Владимир Антонов

Непридуманные истории, рассказанные неутомимым странником сэром Энтони Джонсом. Том 1

© Антонов В., 2016

© Изабелла Глаз, художественное оформление, 2016

* * *

Книга посвящается моей маме – это она меня таким родила, и жене Маринке – она с этим живёт!

Жизнь надо прожить так, чтобы в конце можно было сказать: «Ну, вроде бы всё успел!»

В. Антонов

Пролог

Я, Владимир Антонов, из семьи военно-пограничного моряка, закончил школу в Ленинграде в 1968. Почти все пятёрки! Поступил в Ленинградский электротехнический институт по спортивному набору на факультет автоматики и вычислительной техники. Почему туда? – Потому что ближе к дому. Лесотехническая «калабаха» была тоже близко, но как-то не так красиво звучала. А тут ЛЭТИ!!! В студенческих кругах в те годы его называли по аббревиатуре эстрадно – танцевальным, потому что из его стен выходили не только скучные технари, но и композиторы с поэтами, юмористы и другие творцы настроения!

Первый курс – без подвигов, а подвигов хотелось. Поэтому на втором – комсомол! Комсорг – секретарь курсового – зам. факультетского – секретарь факультета! За мои подвиги родина наградила меня четырьмя электробритвами «Харьков». По одной в год. И бесконечным количеством грамот. После института оставили на кафедре ПИТ. Наверное, потому что я неплохо играл на гитаре! Да и среди парткомовских был в авторитете. Проработал недолго, всего два года. Мой приятель, с которым я был хорошо знаком по строительным отрядам, позвал начальником в технический отдел в «Прокате измерительной техники». Там были одни женщины – молодые и хорошенькие. Я не смог не согласиться! Почти пять лет в Прокате! Появилась усталость от повседневной рутины и жесткого, с девяти до пяти, графика. Потом началось «вольное плавание» с места на место. Собственный спортивный клуб в ЦПКиО и кооператив «ФАКЕЛ»!

Эйфория от мнимой свободы со временем прошла. «Зажатый» со всех сторон налоговым законодательством, рэкетирами и сотрудниками ОБХСС, решил переехать в «свободную» Америку. Началась новая жизнь! В Советский Союз не вернулся, он закончился, но вернулся посмотреть на новую Россию. В течении последующего десятилетия постоянно перемещался из Америки в Россию и обратно. Много путешествовал, увидел мир. Однажды, посетив недалеко от экватора чудесную страну Коста Рику, был сражён ею, и тут же переехал. И опять началась новая жизнь! Развёл плантации с ценной древесиной и стада домашнего скота. Построил деревню Антоновка для «наших», кто говорит по-русски. Живу с любимой женой в этой деревне и, вспоминая на досуге прошлое, пишу невыдуманные рассказы – истории под псевдонимом Энтони Джонс!

Как всё начиналось

Я заядлый болельщик с пятидесятишестилетним стажем. Каждую победу своей любимой команды я восторженно праздную в душе или по всамделишному. Поражение надолго лишает меня смысла жизни. Всё тускнеет, и становится грустно. Жена ругается, глядя на меня. Команду зовут «Зенит». Я мучаюсь всю жизнь и только дважды был с ней по-настоящему счастлив. В чемпионском 1984-м и в 2008-м. УЕФА! Вот и тогда я второй день пытался понять, что произошло. Они опять проиграли! И кому?! Ночью я проснулся, озарённый разгадкой. Чтобы не забыть, тут же записал и успокоенный уснул. Вот этот рассказик.

Весна 2004 года. Финал Кубка Европейских Чемпионов. В финале играет команда «Порто», а в ней блистает российский нападающий Дмитрий Аленичев. Игра заканчивается, нервы на пределе, и Аленичев забивает гол – красавец. Главный гол в своей футбольной карьере!

Будущий великий тренер Хосе Мауриньо и его молодой ассистент Виллаш Боаш бегут по полю к Диме, обнимают, ликуют. Мауриньо что-то ему говорит на ухо. На следующий день все спортивные издания вышли под заголовком: «Что сказал Мауриньо?». А Мауриньо сказал просто: «Дима, я твой должник!», – и уехал с Боашем в Лондон добывать вместе с «Челси» новые трофеи. Аленичев вернулся в родной «Спартак», где скоро закончил карьеру футболиста.

Осень 2014 года. Прошло десять лет. Петербургский «Зенит» принимает в кубковом матче Тульский «Арсенал». Первый тайм закончился. Счёт 2–0 в пользу «Зенита», да и не может быть иначе – слишком велика разница в классе. Но во втором тайме вдруг картина поменялась. Разница в классе стёрлась. Счёт 2–3! «Арсенал» в четвертьфинале, поздравляем!

Вот так через десять лет тренер «Зенита» Виллаш Боаш вернул долг за себя и Мауриньо тренеру «Арсенала» Дмитрию Аленичеву. Вернул по-мужски, по-нашему, красиво и с достоинством. Браво!

Именно, с этого маленького рассказа и начались мои бессонные ночи. Я написал их больше семидесяти и продолжаю писать. Они правдивые, ироничные и смешные. В своём большинстве они обо мне и моей жизни.

Коста Рика, 11.11.14.

Журавли

Место действия – крайний север! Посёлок Кувшинка, недалеко от Североморска. Здесь расположена база пограничных кораблей. Мой отец, тогда ещё капитан-лейтенант пограничного флота СССР, командовал небольшим кораблём. Жили мы в маленьком деревянном домике с удобствами… в море! На севере везде так. До «удобств» метров восемьдесят. Сначала по суше, потом по мосткам, в самом конце будка с дыркой над Баренцевым морем. Мне шесть лет, и я уже признанный талант! Правда, я ещё этого не знаю. Я догадываюсь! Почему-то, когда я взбираюсь на сцену во время исполнения матросами лихого моряцкого танца «Яблочко» на праздничном концерте в клубе или декламирования патриотических стихов дочерью комдива Наташей, народ, собравшийся в клубе, начинает сначала улыбаться, а потом зал «катится» от хохота. Это означало, что на сцену вышел я и начал «выступать», как Фрося Бурлакова в фильме «Приходите завтра».

В моём репертуаре были две «коронные» песни: «Журавли» (помните: «Перестаньте рыдать надо мной журавли…»?) и «Песня первой любви». Смысла слов этих песен я не понимал, но чувствовал, что песни хорошие. Интуитивно чувствовал. Немного позже я узнал, что исполнителя «Песни первой любви» звали Рашид Бейбутов, а «Журавли» пели многие. Настоящие же ценители исскуства из детской поликлиники на улице Гоголя в Ленинграде и сидящие в зале клуба в Кувшинке считали, что в моём исполнении эти песни звучали по-особому лирично и с большим чувством. Ростом я был не больше валенка. Мама, предчувствуя проблемы, которые возникнут в следующем сентябре, уже заранее договаривалась с портнихой, согласившейся сшить очень маленькую школьную форму. Слова песен я заучивал по пластинкам, которые она, мама, во – множестве привозила из Ленинграда. Я знал их все, но любил по-настоящему только эти две! Как я их исполнял! Как все смеялись. И аплодировали! Отцу же однажды за меня сильно досталось. Я решил спеть перед этими дядьками, сидящими за столом на сцене. Стол был покрыт красной скатертью. Откуда я мог знать, что они назывались Президиумом и сейчас в нём шёл не концерт с песнями, а отчёт с подведением итогов социалистического соревнования по поимке на границе норвежских рыбаков-шпионов. В президиуме сидел сам начальник штаба пограничного флота СССР адмирал Лагуткин!

Когда я закончил гастроли на крайнем Севере, мы с родителями переехали в Петропавловск-Камчатский. Отца перевели на Дальний восток! Я долго не выступал. Кризис творчества! Но талант не может спать вечно! И я опять вышел, а правильнее сказать, вскарабкался на сцену! Через какое-то время я стал опять знаменит и «востребован», хотя такого слова тогда не было. Я выступал везде: в клубе воинской части, школе, дома, на праздничных застольях у друзей и сослуживцев отца. И потом мама поняла, что эту творческую энергию надо куда-то направить. Она купила пианино и от моего имени написала заявление о приёме в музыкальную школу.

В Петропавловске была только одна музыкальная школа и только один преподаватель игры на фортепиано. Его звали тётя Галя. Мама была с ней знакома! Потому что муж тёти Гали, дядя Юра Эпштейн, служил вместе с папой. Сложная иерархия семейно-производственных отношений! Тётя Галя сказала, что на фортепиано поступить будет практически невозможно, потому что всего три места и было очень много детей, претендующих на эти три места. По званию и должности родители этих детей стояли выше, чем мой папа, а это сводило мои шансы практически к нулю! На дудку или баян мама была против категорически. Я же против дудки как раз не возражал! Но мама?! Сын дудочник или баянист её никоим образом не устраивал. Звучит как-то не интеллигентно. Почему-то вся эта военно-морская братия с их жёнами причисляла себя к интеллигенции, хотя никакого отношения к этой «мерзопакостной» прослойке общества не имела. Представьте себе командира крейсера-интеллигентишку! «Извините, любезнейший, вы нарушили наши территориальные воды, и сейчас мы с вашего позволения по вам «бабахнем» из всех орудий! Ещё раз, извините…». – Это он вражескому эсминцу!!! На самом деле крейсер не может «бабахнуть», крейсер может только «еба. уть»!.. Решили всё-таки рискнуть и подали на фортепиано! На вступительном экзамене надо было воспроизвести голосом пару нот, которые какая – то тётя нажимала, ёрзая по клавишам старенького пианино. Повторить ритм, который эта же тётя выбивала пальчиком по крышке пианино. Но, главное, спеть!

Помните мультик с волком? Волк говорит: «Щас спою!». Приблизительно то же самое творилось и у меня в творческой душе. Очень хотелось спеть, а повода и места, где выступить с репертуаром, давно не было. Узнав, что возможность спеть уже завтра мне предоставится, я впервые за долгое время безмятежно заснул, в то время как остальные претенденты на место «под солнцем» разучивали песенки про Чапаева или «Маленькой ёлочке холодно зимой». Наступил день вступительных экзаменов. Я, уверенный в победе на конкурсе, летел вперёди мамы. Мы слегка опаздывали, потому что это мама! В отношении пунктуальности – это было не к ней и не о ней тоже! Едва успели к первому туру. В числе последних я, ничего не перепутав, нажал и воспроизвёл голосом правильную ноту! Пятьдесят процентов отсеялось! Второй тур я прошёл также легко, как и первый, отбарабанив безошибочно ритм: «та-та-тратата-тратата-та-Спартак!», хотя сам я болел за «Зенит» с шестилетнего возраста! А пока нас оставалось пятнадцать! Отборочная комиссия, «по звонку» расчищая дорогу детишкам городских чиновников, комдивов, начальников всевозможных штабов, продуктовых складов и баз, «сняла с пробега» даже больше чем надо конкурсантов. У этих, оставшихся, даже в случае непопадания в тройку оставалась возможность пойти по классу аккордеона или габоя, например. Или бубна – национального музыкального инструмента корякских шаманов!

Тётя Галя помогала, как могла, и «встроила» меня в самый конец очереди на спеть! Как жалко они пищали про ёлочку, про зайчика под ёлочкой, про однорукого Чапаева. Или совсем дурацкое «Ку-ку, тра-ля-ля…». Осталось трое, наступило время «покорять» зал. Впервые в моей жизни я «взошёл», а не заполз с торца, на сцену! Мне было не впервой. Я заранее знал, что сейчас будет. Зал был заполнен будущими лауреатами и их родителями, и бабушками. Надо было спеть по два куплета из трёх разных песен. «Вы меня не то что всю песню до конца спеть просить будете. Ещё пять раз на бис позовёте! Как минимум!». И запел про «Город над вольной рекой, город нашей славы трудовой!..». Зал оценил, но продолжительных оваций я пока не вызвал – песня не та! Хотя эти, что с блокнотиками, уже что-то в них строчили. Поклонившись публике и поймав вдохновение, я опять запел: «Здесь, под небом чужим, я как гость нежеланный… – и далее: – Сердце бьётся в груди, как мне хочется плакать…». Как я и предполагал, зал сначала замер и… через мгновение «взорвался» смехом и аплодисментами! Мама плакала. Её сын – этот будущий Марио Ланца, нет! – Карузо, только что в присутствии Комдива подводных лодок, Начальника штаба надводных кораблей и Заведующего продуктовой базой тов. Мусихина… Её сын положил зал к своим ногам! Пять раз на Бис! И в заключении – «Песня первой любви!». Заплакали все! Нет – не от умиления, а от смеха! Я к конкурсу уже немного подрос и, наконец, перерос папины валенки, но всё равно смотрелся не то чтобы комично. Я смотрелся круче Чарли Чаплина и Карандаша одновременно! Шесть раз на Бис! Так началась эта тягомотина с музыкальной школой. Гаммы, арпеджио, сольфеджио. А мне просто хотелось выступать и покорять новые вершины: капелла в Ленинграде. Мариинский, Большой, Ла Скала!.. Не вышло! Бедная моя мамочка! Но я до сих пор с удовольствием «блямкаю» на шестиструнке. Сын с дочкой недавно подарили классного «Тэйлора»! И пою! У меня две «коронные» песни. Одна называется «Журавли», а вторая «Песня первой любви».

Коста Рика, 24.11.14.

Тогда в Ангарске

Я рано приобщился к спорту. Эта приобщённость сопровождала меня везде и всюду на протяжении всей моей жизни. Ещё пацаном я по-взрослому разбирался в футболе и даже сегодня через 55 лет легко назову состав «Зенита» из 1960 года. А чемпионский «Зенит» 1984 – еще быстрее. Любил хоккей – какие были имена! Смотрел ещё докондрашинский баскетбол и восхищался платоновским волейболом. Его «Автомобилистом»! Но главной в моей жизни, конечно, была спортивная гимнастика!

Мы жили в Петропавловске-Камчатском. Как-то раз в школу пришёл дядька, и нам сказали, что он будет отбирать мальчиков в секцию спортивной гимнастики. Как тогда звучали имена наших прославленных чемпионов! Шахлин, Столбов, Титов, Азарян. Я ими восхищался и завидовал. И вдруг такой шанс – оказаться в одной компании с ними. Тоже стать гимнастом! Потом настоящим гимнастом, а совсем потом – чемпионом Олимпийских игр! Я даже представлял себе, как я подхожу к Шахлину и говорю… Нет! – лучше к Азаряну. Его легче будет уговорить… И говорю:

– Азарян! Ты же видишь, я на брусьях лучше тебя. Ты вон опять «завалился» на первенстве Союза. – И Азарян, пожав мне руку, говорит:

– Да, пора уступить дорогу молодым! – Потом, смахнув скупую слезу, отдаёт мне свою олимпийскую медаль чемпиона!.. Меня и пару пацанов приняли. Ещё бы они меня не приняли. Я и без подготовки умел кувыркаться и делать «колесо», подтягивался двенадцать раз, отжимался двадцать пять, а через «козла» прыгал, как потом выяснилось, по первому юношескому разряду. Просто от природы я был, как заводная машинка, как юла! Прыгал, бегал, кувыркался! Через полгода, а тогда время тянулось бесконечно… казалось, что я уже прожил полжизни, а не полгода. Это сегодня полгода, как неделя. Так вот, через полгода я стал чемпионом Петропавловска по спортивной гимнастике во втором юношеском разряде среди такой же мелюзги, как я сам. Любовь оказалась взаимной! Потом был перерыв, потому что мама устала жить на Камчатке, и мы вернулись в Ленинград. Ей даже в голову не пришло подумать о спортивной карьере сына (Шутка! – Я тогда слова «карьера» ещё не знал, а на тренеровки бегал из чистой любви к гимнастике и к спорту в целом! Мама всё это всерьёз не воспринимала). Через год, вернувшись в Петропавловск, я ринулся догонять ребят, ушедших далеко вперёд. Они делали «шпагаты», фляки, обороты и махи, а я так и остановился на подъёме силой и стойке на руках. Я их догнал, а многих перегнал! В марте я полетел со сборной Петропавловска на первенство Дальнего востока и Сибири в город Ангарск! Азаряну оставалось ждать совсем недолго!

Сегодня я прекрасно понимаю, что происходит и в футболе, и в хоккее, и в гимнастике. Небольшой опыт в спорте и огромный в качестве болельщика и коллекционера спортивных событий позволяет мне почти безошибочно определять результаты матчей, увидеть мысль тренера и отличить договорную игру от натуральной. Разглядеть талантливого спортсмена и «зазвездившего» тоже. На последнем чемпионате мира по футболу в Бразилии группу, в которой оказались сразу три бывших чемпиона мира и команда ананасово-счастливой Коста Рики, назвали группой «смерти», отведя ребятам с экватора твердое последнее место. Я же, проанализировав составы, увидел, что у этих бывших чемпионов почти нет шансов против Счастливых. Так оно и вышло! Счастливые заняли первое место! Я понимаю, почему не хотят играть в Футбол молодые и талантливые. Те, которые в сборной. Играть за сборную бесплатно, когда на твоих глазах «пилят» миллионы Абрамовича и рассказывают, какой же он всё-таки талантливый этот Фабио! Как здорово мы опять проиграли! Теперь мы всем покажем!.. Поэтому они пока играют в футбол с маленькой буквы и ждут чуда… Ничего себе, как меня опять «занесло»! На самом деле я хотел сказать, что «звёздная» болезнь одинаково «убивает» и футболиста, и лыжника, и даже юного гимнаста.

А юный гимнаст, надежда камчатской гимнастики, замена Азаряну, ощущая себя вполне великим, настроился выиграть первенство. Но помимо этого хотелось подвигов и ощущений не только спортивных. И выпил втихаря немножечко пива, как Березуцкий и Ко перед тем историческим матчем со Словенией! А на следующий день свалился с брусьев… Азарян усмехнулся, а я не попал в общий зачёт. Хорошо, что мы были уже на чемоданах. Мама опять устала от Петропавловска. Мы собирались в Ленинград. В этот раз насовсем. Оправиться от такого поражения я не смог и великим гимнастом не стал. Скромненький первый разряд. Но даже сегодня, когда две трети моих сверстников не только не могут подтянуться или хотя бы один раз отжаться, я по-прежнему в форме! «Гимнаст!» – говорят знакомые и врачи, когда я оголяю свой торс на пляже или раздеваюсь в медкабинете. Последнее – всё чаще и чаще.

Коста Рика, 20.11.14.

Проект карандаши

Я рано понял, что быть бедным неприлично. Вообще, слово «неприлично» входило в список любимых маминых слов и выражений. Наряду со словами «интеллигентно», «есть надо с хлебом» и «ты мне больше не сын». Последнее чаще всего звучало, когда мама прятала куда-нибудь на чёрный день десять или двадцать пять рублей. Она немедленно забывала, куда спрятала и тут же начинала меня допрашивать: «Где десять рублей?». Несправедливость происходящего меня очень расстраивала. Я не знал, как доказать свою невиновность и подумывал о побеге из дома. Однажды, в процессе допроса, чтобы отвлечься от этой мысли, я взял со стола ножницы и начал стричь ногти на левой руке. Мама, видя что я перестал реагировать на вопросы: «Где деньги? Куда ты их спрятал или потратил?», замахнулась с намерением треснуть меня по макушке. Я закрыл макушку правой рукой, в которой были ножницы, и мамина ладонь наткнулась на них со всего размаху. И в тот же момент она вспомнила, куда спрятала десятку! Но до этого я «перестал быть её сыном» по её же словам, наверное, раз пять. После инцидента мама больше никогда меня не мучала допросами. А я, наоборот, стал активно интересоваться деньгами: «Чем они лучше конфет? Где их берут? Какие они бывают? Что надо сделать, чтобы их стало больше и сколько их надо, чтобы маме хватало?». Со временем я разыскал ответы на все вопросы, кроме последнего. Первый бизнес проект оказался неудачным. В пятом классе с сентября до середины декабря в течении трёх с лишним месяцев я тратил все свои сбережения исключительно на лотерейные билеты, пребывая в твёрдой уверенности, что если купить, например, двадцать билетиков, то уж швейную машинку или велосипед гарантированно выиграю обязательно! А если тридцать (на большее я и не замахивался), то это велосипед с мотором как минимум! Три месяца без мороженого, кино и карусели в ЦПКиО! Три месяца сплошного непрекращающегося подвига во имя достижения!.. А потом полное фиаско! Один советский рубль! Другого бы такой удар «подкосил», но только не меня. Немного подработав тактику достижения цели разбогатеть, я сначала накопил нужную сумму, а потом одним «ударом» купил тридцать билетов одной серии с номерами по возрастающей! Как вам?! Никто не додумался, а я запросто! Результат – ни одного рубля вообще! Это был «звоночек». Это было, как провидение! Никогда на протяжении всей своей жизни ни одной копейки или цента не попадало в мой карман не знамо откуда или просто так! Я всегда должен был их зарабатывать, «крутиться», придумывать, изобретать, комбинировать! Но только не выигрывать или находить! На размышления о том, как стать богатым и знаменитым, ушло полтора года. Я изнурял себя гаммами и сольфеджио по прихоти мамы: «Вы бы только слышали, как мой сын исполнил вчера сонату Иосифа Гайдна «Ре мажор диез» в концертном зале дальневосточной китобойной флотилии имени гарпунщика Садыкова! Вы бы решили, что вам это просто снится. Покажи, Володенька, тёте Римме, как ты легко берёшь октаву!». В перерыве между гаммами и сольфеджио я по собственному желанию оттачивал на брусьях переворот с перехватом налево в спортивном зале петропавловского на Камчатке спортивного общества «Извержение вулкана». Было очевидно, что Ван Клиберна из меня не получится, хотя мама была другого мнения. Я, конечно, неплохо «брал» октаву, но куда мне было до великих пианистов с моими пальцами, как у трамбониста! Шансов встать в один ряд с великими из сборной Советского Союза по спортивной гимнастике было, на вскидку, больше. Но вскоре и этот проект «забуксовал» после истории в Ангарске. В общем, не быть мне великим ни там, ни здесь! А что такое десять рублей в кармане, когда у других и рубля – то не было, я уже понимал отчётливо. Поэтому, когда я увидел, как в галантерейном магазине на проспекте Смирнова ученица продавца ПТУшница Светка из-под прилавка «втюхивает» карандаш «Живопись» какой-то лошихе, я уже через минуту знал, чем буду заниматься в ближайшие годы. Я буду спекулянтом!

Буду! Но сначала надо было «подкатить» к Светке. Родная тётя Тамара жила в Будапеште и иногда привозила что-нибудь на продажу для «поддержания штанов» и на коньяк для дяди Юры, её мужа – десантника. Это что-то в виде маникюрного набора в клеёнчатом футляре я и дал Светке на продажу буквально за гроши. А потом, между прочим, обсудил с ней карандашную тему. За карандашами надо было лететь в Донецк. Билет по удостоверению школьника стоил семь рублей в один конец. В самолёт самостоятельно можно было проникнуть только с четырнадцати. Значит, уже двадцатого апреля можно лететь. С этим понятно. Полечу двадцать первого. Один карандаш стоит десять копеек, цена «реализации» в розницу два рубля! На двадцать рублей можно купить двести карандашей «Живопись». Вычетаем билет в оба конца, томатный сок в буфете с пирожком с капустой туда и с картошкой обратно. Автобус, мороженое… и получается 365 рублей 20 копеек чистой прибыли на двоих со Светкой! Вот это да! И, представляете, всё получилось! С первого раза! Потом было ещё две поездки – полёта в Донецк. Потом «поймали» и уволили Светку, но вкус «больших» денег я уже почувствовал! Вспоминаю это позднее детство и раннюю юность с каким-то чувством утраты. Заработав первые в своей жизни деньги в размере трёхмесячной зарплаты ведущего инженера оборонного предприятия уже в четырнадцать лет, я как бы сразу стал взрослым, перескочив минимум через три года. После этого были фотографии Битлз и Роллинг Стоунз, партия финских нейлоновых носков и совершенно дурацкий с экономической точки зрения проект «Вокально инструментальный ансамбль Колобки». Но это отдельная история. Перепрыгнув через заключительную часть детства, я всю последующую жизнь оставался недобегавшимся, недовалявшимся в грязи, недоигравшимся в лапту, сначала растущим, потом мужающим, а потом и стареющим неутомимым странником, и искателем приключений. Я искал их сначала на Родине, затем в Америке и, наконец, в прекрасной Коста Рике. В странствиях рождались и умирали различные идеи, некоторые воплощались в бизнес – проекты, приносящие нешуточный доход. Но проект «Карандаши» был и остаётся лучшим из всех! Точнее, самым любимым!

Коста Рика, 08.12.14.

Серые глаза

После окончания восьмого класса я, как и все юные спортсмены Дзержинского района г. Ленинграда, поехал в летний спортивный лагерь. Лагерь был не только спортивный. Наши десять больших палаток стояли среди таких же палаток, которые принадлежали «Ленэнерго». И территория тоже принадлежала «Ленэнерго». Здесь отдыхали работники этого учреждения, а вовсе не спортсмены. А мы в лагере набирались «физики», что означает: подкачивали мускулы, «тянулись» и отрабатывали элементы акробатики. Посёлок Серово – место восхитительное: песчаные карьеры, залив, смешаный лес. Только вот лето выдалось «не очень», и после обеда мы из-за дождя практически всё время проводили в палатках у себя или у девчонок-гимнасток, или у девчонок-баскетболисток. Вспоминаю и думаю: «Наверное, это у меня тогда, в лагере, появилась эта странная тяга к женщинам на голову повыше». В первый же день, заслышав звук гитары, доносившийся из соседней неспортивной палатки, я немедленно направился на этот звук, чтобы послушать поближе и познакомиться. Худющий парень, электрик с «Ленэнерго», перебирал струны и пел прокуренным голосом песню про «Дом восходящего солнца». На русском языке её текст был очень душещипательным. Сама песня была крайне популярна и на её мелодию сбегались! Особенно девушки. То же самое произошло и на следующий день, и на следующий. Тощий берёт гитару в руки, и тут же полная палатка девчонок. Твоё дело – выбирай, но лучшая всё равно оказывалась у тощего. Это навело меня на мысль, что не надо быть особенно умным, высоким и красивым, чтобы иметь свой взвод поклонниц. Надо просто уметь играть на гитаре! Будущее доказало правоту моей гипотезы, в особенности, применительно к росту. Она не работала только и исключительно в случае, если вы, извините, дурак. Придя к подобному умозаключению, я немедленно начал срисовывать аккорды и, когда гитара ненадолго высвобождалась, пытался что-то с ними сделать. Через две недели я уже гнусавил «Дом восходящего солнца» не хуже тощего электрика и у меня появилась моя собственная аудитория в лице полненькой девочки Лены и её безымянной некрасивой подружки. К концу смены я укрепился в мысли освоить гитару. Это не должно было стать сложным делом. Не зря же я семь лет учился игре на фортепьяно. Освоил фортепьяно, значит гитару точно смогу! А потом, когда я выучил уже семь аккордов, пришла идея, перевернувшая мою жизнь и поглотившая надолго остаток свободного времени. Я придумал создать вокально-инструментальный ансамбль. Это было время Битлз, Роллинг Стоунз, Манкис и Энималс. Было на кого равняться и где позаимствовать. Поэтому больших трудностей не предвиделось.

Сам себя я назначил соло-гитарой, а на ритм решил позвать моего приятеля и одноклассника по прозвищу Пирог. Он неплохо играл на баяне и по моему разумению с гитарой тоже должен был справиться. Помимо этого, он играл в волейбол и любил портвейн «Агдам» в умеренном количестве. Вакантными оставались бас и ударные. Узнав, что мы с Пирогом не только создаём ансамбль, но и уже даже репетируем всё тот же «Дом восходящего солнца», к нам начал напрашиваться наш с Пирогом приятель Вадик. Слух у него был, но он вообще ничего ни про ноты, ни про элементарные понятия в музыке, например, синкопа, никогда не слышал. Но он так хотел к нам, так обещал всё выучить прямо завтра, что мы с Пирогом решили его попробовать на роль бас-гитариста, совсем забыв о пристрастиии Вадика к портвейну. Даже не к портвейну, а к «чернилам» типа «Волжское» или «Плодово-ягодный вермут». Вадик оказался полезен. У него были знакомые ребята с Петроградской стороны, которые уже года два как выступали на танцплощадках по всему городу и окрестностям. У них было, чему поучиться! Но по-настоящему мне повезло с Колей-барабанщиком. Барабан был его мечтой. Он барабанил на пионерском барабане в пионерском возрасте, а моя новая группа оказалась именно тем местом, где он смог свою мечту превратить в быль. Научившись неплохо «стучать» уже месяца через два, он впоследствие стал профессионалом! Я даже горжусь тем, что фактически я сделал из него этого профессионала. Однако, и у этого музыканта пристрастие к портвейну присутствовало в выраженной форме.

На одной из первых репетиций мы решили выбрать название для нашего квартета. Предлагалось: Колобки, Кактус, Вспышка, Брызги, Серые глаза, Ладошки и Ладушки. Вы бы что выбрали?… Ну, а мы выбрали совершенно дурацкое название по цвету глаз девчонки, которая нравилась троим из нашего квартета. «Серые глаза» – так мы отныне назывались! Лучше бы, козлы влюблённые, по её фамилии группу назвали. Девочку звали Ира Зайцева. А мы бы тогда были «Зайцами» или «Зайчиками». Ну, ладно – это в прошлом. Теперь можно было начать репетировать. Мы начали с того, что позаимствовали парочку песен у Битлз и обязательный «Дом восходящего солнца». Его исполнял на французском языке Пирог. Вообще Пирог, как оказалось, был очень голосистым, а голос высоким. На французском языке он пел потому что учил в школе французский. Помимо этого в репертуар вошли несколько инструментальных пьес от английской группы «Тени», «No more» Рэя Чарльза и «Голубые замшевые ботинки» Элвиса Пресли. Последние две песни исполнял, конечно, я сам. И сейчас могу исполнить, если попросите.

В один из дней на репетицию зашёл директор школы Борис Моисеевич. Постоял, послушал и попросил меня после репетиции зайти к нему в кабинет. Наша беседа свелась к тому, что школа готова приобрести для нас гитары, усилители и небольшую ударную установку, но петь надо «правильные» песни. И никаких Битлз и Роллингов. Я мгновенно согласился. Ведь играть «правильную» музыку мы будем в школе, а на «гастролях» вне школы кто нам запретит играть что захотим? Так оно потом и вышло. Мы играли на танцах у себя в школе, в соседних школах, в техникумах и ПТУ, на свадьбах, в кафешках и даже в фойе кинотеатра «Юность» перед сеансами. И исполняли всё, что нам хотелось. Однажды мы по просьбе того же Бориса Моисеевича приняли участие в каком-то районном конкурсе и победили, по-быстрому выучив и очень патриотично сыграв «Полюшко-поле» и что-то из «Теней».

С учёбой конечно же были осложнения, но в целом мы справлялись. Благосостояние росло. Мы зарабатывали иногда по десять рублей за вечер на танцах. И по двадцать на свадьбах с юбилеями. Но чем быстрее росло наше благосостояние, тем быстрее росли противоречия в нашем творческом коллективе. Я был за совершенствование и рост. Мои коллеги были за радость жизни, которая заключалась в неограниченном потреблении веселящих напитков, вкуснейшим из которых был конечно же «Агдам». Это противоречие в конце концов и привело к тому, что, закончив школу, мы расстались. Пирог поступил в Лесотехническую академию и почти сразу же нашёл себе место ритм-гитариста в факультетском ансамбле. Я несколько раз видел его «в деле» и мне понравилось. Вадик меня обманул и ноты так никогда и не выучил. Бестолковый и совершенно никчемный был парень. Ничего не умел и учиться не хотел. Ушёл в армию и «стёрся». Коля долго тосковал, лишившись ударной установки и самой возможности «стучать». Но ему повезло. На первом курсе ЛЭТИ – института, куда я поступил после школы, – я попал на репетицию институтского ансамбля «Мельники». Там я обратил внимание, что ударник «не очень» и предложил попробовать их руководителю Саше Трофимову моего парня. Они попробовали и безоговорочно взяли Колю к себе, где он и поднялся до профессионального уровня. Сам я несколько раз порывался вернуться в музыку, однако сложности первого года обучения в институте, тренеровки за сборную факультета по гимнастике, а затем увлечение стройотрядами поставили крест на моей музыкальной карьере. Но воспоминания о двух годах тесной дружбы с гитарой, выступлениях, многочисленных поклонницах конечно же греют до сих пор. Заставляют улыбаться и грустить одновременно. Иногда в компании за столом меня просят что-нибудь «сбацать». Я беру гитару и пою что-нибудь из Битлз или Элвиса Пресли. Вхожу в образ и представляю, что я опять стою на сцене в каком-нибудь техникуме или ресторане. Народу нравится!

Коста Рика. 31.01.15.

Барахолка

Весна 1967 года. Я заканчивал девятый класс. Девчонка парикмахерша, случайно «задевшая» ножницами моё ухо до крови, в попытке реабилитироваться рассказала откуда у неё такие красивые клеёнчатые сапожки. Сапоги привёз из Гродно её брат – дальнобойщик. Он купил их на гродненской толкучке в километре от границы с Польшей. Каждое воскресенье на границе, якобы, вводился упрощённый режим её пересечения со стороны Польши, и поляки везли на толкучку новомодные разноцветные перламутрово-клеёнчатые сапожки, кофточки и польские джинсы.

Приняв на веру информацию, полученную от парикмахерши, я стал думать, как её использовать. Этажом ниже в моём подъезде жил дядя Боря. Всем своим видом и белозубой улыбкой он олицетворял успех. Прекрасно одевался. На работу на такси, с работы на такси, обед в чебуречной на проспекте Смирнова или в «Околице» на Приморском шоссе. Ему было двадцать девять лет. Тётя Элла, его жена, была занята тем, что отслеживала его перемещения и встречи, постоянно ловила в «неправильных» местах не с теми и не того пола. После удачной «охоты» по вечерам на восьмом этаже разворачивалась Сталинградская битва, из которой победителем всегда выходила тётя Элла. Я дядю Борю любил и восхищался образом жизни, которую он вёл вопреки проискам жены. Я, конечно, ничего не знал о его делах, но догадывался, что финская рубашка, английские ботинки и роскошный плащ «Болонья» куплены им не на зарплату инженера, потому что цены на хорошую импортную одежду и обувь я знал уже тогда.

Мне хотелось показать дяде Боре, что я тоже кое-что понимаю в этой жизни, и я рассказал ему про гродненскую барахолку. Выслушав мой рассказ, дядя Боря оживился и предложил смотаться в Гродно вместе. Я, чтоб было не скучно, предложил поехать с нами моему приятелю и однокласснику Коле, а дядя Боря прихватил за компанию друга Марика, которого я до этого не знал. С Варшавского вокзала в Ленинграде мы уехали в пятницу вечером, а приехали на барахолку в Гродно в воскресенье утром.

Это был обыкновенный колхозный рынок. Но помимо картошки и огурцов народ действительно приторговывал тряпками. Любыми тряпками, только не клеёнчатыми сапогами. Я полчаса бегал по рынку, но так ничего и не нашёл. Вязаные носки – пожалуйста. Заячьи шапочки – не вопрос, любого размера! Сапоги?… Нет такого товара на гродненской барахолке. «Таак, – думаю, – мало того, что ухо мне чуть не отстригла, так ещё и про барахолку наврала. Хорошая девочка!.. Бл. ь». Подошёл дядя Боря и спросил: «Как ты думаешь, как называют баламутов, которые взрослых и очень серьёзных людей напичкивают небылицами?». Мне не оставалось ничего, кроме как сказать, что знаю. И перечислил возможные варианты: баран, говнюк, трепло, брехло и подобное этому. «Нет! – сказал он. – Не так всё просто. Ты пи. дюк!». И больше не обижался. А тут как раз подбежал Марик с двумя парами именно тех сапожек. Розовых, перламутровых, клеёнчатых и очень красивых. Он купил их по тридцать рублей пара. Больше сапожек на толкучке не было. Они-то хотели купить не две, а двадцать пар сапог! Но судьба распорядилась по-своему. Через час бесплодного времяпрепровождения дядя Боря смог достать только ещё одни кремового цвета сапожки для жены. Тёти Эллы. Купил дорого, за сорок, и толком не рассмотрев. Позже, уже по дороге на вокзал, оказалось, что оба сапога – левые! Поэтому у меня к уже полученному от дяди Бори прозвищу «пи. дюк» добавилась приставка. Теперь я был «выдающийся пи. дюк».

Мы с Колей сапогами не разжились, но купили очень дёшево по паре польских джинсов, что тоже было не так уж плохо. Теперь надо было возвращаться домой в Ленинград, а поезд только завтра. Но зато нам удалось узнать, что сегодня на Ленинград идёт поезд из Бреста. А туда можно успеть доехать на автобусе. В автобусе помимо нас ехала шумная цыганская семья. В одной из цыганок дядя Боря узнал ту, которая ему продала на толкучке два левых сапога. Выяснив, кто у цыган главный, он с ним тут же договорился, и цыгане всего за пятнадцать рублей сапоги забрали назад, чтобы опять за сорок продать следующему лоху. На радости, что удалось вернуть часть потерянных денег, дядя Боря предложил это отметить и достал из портфеля бутылку «Варцихе». Тогда я впервые попробовал этот чудесный напиток. С тех пор он для меня надолго стал главным в галерее коньяков, которые в те годы в изобилии заполняли полки вино-водочных магазинов.

На поезд мы успели. Дядя Боря с Мариком прямо на вокзале взяли себе в дорогу разнообразной «огненной воды». Мы с Колей накупили пива. Поезд тронулся в путь. Мы открыли пиво, а в соседнем купе весёлая компания, с которой мы все быстро перезнакомились, организовала «пулю» в ленинградку. Наступила очередь моего соседа! Преферанс был не только любимой игрой дяди Бори, но и одной из составляющих его благополучия, о чём никто из нас не знал. Буквально через пару часов с ним уже никто играть не хотел, но рублей пятьдесят он к этому времени у них уже отобрал. Марику было скучно ехать и ничего не делать. Тогда дядя Боря предложил ему поиграть. Марик тут же согласился. Зачем он это сделал? Его друг выиграл у него две пары перламутровых сапог ровно за пятнадцать минут. Марик в течении часа пытался отыграть сапоги обратно, чем ещё больше усугубил своё положение, оставшись без плаща и кожаного пиджака. Правда, друг плащ ему позже вернул – размер не тот! Да и поношенный изрядно. Потеряв интерес к игре, наши старшие товарищи, допив до половины уже вторую бутылку хорошей белорусской водки, стали зато проявлять интерес к молоденькой проводнице. Она оказалась намного красивее, чем до того как выпили водки. Та позвала подружку из соседнего вагона, тоже «красивую», и вскоре они вчетвером спрятались в служебном купе.

Вечером следующего дня мы вернулись в Ленинград. С дядей Борей отношения после поездки стали намного теплее. У меня был на него тяжёлый компромат для тёти Эллы. Это работало! Марика я больше никогда не видел, а с Колей мы вспоминаем эту поездку уже почти пятьдесят лет при каждой встрече.

Коста Рика, 12.02.15.

Сочинение

Я всегда неплохо справлялся с диктантами, изложениями, сочинениями. Особенно «хорош» я был в сочинениях. Однажды в девятом классе мои фантазии на тему то ли Ленин на броневике в апреле читает апрельские тезисы, то ли Ленин в шалаше в Разливе пишет революционный памфлет, послали на какой-то конкурс. Я получил грамоту. Часто дурачась, я писал стишки-эпиграммы, разные дразнилки. По русскому у меня всегда было твёрдое и бескомпромиссное пять, за что я очень благодарен моим учителям русского языка Анатолию Соломоновичу Иоффе и Борису Моисеевичу Гельфельду. Евреям, эрудитам и блестящим знатокам Великого русского языка. Я с удовольствием и выражением наизусть читал в классе «Бородино» на уроке литературы в пятом классе больше не для того, чтобы получить пятёрку – она и так была моя, – а для того, чтобы услышать от Анатолия Соломоновича: «Владимир, Вы сегодня превзошли самого себя. Чувствуется, что Лермонтов Вам по зубам, мой юный друг!». Юный друг был очень маленького роста, на физкультуре стоял последним, а перед ним весь остальной класс и девчонки. Ему было одиннадцать лет. Однажды, забегавшись на перемене, я не успел «включить тормоза» и продолжал прыгать с парты на парту, когда в класс вошёл Анатолий Соломонович и, выдержав паузу, сказал: «Владимир, Вы сегодня не похожи на себя, Вы не солидны и мне это до крайности удивительно!». На «Вы» мой первый настоящий учитель называл только двух учеников в классе, и одним из них был я!

Борис Моисеевич был полной противоположностью первому учителю. Будучи по совместительству ещё и директором школы, он пользовался, а лучше сказать, использовал свой авторитет, чтобы вбить, заставить, внушить любовь к своему родному языку – Русскому, хотя на самом деле родными языками для него были Иврит и Идиш. Он был крупным, весёлым, жизнерадостным, и однажды в праздник Победы пришёл в школу, одев свой «иконостас» из орденов и медалей. Конечно, парадный мундир Брежнева смотрелся круче, но Борис Моисеевич свой «заработал», командуя полковой разведкой, а второй был простым политруком! Еврей – командир полковой разведки! Это был не риск. Это был смертельный риск. Каждый день, четыре года подряд! Что бы с ним немцы сделали, попади он в плен?… Он прощал нам многое, и мне тоже. Ту грамоту за сочинение я получил благодаря ему. Это он послал то сочинение про Ленина на конкурс.

Три экзамена позади, двенадцать баллов – проходной рубеж, я поступил!!! Оставалась формальность – сочинение! Завтра я вам такое напишу! Будете читать и перечитывать! Завтра наступило, и я взял свободную тему. Чистая ерунда: «Интересное вокруг нас!». Впереди три часа, а написать надо одну страничку, чтобы зачли. Ловлю себя на мысли, что на самом деле вокруг меня лично интересного нет ни-че-го! Нет, так нет – сейчас придумаю. Но так ничего и не придумал! Как ни старался, как ни мучался. Ничего, ну ничего не получалось! «Сдавайте работы!», – прозвучал голос, и я понял, что небеса сейчас рухнут. И это после физики, после письменной и устной математики, из которой еле «выплыл». А что я Борису Моисеевичу скажу?… Сжал зубы, закрыл глаза и понеслось… «Проснулся – интересно! Встал – интересно! Пошёл на кухню – очень интересно!». А она уже идёт по рядам, работы собирает. Перебегаю за последнюю парту и продолжаю писать: «Посмотрел в окно – до умопомрачительности невероятно интересно! Вышел на балкон, а там не просто интересно, там сногшибательно интересно…». И в это время прямо из-под пера мой листок с недописанным «интере…» ложиться в стопку работ других абитуриентов. Страница получилась! Я писал увеличенным в пять раз по высоте и ширине букв почерком. Вышел на улицу профессора Попова, купил в ларьке сразу два больших пива и тяжело вздохнул. Видели бы Вы меня сейчас, дорогой Анатолий Соломонович. Интересно, что бы Вы сказали? Наверное, что-то типа: «Владимир, Вы не оправдали ни моих надежд, ни Михаила Юрьевича! Вы чрезвычайно несолидны!». Живу с этим чувством стыда перед ними обоими уже почти сорок семь лет! Утром следующего дня подхожу к доске со списками. Моя фамилия есть. Вместо «да» или «нет» (за сочинение оценку не ставили) – приписочка: «Зайдите в приёмную коммиссию». С дрожью захожу и обясняю суть проблемы, а они хохотать. «Посмотреть на тебя хотели, а так – ДА!».

Всю жизнь я мечтал писать и даже пробовал, но тут же это безобразие прекращал, в очередной раз давая себе слово, что больше никогда! Получалось коряво и косноязычно, хотя и без ошибок. То сочинение про вождя на броневике в апреле в девятом классе было, наверное, тоже корявым – там идею отметили грамотой! Сорок семь лет меня мучил писательский «запор». И только один человек «болел», верил и просил: «Попробуй ещё – у тебя получится!». Моя жена! Всё, что мне удасться написать за тот срок, что мне остался, я буду посвящать ей! А ещё – Анатолию Соломоновичу и Борису Моисеевичу!

Коста Рика, 22.11.14.

