь летает с открытой кабиной? Пилоты сельскохозяйственной авиации и трюкачи. Мы уже поставили всех на ноги, чтоб выяснить его личность. Буду держать вас в курсе.

— ФБР. Дженкинс.

— Мистер Дженкинс, слушайте меня внимательно. Я должен….

Дженкинс молниеносно дал сигнал на поиск телефона.

— …для вас сообщение, которое я повторю только один раз. Поняли?

— Одну минутку, пожалуйста. Я только возьму карандаш и…

— Никаких штук. Если через двенадцать часов, начиная с этой минуты, Дэвид Силбер еще не вылетит из страны со всеми указанными ценными бумагами, вы потеряете один город. На имя Силбера заказан билет в компании «Пан Америкэн», рейс девяносто четыре. Он должен вылететь из Сан-Франциско ровно через двенадцать часов. Запомните: или Силбер вылетит этим рейсом, или погибнет город.

Телефон отключился.

Звонили из городка Гранд-Рэпидс, штат Мичиган. Но откуда именно? Чтобы это выяснить, необходимо шесть минут. И когда агенты ФБР примчались к телефонной будке, она уже давно стояла пустая.

— А, чтоб его! Дайте-ка мне Боба Винсента. Он сейчас в Сан-Франциско…

Боб Винсент положил трубку. Ничего не скажешь, они действуют наверняка. Даже если бы мы не поверили Силберу, то должны поверить им. Винсент побледнел: дальше ждать невозможно. Он предчувствовал, что достаточно им задержать Силбера — а для него в самом деле было забронировано место на девяносто четвертый рейс «Пан Америкэн», как на этот раз «зрелище» произойдет в центре большого города. Он долго боролся с противоречивыми чувствами, которые терзали его сердце, но выхода не было.

Им придется освободить Силбера. Но согласится ли правительство выплатить сто миллионов долларов?

В конце концов решение принимать не ему.

Зазвонил телефон.

— Мистер Винсент?

— Да. Я слушаю.

— Мистер Винсент, с вами будет говорить президент. Одну минуту, сэр.

Он затаил дыхание.

— Мистер Винсент, говорит президент Даулинг.

— Слушаю, сэр.

— Государственные ценные бумаги и другие документы, которые потребовали как выкуп, находятся на пути к вам, мистер Винсент.

— Да, сэр.

— Когда вы получите их, мистер Винсент, вы все проверьте в присутствии двух свидетелей.

— Да, сэр.

— Убедитесь, что они там в полном комплекте.

— Да, сэр.

— Когда убедитесь, что все в порядке, передайте бумаги Силберу.

— Да, сэр.

— Освободите Силбера — и немедленно.

— Да, сэр.

— Не выпускайте его из вашего поля зрения. Я хочу, чтоб вы лично сопровождали его в аэропорт и сами посадили его в самолет.

— Да, сэр.

— Для его охраны посадите в тот же самолет двоих ваших лучших работников. Они должны быть при нем, пока он целым и невредимым не прибудет в Лиссабон. Вам все ясно, мистер Винсент?

— Да, сэр.

14

Час за часом они едва продвигались, буфер к буферу, словно в кошмарном сне. Острое стремление как можно быстрее выбраться за город сводило их тела судорогой страха. Каждая проезжая полоса тоннеля «Линкольн» на пути из Нью-Йорка до равнины Нью-Джерси была битком забита автомобилями. Вливаясь с бетонных автострад в длинные трубы-тоннели под рекой Гудзон, они двигались рывками, метр за метром, убегая от атомной смерти. Стены тоннеля отражали грохот моторов, автомобильные гудки и резкие выкрики напуганных безвыходностью людей. В тоннелях было так много машин, что вентиляционные устройства просто не успевали удалять выхлопные газы, и количество окиси углерода в этих трубах неуклонно росло, так же как и температура. У многих раскалывалась от боли голова, нередки были нервные припадки.

Рано или поздно это должно было случиться. Женщина за рулем своего автомобиля была уже в дурмане от выхлопных газов, гнетущей жары и непрерывного грохота и шума. Ее дети просились в туалет, просили что-нибудь попить. Она сердито повернулась, чтоб дать тумака расплакавшемуся ребенку. Автомобили впереди немного продвинулись вперед. Неистовые гудки сирен и ругательские выкрики сзади напугали ее. Она нажала на газ, и машина рванулась вперед. Ребенок верещал от боли и переутомления. Обезумевшая мать убрала ногу с педали газа, чтоб резко нажать на педаль тормоза. Но промахнулась. Ее автомобиль врезался в передний. Удар передался дальше, и вот уже, впрессовываясь одна в другую, автомашины образовали длинную ленту смятого металла.

Ударом расплющило чей-то бензобак.

С пронзительным скрежетом какая-то машина попробовала отцепиться от соседей. Посыпались искры.

На пропитанном бензином бетоне вспыхнуло пламя и сразу же перебросилось на автомобили.

Бежать было некуда.

Те, кто оказался на переднем крае огня, обезумевшие, рвались вперед, напрасно пытаясь сдвинуть застывший автомобильный поток.

Целые семьи, обезумев от ужаса, продирались на узкий мостик рабочего прохода с левой стороны тоннеля. Те, кто уже выбрался, вжимались в стены или в панике порывались куда-то бежать. Слабых сбрасывали вниз.

Дети старались проползти под машинами.

Произошло короткое замыкание в проводке тоннельного освещения, свет погас. Свет автомобильных фар едва пробивался сквозь густой, удушающий дым.

А в дыму полыхали огромные огненные факелы.

Все звуки перекрыл страшный вопль человека, который горел живьем.

В этом тоннеле под рекой погибло ужасной смертью три тысячи человек.

— Он готов?

Лью Керби кивнул:

— Да. Готов. Но мне все-таки не по душе…

Боб Винсент показал наконец свой крутой нрав.

— А мне плевать! — сердито гаркнул он. — Я не собираюсь выслушивать твои речи, Лью. Выполняй, что тебе приказано.

Керби замахал обеими руками и пробормотал:

— Извините, извините!

Винсент словно и не услышал слов подчиненного. Он знал, что несправедлив к Керби, но у него уже не было сил обуздать свой гнев. Освобождение Дэвида Силбера да еще с выдачей ему сотни миллионов долларов в ценных бумагах подействовало на него намного сильнее, чем он мог предвидеть. Причем именно процедура подействовала на него так угнетающе. Получить все бумаги, тщательно проверить их, да еще в присутствии других агентов, неотступно думая, что он проиграл и что государство вынуждено платить выкуп!

Государство проиграло женщине по имени Элис и ее малым детям. Это за них из последних сил своего изможденного тела лихорадочно цеплялся Дэвид Силбер, и в этом он нашел спасение. Больше ему не нужен был этот свет, и он освободил себя от каких-либо обязательств перед своей совестью.

С этого момента он решительно отказался обсуждать какие-либо вопросы с Бобом Винсентом. Он спрятался в раковину, которая плотно прикрыла его мозг. Колесо событий вертелось, и от него больше не требовалось никаких усилий, чтоб выполнить свой долг перед семьей. Он должен только ждать.

Винсент обратился к помощнику:

— Давай сюда Силбера. Время уже кончать с этим.

По дороге в аэропорт, сидя между Винсентом и Керби, Дэвид Силбер не произнес ни слова. И им тоже не о чем было с ним говорить.

Посадку на девяносто четвертый рейс «Пан Америкэн» производили через выход номер одиннадцать. Винсент именем президента добился заверения, что самолет не оставит взлетной полосы, на сколько бы они ни опоздали. Он даже в мыслях не мог допустить, чтоб в результате прокола шины или затора на улицах рейс 94 состоялся без Силбера.

Президент Даулинг приказал Винсенту отправить с Силбером двух агентов. Винсент послал трех. Тех двух, которые охраняли Силбера в камере, и еще Лью Керби.

— Ты глаз не спускай с него, — предупредил Винсент, понимая, что слова эти лишние. — Не отходи от него ни на шаг. Если ему потребуется в туалет, иди с ним. Если ему… а, черт, ты же сам знаешь.

Керби внимательно взглянул на своего шефа.

— Я знаю, Боб. Можете не беспокоиться, я доставлю его в наилучшем виде.

— Благодарю, — Винсент положил руку ему на плечо. — Ты меня извини, Лью. Я совсем не хотел…

— Забудьте про это, — уныло ответил Керби.

Генерал Шеридан поддерживал прямую связь с руководством «Пан Америкэн». Компания аннулировала все билеты на места первого класса в этом огромном «боинге», зарезервировала целый салон для агентов ФБР и их необычного пассажира. На борт взяли ремонтную бригаду, чтоб никакие технические неполадки не задержали самолет на трассе полета и он своевременно прибыл в аэропорт назначения — Лиссабон, Португалия.

Федеральное управление авиации получило от Белого дома такое указание:

«Рейсу 94 «Пан Америкэн» разрешение на посадку и взлет предоставлять вне всякой очереди».

Через тринадцать часов и четырнадцать минут после взлета в Сан-Франциско «боинг» счастливо приземлился в Лиссабоне.

Еще через два часа Дэвид Силбер исчез.

— Что вы хотите этим сказать, черт возьми? Как это он мог исчезнуть?! — Боб Винсент поймал себя на том, что кричит в телефонную трубку. Но это не имело смысла. Связь с американским посольством в Лиссабоне была все равно плохой, поэтому он заставил себя говорить спокойно. — Как же вы умудрились проворонить его? У этого человека не было сил, чтобы пробежать хотя бы пять метров! Что случилось?

— В тот миг, когда Силбер вошел в помещение аэровокзала, мы уже не имели юрисдикции, чтобы…

— Я знаю это, черт вас возьми!

— Да, сэр. А он не проходил через португальских таможенников. Кто-то устроил так, что его сразу пропустили в помещение аэровокзала. А мы были блокированы в таможне. Все это было организовано чрезвычайно ловко. Мы и шагу не могли ступить, мистер Винсент.

Винсент перебрал мысленно возможные варианты. Конечно, они предвидели нечто подобное. И этот трижды проклятый аэропорт был битком набит их агентами. Но кто-то подкупил португальских таможенников, что, учитывая натянутые отношения между обеими странами, было не так уж и трудно сделать. И те задержали агентов ФБР, которые сопровождали Силбера, пока их подопечный прошел через аэровокзал и скрылся из глаз. Винсент обратился за помощью к Нийлу Куку, и человек ЦРУ охотно предоставил целую свору своих гончих. Для полной гарантии успеха Винсент подключил к операции и ВВС; разведывательная служба армии также откомандировала туда своих людей, многие из них постоянно жили в Европе. Все они создали такой плотный кордон, что и муха сквозь него не проскочила бы.

Но Дэвид Силбер проскочил. Слушая своего агента сквозь потрескивание, Винсент уже понял, где допустил ошибку. Какой же он все-таки глупец! Он совсем забыл про modus operandi[15] своих противников…

— …он оставил аэропорт в черном автомобиле. Наверное, желая свести риск до минимума, они имели три автомобиля, причем один ехал впереди, а второй сзади той машины, в которой сидел Силбер. Они выехали из города. Наши все время висели у них на хвосте. Мы даже звонили по телефону, опережая их, другим своим агентам. У нас была такая возможность, ибо, хоть они и быстро ехали, но впереди было лишь несколько дорог. Но они все хорошо обдумали, сэр. Их машины въехали в какие-то ворота, которые охранялись, очевидно, это какая-то большая частная усадьба. Наши люди не могли ехать дальше. Они успели только проводить взглядом двухмоторный самолет, который взлетел приблизительно в миле от них.

Винсент тяжело вздохнул. Все стало ясно, как божий день.

Самолет с Силбером скрылся за нависшими облаками. Преследовать его они не имели возможности: ни самолета, ни радара. Ничегошеньки. Самолетик вполне свободно мог перелететь через границу в Испанию. Или во Францию. Куда угодно. Но вероятней всего, что он просто пролетел сотню-другую миль и приземлился на каком-то поле, где его ждали. А там они пересядут в автомобиль и…

Роберт Винсент понял, что они больше никогда не увидят Дэвида Силбера.

— Какое может быть сомнение! Это он, и точка.

Никто не показал волнения. Спокойно, спокойно… Только не сбить с толку старика.

— Вы вполне уверены, сэр? — На стол бросили еще фотографии. — А может, кто-то из этих? Они же похожи, разве не так?

— Похожи-то они похожи, но он — на этой фотографии. Видите, какой шрам между глазами и выше? Да и все другое… Нет, сомневаться тут не приходится. Это он.

Они прочитали, что значилось в паспорте. Джесс Г. Бакхорн. Суомп-Стрит, Девилз-Гарден, Флорида.

— Девилз-Гарден? Где это, черт возьми? Ты проверь, а пока что… Мэри, вызовите мне немедленно канцелярию ФУА в Оклахома-Сити, отдел картотеки пилотов. И соедините меня с Бобом Винсентом, да быстрее. Хорошо, хорошо…

Палец водил по карте.

— Ага, вот, Девилз-Гарден. На юго-запад от озера Окичоби. Да-да… Патрули на всех дорогах и десант с воздуха. Конечно. Шеридан дал приказ всем быть в положении готовности. Парашютистам, экипажам вертолетов — всем. Итак, действуйте — и немедленно!

Отдельные фрагменты понемногу складывались в полную картину. Документы личного дела Бакхорна в оклахомском отделении Федерального управления авиации точно соответствовали записям в его паспорте. Пилот сельскохозяйственной авиации, затем исполнитель авиационных трюков в какой-то группе свободных летчиков, которые выступали на всем юго-востоке. Продолговатый шрам на левой щеке и подбородке, шрам над переносьем, оспины на щеках. Да, Бакхорн — это тот самый, кого они ищут.

— Винсент? Так вот, они у нас на крючке. Записываете?.. Отлично. Главарь банды — Майк Джеффриз. Бывший военный летчик… Конечно, черт его возьми. Как мы установили? Воевал во Вьетнаме и именно там закусил удила, но еще до недавнего времени носил военную форму. Два года прослужил в главном штабе Тактического авиационного командования, итак, тут все сходится. Джеффриз не женат, но живет с одной девушкой. Незарегистрированный брак. Зовут ее Хьюз, Пэт Хьюз… Да, она тоже летчица. Все в его банде летчики. Джесс Бакхорн с женой — у вас уже есть их имена. Да, они были с Джеффризом с тех пор, как тот начал свою деятельность во Флориде. С ними еще один шальной пилот по фамилии Мальони. Сальваторе Мальони, по кличке Тони. В картотеке ФУА за ним записано несколько серьезных нарушений летных правил.

А теперь — убедительнейшее доказательство. В составе их компании значатся еще двое. Мужчина по имени Джин Мур и его девушка Лесли Холл. Джин Мур — негр…

Следовательно, случай в Канзас-Сити стал на свое место.

Джерри Симмонс, работник ФБР, положил телефонную трубку на рычаг. Лицо его побледнело, и он долго не мог опомниться. Наконец, глубоко вздохнув, он вызвал базу ВВС в Эндрюсе.

— Майор Хеггерти, — ответили ему.

— Код Эйбл, код Эйбл, — пробормотал Симмонс. — Это Симмонс, ФБР, Вашингтон. Вы готовы записывать?

— Да, сэр. Говорите, — отчеканил майор.

— Мы только что получили анонимное телефонное сообщение, — сказал Симмонс. — Не думаю, что это липа. Тот, кто звонил, сказал, что бомбу, возможно, спрятали в гавани Потомакского яхт-клуба. В яхте «Мэри-Джейн» водоизмещением сорок тонн. Немедленно откомандируйте туда своих людей, майор. Я договорюсь обо всем в яхт-клубе еще до их прибытия. Поняли?

— Да, сэр. Сорокатонная «Мэри-Джейн», гавань Потомакского яхт-клуба. Пока я положу трубку, туда уже будут лететь два вертолета с экспертами.

Симмонс услышал, как на том конце провода завыли сирены. И трубку положили.

Он набрал одновременно несколько кодовых номеров, которые соединяли его со службой береговой охраны в Вашингтоне, с полицейским управлением округа Колумбия, с армией, с Управлением национальной безопасности, с ЦРУ и специальным штабом в Белом доме.

— Говорит Симмонс, ФБР, код Эйбл, — твердо выговорил он. — Я прокручу вам запись только что полученного телефонного сообщения. Два вертолета с базы ВВС в Эндрюсе уже вылетели. Слушайте запись. — И он включил магнитофон.

«…повторять я не собираюсь, поэтому слушайте внимательно. Отключите своих гончих. Силбер удрал, и вы больше никогда его не увидите. А теперь про сверточек, который вы ищете. Посмотрите в гавани Потомакского яхт-клуба. Справа по реке, в сорокафутовом суденышке «Мэри-Джейн»…»

Через тридцать восемь минут поступило донесение из яхт-клуба. Там только что обезвредили атомную бомбу.

