Дмитрий Щедровицкий

Стихотворения и поэмы

В оформлении обложки использован рисунок автора.

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации

© Дмитрий Щедровицкий, 2012

* * *

Из разных книг

«Любовь моя – сад, безвозвратно…»

Любовь моя – сад, безвозвратно

Вбегающий в осень.

Тысячекратно

Сад упованья отбросил

Своих краснеющих дней.

Их стая

Кружится, в осень слетая,

И я выбегаю из сада за ней,

Но она – бесстрастно-святая…

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом тюрок,

Оранжево-красно-синих

Крыльев, обширных и сильных,

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

Любовь моя – царь в окруженье

Врагов, чей воинствен вид.

Им царь проиграл сраженье,

Теперь любое движенье

Смертью царю грозит.

И царь, в безнадежности нищей,

Глазами в отчаянье идола ищет –

И видит: простёрся у царских ног

Сбитый стрелой деревянный бог…

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом тюрок,

Ярко-малиново-жёлтых

Крыльев своих распростёртых

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

Любовь моя – журавлей вереница,

И ветра водоворот,

Срывая за птицей птицу,

Скрывает в провале вод.

И надо, в горестном хоре

Блуждая меж облачных глыб,

Лететь за злобное море –

Лететь ради тех, кто погиб…

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом тюрок,

Сизо-сиренево-тёмных

Крыльев своих огромных

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

1985

Не зная сам

Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит…

…

Предполагаем жить – и глядь, как раз умрём…

Год 1836-й…

Когда поэт, не зная сам,

О будущем проговорится, –

В душе аира и корицы,

Шафрана аромат. Бальзам,

Пьяняще-тянущий и южный,

Кипит, питает и струится,

Неведомый Столицы вьюжной

Холодным голубым глазам…

Ах, всё ли ведает душа?

Должно быть, всё. –

Покуда тело

Мелькает средь Столицы белой,

И наслаждаясь и греша, –

Душа глядит оторопело

В грядущее, едва дыша.

Душа – снежинка Божества,

На гриве мраморного льва –

Сознанья Вечного частица!

Душа – неоспоримый миф!

В тебе Грядущее вместится,

Споёт, ещё не наступив,

Своё вступленье хоровое…

Там, где Нева меж снежных нив, –

Бегите, бедствуйте. Вас – двое:

Ты – в лёд закованный ручей,

И спит на дне живая Нимфа,

Ей снится Вечность-без-следа…

А этот стих – ответь мне –  чей?

Её иль твой? Иль в каждой рифме

Сознаньем скована вода?..

Во льду – пролески и прозимки,

Лишь капельки из-под пера

Оттаивают, как слезинки,

Бегут: «Пора, мой друг, пора…»

Что за таинственный бальзам?

Не эфиопского ль провидца

В славянских жилах кровь течёт,

Когда поэт, не зная сам,

О будущем проговорится –

И смерть свою же предречёт?..

1984

Али

Со смертью Али прекратились потоки

И падали звёзды, вопя о пощаде,

Вздымались низины, померкли пророки –

И вспыхнуло небо, с землёю в разладе.

Но молвил Али о таинственном нищем,

Что явится ночью за царственным телом,

И брошен был труп на тележное днище,

И выли колёса в саду оголтелом.

Плоды опадали и лезли из кожи.

Но следом разгневанный вышел потомок,

И лошадь нагнал, и схватился за вожжи,

Взмахнув над возницей мечом средь потёмок.

И нищий откинул с чела покрывало:

Открывший лицо пролетавшей комете –

Али улыбался! И как не бывало

Ни лиц, ни времён, ни телеги, ни смерти.

1972

Осенний поезд

А когда подымается дым

После каждого слова,

И вокруг, словно смерть, недвижим

Хмурый воздух соловый,

Непослушными пальцами мысль

Не удержишь – уронишь:

О, зачем ты столетьями тонешь?

Хоть сегодня – очнись!

Если холод иглою прошил

Загустевшее сердце,

Если в небе давно – ни души,

Если некуда деться,

Кроме этой звезды земляной,

Лубяной, заскорузлой,

Если судеб не рубится узел, –

Хоть не плачь надо мной.

Мир сгущенья и таянья. Мир

Той любви неоткрытой,

Для которой и рай был не мил,

От которой защиты

Нет во тьме гробовой, и нельзя

До конца расквитаться…

У одра холодеющих станций –

Загляни мне в глаза.

1978

«Я – Дух, Я – Дух, Я – Пламя…»

Я – Дух, Я – Дух, Я – Пламя,

И Мне подобных нет:

Я высшими мирами,

Как ризою, одет!

Но Я открылся нищим,

И золотист, и тих:

Сравнить Меня им не с чем,

Иного нет у них…

1987

«Из трёх берёз, растущих на опушке…»

Из трёх берёз, растущих на опушке,

Мне средняя милей.

Нет, не вина – воды налей

И поднеси в жестяной кружке.

Дай причаститься сей земле,

Покуда день, покуда лето.

Пусть славится богиня из Милета,

А мы с тобой и так навеселе!

Из трёх дорог – трёх проводов гудящих –

Мне средний путь милей.

Живительно-зелёный, терпкий клей

По жилам струн течёт всё слаще.

Вот облака сияющий ковчежец

Домчался к нам как дар Океанид.

Пусть славится дельфийский Стреловержец,

А нас вода сильней вина пьянит!

Стоит над нами выдох Океана

В высоком ветре эллинских времён,

Как мачтовой сосной проколотый лимон,

Сочится солнце на поляну.

Три возраста судьба на выбор предлагает,

Но средний мне милей.

Нет, не вина, воды налей:

Она не гасит – зажигает.

Забыв про цель, мир движется по кругу,

Жарой ритмической пленён.

И мы как высший дар

в сей день даны друг другу

По воле облаков, по прихоти времён!..

1990

Дом

Даже в детстве, где августа внешность

Просветлялась, неся благодать,

Я не знал, что мой дом – Бесконечность,

Я не мог, я не смел это знать.

Я-то думал, что дом мой – древесный,

От крыльца до конька мне знаком,

И Луна в него входит невестой,

Солнце входит в него женихом.

Ну а то, что ни разу их светы

Не сходились на свадебный пир,

Было разве что лишней приметой,

Сколь насмешлив забывчивый мир.

Ну а позже философы, с пеной

У пастей, мне кричали: «Дурак,

Полагайся на плотские стены,

Ведь за ними – молчанье и мрак».

Я же знал: то, что мыслит и веет

И во сне называется «мной»,

Пред палаткой из кожи имеет

Преимущество света пред тьмой.

Но и в юности, чья быстротечность

Листопадам сентябрьским сродни,

Я не знал, что мой дом – Бесконечность,

И что ею полны мои дни,

И всё то, что уже наступило,

И всё то, что ещё не сбылось, –

Балки страсти, свободы стропила –

Божьим взглядом прошиты насквозь!

1990

Молитва

О сын Иакова, ты слышал Божий зов

Не с гор пустыни, а среди лесов,

Средь клёнов-яворов российских,

Где славословят не левиты,

А стаи малых голосистых

Певцов. И свитки были свиты

Из тысяч тропок и путей,

И встреч нежданных, и потерь.

И эти свитки развернулись

Торжественною чередой

Резных и древних сельских улиц,

Церквей, растущих над водой.

В садах, заросших и забытых,

Блуждал ты, истину ища,

А вечер, словно древний свиток,

Величье Божье возвещал.

Ты жил в России как во сне,

Среди чудес её не зная,

Что Божий голос в сей стране

Величествен, как на Синае.

Ты тайным кладезем владел,

Что утолял любую жажду,

Ты мог услышать каждый день,

Что в жизни слышат лишь однажды.

О сын Иакова, тебе являлся Бог:

Его ты всякой ночью видеть мог.

Он был в короне крон кленовых,

Был в лунный облачён подир

И светом строф, до боли новых,

На всех путях твоих светил.

Он в веру тёмных изб заснувших,

Веков дремучих и минувших

Тебя безмолвно обратил.

О сын Иакова, и ты стоишь пред Ним,

Десницею лесной взлелеян и храним.

Как лес ты вырос до ночного неба,

Как лес твоя молитва поднялась

За этот край. Ещё нигде так не был

Певуч, раскатист, внятен Божий глас,

Как здесь – в стихами дышащей России.

Проси дыханья ей. Проси и ты,

Как предки неуступчиво просили

Средь огненной и грозной темноты.

1992

Из книги «Ангел соответствий»

1968–1973

История

Затихли затменья, знамения, конницы –

Слепые наплывы тяжёлой болезни.

И люди старались очнуться, опомниться,

Проснулись, узнали друг друга у бездны.

Им снились дороги России, Ассирии,

Сраженья у Тигра, Днепра и Арагвы.

Но дети ползли мимо сада красивого,

Тянулись века – от малины к оврагу.

Проснулись – не знали: им близко ли, чуждо ли,

Глядели вокруг, пробуждению рады.

Проснулись – не знали, страна ли, лачуга ли:

Во сне у оврага им годы почудились,

История шла – от малины к оврагу.

1969

Очищение

Всё мирозданье рвётся выздороветь,

И в первобытной темноте

Гроза вычерчивает изгородь,

Дрожит скворечник на шесте…

Деревья вновь живыми сделаны

За час древнейшего труда.

На дне канавы, в новой зелени –

Последние пластинки льда.

Содом, грозой сметённый начисто,

Жук выползает, словно Лот:

Там, за листом клубничным, прячутся

Развалины – лечебный лёд.

1970

Черновик

…Как в клетке лев взвывает о саванне,

Так слово в строчке поднимает вой

По силе стихотворства Твоего –

Ты сотворил Вселенную словами,

И, уничтожив первый черновик

Неудовлетворения волною,

Ты сохранил оттуда, вместе с Ноем,

По паре прочих выдумок живых…

Заметив смерчи в форме непарадной,

Ты можешь просто авторской рукой

Тетрадь пространства пролистать обратно,

И зачеркнуть, и вставить над строкой…

1970

Ученики

Нас опускают, словно ложку в мёд,

В сей бренный мир. Что на душу успело

Налипнуть, то и образует плоть –

И к старости стекает постепенно.

А раньше одного ведут учиться:

Должно же было этак повезти –

Родиться чистым! А другой, нечистый,

По прутьям клетки изучает числа,

Медовой нитью хобот опустив.

Вот так и слон на свете получился.

1971

Метеоры

Во сне встаю – и отхожу Иудой

От этой жизни – трапезы с Тобой.

Тесню кусты, как фарисей слепой,

И свет в дому и взгляд идут на убыль,

Восходят на ночные небеса,

Благословляют сквозь пресветлый ропот,

В благоговении живущий сад

И останавливает, и торопит,

И зрю я звёзд размеренный распад…

1971

Окно

Безнадёжнейший дождь.

Это даже, пожалуй, не дождь –

Только память о прежних дождях,

Многих, виденных мною отсюда.

Вынимаешь без лишнего шума –

И, стёрши пылинки, кладёшь

Предо мной этот старый рисунок –

И ходишь, художник-рассудок,

Ничего не придумав иного –

Только листик в ведре,

Прискакавший откуда-то лучик,

Что ищет ушедших,

Этот дождь безнадёжный,

Движение лип на дворе –

И рыданья внизу,

Что затишьем коснутся ушей их.

1971

Армения

В винограднике влажном изрядно вспотели –

И уже разошлись. Лишь один не ушёл:

«Остаёмся ли гнить с нашим немощным телом?

Улетаем ли вдаль с нашей вечной душой?»

А мудрец, выжимая толстейшие гроздья,

Попросил: «Языком пару ягод сдави!

Ты пытался узнать, как устроены звёзды?

Раскуси, как устроены зубы твои!»

1971

Дождь

Едва земля от слёз просохла,

На Пасху вспомнив про покойников,

В домах и в небе моют стёкла,

И грязь стекает с подоконников.

И небо смазано раствором

Неспешных туч – озёр несбывшихся.

Оно промоется не скоро,

Но после слёз легко задышится.

1971

Дерево

Открытый мозг – зелёный вместо серого,

Тайник монет, сиянье нефти –

Само себе противоречит дерево,

Друг дружку избивают ветви.

В больной, не убегающей воде его –

Весь ужас наш, живой и кожный.

Нет ничего торжественнее дерева,

Наряднее его, тревожней.

1971

Пригорок

Подрезанное дерево – диковинный светильник,

Берёзы – только вышиты, судьба – совсем с иголки.

Лесные звёзды спрятаны в суставах клёна тыльных,

И светятся раскрытые ворота на пригорке.

Несложный выкрик скрытых птиц по рощицам рассован,

В глотанье глины – голоса разломанной недели,

Из глуби запаха болот – из кислого, косого –

Зовут белёсо. Не поймёшь – ликуют ли, в беде ли.

И ветер выросший поёт, взобравшийся на клирос,

В воде сияют под травой невиданные лики.

Расстелем плащ, разломим хлеб, посетуем на сырость:

Идти придётся до утра – темно стучать в калитки.

1972

Отверженный

Меня поймать решили,

А я уже не здесь.

Я вижу руки Шивы,

В них – стрелы, меч и месть.

Я помню, как он вырос

Из запаха цветка…

Мой прах огонь не выдаст,

А пепел съест река.

1972

Пушкино

Кожа груш – песочная на зуб,

О своём задумался лоточник,

И Всевышний прячет стрекозу

И не прячет – прямо на листочке.

Шестилетний мальчик, в этот миг –

От незрелой будущности влажной

Небольшой кусочек отломи

И прожуй. Тебе ещё не страшно.

Лишь лоток закроют на учёт,

Лист махнёт – и стрекозу отпустит, –

И пройдёт разросшийся зрачок

В переспелый жёлтый сок предчувствий.

1972

«Казалось бы – всегда с Луною не в ладу…»

Казалось бы – всегда с Луною не в ладу,

А лучше – с яблоком садовым.

Но косточки горчат, и движется наш дух

Меж влажным и медовым.

Но капли входят в пар, и льётся молоко

Среди созвездий убелённых.

И птицы устают от белых облаков –

И прячутся в зелёных.

1972

Солнце

Священное зёрнышко ржи,

Для звёзд оно тоненько светится

И яблоком диким лежит

Под лапой Небесной Медведицы.

Из разных углов и времён,

Ступая по спаянным лезвиям,

Сверкает старинный Амон,

Разбросан по разным созвездиям.

И тот, кто просторы вскормил

С немыми, святыми, тиранами,

Сокровище – весь этот мир –

Играет горящими гранями.

1972

Европа

И смиренье, и тягостный стон, словно кто-то

Обманул: обещал – и не дал.

И столетья постятся в пустынях Востока,

И пасутся худые стада.

В истощенье застыли Креститель и плотник,

Райским благом желтеет вода,

И волхвы голодают, и ангел бесплотный

Поглощает бесхлебную даль.

…………………………………………

…Дичью пахнет и старым вином с гобелена –

И под ангелом лес и руда,

И голландские сёла лежат разговленьем,

И готические города.

Он метнулся к игле над скелетом собора,

И в игольные уши прошёл,

И со всеми святыми, крылат и оборван,

Помолился за племя обжор.

1972

«Как самоцелью и судьбой сонат…»

Как самоцелью и судьбой сонат,

Как в сон глубокий,

Сквозные зданья снежные звенят

На солнцепёке.

Преображённый переходит в боль –

И виден лучше,

Когда так сладко редок лист любой

В осенней гуще.

И в небольшие эти города

Уйду на треть я,

Неразличимый от кусочков льда,

От междометья…

1972

«Всему светящему бывает…»

Всему светящему бывает

От воплощенья тяжело,

Тогда на слово уповает

Обледеневшее стекло:

Кто оглянулся, сном уколот,

И как по пальцам перечтёт –

Сверканье, подлетевший холод

И в солнце листьев переход?..

1972

Посох

1

…Кому угрызенья зима задаёт,

Рождая ледовый фундамент,

Садами застывшими давит и бьёт,

Подземными реками давит?

Буран расцветает, он ясень несёт

Поставить над всеми другими.

Какое названье нисходит с высот

Забывшему прежнее имя?

Посеяв мечты о далёкой стране,

Кто в странствиях дивных остался,

Чей посох усталый расцвёл в тишине

В дали Киликийского Тарса?..

2

…Так душа зимой внезапной,

Облизав кору шершаво,

Охватив ветвями запад,

Поворот луча решала.

Посох – трубка мёртвой крови,

К жизни зимнее введенье –

От Ствола всего живого

Принимает дар цветенья.

И рубахой духа, лавой

Ветер в мысли сохранится –

На извилистых заглавьях

Богом созданной страницы.

1972

Exodus

Над умами, полными товара,

Над душой, площадной со стыда,

Городов холмистая тиара,

Непобитый козырь – Амстердам.

И один среди двухсот владельцев

Дыр в холмах и лучших в море мест

Жаждет в небо бурое вглядеться –

И узреть из туч проросший перст.

1972

Всеобщее

Безмолвно чистит перья пеликан,

Над ним звезда разверзлась крестной раной,

И в пустоте тихоня-океан

Ласкает обездоленные страны.

Волна уходит в ясный плач – с людьми

Страдать ребёнком, девушкой, старухой…

Прости меня, о Небо! Протяни

Сверканьем снов унизанную руку.

1973

Мадонна Конестабиле

Мой мимолётный разум, не печалься,

Давай водой озёрною вздохнём –

Благоуханный примет в нас участье,

И станет легче с мыслями о нём.

Он пахнет мглой, не связанный делами,

Из книги жизни знает пару строк,

И над большими белыми полями

Летает, огибая корешок,

И карточкой с визитным крапом оспы,

Чернильных птичек одевая в плоть,

Навстречу всем, кто не родился вовсе,

Скользит за просветлённый переплёт.

1973

Фауст

Тревога хвойных слухов –

Мой мир передвижной –

Толпа незваных звуков

Над замкнутой волной.

Реестром звёзд несметных

Сазан, мой брат хмельной,

Сверкает в бездне смертной

Чешуйчатой спиной.

1973

Моление о чаше

Ночь содрогнулась приближеньем боли,

Плоды пространства страхом налиты,

Звёзд оскуденье слышимо сквозь голый

И зримый голос пустоты.

Толпой созвездий густо замирая

У входа в суженный зрачок,

Отягощённый свет взывает: «Равви!

Я в этой тьме – один, как светлячок».

1973

Узнавание

Кого ты встретил,

Кого ты видел возле грушевой горы,

Кто с нами третий,

Кто двери лета затворённые открыл,

Кому все эти

Дубы и клёны многоярусной игры,

Кто чище смерти

Оделся в тогу аистиных сладких крыл?..

1973

Царственное

К небосводу багрового гнева

Обратился приземистый лик:

За окном собирались деревья,

Я поклоном приветствовал их.

– Что нам делать, стропила вселенной,

Колоколенок птичьих столбы,

Коль в подлунном наследном именье

Мы – клеймённые страхом рабы?

– Препояшемся бранной листвою

И на пилы пойдём напролом,

Если Тёмный воссядет главою

За медовым гудящим столом.

Нам известны хоромы и клети,

Мы в любое глядели окно.

Лишь молчавшим в теченье столетий

На Суде будет слово дано.

1973

Путь к соловью

Прикинется тихим – но слышен задолго,

Тропа предваряет, готовит луна,

И следуют ели, и песней-иголкой

Касаются сумерек влажного дна.

И шаткий рассудок, отомкнутый бедам,

И проза с незрячим её колесом

Покажутся только немыслимым бегом,

Мгновенной погоней, забыв обо всём, –

За ящиком судеб лесного солиста,

Где вёрсты зашиты, персты смещены,

Где замертво свёрнутый в шишке слоистой

Безоблачный возраст смолистой сосны.

1973

Триада

Я слово во тьме, словно птичку, ловлю –

Что может быть лучше пути к соловью?

Оставь голоса – недалёк твой закат.

Ты знал, как отдельные звуки звучат.

Он всё обращает пред музыкой в прах –

И с ней пребывает в обоих мирах.

1973

Праведник

Записывай: истрёпанные травы

В посте и созерцанье пожелтели,

И дуб, темноволосый, многоглавый,

Качается в молитве листвотелой…

Прости, но я неправильно диктую –

Шумели мысли, медленно стихая:

Я вписан в книгу, гневом налитую,

Я сам, молясь, смолою истекаю…

1973

Глухой

– Для чего ты звенишь, шелестишь,

Дал истоки звучаниям разным,

Разве ты соловей или чиж,

Что тревожишь нас голосом праздным?

– Что мне делать? При жизни со мной

Говорили лишь стоном и рёвом,

И пред самой кончиной, весной,

Только клён перекинулся словом.

1973

Мороз

Названье позабыл. Мне кажется, оно

И раньше редко так произносилось,

А нынче вовсе ветром сметено,

В минуту вьюги в память не просилось –

Осталось корку бросить за окно…

…Простите, не мертво оно. Скорей,

Застыло где-то. Зимами другими

Дышать ему пришлось…

Я вспомнил: это –  имя.

Оно черствело льдинкой средь скорбей

И было больше пламени любимо.

1973

Живущий в клёне

Почуявший скачки словесной лани,

Не медли, напрягая мысли лук,

Не оглянись, благословенья длани

С охотой возложив на лёгкий плуг. –

Он понимал, что говорят вокруг.

Склонившись над душой, расцветшей втайне,

Над чашей ароматов и заслуг,

Не зная речи, в сумерках желаний

Вкусивший от тепла воздетых рук, –

Он понимал, что говорят вокруг.

Скользят не по дороге лета сани,

Зимою колесницы слышен стук.

Над ним и в нём, концом его исканий,

Ствол вечности с дуплом избытых мук. –

Он понимал, что говорят вокруг.

1973

Лабиринт

И звук свирели с нивы непочатой,

Исполнен лепета птенцов,

Слетел с высот – и веки запечатал,

И усмехается в лицо.

Но иллирийцы напрягают луки,

Опутан нитью остров Крит,

И не пойму: то крылья или руки,

И не хочу глаза открыть.

1973

Роберту Стивенсону

Стучат настойчиво. Дверь отвечает

Таким же стучащим: «Кто?» –

И в чашке качается, вместо чая,

Из книги сухой цветок.

Мой дом встревожен. С обложкой белой

Возилась ключница час.

Все только спали. Все живы, целы,

Зевают окна, лучась.

Узнай себя в этом старом рае,

В негромком особняке,

С погасшим садом душой играя

И с веточкой лет в руке.

1973

«Спицы лета вертятся быстрей…»

Спицы лета вертятся быстрей,

Но и в них целую гром и шорох –

Мудрый город, круглый год кудрей,

Чёрною росою орошённых.

Окунаешь в пену и смолу

Локон золотеющий, летящий,

Наполняешь полднем лёгкий луг,

Жёлтым соком – жаждущие чащи.

Раствори мне губы в этот час,

И ворота неба, и бутоны:

В голубые гимны облачась,

Седину светил губами трону!

1973

Н. З.

Ты ли, под ливнем презренья намокший,

Прячущий птицу о нас под плащом,

С неба ниспавший и скоро умолкший, –

Ты ль, как реченье, устам возвращён?

Ты ль изъяснишь нам природу заката,

Ты ль, онемев, повествуешь о днях –

В них полевые крылатые сваты

Песней сестре огласили дубняк?

Жертвенной башней стояла разруха,

Землю заклали, и падала соль –

Соединялись опавшие руки

Смерти и радости в мысли лесной.

1973

Ирландия

Ты – болот и трясин колонист –

Пренебрёг водопадом гортанным:

Рукавом от чудес заслонись,

Ослеплённый ирландским преданьем –

Как оделись в печаль догола

И тела их оленьи, и лица,

Как из лука выходит стрела,

Будто слово из уст прозорливца,

Как зелёный пронзён средь полей,

Как в огонь увлекает багровый,

Как настигнутый синий олень

Закрывает надмирную кровлю,

О зверье застывающих чащ

Возвещая серебряным горном,

Расстилая светящийся плащ

В дольнем мире – и в Имени горнем.

1973

Из книги «Кленовый клан»

1974–1976

«Сокрытой гранью глаза зрел я гурий…»

Сокрытой гранью глаза зрел я гурий.

Тот сад – вне мира, ибо в скорлупе

Любая часть захвачена орехом.

И жаркие слова, подобно рекам,

Стекались к ним, когда отшельник пел.

Их слушали, безмолвно брови хмуря.

1974

«И если встречаешься с деревом сонным…»

И если встречаешься с деревом сонным,

Желая к заре пробужденья ему, –

Оно, не ответив, как воинством конным,

Умчится листвой в безвозмездную тьму.

И часто, событьем скользя плоскодонным

По водам забывчивым скраденных стран,

Сухой донесётся до берега гомон –

Покровом дороге и в пищу кострам.

Его собираем на память, но кто нам

Легчайших частиц распахнёт естество?

А он, истолчённый, рассыплется звоном

И стоном – и больше в нём нет ничего…

1974

Мотылёк

О, не летавший вовсе не жил,

И ждёт бурлящая смола

Иль холод ждёт его. Но где же

Душа осуждена была

Летающая? Даже реже,

Чем в глаз вонзается игла,

Случится то, что с Силой Зла

Произошло.

Недвижны межи

Меж тварью, что во тьме ползла, –

И той, что дни считала те же,

Раскинутые веси нежа

Под перекладиной крыла:

Такая, лишь смежила вежды –

Из тьмы в нетленье перешла.

Простором медленного взлёта

И ты, погибший, одарён:

Тебя носил счастливый сон

Из края в край, в ночах без счёта,

И обо всём земном заботы

Ты оставлял внизу, лишён

Телесной тягостной дремоты.

Но был убит однажды кто-то

Тобой, и жил на свете он

Лишь день. Ты вышел на охоту,

Бежал и медлил, ослеплён

Той полнотой ожившей ноты,

Тем бытиём двойного счёта,

Каким убийца наделён…

Бессрочно, как подруга Лота,

К вине солёной пригвождён, –

Как склеп под слоем позолоты,

Ты канешь в тёмный Аваддон!..

1974

«С ног сбивает, грозою разогнанный…»

С ног сбивает, грозою разогнанный,

Лучших снов услаждающий гул.

Даже вылететь шумными окнами,

Даже с тучей влететь – не могу.

Но какие фигуры выделывал

Сумасбродно танцующий гром…

Скрой меня, непостижное дерево,

Под обманным зелёным крылом!

1974

«Во мгле заграждали чешуйчатой грудью…»

Во мгле заграждали чешуйчатой грудью,

Встречались зимою – и было теплей,

Мостами легли, берегли перепутья,

Ловили с обрыва, скрывали в дупле.

И слух, оглушённый первичной виною,

Очистился жертвой раскинутых рук

Великих деревьев, увиденных мною

В садах городских, и во сне, и в жару.

Приближу к губам умолкающим палец –

И слышу, как бодрствует в мире ветла,

В молчанье зеркальной горой рассыпаясь

И Бога святя в сердцевине ствола.

1974

«Незримых, перелётных, многоногих…»

Незримых, перелётных, многоногих,

И кротких, и тоскующих по мне,

Намеченных в бесчисленных прологах

К незавершённой веренице дней –

Существ, сонаблюдающих со мною,

Душе моей соседство всё слышней,

В нас сад – единой мыслию сквозною –

Как предреченье листьев в глубине

Его ствола, в таящей сердцевине. –

Да не погибнет по моей вине

Никто из тех, чьим зреньем сад раздвинут

И чьи зрачки – дворцы его теней.

1974

Стихи

– Зачем бегут в чужие страны

Из тёплой памяти жилой?

– В её ворота гроздью пьяной

Природа смотрит тяжело –

И шепчет: «Я тебя разрушу,

Но сохраню твои слова». –

И им не терпится наружу,

Туда, где речь всегда жива.

1974

Детское

– Полосатый, застывший в полёте,

Золотой и усатый страж,

Разрешите спросить: что несёте?

Где медовый владыка ваш?

Что за нитки в накидке бальной

У одной из жужжащих дам?

– Это тайна. А вы, случайно,

Не из вражеских ульев к нам?

1974

Тополь

…Ты пас, ходя в хитоне выцветшем,

Туман, и облако, и дым.

Когда же флаг восстанья вывешен

Над горизонтом крепостным,

И над ступающими ливнями

Сад, вовлечённый в торжество, –

Не хижина, но залы длинные

Колонн, лепнины дождевой, –

Уж ты изгнанником не кажешься:

Тебя на трон вернул мятеж,

И ты царишь в зелёной тяжести

Своих наследственных одежд.

1974

«…Когда судьбу его листали…»

…Когда судьбу его листали –

Как лист, он в осень был внесён.

Его одели в горностаи,

И в багряницу, и в виссон.

Там выступать ему велели

Надменным шагом короля,

Там успокаивали ели,

Ветвями плавно шевеля.

Там жёлтой завистью болели

Среди пылающей хвалы,

Там титульные листья тлели

И родословные стволы.

Но цел ещё средь кружев рваных

Закатной гордости рубин.

И он здесь – первый среди равных

И зритель гибельных глубин.

1974

«Иссохшие в упряжи солнечной…»

Иссохшие в упряжи солнечной,

С дороги уставшие росной –

Зрачки, распряжённые полночью,

Притягивал ствол венценосный.

И, каждым натянутым волосом

Участвуя в пении чисел,

Луну поднимала над возгласом

Древесная царственность выси.

То милует ночь, то горчит она

И тянет пыльцою болотной.

Ты слышал, как иглы сосчитаны

И судьбы подогнаны плотно.

1974

«Там бегут заката нити…»

Там бегут заката нити –

Красный облачный клубок,

Там в незнанье и наитье

Чуток сон и неглубок.

Там в прихожей мирозданья

Рано память не спала –

Пережито всё заранее

И оплакано сполна.

Там про будущее шепчут,

И багульник на лугу –

Я вослед звезде сошедшей

По поляне побегу.

1974

«Без ветра я не вижу. Это он…»

Без ветра я не вижу. Это он

Несёт навстречу полдень и размеры –

Всех ароматов тайный эталон,

Рождающий в невидимое веру.

Едва к незримой скважине прильну,

Я слышу: он, подобно пьющей лани,

Подталкивает мелкую волну

Из глубины в каналы обонянья.

Фигуры возникают к сентябрю

Избытых судеб – поредевшей бронзы,

И я на них сквозь изгородь смотрю,

Особенно – когда темно и поздно.

1974

«В нотных и высоких классах птичьих…»

В нотных и высоких классах птичьих

По опавшим и плывущим дням

Удивлённых учат безразличью

Облака, к безумию клоня.

Ветер – неуёмный сборщик дани –

Обегает сеть начальных школ.

У калитки ждёт похолоданье

И уводит в прошлое пешком.

Всё, что летом вслушаться мешает

И по зренью бьёт, как футболист, –

Отлетает, как настольный шарик,

Этикетка и осенний лист.

1974

Хранитель

Из цикла

[1]

Острые иглы составили нежную хвою,

Полдни опали, и памяти мягко пройти.

В этой дороге за всё воздаётся с лихвою,

Выбери цель, а иначе недвижен твой тир.

Выбери образ, чтоб ожил и двигался долго,

Лишь не разбей скорлупу ледяную стрельбой, –

Пусть он глядит, словно волк из глубокого лога,

Пусть, словно коршун, висит высоко над тобой.

Много за лето настрижено в гнездах стрижиных

Птичьего пуха. Теперь снизойдёт на меня

Шестиконечное благословенье снежинок,

Благословение дивного Божьего дня.

1974

[2] Одиссей

Мне мысли жёг, томил мне жилы страх –

С бесформенной стихией породниться,

Но я повис над морем на руках –

И пробужденье было, как зарница.

Ты яви светлой в чашу мне долей,

А вы цветами ложе уберите:

Покуда день взошёл – я одолел

Седьмую часть блужданий в лабиринте.

1974

[3] Сон

Ещё я сам не испытал,

Лишь слышал, как другие…

Но нарастала высота,

Гремела литургия,

И дух, безбрежно воспарив,

Летя сильней и дальше,

Верша безудержный порыв, –

Насторожился вдруг, открыв

В звучанье ноту фальши,

Но поздно: сумрак – и обрыв…

1974

[4]

Напоите её мускатным вином,

Умастите её мускатом.

И сокройте её под песчаным дном,

В той реке за холмом покатым.

Слишком бурно бил сок из стволов молодых,

На коре было много знаков,

И невиданно зрели в тот год плоды,

Напоив её – и оплакав.

1974

«Полуночи сладка феерия…»

Полуночи сладка феерия,

Но в ней болотные огни:

Не покидай меня в безверии,

В топь золотую не гони,

Но клятвой зреющей свяжи меня,

И удержи, и заверни

В заветы роз нерасторжимые,

В бутонные льняные дни.

1974

«И выходит юноша из моря…»

И выходит юноша из моря –

Он едва дорогу отыскал,

И в зрачки – в чернеющие норы –

Возвратилась смертная тоска.

Утвердись на суше, всадник пеший,

Потерявший пенного коня.

Ты – морской, но я тебя утешу,

Брат мой, отлучённый от меня.

Из Руки, вовеки совершенной,

Примешь снова черепаший лук…

Созревая в пропасти душевной,

Сладко слово, сказанное вслух.

1974

«Я был знаком с высоким стариком…»

Я был знаком с высоким стариком.

Он говорил: «Встречаешься со всеми –

И ничего не знаешь ни о ком:

Одни сошли с ума, другие немы.

И только раз, очнувшись ото сна,

Я удержал далёкие раскаты

Дней, проведённых с нею… Ведь она

Была подруга осени покатой –

Моих недавних лучезарных дней,

От нош ночных ещё не одряхлевших.

Мы собирали травы вместе с ней,

В кустах и в людях узнавая леших.

Она учила, как варить настой,

Чтоб шёл январь, а кровь не замерзала,

Она была морщинистой, простой,

И о себе ни слова не сказала.

И вот она приснилась мне теперь,

Кивала мне, и пела мне средь света,

И открывала облачную дверь,

И возвращалась в огненное лето.

В тот самый день она и умерла…

А то с одним встречаюсь на бульваре,

А у него из плеч – два топора,

И толпы обезглавленных кивали –

Так снилось мне… Растишь и катишь ком

Знакомств на этом ледяном обеде –

И ничего не знаешь ни о ком.

Не помнишь даже, как зовут соседей».

1975

Рождение

1

Пребыть в Твоей целости,

Духом вместившей

Сияющей смелости

Крик и затишье, –

Чтоб, мысленным волосом

За тьму зацепившись,

Меж смертью и голосом

Не пасть, оступившись.

2

Прославляют Херувимы Его,

В твёрдой воле духом нежась.

Как легко нести Незримого

И Родившего всю тяжесть!..

3

Дрожь пред Лицом, голубиный трепет,

И на крыле уносит слова

Тот, Кто подвижные гнёзда лепит,

Но умещается в них едва,

Кто, словно сладостный воздух, выпит,

Слился с душою в слезах, в крови…

1975

«И если вырваны страницы…»

И если вырваны страницы

Из древней красочной Псалтири,

Вовек никто не усомнится,

Что царь Давид играл на лире,

Вернее – на библейской арфе,

Но лира – символ вдохновенья.

Плетётся ветер в старом шарфе,

Лиловом от ночного тренья

И ставшем гроздьями сирени.

Он кашляет, закутав горло,

Едва ступает на прохладе,

То рассыпается прогоркло,

То снова собран, жизни ради,

Как слёзы стынут на тетради.

Итак, никто не усомнится,

Что лучшим в мире был художник,

Хотя закапаны страницы,

Заглавные заснули птицы

И надписей не стало должных.

И по оставшимся деревьям

Я очертанья рук живые

Угадываю, чтобы с левым

Не путать правое, с припевом:

«Так жили люди Ниневии…» –

И чтобы дни сторожевые

Прошли, не опаляя гневом.

Иначе шаг ко мне направят

Суду покорные микробы,

И духи поднебесной злобы

Клеймо непоправимой пробы

На серебре моём поставят.

1975

«Их знает мой слух-птицелов…»

Их знает мой слух-птицелов –

Не песни отдельных созданий,

Но души пятнистых стволов

И музыку радуги дальней.

Приняв от незримых щедрот,

Она, словно хлеб, разделилась, –

И чистое множество нот

По кельям лесов расселилось.

Пытаюсь отдельно поймать,

Для каждой силки расставляю,

Но в небе сложились опять –

И светятся, не опаляя.

1975

«Смирись и прими, как олива с лозой…»

Смирись и прими, как олива с лозой,

Замкнувшись, смиряются перед грозой.

Воздевшие руки, стоят дерева –

Отчизны соцветий, громов торжества.

И сад уповает – и тысячью ртов

Согласен цвести и увянуть готов.

Он знает. Твоё же призванье – молчать

И в люльке сознанья секунды качать…

1975

«И эту птицу к ветке жгучей…»

И эту птицу к ветке жгучей

Притянет сад –

Я понял это много лучше,

Чем век назад.

Тогда от молний ложной вести

Я принял гром,

Что смысл – во всех растеньях вместе,

А не в любом

Стволе, и корне, и соцветье.

Но сны сошлись –

И стал виновен я в навете

На каждый лист,

И взором юного астролога

К стеблям приник,

Когда услышал: «Стань надолго

Одним из них».

И я спускался. Было скользко

Среди червонных гнёзд –

И их стада встречало войско

Подземных звёзд.

Я слышал: буква убивает…

А вот –  она

И под землёй растёт, живая,

Любви полна.

1975

Сознание

Там, внутри, плодоягодный жар, и не глуше,

Чем во внешнем саду, пробиваются дни.

Только зренье, как нищий, ночует снаружи,

И ему наливные стволы не видны.

Там раздумья, средь сумрака снов хорошея,

Капли памяти пьют, чьи черны черенки.

Кто же зренье, как странника, выгнал взашеи,

Чтоб его вместо крыльев несли сквозняки?

Пламенея, всмотрись сквозь глухие ворота –

И заметь управителя злого следы:

Там, скрывая лицо, меж дорожками кто-то

Топчет сад, пилит сосны, срывает плоды.

Сколько летних недель он удерживал с визгом

Пересветы зениц на краю пустыря!

Но синицы слетаются, если он изгнан,

И в зрачки невечерняя глянет заря.

1975

Сад

Каким он был,

Когда судьбы

Прекрасный ливень

Живил и бил –

И зимние отверз гробы

И почкам, и цветам счастливым!..

Каким он стал,

Когда уста

Истаяли в сожжённых криках

В чертогах яблонь ясноликих,

И в тех местах,

Необитаемых и диких,

Где даже страх

Получит рану или вывих, –

Он весь в улитках, как в живых уликах,

У безвоздушных плах!..

1975

«И снилось мне, что каждый строил дом…»

И снилось мне, что каждый строил дом –

И, возведя, селился в нём навечно:

В норе подземной делался кротом,

Иль возносился, Путь построив Млечный,

Иль, вырыв русло, делался рекой, –

Что начал, то заканчивал без риска.

А я ушёл настолько далеко,

Что стал бездомным, возвратившись близко.

1975

«По лестнице-ели…»

По лестнице-ели,

Минуя за ярусом ярус,

То в вихре, то в теле,

То в радость впадая, то в ярость, –

До облака-блика,

До стога, до рога оления,

До цели великой –

До полного отождествления…

1975

Вавилон

Жильцы бульвара, в летнем истощенье,

Стенали – от корней и до вершин.

Асфальт, в рекламном красном освещенье,

Кишел, гудя, нарывами машин.

И размышленья, как елей на раны,

Несомые целительным дождём,

Являлись тихо, как воспоминанья

Того, кто на недвижность осуждён.

И по больному городскому телу

Он к центру шёл, где фары в полутьме

Сновали в страхе, потеряв пределы,

Как мысли в обезумевшем уме.

Он шёл и думал: «Стоит ли стараться?

Влюбляйся в город, бойся и спеши –

Но после трёх тяжёлых операций

Лишишься лёгких, сердца и души.

Иль на попранье создан я и на смех,

Иль только кожа – щит мой и броня,

Чтоб скальпель пляской рассечений властных

За гранью дней ощупывал меня?

Нет, преданный некровным этим узам,

Я тихий свет предвижу впереди, –

Осмотрен всеми и никем не узнан,

Я в лучший мир готовлюсь перейти…»

Был город жив – без слова и без жеста,

Одним накалом бьющихся огней…

«О Ты, навек оставивший блаженство

Для боли крестной! Снизойди ко мне.

Я по любви тоскую в веке тёмном,

А Ты на смерть сошёл с крутых высот.

Услышь того, кто в городе бездомном,

Тебя не зная, лишь Тобой живёт!

В рогах драконьих, в камне гордых башен,

Ряды окон – лукавые уста…

Я не от мира: он мне чужд и страшен.

Я в детстве слышал о любви Христа…»

И вдруг, среди сверкания и жути,

Взбурлили воды в чаше восковой –

И он узрел пути и перепутья,

Увидел узел жизни вековой,

И, просиявши на заглохших тропах,

Взыграла речь невиданных зарниц:

Он слушал Свет – и тайны смертных сроков

Читал в раскрытых книгах встречных лиц.

В леса скорбей, в кустарник сердца дикий

Вошла любовь – и дымом вышел страх:

Он слушал Свет – и пел хвалу Владыке

На незнакомых миру языках.

1975

Живое

Светляки затерялись в потёмках,

Но и ночь не погасит никак

Этих мыслей, зажжённых на тонких

И жестоко живых фитильках.

Я их видел. До времени скрыто

За печатью звезды от меня,

Сквозь какое просеяны сито

Эти падшие дети огня:

Бьются волны, скалу прорывая,

И в теснинах застывшей земли

Бьётся плазма, безумно-живая,

Чтобы мы ещё плакать могли.

1975

«Всё, что я вижу, есть Ты…»

Всё, что я вижу, есть Ты.

Но когда устаёт моё зренье

Ткать – из ночей лучевых –

Жизни бескрайней лицо, –

Пёстро в зрачках, и сады

Вижу. На них Ты распался,

Чтобы тем ближе сиял

Образ Твой прежний во мне.

Вновь собираю – и вот

Лик в забытьи созерцаю…

1975

«Выздороветь от города…»

Выздороветь от города

Хочет стеснённый клён,

Как из перины вспоротой –

Пухом надежд ослеплён.

Вылечиться от мнимости

Жаждет сырая мгла,

Чтобы вкусить в немилости

Скорбь и людские дела.

Птица взлетит, проклюнувши

Мёртвых зрачков кору,

Воздух печальным юношей

Станет опять поутру.

Только один из выживших

Рад про себя вполне,

Нет занавесок выцветших

Только в одном окне:

Улочкой ходит узенькой

Средь городских утех

Он – собеседник музыки,

Самый больной из всех.

1975

«И так опустошился и устал я…»

Е. С.

И так опустошился и устал я,

Что в лёд готовлюсь обратиться талый,

И краски мира смешаны почти.

Уже рисуют город этой смесью,

В его безличье потеряюсь весь я,

Но ты письмо с любовью перечти.

И посети места, где быт наш грешный

Чередовался с тучей и скворешней,

Где небо ты показывала мне,

И где, рассветным увлечён рассказом,

Срывал плоды бессмертья краткий разум –

И храм провидел в хаосе камней…

Тебе в глаза пусть краски бьют ключами,

С твоими многоцветными ночами

Мощённые безмолвием поля

По милости небес – да разминутся…

Прочла? Так не замедли улыбнуться:

Пока писал, вдруг выздоровел я.

1975

Сгущенье

Даже сны без видений – гуще,

Чем октябрьский воздух гор,

Возвещающий и дающий

Мудрость – ветру, уму – простор.

Но его соберут морозы,

Как букет предрассветных астр,

И сгустятся в душе вопросы,

Превратив её в алебастр.

И – хрустальной свободы линза –

Этот воздух, зимой дарим,

Будет пристальным зреньем признан,

Созерцаем, как царь долин.

И покроет любые сани,

И заслонит любую щель. –

Овевавший лицо, он встанет

Цитаделью вокруг вещей.

1975

«В ту пору сонную, когда…»

В ту пору сонную, когда

Молчанье – это точка зренья, –

Листа над пропастью паренье

И нежилые города –

Собратья речи. А за нею,

При каждом слоге на посту,

Стоит, от крови сатанея,

Заворожённых дней пастух.

1975

Поэты

Я увидел – в разных странах

На бинтах бумаги – перья,

Как пинцеты в чистых ранах,

А слова, являясь, пели –

Альт, и тенор, и сопрано –

В кабинете, в зале, в келье.

Я увидел, как, раскинув

Сотни пальцев музыкальных

По больной клавиатуре,

Свет лечил друзей опальных –

И, сойдя, лежал на спинах,

На ковре, соломе, стуле…

1975

Варшавский цадик

На самой дальней из окраин,

Где год великим шёл постом

И мор садился как хозяин

При редкой трапезе за стол,

Служил у мельника Иосиф.

Порой, мешок с мукою сбросив

Средь поля с неокрепших плеч,

В страданьях слуха не утратив,

Он видел ангелов-собратьев

И слышал сбивчивую речь:

«Поют, скрипя, дверные петли,

Светильник полдня не погас,

Ступай за нами – и не медли

От смерти спрятаться средь нас!

Пока, голодный, по морозцу

Бежишь – и близится метель,

Твой Сад Заброшенный разросся,

С тобой свиданья захотел…»

Он отвечал: «Я грохот слышу

Солдат-губителей. Всё ближе

И неизбежней с каждым днём

Сестёр и братьев избиенье…

Народ, скажу я, внемли пенью

И засели нездешний дом!..

Я приурочен к злому часу,

И если в страхе отступлю –

Какие волны хлынут сразу?

Кого из вас я утоплю?

Творенье длится. Если сброшу

Мешок судьбы средь бела дня, –

Один из вас поднимет ношу,

Его пошлют сменить меня!»

…И светлый сонм, охвачен дрожью,

Бежал, как искры от огня…

1975

Чтенье книг

О чтенье книг – немое построенье

Заиндевевших замков изо льда!..

И неприметно улицы старенье,

И то, что шаг затверженный солдат

Стал неуверенней, и то, что вовсе

Исчез сосед, как слово из стиха,

А годы разбредаются, как овцы,

В твоём лице утратив пастуха, –

Ты не заметишь, строя лучевые

Кварталы зданий, гаснущих тотчас.

Но выйдешь вдруг на улицы живые –

Занять у них дыханья, истощась, –

И встанет ель в дверях, как хмурый леший,

И, распахнув бесшумную метель,

Войдёшь в кирпичный город, побелевший

От снегопада множества смертей…

1975

Поэты

Из цикла

[1] Кольридж

Внезапно расцветает море,

Обвито зарослями рук,

Вздымаясь в бунте и крамоле,

И над водою дышит Дух.

И в отрешённом ранге флотском

Пред Небом шкипер предстоит,

И завещанье пишет лоцман

Для развлеченья Нереид.

И слышен шторма взмах последний:

Над вознесённою волной,

Над шлемом бурь, на самом гребне –

Сразился Ангел с Сатаной!

1976

[2] Гёте

Быть в сумраке – светом

И тьмой – поутру,

В метели – раздетым,

Одетым – в жару,

На Западе – шахом,

А в бездне – летать

И каверзным взмахом

Пространства взметать…

Творить – и лениться.

Мелькнёт эполет –

Учтиво склониться,

И плюнуть вослед!

1976

[3] Низами

В светлейших долинах лежал твой удел,

Но сам ты в один из семи

Тех дней невечерних слететь захотел,

Как лист, и ослепнуть с людьми.

Ты вышел, покинув бессмертный простор,

Гремя золотыми дверьми,

Вослед не послышался окрик: «Постой!» –

С небес безразличных семи.

Но, если стыдишься стать братом вещам,

Моё увещанье прими:

Я родину душ по ночам посещал, –

И ты посети с Низами!

1976

[4] Петефи

Зеркальное застывшее пространство,

Родные колосящиеся степи,

Вода и свет, обнявшиеся страстно, –

Свежа, недвижна родина Петефи.

Но, недруг сердца и мечты союзник, –

Душой кляни, а языком приветствуй, –

Со свитой чисел, офицеров грузных,

Шагает Время мимо строя бедствий

И говорит: «Я честью заклинаю:

Исполни долг, а после славы требуй –

Верни всю кровь бурлящему Дунаю,

А весь порыв – безоблачному небу!»

1976

Улица будущего

В начале – тихий дом, и здесь

Живут герои Ариосто:

С них смерть навеки сбила спесь,

У них бесхитростно и просто

Цветёт блаженство на лице.

А близ провала – там, в конце,

Есть особняк героев Кафки,

И каждый мыслит: «Как я цел

Остался средь вселенской давки?..» –

И не решит никто задачи…

…На протяженье мостовой –

От Дома смеха к Дому плача –

Подземный мерный пульс живой,

И крови полная отдача

И поит, и во всей красе

Сырую землю содрогает…

С тем сердцем, словно Одиссей

С сиренами, мой слух играет.

1976

«Был мальчиком кудлатым…»

Был мальчиком кудлатым,

И у корней, где мох,

Как рядом с тайным кладом,

Стоять часами мог:

Там муравьи копали,

Фундамент возводя,

И маленькие пальмы

Лоснились от дождя.

И жил народ любезный

В стране лесов и вилл,

А он, как дух небесный,

Над нею волен был.

Но мальчик стал подростком –

И ощутил, скорбя,

В садах, под корнем скользким,

В такой стране – себя.

И только много позже,

Покинув путь кривой,

Внезапно понял с дрожью,

Кто смотрит на него…

1976

Безрассветный край

Вблизи гнездящихся меж мыслей

Домов, гнетущих и квадратных,

Близ газовых заводов, близ ли

Орудий пахотных и ратных, –

Не знаю, только в гиблом месте

Толпятся ночью под покровом

Чернеющих, как дым, известий:

Не жди рассвета в мире новом!

Его не будет. Проходи же.

Привыкни к жизни одноцветной! –

Но смотрят вверх. И небо ближе.

Росою пахнет предрассветной.

1976

«Мне прежде яви открывалось…»

Мне прежде яви открывалось

В широком сне:

Деревья стягами взвивались,

И крепостями надмевались

Леса к весне.

И снился ты: твои полёты,

Паденья крик, –

Цветущих яблонь повороты,

Вперёд смотрящий, с видом Лота,

Седой цветник.

И только так могло случиться,

Слетевший лист:

В преддверье смерти – чем лечиться?

Предначертанье ветра – чисто,

И сам он чист.

1976

Балкон

Внезапною зарёю ранней

Разбужен мальчик. Он взволнован

Цветным сверканием собраний

И бесконечно звёздным, новым,

Слепящим небом. Там, над домом,

Всё ожило – и смотрят люди

Вслед лицам, некогда знакомым,

И взглядам, гаснущим в салюте.

И на балконе замер мальчик:

Под ним – в сибирский лес длиною –

В обрядовых застыла плачах

Толпа зарезанных войною.

Но вдруг – средь мёртвых – вдох и выдох:

Из них один стоит всех выше,

Один из некогда убитых

Над городом внезапным дышит…

И понял он, что без порезов

Прожитых жизней – жив не будешь,

Что прошлое не схватишь трезво

И только опрометью – скрутишь.

1976

Чайка

Из цикла «Песни безумца»

От облака к облаку перелетая

И всё оставаясь внизу,

Ты, острая чайка, ты, чайка крутая,

Зачем накликала грозу?

Иль думала ты – урагана порывы

Покажут бескрылому мне

Сверкание громом разбуженной рыбы

На чёрной от дыма волне?

Покажут, как в лаву кипящую рельсы,

Состав ослепив, перешли,

Как рушатся грады, взметаются веси

И кровь вопиёт от земли?

Покажут, как, страны в созвездья взметая,

Впадает Земля в забытьё, –

Ты, лютая чайка, ты, чайка литая,

Ты, мёртвое время моё…

1976

«В солнце птицы стреляли, как в цель…»

В солнце птицы стреляли, как в цель,

Затащив беззащитное за реку.

Вдруг – дыханье Его на лице:

Я горел. Он держал меня за руку.

В торопливой, толпливой воде

Он не дал, по наитью единому,

Обезмолвиться в мире людей,

Стрекотать средь полей по-звериному.

Но и зрячим поёт поводырь

И прозренье надёжное дарит нам –

Ярче сада, бурливей воды

И заката священней и памятней.

1976

«Красота безропотна. На всём…»

Красота безропотна. На всём –

Отпечаток боли и терпенья.

Поле, заселённое овсом,

Готика куста, чертог репейный –

Не ответят, если запоёшь.

И молчанием неразделённым

Всё полно. А сожаленье – ложь,

Словно плач царя над разорённым,

Поступь дыма по овражным склонам,

И умершим – долгожданный дождь…

1976

«Сколько листьев! Сколько душ…»

Сколько листьев! Сколько душ,

Вырванных из тела,

Взелениться в эту глушь,

Прорасти успело!

Сколько плача в городах,

На ветвях – рождений,

Из подвала на чердак –

Сколько восхождений!

Сколько судеб, сколько доль

В узенькую дольку

Обратил лесной король, –

Сколько листьев! Сколько…

1976

Страх

1

Бежит, не убегая,

Закатная река,

Её, не убивая,

Пронзает луч клинка,

А в ней, в траве-короне,

Простившись с белизной,

Лежит, не похоронен,

Зелёный царь земной.

2

Чем дольше я смотрел, тем твёрже

Был убеждён, что это – зверь:

От скул с нетерпеливой дрожью

До хищных складок у ноздрей

И влажных глаз нечеловечьих,

В которых шаткий ум дремал…

Но, убеждённый льстивой речью,

Я забывался – и внимал…

1976

Позднее

Все волненья обмелели,

Забывается недавнее.

Словно постоялец в теле,

Суетой душа не сдавлена.

Думал: в ум стучится гибель,

Это лето – не во сне ж его

Мир летящий залпом выпил,

Чтобы стать снежнее снежного?

Расцветали, опадали,

Созревали, чтобы выстелить

Путь белеющих сандалий,

Проложить смертями чистыми –

Тем, сходящим свыше, тропы,

Чьи ступни не свыклись с трением,

И они прошлись для пробы

По снежинкам, как по терниям,

И поют: «Мы тоже снимем

Угол с высохшими розами

В помещенье этом зимнем

С облетевшими вопросами…»

1976

«Снова лампа зажжена…»

Снова лампа зажжена,

Ждешь любви и сил прилива,

Как в родные времена –

Под ночной немой оливой,

Где лампада боязливо

Гасла с приближеньем сна.

Это ты? А если нет –

Отчего же так похожи

Мысли грушевая кожа,

Чувства персиковый цвет?

Почему приходит то же

Слово через сотни лет?

Это ты? А если да –

Я люблю тебя, как раньше,

И меня твой стих звенящий

Увлекает, как вода,

Сквозь смертельных бедствий чащи –

Вот на этот луч, сюда.

1976

Дождь

Поэма

Средь войск земли – благословенна будь,

До неба ростом – армия морская!

Тысячекратно преграждая путь

И снова беспрепятственно впуская,

Поёшь: «Воскресни – и из тучи пей!»

И вновь – у губ, и вновь свистишь поодаль…

Бубенчики распавшихся цепей

И путы с неба спущенной свободы!

Когда в гробницу страха жизнь легла,

Когда безумье было облегченьем, –

На ум, как на спалённые поля,

Вы низошли пророческим реченьем!

Вы пели властно, к вечности будя,

У времени на густохвойных склонах.

Спою и я, за струями следя.

И терем без единого гвоздя –

Да будет крепче кровию скреплённых!..

………………………………

…Был вечер густ. Играл бессонный Рихтер.

И, выйдя в мелочь свежего дождя,

Суть музыки запамятовал Виктор.

Она взошла в сознанье погодя –

Когда во всю ревущую длину,

Устав от запахов вокзальных, поезд

Обрушился в вечернюю волну –

И пел, во тьме мелкопоместной моясь.

И в тамбуре мелодию одну

Зрачки твердили, станции встречая.

И в ней стакан недопитого чая,

И лишний, осчастлививший билет,

И дама, поводившая плечами

От скуки, и концерты прошлых лет –

Кружат весенней сорванной листвой,

И каждый лист – живой в многоголосье,

И длится равновесья торжество

Как чудо в их нахлынувшем хаосе.

И это – Бах и музыка его…

…Одиннадцать мелькнуло полустанков.

Шлагбаумы с расцветкой арестантов

Впускают поезд. Виктор видеть рад,

Как на плакате два бойца из танков

Встречают прошлой осени парад.

Дождь, бывших пассажиров подхватив,

Как опытный носильщик чемоданы,

Уносит их. И в суете мотив

На станции сиротской долгожданной

Теряется, свой скользкий луч скрестив

С берёзовыми мокрыми ветвями.

И Виктор ищет, шевелит бровями,

Но нет – не вспомнить. И темно притом.

Здесь только пьяный хвалится правами,

Да туча ловит мир открытым ртом.

И свет заката тает восковой,

А через рощу путь ещё не близкий, –

Да ну его, мотив. Ведь не впервой.

Ведь он не паспорт: выбросишь без риска…

…Большим плащом накрывшись с головой,

Уходит Виктор в воинскую чащу.

…И жизнь с дождем несут сквозь лес журчащий

Его, как полуспящее дитя

Отец усталый, засыпая, тащит…

Забывшись, словно медленно летя,

Он шёл меж веток, не заметив, как,

Мелодию тропинки прерывая,

Фонарь в дотоле незаметный мрак

Вонзился и сгустил его, кивая

Дубов косматых тенью. Лай собак

Прошёл, как дрожь, по утреннему лугу.

И вдруг, подобно вспугнутому кругу

На камнем растревоженной воде,

Расплылся бас: – Привет душевный другу!

Здорово, Виктор! Пропадаешь где?

Дождь, пробуждая, падал на лицо…

Всмотревшись, он вскричал: – Откуда, Яков?! –

И под навес на ветхое крыльцо

Взошли. – Во всём и всюду одинаков

И сызмальства считаясь подлецом,

Ты опоздал часочков этак на семь…

И на крыльце запахло пятым классом

И окриками школьного двора…

– Вчерашним чаем эту полночь скрасим!

– Я так подумал – дверь открыть пора…

…Возня с замком, каникулярный смех,

Скрип, запах чая и сырой фанеры.

– Полдня в кустах скрывался ото всех,

И только ливень действовал на нервы.

– Переоденься! Не соболий мех,

Но рубище, достойное дервиша…

Строй дождевой маршировал по крыше…

– Так от кого ты прятался? Ответь!

– За стенкой кто? Соседи? Можно тише?

– Там Васька. Расхрапелся, как медведь.

– А, это тот, что восемь лет назад…

Он жив ещё? – Как слышишь. – Снова стонет?

Он, видно, жизни и во сне не рад:

По крикам судя – и горит, и тонет…

– Что ж, получил по долгу службы, гад…

Так что ты? Не по этому ли делу?

– А разве так не видно? Не в беде ли,

Ушедши из дому, под ливнем ждут,

Пока душа не отсыреет в теле,

Глядясь в стекло стекающих минут?

А в чемодане – шесть любимых книг,

Электробритва, рижский хлеб и вафли…

Сидишь – и поджидаешь каждый миг

Гостей незваных… Ну скажи – не граф ли?

– Так ты боялся, чтобы не настиг

Тебя закон карающий на даче,

Притом не на твоей? – Могло б иначе

Всё обойтись, не так, как в прошлый раз…

Я верю в Бога, только не в удачу.

Два года ссылки. Бог от срока спас…

…Вдруг свет погас. Тогда в беседу их

Включился дождь, безмолвно-говорливый,

И от его признаний Яков стих

И сидя задремал, почти счастливый…

…И был рассвету дорог каждый штрих

Дождём густым расчерченного сада,

И он решил: художнику не надо

Мешать, а рядом тоже места нет –

И за садовых влажных туч ограду

Он скрылся, седоватый сея свет…

– Я утром, дом разыскивая твой,

Названье слышал – «Воинская роща»…

Неужто там, прикрытые листвой,

Стоят ракеты? Объясни попроще, –

Спросил, очнувшись, Яков, чуть живой

От сновидений тягостных без счёта.

– Там, кажется, в войну стояла рота, –

Василий врал. – Не помню уж сейчас.

Иль просто так – назвали в честь кого-то:

Помещика… Пошли туда, как раз!..

…А дождь к утру немного отдохнуть

Намерился, друзьям предоставляя

Свою замену мелкую и путь

В глухом лесу, хранившем запах чая.

Им воздух и теснил, и полнил грудь

Предчувствием полётов небывалых,

Им жизнь в сменяющихся покрывалах –

В зелёных, голубых – входила в кровь

И пела им, как могут на привалах

Петь воины очищенных миров:

«Средь скал и садов твоих –

Как вихрь,

Олени, олени!

Сквозь сорок слепых поколений –

Ты сердцем лови их!

Здесь – полночь и полурассвет:

В родстве с глаголами вещих,

Там – дети убитых, воскресших –

В сиянье, в игре, в торжестве!

Прислушайся и пойми –

В семи

Свечах

Твой фитиль зачахший

И воск

Твоих войск

Зажжён

Моленьем мужей и жён –

И пламя вскипает в чаше!

Кому во врата вступить –

И солнечной крови

У мёртвых веков в изголовье

Горстями испить?

Средь скал и садов,

Средь оленьих следов –

От света миров замри!

Там луч, не ломаясь, длится,

Там грозных Ангелов лица –

В границах

Новой земли!..»

1976

Встреча

Поэма

Снег таял, над страной огромной

Сочился с крыш, а возле нар,

Внизу, скопился лужей тёмной

И людям кровь напоминал.

Но он её с земли смывал,

И лишь в горах взгремело звонко –

И снежно-каменный обвал

Убил бежавшего ребёнка…

…………………….

…Их четверо, средь них витает

Дым сигарет и рой теней,

И каждый об одном мечтает –

Поговорить наедине

С другим. Вино на самом дне,

И льдинкой будущее тает.

Они сошлись к какой-то дате,

И каждый свой язык стерёг,

И каждый знал, что здесь – предатель,

Подозревал двоих из трёх.

И встретились они некстати:

Здесь крест трагических дорог

Стальным гвоздём скрепиться мог.

И с каждым вздрагиваньем лифта

Их в дрожь бросало, четверых,

И зарождалась не молитва,

Но неосознанный порыв

В их душах. – Прочь из этой тёмной

Поры тянул и к смерти звал…

Снег таял над страной огромной,

Сочился с крыш и кровь смывал.

И каждый видел два – враждебных,

Одно – любимое лицо.