Солнце, море, ракушки

Как же давно это было! Даже страшно подумать. Мне было семнадцать, а сейчас почти шестьдесят четыре! По паспорту! Хотя в душе ну никак не больше двадцатипяти. И помню всё, как будто это было вчера. Как странно всё-таки устроена голова человека. Что сказала жена пять минут назад, хоть убей, пытай – не помню! А сорок семь лет назад – помню до мелочей! (Идея: на войну в разведку и в партизаны надо брать здоровых и сильных, но не моложе шестидесятипяти, а для надёжности – шестидесятивосьми. На особо важные задания – от семидесяти и старше! В плен взяли, допрашивают… А ты напрягайся – не напрягайся ни хрена не помнишь! А им тогда какой смысл даже пытаться тебя пытать? Всё равно ни хрена… Только время потеряли. Иди, говорят, дедуля, и больше не балуй!).

Не знаю, как в ВУЗах это сейчас делается. Но в моё юноё время, если ты хороший спортсмен, то пожалуйста – специальный спортивный набор! На месяц раньше – для мускулистых и только потом – для умных и отличников. А я и мускулистый гимнаст-перворазрядник, и умный, и почти отличник. Только пение, география и физкультура подкачали. С физкультурой и пением – две отдельные истории. Короче, хоть и с приключениями, а со мной иначе и не бывает, но поступил достаточно легко! День этот хорошо помню – 7 июля 1968 года! Они, дохлые, очкастые отличники ещё только готовиться начинают. Все хотят в институт поступить. А я уже там и завтра в Алупку на Чёрное море отдыхать, потому что устал! Мама (как же я её любил!) выполнила обещанное и двести рублей мне выдала за поступление. А у меня ещё и личные накопления сто. Итого триста! По тем временам совсем неплохо – три зарплаты инженера! Родная тётя жила в Венгрии, и одет я был по тем временам даже для Ленинграда очень неплохо, а уж для Алупки вообще круто! И я улетел в Крым. Один и с тремястами рублями. Почему в Алупку? Да потому что у мамы была астма, и мы последние три года всегда туда ездили. Там маме дышалось! А у меня в Алупке были друзья.

Симферополь. Жара, курортников – море! Троллейбус на Ялту переполнен, и как минимум три ближайших будут переполнены. Перспектива не соответствует моему настрою. Тут подходит дядька и предлагает скинуться на такси втроём-четвером. Получается только чуть-чуть дороже троллейбуса. Немедленно соглашаюсь. Вообще первую треть своей жизни я как правило сначала делал, потом думал. Вот и сейчас тоже. Поехали, но не на такси, а на частнике. Да какая разница! Пятнадцать минут едем – полёт нормальный, двадцать пять минут – нормально. Полчаса едем, и дядька предлагает убить время в дурачка на просто так. Идёт, играем… А потом в какую-то другую игру, но по копеечке. Играем… Сюжет известен. Ещё немного, и меня без единой копейки дядьки высаживают на полдороги в Ялту. И как они, суки, узнали, что у меня было триста рублей?! Дальше на перекладных кое-как добрался до Алупки. Сарайчик мне хозяйка сдала без вопросов – не первый год знакомы. Но поесть с дороги не предложила. А так хотелось! И я пошёл к друзьям на студенческую базу Ленинградской Академии Художеств. Как же мы друг другу обрадовались! Они думали, раз я только что приехал, значит сейчас будет много всякой закуски, пива, вина или даже водки. Правильно думали. Так в общем-то и планировалось, но обстоятельства помешали. Я же рассчитывал, что у них хоть что-то после вчерашнего осталось. НИ-ЧЕ-ГО! Продать часы в этот день не удалось. Спать я лёг голодный. А уже завтра жизнь опять сделала крутой поворот.

В шесть утра я был на пляже и быстро насобирал мидий, ныряя почти на пятиметровую глубину. В шесть тридцать я уже не был голодным. Я поджарил мидии на костре, используя вместо сковородки кусок железа, и тут же их съел. Много! Подтянулись ребята из Академии и тоже захотели мидий. Я предложил натуральный обмен: 15 мидий за стакан (7 копеек) белого молодого вина, которое из бочек, похожих на квасные бочки в Ленинграде, разливали прямо на пляже. Вино и мидии задали правильное утреннее настроение и задолго до обеда я сгенерировал несколько идей, которые будущие заслуженные и народные художники великой страны немедленно принялись претворять в жизнь.

Идея номер 1. Любой ценой достаём 74 копейки и трёхлитровую банку с крышкой. Крышка должна очень плотно прилегать. Покупаем 12 стаканов вина по семь копеек. Переливаем в банку, закрываем крышкой, потом я ныряю и прячу банку в гроте на дне. Там холодное течение. В полдень бочка с вином уезжает с пляжа и больше не возвращается, а на её месте воткнута палка с табличкой «Холодное вино 20 копеек стакан». Далее понятно. Идея работала неплохо, но не долго. Сохранить вино до полудня удавалось редко, точнее, ни разу! Зато мы научились доставать то по 60, а то и по 80 копеек по утрам. Кто пустую бутылку принесёт, и мы её тут же сдаём, кто у сберкассы десять копеек выпросит или на дне моря… Курортники бросают, уезжая. Я не помню, чтобы кто-то из нас к обеду оставался на ногах. Уж больно сильно это молодое белое раскачивало. Плохо только, что питались однообразно – одни мидии!

Идея номер 2. Ищем и находим плоские овальные камешки. Заслуженные вместе с народными их быстренько – быстренько разрисовывают: «Привет из Крыма!» и кипарисик, «Привет из Алупки!» и два кипарисика, и всё в таком же духе. Особенно преуспевал Модильяни. Я уже почему-то не помню, как его в действительности звали, но он успевал размалевать больше всех камешков. А потом требовал из нашего скудного «общака» больше вина, чем выдавали другим. Но его творчество конечно же уступало и по форме, и по содержанию работам в будущем очень известной художницы Танечки Ч. У неё кипарисики были поизящней и «Привет из…» поаккуратней. Пока будущие творили я, бегая вокруг Воронцовского дворца и прячась от дружинников, эти произведения исскуства «реализовывал» многочисленным курортникам. Так как с сувенирами в ту пору в Крыму было не особенно, товар «шёл» хорошо и рубли текли рекой. А мы перестали питаться мидиями. Потом случилось главное!

В один из забегов вокруг Воронцовского дворца я натолкнулся на мужика. Он сидел на скамеечке и продавал ракушки. Ракушки назывались рапанами. Люди их иногда покупали. Мои художественные поделки смотрелись круче и интересней, но что-то мне подсказывало, что-то подсказывало… что-то… Бинго! Есть идея номер три, и я прямо тут же на месте договариваюсь с Василием Ивановичем (мужика действительно так звали). Василий Иванович оказался водолазом из Мисхора. На следующий день я с моей помошницей и лучшей художницей в моем творческом коллективе Танечкой Ч. набиваю только что выловленными рапанами рюкзак за рюкзаком. Надо было спешить. Запах у неочищенного рапана в любую минуту мог стать невыносимым. А нам на автобус. Из автобуса нас всё-таки высадили километра за два до Алупки. Очень сильно пахло! И даже два рубля, предложенные кондукторше в качестве компенсации, не выручили. Но дело было сделано. До Алупки мы добрались пешком. Там прямо на пляже выварили и вычистили первые двести рапанов. Потом опять «Привет из Крыма» в исполнении моей помошницы, а сверху мебельным лаком, чтоб блестело!.. И наступила хорошая жизнь! Душа развернулась и запела… Какие открылись горизонты… А мысли: «И на хрена мне этот институт…», «Надо жениться на Таньке… В Крыму с шестнадцати можно, а мне семнадцать…», «Скуплю все рапаны в Крыму, фабрику откроем…», «Домой не вернусь…».

Я не женился и не скупил все крымские рапаны, а в назначенное время вернулся к маме в Ленинград. Дядьки, лишившие меня трёхсот рублей по дороге в Ялту, вскоре попались. Выяснилось, что они ждали меня в аэропорту Симферополя заранее по звонку из Ленинграда, где наводчица-буфетчица «вычислила» меня, когда я расплачивался за пиво с бутербродом. Тех же денег, что я привёз с собой из Алупки, хватило на год безбедной студенческой жизни!

Коста Рика, 11.11.14.

Охота

Третий курс. Зимняя сессия 1971-го года была трудной. Надо было пройти без троек, и мне это впервые за два с половиной года удалось. Староста группы Саша Муров давно приглашал на охоту к себе в посёлок Ляды в Псковской области. Меня же абсолютно ничего не держало в Ленинграде и я охотно согласился поехать пострелять зайцев и волков, хотя опыта у меня не было! Я представлял себе охоту, как развлечение избранных; собаки выгоняют зайцев на полянку, я прячусь в стогу сена, пью себе водочку, закусываю салом и маринованным грибком. Когда зайцы подойдут поближе, моё дело – нажимать на курок и складировать добычу в мешок.

Посёлок Ляды не запомнился. Большую часть времени перед охотой мы сидели в доме у Сашиных родителей, пили «Солнцедар» и ждали, когда спадёт сильный мороз. В минус двадцать идти в лес новичкам не рекомендуется. Но зато мы сходили на танцы в клуб, где я получил от местных пацанов первое и последнее предупреждение. Чтоб к ним на танцы больше ни ногой, иначе будут бить: «А нефиг городским с нашими деревенскими тут вытанцёвывать. Девки потом зазнаются и не всем дают…, а у нас с этим не тово – девок мало! Как только подрастут, не успеешь под юбку к ней заглянуть, а она уже в город намылилась с городскими пацанами вошкаться. Тьфу, гады…». А потом наступил день, когда градусник за окном показал три градуса ниже нуля, и мы выдвинулись добывать зверя. С нами пошла Сашина старая собака, а его родители нам в рюкзаки положили хлеб, сало и водку. По замыслу моего напарника мы должны были пройти путь в двадцать пять километров от Лядов до деревеньки Соплюшки, где жил его двоюродный брат, и которому три дня назад Саша послал телеграмму, чтобы тот зарезал поросёнка, раздобыл доброй самогонки и затопил баню, и ждал.

Мы вышли к лесу, когда часы показывали восемь утра. Было темно и холодно, поэтому шли быстро. Собака поняла, что мы надолго и всерьёз, и гавкнув на прощание, побежала обратно в посёлок. Умная оказалась собака. Я же доверился Саше потому что привык доверять ему, как старосте группы. Он был местный и дорогу знал, по его словам, как свои пять пальцев. Следов в лесу было предостаточно, и даже неопытный охотник сразу мог увидеть, что зайцев тут много и другого зверья много. После первого привала часов этак в десять мы в первый раз увидели настоящего взрослого зайца. Он сидел на полянке около стога сена, как и должно было быть, и озирался по сторонам. Ветра не было, и он нас учуять никак не мог. Саша назначил меня вторым номером, сам присвоил себе первый, проинструктировал второго, что и как делать, если заяц решит на него напасть, а сам пошёл в обход, чтобы выйти с другой стороны полянки. Через какое-то время раздался выстрел. Первый выскочил на полянку, а косой бросился в мою сторону. Здоровенный был зверь… Саша за ним… а я с криком Ура! и с ружьём наперевес кинулся ему навстречу, тем самым нарушив только что полученную инструкцию. Заяц, увидев меня, сделал резкий поворот направо и ускакал в лес. Но перед этим я успел в него пальнуть и попал в Сашу. Хорошо, что он в ватных непробиваемых штанах был. Обошлось без неприятностей. Мы это тут же и отметили, закусив салом.

Было не очень холодно, пасмурно, но безветренно. Настроение – блеск! События только что проигранного боя с зайцем будоражили! Следующей встречи с дичью ждали долго, и это был не заяц. Это была полинявшая и совсем какая-то жалкая лисица. Стрелять не стали. Я даже хотел ей дать кусочек хлеба. Саша сказал, что лисы сейчас болеют и шкура ничего не стоит. К полудню потеплело. Наст под сапогами хрустел и иногда проваливался. В один из таких моментов, провалившись выше колена в снег, я вытащил ногу в сапоге, но без подошвы. Подошва оторвалась, жёстко зацепившись об наст. У запасливого старосты с собой оказалась верёвочка и кое-как мы подошву привязали, но вы понимаете… Теперь надо было думать не об охоте, а как скорее добраться до жилья, пока не отмёрзла нога.

«Смысла возвращаться домой никакого, – сказал, как отрезал, мой напарник. – До дома идти столько же, сколько и до Соплюшков. В Соплюшках баня и самогон, поэтому идём дальше, но быстрее». Больше не отвлекаясь на дичь, мы пошли быстрым шагом. Идти без подошвы было нелегко. Три раза мы останавливались, разводили костёр, отогревали мою ногу, сушили носки и отогревались в целом. У нас ещё не кончился запас. Потом опять в путь, но с пути, когда начало смеркаться, всё-таки сбились. Поплутав в тёмном лесу минут сорок, Саша сказал, что сегодня до места скорее всего не дотянем. Топать ещё километра три, а куда топать не понятно. Надо устраиваться на ночлег. Но сначала костёр. Быстро насобирав веток, разожгли костёр, а я полез на большую ель, чтобы выбрать место под ночлег. Понятно, что внизу на снегу спать никто не собирался. Там волки, рыси и прочие опасные твари. Поднявшись по стволу ели метров на шесть-семь, я вдруг увидел вдалеке огоньки какой-то деревеньки. Саша предположил, что это всё-таки Соплюшки, и мы тут же свернули лагерь. Организм, настроившись отдыхать, отказался перестраиваться обратно, и эти три километра оказались самыми тяжёлыми. Ноги гудели и не шли, они даже стоять уже отказывались. Напарник, прислонив меня к забору первой же хаты при входе в Соплюшки, а это действительно оказались Соплюшки, пошёл за санками. Более выносливому деревенскому парню с подошвами на обоих сапогах, конечно, было легче, чем мне дохлому городскому с одной подошвой. Мне до сих пор не понятно, как он без компаса, без солнца и звёзд смог пройти со мной на хвосте двадцать пять, а мне показалось, что все сорок, километров. По снегу через сугробы, по насту, проваливаясь через шаг, и выйти к намеченной цели без потерь. Не считая подошвы и прострелянных штанов. На самом деле всё понятно. Мы такие, мы именно поэтому всех победили во второй мировой! И в третьей победим, если она будет, не дай боже.

Пока Саша ходил за санками, я, в этот раз обессиленный окончательно, уснул прямо на снегу там, где он меня оставил, прислонив к забору. Как меня грузили в санки и везли к дому, я не помню. Как поили, а потом натирали водкой и укутывали в овечью шкуру – помню едва. Проснулся я ровно через тридцать часов сильный и здоровый, готовый к обратному переходу Соплюшки – Ляды. Саша поменял простреляные штаны на тоже простреляные, но заштопанные. А подошву к сапогу его брат приделал так, что было незаметно, что когда-то отлетела. Назад пешком родня не отпустила. Похолодало! Поэтому десять километров от Соплюшков нас везли на мотоцикле с коляской до автобусной остановки. Оттуда автобусом прямо в Ляды. Вот так и закончилась моя первая и последняя «настоящая» охота. В чём радость и удовольствие – не разобрался, но понял, что на охоту, как в разведку, надо идти только со своими.

Коста Рика, 15.02.15.

Бешбармак

Дело было в начале семидесятых. Мой родной институт летом рассылал по всей необъятной территории огромной страны строительные отряды. Одним из «ведущих» направлений был Казахстан, Гурьевская область. Проявив себя неплохим организатором в предыдущие годы, в этом году я поехал в стройотряд штабным работником. Штаб располагался в районном центре Кульсары на берегу одноименного озера. Там же располагались маленькие жилые домики-бараки, в которых проживали недавно освободившиеся теперь уже бывшие заключённые, осуждённые в основном за тяжкое. Из них больше всего запомнилась абсолютно лысая пятидесятилетняя на вид Октябрина и в прошлом работник торговли Володя из Ленинграда. Земляк и тёзка! Только постарше. Лет сорока. В ссылке два года, а всего в казахских лагерях отбыл пятнадцать. За что, конечно, не сказал. На вопрос: «Когда обратно в Питер?» тяжело вздохнул и ответил: «А Октябрину куда? Она не поедет, ей здесь нравится!». На русском языке в Кульсарах кроме этой парочки и ещё двух-трёх бывших зэков не говорил никто. По периметру озера вряд ли можно было найти человека, говорящего по – нашему. В Кульсарах был книжный магазин вперемежку с гастрономом. Там непонятно только для кого стояли на полках книги на русском! Треть зарплаты, заработанной тем летом, я потратил на эти книги. Если вы помните, это было время «макулатурной» литературы. Ажиотаж был высоким. А на этих полках стояло всё! От Пикуля до Дрюона! Там я купил и тут же прочитал за одну ночь «В августе сорок четвёртого или Момент Истины» Богомолова. Никогда ни до, ни после я не читал ничего лучшего о войне, разве что «Волокаламское шоссе».

По ночам на озере наши чехословацкие друзья отлавливали огромных раков, затем запускали их в цистерны. А наутро отправляли по железной дороге в Пильзень в обмен на Пильзенское пиво. Днём на этом же озере я впервые в жизни увидел розовых фламинго. Местные охотились на уток, ловили рыбу и раков. По берегам озера пасли баранов и верблюдов. Районный центр Кульсары был также одной из станций железной дороги Гурьев – Кунград, объявленной недавно всесоюзной ударной комсомольской стройкой!

От Гурьева до Кунграда более семисот километров. Каждые 40–45 км станция. На станции маленький палаточный городок, где под палящим солнцем стоят палатки. В них живут Бойцы ССО! Вообще ССО (Студенческие Строительные отряды) на мой взгляд самый удачный проект Всесоюзной Комсомольской организации, сумевшей не только воссоздать напряжённую обстановку эпохи Павла Корчагина, когда план надо было выполнять иногда ценой собственной жизни, но и развернуть вокруг этой бредовой идеи настоящую борьбу. Борьбу за сроки (самое главное направление борьбы!), борьбу за качество (последнее и самое неглавное), борьбу за перевыполнение, за переперевыполнение, борьбу с лентяями, с нарушителями трудовой дисциплины и самое главнее главного – борьбу с любителями пива и портвейна! В этой никогда не прекращающейся борьбе молодые ССОвцы оттачивали любовь к родине, Политбюро ЦК КПСС и лично к товарищу Брежневу Л. И. Ещё они оттачивали непримиримость к классовому врагу, всякого рода отбросам общества типа фарцовщиков, спекулянтов, любителей Рок-н-Рола и квартета «The Beatles». А также предателям родины, возымевшим желание не участвовать в борьбе и вместо этого эмигрировать на историческую родину. А мы им образование бесплатное, гарантированную работу «за идею!», участкового терапевта… участкового милиционера! Почти бесплатного сантехника, комнату в коммуналке!.. В мои задачи штабного функционера входило эту борьбу организовывать и контролировать её ход. Я любил эту работу и преуспевал в организации даже больше, чем в контроле, каждый день открывая для себя всё больше и больше невероятных несоответствий между высказанным бредовым и сделанным на самом деле. Официально моя должность в штабе называлась Комиссар Районного отряда. Я уверен, что товарищу Павлу Корчагину моя бы работа понравилась!

Чтобы организовать борьбу, мне надо было как минимум доехать до конкретного места борьбы. В одну сторону это было недалеко. Всего двести километров. В то время как в другую почти пятьсот! Интересно, в какую сторону поехали бы вы? Я же поехал на «дальний кордон», чтобы, доехав до конца, потом в течение более двух недель посещать каждый отряд и, организовывая борьбу, возвращаться назад в Кульсары. Там впоследствии я должен был заняться подготовкой к фестивалю студенческой строительной молодёжи.

Проехать пятьсот километров по пятидесятиградусной жаре через плато Мангышлак и плато Устюрт по направлению к Пустыне Кара-Кумы дело не простое. И ехал я не в мягком купейном и даже не в общем плацкартном, а в Столыпинском образца 1913 года сундуке на колёсах с естественной вентиляцией через щели и пулевые отверстия со времён борьбы с каракалпакскими басмачами. Такое же естественное кондиционирование воздуха «на понижение» в ночное время в летний сезон погодой не производилось. Было жарко, как днём. Только темно. В течение почти трёх суток я спасался по подсказке аборигенов чёрным горячим цейлонским трёхслоновым чаем. В кипятке недостатка не было, а чайник у каждого был свой. Туалет не работал. Для облегчения пассажиров раз в два или три часа поезд делал остановку на пять минут прямо посреди плато. А дальше мальчики налево, девочки направо по ходу поезда. С едой проблем не было, потому что, если при сорока градусах можно было попробовать съесть корочку хлеба, то при пятидесяти есть не захотелось никогда в течение всего вояжа на курорты Аральского моря и столицы автономной Каракалпакии города Кунграда! Ближе к Каракалпакии контингент пассажиров начал меняться. Вскоре в моём «купе» сидели исполнители второстепенных ролей в фильме «Белое солнце пустыни» – Каракалпакские аксакалы в белых одеждах. («Даавно здесь сидим…»). Я свою полку уступать не собирался. Ведь не ветераны – же Великой Отечественной в самом деле!? Они и не просили, а просто закурили свои «кизяки», и меня сдуло! Сушёное верблюжье говно! А я привык к «Беломору». На худой конец к махорке! Так и доехали. Они, чавкая вонючими «гуртиками» и восседая на моей полке, а я стоя и не чавкая! В отряде встретили, как героя. Накормили, остудили холодным верблюжьим молоком и уложили спать, предварительно устроив для меня помывку с тёплой водой под душем. Утром я занялся борьбой сразу по всем направлениям и к обеду уже почти закончил. Оставались детали. «Прожектор ударника» светил. Стенгазета с фотографиями командира стройотряда Валерки (фамилию не скажу. Он сейчас то ли полковник, то ли ещё круче в современных органах ЧК) и его верной коммисарши Чижика висели в правильном месте возле столовой. Прогульщиков и бракоделов не было. План в километрах уложенных рельсов выполнялся с опережением. Пиво и портвейн не пили больше не от того, что боялись нарушить наш ударный комсомольский «сухой закон», а просто было не купить и не выменять за отсутствием вообще! Отрядный гимн укладывался в идеологические рамки, волейбольная площадка присутствовала! Над палаткой командира развевалось отрядное знамя! То есть все компоненты борьбы были налицо. Отряд заслуживал похвалы руководства и он её получил. Я решил задержаться на денёк, отдохнуть. С Валеркой мы были знакомы ещё по прошлому отряду, поэтому отношения за пределами палаточного отрядного лагеря мгновенно превращались в приятельские. Вот и тогда он предложил вечером зайти в гости к начальнику участка и попить чаю с сюрпризом.

Начальник участка был рад знакомству, а сюрприз заключался в том, в чём я и так не сомневался. Предложили поесть лепёшек по-каракалпакски. В лепёшку заворачивается, как шаверма, чёрная паюсная икра. Запивается лепёшка водкой и только водкой, желательно комнатной температуры. Иначе это не по-каракалпакски! Икра перед тем как её заворачивают посыпается чёрным перцем. Отказываться нельзя. Принять приглашение нельзя. Вдруг он меня же потом и «вломит». Валерка говорит: «Да расслабься – он нормальный. Он условно освобождённый и кого-то «вломить» ему просто западло. Его и так от нашего «сухого» закона тошнит». Не надо было мне дегустировать каракалпакские деликатесы. Назавтра в поезде обратного направления на Кульсары при температуре опять плюс пятьдесят два я хорошо это прочувствовал и осознал. Впредь я решил с «сухим» законом больше не связываться.

Я двигался на северозапад, организовывая борьбу, выходя из поезда и обратно возвращаясь в поезд на следующий день, постепенно продвигаясь к другому районному центру – Бейнеу. Там совершал трудовые подвиги ещё один студенческий отряд, которым командовал Александр Невский! Однофамилец, но не князь и не герой. Они располагались в школе, а не в палатках. Запомнился взрослый орёл Яшка, живущий в собачьей будке и наводящий ужас на дворовых собак. При этом куры, утки, гуси и индюки Яшку не боялись, спокойно поклёвывая рядом с его будкой. Он был их «крышей» и защитой. Людям к орлиному гнезду подходить не рекомендовалось. Запомнилась очень хорошая кухня с большой профессиональной плитой и большим холодильником. Ночью я проснулся от жары. Побродил по школе в посках решения и залез в холодильник, где и проспал до пяти утра. В пять пришли отрядные повара и затопили печь. Запомнился самолёт – «Кукурузник», на котором А. Невский облётывал территорию вдоль железной дороги 20 км на запад, 20 км на восток. Ещё 25–30 км на юг – карьер! Огромный амфитеатр, шестикратно превышающий по площади старый стадион им. С. М. Кирова в Питере. В карьере добывали белый-белый ракушечник. Идеальный строительный материал! Из него построен белоснежный город Шевченко на полуострове Мангышлак. Я там был и город произвёл… В пятидесятиградусную жару белый ракушечник отражал тепло, превращая воздух над местом добычи в расскалённую сауну, а там работали восемнадцати-девятнадцатилетние Корчагины, которым уже вбили в голову эту чушь про борьбу и отвагу, про отвагу и борьбу. «И вновь продолжается бой! И сердцу тревожно в груди!..». Вот они и падали через день без сознания на белый ракушечник.

Наконец я дома в Кульсарах и купаюсь в изумительных водах воспетого в восточной поэзии озера. Затем недолгий отчёт о поездке перед Мишкой – районным командиром, и спать! Немедленно. Спать не дают. За стенкой красавицу Октябрину, разрисованную от пяток до макушки, лысая макушка тоже разрисована всякими блатными приколами типа: «Век воли не видать!», никак не могут поделить мой земляк Володя и ещё кто-то из наших. Делили на смерть! Казахов она к себе не подпускала, потому что по заведённому ещё в царской России правилу казахи охраняли русских, русские охраняли узбеков, литовцы охраняли казахов и т. д. Она не могла подпустить к себе узкоглазого, который бил её, издевался, угнетал, насиловал долгие двадцать лет… Победил Володя и всё затихло.

Миша дал мне два дня отдыха, которые я решил посвятить рыбалке. Ещё мне дали старенький ГАЗ-51, которым управлял личный шофёр второго секретаря райкома партии Темирбек – местный житель, говорящий на хорошем русском (иначе не был бы шофёром второго секретаря – обязательно русского!) и которого на эти два дня мне выдали за отлично выполненное задание по организации вы уже знаете чего. На этом грузовичке я сначала подъехал на базу, которой заведывал Бураш Бурашевич Бурашев. Как вам понравилось это имя? В Казахстане отчество и фамилия в отдельных глухих уголках происходят от имени отца и никогда не меняются. Вот так у Бураша, сына Бураша Бурашева, родился Бураш Бурашевич Бурашев. И сын его будет Бураш Бурашевич Бурашев! А здесь на базе по записке мне выдали Пильзенского пива – два ящика, консервов разных – одна коробка и блок сигарет «ВТ». В двухдневном отпуске «сухой закон» не действовал, и пиво было в самый раз. Кто же был с нами третий?… Кто третий…? Наверное… нет! – точно. Генка Хорьков. Точно он! Кабина тесная, но мы с Генкой тощие, и едем мы на речку Эмба в десяти – пятнадцати километрах от нас. ГАЗ-51 едет по неглубокой колее. Навстречу ему в той же колее другой грузовик.

– Это зампреда машина», – говорит Темирбек и как-то весь напрягся. Сближаемся. Темирбек сжал зубы и придавил педаль газа!

– Темирбек, сворачивай! – кричу я, когда до столкновения осталось не более пятнадцати метров.

– Ни за что! Я главней! – Он закрыл глаза. Я тоже… и Генка. Но столкновения не произошло. Исполкомовский водила оказался слабее нашего, и мы продолжили путь.

Когда мы добрались до рыбного места, уже начинало темнеть, но мы успели поставить сетку, забросить донки и опутать неглубокий омут перемётом. Темирбек вытащил сразу три бутылки Московской особой гурьевского разлива, что было совершенно невероятным сюрпризом. Я взглянул на него по-новому. Темирбек был выходцем из касты воинов, и это объясняло его поведение на дороге. Не мог он, водитель второго секретаря райкома партии, уступить колею машине председателя исполкома. По рангу второй райкомовский был выше первого исполкомовского. А водку он достал и поставил рядом с нашим пивом потому, что был воином из касты воинов. Воин-казах не знает слова «Халява» (Читайте «Волокаламское шоссе»). Водка была ошибкой! Но мы поняли это только на следующий день. Закончили мы поздно, проснулись тоже поздно, но рыбы за ночь наловилось много. Два приличных сома килограмм по двадцать, щук не помню сколько. Мы их просто отпустили, невкусные они ни в каком виде. Два десятка сазанов, жерехов с десяток и мелочь в огромном количестве. Темирбек профессионально расправился с рыбой примерно часа за два-три. Вычистил, посолил и вывесил на солнце. А потом опять начали пить. Моя же печень только недавно освоила «переработку» пива с портвейном в коктейле и по-отдельности и к водке была не готова. Я мучать её не стал. И правильно. С Темирбеком мы были знакомы недостаточно близко, а вот с чего Генка решил, что я умею водить машину, мне до сих пор не понятно. К моменту, когда надо было возвращаться на «базу», эти двое были нетранспортабельны, на ногах не стояли, поляну не видели и «кыш» сказать не могли! Темирбек навсегда, а Генка ещё мог мычать. Я должен был взять управление этим Студебеккером на себя, но как? Я еще ни разу в свои девятнадцать за рулём не сидел! Вдвоём с этим полутрупом Хорьковым мы погрузили Темирбека в кузов вместе с вяленой рыбой. Слава создателю, он создал Темирбека воином, а воины тощие и выносливые. Если бы он был из касты торгашей, как Бураш Бурашевич Бурашев, то там бы на речке и остался. А я впервые сел за руль, как тот пацан в фильме «Последний дюйм». Генка рядом. С пятой попытки я включил первую скорость и поехал прямо в реку. Испугался и попал левой ногой в педаль тормоза. Машина заглохла! Завёл, поехал не туда, заглохла! Завёл, поехал не туда, заглохла! Нет! – так не годиться. Надо проанализировать. Генка мычит. Толку с него по-прежнему, как с козла. А я-таки разобрался, как включается задняя и первая и на первой к утру доехал до базы. Начиналась подготовка к фестивалю.

Фестиваль – это когда в определённое место съезжаются люди и вместе с пионерами маршируют к памятнику лысому. Поднимают знамя, зачитывают приветствие от имени… рапортуют… и т. д. Поют, танцуют, декламируют, играют в футбол, волейбол, баскетбол, перетягивают канат, бегают, обедают и едут по домам. Забота о проведении этого праздника счастья, молодости и силы целиком на Районном комиссаре, то есть на мне. Для того, чтобы праздник состоялся, нужно содействие местной администрации, а она, эта администрация, в полном составе не говорит по-русски ничего. А я за месяц по – казахски только и выучил: «Студентын машинын бар?» и «Не килиб атирсан?». Ситуация… но не для меня. Районный отрядный мастер Вася Кирсанов оказывается полжизни прожил в Оренбурге, а там все говорят по-казахски. Но мы этим секретом ни с кем не делились до поры – до времени. Вася и я, захватив с собой Темирбека, в условленное время идём в Райсовет. Туда же по предварительной договорённости «подтягиваются»: завбазой тов. Бурашев – обеспечение продуктами и питьём, зав. столовой тов. Бурашев младший – обеспечение готовыми комплексными обедами, второй зам. председателя райисполкома, остальные (электрик, связист, завмедпункт, завстадион и присоединившиеся, желающие поживиться). Человек двадцать собралось. И никто кроме Темирбека по-русски ни фига. Вася в запасе! Зампред открывает и что-то говорит долго. Темирбек, краснея, переводит. Хороший он был парень, Темирбек. Он же не мог перевести председателя по-всамделишному. Он же свой, местный. И, к тому же воин, а воин своих не сдаёт! Он врал и краснел, тем самым давая нам понять, что врёт, хотя это для него очень непросто, потому что воин не врёт! Из двух напастей – сдать своих или соврать чужим, Темирбек выбрал второе. Мы его за это осуждать не стали. У нас был свой план… Вася всё – всё понимал, но виду не подавал в соответствии с этим планом. То, что на самом деле говорил зампред в своём вступительном слове сводилось к следующему: «Бурашевым: – этих русских приедет много, человек пятьсот. Надо выписать продуктов на тысячу, а приготовить на триста, сократив порции до неразумного. Пусть сами разбираются, кто двести съел. Медпункту: – надо списать двадцать литров спирта на промывку желудков отравившихся. Бурашеву: продукты просроченные и списанные все давай в общий суп, но смотри, чтоб молодёжь мне тут не потравить, а то действительно спирт придётся тратить, а нам самим давно не хватает и всё такое… Прокипятите получше и подольше…». Ещё он что – то говорил про дрова на наш комсомольский костёр. Мол, дрова выписывай – себе возьму. И бензина три канистры, чтобы костёр развести, мне и первому партийному прямо домой чтоб привезли. Остальное не помню. Они ещё что-то пообсуждали, поговорили, а потом слово попросил Вася! Я не буду в деталях рассказывать, какой эффект произвело выступление Василия на хорошем казахском языке. Он им объяснил всё, что касается продуктов и столовой в первую очередь: «Продукты со склада мы будем принимать сами, взвешивать сами и в столовой будет наш представитель в лице санитарного врача. Поэтому номер с просроченными и списанными продуктами не пролезет! Полноценных порций комплексных обедов будет ровно по списочному составу бойцов! Это без вариантов. Спирт, бензин, дрова выписывайте, сколько захотите – вам сидеть! Мы не подпишем!». С нашими доводами вынуждены были согласиться. Фестиваль начался в назначенный день и час и быстро закончился! А у меня опять образовались три дня выходных!

День я валялся на пляже на озере, восхищаясь розовыми фламинго, расположившимися на маленьком островке в пятидесяти метрах от берега. Я подплывал к ним почти вплотную, не вызывая страха. Они же как лебеди вытягивали в мою сторону длиннющие змеиные розовые шеи с маленькими головками, что-то курлыкали, но это не выглядело угрожающе. На следующий день Темирбек, всё еще чувствующий передо мной вину за неточности перевода в кабинете у председателя Райисполкома, предложил загладить вину поездкой на бешбармак к своему дяде. В этой степной, а на самом деле пустынной части Казахстана, дороги были хорошие. Точнее, куда не поедешь, везде хорошая степь-пустынная зеркально-идеальная ровная дорога. Отполированная ветрами! Как казахи ориентируются и находят друг друга, кочуя с места на место, для меня тогда было и сейчас остаётся загадкой. Мы двигались зигзагообратно по этому казахскому автобану пока зоркие соколиные глаза Темирбека не приметили вдалеке юрту. Сразу оживившись, он прибавил газу. Не доезжая до юрты с километр, он начал гудеть и так и прогудел до самого конца. Встретили нас всей семьёй. Дядя Темирбека – маленький сутулый чабан без определённого возраста. Его жена, тоже без определённого возраста, и шесть дочерей от двенадцати до двадцати двух. И ни одной особи мужского пола. Это объясняло, почему чабан имел такой грустный взгляд и облик в целом. Вокруг юрты паслись бараны, их охраняли овчарки. Две маленькие лошадки и три огромных одногорбых верблюда довершали картину: «Юрта многодетного казаха в степи утром». Темирбек о чём-то долго разговаривал с дядей, жестикулируя и меняя интонации голоса с мягкого на жёсткий и обратно, постепенно увеличивая скорость изложения какой-то очень важной мысли. Дядя кивал и соглашался. Я же, ничего не понимая, от разговоров устранился. Потом Темирбек с дядей сходили в отару, выбрали молодого барашка и тут же лишили его жизни, принеся в жертву будущим участникам пиршества. Разделали на куски и положили во внушительных размеров казан. Женщины дяди занялись огнём, все семеро. Девочки совсем молоденькие и постарше, и одна женщина «за двадцать» – все как-то по-особенному на меня посматривали и хихикали. Я и не догадывался, что прямо здесь в юрте старого чабана на меня готовилось покушение. Правильнее сказать, не на меня, а на мою свободу. Нет! – они не собирались захватывать меня в рабство, превратив в батрака, проживающего тут же в яме. Или за выкуп. Они получили от племянника информацию, что есть у них в Кульсарах русский, неженатый и очень большой начальник, которого слушаются и которого даже председатель исполкома не смог обмануть вместе с Бурашевыми. Теперь они хотели попробовать выдать за меня замуж любую из дочерей от двенадцати до двадцати двух лет отроду. Или сразу двух… или трёх. Можно даже без колыма. Для этого меня надо было сначала напоить, потом набить моё пузо молодой вкуснющей бараниной и положить спать в обнимку с юной красавицей. Девчонки, кстати, были хорошенькие все. На вид мне было по их казашьему разумению лет неизвестно сколько. Чисто визуально мне могло быть от пятнадцати до тридцати или больше. Так же, как мы не понимаем возраста китайцев или японцев, так и они не умеют определять наш. Казахи – те же японцы. Даже язык чем-то перекликается. Они не могли угадать, сколько же мне лет по – настоящему. Недоразумение усугублялось тем, что я Бурашева «сделал» вместе с председателем. Значит умный! Значит не меньше, чем двадцать пять, значит богатый! Надо брать! и, желательно, живьём! Не вышло! Темирбек, подлый предатель. А ведь я его «бесстрашным воином» окрестил. Он забыл, что водку я не пью, потому что печень не умеет! А портвейна у них не было. И пива не было. Операция была на грани срыва. Они мне что-то в чашку с зелёным чаем подсыпали, – я случайно опрокинул. Они девчонок по обе стороны от меня за столом, правильнее, за ковром на подушечки посадили, – я ноль внимания! Имена у девчонок звучные: одна Алтын (золото), другая Гэухэр (бриллиант), а я всё равно ноль! Мне другую пару красоток подсаживают, – ничего меня не берёт! Напуганный год назад перспективой раннего брака не по любви, я с тех пор позволял себе потерять бдительность только в присутствии мамы…

Бешбармак! Как это вкусно и негигиенично! Прямо на середину стола-ковра ставится дастархан – низенький столик, покрытый скатертью, а на столик водружается казан с готовым бешбармаком – крупными кусками порезанной баранины, приготовленной со специями как-то по-особому и очень, повторяюсь, вкусно. В казан сотрапезники опускают руки по очереди и, выловив кусок мяса, закладывают себе в рот. Обедая с любимой или с любимым, закладывать мясо следует в рот последнему, а не себе! У казахов принято после каждого закладывания обмывать руки в чаше с солёной водой или, если чаши нет, то вытирать руку о собственные волосы или штаны. Потом опять в казан по часовой стрелке! Пока мясо не закончится. А начинается трапеза с вручения бараньей головы самому почётному и уважаемому! Семья чабана выбрала в «самые» меня. Это был их последний шанс! Я, наверное, по их замыслу должен был умилиться и со слезами благодарности согласиться забрать половину их красавиц к себе в гарем. По понятиям старого чабана у парня с такими данными и задатками гарем должен был состоять как минимум из шести жён и четырнадцати наложниц. И мне вручили большую баранью голову, с которой я не знал, что делать. А делать надо было вот что. Получив в руки варёную голову барана, следовало рукой же выковыривать из неё куски чего-то и по очереди раздавать сотрапезникам под одобрительные возгласы остальных. Я же вместо этого взял да и вернул эту голову обратно в казан! Что меня сподвигнуло и подтолкнуло! Зачем? До сих пор не пойму, что это было!? У каждого, наверное, в жизни так когда-нибудь случается. Как прозрение, провидение, спасение, как судьба! Это был спасительный бросок бараньей головой в казан-корзину! Отношение к моей персоне изменилось на сто восемьдесят градусов мгновенно. Я перестал быть желанным и почётным гостем. Меня даже попросили немедленно уступить почётное место Темирбеку. Я обидел чабана и всю его семью! Даже не попив чаю, мы с Темирбеком ретировались. На него было жалко смотреть, и всю обратную дорогу мы молчали. По прошествии сорока с лишним лет иногда в голову стучится настойчиво одна и та же мысль: «А может зря я тогда в баскетбол бараньей головой сыграл? Дал бы дядя Темирбека в приданное пару-другую верблюдов, два десятка баранов по пять за каждую дочку. Глядишь – и жизнь можно было бы начать сразу с хорошей трёхкомнатной квартиры где-нибудь на проспекте Мориса Тореза, «Жигули» третьей модели, собственный шиномонтаж по купленному патенту…».

Подходит к концу «третий семестр». До возвращения домой в Ленинград остаётся чуть больше двух недель. Миша – командир попросил съездить в ближний от Гурьева отряд, которым командовал пятикурсник Лев Львович Львович (почти Бураш Бурашевич Бурашев). Кстати, у этой парочки было много общего, оба толстенькие и говорливые. Но я отвлёкся. Целью поездки в отряд Лёвы Львовича была обычная проверка соблюдения правил техники безопасности. В соседнем районе произошёл не очень серьёзный несчастный случай. Кто-то сам себе по лбу молотком, вот и поднялась волна проверок, инспекций, выговоров и даже строгих выговоров. Вспомнился случай, когда в прошлом году ребята играли в выходной день в футбол с местными школьниками. Прошёл дождь, и поляна была мокрая. Один из играющих поскользнулся и сломал лодыжку. Командира отряда сняли с выговором, комиссару – строгий выговор, а приказом по всему районному строительному отряду в футбол запретили играть повсеместно. Бред! Но правда! Это действительно так и было. Борьба приобретала всё более решительные формы! Мне и самому хотелось съездить к Лёве Львовичу. У него мастером работал мой приятель Парамон! Он, когда приезжал на фестиваль, приглашал на рыбалку. Говорил, что у них в речке Сагизке сазаны по метру! Поездом ехать не хотелось, наездился! Темирбек обиделся и со времени нашей поездки на бешбармак к дяде меня сторонился. Я попросил Васю позвонить на автобазу и узнать, не идёт ли в ту сторону какой-нибудь транспорт. Оказалось, что да – завтра утром именно в ту сторону идёт ЗИЛ-130 с прицепом и щебёнкой. Меня возьмут в кабину для компании третьим.

Опять бескрайняя степь-пустыня. Куда ни глянь – везде дорога! На полпути прицеп с щебёнкой подпрыгнул на кочке, что-то хрустнуло, и он начал заваливаться на бок. Выходим посмотреть. Вроде бы ничего страшного. Надо выбить металлический стержень и отцепиться от перевёрнутого прицепа. С первой, второй и третьей попытки ничего не получилось, и стало ясно, что и с восьмой тоже не получится. Время шло, начинало смеркаться. Новых идей не рождалось! А поскольку утро вечеру не товарищ, то решили не суетиться и лечь спать пораньше. Один в кабине, двое в кузове. В шесть с первым лучиком, когда силы ещё много, мы опять навалились на железку и по очереди лупили по ней большим молотком где-то с полчаса. Потом раскачивали прицеп и пытались что-нибудь придумать. Придумать не получалось, а есть хотелось! Но больше пить! Еды же никакой не было, а пить только из радиатора ЗИЛа! Больше тратить силы на раскачивание не хотелось. Наоборот, хотелось их сохранить на случай, если никто не появится в ближайшие сутки и придётся тогда пешком по звёздам ночью. Днём спать или отлёживаться в тени. Лишь бы тень найти! До ближайшего населённого пункта почти сто километров. Без еды протянем, а сколько воды в радиаторе? Возможно, хватит! Пока же отсиживаемся под кузовом и высматриваем какое-нибудь движение на линии горизонта. Потом открутили с опрокинутого прицепа колесо и подожгли, чтобы издалека дым было видно. Так делали все, кто попадал на необитаемый остров или в ситуацию типа нашей. Время тянется бесконечно долго. Как это скучно – просто сидеть и высматривать! Но делать нечего – сидим вторые сутки. Стемнело. Мы полезли в кузов спать. А в шесть утра подъехал Газик и тросом выдернул штырь. Воды в радиаторе было достаточно, чтобы неспеша дотянуть до места.

Голодный и обессиленный я приехал в отряд к Львовичу. Проверил журнал техники безопасности. Расписался, что проверил, а тут и Парамон подтянулся. Ему сообщили, что я приехал. В этот день я, минуя водку, научился сразу пить сначала разведённый, а потом и чистый спирт. Печень тяжело вздохнула! На следующий день была рыбалка и метровые сазаны, баня и всякие безобразия. Соблюдать «сухой закон» больше не хотелось. Он себя исчерпал! Не хотелось никуда больше ездить, не хотелось писать отчёт о завершении борьбы. Хотелось в Ленинград, домой к маме.