— Винсент! Идите сюда, быстрее! Мы установили прямую связь…

Боб Винсент бросился в соседний кабинет, где генерал Шеридан всматривался в десятидюймовый экран телевизионного монитора. Черными змеями на полу извивался кабель. Техник ВВС возился с передвижной установкой электронного контроля, присоединенной к антенне, которую поспешно подняли на крышу дома. Винсент и Шеридан могли наблюдать во всех подробностях операцию на Суомп-Стрит.

На экране монитора появились расплывчатые очертания деревьев и домов, в которых широким кругом снижались вертолеты, в поисках места для приземления.

— «Фокстрот-шесть» вызывает «Сурка». Как изображение и звук?

Техник мгновенно отозвался:

— «Фокс-шесть», «Сурок» видит и слышит на пять с плюсом. Продолжайте в том же духе.

— Докладываю, «Сурок». Никаких признаков жизни. Мы развернулись и прочесываем территорию. Обнаружено два самолета, еще несколько стоят в ангарах, но впечатление такое, словно здесь по крайней мере с неделю никого не было. Сейчас мы обследуем здания…

— Одного схватили, — прозвучал немного погодя голос из-за границы видимости, после чего на экране потемнело, пока оператор крутил свою камеру. Наконец они увидели человека с поднятыми вверх руками. Видно было, как два агента ФБР с ведущего вертолета десантников допрашивают его.

— …и не понимаю, о чем идет речь. Я тут всего только сторож, и…

— Где Джеффриз и другие пилоты? Быстро!

— Можно мне опустить руки? Джеффриз? Он и вся компания недели две или три как уехали отсюда.

— Куда?

— Откуда мне знать? Они никогда ничего мне не говорят. Мое дело — получать плату за то, что охраняю тут, и…

— Говорили они, когда возвратятся?

— Нет.

Винсент потянулся к микрофону.

— «Фокстрот-шесть», вас вызывает… гм… «Сурок». Говорит Винсент. Можете ли вы соединить меня непосредственно с моими агентами?

— Да, сэр. У нас есть радиопереключатель. Готовьтесь к приему. «Фокстрот-один», вас вызывает «Шестой».

— Говори, «Шестой».

— Я поддерживаю прямую связь с генералом Шериданом и мистером Винсентом, и они хотят задать несколько вопросов. Прием.

— Принято, «Шестой». «Сурок», «Фокстрот-один» слушает. Говорите, сэр.

— Спросите у этого человека, не летали ли Джеффриз и другие летчики на истребителях типа пятьдесят один?

Сторож сам услышал вопрос. Он оглядывался по сторонам, сбитый с толку голосом, который звучал невесть откуда, пока агент ФБР не приказал ему отвечать.

— Да, сэр, известно, летали. Трое из них. Это лучшие машины из тех, какие я…

Следовательно, еще одно неопровержимое доказательство.

Теперь они знали, кого искать.

Главный вопрос теперь был — где?

Артур Шеридан зевнул.

— Боже, как я устал, — простонал он.

— Не понимаю почему, — усмехнулся Боб Винсент. — Вы находились на ногах всего лишь шестьдесят часов.

Шеридан потер давно небритую щетину на подбородке.

— Впечатление такое, словно шестьдесят суток. — Он опустился в кресло и посмотрел на собеседника. — Теперь это преимущественно ваше дело, Боб. Как будем действовать дальше?

Винсент вздохнул.

— В общем, так же, только куда в более широких масштабах, — ответил он. — Ловить рыбку в море бреднем. Или, если хотите, прочесывать джунгли густым гребешком. Джеффриз и его вороны никуда не смогут податься без того, чтобы мы не знали об этом. Надеюсь, — быстро добавил он, — эта шайка, наверное, имеет в запасе некоторые хитроумные трюки, в этом мы уже убедились. Но теперь, когда мы знаем, кто они, думаю, никуда они от нас не денутся. Наши люди по всей стране ищут Джеффриза и его компанию. Да и все честные люди стараются помогать нам. Я не ошибусь, если скажу, что в наши отделения уже пришло свыше десяти тысяч сигналов об опознании разыскиваемых нами людей. Нам придется внимательно все это просеять.

Шеридан задумчиво кивнул.

— А чего вы хотели бы теперь от меня?

— Господи, да чтоб вы поспали хоть немного. Жаль, что я не могу приказать вам… Идите и отдохните где-нибудь в другом кабинете, а если нужно будет, я немедленно вас разбужу.

— Ловлю вас на слове. Ибо в таком состоянии от меня толку не будет. — Шеридан, кряхтя, поднялся. — И еще одно, Боб…

— Слушаю.

— Где, вы думаете, последняя бомба?

— Это был бы вопрос для телевизионной викторины, — кисло проговорил Винсент.

— Я не думаю, что бомба спрятана в каком-то городе.

— Вы говорите так, будто у вас уже есть какая-то версия.

Шеридан кивнул.

— Конечно. И дай бог, чтоб она оказалась ошибочной.

Винсент ждал.

— Они не могут расстаться с пятой бомбой, — сказал Шеридан. — Это же ясно. Ну кто же выбросит свой последний козырь?

15

Двое мужчин, одетые в робы портовых грузчиков, медленно шли вдоль причала. Время от времени они небрежно поглядывали вокруг. Они не заметили ни одного сторожа, который мог бы показать судно. Откуда-то из окутанной туманом гавани донесся гудок буксира. Ничего необычного перед ними не было. Знакомая картина причалов сиэтлского порта да «Мануэль Асенте» под панамским флагом. В эту теплую летнюю ночь грузовое судно, поскрипывая обшивкой, ждало, когда его загрузят перед выходом в открытое море. Много дней будет оно бороздить Тихий океан, прежде чем бросит якорь в Гонконге.

К двум фигурам, которые маячили около перил причала, подошел матрос.

— Вам что-нибудь нужно, ребята?

— Конечно. Мы хотим поговорить со стариком. Он у себя?

Матрос показал большим пальцем за спину.

— В своей каюте. — Потом присмотрелся внимательней. — А он ждет вас?

— Точно, голубь.

— Ну тогда поднимайтесь вот тут.

— Спасибо.

— Только смотрите сперва постучите. А то, знаете, он у нас с характером.

Они поднялись на палубу, перешагнули через люк и направились к капитанской каюте. Они знали судно, как свои пять пальцев, знали каждую его перегородку, каждый трап. Такая была у них работа.

Один из грузчиков три раза постучал в дверь каюты.

— Чего барабаните? Заходите! — послышалось в ответ.

Двое переглянулись. Первый приоткрыл дверь, зашел в каюту. Дверь за ним закрылась.

Капитан поднялся. Это был плотный скандинав.

— А где ваш приятель? — спросил он. — Вы ж говорили, что придете вдвоем. — Капитан Ханс Бёме искоса разглядывал посетителя. — Вы сами-то кто будете, а?

Перед носом у капитана раскрылась тоненькая книжечка.

— Риген, ага? А имя…

— Кеннет Риген. — Книжечка скрылась в кармане. — Мой приятель остался за дверью, капитан. Он проследит, чтоб нас не беспокоили.

— Хо-хо, ну и дела! Прямо настоящие проныры. — Капитан Бёме повернулся к гостю спиной. Послышался звон стаканов: Бёме наполнял их. — За наши успехи, а? — молвил он. — Пейте до дна!

Кен Риген сначала хотел отказаться, но, вспомнив, где он и с кем имеет дело, осушил стакан двумя глотками, в то время как Бёме с профессиональной заинтересованностью поглядывал на него поверх своего стакана, давно пустого.

— Еще немного не повредит!

Кен Риген не ответил, и его молчание было красноречивей любых слов. Капитан Ханс Бёме разбирался в людях. Всю свою жизнь он имел с ними дела. Его ничуть не интересовало, сколько сейчас выпьет Риген или сколько он пьет вообще. Просто таков был его метод оценки людей, и Риген прекрасно это знал. Он невозмутимо сидел перед Бёме, который держал в одной руке бутылку, а в другой — стакан и пристально смотрел на Ригена своими светлыми невозмутимыми глазами.

Бутылка медленно опустела. Бормоча, Бёме закупорил ее и отодвинул в сторону стаканы. Его кожаная куртка заскрипела, когда капитан изменил позу, усаживаясь так, чтобы смотреть посетителю прямо в глаза.

— Как с деньгами? — спросил он.

— Вы их получите.

— Где они?

— Вы их получите, когда дело будет сделано, — спокойно и твердо ответил Риген. — Не раньше.

Невозмутимые глаза на широком лице словно сверлили Ригена.

— А почему это я должен верить вам на слово, а?

— Капитан Бёме!..

Это было сказано резким, даже строгим тоном. Бёме не привык, чтоб с ним так разговаривали. Еще меньше понравилось ему то, что он услышал дальше.

— Не надо строить из себя глупца, и не пытайтесь играть со мной, как кот с мышкой.

— Да вы знаете, с кем разговариваете? — заревел Бёме. — Я хозяин на этом корабле, и я не потерплю… — Тут он осекся: Риген и мускулом не шевельнул. И тогда Бёме понял: Риген не прикидывается, он в самом деле имеет за собой могучую силу. Бёме сам слишком часто поступал с позиции силы, чтобы не понять этого. — Хорошо, — буркнул он. — Перейдем к делу.

Риген кивнул головой.

— Они на борту?

— Да. Уже двое суток.

— С тех пор их видел кто-нибудь?

— Даже я сам не видел, — сказал Бёме, сразу посерьезнев. — Они поднялись на борт, как я уже рассказывал вашим, и с тех пор не выходили из своей каюты. Они готовят себе там, и все прочее. Таков был между нами уговор: я их не трогаю. — Бёме пожал плечами. — На нашей посудине пассажиров бывает маловато. А это неплохой способ заработать немного деньжат.

— Деньжат, которых ваша компания никогда не увидит, не так ли?

Бёме побагровел.

— Вы мне…

— Забудьте об этом, — остановил его Риген. — Мне безразлично, чем вы занимаетесь на борту своего судна. Единственное, что меня интересует, — это каюта номер двенадцать. — Бёме чуть слышно вздохнул. Вдруг он отвернулся и начал переворачивать бумаги на своем столе.

— А знаете, — сказал он, все еще стоя спиной к Кену Ригену, — не очень легко будет выкурить их с «Асенте».

Риген напрягся.

— Почему, капитан?

— Я получил от них сегодня утром вот эту записочку. — с ухмылкой сказал Бёме. Губы его еще шире расползлись в улыбке. — Правду говоря, Риген, я очень рад видеть вас. Меня самого это уже начало беспокоить. — И он подал записку своему гостю.

Риген ругнулся.

«Посмотри-ка на нее. Она же за эти несколько месяцев постарела лет на десять. У нее появилось больше седины, чем могло появиться за целое десятилетие. Больно видеть ее такой. Все это дело было не для нее. Но это был наш последний шанс. Что оставалось нам делать, как не пойти за Майком? Перебиваться с одной паршивой работы на другую?.. С этими теперешними ребятами, которые согласны лететь куда угодно и за любую плату, что остается такой старой развалине, как я? Утереться и убираться прочь. Каждый раз, когда какой-нибудь сукин сын узнавал о моем прошлом, мне давали коленом под зад и… Да и Мэй не светило ничего, разве устроиться в какой-нибудь грязной, мерзкой забегаловке, пока она не превратилась бы в облезлую суку и ее тоже выбросили бы прочь. Лучше, если мы дадим дуба раньше, чем вынуждены будем копаться в грязи, словно свиньи, выпрашивая милостыню…»

Джесс Бакхорн протянул руку под кровать и взял бутылку. Он торопливыми, расслабленными движениями откупорил ее. Ему еще долго тут быть, и совсем ни к чему хватать бутылку так, словно сегодня конец света. Все, что им теперь остается, — это набраться терпения. Выдержать в этой проклятой каюте недели две, пока они доберутся до Гонконга. Там он сможет приобрести для себя и для Мэй любые паспорта, и они скроются навсегда… Он хорошо хлебнул из бутылки и почувствовал, как алкоголь пролагает себе путь вниз. В суставах — ощущение тепла. Теперь эта каюта уже не казалась ему такой тесной. Он посмотрел на бутылку. Пусть оно все провалится. Никто его не увидит, следовательно, не имеет значения, сколько он выпьет…

— Прошу тебя, Джесс.

Он оторвал бутылку ото рта, словно она ужалила его.

— Какого дьявола, Мэй, — недовольно сказал он. — Немного выпью, и ничего со мной…

— Ты уже выпил немножко, — тихо молвила Мэй Бакхорн. — Если выпьешь сейчас еще, тебе захочется еще и еще, и… О, Джесс… — Заламывая пальцы, она оглядела тесную каюту и глубоко вздохнула. — Упаси бог, я совсем не хочу грызть тебя, — торопливо проговорила она. — Но нам предстоит пробыть тут много дней, Джесс. Если мне не с кем будет разговаривать, я с ума сойду.

Он подавил раздражение так же быстро, как оно закипело в нем.

— Я понимаю, милая, — сказал он, едва ворочая языком. Алкоголь растекался по телу, приятно согревая его. — Но без этого я не смогу. Стены надвигаются на меня, и…

— Джесс, я очень тебя прошу.

В глазах у нее светилась боль. Мэй была права. Сидя тут, словно двое зверей в одной клетке, они должны держать себя в руках, иначе очень скоро вцепятся друг другу в горло. Лучше подождать до вечера, пока она заснет, и тогда…

Джесс с демонстративной решимостью закупорил бутылку и засунул ее назад под кровать. Посмотрев на жену уголком глаза, он заметил, как она с облегчением улыбнулась. Надо будет позаботиться, чтоб она проглотила сегодня снотворную таблетку. А сам он все равно не заснет, если не пропустит глоточек-другой…

«Хоть бы скорее наступила ночь. Я сделаю вид, будто сплю, и он приложится к бутылке. Видит бог, ему это необходимо. — Мэй посмотрела на мужа взглядом, в котором отражалась глубокая, но исстрадавшаяся любовь. — Он как будто бы заставил себя обо всем забыть, но как он вскрикивает во сне!..»

Бутылка. Она его опустошила, и она же теперь — его единственный друг. До того несчастного случая он был наилучшим пилотом из всех, кого она знала. Он и в самолет как будто бы не садился, а подхватывал его себе на спину и взлетал с ним в синее небо. Джесс Бакхорн… Четырехкратный победитель национальных первенств по воздушной акробатике. Всеобщий любимец, отчаянно смелый летчик-трюкач. Она и сама не заметила, как полюбила его. Мэй была вдовой. Ее Тим тоже был пилот-трюкач, как и Джесс, хотя и не достигал таких высот мастерства. А погиб он, как это ни странно, пассажиром в рейсовом самолете. Когда Тим сгорел живьем, она не хотела больше даже смотреть на самолеты. Но не в состоянии была оставить путешествующий воздушный цирк. Да и ничего иного делать она не умела. И снова принялась под гром оваций балансировать на крыле, в то время как разрисованный полосами биплан вертелся волчком. Она не могла оставить мужчин и женщин, своих товарищей, которые ежедневно бросали вызов смерти.

Джесс приворожил ее. Он знал, как погиб Тим: беспомощно упал на землю в охваченном огнем лайнере. Джесс Бакхорн думал об этом, глядя на маленькую отважную женщину в небе, и его восхищение переросло в любовь. Свадьбу они справили в ангаре, среди самолетов, в обществе друзей-пилотов, которые желали им счастья. Гулянка продолжалась до поздней ночи, а потом они отдались любви под открытым небом, под звездами, ибо Джесс был дикарь и не желал, чтоб их окружали четыре стены…

На следующее утро он все еще веселился, как ребенок. На час было назначено воздушное представление, и Джесс явился, чтоб сесть за руль самолета. Никто не заметил, что он был не только счастлив, но и пьян. Они выкатили его «вако», и он с ревом взлетел вверх, чтоб показать им зрелище, которое они должны запомнить на всю жизнь.

И показал. Он забыл о ветровом сносе, вышел из ошеломляющей петли слишком низко, и пропеллер — этот огромный блестящий нож — врезался в толпу зрителей. Они не успели вовремя отбежать, и когда Джесс, пронзенный ужасом, снова взлетел вверх, весь перед и брюхо «вако» были забрызганы кровью.

На то представление привезли группу детей из сиротского приюта, и Джесс убил двадцать три из них.

Мэй старалась забыть о той ужасной сцене. У него забрали права пилота. Навсегда. Доказать, что он был пьян, не могли, да только все об этом знали. Друзья отвернулись от него. Он не мог найти работы. С его шрамом и глубокими оспинами его узнавали всюду. Мэй следовала за мужем. Она одна знала, какие кошмары переживал Джесс каждую ночь во сне, когда ужасный пропеллер снова и снова разрезал детские тела. Месяцами он непробудно пьянствовал. Мэй работала где придется, не брезговала ничем. Она снова поставила его на ноги. Они переехали в Канаду, и Джесса взяли пилотом гидроплана в глухой провинции. Через год какой-то летчик узнал его и все рассказал. Канадское правительство выслало Джесса из страны, ибо он пользовался фальшивыми правами пилота.