В слепом преддверье дней судебных

Оно пленительной пыльцой

Пчелиной памяти казалось.

В слепом октябрьском саду –

Одна нетронутая завязь…

И в улей смерти рвался дух –

Влететь негаданно и круто,

С амброзией внезапных слёз,

С последними словами друга,

С которым верил, плакал, рос.

Но даже это не сбылось…

Внезапно обрывался выдох,

Нежданно обжигался вдох:

Смешенье жизней – не разбитых,

Но тьмой растёртых в порошок,

И голоса ослепших скрипок

Над крематорием надежд…

Как снег на крыше густ и свеж,

Как на земле от крови липок!

Кто нас судом неправым судит?

Он чёрен, зорок, не раним.

Он обрывает нити судеб,

Мы все виновны перед ним.

Кто братьев выстроил в колонну?

В тюрьму, на муку и во тьму

Они идут – по одному,

По тысяче и миллиону…

1976

Верхний сад

Из поэмы

…Им, четверым, открылся этот сад

Однажды ночью, и открытье это

Росло, как гром, и длило свой раскат,

Окликнув в сердце каждого – поэта.

Среди росы стихи слагались вслух –

Пока, как вор, в орешник сумрак лазил,

Пока звезда, чуть видимая глазу,

Натягивала воздух, словно лук.

Крутые шевелились корневища,

И мальчики сидели на камнях,

И Верхний сад их возносил всё выше,

Рассыпанными звёздами обняв…

………………………….

…И так они встречались часто.

Их мыслям было не впервой

В полночной люльке слов качаться

Меж строгим небом и травой.

И кто-то приходил не к сроку,

И ждал других, и внятно рос,

На скрытую глядел дорогу,

Тенями пройденный насквозь.

У входа в сад, у трёх берёз

С переплетёнными корнями,

Они садились вчетвером,

И кто-то вслух: – Смотри – над нами

Так пусто – покати шаром…

Одни ковши, круги, квадраты –

Неисчислимые караты,

И пусто всё ж.

– К чему ты клонишь?

– Пусть небосвод глядит царём,

Но лучшие из всех сокровищ

Лишь на земле мы соберём…

Незримый рост, и грусть, и шалость,

И постиженья жизни страх.

И сада жалобы мешались

С шипеньем хвойного костра…

Пока к рассвету мрак не выцвел,

Огонь для каждого из них

Играл на трёх прекрасных лицах

Сонату судеб неземных…

……………………

…И если кто из четверых на миг

Опомнится среди забот житейских,

То Верхний сад ему из вод Летейских

Протянет ветви. Хоть одну из них…

На той земле, где восковеют лица,

Назад мелькнувшим взглядом улови

Июля чудотворную десницу

И Верхний сад – предвестие любви…

1976

Из книги «Осенний поезд»

1977–1980

Ночная Польша

Там встречный – в сутане

Иль форме парадной,

На санках катанье

С горы безвозвратной,

В беззвёздную полость

Нависшего рва

Бил утренний колос –

И день созревал.

Но ищешь иное –

И видишь лишь ночи,

Где лист жестяной

Февралём исколочен,

Где будущих пагуб

(Горят адреса) –

Что зреющих ягод

В июльских лесах…

Идёт – мостовой ли,

Белеющей кроной –

Творенье живое

Сквозь мир похоронный,

И в этой фигуре

Меж тлеющих лип –

Не двери, а бури

Замкнувшейся – скрип.

Соборно и твёрдо

Лицо, словно город, –

Старинного рода

Последний аккорд.

О Вы, незнакомка

Во мраке до пят,

Безжалостно-громко

В Ваш дом постучат.

Там жертвенный опыт

Пьёшь уксусом с губки,

Там ангелов шёпот,

Хрустальные кубки

Для крови… Ты помнишь? –

Рожденья звезда.

И польская полночь

Возносит туда…

1977

Напев

1

Привратник покинул пост,

Портняжка саван дошил,

Но город – как верный пёс

У ног парящей души.

Он жмётся к её следам

Всей болью, что в ней жила,

Он лает: «Куда? Не дам!..» –

Впивается в край крыла.

И память ныряет вспять,

Под грудь ледяной волне –

Пройдя через смерть, играть

На дворике детских дней…

2

…И вновь пробуждает шприц –

Взглянуть на отёкший двор,

Где рук, разговоров, лиц

Согласный и грубый хор,

Как небом над ноябрём,

В тугом опьяненье качаясь,

Сквозь боль идёт напролом

И близит последний час.

И слушаешь, оторопев:

В предсмертном дворе, в толпе,

Свершённой судьбы напев –

Живым птенцом в скорлупе…

3

…А прежде – почти исчез

Иль в уличный шум уплыл:

Секунды имели вес,

Их двигали, как столы.

Контора – и лица тех,

Кто видит про службу сны.

В директорский – шкаф под орех.

Копирка. Годы темны…

И время в гнилом тряпье

Обходит с кружкой дома,

И город под пресс-папье

От страха сходит с ума.

4

…Не в тело напев одет –

В бубенчики, в день-деньской:

Проулки бегут к воде,

Мальчишеских чувств раскол.

В деревьях дрожит восторг –

Безудержно широко

Разбросаны сроки строк

Апреля сквозной рукой.

Как в детстве руки раскинь,

И время раздвинь плечом,

И пасти псам городским

Замкни напева ключом.

По лестнице слёзной слез,

Преступный город щадя,

Угас в густоте небес

И вспыхнул на площадях.

И меж поминальных огней

Есть в небе ему свеча,

Но если потянется к ней,

Почуяв ветер в плечах,

Но если сухим листом

Взлетит на пути крутом, –

Сожжён смоляным стыдом,

Внезапно падёт Содом…

1977

Пригород

Домов полупогасших безразличье

И пористая пустота ржаная.

И, как охотник в ожиданье дичи –

Вослед прохожим ночь напряжена.

Пустырь у сердца пригорода. Слева,

Ветвями впившись в дремлющий апрель,

К нему взывают нищие деревья:

Очнись, опомнись, почками прозрей!

И небо, сбросив сумрачную ветошь,

На землю сходит, тёплое, и вот –

На просветлённом перекрёстке встретишь:

В лицо посмотрит и слегка кивнёт…

1977

Полнолуние

Пустая площадь, полная луна,

И особняк под снегом двухэтажный –

Как холм среди бесплодной белой пашни.

И, пятерню подняв, лежит война

Минувшая. Она заметена

Забывчивостью зимней. Ей не страшно,

Что в кольцах звёзд, громоздка и черна,

Её рука дрожит на небе плоском…

…Томившейся под храмом вавилонским,

Под зданьем без проёма и окна, –

Легко земле: легчают времена

И белый особняк почти не давит

На сердце. Шевелящиеся дали –

Предсердия земли. А ты – душа,

Тебя на страже поместил Всевышний

Меж войнами. Замедли зимний шаг

Меж пепельной – и огненной, чуть слышной…

1977

Улица

Чем больше взглядов на неё бросают –

С небес, из окон, из неё самой –

Тем безнадежнее поёт, босая,

С распущенными косами, с сумой.

Тем больше душ – недавно отлетевших,

Снимая с глаз большие пятаки,

Бросают ей. Их снова песня тешит,

Шарманка лета, тленью вопреки.

Здесь к осени, в венце стальных колосьев,

Обрёл Сократ последний свой приют…

Ты слышишь, неприкаянный философ,

Как двери в Никуда легко поют?..

1977

Вечер в вагоне

В ночь смещается равнина,

Все – от окон, вновь за карты…

Как душа твоя ревниво

Ловит каждый луч заката,

Как боится не напиться

Влаги зрительно-воздушной,

Как секунд мелькают спицы,

Как сухим цветам не спится

Всю метель в суме пастушьей…

1977

«Ищет галка оттаявший грош…»

Ищет галка оттаявший грош,

Свищет поле на сотни ладов,

Города окунаются в дождь,

Очищаются от холодов:

Скоро снова меня поведёшь

По дороге без слов и следов…

И китайских садов фонари –

Сизари за окном у меня,

Но зажги свой закат, говори

На заре уходящего дня,

Потому что горит изнутри –

И грозит распаяться броня…

1977

«В грандиозных зарослях жары…»

В грандиозных зарослях жары

Созревала будущая осень.

Полдень сник. Он выбыл из игры,

Краски лета исчерпал и бросил,

И они бочонком, грохоча,

Покатились с августовской горки.

А в случайных уличных речах –

Кисловатый привкус чёрной корки.

В это время птицы мелют вздор,

Ласков к нам любой, кого ни встретим,

И в негромкий личный разговор

Пьяный день всегда встревает третьим.

…Вот уж, солнце на плечо склоня,

Населённый скверик зачирикал –

И в закатной, жёлтой чаше дня

Закружились птицы, как чаинки.

Не прошло и четверти часа –

Происходит смена декораций:

Конный бой на небе начался

И грозит на землю перебраться,

И с мольбой безмолвной смотрят вверх

Тополя, качаясь и кивая,

И идёт бездельник-человек

К остановке сонного трамвая.

Взгляд парит, жары покинув клеть,

В облаках теряется высоких,

Навсегда спеша запечатлеть

Образ дня в простых, как воздух, строках…

1977

Новоспасский монастырь

О самый овраг спотыкались дома –

Причудливые сосуды печали,

Зарёй закупоренные дотемна,

И гордые тучи ландшафт венчали.

И он – почерневший за зиму сосуд,

Наполненный винной виной предчувствий,

Воочию видел: его несут

Распить – и разбить в одичалом хрусте

Кустов придорожных и слов сухих,

Какими обменивается прохожий

Со встречным случайным. Он чувствовал кожей

Древесно-шершавую сухость их.

Темнело, и тучи слетались на пир,

А он на лукавый проулок с опаской

Косился. Тогда монастырь Новоспасский

Проулок и позднее небо скрепил.

…Есть странное место пред монастырём –

Поляна с деревьями грозно-густыми,

Завалена углем и всяким старьём, –

Поляна людей, забывающих имя.

Здесь утром пируют под каждым кустом,

А к вечеру многие спать остаются,

И галки на выцветшем зданье святом

Сквозь дождь еле слышный над ними смеются.

Задушенный проводом, спит монастырь,

И в памяти слов распадаются звенья,

И тенью выходит звонарь на пустырь –

На полный до края обид и забвенья…

…………………………….

…И он тут сидел, забываясь, лечась,

И пил эту смесь униженья и боли,

И было страданье его – только часть

Огромной, как небо, всеобщей недоли.

И вдруг он увидел старушек –  они

Одна у другой отнимали бутылки,

Валявшиеся, куда ни взгляни,

Ругаясь до самозабвения пылко.

И всё же прервать не могли тишины:

Крутой колокольни колонки и дверцы –

Как тайна безропотно-нищей страны,

До дня отомщенья хранимая в сердце.

…И день воссиял. Он поднялся – и шёл,

Проулком, землёю и небом довольный.

Был издали виден ему хорошо

Сверкавший на башне рассвет колокольный.

1977

«В огромном, начала века…»

В огромном, начала века,

Доме в траурной раме,

В каком, быть может, Ревекка

Жила когда-то в Харране,

Во тьме, в ноль часов с минутой –

А время хлопьями валит –

Один ледяной, неуютный,

Лепной балкон оживает:

Человек открывается ночи

И смотрит на шаткие звёзды,

И всё, чем он был озабочен,

Облетает морозно и просто,

Но холод в душе остаётся.

Он видит случайно меня –

Напротив. И непрочно смеётся,

Перебирая ужасы дня,

Смеётся громко, как маленький,

За ним окно – как свеча.

И хочется взять его на руки –

И как ребёнка качать…

1977

Свет из окон

Из цикла

[1]

…И время, пойманное в клетку

Просветов меж ветвей древесных,

Поёт по-грустному и редко

Обрывки песен неизвестных –

То звуков разноречье зимних,

То жарких листьев стрекотанье,

То память в непробудных ливнях

Бежит от перезревшей тайны.

Но влажный вкус её малинный

И вспоминается, и манит,

И возвращаешься с Неглинной –

Насквозь – вечерними домами,

А в них стирают и рисуют,

Растят детей и орхидеи

И видят улицу косую

Из окон древней Иудеи.

А ты идёшь – тебя не знают

Ни зеркала, ни коридоры,

Но время – лестница сквозная

В наш мир высокий и бредовый.

Ты – в нем опять. И только сзади –

Обрывки скорбных разговоров,

И вздохов чистые тетради,

И страха бархатного ворох…

[2]

А толпы крапивы темноголовой,

Когда затменья сок поднесут, –

Ужели спросят о каждом слове,

Замкнув сады на последний суд?

Ужели припомнят, как звали молча,

В навершье полдня на слух светясь,

И как образумить пытались ночью,

Приникнув к стёклам закрытых глаз?

Куда бежать, если трижды спросят,

Как скрыться меж стеблями лет, когда

И листьями бьются, и их уносит,

Белея, тлеющая вода?..

1977

[3]

Двор. Дерево едино и темно –

Нерасчленённый хор, в нём каждый лист – как птица.

Но зажжены огни – уже пришли за мной,

Мне в прошлое пора к ушедшим воротиться.

У вас темно дышать, а я хотел пройтись.

Здесь окна вечеров объёмны, словно клети,

В них Дерево Добра рассыпалось на птиц,

И каждая поёт – одна на целом свете.

Не смели подойти, росли вдали, как дым,

Но, подкатив звезду, в ней замерли. – Я еду!

Там затихает плач. Там с будущим одним,

Как с братом по утрам, о снах ведёшь беседу.

1977

[4] Голос Иакова

И ты во сне бежал – и двинуться не мог,

Как загнанный олень, запутавшийся в чаще.

Кровавый пот секунд, сочившийся на мох,

Был поднесён тебе в твоей горчайшей чаше.

Пригубил ты – и лёг. И в этот самый миг

Звучащие тела мелькнули меж стволами –

И всё заполнил свет. И он вмещался в них,

Но был превыше их, как лик в картинной раме.

И ты забыл про смерть. Под греблю грубых рук,

Сияя, голос плыл. Ты вспомнил, как Ревекка

С корицей пряною смешала горький лук,

Уча Иакова. Тебе открылись вдруг

Безумье, нищета и слава человека.

1977

[5]

Я мудреца спросил:

– Зачем на свете зло?

Он из последних сил,

Ступая тяжело,

Развёл костёр. И вдруг

Над ним, средь пустоты –

Лучистых кисти рук

И музыки персты.

Но если бы не дым,

Не копоть от костра –

Мне был бы луч незрим

И радуги игра…

1977

[6]

Я в беспокойстве, но найду покой,

Едва лицо твое вблизи увижу,

Иль в трёх шагах, иль даже за рекой,

Иль пусть во сне, но мне хотелось – ближе…

Я безнадёжен. Но надежда есть –

Что смертный слух слова твои уловит,

Иль о тебе дойдёт глухая весть,

Иль тень её коснётся изголовья.

Я умираю. Но ещё живу –

Лишь запахом, почти неуловимым,

Твоих волос, упавших на траву,

Тянущуюся к нисходящим ивам.

1977

«Словно пловец, увлечён ледяною струёй…»

Словно пловец, увлечён ледяною струёй

И не имеющий сил на движенье иное,

Слушаю речь и глухие осколки её

Чувствую в страхе – прилипшею к ветру спиною.

Но в ураганный, глухой, нарастающий гул

Вдруг занесённой души отворяется дверца:

Слог одинокий, застывший в девятом кругу,

Вырваться хочет… Всё жарче и жарче на сердце.

1977

Внезапное

Златая цепь причин и следствий

Порваться может, словно в детстве,

Но вновь сомкнётся, став длинней, –

И крест окажется на ней.

Бывают улицы мрачнее,

Чем птицы в склепах у Линнея,

Бывает, улица вспорхнёт –

И засвистит, как зяблик синий,

А ветер – в такт, совсем без нот,

На многолюдном клавесине.

А кто родился на земле –

Пусть галкой рядом с водостоком –

Тому намного веселей,

Чем волнам в море одиноком:

Распахнутый, молящий глаз

Средь слепоты стоокой мрака,

И редко-редко водолаз

Смахнёт слезу с больного зрака.

И остаётся только лес –

Он души сломленные чинит,

Кружа меж годовых колец,

Не вспоминая о кончине.

Допишешь полночью крутой

Жизнь до последней запятой –

И с прошлым будущее свяжешь…

Но это – вовсе не про то.

О главном – ничего не скажешь.

1977

Святой Себастьян

С растущими крыльями белыми –

И сам, словно птица, бел –

Висит, оперенный стрелами,

Мишенью для новых стрел.

…И глина с тяжёлым телом

Сольётся. А что ему?

– Весь белый. Такому белому

Уже не упасть во тьму.

Такому – не оступиться…

И ночь земли напролёт

Под черным куполом птица

О муках любви поёт…

1977

«Это было незадолго перед смертью…»

Это было незадолго перед смертью:

Осень сыпала секунды, словно гравий,

Пах бульвар позеленелой медью,

Были сны яснее всякой яви.

Тротуары становились шире

От цветов – никто не думал брать их,

Слишком неестественно спешили

Модницы в чрезмерно длинных платьях.

Он, сквозь переулки, как сквозь пальцы,

Просыпаясь в бытиё иное,

Непривычно часто оступался,

Чей-то взгляд почувствовав спиною…

…Город, словно сонный глаз, слипался…

1977

Квартира

У входа, на вешалке – судьбы

Пестреют одна на другой:

Их Время, как тяжкие шубы,

Развешало спешной рукой.

И дверь отворится с одышкой,

И длинной передней пройдёшь:

За стенкой – лепной, как ледышка, –

Забытых событий галдёж.

И в жизнь, как в сонату сквозную,

Войдёшь, отряхая миры,

И сразу возможность иную

Узором откроют ковры.

Усадят – и, как ни упорствуй,

А взгляд допьяна напоят…

Здесь наше свершалось знакомство

И полдни, и ночи подряд,

Бессонницей противоречий

Кормили за этим столом,

Здесь были нежданные встречи

И свечи величья в былом,

Провиденье зимних пожаров

В горенье июльских рябин,

Того, как незнающий жалок

И как познающий любим,

Как, слухом больным налитая,

Отчаянья плещет река,

Как вихрем любовь, налетая,

Уносит лицо в облака…

…В конце этой комнаты, слева,

Окно безвозвратность таит –

В нём, словно осенняя дева,

Пречистое Небо стоит.

1977

Сухие цветы

…В тот час я бродил без надежды

По летним проулкам Москвы,

И нечто бездушное между

Сознаньем и цветом травы

Вмешалось и было на вы

Со всем, что так нежило прежде, –

И город лишался одежды,

Лица, языка, головы.

Душа, как багровая лента,

Висела, и знанья закат

Пылал – поделиться хоть с кем-то

Словами того языка,

Что слышен пред смертью. Века

Сошлись и явились за рентой,

Но час, как должник безответный,

Пред ними свисал с потолка.

Лишь тихий журчал ручеёк

И всё обращался к кому-то,

Но слух облаков был далёк,

А улица спесью надута,

Запрудой стояла минута,

Была моя грусть невдомёк

Ольхе, воспаряющей круто…

…Витрины, портреты зверей,

Плакаты пожара и хлеба…

И я на невзрачном дворе

Увидел Читателя Неба, –

В него он смотрел, словно не был

Слепцом среди поводырей.

Средь брёвен, у чёрных дверей, –

Дитя лучезарное Феба.

Хотел я к нему подойти –

Но двинулся сам он навстречу:

Открылось, что нам по пути –

Исследовать птичьи наречья,

Ведь птицы победно щебечут

В кустах, в городах, взаперти.

Нам вместе вдоль улиц брести,

Взваливши безделье на плечи.

…А солнце всё медлило выйти

И взглядом сразить наповал…

И мы подошли к общежитью,

Пройдя бесконечный бульвар, –

Садовник цветы поливал,

Тропу находил по наитью,

Подобно Тесею на Крите,

И с дворничихой воевал.

Зашли. Он рассказывал мне

О детстве в заглохшей деревне,

Как дни были много длинней,

А ночи темней и смиренней,

Как ставила мать на колени

К огромным зрачкам на стене

И как наяву и во сне

Дразнили и пахли коренья.

И вынул тетрадь. Меж листов –

Там листья из лет этих дальних,

Все разные – может быть, сто –

Зазубренных, круглых, овальных,

И несколько синих цветов –

Почти уже нематерьяльных.

И он продолжал свой рассказ,

По имени их называя,

И радость меж нас родилась,

Трепещущая и живая…

1977

«Касаясь пыльной дрёмы жалом…»

Касаясь пыльной дрёмы жалом,

Скитанья и греха образчик,

Змея дороги над вокзалом

Висела – на ладонь от спящих.

Сквозь сон смеясь, цыган провидел

Столиц горящие палатки.

Спал мира изгнанный правитель

В шинели Каина на лавке…

1977

Неизбежное

Нежданно и негаданно – лицом

Подобный небу, зеркалу, потоку,

Вместивший лет моих лучистый сонм

В зрачках, горящих грустно и глубоко,

Пришёл мой гость. Судьба свилась кольцом,

Сочился в детство смертный холод Срока…

Но свыше сил был солон этот сон,

И я бродил, проснувшись, одиноко…

1977

Моммендор

В сон распахнутые взоры…

Прорезается в глазах

Чёрный замок Моммендора –

Словно молнии зигзаг.

Входит смерть – и стебли косит:

Густо травы поросли,

Заслоняющие проседь

Моммендоровой скалы…

…Соглядатаи-туманы

По крутой скале ползут,

Кони в сумерках нежданно

Гостя вещего везут,

И барон спешит навстречу,

И волненье улеглось, –

Но отрывисты их речи,

И не прямо смотрит гость…

Треск светилен, чад жаровен,

Тьмы высокий потолок…

Грозен взгляд, и путь неровен,

И слова диктует рок.

Все ушли – лишь эти двое

Медлят, царствуют и ждут –

И в безмолвные покои

Шаткой лестницей идут.

Только полнит коридоры

Сада мертвенная тишь…

Не забудешь Моммендора,

Как судьбу не победишь.

1977

«Над Иоганном-немцем…»

Александру Вустину

1

Над Иоганном-немцем

Всё ниже небо виснет –

Так смерть играет с сердцем:

Набросится – и стиснет,

Но, отпустив, забудет,

Когда окликнет Бог,

И вновь катает судеб

Запутанный клубок…

А ты решил, что просто

Царить в крамольном теле,

Считать по вдохам – вёрсты,

По выдохам – потери,

Гореть созвездьем Рака

В июле золотом,

Кричать во сне от страха

И забывать потом…

Листай, листай страницы

И жди, что боль с любовью

Подробно разъяснится

В обширном послесловье.

Но книга – не такая,

И к ней пролога нет,

И краткий день сверкает,

И вспыхнет чёрный свет…

2

Пахнут ли к осени старые ноты?

Помнит ли прошлое грецкий орех?

Есть между нами и временем что-то,

Кроме греха и расплаты за грех.

Дождь ошарашенный, льдинкой повисший,

Слёзы любви вызывающий взгляд,

О, научи меня музыке высшей,

Я сочиню тебе сотни сонат.

Выплесну всё – и ни капли не скрою,

Что ни попросишь – отдам. Хоть назначь

Цену закатной мерцающей крови,

Цену за полдень, растраченный в плач,

Цену заветной и млечной капели,

Детству даримой – ловить и ронять…

Дай мне прислушаться к вечной капелле,

Встать в уголке – и созвучье понять.

1977

«Медной застынь стеной…»

Медной застынь стеной,

Вихрем ли закружись,

Ты – навсегда со мной,

Ближе, чем к смерти – жизнь.

Горе, коль захочу

Вырваться и уйти…

Ближе, чем свет – к лучу,

Ближе, чем цель – к пути.

В искрометанье крон

И в глубине камней –

Ближе, чем к яви –  сон,

Ближе, чем ты – ко мне…

1977

В парке

Темно, и печаль клубится,

И так фонари зажгли,

Как может самоубийца

В последний момент влюбиться –

И выскользнуть из петли…

Они протянули свет свой –

Соломинкой над волной.

Забытых друзей приветствуй!

С обеих сторон – как в детстве –

Влюблённость и страх сквозной.

А кто впереди? Быть может,

И ты? Ведь прошло по коже

Предчувствие – как во сне?

Заря… Но бледнее мела,

И трепетно, и несмело

Взошла она… Что же с ней?..

1977

Каталог гор и морей

1

…В шуршащем краю, словно шарик бумажный – Китай –

Когда-то и ты тонкорунно-игрушечным сделан.

Забытые дали, и небо, и воду читай:

Черны начертанья, но главное сказано – белым.

И смотрит рыбак, позабыв про стеклянный улов,

Про берег соломенный, краткую жизнь без открытий,

Как странная рыба со множеством глаз и голов

Волну будоражит – и вдруг застывает в нефрите…

2

В суме дорожной хвою спрячь –

Излечишься от хвори,

В печаль – добавь совиный плач

С надеждой луговою.

Болезни тела и души,

Племён дурной обычай

Излечит собранный в кувшин

Сладчайший голос птичий.

Целебна жизнь. Раскрыв ларец,

Дыханье трав измерьте.

Целебна смерть. Скажи, мудрец:

Когда и сколько – смерти?..

1978

Баллада

Всадник сорвался с кручи,

С лошадью вместе – в ад.

Люди ничуть не лучше –

Сверху, крестясь, глядят.

Криками их играет

Призрачная рука,

Вздохи их собирает

В перистые облака.

Коршун парит, их тени

Крыльями перечеркнув,

Острым углом падений

Хищный повёрнут клюв.

Только на отзвук тёмный,

Общей страшась вины,

Каждый, себя не помня,

Смотрит со стороны.

Встанет от снов отрадных,

Вспомнит – и возопит…

…Горный побит виноградник,

Капли стучат копыт.

1978

Воспоминание

…В этом веке вязком

Не расправишь плечи –

В городке славянском,

В западном наречье,

Не раздвинешь ветви

В говор проливной.

Оглянулся – дети

Выросли давно…

Не родились. Рано.

Крепче спи, услышав

Сквозь возню тумана

В черепичных крышах,

Как, покинув Краков

После слёз и драк,

В свете звёздных знаков

Едет Яков Франк…

Душно ночью длинной.

Не родились дети.

До резни безвинной –

Полтора столетья.

Смяты крылья Франка.

Гаснет звук речей. –

Нет крыла. Есть ранка

На твоём плече…

Просветлятся дали.

Вспыхнут птичьи хоры.

Звёзды, что упали –

Воплотятся вскоре.

Не тебе ль навстречу

Пыль колёс вилась?

– Не расправишь плечи.

Не раскроешь глаз…

1978

«Был воздух бездомен и колок…»

Был воздух бездомен и колок,

Металась в сомненье щепа,

Как белый козлёнок, посёлок

Нависшие тучи щипал.

Пути разводили нелепо

Руками, скрываясь из глаз,

И в сердце печальное лето

Вонзалось, блестя, как игла.

Но если забудется ворох

Сухих, и несмятый в горсти, –

То вспомни глаза, от которых

Ты страха не мог отвести…

1978

Скрытый город

1

Дня волненье стрекотало,

Птицей пело на виске,

Только в тёплый час и талый,

Утешая мир усталый,

Вечер вызвали к доске.

Ученик любимый, лучший,

Он схватил обломок мысли,

И обломком, словно мелом,

Рисовал Луну на круче,

Но её стирали тучи –

И вопросом тяжким висли:

«Где ответ? Луна – враньё!»

…И движением несмелым

Он опять чертил её…

В час, когда элите звёздной,

Просветлённейшей элите,

Хорошо гордиться сверху

Сквозь пенсне и сквозь лорнет, –

Надо вдруг из дома выйти

В мир шагающих наитий,

В мир непоправимо-поздний,

Где на страх ответа нет…

2

…Ночь глаза наводит рачьи.

Только так и не иначе

Разум сонный и незрячий

Начинает видеть свет –

Не надеясь на удачу,

За улыбкой слёзы пряча

На пологом склоне лет

Старой улицы. Тем паче,

Что в конце её маячит

То ли куст, то ли ответ…

…В стороне, во тьме Заречной,

В переулке каждый встречный –

Неразгаданный секрет…

3

…Человек с нависшими бровями,

С непреклонным, орлим взглядом курда,

Как мы в полночь повстречались с Вами?

Вы с Луны? С Юпитера? Откуда?

Как мы жили – за четыре дома,

Под светилом, гаснущим в испуге,

Как мы жили – глухо, незнакомо,

Не догадываясь друг о друге?

Может быть, звезда волненье выдаст,

Взгляд метнув из-под бровей нависших?

Или мы опять слетим, не свидясь,

Прямо в пропасть со ступеней высших –

И увидим, падая: дорогу

Мёртвыми устлали соловьями…

Кто глядит – без гнева и упрёка,

Звёздным светом нас благословляя?..

1978

Гроза

Гроза подходила – негромко,

Но пристально и деловито,

На слух разнимая в потёмках,

Что смешано и перевито.

Садовник, средь сумерек поздних

Вошедший проветрить аллею,

Твой взгляд задержался на розах,

Запахнувших, благоговея.

Постой же ещё хоть минуту,

Окинь меня взглядом хозяйским,

И душную, плотную смуту

Сними – по привычке, без ласки,

Как ветку, повисшую круто…

1978

Заклинание

Откройся, город, и в дрожь меня брось,

Как льдинки оземь кидают с размаху,

Как по облакам поверяют свой рост

Задравшие воздух раскрытые маки!

Откройся, город, закутанный в страх,

Случайных встреч лейтмотив сокрытый,

Средь жёлтых поминок, на чёрных пирах

Судьбы просеивающий сквозь сито

Внезапных убийств, объяснений в любви,

Игры в королевств исчезающих карты, –

Откройся, город! Ты видишь – львы

Бронзовые потянулись к закату…

1978

Призыв

Покуда солнце не зашло

Над потрясённой головой,

Пока наречия крыло

Не преломилось в полевой

Стране – вне сроков и границ,

Пока дыхание золой

Вверх не взметнулось, – наземь, ниц!

И страх рокочущий омой

Слезами страсти. – Пусть, пройдя

Предсердий путь, сквозь дверь зрачка

Плеснёт кричащая вода, –

Так ждёт гроза себя самой,

Так видишь мать издалека.

О, пусть пространства захлестнёт,

Прельстив миры, вобрав миры,

Неся янтарь, медуз и йод…

И – вспять, как свёртывать ковры

Привык услужливый швейцар…

И пусть они в тебе живут,

Из твоего светясь лица!..

О – сколько ищут, ждут, зовут

Тщету твоих бескрылых век –

Все копьеносцы злых лесов,

Все латники латунных рек!..

О ты, замкнувший на засов

Две створки золотых ворот –

Добро и зло!.. Тебя зовёт

Огонь – твой брат, как ты, велик.

Он память прошлого изгрыз,

Он будущее пепелит…

Но отзовись – и загорись!

С крутого Храма – бросься вниз!

Ты знаешь, как, услышав «нет»,

В поток бросаются с моста, –

И бездна заслоняет свет

И разевает пасть, пуста?

О, не раздумывай! Ты – мост

От грусти птиц до дальних звёзд!..

Но цепь сознанья не порви,

Сновидец, не устань смотреть, –

О ты, лишающий любви,

Ты, обрекающий на смерть!..

1978

Театр

Как секунды очерствели!

Пусть раздвинутся в веселье

Рукоплещущей волной –

Мне тебя сыграть дано!

Мы пришли сюда из рая,

Отражаясь и играя,

И шуршит безумья шёлк:

Кто искал – и не нашёл?

Взвейся, занавес шуршащий,

На миру погибель слаще,

Мы из рая – и назад…

Отразись в моих глазах!

Как молчим непоправимо!

Мяли травы Херувимы,

Умирая день за днём:

Ближе, ближе… Соскользнём…

На Фавор спеши подняться,

Чтобы с Вечностью обняться,

Воскресать и умирать,

Отражаться и играть!

Как столетья ни громоздки,

Но они легки – подмостки

Человеческих зеркал…

Кто нашёл – и не искал?..

1978

«У книг в многоцветном и вольном плену…»

У книг в многоцветном и вольном плену,

Почувствовав сумрак и сырость,

Ты встал – и в оконную тьму заглянул,

Но будущее не открылось:

Страх тихо стекал по стеклу, словно клей,

Судьбы заполняя бездонность,

Но множество книг отразилось в стекле,

И дождь заслонив, и бездомность.

1978

«Не Кёльна зубцы, не мечети Алеппо…»

Не Кёльна зубцы, не мечети Алеппо,

Не солнца колонны, где Данте скорбел,

Но город – кусок ноздреватого хлеба,

Ты – люлька, надгробье, опять – колыбель…

Не в силах исчезнуть и сбыться не в силах,

Твой мир барабанный и громок, и пуст –

Так ведьма тебя на костях замесила,

И вжился январь в перемолотый хруст.

Ты рухнул – как лист на попранье колёсам,

Грядущее время успевший проспать.

…Проходим вдвоём по мостам безголосым.

Ты жив только нами, поющими вспять.

1978

Перед войной

Ловила скитальцев далёкая Вена

Стремглавьем небес – наподобье сачка.

Порхал мотылёк, по-дневному надменный, –

Подвижная точка над «i» стебелька.

И самые чуткие слышали: сумрак

Густел, как Иисус ни старался Навин.

…И молча глядели в бассейнах и Луврах

Печальные антики с телом живым.

1978

«В безродный ум, закрытый наглухо…»

В безродный ум, закрытый наглухо,

С попутным воздухом, нечаянно,

Ворвутся луговые запахи –

И память отомкнут начальную,

И детство шаткое раздвинется,

И век слепой, и пост коричневый,

И строй тревожных башен Вильнюса,

И смерть, сырая и фабричная.

И звёзд смешенье. И рождение

В стране, где ясень – словно заговор.

Мысль умерла. И только тень её

Древесными цветёт зигзагами.

Себе я выберу в товарищи

Во тьму вещающего Одина –

И пряный запах, раскрывающий

Безмерный мир, в порыве пройденный.

1978

«Сложившись вдвое, птицы падали…»

Сложившись вдвое, птицы падали,

Теряя слух, теряя вес,

В твою расколотую надвое

Тарелку свадебных небес.

Мой взгляд следил крушений крошево,

Набеги океанских орд

На город чёрный, властно брошенный

Ветрами смут на смертный одр.

Морской народ, звеня колючками,

С червонных чащ сдирал кору.

С далеких звёзд сходили лучники –

Двенадцать братьев на пиру.

1978

Перед резнёй

Что же нас тянет остаться в Стамбуле? –

Розовый куст призывной.

Это звезда, недоступная пуле,

Взглядом следит за мной.

Что окликает нас чаще и чаще? –

Разве глухая сирень.

Это монах, в наши души смотрящий,

Не вставая с колен.

Только жасмин сновиденьем продлится…

Что не даёт уцелеть? –

Это к тебе обращённые лица

Горьких прожитых лет.

1978

Гёльдерлин

Молчанье высокое в будничном шуме…

– Кто там? Это ты, Гёльдерлин?

Вместивший и солнце, и сумрак безумья,

Как сутки – вовек неделим?

Зачем твои руки болезненно сжаты,

Как руды – горами тоски?

Зачем ты опять отвернулся от брата,

Зачем тебе звери близки?

– Тропой, где проходят лишь ночи и вепри,

Я нёс на подъёме крутом

Из вашего времени пригоршню пепла,

И небо не знало о том…

1978

«Мы пришли расставанье измерить…»

Мы пришли расставанье измерить

Эхолотом беззвучного плача.

Мы закончим, что Иов начал,

Перестав удивляться и верить, –

Как его соседские дети

Не узнали, друзья – забыли,

Как устал он просить о смерти –

И просил о пригоршне пыли,

Пустотой ночной осенён…

И смеялся над ним Орион.

1978

«В широкой лодке перевозчик мёртвых…»

В широкой лодке перевозчик мёртвых

Везёт сегодня одного меня,

И жёлтый берег в шестигранных сотах

Прошедшим пахнет, сладостью маня.

Ужели, тело, ты – ладья Харона,

И грустный ум плывёт не первый год

Вдоль берегов всемирного урона,

В блаженной смерти одинок и горд,

И все, кого я ненадолго встретил,

Игрой тумана были на воде,

И шепчет старец: «Нам не нужен третий,

Мы и вдвоём – повсюду и нигде…»

1978

Мифы

Из цикла

[1] Нарцисс

Как тот цветок и отраженье страсти

В невозмутимом озере зрачка…

Как свет, упавший в зеркало с обрыва,

Своё лицо в воде разъял на части, –

Так мудрецы, державы и века

Запомнили безумца взгляд счастливый,

И трепет в предвкушенье высшей власти,

И гордую улыбку Двойника!..

1978

[2] Фаэтон

…Всё закружится внезапно,

И ускорят кони шаг,

И покатится на Запад

Опалённая душа.

Но всеведенья свобода

В ней, как море, поднялась –

Как дыханье небосвода

У твоих огромных глаз…

1978

[3] Гиацинт

…Гремящим ударом диска

Созвездья сдвинуты с мест,

И небо чрезмерно близко –

В осколках лежит окрест.

И я, истекая кровью,

Склоняясь душой к ручью,

Невиданной, нежной новью

Из крови своей встаю…

………………….

…Я умолчанием влеком,

Невысказанной вестью,

Мой рост сокрытым языком

Приветствуют созвездья.

До нашей встречи, Аполлон,

Во времени бездомном

Я замутнённым был стеклом

И сомкнутым бутоном.

И я молил тебя: «Согрей!» –

И вкруг луча обвился,

А ты учил меня игре,

Чей строй превыше смысла,

И ты глядел с пустых высот,

Мой обрывая выдох, –

Так смотрят пчёлы, чуя сок

В цветах полураскрытых…

…………………….

…Зачем рыдаешь ночью поздней,

Мешая травам задремать?

Я умудрен беседой звёздной.

Я – стебель. Венчик. Аромат.

Я не в тоске и не в обиде:

Зачем целуешь бедный прах?

Утешься, брат, мой лик увидя

В ночных журчащих зеркалах.

Ты разыграл судьбу по нотам,

Ты мне любовь, ликуя, дал,

И в ней путём к иным высотам

Был диска гибельный удар…

1979

[4] Девкалион и Пирра

…Мой разум умирал, но страх ладьёю

Владел – и вёл её, вместо меня.

Мы белизной занявшегося дня

Одни омылись: нас дышало – двое.

В надменности безжизненного мира

Кротчайшие остались – я и Пирра.

Но голос крикнул: «Более не плавай!» –

И жилистая синяя рука,

Подставив под ладью Парнас двуглавый,

Держала нас.

Седого двойника

Я в зеркале волны узрел. И холод

Пробрал меня: доселе был я молод…

Но загудел могучий рог Тритона –

И спало море, гору обнажив.

Молчанье. Ни движения, ни стона.

Мы огляделись – может, кто-то жив?!

Но нет!.. И в отсыревший храм Фемиды

Вошли мы, задыхаясь от обиды:

– Увы, богиня! Род наш уничтожен!..

Я дряхлым стал от взглядов страшных рыб,

И мы уже детей родить не сможем!..

Но – Голос: «Если б, головы покрыв,

Вы на одеждах пояс распустили

И стали б кости матери за спины

Бросать, ваш род продлился бы…»

В сомненье

стояли мы: как мёртвых вынимать

Из гроба?..

И собрали мы каменья,

Как кости той, что всем живущим – мать.

Из них восстали юноши – за мною,

А женщины – у Пирры за спиною…

Мы их творили – голову покрыв

И пояс распустив:

с тех пор – в затменье

Их ум!

И ни единый их порыв –

Не сдержан!

И сердца у них – каменья!..

И если смыт потопом прежний род,

То этот род – какая кара ждёт?!.

1985

[5] Аполлон и Дафна

– Я, я влагаю песнопенье

В прилив морей и в смертных губы!..

А ей-то что, грозе оленей,

Охотнице простой и грубой?..

– Я, я повелеваю светом,

Мной – полдень чуден и слепящ!..

А ей-то яркий свет неведом

В дремучем полумраке чащ…

Она желанна и красива,

Пока мелькает впереди,

Но в обжигающем порыве –

Ты только лавр прижмёшь к груди!..

[6] Миниады

Голос назрел виноградный – и каждый склонился

И побежал на палящий и ливневый бубен…

Только три девы не верят в призыв Диониса,

Дочери Миния ткут полотно своих будней.

Сёстры, настигнуты страстью свирели и систра,

Над челноком и над нитью склоняются низко –

Только вдруг съёжились руки, тончают когтисто,

И не слетает с их губ ничего, кроме писка…

Слух свой надменный от флейты закрыв, от тимпана,

Ставя себя всех поющих и пляшущих выше, –

Дочери Миния в ночь безрассветную впали,

Дочери Миния ныне –

летучие мыши!..

1986

«Сладко солнце видящему солнце…»

Сладко солнце видящему солнце,

Божий облик в проходящих сладок

Видящему лица. Так пасётся

Стадо, и пастух блистает в латах.

Души расходящихся селений,

Судеб сонм – невидимой капеллой,

И к небесной грозовой сирени –

Ум вознёсся, словно замок белый.

Но замри над плоскими горами:

Ведь одно у горнего горниста

На уме – чтобы в тебе взыграли

Краски, как вино в крови гористой!

1978

Сильфиды

С овцами, как при Лаване,

Утром гуляет облако,

И не поймёт никак

Мальчик: зачем подолгу

Скрываются те созданья,

Что длят плодов созреванье

В бесплотных и крепких руках?

Вроде бы – спрятаться негде,

Пусто, деревьев мало,

А за небесной твердью

Скрываться им не пристало, –

Ведь на одних Сильфидах,

На их бытии высоком,

Явленной жизни круг

Держится – вдох и выдох,

И наливаются соком

Яблоки на ветру.

Вдруг – откровенье, оклик!

После сомнений долгих

Он на призыв идёт:

Там, во дворце высоком,

Воздух подобен сотам,

Зренья густеет мёд…

1978

«…Ещё живём. Ещё таим подробность…»

…Ещё живём. Ещё таим подробность –

Песчинку мига – от морской волны,

В которой все нежившие равны.

Ещё бежим от родины в безродность.

…Ты помнишь, как на набережной той

Переходили вещи в отраженья

И наши лица чувствовали жженье

Души миров, как солнце, золотой?

Тогда, взлетев, оттаяли слова

И закружились над слепящей гладью…

Того божественного полдня ради –

Завесы снов со смерти не срывай.

1978

Выздоровление

Смычок своих снов к весне приложив,

До клёкота тронув струны, –

О, доктор-облако! Он ведь жив

И петь расположен очень –

Твой друг безнадёжный, юный –

О, доктор-облако! Он ведь жив

В конце коридора ночи!..

Солёной, звонкой, упавшей на жесть

Души, оттаявшей тайно

Слезой – он высказался! Ровно в шесть

Утра – запела окраина:

В больнице заняты все места,

Он жив – зеленеющим свитком листа!..

Зарю откройте – широкий свет,

Сорвав со зрачков занавески!

С высокой кафедры – дайте листве

Бессмертья выкрикнуть вести!

И пляшут столетья по крышам: он жив!

Он смотрит! Иначе – к чему же

Семнадцати тысяч миров лейтмотив

С двухсложным свеченьем жемчужин?..

1978

Очередь

Старушечий век. Непослушные руки.

И тише. И всё неразборчивей лица.

И день, как тоскливая очередь, длится.

Терпи да изменницу-юность баюкай.

Ни свата, ни брата. И кто похоронит?..

Погожий денёк выдаётся так редко:

Опустится голубь. Заглянет соседка.

И ангел с иконы хоть слово обронит.

1978

Больничный сад

Тоской и холодами воспитанье,

А жизнь поёт вдали…

Бездумно-чистый воздух госпитальный,

Печали утоли.

Немые взгляды и детей, и взрослых –

Незаданный вопрос:

С больным терпеньем перешедший в воздух,

Он судьбы перерос.

И только ты остался ненадолго

В очерченной тени.

Слепой сосны стерильные иголки

Твои пронзили дни.

Но если будет непосильна ноша,

И мир не по тебе,

Опять глаза закроешь – и очнёшься

В саду немых скорбей…

1978

В концертном зале

Не одно ли нам плещет солнце,

Не одни ли ветви нагие,

Не один ли нам воздух клянётся

Во взаимности – до могилы?

Для чего же молчать, скрываться

В зале выплесков, бурь, агоний?

Всё равно ополченье вальса

Обезумит, помчит, догонит!

О, взгляни, отзовись, откройся,

Как волна – до жемчужной глуби,

Как живят красотой морозы,

Как пожар, пожирая, любит…

1978

На льду

Среди толпы несметной

Снежинок и людей –

Живи с душой бессмертной

В ликующей беде.

В кругу деревьев спящих –

О, как бессонно мне

Среди аллей погасших,

Но светлых при луне,

Чей луч немой и вечный

На сотни лиц дробим, –

В стране, где первый встречный,

Как первый снег, любим,

Где горький плач и шалость

Сошлись – играть в снежки,

Где все века смешались

В огнях Москвы-реки…

1978

Церковь Мартына Исповедника

Карающий Ангел по нашим делам

Страну холодов посетил –

И бьётся огромный, темнеющий храм

В раскинутой снежной сети.

И стужа, и множество лестниц внутри,

И можно взобраться туда,

Где в лики, и клиросы, и алтари

Забились всех зим холода.

Здесь – царство Плутона, хранилище книг,

Забытых идей и имён,

И разум, едва в этот сумрак проник, –

Как в детстве, теряется в нём…

Томами морозной мечты увлечён,

Свистит полумрак всё шальней,

И вдруг исполинский апостол ключом

В блестящей взмахнёт вышине, –

И заново тихо. И чутко-темно.

И слухом смятенным хранишь,

Что в храме распалось Бессмертье одно

На тысячи полок и ниш.

Но дышит, пульсируя дрожью во всём,

И возле розетки лепной –

В предсердии, в уличном свете косом –

Спускается небом в окно…

1978

Монолог

…Вы всё молчите, но молчанье это

Мне тяжело и как-то непривычно…

Вы не забыли – чёрный на рассвете

И золотой под вечер, черепичный,

Спокойный город – безмятежный Рим,

Погибший в полночь от землетрясенья?

Забыли?.. Ну – тогда поговорим

Об улице, блуждавшей в тьме весенней,

Как мальчик меж сиреневых кустов:

Бывало, не успеешь миновать

Одну весну – за нею сразу сто…

Вы знаете? Над улицею той

Отяготел сухой, сгущённый холод,

И некому её отогревать –

Уж тридцать лет над ней стоит зима…

Как, Вы её не помните?.. А двор

В зелёных птицах и знакомых лицах

Старух, прохожих, столбиков, камней,

Где пели – словно первый раз на свете,

И наряжали к свадьбе жениха?

Молчите?.. А старинный, ветхий дом –

Скрипели двери, времена нищали,

Жильцы, старея и сходя с ума,

Вас яблочным вареньем угощали,

И запах длился, как крадётся тьма?..

Что ж – Ваша память отрясла их прах

От ног своих, спешащих к забытью?..

Но комнату в разбитых зеркалах

Вы помните? Любимую свою

У белого окна, в последний час?

Как в этот миг она была всё та же,

И как она за всё прощала Вас,

И ласково твердила имя Ваше?..

Нет, вижу я – Вы потеряли всё:

Её, себя… И всё же пред осколком

Зеркальным – в той же комнате, сквозь сон,

Стоите Вы… И простоите долго…

Но дом, и двор, и город золотой

Внезапно потеряли отношенье

К тому лицу… К душе погибшей той…

Как в тёмных водах – гасни, отраженье!..

1979

Скворец

Под крышей, где в лунный торец

Сосны упирается хрящик,

Последний великий мудрец,

Последний скворец говорящий

Живёт и не знает невзгод,

Смеётся над городом старым

И целую ночь напролёт

Свистит нерасставшимся парам.

– К тебе бы дорогу найти,

С тобой подружиться, насмешник!

– Ну что ж, разбегись и взлети

Над садом в цветущих черешнях!

– А если не в силах летать

Мой разум, упрямый и косный?

– О чём же тогда нам болтать?

Не сбудется наше знакомство.

И вот уже наперерез

Бежит обезумевший ветер. –

Последний великий мудрец

В любви отказал и привете…

1979

Йорик

Да, что уж говорить – прошло то время,

Когда на пир великого безумья

Сходились хвастуны и короли,

И сам Шекспир играл для них на дудке…

Настал последний, непробудный век.

И как ты в колокол всемирных взрывов

Ни бей – тебе его не разбудить…

Майданек, полный Гамлетов. На всех –

Один безмолвствующий отчий призрак,

Идущий вспять у будущего с краю

И всех к себе влекущий…

…И они

В своём падении неразличимы…

Один из них, кто пишет эти строки,

Глядит в пустой прищур могильной ямы,

Как нищий сфинкс, обритый наголо. –

И со своею головой играет.

1979

Объяснение

Как дворам, по-будничному праздным,

Разгадать в столетии литом,

Что любил тебя всегда, но сразу

Не сказал… Что столько лет потом

Говорил с тобою – не словами,

Но прерывистым дыханьем звёзд,

Но бушующими деревами

В откровенные прорывы гроз,

Что зимою – зябликом случайным

Я стучался в мёрзлое окно…

Да и то, что кажется молчаньем,

Было правдой до краёв полно.

1979

Мухаммед

…Архангел говорил: «Читай!»

А он в ответ: «Я не учился

Срывать с небесного щита

Созвездий медленные числа.

Я знал: бегущий свиток лет

С той вязью встреч на белых вёснах

Написан лишь затем, что вслед

Единственный читатель послан.

Я знал: для одного меня

Вся каллиграфия печалей

На обороте Книги Дня

Луны выводится лучами.

Не бойся – я пойму и так:

Ведь на скрещенье вен трепещет

Велений Божьих каждый знак.

Вскрой полумесяцем – захлещет!»

1979

Скорая помощь

Глубокой ночью – свет в одном окне.

В нём – трое: в нём – больная, врач и фельдшер.

Кружится звон. Больной всё хуже. К ней

В порыве тёмном потянулись вещи.

Врач думает: «В одну из тех ночей,

Когда душа сильна сиротской жаждой

И в снисхожденье этот мир ничей

Тебе подарен, я здесь был однажды…

Она была тогда совсем иной,

Она теперь, наверное, не вспомнит,

Как время, повернувшись к нам спиной,

Ушло в одну из близлежащих комнат…»

А фельдшеру – семнадцать. Как во сне

Его приводит женщина в смущенье,

Но он бы так по-детски не краснел,

Когда б не врач, не это освещенье

Тревожное, не голос тайных снов

С весьма похожей, жаркой обстановкой, –

И если б не вошёл под этот кров

Четвёртый, в чьём присутствии – неловко…

1979

Полночь

На лесных, на темнеющих тропах

Я искал тебя в тайном июле,

В золотых и загадочных строфах

Тех поэтов, чьи судьбы минули,

На дорогах бездумья и неги,

Одиночества и забытья, –

С той минуты, как дали мне некий

Облик. В вечность отверстые веки.

С той поры, как себе я судья.

Там, где ночь пробуждает немая

Полустанков печальных сердца,

Где не спят, за тебя принимая

Заоконную ветку, скворца, –

Я искал тебя в каждом проулке,

В тех, кто за полночь сходит с перрона,

Кто не встретил на свете родных, –

В их шагах, неуверенно-гулких,

В их горчайшем дыханье неровном,

В блеске звёзд, исходящем от них.

Я искал… Ты всё ближе и ближе,

Соловьиный разносится свист.

Вижу кроны. Созвездия вижу.

На последнем пути – отзовись!

1979

Нищий-двойник

…О господин! Когда великий мрак

Падёт на эту землю безвозвратно,

Последним светом в чёрных зеркалах

Я отражу тебя тысячекратно.

Я стану песни отзвуком твоей,

Ответом средь всемирного молчанья,

Твоим воспоминаньем… О – поверь,

Поверь, что наша встреча неслучайна!

И ради тысяч непостижных лет,

Где мы неотличимы друг от друга,

Подай на бедность – и смотри мне вслед,

Пока следы на льду не слижет вьюга.

1979

Ангел

О возросший над самой крышей

Мой космический черенок,

Под которым созвездья рыщут

Городские, сбивая с ног,

О юродивый, о тишайший,

Протянувший десятки рук

Над несбыточной жизнью нашей,

Над большим фонарём разлук…

Беспечальный! В тебе не того ли

Слабоумного мальчика дух,

Что не знал ни тоски, ни боли

И ловил огоньки на льду?

Помню – вскладчину хоронили

Мы всем домом тебя год назад…

Не пустили. Не дали крылья.

Только долгий зелёный взгляд.

1979

Ты и я

Ты – источник времён и странствий.

Излученье. Ученье. Суть.

Я – вместилище слова, страсти.

Я – всемирной судьбы сосуд.

Как трепещет, горит пылинка

В безмятежном, крутом луче,

Так во мне Вифлеем и Треблинка

Вопрошают:

– О чей ты? Чей?..

– Отраженье. Рожденье Лика.

Изначальной печали ручей.

1979

«Воды, как воздух, легки…»

Воды, как воздух, легки,

Прозрачны морские глубины:

Рыба подобна стеклу,

Ракушка – дальней звезде.

Всё, что запомнил, покинь.

Весь мир – словно выдох единый,

Где, открывая твой слух,

Сокол над полем блестел…

1979

Отелло

О город – лейтмотив

Крушения любви,

Где, ноги промочив

По щиколку в крови,

Я тенью прохожу

По площади немой,

И, не смолчав, дрожу

На звёзд вопрос прямой!..

Венеция! Я сном,

Ошибкой завлечён

В твой бесприютный дом,

Как сокрушённый чёлн.

Я только синь и хлеб

Хотел найти в тебе,

Но стал узлом судеб

В хрупчайшей той судьбе…

Во тьме велик душой,

А днём неуловим, –

О, сколько я, чужой,

Свершил, чтоб стать твоим!

Рукою чёрной – в явь

Из всех тянулся снов…

Но ты себе оставь

Кровавый мой улов!

1979

Школа

Я много раз пытался стать другим,

И всё ж не одолел себя ни в чём.

Но дерево – великое, как гимн, –

Зарю склоняло над моим плечом.

Оно учило скорби и хвале,

Как дирижёр, покачивалась ветвь.

И я ни в чём себя не одолел –

Но в лучшей школе научился петь.

И с изумленьем вижу: я пою,

Меня встречает облака поклон,

Как грешника прощённого – в раю,

Над целым государством грозных крон!..

1979

Сын Ивана Грозного

Тоска возвышалась над ним, словно город,

Пехотою слуха осаждена

И конницей зренья штурмуема.

Но выкрик жезла был, как молния, короток –

И новая жизнь налегла, ледяная,

И больше слова ни к чему ему.

Так смерть подошла – ледяною Москвою,

Огромными башнями будущих эр,

Висящими вслух над соборами, –

Москвой, на столетья прохваченной хворью –

Насквозь. Как отцовский тот, пепельно-серый,

Взгляд, что водой голубой ему

Струился сыздетства…

Но голос сожжён до конца,

Наследное выбрав имение

В том теле: он тёзка безумца-отца,

И в смерти безумен не менее…

1979

Строфы в забытьи

Небо спустилось в сожжённый дом,

Точно ища потерю.

Разум-слепец горьким стыдом

Вспять по остывшему пеплу ведом,

Полный тоски и неверья.

– Всё позабыто, кроме тебя,

Твой только голос помню.

Смерть высылает конвой, торопя,

Сыплется грусти январской крупа,

Беженцев движутся сонмы…

Слышу замолкнувший голос твой,

Вижу большие крылья:

Выкрики ветра, звон листовой…

Где-то тоска зарастает травой,

Луч золотится пылью…

1979

Добро и зло

…Безумно красочный, и всё же

Такой привычный день земной…

Как это всё похоже, Боже,

На дождь грибной, на сон цветной!

Всю нашу жизнь, в частях и в целом,

Нарисовал ребёнок мелом

На солнцем залитой стене. –

И на рисунок, между делом,

Упало несколько теней…

1979

Из окна

Тот же старый тихий двор…

Но какою скорбью дышат

Ветви в летней темноте…

И насколько небо выше,

Повзрослевшее с тех пор…

Да и жители – не те,

Да и где ж они – в потёмках,

В шебуршенье веток тонких,

В небытье обид и ссор?..

…Как судьба, на крыльях ломких

Мотылёк в окно влетел…

1979

Письмо

На свете грустно. Этот выбор поздний

Дарю тебе, как сорванный цветок.

Земля и небо предаются розни,

Как наслажденью. Есть ли где серьёзней

Всемирной философии итог?

Мне кажется, мы час от часу ближе –

Полслова не сказавшие за жизнь,

Накрытые во сне листвою рыжей…

Вот, я дарю тебе печаль – возьми же,

Зачем звездой предутренней дрожишь?..

1979

«…Во тьме всемирного испуга…»

Е. С.

…Во тьме всемирного испуга,

В наш век кичливый и больной –

О, что мы примем друг от друга

Под Сулеймановой луной? –

Тоску Лейлы. И свет Меджнуна.

Начало зренья. Тайну тайн.

…А землю в адские кануны

Знакомит с небом «Эйр Лайн»…

1979

Эль Греко

Над городом – покров столетья сизый,

Дымится миг под конскою подковой,

А небо низошло – и смотрит снизу

Глазами обнажённого святого.

И, кроме ветра, нет иного крова.

А всадник в грозовом просторе тонет –

Ещё не понял, но уже задумчив,

Лучом любви из будущего тронут.

И в этом веке он – один из лучших.

На панцире его играет лучик.

Печален конь, во взоре отражая

Свинцовые пейзажи Освенцима,

И чёрный воздух полон слёзной влаги.

А всадник остриё красивой шпаги

Рассматривает, про себя решая,

Возможны ли беседы со святыми…

1979

«В песчаном подсознанье роясь…»

В песчаном подсознанье роясь,

Пластов земных взрывая повесть,

Мы вспоминали неспроста,

Что жизни знак – летящий поезд,

А вслед за нею – пустота.

Мы знали умиранье речи,

Мы знали дрожь последней встречи

С любимым, что не любит нас,

Нам лапы жизнь клала на плечи

С холодным блеском львиных глаз,

И гневных гор горчили глыбы…

О, видеть Ангелов! Они бы

На райских пели нам пирах…

Но мы опять снимали нимбы –

И шли, как нищие, во мрак.

1979

«Я – живой, но и осень – живая…»

Я – живой, но и осень – живая:

Кто кого из нас переживёт?

Дни всё новые в круг зазывая,

Водит прошлое свой хоровод.

Ни листа, ни зелёного неба

Не осталось. На тучах – печать

Отчужденья и сна. И не мне бы

За скудеющий свет отвечать…

1979

Братьям

Небом вспененным одеты,

Безутешные, как дети, –

Сумасшедшие поэты

Сумасшедшего столетья!

Песнопевцы вен бурлящих,

Вскрытой страсти водопадов,

Меж ветвей телесной чащи

Густолистых – смерть не спрятав,

Как богов, разбив каноны

Ради тайны непостижной, –

Убегаете…

За вами –

Века злобного погоня,

Ваши лица – дальше, тише:

Мрак. Не передать словами…

1979

Возвращенье домой

Хвойный вечер утешенья и защиты,

Небо душу облекло – огромный плед,

Деревянная калитка в сад сокрытый,

Жизнь трепещет, как в листве фонарный свет.

Вот я снова здесь. Я возвращаю Слово,

В детстве сумеречном взятое в залог.

Слышу, как в другой стране рыдают вдовы,

Как, смеясь, растёт в дверях чертополох.

Я хотел в столетье этом не собою,

Но несчётными рожденьями прожить.

Ночь трясло. Шатало землю с перепою.

А сейчас цветок спросонья чуть дрожит.

Я бывал в смешенье судеб сразу всеми –

И в отчаянье спасенье узнавал,

Был прологом и узлом в земной поэме,

Открывал страстей всемирный карнавал.

Не чуждаясь унижения и славы,

Я в соборе и в ночлежном доме пел,

Босиком прошёл весь этот век кровавый

И от казни уберечься не успел.

Вот я снова здесь. Я возвращаю Слово –

В детстве явленную тихую любовь.

Погляди, Учитель мой белоголовый:

Даль созвездий – это свет моих следов.

1979

«Там, над Летой, – ветряная мельница…»

Там, над Летой, – ветряная мельница:

Это время медленно и страстно

Перемалывает в пыль пространство,

В россыпь звёзд. – А ввысь на крыльях ленится

Вознестись. Оно стоит на месте,

И, вращая ливнями и лунами,

Хочет душу размолоть в возмездье

За беседы с птицами безумными.

Там, над Летой, ветряная ягода

В холодах созрела и повисла –

Это ум несёт желаний тяготы,

Это мысль вращает страхов числа.

Над рябиной каменной, осенней –

Звёздный ком с измятым скорбью ликом,

Что постиг духовность не по книгам –

И уже не чает воскресенья…

1979

Морской дух

Здравствуй, царь Соломон! Я из Моря Крови,

Где рыбы вымерли, где одни

Волны в бесплодных турнирах дни

Проводят, где сохранились, кроме

Воплей беззвучных, слогов морских, –

В медленных, скользких ларцах тоски

Жемчужин погашенные огни.

Лишь человеческой плоти лаской

Их оживишь. Я тебе принёс

Эти куски неуслышанных слёз.

Можешь дарить их царице Савской

За потаённую, терпкую ночь,

Можешь для зелья их истолочь –

И настоять на прохладе рос…

Кто из потомков твоих украсит

Выдохом водных глубин свою грудь, –

Жарких столетий вытерпит жуть,

Как мореход непреклонной расы

Тирской, лишь вихря налёт миновал

И бесноватый стихает вал,

К новым невзгодам свой правит путь.

Зелья жемчужного кто отопьёт, –

Хлынет печаль в него гимном неспетым,

Океаническим, фосфорным светом

Мысли пронзив ему, словно копьём.

Мраком рождён, от людей отстранён,

Внутренним, скрытым, жемчужным огнём

Он засияет – и станет поэтом!..

1979

«Ты не смотри на строфы свысока…»

Ты не смотри на строфы свысока:

В контексте жизни каждая строка

Моих стихов звучит совсем иначе –

Та тянется, как детская рука,

К лучам звезды. А та, как ветер, плачет.

А вместе все они наверняка

Любого буквоеда озадачат.