Коста Рика, 30.11.14.

Военные сборы

Ну вот и всё. Высшее образование в кармане. Правильнее сказать, в голове, а диплом о высшем в кармане. Родной и любимый ЛЭТИ «выплюнул» наружу ещё одного инженера – электрика, так и не разобравшегося, почему, когда нажмёшь на кнопочку, сразу же загорается лампочка. Но осталось последнее. Надо сдать экзамен на офицера – подводника. Подводному делу нас обучали четыре года на кафедре специальной военно морской подготовки. Не сдашь, пойдёшь рядовым в армию, а этого не хочется. Чтобы сдать экзамен, надо ехать на военные сборы на целых два месяца. Этого тоже не хочется, но из двух зол, как говорится… и я еду на сборы. С собой только рюкзачок с одеждой, чтобы туда доехать и обратно вернуться. Там одежда не понадобится, форму дадут.

Тридцать шесть часов в поезде, потом из Мурманска по воде в Североморск. Перед тем как взойти на борт кораблика, маршируем от железнодорожного вокзала в порт. Очень холодно. Где-то под минус тридцать. На мне курточка с капюшоном, под курточкой свитер, и этого достаточно. Но тут как раз и начинается запланированный и предусмотренный уставом обычный краснофлотский идиотизм. Капитан второго ранга Игнатьев, наш сопровождающий, командует: «Курсанты стой, раз, два… – и ко мне персонально: – Этот, в гандоне на пустой голове, шаг вперёд, раз, два… Снять гандон с пустой головы! Раз, два…». Я пытаюсь объяснить, что холодно. Он же ни в какую – снять и всё. Не снять, значит не подчиниться, значит домой и в армию уже через два месяца. Снять – значит менингит! Дилемма! И тут я сообразил. Капюшон у куртки пришит не такими уж и толстыми нитками. Перочинный ножик у меня с собой, полоснул по ниткам, остальное – дело техники. Теперь это шапка, а не капюшон, и вовсе даже не гандон. Капитан второго ранга, на чьи лекции я ни разу не ходил, вынужден с этим согласиться. В армию весной не иду! После Североморска ещё один бросок, и мы в Губе Оленьей! Так называлось место, где находилась база допотопных дизельных подводных лодок. Здесь мы и должны были осваивать подводное дело вживую.

Мы долго стояли на тридцатиградусном морозе в ожидании заселения по казармам. Трое или больше, уже не помню, простудились и в освоении торпедных аппаратов на завтра и в последующие дни уже не участвовали. Они потом подгоняли «материал» по книжке Жюль Верна о подводнике капитане Немо. Шутка. На самом деле действительно могло закончиться плохо, а если бы я не выкрутился из ситуации с капюшоном, то плохо закончилось бы именно со мной в первую очередь. Наконец, заселились! А что? – очень даже миленько. Три ряда двухярусных кроватей по двадцать кроватей в ряд. Это сто двадцать курсантов в одной отдельной казарме. С учётом сильных холодов и как следствие наглухо замурованных форточек для сохранения тепла в казарме, запах от ста двадцати раз в неделю в бане помытых курсантов стоял не просто «пикантный». Воздух казармы был насыщен запахами внутреннего сероводорода, пота и, извините, ночных юношеских поллюций. С третьим источником запаха, правда, командование справилось быстро, применив уже на второй день пищевые добавки в чай на основе брома.

Как это и должно было произойти на самом деле, так оно и произошло. Про то, что в этом году пятого марта, как и десять лет назад, и пять, и в прошлом году, приедут курсанты из ЛЭТИ, никто не догадывался. Комдив, наверное, был на задании, начальник штаба в отпуске, а замполит болел. Поэтому мы «свалились» на их и без того повреждённые морозом и всякой несуразицей головы не как какой-то там снежок, а как полновесный айсберг. Комдив только «Ой!» сказать и успел. Казармой не обеспечили. Завтра должна будет «вынырнуть» из автономки подлодка, чьё жилище мы временно оккупировали. Значит надо дать отмашку пока не выныривать, а они уже кислородный запас почти прикончили. Им назавтра уже и встречу торжественную, и банкет для комсостава… надо откуда-то продуктов подвезти. Те, что для курсантов заготовили, мичмана – интенданты давно списали «налево» по отработанному маршруту в Североморский общепит. Я это знаю потому, что в своём единственном кухонном «наряде» выполнял приказ такого вот интенданта и помогал грузить мороженные говяжьи туши на катер, отплывающий в Североморск. «Ведь это же надо кроме продуктов им ещё и курсы с лекцией… и экскурсию на подлодку… баню… в Североморский музей боевой славы… – думалось комдиву с начальником штаба. – Хотя скоро смотр самодеятельности. Может их всех в самодеятельность? А утром в спортзал, в волейбол поочереди с баскетболом? Надо думать!.. – И вдруг, как озарение: – Короче, эти из автономки когда?… Завтра? – Завтра! Пусть малым ходом идут, а когда кислород «тю-тю», пускай всплывают, но ход не увеличивают. Два дня «отобъём». А когда приплывут, пусть выходят не сразу, а через сутки. Карантин объявим по поводу свинки или что там ещё бывает?… А потом этих с лодки в казарму через баню одновременно со сменой белья, а тех, наоборот, на лодку для изучения механизмов в реальных боевых условиях. Ещё два дня! И ещё день. А в это время другая лодка в поход на два месяца пойдёт и всё само собой «устаканится». И никак иначе…». – Он на какое-то мгновение забыл про Лидию Павловну, а про Лидию Павловну забывать было нельзя даже на мгновение. Потому что она являлась не только женой командира подводной лодки капитана первого ранга Вениамина Борисовича Подкаблучко. Той самой лодки, что собиралась вернуться из автономного плавания уже завтра. Она была дочерью заместителя командующего Северного флота Адмирала Китобойцева! И она уже салатов нарезала для встречи любимого мужа, и винегрет с горошком, и курочку, и водочку в морозилку… Задержать лодку не получится!.. твою мать… но… А вот это по настоящему гениально! На то он и Комдив-Контрадмирал!!!: «Венеамина Борисовича снимем с лодки вертолётом! До подхода на базу! И сразу к Лидии Павловне. Вот так! Исполнять!».

С небольшими отклонениями план сработал. Мы окончательно и стационарно заселились в казарму ещё до того, как от причала отошла подлодка – хозяйка этой казармы. Дальше этого пока дело не пошло. Адмирал про нас на какое-то время «забыл», не забыв при этом отдать приказ: «Чтоб я этих, мать… курсантов, мать… не видел, мать…», а замполит организовал непрерывный просмотр кинофильмов из запасников дивизионного клуба, начиная, естественно, с киноэпопеи «Броненосец Потёмкин». Нам было велено из казармы не высовываться, а в столовую по двое перебежками, чтобы не заметили с воздуха. Опять шутка. Двенадцать дней откровенного безделья за государственный счёт – это хорошо. И пятнадцать было бы хорошо, но на тринадцатый день старший и младший офицерский состав лодки, из-за которой не так давно был объявлен карантин, отгулял свою положенную после автономки дюжину весёлых денёчков, кто в Мурманске, кто в Североморске, и согласился временно взять над нами шефство. Нас «прикрепили» к настоящим морякам Северного флота! Но уже наутро вместо изучения пусковых установок образца 1953 года мы перебрасывали снег навстречу друг дружке по территории, прилегающей к казарме. До обеда!.. А после обеда начмед капитан-лейтенант Могилко, по совместительству замполит Могилко, построил экипаж с внедрёнными в него курсантами и сообщил, что ровно через сорок дней состоится смотр самодеятельности отдельных воинских частей и подразделений Краснознамённого Северного Флота. Поэтому: «Кто умеет петь, шаг вперёд!». Мгновенно оценив ситуацию, я первым выдвинулся из строя. За мной ещё несколько «Шаляпиных». «Кто владеет музыкальными инструментами, шаг вперёд!» Ну и кто же владеет музыкальными инструментами как не я? Я ими владею в розницу и оптом: фортепьяно, гитара, барабан, бубен и маракасы! Делаю ещё один шаг вперёд…! Всего я сделал четыре шага, зарекомендовавшись ещё и исполнителем акробатических этюдов и до кучи декламатором патриотических текстов.

После пары вокальных проб «снялись с пробега» шесть претендентов на должность запевалы хора дизельной подводной лодки В-18с. Остался только будущий странник, ваш покорный слуга. А после первых двух репетиций странник убедил Могилко ему не мешать и дать возможность подготовить весь концерт самому. Мне это было не впервой, а ему в радость, потому что кроме как отрезать аппендицит в походных условиях и разбавить спирт в правильных пропорциях, он искренне ничего абсолютно не умел! А я? Что я? И не такие «глубины» вспахивал с агитбригадой в Казахстане! А как вам кстати его фамилия Могилко? Для начальника медицинской части лучше не придумаешь! Я же провёл блиц – турнир «Аллё, мы ищем таланты» среди матросов экипажа и подобрал двух гитаристов уровня «из подворотни», по моей задумке достаточного уровня, и барабанщика. Он когда-то хорошо барабанил на утренней линейке в пионерском лагере. У меня была надежда сделать из него настоящего ударника за оставшиеся тридцать восемь дней. Из этих ребят мне удалось-таки слепить вокально инструментальный ансамбль «Адмиралы морских глубин» по аналогии с суперпопулярным фильмом тех лет «Генералы песчаных карьеров». Не смейтесь! – От названия зависит половина успеха, а именно это потянуло на все шестьдесят процентов! Можно было дальше просто что-то промычать, и всё равно успех гарантирован! А мы ещё и спели, точнее, я спел. Мы разучили традиционную песню подводников Северного флота про усталую подлодку, которая из «глубины идёт домой». И, конечно, «Прощайте скалистые горы!». В качестве патриотической части я использовал уже опробованный многократно способ декламирования военно – патриотических текстов на фоне сурово шагающих в шаг левой… левой… левой… героических и израненных севастопольских матросов и развевающегося Красного Знамени, освещённого прожектором. Звуковой фон – пикирующиё «Юнкерсы» и разрывы снарядов. Декламировал опять я – будущий неутомимый странник. Вот ведь выскочка и хвастун! Мало того что не дал никому спеть про Ленина, сам вышел запевалой в хоре. Так ещё и в «Адмиралах» отметился, по сцене прыгал и выписывал пируэты. В общем гад и мерзавец! А что вы хотите? – надо было в детстве не по деревьям лазать или по грязи в лапту, а в музыкальную школу ходить и спортом заниматься. Мы заняли абсолютно первое место и вышли в финальную часть смотра всего Северного флота, после чего сам лично начальник штаба вместе с главным замполитом предложили мне остаться на финал, чтобы окончательно всех победить. А они типа договорятся с нашей кафедрой спецподготовки и мне пятёрку потом без экзамена. Но тут «возбух» капитан второго ранга Игнатьев, наш из ЛЭТИ, и сказал, что меня родина готовила в подводники, а не в бирюльки… и не в тили-тили… и так далее в этом же духе. Могилко пытался присвоить пусть не все, но хотя бы часть моих подвигов. Лидия Павловна, командирша, с которой я сдружился на почве понимания в музыке и в искусстве в целом, не позволила и пригрозила ему, что лично сама своим приказом спишет на другую лодку и ему, алкашу, там не поздоровится. Мне же она выхлопотала грамоту за подписью папочки – Адмирала! Таким образом я, не совершив ни одного подвига и так и не увидев вживую торпедного аппарата подводной лодки, получил-таки звание лейтенанта-подводника. Сегодня, всматриваясь в отдалённо-туманное юное прошлое, мне доставляет радость воспоминание о «взятой» мной очередной вершине – победе на конкурсе самодеятельности среди экипажей подводных лодок Северного Флота СССР. На протяжении жизни неутомимого странника вершин ещё будет много. Он их все одну за одной преодолеет, а потом расскажет, как ему это опять удалось.

Коста Рика, 08.12.14.

Шахматово

Лето подкралось незаметно. Надо было что-то решать, а время оставалось в обрез. Дело в том, что каждое лето я обязательно ездил в стройотряд. Денег, заработанных в стройотряде за два месяца, потом хватало почти на целый год, и не ехать было нельзя. С другой стороны и ехать было нельзя, потому что жена собиралась рожать. Мне надо было быть рядом! Остановились на компромиссном решении: в стройотряд я поеду, но не в Казахстан или Приморье, или Сыктывкар, а поближе – в Ленинградскую или Псковскую область. Предложений было много, но я выбрал вариант с Лёхой Исаевым – полулегендарным командиром студенческих отрядов моего любимого института ЛЭТИ. С ним ребята обычно неплохо зарабатывали. Сам Лёха спешил, он умудрился получить экстерном диплом, поступить в аспирантуру и уже через год защитить кандидатскую. Он жил в ускоренном режиме, много ел, много пил, был шумным, генерировал безостановочно и свиду казался рубаха-парнем. Многие на это «покупались». Я тоже «купился» и поехал с ним в Псковскую область в посёлок Шахматово, известный тем, что именно сдесь находился дом-усадьба семьи Александра Блока. В трёх километрах от Шахматово начиналось строительство завода витаминной муки, стройки республиканского значения. Я должен был возглавить бригаду каменьщиков и в течение полутора месяцев подвести стены будущего завода под крышу. Заработок обещал быть хорошим!

Нас было пятнадцать молодых, сильных и здоровых. Поселили нас в маленькой деревеньке без названия в обычном старом рубленом доме. Там мы спали на сеновале на чердаке, завтракали и ужинали внизу за большим деревянным столом. Готовила и накрывала на стол молодая симпатичная крестьянка, прославившаяся тем, что «успала», как говорили местные, к своим тридцати годам уже двух мужей. Для дохлых питерских студентов она представляла ощутимую опасность, коли уморила двоих деревенских. Мы её дружно боялись и к себе не шибко подпускали. Пару раз, застав её не совсем одетой, я понял, что бояться надо больше, чем мы боялись сейчас. Сложением она была совершенна, бёдра крутые, грудь – мечта! Об этом я оповестил остальных четырнадцать шабашников. Тринадцать поверили и ещё больше забоялись, один оказался падким на сладкое и чуть не стал третьим в её списке жертв. Она его выжала за неделю, как выжимает сок профессиональная соковыжималка. Вскоре он уехал восстанавливаться, не дождавшись конца шабашки. Готовила она плохо, но на свежем воздухе есть хотелось так, что её стряпня шла на ура. Главное, чтобы много! По субботам деревенские выделили нам время для бани на берегу пруда прямо в центре деревеньки. Банька топилась по-чёрному, и это было круто! Выскочив после первичной обработки берёзовым веником из бани весь в чёрной саже, ты тут же сваливался в пруд на глазах у женской части населения деревни, собиравшейся на противоположной стороне пруда и с интересом наблюдавшей за обнажёнными студентиками. «Интересно, и что у этих городских там меж ног имается?». Слово «имается» означало имеется. Таких слов – недоразумений я в это лето наслушался достаточно. Например: подстричь ножницами – «стригнуть ножням», толкнуть вперёд – «торнуть уперэд» и т. д. Недалеко от нашей деревеньки находилась другая деревенька, где жил очень известный колдун. Имя не помню. К нему круглосуточно шли люди. Иногда страждущие стучались по ночам и в наш дом с просьбой пустить переночевать. Хозяйка охотно впускала за плату. Не пройдёт и пяти лет, как этот колдун поможет моему отцу вынести страшную операцию и выжить, когда казалось, что всё кончено. О колдуне ходили легенды, попасть к нему стремились великие и властьимущие. Он был большого роста, лет пятидесяти, груб и постоянно немного пьян. Толпа около его дома достигала ста человек, и иногда люди стояли в ожидании колдуна по несколько дней под дождём, в жару и в мороз. Мне было интересно узнать о нём больше и я иногда расспрашивал паломников. Он принимал не всех, кому-то отказывал по только одному ему известной причине. Впустив пациента в дом, сначала пугал, что болезнь не лечится, потом брал с полки огромную книгу и безошибочно рассказывал о нём практически всё. И это «всё» оказывалось правдой! О болезнях колдун никогда не расспрашивал – он болезнь чувствовал на расстоянии и молча прямо при пациенте готовил снадобье. Давал краткие инструкции и грубо выставлял за дверь. Деньги брал не со всех, причём материальное положение паломника значения не имело! Вот такой был колдун!

Стройку, и это нормально, удалось начать не сразу. Полторы недели ушло на согласования и утверждения, подгонку готового проекта под существующие реалии (другой кирпич, другие балки, другие блоки, всё другое…), завоз стройматериалов и техники. Когда завезли столько, что можно было, наконец, попробовать начать работать, оказалось, что запил местный прораб и пить будет ещё три дня минимум. А другого нет. Так мы и ходили между блоками, сброшенными в чистом поле, не понимая, что происходит. Приехал главный инженер по фамилии Горлышко или Горлушко, привёз два ящика пива и попытался что-то объяснить по сути. Из объяснений стало понятным, почему мы в поле гуляем, а не строим. И дело оказалось вовсе не в «неправильном» проекте и пьющем прорабе. Дело оказалось в деньгах, которые выделили три месяца назад, но почему-то не подвезли до сих пор. Обещали завтра, но уверенности нет. Можно было подумать, что деньги возят грузовиком, а грузовик проколол колесо и карбюратор засорился.

Прораб вышел из пьянки и зашёл на просушку. Деньги всё-таки «подвезли» и нам выдали аванс за две недели ничегонеделанья, после чего мы опять ничего не делали по причине аванса и вкусного портвейна еще два дня. А потом начали! И как начали! Руки, соскучившиеся по лопате и мастерку, творили чудеса. Через неделю фасадная стена будущего завода, снизу доверху вымазанная как будто специально цементным раствором и немного наклонившись вовнутрь, стояла во всю свою восьмиметровую высоту. Прораб сначала матерился, потом зашёл в каптёрку, выпил лекарство, ещё раз посмотрел на стенку и сказал: «подходяшшэ»! За фасадом последовали стены, и через месяц работы каменьщиком я себя почувствовал профессионалом. Однажды в будущей жизни умение обращаться с мастерком и кирпичами мне пригодилось. А зарплату задерживали, потом сильно задерживали, а потом мы вместо работы поехали в Шахматово разбираться с Лёхой, почему мы сидим без денег. К ответам он не подготовился и ничего кроме «купил костюм», «немного выпил» и «деньги будут» ответить не мог. Чуть позже мы выяснили, что он умудрился пропить меньше чем за месяц около полутора тысяч рублей со своим приятелем – главным инженером Горлушко. Сейчас им обоим было страшно: стройка «заваливалась», народ бунтовал, денег опять не «подвезли». «Что делать? Всё пропало!». Действительно, ударно проработав с перебоями ещё три недели, закончить строительство завода нам так и не удалось. Мы не получили обещанных премиальных. Виноватых никто не искал. Мы вернулись по домам вовремя, недовольные ни заработком, ни вообще… хотя впечатлений нахватались предостаточно. «Выжатый» страстной крестьянкой, мой приятель Мишка вскоре восстановился, набрал вес и ещё несколько раз ездил к ней из Питера в Шахматово. Обычно после возвращения он тут же шёл в профком и просил путёвку в профилакторий. Глядя на его худобу и проявившуюся мечтательную задумчивость, ему обычно не отказывали. Он женился последним из нас, уже под сорок. Я думаю, что это из-за неё.

Лёху под конец пацаны сильно побили, хотя я и не участвовал. Он что-то скулил и не сопротивлялся. Связываться с расследованием, сколько наших денег он украл, мы не стали. Напрасно! Потому что на следующий год он опять собрал добротный стройотряд, в котором ребята вообще не получили денег после окончания строительного сезона. Его опять били, но в этот раз народ оказался злее и решительнее и затеял расследование на тему: «Где наши деньги?». «Купил костюм» в этот раз не пролезло. Его условно осудили, обязали вернуть украденное, лишили кандидатской диссертации и должности доцента кафедры. Он исчез и никто его больше не видел.

Коста Рика, 28.01.15.

Тысяча дюжин

Может быть вы знаете, как заработать или просто достать денег? Как потом отдать? Не воруя. Не подставляясь под целый ворох статей о незаконных промыслах или запрещённых видах деятельности. Как? Да практически никак. Но мы с приятелем придумали вот что. В конце августа созревают луковицы тюльпанов. В Латвии. В Голландии выбор больше и созревают раньше, но кто ж тебя в Голландию пустит? В родную и братскую Болгарию с пятой попытки и то, если ты комсомолец и на доске почёта уже четвёртый квартал за перевыполнение плана по изготовлению никому не нужных винтиков с левосторонней резьбой или гаечек с правосторонней. В Латвии же в городке Вальмиера луковицы можно купить беспрепятственно любому, кто захочет. И ни один борец за сохранность социалистического имущества ничего тебе сделать не сможет. Нету луковиц тюльпанов в списке чего нельзя!

– Зачем везёшь? – спрашивает, например, остановивший твой «Запорожец» или «Москвич» старшина ГАИ Загоруйко. А ты ему в ответ:

– Люблю луковицы тюльпанов и всё тут! Как мороженое, как жену! – И нет больше вопросов у старшины Загоруйко! Вот если бы ты шесть тысяч луковиц репчатого вёз… Тогда конфискация, штраф, а то и суд. Потому что и дураку понятно – купил по дешёвке как второй сорт с государственного продуктового склада или даже украл. И везёшь теперь продавать в столицу по рублю штука. Спекулянт и враг народа, кулак недобитый, кровопийца! Товарищ Вышинский обычно просил у суда для таких подонков высшей меры социальной справедливости! В 37-м! Купить шесть тысяч луковиц различных сортов тюльпанов по пятнадцать копеек штука – это была первая часть генерального плана. Мы её легко выполнили. Когда тюльпаны вырастут к восьмому марта, они будут стоить в розницу по три рубля штука! Вы подсчитайте, подсчитайте – арифметика простая. А доказательством состоятельности нашего плана служили огромные каменные частные дома, покрывающие всю территорию городка Вальмиера. С гаражами, банями и лужайками. В них жили люди, выращивающие тюльпаны!

Вторая часть плана состояла в том, чтобы эти луковицы рассадить по ящикам и в погреб! А если нет погреба, то выкопать яму и в яму! Сверху листьями толстым слоем. Потом это всё само снежком прикроется. И ждать. Четыре месяца ждать. С этим мы тоже справились без особых усилий. Итак, два из четырёх пунктов плана выполнены! Мы на середине пути к богатству! ОБХССники с ума сойдут, когда увидят сколько мы заработали! Причём, честно! Поэтому фиг отберёшь! Я планировал сразу после 8 марта купить новую машину «Жигули-2106». Задроченный полудохлый «Москвич» уже так «достал»! Ещё хотел существенно обновить гардероб в соответствии с новым статусом – статусом «Владельца Шестёрки»! Приятель тоже хотел купить с выручки машину. У него её никогда ещё не было. Но подешевле, потому что даже при 100-процентной всхожести тюльпанов ему денег уже на дорогую «Шестёрку» не хватало. И на «Копейку» не хватало. Он, с успехом занимая то тут, то там, начал тратить пока ещё не «выросшие» деньги. Наступил февраль, а вместе с февралём наступила пора выкапывать! Выкопали быстро и без проблем. Потери оказались не настолько большими, чтобы я отказался от мечты о «шестёрке». Следующий этап – «взращивание» прошёл в энтузиазме и оптимизме. За месяц до этого я с позволения жены сдал самому себе комнату в нашей двухкомнатной квартире на комендантском и соорудил там оранжерею со стеллажами, автоматическим включением – выключением света и регулировкой температуры. Выкопанные ящики переехали из холодной ямы на тёщиной даче в тёплый климат кооперативной квартиры! Жена периодически раздражалась и твердила, что замуж выходила вовсе не за агронома. Иногда плакала. Приятелю-партнёру повезло меньше. Пока он был в трёхдневном запое с какими-то «ребятами с работы», она вызвала сантехников, и те за литр вытащили ящики с проросшими тюльпанами на улицу. Она так давно ждала этого момента! Она даже мечтала о чём-то подобном. Билл, друзья так его называли, так надоел ей бесконечными пьянками, девками и просто «красивыми выступлениями», что последнее время она жила мечтой о мести. Ему повезло! Ему вообще в жизни долго везло до определённого момента. На улице было +3, и погибнуть успела только половина проросших тюльпанов. Отступать ему в любом случае уже было некуда. Не думая больше о новеньком авто, а лишь о том, как же теперь он будет отдавать долги, Билл кинулся спасать оставшееся! Объяснение с женой он отложил на потом. Она же, совершив «акт возмездия» за бестолково и напрасно прожитую жизнь с этим обормотом, иначе она этого бизнесмена и не называла, покинула Ленинград и укрылась у мамы в посёлке Горы на Вуоксе.

А 23-го февраля, не совсем в «правильный» день для тюльпанов и цветов вообще, наш первенец появился на свет! Давно оправившись от совершённого женой, мой партнёр позвонил и сообщил, что у нас родился мальчик синего цвета с беленькими такими полосочками. Мечта превращалась в быль! Теперь надо было ехать на рынок и договариваться насчёт места для торговли тюльпанами. Третий этап закончился!

Уже не помню, какой это был день недели, но то, что было холодно, помню отчётливо. Мы на Сытном рынке. 8 марта вот-вот наступит, поголовье тюльпанов возрастает с каждым днём. Первый день торговли и первый проданный тюльпан! Первые полтора рубля за три! А ведь, бл. дь, собирались и договаривались продавать ну никак не дешевле, чем по два рубля штука и то только в крайнем случае, бл…дь! Стоило мне отойти на минуточку, как этот гад – Билл, не зря его жена наказала и бросила, этот обормот начал за бесценок скидывать товар. Причина крылась в том, что у него этот крайний случай наступил уже давно. Назанимав под залог в будущем выращенных и проданных тюльпанов несоответствующую его возможностям сумму, он должен был отдать сегодня хотя бы сто рублей, иначе… Трудно представить, что будет иначе. Ребята с завода, где Билл добывал тяжёлым трудом сменного электрика средства к существованию, повадками очень походили на бандюгов начала девяностых. Не надо было занимать! Я ему пятьсот раз говорил! Вон стоит у мясного прилавка с мордой, по-пролетарски испитой в куски. Подсчитывает, сколько мы напродавали. Что толку, что говорил. Теперь этого обормота надо было спасать, и я подключился к торговле. А тут такое… Вдоль цветочных рядов прямо на меня шёл научный руководитель коллектива талантливых бездельников, к которому я принадлежал в течение последних 3–4 лет. Словосочетания типа «талант и наука» не про меня. Мне больше подходило «идея и её воплощение» или «этот знает, как заработать пятьдесят рублей»! Формулировка в нашем случае не важна, а мне надо сваливать. Поздно! Заметил!

– Он же на больничном? – наверняка подумалось моему руководителю. – Или это не он? – Пока на его лице сомнения менялись на уверенность и обратно, я принял единственное правильное решение. Это решение в будущем не раз меня выручало. Выручило и сейчас.

– Да не я это, Евгений Михайлович! Проходите или может быть тюльпанчиков? – Это я ему мысленный посыл делаю. И прекрасный человек, огромная умница тут же поверил что это не я. И купил у меня с белой прожилочкой целых три тюльпана. Дорого! Для убедительности, что это не я, я продал их ему по два с половиной рубля штука, преподнеся заодно урок своему партнёру – обормоту! Я даже знаю, кому они предназначены были эти синие тюльпаны. Но не скажу. – Вот так, дорогой Евгений Михайлович, не поймать Вам Костю – Кирпича! (Садальский, «Место встречи изменить нельзя»). Ну не мог, никак не мог его ученик и ответственный работник сейчас стоять перед ним и, нагло улыбаясь, втюхивать ему эти синие тюльпаньчики, находясь на больничном. «Зря вчера с Авдеем третью открыли…», – подумалось Евгению Михайловичу. И он, расстроенный, ушёл.

А нам пришлось из-за этого Евгения Михайловича Сытный рынок поменять на Сенной. Наверняка он на следующий день с Лёвой и ещё с кем-нибудь из «учёных» моей группы, чтобы больше свидетелей было, поехал на рынок убедиться, что это не я! А потом наступил день 8 марта! Мы с утра на рынке. Желающих продать цветы, неважно какие – нарциссы, тюльпаны, ещё какие-то, оказалось больше, чем желающих купить. Причём на столько, что на моего партнёра было жалко смотреть. Перед ним открывалась грустная перспектива быть очень сильно побитым в этот праздник весны и цветов, когда все женщины мира, вдохновлённые Кларой Цеткин и взявшись за руки… Я же чувствовал себя значительно лучше. Мои расходы на всю эту цветочно-тюльпановую канитель мне вчера, 7 марта, удалось «отбить» и даже выйти немножечко вперёд. Про «Шестёрку» я уже не мечтал. Больше про то, как я задам отличный ремонт своей «Антилопе» – старенькому 408-му Москвичу. За 15 минут до закрытия рынка ко мне подошли местные цыгане и предложили наивыгоднейшую сделку. Они предлагали забрать всё оптом по 25 копеек штука. Я был не против, а обормот Билл к этому времени уже сидел в электричке на Приозерск. Ему надо было где-то отсидеться пока бандпролетарии остынут. И он решил припасть к коленям супруги, ещё не успевшей оформить развод. Так и закончилась эта веселейшая история. Читайте, господа, читайте больше и обязательно прочтите «Тысяча дюжин» Джека Лондона!

Коста Рика, 21.11.14.

Морской волк

Мы с другом поехали к нему на дачу в посёлок Горы, что на Вуоксе. От Приозерска два часа плыть на пассажирском катере типа «трамвайчик». Какие там места!.. Рыбалка, грибы, а купаться… Особенно когда жарко! Неповторимо и незабываемо! Правда, добираться в общей сложности часов пять. Когда-то в компании за столом я рассказал об этих местах. Они не поверили, решили сами посмотреть и больше не искали места, где построить загородный дом. Построили не дом, но Домище! Навсегда! С баней на полуроту, садом и огородом, чтобы не только самим, но и потомков приобщить к этой шишкинско – левитановской красоте. До сих пор меня при встрече благодарят, грибочками «оттуда» угощают, наливочкой из «тех» ягодок. И счастливые. Это те, кто в Пупышево – те несчастные, а эти счастливые! Мы же тогда и наловились, и насобирались. Тёща друга яблок два рюкзачка… Пришло время расставания с Левитаном. Народу на автобусной остановке – не протолкнуться. Перспектива ехать два часа, зажатым с четырёх сторон могучими горскими тётками и вкусно пахнущими портянками, резиной, дешёвой водкой, чесноком и луком одновременно горскими рыбаками, не прельщала ни меня, ни друга. И мы совершили непростительную ошибку, решив плыть! В воскресенье вечером! В Приозерск.

Ну и стоим на маленькой пристани, ждём катера. Народу немного. В основном не местные. Дачники. Видим издалека, как из-за изгиба реки (в этом месте Вуокса ненадолго превращается в реку, чтобы потом опять превратиться в озеро) выруливает, вихляя от берега к берегу, наш трамвайчик. На повороте его занесло и он, приложившись бортом об нависающую над водой полуповаленную иву и набирая ход, пошёл на нас, на причал! Уже не трамвайчик, а легендарный торпедный катер ладожской флотилии «Беспощадный»! Мы стояли где-то в середине очереди на посадку, и времени отскочить у нас хватило. Те же, кто были впереди, тем повезло меньше. От лобового удара форштевнем прямо в центр причал расщепился надвое. Народ попадал кто на доски причала, кто в воду. Там было неглубоко. Обошлось без трагедии, только очень сильно хотелось отпиз. ть шкипера. Всем хотелось, даже двум девочкам-первоклашкам с бантиками! Но сработала логика. «Если этого отпиз. ть, то кто за штурвал тогда? Нам же в Приозерск надо!.. Завтра на работу, на работу надо, надо на работу…», – гудели выжившие. Правильно! – Что такое жизнь, если завтра на работу? Не имеет никакой ценности! Работа имеет, жизнь – нет! А надо было этого Магеллана хотя бы отбуцкать, вымочить в Вуоксе и ещё раз отбуцкать, и никуда сегодня уже не плыть! Тогда бы не было этого трагикомического продолжения, едва не закончившегося настоящей трагедией! (И, кстати, а что это за слово такое – отбуцкать? Звучит увесисто!).

Магеллана бить не стали, но в речке вымочили хорошо. Настояли те, кто в воду попадал и еще не высох. Казалось, что ещё чуть-чуть и он протрезвеет, и мы поплывём, а он всё не трезвел, падла, и не трезвел. Я вызвался произвести досмотр в шкиперской рубке и там ну конечно же «у него с собой было»! А как же – ведь воскресенье! Трезвый шкипер в воскресенье – нонсенс! Особенно в Краснознамённой ордена Октябрьской и т. д. Ладожской флотилии. Абсолютный нонсенс! Те, кто сейчас в автобусе на кочках подпрыгивал, вдыхая специфические ароматы родины, те знали про шкипера и его пагубное воскресное пристрастие. Говорили, что он по будням ни-ни! Но они никому об этом не сказали, иначе сами в автобус могли не попасть. А мы не знали и вот! Шкипер, сука, курица мокрая, морда пропитая. «Что делать-то будем?» – вопрошал народ. Протестировали. Вроде качается не сильно, куда плыть знает – закалённый морской волчара! Лоция на месте. «Кин Дза Дза» помните?…. «Да можно!» – сказало большинство, которому завтра на работу, и мы пустили этого морехода к штурвалу. Комедия ошибок!

В этот раз миновав и не задев иву, с трудом вписываясь в форватер, мы уже были почти что на «большой воде», когда «сработала хреновина!» из «Кин Дза Дза»! – Наш Титаник протаранил подводный камень! Не сильно, и многим показалось, что безнаказанно, но уже буквально через десять минут лайнер начал зарываться носом в воду. Дверь в рубку была заперта изнутри, шкипер спал… Мы шли на автопилоте.

Немного о себе. Я потомственный моряк. Мой отец в молодости командовал крейсером и в звании капраз вышел на пенсию совсем молодым. В описываемый момент он «таскал» по Финскому заливу речные танкера в Финляндию, чем и прирабатывал к пенсии. Я, его сын, закончил институт с военно-морской кафедрой и с гордостью носил звание старшего морского лейтенанта в запасе. Как истинный потомственный моряк, я был решителен, беспощаден к врагам, бесстрашен и умел брать ответственность на себя. Впервые взглянув на плывущую и пока ещё ни о чём не подозревающую разношерстную публику, я пришёл к выводу, что управлять кораблём они не умеют никто! Но на всякий случай громко спросил. Поднялась паника… и я при поддержке друга и двух симпатичных девчонок-студенток был вынужден взять командование эсминцем на себя! Старший механик нашелся сразу. Он работал кочегаром в бане в Приозерске и понимал, чем отличается манометр от бензонасоса, а местный ветеринар был владельцем своего собственного корабля с навесным мотором «Нептун» и тоже мог чем-то помочь. Первый мой приказ – всем на корму! – выполняли неохотно, до сих пор не до конца осознав, что ещё немного и мы превратимся в крейсер «Варяг» и пойдём ко дну! Механик высадил дверь в рубку и теперь вместе с ветеринаром пытался выполнить мой приказ-просьбу разобраться, как остановить движок и включить задний ход. Как спасти себя, людей и трамвайчик я уже придумал! Не даром посещал военно-морскую кафедру! Про подобную ситуацию там рассказывали. Нос корабля приподнялся, ребята разобрались с задним ходом. Я всматривался в горизонт. Народ притих, панику удалось в корне пресечь. Вдалеке был виден островок, и только одна мысль тревожила: «Доплывём ли?». Нос опять начал «клевать» и зарываться в Вуоксу. Нужно было разворачиваться. До острова оставалось 200 метров! Кочегар с ветеринаром справились с разворотом, я пытался справиться с пассажирами, плотно «упаковывая» их на самом краю кормы в противовес балласту, скопившемуся в носовой части маленького трюма трамвайчика. Механик включил «Полный назад!» пока винт из воды не вылез наружу! Через десять минут наша каравелла потерпела кораблекрушение, ударившись о прибрежные камни необитаемого острова.

Шкипер проснулся, но на берег с собой мы его не взяли, а первая же его попытка сойти самостоятельно для него закончилась плачевно. Жервы кораблекрушения женского пола столнули его обратно в воду со словами: «Ты капитан, тебе положено с корабля последним, вот и сиди там, придурок!». Недалеко проплывала лодочка с двумя рыбаками. Они нас заметили, всё поняли, и, молодцы, развернулись в сторону Приозерска! Через полтора часа нас эвакуировали на большую землю.

Мой отец-основатель морской династии – продолжал бороздить воды Финского залива еще лет десять, пока однажды не попал в ситуацию… В общем, дело было так. Небольшой танкер компании «Волгонефть» отошел от причала. На вахте помощник. Вахта отца ночью после финской границы, а пока надо поспать. Вдруг буквально через час после отшвартовки его будит помощник и взволнованно сообщает, что нос «зарылся» в залив. Отец на мостик. Ему, настоящему «морскому волку», сразу всё стало ясно. Впереди пробоина, на траверсе Зеленогорск, корабль тонет! Время на раздумья и согласования нет! «Лево руля, стоп машина, задний ход!», и так же, как его сын десять лет назад, выбрасывает танкер на прибрежные камни! Отец повторил подвиг сына! Это я так шучу!

Коста Рика, 18.11.14.

Поражение в финале

Лето 1976 года должно было стать моим последним летом в родном ЛЭТИ. Осенью я собирался уйти из института в любое другое место, где будут платить больше. Я как обычно собирался провести это лето на шабашке, но неожиданно получил предложение поехать в ГДР помощником командира интернационального студенческого отряда. Тогда эта должность называлась комиссар. Командиром был Юра Смирнов. Я согласился, но при единственном условии, что вторым помощником, то есть мастером отряда, поедет мой друг Игорь Ливкин, с которым мы каждое лето шабашили вместе. Поездка обещала быть интересной.

Смотря на фотографии, сохранившиеся с тех времён, я к сожалению, уже не могу вспомнить фамилии всех сорока парней и девчонок, которые были в отряде. Но основные, иногда очень яркие моменты этого лета, в памяти сохранились хорошо. Итак, мы на железнодорожном вокзале города Дрездена. Нас встречают, сажают в автобус и долго везут по Саксонии вдоль Эльбы на юг. Саксония настолько похожа своими ландшафтами на Швейцарию, что её так и называют Саксонская Швейцария. Где-то недалеко от городка Бадшандау рядом с Чешской границей автобус остановился. Нас выгрузили на полянке, уставленной палатками. Вот здесь и расположился лагерь, в котором будут жить, веселиться и дружить сто пятьдесят студентов со всего мира: голландцы, англичане, поляки, болгары, немцы и мы – русские. Правда, англичане и голландцы пробыли с нами не больше трёх дней. Им работать не хотелось, да и зачем? Они, конечно, больше для экзотики съездили с нами на старую, полуразрушенную ещё со времён второй мировой, узкоколейку в горах, которую мы по чьему-то замыслу должны были отремонтировать. Узкоколейка проходила через мостик над пропастью и тут же ныряла в туннель. Потом опять мостик, и опять туннель. Представляете, какая красота!? В общем, ребята с запада нафотографировались с нами, с инструментами и шпалами в обнимку; мы организовали небольшой сабантуй у костра. Попили – поели, попробовали спеть что знали, и только потом «загнивающая» молодёжь уехала. А для социалистических немцев и братьев славян эта работа на ближайший месяц становилась главным делом. Для нас, русских, особенно. Мы должны были развернуть социалистическое соревнование и победить в нём. Организовать борьбу с отстающими и проявлениями буржуазного образа жизни. Под буржуазным образом жизни подразумевалось в первую очередь чрезмерное употребление шнапса и пива, посещение ресторанов и магазинов модной одежды. Насчёт шнапса они зря волновались, редкостная гадость. Мы его не пили. У нас с Юркой и Игорем в распоряжении были сорок поллитровок «Столичной»! Тогда разрешали при пересечении государственной границы провозить пол-литра водки, баночку чёрной икры и две баночки красной на человека. А нас было сорок, и водку с икрой мы отобрали у всех сразу после границы. Водку, чтобы соблазна не было «сухой закон» нарушать, а икру на представительские мероприятия.

Лагерь находился в очень живописном месте на поляне, окружённой черешневыми деревьями, на которых росла жёлторозовая настоящая черешня в зрелую сливу размером. Не успев выгрузиться и поселиться в палатках, половина нашего отряда повисла на ветвях черешни и не слезала, пока не вспухли животы. Местные что-то им говорили, как будто хотели о чём-то предупредить, но какое там… Да и немецкого языка мы не знали. А через час начались осложнения. Половина отряда – любителей немытой черешни – надолго оккупировала многоместные сантехнические узлы. Узлы справились только к вечеру, когда уже стемнело. Ужин принёс большое разочарование. Вместо привычных гречневой каши или макарон нам разложили по тарелкам разваренный сладковатый горох. И на завтрак тоже горох, и на обед! Зато много. Картошку дали только на третий день. Потом опять горох, и в конце концов к нему начали привыкать. Хорошо, что в палатках была хорошая вентиляция. Именно тогда, в первые дни пребывания в студенческом лагере, я обратил внимание на особенности немецкого юмора. Английский юмор, например, «вертится» вокруг недосказанной фразы и двусмысленной ситуации. Наш кондовый русский – вокруг бутылки, сколько вчера выпили и чего потом вытворяли. Немцы же просто обожают до бесконечности обсуждать и шутить на тему, как громко пукнул Ганс и как изящно в ответ ему ответила пулемётной очередью голубоглазая Гретта. Поэтому и горох.

Мимо лагеря проходила узкая дорога, ведущая в деревеньку на горе, у подножия которой как раз и находился наш лагерь. Ближе к вечеру к горе подъезжал старенький «Трабант». Автомобиль «Трабант» представлял из себя аналог советского «Запорожца» с той разницей, что у первого кузов был пластмассовый и в двигателе сидело семнадцать лошадиных сил, а в нашем металлическом супербогатырском чуде отечественного автомобилестроения этих сил было аж целых тридцать! Так вот из «Трабанта» вылезал немолодой немец-инженер с нашей стройки и жестами вперемешку с мимикой просил подтолкнуть пластмассовую коробку в гору. Самостоятельно «Трабант» этого сделать не мог. А нам всё равно туда. Там по вечерам нас ждал уютный деревенский ресторанчик, и мы весело затаскивали за собой и инженера, и его швейную машинку. На пороге ресторанчика каждого из нас встречал хозяин всегда и неизменно с маленькой рюмочкой шнапса и долькой солёного огурца. Это была бесплатная «затравка». Её выпивали хоть и гадость, потому что бесплатно, а после этого следовали одна за другой никак не меньше четырёх-пяти кружек отличного пива. Там же можно было вкусно поужинать тем, кто не хотел есть сладкий и шумный горох в столовой лагеря.

Жара стояла невыносимая. Мне даже казалось иногда, что в Казахстане с его пятьюдесятью градусами в тени было не так жарко. У второго помощника и моего друга Игоря сначала сгорел, а потом треснул пополам нос. Чтобы кончик носа не отвалился в прямом смысле, он по несколько раз в день склеивал две части обычным клеем БФ. Нос не отвалился, но маленький шрам остался на всю жизнь. В один из таких жарких дней мы не выдержали температуры и полезли освежиться в протекающую недалеко речушку, и были наказаны. В речушку стекали с полей остатки ядохимикатов, она была ими перенасыщена, и через пять минут после купания мы все покрылись красными пятнами. Никто не умер, но чесались долго и интенсивно, наверное, с неделю. Обычно после работы на узкоколейке мы всей группой шли в котельную, отапливающую окрестный посёлок. Там были пять или шесть душевых с горячей водой. В первую очередь мылись девчонки, мы после них, но ни разу нашему примеру не последовали ни немцы с немками, ни поляки с польками. Личная гигиена немецкой или польской девушки сводилась к чрезмерному применению всевозможных дезодорантов и пахучих мазилок. Горячий душ – раз в неделю, в баню – никогда! По этой причине секса с ними не хотелось. Двое наших, которые не были женаты, изголодавшись, отнеслись к проблеме наплевательски и опасностью пренебрегли, за что были наказаны противным трихомонозом, который в среде немецкой и польской молодёжи считался неприятностью ничуть не серьёзнее, чем обычный насморк. Игорю очень понравилась высокая немочка, он ей тоже. Он предложил ей «безопасную» любовь, чем оскорбил её, и она ему в любви отказала, то есть не дала. У неё даже мысли не появилось, что трихомоноз не входит в список подарков, которые заказала ему его жена Вера. А чтоб не было детей, она пользовалась другими контрацептивами, а не примитивными резиновыми. Её отказ спас моего друга Игоря! Жена, правда, позже с ним всё равно развелась, но не в этом и не в следующем году.