Прошло еще полгода — и его охватило полное отчаяние. Без Мэй он, наверное, наложил бы на себя руки. Но вот они услышали про небольшой авиаотряд, который создавали во Флориде для распыления удобрений и — иногда — показательных воздушных выступлений. Джесс сказал им, что у него за плечами несколько тысяч летных часов в сельскохозяйственной авиации. Майк Джеффриз проверил его умение, принял на работу и только плечами пожал, когда Джесс заявил, что не желает принимать участие ни в каких выступлениях перед публикой. Со временем им стало известно, что Майк Джеффриз выяснил, кто такой Джесс. И не верили своему счастью, когда Майк не приказал ему убираться прочь.

Потом Майк начал прощупывать Джесса и загнал его в угол. Мол, рано или поздно какой-нибудь инспектор ФУА разоблачит, кто он такой, и тогда Джесс очутится в тюрьме, слишком уж долго он нарушал федеральный закон, летая с поддельными документами. Его запрут в тюремную камеру и выбросят ключи. Да, Майк Джеффриз был прав, и Джесс Бакхорн хорошо сознавал это. Следовательно, он был в западне. Ни денег, ни перспектив на приличную работу. Он в западне и вынужден сидеть в ней до тех пор, пока решится наложить на себя руки. И только Мэй своей любовью и верой в него еще удерживала его на поверхности.

И Майк Джеффриз предложил ему выход из этой безвыходности. Он сделал это не сразу. Ибо то, что задумал Майк Джеффриз, требовало четкой организации, согласованности, денег, а главное — готовности пойти на любой риск. Джесс Бакхорн был отличный пилот, и ему нечего было терять.

Впервые за долгие годы у него появился шанс. И он с отчаянием за этот шанс ухватился.

Это он сидел за рулем самолета в ту ночь над Бэннингом, когда Майк Джеффриз выбросился в темноту.

Потом они захватили бомбы.

Очень скверно получилось с Джином Муром, совсем по-глупому погиб в Канзас-Сити.

Джесс и Мэй не могли поверить, когда Майк подорвал бомбу на вершине Сан-Горгонио. Они никогда не верили, что он это сделает. Их первой мыслью было сдаться в руки полиции и все рассказать, но они поняли: надеяться им больше не на что. Бомба убила тысячи людей, и кто знает, сколько еще тысяч погибло от паники и волнений, которые захлестнули большие города. Если бы сейчас стало известно, кто они такие, их разодрали бы, словно бешеных собак. Поэтому остается только держаться до конца — ведь теперь они будут иметь достаточно денег, чтобы изменить внешний вид, достать себе новые документы и избрать какие угодно города на этой планете. У Джесса больше не было ни малейшего желания летать.

И вот они заперты в этой каюте, им остается только ждать. Две недели, сказал капитан. Две недели от Сиэтла до Гонконга — и они свободны. Денег это будет стоить больших, но, узнав, что Силбер счастливо скрылся из Лиссабона, они поняли, что деньги у них будут.

Их подстерегала страшная опасность. Они видели, как по всей стране их лица не сходили с телевизионных экранов. И они заплатили капитану пять тысяч долларов за дорогу и за молчание.

Джесс не доверял капитану Бёме. Нисколько не доверял. Обдумав все, Джесс и Мэй присягнули, что живыми их не возьмут. Джесс принял все необходимые меры для этого. С собой на борт он захватил двадцать килограммов пластиковой взрывчатки. А каюту запер изнутри, натянув провод от дверей до взрывателя.

Пусть кто-нибудь попробует ткнуться в каюту.

Капитан Бёме громко высморкался и ткнул пальцем в записку, которую Кен Риген только что прочитал.

— Вот такая чертовщина! — выкрикнул он. — Сделай кому-то услугу, и вот что получишь — высадят в воздух твой корабль, если только побеспокоишь их.

— Вы же, наверное, знали, кто они такие, разве нет? — спросил Риген.

— Нет, черт их побери! — горячо возразил Бёме. — Я, конечно, догадывался, что это не святые, но… — он пожал могучими плечами, — не мое это дело, я никогда не сую нос в чужой огород. Я говорю вам правду, мистер, — заверил Бёме, — когда они поднялись ко мне на борт, я и представления не имел, кто это…

— Их фотографии уже много дней не сходят с телеэкранов.

— Да кто смотрит в эту дурацкую коробку?! — закричал Бёме.

— Откуда же тогда вы узнали?

— Откуда узнал? Разве вы не были в порту? Везде плакаты. Даже таможенники поднимались на борт каждого судна тут в гавани с их фотографиями. Вот тогда я и узнал. И сразу вызвал ваших людей. — Бёме принял невинное выражение. — Одно дело — подцепить какую-нибудь мелочь, а идти против закона я не хочу.

— Сколько они заплатили вам, капитан Бёме?

— Ну, знаете, это уже…

— Я не из таможенной охраны, почтенный. Сколько?

Бёме нерешительно засопел.

— Ну, они… черт побери, Риген…

— Сколько?

— Пять.

Риген скептически улыбнулся.

— Всего пять сотен?

— Пять тысяч.

Риген кивнул.

— Мы обязаны вытянуть их из этой каюты, так, чтоб никто ничего не заметил.

— Я — за, — сказал Бёме, энергично кивая головой. — А вы в самом деле думаете, что они заминировали каюту?

— Лучше исходить из такого предположения, капитан. А на самом деле может быть даже хуже, чем это.

Бёме не понял.

— До сих пор не найдена одна атомная бомба, капитан. И я не хотел бы думать, что она может оказаться на этом судне.

Ханс Бёме побледнел.

— Что… что вы собираетесь делать, Риген?

— Сделаем все без шума. Главное не спугнуть их.

Бёме вздохнул с облегчением.

— Все, чем я могу…

— Тут останется мой приятель — будет наблюдать за дверью их каюты. Смотрите, чтобы никто не мешал ему.

— Так точно!

— Я вернусь через час, и мы этим займемся.

— Что вы надумали, Риген?

— Скоро увидите. — Риген поднялся и направился к двери. — Одно только беспокоит меня, капитан…

— Скажите, и я…

— Что вы сделаете, если Бакхорн уже пронюхал, что мы здесь, и предложит вам сумму, в два раза большую, чем мы.

— Я и касаться не стану их проклятых денег!

Риген кивнул, и на его лице появилась тонкая улыбка.

— Приятно слышать, капитан. И знаете, почему?

Бёме отрицательно покачал головой.

— Потому что в ином случае ваш корабль никогда не прибудет в порт назначения. Если вы надумаете затеять какую-то игру, ваш корабль навеки исчезнет. Надеюсь, вы поняли, о чем я говорю: вы очутитесь на дне океана, не оставив после себя никаких следов. Расслабьтесь, капитан. Увидимся через час.

Кен Риген прежде всего бросился к телефону.

— Мы нашли их, — сообщил он. — Не исключено, что последняя бомба с ними. Ничего определенного сказать не могу. Обстановка такая… — Он сжато, но не пропуская важных деталей, нарисовал расположение каюты на борту «Мануэля Асенте», в которой заперлись Бакхорны. Потом процитировал предостережение, которое Джесс Бакхорн передал капитану. — Есть только один способ управиться со всем этим, — сделав вывод Риген. — Соедините меня с армейской службой контрразведки, я хочу кое-что у них попросить. И чтоб ни гугу, слышите? Как с мальчиком?.. Десять лет? Как раз. О боже, ваш собственный сын?! Хорошо, хорошо, я все понимаю. Буду ждать вас в конце причала.

Перед ними стояла, как казалось, неразрешимая задача. Джесс Бакхорн заминировал свою каюту. Они но могли отбросить предположение, что вторжение в каюту может привести к взрыву атомной бомбы.

Сперва обсудили вариант с использованием мощной автоматической винтовки, из которой можно было бы стрелять сквозь иллюминатор. Нет, не подходит. Во-первых, Бакхорн или его жена могут увидеть их, и тогда — конец игре. Во-вторых, шторы затянуты, и они могут не… Короче говоря, не подходит.

Был еще вариант. Вентиляционный канал. Но пролезть через него невозможно, потому что Бакхорн сразу услышит шорохи, и если у него в самом деле последняя атомная бомба, тогда весь порт и половина города Сиэтла исчезнут с лица земли.

А впрочем, вентиляционный люк все же мог пригодиться. Ригену сразу пришла мысль использовать газ Green Ring-III, который был на вооружении армии.

Этот газ нервно-паралитического действия не имел ни вкуса, ни запаха, он не действовал ни на легкие, ни на кожу и убивал человека довольно быстро, поражая важнейшие центры его нервной системы. И все же это было слишком рискованно. Ведь Бакхорну хватило бы считанных секунд, чтоб уничтожить сотни тысяч людей.

И тогда Риген нашел решение проблемы. Специальная армейская команда плюс мальчик. И другой газ.

Через сорок минут он уже встретил в порту прибывших. Они бесшумно поднялись на борт «Мануэля Асенте». Капитан Бёме показал им вентиляционную систему. За несколько минут они отделили обшивку в том месте, где было вентиляционное отверстие трубы, которая вела к каюте номер двенадцать. Бёме отдал распоряжение включить грузовые лебедки, чтоб заглушить любые звуки. Отделив обшивку, армейские специалисты приспособили в вентиляционном канале бесшумный вентилятор с резиновыми лопастями. Затем надели противогазы и заложили в тот же канал герметически закрытый цилиндр. И невидимый, лишенный запаха газ начал поступать в двенадцатую каюту.

— Десять минут, и все будет о’кей. Вообще-то эта штука срабатывает за шестьдесят секунд. После чего по меньшей мере два-три часа они будут без сознания.

Долго ждать не стали. И все же выламывать дверь не решились. Другое дело — иллюминатор…

Открыть его извне они не могли, да и не пытались. Армейские специалисты принялись за дело. За пятнадцать минут с помощью ультразвуковой дрели они аккуратно вынули стекло из иллюминатора: путь в каюту номер двенадцать был свободен.

Джессу Бакхорну и в голову не пришло минировать иллюминатор. Это казалось ему излишним. Он только закрепил его винтами изнутри. К тому же, даже если убрать толстое стекло, сквозь такое маленькое отверстие не смог бы пролезть ни один человек.

Но мальчик, которому смазали жиром плечи и надели противогаз, смог протиснуться внутрь. Это был доставленный на корабль сын местного агента ФБР. Внутри каюты он прежде всего включил свет. Специалист-подрывник внимательно осмотрел дверь сквозь иллюминатор.

— Сынок, придвинь-ка вон ту табуретку к дверям… Хорошо. Теперь — видишь вон ту изоляционную ленту?.. Правильно. Обыкновенная лента. Только не торопись, вот что главное. Отмотай эту ленту… Так, а теперь возьми концы проводов в другую руку. Понимаешь, они не должны касаться металла… Хорошо. Теперь оберни лентой открытые концы провода… Очень хорошо. Положи их на стол. А теперь видишь провода вон там внизу? Сделай с ними то же самое, что сделал с первыми… Вот так. Вытри руки и подожди. Не торопись.

Джесс и Мэй Бакхорн оставались без сознания еще три часа после того, как дверь в каюту номер двенадцать была распахнута настежь.

Специалист осмотрел взрывчатку.

— Пластиковый заряд, — сразу узнал он.

Последняя бомба еще не была найдена.

16

— Эй, Альберто!

Поющий поднял голову.

— Завоняло легавым, парень.

Гитара замолкла.

Все услышали вой сирены.

— Хуанита, ты, пожалуй, притормози, — сказал Альберто.

Темноволосая девушка, которая сидела за рулем, кивнула, сбрасывая газ и поворачивая свой «фольксваген» к обочине дороги. Молодая пара на заднем сиденье вытаращила глаза на полицейскую машину.

Альберто обратился к ним.

— Манк, ты имеешь какое-то представление, почему они нас останавливают?

Манк кивнул головой.

— Конечно. Закон на их стороне, а не на нашей. Этого вполне достаточно, парень. А ты, крошка, не вздумай отвечать, когда о чем-то будут спрашивать, — приказал он своей подруге. — Поняла?

— Да.

— Она не проговорится? — торопливо спросил Альберто.

— Нет, парень, — улыбнулся Манк. — Она не раз имела дело с полисменами. Я просто объясняю им, что она того… не в своем уме.

— А где вы прячете свое зелье? — резко спросил Альберто. — Черт возьми, если они…

— Не бойся, парень. — Манк оскалил зубы в широкой улыбке. — Для чего, думаешь, у меня дыра сзади? — Поделившись своей тайной, Манк засмеялся.

От взгляда Хуаниты не скрылось, как Альберто ногой засунул кучу измятой одежды под сиденье. И она вздохнула с облегчением. Ведь Альберто решил подыгрывать Манку и его идиотской подружке. Придется и ей сыграть свою роль. Быть приветливой с полицейскими. Заранее смириться с тем, что они будут оскорблять тебя, и не обращать на это внимания. Улыбайся, приказывала она себе. Посмотрела в правое зеркальце. Один полисмен — это дорожная инспекция, заметила она, — уже вышел из машины, не торопясь, направлялся к ним. Она увидела, как он инстинктивно коснулся рукой пистолета, который болтался на бедре. Тони («Даже не вспоминай об этом имени! — мысленно прикрикнула она на себя. — Альберто!»)… Альберто снова взял в руки гитару. Измятая одежда лежала под сиденьем. В том лохмотье у него был спрятан обрез полуавтоматической винтовки, и он очень ловко умел стрелять из этого оружия. Ей, конечно, начхать на то, скольких легавых он нашпигует свинцом, но больше она не хочет насилия.

«Хуанита Алеман. Это твое имя, — предостерегла она сама себя. — Не забывай. Ты мексиканка. Когда заговоришь, они должны услышать твой акцент. И ты должна убедиться, что они услышали его. Улыбайся, девочка. Улыбайся, показывай им свои зубки и ни в коем случае не дай им догадаться, что ты — красивая черномазая девчонка с двумя колледжами за спиной, напичкана дьявольским образованием так, что те два белых оболтуса даже представить себе не способны. Ибо если б они догадались… — Она искоса взглянула на Тони… — Альберто, ты, дуреха! Альберто». Хоть сотню лет таращись на него, ни за что не скажешь, что на голове у этого парня парик. Она сама подбирала его, и подгадала так, чтобы он был похож именно на того, кого строил из себя. Исполнитель народных песен, он выглядел ни добрым, ни плохим, но живым, непринужденным и веселым. Ибо он все же немного играл на гитаре, а больше от него ничего и не требовалось.

Это был единственный способ прорваться сквозь полицейские кордоны, установленные повсюду. Когда они узнали про Джесси и Мэй, ее всю пронзило холодом, до самых костей. Но Тони всегда высмеивал мысль о бегстве из Штатов на каком-то судне. Безразлично, сколько вы заплатите капитану, предостерегал он, этот сукин сын будет рассчитывать, что от правительства он получит больше и еще в герои вылезет.

Но просто так взять и отправиться в дорогу они не могли. Ибо везде были развешаны их фотографии, и абсолютно все выслеживали их.

— Белого и негритянку — такую парочку они никогда не заподозрят, — сказала она Тони. — Конечно, мы обратим какое-то внимание, но вряд ли они будут докапываться, кто мы такие, и…

Тони засмеялся ей прямо в лицо…

— Лесли, ты привлекательная девушка, и тебе не следует лишний раз высовываться даже по случаю хорошей погоды. А тут они знают нас, как облупленных. А ты не просто черная девушка — ты красавица. Увидев тебя, мужчины крепко сжимают ноги и воют на луну. Мы так не проедем и десяти миль. Но есть один способ, — сказал он, улыбнувшись.

Тони Мальони и Лесли Холл исчезли. У них хватило денег, чтобы приобрести все необходимое. Лесли выходила одна вечерами, и никто не мог ее узнать. Она напяливала на себя лишнюю одежду до тех пор, пока ее фигура не становилась полной, а сама девушка приобретала вид одетой без вкуса отвратительной бабы. Она не гримировалась, только лохматила себе волосы и носила башмаки без каблуков, на которых неуклюже ковыляла. Она растворилась в Уоттсе — негритянском районе Лос-Анджелеса.

Итак, они приобрели себе водительские права на имя Альберто Химинеса и Хуаниты Алеман. Тони свободно разговаривал по-испански. Они стали американцами мексиканского происхождения. Тони играл на гитаре, и они составили вдвоем довольно пристойный дуэт.