Но ты на путь щемящий оглянись,

Где время ливнем устремлялось вниз –

И зеркала для неба создавало;

Ты отраженьем облака пленись

В одном из них – ведь как ни заливало

Край муравьиный, а льняная высь,

Двоясь в воде, покой торжествовала.

Вгляделся? – и запомнить поспеши

Соотношенье тела и души,

Как мне оно в толпе стихов открылось:

Хоть мир звенящий – в хаос раскроши,

Хоть обнажённым петь взойди на клирос, –

Что гром – зимой, что взрыва сноп – в глуши,

Тебя настигнет насмерть Божья милость!..

1979

«Тот, кто из тучи испил грозовой…»

Тот, кто из тучи испил грозовой,

Кто окунал свои руки в лаву –

Нет, не мертвец, но только живой

Богу возносит славу!

Только кто звёзды срывал, как плоды,

Кто на земле научился

Видеть на скалах веселья следы,

В лиственный лес разворачивать числа,

Кто человечество наперечёт

Знает, моря – как свои пять пальцев,

Кто зеленеющий лист рассечёт

Вдоль – в глубине созреваний скитаться,

Кто поднимался из тьмы гробовой,

Чтоб на рассвете пропеть свое «Ave» –

Тот не умрёт уже. Только живой

Богу возносит славу!

1979

«О, твой ли голос слышу я…»

О, твой ли голос слышу я

Чрез столько лет и зим?

Он в эту полночь бытия

Едва ль вообразим,

Но светит – страстный и живой –

В разорванной тиши…

О, я ли слышу голос твой

Из глубины души?

Из глубины звезды литой,

Что мечет пламя дней,

И время – шарик золотой –

Растёт, рождаясь в ней.

Из тех истерзанных глубин,

Где рай – подать рукой…

И я отныне – не один.

Но рядом – не другой.

1979

Варлаам и Иоасаф

Торговец приходит к принцу,

Смущённый его величьем,

И предлагает ларчик

С жемчужиной дорогой.

Но надо с тем примириться,

Что всё это – только притча,

А принц – как маленький мальчик

Перед Вечности грозной рекой.

Торговец приходит к принцу.

Столетья дремлют, кивая.

На улице – древность. Овцы

Бредут, и пастух поёт.

Но надо с тем примириться,

Что, вскрикнуть не успевая,

Внезапно в этом торговце

Принц себя узнаёт.

Торговец приходит к принцу

И дверь прикрывает плотно.

Виденье крутых ступеней,

Непройденных, властных вех.

Беседа до света длится.

Врывается город в окна.

Ни времени, ни спасенья:

На свете двадцатый век.

1979

«Метель осыпает несчётной казной…»

Метель осыпает несчётной казной

Базар приутихший. И сразу повеяло

Той площадью людной, с толпой ледяной,

Где головы рубят за веру, –

Жестокой, глухой, корневой стариной,

Где смерть, словно ветер, проглотишь,

Где жизни крылатой, где жизни иной

Завистливый зреет зародыш.

И кто же раскусит столетья спустя,

Что казни подобны аккордам

И баховской мессы бессмертный костяк

Окреп в этом воздухе твёрдом?..

1979

Исповедь

Я в город вхожу. Я в предсмертные, в первые крики,

Дрожа, окунаюсь – в густом многолюдье окон,

На лестничных клетках – и в клетках грудных, где великий

Вращатель созвездий пирует веков испокон.

Я в город спускаюсь. Реки разноцветные блики

Меня леденят. И в воде вразумляющей той

Меж вечных домов словно ветер проносится дикий –

Бездомные судьбы с цыганской своей пестротой.

Я строю дыханье – я вникнуть едва успеваю

В прохожего речь, и обрывком величья она

Доносится следом. Я каждым отдельно бываю.

Заслуги деревьев на мне – и умерших вина.

А возрастов смена – тиха, как звоночек трамвая,

А старость колдует, к секундам сводя времена,

И Лестница Иакова, Млеющий Путь задевая,

В бушующий город безвыходно вкоренена.

Война разразилась – и снова сменяется пеньем,

А зори над жизнью мелькают, подобно ножу,

И души идут в темноте по гранитным ступеням.

…Я в город спускаюсь. – Я к небу в слезах восхожу.

1979

Оборотень

Над крышами дрожит нагое тело ночи,

И падает роса.

Ко мне знакомый грустный оборотень хочет

Зайти на полчаса.

Спросонья воробьи цветут, листва щебечет,

Влюбляется трава.

А если так, то мы сейчас на эту встречу

Имеем все права.

– Ну заходите, что ж. Какие нынче вести?

(Сквозь Вас – луна в саду.)

– Вы – к старости и снам. А я впадаю в детство,

Навстречу Вам иду.

И всё ж беседа нам полезна. В ней, быть может,

Мы время уточним.

– Он говорит, блестя воздушной, звёздной кожей,

И виден дождь за ним.

– Скажите, дорогой: в ночах сырых и зябких,

У чёрта на пирах,

Кто кличет нас во тьме? Кто тянет племя яблок

Срываться в скользкий мрак?

Они летят с ветвей – до одури послушны,

Но в воздухе вопят,

И, подражая им, спадают с неба души,

И длится звездопад…

Ещё хочу спросить: среди галактик мёртвых –

Звезда минувших эр

Умеет ли, как встарь, держаться взглядов твёрдых,

Туманностям в пример?

Ещё один вопрос меня сомненьем мучит –

Насчёт природных льгот:

Скажите мне – судьба или счастливый случай,

Что лето – каждый год?..

…Гляжу – а между тем мой гость уже растаял,

И двери – на засов…

А впрочем, где же я? Ведь комната – пустая…

– Будильник. Шесть часов.

1979

Осенний сонет

Вбирая прелый запах желудёвый,

Сжимается латунная река,

И луч – как умирающей рука

Навстречу близким позабытым: «Кто вы?»

А День и Ночь старинную свою

Вражду забыли, перешли от злости

К игре осенней. И бросают кости,

И выпадает жребий забытью.

А кот заснул, по-зимнему усат,

И в воздухе тревожно-колокольном

Повисли слоги: сновидений нет.

Крадётся мрак вдоль изгороди в сад,

Крадётся Смерть к Любви путём окольным –

И ждёт, чтоб в доме погасили свет.

1979

Адам

…Но это зренье было выше сил.

Оно померкло. И в слепом испуге

Я, задыхаясь, кожей ощутил

Два поцелуя – Смерти и Подруги.

И вот я сам запретным стал плодом –

И понял, что живу помимо воли,

Что мною реки скованы, как льдом,

И птицы с неба падают от боли.

И мне осталось лишь себя сорвать

С ветвей судьбы, чтоб не искать спасенья,

И уцелевшим светом согревать

Подругу в бесприютности осенней…

1979

«Осенний небосвод с твоих спадает плеч…»

Осенний небосвод с твоих спадает плеч,

Как плащ, поскольку ты – далёкий и нездешний.

Лишь музыку извлечь из камня – и прилечь

На поле, сквозняком накрывшись, как одеждой.

Нездешний. Соскользнёт бесшумная заря

На города с твоей задумчивости дальней,

Нескромных не коря, забывших не зовя,

Лишь намекая им на позднее свиданье.

И люди, как на хлеб, в дымящуюся тишь

Сиротами глядят. С них многословьем праздным

Спадают имена. Но ты опять молчишь

В рассеянности слёз. И ни один не назван.

1979

Сократ

…Сознанье угасает. Напоследок

Я говорю: блажен, кто насладится

Земной печалью более меня.

Кто площади, базары городские

Страстней, чем я, прижмёт к своей груди.

Кто с отроками не прервёт беседу,

Окликнутый завистником. Кто локон

Упругий, юношеский, золотой

Не выпустит из рук под взглядом Мойры.

Кто Гению, живущему в предсердье,

Осмелится, не рабствуя, внимать.

Сознанье угасает. Что же вы

Столпились, не скрывая слёз и жалоб,

У в забытьи поющего огня?

В последний раз погреться? Но к чему

Мне ваши сожаленья? Вы живёте

Постольку лишь, поскольку мыслю я.

Сполохи мысли пир свой завершают.

В них догорают города, событья,

Любимых лица, недругов слова…

Асклепию, друзья, сегодня в жертву

Зарежем петуха – за исцеленье

Души – от тела, мыслей – от надежд!..

Сознанье угасает. Горечь Стикса

Нахлынула, смешавшись с вашим плачем… –

И вас как не бывало!.. Да и с кем

Прощался я? В какой собрался путь

В столь поздний час? К какой олимпиаде

Мой приурочен срок? Какой народ

Дал речь взаймы бездомному сознанью?

Была она певуча иль груба?..

…А звёзды всё растут, немыслимо красивы!

И прежде, помню, я в какие-то прорывы

Их видел, и была картина не такой…

Но я от прежних мест, как видно, далеко.

1979

«И не вини, и не вмени…»

И не вини, и не вмени:

Ты понимаешь? – Целый город,

В цветенье свадеб, именин,

И каждой осенью – расколот

На боль и цвель отдельных лиц

И листьев. – Судьбы разобьются…

Откуда только вы взялись,

Завистники и правдолюбцы,

Какой составили букет

Из листьев жёлтых и лиловых,

Средь гордых дам в нарядах новых –

Кто плачет, догола раздет?

Ах, это плачет ваша жизнь,

В ров общий брошена нагая:

Над ямой мостик. – Не держись,

Уже перила пахнут гарью.

Сжигают трупы. Души жгут.

Стеклом венецианским судьбы

Царей ещё блестят минут

Пятнадцать. – Воздуха глотнуть бы

Глоток!.. Но – только чёрный дым…

И если мы явились после –

Не верь. То призрак. Мы летим

Без опозданья к ночи в гости.

Не осуди. И не вмени

Безумных слов, решений быстрых.

Мы – гарь. Мы не были людьми

С тех пор. Участьем – не томи.

Не обвиняй в бездушье – призрак!..

1979

Гостиница

…Хозяйка скоро сгонит. Говорит –

Мы ей не платим. Кто-то черноусый

В покои наши въехать норовит.

Он больше нас ей, видимо, по вкусу.

Причина, верно, в этом. Да и сроду

Ей не платил никто. Скажи – за что?

За то, что потолок – как решето?

Что по ночам хозяйка греет воду

И всех нас будит? Жалуется – мало

Ей, видишь, денег… Если б кто платил –

Она б, небось, ночами не стирала.

Ты, правда, с ней ни разу не шутил,

Да и вообще – мы держимся с ней хмуро,

Но это я исправить не берусь:

Мне если что не нравится – фигура

Иль смех претит – у каждого свой вкус, –

Я не могу, как хочешь… притворяться

И комплименты дамам расточать

Из выгоды!.. Что ж – смена декораций!

Придётся, друг мой, заново начать.

Ну что? Да ты, как вижу, нарядился –

Манишка, галстук, клетчатый жилет…

Сказать по правде, я ведь здесь родился

И прожил, худо-бедно, столько лет…

Куда же мы пойдём? Кого мы встретим?

Кто приютит в осенний холод нас?

А впрочем, я смущён вопросом этим

Напрасно. Поглядим. Всему свой час.

Пойдём себе, на дудочках играя,

Вдоль тракта и забудем путь назад.

Пусть рай не ждёт – не заслужили рая, –

Найдётся угол. Я не верю в ад.

Хозяйка нас проводит. Обернёмся –

И ну махать! А скроется из глаз –

Как думаешь: всплакнём? Иль улыбнёмся?

Ведь как-никак, а Жизнью звалась…

1979

Эпоха Тан

Деревьев, рек и гор

Стихи на светлом свитке –

И грешным не в укор,

И праведным в избытке

Даётся светлость их

И просветляет лица.

Деревья, реки… Стих

В безбрежном коренится.

Поющий ключ иссяк.

В эфир вернёмся вскоре.

Не вспомним в небесах:

Деревья, реки, горы…

1979

Твоё дерево

– Ты знаешь, сумасшедших было много.

Но был один настолько воспалён

Идеей, будто он – Наполеон,

Что убедил весь мир. В него, как в бога,

Поверили. И он завоевал

Европу. Но в России вдруг очнулся –

И усомнился… Тотчас покачнулся –

И полетел в зияющий провал.

Но падая – поверил, что живёт

На свете. И настало избавленье:

Он очутился на Святой Елене

И там включился в звёздный хоровод…

…Ты ни признаний, ни имён, ни воплей

На нём не режь. Пусть царствует оно,

Ветвями в небеса вкоренено.

А если в землю – высохнет, как вобла.

1979

«Гул солнечный. Движется воздух…»

Гул солнечный. Движется воздух,

И жарко двоятся стволы.

Высокий и стройный подросток,

Чьи мысли, как небо, светлы! –

Внезапному замыслу детства

Не вызреть и не зачерстветь…

Прорыв возрастных соответствий,

И смерти, и времени. Свет –

И в нём стихотворные строки

Впервые подобны лучам.

Высокий и хрупкий. Высокий,

И небо течёт по плечам.

Безумная жизнь пронесётся,

Притянет воздушная высь –

И скажешь, сгорая: от солнца,

От солнца стихи родились!

От близости неба. От жара

Страстей, пробуждённых в крови

Сверканьем влюблённого шара. –

Он падает… Падай! Лови!..

1980

«…Так в озере холодном искупаться…»

…Так в озере холодном искупаться

Решаешься – и входишь постепенно:

Сперва дрожишь – и коченеют пальцы,

Потом, немея, входишь по колено,

И, воздуха набрав и окунувшись,

Уже плывёшь – а сам белее мела…

И так вступают в жизнь, в любовь и в ужас.

И так душа решается на тело.

1980

«Скованные временем единым…»

Скованные временем единым,

Трепетно-похожими телами,

Призванные лесом нелюдимым

В близость с индуистскими стволами,

До забвенья любящие лето,

Мёртвые зимою от печали…

Подождите, я Вас видел где-то.

Кажется, и Вы меня встречали.

Можно ль так безбожно замыкаться

В огорченье, суете и теле?

Ведь пора цветения акаций –

Мимолётней мысли и метели.

Но, пока смертями жизнь богата

И земной судьбой набухли вены –

Дух бессмертный вызывает брата

На свиданье во плоти мгновенной.

1980

Метемпсихоз

Прохожу – роняю сигарету.

Наклоняюсь – озеро у ног…

Я в парижском переулке где-то…

Я в горах. Бегу к дверям: звонок!

Величавы горные озёра…

Свечка. Схожий с мошкарой ночной

Почерк: «Не перенесу позора.

Всё открылось. Ты – всему виной…»

Голубого полдня водопады,

Яркий трепет горного листа,

Погодите… Разобраться надо…

Гаснет свечка. Улица пуста.

Я – виной?! Мутится взор… Но кто я?

Тишина сгущается, звеня,

Лист плывёт по озеру… Пустое!

Есть волна и небо. Нет меня…

1980

«Древнекитайский мастер снов…»

– Древнекитайский мастер снов,

Великий сердцелов,

В Стране Осеннего Цветка

Что зреет сквозь века?

– Земле прикажут онеметь,

И небу вяжут сеть.

– Древнекитайский мастер снов,

Достанется улов

Кому?

– Расширятся во тьму

Зрачки сирот и вдов.

– Древнекитайский мастер снов,

Ты тёмен и суров…

– Я в луч закатный погружусь –

И больше не рожусь!..

1980

Монолог призрака

Я нить потерял средь бела дня,

Её найти невозможно.

Ветер лечится от меня,

Как от сыпи накожной.

Я мысль потерял в глухую ночь –

И стал не таким, как прочие.

Земля, как от груза осенних нош,

От меня избавиться хочет.

Я жизнь потерял, притом где-то здесь –

На самой людной из улиц,

Поэтому даже светлость небес

От меня отвернулась.

Войду в чей-то сон, покажусь наяву,

В сентябрьском окликну шуме

И самого робкого позову –

Со мной разделить безумье.

Испания

С неопровержимостью цветка,

С арагонской радужностью ткани –

В небо растворённая рука

Всех твоих провидческих исканий!

В самобытной горечи морей,

В мужестве дуэли ураганной –

Укрепи, восстанови, согрей

Разумом покинутые страны!

Пусть в гигантской кроне, как в руке,

Синевою пристальной упьются

Мудрецы – из тыквы, налегке,

Короли – из битвы, как из блюдца,

И крестьяне замки возведут

Из нестройных ежедневных пахот,

И потомкам вынесут на суд

Золотых веков зелёный запах…

1980

Художник

Родство метели за столом,

Где небосвод наедине

С душой. И шёпот о былом

На веточках теней.

И снег, и шелест за окном,

Надгробья странных снов. А в них –

Дворцы. И взоры об ином

Из флорентийских книг.

И змеевидные цветы –

Предвосхищенье дивных тел –

На город смотрят с высоты

Из окон сквозь метель.

И с гениальной глубиной

Небес февральских темнота,

Как ранний реквием, волной

Проходит вдоль холста.

Зрачками звёздный свет лови –

Ему приюта в мире нет,

Ведь жар заснеженной любви –

Больней, чем холод лет.

И пусть в навершье темноты

Метель ветвится. А ещё –

Миры и лица. – В каждом ты

Навечно воплощён…

1980

«Неразделённая любовь…»

Неразделённая любовь…

Но безответность – тоже отклик,

Как серебристых туч улов

Среди озёр и песен долгих,

Как непреложность звёздных вех

На всех путях земного быта

И как мгновенно и навек –

В родстве убийца и убитый…

1980

«Бог живой и воздух свежий…»

Бог живой и воздух свежий,

Ветер все пути на память

Узелками завязал,

А дома всё реже, реже,

И всё мягче звёздам падать

В полевых цветов глаза…

1980

«И лицо вдруг начало странно меняться…»

…И лицо вдруг начало странно меняться –

От привычной грусти к смертельной красоте.

Тут я вздрогнул – и осёкся на полуслове:

Так просветляются небеса,

И волненьем зелени, тысячью желаний

Вся земля к ним тянется. Я смотрел,

Как перетекали времена друг в друга,

Как сквозили облики рас и поколений,

Строившие государство этого лица.

…Но, пронизан Млечным, огранённым взглядом,

Я, как полночь, вспыхнул – и понял: лицо

Обращено ко мне – навсегда и всецело.

И тогда молча запела мгла.

1980

Наш язык

Он – ещё необъезженный, пасмурный конь,

Он ещё безалаберно-молод:

Не успел отличить путеводный огонь

От огня, охватившего город.

Он не знает отличья смертельной любви

От любви, убивающей в страхе, –

Оступайся, беги, разбивайся, лови –

Не поймаешь. Растоптаны злаки.

Он не знает ещё ни любви, ни огня,

Он не понял ещё ни тебя, ни меня. –

Мы поэтому выскажем только в стихах

Неподвластные времени нежность и страх…

1980

Умирающий иудей

– Я не возьму твой хлеб. Насыться им –

И выживи, и свой продолжи род

За счёт меня. Я – чёрный пилигрим,

К высотам восходящий от высот.

А ты останься здесь. Твоей земли

Я не хочу. Возьми мою, засей –

И род продолжи. Вместе мы росли

На поле зренья у вселенной всей.

И числовых созвездий властный взгляд

Мои колосья в небо соберёт.

Присвой мой хлеб. Я не вернусь назад –

Спросить с тебя. Живи. Продолжи род.

Но пусть в потоке тысячи родов

Омоется твой сын далёкий –  тот,

Кто хлеб и землю уступить готов.

Он до меня, как пальма, дорастёт,

И я его в созвездиях приму.

Ты всё возьми. Но страстную любовь –

Сквозь хор рождений – передай ему.

…Я заронил слезу в ночную тьму.

И зреет жемчуг – вечный мой улов…

1980

Руфь

И небо зарделось о ней об одной –

Оставшейся там, за кирпичной стеной.

За проволокой Руфь, словно роза меж терний, –

Кровавой звездой во Вселенной безмерной.

Народы и страны – потомки святой –

Раскрылись, как раны, дымясь пустотой.

Той пагубы ради – никто не родился.

Мессия во взгляде её заблудился.

Ни ада, ни рая. В забвении –  рай.

Резвись, забывая, и в мячик играй…

1980

Самоубийца

Нежная попутчица –

Зелёная звезда,

Всё у нас получится,

Ты не опоздай.

Если двери заперты –

Ты входи в окно,

А что упал я замертво –

Это всё равно…

1980

Лот

Я, быть может, последний,

Кто вас помнит, хранит ваши лица

В крыльях памяти, в перьях напева. –

Скрипы лестницы летней

В стёклах полдня мечтали продлиться,

Но стемнело безмолвно, без гнева.

И последние ноты

Втянет воздух ночной и холодный

В забытьё прорастаний посмертных. –

Только в сердце у Лота

Раздвигается город бесплотный

Торжеством вакханалий несметных…

1980

«Полдни, вы, светловолосые…»

Полдни, вы, светловолосые,

Достаёте сны из памяти,

Как из льдистого колодца, –

И, расплескивая, ставите.

Здесь, у кромки речи прожитой,

Слышен цокот капель: до-ре-ми…

Только вы одни и можете

Удержать от смерти взорами.

1980

«О Лао-цзы, мой друг любимый…»

О Лао-цзы, мой друг любимый,

Сказавший правду столь давно:

«Лишь хрупкое – неколебимо,

Всё прочное – обречено!»

Весь океан со звёздной башни,

Наверно, не крупней слезы,

Но мы – внизу, нам очень страшно…

Хоть слово крикни, Лао-цзы!

1980

Ангелы

Охранники исконные

Забытой нами яви,

Крылатые и конные,

Лишь вы судить нас вправе.

Лишь вы литыми взорами

Укажете, куда нам

Идти по нотам взорванным

За светом первозданным…

1980

«Сильфиды ожили, опять…»

Сильфиды ожили, опять

Заманят – никуда не деться,

А кошки за полночь вопят,

Как оборотни, как младенцы.

Кремля надменного фитиль

Над городом в раздумье замер.

Мне надо в прошлое уйти

Глухими синими дворами.

Там все разгадки ждут меня,

И тайный страх – попутчик лучший,

За плечи бережно обняв,

Ведёт на огонёк певучий…

1980

Детские игры

Двор всё полон, хоть поздно,

Хоть расстаться пора.

Это очень серьёзно,

Это просто игра.

Чтоб из маленьких окон

Мама не дозвалась –

За большим водостоком

Посидим, притаясь,

И продлим наше счастье,

Наш взаправдашний рай:

Всё равно возвращаться –

Без оглядки играй.

Сквозь прикрытый неплотно

Золотой небосвод,

Сквозь небесные окна –

Снова мама зовёт.

Жизнь кончается. Поздно.

Всё светлей вечера.

Это очень серьезно,

Это просто игра.

1980

Марсель Пруст

Так – от тенора к альту –

Страсть метнула лучистый аркан

По траве, по асфальту,

По воздуху, по облакам.

Жизнь мою полонила,

Уловила – и в смерть завлекла.

Лишь проулок ленивый

Дождевая прошила игла.

И соседские дети,

Луч стальной в подворотню загнав

И не зная о смерти,

Прерывали считалками явь.

И по прихоти рока,

Растолкав небытья толчею,

Ты в России далёкой,

Словно слёзы, глотал жизнь мою…

1980

«Здесь расстрел? А я за кем?..»

– Здесь расстрел? А я за кем?

…Тихо в мире первозданном.

На ветвистом языке

Птицы шепчутся с Адамом.

Птицы ластятся к нему –

Не привыкли к ласке люди.

Дочь царя несёт во тьму

Голову на синем блюде.

Толпы движутся. Сдаю

Номер свой на месте казни.

…Поимённо к бытию

Приглашает без боязни

Птиц красивых и смешных

Человек, одетый светом.

И, наверно, я – из них,

Но давно забыл об этом.

Вот, оплёван и распят,

Сам Адам идёт по лугу…

Как бы нам успеть, солдат,

Исповедаться друг другу?

Станет тихо и светло –

Запоздалой лаской брата

Пуля врежется в крыло,

Возвращая синь Евфрата…

– Ишь распелся! Вот артист!

Он сошёл с ума от страха…

– Я из стаи райских птиц,

Первозданных песен птаха!

1980

Таллин

В Таллине, с тонко прочерченным профилем,

С пальцами клёна на крохотном солнце –

Горьким приливом и пасмурным кофием

Кормят прохожего тучи-эстонцы.

Ветер повис виноградною кожицей,

В снах островерхих из йода и соли

На быстротечном дыхании множатся

Тайные жители – эльфы и тролли.

Граждан молитвенное безразличье,

Уличный шелест евреев убитых…

Вот и родится с безумностью птичьей

Эльф или тролль – что ни взгляд, что ни выдох.

Лезут на крыши, танцуют над городом.

Только к полуночи под черепицей

Каменный мученик телом исколотым

Ёрзает. Да и поэту не спится…

1980

Осенний Арбат

Когда я с днём осенним свыкнусь,

В какие дали, времена?

Благословил прохожих фикус

Листом просторным из окна.

Листва в межлюдье заметалась,

Путей к земле не находя,

И всё, о чём взахлёб мечталось,

Толпой растерянной дождя

Над мокрой мостовой повисло.

Но чтоб желание сбылось –

Пусть ветер раскидает мысли,

И пусть проймёт меня насквозь,

Древесный сок вливая в кости,

И дверь в вечернюю зарю

Пусть отворит нежданно просто,

Как я на улицу смотрю,

И всё ж не в силах наглядеться,

Хоть знаю всё наперечёт –

Ведь улицы священнодейство

Сильней, чем небо, увлечёт…

1980

Тангейзер

Во мгле лесов, извечных и великих,

Затерян грот и спрятана Луна –

Мой сладкий вдох, мой увлажнённый выдох

Хмельным биеньем горячит вина.

И каждый ствол – влюблённый собеседник,

Нагую крону небесам даря,

Как будто множит жар признаний летних

В метаньях снега, в стонах января.

Когда суровый слух единоверцев

Ласкает стужи ледяной орган –

Сродни звезде, с орбиты сходит сердце

И к белоснежным рушится ногам.

1980

Приближенье грозы

Торжество облаков,

Пламенеющих светом по краю…

Я ещё не готов,

Об отсрочке, упав, умоляю, –

Громыхнуло левей,

Вспышка-зарево над головою…

Я в дорожной траве.

Я прощён? Ты со мною? Нас – двое?..

Я люблю, узнаю,

Отдаю тебе память и душу…

Тишина. Я встаю.

Вспышки света всё дальше и глуше.

1980

Смерть на улице

Не хватило дыханья, и к двери пришлось прислониться,

И блуждала душа по окрестным проулкам, пока

Ей в любви признавался надменный атлант белолицый,

Что поддерживал своды предсмертного особняка.

И последней листвой тополя призывали – остаться,

Но в эфир потянуло, в густой симфонический мрак,

Где в дурном разногласье клокочущих радиостанций

Песню детства тянул, опоздав на полвека, «Маяк»…

1980

«От крематория обратно – на трамвае…»

От крематория обратно – на трамвае.

Как ножницы, сложился перекресток,

Где, всех в лицо навеки узнавая,

Нам небо раздаёт и хлеб, и воздух.

И лучше ни о чём не думать. Проще

Спуститься вниз, отбросив парадоксы,

И пересечь Октябрьскую площадь,

Где под землёй кричат: «Купите флоксы!»

И лишь в метро при входе станет больно –

Там на стене победно-эпохальной

Военные трубят в немые горны,

И каждый – словно каменный архангел.

Церковное паренье над толпою

Давно убитых молодых горнистов –

Как ледяной водой обдаст. С тобою

Бессмертный свет во мгле желаний низких.

И ради мига этого святого –

Безропотно, как будто так и надо,

Пройди сквозь боль и ужас, чтобы снова

Услышать песню воздуха и взгляда.

1980

Чужое окно

Сквозь вечерние ветви – окно,

Что, прохожих крестом осеня,

Ждёт тебя навсегда и давно

Для светлейшего утра и дня.

Ты затепливших лампу людей

Не узнал, но замедли свой шаг:

Здесь ты плакал в дремучей беде,

Здесь плоды золотые вкушал.

Здесь осмысленный ливень минут

Сердце вверг в откровенье и дрожь…

И тебя здесь по-прежнему ждут

И не верят, что мимо пройдёшь.

1980

«Круглая-прекруглая церковь на Ордынке…»

Круглая-прекруглая церковь на Ордынке,

Как-то так построена, что вернёшься к ней –

Небо детства движется, кружатся снежинки,

Только мысли белые сделались длинней.

Только переулки – уже и короче,

Встречи – безвозвратней, сумерки – темней.

Низенькая церковь, тише. Дело к ночи.

Мрак не отличает людей от их теней.

Слово молвить не с кем. Тишь. И тем не менее

Слух твой переполнен: это ночь и снег.

Церковь невысокая – скорбное знамение.

Снегопад разросшийся. Онемевший век…

1980

Москва – Китеж

Только пастбище белого стада

Душ пугливых и кратких в пути:

От разлада до снежного сада –

Город полуприкрытого взгляда

Из-под озера сна, взаперти.

Так и вспомнятся строгие стены,

Оплетённые клейкой травой,

Эти площади – выплески пены,

Растворяющие постепенно

В цепкой поросли выговор свой.

Здесь мы бегали в детстве когда-то,

Водной гибели не осознав,

По путям Грановитой палаты,

По годам, по Стране-без-возврата,

Сжатой жёлтым узорочьем трав…

1980

Памятник

…Но это было в детстве, в день

Невиданно-певучий,

Когда казалось, что удел

Назначен самый лучший

На много-много лет вперёд,

И птиц, мелькавших близко,

Ловил, раскрыв стеклянно рот,

Солдатик с обелиска.

Он так ленился, так хотел

На травке растянуться,

Но вот несчастье медных тел –

Не встать, не шевельнуться…

Кто ведал, что в любой беде

Пред мокрыми глазами

Предстанет этот детский день –

Прозрачный, несказанный,

И что не будет сверх него

Ни воздуха, ни пищи,

Что он – навек. Как торжество.

Как воин тот застывший…

1980

Послесловие

Был вечер – нестройного лета итог.

Кончал мотылёк свой последний виток

Над лугом. И в лиственный ворох,

Как звуки, вплетались обрывки цветов,

И сохли кусты разговоров,

Говоренных в долгие светлые дни,

Когда во вселенной – куда ни взгляни –

Слетаются эльфы на танцы,

Склоняется небо к аббатству Клюни

Без долгих дождливых нотаций…

Но длился исход доброты и тепла,

И Божья рука не сквозь море вела,

Не к обетованным нагорьям,

А к собственным душам, сожжённым дотла

Грехом первородства и горем,

К осеннему ропоту, к снам наяву.

Ты видишь – забыв о земле, я плыву

По хмурому морю избранья,

Склоняя недожитой жизни главу

На иволги голос ранний.

Ты знаешь, конец мой не будет жесток,

Поскольку багровый склонился цветок

Над пропастью памяти. Где-то

Ведёт Моисей племена на Восток,

И длится палящее лето…

1980

Учителя

Принимались учить нас,

Исходя из готических мер,

Шельмовали античность,

Эпикура – распутства пример,

С нами в прятки играли,

Заставляли глаза закрывать

В разожжённые дали:

За словами вставал Бухенвальд –

Лес безлистого бука,

Незабытых, надмирных обид.

Кровью тени аукай –

Лишь на кровь отзовётся Аид.

Вот по кровлям, по доскам

Гулкий шёпот, ветвясь, поскакал –

Это Моцарт с Чайковским

В нашу честь пьют последний бокал.

Вот он пуст и расколот –

Удлинённой глазницы хрусталь.

Нары светятся. Город

Вознесённых число наверстал.

…Продолжали учить нас,

Исходя из аттических мер,

Трактовали античность,

Эпикура – бессмертья пример…

1980

Польское

Началось с немногого: расселись

Музыканты лета,

Вырос нотный и кленовый шелест

В первый звон рассвета.

И уже потом, над далью липкой

Патоки цветочной,

Вторила пчела небесной скрипке

Репликою точной.

Музыкальной фразой, дивным дивом

Замелькали ели.

Но не это было лейтмотивом,

Не об этом пели –

Может быть, одна пред целым светом

Раскрывалась роза,

Может быть, вся речь была об этом

В том Кончерто Гроссо?

Но не роза от смущенья рдела

Пред зелёным ложем,

А цвела душа, покинув тело,

Пред престолом Божьим.

День вступил в клокочущую зрелость,

Дирижёр в экстазе,

И над нами солнце разгорелось –

И скатилось наземь!..

1980

«Мне казалось – я умер и лежу в южном городе, рядом…»

Мне казалось – я умер и лежу в южном городе, рядом

С необитой маслиной, на простом деревянном столе.

Очень много гостей, но ни с кем не встречаемся взглядом –

Встречи прошлые сонно мелькают в оконном стекле.

На дворе музыканты, им некогда – вызовов много,

Кто-то шепчет, что время прощаться и плакать, нести,

И не знает, как слышу я всё до последнего слога,

Как я судьбы собравшихся сжал в пожелтевшей горсти,

Словно листья сухие. С осенних небес раздаётся

Внятный мне одному, но ко всем обращённый призыв.

Стихло сердце моё, но, как сердце, Вселенная бьётся,

Но из целой толпы я один – бесконечен и жив.

1980

Ралф Уолдо Эмерсон

Поэма

Вступление

Ещё ни брата, ни врага

Не ведал я: был сумрак тих,

Но, как ребёнок, выбегал

Творенья свет из глаз моих:

Секунду клёном пред грозой

Стоял он с видом новичка, –

Ему стал узок горизонт,

И он шагнул за грань зрачка.

Я так хочу его собрать,

В душе, как птицу, запереть,

И лет мне нужно тысяч пять,

А дни сокращены на треть.

Но в эти злые времена

Я лес и небо повстречал,

И верой мысль опьянена,

И я, как ты, – лицом к лучам!..

1. Детство

…Дух заблудился и скорбел,

Дрожал в пути меж «да» и «нет»…

Паденье. Тело. Колыбель.

Американский континент.

А чтобы мальчик не скучал,

Ему картина удалась:

Художник света и луча –

На сто ключей открытый глаз!

И сад, и мельницу, и луг,

И драгоценных рек металл

Он заключал в прекрасный круг

И краски браком сочетал…

2. Урок истории

…Его учили в те года,

Что цел поныне римский мост,

Но в нём нуждались не всегда,

И по воде ходил Христос.

Хоть миновали сотни лет,

Но с этим каждый был знаком.

А как ему преодолеть

Межзвёздной тяжести закон?

И каждый атом нёс печать

Непостижимого Творца…

Он ждал чудес. – Но как начать

Служенье – в Храме без конца?

И как заставить петь – язык

Простых веществ? И как вдохнуть

В слепое – свет?.. Звучал призыв,

И он ступил на новый путь…

3. Озёрная школа

…Старинной Англии холмы,

И дни – как замки у дорог,

И распрямление зимы –

Как детства раннего урок.

И, вместе с Кольриджем творя

В воздушной школе у озёр,

По первым строчкам букваря

Скользил его рассветный взор,

И раскрывался снов секрет:

Покуда жив – понять спеши,

Чтоб навсегда не умереть,

Что мир – метафора души!..

4. Братья

…Он чьи-то взоры ощутил –

И оглянулся: на него

Смотрели Жители Светил

В поруке неба круговой.

Слепил Платон сверканьем слов,

Ввергал Шекспир в крутой восторг,

И разрывал завесу снов

Великий мистик Сведенборг.

И в жарких залах зрелых лет

Он громко говорил о них –

В их круг воспринятый поэт,

Наследник, брат и ученик…

5. Хвала

…О миг, застывший в полноте,

О мысль безмерная моя,

О берег пляшущих детей

Для тленных лодок бытия!

Пусть миг за мигом исчезал,

Пусть век вселенная спала, –

Её проснувшимся глазам

Открылось, как она светла!

Как пыл воюющих морей,

Всевидящий, сгущённый глаз –

Она из памяти моей

Твореньем новым излилась.

И Ты, Отец, к стране иной

Меня провёл сквозь этот мир,

Ты дал мне пить любви вино

И хлеб страданий преломил,

И я, смешав хвалу и грусть,

Губами луч зари ловлю:

Я ухожу, нет – остаюсь!

Я умираю, нет – люблю!..

1977

Ученик

Поэма

Александру Вустину

1. Проповедь Будды

Когда он боролся с последним лучом,

С последними трелями птиц,

Архатам, в смирении падавшим ниц,

О чём говорил он, о чём?

Когда великий Будда гасил

Свеченье своей души,

Закрыв глаза, из последних сил,

О чём он шептал? – «Спеши

Рвать зренья верви и вырви вкус,

Ушам и глазам не верь:

Мирам не внявши, я запер дверь

И к призракам не влекусь.

И ты от иллюзий беги, ученик,

От чувств отрешись и ты,

Чтоб вслед за мною и ты проник

В беспечальный мир пустоты.

И птиц, и бабочек много вокруг –

Их сотни в скорби немой

Слетятся – оплакивать холод рук

Того, кто и не был мной!»

2. Отлучение

…Полны решимости ученики –

Они идут на собор,

К сиянью звёзд совершенством близки,

Во всём довольны собой.

Один Ананда смотрит назад,

Вздыхает с тайной тоской,

И чем-то делится с садом, с рекой

И рвёт в пути виноград.

– Не ты ли отшельника чистый покой

На тревоги миров променял?

О чём ты беседовал с садом, с рекой?

Что с грустью глядишь на меня?

Не дрогнут лица, и взгляд наш чист,

Нет места средь нас таким…

Ананда! Общину святых – покинь,

Страстям – у лозы учись!..

А время оленем бежало от них,

Гора безмолвья цвела, велика,

И стаей невиданных птиц цветных

На Запад неслись облака…

3. Жалоба

«Вот я, Ананда, теперь говорю,

А ты не слышишь меня…

С тобой, Учитель, я пил зарю,

Вдыхал бессмертье огня.

И ты другому меня учил,

Чем их, на восходе дня…

Теперь собор меня отлучил,

А ты не слышишь меня.

Ты зренье вырвал, ты слух замкнул,

Ушёл за пределы бед.

В рыданьях я подхожу к окну:

Темно. И тебя в нём нет…» –

Так пел Ананда, и плакал всласть,

И в смерти – любви искал…

Внезапно третий открылся глаз,

Над небом и бездной обрёл он власть,

Взлетал на высоты скал.

Повсюду дух его проникал,

В прошедших веках витал,

И бабочек сотни слетались к рукам

И пили жизни нектар…

4. Собор учеников

…Согнувшись под тяжестью, нёс Собор

Учения драгоценный груз,

Но все молчали: сами собой

Слова не слетали с уст.

Был словно отнят словесный дар,

Как белое облако – у журавля,

И тех, кто от змей не страшился вреда, –

Молчанья яд отравлял.

И вдруг, будя и смиряя страх,

Раздался голос, сияющий лаской:

«Я слышал, как Будда сказал в горах,

Вблизи Раджагрихры, столицы царской…»

Ананда! Изгнанник, собрат орлов,

Со скал взирающий благосклонно,

В садах Трипитаки, в лесах Канона –

Садовник первых священных слов!..

И все содрогнулись – и пали ниц,

Услышав ожившее слово Будды,

И тотчас взлетели, раскрасив чудо,

Тысячи бабочек, сотни птиц…

5. Проповедь Ананды

Нектаром течёт Учителя речь,

И проповедь высока и чиста.

Но как же к Ученью народы привлечь?

Как сможем прервать увяданье листа?

Я Буддою, словно лозой, обвит:

Чтоб слову Учителя внял народ,

Придайте храмам блистающий вид,

Пусть путы зренья народ порвёт!

Чтоб звуков сонм на душах не вис,

Чтоб разум целить от словесных ран,

Введите в храмы певцов и певиц –

Да будет музыкой полон храм!

Ликует Будды бесстрастный дух,

Светясь в улыбке своей золотой,

Умерщвляя музыкой – слух,

Исторгая зрение – красотой!

………………………

…Сотни бабочек, тысячи птичьих крыл –

В миллионы сложились гримас,

И Учителя ученик затмил,

Над его ученьем глумясь!..

1979

Из книги «Притяжение»

1981–1983

Храм Христа Спасителя

Сей храм строился сорок шесть лет…

Ин. 2:20

Храм строился. Раскатный купол

Тревоги века покрывал,

И небосвод его ощупал

И с первых слов своим назвал.

Но сорок лет, по слову Божью,

Он рос и украшался. Мир

Москвы листался у подножья:

Разносчик страхов семенил

У стен агентства страхового,

И годы падали с лотка.

Обрывки сна порохового

Пыталась досмотреть река,

От шума увернувшись. Смутно

Во сне дрожали мятежи.

А город рос ежеминутно,

И Время ножницы-ножи

Точило, колесо вращая

С печальным скрежетом. Над ним

Любимый с детства запах чая

Глушил густой фабричный дым.

И вровень с дымом, всем доволен,

На тьму мелькающих имён

Глядел с одной из колоколен

Мальчишка перед Судным днём…

1981

Эльфы

Все меньше хлеба под вечер крошат

Альпийским эльфам. Их когда-то чтили

Или жалели просто, как мышат,

И любовались, как искрятся крылья

У этих, самых маленьких, землят,

Владеющих членораздельной речью.

А нынче никого не веселят

Ни хрупкость мотылька, ни человечья

Их поступь. Каждый занят сам собой,

Не замечая, как ласкает ветер

Заката лошадиною губой

Последних эльфов нашего столетья.

1981

Портреты

Из цикла

[1] Автопортрет Рембрандта

Смотри – глаза, глядевшие в зрачки

Окликнутого Богом Авраама,

К тебе отныне яростно близки,

В твоё лицо отныне смотрят прямо!

Смотри – душа, дышавшая в тиши

С Эсфирью омертвелой, с Артаксерксом

Разгневанным, – сестра твоей души,

С твоим её бессмертье вровень сердцем!

Смотри, я выступил из темноты –

Взглянуть в тебя. Ты не исчезнешь вовсе.

Ты – зеркало. И где бы ни был ты –

Я тоже есть. Запомни – и готовься!..

1981

[2] Автопортрет Камилла Писсарро

На призыв – войти в своё лицо,

Отделившись от лица природы,

Оглянулся – пеплом и пыльцой

Весь покрыт, мгновенный, желторотый,

Умудрённый разумом полей,

Утверждённый в своеволье ветра:

«Вот роса. Ни капли не пролей.

Луч. Не урони ни доли света.

А меня не окликай. Пусти

Точечной, пейзажной земляникой

Поиграть – и строгость обрести

У колен праматери безликой.

И весенним лесом расцвести».

1981

[3] Эдгар Дега. Портрет брата

Как хрупок, мужественно-хрупок

В пространстве красном, напряжённом!

На мелкие осколки – кубок

В неразрешённом, нерешённом,

Китайском взгляде на предметы

Служенья, и любви, и быта.

И только кисть легка, как лето,

И только краскам суть открыта.

И всё умрёт – модель и автор,

И страсть сокрытая, и братство…

Картина выживет, но завтра

В ней никому не разобраться.

1981

«Быть всеми, всюду и всегда…»

Быть всеми, всюду и всегда,

Лишь исчезать и длиться,

Как проливается вода

И как мелькает птица,

Как чертит дым тугим кольцом

Сгоревшие поленья,

Как повторяется лицо

В десятом поколенье.

Быть всеми, всюду и всегда,

Лишь длиться, исчезая,

Не оставляя ни следа

У мира в белом зале,

В огромных зеркалах шести

Вселенских измерений…

Но нет – черёмухой цвести,

Как в Третий День творенья!..

1981

Вопрошаю ночь

Из кухни пахнет смертью. Я встаю,

К стеклу тянусь. – Напрасные усилья:

Всё поколенье в августе скосили

На корм кометам. Все уже в раю.

Я задыхаюсь – пойманный, последний –

И пробуждаюсь. В мире хорошо

И холодно. Почти проходит шок.

Но всё же тянет смертью из передней.

В окне Луна огромна, как в Египте,

Бежим поспешно, кони по пятам,

Но нет – не спать, не оставаться там…

А тянет в сон. Из дома надо выйти.

А лестница – неверная жена –

Петляет, предаёт, уходит влево,

В приливы допотопного напева.

Не ночь, а пепел. Площадь сожжена,

И я один – живой. Но нет, похоже –

Не я, а мальчик сверху, мой сосед.

Он, полустёртых слушатель кассет

По вечерам, до этой ночи дожил

Один. Над ним Медведица Большая,

И он идёт с бродяжною сумой

Умолкших песен. Всё же голос –  мой.

Я спящую эпоху вопрошаю

О дне, когда созреют семена,

Посеянные Богом. Но дойдёт ли

До звёзд недвижных мой подвижный оклик?

И есть ли звёздам дело до меня?..

1981

«Вы ошиблись, мы с Вами…»

– Вы ошиблись, мы с Вами

Не встречались до этого дня,

Эта встреча – впервые…

Впрочем, что-то коснулось меня,

Подождите… Словами –

Не могу, все слова – неживые.

Небосводом укрыться – и лечь

В свежескошенный луг: небеса –

В торжестве необъятном…

Я услышал светил голоса,

Вспомнил столько сияющих встреч –

Все они предстоят нам!..

1981

Поклоненье волхвов

Вступает ночь в свои права.

В пещеру входят три волхва –

Гаспар… И Мельхиор…

А детство чудно-далеко,

И столько выцвело веков,

Что ты забыл с тех пор,

Как звали третьего… Гаспар

Внёс ладан. А младенец спал,

Вдыхая аромат,

И столько времени прошло,

Что помнить стало тяжело,

И петь, и понимать,

О чём твердил небесный хор…

Смотрел из ночи Мельхиор,

Как золотился свет,

Как подымался сладкий дым –

В нём вился холод наших зим,

Сияли лица лет…

1981

Молитва

Возлюбленный немногословный,

Правитель дымящихся трав!

Введи нас в закат многослойный,

Молчать среди сосен оставь.

Уже Твоё солнце садится,

Мы солнце во взоре таим.

Мне в сумерках дай насладиться

Кротчайшим подобьем Твоим.

1981

Ливень

Жаворонков жёлтый крик

Жмётся к выжженной земле,

Надевает небосвод

Чёрный грозовой парик,

По вопящей мгле полей

Скачет капель хоровод –

Это танец духов злобных,

Корневых, огнеподобных,

Молнией ниспадших в глушь, –

Это пляс погибших душ!..

1981

«Ты – Сокрытый в зрачке мотылька…»

Ты – Сокрытый в зрачке мотылька.

Из Тебя – голубиная стая.

Из Тебя выбегает река

И трава прорастает.

Нет ни лет, ни следов, ни причин –

Только Ты предо мною.

Из Тебя, как из солнца лучи,

Возникает земное.

И творенье – не где-то вдали,

Не в туманностях белых…

Мы не плыли. Мы по морю –  шли.

Мы – и буря, и берег.

1981

Прошлое

В дороге, посреди обычных дел

И беловатых встреч недолгих,

Где души вянут в полумраке тел, –

Тебя внезапно настигает оклик

Из прошлого. Ты б, верно, не хотел

Сейчас своё услышать имя

Из навсегда умолкших уст,

Но словно вихрь неотвратимый

Осенний обнажает куст,

И листья по его приказу

В безумье мчатся над рекой, –

Ты отдаёшься весь и сразу

Тому призыву. Про покой

Забудь. В минувшем нет покоя.

Словам умерших внемлешь ты,

Господь всевластною рукою

Сорвал завесу суеты

С твоих осиротевших глаз.

Неугасимая тревога

Прошедших лет

Твоих вопросов заждалась.

Ты видишь свет

И узнаешь себя и Бога.

1981

Шаровые молнии

Темно. Россия велика

На все равнинные века

Ночного полушарья.

И лебедь – лентой в облака,

И коршун – чёрной шалью.

Средь молний бешеной игры

Дух округляется в шары

В ночи зигзагов диких.

Висят московские дворы.

Безмолвствует Языков.

1981

Гром

…Он громко сетовал: «Какой разгул!

На небе гром подносят полной чашей,

Там залпом пьют грозу, как юность пьют,

И смотрят вниз, хохочут и поют,

Но этот хаотический уют

Лишь оттеняет бесприютность нашу,

Свинцовый дождь и рощи рабский гул…»

Но, видно, день был местом странных встреч,

Коль скоро небожители и люди

В него вступали с разных точек сна:

Растрёпанный, с бутылкою вина,

Седой старик в грохочущей минуте

К деревьям обращал живую речь:

Пред тучами, травой и косоглазым

Пространством, рассечённым поперёк,

Он выступал и требовал вниманья.

Границы яви хлёсткие ломая,

Какой-то странный пробежал зверёк

Меж мокрой тьмой и старика рассказом…

…Отряхивала листья тишина,

В сырых кустах поёживалось время,

По капле омывая общий грех.

Старик кричал, переживал за всех,

И сцена леса молниями всеми

Была трагически освещена.

Старик замолк. Я подошёл к нему

И проводил до сумрачного дома,

А после бегал вызывать врача.

Гроза, в окно рогатиной стуча,

Шла в прошлое, морщинясь у излома

Его бровей, в отеческую тьму. –

Видать, разобралась в его речах.

Назавтра я узнал, что умер он.

Слова умерших обретают ярость

Дремучей чащи и корявых гор:

Сгущают кровь и камнем бьют в упор,

И, как бы вы забыть их ни старались,

Нахлынут ливнем – и встряхнут, как гром…

1981

«Вспыхнуло пламя…»

Вспыхнуло пламя –

Взгляда не отвести,

За густыми стволами

Будет небо расти.

Голос твой тихий –

Ураган над рекой,

На излучине вихря

Безмятежный покой.

Прежде мне знать бы

И прийти по воде

В белый день твоей свадьбы,

Отсиявший в нигде.

1981

«…И важно всё, и всё на месте…»

…И важно всё, и всё на месте,

И смотрит мальчик, размечтавшись,

На светом вспыхнувшие вести

Всех новостроек – восемь на шесть –

Застывших в шахматном порядке,

Живые прячущих фигуры,

Чьи души после песни краткой

Слетают в ночь с клавиатуры.

И мальчик – музыкант, а небо

Поёт, и всё на свете важно,

И губы повторяют немо

Пчелиный гул многоэтажный.

Мы будем жить, не выделяя

Ни тех, кто прав, ни тех, кто нужен,

Во тьму вселенскую ныряя

Совсем не в поисках жемчужин,

Лишь ради песни, ради влаги,

Поющей в образе и зренье, –

И будем, как немые маги,

Поддерживать её горенье…

1981

«Ступеньки – к реке, и ступеньки во льду…»

Ступеньки – к реке, и ступеньки во льду,

И в блеске огней – река.

И я уже больше по ним не пройду,

Но дай мне Господь в позабытом году

Кивнуть им издалека.

Пять-шесть мальчишек, мороз и хруст,

И окон свет небольших.

До вас я взглядом не доберусь,

Но ты засвети мне лучину, Русь,

В окне вечерней души.

Салазки фанерные. Снежный быт.

И сами себе – цари…

Напомни, волшебница, кто позабыт,

Кто сам позабыл – и спокойно спит,

И прошлое заговори…

1981

Школа

1. Актовый зал

…Осенний класс и холод ранний,

Шумящих яблонь жёлтый ряд

И шум торжественных собраний

В античном зале ноября…

Зал гимназический! Он светел,

Войду – и в прошлое вернусь:

В том зале я впервые встретил

Настенных, белоснежных Муз,

Мне Музы глобус протянули,

Как сгусток скрученных времён, –

Здесь, у окна, на карауле

Багряных облачных знамён!..

2. Зима

…Как мы сумерек ритмы ловили!

Этим дням хоть кивнуть слегка бы…

Слышишь? – Город очистив от пыли,

Подкатил ледяной декабрь.

Из чистейшей на свете метели,

Из огромного сна снегового, –

Вам за всё, что сказать вы успели,

И за всё, что не выскажет слово, –

Души, крыльями шевеля,

Благодарствуют, Учителя!..

1981

«Вечерний лес – души моей двойник…»

Вечерний лес – души моей двойник,

Под звёздами немеешь, замирая,

Но кронам не дотронуться до них,

Не дотянуться, как душе – до рая.

Ты сам, как и душа, непроходим,

Мы оба страха перед сумраком не скроем.

Давай друг другу небо отдадим:

Пусть – недоступное – принадлежит обоим.

1981

Отрочество

В саду, откуда утром почтальон –

Мальчишка смуглый на велосипеде –

Обычно выезжает развозить

Газеты, письма – и колючки хвои,

И, может быть, цветочную пыльцу,

Любовных ищущую приключений, –

Пел соловей ночами в том саду.

…И это пенье шевелило листья

И направляло воздуха потоки, –

Сперва едва заметно, а потом

Скреплялся, постепенно нарастая,

Воздушных масс мажор. И синий вихрь

Звучал чрез месяц в море Эритрейском.

…И потрясали трели соловья

Весь сад огромный. Воздух колыхался,

Пути меняли звёздные лучи:

Пусть миллионы лет летели вспять,

Но сами звёзды на другом конце

Тревожного сознания вселенной

Дрожали, отражая соловья.

…И мы, дневные вести обсуждая

С тем пареньком, передававшим письма

И взгляд зелёный, – мы с ним замолкали.

И длился соловьиный монолог!..

1981

«Я проглочен вокзалом огромным…»

Я проглочен вокзалом огромным –

Он пульсирует, словно кит,

И моё ожиданье – ромбом

У вокзала в горле стоит.

Но решенье небес непреклонно:

Кит у брега встаёт на дыбы –

И швыряет меня, как Иону,

В Ниневию моей судьбы!..

1982

Памяти Марии Юдиной

1

Где южный город ленится,

И обвивает плющ его,

Где наше время пенится

У тёмных губ грядущего, –

Там света современница

Играет навсегда…

Её страшит звезда,

Пожары разгораются…

Но только тень, и край лица,

И два-три слова к музыке,

И пальцы у виска…

Так, южной ночи сгустки

Раздвинув, среди узкой,

Суглинной, душной улочки –

Нас голос отыскал.

Ах, глиняная улочка!..

А время – глины глуше,

Черней девичьих кос…

Но чем колодец глубже –

Тем больше видно звёзд!..

2

Каждый звук возобнови,

Повтори его впервые,

Повтори и сотвори,

Словно стебли синевы,

Словно маки полевые

С первым проблеском зари!

Пусть не застывает Бах,

Будто слово на губах

В миг сомненья и печали…

Как с рассветом хоры птах

Нас из ночи выручали, –

Пусть любовь прогонит страх!

На восходе бытия

Звук отточен и налажен

Звонким воздухом, и даже

Не приметишь соловья…

Это музыка твоя –

Перед утром Третья Стража!..

3

…Вот я лежу и плачу,

Слетает лист горячий

С дрожащего ствола,

Слетает и кружится

И мне на лоб ложится, –

Рука твоя легла.

Я стану злаком, прахом –

На корм червям и птахам,

На спячку зимних трав.

Во тьму и гром одетый,

Я вверх взбегу по ветру,

Границы тел поправ.

Лежу вдали, покинут,

А рядом реки стынут

И гаснут города.

По слепоте тропинок

Подходит ночь, как инок,

С причастьем опоздав…

4

…И я из всей вселенной

Запомню, уходя,

Октавы плач священный

И горький смех дождя…

1982

Притяжение

Здесь тепла и дыханья – на донышке,

Только глянешь, уйдёт без следа…

Так зачем же из дальней сторонушки

Так и тянет, и тянет сюда?

Из весны светлоглазой, невянущей –

В эту серую, кожа да кость,

Из округи, где други-товарищи –

В этот лёд, где непрошеный гость?..

Но и в райских кустах пламенеющих

Хоровод всепрощающих душ

Разомкнётся, отпустит, и мне ещё

Повезёт – посетить эту глушь:

Та же участь сутулится тёмная,

Тот же месяц в слепой высоте,

И лютует зима неуёмная,

Унося охладелых детей…

1982

«…Заслони лицо средь лета…»

…Заслони лицо средь лета, –

Каждый куст зовёт поэта,

Куст поёт и говорит,

Куст горит огнём Завета –

И душа твоя горит.

Если Свет сойдёт, окликнет,

О несбывшемся проси,

Пусть глаза к огню привыкнут,

И тогда, кого в живых нет, –

Всех напевом воскреси!..

1982

1914-й

Цветы на балконах,

Война на Балканах,

И кровь на иконах

И в чашах чеканных,

Как сдвинутся чаши –

От пули беги,

И славятся наши,

И в страхе враги.

Гвоздики в петлицах,

Война на Балканах,

И пятна на лицах,

На касках чеканных,

Как вырвутся тосты:

– За Вену!.. За Русь!.. –

Так в голос погосты:

– Клянёмся!.. Клянусь!..

Где выжжено – зелено.

Мир, молодея,

Не вспомнит ни эллина,

Ни иудея,

Как сдвинутся чаши

Двух судеб людских –

Так рушатся в марше

И варвар, и скиф!..

1982

Подросток

Играя с сумерками в салки,

Он свесился с моста в пролёт,

Но станет сон его русалкой,

Затянет в омут – и убьёт.

Две ивы в сумрачном величье

К реке с подростком склонены,

Движенья тяжести девичьей

Слепить пытаясь из волны.

И к двери юности и грусти

Пугливо тянется рука…

Забудь, помедли – и забудься:

Ты сам – и сумрак, и река!..

1982

Близость грозы

За дикостью хвойных вершин

Зазубрены тучи, как ельник,

А сосны дрожат параллельно,

Как струны единой души.

В небесную вольную ширь

Протянуты ветви – исканья

Тоскующих лип, сквозь дыханье

Единой стемневшей души.

Откройся – и страх сокруши

Целительным выкриком грома!..

И вот – мы бессмертны. Мы дома –

В объятьях всемирной души.

1982

«Как мотылёк приговорённый…»

Как мотылёк приговорённый,

Который в комнату влетел

И рядом с форткой отворённой

О стёкла бьётся в тесноте,

Лишь им самим и сотворённой, –

Так и душа твоя жила,

Пока Непознанная Сила

Её за крылья не взяла –

И в свет просторный не впустила.

Смерть – в прошлом, словно гладь стекла.

1982

Молодой рабочий

На насыпи возле железных путей,

Шагов в полусотне от давки,

Присел отдохнуть от печалей, смертей,

Закусывает на травке.

Так прост и свободен, как будто душа,

Закончив земную работу,

От хмурых трудов наконец отошла –

И смотрит откуда-то сбоку,

И видит великое множество лиц

В мелькающих рамах-вагонах,

И все в изумленье небес заждались,

Как лики на тёмных иконах.

А он простодушно открыт небесам –

И падает, как с карусели,

На лица кружащиеся… И сам

Не хочет иного веселья.

1982

«Тот Разум, что в зародыше цветка…»

Тот Разум, что в зародыше цветка

Стремится молча в красоту раскрыться

И, бледного минуя мотылька,

В спирали тварей с нового витка

Слоистым ветром оперяет птицу. –

Тот Разум, что выводит на разбой

Улыбку барса. – Что на берег страсти

Выносит душу, как морской прибой

В моей крови, и снова стать собой

Ей не даёт, под знаком плотных странствий. –

Тот Разум, что застывшие умы

Казнит и через боль ведёт к величью. –

Что отточил мой слух среди зимы. –

С кем, удивляясь, наблюдали мы,

Как в буре зарождались свадьбы птичьи. –

Светлы Твои уроки и близки,

Прими мой стих к себе в ученики!..

1982

«Я опять услышал эту песню…»

Я опять услышал эту песню –

И призыв почуял жизни дальней:

Так шумел высокий южный лес в ней,

Так мою будили память пальмы.

Никогда я не был в этих странах,

Только вспомнил горестно и резко:

Старый дом, и скрип полозьев санных,

И тепло бревенчатого детства.

В январе, натопленном и тесном,

На виду у хищницы-метели,

Вечерами пели эту песню,

Потому что лучшего хотели.

Но мело, сочился холод в щели,

Ждали весть, тревожились о друге,

И тянулась песня еле-еле,

Заглушаема огнём и вьюгой.

Пальмы шумом вьюге отвечали,

И внезапно друг, что песню начал,

Замолкал в предчувствии печали –

Той, которой я теперь охвачен.

1982

На рассвете

Так женщина умеет жить

Спокойно и глубоко –

В овсяном поле ночь сложить,

Рассвет раскинуть сбоку.

Чужие на себя принять

Сомненья и страданья –

Неторопливо оттенять

Деревьев очертанья.

Тобой другая жизнь жива,

И третью жизнь затепли. –

Уже вокруг в росе трава

И ясно видно стебли…

1982

«Не рабствует рябина, хоть и гнётся…»

Не рабствует рябина, хоть и гнётся,

Хоть сломана – рябина не раба,

Она – твоя судьба, и вспомнится, всплакнётся,

Как знак того, что время не вернётся,

И память набивает короба

В свой путь купеческий и безвозвратный,

Её лотки старинные полны

Той красной, точечной, тысячекратной,

Глаз радовавшей, росшей за верандой,

Той сломанной, погибшей без вины.

1982

Духи

Я спал в вагоне, проезжая

Седьмую тысячу лугов,

Осин, отпрянувших от шпал. –

Они вопили, исчезая,

Их крики слышал я, хоть спал, –

Заштатных луговых богов.

В мой сон вступала мысль: а где же

Они шумят, когда в ничто

Направлен строй стволов литых?

Они живут одной мечтой!

Конец их жизни, их надежде,

Коль взгляд мой не объемлет их!..

И я надменно проезжаю –

И в пустоте, где ни души,

Поочерёдно оживляю

Леса, озёра, камыши…

Мой сон. Над озером – туман.

Вдруг я в тумане различаю

Круженье маленьких фигур:

То духи? Зрения обман?

Они взлетают на бегу…

Как я не видел их вначале?..

Но словно спала пелена

С просторов обжитых, огромных –

Я вижу тысячи существ:

Вода их танцами полна,

Они в воздушных спят хоромах,

За их мельканьем лес исчез…

Я мчусь по глади сна, как парус,

А духи дуют на меня, –

Я мал, я немощен без них…

Вот снова в стёклах лес возник.

Я у вагонного окна.

Я понял всё – и просыпаюсь…

1982

«Подмосковные сосны. Чуть слышный…»

Подмосковные сосны. Чуть слышный

Путь времён между ними во тьму.

Ты – не гость на пути, ты – не лишний

В горько пахнущем травном дыму.