Последняя неделя упорных строительных работ заканчивалась. Мы уверенно шли к победе в социалистическом соревновании. Маленький паровозик впервые за последние сорок лет проехал по узкоколейке туда и обратно. Позади была увлекательная поездка в Лейпциг. Впереди были спортивные соревнования и поездка в Дрезден на студенческий слёт, где студенты ещё пятнадцати таких же, как наш, строительных отрядов должны были поспорить, кто лучше споёт и станцует. Танцевать мы не стали, но спели под гитару втроём – Игорь, я и Юрка лучше всех, в подтверждении чего у меня до сих пор хранится грамота. Первое место по настольному теннису выиграл Игорь – он переиграл меня в финале, гад, и получил премиальных девяносто марок. Мне дали сорок. Остальной спорт выиграли немцы. Они все как один быстро бегали и далеко прыгали. Потом ещё немного и, наконец, отвальная! Как ни странно, у нас всё ещё оставалось десять бутылок «Столичной». Мы накрыли стол в столовой, пригласили немного немцев, немного поляков и болгар. Болгар пригласили напрасно. Они сразу попытались выпить всю водку для скорости без закуски и очень обиделись, когда Юра сказал, что пить будем по команде после каждого тоста все вместе и с закуской! Когда кончилась наша водка, болгары принесли сливовицу, а поляки свою картофельную водку. Праздник продолжался до тех пор, пока сначала мы с болгарами не перепили поляков, а потом болгары дружно перепили нас.

Домой в Ленинград возвращались без энтузиазма. Игорь после отвальной, где он уронил и лицо, и достоинство выходца из ЛЭТИ, чувствовал себя откровенно плохо и требовал сочувствия; от стыда за проигранную болгарам пьянку он забрался на верхнюю полку в купе, замолчал и не спускался до самого Ленинграда. С Юркой и того хуже. От чрезмерного употребления коктейля из двух неоднородных типов водки и сливовицы у него образовался и тут же пошёл на выход здоровенный, как потом выяснилось, камень из почки. Он лёг на нижнюю полку того же купе прямо под Игорем, и на него было жалко смотреть. Прямо на Московском вокзале его забрала скорая и отвезла в больницу. Я не пострадал, но мне тоже было стыдно. С тех пор с болгарами не пью!

Коста Рика, 01.02.15.

Сидоров – кассир

Я собирался в стройотряд в ГДР, в Дрезден, 1976 год, лето. Жена наказала навестить её старую (на самом деле ещё очень-очень молодую) подружку по университету. Подружка жила с мужем – немецким коммунистом в Лейпциге, и мы заранее, ещё до отъезда в стройотряд, договорились, что я приеду в субботу такого-то числа. Немецкий язык был не в ходу, и я его не учил и не знал. Поэтому Галя, так звали подружку, написала записку на немецком, которую я позже должен буду предъявить в кассе Дрезденского железнодорожного вокзала. Просто и понятно! И ещё записку, но я уже забыл, для чего. Обе записки с подробными инструкциями Галя прислала по почте в Ленинград незадолго до моего отъезда.

Потом был стройотряд, и наступила та самая суббота – выходной день, когда мне надо было ехать в Лейпциг, но по какой-то причине я не поехал в субботу, а поехал в воскресенье. Прихожу на вокзал и подаю записку кассиру. Кассир с улыбкой что-то объясняет и отдаёт записку назад, но без билета. Ага, думаю, деньги вперёд, наверное, и опять подаю записку, а к ней прикладываю десять немецких марок. Ситуация повторяется. Комплект бумажек возвращается (марки и записка), а я осознаю, что история с Сидоровым – кассиром Райкина – это не выдумка! Билет не дают – нужна СПРАВКА!.. Или денег мало за билет предложил? Хотя Галя что-то говорила о девяти марках. Предлагаю пятнадцать – ситуация не меняется! Не дают. Точно Сидоров – кассир! Убийца!.. И Справки нет. В это время терпеливый и вежливый немецкий народ в очереди позади меня начинает волноваться. И я их понимаю – через пять минут поезд, а следующий через два часа. А тут этот оккупант русский! Пока я обдумывал следующий шаг, меня совсем не по-немецки вежливо оттеснила от окошка кассы очень несимпатичная фрау. На этот поезд я не успел!

Потребовалось ещё минут сорок, чтобы встретить советского лейтенанта с женой, прогуливающихся около вокзала и немного говорящих по-немецки. Они мне разъяснили, что в записке, которую я с таким упорством пытался вручить кассиру, было написано: «Дайте мне, пожалуйста, СУББОТНИЙ льготный билет до Лейпцига»… Был тёплый воскресный день!

Коста Рика, 11.14.14.

Домой

Мы возвращались с халтуры. Время – середина семидесятых. Наша маленькая группа шабашников в городе Сыктывкаре озеленяла дворы и улицы. Мы ездили в лес, выкапывали кусты шиповника, перевозили в город и там всё озеленяли. Половину из того, что в результате удалось озеленить, озеленили только на бумаге, а может и больше половины. Было до противного сыро, ветрено, холодно. В последний день вообще пошёл снег. Временами было голодно! В лесу нас кормить было не кому! Пару раз прораб, ответственный перед кем-то за выкапывание с последующим закапыванием зелёных насаждений в грунт четвёртой категории сложности, привозил капусту «по-Коми». Гадость редкостная! Разваренный и пресный качан капусты. Просто качан простой капусты, даже несолёный. Запивали «Абу Симбелом» – алжирским пойлом с изощрённо мерзким вкусом разведённого на техническом спирту солидола, которое можно было бы описать, как тёмно коричневая жидкость с запахом дегтярного мыла и, одновременно, денатурата. По консистенции этот напиток напоминал древесную морилку. Никогда ни до, ни после этого, и нигде не пил ничего более отвратительного. Тогда в семидесятые мы сильно дружили с Алжиром и позволяли по дружбе травить себя «Абу-Симбелом», «Алжирским» – красным и «Солнцедаром»! Привкус солидола появлялся в этом пойле благодаря транспортировке из Алжира в СССР танкерами из-под нефти! Но мерзким и вонючим «Абу-Симбел» был только в первый рабочий день на колюче – шиповниковой плантации. Потом мы к этой гадости привыкли. Оторванные от городских благ и возможности пойти в гастроном и купить обычного вкусного портвейна, мы пили эту гадость вынужденно, потому что вообще не пить было нельзя. Иначе замёрзнешь и заболеешь! Завтракали, обедали и ужинали одновременно по дороге из леса в столовой какого-то леспромхоза. А в лесу пили чай и «Абу-Симбел». Но когда-то всё кончается, озеленение тоже кончилось. Потом была простая схема получения зарплаты пятерыми шабашниками по ведомости, в которой фигурируют сорок пять рабочих по озелению жилых кварталов столицы Коми АССР. Потом «откат», банкет и сыктывкарский железнодорожный вокзал. В Сыктывкар мы все прилетели на самолёте, назад в Ленинград решили ехать поездом. Я и Игорёха – мой друг. Остальные назад решили тоже самолётом!

Нам не хотелось спешить домой. Дома ждали уставшие от наших бесконечных приключений и подвигов жёны, давно уже подумывающие о разводе. Никакой радости от встречи не предвиделось, поэтому и поездом. К тому же давно «не отдыхали», а лучшего места для «отдыха», чем купе в пассажирском поезде, я лично не знал и Игорь не знал. Да и вряд ли кто из вас знает тоже! С собой в дорогу щедрые на угощение прораб Золотаревич и начальник участка Серебряков – «драгоценная» парочка сыктывкарских жуликов, – наготовили нам их национально-комяцкой варёной капусты, картошки в мундире и солёных огурцов. Много! Десять банок говяжей тушёнки мы купили сами. И водки – ровно шестнадцать бутылок! Хлеб. Тоже сами. На два с половиной дня пути. Казалось, всё рассчитали правильно.

Мы взяли билеты на обыкновенный пассажирский поезд Сыктывкар-Ленинград. Первым сюрпризом были абсолютно пустые купейные вагоны. Вообще без пассажиров! В плацкарте и общих вагонах пассажиры были. «В конце концов можем обойтись и без людей», – подумалось. Хотя иногда, когда хочется с кем-нибудь поделиться радостью или водкой, люди, конечно, выглядят предпочтительнее, чем их отсутствие. Нам же было, о чём повспоминать и поговорить и без них. Так мы и ехали в своём купе, разговаривая о разном, постепенно тяжелея всё больше и больше от съеденной тушёнки и выпитой «огненной воды». Иногда в купе появлялась молоденькая проводница с подружкой и начинался праздник. Оценить красоту работниц Октябрьской железной дороги было невозможно, потому что представление о красоте женщины, как всем хорошо известно, находится в прямой зависимости от количества выпитой водки. А водки мы уже выпили столько, что потеряли счёт времени.

Игорёха проснулся первым. Почувствовав, что поезд стоит, он выглянул в окно. «Да мы же приехали! А мы спим себе тут! Сейчас поезд погонят в депо чёрт знает куда, и потом оттуда пешком топать». Разбудив меня и разъяснив ситуацию с депо, он предложил немедленно покинуть состав, не прощаясь с проводницей. Что мы немедленно и сделали. Поезд тронулся и действительно, набирая скорость, направился в депо. Это хорошо, что не попрощались с проводницей и подружкой. Ещё не известно, чего бы мы увидели на самом деле вместо очень даже симпатичных! Проводив взглядом поезд, пошли к выходу с вокзала и вскоре поняли, что вокзал нам абсолютно не знаком. Это не в депо наш поезд пошёл, наш поезд пошёл дальше в Ленинград! Мы же стояли на привокзальной площади города Вологда! Вот это засада! А мы «спутницам жизни» сообщили телеграфом, что приезжаем во столько-то тогда-то в соответствии с графиком движения поездов. Что делать? Ну, во-первых, надо сначала выпить и хотя бы зубы с дороги почистить в привокзальной гигиенической комнате. Во-вторых, посмотреть расписание и подготовиться к дальнейшему сближению нас с другим городом – пунктом назначения героическим Ленинградом. Этот же населённый пункт переставал нравиться всё больше и больше. Следующий поезд в нашем направлении будет тоже из Сыктывкара и совсем не скоро. Часов через пятнадцать! Телеграф закрыт до утра, сейчас ночь. А у меня был огромный опыт ездить автостопом на товарняках. У дежурного за бутылку выясняем, что через пару часов пойдёт товарный порожняк на Череповец. Ещё за бутылку дежурный предлагает договориться, чтобы нас взяли. Я не против, Игорь возражает. Нашли компромиссное решение – пьём вместе с дежурным прямо здесь и сейчас! Гениально! В товарняк нас взяли. Посадили на горку промасленной ветоши, где мы мгновенно уснули, перенасыщенные текущими событиями. В этот раз без недоразумений вышли в Череповце. Не забыв про телеграф и его способность передавать новости по проводам, тут же и передали сразу в два адреса: «Сбились пути Череповце закончился уголь ждём подвезут не ждите». Потом пошли выяснять, как нам двигаться дальше. Вариантов было не много. И предпочтительнее всего выглядел товарняк-лесовоз на Тихвин. Зачем везти лес в Тихвин из Череповца, когда все Тихвинские и Ладейнопольские леспромхозы только тем всю жизнь и занимаются, что везут лес из Тихвина в Череповец?… Правильно! Чтобы нас ближе к дому! Минус одна бутылка, и мы в поезде на Тихвин в тесной кабине машиниста. А в Тихвине вообще всё просто. Электрички в нужном направлении ходят непрерывно через каждые три часа. У нас на руках билеты на электричку и ещё много всякой снеди и выпивки. Любая гадалка не задумываясь бы сказала, что это к долгой разлуке, но нам казалось по наивности, что наоборот! Дальнейшие события подтвердили правоту гадалки! И вот, наконец, мы в родном Ленинграде! Сколько же нас не было? «Товарищ, а какое сегодня число?». Оказалось, мы приехали домой с опозданием на двадцать восемь часов. Если бы не суетились и не дёргались, то могли спокойно прямо из Вологды следующим сыктывкарским уже четыре часа назад быть дома. Никогда не надо суетиться! Сколько раз себе это повторяю и опять из-за этого труса Игорёхи: «Она мне сейчас такое устроит!.. Нет, – ты даже не представляешь, что она мне именно сейчас устроит!». Да прекрасно я всё представляю, десятки раз уже видел. Три раза по морде, а потом пендаль в догонку. Ой, как мы испугались! «Поехали, отмажу!».

В квартиру не пустили, даже замок успела поменять меньше, чем за сутки. Вот ведь что за зараза! Муж деньги в дом, а она ему закрытой дверью в морду. Решили через полгорода ехать ко мне на комендантский. Результат превзошёл… Я от неё такого не ожидал. Интересно, это моя её или это она мою обучила таким гадостям? Мы ж с поезда, нам ванную принимать сейчас по времени полагается. В дом, короче, не пустили и здесь. И тогда мы придумали. Сегодня что, пятница? Пятница. Поехали к Серёге за палаткой и на Охту обратно. В детском садике, куда Ленка, дочка Игоря, ходит, можно поставить под кустами палатку и два дня гарантированного отдыха на свежем воздухе! Участковый сам по выходным «ураганит», и никакой опасности с этой стороны не предвидится. Сказано и сделано! Серёга сам только что «получил» от своей не знамо за что, и в сердцах попросился с нами. Да родной ты наш, конечно, поехали, но на троих может уже и не хватить! По дороге остановка в универсаме и едем дальше. Из автомата позвонили Пашке! Паша тоже к нам напросился… с гитарой. Получилось, что есть, чем заняться в кемпинге детского садика № 118 Калининского района, ей Бо-у есть!

Как и предполагалось, праздник удался! Несколько раз выходила дочка Игоря и спрашивала: «Папа, а когда ты домой пойдёшь? Мама интересуется…». И под одобрительные возгласы друзей он ей отвечал так гордо, независимо, как отрубил: «Не сегодня!!!». Суббота пролетела незаметно. К вечеру Серёгу «выкрала» Серёгина жена, мы даже не заметили как! Но с тех пор они живут душа в душу! Пашка уехал сам. Ему походная жизнь никогда не нравилась, когда надолго. Итак, мы опять вдвоём. А в это время, осматривая наш лагерь в театральный бинокль – театралка! …твою мать… в кухонное окно, она, Игорёхина «удавка» только и ждала момента, когда мы хотя бы на короткое мгновение разделимся. По одиночке нас взять было легче. А тут как раз подошло время мне «принять ванну».

У Игоря был сосед Лёха. Сантехник из жилконторы, живущий в следующем от него подъезде. Они дружили, часто ездили на рыбалку и по выходным, если Игорь не бухал «на стороне», проводили время в по-Есенински лирических «дружеских попойках». Туда мы по-очереди и ходили «принимать ванну». Когда я вернулся, друга не было! Я представил, как его, как вражеского «языка», застали в расплох, связали и сейчас допрашивают на кухне, в качестве орудия пытки используя стакан «огненной воды». «Признавайся, что ты делал в Вологде? Или водки не получишь!». А он ни в какую! Не возьмёшь друга моего голыми руками. И плевать он хотел на этот стакан! У него этих стаканов…

Я позвонил в дверь. Она открыла не сразу, но со словами: «Я тебя по-хорошему пока прошу – больше ни капли! Если ты опять…» всё-таки впустила. За рекордно короткий срок отмытый, побритый и причёсанный уже не Игорёха – Дружище, а просто Игорёк (даже ростом стал на пятнадцать сантиметров ниже) сидел за столом и с тарелочки… вилочкой!.. сковыривал остатки куриной домашней котлетки!!! На него было жалко смотреть. Щёки горят от стыда, глазки бегают. Я в упор смотрю в эти бегающие глазки… И начинаю его понимать. Котлета!!! Вот чем она его взяла, эта коварная и жестокая женщина! Это тебе не тушёнка из банки шестой день подряд! Моей половине уже сообщили о завершении операции «Ликвидация притона», но домой на комендантский я ехать категорически отказался, демонстрируя другу, как надо себя с «ними» вести настоящему мужчине. А тут и мне котлетку дали! На улице давно стемнело, пора укладываться. Мне постелили «гостевой» матрас прямо у «подножия» дивана, на котором сами спали, но перед тем, как разрешить лечь, отправили на кухню почитать. Им надо было супружеские долги друг другу раздать. Это не заняло много времени, и, наконец, чистая простынь, подушка. Мы с Игорем шли к ним долгие семнадцать дней. Я мгновенно уснул! Проснулся от того, что на меня сверху упало сто десять киллограммов биологической массы моего друга, и кто-то уж совсем истошно орал! Орала она, эта неугомонная «петля-удавка», и требовала, чтобы мы немедленно покинули её квартиру. Нормально!? Позавчера нас не пускали, а сейчас выгоняли, правда, в отношении меня без рукоприкладства. Это хорошо, что я никого не послушал и палатку не демонтировал. Она в три часа ночи была очень даже к месту. А произошло вот что. Проснувшись глубокой ночью, он не понял, где находится, и решив, что рядом я, ткнул только что исполнившую супружеский долг жену локтем в бок. Затем отчётливо спросил: «Антон, где бабы?». А уже в следующее мгновение воспарил! Вниз.

Утром меня с Игорем из детского садика эвакуировал мой близкий приятель. Ему велели привезти меня одного, но я настоял забрать Игорёху с собой. Со временем всё само собой «устаканилось» и рассосалось. Игорь прожил в этом браке ещё три года! Я же и того меньше! Эта история до сих пор является классическим примером: «Чего не надо делать хорошим и послушным мужьям, если только они не хотят получить свидетельство о разводе в текущем квартале!».

Коста Рика, 25.11.14.

Синяк

Нам, новоиспечённым инженерам, было чуть больше, чем по двадцать. И у нас было всё! Молодость, азарт, перспектива поступить в аспирантуру и защитить кандидатскую на какую-нибудь из тем типа: «Поиск сигнала в туче перед грозой» или то же самое, но «после грозы». А также амбиции, чаяния и мечты. У некоторых (я имею в виду себя) даже были жена и сын и автомобиль «Запорожец» синего цвета с форсированным движком, полуавтоматической, хаотично включающей по своему собственному усмотрению любую скорость, коробкой передач. С примусом вместо отопителя и аккумулятором с танка Т-72, выменянном за полтора литра чистого 96-градусного спирта на кузьмоловской барахолке. Наличие танкового аккумулятора позволяло заводить чудо отечественного автомобилестроения при любой температуре! Хоть при минус 40! Я с любовью звал это чудо «Синяк!».

Себя я считал и называл не иначе, как состоявшийся дипломированный инженер. Слово «состоявшийся» только-только входило в обиход и очень часто использовалось в словосочетаниях типа: «состоявшийся артист», «несостоявшийся глава семейства», «несостоявшийся кандидат наук», «преждевременно состоявшийся подонок», «несостоявшийся любовник очаровательной соседки по лестничной площадке» и т. д. Считать и называть себя состоявшимся, к тому же, вынуждали обстоятельства. «Если услышат или узнают, что несостоявшийся, то перехватить пятёрку или даже трёшку до аванса больше не получится. Кто ж даёт в долг несостоявшемуся?!». Мой друг Джим был настолько же «состоятелен», как и я. Продружив пять лет в студенческие годы, став почти что родственниками, Джим был крёстным моего первенца, мы и после института продолжали терзать печень друг друга частыми застольями с коллекционными Хванчкарой и Адаластури. Это его, Джима, папа где-то доставал. И чистым спиртом, который приносила с работы моя жена. Вместе ездили загород, разучивали и распевали разные смешные или вообще дурацкие песни типа: «Если ты выпил и загрустил, ты не мужчина, не грузин…», менялись подружками и жизненным опытом. Наши жёны тоже терпели друг друга!

Ещё немного насчёт состоятельности. Как можно считать состоятельным человека, зарплата которого сто рублей минус подоходный, профсоюзные и косомольские. Итого, с натяжкой три рубля в целый рабочий день. Да я бы сегодня сам с собой не стал здороваться при «такой повышенной зарплате». Вот Талян – школьный приятель и хулиган. Восьмой класс не закончил, ПТУ «отволынил», армию «закосил», а триста целковых в месяц – запросто, плюс что через проходную с завода. Итого – четыреста! И если бы не бухал, то Москвич-412 давно бы под окнами мёрз… и ботинки новые, и жене сапоги югославские… Вот он и есть по-настоящему состоятельный и уважаемый гражданин социалистического безпредела.

А у меня денег категорически нет! Жена всё чаще и чаще стала произносить что-то про папу-профессора, инженера-неудачника и ещё что-то типа: «Посмотри на своего отца, Феденька. Портвейн пить – он первый, а деньги в дом не дождёшься!» – как будто полуторогодовалый Феденька мог повлиять на папу-алкаша… Это он сейчас может, а тогда – нет! Ситуация напоминала Сталинград! Отступать было уже некуда. Как всегда в подобные моменты, идея снова посетила. Суть идеи: в поездах дальнего следования народ пьёт. Много. Особенно, если поезд с севера! В «южных» поездах на обратном пути в Питер уже не пьют, там раны зализывают. В 6-30 утра на Московский вокзал приходит скорый из Мурманска. Всё, что надо сделать – это скупить у проводницы пустые бутылки. Как можно дешевле! И молочные тоже. Это понятно. Это политэкономия капитализма! Дальше, бутылки надо вымыть и на пункт приёма стеклотары! Всё гениальное просто!

Для выполнения задуманного нужны только две вещи. Первая – партнёр, вторая – автомобиль. Первая давно сама сидит в аналогичной жопе. Я имею в виду друга Джима. Состоявшись приблизительно как и я, он – обладатель аналитического ума и южного темперамента, – с утра до позднего обдумывал ситуацию и никак не мог найти выхода из финансового тупика. Я бросил ему спасательный круг, и он за него с радостной готовностью ухватился. Вторая необходимая вещь у меня была – Синяк! В течении часа я превратил его в грузопассажирский Синяк, сняв заднее сидение и прикрепив на крыше багажник.

– К бою готов? – спросил я.

– Всегда готов! – с энтузиазмом выкрикнул мой друг, сподвижник и по совместительству собутыльник и кум. Стартуем завтра в шесть утра!

Всё прошло, как по маслу. Неспеша обходя вагон за вагоном, мы подобрали всё, что нам предлагали купить проводники и проводницы. По шесть копеек бутылка. Из-под шампанского не брали. Синяк от неожиданности просел, но с нагрузкой справился. Не заезжая домой, мы полетели в институт. Работать. Работа не клеилась, да и какая это работа? Кто-то придумал когда-то на заре советской власти, что интеллигента и прочую сволочь проще в лагерь или сразу шлёпнуть, нежели кормить и выслушивать его бредовые идеи. Большую часть отправили в лагеря или – таки шлёпнули, а тех, кого по-недоразумению не успели или патроны кончились, тем строго наказали сидеть и не питюкать. А за это три рубля, чтоб ноги не сразу протянул, а помучился – морда интеллигентская! Не питюкая не заметили, как рабочий день закончился. Понеслись мыть бутылки в Лахту на Финский залив. Очень хотелось успеть провернуть сегодня завершающую часть операции «Бутылка» и бутылки сдать! В Лахте не приняли – нет ящиков под стеклотару. Полетели на Торжковскую. Ящики есть, но пункт приёма стеклотары от Гастронома номер восемь уже почти закрылся, и пришлось пойти на большие уступки приёмщику. Тоже из наших – недошлёпнутых. Он был когда-то директором этого же гастронома номер восемь, давно «подсевшим» на стакан и с руководящей должности уволенным! Он, падла, решил использовать наше безвыходное (по напряжённому выражению наших с Джимом лиц было очень заметно, что оно абсолютно безвыходное) положение, скинув с приёмной цены копейку. Целую копейку! Поупиравшись и приняв к сведению информацию о том, что все приёмные пункты в Ленинграде уже десять минут, как закрылись, мы сдались и согласились отдать пивные и водочные по одиннадцать, а молочные – по четырнадцать копеек. Прибыль за вычетом бензина – 50 копеек, составила 24 рубля!!! Зачем надо было прикидываться в институте на работе восемь часов за три?!

Описываемые события происходили в то незабываемое время, когда бутылка водки стоила три рубля шестьдесят две копейки пол-литра. Мы имели право сегодня выпить две! Остальное по-родственному поделили.

Мы не смогли повторить вчерашний успех, потому что вчера на двух пол-литрах не успокоились. А ещё через день опробовали Витебский. Оказалось, что Московский вокзал опережал его по всем показателям. Здесь в основном были молочные и мало. И мы про Витебский забыли, и никогда больше не вспоминали. После Витебского заехали на Варшавский вокзал, куда должен был прийти поезд из одноименного города. Тоже ничего путного. Эти поляки, конечно, понимали в выпивке и неплохо понимали, судя по количеству выпитого, но ихние польские бутылки были нам, как «козлу баян» в жаркий мартовский полдень. Стало ясно, что «ничего на свете лучше не-е-ту, чем сшибать бутылки на Моско-о-вском» – не в рифму, но точно! (из Бременских музыкантов!). Мы возвращаемся к тебе, любимый ты наш, Московский вокзал и скорый поезд из Мурманска! Тоже очень любимый!

«Прошерстив» скорый из Мурманска, здороваясь со знакомыми проводниками, некоторые из которых подавали странные знаки, а другие загадочно улыбались, мы вытащили мешки с урожаем на плаформу вокзала. Молоденькая проводница из пятого купейного, ещё в прошлый раз недвусмысленно и откровенно улыбавшаяся Джиму, успела выпалить на выдохе: «Валите, ребята!». В следующее мгновение мы были окружены представительской группой привокзальных бомжей. Я, как руководитель проекта, взял переговоры на себя. Я вообще умел брать на себя. Джим весь напрягся, готовясь то ли к драке, то ли к забегу. Подобный сюжет мы в наших планах мгновенного обогащения ни разу даже не упомянули. Этот «Форс мажор» был полной неожиданностью! «Бить будете? – спросил мой соратник и друг. – Если будете, то мы, пожалуй, пойдем. Да? Старик?». – Это он мне. Как оказалось, подобное развитие событий атамана наших оппонентов вполне устраивало. Он думал, что мы бросимся в бой, защищая своё добро – пять объёмных мешков со свежекупленной посудой, – и подготовился к бою основательно. Почуяв намерение атамана закончить дело миром, бомжы расстроились. Хотелось сражения, драки, рубки, крови. А тут… Но атаман на то и атаман, чтобы принимать решения, и этот Батька Махно озвучил своё: «Бить сегодня не будем! – а завидя недовольство в рядах своей братии, добавил: – Вам что, пяти мешков мало? – Нам же сочувственно то ли сказал, то ли спросил: – Что – совсем петля?! – Это он о жизни нашей интеллигентско – инженерской спросил. – Ещё раз увижу, будем бить!». – С этими словами бомжи взвалили на плечи наши мешки с бутылками и удалились в сторону депо.

Так рухнул, не успев толком начаться, один из моих «блестящих» бизнес-проектов. Их, этих проектов, в суматошной жизни будущего странника ещё будет немало, но этот особый. За короткий срок я понял, что:

– заработать можно!

– можно заработать много!

– бомж тоже человек!

– за три рубля работать не надо!

– Синяк хорошая машина!

– приёмщик посуды гад!

Вот и вся история!

Коста Рика, 23.11.14.

Прокат

Речь в этом рассказе пойдёт не о сталепрокатном цехе имени двадцать второго съезда КПСС. Здесь всё проще. Я, то есть будущий Странник, ещё только готовился им стать. Позиция инженера на кафедре в ВУЗе, куда я попал по распределению и где провёл в бездельи и разгильдяйстве два года жизни, была не совсем то, чему бы я хотел посвятить ближайшие двадцать лет. Рядовой инженер – это не тот трамплин, оттолкнувшись от которого ты тут же превращаешься в любимца фортуны или просто свободного человека. Поэтому надо было менять позицию. Мысли, поиск и обширный круг знакомых привели к старому приятелю. Тот как раз пошёл на повышение и занял должность главного инженера в управлении с названием… можете смеяться, я сам уже почти сорок лет смеюсь… в управлении «Леноргнаучкомплектснабсбыт» на Васильевском острове. А освободил он должность начальника технического отдела в маленьком отделении этого судя по названию огромного управления, которое называлось «Прокат измерительной техники». Вот именно сюда и вместо себя, приятель и порекомендовал будущего Странника самому начальнику управления – Льву Львовичу Румянцеву и его заместителю – Рубену Арамовичу. Должность начальника технического отдела оказалась загадочной. В течение часа Лев Львович объяснял, что надо делать, из чего я понял, что главное – не опаздывать на работу и личным примером крепить дисциплину в отделе! Я чуть было сначала не отказался. Не опаздывать на работу – это было для меня что-то новое и пока неизведанное. Вдруг не справлюсь?! Потом я вспомнил про трамплин и согласился возглавить отдел. «Ух! Я вам всем покажу, как тут у меня опаздывать! Всем выговоры пораздаю! А за второе опаздание – с занесением! В отпуск все зимой пойдёте, как миленькие…», – такая моя позиция руководство устроила. Меня же очень устроила зарплата. Что-то среднее между зарплатой доцента и профессора. Так мы пришли к консенсусу! Правда, что делать кроме дисциплины, я так в тот пямятный день и не понял.

Утром я не опоздал, а пришёл на десять минут раньше! Надо было принимать отдел, знакомиться с сотрудниками и попробовать выяснить, что делать? Простоял пять минут на ветру около входной двери, вовнутрь не пускали, потому что я им был незнаком: «Откроемся в девять, тогда и зайдёте, как все». То, что с задней стороны девятиэтажного дома № 31 по улице Замшина есть служебный вход, я не додумался, поэтому первый рабочий день ознаменовался тем, что я замёрз и разозлился на тех, кто меня не пускал. В девять пустили, и тут я понял, почему вчера начальник управления призывал к борьбе с опазданиями. Не опоздал сегодня в техническом отделе только я один. Слава Мелихов – мой, как оказалось, давний знакомый, а теперь ещё и помощник, что выяснилось через пять минут, ворвался в помещение, запыхавшись, следом за мной. Но тридцать секунд опоздания часики ему уже отсчитали. Потом прибежали сразу четверо «девочек», я их буду с вами знакомить по мере повествования. Они приехали на одном автобусе, а тот, гад, еле плёлся, а они сами ни в чём абсолютно не виноваты! Неет! Договорились, что сегодня в последний раз виноват автобус, а с завтрашнего дня уже только они.

Предпоследней пришла Людочка, живущая в доме напротив. Ей бы на пятнадцать минут раньше приходить, а у неё через дорогу вовремя перейти получается не чаще раза в неделю. Но с ней особая история. Людочка – специалист по работе с клиентурой и по совместительству кассир, развозит по филиалам управления зарплату два раза в месяц, а когда прогрессивка, так и три раза. Работа рискованная, на улицах банды грабителей лютуют. Вот ей и делают поблажки типа пять минут – не опоздание! Но я всё равно должен с этим бороться. Не наказывать, а именно мирно и вежливо бороться. Так объяснял Лев Львович. Я же решил в свой первый рабочий не устраивать вместо знакомства показательные выступления по поводу дисциплины: «Ля-ля-ля… опаздывать нельзя, ля-ля… страна в едином порыве, а вы тут, ля-ля-ля., совсем стыд потеряли… но строгое слово я сказал: – С завтрашнего дня никаких опозданий!» – и сделал серьёзное лицо.

Рабочий день начался. Рубен Арамович представил меня отделу, дав очень положительные характеристики насчет моих методов борьбы за дисциплину в целом и с опозданиями в частности. Сказал, что с предыдущей работы я ушел, наведя образцовую дисциплину и исключив опоздания навсегда! Теперь вот перевёлся сюда, чтоб и здесь вас, куриц, научить не опаздывать. «Да хоть ремнём, Владимир Николаевич!», – повернулся он ко мне и подмигнул. Что ж, карт-бланш я получил неплохой от своего непосредственного…! Может быть когда-нибудь и воспользуюсь. И в это время входит… Нет! – Не входит, а «вплывает» Галина Михайловна!.. Оказалось, что у меня ещё есть сотрудники, а я думал, что уже все к десяти «подтянулись». Ошибался. Галина Михайловна, эффектная женщина, опережая вопрос Рубена А., спрашивает с требовательной ноткой в голосе: «Что здесь, собственно говоря, происходит, и кто этот юноша?» – это про меня. Мне показалось поначалу странным, я потом разобрался, что опаздавшая на час сотрудница, вместо того, чтобы оправдываться, сама начинает выпендриваться. Но факт! А Рубен А. начинает вместо: «Как вам не стыдно, вы опять опаздали…» рассказывать, что у нас тут представление нового начальника. Любите его и жалуйте. Да, ещё… и берегите! – Он, вроде бы, Льву Львовичу понравился… Этот ход неожиданного нападения Галина Михайловна, красивая женщина двадцати шести, всего-то на год постарше меня, использовала до меня часто, но со мной не «пролезало» и она потом бросила. Рубен А. закончил «выступление» и заперся в своём кабинете, а я решил побеседовать с девочками-сотрудницами по отдельности. Может удасться узнать, чем они тут занимаются в техническом отделе.

Пока я думал, с какой из сотрудниц с первой начать знакомиться, вошёл маленького роста старикашка, кивнул и направился в мой кабинет. Разделся и сел за стол, напротив моего. Оказалось, что и этот, глубоко опаздавший, тоже ещё один мой бесценный сотрудник – Будрик Франц Францевич. Он был давно на пенсии, ничего вокруг себя не понимал и всё путал. Галину Михайловну он звал Михайла Галиновна, а Надежду Павловну, например, Павла Надеждовна! Зато он был тестем какой-то горкомовской шишки и ему очень хотелось ходить на работу, потому что дома скучно и все надоели, включая шишку. Почему надо ходить на работу, если дома скучно? – это для меня ещё одна загадка, причём, пожизненная. Если скучно, можно ходить: в кино, театр, Эрмитаж, Русский музей, на рыбалку, в филармонию, в Москву съездить в конце концов и там поболтаться или по Золотому кольцу с пенсионерской, республиканского значения, скидкой! Можно много новых книжек прочесть и старых перечитать! Да мало ли чего ещё можно напридумывать, а им на работу ходить хочется. Вот что советская власть с людьми сделала! Ещё Франц Францевич был знаменит тем, что в блокадном Ленинграде смог организовать какое-то очень важное для фронта производство, стал директором этого предприятия и даже после войны ещё долго там директорствовал, не имея практически никакого образования. Что он делал в техническом отделе, Ф. Ф. Будрик объяснить не мог, как не мог не опаздывать на работу, что для меня стало вскоре ежедневной головной болью. «Почему ему можно опаздывать, а мне нельзя?» – я этот и подобные вопросы возненавидел уже тогда, но и сейчас я «завожусь», когда внуки начинают выяснять, почему у одного пролезает то, что у другого застряло.

Итак, после короткой, но исчерпывающей беседы, ничего не прояснившей, я прошу Будрика выйти из кабинета и остаюсь в нём со Славой Мелиховым, моим помощником, чтобы разобраться и понять. Поддерживая субординацию и обращаясь ко мне на «вы», Слава, закончивший тот же институт ЛЭТИ, что и я, сбивчиво рассказывает, чем он лично занимается в отделе. А вот чем занимается отдел в общем? – Нет, он об этом как-то не задумывался. Сам же может сбегать в гастроном, может толкнуть машину, что часто и делает, когда у Рубена Арамовича не заводится его «шестёрка», теперь может и моего «Москвича» толкать тоже. Может «сгонять» в управление и привезти какой-нибудь приказ сегодня, не дожидаясь завтрашнего курьера, разгрузить что-нибудь и погрузить, открыть форточку, закрыть форточку и поставить чайник. Главное же в его должности – это ходить на овощебазу, участвовать в демонстрациях, ленинском субботнике и сдавать кровь. Это «обязаловка», и никакой отдел или филиал никакого ведомства избежать этого не может. Слава был в этом отношении незаменим!.. Так, с этими двумя разобрался! Работники ценные!

Я решил пока не испытывать судьбу и с Галиной Михайловной не связываться. Вместо этого мне представлялось правильным поговорить с рядовыми и скромными молодыми женщинами. Одна из них, Люда, только не путайте с Людочкой – кассиршей, сама вызвалась первой на «ковёр». Она оказалась толковой и грамотной, а её работа заключалась в том, чтобы изучать приборы, выбирать лучшие на сегодня, определять потребность, сообщать начальнику, чтобы тот мог заказывать и покупать. Одновременно, она искала возможности избавиться от устаревших или просто не пользующихся спросом всяких электронных «игрушек». Но даже эта умница не смогла мне объяснить, чем занимается отдел в целом. Она? Да, – она изучает приборы и это всё! А вот отдел?..

Маленького роста, до тридцати, но вплотную к этому рубежу, простенькая, в первом поколении из областной деревеньки, Валя, была бухгалтером этой конторы по прокату приборов, для удобства прикреплённая к моему отделу. Так было удобно Рубену А. Я же в бухгалтерии ничего не понимал, а мне и не к чему. Всё что от меня требовалось – это, когда звонил Рубен А. и просил меня сообщить Вале, что ему нужны цифры по второму кварталу, например, так это ответить ему: «Сейчас передам вашу просьбу», передать, проконтролировать, чтоб не завтра, и на этом всё! Валя была добросовестным и ответственным бухгалтером, а поскольку числилась в моём отделе, то её хорошая работа приносила какие-то дивиденды лично мне, как начальнику, тоже. Закончив беседу с Валей, я так и не выяснил, для чего десять лет назад создавался технический отдел в прокате измерительной техники.

До меня только что «дошло», что я не помню имени одной моей сотрудницы. Она пришла незадолго до меня, и на момент нашего с ней первого разговора она ещё не разобралась в том, что вообще от неё требуется. Но сидела на своём рабочем месте тихо и молча, в отличие от поголовно болтивых остальных. Создавалось впечатление, что она очень занята, а чем? – знает кто-то выше. Рубен А. сказал, чтоб я её не трогал, вот я и не трогал. Только с опозданиями на работу терроризировал больше других. Ничего не делаешь, так хоть не опаздывай! И столик её я распорядился задвинуть в самый угол.

А потом пришла очередь Надежды! Надежды Павловны, как я всегда называл её на людях. Она зашла в кабинет, села, закинув одну красивую ногу на другую, не менее красивую, как-то странно взглянула на меня, и я «пропал». Начал фантазировать, размечтался и потерял покой… потом… Она тоже оказалась умницей и в будущем сделала хорошую карьеру в этом управлении, а затем и в Областном. А тогда Надя сидела напротив меня, улыбаясь белозубой улыбкой, дразня своими формами и рассказывая про планы, которые она составляет ежедневно по несколько штук:

– план роста производительности труда на завтра,

– план роста производительности труда на неделю вперёд,

– план стабилизации товарооборота,

– план роста прибыли,

– план достижения внеплановой прибыли в третьем квартале,

– тот же план, но нереально – рекордный, и в четвёртом квартале.

– тот же план, но за год…..

….и ещё сколько хочешь планов на любую тему. Надежда Павловна закончила ФИНЭК и её специальностью как раз и было составлять любые планы. Она их составляла, как рифмоплёт пишет четверостишья на темы от любви четвероногих по вторникам до полётов в космос на метле по пятницам. После разговора с Надеждой у меня стала складываться какая-то рабочая концепция. Что-то стало прощупываться. Одновременно с концепцией подкралось ощущение, что я собираюсь влюбиться в эту талантливую сочинительницу планов, что и произошло на самом деле, но чуть позже.

Галина Михайловна, так бессовестно опоздавшая утром на работу, оставалась на десерт. Немного подумав, я решил не откладывать беседу на завтра и пригласил её в кабинет. Она зашла и, опережая мои вопросы, предложила: «Давайте я вам сначала расскажу всё, что знаю, расскажу про наши маленькие секреты и большие тайны, а потом вы меня станете расспрашивать, идёт?». Мы беседовали до конца рабочего дня, но закончить не успели. Я предложил закончить в кафешке в трёх кварталах от работы, она охотно согласилась. Там мы просидели ещё, наверное, часа два, и картина маслом определённо получилась! Я теперь знал, что единственное, чем занималась Галя, мы быстро закончили с субординацией за пределами работы, поэтому Галя, – это издание Рекламного буклета о самом прогрессивном виде снабжения науки, то есть о Прокате приборов и оборудования. Этого буклета ждали давно. Ждали в Управлении и в Главке. В типографии что-то вечно ломалось или терялся макет, или ещё что-то, она находила, а они опять теряли, но буклет к концу третьего года моей деятельности у руля технического отдела всё-таки выпустили! Помимо буклета она была занята тем, что демонстрировала свою внешность гостям из Москвы, когда они приезжали к нам в Питер на совещания и на другие серьёзные тусовки. Это происходило достаточно часто, и в эти дни Галина Михайловна находилась рядом с очень большим замом Питерского Главснаба товарищем Нахапетовым, изображая из себя секретаря-референта! Настоящую свою секретаршу Нахапетов на тусовки не брал. Не «тянула» внешностью старушка, а её трудовой опыт на тусовке с шампанским энтузиазма толстопузым министерским работникам из самой Москвы не добавлял. Ещё Галя очень подробно, как могла, поведала мне, что они в отделе делали до меня, в каких отношениях Рубен А. с ней и другими девчонками. Оказалось, кстати, что лох полный, наш Рубен Арамыч. Такие куколки, а он ни с одной не «подружился» вообще ни разу! Даже на банкетах в Новый Год и Восьмое марта его ни с кем не видели, чтоб в кабинете запирался! Очень нравственный был или болел, или Нахапетова так боялся? Вот тут как раз мне и стало понятно, что надо в первую очередь самому-то делать! Ещё она рассказала, что отпуск у неё только летом. «И даже не пытайтесь предлагать другое, Владимир Николаевич, вам с этим не справиться…». На работу она приходила и будет приходить по произвольному расписанию, потому что так уже давно заведено. «И не вам с этим бороться. Я Румянцеву, а если чего, так и самому Нахапетову наклепаю, не сомневайтесь…».

Впоследствии мы с Галиной стали хорошими друзьями. Я познакомился и подружился с её мужем Серёгой, который заведывал складом автозапчастей на каком-то автопредприятии! Это было круто! Прощайте проблемы с крестовинами и шаровыми опорами, прокладками бензонасоса и тормозными колодками! Одно из преимуществ новой должности в действии – со мной теперь хотели дружить! Не только Серёга. Хотел дружить его напарник, хотели дружить заведующие различными лабораториями; им всё время и срочно были нужны приборы для каких-то исследований. Даже мой бывший завлаб Евгений Иванович с кафедры, где я инженерил два года и с которым постоянно цапался из-за опозданий и всякой ерунды, перешёл со мной на «вы» и «попрошайничал», ссылаясь на давнишние трудовые отношения. Но самым выдающимся достижением в этой области конечно же было личное знакомство с замначальника технического, как и у меня, отдела ГорГАИ. Им часто нужны были анализаторы выхлопных газов, а у меня они были! И было бы неправильно этим не воспользоваться в личных интересах.

Мне было двадцать пять лет, я начальник отдела. Я уже понял, чего от меня ждут, впереди карьера и положение. Система манила и как бы предлагала: «Становись одним из нас, у тебя получится!». Но уже через год или полтора мне стало скучно. Мама, которая так гордилась своим первенцем и всем рассказывала, какой у неё большой начальник Володенька, всё видела, всё понимала и грустила при мысли, что Володенька не хочет! Не хочет быть начальником управления и в Главке работать не хочет. Единственное, чего он хочет, это быть свободным!