Тони приобрел подержанный автомобиль, на котором они сперва приехали в Уоттс, где сняли дешевую комнату. Да и пробыть там им надо было лишь день-два. В Розуэлле, штат Нью-Мексико, готовилось большое событие. Исполнители народных песен и рок-музыки, хиппи и всякие прочие. Они раздобыли несколько печатных бланков. Десять минут за печатной машинкой, и Лесли изготовила вполне правдоподобное приглашение выступить с песнями на фестивале музыки в Нью-Мексико.

Следующая проблема — как ехать?

Они переговорили кое с кем, и к вечеру к ним явился гость. Так они познакомились с Манком, который собирался ехать со своей девушкой из Лос-Анджелеса во Флориду на «фольксвагене». Это было очень кстати. Манк и его как-там-ее-зовут предоставляют колеса, они оплачивают горючее, а питание общее.

И вот теперь этот трижды проклятый фараон барабанит по дверцам, предлагая им выйти!

…Тони сел за руль. Лесли все еще чувствовала себя совершенно обессиленной после двадцатиминутного допроса, которому подверг их дорожный патруль. Манк сыграл свою роль, как было условлено, а его девушка светила глазами на полисмена в безумной улыбке, так и не произнеся за все время ни слова. Полисмен, посмотрев на ее уста, которые расплывались в безумной улыбке, только проворчал что-то про «бестолковых сопляков», а потом дал приказ:

— Убирайтесь прочь и не вздумайте останавливаться, пока не переедете границу штата.

На сиденье справа от Мальони дремала Лесли. Он оглянулся назад, на Манка с девушкой. Тонкое одеяло, которым они прикрылись, когда начали заниматься любовью, скомкалось от движений, и Тони скользнул туда взглядом. Улыбнулся и снова направил все свое внимание на дорогу.

Теперь по крайней мере у него было время подумать… Вообще жизнь — сплошная мерзость, и он об этом никогда не забывал. Такой взгляд на жизнь здорово помог ему несколько лет тому назад, когда под ним разверзлась бездна. Капитан-лейтенант ВМС Сальваторе А. Мальони. Блестящий летчик-истребитель. Один из лучших «ястребов» на весь чертов флот. Две сотни боевых вылетов над Северным Вьетнамом и полная грудь орденских ленточек не оставляли сомнения в том, что Мальони — первый кандидат на внеочередное повышение в чине. Хотя он и держался в стороне от остальных пилотов, зато в небе мог любого из них заткнуть за пояс.

И однажды ночью, перед самой посадкой на авианосец, заглох двигатель его самолета. Да еще в такой момент — хуже не придумаешь. Второй двигатель вытянуть не смог, а море было неспокойное, и палуба авианосца, поднявшись на волне, стукнула по его Ф-4, как большая хлопалка по мухе. Он уже не успевал катапультироваться из машины, которая буквально разваливалась на куски.

Когда он попробовал выбраться наружу, что-то схватило и скрутило его левую ногу, и тут весь мир будто раскололся у него перед глазами. Когда он очнулся — а прошло много времени, — то почувствовал: случилось что-то ужасное. Он это почувствовал даже сквозь морфий. Посмотрел поверх белых простыней и увидел, что нога его торчит под каким-то несуразным углом к туловищу. Он снова упал в забытьи, а когда пришел в сознание второй раз, то лежал на другой кровати и с его ногой уже что-то сделали.

Они растерзали его тело, словно баранью тушу, вспоминал он со жгучей злостью. Он понял худшее еще раньше, чем пакостный хирург со своей слащавой улыбкой похлопал его по плечу и сообщил, что они удалили из него часть берцовой кости, что нервы повреждены и уже никогда эту ногу никто ему выпрямить не сможет. Своим медовым голосом хирург снова и снова правил над Тони панихиду, хороня его, по сути, живьем. Иначе и не скажешь: ведь он никогда уже не сможет служить в морской авиации. И к чертям собачьим его послужной список, в котором, ясное дело, ответственность была возложена на него, а несчастный случай квалифицировался как «ошибка пилота».

Оператор радиолокационной установки, что сидел сзади него в кабине, погиб; флот потерял не только его истребитель, но и еще с полдесятка самолетов, когда его Ф-4, очутившись в их гуще, взорвался. Вот тут-то и сказалось, что держался Тони в стороне: в послужном списке его похоронили во второй раз — разжаловали, вышвырнули коленкой под зад из морских офицеров.

Он тогда считал, что хуже быть не может. Как же он ошибался! Через два года он все еще напрасно пытался получить разрешение летать. Где угодно. На каких угодно условиях, лишь бы два крыла по бокам. Но проклятая стопа оставалась перекрученной, и в половине аэропортов, куда он приходил, неуклюже хромая, над ним просто смеялись. Остальные ему сочувствовали, и это злило его еще сильнее.

Он подался на юг и под Гейнсвиллом, в штате Флорида, увидел афиши, которые рекламировали воздушное представление странствующих пилотов в стиле старых времен. Он мчался всю ночь и прибыл туда утром, когда они еще работали возле своих машин. Он ходил между самолетами системы «вако», «флит», «стирмен», и ему казалось, что сердце его вот-вот разорвется. Наконец ему стало совсем невмоготу, и ноги сами понесли его вперед. Он очутился в кабине «стирмена», быстро включил тумблер, и вот двигатель, кашлянув, заработал, и он покатил по траве, не обращая внимания на людей, которые с безумным криком бежали за самолетом. Он забыл обо всем, кроме рычагов и педалей управления под своими руками и ногами, забыл даже о перекрученной стопе — и целых полчаса радостно орал и делал с машиной все, что мог, чуть ли не выворачивая ее наизнанку.

Под конец он выключил двигатель, набрал в легкие как можно больше воздуха и ухватился за рычаг руля направления. «Стирмен» закрутило в штопор, и он ринул к земле. Тони вывел самолет из штопора в последний миг и мягко приземлился.

Когда машина, резко затормозив, остановилась, он, сам того не соображая, плакал от счастья.

Так Майк Джеффриз нашел его.

Лесли Холл смотрела на Тони, который сидел за рулем. Она четко видела его профиль в те минуты, когда фары встречных машин разрывали темноту. До сего времени она не могла поверить, что любит этого человека. Человека, способного смеяться над собой и чихать на весь мир. Этот грубиян, избегавший людей, поддержал и утешил ее, когда она узнала о гибели Джина. Ужасная картина разбушевавшегося огня, посреди которого — в машине, как в капкане, — был Джин, глубоко запала ей в душу, и Лесли отчаянно старалась отогнать это видение, стоявшее перед глазами. Но в последнее мгновение ей всегда представлялось, как мускулистое, цвета темной бронзы тело Джина шипит в огне, и она кусала себе губы, чтоб не заплакать.

Они тогда все были в разъездах, быстро переезжали с места на место по заранее намеченному плану. У них было пять бомб, и Джин поехал в Канзас-Сити, чтоб заложить там первую. Они до сих пор не могли понять, что именно у него не сработало. Какая-то прихоть судьбы — и погиб человек, за которого она должна была выйти замуж.

Он отказывался жениться на ней, пока не станет на ноги. Из Вьетнама Джин приехал героем — ряд орденов и медалей, блестящий послужной список стрелка спасательного вертолета. Пока он носил форму, его уважали, товарищи по службе дружески похлопывали его по плечам. Потом он сбросил военную форму, и оказалось, что для негра, пусть и бывшего героя, приличной работы нет. Джин Мур никому не был нужен.

На десять авиамехаников в стране трудно было найти одного такого, как он, но никто не желал сесть в самолет, двигатель которого подготавливал к полету чернокожий. Он мог заправлять самолеты горючим, протирать кабины извне, прибирать в ангарах. Но ему не разрешали касаться рабочих механизмов.

Никто не разрешал, кроме Майка Джеффриза, который не различал цветов кожи. По крайней мере внутренним зрением. Он заглянул вглубь, в самую душу Джина Мура. Майку не нужен был лишний механик, но он знал, сквозь какие невзгоды прошел Джин.

— Сейчас у меня нет для тебя работы, — сказал он Джину. — Но я дам тебе возможность показать свое умение, и, если ты в самом деле хороший специалист, я тебя не уволю. — Это было все, о чем мечтал Джин. Он получил свой шанс в жизни от Майка, и дружба между ними возникла с первой встречи и чем дальше, тем больше крепла. Майк научил Джина управлять самолетом и прыгать с парашютом. Вдвоем они производили впечатление. Майк не руководил своим другом. Он вдохновлял его.

Потом Джин погиб. Тони Мальони был ему почти таким же близким другом, как и Майк. Тони не оставлял никаких сомнений относительно своей позиции в расовом вопросе.

Но в людях Тони разбирался, и он тоже помогал Джину Муру стать классным пилотом; и когда в газетах они увидели черную кучу обломков автомобиля, он тяжело переживал это. Ибо под теми обломками был Джин.

Именно тогда и попала Лесли в объятия Тони. Это случилось довольно быстро и было как чудо. Они полюбили друг друга. Они и сами не знали, как это случилось, и не хотели знать. Даже между собой они не разговаривали на эту тему. Просто поняли, что отныне должны быть вместе.

И вот они вместе — в этом «фольксвагене», с парнем, которого зовут Манк, и его безымянной девушкой, которые возятся на заднем сиденье, ни на кого не обращая внимания.

Не удивительно, что Тони смеялся над всем миром. Он прав: жизнь — сплошная мерзость…

Боб Винсент положил ноги на стол генерала Шеридана. На лице у того отразилось удивление.

— У вас праздник? — поинтересовался Шеридан.

Винсент улыбнулся.

— Нет, скорее предчувствие праздника. — Он помахал лентой телетайпного сообщения. — Мы получили сообщение, что Мальони видели в окрестностях Лос-Анджелеса. В каком-то убогом мотеле. Управляющий как будто бы видел также, как к нему в комнату заходила молодая негритянка. Если он не ошибся, это могла быть Лесли Холл.

— А разве она негритянка?

— Конечно. Нынче такие пары уже не диво, как было раньше, но и не такое широкое явление, чтоб не привлечь к себе внимания.

Шеридан кивнул и потянулся за сигарой. Аккуратно надрезал кончик и поверх сигары посмотрел на Винсента.

— Вы же не для того сюда зашли, чтоб рассказать мне про это.

Винсент сжал губы.

— Не-ет, — протяжно молвил он. — Ясное дело, не для того. Правду говоря, я пришел с намерением…

— …расшевелить мой мозг, — закончил вместо него Шеридан.

Винсент опустил ноги на пол.

— Ну, не совсем так. Я вам, помнится, как-то сказал, что вы не способны понять психологию преступника.

— В самом деле. Не знаю только, обижаться ли мне на это, или наоборот…

— Считайте за комплимент. А сейчас я беру свои слова обратно. Мне надо, чтобы пробудились все преступные инстинкты, которые скрываются под прилизанной личиной вашего ума.

Шеридан скривился.

— И снова я не пойму, куда вы клоните.

— Сейчас объясню, — сказал Винсент. — Понимаете, Артур, нам необходима некоторая экстраполяция в той сфере, где компьютер нам не поможет.

Шеридан выжидающе молчал. Винсент незаметно перешел от шутливого тона к деловому.

— Насколько мы это себе представляем, — продолжал он, — Мальони, находясь в Лос-Анджелесе, умудрился каким-то образом изменить свою внешность. В конце концов, это не так трудно. Мы не знаем, с ним ли эта девушка Лесли Холл. Ну а если они вдвоем…

— А не будут ли они в таком случае бросаться в глаза, словно прыщ на носу? — спросил Шеридан.

— Вообще-то так, — согласился Винсент. — Но мы имеем дело с людьми, которые прекрасно представляют себе, как поступать. Мы допускаем, что Мальони — с девушкой или без нее — сумел выбраться из Лос-Анджелеса и подался на восток. Перед Мальони стоит одна задача…

— Выбраться из страны целым и невредимым, — сказал Шеридан.

— Именно. Лично я склоняюсь к мысли, что девушка с ним и…

— Почему?

— Мы тщательно изучили его образ жизни. У него нет никого, кроме нескольких близких друзей. И друзья для него значат больше, чем что-либо еще.

— Даже чем деньги? — скептически заметил Шеридан.

— Как ни странно, но это так, — сразу же ответил Винсент. — Деньги для него, наверное, никогда не были…

— Тогда какого черта он впутался во всю эту кутерьму? — громче, чем хотел, спросил Шеридан.

— Из тех, кого я знаю, — спокойно сказал Винсент, — вы можете понять это лучше, чем кто-либо. Мальони — бывший летчик морской авиации, покалеченный в авиакатастрофе. Несчастный случай во время посадки на авианосец. По мнению большинства пилотов, которые служили там, с ним поступили несправедливо. Он чуть не стал безработным. Но вот он встретил Майка Джеффриза, а это незаурядная личность, для нас это становится чем дальше, тем очевиднее, — и только у него Мальони получил постоянную работу. Он хотел летать, потому что без этого просто не мыслил своей жизни…

— Все ясно, — прервал его Шеридан.

Винсент кивнул головой.

— Ну что ж, теперь вы имеете общее представление.

— Действительно, — мрачно сказал Шеридан. — Но предателя не может оправдать ничто.

Винсент вздохнул.

— Эта оценка делу не поможет. И я не хотел бы, чтобы она повлияла на ваши выводы.

Артур Шеридан промолчал.

— Если б вы были Тони Мальони, Артур, что бы вы сделали сейчас?

Шеридан не торопился с ответом. Он подумал о заграждениях на всех дорогах, которые пересекали границу, об усиленных патрулях, сквозь которые не проскочить никому — даже ночью и в плохую погоду. Следили и мексиканцы, готовые схватить каждого нарушителя границы, — ведь Соединенные Штаты объявили награду в пятьдесят тысяч долларов за каждого нарушителя. Ни один рейсовый самолет не вылетал за границы страны без тщательнейшей проверки. Каждое судно, каждый частный самолет — все транспортные средства, которые должны покинуть Соединенные Штаты, проходили сквозь густое сито внимательнейшего осмотра.

Все это мгновенно промелькнуло в голове Шеридана.

— Так, говорите, Мальони подался на восток от Лос-Анджелеса?

— Насколько мы можем судить, — уточнил Винсент.

— Ехать на север ему нет смысла, — начал рассуждать Шеридан вслух и затянулся сигарой. — Нет, наверное, вы правы, Боб. Вероятнее всего, он должен податься именно на восток. — Шеридан поднял глаза на Винсента. — Должен, — подчеркнул генерал.

— Почему должен? — спросил Винсент.

— А потому… — улыбнулся Шеридан. — Я, кажется, догадываюсь, что собирается совершить наш приятель. Хотите пари?..

— Тони, не убивай его.

Тони вперил в нее удивленный взгляд.

— Не убивай, — повторила она. — Это должно когда-то кончиться. Так почему не сейчас?

— Я тебя не понимаю, Лесли. — Он повернулся в ее сторону, чтоб лучше разглядеть лицо. — Ты же знаешь, нам крайне необходимо…

— Ну и пусть, — запальчиво ответила она. — Прошу тебя. Ради меня. Ради нас. Я… я… ну прошу тебя, Тони.

Он пожал плечами — она увидела это даже при тусклом свете луны.

— Хорошо, — пообещал он. — Картина мне уже ясна. Тут только один ночной сторож. И в эту пору он не будет чрезмерно внимателен. Видишь его? Смотри, вон за тем рядом самолетов светится фонарик.

— Вижу.

— Чудесно. Ты знаешь, что тебе делать.

Они выбрались из ручья. Мальони, низко припадая к земле, направился вдоль края летного поля к восточному ангару. Лесли подождала, пока он скрылся за кустами, а затем поднялась в полный рост и направилась вдоль обозначенной синими огнями дорожки для выравнивания. Совсем не прячась. Когда она подойдет к ангару, сторож тоже подойдет туда с другой стороны. Они окажутся рядом. С глазу на глаз. Белый мужчина, один на отдаленном аэродроме, рад приветствовать первую попавшуюся женщину. Любого цвета кожи.

Она помахала рукой.

— Эй, там!..

Фонарик посветил в ее сторону. Она заметила отблеск металла ружейного ствола, и в голове у нее промелькнуло: «О, боже!»

Но тревожиться не было оснований. В подобной ситуации Тони был словно лютый зверь. Охранник посветил фонариком ей в глаза, и она поняла, что он улыбается. В такую пору кто разберется, черномазая она или нет, а фигурка у нее что надо…

Тони ребром ладони со страшной силой ударил сторожа сбоку по шее. Тот сразу потерял сознание.

— Стереги его! — приказал Тони.

В его руке сверкнул нож. Хромая, он подбежал к ближайшему самолету и резанул по шнурам крепления. За несколько минут он вытянул сторожа за ограду — уже связанного, с кляпом во рту и все еще не пришедшего в сознание.

— Возьми его винтовку, — бросил он Лесли. — Она еще может нам понадобиться.

Лесли взяла винтовку, а он тем временем побежал вдоль ряда самолетов. Она не отставала от него. Тони остановился около двухмоторного.