Темнота помогает почуять,

Как одна вас связала беда

С тем, кто в поезде чутко ночует,

Уносясь от тебя навсегда, –

С тем незримым тебе незнакомцем,

Что навек с тобой объединён

Нарастающим топотом конским

Новых, неотвратимых времён…

1982

«Освежающего гнева…»

Освежающего гнева

Грозового заждались вы, –

Кайтесь яростно, деревья,

Разрывая плащ из листьев,

Стебли в поле – на колени,

Бейся оземь, бурный лес,

Избавленья, избавленья

Гулом выпроси с небес!..

Сердцу мало, сердцу тесно

Чувства гнать по тёмным жилам –

Сердце ловит страх древесный

И, тревогой травной живо,

Входит в крик, в слепую веру,

В неба храмовый раскат, –

Кайтесь яростно, деревья,

Разрывая облака!..

1982

«…Видать, в поэме слишком много строк…»

…Видать, в поэме слишком много строк,

Вся – в книге не уместится. И надо б

Все действия – перенести на Запад,

А все нравоученья – на Восток.

Том первый – здесь, а том второй – напротив,

В них смешаны сюжеты, времена…

В кровавый бархат переплетена

Судьба царей, история народов.

1982

««Ты – тот, кем стать посмел!..»

«Ты – тот, кем стать посмел!» –

Созвездий выведен закон

В распахнутом письме

Полночным точным языком.

И люди – от орла до лани,

Непримиримая родня,

В суровое глядят посланье,

Как тяжкий камень, взор клоня…

1983

«…Так слово перерастало уста…»

…Так слово перерастало уста,

Выплёскиваясь на площади бранные,

И кони на слово глядели, как равные,

И диск над реченьем, как равный, блистал.

Так слово искало свободы своей –

Из душных грамматик, из хитрых условностей

Оно вырывалось блистательной вольностью,

Лаская желанья кухарок и швей.

Так слово пытались обратно загнать –

В глухие реестры, в приказы фельдфебеля,

Но стены молчания пали – как не были,

А слово – на волю: младенцев пленять!..

1983

Гефсимания

Ночь. Исцеления и встречи

Ушли. Пора перечеркнуть

Полёта вертикалью вечной –

Горизонтальный пеший путь.

Во мраке ранящем весеннем,

Посредством зрения и чрез,

Пересекаясь с Вознесеньем,

Наземный путь являет – Крест.

О ты – оплакивать летящий,

Сшивая взмахом пустоту!

Учеников минует Чаша –

Они до Чаши дорастут.

Весна – цветенье слов и мыслей…

О ты, летящий утешать,

Над садом души их повисли.

Пусть спят – смеются – не грешат…

О, как Земля вольна увлечь нас,

Как трудно перейти межу:

Ведь даже Я, объявший вечность,

Пред восхождением дрожу!

О, как же страшно этим детям

Проснуться – и по трём ветрам

Развеяться!.. Четвёртый ветер –

Народ рассеет, вырвет Храм,

Как древний кедр, из почвы с корнем…

О – пусть же спят и видят сны,

Меж тем как в муках ста агоний

Родятся Истины сыны!

Во сне и в яви – Я меж вами,

Я – скрытый пламень ваших недр:

Я здесь – лишь отвалите камень!

Я здесь – лишь рассеките кедр!

Сей мрак – тревоги вашей оттиск:

Нагрянет страх – и в этот миг

Со мной вы ночью разминётесь,

Чтобы найти себя самих!..

1983

«…В ромашки беды превратились…»

…В ромашки беды превратились

И в одуванчики полей,

Поскольку все они случились

В прекрасной юности твоей.

И ты стоишь, глазам не веря,

Что там, в светлеющей дали,

Твои обиды и потери

Июньским лугом расцвели.

А ты рыдал, метался в гневе…

Но вот расцвет уже далёк, –

Тебе один бы лучик в небе,

Один бы в поле стебелёк!..

1983

Сотворение

Когда Голос пронёсся и лесом стал –

Это было имя моё,

Но ещё вожделенья не знал водоём,

Не испил забвенья – кристалл.

Когда поле спаялось из двух слогов –

Это небо меня звало,

И стремились к Творцу сотни малых богов,

Мотыльками стучась о стекло.

Когда море всплеснуло руками потерь –

Это я уже сам говорил,

Но ни света, ни страха ещё не хотел,

Только страсть прорастала внутри,

Только строила страсть островерхий костёл,

Крест разлуки венчал остриё,

Только стон над вселенной руки простёр –

Это было имя моё!..

1983

Грузия

Верить, не заботясь о награде,

Нищета тверда и дорога –

Густонаселённых виноградин

Так переполнялись города.

Петь среди полей, не знать оваций,

У надменных звёзд пастись в хвосте –

Так ребёнку некуда деваться

Между взрослых и хмельных гостей,

Так ребёнку – в стёкла засмотреться:

Я – другой, особый, я не ваш…

Ведь пейзаж – раскатанное сердце,

А душа – распластанный лаваш.

1983

«…Нет, не тобою задуман я, Время…»

…Нет, не тобою задуман я, Время,

Было извне в тебя брошено семя –

В тёмное, тесное лоно твоё,

Где прорастание и забытьё…

Красный цветок вырастает из темени,

Освобожденье, как жар, меня ждёт.

Я оставляю родителю-Времени

Лёд и забвенье. Забвенье и лёд.

1983

«Ни объятье, ни снов узнаванье…»

Ни объятье, ни снов узнаванье –

Двух людей воедино не соединят,

Каждый гордый верблюд одинок в караване,

Колокольца отдельно звенят.

Костяная пустыня и стынет, и длится,

Ночь, звезда от звезды далека,

Навсегда неслиянны их лица,

А сольются – весь мир загорится,

В пепел мига сжигая века…

Вновь Иаков пустыней ночной

Убегает от гнева Лавана,

На рассвете торопит ягнят.

И бледнеет Рахиль ранним утром с Луной,

Но объятье и снов узнаванье –

Двух людей воедино не соединят…

1983

«Степь серебряных, халдейских…»

Степь серебряных, халдейских,

Горьковатых ароматов,

Голубых, глядящих, детских

Васильков, жарой примятых:

Вновь мне лиру подарили,

И поёт тысячеструнно

Поле чистое на лире –

Непричесанно и юно.

И приглаживает наспех

Ветер кудри бездорожья…

Будь же счастлив, счастлив, счастлив,

Редкий встречный и прохожий!

1983

«В январской бодрости не спится…»

В январской бодрости не спится,

И ум сверкает, словно лёд,

И подлетает Дух, как птица,

И в темя хладное клюёт –

И вот, звеня и строясь, строки

На пир и распрю собрались,

Скрепляя музыкой постройки

Своих метрических столиц…

…Июньским солнцем, летней ленью

Окован ум, лишённый крыл,

И, словно клён, всесильной тенью

Недвижный Дух его накрыл –

И рифмы средь воздушных гротов

Звенят и реют надо мной,

Как души вымерших народов,

В слепящий перешедших зной…

1983

Видение

Кукушка вещает о считаных днях

В строительных сумерках сосен,

И Будущее, как ребёнка, обняв,

Мы в тёплое Прошлое вносим.

Там, в Прошлом, нас ждёт безмятежный ночлег

И клён за поющей калиткой,

Там вещего сна не расколот орех,

В нём прячется радость улиткой,

Там Будущее навсегда отдохнёт,

В мелькающей люльке проспится,

Там сон – молоко, там бессонница –  мёд,

Там явь – ключевая водица…

Мы держим младенца, мы в память идём,

Но видим, как в полдень мрачнеет наш дом,

И катится Ночь в ледяном дуновенье:

Калитка распахнута в пропасть забвенья.

Не в Будущем – в Прошлом пресёкся наш век.

Замёрзла вода. Без рассвета – ночлег.

Мы лица теряем. Мы стынем в веках.

И мёртвый младенец – у нас на руках…

1983

Молитва

Господи Боже снежной страны,

Где я родился – и зачарован

Чистой метелью первой вины

Над занесённым скорбью перроном

Памяти! Где мои дни сочтены

Вольного творчества вихрем суровым!

Боже неисчислимых земель,

В зимнюю – эту – меня ведущий

За руку, чтобы забвения мел,

Лица стирая, крошился всё гуще,

Чтобы за ним я расслышать сумел

Снежную вьюгу поющие души!

Боже начала и Боже конца

И бесконечной посмертной метели,

Гаснущей музыкой слух наш мерцал,

Мы не Тебя – мы друг друга хотели,

Мы от безмолвья бежали, о Царь

Снежного зарева душ и материй!

Господи Боже первой вины,

Первых раскаяний – ломких и льдистых,

Зиму пошли – пробужденья и сны,

Встречи снежинок – раздельных и быстрых.

В нас – обжигающий гений страны,

Времени призрачного пианистах!..

1983

Чертополох

Осенью выжженный чертополох

В поле пустынном заброшен:

Болен вконец, одинок и плох,

Весь, до корней, изношен.

Только стемнеет – и он тогда,

Нищий и темнолицый,

Как единственная звезда,

На земле загорится!

Ветер его добивает. Злость –

В старческих взмахах чертополоха:

Он среди поля – незваный гость,

Жизнь – безнадёжная, скверная склока…

Только стемнеет – и он под Луной,

В сна распахнувшихся безднах,

Будет один – звездою земной

Перед сонмом – небесных!..

1983

«Где до каждой весны…»

Где до каждой весны –

По метелям разлившимся – вплавь,

Где сбываются сны,

Никогда не сбывается явь,

В белоснежной стране,

Где, как свет, расставанье хранят –

По тебе и по мне

С колокольни любви прозвонят.

Где бы ни были мы –

Пусть ни тени, ни памяти нет –

Встрепенёмся из тьмы,

Отзовёмся с безмолвных планет

И на поле сойдём,

Не мечтая уже ни о чём,

Ты – весенним дождём,

Я – сквозь ливень глядящим лучом.

Если звон раскачать,

Если колокол светом налить –

Невозможно молчать

И нельзя ни о чём говорить.

Только, небо кляня,

Только, тленную землю любя,

Будет отблеск – меня

Излучаться сквозь отзвук – тебя…

1983

* * *

Опадающий лес

Тяготеет к осмысленной речи,

Вот он высказан весь –

Бессловесно, и выразить нечем

В человечьих словах

Этот страх, в холодеющих мыслях,

Только смертное «Ах!» –

Расстающихся с разумом листьев…

Речь древесных богов

Так невнятно течёт, не сбываясь,

В ней соседство слогов

Так понятно, в слова не сливаясь,

Здесь один за другим,

Спев по ноте, уходят хористы,

Оставляя нагим

Вечереющий зал серебристый.

Всё темнее в лесу,

Но в осеннее косноязычье

Я светильник внесу –

И душа своё Слово разыщет…

1983

«По коленчатым проулкам…»

По коленчатым проулкам,

По кружащим площадям –

Все-то сроки проаукал,

Зим и весён не щадя,

Всё-то звал одну на свете,

Да ни отзвука – в ответ:

Ах вы, крыши, не трезвейте,

Ведь её на свете нет.

Так и стойте, запрокинув

В небо белые дымы,

Из хмельных своих кувшинов

Наполняя чашу тьмы…

1983

«Господь окликал – то с угрозой, то ласково…»

Господь окликал – то с угрозой, то ласково,

Тянуло к запретному, голос ломался.

Адамово яблоко с дерева райского,

На свете со сломленной совестью майся.

Лишь руку протянешь – и небо закружится,

Протянешься дальней дорогой для встречных,

И ужас – меж ребёр, и в голосе – мужество:

Ты смертный и сильный – средь слабых и вечных.

Ты – клад недоступный, лес чёрный и девственный –

Адам, познающий себя и висящий

На кедре Ливанском, на ёлке Рождественской,

Средь сотен стеклянных – один настоящий.

На кедре, на дубе Мамврийском, на яблоне –

На хрупких ветвях, на руках материнских,

Где надпись вины трёхъязычная набрана

Руками бесстрастных типографов римских.

И в каждый апрель, как пушок возмужалости,

Из тел невоскресших трава выбегала,

И голос ломался – в угрозе и жалости,

И жизнь вожделенье во влагу влагала,

И мрак, осекаясь, рождался средь речи,

Небес кровяными тельцами играя,

И голос ломался – в разлуке и встрече,

Но дух не сломился, всегда умирая!..

1983

Подмосковье

Поэма

Е. С.

1. Сумерки

…Торопишься всегда. Из всей дороги

Запомнишь два рассерженных лица,

Прикосновенье липы-недотроги,

Китайскую свирепость электрички.

Цыганка-память, как монистом ни бряцай,

Как ни гадай, как ни пляши в вагоне –

Не вспомнишь больше. Разве голос птички,

Назад зовущий. Только – он утонет

В неодолимом разногласье звуков

Мечтами переполненного дня,

И знает город: ничему не сбыться.

В нём римской ратью напряжённых луков

Застыли провода. Его кляня,

Душ тысячи – с собой покончить, спиться,

Насилье совершить спешат. И вот –

Мечтаний клад при близком рассмотренье

Становится лишь ящиком невзгод,

Ларцом Пандоры…

Со святым Андреем

Хотел я встретить солнечный восход

На Галилейском озере. Но дожил

До тьмы – разжалась крепкая рука,

И в ночь скатились грохотом горошин

Все страхи, все надежды, все века…

2. Рассвет

…Я убежал из дома на последнем,

На пригородном поезде ночном,

И полустанки в упоенье летнем

Меня поили ивовым вином.

Я долго шёл, как пьяница, сквозь поезд

Полупустой, но спящим не мешал,

И так просторен воздух был и порист,

Что в каждый луч могла войти душа

И там остаться, строя мирозданье –

Свободное, понятное, своё…

Земля и небо, рока нарастанье,

Сцеплений неуёмное нытьё –

Составили большую ночь июня,

И после вспомнить было мудрено –

Какая ночь? Рожденья накануне,

Иль смерть уже сыграла в домино

Белёсых звёзд и черноты акаций?..

Но надо было выйти на перрон

И с незнакомым городком свыкаться,

Как в обмороке – с мессой Кальдерон…

Заря. Уподоблений всевозможных

Собрались толпы в глубине души.

И всё ж рассвет был вовсе не художник,

Деревья выявляющий в тиши,

Не музыкант, весь мир – за нотой ноту –

Переводящий в слух из ничего, –

Он на себя иную брал заботу:

Он был свободой и печалью Лота,

И в нём Исхода было торжество…

3. Полдень

…Подобно сливкам в глиняном сосуде –

Лениво, мутно, уходя в себя,

Качался полдень. В нем качались люди,

Базарные прилавки и судьба.

Худая бабка взвешивала творог,

А рядом кот со скуки помирал,

И пьяный грузчик, словно лютый ворог,

Горящим взором рынок озирал:

– Торгуйте, псы, торгуйте, сколько влезет,

Ничьей вины не буду разбирать, –

Дождусь я часа! Мало вас повесить –

На живодёрне шкуру с вас содрать!..

Но одному ему и было дело

До всех других. Взойдя на крышу, он

Глядел, как рынка скорченное тело

Лучами попирает небосклон.

Не знаю – наяву или во сне я

Там время обретал или терял,

И всё же это было не страннее,

Чем жизнь. Глухая ругань бытия,

Переговоры о продаже плоти,

Сухие добродетели вразвес…

Но разум – царь, и создаёт в природе

Лишь то, в чём видит тайный интерес.

В чём разница меж сном – и наблюденьем

За жизнью притягательно-чужой,

Меж громовой утратой – и владеньем,

Меж опустелым рынком – и душой?..

4. Вечер

…Совсем по-братски наступавший вечер

Просил на выпивку и следом шёл,

Темнея. Откупиться было нечем,

И клёну стало вдруг нехорошо,

Он заслонился тысячью ладоней

От сумерек, идущих напролом,

И понял я: мы все сейчас утонем

Во тьме незнанья, вон за тем углом,

Поскольку до затменья не успели

Пройти по миру и трёхсот шагов…

Уже над нами все планеты пели

В гордыне Птолемеевых кругов,

Вдруг – резкий альт: «Подонки! Подлецы!

Втроём! Да вы смотрите – сколько крови!..»

Толпа. Упавший наземь мотоцикл.

От этого виденья не укроют

Ни звёзды, ни Вселенная, в душе

Обретшая последнюю реальность.

Толпа и кровь. Милиция. Уже

Необратимо. Девочка нашла нас

Не в ночь веселья, но в последний миг,

Когда пред нею занавес закрылся:

В нас изумлённый взгляд её проник –

И, вспыхнув, навсегда остановился.

И ночь остановилась, не держа

Ни дома, ни листа в своих объятьях,

И шла по звёздам девочка, дрожа,

В зелёных, красных, как планеты, платьях…

5. Ночь

…Ты вновь на цирковой ступила трос,

О Ночь, мой падший ангел темнолицый,

Меня чрез бездну поезд перенёс –

Чрез Тартар сожалений, стонов, слёз

Тех, кто не смог прорезаться, родиться,

Чтоб хоть крапивой в поле прорасти…

Я знал: с живыми надо примириться,

И ради них остаток сна спасти

От страха…

На перрон слетела птица, –

И он дрожал у Господа в горсти…

1981

На краю

Поэма

1

Я до одиннадцати лет

Не ощущал, что полон крови

И что она течёт во мне.

Лишь на гвозде иль на стекле

Разбитом – было мне не внове

Её встречать. Когда камней

В меня впивались острия

На обомлелом белом пляже,

Я отирал ту кровь и даже

Не понимал, что кровь –  моя.

В одиннадцать – иль чуть попозже –

Я голос крови ощутил,

Вернее – хоровое пенье,

Смешенье мужества и дрожи,

Грозу невспыхнувших светил,

Багрово-злой цветок репейный.

В её немирном многозвучье

Расслышал шёпот я. Он звал

Туда, где бил Девятый вал.

Повиноваться – было лучше.

Меня тянуло на задворки,

К цыганам, пьяницам, ворам,

В тягучий пригород пустырный.

Там тёмных судеб запах горький,

Истошный пляс по вечерам –

На лад настраивали лирный.

И было странно, что живу

Среди придурочных и умных,

И сказочный пройдоха – сумрак

Закат распарывал по шву…

2

…И там я встретил старика.

Старик на камне возле стога

Сидел и трубочку курил.

Он улыбнулся мне слегка:

Знакомство требует предлога,

Чтоб встречный душу отворил –

Порой достаточно кивка,

Порой – бессмысленной улыбки:

Леска сверкнёт, и клюнет рыбка,

И вам любая даль близка.

Но в старике всё было странно:

Он знал – кто я и где живу,

И, подмигнув шакальим глазом,

Мои рассказывал мне тайны:

Что было сном, что наяву

Со мной стряслось, – его рассказом

Внезапным, хлёстким становилось.

Светило красное зашло.

Дыша тревожно, тяжело,

Как роща, мрак в округе вырос,

А он меня не выпускал

Из колкой сети ожиданья,

И голос жёсткой хрипотцой

Грозил, удерживал, ласкал,

Смешил и приближал к рыданью,

И тополиным на лицо

Ложился пухом, сединою –

На голову, кружась… И вдруг

Разгадка мне стеснила дух:

Он – это я!.. И нас – не двое…

3

…И в этот миг взошла Луна

И превратила в сердце камень –

Несчастный стариковский трон.

И я увидел, что полна

Окрестность ночи – стариками,

Собак пасущими. Шатром

Над ними сумрак раскрывался,

И посреди бесцветных трав

Был камень, как рубин, кровав,

И запоздалый посвист вальса

Взлетел из гаснущих окон,

Сошёл на землю, огляделся

Средь своры хищников ручных:

У самых одряхлевших, в ком

Уже светилась радость детства,

Из-под оправ очков стальных

Слеза горючая упала

На лунный кратерный пустырь.

Комет огромные хвосты

Мелькали в небе. Камень алый

Стал сердцем ночи – и дрожал

От лая, окриков хозяев,

От страха звёзд, глядящих в глушь.

Луна в порыве мятежа

С огнём вбегала в сырость залов

Дворцовых – в холод бледных душ,

Повелевая стать собой,

Вернуться в огненную юность…

И бесы полночи проснулись

И к сердцу шли на водопой!..

4

…Я голос крови ощутил,

Сливавшийся с хоралом травным,

С полуночным пыланьем лиц,

С шуршаньем медленных светил –

И с каждым духом своенравным,

Забывшим даль, избравшим близь,

Обличье выбравшим земное,

Из галактических прорех

Влетевшим в полночь, как в ковчег

Земли – единственного Ноя!..

О – полночь шторма, течи, крена!

Горела кровь и пела кровь,

Была Земля – глубокий ров,

Её с надзвёздной точки зренья

Непадший ангел подглядел –

И усмехнулся, холодея

В своей надменной чистоте:

На дне колодезном, в воде

Забвенья, где душа и тело

Дрожат в преддверье ста смертей,

Где смысл безумен – кровь поёт

И плачет. Кровь поёт и плачет!

И Ночь – чернейшая из прачек –

Плоть, как бельё, о волны бьёт!..

Я голос крови ощутил –

В одиннадцать иль чуть попозже,

Он строил царство пустоты

Меж глазом – и тропой светил,

Меж ветром полночи – и кожей,

Меж сном – и днём, меж «я» – и «ты»…

Был мир отныне расчленён:

В ту ночь, соединиться силясь,

Мне в чёрном воздухе открылись

Мгновенья гимн – и стон времён!..

1981

Раздвиженье зрачка

Поэма

1

– Не надоело вам жить вдалеке,

Люди и вещи? – Придвиньтесь поближе,

И пусть вас душа голодная слижет,

Как чёрную баржу – туман на реке.

Зрачок, разрастаясь во тьме эпохальной,

Метанья, кончины и страсти вбирай!

У Бога на острие пера –

Шарик синий, значок музыкальный:

Над нотной бумагою Млечных Путей

Повисла Земля, как чернильная капля,

Зрачком отражая скрещённые сабли

Комет проносящихся, судеб, смертей.

И Ангелы нас оставляют одних,

Крича, разлетаясь в растущем всё шире

Зрачке псалмопевца – чернеющем мире,

Над озером встреч и прощаний ночных…

2

…Тьмой оглушённый сосновый сонм,

Звёзды над озером, в озере – месяц,

Жизнь холодела, над водами свесясь

Оторопелым бессонным лицом.

Так вкруг меня этой ночью сошлись

Прошлого невозвратимые звёзды,

Сосны отчаянья, смолкшие грозно,

Тонущая, беззащитная высь…

Страха и свежести летний очаг.

Трое прохожих, исполненных боли…

С ними, расчерченную судьбою,

Ночь проводил я в случайных речах.

Так, появляясь один за другим

На перекрёстке моих сновидений,

Трое исчезли… Огромные тени

Бросил рассвет, и рассеялся дым…

3

…Пока я забвенье из озера пил,

Металась Луна, как преступная совесть.

Вдруг некто окликнул меня. Это был

Полночный матрос, опоздавший на поезд.

– Эй, кто там у берега – тень?! Человек?!

– Такой же, как ты, – я ему отвечаю.

– Ну, если ты тень, подымайся наверх –

Тут звёзды и термос остывшего чаю…

А впрочем, я был человеком сперва… –

Я слушал его, поднимаясь по склону,

И пепельной масти ночная трава,

Ложась под фонарь, становилась зелёной.

– В Египте служил на торговых судах…

Там денег – не счесть, мы играли по крупной.

Все блага вселенной нам были доступны,

Но пахло пустыней в плодовых садах.

Ночные дома, ювелирные лавки,

Меж бурей и пристанью – в пляске кружись!

Но всё тосковал по весенней по травке:

Вернулся – и пропил никчемную жизнь…

И вечно со мной этот сон, что приснился

И в древнюю, страшную впутал игру.

Причина одна: не дорос я до Сфинкса,

А после него – всё так мелко вокруг…

От озера веяло Александрией,

Всей пряностью порта в последний приезд.

И мы о судьбе и о снах говорили.

Но вдруг, среди речи, он встал – и исчез…

4

…Озеро вздрогнуло. Кто-то ещё

Вышел – взъерошен и ростом низок:

Дикий, прикрытый рваным плащом

Сельской глуши шекспировский призрак.

– Эй, ты куда? – Да пусти ты, к воде!

– Грязно у берега. Хочешь напиться?

– Просто… Не встретил… Добрых людей.

Просто… Не встретил. Хочу утопиться.

– Как так – не встретил? В жизни? Нигде?

– В жизни встречал. Но сегодня – подлый

Выдался день. Не нашлось… Людей.

Я не напился. Никто не подал…

………………………..

…Ты представляешь? Она бежит

Вниз по откосу… Я оглянулся…

Боже! Там… Скрежет. И – нет… Души.

Целый состав об неё… Споткнулся.

Ты представляешь? Застыл… Весь мир!

Целый состав нашей жизни. Целый…

Встал – и рассудок мне надломил.

Год пролежал я в больнице. Весь белый,

Вышел оттуда… И – нет… Души.

И не узнаешь – сама ли… Случайно…

Люди пройдут – подбросят гроши…

…Месяц надменно играл лучами,

Воды печально чертили круг…

– А ночевать удаётся где-то?

– Просим у Бога бабьего лета… –

Не досказав, исчезает вдруг…

5

…Облако в озеро спать улеглось,

Дремлют стволы. Только душам не спится.

Стук по камням – это в сердце стучится

Мальчик-суворовец, третий мой гость.

Месяца свет в наговорной ночи,

Жутко близ озера – сонного глаза.

Скорбь от простого, как травы, рассказа

Ветви качает. Мы долго молчим.

…Двор, коридоры, и детского дома

Запах – карболка. Чужбина. Карбид…

Пахнет полынью. Светлеет. Знобит.

Речи тепло, и плеча, и ладони.

– Девочка. Вместе росли. Вечер вальса…

Нынче приехал… Дверь открывается –

И оказалось, что я – ни при чём…

Лес уплывает, звезда забывается,

Голову мне опустив на плечо.

Чтобы успеть, покуда темно,

Мы в слюдяные, лунные воды

Входим. Дыханье спирает у входа.

Холод небес. И песчаное дно.

Сосны со свода загадочно смотрят,

Как погружаемся, тихо плывём

Мимо созвездий расплывшихся, мокрых

С мальчиком – или с Луною – вдвоём…

Так, появляясь один за другим

На перекрёстке моих сновидений,

Трое исчезли… Огромные тени

Бросил рассвет, и рассеялся дым.

6

…Озеро, круглый зрачок тоски,

Робкие речи и кроны вместивший,

Вместе со мной созревай и расти.

Тихо в ночи, но под утро – тише:

Век бесприютный убийственно тих

С каждым рассветом. Но он не нарушит

Шелеста рощи. Лишь горе, как стих,

Льётся, в зрачке отражаются души.

Властно расти, не давай ни одной

Ни потеряться, ни заблудиться!..

…Взгляд облекает озёрной волной

Ветер страны безутешной, родной,

Судеб, смертей и рассветов единство.

1981

Из книги «Оклик»

1984–1986

Поэт

Поэт наследует от Бога

Всевластность и покой,

Как небо замкнуто глубоко –

Неначатой строкой.

Судьба столетья золотая,

Задумана едва,

Придёт, обличье обретая

Через его слова.

Но храм достроится – он снимет

Невидимый венец,

И поруганье в храме примет,

И славу, и конец.

1984

«Бездна беспамятна. Сговора нет с ней…»

Бездна беспамятна. Сговора нет с ней.

Только растёт, победить её силясь,

Дом деревянный – твой замок бессмертный,

Древний твой храм, где родился и вырос.

Вот что торжественней всякой кантаты,

Вот что славней гениальных полотен:

Липовый запах и холмик покатый,

Где ты мальчишкой лежал, беззаботен.

Прежде – привычны, а после – священны

Сумрачный день и наряд затрапезный,

Вилы, тележка, просохшее сено –

Память спасённая, мост через бездну.

Нет, ни в мышленье высоком, ни в действе –

Глаз не раскрыть, не избыть отчужденья:

Душу спасают Случайности Детства,

Бога приводят к порогу рожденья.

1984

«Ночь…»

Ночь

Сама в себе тонет,

О спасенье крича,

Ночь

Сама к себе голову клонит,

Не нащупав чужого плеча,

Ночь

Средь поля душистого

Расточается в каплях дождя,

За пределы души своей

Путь не найдя…

1984

«Как катилась, подкатилась…»

Как катилась, подкатилась

Хмурым небом туча –

Ходит туча, взором жгуча,

Голосом гремуча.

С громом падала из тучи

Книга в чисто поле,

А в той книге – всех живущих

Роковая доля.

Всех людей на свете участь –

В той небесной книге:

Кому – белые ковриги,

А кому – вериги.

Как я глянул в то писанье –

Мысли закружились,

Все слова запели сами

И в стихи сложились.

Те стихи я помню точно,

Помню свято, строго,

Да ложится мрак полночный

На мою дорогу.

Вот я с книгою живою,

Речь моя певуча,

Да стоит над головою –

Не отходит туча.

1984

«По деревьям, впервые цветущим…»

По деревьям, впервые цветущим,

По впервые открывшимся векам –

Первый дождь по столицам и пущам,

Первый ливень в безумии неком!

Нам открыты глубины и дали,

Ульи света и духов селенья, –

Вечно медля, мы не опоздали

На медовое празднество ливня!

О планетах, в чьих огненных вазах –

Эволюций гирлянда живая,

О зеркальных блистающих связях,

О потоках любви забывая, –

Так ли жить, если дождь нам напомнил

Леденящими память стихами

О вселенной – как ливень огромной,

О Внезапности и Задыханье?..

1984

«Ты мой Бог, Ты мой Бог от начала…»

Ты мой Бог, Ты мой Бог от начала,

Где дыханье – над бездной и тьмой,

Где звезда, излучаясь, качала

Мой зародыш и замысел мой.

Тропки света во тьме расходились,

Мрак покорно мерцал, как руда,

Наше солнце ещё не родилось…

Где же был я, мой Боже, тогда?

Ты пространство творил голубое,

Я ж, намечен в его глубине,

Был в Тебе, значит – был я Тобою,

Ты с тех пор и поныне – во мне.

Как текли времена величаво!

Как струились миры от Лица!..

Ты мой Бог, Ты мой Бог от начала,

Нам с Тобою не будет конца!

1984

Водород

Светилась туча грозно,

На волоске вися:

Мы встретились так поздно,

Что было всё и вся

Придумано не нами

И пущено в полёт

В аллее, где динамик

Раздавленно поёт.

Как будто над чащобой,

Над снами, временами,

Спрессованная злобой,

Накопленной не нами,

Рокочущая сила,

Разъятая вода

Висела и грозила

Нам казнью без суда…

1984

Рим

Когда б ни жил, – ты жил в эпоху Рима,

И был великий Рим тобою узнан

На жизненном пути коротком, узком,

На поприще Судьбы необозримом.

Был Рим кольцом, венцом твоей недоли,

Горчил питьё и приобщался к спорам,

И наяву вступал ты в Капитолий

И в снах тревожных выходил на Форум.

Родился ты – и Рим навстречу вышел,

И ваша связь до самой смерти крепла, –

Ты видел ли его, о нём ли слышал,

Иль до тебя дошёл он горсткой пепла…

1984

Сузы

Пристань флейт, цветник Ирана,

Град корицы и шафрана,

Всех пернатых ты затмил

Красотою, лебедь дикий!

И в садах твоих – гвоздика,

А в гербе твоём – жасмин.

Град алоэ и корицы,

Виночерпий круглолицый,

Сладкий ладана дымок!

Блеск янтарный копий братских,

На воротах азиатских –

Перед эллином замок!

Мы идём священным Градом,

Мы поём и дышим нардом,

Для веселья рождены!

Неприступными камнями

Ассирийцы и армяне

От врагов ограждены!

Пусть вовек не встречу день я

Твоего, мой град, паденья,

Зеленеющий листок!

Добрый Бог! Да сгинет осень,

Что под ноги грекам бросит

Засыхающий Восток!

Пусть веками длится лето,

О Ормузд благой, воспетый

Хором юношей в ночи!

Дай простор стадам и водам,

Тирской хной, мидийским мёдом

Град от страха излечи!..

1984

«Угрызенья совести – ранние и поздние…»

Угрызенья совести – ранние и поздние,

Ранние морозы, просветлённые поля.

Дружбы и влюблённости – ранние и розные,

Поздние раскаянья, зимняя земля.

В снегопад забывшийся, ты скажи хоть слово мне.

В юности несбывшейся – иней и туман,

Речи хладом скованы, ветви снегом сломаны,

Даль светла и праведна, а слова – обман.

Даль пуста и памятна, и верна, извечная,

А вблизи – мелькающий, кажущийся край,

Чьё молчанье зимнее, говорливость вешняя –

Только встречи-проводы белоснежных стай.

Угрызенья совести – ранние и поздние,

Где и сны осмысленны, и безмолвна явь.

Стань, душа, возницею в эти дни морозные,

И взмахни позёмкою, и ветрами правь.

Стань, душа, возницею и кати-вези меня

В зренье озарённое, в заморозков зной!

Дружбы и влюблённости – ранние и зимние,

Поздние раскаянья, терем ледяной…

1984

«Блеск золотистого Нила…»

Блеск золотистого Нила,

Жизнь моя вровень с волной.

Это давно уже было,

Это впервые со мной.

Там в просмолённой корзинке

Спит моя плоть в камышах,

С жёлтой змеёй в поединке

Крепнет поодаль душа.

Я одолел – и победно,

В тело вернувшись, кричу:

«Змей будет выкован медный,

Скипетр я получу –

И превращу его в змея!..»

Только мой голос так тих.

Сходит царевна, и с нею –

Дни наслаждений моих,

Годы незнанья, ученья,

Лица богов на стене,

Скрытое предназначенье,

Дрожь, холодок по спине…

Вдруг – золотое затишье,

И в меловой пустоте

Всё забываю и слышу:

«Он – из еврейских детей…»

1984

«Бесплодного холода лоно…»

Бесплодного холода лоно –

Зима, очертанье излома

Греха первородного,

Бесповоротного

Наклона

В гул и паденье…

…Со свечками бденье

Молящихся,

Ночи боящихся,

Взлетающий взор –

И мартовских зорь

В белых рубахах раденье!..

1985

«О лучшее вероученье…»

О лучшее вероученье –

Прозрачно-полных рек теченье!

Под журавлиным длит крылом

Волны торжественный псалом

Река – от скорби излеченье!

Река – с ней жизнь моя легка,

Я забываю, заплываю

В любви небывшие века,

Где уст услада даровая

Роскошно длящейся воды,

Где ты –

С душою своей на ты…

1985

«С усмешкой тонкой…»

С усмешкой тонкой

И безнадёжной –

Осень с котомкой

Пеньки таёжной

Свёрнуто-спутанных

Мокрых троп.

Слышишь? – Зовут меня:

Век-игрок,

До креста проигравшийся,

В безумье впадая, –

Зовёт…

Если наши все

В райские дали

Уйдут, –

Отвечать станет некому.

Я останусь тут –

Я буду эхом ему.

1985

«Плоды созрели – поздно ссориться…»

Плоды созрели – поздно ссориться,

И летний жар идёт на спад.

Нам завещавшие бессонницу

Давно и непробудно спят,

И лишь во сне ещё встречаются,

Где слух на цыпочки привстал:

Как лица, яблоки качаются,

И вечно тянется Тантал…

1985

«Был вязок липов цвет, и наполняло вены…»

Был вязок липов цвет, и наполняло вены

Броженье вешних вин.

В тот вечер молодой, извечный, незабвенный –

Кто другом был твоим?

И с кем ты говорил, блаженно-одинокий,

Вдыхая липов дух,

Когда закатный тракт тебе бросался в ноги,

Берёзами взмахнув?

Мельканье белых рук, по локоть обнажённых, –

Закат! Горим! Горим!..

И будущего тьма, твердеющая в кронах, –

Кто другом был твоим? –

Он выходил к тебе из бедного селенья

С заплечною сумой,

И близок был к тебе – Кладущий разделенье

Меж светом и меж тьмой!..

1985

Славянские сказки

Из цикла

[1] Ржаная корочка

Украинская сказка

Как пан помирал –

Пели да кадили,

И за это его в рай

Ангелы вводили.

Говорит ему Ключарь:

«Я кормить не буду –

В небе каждый получай,

Что принёс оттуда!»

Как пан в том раю

Люто голодает,

Он к ногам Ключарю

Слёзно припадает:

«У меня ж в дому добро –

Не видать и края…

Отпусти меня, Петро,

На денёк из рая!»

…Вдоль амбаров пан идёт –

Страсть как видеть рад их,

Грузит снедью семь подвод,

Семь кобыл крылатых.

Из всего того добра

Корку обронивши,

Пан её не подобрал, –

Корку поднял нищий…

…Шесть подвод стоят пустых

Посредине рая,

На седьмой, на дне, блестит

Корочка ржаная!..

1985

[2] Молитва рыбака

Болгарская сказка

Священник в лодочке плывёт –

Учёней всех на свете!

Рыбак танцует и поёт,

На солнце сушит сети:

«Ты меня не накажи,

Ты за всё прости меня!

Боже, Ты со мной дружи!

Боже, Ты люби меня!..»

– Что за слова ты произнёс?

Спросил священник строго. –

Иль ты не знаешь, как Христос

Учил молиться Богу?

Пешком ходил Он по волнам,

Ветрами в море правил,

И «Отче наш» – такую нам

Молитву Он оставил!..

…Священник в лодочке плывёт

Вдали от берегов,

Но кто-то вдруг его зовёт,

Он слышит шум шагов!

Бегом по плещущей волне

Спешит за ним рыбак:

– Ты повтори молитву мне, –

Не вспомню я никак!..

Глядит священник, чуть дыша,

Едва промолвить смог:

– Да ладно… Что уж… Хороша

И прежняя, браток!..

«Ты меня не накажи,

Ты за всё прости меня!

Боже, Ты со мной дружи!

Боже, Ты люби меня!..»

1985

Старик

В дощатом домишке, в светёлке – ночник негасимый.

Ночные раздумья, тревога осенней поры.

Боится старик задремать, он последние силы

Напряг – и противится тьме, и страшится уйти из игры…

Какая-то тварь не однажды уже подбиралась

В ночи, оттого и на кухне и в комнате – свет,

И свечи в запасе. Зачем так забывчива старость:

Чуть шорох – вновь Бога помянешь, а Бога-то –  нет…

Привидится – ждут его родичи, близко их души

Подходят, зовут, утешают… Нет – только не спать!

Там черви и мрак… Ничего, кроме глины и стужи…

Пройдёмся… Приляжем… Вот так. И тревога – на спад.

И снова басок, снисходительный и задушевный,

Ему разъясняет в тревожном и долгом бреду,

Что Бог был придуман попом для обмана деревни,

И свергли Его в одна тыща каком-то году…

1985

Жасмин

Как торопился, белый, как за ним

Лучи тревожные летели…

О Господи, отцвёл, отцвёл жасмин,

Прошли его недели!

Ещё у светлых душ, зелёных тел –

Каникулы, кануны,

Один жасмин нежданно облетел

Метелью средь июня!

Жасмин умолк: ни вязи, ни плода

Средь полногласья летнего обилья, –

О белого блистания беда!

О запаха бессилье!

И красоту его, и краткость с ним

Вы разделить не захотели, –

О Господи, отцвёл, отцвёл жасмин,

Вдали его недели!..

1985

Храм

Тот, Кто призвал меня – построить Храм,

Храм возвести, где сохранится Слово,

Где свод – округло-вечен, голос – прям,

Где аромат восточной притчи прян,

Храм, где раскаянье повергнет злого

На световые плиты яшмы,

Где добрый – пеньем пресекает спор,

Где умереть совсем не страшно –

Войти на равных в заалтарный хор, –

Тот, Кто призвал меня – построить Храм, –

Ужели сам, в пустотах, мог посметь я

Смысл отгранить, чтоб светом заиграл,

Отчистить Слово, возвратя в бессмертье? –

Тот, Кто призвал меня – построить Храм,

Святилище словесного Ковчега,

Чтоб ясновиденье вернуть телам,

А душам – бодрость после бега,

Чтоб, левой взяв отвес, а правой –  меч,

Двумя руками я Творца восславил,

Как мужеством – строитель Зоровавель,

Чтобы с одра болезни встала Речь,

Чтоб арфами и трубами охрана

Ещё пред жизнью, в детстве, утром рано –

Народ войти звала,

Чтоб воскресали пред вратами Храма

Слова, –

Он – Воскреситель, Исцелитель ран,

Тот, кто призвал меня, как древле Ездру,

В разрушенной стране построить Храм

Поэзии, –

Он Сам, на труд отверзший очи,

Да будет в помощь –

Вышний Зодчий!..

1985

Библия

Благое иго

И лёгкое бремя –

Вечная Книга,

Краткое время.

Не дочитаешь,

Кончатся сроки –

Льдинкой растаешь

На речке широкой.

Смысла свеченье,

Солнца круженье,

Свет невечерний –

Краткость блаженна.

Гость мой пречистый,

Смерть пресвятая,

Что ты стучишься?

Дай дочитаю…

1985

Закатный час

Срывая листья, глядя в лица,

День пробежал, недвижно мчась,

И вот настал – и кратко длится

Обманный час, закатный час.

У врат забвения, в тумане,

Мрачнел, робея и дичась,

Зелёный лес воспоминаний

В тревожный час, в закатный час.

В бессилье впавшие, в смятенье,

По почве тягостно влачась,

Продленья дня просили тени

В жестокий час, в закатный час.

И ветер тьмы тебя коснулся.

Но ты, бессмертию учась,

Не отступил, не содрогнулся

В закатный час, в закатный час!..

1985

Поэзия

От метанья, от тёмного знанья –

Заговор, укрывающий дланью

От чёрного глаза орлиного, –

Заговор:

Не отринь его!

В посте и в пустыне –

Поэзия

Из дикого мёда, акрид,

Мне – пища ангелов!

Весь я –

Милостью Твоей укрыт!..

1986

«Лес нарастал, густел…»

Лес нарастал, густел,

Вагон звенел, дрожал

От стихотворных тем,

От счастья мятежа,

От юности и лета…

И песенка, настигшая нас где-то

На полдороге в рай,

Была случайна и аляповата…

Но через много лет –

Ты каждый звук её вбирай,

Прерывисто дыши, почуяв след

Светлейшего, огромнейшего дня, –

И, хоть возврата нет,

Ты жди его возврата –

И вспоминай меня…

1986

«Холодно низкому облаку и синице…»

Холодно низкому облаку и синице,

Лёд одолел – и душа задохнулась реки,

Небо болит под иноческой власяницей,

Но наточи мне крыло, увлеки

На заливные луга

Ветра – с косою крыла оловянной!

Смилуйся: юность – темна и долга,

Старость – светла и мгновенна…

1986

«Ещё деревья не покрылись…»

Ещё деревья не покрылись

Младенческой листвой,

Я был один – мне только снились

Твои глаза и голос твой,

Но так сверкали пальцы клёна –

В алмазах сплошь,

Что я касался их влюблённо –

И понимал, что ты придёшь.

Ещё травинки не решились

На первый шаг,

Ещё томилась и страшилась

Твоя высокая душа,

Но речки Цны лебяжья шея

Врастала в предрассветный дым,

И я склонялся вместе с нею

Пред чудом будущим твоим.

Гром-избавитель не сорвался

Ещё с растаявших цепей,

Ему твой слух не открывался,

Тебе как равный он не пел,

Но небо дрогнуло – багровой

Тяжёлой головой,

И все, притихнув, ждали грома,

Как я – прихода твоего…

1986

«Ты, к лучу, словно к столбику…»

Ты, к лучу, словно к столбику,

Привязавший коня, –

Тёмно-белое облако,

Оглянись на меня!

Над бегущими градами

Ветер страхом прошит:

Ты скакал – и выглядывал

Тех, кто меньше спешит,

Кто, дорогой недолгою

Проходя Царство Здесь,

Улыбнётся вслед облаку

Меж губами небес…

Над спешащими весями

Властно двигался ты,

Чтобы молча невесть кому

Знак подать с высоты, –

Ведь, порывами сломленный,

Словно тополь зимой,

Разговора с Бессонными

Недостоин земной…

Объяснялись не знаками

Прежде братья твои –

С нами пели и плакали

И вступали в бои.

Но любое побоище

Увлекает нас вниз…

Подожди… На кого ещё? –

На меня оглянись.

Я из тех – зачарованных

И неспешных, увы,

Вкрадчив шаг вечеров моих,

Вечна поступь травы.

Я отверг не из гордости

Бег, погоню, почёт:

Ты же сам смертной скорости –

Облака предпочёл!..

1986

Алексей Кольцов

Серые в золоте, буро-червонные строки,

Колокольный чугун бубенцов:

Это, лесами друзей окружён, одинокий,

Едет Кольцов.

Серые в яблоках цокали слева от чащи,

Продлевался в их гривах закат.

В чаще Кольцов – и хозяин, и клён высочайший,

Бьюсь об заклад…

Но обручального солнца кольцо золотое

Скрывалось, катясь под уклон:

– В лес допусти, если в слове чего-нибудь стою,

Имя мне – Клён!..

1986

«Деревья – длинноногие слепцы…»

Деревья – длинноногие слепцы –

Ощупывают ночь движеньем чёрным.

Деревья – одинокие гребцы –

Во тьме сражаются со штормом.

И я молю их: «В шевеленье лет,

В дожде, томленье, гуле смутном –

Разведайте, где берег наш и свет,

И нам шепните ранним утром!»

1986

«О, разве поэзии – учат?..»

О, разве поэзии – учат?

Поэзия – учит всему,

Зовёт на Синайские кручи,

Ведёт в светородную тьму.

И всё же учил меня песням

Тот клён необъятный, под стать

Вечернему свету, и мне с ним

Хотелось до неба достать…

1986

Контролёр

Я вижу контролёра-старика:

Не миновать кому-то кары!

О, сколько видел он! Он путь, наверняка,

Прошёл – от Подмосковья до Сахары…

А я б уже успел объехать шар земной –

Вседневный обитатель электричек,

И сотни контролёров предо мной

Прошли – в своих регалиях, отличьях…

Когда бы я был стар и одинок,

То, не вдали от ангельского хора,

Уже предчувствуя блаженный срок,

Я выбрал бы себе занятье контролёра.

Смотрел бы всем в глаза – прощал иль штрафовал,

Смотрел бы – слушал сбивчивые речи:

Я б в этих взглядах сразу узнавал

Небывшие свои знакомства, встречи.

Совсем не шутка перейти порог,

И расставаться с жизнью не пристало,

Не пережив всего. И, как пророк,

Казня и милуя, я шёл бы вдоль состава.

И все бы мысли прежние слились

В одном сомнении великом:

Коль не вместишь как можно больше лиц,

То как предстанешь пред Единым Ликом?!

1986

«Тучи-плакальщицы оросили…»

Тучи-плакальщицы оросили

Донесённым от Нила дождём

Твои десять столетий, Россия,

Всех, кто в этих столетьях рождён.

Средь берёз твоих среброволосых,

Чья священная стража – дубы,

Я стою, опираясь на посох,

На египетском взлёте судьбы.

1986

Деревья

От смоковницы возьмите подобие…

Мтф. 24:32

Пережил уже Всемирный потоп я,

Видел горы в белопенных коронах…

Дай же, Господи, мне взять подобье

От деревьев, Тобою сотворённых!

В их приливе сумею смыть я

Покрасневшей листвы своей греховность.

Ты сказал: «Подобие возьмите

От смоковницы». – Но нет у нас смоковниц!

Клёнов растопыренные пальцы…

«Вразуми! Дай понять, что путь утрачен!» –

Так руками развели скитальцы,

Воздух потрясён беззвучным плачем

Двух берёз простоволосых. Дрожью

Трёх осин с трепещущею мыслью.

Ивы мост, как хлебец, преломился, –

Выйти дай на неба бездорожье!

По ступеням сосны – от снов подняться,

Крепнуть в пепельной, еловой лаве –

И с приливом явора обняться

В обновляющей небесной яви!..

1986

Стамбул

Пустыню полуночи медленно пашем,

Упорные ученики:

С подзорных, упавших в Галактику башен –

Ислама живые зрачки!

Куда ни посмотрим –

Лишь пчёлы по стёклам

Ползут, но срисован с людей –

Таинственней прочих –

Воинственный почерк

На золоте – зренье – слюде…

Сумеют ли ныне

Глаза слюдяные

Сей жемчуг ночной истолочь

В алхимии силу?

Ужель погасила

Их – Тысяча Первая ночь?..

Султан! Созови в островерхих созвездьях

Провидцев оставшихся дней,

Скачи к воздаянью, победный наездник,

Сменяя века, как коней!

Там рай расцветает от наших открытий

И чахнет от наших утрат,

Там тоньше судьбы – полумесяца – нити

Над адскою бездной – Сират!..

1986

Туча

Туча сплющивает чаек,

Прижимая к жадной пене,

Туча время истончает

В остро бьющие мгновенья,

Ликованье источает

Злой волшбы простоволосой,

Туча точит молний косы:

Туча будет их просить

День разросшийся скосить!..

1986

Шаман

Ещё я тела не обрёл –

Душа в ветвях жила,

Над ней всевидящий Орёл

Распростирал крыла.

Он хрупкий слух мой согревал,

Мне веки открывал,

Он злые души разрывал

И в пищу мне давал.

Когда ж на землю я слетел –

Пылающий божок –

Я выбрал лучшие из тел

И страстью их зажёг.

И был рождён – душой свиреп

И с недругами смел:

Я не забыл, какой я хлеб

В гнезде орлином ел!..

…Входящий! Бойся молвить ложь,

Всё скрытое – открой!

Смотри – мой взор остёр, как нож:

Падёшь! Погибнешь! Стой!..

1986

Стекло

И размашисто ветру, и боязно,

Жёлтый день и просторен, и сжат,

От вдали проходящего поезда

В сельском домике стёкла дрожат.

Осень смыла преграды привычные,

И видать, и слыхать – далеко,

Чувства ближних теперь – наши личные,

Мысли дальних – дрожат, как стекло.

День окрепший, трубою подзорною

Стань, посёлки приблизь, города,

Чтоб узрел от вершины до корня я

То, что издали видел всегда:

Мир – прозрачен. И где бы мы ни были,

Сколько б мыслей сквозь нас ни текло,

Если кто-то кричит перед гибелью, –

Наше сердце дрожит, как стекло.

1986

Гносис

Сказал Филиппу вездесущий Дух:

«Стой на пути пустынном и безлюдном –

Ученика к тебе Я приведу!»

Апостол ждал, томясь под солнцем лютым

Жаровни года – месяца Таммуз.

И видит вдруг: незримая Десница

К нему вельможу катит в колеснице…

«Вот я на колесницу поднимусь,

Увижу: у него в руках Писанье, –

Апостол размышляет как во сне, –

И разъясню пророчество Исайи

Об Иисусе. Он поверит мне,

И я его крещу…»

…В какие дали

Вы ехали, и на пустом пути

Какой вы вести, замирая, ждали,

Чтоб душу оживить или спасти?

И сколько душ и вёсен отлетело

С тех пор, как Некто вас из тишины

Окликнул?..

…В медной колеснице тела –

Вы были в томный сон погружены…

1986

Граница

Стоят Философы на грани

Страны, чей воздух в камень сжат,

Смертельной правотою раня

Всех, кто пытается бежать, –

И знанья сок течёт кровавый…

А у Воскресного Ручья –

Стоят Поэты, омывая

Всех, кто ушёл из-под меча!..

1986

«…Как всё внезапно прервалось!..»

…Как всё внезапно прервалось!

Мы не договорили.

Я вижу жар твоих волос

И пламя светлой пыли,

И светом яворы зажглись

И в верности клянутся:

Я вижу всё… Какая близь!

И всё ж – не дотянуться…

Навек прощаясь с этим днём,

Мы думали – начало:

День звал, кричал, манил огнём –

Душа не замечала.

Так мы, сияя, разошлись,

Не чая разминуться.

Я вижу всё… Какая близь!

И всё ж – не дотянуться…

1986

Проповедь Деревьев

Растенья благодарны и смиренны,

Но благовестников, увы, так мало

Лес избирало истины ареной,

Чтоб зелень изумлённая внимала!

Однажды Будда проповедал рыбам,

И снизошёл до птиц Франциск Ассизский,

И обращался к безднам и обрывам

Какой-нибудь социалист российский…

А про деревья – начисто забыли.

Но, отирая ноги волосами

Дымам фабричным – истуканам пыли,

Они безгласно поучают сами.

1986

Австралия

Люди первые – с Солнца сошли

И застыли в наскальных рисунках:

Там несут кенгуру в своих сумках

Все рассветы, все пляски земли.

А последний – на Солнце взойдёт,

Всё возьмёт – и напевы, и краски…

И застыла скала и с опаской

Человека последнего ждёт.

1986

Августин

Блаженный Августин в четвёртом веке

Провозгласил познанья принцип некий:

«Лишь Бога я познать хочу и душу,

А больше – совершенно ничего!»

Такая в этом изреченье сила,

Что свой язык латинский прикусило

Тысячелетье, выслушав его!..

Но Ренессанс вошёл – и встал спиною

К святым словам. Познание иное

Он предложил: познанье вещества…

И вот, ещё чрез полтысячелетья,

Мы, замкнуты в наук железной клети,

Блюдём закон сиротства и вдовства…

Хоть бьётся, лишь кровавит крылья птица.

И многие хотели б возвратиться

К познанью Августина… Но членить

И проникать – наука научила,

И трудно душу чистой сохранить…

Не сам ли Августин – тому причина?

В его реченье – слов чрезмерно много:

Ведь и сама душа – частица Бога!..

Блаженный Августин вполне бы мог

Единственное слово молвить: «Бог!..»

1986

«Всё, что прежде создано…»

Всё, что прежде создано

На Святой Руси,

Светит с неба звёздами:

Лучик испроси

На дорогу тёмную

И тебе, и мне,

На судьбу огромную

В заповедной тьме.

Те пути исхожены

В праведные дни,

Те напевы сложены

Верными людьми,

И горят светилами

В зрячей высоте,

Чтоб не упустили мы

Тропку в темноте.

Как светить хотели вы

Грешным и святым –

Песней незатейливой,

Словом золотым!

Чтоб непроходимое

Время миновать, –

Милые, родимые,

Свет ваш будем звать!..

1986

«Узкая речка. Я тихо плыву…»

Узкая речка. Я тихо плыву,

И надо мной нависают лианы,

И, удивляясь, глядят павианы:

Где этот путник приклонит главу?

Солнцем пригорок безжалостно выжжен,

Лодка послушно пристала к нему.

Несколько ветхих соломенных хижин,

Кто-то навстречу идёт по холму.

Старцы и жёны подходят ко мне:

Долги разлуки, а встречи так редки.

Белые предки и чёрные предки,

Я вас нечасто встречаю во сне.

Это не рока червлёная нить –

Струйка журчащей, взывающей крови:

Здесь, между вами, главу приклонить.

Глиняный сокол стоит в изголовье.

1986

Хоровод

За чужие за грехи

Да за песни – за стихи

Шомполами в наказанье

Били молодца-хлыста,

Хмуря брови, у казармы

Царь стоял – считал до ста:

Мыли красным киселём –

Плоть слаба, да дух силён!..

– Как у Дона в половодье

Хоровод Христос водил –

Я в том чистом хороводе

Белым голубем ходил…

Хоровод я сам вожу –

В багрянице весь лежу,

Терновым венцом венчаюсь,

С синим небом обручаюсь,

На Голгофу восхожу!..

Я взойду к небесной сини

По рассветному лучу –

Там от спеси, от гордыни

Серафимов отучу:

Покажу – на век вперёд

Кровь к брусчатке прикипела,

Гляну с неба: чей черёд

Хоровод возглавить белый?..

1986

«Жизнь моя – Огненный Столп…»

Жизнь моя – Огненный Столп,

Путь стерегущий!

К морю бегущий –

Ужас рыдающих толп!

Всё – безнадёжно, случайно,

Кончено, верить нельзя…

И при последнем отчаянье –

В море стезя!..

1986

Елец

Отворяется ларец:

Древний, незнакомый

Город-ёлочка-Елец:

Храмы да хоромы.

И покуда сон плывёт,

Рассмотри, не мешкай:

В церкви белочка живёт,

Щёлкает орешки.

Родословье – тайный лес,

Пастухи да бары:

Клёны подбирал, Елец,

Ты берёзам в пары,

Ставил перед алтарём,

По-над белым краем…

Мы же – в душу всех берём

И не выбираем:

Любим, бережно несём

По льду белых Святок,

Потому что краток сон,

Снежный город краток…

1986

«Хранит ветла светло и кратко…»

Хранит ветла светло и кратко

Мою случайную догадку,

Что я открыл ей, проходя,

Под шум июньского дождя.

А мысль моя хранит всю зелень,

Весь мокрый блеск её ветвей,

И чем мы меньше их разделим –

Тем будем выше и правей.

Как мысли, даже самой тонкой,

От светлой влажности лесной

Отгородиться перепонкой,

Не говорю уже – стеной?

Какой дозор вперёд ни вышлю, –

Он возвращается, держа

Природу, смешанную с мыслью,

На остром кончике ножа.

1986

Из книги «Русская история в картинках»

1984–2009

Избрание веры

И не съвемы, на небе ли есмы были, ли на земли.

Несть бо на земли красота такая…

Повесть временных лет

На славный спор о правой вере,

Во стольный Киев на ристанье

Пришли к Владимиру евреи,

Латиняне, магометане…

Князь истине внимал и бредням,

Всех выслушал – и всё отверг.

И вот на проповедь – последним –

Выходит цареградец-грек.

Вся проповедь ему приснилась

В ту ночь: про первородный грех,

Про смерть Христа и Божью милость…

И слушает Владимир-князь,

Словами вещими согретый,

Воспоминанием томясь,

Как будто бы уже не раз

Переживал и слышал это…

Он посылает ближних слуг

В различных вер святые храмы:

Пусть им подскажут взгляд и слух,

Какой из всех – прекрасный самый.

И вот ответ: «Всего светлей

Поют в Софии, в Цареграде,

И мы забыли, пенья ради,

На небе мы иль на земле!..»

…Века свершали над страной

Угрозы древних прозорливцев:

Господь велел осуществиться

Всем, не оставив ни одной

Напрасной. Поколений лица

Стирались мором и войной…

Но от конечного истленья,

Стирая грех, целя вину, –

Одно лишь Пенье, только Пенье

Спасало Русскую страну:

О звуки Слова, искры Света,

Что в первозданной тьме горел, –

Певцы Руси, её поэты

Единой страсти, разных вер!

В чащобе лет непроходимой –

Луч поэтический играл…

Хвала тебе, о князь Владимир,

Ты веру правильно избрал!..

1984

Борис и Глеб

Како и колико лежав, тело святого… светло и красно и цело и благувоню имуще.

Сказание о Борисе и Глебе

Борис и Глеб, как ягнята

От ненасытного волка,

Смерть принимали от брата –

Лютого Святополка.

Не убоялись злобы

И от убийц не скрывались,

Только плакали оба,

С плотью младой расставаясь.

И друг за друга просили,

И друг о друге рыдали:

Глеб – из осенней России,

Борис – из заоблачной дали.

И о земном уделе

Не сожалели нимало,

И у каждого тело

Нетленно благоухало.

В смертный час у обоих

Сердце расширилось вдвое,

И посейчас любовь их

Ливнем слетает на поле…

1984

Храм Софии в Новгороде

Расписали греки преискусные

Храм Софии: строго смотрит с купола

Вседержитель-Спас благословляющий.

А назавтра входят –

Спас на куполе

Сжал десницу, скрыл благословение!..

Изумились мастера. Решаются

Заново писать десницу Спасову.

Вдруг раздался Голос из-под купола:

– Не трудитесь, мастера умелые,

В сей руке держу Великий Новгород,

Как раскрою руку – город выпадет!..

…Пали греки ниц, а сами думают:

Что-то будет сей Великий Новгород?..

…И доныне видят племена земли,

Как во храме Софийском в Новегороде

Вседержитель-Спас благословение

Сжал в кулак –

И держит землю Русскую!..

1985

Иоанн Новгородский

Повелеваю ти: сеи нощи донеси мя из великаго Новаграда в Иерусалим…

Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим

Ночью бес искушает святого

И крадётся к нему всё ближе…

Вдруг святой произносит слово –

И становится бес недвижен:

«Горю! Пусти! Нет мочи!

Сними заклятье, отче!» –

Взвыл, глаза закатил, оскалясь…

«Нет! За то, что мне насолил, –

Над мальчишкой смеётся старец, –

Вмиг доставь меня в Иерусалим!»

И тотчас, изменившись в теле,

Испуская серную вонь,

Бес истёк, аки тьма, из кельи,

И у входа встал, аки конь.

И над злобой безвидных людей,

И над благостью гор огромных,

Странный свой прославляя удел, –

Ко святыням смиренный паломник

На творенье столь мерзком летел!

И дивилось всё поднебесье

Русской мысли предерзкой той:

Не кощунство ли, чтоб на бесе –

В Град Святой?!

1984

Михаил Черниговский

Михаил, князь Черниговский, вызван в Орду:

Там у входа в палаты Батыя

Два огромных огня зажжены, как в аду,

А за ними – кумиры литые.

– Князь, пройди меж огней

Для продления дней,

И пади пред богами – для счастья:

Коль падёшь, станешь хану ты брата родней,

Если ж нет – растерзаем на части!..

– Не нарушит никто из Христовых рабов

То, что в Божьих предписано книгах!

На груди моей – крест, и в груди моей –  Бог:

Пусть я жертвой паду за Чернигов!..

Просят русские слуги, пред князем склонясь:

– Ты не бойся, мы грех твой замолим!..

– Слуги, вы мне верны!..

Так ужель я – ваш князь –

Стану Богу слугою крамольным?!

Если я перед бесами ныне паду,

Крест святой на попранье им выдав, –

Город в рабство пойдёт, он падёт…

Я ль беду

На народ наведу, на Чернигов?!.

Он им в ноги бросает свой княжеский плащ:

– Возлюбили вы славу мирскую!

Пуще этих огней – адский пламень палящ,

Я же – в райских садах возликую!..

…Зазвенели сирот голоса, зарыдав

На высоких крутых колокольнях

Не в Чернигове только, –

Во всех городах,

Завоёванных,

Но непокорных!..

1985

Сергий Радонежский

Святый же… яко прозорливый имея дар, ведяще, яко близ, вся бываемая, зряше издалече… на молитве с братиею… предстоя о бывшей победе…

Житие Сергия Радонежского

Огоньки догорали средь воска,

Был сраженья исход предрешён,

И далёкое русское войско

Видел Сергий блаженной душой.