А я, чтобы внести разнообразие в наскучившую работу, соблазнил секретаршу Рубена А., попутно и одну из своих куколок, не скажу какую. А то у них мужья знаете ли… и, заодно, пышногрудую красавицу Ларису из соседнего отдела. С Надеждой Павловной, в которую я влюбился, как только заступил на должность, ничего не вышло. На первой же вечеринке, вдохновлённый массандровским портвейном, я пошёл с ней на сближение, она двинулась встречным курсом и вдруг ни с того, ни с сего взяла и ляпнула, что её муж работает в ОБХСС… Я потерял к ней интерес мгновенно и навсегда. А как я только что восхищался её трюком! Она, проказница, ставила на свою упругую грудь фужер с вином или неважно с чем и, отклонившись немного назад, лёгким движением опрокидывала его прямо в свой ротик под аплодисменты и возгласы браво! Во мне, глядя на неё, всё бурлило, я даже на гитаре не мог… И на тебе – ОБХСС!

Потом я заболел. Нет, – не душой и не тоской. Я простудился, купаясь в холодной Неве, что-то там застудил и свалился в постель, как оказалось, надолго. В больнице полтора месяца не могли поставить диагноз и едва не уморили таблетками, заставляя принимать их по сорок восемь штук ежедневно. Случайно не уморили, но из больницы я вышел без печени – что от неё могло остаться после такой терапии? И с диагнозом полиартрит, при котором суставы почти не сгибались. Желание влиться в систему, которая меня едва не отправила на «тот свет», испарилось окончательно. Отгуляв очередной отпуск в Сочинском санатории, куда мне по болезни выделили профсоюзную путёвку, я написал заявление по собственному желанию. Как я и предполагал, четыре года назад возглавив отдел в Прокате измерительной техники, эта работа и особенно её заключительная часть помогли мне иначе взглянуть на жизнь. Горизонты расширились, пришло понимание сути вещей и происходящего. Я перестал суетиться по мелочам и научился строить правильные отношения с окружающими. В один из дней я проснулся и понял, точнее, почувствовал, что ещё немного и я стану Странником.

Коста Рика, 04.01.15.

Сын Фёдор

Был какой-то праздник. Пятилетнего Федю деть было некуда. Родители жены от него устали за прошлые выходные и попросили передышку. Мои родители были где-то в гостях и, следовательно, вариантов не было и здесь. Оставался Игорь, мой младший брат, которому в описываемый момент было шестнадцать лет. Федька любил своего дядю самозабвенно. Складывалось впечатление, что больше, чем маму и папу. Наверное, я также любил и своего дядю Юру, маминого брата. «Задобрить» Игоря можно было только материально, что мы и сделали, оставили ему Федю и отправились к кому-то что-то праздновать.

Праздник, как обычно, был бесконечным, и мы приехали за своим ребёнком, прямо скажем, поздно. Они ещё не спали, Федя был очень возбуждён и порывался заплакать. Брат Игорь прятал глаза и очень хотел, чтобы мы скорее уехали. Из сбивчивого рассказа Феди было ничего не понятно. «Разбор полётов» оставили на завтра. Завтра Федя рассказал, как они играли и что делали пока мы развлекались в гостях.

Как выяснилось, они ничего плохого не делали и в положеное время, наигравшись, улеглись спать каждый в своей комнате. Игорю не спалось и он решил ещё поиграть. Он стал громко кричать и звать на помощь: «Волки, волки, Федя, спаси! На меня напали волки! Спаси…». Волки – это было самое страшное, что только могло быть для нашего ребёнка. Он их никогда не видел, но боялся инстинктивно очень! Наверное, сказки виноваты или дедушка слишком часто использовал образ волка, как страшилку, чтоб не проказничал. И сейчас, весь напрягшись от страха, он решал для себя задачу: погибнуть, но спасти дядю, или спастись самому и оставить его волкам на съедение. А дядя продолжал истошно кричать, чтобы спасал… уже одну ногу волки съели! Федя не выдержал и с рёвом поспешил на помощь, решив выбрать первое – спасти Игоря, а самому погибнуть в волчьей пасти.

Всё это чистая правда. А он по-прежнему любит «спасённого» им дядю! Хотя дядя… как бы это помягче… Я бы ему сам тогда эту ногу… В общем, вы меня поняли.

Коста Рика, 29.01.15.

Любовь моя, Грузия

Это было время на перепутье. Я уже не шабашил по новостройкам с Юркой, но ещё не организовал свой маленький пошивочный с Мерином. Где-то в это время я и познакомился сразу с тремя яркими личностями: с Мишкой, Димой – ювелиром и Валеркой.

Был такой певец (или ещё есть?), Сергей Сахаров с ударением на второй слог. Красивый баритон, и все его очень любили. У него произошли неприятности, после которых ему пришлось долго гастролировать в азиатской части СССР. Причиной его неприятностей как раз и был Мишка. Он всю жизнь занимался организацией чьих-то гастролей, концертов, имел вредный характер, сам часто «выступал» не по делу и время от времени умудрялся «схлопотать»! От Сахарова тоже «схлопотал», но с перебором. У Сахарова из-за этого и случились неприятности. Мне был интересен круг знакомых Мишки, в этом круге я познакомился с Димой – ювелиром, с которым мы значительно позже очень продуктивно поработали, готовя меня к отъезду в Америку. Там же и с Валеркой познакомился.

Заниматься бизнесом в СССР, как известно, не разрешалось, как не разрешалось ещё очень многое, типа собираться больше трёх, говорить плохо о большевиках и их вождях, читать «неправилные» книжки, ещё хуже – писать «неправильные» книжки и совсем плохо – слушать «неправильное» радио. Слово бизнес не звучало вообще, а то, что мы делали и на чём зарабатывали, называлось «крутиться». Я «крутился» на чём только не «крутился»: халтуры, джинсы, часы, видео, ювелирка, картинки и т. д. Валерка халтурами не занимался, но в остальном мы по «профилю деятельности» совпадали.

Конечным результатом в любом бизнесе является прибыль. Бизнес создаёт продукт, его реализуют, и только тогда получается доход, из которого математическими способами сложения и вычитания образуется прибыль. Придумать продукт сложно, но их ежедневно создавалось и создаётся множество. А вот реализовать, по-простому, продать, – вы попробуйте! Что бы вы не придумали, какой бы продукт не создали, продажа – всегда проблема! К тому же, свободной торговле в уникальном рабоче крестьянском государстве всегда противостояли дружинники-добровольцы, бесстрашные милиционеры и хорошо образованные сотрудники Отделов Борьбы с Хищениями Социалистический Собственности (ОБХСС). Это сегодня вы даёте объявление: «Продаю видеомагнитофоны, кассеты, джинсы любого размера….», и ничего не происходит кроме того, что кто-то вдруг чего-нибудь да купит. А тогда, уже через пятнадцать минут после публикации подобного объявления, в подъезде вашего дома была бы толкучка из бравых и образованных ОБХССников, прибежавших вас немедленно арестовывать с пристрастием и всё конфисковывать.

Мы с Валеркой решили объединиться. У меня были каналы, где «доставалась» контрабанда: яркая, модная ювелирка и бижутерия, одежда, обувь, часы любые, женские и мужские. В обиход входило видео, и спрос на кассеты и аппаратуру зашкаливал. Особенно у представителей кавказских национальностей. Цены на кассеты с записью, чтобы вам проще было всё это представить, доходили до трёхсот пятидесяти рублей штука. И это при зарплате инженера сто рублей в месяц на каждого инженера. У Валерки же была разветвлённая сеть реализации любого товара. Всё очень просто. Девочки из ленинградского бюро путешествий на бывшей улице Желябова, с которыми Валерка, высоченный красавец, «дружил», звонили ему и сообщали, например, что завтра приезжает группа туристов из грузинского города Рустави. Они останавливаются в гостинице Советская. Главным в группе летит Зураб, он любит блондинок и коньяк. И всё. Мы едем с утра в Советскую, «вылавливаем» Зураба, знакомимся, предлагаем выпить коньяка, обсуждаем дела. Если вы думаете, что в Москву и Ленинград летали с Кавказа ради Третьяковки или Эрмитажа, то вы ошибаетесь. Они прилетали «затовариться» и самим приодеться (женщины), и погулять с блондинками (мужчины). Валерка был знаком с половиной грузинских групповодов и это всё упрощало до автоматизма. В назначенный день и время мы привозили в гостиницу две-три сумки с дефицитными товарами народного потребления, грузинские туристки по очереди заходили в номер групповода и… дальше понятно. Так образовывалась прибыль! Со временем мы расширили «предприятие» и не дожидаясь Магомета сами ездили к горе на Кавказ. Иногда самолётом, реже поездом, ещё реже автомобилем. С нами приключалось разное, грустное и смешное, второе чаще. Я ещё не решил, когда лучше об этом рассказать – в этом рассказе или в отдельном позже. Но про один смешной случай расскажу прямо сейчас. Вот уже начал.

Валерка и я на жёлтой «копейке» разъезжаем по Тбилиси. Красавец Тбилиси! Кто тебя таким создал?! Много бы я дал, чтобы хоть раз ещё погулять по твоим проспектам и улочкам, поесть хинкалей на набережной, выпить с простыми и очень наивными, по-доброму, людьми за дружбу, понимание и, «втихаря», за усатого. Отказываться выпить за «усатого» нельзя! Подняться на Нинацминда и оттуда увидеть тебя с высоты орлиного полёта. Нет! – Не увидимся мы с тобой, любимый мой Тбилиси! Никому не надо, чтобы мы любили друг друга. Им по душе ненавидеть! Ночуем и завтракаем в гостинице «Иверия». Две-три встречи, обмен дефицита на деньги, обедаем у Сулико. Ещё одна встреча. Coco пошёл в «захват» и никуда не отпускает, ужинаем у Coco. Поздно ночью возвращаемся в гостиницу. На завтра всё повторяется, только вместо Сулико – Тенгиз, а вместо Coco – весёлая осетинка Тамрико. Оглядываясь назад и вспоминая, не могу не согласиться, что это было самым интересным и насыщенным событиями временем моей заканчивающейся молодости. Я до такой степени «натренировался» за грузинским столом в течении двух лет, что однажды перепил самого Гито! – заместителя директора Мцхетского бюро путешествий! А в Мцхета… Стоп! Если рассказ и дальше пойдёт так, как сейчас, то я зацеплюсь после Мцхета за Рустави, потом за Кутаиси, потом за Гори и никогда рассказ не закончу. Давайте об остальной Грузии потом. Сейчас только Тбилиси.

Валеркина жена передаёт с групповодом небольшую сумку с парой – другой джинсов, кассетами и бижутерией. Встречаем самолёт в Тбилисском аэропорту, сумку забрали, всем спасибо, и едем обратно в город. Недалеко от аэропорта останавливают ГАИшники. Они в Грузии, так же как и ГАИшники в Ленинграде, очень похожи друг на друга. Только, если у наших фамилии типа: Мерзявко, Забухайло или Панасюк, и все с «животиками», то в грузинском варианте они, по смыслу и аналогии, должны носить фамилии: Жадапидзе, Пипия и Замамашвили, и все «пузатые». Ни тебе честь водителю отдать, ни тебе просто: «Здрасьте, главный старшина ГАИ Пипия, будьте любезны, предъявите, пожалуйста, водительские права, извините». Нет, не так: «Открывай багажник, дарагой, смотреть будем на огнетушитель с аптечкой…» – и всё тут. А в багажник сегодня нам Создатель уложил с десяток пар всё тех же джинсов, сапоги женские размеров 37–39 три пары, сумку, полученную только что от групповода в аэропорту и всякую мелочь типа кофточка, кроссовки Адидас и бижутерия. У ребят из автоинспекции день, похоже, удался, а у нас явно нет! Валера идёт «Ва-банк» и на голос, мол второму секретарю везём. Я до поры до времени молчал, решив не сопротивляться и отдаться обстоятельствам. Валерка вовремя понял, что неправ, и перестал «голосить» про второго секретаря. А я просто сказал: «Давайте договариваться», из чего они решили, что главный я, хотя Валерка был на восемь лет старше и на тридцать сантиметров выше. Кончилось тем, что за «по паре джинсов каждому» мы в конце концов подружились. Они нас отконвоировали в «Иверию»! Потом поехали сдавать смену, вернулись с домашним вином и сыром. Мы гуляли почти до утра и носились по городу под «прикрытием» этих тбилисских ковбоев. В конце оба пообещали – «мамой клянусь…» – дружить навсегда и вернуть джинсы. Больше мы никогда не виделись, но тёплые воспоминания до сих пор греют!

Сулико! Это был матёрый винодел и лакомый кусочек для Республиканского ОБХСС. Красавец! Жена Циури-красавица! Дочь-красавица! Когда мы приезжали в Тбилиси с подарками и «серьёзным» товаром для его женщин от полутора карат до, в среднем, двух в кольцах или серьгах каждой, Сулико выставлял стол и мы разговаривали сначала у него дома, потом на горе в ресторане. Часто заканчивали в гостинице, куда «подтягивались» многочисленные поклонницы его кошелька. Иногда «банкетировали» на природе! Он только что «отбился» какой-то немыслимой суммой от генерального прокурора республики и ждал нового назначения на должность или директора завода Шампанских вин (именно эту должность он хотел больше всего), или, на худой конец, директора плодово-сокового завода с цехом, производящим фруктово-ягодный шмурдяк. В конце концов он возглавил второе предприятие! Потом в течение года «заготовил» по некачественно слепленным документам столько плодов шиповника в окрестностях Тбилиси, сколько на всей земле не растёт, и попал под «раздачу» начатой Шеварнадзе кампанией по борьбе с хищениями в необъяснимых человеческим разумом размерах. Бедная Циури!

Coco Тоташвили был замдиректора Тбилисского краеведческого музея в Ваке – старом районе Тбилиси. Он долго держался, но однажды, не выдержав, рассказал вот такую историю. Писатель Алексей Толстой работал над историческим романом «Пётр 1-й». Изыскания привели его в архивы национальной Британской библиотеки, где он обнаружил письмо матери Петра своему любовнику-посланнику Грузинского царя Ираклия 1-го при дворе Романовых в Москве. Посланник был двоюродным братом Ираклия и носил то же имя. В письме, якобы, царица сообщала, что их чадо, Петруша, в порядке, хорошо кушает, тра-ля-ля и т. д. Толстой немедленно позвонил Иосифу Виссарионовичу, всё рассказал, на что последний после недолгого раздумья очень мудро ответил: «Оставьте русским хотя бы одного русского царя!». Конечно же эта история выдумка, типичная для кавказца. Ох, как они умеют преувеличивать, создавая вокруг Грузии ореол Великого Грузинского Государства с Великими же её правителями. Да, всё так! Но!.. Лично я сам видел в Тбилисском Краеведческом музее портрет Ираклия, двухметрового богатыря, чертами лица повторяющего Великого двухметрового Императора России!

Я могу рассказывать о Грузии бесконечно. О том, как ловил рыбу в Куре в окрестностях древней столицы Мцхета. О том, как не мог остановить приступ смеха во время похорон в маленькой грузинской деревеньке, о том, как «перепил» Гито и о храме Цвети Цховели с фресками тринадцатого века, на которых изображены люди в скафандрах, спускающиеся по трапу звездолёта. Кстати, фрагменты фресок вошли в фильм-бестселлер восьмидесятых «Воспоминание о будущем», снятый немецким режиссёром с давно забытой фамилией. Работы по «отмывке» фресок велись в храме ленинградскими реставраторами как раз в те дни, когда мы с Валеркой «завязывали» дружбу с Мцхетским бюро путешествий и экскурсий. Грузия восхищала своей красотой тогда и сейчас восхищает по-памяти. Грузинская кухня с тех пор стала моей второй национальной кухней: хинкали, сациви, чохохбили, чанахи и харчо, шашлык и лобио! Я в те годы уже начал говорить немного по-грузински, и сейчас ещё что-то помню… Но всё когда-нибудь кончается. Кончается и мой рассказ о любимой Грузии моей!

Коста Рика, 13.12.14.

Мерин

Андрюшка «зашёл» в мою жизнь почти одновременно с моим знакомством с будущей второй женой Иркой. Он был мужем близкой Иркиной подруги с довольно редкой фамилией Давалго с ударением на втором слоге. Вы можете представить, как её дразнили в школе, после школы и до сих пор? Он вместе с ней пришёл в квартиру на Малой Садовой, где моя будущая тогда жила с бабушкой. С таким типом людей, как он, я до этого, да пожалуй и после нашего знакомства, больше не встречался. Он был среднего роста, грузный, если не сказать полный, медлительный в движениях и очень к себе располагающий. Причём, сразу! В этом смысле Андрюшка и в самом деле был какой-то уникальный. У него всегда было много друзей и все оценивали его именно так, как я. Что особенно удивляло, так это то, что его присутствие в доме никогда не «напрягало». Он звонил в дверь, с порога просил кофейку: «а то замёрз», располагался в кресле и в течение часа рассказывал новые или старые байки про всё. Потом начинал кивать носом и незаметно засыпал. Это означало, что сегодня у него дел никаких нет, с женой он поцапался и значит домой пойдёт не скоро или совсем не пойдёт. Есть никогда не просил. Ждал, когда предложат. А если не предлагали, не обижался. Перебивался кофе. Так и сидел в кресле пока не наступала ночь. Иногда ночью раздавался крик ужаса – это моя жена пошла в туалет и споткнулась об андрюшкины ноги. То, что он никуда, уже вторые сутки заканчиваются, не уходит, она просто забыла. И только тогда она начинала сердиться, а так – никогда!

Наше знакомство продолжалось уже больше года. Он за свою медлительность, лень и бесконечную необязательность получил от меня прозвище Мерин, попытался обидеться, потом проанализировал и согласился. Это в последствии он оброс прилагательными и стал Толстым Мерином, Ленивым Мерином. Девчонки его любили, для них он был Любимым Мерином, но всё равно его уже никогда и никто не называл Андрей или Комар (от фамилии Комаренко). Он пожизненно стал Мерином! И вот этот ленивец и разгильдяй однажды проснулся у меня в кресле и неожиданно говорит:

– Только что приснились «навороченные» брюки. Здесь заклёпки, тут ремешок с пряжечкой, сзади кожаная нашлёпка в половину правой ягодицы и пять карманов, хочешь – нарисую?

– Ну, и… – говорю я, а он в это время уже заканчивает делать набросок штанов на пачке сигарет….

– У меня есть две классные портнихи Ленка с Ольгой, можем попросить – они сошьют! – Мерин любил хорошо приодеться, надо отдать ему должное, и сейчас просто обсуждал со мной придуманный фасон и вариант его воплощения в две пары штанов. Одни для меня.

Ещё не до конца с просонья «включившись» в утреннюю жизнь, я не сразу осознал, что сейчас услышал и увидел. Прозрение пришло за чашкой кофе. Напрягаюсь, чтобы не выдать волнения, и спрашиваю:

– Только две портнихи?

– Да сколько хочешь. Я это швейное ПТУ «перелюбил» всех! Портних десять найду точно. А нафига? – Он ещё сам не понял, к чему я клоню, но воспоминания о «перелюбленных» ПТУшницах явно добавило Мерину настроения и он стал Добрым Мерином. В моей голове мысли со скоростью мысли сооружали конструкцию бизнеса: «Модельер сидит передо мной и прямо на глазах создаёт…. рисунки красивые получились… У него есть десяток профессиональных портних, и судя по всему они ему не откажут. У него в коммуналке живёт гравёр, на ювелирной фабрике работает, звать Игорь, фамилии не помню. Значит штампы для заклёпок, пряжек и клейма для отжига задней кожаной нашлёпки будут! Тряпку из Польши завезём или здесь поищем. Что ещё? А, самое главное, вспомнил… Куда потом девать всё это? Надо же продать! Нужны покупатели – оптовики!». Задаю вопрос Мерину и получаю ответ:

– Найдём, у меня на галёре (галлерее Гостиного двора на Невском проспекте) знакомые ребята на джинсах и прочей ерунде «крутятся»: Буба, Юрка-спортсмен, Лохматый с Сеней, ещё кого-нибудь подтянем… Он только-только начал «въезжать». Ему и невдомёк было, что у его ног столько лет без толку «валялся» готовый бизнес. А даже если бы и «въехал», то что толку? Надо всех и всё организовать, всё закупить. В первую очередь, оверлоки. Потом материал и железо на заклёпки, со всеми договориться. Машину покупать надо! Нет, – не потянуть. А тут как раз я и образовался. И оказалось, что не так уж это и сложно на самом деле, когда со мной!

Через месяц подпольный пошивочный цех имени Великого Мерина заработал. Какие штаны!!! Скоро от заказов не было отбоя:

– Сто пар в Новосибирск к воскресенью?

– Пожалуйста.

– Пятьдесят в Тюмень завтра?

– Нет, не успеваем. Только сорок. Мы ещё на Барнаул заклёпки «клёпать» не закончили, – хотя ребята с Выборгской фабрики фурнитуры тут не причём, заклёпки делали классные! Задержки возникали редко и то только по причине, что не смогли протащить через проходную. Охранник был не тот. Это Вадик, наш штатный клёпальщик и друг, вечно подводил. Ещё более ленивая лошадина, чем Мерин в худшем варианте!

Среди общей тёмно-серой ситцевой массы штанов качеством от откровенного полубрака до хорошего первого сорта, были «брюки на экспорт». Слово штаны к ним не подходило. Это были именно брюки. Немного, но как это было важно, что они были. Показывая их заказчику во время переговоров о поставках, мы устанавливали цену, соответствующую качеству именно этих брюк. Потом они по этой цене получали немного этих брюк, а остальное штанами первого и второго сорта. Полубрак замешивали понемногу и аккуратно. Возвращаясь к «брюкам на экспорт», их шил и только он один, Дима! Навсегда лучший во всём, за что бы не брался его пытливый ум или золотые руки. Единственным его недостатком было увлечение горными лыжами и альпинизмом. Он часто ставил производство, что называется, «раком» из-за этих своих увлечений. Стало немного полегче, когда у них там упала в пропасть целая связка героев-покорителей вершин, и Дима решил после этого по горам не лазать. А один раз, когда был аврал, я приехал к нему домой якобы обсудить детали нового фасона, а сам втихаря открутил крепление с одной лыжи, которая стояла в прихожей. Он меня потом долго допрашивал, а я признался ему только через пятнадцать лет. Хорошо, что успел, потому что через три недели моего друга не стало.

Откровенно мешал развитию производственных связей, выполнению плана и наращиванию производства Отдел по Борьбе с Хищениями Социалистической Собственности (ОБХСС)! Была такая структура в министерстве внутренних дел СССР, призванная угнетать коммерческую инициативу и разрушать уже созданные модели экономически для всех выгодного производства типа нашего. Приходилось быть «начеку» постоянно, штаны перевозить партиями не больше, чем по пять в одной машине. Складировать в разных местах и встречатся с оптовиками в столовых самообслуживания или в общественных бесплатных туалетах. Время было Андроповское, и шуток не понимали. Ни они в ОБХССке, ни мы в подполье. Но мы были всё-таки изворотливее и удачливее, и нам повезло. Мы вместе со всем своим нелегальным цехом, лишённым основных признаков социалистического предприятия, а именно: парткома, комитета профсоюзов и комсомола, и носящего вместо Ленина имя Великого Мерина, – мы въехали в горбачёвскую перестройку без потерь. В течение буквально трёх дней перейдя на легальное положение.

Сразу стало неинтересно. Адреналин, за которым Дима ездил в горы, а я «хватал» его ртом, руками прямо здесь, испарился. Тратить жизнь на пошив мужской, а также и женской верхней одежды мне очень не хотелось. Можно было бы попробовать заняться для прикола нижним женским бельём, Мерин очень хотел, но насколько хватит сил и желания? Нет, – с этим покончено! Впереди непаханные поля и колосящиеся нивы. Прощай, Старый Мерин, мы здорово с тобой поработали, пора заняться серьёзными делами!

Коста Рика, 28.12.14.

Фок

Страна дышала! Вместе с ней задышали люди, дождавшиеся, наконец, пока ещё не совсем понятно чего! Появились и повылезали отовсюду демократы с интеллигентскими бородками, реформаторы, полудемократы и полуреформаторы. Вылез пьяница Ельцын, предварительно снеся Ипатьевский дом в Свердловске, болтун Собчак, впоследствии выпестовавший и давший путёвку в жизнь нынешнему Президенту России, Кашпировский и Жириновский! Тёща восхищалась Владимиром Вольфовичем, ходила на все его «концерты», а вечером за чаем подробно рассказывала о его проделках и изречениях, наполненных государственной мудростью. Я тоже не дремал и вместе со своим приятелем по прозвищу Мерин вылез из подполья, в котором мы до этого в течение трёх лет эксплуатировали труд полутора десятков портных и портних, создавая модели наимоднейших штанов и курток в оптовых количествах! Будучи почти монополистами до того и потеряв эту монополию сейчас, когда все бросились шить, варить, ваять и строить, мы смогли выстоять в конкурентной борьбе и понемногу богатели. Самым лучшим портным в нашем сначала подпольном, а впоследствии вполне официальном швейном цеху, был Дима – в прошлом золотой медалист и обладатель «Красного диплома» Гидрометеорологического института. Талантливый во всём Дима мало того, что был краснозолотым в юности, играл на гитаре и пел под гитару отрядно-походные, альпинистско-туристические песни, он ещё и шил (уже упоминалось), лазал по горам, а потом с них съезжал на настоящих горных лыжах. И это ещё не полный перечень того «чего умел Дима». Дела с пошивом верхней одежды в кооперативе «Петля и пуговица» при швейной фабрике «Красная нить» шли не плохо. Коллектив, расширившись до ста пятидесяти человеко-портных, план выполнял. К сбыту вопросов не возникало. В общем, мне опять стало скучно и я решил открыть свой собственный Физкультурно-оздоровительный комплекс – ФОК!

Я был хорошо знаком с директором ЦПКиО имени Кирова в Ленинграде, был знаком с его заместителями и заведующими аттракционов, биллиардной и прогулочных весельных лодок. Дело в том, что до открытия моего первого кооператива, я «подвисал» на аттракционах, пытаясь избежать судьбы Иосифа Бродского, объявленного тунеядцем и осуждённого по статье за тунеядство. Я числился там рабочим по ремонту аттракционов. Моя лояльность и порядочность не вызывали сомнений у директора с замами, поэтому договориться о переходе части спортивного павильона под моё управление не было сложной задачей. Тем более, что помимо диплома о высшем образовании у меня ещё было свидетельство гимнаста-перворазрядника и справка об окончании спортивных курсов, дающих право преподавать общефизическую подготовку! Переход оформили официально и «окропили» двумя ящиками «Столичной».

Нужен был партнёр! Мерин никак не подходил, потому что, во-первых, был толстым и ленивым, а во-вторых, никакого отношения к спорту не имел вообще! И тут меня осенило – Дима! У него тоже высшее, и мастер спорта по альпинизму. Долго уговаривать его не пришлось, и мы составили смету на строительство. По смете на каждого выходило по пять с половиной тысяч рублей. Это нас обоих устраивало. Но Дима должен был уже через месяц уехать покорять какую-то новую вершину, значит конкретно строить буду я один. Тогда с него компенсация. Скорректировав смету, мы пришли к тому, что Дима платит на тысячу больше.

Стройка началась, как и планировалось, в июне, чтобы к началу осени закончиться. Несложный проект и всего-то одиннадцать! согласующих инстанций меня не испугали. Прорвёмся! Прорваться-то я, конечно, прорвался, но чего мне это стоило? Мы, в первую очередь, и средства массовой информации поносим сегодняшних чиновников-коррупционеров, которых, якобы, породил Путинский режим, совершенно позабыв о «матёрых» взяточниках предпоследнего десятилетия двадцатого века. С позиции прожитых лет те, бывшие, мне кажутся намного «круче» сегодняшних. Я бы им палец в рот не положил! Самое смешное, что больше всего непредвиденных осложнений на мою голову вывалила именно сама администрация парка, решившая почти в полном составе на мне с Димой подзаработать. Начиная от директора и заканчивая рабочим по заточке коньков. Помните у Высоцкого: «Ну ничего, я им создам уют – быстро он квартиру поменяет! У них деньги куры не клюют, а у нас на водку не хватает!». У них на водку конкретно не хватало практически у всех! Одновременно им казалось, что у меня денег, как в курятнике из песни Владимира Семёновича. И они организовали рэкетирскую группировку. Сперва, когда директор определил сумму ежемесячных, лично ему, взносов от ФОКа в размере десяти процентов, я решил, что это всё и это нормально, и согласился! Его зам, алкаш и дурак, хотел столько же, но получив в качестве аванса бутылку водки, согласился на два, которые я ему пообещал только потому, что у него были какие-то там связи то ли в райкоме, то ли в горкоме. А я не хотел подставлять директора. Когда же главный инженер, Валерий Иванович, без предупреждения и собравшись в кулак вдруг ляпнул, не подумав и от этого сильно сам испугавшись, пятнадцать, меня охватило сомнение по поводу его адекватности и я обещал поразмыслить! Оставались ещё заместитель Валерия Ивановича, начальник ремонтно-строительных мастерских Кондратьев, его заместитель тоже Кондратьев, но не родственник:

– Кондратьев: «Насчёт молотка и гвоздей даже не думай обращаться, не дам всё равно! И цементу не дам тоже! Но можем обсудить…».

– Начальник планового отдела: «Будьте любезны, попробуй не дай, так я тебе, сука, такой план вкатаю. Свои докладывать будете!».

– Главный бухгалтер: «Ваш ФОК я быстро превращу в ФАК, если мы не поймём друг друга».

– Начальник отдела главного энергетика: «Свет отключу! Бизнесмены пархатые! Вы у меня в свой Израиль в темноте рысью поскачете!».

– Водопроводчик-сантехник по совместительству: «Воду перекрою, отток нечистот прекращу или направлю обратно в ваш грёбанный, бля… буржуйский унитаз, бля… про горячую воду вообще забудешь, буржуй! Бля!..».

– И, наконец, руководитель кочегарки: «Все, суки, перемёрзнете тут. Северный полюс Крымом покажется! Заморожу! Подонки! Или давай, как мужик с мужиком, договоримся прямо сейчас!».

Вся страна в едином порыве, воодушевлённая перестройкой и гласностью, захотела стать и коррупционером, и взяточником, и рэкетиром одновременно, по очереди получая друг с друга и обратно.

Пока руководители и рядовые представители администрации подсчитывали будущие прибыля, я постепенно достраивал! Разделив стеной в полтора кирпича, чтобы навсегда, спортивный павильон и разгородив оставшуюся площадь сухой штукатуркой на несколько помещений, я в августе приступил к отделке. Самое главное для спортсмена что?… Нет, не спортивный результат!.. Опять не угадали, – не рекорд!.. А вот теперь правильно – баня! Баня с водкой, мясом и бабами! Признаю и стыдно, что банально, но из песни слов, так же, как и быстро едешь, где-то встанешь, дело мастера боится!.. (Как-то так?!). В общем, не выкинешь! Первым освоенным объектом ФОКа, конечно, была баня – сауна на восемь посадочных мест. И это была ошибка. Баню надо было последней! Сразу потерялся смысл строить быстро. «Какой смысл строить быстро, если баня уже есть!» – думали строители – мои хорошие и не раз проверенные друзья и соратники по шабашкам в недалёком прошлом. Начались задержки на работе по вечерам, иногда до утра, прогулы и резкое падение качества. Ни уговоры, ни попытки как-то приструнить – это всё не работало. Больше не работало. Я уже не был для них ни бригадиром, ни даже просто старшим в паре на замесе бетона. Для них я тоже был буржуем, никчемной и лишённой всякого авторитета личностью! И меня надо, как в семнадцатом! Их жёны звонили и просили, потом угрожали, потом разъярённые врывались на объект… У одного дошло до развода. И всё из-за бани! На кону стояло быть или не быть моему ФОКу, и я их всех уволил, даже Бобовича! И набрал новых, но баню отключил до самого окончания строительства.

Следующей на очереди за всевозможными льготами стояла районная санэпидстанция, точнее, заместитель ею заведующего. Красивое звучное имя, какое – не помню. Произвела на меня очень хорошее впечатление скромными запросами и реальной готовностью помочь. За «удобные», т. е. в рабочее время, два часа в неделю посещения ФОКа клубного типа с названием «Бодрячок», Элеонора Владимировна…, ну вот и имя вспомнилось, помогла всё правильно оформить и пообещала с пожарниками договориться. Санэпидстанция и пожарники, как Шерочка с Машерочкой, – всегда и всюду вместе! Спасибо Элеонора Владимировна! Оставались только местные охранники, Малакин и непосредственно Денисов!

Не будем тратить бумагу и время на охранников и их начальника. Ничего выдающегося! Он не вызывал ни чувств, ни ощущений. Я его на самом деле совсем не помню. А вот смотрящий за Елагиным островом и дворцовым комплексом по фамилии Малакин ненавидел меня с самого начала откровенно и безпредвзято, то есть по-настоящему. Классовая ненависть его съедала, выплёвывала и снова съедала, тщательно пережёвывая! Он не делал ничего плохого за исключением того, что с завидной постоянностью выписывал мне штрафные квитанции за несоблюдения правил складирования и хранения строительного мусора в непосредственной близости от исторических памятников архитектуры, коим являлся Елагин дворец! Сначала я думал, что он тоже из этой преступной шайки рэкетиров – парковой администрации. Но оказалось, что он это принципиально! На моё предложение не ходить ко мне каждый день, а я за это десять рублей или «Столичную», он ответил таким бурным отказом, в контексте которого звучало: «Мы вас в семнадцатом… Я с вами на одной поляне никогда… Была бы моя воля, я бы вас всех…» – и очень-очень неодобрительно о коренных жителях государства Израиль, что я даже растерялся. Такого я ещё не слышал. Опять евреи виноваты, что русский Вова строит клубный спортивный «полупритон» с сопутствующими притону атрибутами: видеомагнитофон, а в нём кассеты, а там такое… Баня – это мы уже обсуждали, с чем бывает баня. Массажный кабинет! Это вообще что-то невиданное доныне! Нет, конечно, все слышали, что у сборной команды СССР по хоккею был свой массажист, но они же чемпионы Мира, Европы и Олимпийских игр! Третьяк, Мальцев, Кузькин, а никак не владельцы притона на Елагином! Отвлёкся, возвращаюсь к евреям. Я ему отвечаю: «Это не я еврей. Сколько можно повторять, что это Дима еврей, а он сейчас на Памире в связке с другими евреями по гребню ногами перебирает и может упасть, если Вы немедленно не прекратите обзываться!». Но оказалось, что слово Буржуй у этих людей ещё со времён первого прочтения «Мальчиша Кибальчиша», где все плохие дядьки непременно Буржуины, обязательно ассоциируется с избранным народом. Так вот ещё раз про Малакина. Проведя в борьбе со мной и с «притоном» почти два года и осознав, что в этой борьбе победителем будет не он, Малакин сначала несильно заболел, потом сильно, потом ушёл в православие, запутался в нём и «отдался» Евангелистам, потеряв комнату в коммуналке и велосипед с мотором. Во всяком случае, он был не из банды, а за штрафные квитанции я на него зла не держу.

Денисов! Беда и Денисов, несмотя на несовпадение корней и окончаний принадлежали к одной и той же по смыслу и содержанию группе слов. Он долго не выходил на авансцену, но настал день и пришла его очередь! Когда-то очень давно он был блестящим футболистом Ленинградского «Динамо», начав играть как раз тогда, когда заканчивали великие Дементьев и Федотов. «Зазвездел» очень быстро. Вскоре во время турне по дружественному Китаю, назабивав узкоглазым и «слёту», и «ножницами», и «пяточкой» пару дюжин голов, в конце концов «зацепился» за китайскую шёлковую юбку и отстал от поезда. Искать его в Китае остался сам великий Якушин, с которым меня чуть позже познакомил Денисов. Именно Якушин мне и поведал про Китай и этого несостоявшегося Пеле. Опять не верите? Напрасно. Якушин и Денисов на момент, когда я последними мазками художника-оформителя Витьки Загуляева заканчивал разрисовывать наш спортпритон, были знакомы без малого сорок лет. Великий Якушин, автор и творец незабываемых побед сборной СССР по футболу пятидесятых-шестидесятых и этот хулиган! Да, в свои почти что шестьдесят Денисов оставался заводным, нерациональным, каким-то несобранным и абсолютно искренним в дружбе! Не только с Якушиным. Денисов был начальником спортивного отдела ЦПКиО и хозяином павильона, от которого я «отрезал» половину стеной в полтора кирпича. Поэтому он имел все основания меня не любить. Да что там не любить! Зарезать меня он имел все основания. Поприсматривавшись ко мне по ходу строительства и пару раз раскрутив меня на поллитра, Денисов однажды предложил «посидеть», чтобы раз и навсегда разобраться! В результате мы пришли к соглашению о выручке и взаимопомощи. Причём, в разделе «мои обязанности» в договоре это было озвучено следующим образом: «Когда бы восточная сторона спортивного павильона не обратилась к западной по поводу оказания кратковременной материальной помощи, западная сторона обязана рассмотреть просьбу в течении пяти минут и оказать эту материальную помощь в случае признания этой просьбы имеющей основание! И никак иначе! Представьте себе, влетает Денисов и с порога: «Быстро, быстро, быстро, потом, потом, потом… Я тебе такое покажу, закачаешься… Не сомневайся и давай быстро, быстро, быстро десять рублей! Потом выяснялось, что это кто-то из зенитовцев образца шестьдесят второго или динамовцев пятьдесят восьмого мимо проходил, а Денисов его отловил и «дружить заставил», пригласив меня за компанию. Обычно я отказывался, но в случае с Якушиным я не только их напоил и в бане прогрел, но и сам в «зюзю» набрался. Это понятие «уметь дружить» у меня от него, то есть Денисова. Позже, когда случилась большая неприятность, только он и директор Коля от меня не отвернулись. Главной же положительной чертой была его непринадлежность к шайке.

Мы с Димой работали уже почти два года. Работа стала рутиной и больше не радовала. Шло обогащение масс в торгово-закупочных кооперативах, а мы шлюх в баньке развлекаем! Мы открыли пару своих кооперативов, решив пока наш притончик не закрывать, а найти покупателя и продать за хорошие деньги. Две наши посменные массажистки Наташка и Надька тоже заскучали. Нормальная клиентура уходила в более престижные спортклубы, которых развелось очень много. Надька решила заняться прибыльным ремеслом вместе с подружкой, забыл имя, – представительницей древнейшей… И занялись пока мы с Димой осваивали производство детского плавающего мыла на другом конце города. Сделав копии с ключей, они по ночам обслуживали финнских лесорубов прямо у нас в клубпритоне. Однажды около пяти утра позвонил директор и сказал коротко: «Приезжай». Всё, что я смог спросоня спросить, было: «Кто-то пострадал?». И он ответил: «Да». Произошло вот что. Привезли лесоруба, напоили, раздели и по очереди начали с ним «общаться». Одна свою партию спела и передала эстафету подружке, а сама пошла в комнату отдыха отдохнуть и покурить, лёжа на диване. Уснула, окурок выпал, диван задымился, и она во сне задохнулась.

На следующий день я уволился. Денисов на прощание стрельнул у меня десятку, хотел заплакать, но в последний момент передумал и сказал: «Будет трудно, заходи. Обдумаем. Ты же знаешь, я умею дружить по-настоящему».

Коста Рика, 29.11.14.

Чимбулак

В конце лета я планировал эмигрировать в злобную и страшную Америку, а сейчас, в середине марта 1989 года, мой приятель Лёха Колокольчиков позвал покататься на лыжах в горах, возвышающихся над высокогогорным озером Медео, что недалеко от Алма Аты. Курорт назывался Чимбулак. Озеро славится тем, что на его льду было установлено невероятное количество советских, европейских и мировых рекордов. Там воздух разряженный, сопротивляется конькобежцу меньше и скорость, пусть на сотые секунды, но всё же выше. Мой хороший знакомый, олимпийский чемпион Женя Куликов, здесь тоже «отметился» и сейчас «висит» на доске славы катка Медео. Его фотография висит. Я до этого никогда на горные лыжи не вставал, и идея покататься две недели в горах меня воодушевила. Лёха, наоборот, был опытным горнолыжником, по его собственным словам, и каждый год в марте ездил в разные места покататься и подзагореть. Под его руководством я надеялся освоить и победить Чимбулак. Приятель дал напрокат невзрачный горнолыжный костюм чёрного цвета. Я добавил к нему свитер, джинсы, пару футболок и перчатки и не «заморачиваясь» насчёт одежды, как был, так и поехал кататься! До места добрались без приключений, поселились в небольшой уютной гостинице и утром поехали наверх.

Подняться в горы оказалось делом не простым. Раз в два часа от гостиницы наверх шёл маленький автобус типа ПАЗик. В автобус в первую очередь попадали сильные и мускулистые, слабый пол – в самом конце, а то и вообще никак. Исключение делалось только для Кристины Орбакайте. Они с Пресняковым остановились в той же гостинице. Кристина была беременна первым ребёнком. Её пропускали без давки и без очереди. Володе Преснякову уступок не делали. Он должен был, как и остальные, доказывать своё право на место в автобусе. Это тебе не стюардессу по имени Жанна тискать в подсобках аэроплана! Стоя в хвосте очереди опять удивлялся, ну почему всё так? Ведь это же Медео! Чимбулак! Это же уникальное место на земле. Какой здесь можно было бы сделать лыжный курорт! Баден Бадену делать нечего. На коньках по озеру, ресторан, рядом музыка, вечером дискотека, бары, кафешки. Отдыхай молодёжь, трать свои кровные. Наверх в комфортабельных автобусах через каждые пятнадцать минут. Всё-таки правильно я собрался уехать. Не хотят и не будут они ничего делать. Им надо с Афганистаном воевать или с Кубой дружить за деньги. Так откуда тогда эти деньги взять, чтобы нас на комфортабельном? За две недели на вершину мы с Лёхой не попали четыре раза. Один раз после того, как я слетел с трассы, потом взлетел над ней и приземлился плашмя лыжи враскорячку. Второй раз, когда попили немного местной «огненной воды». Из чего они её делают? Третий и четвёртый – просто не влезли в ПАЗик. Но полных девять дней я всё-таки откатался!

На Лёху я рассчитывал напрасно, как на инструктора. Он каждое утро наряжался в умопомрачительный итальянский горнолыжный костюм. К нему комплект из шапочки, Лёха рано начал лысеть, шарфика, перчаток и очки что надо! В таком виде он заползал на высоту метров пятнадцать, разворачивался в полоборота к пункту проката лыж, откуда его хорошо было видно, и замирал. Изредко комментируя происходящее вокруг: «Вот баран, ну куда ты прёшь!» – это пролетающему рядом смельчаку, или: «Ногой дрыгни влево, тогда легче поворот направо получится», – а это мне, новичку. Но сам с места за весь период катания, за девять дней, так и не сдвинулся. В первый день он так увлёкся демонстрацией своего итальянского костюма, что загорел от уха до носа только одной стороной лица, оставив вторую неприкосновенной! Кристина чуть не родила преждевременно. Молодые девчонки-москвички, заполнившие половину гостиницы, смеялись так, как это умеет делать только молодежь до двадцати. Потом уже не тот задор и дыхалка. Я же в этот этот день стал горнолыжником начальной ступени, хоть и в чёрном потрёпанном костюмчике и без очков. Полёт, о котором я упоминал выше, будет завтра, а сегодня я знакомился с москвичками и как мог «отмазывал» Лёху. Он старался из номера не высовываться, но попросил «вон ту с рыжим хвостом» не клеить, а оставить ему на завтра, когда он загорит следующей частью лица. На том и порешили. Мне рыжие как-то не очень, а так фиг бы я ему чего… Мы пили чай с девчонками в фойе около телевизора. Там показывали старинное кино, в котором Ленин, стоя на броневике, что-то бегло и выразительно говорил по-казахски. Образованный был человек, языки знал! Вышел Володя Пресняков. Он очень даже профессионально сегодня «летал» по Чимбулаку. Девчонки завопили, стали просить спеть и, что меня очень удивило, он не стал выписывать им ни «командировки» в ж…у, ни «путевого листа» на х… Петь, правда, тоже не стал. Сказал: «Завтра». С тех пор я его очень уважаю.