— Вот то, что нам нужно, — сказал он, улыбаясь. — Посмотрим, может, они оставили дверцы открытыми. — Тони поднялся на правое крыло и подергал за дверцу кабины. — Заперта, черт бы их побрал. Начинай-ка, Лесли, отвязывать шнуры. Под каждым крылом и под хвостом. Поторапливайся.

«С их стороны очень любезно, — подумал он, — предоставить в наше распоряжение «ацтек». Он побежал назад к ангару. Почти всегда там валяется какой-нибудь брусок металла для буксировки самолетов, ага, вот и он. Тони поднял брусок и возвратился к «ацтеку». Лесли возилась под крылом, отвязывая крепежные шнуры. Он обернул свой правый кулак носовым платком, прицелился и с силой ударил по окошку. Задвижка, как он и предвидел, сломалась, окошко открылось; Мальони протолкнул брусок внутрь. При свете луны он видел ручку дверцы на противоположной стороне кабины. Фонарик ему не понадобился. Он подсунул один конец бруска под дверную ручку и нажал на противоположный конец. Этим рычагом он сумел повернуть ручку, и дверца распахнулась. Лесли стояла под носом самолета.

— Поехали, крошка, — сказал он, подходя к ней и улыбаясь. — Наша взяла. Проверю только баки и…

Он уже был в кабине. Включил тумблеры. Баки с горючим были полнехоньки. Мальони устроился на левом сиденье.

— Иди сюда! — позвал он.

Лесли залезла на правое сиденье, и он с силой захлопнул ее дверцу. Разыскивая привязной ремень, она спросила:

— Как же без ключа?

— Не нужно, — с улыбкой ответил он. — На «ацтеке» только дверная задвижка.

Его движения уверенны и быстры. Вот уже загремел левый двигатель, потом — правый. Тони снял ногу с тормозной педали и пустил «ацтек» в объезд других самолетов, выруливая на взлетную полосу. Он не стал проводить обычных проверок. Нет времени. Взялся за рычаги управления, мельком посмотрел на показания приборов и перевел дроссельную заслонку сперва в максимально открытое положение, а затем назад. А, плевать! Двигатели и так разогреются. Вот они уже на взлетной полосе, без огней, катятся на полной скорости. Вот оторвались от земли. Убрав шасси, Мальони стал круто набирать высоту.

— Полетим над долиной, — сказал он Лесли. — Вдоль реки Пекос, прямиком в Техас. Будем лететь по эту сторону границы, пока не достигнем Ларедо. Там, на самой границе, большое озеро. Над озером мы и пересечем границу. Я полечу почти на бреющем, чтоб нас не могли засечь. Потом мы перескочим через горную гряду и выйдем к Мексиканскому заливу. А там на расстоянии миль в сто ничего нет. Лететь будем над самой водой. Дальше пересечем Юкатан и очутимся в Британском Гондурасе. Там, где-то вблизи Пунта-Горди, мы спрячем эту таратайку. Один мой приятель заплатит за нее наличными. Там мы сможем переждать какое-то время или податься куда-нибудь морем… Посмотрим. Когда доберемся до Пунта-Горди, все будет хорошо.

Мальони повел «ацтек» на бреющем полете, даже слишком низко. До береговой линии озера он подошел на высоте метров триста и потом снизился настолько, что его пропеллеры волновали воду. Лесли старалась не дышать. Над озером они летели со скоростью почти двести миль в час, и вдруг перед ними предстали горы. На протяжении шестидесяти миль Мальони придется забыть о безопасном полете над самой водной гладью. Из-за этих гор прямо по курсу, за которыми лежит равнина, откуда уже рукой подать до Мексиканского залива, ему придется набирать высоту. Что ж, Тони отнесся к этому спокойно: ведь сейчас ночь, граница уже далеко, и они летят со скоростью двести миль в час. Внимательно осмотрев береговую линию озера, он в последний миг нажал на рули управления, и «ацтек» круто пошел вверх. На высоте в тысячу двести метров Мальони выровнял самолет, чтобы как можно быстрее перелететь через горы.

И тут — ослепительная вспышка света. Они инстинктивно подняли вверх руки, закрывая глаза. Жмурясь, Мальони напрасно силился что-то разглядеть. Яркий свет продолжал слепить глаза, вызывая фантастические галлюцинации в лазурно-золотистых тонах.

— Тони!

Но еще до того, как она произнесла его имя, он уже распознал эти призрачные контуры. Реактивные истребители. Как только его глаза адаптировались, он разглядел на самолетах мексиканские опознавательные знаки. Снова на него нацелен луч прожектора. Мальони зажмурился, но успел увидеть по обеим сторонам по истребителю с выпущенными шасси и спущенными закрылками.

Он ругнулся. Наверное, они перекрыли границу наглухо, пропуская только рейсовые самолеты. Но у него оставался шанс. Если только посчастливится обмануть их…

Мальони знал, что они должны быть настроены на запасной канал связи. Настроившись на частоту 121,5, он выхватил микрофон из гнезда.

— «Ацтек шесть-шесть-четыре-янки», — отрекомендовался он. — Слышите меня? — И, мгновение поколебавшись, сердито заорал: — Какого черта вы все это затеяли? Я лечу по маршруту…

— Не имеет значения, сеньор, — прозвучал чей-то голос. — Мы вынуждены просить вас приземлиться. Немедленно возвращайтесь назад в Ларедо.

— Но позвольте! Вы же не имеете права вот так ни с того ни с сего заставить меня сойти с курса! У меня…

— Немедленно возвращайтесь, — приказал голос.

— Тони, я уже вижу впереди залив!

Он посмотрел на Лесли и быстро ответил:

— Я тоже.

— Есть ли у нас шанс? — спросила она, не скрывая волнения. Да и он волновался не меньше. Все что угодно — лишь бы не возвращаться.

— Какой-то шанс остается всегда, — угрюмо сказал Тони.

Он не сказал ей того, чего боялся больше всего. Еще о двух истребителях вверху над ними и сзади. Именно так действовал бы и он, осуществляя подобный перехват. Потому что…

— Немедленно возвращайтесь, иначе мы откроем огонь.

Тони чуть не засмеялся вслух. Не так давно и он, находясь на борту П-51, сказал бы почти то же самое…

— Хорошо, хорошо, — ответил он. — Я возвращаюсь.

Он увидел, как горы скрылись, и перед ними открылась равнина. Если ему удастся перейти на бреющий…

Он рванул ручку на себя, чтобы резко уменьшить скорость, потом толкнул ее вперед и круто влево. Следя за стрелкой спидометра, он в нужный момент ударил по рукоятке освобождения шасси. Погасил скорость — на это была вся надежда. Погасить скорость и перейти на бреющий — тогда он начнет петлять, и пусть-ка попробуют попасть в него…

Но он знал, что влип. Были же еще два истребителя прямо над ним. Тот, кто организовал этот перехват, осуществил его просто в совершенстве.

Тони и Лесли осталось жить ровно столько, чтобы услышать печальный голос, который радиоволны донесли до их кабины. Наверное, пилот истребителя искренне сожалел, что ему приходится применить крайние меры.

— Плохи ваши дела, сеньор.

И пушечный залп ударил прямо в кабину.

17

— Мистер Винсент?.. Говорит миссис Симпсон. Генерал Шеридан хотел бы немедленно видеть вас, если только… Да, сэр. Благодарю. Я передам ему.

Когда Боб Винсент зашел в кабинет Шеридана, у того на столе лежало донесение.

— Коротко и ясно, — молвил Шеридан, показывая на бумаги. — Никакой бомбы. Дозиметристы обследовали обломки самолета и все вокруг. Счетчики абсолютно не реагируют.

— Никаких сомнений?

— Ни малейших. Не выявлено никаких следов радиоактивности. Мы откомандировали на эту проверку больше сотни людей, Боб. Я и сам надеялся что-нибудь найти, — пожал плечами Шеридан.

— А людей в самолете опознали?

— Мы привлекли лучших экспертов по авиакатастрофам. Кроме того, специалистов-медиков и кое-кого из ваших, вам это известно, — сказал Шеридан. — Осталось там очень мало, однако ясно, что в самолете находились двое. Истребители дали залп двадцатимиллиметровыми снарядами, и их сразу убило. А ударившись о землю, «ацтек» взорвался. Ну а что у вас?

Винсент потянулся за сигаретой.

— Мы убеждены, что это были Мальони и его девушка-негритянка. По какой-то причине Мальони не убил охранника на аэродроме. Странно. Человек может принести гибель тысячам невинных, а собственноручно лишить кого-то жизни — это для него словно смертный грех. Охранник не видел, кто ударил его. Зато отчетливо разглядел девушку и узнал ее на фотографиях.

Шеридан пододвинул донесение ближе к Винсенту.

— Возможно, нам и удастся установить личности погибших по останкам. Но вы правы. Относительно того, кто был в самолете, сомнений нет. Можно вычеркнуть еще двоих из списка, — угрюмо добавил он.

— К сожалению, это еще далеко не конец, — заметил Винсент. — До сих пор не найдена последняя бомба. Напряжение не спадает.

— Но какого дьявола они хотят от нас? Чтоб мы оставили свои кабинеты и сами принялись искать эту бомбу?

— Да, — ответил Винсент, — если будет такая необходимость. Скажу вам откровенно: я очень встревожен. Джеффриз способен на все.

— Нащупали какие-то нити?

— Ничегошеньки. — Винсент стряхнул пепел с сигареты. — Что-то давно я не видел вашего помощника.

— Он в Форт-Миде. Я послал его туда…

— К Ховингу?

— Да. Я подумал, что нам не следует пренебрегать ни одной возможностью, — объяснил Шеридан. — Он собрал на Джеффриза полное досье и теперь вместе с программистами из УНБ ставит задачу компьютеру.

Лицо Винсента осталось безразличным.

— Думаете, это что-то даст?

— Нет, конечно. И Пол того же мнения. Но мы обязаны испробовать все. — Шеридан скривился. — Да зачем я вам это говорю! Вы же сами все прекрасно понимаете.

— Вы правы, — устало согласился Винсент. — Ибо, если мы не найдем эту последнюю бомбу в ближайшее время, не исключено, что я приду к вам наниматься на службу.

— Договорились, — сказал Шеридан.

— Но я желал бы сохранить за собой свое нынешнее место, — сухо заметил Винсент и, немного помолчав, добавил: — Слушайте, я же хотел у вас спросить что-то. Ага, о том полковнике, которого вы вспомнили вчера. Вы сказали, он был…

— …непосредственным командиром Джеффриза во Вьетнаме, — закончил за него Шеридан. — Он будет тут в десять ноль-ноль сегодня. Приблизительно через час. Возможно, он чем-то сможет помочь нам. А сейчас я хочу есть. Может, разделите со мной второй завтрак?

— Второй? Когда же вы сюда пришли?

— Пришел? Черт возьми, да я еще не выходил отсюда. Сплю в кабинете. Пойдем немного подкрепимся.

Когда Дэвид Силбер вышел из игры, генерал Артур Шеридан возвратился к себе на Нортонскую базу ВВС. Отсюда он мог поддерживать прямую связь со всеми военными штабами, разбросанными по всему миру. Он был убежден, что это — обязательная предпосылка успеха в поисках пятой, последней атомной бомбы. К его удивлению, туда же, в Нортон, прибыл и Винсент. ФБР и другие ведомства обшарили всю страну в поисках Майка Джеффриза, Пэт Хьюз и последней бомбы. Следовательно, Винсенту не оставалось ничего другого, как ждать результатов этого тщательного и кропотливого поиска. Шеридан, как и Винсент, также терпеть не мог бездеятельности. Они оба желали лучше действовать по собственной интуиции, чем ждать, к чему приведет эта происходящая в масштабе всей страны охота на людей.

По их сведениям, банда, которую возглавлял Майк Джеффриз, состояла из четырех мужчин и троих женщин. Относительно всех, кроме Джеффриза и Хьюз, была уже полная ясность. Дэвид Силбер являлся восьмым человеком, но он никогда не был в этом деле прямым соучастником, и к тому же он уже вышел из игры. Существовали также какие-то неизвестные союзники в Европе. Черт с ними, подумал Шеридан. ЦРУ и органы контрразведки должны вскоре пристукнуть эту мелочь. Артуру Шеридану нужна была только последняя бомба. А Винсенту — Майк Джеффриз и его подружка.

Фактически все операции теперь проводились через ФБР. Однако, по предложению Винсента, они с Шериданом жили и работали вместе, словно сиамские близнецы.

Артур Шеридан был убежден, что пятая бомба не спрятана ни в одном городе. Джеффриз, говорил он, определенно знает, что в ближайшее время будут подвергнуты обыску все более или менее подозрительные квартиры, номера в мотелях и гостиницах, каждое уединенное место. А это ограничивало его возможности эффективно контролировать бомбу. Только дурак может отказаться от своего козыря, объяснял Шеридан Винсенту, а Джеффриз, судя по всем изученным нами материалам, был совсем не дурак.

Воспоминание о Джеффризе заставило генерала вспомнить недобрым словом Джона Ховинга и Управление национальной безопасности. Будь они прокляты! Ведь они давно уже могли бы наложить лапу на Джеффриза — тот все время буквально вертелся у них под носом. Шеридан не мог думать об этом без раздражения. Майк Джеффриз служил в свое время пилотом в войсках Тактического авиационного командования, и он на целый год был откомандирован в распоряжение штаб-квартиры в Виргинии. А они проворонили эту ниточку, ибо это было несколько лет тому назад, а Ховинг почему-то ограничил поиск пилотами, которые до сих пор служили в частях ТАК или совсем недавно оставили действительную службу.

Сведения, которые могли бы навести на Джеффриза, лежали спрятанными на полках архивов. К тому же, сокрушенно подумал Шеридан, едва ли их навел бы на след Джеффриза его послужной список во Вьетнаме. Этот сукин сын занимал второе место в стране по количеству боевых наград. Кроме Креста ВВС, он был трижды награжден Серебряной Звездой, семь раз медалями Бронзовой Звезды и еще целой кучей медалей и знаков отличий, которыми он мог бы увесить всю грудь. А если добавить к этому еще медаль «Пурпурное Сердце» за боевое ранение, свыше двухсот боевых вылетов как над Южным, так и над Северным Вьетнамом…

Тут не отделаешься старой басней о том, что война в конце концов надоедает. Каждый, кто знал Майка Джеффриза, говорил о нем как о летчике-истребителе, который до конца отдавался своей профессии. Но Шеридану необходимо было знать больше. И его люди разыскали бывшего командира Джеффриза. Возможно, он даст какую-то нить. Во всяком случае, дело стоит затраченных усилий. И полковник Марк Дюпре на десять часов был вызван в кабинет Шеридана.

— Никто не умел летать на «сто пятом» с таким блеском, как Майк, — сказал полковник, не скрывая уважения к пилоту, который служил под его началом. — Он выжимал из этой дьявольской машины все, что обусловлено инструкцией, и даже больше. — Марк Дюпре посмотрел на генерала Шеридана. — Вы знаете, что ему трижды приходилось катапультироваться?

— Правда? — переспросил Винсент и даже подался вперед, чтобы ничего не пропустить мимо ушей.

— Ну конечно же, — подтвердил Дюпре. — Джеффризу в трех случаях приходилось покидать самолет.

Винсент кивком попросил полковника говорить дальше.

— Из его личного дела вы, наверное, знаете еще кое-что, — продолжал Дюпре. — До того, как стать пилотом, Майк служил в парашютно-десантных войсках. На его счету было, наверное, прыжков шестьдесят.

Винсент перевел взгляд с Дюпре на Шеридана.

— Укладывается в нашу схему, правда?

— Конечно. Шестьдесят прыжков в десантных войсках — чудесная школа для затяжных парашютных трюков.

— Извините, что часто прерываю вас, полковник, — вмешался Винсент. — Скажите-ка, а что случилось, когда ему… когда он вынужден был катапультироваться?

— Два раза это случалось над морем, — ответил Дюпре, — и ему посчастливилось продержаться в воздухе, пока его парашют относило к берегу. В таких случаях надо уметь управлять парашютом, и Майк делал все, что в таких случаях требуют инструкции. Оба раза он только чуть замочил ноги, и спасательные вертолеты благополучно подбирали его. Но один раз… — Дюпре замолчал, словно завороженный воспоминаниями, которые нахлынули на него. — Однажды его занесло в густые джунгли. Мы знали, что приземлился он нормально, но добраться до него не могли. Три дня — и три ночи, конечно, — его преследовал северовьетнамский патруль, но он убежал от них. Со временем нам удалось разведать, где он скрывается, и послать за ним вертолет.