Ярко вспыхнет свеча, задымит ли –

Эти знаки святой понимал:

Пел святой – подвигался Димитрий,

Громче пел – низвергался Мамай…

Бились рати на поле далече,

Сергий взглядом над битвой витал,

Побеждая и жестом, и речью

И молчаньем смиряя татар.

Только вздрогнет вся певчая братья,

Если в пенье церковное вдруг

Лязг ворвётся мятущейся рати

Иль рокочущий конский испуг.

И поющему иноку мнится

То предсмертный, то радостный крик:

До зари заставляет молиться

Просветлённо-печальный старик…

1984

Алимпий-Иконописец

Некто, юноша светел…

Слово об Алимпии-иконописце

В пресветлый день, когда алтарь Успенья

Расписывали греки-мастера,

Юнец Алимпий краски растирал.

Вдруг раздалось торжественное пенье –

И белый Голубь облетел весь храм…

Алимпий прожил жизнь, но он душой всё там,

В том незабвенном чуде:

Его иконы – ангелы и люди –

Сияньем дня того освещены

И тела лишены,

Как Дух поющий…

А тьма вокруг – всё гуще,

Слабее зренье, ближе смертный час…

Когда отходим мы, в руках у нас –

Одно лишь неоконченное дело,

Оставленное на последний миг.

Всё прежнее – забылось, отлетело,

А это – главное – пред нами, и томит,

Как будто жизнь мы прожили напрасно…

Так и Алимпию уже рука

Не повинуется, и смотрит Лик прекрасный

Уже как будто бы издалека,

Едва задуман, чуть намечен, –

А кисти падают, и нечем

Помочь…

…Вдруг входит некто – юноша столь светел,

Что ни в один из прежних дней

Алимпий бы его и не заметил,

Решил бы – отблеск на стене…

Тот, Светлый, поднимает кисти,

И Лик последний, неземной –

Густых небес рисует высью

И умиленья глубиной…

И та икона – не сгорела

В пожары, войны, мятежи…

Но кто ты – Светлый, в ризе белой,

Художник юный? О – скажи,

Не ты ли – день, не ты ли – Голубь,

Что в храме юности поёт,

Не ты ли – взгляд, не ты ли – прорубь

В глаза Небес –

Сквозь жизни лёд?!

1985

Пётр и Феврония

Увидел как-то Пётр, что Муромский князь Павел,

Его родимый брат, внезапно заскучал…

Причину Пётр узнал – и Змея обезглавил,

Что к Павловой жене являлся по ночам,

По действию злых чар и в образе супруга…

Но Пётр, избавив брата от недуга,

Сам занедужил: весь в крови, пролитой Змеем,

Он был – и язвами покрылся в тот же час…

Мы ж ничего того оспаривать не смеем

И повторяем всё, как и дошло до нас.

Никак не может князь от язвы исцелиться,

Но наконец слуга ему приносит весть:

В селе рязанском есть Феврония-девица,

А у девицы той от язвы зелье есть.

Но благодарность Пётр ей должен не иначе

Воздать за врачевство, как сам на ней женясь!..

Однако ж был весьма недолго озадачен

Условьем этим князь:

«Да ладно – отшучусь да откуплюсь подарком!» –

И обещает ей…

И вот ему несут

С какой-то кислой жидкостью сосуд:

Он должен ею в бане жаркой

Весь натереться.

Лишь единый струп –

Не натирать…

И под вечер Петру

Топили баню. А уж поутру –

Князь исцелился!..

Но не так он глуп,

Чтоб на Февронии не знаемой, не знатной

Жениться! Князь дары ей шлёт…

И получает их обратно!

Выходит – исцелён бесплатно?

Ан нет! Вдруг струп единый тот,

Волшебным зельем не натёртый,

Растёт и ширится!.. И вот уж князь,

Пред тем насмешливый и гордый, –

Лежит весь в язвах, распростёртый

У ног Февронии, винясь

В неверности минувшей – и клянясь

В грядущей верности…

А как они

Потом святыми оба стали,

И как друг в друга были влюблены,

И как молитвой их исцелены

Бывали многие – об этом вы читали!

Мы обо всём поведать не сумеем…

А умерли они в единый час.

Мы ж ничего здесь добавлять не смеем,

Лишь повторяем всё, как и дошло до нас…

1984

Щил, посадник Новгородский

И видят в настенном писании… Щила во аде во гробе – голову же его вне ада…

Сказание о Щиловом монастыре

Щил был хитёр: он деньги в рост давал,

Разбогател – и, чтоб себя прославить,

Решился храм в честь Покрова поставить.

Святитель Иоанн его призвал:

– Ты ростовщик! Твой храм святить не буду!..

Тут Щил – рыдать взахлёб.

А Иоанн:

– Купи назавтра гроб

И ляг в него, облекшись в саван,

И пусть тебя во храме отпоют.

И если Бог тебя признает правым,

То жив останешься, и церковь освящу,

А коль умрёшь – ты грешник и кощун!

…Едва отпели Щила, –

Раздался гром, и в миг с очес

Со Щилом гроб исчез:

Его под землю нечисть утащила!..

Тут Иоанн велел иконописцам

Изобразить на фреске: «Щил в аду» –

И, в страхе, сам уйти уж торопился,

Как в ноги – Щилов сын:

– Чем отвратить беду?!

Святитель сжалился и рек:

– Потребно

Дней сорок в храмах сорока

Служить заупокойные молебны,

Не обходя раздачей хлебной

Ни одного во граде бедняка!..

…Сын Щилов сорок дней голодных кормит кряду:

Вдруг, на закате в день сороковой,

На фреске Щил задвигал головой –

Щил поднял голову из ада!..

Другие сорок дней молебны длят:

Уже по пояс Щил в смоле кипящей!..

На сто двадцатый день – Щил покидает ад!

Вдруг в церкви – гром!

В ней – гроб!

И в гробе настоящий

Явился Щил! Он мёртв,

Но он – в слепящем райском одеянье…

Так превратился в милостыни мёд

Весь чёрный дёготь Щиловых деяний!..

Суд над Максимом Греком

Исповедаю всей душой Богочеловека, воскресшего из мёртвых, а не «бесконечною смертью умерша», как проповедуют Его везде ваши толковые Евангелия!

Максим Грек. Сочинения

– Чужак, – видали умника такого? –

Желает исправленья наших книг!

Небось, как закуём тебя в оковы, –

Забудешь весь свой греческий язык

Со скверною латынию впридачу…

Не возражай! Заткни свой мерзкий рот!

Слыхали – всю Псалтирь переиначил,

И говорит, мол, «новый перевод»!

Иль думал – мы тебя не пересилим

С твоим заморским знаньем, самохвал?

Не ты ль над князем тешился Васильем

И супротив княгини волхвовал?..

Молчи! Не видим пользы. Вот вреда ты

Нанёс премного. Отрекись! А нет, –

Докажем вмиг: ты – турский соглядатай,

И все поймут, что твой пророк – Махмет!..

1984

Бдение

Да разумеет совесть прокаженну имущий…

Эпистолия первая Андрея Курбского

Ивана Грозного таинственные зимы

Раскаянья и ненасытного злодейства:

Всю зиму в зеркало заморское глядеться –

Меж Божьим образом и адской образиной

Мелькает жизни стриж.

Сорвётся…

Воспарит…

А царь давно уже старик:

В какой же миг

Господень Ангел, чист и грозен,

Сразит его – и заморозит,

И в Вечность – вот таким – внесёт:

В кривой, багровый миг паденья?..

В миг ясных, голубых высот?..

…В Эдеме иль в аду, продлится бденье?..

1984

Старец Варнава

Задумал Грозный брать Казань –

Призвал к себе Варнаву-старца:

– Чернец молитвой, может статься,

Поможет нам…

Но тот, прибыв, сказал:

– Царь, Небо ниспошлёт удачу,

Но я совет сначала дам:

Войска расставь – не здесь, а там,

Осаду всю – веди иначе…

Тут Грозный:

– Что?! Тебе в угоду –

Острить стрелу, менять прицел?

Да ты монах иль воевода?

Ступай-ка прочь, покуда цел!..

А Волга протекала близко:

Варнава скидывает ризку,

Бросает на воду – и вот,

Сев сверху, быстро прочь плывёт,

Как парусный корабль…

А Грозный:

– Вернись, вернись! –

Взывает слёзно…

Тот – против волн – плывёт назад:

– Согласен, царь?

Что ж – лучше поздно,

Чем никогда!.. –

И тут был город взят!..

1985

Казань

Змий велик и страшен о дву главу… единою пожира человеки и скоты… а другою главою траву ядяше…

История о Казанском царстве

1

Как близ Волги жил Змий да о двух головах –

О змеиной главе и воловьей:

И одной голове доставалась трава,

А другая кормилась кровью.

И со князями царь болгарский Саин

Убегал от змеиного свиста,

Хоть и жить в той земле им хотелось самим –

Ведь и рыбна земля, и пчелиста.

Царь-Саинов же волхв

Тут измыслил подвох,

Того Змия сожёг волхвованьем,

И восшёл к небу смрад…

И основан был град,

От царя наречённый Казанью.

Но столбом над Казанью стоял много дней

Дух змеиный и смрад его серный,

Потому под конец воцарился над ней

Царь неверный, нечистый и скверный…

2

Утром царь всем волхвам совещаться велит, –

Он виденьем ночным озадачен:

Взыде с Запада месяц – пресветел, велик,

А с Востока – другой, мал и мрачен.

Вот сразились – и малый большим побеждён,

Поглощён им и слился легко с ним…

И толкуют волхвы: «То сраженья мы ждём

С победительным Царством Московским.

И Казань – словно древо, а Русь – что металл:

Не сражайся, спасай свою душу!..»

Царь же сердцем смутился и вострепетал,

Но премудрых волхвов не послушал…

3

…И вот уже город пожаром объят

И криком раскаянья поздним,

И грозные очи на город глядят:

Казань, ты во прахе пред Грозным!

Казань, твои жёны от боли кричат:

Ты снова рождаешься, царственный град,

Но вместо змеиного смрада

Вдыхаешь курящийся ладан!

Воскресни, очнись – ты не тьмой поглощён,

Но пламенем вычищен и освещён,

Тебе и печально, и больно,

Но вслушайся в звон колокольный:

Весь мир к тебе в гости пожаловал – весь,

Раскройся, врата твои узки:

Пред ними – века небывалых чудес,

Блистанье истории русской!..

1984

Псковский колокол

И начаша псковичи, на колокол смотря, плакати по своей старине и по своей воле…

Повесть о Псковском взятии

Как у колокола городского,

Что без дела лежит-пропадает,

Безутешные граждане Пскова

Причитают-рыдают:

– Как звонил-собирал ты на вече,

Глас небесный средь шума мирского,

Тогда правила Правда во Пскове,

Крылась Кривда далече…

Как пришли от Московского князя

Старину нашу вольную рушить,

Тебя сняли и сбросили наземь –

Нашу звонкую душу.

Злой наместник теперь верховодит,

И на площади – плач и рыданье,

Кривда в судьях по городу ходит,

Как в цветастом кафтане.

Ты прощай, наше вольное слово,

Ты нам было и хлебом, и раем,

Без тебя – как зимою без крова,

А придёт ли весна – мы не знаем…

1984

Арсений Новгородский

Даждьте ми сей Великий Новград на пропитание, и се довлеет ми.

Житие Арсения Новгородского

Новгород – выдохся.

Новгород – взят.

Гневом вскипая жестоким,

Грозного очи, как пламя, скользят

По замирающим стогнам:

Прячутся все, опуская глаза…

Кто же – один – выступает вперёд?

Прямо глядящего – страх не берёт,

Грозных зениц он не чувствует жженья…

Крики:

– Арсений!

– Провидец!

– Юрод!

– Он предсказал этот месяц и год –

Новгорода пораженье!..

С Грозным – Блаженный

Встречается взглядом:

Тихий ручей –

С пламенеющим адом…

Думает Грозный: «Широкой рекой

Кровь разлилась по Руси:

Мне пригодится заступник такой

В час, когда Вышний осудит…»

– Отче Арсений!

Что хочешь – проси,

В просьбе отказа не будет!

– Царь! От своих необъятных щедрот –

Новгород мне подари!

Грозный скривил обескровленный рот:

– Смерд! Не забудь, что стоишь ты в рогоже,

А городами – владеют цари!..

Ладно уж, будь в Новеграде вельможей…

– Царь! Посулил, а теперь не даёшь?

Что ж, я возьму, не спросясь!

Ползать на брюхе могу ль средь вельмож,

В небо душой возносясь?!

Все пред тобою –

Лицами в грязь –

Пасть поторопятся сами…

Но если кто-то стоит, не клонясь,

Но если кто-то блюдёт эту связь

Новгорода с Небесами, –

Солнце ещё нашу землю ласкает…

Видишь?

В рогоже стою я – зимой!

Чем удивишь меня –

Плахой? Тюрьмой?..

Видишь? –

Я царствую!

Новгород –  мой!..

…И в злобе, но силой клоним неземной,

Грозный глаза опускает…

1985

Василий Блаженный

Блаженный Василий целует углы

Домов, преисполненных зла и хулы,

Где вольно живут и богато

Питомцы греха и разврата…

– Так вот ты, Василий, провидец каков –

Молельщик блудилищ, чернец кабаков!

Царю прекословить дерзаешь,

А стены нечестья лобзаешь!

– О братья, внутри там – глумленье и смрад,

Но ангелы Божьи снаружи стоят

И с плачем поют: «Аллилуя…» –

Вот им-то я крылья целую!..

Блаженный Василий плюёт на дома,

Где праведность правит, где вера сама

Живёт, подавая знаменья:

Он в двери кидает каменья…

– Так вот же, Василий, каков ты святой –

Глашатай обмана и спеси пустой:

Бояр да вельмож укоряешь,

А в праведных камни швыряешь!

– О братья, внутри там – смиренье и свет,

А бесы снаружи: им доступа нет,

Толпятся, крыльцо сотрясая, –

Вот в них-то я камни бросаю!..

1997

Дионисий

Мир заполняет золотистый свет.

Распятье – праздник:

Иоанн, Мария,

В коричневом, зелёном – воспарили

Победно над землёй:

В них страха нет.

И римский сотник

Рядом с Иоанном

Взлетает, просветлён,

В восторге странном…

Плывут багряно ангелы,

Чтоб резче

Златой земли светилась красота.

А посреди

Христос –

Уже воскресший! –

Сойти не хочет с дивного креста…

1985

Савва Грудцын

Окрест же престола его зрит Савва множество юношей крылатых…

Повесть о Савве Грудцыне

Ты слышал, Савва, сын Грудцын,

Купецкий непутёвый сын,

Был крепко заморочен бесом?

Вид человеческий приняв,

Тот подошёл к нему, обняв,

Назвался родственником, весом

Своим среди людей, богатством привлекая

И на возможности такие намекая,

Что сердце замерло у Саввы Грудцына…

– Тут, впрочем, грамотка одна, –

Промолвил новый друг. – Ты подпишись под ней,

И к моему отцу снеси её с поклоном, –

И сразу станешь всех удачливей, сильней,

И каждое твоё желание – законом

Признают все…

…Пред Саввой, в княжеских палатах, –

Престол огромной вышины,

Там лица юношей крылатых

Багряны, сини и черны,

И Савва, бледный от испуга,

Тихонько спрашивает друга:

– Скажи, что здесь за странный люд?!

– Да как сказать? Индусы, персы…

Здесь люди всякие живут…

И Савва, веря речи беса,

С поклоном грамотку несёт

Сидящему на том престоле…

…Ну до чего же прост народ!

Что значит – не учились в школе!..

Но приглядишься к ним – и зришь в них

Такое, что и честь, и слава

За это им: ну кто из книжных

Сумел бы запросто, как Савва,

Отрекшись от людских похвал,

Что дух нечистый даровал,

Богатство, почести и власть

Отринув – наземь в церкви пасть:

– Прости!..

Не выдай адской силе!.. –

И что ж ты думаешь? Простили!

На людях плакал, не кичась, –

И грамотка, что дал он чёрту,

Пред ним явилась тот же час,

И видит Савва: подпись – стёрта!..

1985

Ульяния Лазаревская

…И повеле… собирати лебеду и кору древяную, и в том хлеб сотворив… и молитвою ея бысть хлеб сладок.

Повесть о Юлиании Лазаревской

И в сытости, и в скудости живала

Ульяния. Никто вокруг не замечал,

Как хлеб она убогим раздавала,

Как им рубашки шила по ночам…

А подступили глад, и мор, и недостаток, –

Она и лебеду сбирала, и кору,

И хлеб для всех пекла. И был тот хлеб столь сладок,

Что обращались все, вкусив его, к добру!

А с той поры, как в ней совсем иссякли силы

И бедным помогать не стало плотских рук, –

Она ещё добрей: песок с её могилы,

Коль оботрёшься им, целит любой недуг!..

1984

Святая Маланья

Может быть, поколения нашего вера

Вся уместится в те полведра,

Что святая Маланья, восставши с одра

После смерти, внесла в загоревшийся терем

И пожар залила – для примера

Маловерам…

Мы счёт потеряли потерям:

Мы теряем любовь, чудеса

И стихи.

Мы не в землю сырую уткнулись –

В мостовые взбесившихся улиц.

Мы успели проспать небеса.

И придётся Маланье возвратный свершить

Путь – от Запада и до Востока,

Чтобы терем горящий опять потушить. –

Да воды наберётся ли столько?

Мы скупеем. Сужается мера

Потаённого смысла. Добра.

Может быть, поколения нашего вера

Не наполнит и те полведра…

1992

Самозванец

Средь зимних ярмарок и звонниц,

Неведом дню и тьмой ведом,

Один окликнут – «Самозванец!» –

И град камней – в стеклянный дом!

Иль он один решился наспех,

Полжизни смердом проплясав,

К венцу расцвесть в болотах брянских

И вызреть в виленских лесах?

Нет, пред лицом солёной смерти,

Имён забвенных и путей –

Из вас любой на царство метил,

Днём крался, крылся в темноте!..

Прими покорно, Самозванец,

От прочих – честь, со всеми – часть,

В монаршей осени багрянец

Перед кончиной облачась:

У всех – затверженные роли,

И каждый сбросит облик свой. –

Играет ветер в чистом поле

Надежд пожухлою листвой!

1984

Стенька Разин

Архиерей опять Стеньке: «Грех большой волшебством жить!»

Из преданий о Стеньке Разине

Как пускались ловить Стеньку Разина, –

Ускользали его корабли…

Отчего его всё же поймать не могли?

– Тут нечисто… Слыхали мы разное.

Говорят, его как-то поймали,

А как начали бить да пытать –

Он давай хохотать!

Били-били, все розги сломали,

Тут один разглядел:

– Ты смотри,

Вместо Стеньки – бревно заковали!

…Еле перекреститься смогли…

Вновь поймали – и держат в остроге,

Вдруг он ночью – как крикнет:

– Эй, братцы!

Караси расплодились на Волге,

Собирайтесь! Поедем кататься!..

Ну, колодники – в слёзы…

Тут Стенька

Быстро волны рисует на стенке,

Чертит лодку углём,

И в неё всех сажает:

– Поплыли! Живём!

…И все узники с ним исчезают…

…Так он пил да гулял без опаски,

Бил да грабил – беды не встречал,

Да не знал, что на Светлую Пасху

Прекращается действие чар:

Как на Пасху, при солнечном свете,

Вышел грабить – его замели

И в железной скрежещущей клети

Сквозь Россию – до плахи везли!..

1985

Царь Пётр и странник

Пётр от придворных убежал:

Перечат люди, раздражают…

В затвор! К машинам, к чертежам!

Но царь, склонясь над чертежами,

Вдруг чувствует – здесь кто-то есть:

Глядит, а рядом – бедный странник…

– Да как ты смог сюда пролезть?

– Царь хочет знать о пожеланьях

Народа, – вот и впущен я…

А Пётр, как в дымке забытья,

Уже подносит гостю чарку:

– Ну, коль явился, отвечай-ка,

Чему учён, имеешь дар

Какой?..

И вдруг кричат: «Пожар!»

К окошку Пётр:

Горит вся Пресня!..

– Я дар имею интересный:

Вином пожары заливать!

Царь – в гневе:

– Будет завирать!

Так проучу, что станет жарко!

Глумиться вздумал! У меня…

Но странник раз-другой из чарки

В окно плеснул – и нет огня!

А сам – исчез!..

Да это что ж?!

Тут Пётр на стол, на свой чертёж

Садится в страхе и бессилье –

И слышит где-то близко-близко:

– Царь Пётр! А меня – Василий

Зовут! Василий Кесарийский…

– Да это ж – тыщу лет назад?

Не верю!.. Быть не может! Нет!..

Я пьян… Мне разум отказал.

Забыть, забыть весь этот бред!..

Он не являлся!.. А иначе –

Вся власть моя не больше значит,

Чем эта чарка…

Непокорны

Все эти люди – лгут, клянут…

Так пусть дрожат – и спины гнут!

Одни машины – миротворны!

…И царь, багровый весь от гнева,

Идёт, чертёж подробный в левой

Держа, а в правой – бычий кнут!

1985

Серафим

Край горестный был вылеплен из воска,

Стопа небес безжалостно давила,

И весь в снегу был Серафим Саровский,

И сильно мёрз внимавший Мотовилов.

Но в том краю без зрения и слуха,

В его прозрачном сердце ледяном

Глаголы процвели Святого Духа,

И мехи новым полнились вином.

Вошла Весна, Зимы вокруг не тронув,

Излился Свет, не разогнавший Мрака,

Объяла тишина крушенье тронов,

Плыла над Колымой святого рака.

Кто в огненную влагу окунётся,

Над тем бессилен ледяной кристалл:

Средь полночи стоит над Русью солнце,

В нём шевелятся пламенем уста.

Но в нищете безверной и преступной

Достоин кто бесценного подарка?

Царит над веком хлад и запах трупный,

И лишь двоим в метель светло и жарко.

Им в золотистом райском аромате

Сквозь ночь и холод – в небо прорасти…

О, не рыдай же надо мною, Мати,

Но солнцу улыбнись и тьму прости!

1992

Константин Случевский

Былые песни немы,

Своим певцам под стать,

И наступило время

Случевского читать.

К разгадке несказанной

Он близко подошёл,

И плачет строчкой странной

Над изгнанной душой.

У мира на окраине,

Где Свет, лишённый прав,

Забыл святые тайны

И гаснет, зарыдав,

Среди великой злобы,

Где тщетно тьму молить,

Свет ищет, чрез кого бы

Печаль свою излить.

Где горестно гостим мы

Под взором тяжких туч, –

Сознаньем не вместимый,

Пробился Вышний Луч.

Где птиц тревожной стаей

Мы горестно гостим, –

Там Свету стал устами

Случевский Константин.

2007

Лев Карсавин

Ах, философ Лев Карсавин!

Как хоронят на Руси?

Хочешь крест, ещё и саван? –

Не надейся, не проси.

Как смеются стервы-лярвы,

Как ледок припёк уста,

Это значит – Приполярье,

Это – наша Воркута.

Папуас душой и видом,

Вертухай не знает зла. –

Что София с Василидом,

Мира горнего крыла?

Да ещё – как там у Блока? –

«Ветер, ветер…». Маета,

Как везде. Одно лишь плохо:

Что хоронят без креста.

Впрочем, что возиться с телом?

Там, куда взирать не смей,

Света Крест стоит пределом

Меж Отцом и тварью всей,

Оком власти, торжества ли

За вселенною следя –

Вплоть до той презренной твари,

Что стреляет, не судя.

Света Крест на перепутье

Божьих судеб и людских.

И пред ним замолкли судьи,

Леденящий ветер стих.

И к тому Кресту во славе

Приложился, зарыдав,

Осиянный Лев Карсавин,

Похороненный во льдах.

2000

Ордынский пир

Ак-Орда,

Смак-Орда,

С губ сочится

Кровь-руда,

Воет белая волчица

На ущербную Луну.

Ак-Ок,

Эй, внучок,

Ножик вынь –

Вспори страну,

Степь да синь!..

Степь-ковыль,

А поле-то

Вином красным

Полито,

Кости белые торчат –

Кличет хан

Внучат-волчат, –

Расстилайте дастархан!

Кок-Орда,

Скок-Орда,

Синий ножик

В бок-Орда!

Где полмира? –

Йок-Орда! –

В бездну-со-всех-ног-Орда!

И ни косточки от пира,

Не осталось и следа!..

2002

Рассказ путника

Я посмею Вас

Потревожить не на час,

А на малое мгновенье,

На минуточку.

Уж тому идёт

И не месяц, и не год,

А с весьма изрядным гаком –

Три столетия…

Правил Русью всей

Царь Тишайший Алексей –

Божью Церковь разорял он

И расстраивал.

При нём Никон жил –

Устав новый положил,

И на сорок толков

Церковь раскололася.

Вот тогда отцы,

Того века мудрецы,

В Стародубской древней волости

Сходилися:

Стала мудрых рать

Громко небо вопрошать –

Мол, какой из этих толков

Верный-истинный?

Тут раздался гром,

Озарилось всё огнём,

И сошёл Господь на гору

На Горо́дину.

И с тех пор Бог Сил

Плоть крестьянскую носил,

Называться стал

Данила свет Филиппович.

Из села в село

Слово Божье потекло –

Воскрешать по духу мёртвых

Силой истины.

И из града в град,

Где все души смертно спят,

Полилась из уст пречистых

Жизнь бессмертная…

Если ж это так,

То другое всё пустяк –

Власть, и войны, и наука,

И политика.

Если Сам Господь

Снова принял плоть,

Остальное – прах, и пепел,

И ничтожество.

Все цари да короли

Перед Ним лежат в пыли –

Все как есть,

Включая Ленина и Сталина.

Так шептали в детстве нам, –

Я от деда слышал сам,

Да вот верить ли, не верить? –

Сомневаюся…

2009

Из варяг в греки

Путь из варяг в греки –

Это не только реки,

Это не только волок:

Путь сей – суров и долог.

Путь к высоте – из праха,

Путь к красоте – из страха,

К белому камню – к мере.

Путь от безверья – к вере.

Путь на века – вовеки,

Путь из варяг в греки,

Путь от истока к устью –

Путь, проходимый Русью…

2008

Из книги «Интервал и ступень»

1987–1988

«У судеб в кровавой лавке…»

У судеб в кровавой лавке,

Вся в чёрном, вдова Россия

Стояла поодаль от давки –

И ни о чём не просила,

Рассветных стихов и звонниц

Сжимая последний червонец…

1987

Молчание

Иисус молчал…

Мтф. 26:63

Бог, как странник, лишённый крова,

Города обходил ночами:

Кто поведает муки Слова,

Обречённого на молчанье?

В тяжком обмороке камней –

Бог, подземных глубин немей!

Но травинка грунт пробивает,

Немоту – голосок чуть слышный:

Это в новую ночь Всевышний

К нам единственным звуком взывает.

Самый ясный и самый целебный –

Звук, Согласный со всею вселенной!

Рядом – Гласный. И это – так много,

Что и птицы садятся на плечи.

Но взлетевший от Птичьего Слога

Ко святой Человеческой Речи –

Знает цену дарам и утратам:

Льдистым садом подёрнуты стёкла.

И чтоб Слово навеки не смолкло –

Он молчит пред Пилатом…

1987

Раковины

И отхлынуло море временное

Чёрных споров и зелёных драк,

И остались мы, как в годы Ноя –

Раковины на горах.

И века целебного алоэ,

И корицы благовест –

В нас шумят: о небывалое былое

Смытых волнами времён и мест!

Кто же вы, недавние? Не дети ли?

Весь в орехах горный склон.

Безъязыкие свидетели,

Мы готовы стать стеклом,

Чей состав – песчаный прах.

Распадёмся, не печалясь,

Чтобы в наших зеркалах

Вы с собою повстречались!..

1987

Давид и Орфей

О близость мелодий!

Различья развей:

К единой свободе –

Давид и Орфей!

Единство воспело,

И нет уже двух –

Влекущее тело,

Провидящий дух!

Два слившихся диска

Побед и обид –

О тайна единства:

Орфей и Давид!

И сумрак, редея,

Пропустит рассвет,

Где нет иудея

И эллина нет!..

1987

«Как душа воскресает, узрев…»

Как душа воскресает, узрев,

Что весна и задворков, и улиц,

И ростков незаметных коснулась,

И столетних великих дерев!

Где б ни сохла, от ветра шурша,

Под какой бы стеной ни ютилась, –

Ветвь, в ответ на небесную милость,

Расцветает, бессмертьем дыша!..

1987

«Душа – Мария, ученица…»

Душа – Мария, ученица,

Таясь, дрожа, как на охоте,

Вошла – и тела не находит,

Глядит – и видит Плащаницу.

И ей, как прочим душам: «Что вы

Меж мёртвых ищете Живого?..»

Но – явь ли это или снится? –

Крылатой, скачущей и пешей –

Нигде не виден ей Воскресший,

Везде белеет Плащаница,

И – на земле ль, на небе – снова:

«Во гробе сыщешь ли Живого?..»

Но среди сумрачного сада,

Что Гефсиманией зовётся,

Внезапно голос раздаётся:

«Тебе самой воскреснуть надо!

Исполни Псалмопевца слово –

Живой да воспоёт Живого!..»

И вот она встаёт из гроба,

В котором ей скитанья снились,

А в нём остались мрак и злоба,

И всё внезапно прояснилось:

Душа отбросила покровы –

И зрит в себе Его, Живого!..

1987

Зори пред тьмой

Слышу: умер старик Смыслов.

С ним, соседом, мы были чужие –

Не встречались, хоть рядом жили,

Не сказали за жизнь двух слов.

Но пред тем, как сады зацвели,

Он на солнце стоял у забора:

«Лучший срок наступает! Скоро

Будет свадьба у всей земли!..» –

Так сказал он. И это слышал

Только воздух весенний да я.

А душа поднималась всё выше,

Золотые секунды лия.

Лучший день! У меня – на восходе,

У него – на закате души.

Но и зори пред тьмой хороши

В набегающе-нежной природе.

Мы – наперсники этого дня.

Мне старик, умирая, кивает.

Он, чужой, вразумляет меня,

Что чужих на земле не бывает.

Боже Господи! Ты ведь знаешь –

Мы, как рыбы, дрожим на песке…

Для чего же Ты нас покидаешь?

Для чего Ты стоишь вдалеке?..

1987

Посреди реки

Кораблик нас по детству вёз…

– Я вам, как истый россиянин,

Всё объясню. Иисус Христос –

Он был, конечно, марсианин:

Пришёл – и дал себя распять,

Чтоб всех уверить через чудо…

Ах, как сверкает эта гладь!

Но дует. У меня простуда.

Пойдёмте вниз… Так вот – евреи

Собрались срочно на совет:

Нашёлся кто-то их умнее!

Про Марс они не знали, нет…

…Кораблик нас по детству вёз,

И посреди реки весенней,

Как столп лучей, вставал вопрос

О жизни, смерти, воскресенье.

О, что решалось в этот час?

Но мы часов не наблюдали,

А речка уносила нас –

И унесла в такие дали…

1987

«…А впрочем, лучше вовсе не решать…»

…А впрочем, лучше вовсе не решать.

Зайдём ко мне, я напою Вас чаем:

Наш мир земной – он тем необычаен,

Что небо можно ложкой размешать

В стакане… Многого не замечаем,

Чего себя могли бы не лишать.

…Да, мы встречались много лет назад,

В той тихой жизни, в том деньке зелёном.

В ту пору Вы служили почтальоном.

Ну что ж Вы сразу отвели глаза,

Зачем поникли, опустили плечи?

Опять забыли?.. Вы ведь и тогда

Не вспомнили об этой нашей встрече –

Через лучи, утраты и года!..

1987

Виноградородный

Младенец виноградородный,

Колхиды песенник двусложный,

В семье – единственно возможный

Священник, Небесам угодный,

Скиталец фиолетокудрый,

Мафусаилов горный правнук

От племени армян державных

И ловчих ночи – страстных курдов,

Пойдём с тобой, венчанный нищий,

Святой и пыльною дорогой,

Земле – угольно изменившей,

К созвездьям – угольно-пологой:

Там храм огня в ограде хладной,

И все, кто в храме этом служит, –

Как я – внутри, как ты – снаружи,

Как мы – в беседе виноградной.

1987

«…Ключ в начале нотного стана…»

…Ключ в начале нотного стана –

Судеб решенье.

Горю недолог

Путь, коль захочет

Предвечный Астролог

Со скрипичным – альтовый местами

Поменять, то есть нищего – с принцем,

Леденцовый дворец – со зверинцем.

Нет, не везенье, не сила и слава,

Но – интервал и ступень.

Октава

Грехопаденья: с вершины гнездо

Рухнуло в непроходимые травы.

Брошенный дом и птенец нелюбимый,

Неоперённый.

И чистая прима

Прежде Творенья:

До –  до…

1987

«Ты болезни переходишь вброд…»

Ты болезни переходишь вброд,

Как сквозь облако – сквозь смех ребячий,

И к тебе любовь выходит из ворот

Памяти и плача.

Ты ушла из дому, не сказав,

Что когда-то в прошлом возвратишься,

И печаль стоит в твоих глазах –

Ангелов затишье.

Но какой тебя почтить мечтой

В жизни обветшало-затрапезной,

Чтобы ты её узрела рядом с той

Нежностью небесной?..

1987

Хорал

О Бах, – наших взоров касанья, на грани

Слепящих сияний!

О Духов телесные встречи –

Не ведая зла, не переча,

Взаимно лучась и служа

У пламенного рубежа!

Улыбка терпенья – условность –

И к ангельской жизни готовность…

Светящимся ветром повей!

Как жил, как растил сыновей,

Безропотно-пристально зная,

Что жизнь – серебристо-сквозная

Река,

В ней тело – форель,

И ловит, и выловит наверняка

Стоящий у края рыбак –

Играющий Дух человека…

О Бах! –

Христа золотая свирель!..

1988

«За синим колыхалищем Москвы…»

За синим колыхалищем Москвы

Я затворюсь в задворков просторечье,

И меж домов протиснусь в Междуречье:

На стрёме тучи – каменные львы,

А царь Саргон стоит без головы,

И греет Солнце в мартовских ладонях –

В проулках, складках кожаных гармоник,

Над ниневийским аканьем молвы…

1988

«О Ель – носительница разума…»

О Ель – носительница разума,

Лучащегося на восходе

Фигур осмысленными связями:

Первоучитель туч – Мефодий!

И меж языческими тучами,

Что не в ладу с колючей славой,

Светлеет Облако, научено

Хвале рассвета остроглавой!..

1988

«О, сколько их – садов!..»

О, сколько их – садов!

Расставишь всех людей на свете –

Все потеряются. И ветер

С пути собьётся.

Каждый вздох

Набит их клевером, левкоем,

Корой, сиренью, вишней, дубом,

А глубже там – ещё такое,

Что именем не обрисуешь грубым,

Что, ускользая от названья,

Доносит тайны волхвованья…

И мы вдыхаем – волею звериной

Иль ангела чутьём, нечёсано-заросшего:

Душа! Сады – огромные перины,

И все они – тебе, Принцесса на горошине!

Ты дышишь, нежишься, ты возлежишь на них,

Хоть за дверьми

И ждёт тебя Жених!..

1988

Иероним

Мы с лапы львиной яблоко сорвём,

Орла стихам научим:

Иероним беседует со львом,

Всезнающе-дремучим.

А тот следит, прищурившись в веках,

Игру контрастных пятен,

И текст на трёх священных языках

Ему без слов понятен…

1988

«Истина – гуще осеннего сада…»

Истина – гуще осеннего сада

В сумерках, и недоступней для взгляда

Тайные тропы, сокрытые в ней,

Бывшие летом рассвета ясней.

Корни, кусты, травяные владенья

Скрыло от разума Грехопаденье,

Истины свет загустился в белок,

Полный провалов, пещер и берлог.

Роза средь ночи бессильна – и властна,

Правда во плоти черна, но прекрасна,

В дуплах дремучих страшна, но права –

Ангел, взывающий из вещества!

1988

«В детстве – отмели плотной…»

В детстве – отмели плотной

Средь моря бушующих бедствий,

В детстве – тетрадке нотной

Для долгих записей, в детстве –

Свет январский с Жюль Верном,

Андерсен в школьном дворе

Делают день достоверным,

Как складки в дубовой коре.

Дуб разминает руки,

Вечер из глины лепя:

Твои родители – Духи,

Они сложили тебя

Из невместимых желаний,

Как сумрак того хотел,

И в Лете омыли длани,

И сами ушли из тел.

…Нотный день пролистался

В страшную тишину.

Все ушли – ты остался

Неба нести вину.

1988

Сербия

Из цикла

[1] Яблоко

Подобрал бы то яблочко, съел бы я,

Да далёко оно откатилось!

Дионисий прошёлся по Сербии –

Виноградом украшенный тирс.

Дионис – во святительских ризах,

Вновь аттический выдался век,

Храм лобзанья – Акрополю близок,

Но запутанней синтаксис рек.

Подобрал бы то яблочко спелое,

Да оно закатилось в Прилеп,

Раскололось – златое и целое –

На ручьи диалектов и лет.

В счёт Аида – четвёртая Аттика,

Оскудел огневой студенец.

Ярых вод наговорная практика

Не излечит сердец.

[2] Пава

Из ворот избы беседной

Выбегал ручей жемчужный,

Увидал малец недужный –

Улыбнулся, бедный,

Как он бросился на травы,

Чтоб собрать тот жемчуг ценный, –

Вдруг слетает Свет Нетленный

В виде яркой Павы.

Клювом жемчуг собирает,

Под цветные крылья прячет,

Перьем солнечным играет –

А парнишка плачет:

«Пожалей меня, больного,

Перед лютой зимней стужей,

Ты оставь мне хоть немного

Маленьких жемчужин!

Сколько ты уже склевал их…

Хоть оставшиеся эти –

Три денёчка белых, малых

Подари мне, Свете!»

Пава, перьями играя,

Слёз и слов не замечает

И, остатки добирая,

Хлопцу отвечает:

«Не оставлю, мой хороший,

Ни жемчужинки единой, –

Будешь схвачен холодиной,

Снегом запорошен,

Чтобы сердце приуныло,

Чтоб душа твоя остыла.

И когда тебе земные

Станут дни постылы, –

Вновь слечу к тебе я Павой,

И, к земному не ревнуя,

Жемчуг весь тебе верну я

Вместе с горней Славой!»

[3]

Шум да гром! То ли близится счастье,

То ли с жизнью пора распрощаться,

Но деревья цветут слишком шумно,

Слишком громкое Солнце восходит,

И в душе, как в гудящем лесу, мне

Сладко слушать весенние мысли.

И подходит ко мне без вопросов

Золотая заря – костоправа,

И десницей, могучей и нежной,

Выправляет любви позвоночник, –

Ни следа от скорбей моих прежних,

От провалов и рвов полуночных!..

[4] Полотно

Вздулась речка, тяжко, больно дышит,

А над ней – три девы в белых платьях

Полотно стирают-отмывают:

Возле первой девы – волны жёлты,

У второй – краснеют под руками,

Возле третьей – чёрного чернее.

То не полотно в руках у прачек,

То не речка дышит и болеет,

То не девы – Ангелы Господни

Душу нераскаянную моют,

От грехов несчётных очищают:

Из души усопшего злодея

Истекает зависть – желтизною,

Пролитая кровь – струёю красной

И кощунство – чёрною волною…

1988

Из книги «Школа беглого чтенья»

1989–1990

Единство

Когда приводили барашков и кровь

Стекала с рогов Ариэля, –

На западе буря вздымалась, как бровь,

Над глазом морским. И на южной свирели,

Просверленной в Моцарта и костяной,

Играл синемускульный Рама

И мускус вдыхал, обратившись спиной

К двойному крушению Храма.

Когда на Алтарь возлагали курдюк

И космос вбирал воскуренья, –

Сидонское млеко пил Западный Дух –

Свирепый малыш. И на Маздовой сцене

Готовились мужа с женой развести –

Две части парчовой завесы:

О Кир, Вавилона развал возвести,

Буддийской в предчувствии мессы.

Когда же белей облаков подвели,

Чья Кровь прожурчала: «Свершилось!» –

На западе отрок взмолился: «Вели –

Иду за тобой!» И страна сокрушилась

О Сыне Единственном. Южный же Крест

Взошёл над второю земли половиной,

И, звёзды и расы сгребая с их мест,

Встряхнул Метатрон своей гривою львиной!

1989

«Древний мрак, калиток скрипы…»

Древний мрак, калиток скрипы,

Прародительские липы,

Первой встречи дрожь…

Где б я ни был – отовсюду

Отзовусь и рядом буду,

Если позовёшь.

Всё, что выдалось прекрасно, –

Страх бессилен, смерть не властна

В будущем отнять.

И мгновенной, светлой дрожи –

Той, что вечности дороже, –

Мраку не унять.

1989

«Сгорели корабли. На берегу останусь…»

Сгорели корабли. На берегу останусь.

И липою в цвету, и ливнем на бегу

В грозящие года мгновенно пролистаюсь.

Сгорели корабли. Гроза на берегу.

Сгорели корабли. И кто-то причитает,

Что будущего нет. Но прошлое – спаслось,

Оно в глаза глядит и к сердцу подлетает.

Сгорели корабли. Свободен ты, матрос!

1989

«Не поймёшь до конца…»

Не поймёшь до конца,

В чём ушедшего времени чудо, –

То ли тонкость лица,

То ль узор тонкоструйный сосуда.

Древний череп разбит,

И квартал мастеров уже вымер.

Только море и Крит.

Только странно звенящее имя.

1989

«Детства склон. Солнцепоклонники…»

Детства склон. Солнцепоклонники

Укрепляют свет апреля –

Алебастровые слоники

На лазоревой арене.

Серафимов ответвление –

Мы в науки не вникали,

Что живём средь потепления,

В райский день меж ледниками.

Ну а что пред Ночью навзничь нам

Пасть прикажут, знать не надо:

В царском небе замком сказочным –

Ледяная колоннада.

Вешний город в выси выстиран,

В зорьке – яшмовой лохани.

Свет и смех. В незнанье – истина.

Знанье – льдом сведёт дыханье…

1989

«Есть неизбежность принятья…»

Есть неизбежность принятья

Великих понятий –

Всех без изъятья,

Без разницы в платье и стати,

Ибо отверженный мстит:

Лет на двести

Он замыкается в скит

И взывает о мести –

Будь это Притча, Аят

Иль буддийская Сутра…

Месяцы, годы подряд

Длится тьма и не явится утро,

Пока

Отвергается Правды реченье

И не идут облака

К Раннему Свету в ученье.

1989

Огонь

1

Священная печь. Поклоненье огню.

Дрова приготовлю и мрак прогоню.

И холод уйдёт из души величавой,

И век присмиреет, не страшен,

И Свет пододвинется – отрок курчавый –

Вкусить огнедышащих брашен.

И память раздвинет подмостки для внуков –

Смеркающий трепет пещерный,

Где полог свисающий – отсвет неверный

Над брачным собранием духов.

2

Зажёгший свечу понимает,

Зачем поклоняться огню,

И облако ливню внимает,

Как путь молодому коню.

Все дальше гарцующий цокот,

Я прошлое слушать хочу,

А сердце по всаднику сохнет

И в ливень выносит свечу.

1989

«Опять весна беснуется…»

Опять весна беснуется,

Божествует душа,

И адом пышет улица,

И небом изошла.

О, как ты смотришь пристально

На зелень – как в меня!

За деревянной пристанью –

Речной трамвайчик дня.

А с кем я в детство робкое

Плыл дымом по реке –

Под строчкой спит короткою

В полынном парике…

Вновь май сошёл – не кошенный –

Мальчишеской стопой,

Трамвайчик светел кожаный,

И я плыву с тобой –

Пока во сне встречается,

Что ветер надышал,

И надо всем качается

Воздушный жаркий шар,

Пока прозренья белый стих

Бежит к реке, патлат, –

Растёт Любовь из прелости,

И страхов, и утрат.

1989

Сон

Виталию Илларионову

Ночь – пчелиный рой сирени:

Город, у весны в гостях,

Опустился на колени,

Синих пчёл держа в горстях.

Здесь мы встретились – ведь случай,

Переулками влеком,

Первобытней и певучей,

Чем осмысленный закон.

Улей вечности – природа –

Неподкупна и строга:

В светлом миге – капля мёда,

В тёмной памяти – строка.

Надо мной – зелёный полог,

Семерица светлых нот,

Райский сон, и в нём биолог –

Древа жизни лучший плод.

1989

«Упало яблоко, и покачнулась чаша…»

Упало яблоко, и покачнулась чаша,

И притяжения нарушился закон.

Разверзлись хляби: из окон

Глядели ангелы, один другого краше,

На разрушенье сердца и судьбы

В масштабе всепланетном,

Подставив грому ослепительные лбы,

И кудри их играли с чёрным ветром.

И вот один фаянсовую руку

Простёр из-под кленовой кроны крыл –

И дверцу человечеству открыл

В самопознанья огненную муку!..

1989

«Подъезды снежные! О дух великолепья!..»

Подъезды снежные! О дух великолепья!

Зернисто-ангельская страсть

Возносит нас и не даёт упасть,

И ветер колокол сияющий колеблет.

Обрывки странных фраз. Неведомые глоссы

По ледяным разбросаны монастырям.

И зиму, как раскрывшуюся розу,

Я подношу к дымящимся ноздрям!

1989

Надгробье

Два оленя охраняют

Драгоценную корону

На надгробном сером камне.

Поперёк зима легла.

Развороченные кроны.

Город Ровно.

Путь неровен.

Это руки Аарона.

Впереди – январь и мгла.

Впереди – двуликий Янус.

Ты пройди, а я останусь

И в двусмысленную данность

Жизни бежевой вгляжусь:

Что-то сплошь нам

Встречи с прошлым

Предстоят.

Нас водят за нос.

Лишь для виду

В двери выйду –

И рождённым окажусь.

Два оленя скачут гордо.

К сожаленью, надпись стёрта,

И корона увенчала

Изначальный, общий рок.

Плотник, пекарь иль сапожник –

Как сумел меж дел тревожных

Ты взрастить оленей нежных,

Чем стяжать корону смог?

Галаадских бег оленей

По надгробьям поколений,

Псалмопевца умиленье:

«Как олень спешит к воде –

Так, презрев Земли двуличье,

Я Твоё взыскал величье,

Сбросив имя и обличье:

Нет меня…

Но Ты – везде!..»

1989

«Господин Световидец…»

– Господин Световидец,

Моё Вам почтенье!

Разъясните, прошу: что такое Земля?

– Школа Беглого Чтенья, –

Отвечал он, крылами во тьме шевеля.

– Что ж нам делать?

Разучивать знаков значенья

На борту утопающего корабля?..

Он молчал. Задыхались от дыма поля.

– Господин Световидец!

Какие же тексты

Нас готовят читать?

Он шепнул:

– Замолчи

И раскройся, дрожа, ибо весь ты –

Текст,

Читаемый в тысячеокой ночи!..

1989

Цирк

Я в цирк вошёл. Был этот цирк необычайно странен,

В нём неумолчно смех гремел, но больше было слёз,

В нём фехтовальщик встать не мог,

стальной рапирой ранен,

В нём навзничь клоун упадал – и умирал всерьёз.

А кто под куполом парил – был сам белей каната,

А кто плясунью обнимал – тот удалялся с ней,

А кто с пантерами играл – того ждала расплата.

И были зрителей зрачки звериных глаз страшней.

И я, войдя, не понимал, артист я или зритель,

И всё надеялся уйти – мол, не туда попал.

Но взяли за руки меня, одели в белый китель

И на арену привели – и замерла толпа.

И я узрел на лицах боль и столько мук душевных,

Что отказаться и уйти уже не стало сил.

И кто-то подал мне кувшин и прошептал: «Волшебник!

Следи, чтоб не кончался твой чудесный эликсир!»

А сотни глаз немой мольбой светились у барьера,

И медью, страхом и стеклом сверкали сотни чаш…

И тёк напиток золотой, и укреплялась вера,

И вкус бессмертья обретал таинственный мираж!..

1989

Египтянин

Если бы Нил усомнился

В плодоносности своих разливов,

Если бы Мемфису не снился

Табор торговцев крикливых,

Если б кто-то из живущих спасся

От молчанья, спрессованного веками,

Если бы сам Птах не распался,

Став своими восемью двойниками,

Если б не желтели в мире листья,

Если б на ночь оставляли настежь двери, –

Я б тогда поверил в бескорыстье,

В женскую любовь твою поверил.

Ибо слово фараона ловит чутко

Немигающий писец Неферти,

Ибо нет у женщины рассудка,

И влеченье к ней – дорога к смерти.

1990

«Недописанная строка…»

Недописанная строка

Не даёт мне покоя,

А она, словно клевер, легка,

Словно синь над рекою.

Жить во тьме одному –

И не верить, что всё утрясётся,

Но любить эту тьму

И ночное приветствовать солнце,

И, в пчелиных мирах

Цветовые слова уловляя,

Облекать их во мрак,

Будто память лоскутного рая, –

Если вправду поэт

И у Бога чего-нибудь стою…

Но строки этой нет,

И она не даёт мне покоя.

1990

«Вы верите стихам? Я тоже верил им…»

Вы верите стихам? Я тоже верил им,

Но дальний, дикий смысл, как запах зверобоя,

Открылся мне меж строк: мерило ритма –  Рим,

Чьё войско не даёт Святой Земле покоя.

Душа, твой лёгок Храм, он бел, почти незрим,

Поклонники смелы, левиты непреклонны,

Но разум шлёт слова, как легионы –  Рим:

Несётся крик со стен, и в пламени колонны!

Вы верите стихам? Я тоже верил им,

Но пеплом быть – толпе, а пенью – чёрной печью…

Вы слышите? Псалом взрывается: «Горим!

Наш белоснежный Смысл охвачен жаркой Речью!»

1990

Кельты

– О’кей – о кельты,

Дары друидов,

Струенье Леты,

Дриады выдох

В плоть человечью:

Дымится Змей

Сырцовой печью

Последних дней…

– О’кей – о кельты,

Чьё имя – Пламя!

– Пришёл? Теперь ты,

Конечно, с нами,

А то в прогибы

Осенних лун

Глядел в Египет,

Как злой колдун!

– О нет, не ваш я,

Я был вам братом,

Но в чёрной чаше

Вы вскрыли атом,

Вы вскрыли атом,

Открыли кровь –

И стала адом

Дубрава снов!..

1990

Младенчество

Река задвигалась, пошла Москва-река,

И я проснулся в колыбели:

Дома и клёны, лица, облака

Вращались надо мной и пели.

Но вдруг игрушка выпала из рук –

Земля! И я вгляделся удивлённо:

Как страшно! Обрывался каждый круг –

Жизнь дома, матери, жизнь облака и клёна! –

Но вновь заснул. И только преступив

Пределы зренья, смутно стал гадать я:

В земле ли скрылся слышный мне мотив

Или упал в небесные объятья?

Меня иное зренье увело

Туда, где Лик неотделим от Слова:

И мать глядела, дерево цвело,

И дом стоял средь облака живого!

Нам верх и низ неведомы, пока

В суставы времени мы не врастаем,

Но небо движется – Москва-река –

И ждёт, пока мы в облаке растаем…

1990

«Да, мы гибнем, мы все погибаем…»

Да, мы гибнем, мы все погибаем,

Будь ты трижды силён и умён, –

Топит нас эта высь голубая,

Завязают в ней вёсла времён.

И чем песенный твой или ратный

Ярче труд в ежедневной близи, –

Тем призывней и тем неотвратней

Синева безымянной стези.

Чуть забудусь – и слышу опять я,

И слова твои – спящему плеть:

«Спой мне песню, раскрой мне объятья,

Чтобы ими Ничто одолеть!..»

1990

«…Я поэтому люблю их…»

…Я поэтому люблю их –

Холод, сумерки, каштан,

Что молился в улей – Клюев,

В глубь кристалла – Мандельштам,

Что ещё и мне дарован

Дым вельможный над трубой,

В сердце – страх, в дуброве – ворон,

И молчанье пред тобой.

1990

Двуединство

Из цикла

[1]

Так свободно и просто

И всегда ни о чём

Небо низкого роста

Говорило с ручьём.

Небо чище и ниже,

Небо ниже ручья

На лучи свои нижет

Пузырьки бытия.

[2]

Идёт, опираясь на посох –

Поющий среди безголосых…

Нет, посох – лишь точка опоры

Оранжевой ярости взлёта!

Вселенной орлиную пору –

Цветущий мальчишеский клёкот

Пробрал: в полнолуньях и росах

Душа – свежесрезанный посох!

И плоть, опираясь на душу,

Как ветер, сильна и крылата,

И небо догонит идущий

Наследник Ореста, Пилада,

Чей ум, неоструган и плосок,

В цветущий расширится посох!..

[3]

Я видел: вы – бессменно двое –

На палевом пригорке,

И вот – закат… Какой листвою

Почту сей жребий горький?

Продолговатым пальцем ивы

Иль клёна пятернёю

Отмечу связь мечты счастливой

С эпохой ледяною?

За солнцем вслед мы тоже канем,

Но утро, золотея,

В строенье мира музыкальном

Заметит ли потерю –

Две-три умолкнувшие ноты?

Конечно, не приметит:

На свете – голосов без счёта,

Всё так же солнце светит.

Две-три умолкнувшие ноты,

А воздух золотится…

Но сжалось сердце отчего-то,

Затрепетала птица.

Две-три покинутые клети –

Как прерванные строки.

И я – один, я с вами третий,

И в смерти одинокий.

И я один надвратной хвоей

Почту сей жребий горький,

Ведь вы и там – бессмертно двое –

На золотом пригорке…

[4]

Кровь, проступающая сквозь лист,

Разум, сквозящий в движениях липы,

Луч вертикальный – любви обелиск,

Вы, что не стали людьми, не сбылись,

Не побывали, а только могли бы,

Утро над вами – Евангелист!

Внятен его озаряющий зов,

Вы прежде нас, о собратья, проснётесь,

Вашей заслугой на чаше весов

Мир вознесётся, минуется пропасть,

Мукой морскою, усильем лесов –

Вскользь пролистается времени пропись,

Вечность начнётся – с кленовых листов!..

[5]

Одеты кожей мы, изгнанники Эдема,

И нас она роднит с листвой,

И каждый ствол

Напоминает, прикасаясь, где мы.

Ослушники Отца – одеты кожей мы,

Покровы кожные среди земли плодятся,

И нас они сближают со зверьми,

К нам птицы на руки садятся.

Отведавшие Плод – мы кожей облеклись,

И облаченья сбросить не хотим мы,

И Ангелы глядят из-за кулис:

Прикосновенья их неощутимы…

[6]

Они ещё вместе, но каждый

Отдельную пестует страсть:

В духовной, в греховной ли жажде –

К чужому ручью не припасть.

Они ещё вместе, но взглядом

Достигли различных глубин:

О, что б ни случилось – будь рядом,

Ты в жизни и в смерти любим.

О, что б ни случилось – ответствуй

На тайный, отчаянный зов

Из дней отлетевшего детства,

Ночей листворуких лесов,

Из юности непоправимой:

Чело грозовое клоня,

Правдивое небо повинно,

Что горько под ним без меня.

[7]

Кто-то ждёт тебя: озеро с небом являются фоном,

Прошлое – цепким, терзающим сердце грифоном,

Будущее – заалтарным златым витражом.

Кто-то ждёт, не уходит, и ты поражён,

Что ещё можешь вызвать подобное чувство.

Здесь ломают сирень: сколько шелеста, хруста,

Дерзость, растерянность – рядом, в оправе ресниц:

Глубже засни (там всё можно) иль вовсе проснись.

Ум за кустом притаился – дрожит, наблюдая,

Как среди озера плещется плоть молодая,

И напряжённо молчит, но готова пропеть тетива,

Что не напрасно вселились мы в эти тела.

1990

«Душа моя, небес невеста…»

Душа моя, небес невеста,

Для Духа-лебедя ты Леда,

Тебе предпосланы Авеста

И Веды.

Но ближе – Библия. Былое

Вбегает в Вечность, как ручей,

И после пенья и речей –

Безмолвие на аналое.

Двурогая Давида лира

Всё тише, – древняя родня.

И вот на струны каплет мирра,

Сбегает мирра с пальцев дня.

1990

Поворот

На перекрёстке близ реки раздался дальний гром,

Жизнь завершала быль свою и к небыли вела,

Большая ива за любовь платила серебром,

Грозилась туча в вышине за тёмные дела.

А справа ранним детством пах непропечённый сруб,

А солнце покрывалось тьмой – сверкающий берилл,

Стоял над срубом человек, красив, силён и груб,

И крышу белую его он чёрным толем крыл.

Рябина вспыхнула – крупна, зерниста и в упор,

Большой цыплёнок пробежал и скрылся в лебеду,

Хозяин выпрямился вдруг, в руке сверкнул топор.

– Эй, Катерина! – крикнул он. И гром сказал: – Иду!

…И жар прохожего пробрал. И он, остановясь,

Пытался вспомнить – отчего ему, как дрожь, знаком

Вот этот миг, вот этот сруб? Растёт ли с прошлым связь?

Или грядущее зовёт невнятным языком?..

1990

«Всё избы почерневшие…»

Всё избы почерневшие

Да родники прозрачные –

Твои прозренья вешние,

Твои деньки удачные.

Пусть ноги грязь месили –

Душа про небо пела…

Эх, матушка-Россия,

Твой свет студёный, белый!

Хоть лица почерневшие,

Зато сердца прозрачные –

Не пившие не евшие,

Да кроткие, не мрачные.

Лишь песен и просили,

А хлеба – никогда, –

Эх, матушка-Россия,

Студёная вода!..

1990

«Клён запахнул полу тумана: так знобит…»

Клён запахнул полу тумана: так знобит,

Что избам и втроём под небом не согреться.

Но если человек рожден, чтоб был убит, –

Зачем цветным стеклом блестят окошки детства?

Зачем, умудрены от вещих снов, встаём

В осенних юных сил живительную сырость,

Коль избам не тепло под небом и втроём?

Зачем пропел петух, ворвавшись в то, что снилось?

Зачем, бесхлебно-худ, по-костромски смешон,

Высокомерный дух на русском Ланселоте

Спешит остановить вращающийся сон?

Он виснет на крыле, оторванный от плоти!

Но зимний мрак созрел, в глазах не так рябит,

Тебя ласкает хлад, куда же ты, куда же?

Ведь если человек рождён, чтоб был убит, –

Трём избам не заснуть и не согреться даже…

1990

«Не пришло ещё слово…»

Не пришло ещё слово,

О котором я с детства мечтаю.

Будь немного полого –

Я взошёл бы, да горка крутая,

А оно – на вершине.

И, сказать откровенно и просто,

Все мы тут не свершили

Сотой доли того, чего звёзды

Ждут от нас, напряжённо

В землю вглядываясь сквозь темень.

И вопрос нерешённый:

Обладают ли памятью тени

Иль забывчивы души

И блуждают, призванье утратив.

Снова отрок цветущий

Продан в рабство по сговору братьев.

И, лишённое крова,

Из окошка души улетая,

Плачет Вечное Слово,

О котором я с детства мечтаю.

1990

Возвращение

Стог развалился – лентяй и простак,

Осенью сыры стога.

Что ж, не сошлись – разойдемся, раз так,

Тоже нашёл простака!

Каторжных, жарких твоих повестей

Хватит ли – руки согреть?

Плёлся полвека у жизни в хвосте, –

Ты ль её понял секрет?

Ты ль передашь мне его, грамотей,

До седины умудрён

На полустанках осенних смертей

Ласками пьяных Матрён?..

…Но, уходя, я вдруг слышу слова

Из-за поникших ветвей:

«Жизнь всё равно и чиста, и права,

Всех нас ясней и правей!..»

И пелена с моих падает глаз,

Сумерек слышу мотив –

Это вечерняя зорька зажглась,

Ты в ней велик и красив.

Как я, Учитель, тебя не узнал?

«Всех нас ясней и правей…»

И просияла дерев желтизна

Золотом тайны твоей.

На золотом, на закатном стогу,

В детском, святом забытьи

Глаз от тебя отвести не могу,

Слушаю речи твои…

1990

«Проходя по зимней деревне…»

Проходя по зимней деревне,

Я услышал ночью печальной

Голос поэзии древней

И изначальной.

Это деревья звенели

Обледенелые, это

Расстоянья длиннее

Становились к рассвету,

А секунды – короче.

И, на локоть от взрыда,

Звёзд монгольские очи

Млели полуоткрыто.

Это ранней юности сполох,

Говорящих снегов острова,

И томами падали с полок

Льда пластинки, крошась на слова.

Раздвигая сумрака заросли

И до первых ещё петухов –

Так деревни лицо прорезалось,

Удивлённой звучаньем стихов.

1990

«Ты – птица странная – тоскуешь…»

Марине Пекарской

Ты – птица странная – тоскуешь

(Я говорю на ты, прости),

И полной Истины взыскуешь

Там, где и частная в чести.

И хочешь, сумрака Кассандра

(Я петь пришел, а не корить),

По хоровым деревьям сада

Ты Древо Звездное скроить.

Оно бессонницы виною

(Лишь для тебя, не для другой),

Оно – средь ночи, но цветное –

Стоит в окне, подать рукой.

А ты кусочки тьмы и шёлка

Неотменимо подбирай,

Чтоб мы смотрели, словно в щёлку,

На приглушённый звёздный рай.

Что ж, мы и так живём средь рая,

Не постигая небоскат,

Забыв про звёзды, умирая,

Не в силах Истину искать.

Спешим, в душе бессмертно-ломкой,

Лучи объехать по кривой,

И зов земли, густой и громкий,

Нам робкой кажется травой.

Ты ж – недомолвок мастерица –

Над ночью швейною вольна,

В твоих руках и снов частицы,

И спелые кусочки льна.

Остатки льда и света крошки

Неотменимо подбирай,

Из тех стежков слагая стёжку

В родной, неяркий звёздный рай.

1990

«Истина находится в середине…»

Истина находится в середине,

Как фитиль горящий посреди свечки,

Но душа догорает на треснувшей льдине

Посреди безымянной, безумной речки.

Истина находится в сердцевине,

Как поля пшеничные – внутри зерна,

Но тело вращается в бешеной лавине

Водопада времени – беспробудного сна.