Я обнаглел и на следующий день полез наверх за пределы не то что начального, но сразу на четвертый уровень. Расплата не заставила себя долго ждать, я воспарил и пока летел, обдумывая, какую применить технику приземления, Лёха успел немного подзагореть ущербной частью своей интеллигентской морды! Приземление нельзя сказать, что было совсем уж неудачным, могло быть значительно хуже. Просто подзабыл я, как надо падать. А ведь именно этому в первую очередь учат будущих чемпионов-гимнастов. Надо будет перед отъездом в зал походить в Питере. На сегодня с Чимбулаком я закончил и прямо там наверху мы с Лёхой пошли в сауну. Точнее, он меня отнёс. Я, чтобы прогреть ушибы, Лёха за компанию. Девчонок в сауну с мужчинами не пускали. «Пустите её, это моя жена», – не сработало, поэтому мы просто погрелись. Завтра я встать не смог, и на спуск мой компаньон поехал один. Одна из москвичек изобразила перед подружками мигрень и тоже не поехала. Она девчонкам потом рассказывала, что провела время с брёвнышком с сучком. А я и не просил её насчёт секса, мне больно во всём теле было. Она сама. Сучок ей, видите ли, не понравился! Нормальный сук! Только шевелиться было больно! Вот я и не шевелился.

Было бы ошибкой не покататься на коньках по легендарному льду Медео. Не пройдёт и восьми месяцев, как Серёга Палкин, уже в Вене, расскажет мне о рекорде Жени Куликова на этом льду. Как он сначала упал, отбил кобчик, заморозил его льдиной, тогда исскуственные заморозки только-только начали применять, а потом как дал дёру и сразу рекорд, сразу в сборную, а там олимпийский рекорд и Золотая медаль! Вот, что делает Медейский лёд. До этого великий спортсмен почти до тридцати лет катался, едва выполняя норматив мастера спорта. Мы же провели на льду на пятый или шестой день около двух часов. Я попробовал проехать круг на настоящих конькобежных коньках. Получилось. Лёха проехал три. Тем самым мы приобщились к мировым рекордам, установленным именно здесь под овации и ликование трибун. Потом ещё раз покатались перед самым отъездом.

На восьмой или девятый день героические усилия Лёхи, направленные на то, чтобы обратить на себя внимание какой-нибудь достойной представительницы противоположного пола с длинными ногами, например, или невероятной причёской, например, или просто блондинки, например, с голубыми глазами, увенчались успехом. Его заметили, стоящим на горе в расслабленной позе дэнди, безразличного к окружающему миру и изредка поводящего то левым мускулистым предплечьем, то правым. Старая алма-атинская проститутка предложила ему услуги по двести рублей за каждую отдельную услугу. Он предложение не принял, чем ввёл старушку в недоумение. «Так чего ж тебе, миленький, надо? Чего ж ты там на горке-то маешься уж вторая неделя к концу? Всё равно кроме меня и этих московских посикух здесь никого нет. Разве что казашку какую-нибудь вон в том ауле разыщешь». И Лёха оставшиеся три дня уже не стоял на горке, а «дружил» с рыжей парикмахершей из Москвы.

Научившись стоять, а потом и двигаться на горных лыжах, я потом часто предавался этому занятию в Пенсильвании, на лыжном курорте Шоуни. Если зима и снег заставали в Питере, то ездил в Коробицино. Но ни первое, ни второе не смогли затмить воспоминания о Чимбулаке и Медео. Интересно, а как там сейчас?

Коста Рика, 15.12.14.

Эмиграция

«Накувыркавшись» в бесконечном противоборстве с властью в лице районных чиновников, пожарников, милиционеров и охранников всех мастей, обеспечивающих безопасность родины, партийных руководителей и прочей нечисти, я, наконец, устал и решил стать изменником родины. Это так нечисть называла тех, кому она была не по нраву. Сказано – сделано, и письмо с просьбой выслать приглашение на воссоединение семьи моей второй по счёту жены полетело в Израиль. За год до этого я финансово помог уехать моему приятелю Витьке, и он обещал, если чего, ответить тем же. Вот он и помог с вызовом. Я бесконечно долго ждал этот вызов. Пока ждал три раза съездил в Будапешт. Хотел внимательно посмотреть ещё раз на заграницу. Как они там живут и, заодно, приодеться. Всё-таки не в Польшу какую-нибудь собираемся! С первой женой договорился без проблем. Разрешение на выезд она мне подписала в обмен на обещание в будущем забрать нашего сына, хотя я и сам хотел забрать его сразу. Он был уже взрослым. Его помощь в эмиграции могла оказаться неоценимой. Я действительно много болел сначала в Австрии, а потом и в Италии. Одновременно с отъездом начались первые серъёзные приступы подагры. Стресс! В дополнение к вопросу о сыне, мы договорились о том, кому останется машина – модная тогда синяя «Восьмёрка». Машину я оставил сыну. А вызова всё нет и нет. Заехал к маме. На столике в прихожей, как всегда, куча старых газет. Что-то подтолкнуло, и я «встряхнул» пачку. Из неё выпал конверт. Он пролежал у мамы три недели, а я ведь совсем извёлся в ожидании. Что было возможно, я уже к этому времени собрал, перезнакомился с овировскими девчонками и чётко знал, что мне делать дальше. Подробнейший список дел «по порядку» в хронологической последовательности лежал в кармане и ежедневно обновлялся. Что-то вычёркивалось, а что-то добавлялось. Смотавшись в Москву и просидев в очереди у голландского посольства (Голландия взяла на себя роль посредника и помощника в вопросах эмиграции в Израиль) двое полных суток, я заверил вызов, как подлинный, вернулся в Ленинград и быстро дособирал на тот момент недособранное из документов и бумаг. Полный комплект я сдал в ОВИР, и началась вторая серия многосерийки под названием «Ожидание». Из нерешённых на тот момент вопросов самым главным оставалось разрешение от отца жены Иры. Эдик был добрым, хорошим человеком, мастером спорта по боксу. Однажды он встречался на ринге с самим великим и непобедимым Попенченко!.. Его пришлось обмануть и рассказать небылицу про хорошую работу в Иерусалиме, где почему-то именно мне предложили поработать по специальности инженером-электриком. Он поверил и подписал. Или не поверил, но всё равно подписал! Наступило десятое сентября 1989 года. Знаковая дата!!! Виза с проставленной датой не позже десятого годилась для дальнейшего «продвижения» в сторону Америки. Так государственный департамент США решил приостановить поток желающих к ним переехать. Позже – только в Израиль. Пятнадцатое сентября – визы нет! Семнадцатое – нет! Значит надо продавать предназначенные для продажи в Италии на римской барахолке фотоаппараты и прочую оптику, иструменты, платки, хохлому, а всё уже давно упаковано, и покупать автомобиль «Нива». На нём и ехать в Израиль. Восемнадцатого позвонили из ОВИРА. Забирай, говорят, свою визу. Приехал, овировские девчонки смеются, глядя на мою невесёлую физиономию – ну не хотел я в Израиль! Я в Америку хотел! Расписался в получении, визу забрал, и по-новой чемоданы перепаковывать! Кстати, виза представляла из себя бумажку, на которой было написано, что она выдана взамен паспорта за номером таким-то и является основным документом, удостоверяющим личность лица без гражданства такого-то. Выдана для предъявления при пересечении границы государства Израиль. Вот такая маленькая зелёная бумажка с групповой фотографией меня, жены и дочки. На завтра был запланирован отказ от гражданства всей семьёй. Надо было заполнить бланки и заплатить деньги за отказ от гражданства СССР в одном из отделений сберкассы по месту теперь уже бывшей прописки. Если память не обманывает, надо было заплатить какие-то большие тыщи. Около трёх за троих или больше. В сберкассе приёмщица платежей бросается в меня анкетой обратно со словами тёплых пожеланий типа «поскорее убирайтесь в свой вонючий Израиль» и «чему вас только тут учили?». Оказалось, что в заявлении я ошибочно поставил дату восемнадцатое сентября. В этот день я забрал визу из ОВИРа, а на самой визе стоит дата девятое сентября… и я опять еду в Америку! Вторая серия «Ожидания» тоже закончилась с неожиданным хэппи эндом!

Оставалось совсем немного. Надо было перевести остаток рублей в товар, пригодный для будущего обмена обратно на «правильные» деньги заграницей. Для этого я заказываю у знакомого ювелира цепочку с крестиком на четыреста грамм, для жены такой же, для четырёхлетней дочери чуть поменьше. Браслеты, перстни, пряжки для ремней. В общей сложности почти полтора килограмма золотых изделий. Тогда было можно вывозить с собой по одному золотому изделию каждого наименования на каждого члена семьи. Из Мурманска привёз три больших и восемь маленьких телескопов. Пять маленьких отправил в Рим довостребования. Так делали многие. Туда же отправились и пятьдесят штук Командирских часов в ассортименте. Да здравствует кооператив по производству плавающего мыла!!! Денег на всё хватило. Последние приготовления закончены. Пора в дорогу.

Кооперативную квартиру на Комендантском пришлось сдать к ним в кооператив по настоянию председателя и его принаимерзейшего заместителя. Я хотел оставить. Мало ли что! Так они с меня в догонку ещё и за «амортизацию» насчитали. То есть, я сдал им полностью выплаченную квартиру и при этом вынужден был ещё доплачивать за то, что сдал. Заместитель нагло смотрел мне в глаза, усмехался и злорадствовал. Он меня ненавидел, потому что я уезжал, а ему дальше в говне барахтаться. Как я любил тебя тогда, Родина моя! Паспорта нет, гражданства нет, в качестве документа, меня удостоверяющего, виза-бумажка и старые водительские права, которые пришлось «потерять», чтобы не отобрали в азарте и до кучи.

Уже конец октября. Я еду в Аэрофлот на Гоголя. Время покупать билеты. Раньше не покупал – боялся сглазить! «В этом году не улетите!» – говорят во всех окошках и кабинете старшего смены. Все, кто как-то мог помочь, помогли, но лететь надо без багажа. А у меня тринадцать мест на пределе веса по каждому месту! Если их не брать, то как перезимовать в Австрии и Италии? Когда ещё Америка шлагбаум подымет? Правда есть золотишко, но его жалко. Это на чёрный день!

Вверх по Гоголя в сторону Иссаакиевского по левую руку агенство «Болгарские авиалинии»:

– Билеты на Вену есть?

– Билеты на Вену есть!

– Багаж?

– В смысле?

– Сколько мест можно?

– А сколько надо?… и всё в таком духе, очень любезно и с улыбкой. А ведь буквально в ста метрах назад к Невскому нет ничего – ни билетов, ни места для багажа. Мне же кажется, нет – я уверен, что всё у них всегда было, но только за очень немалую дополнительную плату и не в кассу! Мне не раз приходилось ездить в полупустых вагонах и летать на самолётах почти в одиночку по билетам, купленным по тройной цене из-под полы или через знакомых, то есть по блату. Поэтому она и развалилась, эта империя взяточников, бездельников и дураков, возглавляемая ещё большими дураками во главе и лично с очередным полудохлым вожаком! Последний не всчёт. Он не дохлый и не дурак. Он выдающийся романтик и болтун беспримерный. В общем, взял я билеты на 10 ноября, а к ним впридачу оплатил тринадцать мест багажа, который через несколько дней следовало доставить на таможню в аэропорт Пулково.

То ли недавно произошла смена руководства, то ли и впрямь Рейган с Горбачёвым по-серъёзному договорились евреев на таможне больше не «прессовать». Только затаможились мои тринадцать мест и опломбировались с лёгкостью необыкновенной. Я даже грешным делом подумал – может я спешу с отъездом, может уже завтра всё изменится и люди заживут, как люди? Водопроводчик трезвый и в гастрономе только половина товара «налево» и мясо… места в ресторане и в Сочи не по тройной цене, налоговая борзеть перестанет, горком партии вместе с райкомами за черту города вынесут, как казино в цивилизованном мире. Минутная слабость! Противно самого себя слушать. Ничего и никогда у них не изменится. Поэтому завтра «отвальная», послезавтра прощание с Родиной и отлёт! Да, ещё доллары купить надо! Родина разрешила купить и вывезти аж по девяносто долларов на человека.

Отвальная не добавила ни грусти ни радости. Меня никто кроме Димы не понимал. Вы должны помнить Диму. Он был моим лучшим портным в подполье и после подполья, он был моим партнёром в ЦПКиО и сейчас мы партнёрствовали в мыловарне. Вместе должны были уезжать, но неожиданно он решил остаться. Сейчас сидел за столом, грустил и понимал. Для остальных происходящее понятным не было. При моём финансовом благополучии, и вдруг уезжать?! Квартира, дача, машина, две любовницы и ещё две на подходе в ближайшей перспективе, кооперативов аж целых два и оба мыло варят. «Вон смотри, как здорово стало! Хочешь кооператив – пожалуйста, хочешь индивидуально-частное предприятие – не вопрос, патенты любые! Рестораны понаоткрывались. Завязывай выпендриваться, оставайся!». Дима же переживал ужасно. Временами пел туристско-альпинистские песни про дружбу и «надёжный узел» в связке. Намекал, наверное, чтоб там в Америке не забывал и, если что, всегда как в связке… Крёстная приехала с другого конца города только для того, чтобы сказать: «Мы блокаду пережили, а тебе должно быть стыдно!». За что стыдно? Почему? И уехала. Вскоре уехали все, пообещав проводить завтра.

Среди кооперативного имущества за инвентарным номером М-16 числился автобус ПАЗ на тридцать шесть сидячих мест. Мы использовали его, как только не использовали! Мыло возили, вчера сдавали под свадьбу пьяных гостей по домам развозить, сегодня меня с дочкой и женой в аэропорт Пулково. Автобус был полон. Мы поехали с Поклонки через центр. За нами ещё полтора десятка машин. Я ехал со всеми в автобусе и думал: «Ну вот и всё, Володенька, ты не увидишь больше никогда ни Наташку, ни Светку, ни Сэма, ни Серёгу Миллера. Игорёха? Ну, этот приедет ко мне, даже если вплавь… А так, никого ты больше не увидишь, потому что, Володенька, не вернёшься ты сюда? Нечего тебе делать в этой кем только не проклятой…». Мы подъехали к Никольскому собору. Вообще-то бабушка крестила меня в церкви на Пестеля, но почему-то я всегда приезжал именно сюда, в Никольский. Здесь я и сказал сам себе и ему, стоя перед образами, что не вернусь, пока у власти большевики тусуются. Напугал, конечно!

А от Никольского прямо в аэропорт без остановки. Там на капоте Диминой машины мы выпили по последней. До отлёта оставалось два часа. Время предостаточно, чтобы ещё раз переобниматься с друзьями, но для отлетающих насовсем аэропортовское начальство сделало исключение. Нас стали вытеснять за пограничную линию досрочно. Перед самой таможней я вывернул карманы, и остатки рубликов моих равномерно распределились между тёщей, мамой, Светкой и братишкой. Отец держался в сторонке. Не о чем ему было разговаривать с предателем! Сын грустил. Таможенницу помню, как вчера. Яркая интересная женщина с милой не пугающей улыбкой. Она посмотрела на меня, на платиновое чудо-дочку, потом, с завистью, на жену Ирку, и только и смогла полушёпотом сказать: «Какие же вы счастливые!», после чего вытащила из нагрудного кармана форменной тужурки беленький платок. Потом отдала должное моей находчивости насчёт полукилограммовых крестиков и, тоже золотых, пряжек для ремней. Никто ничего не прятал, потому что было можно! «Вообще-то ваши, – она имела ввиду евреев, выдвигающихся на историческую и обетованную. – Так вот, они летят налегке, но где-то среди мелкого дорожного хлама спрячут ценную марочку почтовую… и работать больше не надо до третьего поколения». – Это она про мои тринадцать полновесных мест багажа намекала. На пересечение государственной границы СССР и конкретное прощание с родиной ушло в общей сложности семь минут. Бумаги в порядке, придраться не к чему. Ничего нигде не шевельнулось. А ведь я здесь прожил тридцать семь лет! Шаг вперёд, жёлтая полоса… и я уже не здесь! То есть, уже не там! Я нигде! Радостное возбуждение передаётся дочурке. Жена по гороскопу Рыба, и ведёт себя соответственно. Никаких эмоций! Так без эмоций, по-рыбьи безразличная ко всему, она «проплавала» в моих территориальных водах ещё два года и, «наплававшись» вдоволь, ушла к другому. Но это совсем другая история.

Самолёт болгарских авиалиний Ленинград – София принял в себя всего двенадцать пассажиров: Серёгу Галкина, лыжного чемпиона Европы с женой Ленкой Котлетой и ребёнком, Мишку Марковича (Морковку) и его сестру, Сашу Рабиновича с женой и двумя отпрысками, и троих Антоновых. Самолёт взлетел, сделал круг, потом второй. Друзья и родственники, столпившиеся вокруг диминой машины, махали, махали… но я уже был не с ними. Впереди ждал загнивающий, ужасный, со звериным оскалом капитализм. Перезнакомившись в самолёте с другими эмигрантами, поговорив о том – о сём, я понял, почему нас только двенадцать. Билет на болгарский самолёт по цене пятикратно превосходил аэрофлотовский. Я же при покупке билета не обратил внимание на это потому что, раз приняв решение, мне хотелось уехать чем скорее, тем лучше, и цена не влияла. Через три часа мы сели в Софии, но это ещё не конец, не надо расслабляться. Они сейчас с Лубянки в Софию позвонят и болгарские коммунисты выдадут нас советским в СССР обратно. А там пятьдесят восьмая, измена родине, враги народа и в лагеря! Нет, – об этом лучше не думать. А вот теперь взлетаем по-настоящему. Через полтора часа мы, наконец, в логове матёрых капиталистов. Мы в Вене. Третья, заключительная серия, закончилась. Мечта превратилась в быль.

Коста Рика, 12.11.14.

Путешествие из Питера в Бруклин

Наступил переломный день в моей запутанной жизни – я улетаю навсегда сегодня в десять утра ровно из аэропорта Пулково в Ленинграде. Сейчас без пяти десять, и самолёт приступил к прогреву механизмов. Мы трое – жена, я и дочка сидим в середине салона. Ещё три пары с детьми и один молодой человек – вот и все пассажиры авиалайнера Ту-134, принадлежащего Болгарским авиалиниям. Кроме нас больше никто не летит. Билеты очень дорогие. Основная масса эмигрантов пользуется Аэрофлотом, там намного дешевле.

Самолёт взревел турбинами, задрожал и понёсся по взлётной полосе. Мгновение… и четырнадцать судеб уже больше не связаны с тем, что принято называть родиной, а на самом деле с несчастной, от кого только не натерпевшейся, но очень любимой Россией. На лицах пассажиров мелькают чувства в диапазоне от радости до безысходного горя. Моя жена Ирина как обычно ко всему безразлична. Вот ведь рыба! Гороскоп насчёт неё ни на капельку не ошибся. Даже сейчас её больше всего волнует, как поудобнее устроиться в кресле, чтобы поспать до Софии, где у нас пересадка на Вену. Четырёхлетняя Елизавета уже вся в нетерпеливом ожидании каких-то радостей и интересных приключений, которые её ждут в новой жизни. Вряд ли папа повёз бы её туда, где скучно! С ним вообще никогда скучно не бывает. Я же в откровенной эйфории! Прямо сейчас случилось то, к чему я шёл лет десять, наверное, с тех пор, как сильно заболел и случайно не умер. Врачи делали всё, чтобы поскорее от меня избавиться, заставляя выпивать в день по сорок восемь таблеток всевозможных препаратов, которые не помогали. Чем-то кололи. Ставили невероятные диагнозы. Спас случай. Был какой-то необычный обход по отделению, где я лежал, еле двигаясь и постепенно угасая. В обходе участвовали не только зав. отделением и лечащие врачи, но и заведующие соседними отделениями. Один из них по фамилии Ткачук, как оказалось, не был абсолютно безразличен к жизни пациентов. Нонсенс! В течение пяти минут он в пух и прах разбил все дурацкие диагнозы, придуманные моей лечащей врачихой. «Зайди ко мне в кабинет часа через два, я тебя поставлю на ноги быстро», – сказал Ткачук, и они пошли продолжать обход.

Он не обманул и справился с инфекцией в почках за неделю, но на «волю» после полутора месяцев постельного режима и усиленной терапии я вышел почти инвалидом с негнущимися суставами, коликами и диагнозом полиартрит! Впоследствии полиартрит оказался подагрой. Да, именно подагру они мне своими сорокавосмью таблетками и «привили» на всю оставшуюся жизнь, а мне было всего двадцать семь лет! Заодно и от печени ничего не оставили. Тогда мне пришла впервые эта мысль, что если я им настолько не нужен, что они легко могут от меня избавиться просто так, из-за лени подумать хоть чуть-чуть, то и они мне в таком случае тоже не очень… Когда я говорю «они», я не подразумеваю бестолковых советских полунищих врачей. Я говорю о системе! Это она, система, выпускает недоучек, вверяя им жизни своих граждан. Она не платит им зарплату, на которую можно прожить. Она просто их не любит! А те, в свою очередь, проклинают свою жизнь и ненавидят пациентов. Вы не представляете, сколько хороших специалистов от медицины уехали из СССР в одно время со мной. Имя им легион!

Итак, через десять лет я отомстил системе, я из неё уехал. Пусть теперь без меня строит светлое завтра и варит мыло, которое не плавает, шьёт штаны, которые никто не носит, печатает книги, которые не читают. Всё – дальше без меня! А я через три часа буду в Софии, а ещё через два в Вене! Всё так и произошло… Мы в Вене. Можно выдохнуть. Теперь им нас не «достать» и не вернуть! Мы им больше не принадлежим. Неужели свободен?! Эйфория не утихает! Хочется выпить весь бар в венском аэропорту, но оказалось, что это дорого, а нам бывшая родина выдала «отступных» на дорогу, включая суточные и командировочные, аж по девяносто долларов на каждое лицо без гражданства. Попробуй тут выпей! Даже кофе не стали. Решили с Иркой, что пока не определимся с ближайшим будущим, будем экономить. А я не умею, точнее, давно разучился. Ирка ещё как-то может рубль – другой на «чёрный день» заныкать, а я последние лет десять только и делал, что разучивался экономить и учился тратить. Но надо. Вот определимся, скажем, послезавтра, продадим что-нибудь из «золотого запаса», тогда и погуляем. На том и порешили.

В Вене нас не ждали и мы «прохлаждались» в нейтральной зоне перед паспортным контролем не менее двух часов, когда, наконец, за нами приехали и вместо здрасьте спросили: «Вы хотите сказать, что вы тут все евреи?». – Такого вопроса никто не ожидал, но головами закивали все. Я тоже, хотя мне вопрос не понравился. Мне его задавали уже столько раз! Просто надоело отвечать, что вообще-то, не очень, но, по существу, все мы евреи, а моя бабушка…. ладно, про это позже… Поглядев на славянские физиономии сибиряка Серёги Галкина, его жены Ленки, на мою в профиль и сонную Иркину, встречающая нас работница еврейского Сахнуда вздохнула и дала отмашку австрийским пограничникам, чтобы нас уже начали, наконец, запускать в свободный и загнивающий мир акул капитализма.

Мы ехали на микроавтобусе по ночной Вене, глядя по сторонам и восхищаясь! Потом выехали из города и направились в горы. Через шестнадцать километров микрик остановился. Нас пригласили на выход. Как назывался городок, я забыл, но обязательно вспомню попозже, чтобы сейчас не отвлекаться. Нас выгрузили около двухэтажного многокомнатного дома, специально построенного для приёма эмигрантов из Советского Союза. Удобства до предела приближены к тем, от которых только что уехал. Типичное давно не ремонтированное студенческое общежитие с сантехническими комнатами в разных концах коридора. Строил этот дом, наверное, выпускник саратовского строительного или ростовского инженерно-строительного института. Кухня – общая на двадцать шесть комнат и находится на первом этаже. Наша комната всего двадцать квадратных метров, на троих маловато, но это можно перетерпеть, если недолго. Сахнудовка прощается и говорит, что завтра встречаемся в Вене. Они будут решать, что с нами делать дальше. А нас, новеньких, ведут в небольшой зал, где стоит телевизор и телефон. «Отсюда звонить нельзя, но сюда можно. Запишите номер и сообщите своим в штатах или в союзе», – говорит хозяин дома-общежития. У нас с собой именно для этой цели были заранее куплены почтовые открытки с марками. Я быстренько «накатал» всем близким номер телефона и когда звонить. Почтовый ящик находился прямо здесь и висел около входной двери. Не прошло и дня, а связь со своими уже налажена! Это сейчас смешно звучит, а двадцать пять лет назад было не до смеха. Например, чтобы позвонить в Нью-Йорк, звонок надо было заказывать за месяц! Потом надо было писать письмо, чтобы сообщить, когда ты будешь звонить, а то позвонишь, а дома никого! Сотовых ещё не было даже у загнивающих.

На следующий день с утра нас привезли в венское отделение какой-то еврейской организации и сразу разделили на две группы. Первая группа, их было не много – всего двое, уже прямо сегодня вылетала в Тель Авив, и им тут же выдали билеты. Вторая состояла из предателей советского государства, которые через двадцать четыре часа стали ещё и предателями еврейского государства, потому что они выехали из Советского Союза в Израиль. Так, во всяком случае, было написано в выездной бумажке. А в Вене во время короткой остановки вдруг взяли все и передумали. Теперь они собирались эмигрировать в Канаду, США, Австралию… кто-то в Швейцарию, например… Мы заполнили анкеты на США и пошли гулять по венским улицам и площадям. Я ждал наплыва отрицательных эмоций от двойного предательства, но «их не пришло ко мне». Завтра следующий раунд. Завтра нас распределят по организациям, которые с завтрашнего же дня возьмут над нами шефство и будут шефствовать до самого конца. В нашем случае, до нашего приезда в Нью-Йорк. Многие наши бывшие соотечественники, однажды прицепившись к этой щедрой кормушке, так никогда от неё и не отлипли! После достижения конечного пункта, они продолжали успешно «доить» своих помощников и спасителей ещё по несколько лет. Даже сейчас некоторые преуспевают…

По австрийской столице прогулка не состоялась, заболела нога. Это моя пожизненная подружка подагра напомнила, что она вообще-то не любит: «Когда климат меняется, продукты незнакомые и по качеству незнакомые, поэтому опасные!.. нервишки излишне треплются зачем-то. А вы, ко всему этому впридачу, ещё и политическую систему поменять решили, не проконсультировавшись со мной?! А я всегда за большевиков была, и бабушка твоя… Ну ладно, не буду про бабушку… Ну и как это понимать?». Вот так приблизительно она, то есть подагра, мне и выдала на одном дыхании. Пришлось взять такси и «бегом» домой – там таблетки от боли!

Ночь промучился, но под утро «отпустило», так что до автобусной остановки доковылял легко. Настроения не было, сказывалась бессонная ночь. К моему удивлению она у всех на лицах отметилась, потому что страшно. А вдруг скажут, что ты не еврей? И тогда прямая дорога в бедненький Толстовский фонд, а то и дальше. К нашему появлению в зале уже сидело человек двадцать-двадцать пять. Вызывали по одному от семьи. Вся процедура длилась не более пяти минут, иногда меньше. В течение этого времени ты должен был убедить комиссию, что ты еврей или наоборот. Те, которые наоборот, те либо баптисты пятидесятники, либо диссиденты. У них своя поддержка и помощь, правда, очень скромная. Они пришли сюда или по ошибке, или за компанию. Из нашей малочисленной группы первым вызвали Сашу Рабиновича. Формальность! – зачем доказывать, что ты еврей, если у тебя фамилия Рабинович? Вот он и пошёл с высоко поднятой головой, а оказалось, что такое Иомкипур Саша не знает!.. Рошашана? – где-то слышал, но не помнит! Лишнее между ног не обрезано! – а это как понимать?! Про Шабас или Пейсах можно и не спрашивать. Понятно, что он и этих слов не знает, этот Рабинович, маму его… В общем, у этого «горя еврейского народа», в довершении всего, в копии паспорта в графе «национальность» простенько так написано – русский! И пошёл он к ребятам – баптистам в ноги кланяться, что мол возьмите к себе, я свой, я не еврей, я им доказал! Видите написано – не еврей!

Доходит очередь до Серёги Галкина. Этот умудрился перекреститься прямо у двери. Хорошо, что видел, похоже, я один. Остальные зубрили даты еврейских праздников и на этот Серёгин промах внимания не обратили. А то раньше Рабиновича к баптистам добежал бы. Он был мастером спорта по лёгкой атлетике. И именно это легло в основу Серёгиной легенды, почему он есть настоящий еврей! Оказывается, я этого не знал, хотя знакомы мы были давно, он так хорошо бегал десять километров, что в восьмидесятом его пригласили в олимпийскую сборную. Но потом, выяснив, что он еврей, а фамилия Галкин тому подтверждение, так же, как фамилии Малкин и Залкинд у Ильфа с Петровым, они его из сборной отозвали… в глазах у двухметрового кабана Серёги появились слёзы… отступных не заплатили… и даже не извинились. Вот так!!! Хотя бегал он быстрее всех! Молодец, Галкин, вот это ты им показал класс! Показал, как нас, евреев, в союзе зажимали, проходу не давали, отовсюду выгоняли… Завтра во всех австрийских газетах твоя история на первой полосе будет. А там эксклюзивные интервью одно за другим. Австрия просит оказать честь и принять её подданство завтра. Нет! – Можно сегодня, прямо сейчас! Швейцария на тебя права предьявляет… В общем, они ему поверили! Я следующий!

«Неужели, вы тоже еврей? Нет! – мне сейчас плохо станет от таких евреев!» – воскликнула пожилая дочь избранного народа, но не на неё смотрели в этот момент глаза мои. Среди членов «отборочной комиссии» сидела моя, пусть не самая любимая, но оставившая много приятных воспоминаний, бывшая сотрудница из Проката, где я подвизался как раз её начальником много лет назад. Её звали Майя. «Так вот зачем ты под столом в рабочее время еврейский язык изучала!.. Ты, похоже, тогда в семидесятых и уехала. Сразу, как я уволился! И как тебя угораздило в эту репатрианскую тусовку-то попасть?» – успел назадавать сам себе вопросов мой обалдевший от неожиданности ум. Она меня тоже узнала, что не странно – только двенадцать лет прошло, и от удивления, мне показалось, сейчас потеряет и дар речи, и способность соображать. А ведь я только что собирался рассказать, как меня притесняли и в начальники всю жизнь не пускали, хоть и талантлив я был, сукин сын, очень даже. Легенду пришлось менять на ходу. План «А» не сработал – сбой в системе. Включаем план «Б». По плану «Б» моя бабушка была из бывших! Мало того, что еврейка, так ещё и с белыми путалась. Поэтому изменила всё, в том числе и фамилию, – с благородной Айзерман на звучную пролетарскую, но с двойным смыслом, фамилию Козлова! И тут Маечка, очень хорошо меня знавшая и видевшая, извините, не раз с голым так сказать торсом, и говорит: «Это всё слова, а как вы доказать сможете, где факты?» – а сама глазами мне показывает ниже пояса, ещё ниже…. «Да знаю я, знаю! Я это на десерт припас. А ты молодец, что помнишь, но за поддержку спасибо». – Сам же сделал грустное лицо и… «Дело в том, что моя бабушка умерла, когда мне было три месяца. Но перед тем как переместиться на небо, она попросила кого-то сделать то, что тот и сделал…». Они, похоже, поняли не все и не сразу, сомнения остались. Майка улыбалась. Она наверняка сейчас вспоминала, как я ей «грузил» и про бабушку-графиню и про деда-кулака. В глазах восхищение: «Ну вы и загнули, дорогой мой Владимир Николаевич! Годы идут, а вы всё такой же врунишка». Пауза затянулась, и тут старушка, которой я с самого начала не понравился, промолвила: «Нет, я ничего не поняла и не понимаю. Какой-то «кто-то» сделал этому русскому мальчику что?… И почему?». Вступила Маечка: – Этот молодой человек, вы что не видите? – яркий представитель пятого колена еврейского народа, которому бабушка посредством кого-то сделала обрезание, что вам тут может быть не понятно?! – Все в шоке. Я тоже: «Ну, Майка, ты молодец! Вот это ты выдала! Ты действительно это помнишь!». – У меня и в самом деле когда-то из-за ожога была маленькая вынужденная косметическая операция там, где в данный момент это было особенно важно.

– Вы можете это доказать? – вякнула старушка.

– Только не Вам! – Я категорически исключил из рассмотрения этот сеанс эксгибиционизма с бабулей. – А вот остальным могу и доказать! – На этом всё закончилось, я победил, и больше доказательств не потребовалось. Хотя по глазам Майки было видно, что она против подобного следственного эксперимента как бы и не возражала.

В этот же день нам выдали наше первое пособие. Мы стали полноправными членами многотысячной армии эмигрантов, ожидающих своей участи большей частью в Италии. Но сегодняшний, завтрашний день и последующие две недели в Австрии мы посвятили Вене. Её красивейшим улицам, набережным и площадям. Театрам, музеям и картинным галереям. Ещё были рестораны, бары, зоопарк – мы успели много! А в этот вечер мы вернулись поздно и застали в зале, где был телефон и стоял телевизор, группу человек в двадцать пять, наверное. Множество детей разного возраста указывало на то, что это баптисты-пятидесятники. Представьте себе группу нормальных детей, человек пятнадцать. Неважно – русских, грузинских или еврейских, особенно. Какой бы стоял шум и гам! А эти сидели молча и неподвижно, как глубоко зомбированные разумные существа, покорные и безмолвные. Вот что вера глубокая и беззаветная с детьми делает! Я лично против такой веры. Я за счастливое и весёлое детство, когда можно всё, независимо от того, что тебе на шею бабушка повесила – звёздочку Давида или нательный крестик!

Утром на следующий день в гостиницу приехали весёлые и с золотыми зубами то ли цыгане, то ли бухарские евреи. Я их до сих пор не отличаю. Они предложили избавить нас от излишков золотых изделий, которых у каждого было! И конечно же они предлагали самые выгодные и лучшие цены в мире: «Кто сомневается, спросите у Мони с пятого Брайтона. Он в прошлом году продал нам на восемь тысяч австрийских марок и был очень доволен! До сих пор открытки с праздниками шлёт». Народ понёс вывезенное, мы с Иркой решили пока воздержаться, но телефон у старшего на вид цыгана взяли на всякий случай. На следующий день в одном из ювелирных магазинов в центре Вены нам предложили забрать золото по цене почти в два раза большей. Терпение и ещё раз терпение! – и вы будете вознаграждены. В нашем случае именно это и сработало. Мы ходили гордые и очень богатые по сравнению с Сашей Рабиновичем и Серёгой Галкиным.

По вечерам мы сидели в зале с телефоном. Слушали, о чём говорят люди и гадали, кто нам позвонит сегодня и позвонит ли вообще? Позвонил Игорь Фёдоров, мой друг детства. Он уехал с женой Галькой три недели назад и сейчас они уже были в Италии. Позвонила тёща и сказала, что опять приходили из ментовки на Невском и просили меня явиться. Ещё звонили из другой ментовки в Красном селе! Они это делали по поручению своих коллег из Тбилиси, у которых были ко мне вопросы ещё с прошлого года, когда они «накрыли» в Сухуми нелегальное производство бижутерии. Я там когда-то числился агентом по сбыту продукции. У них было подозрение, что я не последняя фигура в бижутерийном нелегальном бизнесе! Подозревайте, дорогие мои, я теперь могу хоть главарём себя признать, если попросят. Но не бесплатно! Десять тысячь долларов, например, наличными – и я главный расхититель, пожалуйста. Сказал тёще, чтобы позвонила Гиви и сделала ему предложение от моего имени. Прошло двадцать пять лет, пока не ответили… Ещё сказал, чтобы пока не говорила, что меня нет и не будет. Особенно этим с конторы на Каляева. Пусть погоняются за мной ещё с полгодика, пока не стопчут до дыр на подошвах по паре казённых ботинок. А потом с них начальство ещё и по звёздочке с погонов отстегнёт за нерадивость, тупость и отсутствие серого вещёства. Очень вовремя я переехал в Австрию пожить немного!

За день до события нас предупредили. Переезжаем в Италию! Венский период весёлого путешествия под названием эмиграция закончился. Нас ждёт солнечная Италия, вечный город, Адриано Челентано и Софи Лорен. Как хочется скорее туда попасть! В поезд нас затолкали, как заталкивают в бочки ту самую селёдку. А у меня нога опять разболелась – ни стоять, ни сидеть! А в купе двенадцать человек напихано, только сидеть и можно. Я лёг прямо на пол в проходе, иначе не получалось найти положение ноги, чтоб не болела. Ночь ехали через Альпы, и началась Италия. Не солнечная и не тёплая – в начале декабря в Италии тепло не бывает. За час до прихода поезда в Рим по местной трансляции передали, что в Рим поезд нас, бывших советских граждан, не повезёт. Он остановится прямо в поле, и у нас будет только пять минут на то, чтобы поезд покинуть: «Багаж, который не успеете выгрузить, поедет дальше и вы больше его не увидите. Выберите чемоданы, которые важней, а остальные…. ну, извините…». – Так Австрия спешила избавиться от нас, что даже чемоданы отдавать не хотела, а вы говорите демократия, демократия… Говно эта ваша австрийская демократия!.. И Гитлер в Австрии родился, между прочим, и аншлюс ей устроил по делу! Я при этом понимаю, что лично моим чемоданам и ящикам в количестве тринадцати тяжеловесных мест «выйти» из вагона не светит. Друзья Галкин и Рабинович? Нет, – на этих надежды никакой. Они сами все в чемоданах, в жёнах и детях! Гляжу в окно, грущу и пытаюсь что-нибудь сообразить. Поезд замедляет ход, за окном проплывают какие-то лица, два из них очень хорошо знакомы… Игорь с Галькой! Откуда? Как они узнали, что я этим поездом? Время на раздумья нет, и я, высунувшись в окно по пояс, пытаюсь перекричать тормозящий поезд и ору: «Игооорь…». Слава создателю, он услышал и побежал вдогонку за моим вагоном, Галька за ним. Даю команду Ирке брать лёгкие сумки и пробиваться к выходу самостоятельно. Сам просовываю Лизу в окно, Игорь принимает и отдаёт Гальке. Потом чемодан, потом другой и так все тринадцать. Последний уже на ходу! Сам выпрыгнул, когда этот бля…ский экспресс начал набирать скорость. Жестковатой оказалась итальянская землица.

Встречающие рассаживают нас по автобусам. Багаж едет отдельно. Игорь с Галькой едут с нами. Но в лагере, куда нас привезли, нам не понравилось, хоть и «живите бесплатно». Тогда Игорь предлагает ехать к ним в Неттуно – прекрасный приморский городок! Предполагается, что там мы найдём хорошую квартирку на ближайшие три-четыре месяца. На том и порешили. Часть вещей оставили в лагере, попрощались с Рабиновичами. Серёга Галкин напросился с нами, и мы поехали в Неттуно. Квартиру сняли очень дорогую, но классную! На двоих с Галкиным. И началась итальянская поэма о реалиях средиземноморского бытия в двух частях.

Игорь с Галькой, прожившие в Неттуно уже двадцать дней, приступили к обучению нас «правильной» эмигрантской жизни сразу с утра.

– Сегодня торговый день на маленьком базаре прямо здесь в городе. Пойдём продадим местным чего-нибудь! – предлагает Галька. До этого я никогда не торговал на рынках, но зато торговал на пляже ракушками и разрисованными камешками. А так – больше ничем и никогда. А тут шанс преобрести такой опыт!

– Конечно, пошли. Побежали! – Я взял пару командирских часов, платков павлово-посадских, что-то из Хохломы и Гжели. И фотоаппарат «Киев» последней модели! После часа бестолкового прозябания на рынке и не продав ничего, я решил, что это занятие не для меня. Больше в Неттуно я на рынок не выходил.

Но уже в следующую субботу мы с Серёгой и Игорем, захватив с собою огромный пятидесятикилограммовый телескоп и всякую мелочёвку, поехали в Рим! Представляете, первая в жизни поездка в Рим, но не в Колизей, не на площадь Венеции и не в Пантеон, а на римский центральный рынок, уже в течение пятнадцати лет намертво оккупированный нашими. Неправильно, а что делать? Не успели мы «втащиться» на рынок, как ко мне подбежали молодые ребята, по виду арабы, и начали тянуть к себе мой телескоп. Я упёрся и не отдавал – языковой барьер мешал понять, что сейчас происходит. Почему они так решительно пытаются присвоить себе мой телескоп, купленный в городе Мурманске. Вообще, я купил три! И тут подходит старший, тоже араб, но лет побольше. Это невозможно перепутать и не понять, что старший именно ОН! Он объяснил, что оптику на Его! рынке продаёт только Он сам. Поэтому не надо «возбухать», а извольте прямо сейчас получить триста долларов и вообще: «Сколько ещё осталось телескопов?». – Так мы и познакомились с Абиком, который организовал очень хороший бизнес в среде эмигрантов из Советского Союза. Трудно подсчитать, скольким он помог избавиться от их барахла. Представьте, у вас осталось «товаров» на тысячу или больше долларов, а вас приглашают в американский консулат уже завтра, что означает, что послезавтра вы улетаете в штаты. Что делать? Не вопрос – надо звонить Абику и он всё заберёт. Пусть не за те зелёные, что вы хотите, но в америку вы полетите налегке. А я тоже теперь налегке, потому что без телескопа, иду устраивать торговое место среди бывших соотечественников. Серёга Галкин устраивается рядом. В «репертуаре» у Серёги всё те же командирские часы, фотоаппарат «Киев», полевой бинокль и деревянные ложки. У меня всё то же самое, только вместо ложек именной гжельский чайник. Проходит какое-то время, и ко мне подбегает девочка лет четырнадцати, папа сзади.

– Сколько стоит фотоаппарат? – спрашивает девочка. Я без задержки отвечаю:

– Триста пятьдесят! – как от зубов отскочило.

– Папа, папа – у этого дяди дешевле, чем у того за углом. – Это я так перевёл с итальянского, которого ещё не знал вообще, слова девочки. Но этот папа, редиска, отвернулся от меня и направился вместе с дочкой прямиком к Серёге, который, такая же редиска, подавал им за моей спиной какие-то знаки. И что бы вы думали? – они купили точно такой же фотоаппарат с точно таким же объективом не у меня, а у него, причём, дороже! Вопрос, почему? Да потому что Серёга – белозубоулыбчивый атлет-красавец, а у меня подагра и нога ноет! А на лице у меня вовсе даже не улыбка, а гримаса отвращения ко всему улыбающемуся. Мораль – улыбайтесь покупателю, у него деньги! С Серёгой я не разговаривал потом, наверное, дня три и в последующие поездки на рынок старался устроиться подальше от него. Вернувшись с рынка, мы пошли отметить успех Серёги и мою, наоборот, неудачную вылазку. Больше всех «нарылся» мой друг Игорёха и идти домой отказался, потому что не мог идти в принципе, а не только домой. Серёга взял его, как скрученный в рулон персидский ковёр 2 м×3 м, и закинул за спину головой вниз, и понёс. Потом споткнулся и завалился в колючие кусты шиповника. С интервалом в одну секунду дважды прозвучало «Ой»… «Ой». Трёхсантиметровые колючки шиповника впились глубоко в плоть… В это же мгновение, мне даже показалось, что из кустов этого самого шиповника, выскочили два здоровенных мужика, вырвали из колючек Игоря, запихнули в подъехавшую машину и дали газу! Серёга пострадал меньше, потому что, падая, в последний момент немного развернулся, и все острые шипы достались Игорю! Он им прикрылся, как бронежилетом – друг называется. На завтра выяснилось, что это были ЦРУшники, обеспечивавшие под прикрытием охрану Игоря, как носителя ценной информации, поскольку тот когда-то служил на атомной лодке. Они думали, что он что-то знает или хотя бы помнит. Но ни первого, ни второго не случилось. Позже выяснилось, что он не знал абсолютно ничего, помимо того что америкосы знали и без него. Но это позже, а завтра они решили больше не рисковать, тем более, что ребята к нему «подтянулись» серёзные и толк в выпивке знали. Это про меня с Галкиным. А он и до нас им уже показал, на что Северный флот способен! И они его в тот же день отправили в Америку на военно-морскую базу в Норфолк. Я тогда очень расстроился! Оставаться в Неттуно с Галкиным после истории с фотоаппаратом не очень хотелось, и вскоре мы с Иркой решили уехать из этого чудненького городишки, известного из истории второй мировой войны, как место проведения одной из самых неудачных операций по высадке морского десанта в 1944 году. Там огромное кладбище с похороненными американскими десантниками и всегда много цветов.