Винсент, разминая в пальцах сигарету, проговорил:

— Все это очень странно, полковник Дюпре…

Дюпре нетерпеливо закивал головой:

— Да-да, понимаю. Но я еще не закончил, мистер Винсент… — Полковник нахмурился. Пока он приводил в порядок свои воспоминания, никто ему не мешал. — Беда началась тогда, когда Вьетконг предпринял широкое наступление милях в девяноста от Сайгона, — заговорил он наконец. — Нас отчаянно призывали оказать непосредственную поддержку Арвину и…

— Арвину?

— Южновьетнамской армии. Их очень потрепали, и они взывали о помощи. Мы получили приказ прекратить все рейды на север и как можно скорее нанести удар по противнику на юге. — Дюпре посмотрел прямо в глаза Винсенту. — А известно ли вам, что кое-кто из наших пилотов — больше, чем вы можете себе представить, — хотел осуществлять боевые вылеты на север от демилитаризованной зоны, а не на юг?

— Никогда не слышал об этом, — сказал Винсент.

— Они страшно не любили оказывать южновьетнамцам непосредственную поддержку. Там точное расположение цели далеко не всегда известно. Ориентирами служат дымовые шашки или гранаты, и надо обработать все вокруг этого ориентира. Ясное дело, такой метод оставляет желать лучшего.

Шеридан пожевал зубами сигарету:

— Конечно, бывает иногда и такое.

— И еще как бывает, — подхватил Дюпре. — Я-то понимаю, что этого не избежишь. Но далеко не все «ястребы» способны рассуждать так по-философски. К этим последним принадлежал и Майк Джеффриз.

Дюпре снова помолчал, словно ожидая критических выпадов в свой или Джеффриза адрес. Но собеседники терпеливо ждали, и он продолжил дальше:

— Майк вылетел с шестью «сто пятыми», чтоб сбросить напалмовые бомбы на одно село. Арвиновский связной сообщил нам, что жители покинули село и нам следует хорошенько прожарить его, чтоб выкурить оттуда Вьетконг. Майк уже заходил на цель, а остальные пилоты равнялись по нему, как вдруг он увидел около домов людей. Это не были вьетконговцы, он понял сразу. Ни один вьетконговец не будет стоять на открытом месте, если прямо на него пикируют с неба «сто пятые». — Полковник Дюпре сокрушенно вздохнул. — Увидев трех крестьян, Майк заорал на своих ведомых, чтобы все выходили из маневра. Но пилот одного из самолетов неправильно понял его и…

— Этого я не знал, — заметил Шеридан.

— Трудно сказать, чья была ошибка. И вообще можно ли тут говорить об ошибке. Если строго придерживаться устава, то провинился ведомый. Но, учитывая тогдашнюю обстановку… тут трудно возложить виновность на кого-то одного. Но так или иначе, а тот парень — ведомый — вывалил все, что у него было. Напалм попал прямо в цель…

Дюпре глубоко вздохнул. Неожиданно Винсент понял, что полковнику нелегко ворошить воспоминания об этой истории.

— Они убили сто тридцать человек.

— Господи! И это были…

— Да, среди них не было ни одного вьетконговца. Только женщины и дети. И еще человек сто, а то и больше получили тяжелые ожоги. Майк в это время разворачивался, поэтому он видел всю картину. Он еще возвратился и облетел село на бреющем полете. — Дюпре снова замолчал на мгновение. — Его вырвало прямо в кабине, генерал…

— Чем же это закончилось, полковник? — спросил Шеридан после паузы.

Дюпре пожал плечами.

— Он просто свихнулся.

— Говорите вразумительней, — сказал Шеридан.

— Майк хотел убить ведомого. В буквальном смысле. Но ведь и юношу мы не могли обвинить. Это был молодой лейтенант. И совершил-то лишь восьмой вылет. И случившимся был потрясен не меньше, чем Майк. Ну а у Майка как будто бы что-то надорвалось, — Дюпре затрещал пальцами. — Словно кто-то у него внутри щелкнул выключателем. С него уже было довольно и войны, и всего прочего. На следующее утро он должен был лететь. Я полночи ломал себе голову над тем, пускать его или нет. Наконец решил: пусть летит, так будет лучше. Ясное дело, я заботился о том, чтобы отправить его на север от демилитаризованной зоны. Но это уже не имело значения. То есть не имело значения, что я там решил. — Дюпре посмотрел генералу Шеридану прямо в глаза. — Он отказался лететь.

— В какой форме? Как это…

— Просто так, взял и отказался. Сказал сержанту, который пришел будить его, чтобы тот катился ко всем чертям. И с другими летчиками также не слишком церемонился. Когда сержант явился ко мне и доложил, что Майк отказывается лететь, я старался воспринять это спокойно. Я напомнил себе о том, что случилось накануне. Надеялся, что в разговоре с ним заставлю его потерять самообладание, и это сняло бы напряжение с его нервной системы. Если бы такая сцена произошла между нами с глазу на глаз, неофициально, об этом никто никогда не узнал бы.

Шеридан задумчиво кивнул, словно одобрял рассуждения полковника.

— Но мне не удалось вывести его из равновесия, — сказал Дюпре. — Ничего у меня не вышло. Весь свой гнев Майк, наверное, излил накануне на своего ведомого.

— Так он больше не делал боевых вылетов?

Дюпре покачал головой.

Шеридан повернулся к Винсенту.

— Что было дальше, мне известно: его предали военно-полевому суду.

— С таким послужным списком? — недоверчиво спросил Винсент. — Со столькими наградами?..

— Его вынуждены были отдать под суд.

— Но почему?

— Потому, что он носил военную форму. Потому, что он присягал. Потому, что он был офицер. Потому, что воевал. Потому, что…

— И его, конечно, признали виновным! — сердито бросил Винсент.

— Да. Но не в такой форме, как вы думаете.

Винсент впервые уловил в тоне полковника неудовольствие. Дюпре весь напрягся, как будто бы раздражаясь, что в эти сугубо военные дела вмешивается гражданский.

— Не в такой форме, как вы думаете, Винсент, — повторил Дюпре. — Мы не забыли о его двухстах боевых вылетах. Мы не могли заставить Майка защищать себя, но мы имели возможность сами защитить его, насколько могли. Так мы и сделали. Если действовать согласно с буквой устава, Майка должны были разжаловать с отрицательной аттестацией. Но нам посчастливилось избежать этого. Он был признан негодным к летной службе вследствие…

— Негодным?

— Да, черт побери! — отрезал Дюпре. — И он в самом деле был негоден. Разве можно доверять ему машину, в чреве которой может быть атомная бомба, и потом…

Дюпре запнулся. Все трое переглянулись.

Полковник был глубоко прав.

Винсент подошел к столу, за которым сидел генерал, и глубоко вздохнул.

— Его засекли.

— Где?

— В Денвере. Рейс сто двадцать восьмой, из Денвера на Лос-Анджелес. Без промежуточных посадок. Девушка с ним.

Шеридан вскочил.

— Что-нибудь еще?

— Какая-то чертовщина, — встал Винсент. — Никаких попыток изменить внешность. Билеты, правда, они взяли не на свои фамилии, но это и все. Они даже не пытаются маскироваться. Черт их возьми, что это может означать?

— А они не…

Винсент предугадал его вопрос.

— Именно это больше всего и удивляет. Они заказали на свои настоящие фамилии — билеты на рейс «Эр Франс», из Лос-Анджелеса до Парижа. На свои настоящие фамилии! — повторил он.

В мозгу Шеридана промелькнуло все, что он знал о Майке Джеффризе. У него возникла одна догадка, и он почувствовал, как кровь стынет у него в жилах.

— А ваши люди не пытались задержать его? — спросил он.

Винсент покачал головой.

— Нет, слишком поздно. Они были уже на борту самолета. Артур, как по-вашему, они не могут его захватить?

Шеридан ответил не колеблясь:

— Нет. Из Денвера они могли бы полететь разве только в Канаду или в Мексику. Но они не сделают этого. Какой смысл? Это же ничего не даст.

— Мы схватим их, как только самолет сядет в Лос-Анджелесе, — решительно сказал Винсент.

— Как знать, — сказал Шеридан, и на лице его появилось какое-то странное выражение.

— Что?

— У меня возникло подозрение. Я… — Замолчав на полуслове, генерал схватил телефонную трубку. — Миссис Симпсон! Оставьте все дела и соедините меня с базой ВВС в Картланде. Мне нужен майор Уоткинс, который ведает материальной частью. Если он разговаривает по телефону, прервите разговор. Он нужен немедленно, независимо от того, где он и что делает… Я не кладу трубку. — Прикрыв рукой трубку, он спросил: — А вы предупредили своих людей в Лос-Анджелесе?

— Да. К тому времени, как самолет приземлится в Лос-Анджелес, все будет готово.

— Не исключено, что все будет не так просто, как вы предполагаете.

— К черту! — вспылил Винсент. — Долго ли вы еще будете говорить намеками? В конце концов, что вы хотите сказать?

— Страшно даже подумать… — В это мгновение на том конце провода заговорили. — Майор Уоткинс? Говорит генерал Шеридан. Слушайте меня внимательно, майор, потому что ваш ответ нужен мне немедленно. Речь идет о ядерном оружии типа М-двенадцать… Вот именно. Триста килотонн. Мне надо выяснить вот что…

Выслушав ответ, Шеридан выругался, неторопливо положил трубку на рычаг и посмотрел на человека из ФБР.

— Боб, свяжитесь со своими людьми в Лос-Анджелесе. С теми в аэропорту. Прикажите им, чтобы ни в коем случае не трогали Майка Джеффриза, даже не приближались к нему. Прикажите им оставить этого человека в покое.

— Что?!

Шеридан посмотрел на часы.

— У меня тут есть скоростной вертолет в постоянной боевой готовности. — Отвернувшись от Винсента, он нажал кнопку внутренней связи. — Миссис Симпсон, передайте на базу, чтоб мне немедленно подали дежурный вертолет. Потом попросите у ФУА канал электронной связи с международным аэропортом Лос-Анджелеса. Используйте код чрезвычайной важности. Я буду говорить с ними уже с вертолета.

— Артур, может, вы все-таки…

Шеридан ухватил Винсента за руку и потянул к выходу.

— Сейчас нет времени на объяснения, — скороговоркой сказал он. — Расскажу обо всем в воздухе. Пойдем.

Когда они шли к регистрационной стойке авиакомпании «Эр Франс», многие оглядывались на них. Их внешность не могла не привлекать внимания. Высокий широкоплечий стройный мужчина со смуглой, почти шоколадной кожей, темно-синие глаза под копной непослушных волос. Его походка была отмечена грубой силой и уверенностью в себе. Стройную и довольно высокую женщину с длинными белокурыми волосами, которая шла с ним рядом, можно было назвать красивой. Люди невольно заглядывались на них. Чудесная пара.

Пэт Хьюз несла небольшую дорожную сумку. В правой руке Майка Джеффриза был кожаный чемодан, но и руку, и верх чемодана прикрывало небрежно наброшенное полупальто. В их движениях не чувствовалось ни сомнения, ни колебания: они твердо знали, куда идут и с какой целью.

Винсент внимательно взвешивал каждое свое распоряжение. Его люди до сих пор не делали попыток остановить Майка Джеффриза и Пэт Хьюз, и те получили разрешение на посадку в реактивный лайнер, прошли, минуя главное здание аэропорта, в овальный зал международного сектора, а уже оттуда завернули в длинный коридор, который вел к регистрационной стойке «Эр Франс».

— Майк, тебе не…

— Спокойно, милая. Иди как идешь и не оглядывайся.

— Они нас узнали, Майк.

— Я уже давно это понял.

— Я боюсь.

— Не надо. — И он улыбнулся ей, сверкнув белыми зубами, которые так хорошо контрастировали с загаром лица.

Майк и Пэт продвигались дальше. Вот они уже идут по длинному ярко освещенному коридору.

— Ну-ну, — улыбнулся Майк Джеффриз. — Кажется, именно сейчас они собираются устроить представление.

Он оглянулся вокруг. И впереди, и сзади не видно было ни туристов, ни бизнесменов. Ни женщин, ни детей. Все словно вымерли. А в самом конце коридора он увидел небольшую группу мужчин. Несколько других вошли в коридор вслед за ними.

Джеффриз знал, кто они. Разве это мог быть кто-то иной? Он ждал встречи с ними. Майк и Пэт шли по коридору до тех пор, пока до людей, которые ждали их, не осталось нескольких метров. Джеффриз увидел человека в форме генерала ВВС. Одна звездочка. Ему показалось, будто он узнал его, будто видел его когда-то, очень давно. А впрочем, какая разница… Остальные были ему незнакомы. Но и это не имело никакого значения. Он понимал, что это ФБР. Несколько мужчин, которые стояли немного сзади, держали в руках пистолеты.

Он их не знал, зато они прекрасно знали его. Досконально изучили его лицо, как и лицо Пэт, — по фотографиям.

Мужчина, что стоял впереди других, посмотрел Джеффризу прямо в лицо. А затем заявил без предисловий:

— Дальше дороги нет, Джеффриз. Игра закончилась.

Майк Джеффриз улыбнулся ему.

Слишком он уверен, подумал Винсент. Неужели, черт возьми, Шеридан прав?

— Вы можете сами спокойно пойти за нами, — говорил Винсент. — Или мы вас заберем. На ваше усмотрение.

Джеффриз засмеялся. Спокойный, уверенный в себе. Он заметил, что генерал не сводит с него глаз.

— Не будет ничего такого, — ответил Джеффриз. Голос у него оказался удивительно звучный. — Мы полетим этим самолетом.

Винсент сделал знак рукой. Агенты начали смыкаться кольцом вокруг них.

Но Майк продолжал улыбаться.

— У вас только четыре бомбы, — сказал он. Его глаза, скрестившись взглядом с глазами Винсента, блеснули холодным металлом. — И поэтому не делайте глупостей.

— Мы знаем, что у нас четыре бомбы, — сказал Винсент. Он чувствовал себя полнейшим болваном, которым этот человек манипулирует как мальчишкой. — Ну так и…

Чемодан. Чемодан в его руке. О боже! Шеридан был прав. В этом чемодане пятая бомба!

Винсент широко открытыми глазами смотрел на кожаный чемодан.

Майк Джеффриз прочитал его мысли.

— Вы угадали, — сказал он. — Мы садимся в этот самолет. Вы нам не мешаете. Даже не пытайтесь это сделать. Ибо если попробуете… — Он снова улыбнулся и пожал плечами. — Если кто-нибудь подойдет ко мне ближе, чем на два метра, или хотя бы пальцем коснется Пэт, этот город исчезнет с лица земли.

Наступила тишина. Потом Винсент услышал, как Майк Джеффриз заговорил почти теми же самыми словами, которыми Шеридан объяснял ему все в вертолете:

— Детонатор этой бомбы оборудован ручной системой блокировки, — сказал Джеффриз, и слова его звонким эхом отдавались в длинном коридоре. — Первые пять звеньев блокирования разомкнуты. Я прижимаю рукой последнее звено. Если я прекращаю нажатие, можете послать Лос-Анджелесу прощальный поцелуй.

Проклятье! Он прав. Милосердный боже, мы действительно не можем прикоснуться к нему! Если мы его застрелим или что-то еще… Если он почему-то ослабит нажатие, хоть немножко, как сказал Шеридан, произойдет детонация, и…

Джеффриз подошел еще ближе к Винсенту, не сводя с него глаз.

— Нам нечего терять, — сказал он.

Винсент все еще стоял неподвижно. Казалось, примерз к месту.

— Ну-ка коснитесь меня, — молвил Джеффриз тихим вкрадчивым голосом, почти шепотом. — Попробуйте.

Винсент чувствовал, что ему вот-вот станет плохо. Он сделал знак своим людям и хрипло приказал:

— Пропустите их.

Майк Джеффриз и Пэт Хьюз прошли мимо них. Вдруг Джеффриз остановился и снова обернулся к Винсенту.

— Вы недооцениваете меня, — холодно сказал он. — Если этот самолет сядет в каком-нибудь другом месте, кроме Парижа, если кто-нибудь побеспокоит нас на борту или после приземления, с шутками будет покончено, мистер. Я отпущу эту штуку.

И они с Пэт пошли дальше среди мертвой тишины.

Винсент повернулся к своим агентам:

— Оставьте их. Не трогайте. Мы не можем ничего сделать… — Голос его дрожал.

Через двадцать минут самолет ДС-8 компании «Эр Франс» взлетел у них перед глазами.

18

Генерал Шеридан обратился к таможенному чиновнику:

— У меня экстренный вызов. Мне нужен Белый дом. Используйте код Альфа-Квебек-шесть-шесть. Скажите им, что будет говорить генерал Артур Шеридан. Они соединят вас немедленно.

— Хорошо, сэр. Извините, генерал, а кого вызвать?

— Президента. Президента Даулинга. Я подожду.

Таможенник хотел было что-то сказать Шеридану, но прикусил язык и взялся за телефонную трубку.

Шеридан отошел вместе с Винсентом в угол кабинета.

— Мы не можем допустить, чтоб они приземлились в Париже.