Мыслью блуждающей, раненой кожей

Ищет забывшийся, алчет Адам

Внутрь отверзаемое Царство Божье

По мертвецов незабвенных следам.

Сеяли след и ступни, и подошвы,

Даже копыт отпечатки на льду…

– Полно, опомнись: где ищешь – найдёшь ли?

Он, умирая: – Жив буду – найду.

1990

«Где славословия стволы…»

Где славословия стволы

Стоят с воздетыми руками

И вслух немотствуют веками,

Не в силах вознести хвалы,

Там по утрам смиренный смертный

В контору бедную спешит

И свой молебен незаметный

И неосознанный вершит:

«Как хорошо, что утром ранним

Я под деревьями иду!» –

И, устрашённый опозданьем,

Жуёт сухарик на ходу.

Молитва томна и кратка,

Без Имени, без обращенья,

Но синий Ангел в восхищенье

Её возносит в облака.

И вслед ей тянутся стволы

И к ней испытывают зависть,

Опять с призванием не справясь,

Не в силах вознести хвалы.

1990

«Стал я мыслить светло и прямо…»

Стал я мыслить светло и прямо –

Что ж, бывает, подкатит блажь.

Вдруг – стучатся в оконную раму:

Кто посмел? На третий этаж?!

То, презрев прямизны критерий –

Забулдыга, повеса, враль,

Заломив котелок метели,

Старомодный гуляет Февраль.

Вырожденец из рода Феба,

Он не терпит прямых углов,

Скособочилось, гнётся небо,

Волоча переулков улов,

И, смещённо, смешно и остро

Накренившись на пятьдесят,

Старый двор – стратегический остров –

Принимает пурги десант.

Стук условный кровного друга –

Он на улицу, как домой,

Звал меня в завихренье круга

С озарённой дороги прямой.

И хоть я только что повенчался

С Музой Чисел, как циркуль, стальной, –

Я на встречу, всё бросив, помчался,

Только двери вскричали за мной,

Строгий брак променявшим на шалость,

Позабывшим накинуть пальто:

Холод бил по щекам, но зато

Муза Отрочества возвращалась,

Муза радостных строк – Эрато!..

1990

«Синьоры, о, какую кару…»

Синьоры, о, какую кару

Сей флорентиец заслужил?

Дадим, дадим ему гитару,

Чьи струны из воловьих жил!

За то, что он не по канону,

Не вняв словам святых отцов,

Изобразил в ките – Иону,

В Эдеме – голых молодцов

Под видом ангелов, без трона –

Христа, блаженных – без венцов, –

Заставим петь, как в годы юны

Он, что ни день, влюблялся вновь,

Как этот голос, эти струны

Любимым горячили кровь,

Как роща мая в час полночный

Внимала стонам молодым

В той жизни светлой и порочной…

Гитару старцу подадим!

Пусть он расскажет нам, откуда

На фресках, в красках и лучах,

Губ человеческое чудо,

Желанье в ангельских очах?

Так властно смотрит гость небесный,

Что оторваться нету сил, –

Чей облик, страстный и прелестный,

Художник ныне воскресил?

Да, пусть он пеньем нам ответит,

Святой, безумец, еретик:

Чей свет ему доселе светит?

Чей голос в сердце не затих?..

1990

«Глаз краснеющей ярости, ханский белок…»

Глаз краснеющей ярости, ханский белок,

О Востока растопленный гул!

Торопливый ковыль: Тохтамыш, Тоголок,

Гневной влаги глотки: Токтогул.

Кочевая, чужая, скользящая жизнь,

Ядовитого лезвия лесть.

Без терзаний, без жалости, без укоризн,

Без остатка прими всё, как есть.

Вторглись орд безбородых лихие стрелки

В земледелия вольный предел,

Скрыли воды недвижные Леты-реки

Тех, кто тихой свободы хотел.

Это плоти восстание против души,

Деву в поле догнавший монах!

На рассвете в тумане коньки-крепыши –

Как младенцы в тугих пеленах.

Кочевая, чужая и близкая жизнь,

Зелье страсти в кипящем котле!

Только в оба смотри, только крепче держись

В конским потом пропахшем седле!

1990

«Ряженые! Ряженые!..»

– Ряженые! Ряженые! –

Зимняя Луна.

Ходят напомаженные,

Просят у окна.

На плечах у ночи

Праздник на селе:

Светят очи волчьи,

Бык навеселе.

Хрюкают и лают,

Квакают, свистят…

Что они желают?

Что они хотят?..

Гулкий голос бычий

Говорит с тоскою:

– Дайте нам обличье

Прежнее, людское!

Души наши стёрты,

Сгублены тела,

И зверины морды

Нам Луна дала…

Нынче всюду праздник,

Нынче счастья просят:

Облик безобразный

Мы желаем сбросить,

Сердцем убедиться,

Что Звезда права, –

Заново родиться

В полночь Рождества…

– Молвите, а вы-то

Кем на свете были?

Властью ли убиты,

Иль себя убили?

С небом ли знакомы,

Аду ли дружки?

Почему вы кони,

Почему быки?..

– Нету, нет ответа,

Крепче дверь закрой. –

И всё меньше света,

И всё громче вой.

– Ряженые! Ряженые! –

Зимняя Луна.

Ходят напомаженные,

Просят у окна.

1990

«Оттого я говорю…»

Оттого я говорю

Странные слова,

Что душа моя в раю

И во всём права,

А что мой неправый ум

Сам себе не рад,

Домовому тёмный кум,

Водяному брат.

Оттого моя строка

Шелестит листвой,

Что душа моя близка

С вышней синевой,

А что ум промёрз в тоску,

В адовый гранит,

Оттого мою строку

Мраком холонит.

Оттого мои слова

Станут повторять,

Что в душе моей жива

Божья благодать,

А что, жизнь и смерть разняв,

Впал мой ум в испуг, –

Повезут мой гроб в санях,

И заплачет друг.

1990

Из книги «Под яблоней»

1991–1996

«Апрель-подробщик, о начётчик мелочей…»

Апрель-подробщик, о начётчик мелочей,

Исчерпан твой словарь не тем ли,

Что солнышко в авоське из лучей

С торгов морозных в лето тащит Землю?

Там тень, тут смена красок, что за блажь!

Всё пчёлка соты солнечные лепит.

И слово вставить ближнему не дашь

В бездельный свой, зелёный, вещий щебет…

1991

«Я, родившийся под яблоней…»

Я, родившийся под яблоней

С блеском лиственным в глазах,

Осенённый чудом, явленным

Тридцать пять веков назад,

Вовлечённый в удивление

Чуду первому тому,

Неспособный к одолению

Тьмы, но опознавший тьму,

Как жилище Бога тайное

Над огнём вверху горы

(А внизу – веков шатры

Ждали, затаив дыхание), –

Я не сторож миру здешнему,

Не хозяин, не слуга

(Чуть кивнёшь росточку вешнему,

Глядь – желты уже луга),

Я не странник и не гость его,

Не толмач его речей

(Только птица слова пёстрого

И щебечет на плече),

Я не с притчей, не с загадкою,

Не полынь во мне, не мёд,

Я – оттуда – с вестью краткою…

Только кто её поймёт?

Только в книге будет набрано

(Взоры мимо строк скользят):

«Я, родившийся под яблоней

Тридцать пять веков назад…»

1991

«Ты, душа, была повсюду лишней…»

Ты, душа, была повсюду лишней,

Так хотелось вести потеплей!

Узкобёдрый, поступью неслышной,

Входит русский бережный апрель.

Робкий, выжидает и боится,

Ранних крыш касается слегка,

Чуть смягчает медленные лица,

Быстрые сгущает облака

И отмеренной, последней манной

Посыпает странствия твои:

Это он – твой суженый и званый,

Из-за тучи взгляд его лови.

Это свет Земли Обетованной,

Это встреча с Небом – не вдали,

Это он – твой суженый и званый:

Льдинок трели… Скоро – соловьи!

1991

«Закат почти остыл…»

Закат почти остыл,

Но всё кипят кусты

Горячей силой первой зелени,

Как свежих городов подвижные пласты,

Словно на облако воссели мы

И дивно смотрим с высоты.

То лист приблизится полураскрытый,

И все прожилки-улицы видны

С домами, семьями, живущими в них кратко,

Переходящими в росинки без остатка,

То город отодвинется – ведь мы

Глядим с небес и воздыхаем сладко,

И пища наша – мёд и дикие акриды.

Куст жив – огромной верой в свет сокрытый,

Который в сумерках ещё ясней, чем в полдень:

Останься тут со мной – и миг подстереги,

Когда патроны этих малых родин

Наружу выбегут – мальцы-кустовики,

Едва их кликнут звёздные спириты!..

1991

Собор

Разумный инок в странные века

Разбоя и наивности

Считал по чёткам облака

И жил средь всякой живности

В лесу медведей и молитв,

Жестокости и святости,

Где сердце от желания болит,

От райской замирает сладости.

Ему в полуденных лучах

Клики менад вакхических

Звучали, чтобы не зачах

В познаньях схоластических,

Ему наяды в дар несли

Мониста рыб серебряных,

Ласкались Гении Весны

Средь кельи снов неприбранных,

Под палисандровым крестом,

Молитвенными мантрами –

Лежали в ужасе пластом

Сильфиды с саламандрами,

Сен Жан – удачливый авгур –

Навстречу шёл с литаврами,

Как возвращался сэр Артур,

Расправившись с кентаврами…

Так вёл Христос, любя врагов,

И в целях политических –

Схоластов, эллинских богов

И чудищ строй кельтических!..

1991

«Ветки. Листья лунные вдоль стен…»

Ветки. Листья лунные вдоль стен

Из китайской Книги Перемен.

Век ночной. Осенний век нам дан –

Дальним душам. Детям давних стран.

Мрак. Ума последние плоды.

Русских пагод странные сады.

Свет. Любовь в бревенчатой ночи.

Лунный ливень. Помни. И молчи.

1991

«…Когда вбегу в ограду…»

…Когда вбегу в ограду

Обители иной,

Услышь сквозь грохот града

Мой оклик за стеной.

Сквозь град секунд стучащих,

Сквозь сердца мерный бой

Ты вслушивайся чаще –

Я говорю с тобой.

Вот оглянулся робко,

Испуганный олень:

Тонка перегородка,

Блестящий долог день.

Ты слушая не слышишь,

В упор не разглядишь,

Моим дыханьем дышишь,

Мои слова твердишь.

Смерть нежная хотела

В забвенье полонить,

Но страсть живёт вне тела,

Вне мира длится нить.

В ушко судьбы стальное,

Как луч, её продень. –

Нас сочетал с тобою

Осенний тихий день.

1991

«Одуванчиков маленьких солнца…»

Одуванчиков маленьких солнца

Загораются первыми. Хочешь –

Мы вприпрыжку сбежим по холму?

Хочешь – горе тебя не коснётся,

Все печали, что ты себе прочишь,

На себя, на себя я возьму?

Отменила весна власть былого,

Говори – всё свершится, как скажешь,

Над событьями будущих дней –

Властно, властно весеннее слово!

Травной волей судьбу свою свяжешь –

Нет под солнцем той связи прочней.

Стань одно с этой лиственной мощью:

Я с тобою единым дыханьем

Глубоко, словно в дрёме, дышу

И, взлетев над стоглавою рощей,

Над рекой – синих духов лоханью –

За тебя, за тебя лишь прошу…

1992

Пластинка

Впервые мальчик посмотрел влюблённо,

Впервые крови ощутил прибой, –

И навсегда пластинка патефона

Пропела так: «Мы встретимся с тобой…»

И он встречает годы у перрона,

И он глядит с надеждой и мольбой,

А на дворе пластинка патефона

Поёт, поёт: «Мы встретимся с тобой…»

Ах, сколько раз он принимал за встречу

Случайный взгляд, случайные слова,

А встречи нет, она опять далече,

Хотя с деревьев падает листва.

Дрожит фонарь, листву роняют клёны,

Ночной состав гудит, полуслепой,

А стародавний голос патефона

Ещё поёт: «Мы встретимся с тобой…»

К нему заходят, чтоб на миг согреться,

На миг развеять пустоту и тьму,

Но вновь и вновь он раскрывает сердце

И отдаёт – неведомо кому…

Так с детских лет до старости – бессонно,

Его надежда, наслажденье, боль –

Поёт небесный голос патефона:

«Мы встретимся, мы встретимся с тобой…»

1992

«Солнце весеннее, солнце весеннее…»

Солнце весеннее, солнце весеннее,

Выше беды и блаженства –  оно!

Сколько при солнце весеннем посеяно,

Летнею гневной жарой сожжено!

Гнева кончина – души воскресение,

Хлеб устоял под лучом ножевым.

Солнце осеннее, солнце осеннее,

Лик милосердный над полем живым!..

1992

Архонты

Стоят разгневанные стражи

И песню вещества поют,

И не пускают в Свет, и даже

О небе вспомнить не дают.

Для струек света незаметных,

Что льются через их зрачки,

Ловушки ставят в элементах,

В тугих молекулах – силки.

Задушен крик на первой ноте:

Ни вслух, ни шёпотом – не сметь!

В смирительной рубашке плоти

Меня влекут из смерти в смерть…

«Проснись, проснись!» – Заря апреля

Бранит и гонит сон дурной.

Разброд в душе и тяжесть в теле,

Но Свет по-прежнему со мной.

И ждут меня труды земные,

Друзей участье, день весны, –

Да мало ли какие сны я

Видал за жизнь? Да ну их –  сны!

Немножко, правда, душно, тесно,

Темно, но сон-то здесь при чём?

В окне открытом свод небесный

Огромной тучей омрачён.

И отсвет, чёрный и багровый,

Лежит на кронах и на мне,

И взор крылатый и суровый

Бросает в дрожь… Я не вполне

Проснулся? А весна? А сон-то?

…Молекул неразрывна сеть,

И красные зрачки Архонта

Меня влекут из смерти в смерть…

1992

«Он глядел на звезду – на сиротскую, вдовью…»

Он глядел на звезду – на сиротскую, вдовью –

Сквозь палаческий мрак, сквозь казнящую тьму:

Переполнилась чаша и пенится кровью, –

Как же грех мировой понести одному?

Он решился – и длится Голгофская кара,

Ей в веках и народах не видно конца.

И стоит Вероника у Бабьего Яра,

Умирающим пот отирая с лица.

1992

«Среди поля, среди луга…»

Среди поля, среди луга,

В зелени державной,

Где никто не видел плуга,

Трактора – подавно,

Где по небу – перья павьи

Сумеркам навстречу,

Где ложатся в густотравье

Парочки под вечер,

Там сидит юнец-философ,

Сельский самоучка,

Вся душа – в вечерних росах,

И блокнот, и ручка.

Мысль его – как поднебесье,

У зари во власти,

Пишет он о равновесье

Разума и страсти.

Месит напряжённым взглядом

Полусвет со тьмою…

Я сажусь тихонько рядом

И не беспокою.

Жду, когда совсем стемнеет

В мире темноглавом,

И писать он не сумеет,

И пойдём по травам.

Вот на стол метнули сутки

Карту чёрной масти:

Мы толкуем о рассудке,

Соловьи – о страсти.

И всю ночь кусты – в движенье,

Кроны – в танце грустном:

Ведь подвижно напряженье

Меж умом и чувством.

1992

«Сильные страсти даются возвышенным душам…»

Сильные страсти даются возвышенным душам:

Как же иначе душе на земле удержаться?

Небом окликнута, звёздной притянута силой,

Держится страстью душа мудреца и героя,

К нижнему миру прикована яростным телом,

Тросом желанья златым, вожделения цепью железной.

1992

«…И то, что вырос я в России…»

…И то, что вырос я в России,

Меня до неба подняло.

Будь я иных широт, носи я

Другое имя, сквозь стекло

На этот мир гляди иное, –

Я б думал, что душа – лишь пар,

Я б вместе с поколеньем Ноя

В безверье бронзовое впал –

И был бы унесён потопом.

Но здесь – в крови и плаче –  жив

Народ Присутствием особым –

Как в дни пророков меж олив.

Его глашатаи святые

Прошли потоки тёмных вод

С хвалою на устах.

И ты ли

Велишь забыть сей край? –

Зовёт

Безмолвно ангел, приближая

Трубу бессмертия к губам.

И ни пожара, ни ножа я

Не убоюсь – и не предам.

1992

«Не встречай меня гневно…»

Не встречай меня гневно,

Мне потом – в непроглядную тьму.

Вот я вышел, царевна,

Вот я к дому иду твоему.

Мы бываем не теми

В этот час угасанья луча.

По пятам за мной – тени;

Зла не помни и лаской встречай.

Впрочем, как ты ни встретишь,

Это – тень твоя, это не ты.

Настоящая – светишь

Лунной чашей с ночной высоты.

1992

Венок

Ну чем бы я украсить мог

Твой маленький мирок?

Вот я сплету тебе венок

Из пройденных дорог.

И будут в нём ромашки зорь,

Подснежники небес,

Твоей весны душистый хор –

И степь, и луг, и лес.

В нём будет опыт краткий твой,

Всё то, с чем ты знаком:

Печаль – фиалкой полевой,

А дружба – васильком.

Ты не познал ещё любовь?

Что ж, в нём не будет роз:

Ведь я сплету из тех цветов,

Что ты мне сам принёс.

1992

Зрение

Алексею Щедровицкому

В детском дне полуобманчивом,

В золотую прячась тишь,

Был я зверем, был я мальчиком,

Был я дымом выше крыш.

Не смешное и не странное

Открывалось мне тогда,

Это чудо безымянное

Не осталось без следа,

Тело радостью заклинило

Ниже левого плеча,

Не палитре и не линии –

Зренью первому уча.

Зимний луч, всю память вычисти,

Все прибавки удали,

В золотое ученичество

Возвратиться мне вели,

Чтоб учился я не выводам,

Вечно жаждущий Тантал, –

Чтобы тайну зренья выведал,

Чтобы сам я зреньем стал.

И за это я пожертвую

Всем, что видел до сих пор, –

Забирай казну несметную

За младенческий простор!

1992

«Вот опять отворяются двери…»

Вот опять отворяются двери

В коридоры нездешних жилищ,

В искровые реальности – две ли?

Десять в минус седьмой? Сотни тыщ?

Ночи ярче, теплей и короче,

В лунный выплеск сжимается страсть,

И невольно смежаются очи

В сырость нежную смежных пространств.

Но в каком же из них и когда же

Наша встреча раскинет свой кров?

Или столько в ней блага и блажи,

Что и места ей нет средь миров?..

1993

«Я тоже ждал его прихода…»

Я тоже ждал его прихода

Проникновенно и всегда.

Стояла талая вода

В глазах детей в начале года.

Гамак заката – в середине –

Качал отчаливавший свет.

В конце – с отчаяньем в родстве –

Краснели слёзы на рябине.

Внезапно понял я, что горд

Природы строй, а разум жалок,

Когда в сомнениях усталых

Буквально понятый приход

Ещё пытается примыслить

К небесной смене лет и дней,

Хотя теряемся и мы средь

Погоды, растворяясь в ней.

И вот я обратил назад

Несбывшиеся ожиданья –

И увидал его страданья

У всех больных детей в глазах.

Об куст рябиновых веков,

Об их расплывчатую осень

Он раненым потёрся лосем,

Рассеяв красных светляков…

1993

«Мокрые скверы…»

Мокрые скверы.

Гром городской.

Таинство веры –

Неба раскол.

Церкви единство –

В тучи крестом.

Яростный диспут

Ветра с листом.

Дух всемогущий

Плотью расцвел:

Влажные кущи –

Храмы для пчёл.

Зренье раздвину –

Стану пчелой,

Пестик жасмина –

Мой аналой.

Буду жужжать я

Жизни азы

Под благодатью

Капли-слезы.

1993

«Как тяжко было Исааку…»

Как тяжко было Исааку

Плыть лунным взором за межой

И ждать Небес немого знака

В земле чужой!

И как легко средь нор звериных,

Пред всесожженьем, на заре,

Лечь навзничь, голову закинув,

На алтаре!..

1993

«И вновь рассудка жезл прямой…»

И вновь рассудка жезл прямой

Обвит змеёй волшебных знаний…

Глаза и память мне омой,

Апрельский дождь, как детство, ранний!

Залив рябит, рассвет продрог,

Но сладок, сладок дым Эллады… –

Но вы поймите: он же бог,

Его сандалии крылаты!

1993

«Ветви обрушили…»

Ветви обрушили

Воздух, не падая.

– Падшие души ли?

– Буйному ливню рада я, –

Почва кричит –

Как возвращению милого!

Невод вечности солнце выловил,

Почерк дождя нарочит:

Вычурно-хлёсткие буквицы,

Длинные «у», «д», «р» –

Насквозь исхлестали улицы,

Испещрили луковицы

Древних и дробных вер.

«У» – «д» – «р» –

У-д-рал дождь-сорванец.

Солнце – рыбина нервная –

Вывернулось из невода.

Краткой грозе конец!

1993

Хохлома

Что за мастер утром майским

Луч от солнца отломал,

Примешал к весёлым краскам

И воскликнул: «Хохлома?»

И прибавил ветвь рябины

Да иван-да-марьин цвет,

Чтобы мы его любили,

Не забыли в чаще лет,

Чтоб ушли все беды, войны,

А чтоб он – опять пришёл,

И чтоб были мы довольны

Этим праздничным ковшом?

Золотисто-чёрно-красный,

По-крестьянски коренаст,

Ну – поклон тебе и здравствуй,

Память райская о нас!..

1993

Аквариум

– Домна Михайловна, это Вы ли?

Как-то мы с детства о Вас позабыли:

Сколько закатов и зим прошло,

Сколько крушений, разлук и аварий!..

Вновь предо мной Ваш старинный аквариум,

Раковины слуха, прозренья стекло.

Кружатся в пляске китайские рыбы…

Домна Михайловна, Вам спасибо,

Что пригласили чрез столько лет!

Окна – на площадь, светлею и вижу:

Годы и зданья подходят всё ближе,

К водорослям льнут, превращаются в свет.

Явь – пузырьки средь зелёного плеска.

Кресла суровы. Зато занавески –

Клумбы, фонтаны, дорожки для встреч!

В рамке резной, в сновидении мнимом

Светлый Никола встаёт над казнимым,

Властную руку подставив под меч…

Домна Михайловна, как всё сместилось:

Годы исчезли, а Вы возвратились!

Иль у аквариума я впал в забытьё,

И за минуту вся жизнь мне приснилась?

…Домна Михайловна тихо склонилась:

«Там – бездыханное тело твоё…»

1993

«Во мраке вязком – поворот к весне…»

Во мраке вязком – поворот к весне

Произошёл. Темнейшей в мире ночью

В берёзе свет взыграл – и станет почкой.

И мы с тобой сошлись. Пока – во сне.

В пещере на исходе декабря

Зрачком лениво повела лампада,

Но вспыхнет. Пламя торопить не надо.

И бойся мёртвых потревожить зря.

Сошедший в преисподнюю – воскрес.

Душе дано из камня воду выжать.

Но ты меня ещё не можешь слышать.

Придёт апрель: не камень – лёд окрест…

1994

«В немоте, на пределе желанья…»

В немоте, на пределе желанья,

Где тропический царствует зной,

Обратишься ли огненной гранью,

Водяною или земляной?

Ты откликнись на зов, как захочешь,

Только знай, хоть ни в чём не солжёшь:

Водяной повернёшься – затопишь,

Прикоснешься горячей – сожжёшь.

Земляной, безразлично-послушной,

Обращаться ко мне не спеши:

Ты откройся мне гранью воздушной,

Высшим смыслом в лицо мне дыши!

Вот видение Иезекииля,

Выше слов и пророческих книг –

Херувим, простирающий крылья,

Быстродвижен и четырёхлик!

Лишь взгляну – и прервётся дыханье:

Отведи же свой взор, отведи!

Все четыре да скроются грани,

И забвеньем меня награди…

1994

«Уходит разбитая рота…»

Уходит разбитая рота,

Со складками злобы у рта,

В свинцового страха ворота,

В раскрытые смерти врата.

Как быстро берёза сломилась,

Как часто мигает звезда,

Как резко окончилась милость,

Как яростно слово Суда!..

Но настежь – златые ворота,

И вспыхнула солнцем тропа,

И в мир выбегает без счёта

Детей светлокудрых толпа.

Замолкли, забылись угрозы

В кипении жизни другой, –

Как быстро воскресла берёза

И машет зелёной рукой!

Как их голоса зазвенели!

Как радостна лиц красота!

Ну где их штыки и шинели?

Где горькие складки у рта?..

1994

Остров Крит

Дмитрию Резюку

Унялся вихрь на ясном Крите,

Смерть отошла, и страх растаял.

Уже из чёрного укрытья

На кровь не выйдет Минотавр,

И стены Лабиринт коварный

Не сузит, жертву окружая.

И лишь закат, в листве рыжея,

Закурит трубку близ таверны.

И – эллинской судьбы остаток:

Старик, и с ним печальный мальчик, –

Затеплят свечку. Тьма заплачет,

Но пальцам ночи не достать их.

Свеча по чуду Парфенона,

По красоте богов и смертных:

Златых, серебряных и медных

Столетий – оскудело лоно.

Но при свече прекрасны лица,

Как отблеск лета в день осенний,

И в этой красоте таится

Богов и смертных воскресенье.

1994

«От яростных и тайных потрясений…»

От яростных и тайных потрясений,

Несбывшихся надежд, убитых воль –

Взбежать на небо и лежать на сене,

Уткнувшись в месяц влажной головой.

Крик одинокий, птичий и протяжный,

Не значащий при солнце ничего, –

Теперь он мой, теперь он самый важный –

Свободы звук и воли торжество.

Один лишь слог – и заново творится

Ночь, мир и жизнь. – Один певучий слог…

Ты вдалеке, душа моя и птица.

Но чует слух. И всё прощает Бог.

1994

«Жить напевом, понимать немногое…»

Жить напевом, понимать немногое,

Ничего почти не понимать,

С дождиком – осенним недотрогою –

Ночи безразлично коротать.

Поутру на тропку на певучую

Выходить – не знать, который час,

Покоряясь музыке и случаю,

Пока день неяркий не погас…

1994

«Было небо надо мною, Боже…»

Было небо надо мною, Боже,

Небо Твоё.

Ты одел меня в одежды из кожи,

В искусное шитьё –

Рук Твоих изделье, и узором

Ладони мне покрыл.

Ты глядел моим зелёным взором

И губами моими говорил.

Ты и только Ты. Иду исполнить

Волю Твою.

То, что о Тебе сумел я вспомнить, –

Ото всех таю.

Малым знаньем знал Тебя я прежде,

Ждал – придёшь извне.

Только грянул гром – отверзлись вежды:

Ты – во мне!

Не подвластен злу, не приурочен

К телу и судьбе,

Вижу солнцем, вижу Оком Отчим:

Я – в Тебе!..

1994

«Песня эхо рождает…»

Песня эхо рождает –

Эхо песню родит.

Взгляд змеи пригвождает –

Смерть, как солнце, глядит.

Выкрики великаньи –

Град камней по горам.

Гениев окликанье –

Тайный пароль мирам.

Вызван орлиным братом,

Жившим века спустя,

Смелым стань и крылатым,

Вольной грозы дитя!

Вызван ликующим братом,

Который ещё не рождён,

Встань, прозревая, рядом:

Вместе дрожим и ждём.

Встань, приобщаясь к братьям

Блеском сердечной тьмы!

Вместе по своду катим

Шар воплощений мы –

Солнце вскрывает резко

Раковины век. – Пора!

Мы – с изначальной фрески

Храма Атума-Ра!

1994

Адам

Ах, не помнить зла, а просто бы

Петь под дождичком косым…

Ведь не счесть детей у Господа,

Но один пресветлый Сын.

В синей северной стране меня

Сам он в тайну посвятил,

Что родился прежде времени,

И пространства, и светил.

Был единым и единственным,

Содержа и век, и миг,

Светлым зеркалом таинственным

Отражая Божий Лик.

Не вместить земными мерками,

Почему да как – но вдруг

Выпадало с громом зеркало

Из простёртых Божьих рук,

Выпадало – раскололося

На цвета волос и глаз,

На различья смеха, голоса,

На тебя, меня и нас…

Как и чем осколки склеятся?

Скоро ль ждать того? – Навряд.

В поле косточки белеются,

Окна в городе горят.

Ум над миром – как над книгою,

А душа без книг живёт.

Сколько капель гибнет, прыгая,

Ну а ливень льёт и льёт.

Всех простить пошли мне, Господи:

Каждый – сам, и каждый –  Сын…

Ах, не помнить зла, а просто бы

Петь под дождичком косым.

1994

Синица

Ты пропой мне полслога, на клёне синица,

О синица – единственный клавиш в саду.

Я услышу тебя, чтоб опять изумиться,

Что в простейшем созвучии Бога найду.

Что в траве проливной, в этом ливне по пояс,

Где лишь райская свежесть, но нет ни плода,

Я растрачивал вечность, в секундах покоясь,

Потому что бессмертье не стоит труда.

Потому что любимые так удалились,

Что слепящего дня не коснёшься рукой…

Ты на всё односложно ответь, сделай милость,

О синица, полслога мне с клёна пропой.

1994

«Слышу я твой голос реденький…»

Слышу я твой голос реденький

И опять схожу с ума,

Вижу я твой волос седенький,

Голубица, мать-зима.

Сквозь июнь к часам ты тянешься,

Чтобы их остановить.

Жизнь пройдёт, а ты останешься –

Из печалей гнезда вить.

Погоди, родная, кроткая

Поминальная кутья

Со своей метелью-лодкою

Через Реку Забытья:

Кудри детства – лета милого –

Долго-долго не умрут,

Нынче праздник – цвет жасминовый,

Нынче травы – изумруд.

Но сквозь хвои волхвование,

Сквозь приволье соловья

Всё слышнее воркование –

Колыбельная твоя.

1994

«Лист лопуха – истраченный папирус…»

Лист лопуха – истраченный папирус

С иссохшими устами:

Не жизнь прошла, а лето откатилось,

Отгромыхало, отблистало.

Всё было так надежно, что казалось –

Навеки солнце с громом.

Но в горле синевы, в просвете зарослей

Застыл закат кровавым комом.

Он занавесил зеркала речушек

Туманом похоронным,

А попеченье об усопших душах

Доверил горестным воронам.

И, рукавами заслоняя лица,

Без плача и без пенья,

Надежду – синеокую царицу –

Они готовят к погребенью…

1994

«Прежде слова и прежде дыханья…»

Прежде слова и прежде дыханья

Губы трепетом напоены.

Воздух дерзок и сжат. – Колыханье

Жадной рощи в преддверье весны.

Мысли, слов не нашедши, застыли.

Вдох желаньем и тьмой пресечён.

Кто напомнил о звёздах? Не ты ли?

И – никто и нигде. Ни о чём.

Плоти нет, – уж какие там лица.

И души ощутить не дано.

Только надвое мрак разделился –

И сливается снова в одно…

1994

«Когда я впервые один…»

Когда я впервые один

Разглядывал в мире несмело

Жизнь зимних деревьев и льдин,

Сугробов надгробные стелы,

Улыбки Египта в лесах,

Средь осени майские кроны,

И радость, которой Исаак

Ответил на нож занесённый, –

Тогда я был мальчик. Рекой

Веселье неслось и бурлило.

Тогда я не понял, с какой

Могучею встретился силой.

Но мрака раскрылись врата,

И в жизни безумной и зыбкой

Клён радости – Нофер-Ка-Пта –

Всё с тою же смотрит улыбкой…

1994

«День был белый, очень жёлтый…»

День был белый, очень жёлтый,

Ярко-красный, наконец,

Зной и камень – перец молотый,

Кориандр и чабрец.

Начиналось всё такое,

Что и разум не вместит,

Что поныне ноздри колет,

Ветерком в ушах свистит.

День корицы пряной детства,

Зрелости полынь и страсть!

Сколько птенчика ни пестуй,

Клетка настежь – он предаст,

Он вольётся в ветер шалый –

Точка облачных высот,

Их кусочек. – Так душа ли

Стерпит, если повезёт,

И гвоздикой день белейший

Ей шепнёт: «Приди, сестра!» –

И она увидит вещи

Сквозь желаний красный страх?..

1994

«С пергаментных серебряных узоров…»

С пергаментных серебряных узоров,

Из иудейства золотых глубин,

Где Храм сверкает, где народ любим,

Где на скале Орёл всесильно-зорок, –

Из ранней, не прервавшейся судьбы,

Напитанной смолисто-звёздным опытом,

Где ни поэт, ни свиток не растоптаны

Конём германца, вставшим на дыбы, –

Оттуда сила в чуждых временах

Презреть костёр. И смехом отозваться

На бури поношений и оваций.

Оттуда – сон. Твои глаза. Танах.

1994

«Вот так жизнь: едва сложилась…»

Вот так жизнь: едва сложилась,

Да с землёй душа сдружилась, –

Ну свои, ни взять ни дать, –

Срок приходит покидать…

Ну и что же мы успели?

Чуть поплакали, попели –

Да нырнули в облака:

Больно встреча коротка.

Чем делились? – Хлебом, кровом,

Ну а с кем-то – тайным словом,

О любви да о лесах

Что-то наспех написав.

Может, кто прочтёт и вспомнит,

И последний долг исполнит,

И положит на плиту

Ветку яблони в цвету.

Дай душе, чья песня спета,

Запах яблонева цвета –

Да взгляни тихонько вдаль

И желанье загадай!..

1994

«Простые слова, и простые до боли…»

Простые слова, и простые до боли…

К чему ж обратиться? К безумию, что ли,

Чтоб смыслом лучистым владеть?

Иль к чувству-коню? Иль к наезднице-воле?

Иль так – на пожухлой траве в чистом поле

В закатном пожаре сидеть?

Я слов этих жаждал, я ждал их веками…

Всей грудью вдохнуть иль коснуться руками?

Кричать иль безмолвно глядеть?..

1994

«Развалясь на диване небрежно…»

Развалясь на диване небрежно

И с улыбкой готовясь к беде,

Говорил ты и горько, и нежно

О высокой отчизне-звезде.

Но к концу подходила беседа

И по следу убийца ходил,

Ибо красным соратникам Сета

Ты дорогу к воде преградил.

Думал демон: осталось так мало –

Лишь ещё один труп на пути…

Но горою душа твоя встала –

Не объехать и не обойти.

1994

«Ни прошлых, ни будущих тягот…»

Ни прошлых, ни будущих тягот

Ни в замысле нет, ни в помине…

За блёстки всевидящих ягод

Лесное моленье – малине,

За то, что она провожает

Судьбу изумленьем зрачков

И детский твой сон продолжает

Сшивать из июльских кусков.

И с каждым июльским приливом

Закатов и зорь полухорья

Тебя оставляют счастливым,

Омыв от минувшего горя,

И легче явиться с повинной

И смерть отодвинуть вдали,

Когда над лесною малиной

Гудят шестопсалмье шмели…

1994

«Подожди, расставаться не надо…»

Подожди, расставаться не надо:

Тень от липы на тропке лежит,

Месяц пьёт из хрустального сада

Память лета. И ты ещё жив.

Мы дрожим над обманным покоем,

Время бурь и потерь – впереди.

Мы во сне наше прошлое строим:

Дай мне руку. И не уходи.

Замолчи. Я о будущем знаю,

Но блаженствую в лунном плену.

Дай мне руку. – Она ледяная.

Я ей жар на мгновенье верну.

1994

«Ты смотришь, а я говорю…»

Ты смотришь, а я говорю.

Но взгляд твой сильнее, чем слово.

В нём властно-светло, как в раю,

А словом не выстроишь крова.

Пред взглядом и звук нарочит.

Из любящей глуби великой

Так солнце глядит – и молчит –

На наши движенья и крики.

И не исчерпать за века

Зелёной и сбивчивой речью

Терпенье и трепет зрачка,

Блаженство и боль человечью.

1995

«Скорее Бога я найду в стихах…»

Скорее Бога я найду в стихах,

Чем в алтаре. Скорей Его найду я

Тут, за углом, подслушав речь чужую.

Скорее – в мимолётных облаках.

Бог Жизни, как не вяжется Твой вид

С обличьем восковым и тусклым златом!

Скорей найду Тебя в жуке крылатом.

Скорей – в плоде, что соком даровит.

Воспряну в полдень, кану ли во тьму,

Меж листьев жёлтых или свежих почек –

Твоей руки дрожащий, нервный почерк

Скорей в грозе, чем в храме, восприму…

1995

«Не возражай. Так с самых первых лет…»

Не возражай. Так с самых первых лет –

Пристанет к платью розовый репейник

И позабытый вдохновит поэт.

А впрочем, нет вещей второстепенных.

И храм, и божество – душа твоя:

Закаты – слева, а восходы – справа.

Репейник – сердцевина бытия,

А холм его – престол всемирной славы.

И предпочтёт незнаемый пиит,

Чьё зренье рань рассветную испило,

Своей тетрадки затрапезный вид

Собранью многотомному Шекспира.

Репейник близок, он по жизни брат

В пространстве октября, пустом, бестравном,

Неведомый поэт почти что свят

В своём напрасном взлёте богоравном.

Велик ты иль ничтожен – всё равно

И сквозь тебя рассветно-смутной ранью

Пройдёт, как вздох, всеобщее Одно,

Чему в мирах конечных нет названья…

1995

Эдвард Григ

Всё длится январь с колыбельным напевом своим,

Со свистом своей корабельной метели.

Скорее, январь! Ведь в апреле я буду любим,

Пройди, пропусти меня ближе к апрелю!

Но шепчет метель: «Вот развеются иней и дым,

Как всё, что земные созданья понять не успели, –

Настанет апрель. Но в апреле ты станешь другим,

И юный порыв твой растает в апреле».

Ну что ж, если мне не дожить до весеннего дня,

И если, метель, ты права в самом деле,

И если и впрямь кто-то любит меня, –

Пускай в мой январь он придёт из апреля!..

Но длится январь с колыбельным напевом своим,

Со свистом своей корабельной метели,

А я только снегом да ветром любим –

Они мне об этом сказать захотели…

1995

«В сарае низеньком таком…»

В сарае низеньком таком,

У ветхого окошка,

Звенели склянки с молоком

И сыпалась картошка.

Старушки в беленьких платках

Одно твердили: лету

Уж три недели как-никак,

А солнышка всё нету.

И, молча подтвердив кивком,

Что та ж у ней забота,

Гляделась в кадку с молоком

Сирень из-за забора.

А кто окончил пятый класс

(Шестой ещё нескоро),

Тот не сводил горящих глаз

С дощатого забора:

Там в белом домике, в окне…

Ах, не судите строго!

И были мысли, как в огне,

И солнца слишком много.

Иль сам лучился этот день,

Иль полнил вышней силой

Окно, и небо, и сирень

Посланник шестикрылый?

И разве это пустяки,

Что в некое мгновенье

Сложились в первые стихи

Тот дом, забор с сиренью?

Ах, сердцу б заново начать –

Грустит и глаз не сводит…

Ведь лучше ждать, чем получать,

А очередь проходит.

1995

Письмо

Я в слова постараюсь облечь

Всё, что понял в дозорной глуши:

Если сердце не в силах сберечь –

То хоть птицам его раскроши.

Где же птицы? – Лишь темень да мох,

И не вспомнит земля ни о ком.

Если вспыхнуть кометой не смог –

На дорожке зажгись светляком.

Но дорожку напрасно искать,

Затопил её мёрзлый апрель.

Если некого больше ласкать,

На груди этот сумрак согрей.

И зари нерешительный мел

Тихо чертит на чёрной доске

Те слова, что уже не сумел

Ты послать никому и ни с кем.

1995

«Как говорить? И кому? И о чём?..»

– Как говорить? И кому? И о чём?

Нет уж! Не мне, а кому-то другому

Улиц и птиц расшифровывать гомон!

Я – не приучен, я сам – изречён!

Но уж подписан строжайший указ:

– Только попробуй, посмей отказаться!

Вмиг донесут – ибо звёзды глазасты,

Ветер ушаст и огонь языкаст!

Ты ведь поставлен, чтоб ночью и днём

Быть скорописцем простора, на страже

Странного говора далей, и даже

В радужных снах – твой режим уплотнён.

Ты – толкователь оврагов, холмов,

Рек представитель и гор переводчик,

Парус наречий – невнятных, но отчих –

В скольких крушеньях ты выстоять смог!

Или ты хочешь покинуть свой пост,

Как дезертир, как последний изменник,

Чтобы ручей, заплутавший в каменьях,

Не дотянулся губами до звёзд?!

1995

Никола

Поезд вечерний. Люди и духи.

Шелест ветвей и утрат прошлогодних.

Голос певучий нищей старухи:

«Пусть сохранит вас Никола-угодник!..»

В прошлом дощатом должен сойти я.

Хвойное счастье. Тьма на перроне.

Травы. Дорожки. – Ты, Византия?

Шаг – и мой разум сроки уронит.

В Мирах Ликийских мирно ликуют

Храм деревенский, пчельник и школа.

Ночь ароматов. – Помню такую.

Кланяюсь низко: «Здравствуй, Никола!

Ты ли, что на море души спасаешь,

Тут – среди сельских дремлющих улиц –

Мне сквозь столетья пояс бросаешь?»

Тёмные избы в поклоне согнулись…

1995

«Едва подходит март…»

Едва подходит март

И в нём – ночная тьма,

О, как меня томят

Московские дома!

Любым особняком,

Как золотым руном,

Притянут и влеком,

Уже я сердцем в нём…

Очнись, душа, очнись!

Но нет, куда уж там –

Решётка и карниз,

Грифоны по местам,

И маски-полульвы,

Чей облик удлинён –

Ровесники Москвы

Кутузовских времён.

Вот чья-то тень в окне

Второго этажа…

О, сколько раз во сне,

По улицам кружа,

Я в розовую тьму,

В сей абажурный дым

Влетал в окно к нему –

И становился им!..

1995

Сапфир

…И под ногами Его нечто подобное работе из чистого сапфира…

Исх. 24:10

…И Моисей взошёл на гору Божью.

Он видел Господа, и ел и пил,

И пригляделся к Божьему подножью:

Как небо ясно, чисто, как сапфир,

Оно сияло несказанной славой…

И руки к свету синему простёр,

И пал на землю старец белоглавый, –

И зазвучал над ним могучий хор:

«Вся широта небес – престол Господень,

И вся земля – подножие Его!..»

И Бог к нему воззвал: «Ты Мне угоден,

Тебе Я открываю смысл всего!

Ты видел, сколь светло Моё подножье,

Сколь чистой быть назначено земле –

Той, что коварством полнится и ложью,

Той, что в крови, во злобе и во мгле!

Иди же, светлый дух с главою белой,

И свой народ поставь лицом к заре:

Иди – и всё по образу соделай,

Какой тебе явил Я на горе!..»

1995

Свидание

Ты зайди ко мне тайно,

Как к любимым душой

Забредают случайно:

Мимо шёл да зашёл, –

Никогда мы не канем

Глубже жизни и дна.

Ты найди этот камень,

Где берёзка одна

Руки в небо простёрла –

Безмятежный пловец,

Где свистит во всё горло

Наш июньский певец,

Где когда-то кипело

Зелье страсти в очах,

Где лежит моё тело,

В солнце глядя сквозь прах.

Там – на сгибе пространства

И над гибелью лет

Я шепну тебе: «Здравствуй,

Ненаглядный мой свет!»

Там – у сна на окраине,

Пред окном забытья,

Я вручу тебе тайну

Про себя и тебя.

А услышишь такое –

И зачем уходить?

И захочешь левкои

Надо мной посадить,

А ещё – куст сирени,

А в соседстве уж с ним –

В память страсти и пенья –

Белокрылый жасмин…

И тогда я с тобою

Тихо заговорю,

И свершенье любое

Как любовь подарю.

Летний день ясноглазый,

Как желанье, красив:

Все исполнится сразу –

Приходи и проси!..

1995

«Не свет, но только отблеск…»

Не свет, но только отблеск

Заката в быстром взгляде:

Ещё не кончен поиск,

И ты ответь мне ради

Той юности, той грёзы,

Тех отшумевших вод

И строгой той берёзы,

Что надо мной встаёт.

Не слово – только отзвук

Светлейших песен лета:

То дух пионов поздних,

То осени примета.

Ответь мне лучше молча,

Ведь час уже таков,

Что светят очи волчьи

Болотных огоньков.

Не взгляд, но только отсвет

Старинного свиданья.

Теперь уже не спросят:

Всё остальное – тайна.

И мрак в твоей усадьбе,

И хлад в твоем раю,

Где ночь справляет свадьбу

И тризну длит свою…

1995

«И веря стою, и не веря…»

И веря стою, и не веря,

Охвачен, как в детском бреду,

Той дрожью, объявшей деревья

И нас в полутёмном саду.

О, кто для тебя я и что я?

Иль насмерть молчаньем срази.

О яблонь цветенье ночное!

О частые звёзды вблизи!

Всё настежь – чего же бояться?

Нет слов? Так подай же хоть знак:

Ему без конца повторяться

В мечтах, сожаленьях и снах…

1995

«Из крысы кучер – никуда…»

Из крысы кучер – никуда,

Из тыквы – слабая карета,

Но детство умное согрето

Виденьем этим навсегда.

Какая мудрость: каждый холм –

Жилище тролля или гнома,

И крепнет сердце, не знакомо

Ни с сожаленьем, ни с грехом, –

Лишь страх и радость. Им под стать –

Зелёной ветвью – удивленье,

И ни отчаянью, ни тленью

До этой ветки не достать…

1995

В начале

…Ни линий не было, ни нот,

Ни скрипки, ни смычка, ни слуха,

И тень от крыл Святого Духа

Не падала на плоскость вод.

Но вот – взгремело: нотный ключ

На белизну лёг чёрной тенью,

Открыв пути грехопаденью,

Сверженью ритма с райских круч,

Открыв дороги похорон,

Напевы безутешных плачей,

Открыв пути мольбе горячей

И зла глумленью над добром.

О та безвидная земля,

Небытие небес незримых,

О немотою херувимов

Объятость нот: от ре – до ля!

О безответная любовь,

О безответность вопрошанья,

О смерть над сердцем – белой шалью,

О над больным склонённый Бог!

1995

«Я верю, потому и говорю…»

Я верю, потому и говорю:

Ни в мысленных мирах, ни в райских кущах

Нет тайны выше яблони цветущей.

Она, как свет, пришла на ум Царю

При сотворенье. Вдоль дорог и пашен,

В садах весны близ маленьких домов

Она цветёт. И Тот, Кто в славе страшен,

Яснее тайну выразить не мог.

И мы проходим в белых лепестках

По саду тайн Его аллеей нижней…

– В одно мгновенье расскажи о жизни!

– Лишь яблоней! И более никак.

1995

«Шла мосточком, шла ясной зорькой…»

Шла мосточком, шла ясной зорькой –

Спелая малина в ведёрке:

На перильца облокотилась –

Всё до ягодки раскатилось.

Жизнь ходила в пёстром веночке –

Доверху в ведёрке денёчки:

Опрокинула, рассмеялась –

Ни денёчка нам не осталось.

Ах, денёк прожить бы красиво –

Василёк да жёлтая нива,

С кувшином да с глиняной кружкой –

Там, где ходит аист с подружкой!

А ведь сколько солнца бывало –

Хоть пляши, пируй до отвала…

Жили-то не так, вот что горько,

Оглянулись – пусто ведёрко.

Ах, денёк прожить бы богато –

Только петь-плясать до заката

В голубой воскресной рубахе –

Спелый хлеб да звонкие птахи!

1995

«Сиреневые сумерки неброские…»

Сиреневые сумерки неброские,

Нахохлившийся голубь за стеклом,

Балконные решёточки московские

И Божьей милостью раздумье над стихом!

Я воздухом одним дышу с поэтами,

Давно квартиры снявшими меж звёзд,

И той же странной радостью согреты мы,

Что зимней песенкой качает Крымский мост.

Я принимаю их благословение,

Забыв своих погодков едкий дым,

И звёзды с каждым днём всё откровеннее

Зовут меня переселиться к ним.

1995

«Так солнечно и просто…»

Так солнечно и просто,

Не мудрствуя лукаво,

Сказать про козий мостик,

Про птичью переправу,

Где мы с тобой встречались

Навеки и во сне,

И в ручейке качались,

Дрожали на волне.

И как чисты берёзы

И облака правдивы –

Так не было угрозы,

Что сгинет это диво,

Где мы с тобой встречались

Случайно и с утра,

Хоть столько лет промчалось

И умирать пора.

Там небо дальней гранью

Грозо́во осветилось,

Там отрока дыханье

Впервые участилось,

Где мы с тобой встречались

Однажды и нигде,

Ликуя и печалясь,

Дробясь в цветной воде…

1995

«В ожидании смертного часа…»

В ожидании смертного часа

В бесприютное небо ложись…

Но и он отгремел и промчался,

И осталась туманная жизнь.

Тихоструйная речь у камина,

Сонный взгляд – по старинным томам,

Десятина с аниса и тмина

Да спасительно-лёгкий туман.

Усомнишься: а вправду ли выжил?

Или это – лишь роздых на миг,

Перед тем как поднимешься выше

Милосердных иллюзий земных?

От зрачков бесноватых якута

И от пляски беды огневой

Кто-то сердце забвеньем окутал

И чуть слышно стучится в него…

1996

Соловей

Там, где ходит, пальца тоньше,

Месяц в тучке рваной,

Разочарований больше,

Чем очарований.

Да, в подлунной той юдоли,

В доле той – долине

Крик вороний длится доле

Песни соловьиной.

Но не звёзды пали, – души,

И спадают снова –

Хоть мгновенье, да послушать

Соловья земного.

Хоть украдкой, да упиться

Там, где ночь пирует,

Где невидимая птица

Окоём чарует.

Страшно и отрадно в теле,

В нём светло и слепо.

Только души б не хотели

Возвратиться в небо.

И они своим отказом

Пред зарею алой

Только тешат Высший Разум,

Ставший птицей малой…

1996

Октава

Цикл стихотворений

Роману Дименштейну

1. Песенка

Жду-пожду: когда услышу

Из-за моря чудный зов,

Тот ли оклик Тайны высшей,

Ту ли песенку без слов?

Часто песня раздавалась

У дорожки между лип. –

Жизнь прожил. Осталась малость,

Да молчит морской прилив.

Изобилье иль остаток –

Знать не надо. Что мне в том?

Только зов заморский сладок –

Сладок так, что в горле ком…

1996

2. Солнце полночи

Солнце полночи невидимо,

Но оно всех горячей,

Не умерить, не затмить его

Несверкающих лучей.

Те, кто тонкую мечту свою

Чёрным кружевом зовут –

Лишь поэты его чувствуют,

Лишь поэты им живут.

Солнце полночи родимое,

Вдохновенья тёмный свет –

Ты, для всех времён единое,

Ты, кого для прочих нет,

Нищих принцев утешение,

В яркий полдень сбитых с ног, –

Заходи без приглашения

Сквозь завесу наших снов!

Ибо страны и столетия,

В рог забвения трубя,

Если Небу и ответили –

Только отблеском тебя.

Ничего уже не надо нам

Среди ночи мировой:

Жить бы тёмным, неразгаданным

Счастьем света твоего…

1996

3. Светлячок

Дело не в том, что светлячок –

Образ блуждающей души,

Он ведь и сам душу влечёт

В звёздное небо из этой глуши.

Мы опустили глаза и молчим,

Древние клёны скажут за нас.

Мы по земле эту ночь влачим,

Эти обрывки сотен сонат.

Но, чтобы в прах не распалась мечта,

Задохнувшись в этих стенах,

Души видят во сне светлячка –

Высшего мира тишайший знак.

1996

4. Ветер

Всё, что я видел, – это ветер,

Всё, что я слышал, – облака,

И на печаль мою ответил

Часов далёких синий гром.

Я в небе клёны окликал,

Закатов клятвенный свидетель,

И контуры погасших крон

Зрачками чёрными ласкал.

1996

5. Мальвы

Осенние мальвы –

Цветенья во тьме торжество!

Пусть лето сломали,

Но краски сильнее всего –

И празднуют славу

Средь сумерек, под фонарём,

Где день красноглавый

Давно перестал быть царём.

Расшвыряны ветви,

Распластан в пыли георгин:

Луна моя, нет ли

К умершим моим дорогим

Тропиночки малой –

В лугах, в облаках, наяву?

Но властвуют мальвы.

Притянутый ими, живу.

Но властвуют мальвы.

И тяга подлунная – в них.

В какую же даль вы

Уходите, сердце склонив

К Стране Расставанья,

Где свет погасили в домах?

Лишь отсвет кровавый

И нежность щемящая мальв…

1996

6. Птица

Встряхнулся сад, что птица после ливня,

Взмахнул берёзы радостным крылом:

Верни мне зренье детское. Вели мне

Минутой жить, не помня о былом.

Вернее, так: дай видеть всё, что было,

Покуда будет зрения хватать,

Глазами птицы, птицы яркокрылой,

Чтоб от дождя и счастья трепетать!

1996

7. На холмах

Я вижу, что Бог

Между этих осенних холмов

Доступен, как вздох,

И открыт для тревожных умов,

Поскольку лучи

Он направил под острым углом:

Гляди и молчи,

И печалься о лете былом.

Я вижу, что Он

Между этих щемящих ракит

Внезапен, как звон,

И, как солнце за облаком, скрыт,

Поскольку в воде

Отразился тот Лик Чистоты,

Который – нигде,

Но Которого все мы – черты.

Я чувствую: Бог

На моём держит руку плече,

Как первый ледок

На прервавшем дыханье ручье,

Поскольку пора

Возвращаться в ту зимнюю мглу,

Где лучик добра

Неподвластен всемирному злу.

1996

8. Помнящий

Я хочу прочитать хоть страницу,

Но, привычные буквы тесня,

Проступают змеи и птицы,

Ошалело вперяясь в меня.

И в порыве неведомой муки,

Словно ужасу ставя заслон,

Человек, воздевающий руки,

Притворился огромным Числом.

Где знакомые линии, формы?

Вместо них – волкоглавый бог.

– Мы покорны, покорны, покорны! –

Это скованных гонят рабов.

Я пытаюсь прорваться, пробиться,

Хоть единое слово прочесть, –

Но лишь плети, ступени и птицы.

Ибо в них – фараонова месть.

Что за книга? Куда мне деваться?

Сквозь событья обычного дня,

Как актёры из-за декораций,

Смотрят ибис и лев на меня.

То ль сквозь Книгу судьбы, то ль из выси,

То ль из зеркала (чьё оно, чьё?)

Смотрит он, опочивший в Мемфисе,

Смотрит помнящий имя мое…

1996

Архитектор

Дом должен быть принят.

Листву чужеродное ранит.

Он время раздвинет

И судеб свершением встанет,

Рассчитан по метрам

У Ангела Снов под рукой,

Одобренный ветром,

И ливнем, и ближней рекой.

Подъезд и колонны.

Рожденье и первые страхи.

Пусть их благосклонно

Воспримут апрельские птахи.

Пусть облако-птица

Забудет изгнания страх –

И пусть воплотится

В построенных заново снах…

1996

Мастерская

Я понимаю этот ропот,

Барашки браги по морям, –

Он вдохновляет, он торопит,

Напоминая: день не допит

И жив художник Ихмальян.

Гроза вспорхнёт – я затоскую,

Запечатленья возжелав,

А шторм загонит в мастерскую,

Где я с часами заворкую,

Где синий пялится жираф.

И в беспорядке живописном

Холсты и кактус надувной,

И красный лев, как будто вы с ним

Знакомцы по небесным высям

Иль обошли весь круг земной.

Чего ещё на свете надо?

Всего и есть – жираф да лев.

Порой достаточно лишь взгляда

Из холстяного зоосада,

Чтоб рассмеяться, захмелев…

1996

«Вот последняя. Первая тема…»

Вот последняя. Первая тема.

Отошёл мироздания шум.

Холодеют созвездья и тело,

Но предсмертно яснеет ум.

И ему вспоминается средство

Проходить времена насквозь –

Это было знакомо в детстве,

Но на семьдесят лет прервалось.

С ним ещё и прощаться не чают –

А уже он на небо взбежал,

И его с улыбкой встречают

Те, кого он в слезах провожал.

1996

Великие Луки

«Великие Луки!» –

Торжественно кто-то зовёт,

И рощи, как руки,

Простёрты в глухой небосвод.

О, сколько просили,

И снова – великая тьма.

Не ты ли, Россия,

Лицом потемнела сама?

Великие Луки

Натянуты. Бой предстоит.

Великие муки –

И отроки плачут навзрыд.

Но древнего рая

Осталась на травах печать:

У этого края –

Бессмертная сила дышать.

От Вышнего Дома

К резному и светлому – нить:

Вновь движутся громы,

Чтоб луч оборвать – и сломить

Великие Луки.

Но средь небывалых скорбей –

Великие звуки

Исторгнуты лирой твоей!

1996

«Мы живём в доречевую пору…»

Мы живём в доречевую пору –

Чувство есть, а выраженья нет ему.

Лишь влюблённому дано сказаться взору.

И ещё – предсмертному.

Наше время – пёстрый полурынок,

Наше племя – род полухвостатый.

Здесь разгул страстей полузвериных,

Воздвиженье полустатуй.

Стало дико: отчего все «полу»?

Вот тогда и понял, что живу я –

Кто сказал: «В дописьменную пору»? –

Нет! В доречевую.

1996

Цыганское

Не так уж много странствий,

Серебряные серьги,

Не так уж много Франций,

Не так уж много Сербий,

А после пыльных странствий –

Ни крошки, ни глотка,

А в песне столько страсти,

Но песня коротка.

Не так уж много ласки,

Звенящее монисто,

Весна не в нашей власти,

Минует лето быстро,

Друг с другом воровато

Встречаются уста,

А за чертой заката –

Ни камня, ни креста.

Как мало вас осталось,

А те, что были, – где вы?

Кашмирской шали шалость,

Ромейские напевы,

Мемфийские литавры,

Пустые закрома,

А за струной гитары –

Ни метки, ни холма…

1996

«Смыслоземь расширялась к Востоку…»

Смыслоземь расширялась к Востоку,

Против солнца и Солнцу навстречу,

На прозренье сквозь драму к восторгу

Не хватило времён и наречий.

И поэтому чёрные Зимы,

И поэтому белые Кони

Были многим страшны и незримы,

Но на смертной квадриге легко мне.

1996

Замок

Поэма

В 1918 году об этом писали газеты: без вести пропавший солдат многократно являлся своей невесте во сне, взывая о помощи. И она отправилась на поиски…

1

…Мир бедствий, приоткрытый для чудес,

В сырой темнице – запах яблонь райских,

Во мраке ада – проблески небес,

Среди могильных плит – слова о ласках…

…………………………………

– Чудес нам, Мерна, видеть не дано!

– Как так? А белый наш костёл на горке –

Не чудо ли? И вот ещё одно:

У самых сладких яблок – привкус горький.

Как раз под осень будет их полно!

Так жить бы век, и дней других не знать бы,

Лишь яблочное пусть горчит вино. –

У нас ещё три месяца до свадьбы…

2

…Русский царь сбирает рать

С немцами на драку, –

Хорошо ли умирать

В том бою поляку?

Нам венчанья не видать

В месяц жёлтых листьев…

– Светлой Девы благодать

Над тобой, Станислав!

Скоро ль свидимся иль нет –

Только знай, что Мерна

Пред крестом дала обет

Быть навеки верной…

3

…О чёрные полгода –

В молитве о письме!

Уж на полях – свобода,

Уж Польша – не в тюрьме.

Но нет, не это в мыслях:

Полночная Луна

Твердит, что жив Станислав,

Что Мерна – не одна…

4

…Огонёк свечи под сводом

Вспыхнул – и погас:

Вот её Станислав, вот он –

Снится в сотый раз!

Яркий, страшный сон всегдашний

Под собачий вой:

В замке под упавшей башней –

Погребён живой!

Пролил, весть немую выслав,

На сердце росу:

– Я приду к тебе, Станислав,

Я тебя спасу!..

5

…Ксёндз выслушал, качая головой:

– Здесь нет особого секрета.

Хоть умер он, у Бога он живой,

Там все живые – в Царстве Света…

Но знает Мерна: сон её не лжив.

И тихо из родного края

Она уходит, чтоб того, кто жив,

Найти, всечасно умирая.

И каждый, кто в войну от слёз ослеп,

Чьё счастье оборвалось круто, –

Выносит воду, подаёт ей хлеб

И рад, что нужен хоть кому-то…

Десятки замков на её пути –

И все на сон тот непохожи.

О, только б выжить, выжить и найти…

Так, верно, Ты нас ищешь, Боже!..

6

…На юге, близ деревни Злота,

Старинный замок тоже есть.

Её остановило что-то,

Дошла невидимая весть.

Два года веры и скитаний,

Два года – явь под властью сна…

– Из пушек тут стреляли, пани,

И башня рухнула одна…

«Сошла с ума» – одно в их мыслях,

Ей никого не убедить…

– О, сдвиньте камни! Там Станислав!

Как мне его освободить?!

Кто со слезами, кто с усмешкой –

Стоят, немотствуя, толпой…

О Мерна, будь сильна! Не мешкай!

Святые Ангелы с тобой!..

7

…Как в детстве мы снова стоим и молчим,

С ним за руки крепко держась.

От камня он в сумраке неотличим,

Лишь солнце исходит из глаз.

– Хозяева ль замка ко мне так щедры,

Хоть нет их на свете давно? –

В подвале ещё не истлели сыры,

И в бочках не скисло вино…

– О нет, мой любимый! Один только щедр –

Тот, с Кем ты два года вдвоём,

Кто всем обладает – от высей до недр,

Кто в небе – и в сердце твоём!..

………………………..

…Мир бедствий, приоткрытый для чудес,

В сырой темнице – запах яблонь райских,

Во мраке ада – проблески небес,

Среди могильных плит – слова о ласках…

1994

Из книги «Воздушные персты»

1997–2003

Державин

1

Запах дичи пьяняще-зажаренной,

Розы дух, декабрю вопреки,

Жизнь стиха – продолженье Державина,

Громовое продленье строки!

Отгремело, и зимняя ночь ещё

Благоверно-метельно-тиха,

Но в заморском и диком урочище

Режут небо прозренья стиха.

Мне блеснут – пред кончиною, на ночь ли –

В уши молнией эти слова:

Щедрым даром Гаврилы Романыча,

Вышним даром Россия жива!