Я позвонил в Нью-Йорк Витьке с Маринкой – это они помогли мне с вызовом полгода назад. Они теперь сидели в Бруклине в ожидании, когда я приеду и что-нибудь придумаю. Витьки дома не было. Маринка дала телефон итальянца Джино, с которым у неё, по её же словам, были шуры-муры, и он для неё готов всё сделать. Договорились, что я её кузен. Для кузена тоже должен постараться. Я позвонил. Через переводчика объяснил суть вопроса, и мы договорились кокретно, когда я приеду в Ладисполь-итальянскую столицу еврейской эмиграции. В назначенный день мы приехали. Джино нас встретил и отвёз в маленькую квартирку, в которой сдавалась одна комната. Во второй жил Эдик с женой и дочкой-ровесницей моей Лизы. Эдик был в недалёком прошлом чемпионом Европы по вольной борьбе в весе до 48 кг. Амбал! Он сразу предупредил, что с ним шутки не просто плохи, а вообще лучше не надо. У него с юмором не того… В борьбу весь юмор ушёл. «Понял», – говорю, и на этом всё. Шутить даже не пробовал. Видел я этих. С виду шибзик, а как разойдётся – фиг остановишь! Зато Лизка поиздевалась над их неуклюжей дочкой так, как и я бы не смог! Однажды сидим в гостиной, пьём чай, дети играют, скоро в постель. А у них, у девочек, конфликт на ровном месте. Вдруг я слышу следующий текст:

– Отдай! – Это моя Елизавета.

– Не отдам! – Отвечает не моя.

– Ещё как отдашь! И не смотри в моё зеркало – оно от этого портится!.. и не дыши моим воздухом – мне самой не хватает!!! – На самой верхней ноте завершает диалог моё белокурое сокровище, обливаясь слезами… Приблизительно так и проходили вечера в Ладисполи, когда мы никуда не уезжали.

Джино Горни, коренной ладиспольский оболтус и бабник, оказался неплохим парнем. Он сразу же согласился считать меня маринкиным кузеном. Маринку любил и очень по ней скучал, потому что уже четыре месяца, как она с детьми и мужем Витькой уехали в Бруклин, который все называют почему-то Нью-Йорком. Для справки, Нью-Йорк сити – это Манхэттэн! И только он, а остальное – это его города – «спутники»: Бруклин, Бронкс, Квинс и Стэйтен айлэнд, типа нашего Сестрорецка в Питере или Зеленограда в Москве. Брайтон Бич как раз находится в Бруклине. А Бруклин вместе с остальными «спутниками» находится в штате Нью-Йорк! Отсюда и гордое: «Мы с Моней и Фирочкой живём в Нью-Йорке!». Джино сразу начал дружить в рассчёте, что я Маринке расскажу, какой он хороший, и он заработает победные баллы в борьбе за неё с Витькой – мужем. И я его понимаю. Его жена была маленькая, толстенькая и ревнивая, а Маринка по сравнению с ней красавица писаная и весёлая. Много итальянских браков распались из-за наших славяноеврейских очаровательных Софочек, Розочек, Майечек и Бэллочек. Я наших девчонок из Бельцев, Чернигова, Гомеля и Могилёва тоже понимаю. Что они до этого видели? Бельцы и видели! А тут Джино, Манфредо, Марчелло, Луиджи…! Все с ног до макушки в одеколоне, в «Армани» и на иномарках! У любой крышу бы снесло. Ну и… сносило, пока мужья пытались копеечку в дом подзаработать, кто на стройке, кто на виноградниках. Витька, например, у Джино на винограднике…

День в Ладисполи обычно начинался так: утром кто-то в Рим на экскурсию или по магазинам, кто-то на стройку в соседнем городке, кто-то никуда не едет и сидит на площади с сигаретой и чашечкой кофе в компании местных бездельников. Этот кто-то я! Помните? – у меня «золотой запас»! И я могу себе позволить, наконец, ничего не делать вообще. Лиза обычно «болтается» со мной, а Ирка, жена, спит всё время. Не помню кто, но этот кто-то сказал однажды, что если её засушить, растолочь в порошок и сделать из него снотворное, то его хватит, чтобы уснул и долго не просыпался маленький городок с населением в сто тысяч. Я «постигаю» итальянский язык, прислушиваясь к разговорам моих новых друзей Джино и Манфредо. Ощущение такое, что их волнуют только женские задницы и больше ничего. И в самом деле – а что ещё их может волновать? О чём ещё надо беспокоиться, если у каждого по десять гектаров виноградников, куча родственников в горных деревушках недалеко от Ладисполи. А там овцы, значит сыр, и бараны, значит мясо! И домашнее вино, которое мои итальянцы-дружбаны пьют вместо воды. Несколько раз в ладиспольский период эмиграции я ездил с ними в горы и видел, ел и пил с ними всё это сам, и много… После полудня наступает сиеста. Городок становится безлюдным. Я с Лизкой тоже двигаюсь к дому, где ненадолго вытаскиваю из глубокого «ниоткуда» мою половину, чтобы провести границу между её ночным сном и полуденной сиестой. До четырёх мы вместе со всей остальной Италией отдыхаем. А потом опять на площадь – постигать основы итальянского языка в диалогах и монологах о прекрасном, то есть о бабах, вместе с Джино и Манфредо. Из разговоров с ними я со временем выяснил, что ни тот ни другой не работали, похоже, никогда. Манфредо занимался какими-то махинациями с антиквариатом. Скупал осколки старых предметов глиняного обихода, ещё больше их «состаривал» и продвигал дальше, как реликвии из Помпеи или, ещё круче, Трои, или, вообще круто, Атлантиды! Лохов на этот хлам всегда хватало.

Ровно в семь у нас обычная ежедневная перекличка на той же площади. Ну, не совсем перекличка – просто курьер зачитывает фамилии тех, кого хочет в ближайшие три дня видеть американский консул, или тех, кому, например, отказано во въезде в Австралию. Там же мы обмениваемся новостями и слухами. Подошёл Манфредо и предлагает поехать в ресторан в горы – там готовят такую паленту!.. Звоню Ирке, чтоб «подтягивалась» к нам на площадь. Она трубку сняла, но по голосу понятно, что ещё не проснулась. Всего-то проспала девятнадцать часов! Обещала справиться за двадцать минут. Она вообще способна и не на такие подвиги, когда разговор заходит о ресторане и о поесть. Далее, как обычно, – сначала едем, потом заказываем, потом едим кто что заказал. Никто не поёт и не танцует. Не деруться, в любви не объясняются, про уважение к друг другу вообще ни слова! Становится скучно. Приходит мысль: «Неужели я никогда больше не смогу нормально отдохнуть в ресторане?». Мысль неправильная, но я же тогда не знал ещё, что наши на Брайтоне вытворяют в своих ресторанах: «Метрополь», «Интернациональ», «Распутин», «Гамбринус», «Одесса» и ещё в двух десятках русских ресторанов. Там заказать драку – дело трёх-пяти минут. Можно со стрельбой! Музыка орёт – говорить невозможно. Фирочки с Сарочками в танце размахивают бюстами и крутят тохосами так…. Это на Брайтоне, а здесь вообще тихо. Тихо поужинали и спустились с гор домой. Завтра всё повторится, но поедем в другой ресторан. Джино что-то про баранину говорил, значит завтра будем есть баранину.

С утра на следующий день решили поехать в Рим посмотреть на Колизей и другие римские достопримечательности. Ирка выспалась и дома сидеть не хотела. Поэтому смогла встать рано, мы не опоздали на электричку. Потом, уже в Риме, на метро поехали в центр. Не успели мы подойти к Колизею, как на меня набросилась толпа цыганят. Они кричали: «Папа, Папа!..» и пытались проникнуть во внутренние карманы моей одежды со всех сторон. Это у них такой отработан трюк. Ты же не можешь толкнуть или ударить ребёнка. А они, пока ты раздумываешь над своим положением, опустошают твои карманы. Полицейский невдалеке делает вид, ему проплачено за это, что ничего не видит. Я же не обращаю на эту пузатую мелочь никакого внимания. Мне про этот трюк уже рассказывали, и всё происходящее не было неожиданностью. Всё равно у меня и на мне ничего нет. Я все деньги и документы предусмотрительно спрятал в потайном кармане Иркиных джинсов. Отряхнувшись от цыганят, я догнал своих. Мы вошли в Колизей, который потряс и удивил. Наверное, с полчаса я стоял не двигаясь, пытаясь представить себе, как я восседаю в ложе и наблюдаю за боем легендарного Спартака с каким-нибудь эфиопом по имени Локомотив. Спартак с коротким мечом в правой руке, в левой шит. У эфиопа трезубец и сеть. Спартак побеждает, на то он и Спартак – чемпион! Я поднимаю палец вверх. Это означает, что не надо добивать Локомотива. Не люблю я крови. После Колизея никуда идти больше не хотелось. Ирке, правда, хотелось есть, а Лизе хотелось мороженого, с чем я согласился. Затем мы пошли в кафешку недалеко от Колизея.

Дни в Ладисполи текли своей чередой. В один из этих дней я поехал навестить моего приятеля в курортный маленький городок Санта Маринелла. Приятеля звали Саша. Он уже больше года сидел в ожидании разрешения на въезд в США. Что-то у него с ними не «сросталось», оттого и так долго. Ему удалось вывезти из союза много хороших картин. Продавая по одной иногда, он обеспечивал себе безбедное существование. Чтобы не ехать одному, предварительно позвонил Галкину, и он охотно присоединился ко мне. Без тусовки в Неттуно ему было скучно. И вот мы в Санта Маринелле. Саша рад встрече со мной и новому знакомству, поэтому сразу идём в бар отмечать эти два события. В ближний от его дома бар нас не пустили. Точнее, пустили меня и Галкина, а Сашку не пустили, потому что он уже там столько накуралесил… Уговоры не помогли. Пришлось искать другое заведение. Оказалось, что в Санта Маринелле нет такого бара, где бы он не «отметился» по полной. И кафе тоже нету, и ресторана… Но в один нас всё-таки пустили…. Напрасно они это сделали. Потому что, выпив по-нашему совсем немного, Саша попробовал тут же устроить драку с молодыми итальяхами за соседним столом, и вполне устроил. Но после короткой и не совсем по-русски рукопашной схватки (я не участвовал) его скрутили, сфотографировали на мгновенный Полароид с подбитым глазом и тут же повесили фотку около входной двери, где он, кстати, уже до этого висел. Просто давно не заходил, а они решили, что он, наконец, уехал, и они его фотку сняли. Галкина на всякий случай тоже сфотографировали.

Отчётливых воспоминаний о том, как мы добрались до Сашиного дома, у меня нет. Проснулся я от того, что услышал голоса. Мои друзья стояли у кровати, где я «отключился» пару часов назад, и один другому говорит:

– Ты этого мужика с усами, который тут развалился, знаешь?

– Похож на кого-то, а так не знаю… но где-то точно видел, – отвечает другой, с которым я продружил лет, наверное, семь-восемь.

– А, может, это ментяра за нами увязался? – предположил первый. – Я его сегодня видел в баре, откуда нас выгнали после драки.

– А что? – Запросто может быть мент, они все с усами ходят. И что будем делать?

– Предлагаю его заверуть в одеяло и подбросить в гараж к соседу пока не проснулся.

– Не, я и без него не больше трёх шагов сделать могу, а с ним завалюсь на пол сразу…

И вот в то время, когда они решали мою судьбу на ближайшее время, я окончательно протрезвел и проснулся. Но глаз не открывал и не шевелился до поры до времени. Я уже придумал, как их проучить, – этих алкашей, недобитых в баре. Только фразу никак не мог составить из известных мне слов. По-английски, конечно, я слов триста знал, а как иначе? Но английский к ситуации не подходил. По-итальянски знал только: ариведерче, бонжорно, рагацци, ва-бене, пронто и стронцо! И по-немецки: хэндэ хох, шнелле, швайн, ахтунг-ахтунг и ещё что-то типа нох айн маль, что означает «повторите ещё раз», гитлер капут! и фрау. Собравшись с мыслями, я резко подбросил себя на кровати и заорал: «Швайне кляйне майне стронцо пронто рагацци шнелле капут!!!». Сашка от неожиданности свалился с ног, а Серёга вдруг меня узнал и обрадовался:

– «А мы думали, мы тебя в баре в бою потеряли, а ты живой оказывается. Надо выпить!». – Мы посмотрели на Сашу, он хозяин, и у него должно быть. Тот вздохнул и посмотрел в сторону антресолей. Всё понятно – там «нычка». А как иначе? Захотелось, например, портвейну или «Божоле» поздно вечером или ночью, а в бар не пускают и вино – водочные магазины закрылись. Ну и что делать? Так что «нычка» решает все вопросы. Сегодня тоже решила, хотя и не просто это было. До «нычки» надо было добраться, преодолев трёхметровый подъём на антресоли…. Преодолели! С помощью хозяина я залез на плечи к Серёге, а оттуда подтянулся и залез вовнутрь, нашёл две бутылки, вернулся на плечи Серёги и уже без помощи соскользнул вниз. Без задержки отметили моё возвращение в строй и вскоре угомонились. Потом Сашка мне рассказал, почему он сам себе создал такие сложности. Дело в том, что выпить от скуки и одиночества хотелось часто, почти непрерывно, а так и алкоголиком можно стать. С другой стороны, вино в доме должно быть! – это аксиома, и это опасно для тех, кто не хочет становиться алкоголиком. Ну, и….? Решение оказалось простым – надо создать запас на высоте в труднодоступном месте, куда одному не залесть! Так в доме Саши появилась «нычка». Творческий человек, однако.

На следующий день мы гуляли по Санта Маринелле и знакомились с её жителями – такими же, как мы, эмигрантами из совка. После завтрака в кафешке на берегу моря, Саша повёл нас в дом, где жил с семьёй тоже Саша. Немного в изменённом виде его фамилия звучала как Слепин. Этот экземпляр русского эмигранта конца двадцатого века представлял из себя бывшего полковника спецназа каких-то войск, сильно пьющего, раздавшегося во все стороны и скучающего по настоящему делу. Когда нас ему представили, он немедленно приступил к обычному занятию – вербовке! У него как раз сейчас шёл набор в группу боевиков, которые по его тонкому замыслу, должны будут навести порядок на рынках Рима, Санта Маринеллы, Ладисполи и других эмигрантских городков. Потом, когда все наберутся опыта в «наведении порядка» и переедут в Бруклин в Америку, эта же банда будет наводить порядок на Брайтоне и окрестностях. Для убедительности полковник иногда резким движением хватал со стола серьёзный ножик и с силой метал его в деревянную дверь. Эффектно! Но не убедительно. Мы с Серёгой не завербовались, после чего потеряли для полковника всякий интерес. А полковник со временем добрался до Америки, поселился на Брайтоне и попытался его «наклонить», но вскоре погиб в неравном бою с местным криминалом.

Когда я вернулся из Санта Маринеллы, мы с Иркой затеяли путешествие по Италии. Нас собралось двадцать человек в автобусе. Мы поехали сначала на юг, где были Неаполь и Помпеи. Заодно заехали в городок Сорренто. Вы помните, чем известен Сорренто? Правильно – своими соррентийскими песнями! А ещё чем? Опять правильно – там родился, жил и пел Робертино Лоретти. Но тут меня и моих попутчиков ждал сюрприз. Экскурсовод, опытная и очень эрудированная женщина лет сорока пяти, проработавшая в туризме всю свою жизнь, а последние пять лет в Италии, по ходу рассказа о Сорренто неожиданно говорит следующее: «Не теряйте время на расспросы, в каком доме живёт Робертино Лоретти, в каком доме он родился, где поёт сейчас. Дело в том, что не было такого мальчика в Сорренто никогда!.. Вообще нигде не было!». И тут мне вспомнились и тот восторг, который Робертино вызывал во время своих гастролей по городам СССР, и эти бесконечные разговоры о том, откуда он и каким образом оказался в союзе. Ведь тогда попасть на гастроли в СССР из «западных» мог только крайне левый певец из США Дин Рид. Один раз приезжали израильтянки Сёстры Берри, мы тогда дружили с Израилем, а больше я никого не помню!? Зато помню, как дядя Ваня – муж моей тётки по маминой линии, тогда уже уволенный за ненадобностью из конторы под названием КГБ, – рассказывал, что на самом деле этот Робертино вовсе не итальяшка, а голосистый мальчик с Украины, где ему отлично «поставили» голос под руководством самого Гнатюка, после чего устроили вполне прибыльные гастроли с отчислением львиной части доходов в пользу министерства культуры СССР. Потом у мальчика сломался голос и он «стёрся». Вот такая история, на правдивости не настаиваю. Неаполь же произвёл… Помпеи тоже… умели отдыхать люди. После этого мы вернулись в Ладисполи, договорившись с экскурсоводом о следующей экскурсии через неделю.

Вот так и бежали денёчки, становившиеся всё теплее и теплее и приближавшие наш отъезд из Италии. Наконец, наступил день встречи с консулом США, задавшим всё те же вопросы и получившим всё те же ответы. Подпись, печать – въезд разрешён! Отъезд через день. Скромная отвальная без слёз. Боинг-747 компании Пан-Американ. Прощай Италия – я вернусь!..

Мягкая посадка в аэропорту Кеннеди, аплодисменты пилоту. Нас просят не торопиться, и мы, наверное, человек двадцать новеньких будущих америкосов, выходим из самолёта последними. Но не на паспортный контроль, у нас и паспортов-то нету, а проводят в зал, где мы заполняем иммиграционные формы и выслушиваем основные правила проживания в Америке. Их не много: «Не воруй, из пистолета не стреляй, особенно в полицейских. Если хулиган просит доллар – дай немедленно, а то зарежет. Ему надо очень, потому что он наркоман, и даже застрелить может. Так что лучше доллар отдать. У женщин спрашивать «сколько время и как пройти в поликлинику» не надо. Могут не так понять, а ты потом по судам замучаешься доказывать, что именно время тебя интересовало и поликлиника, а не её сверхвостребованная задница пятьдесят четвёртого размера. У них это называется страшным словосочетанием «секшл харразмент». Вообще, подальше от противоположного пола! Но, самое главное, на чём держится благополучие америки – платите вовремя налоги!». Вот с этими наставлениями нас и впустили в США с её неграми и толстожопыми негритянками, ковбоями и индейцами, идиотской игрой под названием бейсбол, которую мы с детства знали, как лапту. Огромными, пятьдесят сантиметров в длину, бутербродами, монстрами-автомобилями и невероятными небоскрёбами. Ну, здравствуй Америка – мечта всей моей жизни! Как я ждал встречи с тобой! Как я тебя люблю и готов любить всегда, несмотря на толстожопых и лапту! Волна эйфории, как и полгода назад в Австрии, опять захлестнула и долго не давала успокоить дыхание. А потом я увидел в толпе встречающих Маринку и Витьку и понял, что мы почти дома. Через полчаса мы действительно уже были в Бруклине, в Бенсонхёрсте на шестьдесят пятой улице. Завтра я поеду в Манхэттэн с Витькой и перезнакомлюсь совершенно случайно с группой «Кисс», увижу Статую свободы, Бродвей и Уолл стрит. Не пройдёт и недели, и я придумаю неплохой для начала бизнес, и начнётся…. А сегодня? – Сегодня я закончил своё путешествие из Питера в Бруклин.

Коста Рика, 03.01.15.

В Североморск

Мы росли вместе на крайнем севере за полярным кругом в Кувшинской Салме недалеко от Норвежской границы. Что означает название Кувшинская Салма, я так за всю жизнь и не выяснил. Все называли эту Салму просто – Кувшинка. Недалеко был Североморск, чуть подальше Мурманск. Наши отцы были моряками-пограничниками, но служили на разных кораблях. Я был на год старше, и в мои 6! лет этот пятилетний салажонок был мне совсем не интересен. Его звали Игорь. Поскольку я был старше, то и роли в наших детских играх всегда распределял я, то есть старший, или тот, кто был старше меня. Поэтому Игорь всегда был либо белогвардейцем, либо норвежским шпионом, а то и вообще немецким фашистом. В то время, как я был, наоборот, – красноармейцем, советским подводником, нашим пограничником! В будущем это дало свои плоды. Игорь, когда вырос, в попытке восстановить справедливость поступил в Подводное училище, чтобы потом стать советским подводником. Я же, устав ещё в детстве от этих героических ролей, свою жизнь видел сугубо гражданской. Если бы я только знал тогда, какую неоценимую услугу почти через сорок лет окажет мне этот салажонок, я бы уже тогда, в Кувшинке, пожизненно назначил его С. М. Будённым!

В разгаре была перестройка, 1988 год. Многие от неё уже устали, но крепились. Я же решил уехать в другую страну. Только ещё не решил, в какую. А пока два моих кооператива исправно несут очень неплохой доход, производя плавающее детское мыло. Насчёт МОИХ кооперативов я погорячился – нас было трое равных партнёров! Это были наши кооперативы. Так вот, мы сидим в нашей конторе на Свердловской набережной, обсуждаем вопрос увеличения объёма производства мыла. Секретарша звонит и говорит, что какой-то солидный из Москвы хочет поговорить. Ну хорошо. Пусть заходит. Действительно большой, солидный, по выправке – военный, поговорили. Но что-то мне показалось в нём знакомое, родное. Он тоже на меня смотрит не отрываясь. Вижу, включил на всю мощь весь объём памяти, пытаясь что-то в ней отыскать. Память раскалилась и дымится. Оба дымимся безрезультатно. Ну, как это обычно бывает, начинаем задавать друг другу вопросы типа: «А мы с вами не встречались на балу у Кукушкиных?». И вот так, отстёгивая назад год за годом, мы-таки добрались до Кувшинки!

Мы не виделись 31 год! Здорово! Мы стали часто встречаться, тем более, что с его женой Галькой мы, оказывается, были знакомы до этого. Она занимала главенствущее положение в их семье, и если воинское звание Игоря было капитан третьего ранга, то её статус в этой военно-морской части соответствовал званию Адмирала! И никак не меньше! Игорь не так давно уволился с подводной лодки и очень хотел куда-нибудь уехать. Тогда все хотели куда-нибудь уехать. Не важно куда – лишь бы отсюда! Но насовсем уезжали не все. Когда Игорь с Адмиральшей уехали, я был уверен, что как раз они – навсегда. И ошибся. Жизнь с ними проделала несколько опасных и затяжных кульбитов перед тем, как позволила уже не в полном составе осесть во Флориде. Навсегда ли? Время покажет. А тогда я буквально через три недели после их отъезда тоже летел в самолёте в Вену. С женой и очаровательной «платиновой» блондинкой – моей дочкой, которая в тот момент составляла почти весь смысл моей жизни. Прощай, СССР! Привет, «загнивающий»!

Следующая короткая встреча с Игорем была в Италии, где все мы бывшие СССРовцы ожидали своей дальнейшей участи. Игорь не задержался и очень скоро уехал в Америку. Я же просидел в Италии ещё почти полгода, подучил итальянский, проехал её вдоль и поперёк. Венеция, Рим, Флоренция, Неаполь и Помпеи – теперь это часть моей жизни, часть меня, если хотите. Я люблю их всех вместе и по отдельности! Я возвращаюсь туда при первой возможности и вернусь ещё не раз! А сейчас впереди была Америка и столица мира – НЬЮ-ЙОРК.

Я жил в Нью-Йорке уже три дня и ломал голову, как найти моих подводников, когда раздался звонок и они «всплыли» сами. Оказывается, они живут в Вирджиния Бич, штат Вирджиния. Игорь консультирует местных подводников, а Адмиральша им же преподаёт русский! Образцовая семья изменников родины! Мы договорились, что при первой возможности мы у них! Суета первых двух месяцев в новой стране, первичная адаптация – всё это немного отодвинуло встречу, но в конце концов мы собрались и поехали в Вирджинию.

Они снимали хороший дом недалеко от океана, и мы не придумали ничего лучше, чем пойти на пляж. Но понесло нас почему-то в ту его часть, где не хорошо, а точнее, – опасно! Там даже щит висел с надписью, мне тогда не доступной из-за слабого английского. Это потом я узнал, что там было написано: «Осторожно, опасное течение!». А тогда… Мы с Игорем – за пивом, девчонки загорать – купаться! Они перешли маленькую протоку и расположились на островке. Класс! Возвращаемся и уже издалека видим какую-то суету там где девчонки… и крики. Побежали, а там… Остров, на котором они расположились, почти полностью исчез, протока бурлит – им не перейти! Моё «платиновое» чудо испуганно ищет глазами папу, и я даже не взглянув, что происходит с женой, ныряю в протоку и плыву к дочурке. Течение действительно сумасшедшее, но плаваю я и сейчас как рыба. А 20 лет назад? – Ну о чём вы говорите! Кто ж меня утопит? Я же геленджикскую бухту с её течениями переплывал туда и обратно! Пока Игорь по очереди помогает переплыть протоку Адмиральше и моей, я сажаю Чудо на спину, она обнимает меня за шею, и мы поплыли. Почти сразу же она запаниковала, сжала мне горло. Хлебнув солёной воды, я задохнулся и пошёл ко дну. На вытянутых руках я удерживал голову дочки над водой… ещё раз хлебнул… ещё раз на дно, но дна уже не достал. Теперь паникую я. Понимаю, что мне не выплыть, со мной закончено, но спасать Чудо как-то надо?! И, совершив последнее неимоверное, невероятное усилие телом, в котором уже нет ни сил, ни кислорода, я выныриваю и ору: «ИГОООРЬ!!!». Ору так, что разговаривать потом смог только через два месяца, и опять на дно, в последний раз вытолкнув смысл моей жизни на поверхность! Позже Адмиральша сказала, что это был вопль тарзана. Его слышали в соседнем Норфолке. Этот вопль отчаяния отобрал последние силы. Каким образом я опять оказался на поверхности, до сих пор не понимаю, но я увидел моего друга с моей дочкой на руках, стоящего на берегу и озабоченно «прощупывающего» взглядом бурлящий поток. Он искал меня, чтобы спасти. Обессиленый, я выбрался сам. «Белогвардеец ты мой дорогой, спасибо! Я твой должник!» – надо было сказать ему, но тогда сил не было даже шевельнуться. Я лежал на песке взглядом в небо и думал о вечном, благодаря создателя. Когда я смог встать, мы тут же поехали домой, по дороге заехав в американский вино-водочный.

Дома после двух рюмок я, вымотанный до предела, рухнул на диван и заснул, превратившись в бессознательную органическую массу. Для Игоря всё происшедшее было лишь небольшим приключением, поэтому праздник продолжался, но без меня. А потом… Глубокой-глубокой ночью я чувствую, как этот неугомонный норвежский шпион меня настойчиво будит: «Дружище, вставай. Едем в Североморск!». Я решил, что ещё сплю и согласился поехать, перевернувшись на другой бок. Не тут-то было! Снова слышу, но в этот раз ещё более настойчиво: «Вставай, Лариска с подругой в Североморске ждут», – и стащил меня с постели. Я понял, что сопротивляться бесполезно. К тому же я был у Игоря в большом долгу. «Ну что ж… В Североморск, значит в Североморск!». – И мы поехали. Заехали сначала в банкомат. Куда ж к Лариске без денег! Игорь снял всю наличку мелкими купюрами. Потом мы долго искали в городе Вирджиния Бич тот перекрёсток, сделав левый поворот на котором, мы по прямой должны были попасть прямо в Североморск. В поисках перекрёстка прошёл, наверное, час или даже больше. Наконец, этот доблестный подводник выдохся и не выключая скорость съехал с дороги в придорожные кусты. Там мы и спали до тех пор, пока разъярённая Адмиральша нас не нашла! Оказывается, этот номер с Североморском вошёл у нашего С. М. Будённого в привычку ещё в Ленинграде. Ну не мог он без моря, без Северного Флота! Адмиральша спать, а он в СЕВЕРОМОРСК! Служить Родине. Через много лет он вернулся в свой Североморск, да там и остался навсегда!

Коста Рика, 13.11.14.

Рыбачка Ирка как-то в мае…

Однажды в выходные мы с женой Иркой поехали на Финский залив на рыбалку. До этого я никогда с ней на рыбалку не ездил. Обычно мы ездили с братом и Ирку не брали, потому что не принимали всерьёз. В этот раз мы поехали втроём. Игорь в последний момент решил составить компанию. Вообще, в нашей семье рыбаков никогда не было. Поймать окушка или плотвичку всегда считалось достойным и логичным завершением предприятия под названием рыбалка, независимо от того, где мы сегодня ловили, на что ловили, сколько «приняли» и в каком составе. Только однажды до этого я наловил по-настоящему много. Это, когда мы прямо со дна речки Уилки в Казахстане руками собирали сомов, сазанов, жерехов и щук после того, как перекрыли её с двух сторон бульдозерами.

У нас была двухместная надувная лодка, но мы взгромоздились втроём и отплыли от берега в окрестностях посёлка Зелёная Роща на Карельском перешейке. Вскоре мы встали на якорь и, насадив червяков и поплевав, как и положено, на каждого, закинули снасти. Мы с братом – куда поглубже, Ирка – где помельче. Через какие-то буквально двадцать минут у нас уже был хороший улов – пятнадцать «калиброванных» по тридцать сантиметров окуней. Из них Ирка поймала всех, мы с братом – ни одного! Не говоря ни слова, мы поменяли позиции. Теперь она забрасывала, где глубже, а мы наоборот. От перемены мест слагаемых сумма не поменялась, а результат расклада по слагаемым поменялся не значительно. Ирка поймала опять много. Одну «полудохлую» плотвичку поймал брат. Я не смог поймать ничего. Оно, это ничего, даже не клюнуло ни разу!

Подобный результат удивил только в самый первый раз. Впоследствии я к этому привык и уже не реагировал так шумно и энергично на свои неудачи в качестве рыбака-любителя. Втихаря, я ею даже гордился, моей женой – рыбачкой, несмотря на то, что она постоянно меня унижала этими своими уловами. Даже в последний раз на родине, перед отъездом в Америку, пятого октября 1989 года она опять испортила мне заключительную рыбалку на Морозовском озере, наловив чего только не наловив. А я сидел в лодке и притворялся, что не ловлю вовсе не потому, что не клюёт, а потому, что просто расхотелось ловить, и все дела! Мог же я расхотеть в конце концов?

И вот мы на прекрасном «пятизвёздном» пляже в Вирджиния Бич! Пальмы, Атлантика, народу немного. По дороге на пляж заезжаем в супермаркет, где я покупаю Ирке «пионерскую» удочку полутораметровой длины с крючками, на которые можно поймать от силы десятисантиметровую сардинку. Расположившись на чистом песочке, начинаем осматриваться и отдыхать, как белые люди, то есть с пивом. Невдалеке замечаем рыбака, чуть дальше – другого. Удилища по шесть метров, инерционные катушки брендовых марок по триста долларов, леска какая-то многожильная, грузила заказные из журнала – каталога «Американский рыболов-спортсмен». Удилища вставлены в какие-то специальные устройства, подёргивающие, подтаскивающие, натягивающие и тут же ослабляющие натяжение лески. И колокольчик! Чтобы, когда клюёт, сразу было всем известно и слышно. У нас это называется ловить на донку, на которой много крючков. Несколько раз они вытаскивали свои суперснасти и закидывали по новой. Загляденье было смотреть, как леска с грузилом и со множеством крючков со всевозможной наживкой от белых пластиковых червяков до кусочков крабов и настоящих морских червей, взлетала и терялась вдали, только лишь всплеском воды указывая место, куда приводнились крючки метрах приблизительно в ста от берега. Ничего не происходило уже час или полтора, когда, отлежав на песке все бока, Ирка поднялась и пошла посмотреть, что там у этих рыбаков клюёт и клюёт ли вообще. Потом вступила в разговор, обрывки фраз которого я слышал. Рыбаки, молодые длинноволосые вирджинские бездельники, жаловались по-очереди, что уже который день не клюёт. Рыба ушла вся в Мексику, а им сегодня, кровь из носу, надо поймать для ресторана, на который они ловят по заказу, хотя бы четыре сибасика, десяток сардин и ещё хоть что-то! В глазах отчаяние. Поймать домой для себя никто и не мечтает. Это была их работа! Это был их заработок. И как раз его-то уже второй день не было. Ирка подозрительно-загадочно улыбнулась и пошла распаковывать свою «пионерскую» удочку. В качестве насадки она использовала недоеденный кусок варёной курицы. Подошла к берегу, ещё раз посмотрела в сторону рыбаков и «закинула» метра на два перед собой, туда, где едва по пояс.

Я приготовился к шоу. Я знал, что сейчас будет происходить и, наблюдая за снисходительными улыбками местных рыбаков, сам себе загадывал, что она поймает в первую очередь – сибаса или какую-нибудь кефаль, или скумбрию. Я в морских рыбах не силён! Не прошло и пяти минут, как она вытащила первого не сибасика, а хорошего сибаса сантиметров на пятьдесят, а то и больше! «Бывает, – подумали профессионалы – рыбаки. – Новичкам всегда везёт». И пока они сами себя уговаривали насчёт новичков, которым везёт, Ирка вытащила ещё одного! Эти двое, не веря своим глазам, подбежали и стали изучать волшебную снасть, потом наживку, потом опять снасть. И передвинулись на место, откуда она только что вытащила двух рыбин. Ирка пошла на их место и вытащила рыбу, название которой я не запомнил, не по-русски оно как-то звучало. Потом ещё одну. Ребята откровенно расстроились, а небольшая группа болельщиков начала что-то скандировать в поддержку моей рыбачки! Ирка никогда не шла ни на какие компромиссы, и в этот раз от переговоров отказалась. Рыбаки в отчаяньи обратились ко мне. Суть просьбы заключалась в следующем… точнее, это была не просьба, а бизнес предложение. Они забирают пойманную рыбу, оставляют в залог свои суперснасти и бегом в ресторан. Через пятнадцать минут возвращаются назад и честно, по-братски, делят вырученные от продажи рыбы деньги. Каждому по тридцать три процента. Меня это устроило, Ирку нет! «Пятьдесят! – сказала она, – и это «заднее» слово. Другого не будет!». Если бы они её знали, как я знал, они бы не теряли времени и не спорили, а она бы за это время ещё бы рыбки наловила. Она своего добивалась практически в девяноста случаях из ста. Они согласились, потому что не были исключением и в десятку счастливчиков не входили. Пока они бегали, а я охранял снасти, Ирка наловила и сардин, и атлантической селёдочки, и ещё чего-то… Отдала бесплатно, что было для неё нонсенс, половину вернувшимся рыбакам, я с них взял два пива за посредничество. Остальное мы забрали домой и поджарили на ужин.

Кому-то в руки рекой плывут деньги. Кто-то, пользуясь интуицией, угадывает завтра. За кем-то в очередь стоят самые красивые. А Ирка ловила и ловит рыбу, доказывая тезис «каждому своё» каждый раз, когда выходит порыбачить. Собственно говоря, на этом всё!

Коста Рика, 21.12.14.

Красивая погремушка

Со мной приключилась до безобразия, до невозможности банальная история более двадцати лет назад. Прожив во втором браке ровно столько же, сколько и в первом, не найдя в этом союзе, также как и в первом, ни любви, ни понимания, я неожиданно влюбился! Самозабвенно и бесконечно, как влюбляются в шестнадцать! Я знал её достаточно давно, хотя правильнее было бы сказать: «знал о её существовании» в качестве только что привезённой из какой-то провинции жены моего приятеля. Всерьёз ни я, да и никто из знакомых её не воспринимал. Тем более, что приятель вскоре с ней развёлся. Имя у неё достаточно распространённое, но для удобства для себя я ещё тогда назвал её «Погремушкой».

Прожив два года в Нью-Йорке, я как раз вернулся на рекогносцировку обратно в Ленинград (или уже Петербург?), чтобы посмотреть на открывающиеся для мелкого и среднего бизнеса возможности и встретиться с друзьями, с которыми два года уже не виделся. Тогда в сорок с небольшим мы всё ещё умели дружить и временами «подпитка» дружбой была просто необходима. Кто-то пригласил на день рождения. Там я её и увидел! Яркая, длинноногая «платиновая» блондинка! Идеализировав её мгновенно, как это и бывает у особей мужского пола в момент крайнего гормонального перевозбуждения, я вдохнул в неё образ моей самой любимой голливудской актрисы Ким Бессенджер и немедленно признался в охватившей меня страсти! Она, как оказалось, вовсе даже и не возражала какое-то время побыть предметом этой страсти, и по взаимному согласию мы решили «опустить» букетно-цветочный период. Вместо этого сразу после дня рождения поехали к ней провериться на «соответствие»! Незадолго до рассвета я был уверен не только в своих чувствах, но и в полном очень гармоничном соответствии предмету своего обожания!

Потом я переехал к ней на оставшееся время пребывания в Питере, где-то месяца на два, взяв её на полное содержание, естественно. Она же, любимая погремушечка и отечественный аналог бесподобной Ким Бессенджер, создавала мне уют, готовила, стирала и сопровождала везде. Производя эффект! Мне льстило! Её бывший молоденький бойфрэнд изредка звонил, не совсем понимая что к чему. Она его без обиняков отшивала.

Я и не подозревал, что за каждым моим шагом по обе стороны Атлантического океана наблюдали мои жёны. Настоящая и бывшая. Они отслеживали каждый мой шаг, ожидая развязки. Я же, закончив дела, заключив несколько контрактов и наметив планы, «намылился» домой в Нью-Йорк. Новую любовь я решил забрать с собой – эйфория всё ещё продолжалась и никак не заканчивалась. Заграничный паспорт у неё был, а визы в США тогда выдавали без проблем. С билетами проблем тоже не было. Оставив любимой перечень дел, которые ей надо было переделать как можно скорее, я улетел улаживать семейные дела и готовиться к новой жизни с новой женщиной.

Не успел я приземлиться в аэропорту Кеннеди, как к «Погремушке» заявилась моя первая с парочкой крепких бойцов для пущего эффекта и конфисковала у неё загранпаспорт с билетом. Помимо этого с неё взяли обязательство типа подписки о невыезде. На той стороне океана ситуация была ещё хуже. Я был там больше никому не нужен, кроме дочери. Вещи пока разрешили оставить. Так с самого начала попав под двойной колпак своих женщин, я остался один. Без любовницы и без жены. Я их ненавидел обеих – бывшую и нынешнюю вместе и по отдельности, считая их виноватыми в разрушении такого близкого счастья. Я изменил своё отношение к сыну на плохое, узнав, что он тоже сыграл свою роль в этой истории, организовав бойцов. Мне было плохо! Однажды идеализировав эту платиновую кимообразную красавицу-погремушку, я долго не мог выбраться из сетей, в которые она меня поймала с исскусством коварной соблазнительницы. Позже всё встало на свои места и объяснило поведение моих близких.

Встретив меня тогда на дне рождения и увидев, какой произвела эффект, она чуть позже придумала со своим бойфрэндом гениально простой план. Поймать в сеть, перебраться в Америку, использовать на 100 % и выбросить за ненадобностью. Этот план расскусила моя первая. Обсудила со второй. Подключили к операции сына и втроём они эту операцию и завершили! В результате я:

– потерял жену, которую уже давно не любил и которая не любила меня!

– приобрёл свободу!

– выбрался из сетей, расставленных коварной обманщицей – «Погремушкой»!

– понял, что у меня неплохая семья! Неважно, что жена была бывшая, а вторая стала бывшей!

– почти сразу нашёл свою единственную и настоящую!

Господа, берегитесь «Погремушек»! Будьте бдительны!!!

Коста Рика. 14.12.14.

На приеме у кардиолога

Мне было сорок два года. Я был еще женат, но фактически уже свободен, когда узнал, что у меня высокое давление. По утрам, когда я наклонялся над раковиной, чистя зубы, у меня шла кровь из носа. Надо было идти к врачу, а знакомого кардиолога нет. Стоматолог есть, гинеколог есть (на случай, если у какой-нибудь из моих девчонок возникнут проблемы из-за меня), уролог есть (это, когда у меня возникали проблемы из-за этих девчонок) и даже отоляринголог! Друг Фима дал телефон врача-заведующего кардиологическим отделением в очень хорошей петербургской больнице. Попробую вспомнить его имя позже, а пока я продолжаю. Так вот, я созвонился с заведующим, мы договорились о приеме, и в назначенный день я был в его кабинете. Не теряя время на лишние и пока ненужные разговоры о моем образе жизни, доктор…. пока имя так и не вспомнил… отправил меня на кардиограмму. За ней последовала еще какая-то грамма. Названия тоже не помню. Потом я сидел около кабинета в ожидании приема. Вспомнил! – Доктора звали Сергей Николаевич! «Ну. с, молодой человек, – сказал Сергей Николаевич, – паасмотрим, что тут у нас.» – Он углубился в кардиограмму, а потом, задумчиво почесав типично докторско-интеллигентскую бородку, начал задавать вопросы. Но сначала еще совсем немного о Сергее Николаевиче. Как выяснилось, он носил растительность на лице исключительно для того, чтобы выглядеть солиднее. Он был еще очень молод – этот доктор, моложе меня, но очень талантливым, и заведующим стал именно поэтому. И очень больным, потому что талантлив, а талантливые люди часто оказываются слабыми и подверженными всякого рода искушениям. Сергей Николаевич был алкоголиком.

– Итак, – начал наш доктор, кольнув меня испытующим, жестким взглядом, – Вы употребляете?

– В каком это смысле, употребляю? – Отбился я от первой короткой атаки заведующего. Хотя смысл вопроса конечно же был понятен. Просто не хотелось, чтобы мой друг Фима, познакомивший нас, знал, что я именно употребляю и сколько.

– В обыкновенном смысле, а в каком еще? – Как бы удивился доктор.

– А это имеет значение? – Я начал затягивать время. С удивлением посмотрев на меня, Сергей Николаевич ответил:

– Представьте себе, да! – Я был уверен, что Фима сказал ему насчет меня, что я в порядке и вполне адекватен, а я зачем-то здесь дурака разыгрываю. Почему-то с самого начала неправильно выбранная манера сопротивляться вопросам доктора, выработанная еще во времена допросов в известных кабинетах, меня не отпускала, и я слабым голосом спросил:

– Вы это серьезно? – И тут доктор, понемногу теряя терпение и все перепутав, вдруг резко сказал:

– Здесь вопросы задаю я! – И сам испугался. Нахлынули воспоминания про 37-й!.. Я уже сидел в ожидании, что он сейчас скажет, что мой друг не Фима, а тамбовский волк. Вместо этого заведующий, немного привстав, наклонился над столом в моем направлении, опасно прищурился и прошипел с нажимом:

– Так пьешь или не пьешь? – Потом, видимо, почувствовав, что я опять собираюсь «съехать» с прямого ответа встречным: «Что пью?», – с отвращением добавил: – Водку!.. – и закричал: – Наташа! – Вбежала медсестра Наташа с литровой банкой мутной микстуры. Она всё это время стояла за дверью и ждала именно этого момента. Подбежав к столу, она протянула банку доктору, который ее не отрываясь тут же и выпил. Ему было, конечно, передо мной неудобно, но с этим он быстро справился и, не вдаваясь в пояснения по поводу только что происшедшего, ехидным таким голосом спросил:

– Ну так что, любезнейший? – Можно было, конечно, опять попробовать дуркануть и вместо ответа сморозить типа: «Вы это о чём?», но я решил больше не рисковать и честно промолвил:

– Да. – Затем, опережая следующий очевидный вопрос, добавил: – Много!

– А что в вашем понимании есть много? – Последовал очередной вопрос от заведующего. К этому времени я окончательно утвердился в решении больше не увиливать от ответов и сказал, что в моем понимании много – это от 500 до 1000, в зависимости от настроения и закуски, граммов водки или текилы, или виски. А очень много – это от 1000 граммов и выше, независимо от закуски! Так, шаг за шагом, я рассказал Сергею Николаевичу о всех своих пагубных привычках и наклонностях. В процессе разговора он еще дважды звал Наташу с микстурой. Оказывается, он был болен, но не примитивно-стандартным алкоголизмом, когда организм требовал алкоголь беспрерывно, много и постоянно, а в той его форме, когда потребность выпить возникала только тогда, когда сам Сергей Николаевич провоцировал приступ, вынужденно или случайно произнеся одно из слов – табу! «Водка», например! Вот ведь талантливый человек! Даже в качестве алкоголика он оставался талантливым и своеобразным. Мне же он сказал, что мне никогда уже не будет 41, а будет 43, потом 44 и так далее. Что 1000 грамм – это много, и надо научиться останавливать себя хотя бы на отметке 800 граммов, постепенно снижая дозу так, чтобы к концу жизненного пути выйти на безопасный, традиционный для русского человека уровень в пол-литра! Что есть лекарство от давления в таблетках, называется Адельфан. Его можно с алкоголем! И множество других полезных советов бывалого и талантливого человека, нетрадиционного алкоголика, пытающегося отрегулировать кровяное давление у пьющей части человечества. Спасибо, Сергей Николаевич! Благодаря Вам я всё еще жив и давление у меня 120 на 80. И пить я бросил, наглядевшись на Ваши манипуляции с банкой!