Лицо Винсента исказила гримаса.

— Проклятье! Вы думаете, я этого не понимаю? Но что мы можем сделать?!

— Сделать простой арифметический подсчет, — ответил Шеридан.

— О чем вы…

— На борту этого авиалайнера сто сорок человек, — сказал Шеридан. — А в Париже живет несколько миллионов. Вот и прикиньте…

— Вы намекаете на то, чтоб… Но мы не можем пойти на это!

— Почему же, черт побери? — вспыхнул Шеридан. — Если у вас есть лучшие предложения, выкладывайте их сейчас же.

— Вы предлагаете сбить самолет! — запротестовал Винсент. — Сбить французский авиалайнер! Мой бог, опомнитесь, да вы представляете, что произойдет, если американские истребители собьют французский…

— У нас нет необходимости его сбивать, — сказал Шеридан, — но в конце концов это то же самое.

— Артур, вы не можете хладнокровно убить сто сорок человек!

— Когда перед вами выбор: сто сорок человек в самолете или миллион людей на земле, то у вас на самом деле нет выбора.

— Но вы не имеете полномочий на такую акцию, — возразил Винсент.

— Мы обсудим это в другой раз, — отрубил Шеридан.

Таможенник уже протягивал ему телефонную трубку, и он схватил ее.

— Сэр, говорит генерал Шеридан… Да, сэр. Ситуация такова…

Положив трубку, он повернулся к Винсенту.

— Президент сказал, чтобы я все взвесил.

Винсент молчал.

— Он сказал, что полностью поддержит любое действие, которое я сочту необходимым.

Винсент словно онемел.

— Меньше чем через час мы будем в Нортоне, — сказал Шеридан. — К тому времени я приму решение.

«Он лжет, — сказал Винсент сам себе. — Он уже принял решение».

* * *

— «Робин Гуд шесть», «Робин Гуд шесть», говорит «Куин Мэри». Как слышите? Прием.

Пилот ведущего истребителя — перехватчика Ф-106 нажал кнопку перехода на передачу.

— «Куин Мэри», говорит «Робин Гуд шесть», слышу вас хорошо, прием.

Оператор радиолокационной станции наведения следил за индикатором с той непринужденностью, которая приходит с опытом. Вот появились два самолета Ф-106, что летят на высоте пятьдесят тысяч футов милях в ста от берегов Гренландии.

— Экстренный перехват, повторяю, экстренный перехват, — передал оператор. — Подтвердите позывными браво-танго-альфа.

— Подтверждаю, браво-танго-альфа. — Голос из арктической стратосферы донесся словно с того света. — Вас понял. «Куин Мэри»: экстренный перехват.

— Подтвердите, ведомый.

— Вас понял, — подключился пилот второго истребителя.

— Принято, «Робин Гуд». Вектор три-ноль-ноль, высота три-пять. Подтвердите.

Оба истребителя перешли на новый курс и плавно начали снижение до высоты в тридцать пять тысяч футов. Пилот ведущего подтвердил, что они на новом курсе.

— «Робин Гуд шесть», говорит «Куин Мэри».

— Прием, «Мэри».

— «Робин Гуд», вам приказано: не готовить ракеты к пуску. Повторяю: не готовить ракеты к пуску. Как поняли? Прием.

В эфире прозвучал громкий ответ пилота:

— «Куин Мэри», вас понял: не готовить ракеты к пуску. — Потом повторил еще раз, четко выговаривая каждое слово: — Не готовить ракеты к пуску. Прием.

— Принято, «Робин Гуд». Фиксирую ваше подтверждение приказа: не готовить ракеты к пуску.

Дальнейший текст приказа заставил пилотов обоих истребителей удивленно вскинуть брови.

— …приблизьтесь на расстояние два-ноль миль, подтвержденное вашим радиолокатором и наземной станцией наведения. В этот момент вы переключите свои передатчики на частоту девять-шесть, повторяю, на частоту девять-шесть. На расстоянии от цели два-ноль миль и при частоте девять-шесть вы включите радиокод один-два-один-шесть-два. Повторяю: вы включите радиокод один-два-один-шесть-два. Подтвердите. Прием.

Пилоты повторили полученный приказ, подтверждая прием. Их взволновала необычная многоступенчатость этого приказа: никогда раньше не приходилось им выполнять что-то подобное. Не могли понять они и того, почему оператор наведения приказал им опустить солнцезащитные козырьки, перед тем как они включат названный радиокод на частоте девять-шесть.

Прошло еще десять минут.

— «Робин Гуд», вы находитесь сейчас на расстоянии четыре-ноль мили от цели. Четыре-ноль мили от цели. Придерживайтесь курса три-ноль-ноль и высоты три-пять. Подтвердите видимость следа инверсии или самого самолета. Повторяю…

— Папа, посмотри, — маленькая девочка прижалась лицом к стеклу. — Мамочка, вы видите? Видите?

Далеко справа, приближаясь к лайнеру, летели тончайшие серебристые нити, вспыхивая и искрясь в лунном арктическом свете.

— Правда же, как красиво!

— Подтверждаю. Подъем на два-ноль мили. Как нам указано, мы должны быть на два-ноль мили от цели. Прием.

Пилот истребителя Ф-106 посмотрел прямо перед собой. В двадцати милях он увидел крошечную точку, которая оставляла за собой на огромной высоте над землей тонкую ниточку инверсионного следа.

— Подтвердите, что опустили солнцезащитные козырьки, «Робин Гуд».

— Подтверждаю.

— Принято. Вы теперь должны включить радиокод один-два-один-шесть-два.

— Принято и понято.

Нажимая большим пальцем кнопку передатчика, пилот все еще удивлялся, зачем эти болваны приказывали им среди ночи опускать солнцезащитные козырьки. Он даже представить себе не мог…

Взорвалась последняя бомба.

Перевел с английского Станислав Никоненко.

Конни Уиллис

(США)

ПИСЬМО ОТ КЛИРИ

Рассказ

© 1982 by Davis Publications, Inc.

На почте оказалось письмо от Клири. Я положила его в рюкзак вместе с журналом для миссис Талбот и вышла на улицу отвязать Стича.

Он натянул поводок насколько мог и сидел полузадушенный за углом, наблюдая за снегирем. Стич никогда не лает, на птиц тоже. Он ни разу не взвизгнул, даже когда отец накладывал ему швы на лапу; просто продолжал сидеть в том же положении, в каком мы нашли его на крыльце: подняв лапу, чтобы отец ее осмотрел, и чуть-чуть вздрагивая. Миссис Талбот говорит, что он отвратительный сторожевой пес, но я рада, что он не лает. Расти лаял постоянно, и это его в конце концов погубило.

Мне пришлось притянуть Стича поближе, и, только когда поводок провис, я смогла ослабить узел. Это оказалось не так-то просто: снегирь, видимо, ему очень понравился. «Признак весны, приятель?» — сказала я, пытаясь растянуть узел ногтями, и сорвала ноготь. Замечательно! Теперь мама захочет узнать, не заметила ли я, что у меня ломаются другие ногти.

Руки у меня вообще черт знает на что похожи. За эту зиму я уже раз сто обжигала их об нашу дурацкую дровяную печь. Особенно одно место, прямо над запястьем: ему достается снова и снова, так что оно никогда не успевает зажить. Печь у нас недостаточно большая, и, пытаясь засунуть туда слишком длинное полено, я каждый раз задеваю о край топки одним и тем же местом. Мой глупый брат Дэвид всегда отпиливает их длиннее, чем нужно. Я сто раз просила его отпиливать поленья короче, но он не обращает на меня никакого внимания.

Я просила маму, чтобы она велела ему отпиливать их короче, но она этого не сделала. Она никогда не критикует Дэвида. Он, по ее мнению, всегда поступает правильно, только потому, что ему двадцать три года и он был женат.

— Он делает это нарочно, — сказала я ей. — Надеется, что я совсем сгорю.

— Для четырнадцатилетних девочек паранойя — это убийца номер один, — ответила мама. Она всегда так говорит, и меня это настолько бесит, что я порой готова ее убить. — Он делает это не нарочно. Просто нужно быть аккуратней с печкой.

Но все это время она держала мою руку и смотрела на незаживающий ожог, словно перед ней была бомба с часовым механизмом, которая вот-вот взорвется.

— Нам нужна печь побольше, — сказала я и отдернула руку.

Нам действительно нужна большая печь. Отец отключил камин и установил эту, когда счета за газ выросли до небес, но печь была маленькая, потому что мама не хотела, чтобы она выпирала в гостиную. Тем более что мы собирались пользоваться ею только по вечерам.

Но новой печи не будет. Они все слишком заняты работой над этими дурацкими теплицами. Может быть, весна придет раньше и рука у меня наконец хоть немного заживет. Хотя вряд ли. Прошлой зимой снег продержался до середины июня, а сейчас только март. Тот самый снегирь, за которым следил Стич, отморозит себе свой маленький хвост, если не улетит обратно на юг. Отец говорит, что прошлая зима была особенная и в этом году погода должна нормализоваться, но он тоже в это не верит, иначе не стал бы строить теплицы.

Как только я отпустила поводок, Стич, словно послушный ребенок, вернулся из-за угла и сел, ожидая, когда я закончу сосать палец и наконец отвяжу его.

— Пора нам двигаться, — сказала я ему, — а то мама с ума сойдет.

Мне нужно было зайти еще в магазин и поискать семена томатов, но солнце ушло уже далеко на запад, а до дома добираться как минимум полчаса. Если я не вернусь до темноты, меня отправят спать без ужина и я не успею прочесть письмо. И потом, если я не зайду в магазин сегодня, им придется отпустить меня завтра, и тогда мне не нужно будет работать на этой дурацкой теплице.

Иногда мне просто хочется ее взорвать. Кругом грязь и опилки. Дэвид как-то резал пленку и уронил кусок на плиту; она расплавилась, и в доме жутко воняло. Но никто, кроме меня, этого не замечает. Они только и говорят о том, как будет здорово, когда летом у нас появятся домашние дыни, помидоры и кукуруза.

Я не могу понять, почему следующее лето должно чем-то отличаться от прошлого, когда взошли только салат и картофель. Ростки салата не больше моего сломанного ногтя, а картошка твердая как камень. Миссис Талбот говорит, что это из-за высоты, но отец объясняет все необычной погодой и тем гранитным крошевом, которое здесь, у пика Пайка, называется почвой. Он сходил в библиотеку, что приютилась позади магазина, взял книгу о том, как самому построить теплицу, и принялся крушить все вокруг. Теперь даже миссис Талбот заразилась этой идеей.

— Для людей, живущих на такой высоте, паранойя — это убийца номер один, — сказала я им вчера, но они были слишком заняты распиливанием планок и крепежом пластика, чтобы обратить на меня внимание.

Стич бежал впереди, натягивая поводок, и, как только мы перебрались через шоссе, я сняла с него ошейник. Его все равно невозможно удержать на обочине. Я пробовала вести его на поводке, но он вытаскивал меня на середину дороги, и мне всегда попадало от отца за то, что я оставляла следы. Поэтому я стараюсь ходить по замерзшему краю дороги, а Стич носится вокруг, обнюхивая каждую яму. Когда он отстает, мне стоит только свистнуть, и он тут же меня догоняет.

Я старалась идти быстро, потому что становилось холодно, а на мне был только свитер. Добравшись до вершины холма, я посвистела Стичу. До дома оставалось еще около мили, и оттуда, где я стояла, был виден пик Пайка. Не исключено, что отец прав насчет весны: снег на пике почти сошел, а обгоревшая сторона выглядела уже не такой черной, как прошлой осенью. Может быть, деревья оживут.

В это же время год назад весь пик был совершенно белым. Мне это запомнилось, потому что тогда отец, Дэвид и мистер Талбот отправились на охоту. Снег шел постоянно, и их не было почти целый месяц. Мама чуть с ума не сошла. Каждый день она выходила на дорогу смотреть, не возвращаются ли они, хотя снега навалило футов пять и следы от нее оставались не хуже чем от Снежного Человека. Расти, который ненавидел снег так же, как Стич ненавидит темноту, она брала с собой. И ружье. Однажды она споткнулась о поваленное дерево, упала в снег, растянув лодыжку, и едва не замерзла, пока добралась до дома. Мне все хотелось сказать ей: «Для матерей паранойя — это убийца номер один», но тут встряла миссис Талбот и сказала, что в следующий раз я должна идти с ней. Вот, мол, что случается, когда людям разрешают ходить куда-нибудь в одиночку. Имелись в виду и мои походы на почту. Я ответила, что могу сама о себе позаботиться, но мама сказала, чтобы я не грубила миссис Талбот и что миссис Талбот права, и завтра я должна идти с ней.

Мама не стала ждать, когда ее нога заживет, затянула ее бинтом, и мы пошли на улицу на следующий же день. За весь путь она не проронила ни слова, с трудом ковыляя по снегу. Она даже ни разу не подняла глаз, пока мы не добрались до дороги. Снегопад на какое-то время прекратился, и облака приподнялись ровно настолько, что стал виден пик. Все напоминало черно-белую фотографию: серое небо, черные деревья и белая гора. Пик покрыло снегом целиком, и угадать, где проходило шоссе, было невозможно.

Мы собирались подняться на пик Пайка вместе с семейством Клири.

— Позапрошлым летом Клири так и не приехали, — сказала я, когда мы вернулись домой.

Мама сняла варежки и остановилась у печки, отдирая комочки налипшего на них снега.

— Конечно, не приехали, Линн, — проговорила она.

Снег с моего пальто падал на плиту и с шипением таял.

— Я не это имела в виду, — сказала я. — Они должны были приехать в первую неделю июня. Сразу после того, как Рик закончит школу. Что могло случиться? Передумали или что-нибудь другое?

— Я не знаю, — ответила она, стягивая шапку и отряхивая волосы. Челка ее вся намокла.

— Может быть, они написали, что у них изменились планы, — сказала миссис Талбот, — а письмо потерялось на почте.

— Это не имеет значения, — сказала мама.

— Но, наверное, они все-таки написали, — не унималась я.

— Может быть, на почте письмо положили в другой ящик, — предположила миссис Талбот.

— Это не имеет значения, — повторила мама, развешивая пальто на веревках на кухне. Больше она об этом не говорила. Когда вернулся отец, я спросила про Клири и его, но он был слишком увлечен, рассказывая об их походе, и не ответил мне.

Стич куда-то пропал. Я снова свистнула, потом пришлось идти обратно. Он сидел у подножия холма, уткнувшись во что-то носом.

— Домой, — крикнула я. Он повернулся, и я поняла, в чем дело.

Стич запутался в упавших проводах, умудрившись обмотать их вокруг ног, как он это иногда делает с поводком, и чем сильнее он тянул, тем сильнее запутывался.

Сидел он прямо посреди дороги, а я стояла на обочине, пытаясь сообразить, как его вытащить, не оставив там следов. У вершины холма дорога почти вся замерзла, но здесь, внизу, снег еще таял, и вода сбегала в стороны большими ручьями. Я ступила носком ноги в грязь и сразу утонула на добрых полдюйма. Шагнув назад, я стерла след рукой, вытерла руку о джинсы и стала думать, что делать дальше. У отца такой же пунктик насчет следов, как у мамы насчет моих рук, но еще хуже будет, если я не вернусь засветло. Тогда он даже может запретить мне ходить на почту.

Стич уже дошел до такого состояния, что готов был залаять. Он обмотал провод вокруг шеи и затягивал его все сильнее.

— Ладно, — сказала я. — Сейчас.

Я прыгнула насколько смогла далеко в один из ручьев, добралась до Стича и оглянулась, чтобы удостовериться, что мои следы смыло водой. Вызволив Стича, я отбросила конец оборвавшегося провода на край дороги, к столбу, с которого он свисал. Но Стич все равно, возможно, запутается в нем в следующий раз.

— Глупая собака, — сказала я. — Теперь быстро! — И я бросилась бегом к обочине и вверх по холму в своих мокрых хлюпающих кроссовках. Стич пробежал метров пять и остановился, обнюхивая дерево.

— Быстро! — крикнула я. — Темно становится. Темно, Стич!

Он пулей пронесся мимо меня с холма. Я знаю, что собакам это не свойственно. Но Стич боится темноты. Иногда я говорю ему: «Для собак паранойя — это убийца номер один», но сейчас я хотела только, чтобы он бежал быстрее, пока у меня совсем не замерзли ноги. Сама я тоже побежала, и к подножию холма мы добрались почти одновременно.

У дороги к дому Талботов Стич остановился. Наш дом был всего в сотне футов от этого места на другой стороне холма. Он стоит в низине, окруженный холмами со всех сторон, и так глубоко и хорошо спрятан, что вы никогда бы его не нашли. Из-за холма Талботов не видно даже дыма из нашей трубы. Через их участок, немного срезав, можно пройти лесом к нашему заднему крыльцу, но я никогда там теперь не хожу.