Если к речи надмирной оглохли мы

И забыли в смертях, кто за кем, –

Гавриил отразится сполохами

В грозоватом её языке!..

2

От торжественной оды –

К пасторали сладчайшей,

То под гулкие своды,

То в шумящую чащу

Переходят пииты:

Каждый к буре готов,

И веночки им свиты

Из посмертных цветов.

Вот и мы наряжаем

Душу сменой сезонов:

Запрягай же, Державин,

Слов бесплотно-весомых

Громовую карету –

И езжай напролом

В Государство Рассвета

Сквозь веков бурелом!

Путь знаком – и неведом,

Цель близка – и далече,

Туча тяжкая – пледом

На озябшие плечи,

Словно мы угрожаем

Зимней вьюге войной:

Но и с ночью, – Державин,

Выпьем с ней по одной!

Словно мы им помехой –

Туче, вьюге, зиме,

Словно альфа с омегой –

В этом вое и тьме,

Словно мы остужаем

Их стремленья и страсти…

Всё равно мы, Державин,

Не признаем их власти!

Вот взгремели колёса –

И помчалась квадрига:

Выпьем даже с безносой –

Ради светлого мига,

Даже чокнемся с нею –

Пусть хоть лопнет бокал,

Ведь и дух наш, пьянея,

Лишь бессмертья искал!

Ни проклятий, ни зол им

Не оставим, Державин:

Мы их светлым Глаголом

Навсегда окружаем,

Обступаем их Светом –

Смерть, и злобу, и ад,

Расцветающим Летом –

Зимней зависти хлад!

1997

Саул

С Причиной Мира сердцем слит,

Едва лишь струны тронет,

Стихом сверкающим Давид

Недуг Саулов гонит,

Над чёрным духом власть беря,

Над завистью и ложью, –

И сердце мрачного царя

Влечёт сиянье Божье…

Но миг – и сердце за своё,

В нём злоба и обида:

Гул – и тяжёлое копье

Летит, летит в Давида…

Так перед миром, о Поэт,

И ты возносишь слово,

И без него спасенья нет,

И света нет иного,

Но память полнится твоя

Железным смутным гулом:

Кто уклонился от копья

Из певших пред Саулом?..

1997

«Цветы мои, кусты, друзья мои растенья…»

Цветы мои, кусты, друзья мои растенья,

Наперсники моих недолгих летних дней!

Как поклонюсь я вам, пред тем как зимней тенью

Сбегу на Леты брег, в бесцветный край корней!

И там, в молельне тьмы, в молчалище Аида,

Где над бессмертьем душ – небытия ледок,

Простится боль земли, забудется обида,

И лишь порой о вас прорвётся слабый вздох:

Как с каждым днём весны не мог вам надивиться,

Как с вами я сливал дыханье по ночам.

И в непробудном сне узнаю ваши лица,

Глаза, чей нежный взгляд, живя, не замечал…

1997

«Когда небольшие удачи…»

Когда небольшие удачи

И бешенство бурь отживу,

Когда отсмеюсь и отплачу,

И – лучиком сна в синеву,

На флоксах, прозревших и мокрых –

Живых, остановится взгляд,

И, хитро сощурясь, биограф

Придёт выкорчевывать сад:

«Мол, многого он лишь хотел бы,

О прочем и думать не мог,

И не было корня и стебля,

И не распустился цветок.

Тому не поверим, а это –

Как иносказанье поймём…»

Но лучик небесного света

В саду заиграет моём,

Тот лучик сквозь облачко пыли

Домчит непостижную весть:

«Молчи, ибо всё это было,

И – можешь не верить, но – есть!..»

1997

Тайная вечеря

«…Но кто испил Глагол,

Кто Дух и Жизнь вкушает,

Кто пребывает в Нём, –

Тот озаряет ум и сердце воскрешает

Целительным Огнём!..»

…Последний замер звук.

Ученики молчали,

И время вспять пошло.

Но римляне вошли – и тернием венчали

Учителя чело…

1997

«Всё это не было древностью…»

Всё это не было древностью –

Всё это было весной,

Неба влюблённого бледностью,

Зеленью доли земной.

Там распевали с насмешкою

Клинопись песен живых…

Детство, безмерность шумерская,

Как от тебя я отвык!

Как неказисты и скомканы,

Годы последние, вы –

Перед табличек обломками

На языке синевы!..

Шёлковая ширма

Из цикла

Роману Дименштейну

[1]

Может быть, китайцы и японцы

Сообща меня чему-нибудь научат?

Ночью – только света, что в оконце,

И заря, запаздывая, мучит.

Я хочу исчезнуть – и остаться,

Так пройти, чтоб не стряхнуть пыльцу

с расцветших яблонь:

Может быть, подскажут хоть китайцы?

Ими опыт умиранья набран…

1997

[2]

Мне на облако взойти слабо,

А тем более – узреть Ли Бо.

Вот он замер меж ветвей черешни –

Белоснежный, праздный и неспешный.

Вот кивает, в прошлое маня,

Вот он чашу поднял за меня…

Но исчезло тело, нет и тени:

Это ветер. Ветер и цветенье.

Да, простите. Никого здесь нет.

Это – только воздух. Только свет.

Это сад, от пятен снов рябой.

Сколько сотен лет, как нет Ли Бо.

Ни лица, ни звука, ни примет…

И стоит Ли Бо, в Ничто одет.

1997

[3]

Всё напрасно, зови не зови,

Осень тучу на плечи кладёт,

И тропинкой ночной Бо Цзюйи

Не придёт.

Что твой зов – сквозь молчанье лесов

И журчанье веков?

Сквозь асбестовый сказ мудрецов

И неистовый пляс дураков?

Не придёт – чья тропа далека,

Чья толпа – облака,

Синих звёзд не расширит зрачки,

Не протянет руки.

– Вдоль по прошлому-реке

Плыла лодка в Никуда,

На волне и на песке

Не осталось ни следа…

Не придёт… Но надежда одна:

Что огни ты не гасишь свои,

Сквозь бамбуковый занавес сна

Зорко смотришь – и ждёшь Бо Цзюйи…

1997

[4]

Здесь – кланялись униженно,

А там – поклонов ждали,

Но у дворца и у хижины

Те же ивы под ветром дрожали.

И плакали крестьяне и ваны,

Повторяя ту же строфу

Полной весеннего очарованья

Песенки Юэфу.

А певички кружились, как мотыльки

На солнце после грозы,

И были столетья легки

С лёгкой руки Лао-цзы…

1997

[5]

О разлука в день цветенья яблонь!

И тепло, а мы на солнце зябнем,

И светло, а мы во тьме великой:

Журавлей осенних слышим клики.

Поворот – надежда пропадает,

Всё цветёт, а сердце увядает,

Исчезает вешняя долина

В пустоте кромешной Дао дэ цзина…

Лао-цзы пересекал границу,

Дописав последнюю страницу,

С ближними и дальними прощался

И в туман вечерний превращался.

Вот и мы за ним – бесследным – следом:

Свет и звук ушли, и путь неведом.

О средь полдня – полночь! О разлука!

О Земля и Небо друг без друга!..

1997

* * *

Снова время раскололось

На «всегда» и «никогда»,

И упавшего плода

Я услышал нищий голос.

Глухо прозвучал в ночи

Голос яблочный познанья,

Зла и блага заклинанье. –

Бедствуй. Радуйся. Молчи.

Плод, сорвавшийся с ветвей

Жизни целостно-небесной,

Здесь, в разъятости безвестной,

Тьму вбирай и росы пей!

Сожаленья вздох вдали:

Первозданный Свет ослаблен

В высоте эдемских яблонь. –

Мы когда-то там росли.

1997

«Прикосновение ненароком…»

Прикосновение ненароком,

Славянский глаз и библейский локон,

Слово превыше смысла и звука –

Это ночное свидание с Блоком,

Встреча души с запредельным Сроком,

Речки-судьбы золотая излука…

1997

«Пижма, полынь, чернобыльник…»

Пижма, полынь, чернобыльник,

Тысячелистник, ромашка –

Дети дорог наших пыльных,

Судеб, ступающих тяжко,

Сны на краю различенья,

Травы на периферии,

Душ безутешных леченье,

Нищие слёзы Марии.

Дети бесправных обочин,

Храма туманного сваи,

Ветер колючий – ваш отчим,

Мачеха – пыль полевая.

Осени смутной владенье,

Смертного взгляда отрада –

Средство от страха, паденья,

Жизни недолгой ограда…

1997

«Шмели остатние летали…»

Шмели остатние летали

С надлуговым церковным звоном,

Как запоздалый комментарий

К жужжаньям, в Лету погружённым.

Подмостки времени дрожали,

В пейзаже пенилась полынь,

Над полем – в клетчатой пижаме

Ходила медленная синь.

И лето, хоть его осталось

На донышке хрустальных дней,

Опять прощалось, возвращалось

И опьяняло всё сильней!..

1997

«Как снег воротился, и множество нег…»

Как снег воротился, и множество нег

Всезрящей зимы… Разве мы

Куда-то бежали, и дальним был бег

От белой обетами тьмы?

Нет, кратко пригрезился свет, и листва,

И ложная весть о весне:

В полях первозданно-слепого родства

Лишь снег уродился, лишь снег.

Лицо рукавом заслоню от мечты,

Ни в чём никого не виня:

На свете остались лишь помнящий –  ты,

И снег, позабывший меня.

1997

«Всё сложилось, всё заворожилось…»

Всё сложилось, всё заворожилось –

Изумляйся, не дыши,

И душа, что в сумраке кружилась,

В светлой замерла тиши.

Вьюга успокоилась, и мысли

Отдыхают от погони

За великой тайной. Вверх ли, вниз ли –

Всё у Бога на ладони.

Выпал иней. Контурами улиц

Выткано судьбы предначертанье.

И в одежде будничной вернулась,

Как дворами детства – Жизни Тайна.

1997

«Посвятить ли тебе этот вечер…»

Посвятить ли тебе этот вечер,

Весь в сугробах и звёздах больших? –

Он касаньем сиреневым лечит

Одичалую осень души.

Посвятить ли тебе этот город –

В нём года не сгорая горят, –

Огоньками расцвеченный короб

Ярких снов – возвращённых утрат?

Посвятить ли тебе эти строки –

Всё, чем в зимней дороге богат, –

Самый близкий и самый далёкий

Ангел мой, мой рассвет и закат?

Но не ты ль озарил этот вечер,

Не тобой ли стихи рождены,

Не твоею ли кистью намечен

Этот город, вращающий сны?

Что ж тебе посвятить я посмею

В кратких днях, в быстротечных летах?

Остаётся – лишь душу. Но с нею

Ты всегда неразлучен и так…

1997

Каролина Павлова

Вот упала листвы завеса

С ясной осени дней моих:

Божьей милостью Поэтесса,

Я услышал твой зимний стих!

В мимолётности сна и риска

Напоследок пьянит вино

Горькой далью того, что близко,

Ведь свиданье и страх – одно.

Вот и встретились мы, Гермеса

Поджидая у зимних врат,

Божьей милостью Поэтесса,

Ледяных полнозвучий клад.

Что за чувство ты утолила?

Нет такого в реестре земном. –

Королева снегов, Каролина –

Залила поминальным вином.

Лишь скудельное – неповторимо,

Лишь земное. А небо – всё то ж…

Как влекуще-страшна, Каролина,

Облакам – наша здешняя дрожь!

И подобен любовной отраве,

И смертельней крыла за спиной –

Каждый миг нами прожитой яви,

Каждый крах нашей страсти земной.

1997

«Ни на час не раньше…»

Ни на час не раньше,

Ни на миг не позже:

Радостно и страшно. –

До небес. До дрожи.

Из волшебной дали –

Бубны. Вальс. Валет. –

Тот, кого мы ждали

Тридцать лучших лет.

Нет, совсем не рано

И ничуть не поздно –

В этот отсвет странный,

В этот дождик слёзный

Заходи и здравствуй,

И за всё прости.

Сердце, плачь и празднуй:

Нам с ним по пути.

Светел мрак вчерашний.

Меркнет свет грядущий.

Радостно и страшно

В нашей бедной куще.

Время исчезает –

Впрочем, что нам в нём?

Властный сумрак залит

Ангельским огнём.

1997

«Я не ослышался? Город Вышеславец?..»

– Я не ослышался? Город Вышеславец?

– Да. Дощатый в три окошка вокзал.

Если на свидетелей чуда сослаться,

Так бы никто ничего и не сказал.

Но ведь было! Вы видели эти тени –

Крылатые, вставшие судьбы поперёк?

Нет, это для вас сочиненье не по теме,

И оттиска никто в зрачке не сберёг.

Запомнил лишь я: каждый профиль, как окрик,

Вонзён в облака над зелёной стеной,

И полдень, как поезд, въезжает в апокриф

О битве Архангела с Сатаной!

1998

«О Муза Памяти! Явись ты…»

О Муза Памяти! Явись ты,

Когда мне шёл девятый год,

Среди дубов моих ветвистых

И свежескошенных лугов, –

Взлетев и звёзд тугие линзы

Уставя пристально на прах,

Я вспомнил бы иные жизни,

Златые чаши на пирах.

Но ныне, Муза Мнемосина,

На столько вёсен опоздав,

Одну ты память воскресила –

О детских луговых годах,

Когда я ждал тебя средь мяты,

И резеды, и васильков

И мог вместить свои утраты

В коробочку из-под значков…

1998

«Когда огни блуждали, выхватывая судьбы…»

Когда огни блуждали, выхватывая судьбы,

Когда ходили молнии по кругу,

О, хоть сполох ворвался и распахнул мне грудь бы

Навстречу громом вспаханному лугу!

Дышала нервно ночь, приняв грозы зачатье,

И прорезалась мысль в зигзагах веток чёрных. –

О, если б всем собой мог ливню отвечать я,

Душой умерить страх растений обречённых!

Когда леса кричали, когда грома летали,

Когда блистали тучи и мыслить порывались, –

О, стать бы духом поля, раздвинув душу в дали,

О, стать бы духом грома – им ночь короновалась!..

1998

Человек

Сергею Кургалимову

1

Ты весь из света. И однако –

Как цель творения всего –

Господь вселил частицу мрака

В обитель сердца твоего.

С печалью, ведомой лишь теням,

Со сном, стремящим в Зодиак,

С фригийской флейты тёмным пеньем

Ты связан через этот мрак.

С лицом Луны. И даже более:

Он, Кто, как дикий мёд средь сот,

Во мраке обитать изволил, –

Сокрыт от всех, в тебе живёт.

Таков был замысел, сладимый

В прошитых горечью мирах:

Целительный, непобедимый

И светом не объятый – мрак!..

1998

2

…Не сравнится день забывчивый,

Гулко-звонкий к переменам,

С райской тьмой, к душе отзывчивой,

Мыслью дышащей и сеном.

Ночью помню, ночью верую,

Чую всё и знаю много,

С ночью, как с любовью первою,

Единюсь в порыве к Богу.

Бого-чувство, Бого-чаянье

В древний мрак меня умчало:

Слово – свет; а ночь – молчание,

Обращённое к Началу.

2000

«Когда от кипенья Высших Начал…»

Когда от кипенья Высших Начал

Мысль моя плотью стала,

И воздух рожденья объял и помчал,

И радуга затрепетала, –

Деревья склонились, шепчась надо мной, –

Толпа светлоглазых Иванов:

Бревенчатый сруб, и уклад дровяной,

И говор вещей деревянных.

И конь-кедровик стукнул оземь хвостом –

Промчаться по кронам охота!

А камень с железом явились потом

И сумрачно стыли у входа.

Я кланяюсь клёну, и с дубом дружу,

И с вязом повязан я лаской.

При камне молчу, от железа дрожу –

Их окрики мне не указка.

С берёзою бережной жажду житья,

Яснею от ясеня мощи…

Что первое приняло в душу дитя?

– О, многое! Целую рощу.

1998

«Перед звёздами дрожь…»

Александру Яковлеву

1

Перед звёздами дрожь

Превосходит величье земное.

Ты грядущего ждёшь,

А оно у тебя за спиною.

Ничего, кроме масс

Светозарной космической пыли,

Кроме тысячи глаз,

Что глядят, но навеки забыли.

2

От ладной избы духовитой –

Клён в дверь, на окошке левкой –

До птиц и садов у Давида

Недолго. Подать рукой.

Порою и сам из угла ведь

Он глянет в лучистом венце,

Подскажет, как стих озаглавить,

Как день продлить в багреце.

Цвет вишен творит славословье

Дню, вновь уходящему в дым.

Хозяин Псалтирь в изголовье

Кладёт с поклоном земным.

Дух дома от яви оттаял,

И, в сна возвратясь окоём,

Смыкаются Русь и Израиль

В единстве тайном своём.

1998

«Моих лесов дремучее сознанье…»

Моих лесов дремучее сознанье

Метелью по отчизне разлилось:

Куда ни глянешь – липа, клён, сосна ли –

Всё дремлет. Спит страна, огромный лось,

И грезит о пасхальной дальней Правде:

Тогда тепло, и зелень, и любовь –

Всё вмиг воскреснет. А сейчас оставьте

Мой день на скуку верстовых столбов,

Предайте снеговых границ провалам.

Тоску и страх на вьюге замесив,

Мы так всхрапнём! Мы век такой заварим,

Что дыбом волоса у ста мессий!

Ну, отойди же. Не буди. Не мучай.

Неужто сам не чуешь, что таков

Мой жребий – непробудный и дремучий?

Дремучи чаща, бор. И ход веков.

1998

«Ах вы, тропочки-тропинки…»

Ах вы, тропочки-тропинки,

Сера нить веретена,

С гулким лешим поединки

В жёлтой роще дотемна!

Хитрой осени улыбки,

Бабье лето мехом внутрь,

Где уже не вяжет лыка

Пьяный куст бузинных утр.

Солнца тайные советы,

Шёпот вкрадчивый Луны –

Выбрать зиму или лето

Мы осмелиться должны:

Повернуть – и вспять по кругу,

К изумрудным временам,

Или броситься во вьюгу,

Подступающую к нам?..

1998

«Русь моя – из обносков и лоска…»

Русь моя – из обносков и лоска,

Тут молчанье медовей молвы:

Духоборческая да Хлыстовская,

Лес кудрей – не сносить головы!

Я родных и неведомых кличу

По дощатым заулкам твоим.

О соборов и змеев величье –

Многоглавый и мыслящий дым!

Как любовью твоей несказанной,

Как внезапной безумной злобой –

От Балтийской волны до Казани –

Чащ осенних крутящий запой,

Так я спаян с тобой, так я сомкнут

Шёлком яви да ситцевым сном,

Слов узорчатых красной котомкой –

От конца до начала времён…

1998

Путешествия по открыткам

Из цикла

[1] Стамбул

В каком же сне, в каком тумане я

Иду, хоть воздух так прозрачен,

Что куполами Сулеймании

Век ненаставший обозначен?

Рог Золотой, мосты – и синее

Начало жизни, детство наций!

Я не готовился, прости меня,

На светлый минарет подняться,

Не смог взлететь свободным аистом,

Высь отворяя красным крышам.

Твоя краса меня касается,

Как тенью, днём, ещё не бывшим.

Я на коврах склонюсь султановых,

Лицом к их розам припадая,

И поливать слезами стану их,

Что небу не принёс плода я…

1998

[2] Санторин

Кто же из богов, о Санторин,

Наделённых именем и телом,

Твой залив небесный сотворил,

Очертил зигзагом смелым?

Эти скалы, белые дома

Вперемежку с облаками,

Где величье вод и судеб кутерьма

Равновесятся веками?

Нет, никто из олимпийских и иных,

Даже изначальных Уранидов,

Не сумел бы: это не для них –

Волны с небом слить в единый выдох.

Нет, один Незримый это смог:

Словом даль сложил, дыханьем высь ощупал.

И на это мимолётный есть намёк –

Белый крест и синий купол.

1998

[3] Дели

Причудливые купола

И зданья красные и пряные –

На вкус имбирь, на цвет корица.

Когда захочется молиться,

То вспомню волны, а не храмы, я –

Из них душа давно пила.

Бегут паломники по лестнице –

К святой волне сбегают вниз,

Свои в воде встречают лица…

Во сне обряд ведийский длится:

Опомнись, мысль моя, проснись,

Огней и ароматов пленница!

Резная бронза, серебро,

Сандаловые воздыхания,

Сансары блещущие спицы:

Скорее прочь! Иначе кану я

В тех вод обманное нутро. –

На вкус имбирь, на цвет корица…

1998

[4] Киото

Кто-то толкает под локоть: Киото!

Гравий дорожек и зелень камней.

В пагоде камень живой из кивота

Взор обращает ко мне.

Жёлтые воды и синие горы.

Мудро сужается пристальный глаз:

Встречных красавиц, красавцев укоры –

Выбрал. Теперь не до нас.

Выбрал я небо и странные реки,

В раннее детство текущие вспять.

В бронзе тугой на моём обереге

Змеи свернулись и спят.

Сквозь облака фонари проплывают.

Лицами встречных, о сумрак, мерцай:

Как они любят – и как убивают,

Глядя в зрачки до конца!..

1998

[5] Пунта Дель Эсте

Это – Пунта дель Эсте,

Это есть Уругвай.

Ах, ни срока, ни места

От меня не скрывай:

Не видать колоколен,

Рядом с морем знобит –

Слишком прямоуголен

Наш затверженный быт.

Слишком мир черепичен,

Слишком гладок коттедж,

Пальцем в небо всё тычем,

И проблемы всё те ж:

В синеве океана,

На кривых островах

Нас термитно сковали

Распорядок и страх.

Это Пунта дель Эсте,

Это есть Уругвай.

Сколько масок! Но здесь-то

Лучше их не срывай,

Ведь за каждой из масок

Злобой лик искажён:

Путь неверен и трясок.

И не лезь на рожон…

1999

«Заветы Ильича»

Льву Щедровицкому

1

Это старое названье,

Уцелевшее досель, –

Снов минувших упованье,

Лет мелькнувших карусель.

Для кого-то это – детство,

Вечности земная часть,

Для кого-то это – средство

В рай вернуться хоть на час,

Для кого-то это имя,

Эта станция, перрон –

Неразменны и любимы

Больше храмов и хором…

…В небе гром крыло купает

Над малиной-купиной,

Свет сквозь тучи проступает –

В нём Завет совсем иной…

2

…С детства раннего, с порога –

Чей Завет среди чащоб?

Уж скорей Ильи-пророка,

Чем какой-нибудь ещё!

Там на тучах я качался,

Уходя в еловый гул,

Там рассветных Муз участье –

Первой лаской на лугу,

Там взыграла спозаранку

Рифма первая лучом –

Меж смешливой Серебрянкой

И насупленной Учой…

Снова зелень-чаровница

Отвела от сердца тьму:

Я приеду поклониться

Дому, саду твоему.

Поклонюсь тебе за некий

Луч, который каждый год

В ту берёзовую Мекку –

В детство раннее – ведёт!..

1999

«Я лёг на деревянную скамейку…»

Я лёг на деревянную скамейку

Под нераскрывшимся жасмином,

Лицом к вечерним небесам –

И видел Вышнего: Он век моих

Касался ветерком, жужжащим светом –

Неизъяснимой Сущностью Своей,

Повсюду разлитой в природе.

И я хотел просить, чтоб лет моих

Надулись облачные паруса –

И дар мой, деревянный мой кораблик,

Как песню, к дальней пристани несли.

Но всё забыл…

Средь моря

Я распластался, и оно меня

Качало, наполняло и учило.

И, не успев о будущем спросить,

Я морем стал – его волной и глубью…

Очнулся я – уже почти стемнело.

Готов раскрыться, белизной тугой

Мерцал жасмин.

А мне исполнилось тринадцать.

1999

Болеслав Лесьмян

Стучатся в сердце. – Видно, Лесьмян,

Больной и славный Болеслав.

Нет, день не кончился, и мне с ним

Ещё бродить средь майских трав

Пугливо-детского славянства,

А смерть кивает из окна…

Ах, на полвека властный вяз твой

Мою берёзу обогнал!

Что мастеришь? – Я строю клети

(Пока не выброшен во тьму),

Чтоб смыслы тьмы ловить при свете

И просветлять по одному!..

1999

«Это в окна летит тополиный пух…»

Это в окна летит тополиный пух,

Тополиный пух – соловьиный слух:

Хоть душа и молчит, но сама не своя,

И звучит в ней, звучит перелив соловья.

Это Детство вернулось – и ждёт у крыльца,

Кто узнал бы его, воду выпил с лица,

И в сознания ночь заглянул – в глубину,

Где Безгрешное ткёт себе ризу-вину.

Это в очи летит тополиный пух,

Тополиный пух – одолимый дух,

Одолимый годами, рыданьем, игрой,

Белой памяти лик простынёю накрой.

Как сквозь тот снеговей, сквозь последний покров

Запоёт соловей из незримых миров,

Из незримых миров – недаримых даров,

Где раскатные трели Господних пиров…

1999

Голубь

Не поймавшись на удочку

Миродальних забот,

Белым голубем будучи –

Как продлюсь я, мой Бог?

Где сознание крепится

К преходящим штрихам, –

Белым будучи трепетом,

Пряну в неба лохань.

Нет, не рыбой озёрною,

Но из волн забытья –

В чашу-линзу подзорную,

Где Земля – с муравья:

Не боясь больше бритв-ножей

В грубых чувств пятерне,

Там душа не болит уже, –

Как ей жить без корней?

В страхе дрожь голубиная

Осознает себя,

Всё далеко-любимое

Вдруг подступит, слепя,

И, со Светом беседуя,

На обманность гробов

Белым голубем сетуя, –

Как продлюсь я, мой Бог?..

1999

«Великие смены…»

Великие смены –

А мы к повтореньям привыкли…

Сквозь хрупкие стены

Проходят Всемирные Циклы.

В забытости нижней –

От Солнца за выкриком выкрик:

По комнатам жизни

Проходят Великие Вихри.

Но ведает сердце:

Любовь – распрямленье спирали…

О шквал, не усердствуй –

Мы тысячи раз умирали,

Но верили в сроки,

Хоть плакали долго без Друга,

И рока дороги

В спираль замыкала разлука…

1999

Космогония

Свет молчал, безоглядно-счастливый,

Но Глагол, словно взрыв, прогремел,

И оградой предмирного взрыва

Встали сполохи чисел и мер.

Гаснут искры в темницах скорлупок,

Мрак пространства к рыданиям глух. –

О любви духоборческий кубок

С вещетворною пеной разлук!

Гаснут звёзды в провалах сознанья,

Рассыпаются в плачи племён. –

О предмирная память сквозная

В ратоборце, что смертью пленён!

Гаснут ритмы в обыденной речи,

Строгость рока сжимается в лёд:

Безнадёжность ласкает и лечит –

Это Свет изначальный поёт…

1999

«Таинственно-скупо нам Месяц блеснул…»

Таинственно-скупо нам Месяц блеснул.

Сквозь осень молчал настороженный гул.

Таинственно-скупо улыбка твоя

В чужие вела времена и края.

И, лета калитку замкнув на замок,

Ни глиной, ни воздухом жить я не мог.

И снова не знал, безутешен и нем,

В который мы раз покидаем Эдем.

Когда же и этот оставим очаг,

Не треснет ли небо на наших плечах?

И прежде чем в бездну шагнём, не пора ль

Ночное изгнание вспомнить как рай?..

1999

Диптих

1

Солнце. Ситничек. Синяя навь.

Занавески из сонного ситца.

Написал? – Отложи и не правь.

Что написано, то и случится.

Мало дней. Ничего не таи.

Всё равно правоты не добиться.

В этой сказке все слишком свои –

От монарха до цареубийцы.

2

Укрываясь от Вечного Смысла

В шевелюре крыжовника жёсткой

(Потому что, где Смысл, там и числа

Подступают со ржавой ножовкой),

Пеленая древесные тайны

В золотые покровы незнанья

(Потому что, где росчерк ментальный,

Там металла тропа приказная),

Убегая от Правды, где вырыт

Ров итога за гранью одышки

(Потому что, где делают вывод,

Там цветений исчерпаны вспышки), –

Призван, выкликнут, вызволен быть я

В противленье, в побеге, в сокрытье…

1999

«В зелёной до боли излучине…»

В зелёной до боли излучине

В тот год расцветали кувшинки,

И были прозреньями лучшими

Паденья мои и ошибки,

И были твои прегрешения

Заката синей и лиловей,

И души меняли решение,

Потупившись на полуслове.

Ах, не расплескав, донести бы нам

До нынешних дней эти чувства –

Под пологом туч парусиновым

С тобою по берегу мчусь я,

И бег переходит в парение,

Но ты опускаешь ресницы,

И разве что стихотворение –

Единственное, что не снится.

1999

Ориген

Ах, гремящие рельсы

С молчаливостью шпал!

Ориген против Цельса

Сочиненье писал.

Было то в третьем веке,

Где так тяжко дышать.

Но проносятся реки

И леса мельтешат.

Из туннелевой пасти –

В озаренье полей…

Многобожные власти

Натравляли зверей.

А по радио – голос,

Тот романс неземной,

Как сияющий Логос,

Не вмещаемый Тьмой…

Ах, поющий, напой мне

Оригенову речь!

Пролетаем платформы

Расставаний и встреч.

Звёздный свет сокровенный.

Смертной тьмы пустота.

Сквозь слова Оригена

Слышен голос Христа.

Возражения Цельса

Чётко ночью стучат.

Жизни лунные рельсы.

Станций дрёма и чад.

2000

В начале

…И там, во тьме, жасмином пахнущей,

В ночи признаний – навсегда –

В том, что Создатель света так ещё

Ни разу не любил Себя,

Как в этом мраке затерявшийся

Благоуханной белизной

Глагол свой. – И ни разу в раж ещё

Так не входил, как в час лесной

Невыразимого сокрытия

Луча Луны – в листве осин,

И никогда на свете быть её

Так безнадёжно не просил –

Царицу, скорбь Свою и тень Свою,

Июня душу и покров,

В секунду тёмную и тесную

Вместившую разбег миров. –

Да, там, во мгле, жасмином веющей,

Из дома по дороге в лес,

Где я узнал, что на земле ещё

От века не было чудес,

Подобных нашим окнам, лестнице

И брёвнам стен ночной порой,

И если мир на чаше взвесится,

А дом родимый – на второй,

Дом перевесит. – Среди лунного

Желанья – страсти Двойника,

Которого, начав игру в него,

Всерьёз закончила Рука

Светил и судеб Промыслителя –

В Истоке, до реченья: «Будь»,

И Он, чтоб в сердце нам излить его,

Расширил мраком нашу грудь,

Замыслив Дух благоухающий

В сосуды полночи излить, –

В жасминной мгле, в какой пока ещё

Нельзя ни верить, ни молить,

Поскольку лишь вконец отторженный,

Как Лик вневременный, любим,

И в снах разлук – не подытожены

Слиянья страстные глубин

Друг друга навсегда не знающих,

Пока средь ночи двое их,

Пока жасмин благоухающий

Не сложит их в единый стих, –

Да, там, во тьме, где Света вотчина,

Где болью леса жив наш сруб, –

Ещё свершится Встреча. Вот чего

Ждёт серебро Последних Труб…

2000

«Это чёрные маги…»

Это чёрные маги

Небеса за рассветы корят:

Имена их на белой бумаге,

Если бросить в огонь, не горят.

Это чёрные шпаги

О зрачки равнодушно острят,

Это тени, что ночью в ГУЛАГе

О крадущих любовь говорят.

Это статуи в Праге –

Ангелочки с оскалом зверят,

Над толпою ликующей флаги

И веков перечёркнутых ряд…

2000

«На дне небесного колодца…»

На дне небесного колодца,

На вечереющем холме,

Я рядом с церковкой разлёгся,

Стрижи кружились на уме.

Стянулось облачком былое:

Сбирая сети в вышине,

Рыбарь миров в своём улове

Скользнул вниманьем и по мне.

Я оказался в странной связке

Со звонницей и со стрижом,

Закатной заливаясь краской

За всех, кто смертью был сражён:

«Теперь, средь мрачных и невзрачных,

Ты сам в закате догоришь!»

И всё ж кивает одуванчик,

И надо мной мелькает стриж.

2000

Битва

Как у речки у Каялы,

В древнем веке молодом,

Там изба моя стояла,

Там стоял мой светлый дом.

Только буря налетела

У Калинова моста –

В семь голов, четыре тела,

Тридцать два стальных хвоста.

Всё, что было сердцу мило,

Сокрушила буря та –

В саду яблони сломила,

Повалила ворота,

Словно листик, сдула крышу

С покачнувшейся избы…

Взял я меч, на речку вышел

Против злой своей судьбы,

Против чёрной, семиглавой

Смерти сердцу моему,

Чьи голодною оравой

Выли головы в дыму.

Встал я на реке Каяле,

На Калиновом мосту:

Страшный сон ли ты? Змея ли?

В землю ясенем врасту,

Синим Финистом под тучу,

Красной щукою в волну –

Но от злобы чёрной, жгучей

Заслоню свою страну…

Встал я на реке Каяле,

Защищая даль и близь,

Как от века те стояли,

Что от Солнца родились,

Ограждая твёрдым взглядом

Землю с высью – светлый дом…

И убит был чёрным ядом,

И дотла спалён огнём,

И на части был разорван,

И взошёл на высоту

На посту своём дозорном,

На Калиновом мосту.

И едва глаза закрою –

Воскресаю к битве той…

Одолею – дом отстрою,

Сад взращу свой золотой.

И не скажет древний сонник,

Где найдёшь, в какой дали,

Чтобы из зубов драконьих

Годы-яблони взошли…

2000

Триптих

Юрию Хаткевичу

1. Доверие

Мне шептал каждый лист на пути,

От осенней зардевшийся крови:

«Я сорвусь в никуда. – Воплоти

В неотрывном от Вечности слове!»

Так смотрела коза. Так звенел

В желтотравье последний кузнечик.

Тот же смысл голубел, зеленел

В тихих взорах задумчивых встречных.

Мальчик рыбу ловил у реки.

Огоньки его глаз безутешных

Тем же вспыхнули: «Друг, нареки,

Огради от крадущих – кромешных

В безымянстве. Стеною стихов,

Бытиём – от забвенья и боли!»

И согласный пронзил меня хор,

И не мог я противиться доле.

И вошёл я в хранилище слов

В белосветной бессмертья сорочке,

Чтобы мальчика пелась любовь,

И сбывалась надежда листочка,

И покрыл бы немолчный напев

Час печали, где крыть уже нечем,

И спаслись, окрылиться успев,

Двое встречных, коза и кузнечик.

2000

2. Время

Ранним детством, древней Русью,

Выше яви, ниже крыш –

Навсегда летели гуси,

Полдень был высок и рыж.

Дымка, скошенное поле,

Мимо белые стада –

Сколько было светлой боли

В уходящем навсегда!

Руки горестно сжимая

И за стайкою следя,

Пела женщина немая

В пряже мелкого дождя.

Пела немо, пела взглядом,

И слезами, и дождём,

Потому что всё, что рядом, –

Через миг мы не найдём.

Ах, нельзя остановиться,

Стайке вслед лететь пора –

Ярославская вдовица,

Вифлеемская сестра!

Глину лет стада месили,

Был недвижен рыжий час.

Гуси время уносили,

Перья сыпались на нас.

Уст немых и плач, и лепет,

Кочевой гусиный стан,

Взрослой жизни грусть и трепет,

Умиранье древних стран…

2002

3. Свет

Кто любовь сотворил и кто Сам есть Любовь, –

Неужели Он так одинок?

И неужто замыслил Он столько миров,

Чтобы кто-то любить Его мог?

Закрываю глаза, ставлю мыслям предел,

Запрещаю душе вопрошать, –

И является Свет, бесконечен и бел,

Так печален, что трудно дышать.

Ни лица, ни речей, ни мелькания крыл,

Только грусть, словно белый вьюнок:

Тот, кто Сам есть Любовь, Кто любовь сотворил, –

Неужели Он так одинок?..

2000

«За расправою гневной…»

За расправою гневной

Настало тревожное утро.

После тьмы многодневной

На землю взглянул Зиусудра:

Солнце слёзно блистало,

Как точка в истории длинной.

Человечество стало

Бесцветной и ровною глиной…

2000

Вспышки

Из цикла

[1]

Петру Цыплакову

Только начни говорить

В раковину октября,

Чтобы его воцарить –

Древних прозрений царя,

Только начни выдыхать

Запахи бронзовых трав,

Тучи упрямо пахать,

Плугом луча разодрав,

Только начни вспоминать

Лета священный урон,

Поступь зимы заклинать,

Словно толпу – Аарон, –

Как побегут по степи

Отблески райской зари…

Только начни, приступи,

Вспомни и заговори!

2000

[2]

Прикосновенье лёгкое,

Воздушные персты!

И всё же ты увлёк его,

И он отныне –  ты.

И всё же ты увлёк его,

Ликуй или молчи:

Кружится мотылёк его

Вокруг твоей свечи.

Да, сердце – мотылёк его –

Летит на твой огонь,

И радостен полёт его,

Сияюще-нагой.

Но умный мотылёк его

Не перейдёт черты:

Прикосновенье лёгкое,

Воздушные персты!

2000

[3]

Виталию Аксенову

Разлит я повсюду, разлит на вселенских пирах,

Разлит, опрокинут, во внешний я выплеснут мрак.

И кто соберёт мою душу? Не ты ль, Господин,

По капле – из ангельских сфер и из адских глубин?

Разлит я – как запах отцветших, заржавленных трав:

О, кто мне вернет эту радость, излитую в страх?

Кто снова зажжёт эти краски угасшего дня?

Не ты ль, Господин, возлюбивший до смерти меня?

Разлит я во тьме – как раздробленный, меркнущий свет

Потерянных искр: ещё миг – и меня уже нет.

О, кто воззовёт меня, явью прервав забытьё, –

Не ты ль, Господин, негасимое Пламя моё?..

2000

[4]

Конечное – это клён

Со страхом в каждом листе,

Начерченный лунным углём

У ночи на холсте –

Осенних мистерий углем.

Конечное – это лист:

В танце тревожном, смуглом –

Мистагог. Мист.

Бескрайнее – это страх

Шестнадцати кратных строк,

В сребристо-чёрных мирах

Его добивает рок.

Контурный клён – это ты,

Ты – лист, сорвавшийся в страх,

Дрожащий комок наготы

В горящих очами мирах!

2000

[5]

Мы преодолеваем изнутри

Конечное и мёртвое:

Три измеренья сердцем собери –

И вознеси в четвёртое.

Мы побеждаем замерзанья страх

За трапезой любви и боли,

Пространства скатерть подостлав

Под кровь и плоть Предвечной Воли.

Вот отчего мы здесь – не узнаны,

Закутаны во времена,

Кидаемся словами грузными,

И ты не узнаёшь меня…

2000

[6]

Хлебец воздушный с сырком.

Ночь – одиноким приманка.

Гётевский мальчик с сурком,

Дудочка – месяц – шарманка.

В сумраке слово родить –

Легче подняться на башню,

По облакам побродить.

Весело. Молча. Не страшно.

Лишь уложиться бы в срок –

В сон уместить всё, что хочешь.

Ты мой хороший сурок,

Ты по-саксонски лопочешь.

Нам бы успеть до шести –

Явится яви глашатай.

Выговор твой не ахти,

Маленький спорщик мохнатый.

Мы же решили: молчок,

Звезды считать – без вопросов!

Звук ведь – не знак, а значок,

Так-то, звериный философ.

Короток твой поводок,

Больно привязан ты к немцам.

Тает созвездий ледок.

Скоро рассвет – и конец нам…

2001

Высший разум

Марку Хаткевичу

1

Когда векам, светилам, расам

(Ах – вместе с яблоком упасть!)

Разбег размерил Высший Разум,

И ласку дал, и отнял власть,

И всё помчалось, закачалось,

И тайну вызнала змея,

И в скользкой плазме заключалась

И боль моя, и смерть моя,

И мы с тобой заговорили, –

То речь покрыл пустынный прах:

Цари Эдомские царили

В ещё не созданных мирах.

И каждый захотел стать первым,

Волной взлелеян и любим,

И каждый возжелал стать перлом

В хаосе гибельных глубин.

И я кричал тебе сквозь время,

Но ты и слушать не хотел,

Что на Земле случится с теми,

Кто телом стал средь прочих тел…

2

Как по полю проносится ветер,

Ритм и звукопись – по письменам,

Так Неведомый, грозен и светел,

Открывается вспышками нам.

И не то чтоб обожились твари,

На мгновенье став Вышним Огнём,

Нет, они Его прежде скрывали,

А при вспышке – скрываются в Нём.

И не вспомнишь, как стало и было,

Ибо с прошлым теряется связь, –

Как Слепящего – сердце любило

И как замерло, Им становясь…

2000–2001

«Русское счастье кратко…»

Русское счастье кратко –

Масленица да Сочельник.

Полюбит – глянет украдкой,

Разлюбит – ещё плачевней.

А я тебя, счастье, помню,

А я тебя, счастье, знаю,

А ты – у окошка поповна,

А дверь на замке резная.

А в муфточке белы руки,

А плечи под белой шалью,

А взор – вековать в разлуке,

А смерть – вослед за печалью.

Ударит гром в одночасье –

И в облако горлицей белой…

Такое ты, русское счастье,

Кому ни молись, что ни делай.

2001

«Вот оно – чувство начальное…»

Вот оно – чувство начальное,

Вот оно – жизни предчувствие,

Вот она – свечка венчальная,

Сумерек музыка грустная,

Вот оно – снов исполнение,

Роскошь российская бедная,

Вот оно – Божье веление,

Слово судьбы заповедное!

Снов моих тихая улица,

Что кроме слёз тебе в дар нести?

В детстве ли мы разминулися,

Снова ль сойдёмся на старости?

Что из реченного сбудется,

Кто с наречённым не встретится?

Жизнь ли моя тобой судится,

Или душа тобой светится?..

2001

«Там ли мысль надломилась…»

Там ли мысль надломилась,

Рухнул памяти мост,

Где туманности милость

Стала строгостью звёзд?

И тогда ли прощался

Я с любовью своей,

Когда воздух сгущался

В дрожь смущённых морей?

В чём исток этой драмы,

Средь которой стоим:

Бог, всплеснувший руками

Над твореньем Своим?

Но свершится ли чудо

И срастётся ль разлом,

Если верен я буду

В битве блага со злом?

Отворятся ли двери

И вернётся ль Адам,

Если в смерть не поверю

И любовь не предам?..

2001

Сокрытый Крым

Из цикла

[1] Первые стихи

Ярилось море, с пеной у рта

Доказывая правоту разбега.

Ответом ночная была немота,

Ответом была кипарисов нега.

Гордились волны. Молился Крым,

Садов черноту к небесам простирая.

Я был участником этой игры –

В Гурзуфе. В детстве. В осколке рая.

И кто-то с небес взглянул свысока.

И первая – с них низошла строка.

И следом – с моря – вскипела вторая.

1982

[2] Евпатория

Я был в виноградной кенасе,

Средь гроздьев и мраморных плит,

В том склепе великих династий,

Где сердце поёт и болит:

Ликует о близости Божьей,

О зреющих золотом днях –

И плачет, что некому больше

Читать на священных камнях…

2001

[3] Авраам Фиркович

Как смешаны сладость и горечь,

Рыданье – и цокот подков!

За Буквами Жизни – Фиркович

Объехал десятки веков.

И как ни кляла, ни корила

Слепая толпа мертвецов,

От Луцка проплыл до Каира,

Бессмертью вглядевшись в лицо.

Пещеры и веры обрыскав,

Он Вечность отыскивал в них,

А Вечность таилась в обрывках

Старинных пергаментных книг.

Вкруг Божьего слова философ

Пчелой озарённой летал,

И в странствиях старческий посох

Свеченьем очей расцветал…

…Во взглядах тревога и горечь,

Сквозь речи – безверье сквозит,

Но брови сдвигает Фиркович –

И жезлом расцветшим разит.

Ты свитков священные вести

В нагорные тропы скрути:

Ведь смерть настигает на месте,

Бессмертие – только в пути!

2003

[4] Феодосия

Гора свой взор на море бросила,

Взглянула Вечность на «сейчас» –

И розой встала Феодосия,

Густой красы своей дичась.

Свой терпкий запах, словно зов – кому

Ты шлёшь сквозь даль-аквамарин:

Собрату бури – Айвазовскому,

Иль валу, вспененному им?

Кому хвала: широт рыдателю –

Сознанью смертному в Крыму –

Иль моря Чёрного Создателю,

В его глядящемуся тьму?..

2003

Космос

Рождённый в бешенстве агоний,

Он свет на звёзды раздробил –

И вот века везут в вагоне

И не кончается Сибирь.

Так, отнимаемо-дарима,

Жизнь вручена – и не дана,

И стон от Крыма до Нарыма

Перекрывает времена.

2001

Оконные рамы

Сколько крестов в этих рамах!

Сколько оконных крестов!

В незаживающих ранах –

Жизней несчётных исток.

В ранах смертельных Голгофских,

В непреходящем былом –

Всё: от рыданий до плоских

Шуток за чайным столом –

Всё навсегда коренится.

И созерцать я готов

Жизней-окон вереницы,

Рамы стекольных крестов.

А за крестом за оконным

Движется скрытно семья,

Светлым-древесным-спокойным

Тихо себя осеня –

Лиственной верою вешней

В то, что и смерть не страшна,

И нисходя под навершье

Крестно-могильного сна.

Гасят свечу: «Мы воскреснем,

Стеблем взойдёт перегной!..»

…Крест! Но движением резким

Вдруг открывают окно…

2001

При свечах

…Шаткий разум двух свечей.

Мы – друг друга. Дом – ничей.

В полумраке вспомнят нас

При свечах в полночный час.

А быть может, вспомним мы

Посреди всемирной тьмы.

Фитильки. Любовь и страх.

Мы придём в других телах.

Свечи тел и тени дней.

Жизнь короче – тень длинней…

2001

Время и вечность

1

Ты – в центре мирозданья, ибо Время

Сгустилось и очнулось, мыслью став

В тебе. Отсюда – счёт ему и мера.

И как бы там Коперник и другие,

Стократ его умножившие ложь,

Над нами ни смеялись, помещая

В масштаб всё меньший (карлик – лилипут –

Соринка – точка – атом и ничто),

Стараясь человека запихнуть

На самый край и вытеснить из взора

Того, Чей образ в нём запечатлён, –

Слова их станут прахом. В центре Солнца,

В средине Бытия – навеки ты,

Поскольку ты – Любовью – в сердце Божьем!

2

И Вечность от тебя свой бег стремит,

Непреходящим прошлым разрастаясь,

Мамврийским дубом детства твоего.

Вот почему прадедовская подпись

Куда древней аттических монет

И финикийских стёклышек сознанья.

А достающий до звезды, гунявый,

Хромой и сумасбродный Сумароков

Первей Авесты и правее Вед…

А если нет – подпрыгивай, крутись,

Вертись и отрекайся с Галилеем!

2002

«О будь, душа моя, легка…»

О будь, душа моя, легка

И беспрепятственно подвижна,

Как полноводная река, –

И да нисходят облака,

Как отраженья, в мир наш нижний!

О будь, душа моя, легка,

И вышних сфер, миров могучих

В тебе проглянут облака, –

И Бог да бросит светлый лучик

Во глубь твою, моя река!

2002

«Сперва – дальний гул…»

Сперва – дальний гул.

Но это – вихрь.

Не различая

Чужих и своих,

Спасенья не чая –

Бегу.

И вот нарастает

Гул,

Действительность тает. –

Удар!

Дрёма…

Открываю глаза:

Гроза –

И ничего кроме!

Кто мне проснуться дал

Из мира страха и краха –

Словно продел сквозь кольцо?..

…Всё ниже склонялась Пряха,

Я видел её лицо,

Я шёпот её слышал:

«Нить порву – и сожгу дотла…»

Но Свет сошёл свыше –

И она не смогла.

2002

«Там свет, июнь и детство…»

Там свет, июнь и детство

В бревенчатом раю:

Любви и срок, и место

Я снова узнаю.

Но кто же там смеётся,

Кто заглянул в глаза:

«Скажи мне, ради Солнца…»

Смогу ли отказать?

Неужто не отвечу,

У Солнца на виду?

Ведь место нашей встречи –

В бессмертном том саду,

Где вместо дней сожжённых –

Сиянье Божьих риз,

Где роза и крыжовник

В лучах любви зажглись.

«Скажи мне, ради Солнца…» –

И вот я говорю:

«Открой, открой оконце

В июньскую зарю,

Где, влюблены до дрожи,

Цветы глядят на нас,

Где светит Око Божье –

Любви раскрытый Глаз!»

2002

«Пробежался ветер в мокрых шлёпанцах…»

Пробежался ветер в мокрых шлёпанцах

По крутому берегу Москвы-реки,

У апреля стали почки лопаться,

Выпрямив на ветках заковырки.

Расправляет волосы ветла –

Может быть, и в жизни что-то выправится,

И хоть золотник любви, да выплавится

Из её весеннего котла?..

2002

«Что же мне делать, если…»

Что же мне делать, если

Солнце в реке – ослепительней, чем в небесах,

И отголосок – слышней самой песни,

Под которую воскресал Исаак

Под ножом занесённым?

И если, в сравнении с ангельским сонмом,

Любимей – глиняный, ближе – Адам

С печальным сердцем и взором весёлым,

И за целый рай – я его не отдам?..

2002

«Запасли мы дровишек на зиму…»

Запасли мы дровишек на зиму –

Две телеги сосновых дров,

Да одну только песню про Разина,

Про тоску – персиянскую бровь.

Полыхают поленья по-разному –

Желтизной, синевой, багрецом,

А над ними – лишь песня про Разина,

Да всё та же, с тем же концом:

Ах, душа! Всё баюкали сладенько,

Всё склонялись с улыбкой над ней,

Всё сулили богатую свадебку…

Ну и как тебе спится на дне?..

Даль белёсая – снежная – сельская,

Кроткой бедности красота.

Широка ты, судьбина расейская,

Да тесны и убоги врата.

Всю страну облетели-облазили

И устали крылами махать,

И повсюду та песня про Разина –

Всё одна. А другой – не слыхать…

2002

«Где тучи сбиваются в гром…»

Где тучи сбиваются в гром,

Очерченный вспышками радиус –

Там жизнь твоя пела и ладилась,

Где тучи сбиваются в гром.

И царствовал огненный голос:

В ладье проплывающий Горус

Дракона ударил багром –

И мира греховность изгладилась!

Там жизнь твоя пела и ладилась –

Где тучи сбиваются в гром.

2002

Пьеро

Один из неразгаданных – Пьеро.

О, кто его представит в главной роли?

Смесь изумленья детского и боли –

Поймёт ли взгляд, опишет ли перо?

Всё тот же он – в карете и в метро,

На карнавале – и перед расстрелом.

В тоске ресниц и в обалденье белом

Взор – туп, а изречение – остро.

Условный стук – что ножик под ребро.

Готов на страсть. На смерть. На что угодно.

Ты надоел. Тобою быть не модно.

И всё же в полночь – снова ты, Пьеро!

Что ж, без тебя и сердце холодней,

И жизнь бедней, и эта ночь – длинней…

2002

«Значенье узоров…»

Значенье узоров

На доме напротив, –

Лучи, словно взоры,

Вонзаются в плоть их,

Где ангелов лица

Средь фавнов резных, –

Поймёшь на границе

Иной новизны.

Источники духа

И тела причины

Раскроет разлука

В преддверье кончины,

И станет вдруг явен

Смысл прожитых лет,

И ангел и фавн

Улыбнутся вослед.

2002

«Закатный кряж – Армения…»

Закатный кряж – Армения

В гранатовом соку,

Где смысл и разумение

Дарованы цветку!

Цветок закатный – лилия,

Саронская сестра,

Создателя всесилие,

Земных стихий игра!

Горы щека шершавая

К тебе наклонена,

К тебе бежит душа моя,

Минуя времена…

2002

Слог

Осенняя тайна последнего слога,

В котором конец человека – и Бога

Начало. Земля в колыбель улеглась –

На смертный свой одр. Но Всевидящий Глаз

Раскрыт над омегой последнего стога.

Осенняя тайна последнего слога –

Есть смерть. Но на помощь звезду не зови:

Тот слог – возвращение Первой Любви.

2002

Арфа Эйре

Холмы, хранящие свежесть,

Когда же я с вами свижусь?

Отступит свистящий ужас,

К зелёным лугам прилажусь,

Луга и лучи, размножась

В моём стрекозином зренье,

Поранят утренней ранью

Мой разум – острые руны.

Тогда я и смерть низрину

И облако сердцем трону.

2002

«…И снится – Земле уже легче…»

…И снится – Земле уже легче,

И будто совсем хорошо,

Поскольку святитель Алексий

С широкой иконы сошёл.

Просторной, крещёною ризой,

Как небом, расшита Москва –

Весь город, как бисер, нанизан

На крылья-холмы-рукава.

О свет золотистый сквозь пальцы,

О солнце – ликующий лик!

…Но тем тяжелей просыпаться

Меж нищих, убогих и злых…

2002

Золотой век

Дом – как в детстве, он такой же всё,

Отвращающий беду:

Нежной яблочною кожицей

Золотится день в саду.

Нераздельно-неслиянная,

С цветником душа цветёт,

И Меланья Емельяновна

Из минут венок плетёт.

Снова лось из хлебной корочки –

Твой единственный трофей,

А работницы в посёлочке –

Все похожие на фей.

Льётся золото – их косами:

На полгода разлилось,

От сирени и до осени.

Дальше – в спячке хлебный лось.

И зимою бесконечною

Всё готовится к весне,

Погружаясь в глубь сердечную,

Дом – исчезнувший извне…

2002

«Когда страждет душа…»

Когда страждет душа,

Когда жаждет душа,

Когда мучится –

Небу учится.

А и тот бы урок

Да пошёл бы ей впрок

Среди пыльных дорог:

Вся земля есть острог –

Прострадает душа для Рождения,

По небесным лучам – Восхождения.

Жизнь сияет победная – вот она!

Там, поправ свою гибель, взойдёт она

По испытанным дням –

Болевым ступеням,

Там косою прощенья

Вину её скосят,

На лугу Возвращенья

Подробно допросят –

Как про жертвенный край,

Красоту-глубину,

Про гори-не сгорай –

Лет земных купину.

Так взойдёт Воскресения вестница

По слезами омытой по лестнице –

В горний Свет, где её примут с ласкою,

В терема златоверхие райские!

2002

«Мы ненадолго встретились: всего лишь…»

Мы ненадолго встретились: всего лишь

На несколько невыразимых лет.

Так что ж ты душу бедную неволишь?

Ведь скоро Ночь набросит плотный плед

На всё, что помним и чего желаем…

Но нет – не уходи, ещё побудь:

С тобой конец дороги станет раем

И тёмен без тебя остатний путь.

Как страшно этой близости лишиться,

Но страшно и себя утратить в ней…

Темнеет. Но левкои и душица

Благоухают в сумерках сильней.

2003

«Набраны петитом манны…»

Набраны петитом манны

Оттепели зимние.

Вот они, пути-туманы,

Дни неотразимые.

Всё, чего мы так хотели,

Память-именинница,

В эти тёплые метели

Сбудется – не минется.

Детству радостному данью

Станут встречи райские,

Льдинок звонкие свиданья

С чистой, ломкой ласкою.

Голос ломкий чуть картавит,

Светел птичий выговор,

Смертный страх скользит и тает –

Всё, что холод выковал.

Ощущенье жизни птичье,

Чувство неба – кожею,

Душ слиянье и различье –

Снежно Царство Божие!..

2003

«Странное желанье – быть пчелой…»

Странное желанье – быть пчелой,

Сесть, жужжа, на Божий аналой,

Чтобы каплю Вечности испить.

Странная мечта – пчелою быть!

Радость бережливая – пчела,

Я слетаю с Божьего чела,

Множу мудрость сот, за слоем слой.

Странно и желанно быть пчелой!

2003

«Мальчик, разбужен луною, вышел…»

Мальчик, разбужен луною, вышел

В мокрый, июньский, трепещущий сад,

Вздрогнул от звёзд – и беззвучно услышал:

«Всё это было полвека назад!»

Кузнечик – или будильник тикал,

Небо ли звёздное плач отпирал

В летнем саду или в комнатке тихой,

Где он полвека спустя умирал?..

2003

«…А ты не из последних…»

…А ты не из последних

И не таков, как мы,

Ты Неба собеседник

И пестователь тьмы.

Живи в противоречьях,

Лелея страсть и страх,

В звериных, человечьих

И ангельских мирах,

Поскольку сердце верит,

Что светлый Божий мёд

Лишь в тесноте дозреет,

Лишь в темноте дойдёт.

2003

Мертана

И шла в упор Мертана Тлана,

И штопором стальным в очах

В мерк повергала невозбранно

Того подростка, что зачах

От привкуса в себе Мертаны –

Хотя и толики, чуть-чуть:

Сквозь крылослом душа мечтала

Узреть во встречном Жизнь и Путь.

Но шла в упор Мортана Тлена,

В мерк отшвырнув его зрачки,

В раскал-оскал вскрывая вены.

И в прах дробились новички

Любви, травимой в кровь и ругань

Под взглядом-штопором стальным,

И отвергали в мерк друг друга,

Чтоб только с нею быть – не с ним,

Другим ростком тоски и дживы. –

Чтоб тяжкий взгляд её привлечь,

Урвать обрезок ласки лживой,

На одр её покорно лечь.

Но Псевдоматерь жизнебездны –

Мертана Тлана шла в упор,

От брашен братских и небесных

Мрача мальцов голодный взор

И поднося им снедь иную:

В провал минуя, мимо рта,

Лёд полуслова-поцелуя

И дрожь последнего одра…

2003

Паяц

Шут канатный! Вот уж, вот уж

Он взлетел над головой,

Слов и мыслей перевёртыш,

Пересмешник чувств и воль!

Он проходит в солнценимбе

Самой узенькой тропой

И острит: толпа – над ним ли,

Он ли громко – над тупой?

Навострив кресты и шпили,

Город злобно смотрит ввысь:

Осторожен будь в эндшпиле –

Не спасуй, не оступись!

Может быть, за яркость жеста

Одолеть поможет ров

Тот, Кто завещал блаженство

В завершенье узких троп?..

2003

Шавуот

Святейший день, как буря, приближался:

Стопой Земли коснулся Адонай –’

И дрогнул шар земной. И в камень сжался.

И стал горой по имени Синай.

И души дрогнули. И в дух Пророка

Они влились, как в море ручейки.

И от любви Всевидящего Ока

Дрожали Моисеевы зрачки…

2003

Из книги «Четверостишия»

1973–2009

«Услышьте плач мой в утлых челноках…»

Услышьте плач мой в утлых челноках,

Услышьте в мире – в море и во мраке,

Где Одиссею не достичь Итаки,

Где свет кричит у ночи на руках!..

«…И стадо слёз легко пасти…»

…И стадо слёз легко пасти,

И дух нищает,

И то, что мир не мог вместить, –

Душа вмещает…

«…Взыщи нисходящего, как при Илье…»

…Взыщи нисходящего, как при Илье,

Огня лучевого, –

И вспыхнет в дремучем печальном жилье

Души твоей – Слово…

«…В доме, накрепко открытом…»

…В доме, накрепко открытом, –

Ни запоров ни окон…

Мир – мираж. И крепкий криком –

Разрушает Иерихон!..

«…О жизнь, под кров твой ветхий…»

…О жизнь, под кров твой ветхий

С лицом царя войду:

Душа моя – как ветка,

Цветущая во льду!..

«…И двигалось лето…»

…И двигалось лето –

Трава луговая,

Никем не воспето,

Но всех воспевая…

«…Это духи ждали встречи…»

…Это духи ждали встречи,

Время трогая крылом,

С тёмным сердцем человечьим

В смертном теле нежилом…

«…На пальцах подвижных, расставленных пальцах…»

…На пальцах подвижных, расставленных пальцах

Безлиственный тополь со множеством рук

Простор переносит. О, как не попасться

Душе в этот мёрзлый светящийся круг?..

«Печальный дар, вручённый нам судьбой…»

Печальный дар, вручённый нам судьбой, –

Читать в сердцах вне слова и пространства:

Поэта жизнь – разрушенный собор,

Где только ветер молится вихрастый…

«Помни: весна нескоро…»

Помни: весна нескоро,

И на земле колюч

Шарящий взглядом вора

Солнечный краткий луч…

«…Небо – как память, земля – как догадка…»

…Небо – как память, земля – как догадка,

С новым рассветом я еле знаком.

Стало светлей. И впервые столь кратко

Утро моим говорит языком…

«Поскольку красота есть боль…»

– Поскольку красота есть боль,

И замкнут свод небесный, –

Позволь уйти, не быть позволь…

Но нет – пребудь и бедствуй!..

«…Город ищет тебя…»

…Город ищет тебя,

в каждом встречном твой лик окликая,

Обернётся – не ты. Приглядится – и мимо пройдёт.

Город шарит в ночи – этажами, шагами, веками,

И засыпан листвой опустелый от поисков год…

«…Сентябрьский день исчеркан ветром…»

…Сентябрьский день исчеркан ветром,

Вязь птичьих стай в его Коране,

Как буква, каждый лист конкретен

В своём небыстром умиранье…

«…И с каждым летом всё милей…»

…И с каждым летом всё милей

Любой цветок и первый встречный,

А листопады быстротечней,

Земля – безлюдней и голей…

«…Ходят Жизнь и Смерть под окнами…»

…Ходят Жизнь и Смерть под окнами,

Что ни думай, что ни делай,

Пальцами стучатся тонкими –

Чёрной ночью, вьюгой белой…

«…Что поэзия? – Знанье причин…»

…Что поэзия? – Знанье причин,

Результат освоенья простора. –

Так фонарь высветляет в ночи

То, что глаз различает не скоро…

«…И дождь, как влюблённый, продрог…»

…И дождь, как влюблённый, продрог

Меж веток задумчиво-бедных,

Средь синих вечерних садов,

Белёсых садов предрассветных…

«…Над отчизной душа пролетит…»

…Над отчизной душа пролетит,

Над очами распахнутых пашен,

Где в забвенной любви Атлантид

Был Господь нам желанен и страшен…

«…Что – вся Вселенная? Побег ли…»

…Что – вся Вселенная? Побег ли

Сознанья – в ширь из глубины?