Коста Рика, 16.11.14.

Судак

Я всё время что-то ей обещал. Она верила. Я не выполнял. Она расстраивалась. Я обещал, она верила… и так продолжалось долго, пока не наступил день «X». Завтра у неё День Рождения! Отступать было дальше некуда. Вопрос стоял, боюсь, что уже даже не ребром. Поэтому по дороге из Купчино, где были дела, домой на «Поклонку» я припарковался у Московского вокзала. Сбегал во внутрь. Узнал, что поезд на Симферополь отходит через час пятьдесят две минуты, шансы неплохие, и мы полетели домой за давно собранным чемоданом. Машину я бросил на стоянке недалеко от дома, поменял осеннюю куртку на летнюю, поймал такси и мы «полетели» обратно с чемоданом на Московский. Пробки, светофоры мы преодолевали один за другим, теряя время и терпение. Солнышко молчало и переживало стойко. За семь минут до отхода поезда я стоял в воинской кассе, потому что к обычной было не подобраться. Передо мной двое. Я отрекомендовался капитаном-танкистом, чтобы обойти стройбатовского старлея, стоящего передо мной. Номер не прошёл, но десять долларов в 1996 году решали вопросы и посложней! От воинской кассы до последнего вагона всего сто метров… надо купить, что съесть и выпить… три минуты до отхода… расплачиваюсь в ларьке… Солнышко стоит уже у поезда… гудок «по вагонам!». Успели! Поезд Санкт Петербург-Симферополь поехал к морю! Я, наконец, смог преодолеть непреодолимое – желание никуда не ехать, а Солнышко опять стало меня любить и согревать. В нашем плацкартном вагоне всё было хорошо: проводница молоденькая, вокруг чисто, соседи-молодожёны. Также как и мы, они ехали продлить счёт тёплым денькам на берегу Чёрного моря. Солнышко и я никогда не скучали вместе, куда бы мы не ехали, плыли или летели. Сейчас тоже не скучали, потому что купили достаточно! Через три часа будет первая остановка, кажется Дно, там мы ещё докупим… и газету, чтобы читать. Так постепенно закончился первый день. Поезд постукивал колёсами. Пассажиры спали усталые, но счастливые от мысли, что уже послезавтра будет море. Уснуло и Солнышко. На следующий день у него будет День Рождения. У нас есть, чем его отметить! На следующий день молодёжь оказалась непьющей. Поэтому отмечали вдвоём и угостили проводницу. Отмечали до те пор, пока не пришли сначала наши вежливые, а потом украинские совсем не вежливые пограничники за компанию с таможенниками. Поздравили, паспорта проверили, оценили запас портвейна как относительно безопасный с точки зрения экономической безопасности государства Украина в целом! С автоматами, но почему-то было не страшно! Было весело, я даже спел пару хитов акапелло! Солнышко подпевало, не попадая в «бемоль». Потом пришли спеть под гитару молодые ребята-баптисты из соседнего вагона. Пели заунывно и занудно. Тексты не соответствовали ни текущему моменту, ни настроению, и я попросил их либо замолчать, либо удалиться. Соседи тоже попросили. Они удалились, что-то бормоча про портвейн и нельзя так много, а то грех… и всё в таком роде. А День Рождения пошёл на убыль. Сразу два Солнышка перестали светить. Одно спряталось за горизонт, а второе под подушку. Становилось теплее и теплее, а море ближе и ближе. И вот, наконец, Симферополь! Четырнадцатое сентября, а жара, как в июле. «Ну что ж, куда дальше? – Говорю. – Пойдём карту посмотрим и вина выпьем, вон бочка стоит!». Чтобы не гадать, наугад ткнули в карту и попали в Судак. Я там не был, моё Солнышко там тоже ещё не светилось – поехали! На автобусе без кондиционера при +32.

Крым красив в любое время года, даже из пыльного окошка старенького автобуса. Место, в котором мы живём сейчас, городок Никойя в Коста Рике, очень похож на Крым в окресностях Судака. Не обращая внимания на накинувшихся на нас работников местного агенства по сдаче внаём объектов курортной недвижимости, мы потащили наш чемодан к морю. Там мы нашли домик почти на берегу, вокруг домика сарайчики, к сарайчикам «прилеплены» будочки. И всё это сдаётся или, точнее, только что сдавалось по цене два доллара комната в сутки. Сезон заканчивался, и хозяйка – суетливая женщина лет пятидесяти пяти, – сдала нам почти что апартаменты с видом на море за те же два доллара. Вчера сдавала за пять, но вчера! «Колокольчик» на столбе пел: «Осень, осень! Ну давай у листьев спросим…». Жизнь продолжается. Солнышки светят и греют. Ласковое Чёрное море навевает и предлагает выпить вкусного молодого крымского по цене двадцать центов стакан! Какие десять дней мы провели в сарайчике на втором этаже с видом на море! К тому же хозяйка предложила обедать у неё за ещё один американский доллар с носа. Значит с двоих два! Во дворе у хозяйки жил и бегал домашний зоопарк: гуси, утки, индюки, кролики, куры, поросята и козёл с козой! Украина! Сравните украинскую кухню, например, с голландской или лягушачьей французской. А немцы вообще сырой говяжий фарш за деликатес выдают. Брррр, гадость! А теперь представьте, как она нас кормила на это двухдолларовое состояние! Что она с нами делала! Как издевалась своими борщами и поджарочками с подливкой! «Ешьте, ешьте, доходяги», – приговаривала и подкладывала ещё вареничков! Моя набирала вес по часам. Взвешивалась, плакала и опять набирала, плохо вспоминая папу и маму, подаривших ей пожизненно отличный аппетит. Только «колокольчик» раздражал, не желая сменить репертуар с «осени и листьев» на что-нибудь другое. Да хоть на «Эх, дубинушка, ухнем!».

Пляж из чистой округлой галечки, прозрачное синее море, «бархатная» погода середины сентября, старинная крепость «Судак» на горе, напоминающая о том, что когда-то здесь проходил «шёлковый путь» от самой Великой Китайской Стены. Всё это создавало покой и размышления о вечном. На второй день из любопытства поднялись в крепость. В крепости шла подготовка к таинству премьеры шекспировского Гамлета или Короля Лир в естественных природных условиях и декорациях. Точно не помню, кого репетировали. Нечто подобное пятнадцать лет спустя мы видели в Дании, в окрестностях Копенгагена в «гамлетовском» замке восемнадцатого века. Там репетировала Гамлета труппа из Японии, и я это пока ещё помню! А мы спустились с другой стороны горки, где расположились на прибрежных камнях, полукругом выходящих в море и образующих очень уютную лагуну. Выпили молодого шипучего розового, и через три минуты я понял, что назад на горку забраться не смогу. Шипучее розовое, мало того, что было молодым, оно оказалось ещё и коварным! Эх жизнь моя! Обязательно так: – если молодая и красивая, значит коварная, если молодое и шипучее – сто процентов коварное! «Взять высоту» удалось только через три часа! По дороге фотографировались и восхищались! Обед у хозяйки восхитил ещё больше: традиционный борщ, жареная утка, грибы типа Портобелло, собранные с утра в соседнем лесочке, жареное сало «за гранью» вкусовых ощущений, вареники в ассортименте и компот из алычи с кизилом. После такого обеда я обычно впадал в состояние глубокой сиесты часов до трёх пополудни, а Солнышко держалось и ненавидело всех, в первую очередь саму себя, за съеденное тающее во рту нежное сало, за утку, вареники и компот. Это был последний обед «от Хозяйки». На завтра Солнышко взяло себя в руки и больше так не хулиганило за столом. А я из солидарности тоже перешёл на яблоки и капусту.

Так потихонечку и «закатилось» крымское лето вдогонку за нашим северным. Мы в поезде Симферополь-Санкт Петербург подъезжаем к последнему. Московский вокзал неприветлив. Невский проспект в какой-то позёмке, а вокруг противно и холодно. Ненавижу холод! Не-на-ви-жу! Наверное, именно тогда мне и пришла в голову мысль эмигрировать ещё дальше, чем Северная Америка. Я через десять лет перебрался в Центральную! Поближе к экватору и вечному лету.

Коста Рика, 06.11.14.

Либерия

Каждый день происходило что-то новое. Менялись премьеры и министры. Бандиты продолжали отбирать и делить между собой. «Силовики», как стало модно называть ментов и гэбэшников, возглавили список по скорости наращивания личных капиталов. Новые купцы и производители богатели и тут же разорялись. Но больше и быстрее всех всё-таки преуспевали чиновники всех мастей. Их отстрел ещё только должен был начаться, и они вели себя развязно и беспечно. В приёмных мэра и его заместителей толпился народишко, образовывая придворную свиту. Демократы о чём-то бесконечно спорили в своих собраниях. Народ упорно продолжал смотреть на запад с мыслями о смене постоянного места жительства. Шёл 1993! И в это время мне звонит приятель и предлагает обсудить вопрос о Либерии.

Государство Либерия находится в западной Африке, с севера граничит с Сьерра-Леоне, а на юге – с Берегом Слоновой кости. Там постоянно происходит что-то нехорошее. Один военный переворот за другим, гражданские войны и борьба за власть между кланами. Клан иссиня-чёрных борется с кланами тех, что посветлей! Бесконечные эпидемии. Именно там в начале 90-х образовался очаг страшной эболы, но быстро погас. Там же добывают золото и много всякого ценного, в прибрежных водах ловят креветок. Ну, и о чём тут разговаривать? Да, ещё, – столицу страны называют Монровия по имени пятого президента США Джеймса Монро. Это он придумал эту страну и название. Туда он хотел переселить обратно вывезенных до этого чёрных афроамериканцев. Не получилось! Они назад не захотели.

Суть разговора с приятелем: государство Либерия исторически соответствует своему названию «Свободная страна». Под её флагом бороздят моря и океаны корабли самой большой флотилии мира. Как бы, свободный флот свободной страны. Так же свободно, как и морские государственные флаги, нынешнее правительство Либерия решило раздавать паспорта своей страны с предоставлением гражданства Великой Либерии. Стоимость паспорта без всяких дополнительных затрат на адвокатов, билеты туда и обратно, всякие другие затраты, составляла шесть тысяч американских долларов. Платите деньги, господа, заполняйте анкету и через неделю получите новенький паспорт. Всё просто! Либерийский паспорт признаётся в Европе и других прогрессивных странах, многие из которых без всякой визы пускают к себе потусоваться или пожить обладателей этого документа. Прекрасная возможность переехать, куда заблагорассудится, и забыть про российских демократов, рэкетиров и чиновников – лучших друзей человека! Интересно, что во главе этой затеи стоит посол Ирана в Великобритании, представляющий Либерию в Европе. Ещё интереснее! – активным пособником является Ватикан. Ему то какая выгода? Но факт! Каким-то образом к этому причастен бывший гражданин России, а в данный момент – бизнесмен из Швеции Саша Бальмас. Солидный, образованный, явно не бедный, с развитым чувством юмора, лет сорока пяти. С ним хотелось работать! Он главный по раздаче паспортов в России, и ему нужен раздатчик в Санкт-Петербурге. Лучшей кандидатуры, чем я, он найти не смог. Кто-то наговорил ему про мои выдающиеся организаторские способности, хотя паспорта я ещё никогда не продавал. Автомобили, контейнеры с тряпьём и продуктами – это да, продавал, а паспорта нет! Но мне новые приключения всегда импонировали. Короче, в эту затею я влюбился со второго взгляда, потому что с первого засомневался. Через неделю на домашний адрес будущей жены Маруси из Ватикана пришло уведомление, что я, В. Антонов, со вчерашнего дня являюсь, хотите верьте – хотите нет, консулом государства Либерия в Санкт-Петербурге. Бумажку эту храню. Одно время она висела у меня на стене в кабинете под стеклом. Вы, вообще, много видели настоящих консулов? А я не просто видел – я им был! Правда, недолго.

С офисом проблемы не было – я занял под «консулат» одну из свободных комнат в бывшем салоне проката свадебных нарядов на Красногвардейском проспекте. Этот салон я с приятелем по прозвищу Ильич как раз недавно «акционировал» и перепрофилировал под магазин американских подержаных автомобилей. Приехал московский «консул» Саша Бальмас и привёз анкеты с печатью. Мы составили приемлемый текст объявления в газеты и обсудили стратегию на ближайшее. В планы шведского бизнесмена – авантюриста входила не только распродажа либерийского гражданства, но и привлечение капитала в золотодобычу, разработки железной руды, алмазы, отлов креветок, ценную древесину и натуральный каучук. Я «завёлся» и уже через две недели проинформировал Сашу, что лично я сам привлёк к этой затее компанию «Тамур-золото» в лице её вице президента, траулерную флотилию из пяти «краболовов» с возможностью перепрофилирования под отлов креветок, здесь за главного выступал хозяин флотилии, завод «Вулкан» – этих каучук сильно заинтересовал. Кто их представлял не помню, не отложилось. Сам по себе «выплыл» откуда-то бывший зампредседателя Госплана СССР, хоть и немолодой, но ещё о-го-го! Я его тоже привлёк, и он пообещал подтянуть таких же, как он, «динозавров». Компашка начинала складываться. Назначили первое собрание в Москве. Приехал консул из Лондона, я за переводчика. Три часа я занимался шифровкой на английский и обратно, и в конце концов очертания бизнес-проекта начали вырисовываться. Шестнадцать человек из присутствующих, в том числе и я с Марусей, сдали паспорта на простановку Либерийской визы. Через две недели ровно визы были готовы. Я съездил в Москву за паспортами. С моей помощью Бальмас собрал деньги на билеты в Монровию. Мы хорошо посидели в «Петров – Водкине», после чего он полетел в Стокгольм, а я в Питер собирать чемодан. Отлёт был запланирован на через неделю.

Девочка Света, моя секретарша в Питерском «консулате», позвонила и сказала, что к двум пополудни в офис приедут трое желающих приобрести африканский паспорт. Насчёт фотографий и аванса она им напомнила. Я надел соответствующий событию пиджак и рубашку с галстуком, Маруся погладила брюки, и выбритый до синевы я поехал на работу в «Консулат». Ровно в два в торговом зале автомобильного салона, он же – приёмная консула, появились трое, в которых я безошибочно через две секунды определил ментов, причём одного из них я знал. Он в прошлом году на улице бывшей Скороходова, а ныне Большой Монетной протаранил отцовскую старенькую «тройку» в зад, помяв оба бампера. Он оказался смертельно пьян и, в ответ на моё требование вызвать ГАИ, стал откровенно угрожать вплоть до применения табельного огнестрельного оружия в целях самообороны. Гаишника я всё-таки вызвал, но он посоветовал не связываться.

И вот наступает развязка и конец истории. В жизни неутомимого странника, и без того до краёв заполненной бесконечными приключениями, всевозможными недоразумениями и невероятными событиями, происходит ещё одно – завершающее! Он пытается объяснить ментам из Петроградского РУВД, что он, консул, фигура неприкосновенная, и на их дурацкие вопросы только в присутствии адвоката или другого консула, который сейчас в Швеции. Они говорят:

– Нет такого консула! – Я говорю:

– А бумажку гляньте, вот она в рамочке. Ватиканом, между прочим, подписанная. – Они говорят:

– Нам сам ВВП, зам. по иностранцам, из мэрии звонил и сказал ликвидировать! – Напрягаюсь… не меня ли они сейчас ликвидировать собираются? Нет! – морды хоть и с похмелья, но какие-то добрые и немного растерянные. Всё-таки не каждый день удаётся подпольный консулат «накрыть». Подпольный бордель или нелегальный разливочный по бутылкам вместе с ОМОНОМ – это у них чуть ли не каждый день. А консулат – нет! Я говорю:

– Если вопросы остались, звоните в Стокгольм, там объяснят. – Этим я загнал их в тупик окончательно, потому что для звонка в Стокгольм им надо, помимо ходатайства ВВП перед прокурором, ещё и кучу других инстанций задействовать. Вплоть до ой-ё-ёй! Они опять:

– Не умничай и сам звони, а то мы тебя сейчас по-серьёзному… – Ладно, соглашаюсь, звоню… и вот финал.

Саша Бальмас, удачливый авантюрист и бизнесмен, после нашего вчерашнего заключительного ужина в ресторане в Москве поутру поехал в Шереметьево не похмелившись. Первая ошибка! Приехав в аэропорт, он узнал, что самолёт задерживается и расстроился, но опять не выпил. Вторая ошибка! Через два часа, когда, наконец, посадку всё же объявили и он обрадовался, он настойчиво не выпил снова. Третья и последняя ошибка! Последовал «удар», то есть обширный инсульт… и Саши не стало! Менты, похоже, расстроились больше меня. Они вчера «взяли на грудь» как положено и сейчас после услышанного по телефону очень боялись инсультов. Поэтому тут же предложили помянуть, я согласился, и мы немедленно выпили. Потом они за отсутствием состава ушли, а я снял со стены Ватиканскую церковную грамоту. Вместе с Сашей Б. не стало и придуманного им авантюрного, но красивого бизнес-проекта Либерия!

Коста Рика, 14.12.14.

Сэр Энтони Джонс

Опять захотелось вспомнить о старом. Итак – 1994 год! Правитель Борис Первый – «Непьющий!» дружит с Блин Клинтоном, улыбчивым заокеанским президентом. При встрече радостно лупит по барабанам так, как это делают вожди – президенты полинезийских людоедских племён-государств. Средства массовой информации наполнены любовью к Америке. Только артист М. Задорнов в пику остальному обществу отчаянно её не любит и публично вымарывает американскую визу в заграничном паспорте прямо во время концерта. «Пропиарился» на пятёрку с плюсом! Учитесь, неудачники! Отдельная часть народа оценила! Потом, правда, он «пропиарился» в обратном направлении. Другая отдельная опять оценила. Одновременно с этим страну захлестнула лавина всевозможных товарно – денежных пирамид от МММ до Гербалайфа. Те же средства массовой информации словами Лёни Голубкова: «Мы тут сидим, а денежки идут!» – внедряли в массы психологию рантье – бездельника. В результате проспекты и улицы российских городов, вагоны загородных поездов и городской подземки, автобусы, троллейбусы и трамваи заполнили разнокалиберные дистрибьюторы. Дистрибьютор – слово для простого россиянина необычное, труднопроизносимое. Иногда его так коверкали, что без смеха и не расскажешь. Например, заходит в вагон метро девушка с котомкой, в котомке товары народного потребления, скажем, из Канады. Девушка прокашлялась и начинает говорить: «Я представляю канадскую кампанию «Канадский Колобок». Одновременно, я являюсь «дибустатором»! этой же кампании»… Вагон в покатуху… Надо же – дибустатором! Тогда я – тоже дибустатор! Ди-бустирую женскую одежду из любимой всеми Америки. Конкретнее, я развожу платья, оптом купленные в компании «Дрессес фор лесс» в Лонг Айлэнде, по питерским универмагам. Развожу партиями по сто платьев в больших картонных коробках, и к описываему времени мне это уже надоело до крайности. Что-то менять в свой жизни для меня, как праздник. В отличие от телом неподвижных, характером слабых и нерешительных, знаниями и умением невостребованных. Вот так я и решил создать свою собственную распределительную сеть. Я назвал её «Универсальный Маркетинговый Клуб», который, не смейтесь, возглавил неутомимый странник Сэр Энтони Джонс. Вы, наверное, догадались, кто это. Да, я пошёл на поводу у времени и обстоятельств. Мода на Америку была в самом разгаре, и имена типа Василий в качестве директора или, скажем, Тимофей, работали не эффективно! Ну что это такое: «Директор маркетинг – клуба Василий Бубукин! Или Тимофей Балякин!». Нет, – на ухо не ложится. А вот Энтони – от фамилии Антонов, – это другое дело. Что касается Джонса, так этим я обязан Тому Джонсу – моему любимиму, навсегда лучшему из лучших певцов современности, и ныне здравствующему. Приставка Сэр появилась позже. Я сам присвоил себе этот титул в день Пятидесятилетия. Жене и детям понравилось!

Я слетал в Чикаго. Выискал там фирму, занимающуюся мелкооптовой, от полудюжины, торговлей по каталогу на весь мир. Выкупил у них две дюжины каталогов. Договорился, что закажу этих журнальчиков ещё много при условии, что в титуле будет стоять название моего Универсального Клуба. Им, оказалось, без разницы, что там будет стоять, и мы обо всём в результате договорились. Я набрал образцов товаров и улетел в Нью-Йорк. В аэропорту Кеннеди на грузовом терминале Австрийских авиалиний работал заведующим перевозками мой знакомый Володя Душко, бывший комсомольский работник из Москвы. Мне удалось с ним договориться о хорошей скидке. Я докупил ещё немного образцов на оптовой базе в даунтауне Бруклина и позвонил Марусе в Питер, чтобы она дала объявление в газете о презентации новой пирамиды.

Первым делом по возвращении надо было решать вопрос с офисом. Я решил его с помощью моего старого друга – директора торгового колледжа на Зверинской улице. Колледж – это по старому ПТУ. У него на первом этаже пустовали две комнаты-кабинета. Их я и занял под приёмную и небольшой демонстрационный зал. О больших складских помещениях я пока не думал. В назначенный день была презентация! Я в смокинге, с тростью! Моя подагра, нехорошая женщина, «наехала» неожиданно за день до презентации, и я немного прихрамывал. Трость мне «шла» необыкновенно. Я был собой доволен и как в детстве перед выступлением на сцене, а потом в юности перед финальным подходом к гимнастическому снаряду, был собран, «натянут» как тетива. Я стоял на сцене концертного зала гостиницы Октябрьская, готовясь «завоевать» этот зал. Презентация удалась, после чего пирамида начала быстро расти вширь и вверх. Затем были будни, почти ежедневные презентации, поездки в Америку, очереди за «товаром» в приёмной и коридорах колледжа на Зверинской. У меня были прекрасные помощники: Шкляф, Софа и Ленушка. Шкляф делал всю чёрную работу, развозил наши безделушки по дистрибьютерским точкам, занимался растаможкой, транспортом и арендой. Его жена и «хозяйка» демонстрационного зала Софа, посменно с Ленушкой – сексбомбой и красавицей, опутывали своим обаянием новеньких. Во многом благодаря им сеть росла ещё быстрее. Всё было неплохо до тех пор, пока в офис с кратковременным визитом не зашёл старший оперуполномоченный капитан Возякин из хорошо мне знакомого ещё по истории с Либерийским консулатом Петроградского РУВД. Для тех, кто не знает или забыл, напомню, что эта история случилась незадолго до открытия Маркетинг – клуба не более года тому назад и заняла своё место среди наиболее ярких приключений неутомимого странника.

Мы узнали друг друга мгновенно. Его визита или кого-нибудь из его ментовской группы я ожидал рано или поздно. Для него же увидеть бывшего консула государства Либерия было полнейшей неожиданностью. Он разнервничался и предложил пойти выпить чего-нибудь крепкого. Как оказалось, он пришёл в офис не арестовывать, не допрашивать и не рэкетировать. Он пришёл подзаработать на продажах в моей разветвлённой сети дистрибьюторов!

– Так ты, вообще, кто? – спросил капитан Возякин, всё ещё не очухавшись от неожиданности, когда мы присели за столиком в ресторанчике «Пиросмани» недалеко от Зверинской.

– Ты же мой паспорт не так давно видел, – отвечаю. – Там всё правда и печать подлинная, и фотография, а что на двух таких разных должностях, – так это от неусидчивости, неуживчивости и любви к разнообразию.

– А кто такой Энтони Джонс в таком случае?

– Тоже я, только под псевдонимом.

– И что мне теперь, по-твоему, делать? Тебя же вместе с твоим Клубом, по-хорошему, закрывать надо прямо сейчас! Ты ж наверняка без разрешения и лицензии.

– Какая лицензия? О чём ты? У кого разрешения спрашивать? У тебя? Или твоего майора? И зачем тебе что-то делать. Мне и так всё это скоро надоест. Я от этих презентаций уже устал. Из-за них я до позднего вечера «ни капли». А без апперетива в триста грамм я в себе аппетит вызвать не могу, так и до язвы допрыгаться можно. Или ваши душить начнут. Ты лучше пиши заявление, вступай в наши ряды, иди на склад и набирай заморских товаров пока всё без тебя не разобрали. И зарабатывай сколько захочешь!

– А что ты потом будешь делать, когда закроешься? Ты же не остановишься. Куда тебя в следующий раз занесёт?

– Пока не думал. Я вообще дальше, чем до послезавтра не думаю. Но давай договоримся – если ты через неделю узнаешь, что рядом на Малой Монетной открылся вербовочный пункт в голландский или британский легион, по образцу французского, а ты придёшь со своими и увидишь меня, то ты не удивляешься и не пристаёшь с дурацкими вопросами типа: «кто разрешил?». И если в составе Папской делегации католических священников меня заметишь, то тоже не удивляешься…

– А может ты в Выборгский район переберёшься. Зачем на Малой Монетной пакостить? Да ещё и рядом с РУВД? Или в Купчино?

– Нет, я из Петроградского никуда. У меня здесь все свои, я здесь ЛЭТИ заканчивал, сейчас там у меня склад у Павловича и полректората друзей. Слышал про такой институт? Я вот тебя знаю, например, и уже который год удивляю! На футбол тоже здесь хожу, на Петровский! Недавно половине старого «Зенита» проставлялся. Ты не представляешь, с кем я теперь «дружу»! Пол ЦПКиО знаю! А ты говоришь – Купчино! Нет, не пойду в Выборгский и в Купчино не поеду.

Вот так ни о чём и поговорили. Капитану хотелось немного подзаработать. Зарплата у ментов и взаправду была смешная, и мешать он не собирался. Но через какое-то время дал понять, что пора сворачиваться. Тучки, знаете-ли, сгущаться начали! Я продержался ещё три месяца, сменив за это время два офиса, и, наконец, решил Клуб ликвидировать. От греха подальше. Он просуществовал чуть больше года. В Клубе помимо ментов из петроградского РУВД я «пригрел» и немного подкормил артистов из труппы театра на Лиговке около Московского вокзала. Их привёл Серёга, один из главных персонажей бессмертной и великолепной комедии «Особенности национальной охоты». Были учителя и врачи, научные работники из ЛЭТИ и таксисты.

Универсальный Маркетинговый Клуб – это приключение, весёлая придумка, театральная постановка, если хотите. Со мной в главной роли. В моей труппе играли превосходные… нет! – великолепные актёры, ведомые примадонной Марусей. Мне кажется, нас помнят. Помнят наш Клуб, помнят клубные вечеринки и Сэра Энтони Джонса!

Коста Рика, 15.12.14.

Леший

Я часто ездил в Голландию. Там покупал машины, перегонял в Санкт Петербург и продавал, обеспечивая себе сытую и беззаботную жизнь. Этим занимались тогда многие, гордо называя себя дилерами. Я же никогда себя так не называл и горжусь этим. Ещё я горжусь тем, что никогда никого не обманывал. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Продать машину, не преукрасив, не добавив «лошадей», не рассказав, как этот «Жеребец!» или… Нет, – этот «Мустанг!» входит в поворот или: «Вчера лихо обогнал Порша», не легко. Вот и преукрашивал! Вообще-то в этом виде деятельности много разных тонкостей, много криминала и конечно же много невероятных историй! Вот одна из них!

Ноябрь 1996 года. В Питере на редкость тепло и в Европе тепло. Налегке собираюсь в Голландию, где живёт мой старый приятель. Он продаёт машины нашим и у него есть из чего выбрать. Мне нужен конкретный автомобиль – «Фольксваген-Транспортер». На газу или дизель. Приятель говорит, что у него их много. Я полетел в Амстердам. Какой же ты красивый – Амстердам! Необычный, спокойный и в то же время весёлый, какой-то очень добрый. Каналы, музеи, фонари красные! Сыр! Приятель не обманул. Я выбрал себе отличного «Транспортера» на газу (или газе?).

– Дальше всё просто, – говорит приятель. – Доедешь до Гамбурга, возьмёшь у Финнов визу и в Любек. Оттуда паромом в Хельсинки, и ты почти дома.

– Спасибо, друг, до встречи, друг, звони, друг! – И поехал в Гамбург. На мне лёгкий свитерок, курточка.

Ближе к вечеру въезжаю в Германию. Здесь сразу похолодало, пошёл снег. Радио в машине что-то очень настойчиво пытается донести до своих слушателей, голос диктора взволнован. Заезжаю на заправку, а там чудо – заправщик говорит немного по-английски. Потому что не немец. Мало немцев говорят по-английски. Им свой родной, лающий нравится больше. «Не надо туда ехать! – говорит заправщик и машет на север в направлении Гамбурга. – Там ураган!!! Там жопа!». – Я поверил и не поехал на север, поехал на восток. Быстро поехал, пытаясь опередить наваливающийся на меня со всех сторон снежный буран. Передо мной в пятидесяти метрах перевернулась фура. Её сильным порывом ветра сбросило с дороги. Меня тоже стало сносить, а я увеличивал скорость – надо прорываться к дому. В первый раз по этому маршруту, без подготовки, без опыта, без спец. знаний про таможню и границу. Авантюра в чистом виде! Но начатое надо заканчивать! И вот, опередив буран, я въезжаю в Польшу. Погода немного улучшилась, но стало холоднее. Подъезжаю к переходу (переезду, пересечению) границы в Бресте. Очередь! – я такой давно не видел. С километр! Подъезжает Браток: «Стоять будешь или платить будешь?». Прошу разъяснений, получаю разъяснения: «Очередь на три дня. По сто долларов за день. Если согласен, вечером будешь в Бресте». Я согласился, а Браток не обманул, «до кучи» выдав мне «пропуск» по Белоруссии. Там было написано: «Этот заплатил, – и подпись: – Гунявый». А дальше разочарование и неизвестность. Меня не впустил в Белоруссию их пограничник, сославшись на то, что я не могу ввести машину на своё имя и по доверенности не могу, потому что «прописан» в США, а паспорт гражданина россии ни на что не влияет.

На обдумывание ситуации ушло время, которое я потратил заодно на поиск лавки, где продаются телефонные карточки. А решил я вот что. Я звоню жене в Питер. Она, захватив с собой толстый свитер, шерстяные носки, шапку, перчатки, нижнее бельё, выезжает в Калининград. Там сидит на вокзале до тех пор, пока там же не нарисуюсь я собственной персоной. Связь через подружку! Которая в Питере на телефоне. А на улице всё холоднее и холоднее, уже минус 15! Жена информирует, что телевизор сказал: «Через три дня в Питере будет минус 30!» – значит здесь, в Польше, уже завтра-послезавтра! Буран с морозом так и идут по пятам от самой Голландии! А пока я, купив на заправке карту Польши, прокладываю маршрут на север в Калининград! Решил срезать около 200 км, передвигаясь не по шоссейным, а по просёлочным дорогам. Я думал, – это только у нас в России дороги нестандартные, мягко говоря! Времени в обрез, моя-то уже в дороге. Подремав часик, беру направление на север. По дороге надышался польской зимней глубинкой, зарывался в снег, перебирался через раскачивающийся над рекой мост. Искал, где поесть, где машину заправить. Проезжал мимо Треблинки – какая-то гнетущая, жуткая природа – такая же, как и история этих мест. В бывшей Пруссии дороги стали лучше, температура упала до минус 20. Пошёл снег. Я устал. Начались глюки. Передо мной стали падать на дорогу деревья, некоторые деревья летали. Краем глаза уловил название населённого пункта «Добре място» (Доброе место!), автобусная остановка. Всё! Остановился. Сплю, спокойной ночи, и уснул. Сколько проспал – не знаю. Проснулся от того, что в боковое стекло, залепленое снегом, кто-то настойчиво стучится. Опускаю стекло, стоит пьяный молодой поляк и спрашивает:

– Ты русский?

– Ну, русский, – отвечаю.

– Тогда у тебя должна быть водка! – не вопрос, а утверждение.

– Нет! – и пытаюсь закрыть окно! Он же засмеялся и продолжает:

– Если ты русский, то у тебя есть водка, а если нет водки, то ты не русский или тебя просто нет, ты мне мерещишься! Давай разберёмся! – Но я отбился! Он ушёл. А я опять уснул. Но не тут-то было. В этот раз я проснулся от того, что в дверь машины скреблась мышь. Опустив стекло, я никого не увидел и уже хотел опять закрыться, как услышал звук, похожий на стон. Звук шел окуда-то снизу. Я выглянул в окно. Рядом с машиной на снегу лежал тот самый поляк!.. Он полз ко мне долго. У него была цель доползти, поэтому и дополз. Поляки упёртые! Было так холодно, наверное, минус 25, что ещё немного и он должен был замёрзнуть! Я не дал этому случиться и затащил Збигнева, так звали поляка, в машину. Говорить он уже не мог, только мычал, и промычал в направлении домов в метрах ста от нас. Я подъехал, он промычал, что надо остановиться здесь. Остановились. Я помог Збигневу добраться до двери дома и подняться на второй этаж, а там он взял себя в руки. Было видно, что ему очень страшно. Он открыл дверь комнаты, в которой кроме кровати ничего не было, а на кровати лежали подушки и одеяла, одеяла, одеяла. Я всё понял. И не раздеваясь, сняв только кроссовки, я зарылся в эти одеяла. А Збигнев ушел, и я стёрся из его памяти навсегда. Вы, наверное, догадались, что комната не отапливалась, а на улице было минус 30!

Не помню, во сколько я проснулся, но впервые за последние трое суток я выспался! Как спится на морозе вы знаете! Я был не брит и от усталости выглядел, как леший. Колорита добавлял красный, замёрзший нос, который я должен был высунуть из-под одеяла, чтобы не задохнуться. Потянувшись, я вспомнил вчерашнего Збигнева. Настроение стало очень хорошим! Надо было встать и как минимум добраться до туалета. Жаль, что я не видел себя в зеркале. Бедная Илона! Я вышел на площадку, где вчера расстался со Збигневым, и постучал в единственную оставшуюся дверь. Мне ответил женский голос. Я не понял, что он мне ответил, но интонация приглашала зайти. И я зашёл… очень неудачно зашёл. Молодая женщина (Илона) закричала так, как кричат в киноужастиках жертвы Эдди Крюгера! Она выронила сковородку с яичницей и продолжала кричать не останавливаясь. Так ужасно кричала! А маленькая очень красивая девочка (Малгожата) скакала вокруг сковородки и, указывая пальцем на меня, припевала: «Леший, Леший…» и ещё что-то непонятное по-польски. На лестнице был слышен тяжёлый топот. На крик, вооружившись саблей и ружьём, бежал отец Збигнева. Убегать и отступать было поздно – я прижался к стенке и поднял руки вверх.

Семья Збигнева была достаточно образованная и все говорили немного по-русски. Это обнадёживало. Я твердил, что я его друг и не надо меня саблей тыкать! Очаровательная Малгожата (Малгоша!) совсем меня не испугалась. В её представлении я был настоящий леший. Она стала уговаривать дедушку меня не убивать, а оставить ей, чтобы было с кем поиграть. Представляете, нааастоящий Леший! Ни у кого нет, а у неё есть! «Збигнев, падла, алкаш примороженный, ты где?» – хотелось закричать, но я опасался отрицательной реакции Пана. Я так и стоял с поднятыми руками, когда появилось «что-то» и это «что-то» звалось Збигнев! Он выглядел не лучше меня и тоже испугался. Он не знал меня и не помнил. Всё, что я рассказывал Пану, выглядело чистой ложью! Пан же, хорошо зная своего сына, наконец, начал о чём-то догадываться и сомневаться. Я спросил, можно ли опустить руки, хотя бы одну. Мне разрешили. Потом очень подробно я долго рассказывал о происшедшем вчера, после чего мне, наконец, поверили. И в туалет пустили. Потом яичница и чай. Збигнев предложил «поправиться», я поддержал и вдруг вспомнил, что в сорока километрах отсюда меня ждёт моя половина. На вокзале в Калининграде! Давно ждёт.

На горе моему новому другу, «поправку» здоровья пришлось отложить. Я тут же за чаем рассказал о ситуации с женой, машиной и белорусским пограничником. Машина мёрзла под окнами, подтверждая правдивость моих слов. Я предложил Збигневу заработать – вывести из Кенигсберга-Калининграда мою жену сюда в Польшу. Он поначалу, ещё не до конца протрезвев, пытался отказаться, но тут на сцену вышел Пан-отец этого алкаша. Он голосом, не терпящим возражений, фактически приказал делать то, что этот русский американец скажет. Чувствовалось, что ему было стыдно за то, что сначала хотел меня насмерть застрелить, а потом ещё и саблей на куски! Хотя я его понимаю – ему и его семье от русских ох как досталось, и сейчас был упущен шанс отомстить. Пан был красавец – отдельный сюжет! Выглядел молодо, пшеничные усы ниже подбородка, торс богатырский. Сабля, ружьё! В его облике просматривался образ Тараса Бульбы или сподвижника и продолжателя дел пана Пилсудского! Его потомок Збигнев даже отдалённо ничем его не отображал – ни внешностью, ни характером! Этакий червеселёдочно-образный! Хотя тоже с усиками. У него был свой типично приграничный простой бизнес, и моё появление в его доме было как нельзя кстати: «А если ещё и жену этого небритого (это про меня) через границу в Польшу протащить, то вообще…!». – У него был «Фольксваген-Рэббит» (Кролик). Еще меньше, чем горбатый «Запорожец» с одним существенным отличием, что потреблял столько же масла, сколько и бензина. Мой «Транспортёр» – однофамилец Кролика, завёлся в минус 27 почти сразу, после чего минут двадцать таскал на верёвке этого зайчика по двору, пока тот не задымил и не завёлся тоже. На всякий случай (вдруг любимая не узнает или пограничник опять не пустит) побрился. Первый раз за всё время путешествия, чем очень расстроил красавицу Малгошу – внучку Пилсудского. Я перестал быть похожим на Лешего, потерял шарм и теперь был ей неинтересен.

Три раза до границы мы останавливались и из 20-ти литровой канистры доливали в двигатель масло. Без проблем выехали из Польши и также без проблем въехали в эту отдельную часть России. Збигнева знали абсолютно все и никто не хотел чинить ему препятствий – ни поляки, ни наши. А что? – молодец! Хорошо бизнес поставил! Я же, купив за 20 долларов ваучер, также без проблем въехал в Кенигсбергскую область. (Или уже тогда Губернию? – не помню). Ещё тридцать километров, и мы подъехали к вокзалу. Моё счастье в тёплой шубке сидело в зале ожидания и читало книжку про любовь! Меня она, хоть и выбритого, признала не сразу. Уже забывать начала (а говорила люблю, никогда не забуду!). Первое, что я сделал – переоделся, а потом представил ей своего нового друга. Она долго смотрела мне в глаза и не веря своим, спросила: «Это что?». Выглядел Збигнев… как бы это лучше описать… ага, придумал – наши питерские бомжы, оказывается, неплохо одеваются! А ему по бизнесу именно так и надо! Мы поехали обратно в Добре Място, совершенно не представляя, какой праздник ждёт нас уже через полтора часа.

Не доезжая до границы где-то метров сто, мы подъехали к ларькам. Обычные в то время ларьки с очень однообразным ассортиментом – водка «Абсолют», один литр. Один американский доллар бутылка! И больше ничего! Вообще ничего. Ни сигарет, ни Сникерсов. Збигнев, уже всё просчитав и заняв у меня двадцать долларов, немедленно покупает двадцать шесть бутылок. Потом, не обращая внимание ни на кого, – ни на наших, ни на его таможенников – «За всё уплочено!» – лезет под машину и в течение пяти минут распихивает куда-то двадцать бутылок. А шесть оставшихся можно не прятать! На въезде в Добре Място стоит Вино-водочный. Збигнев сдаёт туда товар под рассчёт по цене 10 долларов бутылка. 1000 % прибыли! Неплохо. С учётом того, что моторное масло (20 литров) и бензин (20 литров) были оплачены мной, водка (20 бутылок) куплены на мои деньги, у него «отличный выдался денёк!».

Моя голодная! Я же в странствиях привык обходиться иногда по два-три дня без еды. Она голодная! А это значит, что ещё немного и её поступки станут непредсказуемыми и неадекватными. Когда-нибудь в отдельном рассказе я расскажу об этом. А сейчас нужен кусок колбасы, срочно, без промедления! Илона сбивчиво по-русски объясняет, что через пятнадцать минут будем все обедать. Я с ужасом представил себе эти пятнадцать минут и на кусок колбасы Илону всё-таки «раскрутил». Напряжение спало, и её фраза: «в общем-то я могу и двадцать минут потерпеть» – звучит для меня соловьиной трелью. А потом нас пригласили обедать в нижнюю часть дома, где жил пан Пилсудский с женой.

Стол ломился! Белые маринованые колиброванные грибы, соленые грузди, молочный поросенок, домашняя ветчина, гвоздь программы – польская самодельная колбаса и еще много разного. «Ну не до такой же степени ему, Пану, стыдно, чтобы так «оправдываться?» – подумал я. Видимо, что-то другое. Потом уже, когда «разогрелись» и первые тёплые слова были произнесены под звон хорошего хрусталя, Пан поведал мне причину резкого потепления в отношении ко мне. Сосед вчера ночью плохо спал и просидел полночи у окна. Около часа ночи он увидел ползущего издалека Збигнева и сначала хотел выйти помочь (скорее всего, врёт насчёт хотел помочь), но было интересно, что будет дальше. А дальше он видел, как я спасал единственного сына Пана, и пока мы занимались бизнесом на границе, сосед об этом ему в подробностях и рассказал. А Пану хотелось внука – воина, настоящего шляхтича. С сыном-то не очень получилось – алкаш полудохлый! А если бы я не спас единственного сынка, то откуда же ждать внука? «Конечно, можно было бы попробовать самому сына ещё заделать, – продолжал разгорячённый этой мыслью Пилсудский, – есть тут у него одна молодуха, да старая тогда дом, чего доброго, отберёт…» и всё в таком духе. Пили водку, хорошую, польскую. «Абсолютом» брезговали. И тут как раз появился отец Илоны – жены Збигнева – полная противоположность Пану. Маленький, вертлявый, визгливый. Он сразу выложил мне все свои претензии к царской России, Советскому Союзу и России теперешней, размахивал руками и пытался выхватить из ножен несуществующую саблю. Неугомонный какой-то. Его семье так же, как и семье нашего хозяина, досталось и от царя, и от большевиков. Претензии к новой России я принимать отказался! «Гуляли» мы долго. Нагулявшись вдоволь, ещё с час болтали о чём-то с хозяином и с хозяйкой. Збигнев стёрся достаточно быстро, Илона тоже не задержалась. Спать нас положили на высокую кровать хозяев дома, предварительно выяснив венчаны ли мы. Католики! Как странно – к ночи этот дом стал казаться таким родным, своим, и мы с моей половинкой решили, что обязательно еще вернёмся в Доброе Место! Но так никогда и не вернулись. Утром попрощались и исчезли в тумане.

Коста Рика, 19.11.14.

Content

Владимир Антонов
Непридуманные истории, рассказанные неутомимым странником сэром Энтони Джонсом. Том 1

Пролог

Как всё начиналось

Журавли

Тогда в Ангарске

Проект карандаши

Серые глаза

Барахолка

Сочинение

Солнце, море, ракушки

Охота

Бешбармак

Военные сборы

Шахматово

Тысяча дюжин

Морской волк

Поражение в финале

Сидоров – кассир

Домой

Синяк

Прокат

Сын Фёдор

Любовь моя, Грузия

Мерин

Фок

Чимбулак

Эмиграция

Путешествие из Питера в Бруклин

В Североморск

Рыбачка Ирка как-то в мае…

Красивая погремушка

На приеме у кардиолога

Судак

Либерия

Сэр Энтони Джонс

Леший