— Темно, Стич! — строго сказала я и снова побежала. Стич держался рядом.

К тому времени, когда я добралась до въезда на наш участок, пик Пайка уже окрасился розовым цветом. Стич, наверно, раз сто успел задрать ногу у ели, пока я не затащила его на место. Это действительно большая ель. Прошлым летом отец и Дэвид срубили ее, а потом сделали все так, как будто она сама упала поперек дороги. Она совершенно закрывала то место, где дорога сворачивает к нашему дому, но ствол ее весь в занозах, и я опять поцарапала руку, причем там же, где и всегда. Замечательно!

Удостоверившись, что ни я, ни Стич не оставили на дороге следов (если не считать тех, что Стич всегда оставляет, — другая собака нашла бы нас в два счета, и, может быть, именно так Стич оказался у нас на крыльце: он учуял Расти), я бросилась под прикрытие холма. Стич не единственный, кто начинает нервничать с приходом темноты. Да и ноги у меня уже заболели от холода. Стич в этот раз вел себя действительно беспокойно. Он не остановился, даже когда мы оказались перед домом.

Дэвид как раз нес с улицы дрова, и я с одного взгляда определила, что он опять напилил слишком длинные поленья.

— Только-только успела, — сказал он. — Семена принесла?

— Нет, — ответила я. — Но я принесла кое-что другое. Для всех.

И я побежала в дом. Отец разматывал на полу гостиной пластиковую пленку, а миссис Талбот держала в руках конец рулона. Мама подняла карточный столик, все еще сложенный, и ждала, когда они закончат и можно будет поставить его перед печкой и накрывать к ужину. На меня никто даже не посмотрел. Скинув рюкзак, я достала журнал для миссис Талбот и конверт.

— На почте было письмо, — сказала я. — От Клири.

Все подняли на меня глаза.

— Где ты его нашла? — спросил отец.

— На полу, в почте третьего класса. Я искала журнал для миссис Талбот.

Мама прислонила столик к дивану и села. Миссис Талбот посмотрела на меня непонимающим взглядом.

— Клири — это наши друзья, — пояснила я для нее. — Из Иллинойса. Они должны были приехать позапрошлым летом. Мы собирались вместе подняться на пик Пайка и все такое.

В дверь с грохотом ввалился Дэвид. Он взглянул на маму, сидящую на диване, на отца с миссис Талбот, стоящих с пленкой в руках, словно две статуи, и спросил:

— Что случилось?

— Линн говорит, что нашла сегодня письмо от Клири, — ответил отец.

Поленья вывалились у Дэвида из рук. Одно из них покатилось по ковру и остановилось у маминых ног, но никто не наклонился, чтобы его подобрать.

— Я вслух прочитаю? — спросила я, глядя на миссис Талбот. Ее журнал все еще был у меня в руках. Я вскрыла конверт, достала письмо и начала читать:

«Дорогие Дженис, Тодд и все остальные, как дела на славном западе? Нам не терпится вырваться отсюда и повидать вас, но, возможно, нам не удастся сделать это так скоро, как мы надеялись. Как там Карла, Дэвид и их малыш? Очень хочу увидеть маленького Дэвида. Он уже ходит? Бабушку Дженис, наверное, так распирает от гордости за внука, что ее бриджи трещат по швам. Я права? Кстати, как у вас там, на западе, носят бриджи или вы все ходите в джинсах?»

Дэвид, стоявший до того облокотившись о каминную полку, опустил голову на руки.

«Извините, что я не писала, но Рик заканчивал школу, и мы были очень заняты. Кроме того, я думала, что мы прибудем в Колорадо раньше письма. Но теперь, похоже, планы немного меняются. Рик определенно настроился идти в армию. Мы с Ричардом отговаривали его до посинения, но, видимо, сделали только хуже. Мы даже не смогли уговорить его подождать до возвращения из Колорадо, потому что он уверен, что мы там будем все время его отговаривать. Конечно, он прав. Я очень о нем беспокоюсь. Надо же, в армию! Рик говорит, что я слишком много нервничаю, и, наверное, он опять прав, но что, если будет война?»

Мама подняла с пола полено, которое уронил Дэвид, и положила его рядом с собой на диван.

«Если вы там, на золотом западе, не возражаете, мы подождем до конца первой недели июля, когда Рик закончит базовую подготовку, и тогда приедем все вместе. Пожалуйста, напишите нам, что вы об этом думаете. Вы уж извините, что в последнюю минуту я так меняю наши общие планы, но здесь есть и положительная сторона: у вас будет целый лишний месяц для того, чтобы привести себя в спортивную форму перед восхождением на пик Пайка. Не знаю, как вы, но мне это не помешало бы».

Миссис Талбот выпустила из рук конец пленки. На этот раз она упала не на печь, но довольно близко, и пластик тут же начал морщиться от жара. Однако отец просто стоял и смотрел, даже не пытаясь его убрать.

«Как девочки? Соня растет, как лиана. Теперь она увлеклась бегом, приносит домой медали и грязные носки. И вы бы видели ее коленки! Они такие разбитые, что я чуть не потащила ее к врачу. Она говорит, что сбивает коленки о барьеры, а ее тренер сказал, что никаких поводов для беспокойства нет, но я все равно беспокоюсь. Мне кажется, что они просто не заживают. У вас не бывает такого с Линн и Мелиссой?

Знаю, знаю. Я опять слишком много беспокоюсь. С Соней все в порядке. С Риком тоже. Ничего ужасного до конца первой недели июля не случится, и мы снова увидимся.

Обнимаем. Клири.

P. S. Кто-нибудь когда-нибудь падал с пика Пайка?»

Все молчали. Я сложила письмо и сунула его обратно в конверт.

— Мне нужно было написать им тогда, — сказала мама. — Написать, чтобы приезжали сразу. Тогда они были бы здесь.

— И мы, возможно, полезли бы в тот день на пик Пайка и оттуда увидели, как все взлетает на воздух. Вместе с нами, — сказал Дэвид, поднимая голову. Он рассмеялся, но голос его сломался и захрипел. — Видимо, мы должны радоваться, что они не приехали.

— Радоваться? — переспросила мама, вытирая руки о джинсы. — Ты еще скажи, мы должны радоваться, что Карла в тот день поехала вместе с Мелиссой и малышом в Колорадо-Спрингс и у нас теперь меньше ртов. — Она терла руки о джинсы так сильно, что я думала, она протрет в них дырки. — Скажи еще, мы должны радоваться, что мародеры застрелили мистера Талбота.

— Нет, — сказал отец. — Но мы должны радоваться, что они не застрелили тогда всех остальных. Мы должны радоваться, что они взяли только консервы и не тронули семена. Мы должны радоваться, что пожары не зашли так далеко. Мы должны радоваться…

— Что еще получаем почту? — спросил Дэвид. — Этому мы тоже должны радоваться? — Он хлопнул дверью и вышел на улицу.

— Когда мы не получили от них никаких вестей, мне надо было позвонить или еще что-нибудь, — сказала мама.

Отец все еще смотрел на испорченный пластик. Я подала ему письмо.

— Ты его сохранишь или как? — спросила я.

— Я думаю, оно свое дело уже сделало, — сказал он, скомкал его и, бросив в печь, захлопнул дверцу. Он даже не обжегся. — Пойдем поможешь мне с теплицей, Линн.

На улице было темным-темно и уже по-настоящему холодно. Мои кроссовки тут же задубели. Взяв фонарь, отец стал натягивать пластик на деревянные рамы, а я с интервалом в два дюйма забивала скобы, через одну попадая себе по пальцам. Когда мы закончили первую раму, я попросила, чтобы он отпустил меня в дом переобуться в ботинки.

— Ты принесла семена томатов? — спросил он, словно даже не слышал меня.

— Или ты была слишком занята поисками письма?

— Я его не искала, — сказала я. — Случайно нашла. Я думала, ты будешь рад получить письмо и узнать, что случилось с Клири.

Отец натянул пластик на следующую раму, и так сильно, что на пленке появились маленькие складки.

— Мы и так знали, — сказал он, потом отдал мне фонарик и взял у меня пистолет со скобами. — Хочешь, чтобы я сказал? Хочешь, чтобы я сказал тебе, что именно с ними случилось? Хорошо. Надо полагать, они были недалеко от Чикаго и просто испарились, когда упали бомбы. Если так, то им повезло. Потому что около Чикаго нет гор, как у нас. Они могли сгореть во время пожаров, могли умереть от радиационных ожогов или лучевой болезни. Или их застрелил какой-нибудь мародер.

— Или они сами это сделали, — добавила я.

— Или они сами. — Он приставил пистолет к рейке и нажал курок. — У меня есть теория насчет того, что случилось позапрошлым летом, — сказал он, передвинул пистолет дальше и всадил в дерева еще одну скобу. — Я не думаю, что это начали русские или мы. Я думаю, это сделала какая-нибудь небольшая террористическая группа или, быть может, даже один ненормальный. Надо полагать, они не представляли себе, что случится, когда сбрасывали свою бомбу. Я думаю, они просто были бессильны, злы и напуганы всем тем, что происходило вокруг. И они ударили наотмашь. Бомбой. — Он прикрепил раму и выпрямился, чтобы начать с другой стороны. — Что ты думаешь об этой теории, Линн?

— Я же сказала тебе. Я нашла письмо, когда искала журнал для миссис Талбот.

Он повернулся, держа пистолет перед собой.

— Но по какой бы причине они это ни сделали, они обрушили на свои головы весь мир. Хотели они того или нет, им пришлось на себе испытать все последствия.

— Если они выжили, — сказала я. — И если их кто-нибудь не пристрелил.

— Я не могу больше позволить тебе ходить на почту, — сказал он. — Это слишком опасно.

— А как же журналы для миссис Талбот?

— Иди проверь огонь в печке.

Я пошла в дом. Дэвид уже вернулся и теперь снова стоял у камина, глядя в стену. Мама разложила перед камином столик и поставила рядом складные стулья. На кухне резала картошку миссис Талбот. Она плакала, словно это была не картошка, а лук.

Огонь в печи почти погас. Чтобы его разжечь, я сунула внутрь несколько смятых страниц из журнала, и они вспыхнули голубым и зеленым пламенем. На горящую бумагу я швырнула пару сосновых шишек и немного щепок. Одна из шишек откатилась в сторону и застряла в слое пепла. Я протянула руку, чтобы швырнуть ее обратно, и ударилась о дверцу.

В том же самом месте. Замечательно! Волдырь сдерет старую корку, и все начнется сначала. И конечно же, мама стояла рядом, держа в руках кастрюльку картофельного супа. Она поставила ее на плиту и схватила меня за руку, потянув вверх, словно это было доказательство преступления или еще что. Она ничего не сказала, просто стояла, держа мою руку в своей, и моргала.

— Я обожгла ее, — сказала я. — Просто обожгла.

Она осторожно потрогала края старой, засохшей корочки, как будто боялась чем-нибудь заразиться.

— Это просто ожог! — закричала я, отдергивая руку, и принялась засовывать дурацкие поленья Давида в печку. — Это не лучевая болезнь. Просто ожог!

— Ты знаешь, где отец, Линн? — спросила она.

— Там, у заднего крыльца, — ответила я. — Строит свою дурацкую теплицу.

— Он ушел, — сказала она, — и взял с собой Стича.

— Он не мог взять Стича. Стич боится темноты.

Она молчала.

— Ты знаешь, как там темно?

— Да, — сказала она и поглядела в окно. — Я знаю, как там темно.

Я сдернула с крючка у камина свою парку и пошла к двери. Дэвид схватил меня за руку:

— Куда тебя черт понес?

Я вырвалась:

— Искать Стича. Он боится темноты.

— Там слишком темно, — сказал он. — Ты потеряешься.

— Ну и что? Это лучше, чем торчать здесь, — ответила я и хлопнула дверью, придавив ему руку.

Он догнал меня и снова схватил, когда я была уже около дровяного сарая.

— Отпусти, — сказала я. — Я ухожу. Я найду каких-нибудь других людей и буду жить с ними.

— Никаких других людей нет! Черт побери, прошлой зимой мы дошли до самого Саут-Парка. Нигде никого нет. Мы не видели даже тех мародеров. Но вдруг ты на них наткнешься? На тех, что застрелили мистера Талбота?

— Ну и что? В худшем случае они меня пристрелят. В меня уже стреляли.

— Ты ведешь себя как ненормальная. Это ты хоть понимаешь? — спросил он.

— Пришла тут с этим сумасшедшим письмом и всех просто-напросто убила.

— Убила! — Я так распсиховалась, что чуть не закричала. — Убила! А ты вспомни прошлое лето! Кто кого тогда убивал?

— Нечего было срезать через лес, — сказал Дэвид. — Отец говорил тебе не ходить там.

— И что, из-за этого нужно было в меня стрелять? И убивать Расти?

Дэвид так крепко сжимал мою руку, что я думала, он ее сломает.

— У мародеров была собака. Мы обнаружили ее следы вокруг мистера Талбота. Когда ты прошла через лес и мы услышали лай Расти, мы решили, что это опять банда мародеров. — Он посмотрел мне в глаза. Мама права. Паранойя действительно убийца номер один. Прошлым летом мы все немного сошли с ума. Да и сейчас, наверное, это осталось. — А ты берешь и приносишь письмо, напоминая всем о том, что случилось, и о том, что все мы потеряли…

— Я же сказала, что нашла его, когда искала журналы. Я думала, вы обрадуетесь, что оно не пропало.

— Да уж.

Он пошел в дом, а я еще долго стояла снаружи, дожидаясь отца и Стича. Когда я наконец вернулась, никто на меня даже не посмотрел. Мама все так же стояла у окна, и в черном небе над ее головой я увидела звездочку. Миссис Талбот перестала плакать и принялась расставлять на столике посуду. Мама разлила суп, и мы все сели, а когда начали есть, вернулись отец со Стичем. Все журналы отец принес с собой.

— Извините, миссис Талбот, — сказал он. — Если вы хотите, я спрячу их в подвале, и вы будете посылать Линн, чтобы она приносила их по одному.

— Это не важно, — ответила она. — Мне не хочется их больше читать.

Отец положил стопку журналов на диван и сел к столику. Мама налила ему тарелку супа.

— Я принес семена, — сказал отец. — Семена томатов немного набухли от влаги, но зато с кукурузой и тыквами все в порядке. — Он взглянул на меня. — Дверь на почте я заколотил, Линн. Ты, надеюсь, понимаешь? Ты понимаешь, что я не могу больше позволить тебе ходить туда? Это слишком опасно.

— Я же сказала, что нашла его. Когда искала журнал.

— Огонь гаснет, — заметил он.

После того как они застрелили Расти, мне не разрешали никуда ходить целый месяц, потому что они боялись застрелить меня, когда я буду возвращаться. Даже когда я пообещала ходить только длинной дорогой. Потом появился Стич, и ничего страшного не случилось. Мне опять разрешили выходить. До конца лета я ходила каждый день, а потом — когда отпускали. Я просмотрела каждую пачку, наверное, раз по сто, прежде чем нашла это письмо от Клири. Миссис Талбот была права насчет почты. Письмо действительно положили в чужой ящик.

Перевел с английского Александр Корженевский.

Примечания

1

БСЭ, т. 3, с. 433.

2

ОКХ (сокр.) — главное командование сухопутных сил вермахта.

3

В Йоссингфьорде в феврале 1940 года, находясь в норвежских территориальных водах, английский эскадренный миноносец овладел немецким вспомогательным судном «Альтмарк» и освободил находившихся на нем пленных англичан. После нападения нацистов на Норвегию норвежские борцы Сопротивления называли себя йоссингами.

4

Скоол (норв.) и прозит (лат., нем.) — на здоровье.

5

Гейзенберг Вернер — крупнейший немецкий физик-атомщик.

6

«Блом и Фосс» — одна из крупнейших верфей в Гамбурге.

7

Фриче Ганс — глава отдела радиовещания при министерстве пропаганды, шеф внутренней печати нацистского рейха.

8

НС — «Насьонал Самлинг», партия норвежского фашиста Квислинга.

9

Юнайтед Кингдом (англ.) — Соединенное королевство.

10

На месте преступления (лат.).

11

Начальник главного управления личного состава штаба ВМС Великобритании.

12

Стратегическое авиационное командование.

13

САПО (Североамериканская противовоздушная оборона) — объединенная система противовоздушной обороны Североамериканского континента.

14

ОЗПО — опознавательная зона противовоздушной обороны.

15

Способ действия (лат.).

Content

Грань тьмы

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Хассо Грабнер (ГДР) ОПЕРАЦИЯ «НОРСК ГИДРО» Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Энтони Трю (Великобритания) ЗА ДВА ЧАСА ДО ТЕМНОТЫ Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Мартин Кэйдин (США) ПОЧТИ В ПОЛНОЧЬ Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Конни Уиллис (США) ПИСЬМО ОТ КЛИРИ Рассказ

Примечания