Иль собеседовать, по Беркли,

Мы с Божьей памятью должны?..

«…Напоены́, мы слов не жаждем…»

…Напоены́, мы слов не жаждем –

Здесь половодье, тьмы прилив.

Мы видим, как играет в каждом

Беззвучный свет, начальный миф…

«Я в центре Вселенной как мёртвый лежал…»

Я в центре Вселенной как мёртвый лежал,

Но вдруг встрепенулся, вскочил, задрожал:

На юге – Твой Лик, на востоке – Твой Голос,

На севере – Сердце, на западе –  Жар!..

«С каких соцветий и с каких широт…»

С каких соцветий и с каких широт

Был собран сок для первозданных сот?

Какие пчёлы с ним влетали в улей?

И где сгущался мирозданья мёд?..

«Там тенью Мысль на небытье легла…»

Там тенью Мысль на небытье легла,

Там замыслом Вселенная была,

Там не было движенья, протяженья, –

Творец, как нищий, не имел угла!..

«Что сумерек летних проще?…»

Что сумерек летних проще?

Неслышны они, ненавязчивы.

Из будущего и прошлого –

Осталось одно настоящее…

«…Так и глядится – медвяно-мелово…»

…Так и глядится – медвяно-мелово,

Без укоризны,

Око ромашки – предсмертное слово

Длящейся жизни…

«История цветёт, как астра…»

История цветёт, как астра,

А мы живём всегда и всюду:

По лепестку – на Зороастра,

И на Конфуция, и Будду…

«Быть может, счастье – не мгновенье…»

Быть может, счастье – не мгновенье,

Но снежный куст, как жизнь, большой:

В нём плачет Божье дуновенье,

Став человеческой душой…

«И всё ощутимей Оно – непостижное…»

И всё ощутимей Оно – непостижное,

Раздвинуло стену – и стало окном.

Ещё не в тебе, но – всё ближе и ближе оно:

Спастись от сожженья? – Очнуться огнём!..

«…При резком движенье. При звуке…»

…При резком движенье. При звуке.

При неосторожном желанье. –

О, как подозрительны духи!

Дух Снега – пугливее лани…

«…Нет, не только любить, но певца даже слышать…»

…Нет, не только любить, но певца даже слышать

На земле с каждым часом трудней:

Он с тобой, он вблизи – но взлетает всё выше,

Он в столетья восходит из дней…

«…Жизни смысл мы из утра творим…»

…Жизни смысл мы из утра творим.

Он таков, как замыслим, желая.

Самовольно играющий гром

Породил разнотравье живое…

«…Вся земля объята небом…»

…Вся земля объята небом,

Все года – как день один,

И неведомое Ведам

Проступает в хрусте льдин…

«…Как сладки эти воды…»

…Как сладки эти воды, –

Ты только зачерпни, –

Мелькающие годы

И длящиеся дни!..

«Закат! В твоём молчанье звонком…»

Закат! В твоём молчанье звонком

Душа не заодно со мной –

И выбирает: стать ребёнком

Иль птицею ночной?..

«…Сердца пронзила высь…»

…Сердца пронзила высь.

В клубок земных путей

Любовь и блажь свились.

А Стих – всего святей…

«О миг – столетия длинней…»

О миг – столетия длинней,

О век – мгновения бездомней!

И только память, тень теней,

Порхает бабочкой огромной…

«Там было столько звёзд. Там было столько трав…»

Там было столько звёзд. Там было столько трав.

И столько замыслов. Но больше – ароматов.

Ты так легко шагал, и смерть, и страх поправ.

А клён молчал, в листве твои рассветы спрятав…

«Сколько раз: «Умри!», и вновь: «Воскресни!»…»

Сколько раз: «Умри!», и вновь: «Воскресни!» –

Слышала в себе душа твоя…

Каждый стих растёт из «Песни Песней»,

Каждый стон – из «Книги Бытия»…

«Правда слов простых – неодолима…»

Правда слов простых – неодолима,

И не ждёшь, а главное случится:

Ведь вкуснее дикая малина,

И любовь войдёт – не постучится…

«…Цел разбитый кувшин. Спасены все детали…»

…Цел разбитый кувшин. Спасены все детали

Жизни древней и детской – бессмертных веков.

И секунды, что пели, вращались, взлетали,

Я ловлю и лелею – цветных мотыльков…

«Высочайший Смысл присутствует…»

Высочайший Смысл присутствует

В городах и в облаках,

Тайну Жизни сердце чувствует,

Как ребёнка на руках…

2009

Из книги «Родные облака»

2003–2004

«Подобно перезрелой сливе…»

Подобно перезрелой сливе,

Роняет сок на облака

Осенний диск, и день счастливый

Отходит в прошлые века,

Смыкаясь с тем, что не вернётся,

И пальцы вечера слабы,

Хоть в них ещё, краснея, мнётся

Лист клёна с жилками судьбы…

2003

«Дом-Исток, души гнездо…»

Дом-Исток, души гнездо –

Это До.

Речь в забвенье, как в коре, –

Это Ре.

Милость с птицами-людьми –

Это Ми.

Факел – страстная строфа –

Это Фа.

Солнце-жар любовных воль –

Это Соль.

Ляжешь – и вдали Земля –

Это Ля.

Сила жить на Небеси –

Это Си…

2003

«Казалось бы, только Рильке…»

Казалось бы, только Рильке,

Его чистота льняная, –

Я более светлого лирика

В прошедшем столетье не знаю.

Казалось бы, только Томас,

Сквозь души растущий Дилан, –

Он в нас, и это не домысел,

Недавно меж нас ходил он.

Казалось бы, только Анна,

Её лебедины крылья, –

И даже немного странно,

Что другие поэты были.

Казалось бы, в розе – вся тайна,

Казалось – в одной лишь астре,

Но всех цветов сочетанье –

В букете тоски и страсти!

2003

Слово

Оттуда, где оно цветёт, ликует и лучится,

Как пригласить его сюда, в Непостоянный Свет,

И научить его здесь жить, и у него учиться,

Хоть еле теплятся лучи в сей тлеющей листве?

Мерцающий, мелькающий,

Неверный светозвук,

Не рассвело пока ещё,

Не разнимайте рук!

Как жить нам, слово чествуя,

В ночной Стране Нельзя,

Душой по краю лезвия

В забвение скользя?

Гортань, и губы, и язык – всё сложено из праха,

И как же слово низвести от лучезарных гор?

Вспять обратился Иордан – оно течёт обратно,

И царь не хочет обитать во мгле звериных нор.

Мерцающий, мелькающий,

Светящий кровоток,

Не отошла река ещё,

Хоть музыки глоток!

Как жить нам, слово чествуя,

Встречая смерти смерч,

Коль недоступна весть твоя,

Иного Царства речь?..

2003

«Как дойти до рая?..»

– Как дойти до рая?

– Погоди немножко,

Лучше я сыграю

Тебе на гармошке!

– Далеко ль до рая?

– Что заладил? Дай-ка

Лучше я сыграю

Тебе на балалайке!

На гуслях – на дудке,

Средь жары и пыли,

Всё бы танцы, шутки,

А про рай – забыли.

И не надо рая,

Коль кружатся звуки,

Душу оттирая

От печали-муки.

Да и мы под гневом

Божьим – не затем ли,

Чтоб смогли напевом

Рай свести на землю?..

2003

«Миг засыпанья – миг священный!..»

Миг засыпанья – миг священный!

Забот рассыпались гроши,

Распались осязанья стены,

И обнажился Мир Души,

Изменчивый и неизменный…

Ладья души! Пути твои –

Уже не тягостные вены,

Но Света чистые ручьи!

И нам возможно всё – плывущим,

И кажется несвязным сном

Тот мир, где занавес опущен,

Где вещество – как в горле ком,

Где смена лет – как наважденье,

Где, злых потерь пася стада,

Мы ожидаем пробужденья

В Ночную Истину – сюда!..

2003

Полёт

Как чашу доверху налить –  и,

Пустившись в пляс, не расплескать?

Ночь поэтических наитий:

Летим грядущее искать –

Над городом, таким знакомым,

Но странно-чуждым, хоть кричи,

Над ярким городом-драконом,

Блестящим чешуёй в ночи!

На то, что будет, хоть взглянуть бы:

На чёрно-золотом щите,

Где спят свернувшиеся судьбы –

Спиральным светом площадей,

На том щите, где отразились

Созвездья в танце круговом,

Но сонно, хищно исказились

Их шифры в зеркале кривом, –

На том щите – видал не раз я:

Как светлый мёд средь чёрных сот –

Горит несторианской вязью

Грядущего трёхмерный код…

2003

Песня снежинок

В белом оперенье

Ангельского струга,

В снеговом скольженье

Над зимой-волной, –

О дитя! Упруго

Мы плывём без тренья,

В мантии служенья,

Парусно-льняной.

Влюблены друг в друга,

В вихре-отторженье,

Мы горды в горенье,

В пляске под Луной, –

О дитя! В круженье

Счастья и испуга,

В круговерти зренья

Звёздно-неземной.

Мы – спираль, движенье

Снегового круга,

Жизни повторенье,

Колкий зимний зной, –

О дитя! Мы – вьюга,

Ледяное жженье,

Оплодотворенье

Ночи ледяной.

2003

«Былое вернуть невозможно…»

Былое вернуть невозможно,

И Храм уже продан с торгов.

В нём тени и отсветы ложных,

Погибель сулящих богов.

Как в красной карете – в комете

Четвёрка незримых коней

Влечёт Ускорителя смерти,

И твердь содрогнулась под ней.

Не только на юность – на старость

Не стало меж чёрных гробов

Надежды. И только осталось

Оплакать земную любовь.

Оплакать небесную веру,

И вместо дождя на губах,

Как жженье, почувствовать серый,

С небес низвергаемый – прах…

…Но кто-то зовёт, окликает,

Хотя и невнятны слова,

И медлит закат – намекает,

Что чем-то надежда жива, –

Ещё и светло, и тревожно,

Не поздно душою прильнуть

К Тому, для Кого всё возможно:

Возможно былое вернуть!

2003

«Не будущим, но только прошлым…»

Не будущим, но только прошлым

Жива душа в цветенье лет.

А тем, кто забывает, – грош им

Цена! Им будущего нет.

Им – только грохот, чтоб забыться,

Им топот пляски костяной,

Уже их пепельные лица

Накрыты белой простынёй.

Но из далёкого далёка,

По водам канувшего срока,

Тишайший голос доплывёт:

«Светильник тела – это око!»

И кто услышит – оживёт…

2004

Листва и хвоя

В пространстве леса вольном

Для сердца выбор есть

Меж лиственным и хвойным, –

И что же предпочесть?

Ступени тяжких елей? –

По ним за шагом шаг

Восходит еле-еле

К бессмертию душа,

И ты за плату нанят,

Но страшен шаг любой,

И вниз наклоном манит

Углов еловых боль.

Иль взмыв берёзы лёгкий

И клёна горний взлёт? –

Тот путь, где рай далёкий –

Уже сейчас, вот-вот,

А там – и вечность даром,

И листьев благодать:

Душа, учась их чарам,

Научится летать –

Но нет, уже умеет,

До неба – только взмах,

Лишь светлым взором смерит

Оставленных впотьмах…

В пространстве жизни вольном

Для сердца выбор есть

Меж лиственным и хвойным, –

И что же предпочесть?..

2004

Вечный лик

Как я помню эту речку –

Прямиком сквозь березняк!

Но не вымолвишь словечка,

Не вмешаешься никак.

Там в луче листва застыла,

Дышит золотом вода,

Но ни с фронта нет, ни с тыла

Возвращения туда.

Ни тропинки, ни дорожки

Нет ни днём, ни под луной,

И стоишь ты, огорошен

Безвозвратностью земной.

Нет, не царство ледяное –

Там всему дано цвести,

Но движение иное

Невозможно привнести

В те затверженные речи,

В те – по кругу голоса,

В то ближайшее далече,

В те земные небеса…

Это детство – звонкой речкой

Сквозь полей прогорклый дым,

Это жизнь – мгновенной свечкой

Перед Ликом золотым.

Снимок дня застыл и высох,

Но в движенье недвижим

Вечный Лик в волне и высях:

Близок – и непостижим…

2004

«Клейкий радостный лист…»

Клейкий радостный лист –

Откровенье великого Бога!

Проповедник и мист,

Вся в движенье зелёная тога,

Первый лист городской,

Что в ручей изумлённо глядится,

Чтобы снежный раскол

Обратился в живое единство!

Свежий трепетный лист –

Приговор ледяным нашим судьям!

Мы ещё не сдались

И сдаваться вовеки не будем,

Умертвить нас не смог

Бесноватый буран белолицый,

Потому что в нас –  Бог,

И весной Он велит нам раскрыться!

Хрупкий, бережный лист,

Светлый сплав ликованья и боли,

Мира горнего близь

В отступающей зимней юдоли!

Ты наш вестник и жрец,

Ты явился, чтоб к Солнцу увлечь нас,

И, хоть жизни – в обрез,

Но в тебе нам дарована Вечность!

2004

«На Земле торопись или мешкай…»

На Земле торопись или мешкай

Меж разбойников и торгашей,

Но ядру в этом крепком орешке –

Невместимо привольно душе!

Замыкая свой слух от историй

О провалах, и безднах, и рвах,

Ей бы петь в этом тесном просторе,

Ущемлённой в небесных правах.

Всё бы петь и вытягивать в ноты

Площадь, пригород, милость и гнев,

И выравнивать судеб длинноты

В нескончаемый Божий напев!

2004

«Твой ли звон, твоё ль жужжанье…»

Твой ли звон, твоё ль жужжанье

Кружит, лето охватив,

Ювелир тончайших граней,

Мастер полдней золотых?

Ты ль чуть слышным учишь свистом

Мой весомый, сонный стих

Быть легчайшим, серебристым,

Чтобы он в ночи не стих?..

2004

«От неба – толстенный…»

От неба – толстенный

Наслой, и до дна – поколенье:

О башни и стены –

Костяк бытия, укрепленье,

О кремль костяной, нерушимый,

О ствол разветвлённый,

Где душам вершина –

Венец водяной и зелёный!

Но гавань другая

Проглянет сквозь горькие воды –

Грозя и пугая,

Сгущая в мгновения годы:

О хор мертвецов,

Заслони Измеренье Иное…

Но солнце – в лицо,

А зелёная глубь – подо мною!

2004

«Движутся звёзды…»

Движутся звёзды,

И движутся мысли за ними.

Плакать не поздно,

А духи вовек не ранимы. –

Души ранимы,

Тела, их пленившие, смертны.

Звёздам хранимым

Печали Земли незаметны. –

Звёздам – камням

Драгоценным в венце Жизнедавца:

Он их поднял

Надо всем, что спасти не удастся

В мире, гонимом

В ничто, словно пыль перед ветром.

Звёздам хранимым

Печали Земли незаметны.

Внятны одной

Лишь Луне эти плачи-печали,

И на ночной

Бедный мир она шлёт свои чары –

Дрёму, забвенье и страсть,

Три луча наважденья.

Но исчезает их власть

В горький миг пробужденья…

2004

«Что бы ты ни сказал и ни сделал…»

Что бы ты ни сказал и ни сделал –

Облака тебе не превзойти.

Видишь, к вечеру – белый на белом –

Пролетающий облак затих?

Вот утихнула птичья капелла,

Что ни делай – день снова минул.

Видишь, вечером – к белому белый –

Пролетающий облак прильнул?

Дел исток – испарился и высох,

Слов исток – приобщился к векам:

И душе – не затихнуть ли в высях,

Не прильнуть ли к родным облакам?..

2004

«Старинные открытки…»

Старинные открытки –

Запечатлённый миг!

И времени в избытке

У тех, кто жив на них.

О безмятежность рая,

Где видеть – значит быть,

И ту же чашку чая

Возможно вечно пить!

Но за окошком – тучи

На чаепитье свой

Бросают взгляд – и жгучий,

И злобно-грозовой.

И отсвет чёрно-красный

На скатерти лежит,

Свеча чадит и гаснет,

И чай в руке дрожит.

И мы дремотно знаем

Что призрачен наш лад,

Что над минутным раем

Навис тяжёлый взгляд.

И мы на той открытке,

Блаженствуя, живём,

Где время – сеть для рыбки,

А вечность – водоём.

Но вечность – лишь в секунде,

Прозрачно-велика…

Как радостно и трудно

Уйти от рыбака!..

2004

«Даруй нам, о Небо, ту дивную встречу…»

Даруй нам, о Небо, ту дивную встречу,

Ту новую встречу у грёз на границе,

В которой – не прикосновеньем, не речью,

Но взлётом живут, как весенние птицы!

Даруй нам, о Небо, такое свиданье,

Такое июнем Твоим любованье,

Где кроной кленовой ликует рыданье,

Где свет незакатный – и нет расставанья!

2004

P. S.

Глаза закрою – и слушаю,

Уже затаив дыханье,

И снова твержу. И лучшее

Из этого – станет стихами.

А чем обернётся отброшенное,

Не взятое мной с собою?

Быть может, оно, непрошеное,

Вернётся – моей судьбою?..

2004

«О чём же речь? Покуда речь звучит…»

О чём же речь? Покуда речь звучит

От сердца и негромко,

Покуда ход её не нарочит,

Как летние полупотёмки,

Где звёзды пахнут влагой и травой,

Но взгляд их светел над земною гущей,

Покуда узнаваем голос твой

Душою любящей и памятью живущей, –

О чём же речь и можно ли скорбеть?

О чём жалеть, горя и не сгорая,

Покуда сумрак продолжает петь

Среди земного полурая?..

2004

Французский стих

Французский стих изящно изощрён,

Он обещает, даже увещает:

«В глазах рябит. Мы вовремя умрём.

Жизнь так шумна. Кончина очищает».

А впрочем, оглядись и погуляй,

Коль смерть даёт осечку и отсрочку. –

Французский стих смыкает лет цепочку,

И краткий миг преобразует в рай,

И в многоточье расширяет точку.

2004

«Как реку берёт оторопь…»

Как реку берёт оторопь,

Когда она в море вливается,

Как радостно-страшно отроку,

Когда в нём страсть открывается, –

Так речь твою слышу ясную,

Гляжу в глаза твои светлые:

Ликую в ночи – и сетую,

Под солнцем скорблю – и праздную…

2004

«Воспоминанье о невозвратном…»

Воспоминанье о невозвратном:

– Не отвергайте его! Он брат нам!..

Взоры нависли зимнею тучей:

– Не изгоняйте его! Он – лучший!..

Солнце всё ниже, а круг всё уже:

– Не проклинайте его! Он нужен!..

Разум темней, горизонт багровей:

– Не убивайте!.. – Ручей крови.

2004

Ближнему

…Луч мученья, время длящий,

Снова с дрожью узнаю,

Вижу ясный взгляд молящий

Там, у ночи на краю.

И в предсмертном междустрочье,

Мук и песен не тая,

Мы живем не днём, а ночью –

Божьей ночью Бытия…

2004

Московские байки

Из цикла

[1] Чародей Брюс

Когда в Россию превращалась Русь –

Ну, при царе Петре, жил в Сухаревой башне

Учёный звездочёт, шутник всегдашний,

Большой кудесник – знаменитый Брюс.

В те дни купцам совсем житья не стало:

Так издевался Брюс, глаза им отводил,

Что в лавках их то молния блистала,

То нападал на них медведь, то крокодил!

Купчину бросит в пот, купчину вгонит в дрожь,

Кричит… Протрёт глаза – ан ничего и нет.

А пристав прибежит – и грозно: «Что орёшь?

Что баламутишь люд?! Давай кошель монет!»

И так, бывало, десять раз на дню…

Тут приезжает царь – все с жалобами в ноги.

– Что? Снова этот Брюс? Его я разбраню,

Ему я возбраню! Мои расправы строги! –

И – к Брюсу в башню Пётр: – Ты что народ мутишь?

А Брюс чертит коня с простёртыми крылами:

– Смотри, вот чудо-конь: садишься – и летишь!

И вот уж с Брюсом царь парит над куполами

Московскими… Какой просторный, светлый вид –

До самой до Оки: всё пашни, поймы, храмы…

– Ну, – молвит Брюсу Пётр, –

ты, малый, башковит!

Давай же мы с тобой великими делами

Займёмся: Англии я объявлю войну,

Ты ж на врагов нашлёшь

тех, мысленных медведей, –

И пусть от ужаса их флот пойдёт ко дну!

Теперь смекнул, сколь близок путь к победе?

– Царь, – отвечает Брюс, – ни одного купца

Я не обворовал. А те медвежьи рожи –

Для шутки напускал. Ни штуки сукнеца

Не взял у них! Тем более негоже

Врагов обманывать, у них победы красть!

…Тут смотрит царь, а он –

вновь в Сухаревой башне.

И чует – не на всё его простёрта власть.

И стало тут Петру изрядно страшно…

…И часто над Москвой тот Брюс несокрушимый

Летал и грохотал: кто видел – тот дрожал!

А позже создавать летучие машины

Все стали по его – по Брюса – чертежам,

А выдавали за свои! И ныне

Той техники крылатой, броневой –

Вон сколько развелось в небесной сини:

Запомни – чертежи украли у него!..

2004

[2] Брюс и его слуга

Опять же – Брюс, алхимик и колдун:

Чтоб дать своей науке продвиженье,

Пришлось ему продумать много дум…

А жизнь идёт к концу. Омоложенье –

Вот выход для него из тупика!

И что ж? Зазвал он верного слугу

В подвал, а там пристукнул старика,

Разрезал на куски – и ни гугу!

И засолил! Неделю, месяц ждёт,

А после – мажет мазями, водой

Особой брызжет – всё срослось, и вот

Встаёт слуга – пригожий, молодой:

Удачный опыт! А теперь нужна

Рука чужая, чтоб над ним самим

Всё то свершить… Но юная жена

У Брюса есть. И вот слуга, томим

Желаньем юным, входит в спальню к ней.

А у жены глаза ползут на лоб:

Ей не встречался – краше и стройней…

Они вдвоём готовят Брюсу гроб –

И ожидают часа… Учит Брюс

Слугу-юнца, чем кончить, как начать,

Даёт ему попробовать на вкус

Все мази – научает различать.

И вот под нож ложится!.. Тут слуга

Его на части режет, и – в засол,

А сам, разделав старого врага,

На долгий срок к жене его зашёл.

Проходит год – из Петербурга царь

Нагрянул: «Где мой Брюс?» Слуга – в подвал,

И долго там пробирками бряцал,

Согласно указаньям, что давал

Ему покойный… Вот вывозят гроб,

В нем Брюс – он целый, только неживой.

А Пётр – слуге: «Ты кто?» – «Его холоп!» –

«Да быть не может! Он – хозяин твой?!

Да и у него же старый был слуга –

Всего один!» Тут малый загрустил,

Его – на дыбу, и – вся недолга!

Он обо всем царя оповестил,

И – марш на плаху, со вдовой вдвоём:

Ведь, что сварил, то, братец, и вкусишь.

А Брюс уже – тяжёлый на подъём:

Проехал воз. Его не воскресишь!..

…Когда бы Брюс не сплоховал в тот раз

И вся наука не ушла бы с ним, –

То не было бы старости у нас

И каждый умирал бы молодым!

2004

[3] Марьина роща

1

Любовь – она стремнина,

Большой водоворот:

Не ставь любви плотину –

Она её снесёт…

…Вот в Марьиной-то роще

Гуляет люд простой,

Тут лес довольно тощий,

А прежде был густой.

Тут – знает каждый житель –

История своя:

Тут с Марьей жил грабитель

По имени Илья…

…Илья был барский кучер

И барина молил,

Чтоб он его не мучил

И свадьбу разрешил.

А барин был упёртый,

Он сроду не любил:

Илью послал он к чёрту

И свадьбу запретил.

Илья ходил понурый,

А через год смекнул –

Зарезал самодура

И Марью умыкнул…

Любовь – она стремнина,

Большой водоворот:

Не ставь любви плотину –

Она её снесёт…

2

…Москва людей видала,

Но тут семья-змея:

Ведь Марья всем гадала,

А грабил их Илья.

Толпой идут к молодке,

А мужу – то с руки:

Он режет в околотке

Людей и кошельки.

Не ведала бедняжка

О той его вине,

Но вскоре стало тяжко

Ей с ним наедине…

…Илья пришёл с охоты,

Сквозь ставенку глядит:

Сидит у Марьи кто-то,

Обнявшись с ней, сидит.

Илья за нож схватился

И крикнул: «Выходи!»,

Юнец бежать пустился,

У Марьи – нож в груди.

И в честь неё осталось

Названье рощи той –

Там лесу нынче малость,

А прежде был густой…

Любовь – она стремнина,

Большой водоворот:

Не ставь любви плотину –

Она её снесёт…

3

…А муж-убийца скрылся,

Суров и нелюдим,

И до конца бы спился,

Когда б не сон один:

Чуть засыпать он станет,

Как облик неземной

Его зовёт и манит

Пресветлой белизной.

То Марьин дух являлся

И так прекрасен был,

Что грешник не боялся,

Но всё сильней любил…

Любовь – она стремнина,

Большой водоворот:

Не ставь любви плотину –

Она её снесёт…

4

…Чрез много лет в пустыне,

На горочке крутой,

Явился в благостыне

Целитель и святой.

И все к нему стекались

Печаль свою лечить:

Пришёл и некий старец,

Чтоб сердце облегчить.

Святой встречает – крестит:

«Скажи, мол, что и как,

Рассеем, может, вместе

Души гнетущий мрак». –

«Любил когда-то, отче,

Я мужнюю жену,

Но муж её покончил,

И я себя кляну!»

Святой ему ответил:

«Нет, здесь вина моя,

И Бог тому свидетель,

Ведь я – злодей Илья!..»

…Три громких плача в келье

Внезапно раздались,

И люди не стерпели

И в келью ворвались:

Два старца, как два брата,

Рыдают, чуть дыша,

И с ними плачет чья-то

Незримая душа.

И отче молвит: «Стар я,

Но голос узнаю:

То с нами плачет Марья –

И, значит, не в раю».

Рыдают с нею старцы

И мыслят: как им быть?

Как на земле спасаться?

Как ближнего любить?..

Любовь – она стремнина,

Большой водоворот:

Не ставь любви плотину –

Она её снесёт…

2004

[4] Анна Глинская

От основанья стен Москвы

Такого не было пожара:

Огонь ревел, земля дрожала,

Ни птиц не стало, ни травы.

Как летним утром вспыхнул храм

Воздвижения на Неглинной, –

Домов сгорела половина,

Святейший – еле спасся сам.

Иван Четвёртый в этот год

На царство Русское венчался –

От жара город закачался,

И люд сгорел, и вымер скот.

Посланцы горожан к царю

Стеклись в неистовой печали,

И скорбным хором закричали:

«Мы бабку видели твою –

Она тут шла с толпой бояр,

И то шептала, то вопила,

И кровью улицы кропила –

Вот оттого и был пожар!

Нам Анны ведомы дела:

Она младенцев в жертву бесам

Приносит. И наш город – весь им

Сожженьем в жертву отдала!..»

…Но Анны Глинской злобный внук

Казнил посланцев лютой казнью,

И люд, охваченный боязнью,

Замолк при виде этих мук.

Так Грозный на престол вступил,

Московским озарён пожаром,

И сорок лет подряд – недаром

Людскую кровь, как воду, пил:

В его, зарницах и громах

Бесовский хохот отзывался,

И чёрту верен оставался

Из рода Глинских чёрный маг!..

2004

«А трудно ли строку исправить?..»

А трудно ли строку исправить?

Но до рассвета помолчи –

И слушай темноту. С утра ведь

Душа другая, чем в ночи.

И днём усердствовать не надо:

Опасна видимости власть.

При ярком свете – хватит взгляда.

Оставь строку – как родилась.

2004

«…Пусть сквозь наши слова…»

…Пусть сквозь наши слова

Речь иная проглянет,

Что издревле жива

И вовек не престанет,

Что творила и синь,

И земные основы.

Занавески раздвинь:

Мы – окошки для Слова.

2004

Из книги «Хранимый синевой»

2005–2011

«…И листья клейкие вновь пахнут…»

…И листья клейкие вновь пахнут

Непредсказуемым и будущим,

И в небо луг ресниц распахнут

Движеньем детским, робко-любящим.

И, как тогда, окно раскрыто –

Поверх природы и истории –

Над миром, лабиринтом Крита,

В Едино-синее, Простое…

2005

Сумрак

Ах, снова ничего до ночи не успеем,

И сад нам словно незнаком,

Он пристань снам, жилище феям…

Вот, впрочем, и они:

«Мы тихо веем

Над пустотой, блюдя закон

Ухода, завершения, кончины…»

Откуда эти тени и личины?..

Бесплотный мир

Стал видим, осязаем,

Он, хоть и полутёмен – близок, мил,

И ты здесь словно бы хозяин

И обитал как будто в нём,

В священном сумраке, извечно,

Забыв, что освещенье днём

Совсем иное, чем под вечер,

Что многоцветная краса –

В том, отдалённом и другом…

Ты прав. Земные голоса

Уже не достигают слуха.

Мы перешли. Теперь наш дом –

Вот этот сумрак, полный духов…

2005

«На лучшее сердце надеется…»

На лучшее сердце надеется,

А дней уже наперечёт,

И всё же такая безделица

От скорби порой отвлечёт:

Подскачет, к примеру, воробушек –

Как зёрнышко, грусть украдёт…

Не лучшее – ну так хорошее,

А среднее тоже сойдёт.

Но Синь и к последнему случаю

Примолвит, собой осеня,

Что это – из лучшего лучшее

В сиянии Божьего дня…

2005

«Осень. Снова подули библейские ветры…»

Осень. Снова подули библейские ветры,

Русло веков переполнилось водами Первотворенья.

Сколько ни видывал туч, и учений, и вер ты, –

Только теперь и созрело серебряным облаком Время.

Только теперь на поверхность причины незримые вышли –

И отразилось на лицах, что прежде таилось внутри,

И упорхнули под взором могучего Тишри

Птенчики стран – небиблейские календари.

Осень. Снова заполнили небо и землю библейские ритмы.

Снова душа утвердилась в древнейших, священных правах.

Чуткому слуху услышится эхо молитвы

В самых простых, обронённых прохожим словах.

2005

Струны

Мы струны, от нас остаются лишь песни,

Для нас и законы другие.

Для нас эта мука – умри и воскресни,

Мы струны – не цепи, не гири.

Струна разорвётся и снова срастётся,

Но сколько дрожать и страдать ей,

Пока напряжётся, пока отзовётся

Хоть нотой на зов благодати!..

2005

«…Как чисто бьётся сердце ветра…»

…Как чисто бьётся сердце ветра

В просторе страсти луговой!

А сколько троп, а сколько вер-то,

А как раскатист разговор

Лесов – со внемлющей душою!

И сквозь обычные слова

Проступит Слово столь большое,

Что и воспримется едва

Окрестной далью, ставшей слухом.

Случайный отзвук улови –

Воспримешь весть, воспрянешь духом

И вступишь в день своей любви.

2005

Хлыстовское

Как у батюшки родимого в дому –

Столько света, что не снилось никому!

Там сияние от свеч да от лампад,

Там и перлы, там и яхонты горят.

То сияние не свечек золотых –

Ликование всех верных и святых,

Не жемчужный и не яхонтовый свет –

Духов праведных собранье и совет!

Что ж мы, детушки, в потёмках-то сидим,

В мрачной клетушке невесело глядим?

Мы заплачем в помрачении своём,

Слёзно к батюшке родному воззовём:

«Заблудились мы, кривым путём пошли,

Светлу заповедь твою не соблюли!

Ты уж, батюшка, прости и не взыщи,

Нас к нетленному сиянью приобщи!

Хоть во тьме, да всё ж мы пташечки твои,

Не в ночи ли громко свищут соловьи?

Ты не нас ли кротким словом умилил,

Не за нас ли свою кровушку пролил?..»

2005

«Жизнь земная – сень странствий священных…»

Жизнь земная – сень странствий священных,

Сей сапфировый свод,

Реки в синих божественных венах,

Звон небесных забот,

Просторечные улицы-храмы,

Встреч воздушная блажь…

Из ветвистой святыни – куда мы?

Молви, молнии страж!

2005

«Сплетаешь невод из слогов и нот…»

Сплетаешь невод из слогов и нот,

Забрасываешь в синеву – и снова

Трепещет сердце и мгновенья ждёт,

Чтоб только уловить неведомое слово.

Казалось, будто поймано оно –

Но задохнулось или ускользнуло.

И неводу-сознанью не дано

Хоть что-то удержать, кроме морского гула…

2005

«Шитый жемчугом ворот…»

Шитый жемчугом ворот –

Побережье озёрное!

Не подкрадётся ворог:

Бдительны зори дозорные,

Утренние и вечерние,

Розданы копья прибрежным кронам, –

Не подступиться черни

К нашим хрустальным хоромам!

2005

«Ну что ж, пора признаться…»

Ну что ж, пора признаться

Пред вихрем-ураганом,

Что из гонимых наций

Ты ближе всех к цыганам:

Не только век в ответе

И ненависть людей,

Но в путь толкает ветер

И гривы лошадей.

И недоступна тайна

Душе – слепой царевне:

То ль начались скитанья

По чьей-то злобе древней,

То ль волей потянуло –

И, руки заломив:

«Вернись, о Мариула,

Степная Суламифь!..»

2005

«Я уже понял почти, что должно повернуться…»

Я уже понял почти, что должно повернуться,

Чтобы рассыпанный прах вновь собрался в горсти,

Чтобы посмертная маска смогла улыбнуться,

Чтобы засохший цветок захотел расцвести.

Боже! Но сколько ещё и завес, и ступеней,

Сколько в пылу вдохновения рваться струне,

Чтобы пробился тот луч и родился тот гений –

Гений, который поймёт не почти, но вполне!..

2005

Кантонист

Алексею Шаргородскому

Оторванный насильно от семьи,

В казарме позабывший запах дома,

Он в детстве корни потерял свои

И был привит к стволу другому.

Но Бог его помиловал и спас

Во многих битвах – пеших, конных…

Горело много свеч, и было много глаз,

Живых и неживых – на стенах, на иконах.

Ну как благодарить блестящую судьбу,

Где всё сверкало и играло?..

…Но вдруг он вспомнил бедную избу,

Вдруг перед взором генерала –

Нет, мальчика – возник дощатый аналой

С лампадкой, словно бы одной на целом свете,

И тихо плакали вокруг о доле злой

И старики суровые, и дети…

Но, лишь подумал он о них,

Хор грянул, будто бы над сценой,

И пастырь выступил, виденье заслонив

Расшитой ризой драгоценной.

И золота, и пенья блеск и власть!..

…Но почему в груди не умиленье – жженье?

Болело сердце, и душа рвалась

К тому – печальному – служенью…

2006

Фавн

Едва встряхнётся мысль упругой розой,

И в ней росинкой песня заблестит,

Как тотчас фавн, лукавый ангел козий,

Ее зелёным зовом обольстит.

Заманит он на скользкую тропинку,

Чтоб в травных шумах песню растворить…

Ах, роза, удержи свою росинку,

Не слушай, что он станет говорить!

2006

«Сквозь года летящие…»

Сквозь года летящие

Вдруг увидел в гуще я

Дерево свистящее,

Дерево поющее,

Пело в гуще лип оно,

Высветляя глушь,

Птицами усыпано –

Хором певчих душ.

Так сквозь настоящее

Вдруг увидел в гуще я

Дерево, стремящее

Песнь свою в грядущее:

Густолистым будущим

В синь вознесено,

Не добытых руд ещё

Таинство –  оно.

И подумал: «Лучше я

Воспою сейчас его –

Дерево поющее,

Дерево свистящее,

Ведь оно мне видимо

Кратко и пока,

Но всё звонче плыть ему

К нам сквозь облака!»

Дерево поющее,

Дерево свистящее,

Наша песня лучшая,

К нам сквозь смерть летящая!

Мрак развеять нечем нам, –

Свистом возвратись,

Ты, надежда певчая,

Хор бессмертных птиц!

2006

«Уравновесить Францию в себе…»

Уравновесить Францию в себе,

Изящно-острый клюв усмешки галльской –

Равеннским светом итальянской ласки,

Небесным словом на морской губе.

Прилив – ягнёнок, а вулкан потух,

Закат задумчив, и беспечны тени.

Но вдруг, взлетев, кельтический петух

Клюёт Европу в золотое темя…

2006

«Когда через чёрную дверцу…»

Когда через чёрную дверцу

Уйдёт луговая родня,

Ужель запоёт в моём сердце

Сиянье угасшего дня?

Трагически неповторимый, –

Мы в нём не сгорая горим, –

Он сразу же отнят, даримый,

И отнятый – снова дарим.

Споткнутся и конный, и пеший,

Надвинется ночь, леденя, –

Ужель мою душу утешит

Сиянье угасшего дня?

В начертанной гибели ратной

Лишь вспышкой последней владей, –

О день, отчуждаемый брат мой,

О недруга нежность – мой день!

О свет убывающий! Там ведь

Умчали меня от меня, –

Ужель оживит мою память

Сиянье угасшего дня?..

2006

«Чем розы темнее…»

Чем розы темнее,

Тем пахнут сильнее,

Теперь же увижу их только во сне я,

И сердцем измерю потерь глубину,

И вновь, наклонясь, аромат их вдохну.

Чем вечер темнее,

Тем память сильнее,

Лишь помнить могу, а сказать не умею,

К тому, что погибло, душою прильну

И плачем измерю времён глубину.

Чем речи темнее,

Тем тянет сильнее

Туда, где лишён по своей же вине я

И отчего дома, и сада. Вздохну –

И словом измерю любви глубину.

2006

«Там говорили многие…»

Там говорили многие,

А я в ответ молчал,

Чтоб грустью и тревогою

Мой голос не звучал

На их бездумном пиршестве

Во мраке – до зари:

До блеска сердце вычисти,

А после говори.

Один вопил над ямою

Другой спешил упасть,

Враги мои, друзья мои

Держали речи всласть,

Бросалось слово под ноги –

Прах от сапог лизать.

Там говорили многие,

А я не смел сказать.

Не в центр и не на выселки –

Пошли слова на слом,

Из них искры не высекли

Ни нынче, ни в былом.

Не подходил к разлому я,

Молчал, речам назло,

Чтоб слово расцвело моё,

Чтоб слово расцвело!..

2006

«Начни и продолжи…»

Начни и продолжи:

Огромные вожжи

Прозрений и ливней –

Меж летней и зимней

Упряжками года.

Меж тучей и полем

Растения – струны,

Листвой и разбоем

Живёт ветер юный –

Меж «было» и «ныне»

Смысл мира – и синий,

И белый во тьме,

И смерть не вместима

В обычном уме,

Поскольку в ней – всходы,

И дней семена,

И тайна свободы

На все времена.

2006

«Холодные тучи, а солнцу тепло в них…»

Холодные тучи, а солнцу тепло в них,

И в сердце просторном развеялась пыль.

И смысла суфийского полон шиповник:

Любовь – лепестки, а печали – шипы.

Меж веток и листьев, на ощупь духовных,

Предгрозием сжат, притаился простор.

Куда ни пойдёшь – при дороге шиповник:

Отчаянье – шип, а любовь – лепесток.

2006

«Великая связь…»

Великая связь

С каждым камнем, с любым поворотом:

Единственный раз,

Пролетев по всемирным широтам,

Пал взор соколиный

На эти дома и проулки –

Сроднившийся с глиной,

Он учит земные науки.

Поэтому страстью –

Исконной, предвечной, надмирной –

Объял он и краски,

И снежный напев этот лирный,

Поэтому с болью,

С безмерной январскою дрожью –

В сугробов застолье,

В полночных дворов бездорожье…

2006

«Это снова птицы-души!..»

Это снова птицы-души!

Слух заснувший отвори,

Одиночек ночи слушай,

Ноты первые зари!

На былое намекают

И о будущем поют,

Через годы окликают,

В тёмный ум сиянье льют.

Их как-будто нет на свете,

Одинок твой путь в ночи,

Только снова песни эти

Слушай сердцем – и молчи.

С каждым часом тьма всё гуще,

Впереди распад и тлен,

Но сильнее дух поющий:

Он превыше смертных стен.

Прямо в небо увлекает

Птичья песня, высока,

В тёмный разум проникает,

Окликает сквозь века.

2007

«Поверхность любого предмета…»

Поверхность любого предмета,

Храня неземной настрой,

Жива только отдыхом света

И радостна света игрой.

Скажите – но чем же, чем я

Помогу, прежде чем я умру,

Душе предмета – Свеченью,

Кричащему сквозь кору?..

2007

«Средь весны сыроватой и вязкой…»

Средь весны сыроватой и вязкой

Непроросшую грея траву,

Я читаю цыганские сказки

И в палатке мечтаний живу.

Я случайный – небесный – не местный,

Мрак седлаю – чужого коня,

И пою я цыганские песни,

И косится Луна на меня.

2007

«Жить прозреньем и морем в мирской суете…»

Жить прозреньем и морем в мирской суете,

Цель свою и призванье скрыв:

Крупных рыб выбирать из своих сетей –

И отбрасывать малых рыб.

Если ж спросят: «Зачем поступаешь так?» –

Ты ответь, синевой храним:

«Привередливы люди в здешних местах,

Рыба мелкая – не по ним!»

2007

«Учиться слову – из него…»

Учиться слову – из него,

Из глубины той раскалённой массы,

Откуда стан Урала поднимался,

Желанье Жизни – чащи проняло.

С корнями Ноевыми в ногу

Шагая, с рощицами буковыми,

Индийскому учиться Слогу,

И звук прощупывать под буквами.

И, мысль свою влагая в руку

Всеосязающих времён,

Учиться Огненному Звуку –

Таким желаньем ум пленён!..

2007

«Начертанное благо в воздухе…»

Начертанное благо в воздухе,

Одежды душ уже белы,

Прозрений выплесками поздними

Светлы закатные стволы.

Здесь несвершённое рассудится

С мелькнувшей явью дотемна,

И смутно осознает улица,

Что в роще – просека она.

О возвещенье тайны – сумерки,

Весть, скрытая под их плащом,

Что мёртвые – уже не умерли,

Живущий – не живёт ещё,

Что постигается ослышками

И оговорками в ночи,

Сквозь веки – огненными вспышками

Всё то, о чём узнав, – молчи.

2007

«Лес оставался неизведан…»

Лес оставался неизведан,

Хоть шум его – в твоей крови,

Хоть шёл он за тобою следом

Сквозь плачи-радости твои.

Ты пел, в незримом с ним общенье,

И окрылялся, и взлетал,

Он чистил ум и ощущенья,

Целил, советовал, шептал.

Таилось под его личиной

Неведомое Божество

И было истинной причиной

Земного неба твоего.

2007

«Вождь грозовой взирает хмуро…»

Вождь грозовой взирает хмуро,

Меж туч – косой клинок Тимура,

Взор – наискось, и гнева взрыв:

Приподнимая плоти шкуру,

Душа мечтает, взгляд раскрыв

В потёмки неба, как ромашка.

Ей брань гремящая не тяжка,

И тяжба выси – не гнетёт.

Душа не сжалась, но растёт:

О щедрость отчая высот,

Откуда луч, тепло и росы!

О братья! Не из тех ли сот –

Ваш лучший мёд медноволосый,

О духи зорь, наги и босы,

Певцы предгрозовых красот?..

2007

Чехия

Из цикла

[1]

Где Прага, матерь городов

(Но нет, не город, а река я)

Течёт, храня последний вздох

И первый крик подстерегая,

Весной, чей жёлтый свет мимоз

Дробит Градчан врата и шпили,

Коль вы взошли на Карлов мост

И к мукам Гуса подступили, –

Услышьте, что бормочет Ян

Сквозь дым времён и вспышки боли:

«Мрак сердца и души изъян –

Два откровенья Вышней Воли!..»

2007

[2]

Там раскинулся край – и чужой, и родимый,

Ты, не зная, живёшь в его полдне лесном.

Связь меж сердцем и улицей неисследима,

Ибо дальние страны живут его сном.

Лучевое общенье над лугом наладят

Пчёлы света – над телом летели, звеня.

Светлый улей, шепни: правнук мой или прадед

Распахнул зеркала – и глядится в меня?..

2007

[3]

Когда в честь юной личности

Горят сердца и свечи,

Ни о какой вторичности

Не может быть и речи.

Там в опьяненье радужном

Поют и резко судят,

И кто же в праздник скажет нам,

Как в чаще будней будет

Стенать и биться грусть твоя –

Нахохленная птица?..

Но погаси предчувствия,

Чтоб юностью упиться.

Дай место настоящему,

Оно светло и тонко,

Кинь под копыта плащ ему –

Иисусову ослёнку.

Удары и проклятия –

О них и думать рано.

Забудь же о распятии,

Когда поют Осанну…

2007

[4]

Там, где ветвился грех её, –

Прощенье расцвело:

О горных замков Чехии

Гранёное стекло!

О ветви дней терновые,

На вас цветы красны,

И вот не счесть обнов её,

И серебрятся сны!

Воскресла вера старая,

И новая жива,

И вот твердят уста её

Заветные слова:

«Шумит река широкая,

Течёт из Божьих уст,

Как лань, к тому потоку я

Сбегаю и стремлюсь!..»

2007

[5]

Провидцы заснули,

И кто же поймёт:

Словакия – улей,

А Чехия –  мёд!

Мы чувства – мы пчёлы:

Едва захотим,

И горы, и долы

Земли облетим.

Узрим, как в театре,

Взглянув с облаков,

Судеты, и Татры,

И веки веков.

И сразу направо,

В мельканье огней –

Пчелиная Влтава,

И Прага над ней.

Эпохи минули –

Минута живёт:

Душа – это улей,

А мысль – это мёд!

2007

«Вновь птиц скитания, листвы метания…»

Вновь птиц скитания, листвы метания

И память лет, глядящая во тьму.

Осенний свет. И голос Высшей Тайны

В душе твоей, готовой ко всему.

Её средь бела дня объемлет морок,

Она плывёт в закат на всех парах,

Ей каждый лист непоправимо дорог –

Лист золотой, слетающий во прах.

2007

Кельтские сказки

Из цикла

[1] Ирландская легенда

Четыре ворона на четырёх шарах

Одра предсмертного уселись, –

О ты, забывший Небо на пирах,

О повелитель, впавший в ересь!

Лишь одному есть дело до души

Бедняги-короля, влекомой в гибель:

О Тёмный Патрик, выходи, спеши,

Покуда мрак не скрыл и Бог не выдал.

От четырёх правдивых слов твоих,

Прозрачных и, как слёзы, жгучих,

В душе взметнётся покаянья вихрь –

И вороны исчезнут в тучах…

…Из серебристых воспоёт глубин

Напев ирландский, тих и светел, –

И вдруг поймёшь, что Богом ты любим

И все твои грехи развеял ветер!..

2007

[2] Водяной

«Матросов утонувших души

В скорлупки прячет Водяной.

Ведь он считает их виной

То, что погибли не на суше,

А при крушенье корабля!

Им дно морское стало адом!

Да разве б он посмел, коль рядом

Была бы твёрдая земля?» –

Так говорил рыбак валлийский,

Сеть расстилая на песке.

От волн до суши путь не близкий,

А рай – и вовсе вдалеке…

2007

[3] Скрипач Рафтери

Их повенчал священник

И отпустил домой,

Но нет ни пенса денег

У пары молодой.

Вернулись, поженившись,

В пустой холодный дом:

Кто вспомнит юных нищих

В их городке родном?..

И вдруг – скрипач к ним на порог:

– Глядите веселей!

Прошёл я тысячу дорог,

Играл для королей,

Играл для слуг и для господ,

Я всей стране знаком!

Зовите всех, кто здесь живёт,

На праздник в этот дом!

Да пусть с собой приносят

И выпивку, и снедь:

Ведь в жизни скрипку Рафтери

Им не услышать впредь!..

– Ах, неужели Рафтери?

Он ангел – не скрипач!

Любовь хранит он в сердце,

В смычке – и смех, и плач!..

…Вот ломится от снеди стол,

Камин пылает жарко,

Мешок огромен и тяжёл –

В него кладут подарки.

И всем играет Рафтери –

Божественный скрипач:

На струнах – песня пахаря,

Смех дня и ночи плач,

И волн морских кипение,

И мрак звериных нор,

И жаворонка пение,

И фей закатный хор…

…Сидят торговцы, пахари –

Украдкой слёзы льют:

Их жизнь играет Рафтери,

Их юность – снова тут.

Всё давнее, всё лучшее

Вернула им струна…

По кругу шапка пущена –

И серебром полна!..

Но вдруг, игру окончив,

Не выслушав похвал,

Исчез скрипач средь ночи –

Как будто не бывал!

И вот жених за ним бегом,

В полночной мчится мгле:

– Ах, шапку, шапку с серебром

Забыл ты на столе!

Но словно вихрь его умчал,

И как теперь найти?

– Эй ты, могильщик, не встречал

Ты Рафтери в пути?

– Конечно, я его встречал,

Я прах его – земле вручал,

В Голвее колокол звонил,

Когда его я хоронил!

Его меж нас давно уж нет:

Дырявый плащ да пять монет –

Вот весь его земной успех…

А мог бы стать богаче всех!

Ах, Рафтери! Его смычок

Любое сердце тронуть мог…

Но всё, что скрипкой добывал,

Он сразу бедным раздавал!..

2007

«По берегам Москвы, Оки и Истры…»

По берегам Москвы, Оки и Истры,

Меж толп репейных, меж ромашек розных

Броди, ищи рассеянные искры

Закатов ранних и рассветов поздних.

Ведь с первой ноты – песнь уже пропета,

И грустью будущей – веселье свято:

Светила осень сквозь весну и лето

Лучом венчальным своего заката…

2007

«Сходен мозг с орехом грецким…»

Алексею Брюнцеву

Сходен мозг с орехом грецким –

Бороздится и двоится,

То, что выношено сердцем,

Никогда не говорится.

Лишь играет свет небесный

На безмолвных лицах рек.

То, что сказано, – завеса

Несказанного вовек.

Несказанное – наш терем,

Как душа, любимый нами,

Всем утратам и потерям

Вольно за его стенами.

В сладкий сон сбегает пленный,

На просторе цепи рвёт.

Несказанное – нетленно.

Не рождённый – не умрёт.

2007

«Вспышка события в речь не вмещается…»

Вспышка события в речь не вмещается,

Высказаться не удалось ни разу.

Поэтому сказанное возвращается

И настойчиво требует пересказа.

Не привелось ни зычному, ни зоркому

Сладить с памяти тёмными норами.

Оттого и пересыпана жизнь поговорками,

А природа и речь – повторами.

2007

Смородина

Смородина – северной шири услада,

Бедная родственница винограда,

Расовый – красный, и белый, и чёрный –

Символ Библейский, навек усечённый!

Но нам, менестрелям садов и полей,

Твоя нищета – винограда милей.

Нас кротостью пенья давно покорила

Гармонь луговая – властительней лиры,

Мы горного ветра утратили вкус,

И наш виноградник – смородины куст…

2007

Отражение

Сергею Глушинскому

В стёклах дома напротив

Отражается наше окно:

Только взгляд убегающий Лотов, –

Убежать не дано.

Ты навек отражением связан

С этим городом – грешен и свят,

И ликует и бедствует разум,

Как Незримые Власти велят.

В стёклах дома напротив

Отражается наша судьба,

Луч смещает, кривит и колотит –

От подошв и до лба.

Только странным, светящимся знаком,

Вдоль по жизни и чрез –

Отблеск снов преломившийся: Якорь,

А в навершии – Крест…

2008

«Мы видели – и уверовали…»

Мы видели – и уверовали

В бестелесные облака,

И они, нас оплакав первыми,

Дождиком облакав, обласкав,

Поверили в наше присутствие,

Но не доверились нам,

В небе забывчиво-грустном

Растворив свои имена.

А мы ещё имя носим

И помним порядок нот,

Пока, вслед за облаком, осень

Безмолвно нас не слизнёт…

2008

«Думаешь – знаешь? Но вымолвишь: «Зна…»…»

Думаешь – знаешь? Но вымолвишь: «Зна…» –

И обступает тебя тишина,

Не прозвучавшая нота…

Думаешь – знаешь хоть что-то?

В чаще молчанья твой шаг нарочит,

Вслушайся – песня безмолвно звучит,

Не утихая, повсюду…

– Нет! Даже слушать не буду!

Всё мне понятно, разгадка проста,

Я… Ах, но кто мне смыкает уста

Мощной, незримой ладонью?

Страшно под тёмной водою…

2008

«Словно дар, принимать каждый вдох…»

Словно дар, принимать каждый вдох,

Чуять прошлое чутко,

От земных и небесных трудов –

Отвлекаться на чудо.

Как на оклик из облаков,

Как на проблеск в их слое,

Мысли – стайкой цветных мотыльков

На лучистое Слово.

Жить на грани, у мира гостить,

Словно голубь на крыше, –

Только б оклик не пропустить,

Только б чудо услышать…

2008

«…И целые великие…»

…И целые великие

Воздвиглись города,

Несомые квадригою

Метели, вьюги, льда.

И миллионнолицые

Взгремели времена,

Той зимней колесницею

Влекомы дотемна.

И затерялась в них душа,

Им отдана на гнев,

Беспомощным подкидышем

В снегах окоченев…

2008

«Возобновленье, возобновленье!..»

Возобновленье, возобновленье!

Ты – взрыв зерна,

Ты – оправданье

Страданья,

Тленья,

Вовек верна

Твоя стратегия:

Пусть рос и в неге я,

И в муке рос, –

Но только взрывами

Страстей, стихов,

О да! – счастливыми

Ростков побегами

Из всех оков,

Ветвей победами –

Небес веленье

Свершал сполна…

Возобновленье, возобновленье!

Ты – взрыв зерна.

2008

«И вот навершье обломилось посоха…»

И вот навершье обломилось посоха,

Словно ушко спасительной иглы, –

А прежде море проходили посуху

И высекали воду из скалы, –

Ушко иглы заветной обломилось,

Иглы, с землёй сшивавшей небеса,

И словно бы навек исчезла Милость

И ангелов замолкли голоса.

И вот стоим, как сами и хотели,

На грани убывания добра,

И чувствует душа, и знает тело,

Как жезл тяжёл – и как игла остра…

2008

«Ты здесь найдёшь…»

Ты здесь найдёшь –

Где ты идёшь,

Где холод, глина, дождь,

Где травы вжались в слякоть –

И с ней сжились,

Где бесполезно плакать,

Где дали нет – лишь близь,

Поскольку ливень застит

И мысль твою, и взгляд,

Где думается наспех,

А чувства только злят, –

Ты здесь найдёшь

То, что искал

Сначала там, среди зеркал

Сверканья, где времён оскал

И душ невоплощённых дрожь, –

Там стольких взгляд

Тебя ласкал,

И всё ж –

Лишь здесь, где глина, дождь и град,

Ты восполненье всех утрат

Своих найдёшь –

Так Силы Вышние велят!..

2008

Эмигрант

Монета плача неразменна –

Поверь, а хочешь, так проверь,

Когда сошлись Нева и Сена

В судьбе и памяти твоей.

Вода – погибель и спасенье,

Ночное время волны ткут.

Очнись, конечно, это Сена,

Но струи в прошлое текут.

Огни и лики, свет и тени –

Всё, с чем годами был в родстве…

Но нет, одни лишь звёзды в Сене,

И то всего лишь три. Иль две.

И ты стоишь у парапета –

Невы? Как знать наверняка? –

И понимаешь: это – Лета,

Твоя последняя река.

2008

«Грома окриками вышними…»

Грома окриками вышними

Ты разбужен был в ночи:

То, что сказано-услышано,

Несмолкаемо звучит,

И дневные речи дробные

Не убьют в твоём уме

Слово Воздуха огромное,

Прозвучавшее во тьме.

Мысли-тучи тают клочьями,

Вновь темнеет небосвод:

Нет, общенье не закончено,

Высь опять ответа ждёт.

Если ж днём сознанье мучится,

Чтобы смыслы увязать, –

Как в ночи язык научится

Грому равное сказать?..

2008

Города

Это были сокрытые храмы –

И на улицах Дух опочил,

Сквозь пейзажи – оконные рамы –

Били Вышнего Света лучи.

Вертикальные речка и поле

По стропилам сбегали ко мне,

Утишая печали и боли

Близ обтёсанных белых камней.

2008

«Не говорит природа о спасенье…»

Не говорит природа о спасенье,

Но бережёт всеобщее родство

И принимает сумрак сей осенний

Всецело – увядающей листвой.

Как был расцвет дарован небесами,

Так с них нисходят холод и тоска,

И верой – без обряда и Писанья –

Полны деревья и жива река.

Прими и ты призыв, сходящий свыше,

Призыв-печаль под мертвенной Луной,

Чтоб вместе с полем замершим услышать

Весны молчанье в глубине земной.

2008

«Нам осенью удалось…»

Нам осенью удалось

Кусочек сиянья зыбкий

Увидеть: небесный лось

Расплылся в летней улыбке.

И в прошлое он, лучась,

Бредёт, сам собой согретый.

А может быть, этот час

И стоит целого лета?..

2008

«Священное небо…»

Священное небо –

О взгляда земного

Предел-оболочка!

О ветхий наш невод,

Сверкающе-новый!

Мы пойманы. Точка.

Вершина блаженства –

Быть рыбой земною,

Уловленной высью!

От мысли до жеста,

От вьюги до зноя

Сезоны исчисли,

И будь благодарен

Ловцу-за-пределом

За Синюю Ловлю,

За жар, что подарен

И духу, и телу,

За Муку с Любовью!

2008

Птах

Ожог изначального страха –

От Птаха,

От него, восьмиглавого:

Ты видел, ты видел с утра его,

Когда лежал в колыбели!

И, сколько потом ни пели,

Тебя утешить желая,

Но властвует боль былая

Ожогом – от сердца до паха;

Она лишь,

Она одна лишь,

Пока не поймёшь, не узнаешь

Сокрытые духов пути,

Пока не захочешь найти

Источник начального страха –

Восьмиглавого Птаха!..

2008

«Каждый вечер – предвестье Великого Мрака…»

Каждый вечер – предвестье Великого Мрака,

Расставания с жизнью земной,

Каждый вечер – внезапной кончины оракул,

Что молчит тяжело за спиной.

Но деревьев предсмертные ветви воздеты

Над страной почерневшего льда

К той надежде, в которой сошлись все рассветы:

К пробужденью в Небесном Всегда.

2008

«Облака пропускают лучи…»

Облака пропускают лучи,

И незримого мира покровы

Стать прозрачней и тоньше готовы, –

Но об этом молись и молчи.

И земное заёмное слово

Истончи до безмолвного зова,

И словами – молчанью учи.

2008

«Вот оно низошло, накатило…»

Вот оно низошло, накатило –

Ум повержен, как ложный божок:

Ослепительное светило

Плавит мысли и жжёт.

Как расскажешь об этом

В царстве времени полуглухом? –

Разве даль озаряющим светом?

Разве тёмным стихом?..

2008

«Сам незрим и к незримому чуток…»

Сам незрим и к незримому чуток,

Жив, невиданное храня,

Дух неспящий – вседневное чудо,

Неизведанная часть меня!

Целой жизни моей потери

Неутраченными хранит

Тёмно-синий, высокий терем,

Тот, в который мой взор не проник!

2008

«Случайными созвучьями влеком…»

Случайными созвучьями влеком,

Увязнешь в них легко.

А лучшие стихи – под языком,

Как мёд и молоко.

Струится речь, как чистая вода,

Легка твоя стезя.

А главного не скажешь никогда.

Да, видно, и нельзя.

2009

«Воздетым к облаку молчаньем…»

Воздетым к облаку молчаньем

Царит над полем зимний клён,

Пространства говором печальным

И страхом ветра убелён.

Он, пауза в их скорбной речи,

Он, мыслей снежных перерыв,

Ветвями пестует и лечит

Тревожный трепет четверых –

Земли и неба, ветра, снега,

Простор терпению уча,

И мука переходит в негу

Под ветвью властною врача,

Как под рукою дирижёра

Оркестр смиряет свой порыв,

Из тьмы желания тяжёлой

Дверь в просветленье приоткрыв.

…Воздетым к облаку молчаньем

Царит душа моя зимой

Над ветра зябкими речами –

И лечит поля страх немой.

И, проникаясь этой дрожью

Охладевающих стихий,

К ним призывает милость Божью,

В страх речи низводя стихи.

2009

«Куда уйти…»

Степану Пирогову

Куда уйти

От Вспышек Девяти –

И от Десятого, Сокрытого?

Так удалён, неведом скит Его,

Что даже сердцу не найти

Малейшего к Его жилищу следа.

Но всё ж – и с Ним идёт беседа

У живо-трепетной души,

И все желанья-крепыши

Рождаются от этой встречи тайной…

На грани мира, за окраиной

Реченья-духа-вещества,

Где в глине мысль едва жива

Умолкшим отзвуком Любови,

Где стражи мрака наготове

Стоят, в преддверье торжества, –

На Древе ночи, среди веток

Сухих, назначенных для Чёрного огня,

Вдруг вспыхивают Девять Светов,

И тот, Десятый, смотрит на меня,

Столь удалён, незрим и кроток,

Столь близок, родствен и любим,

Что в отблесках последних, сотых,

Всё так же цел и недробим.

И высветляются пути

Из бездны – в лучезарный скит Его…

Куда уйти

От Вспышек Девяти –

И от Десятого, Сокрытого?..

2009

«Это туч ополчения вышли…»

Это туч ополчения вышли

Из-за дальней кромешной черты.

Это мучится лес, а не мысли,

Березняк дрожит, а не ты.

Это день, а не взор твой, не светел,

Это дальнего грохота час.

Всё мощней, всё порывистей ветер,

Это ветер – не ангельский глас.

Среди тьмы, среди ночи полдневной

Притаилась изба, не дыша.

Это стелется дым над деревней,

А не с телом простилась душа.

2009

«Новым эоном нам разум скрутило…»

Новым эоном нам разум скрутило,

В красный закат окунулось светило.

Но не лишился я доли святой –

Медную чашу наполнить водой.

Медная чаша, древняя чаша,

Память сакрально-прозрачная наша,

Память о рае сквозь отблеск огня,

Вечной водой напоила меня.

Новых эпох тёмно-красное брашно, –

И прикоснуться, и вымолвить страшно, –

Я отвергаю,

Отодвигаю:

Мне приготовлена чаша другая…

2009

«Речь времён высокая, речь пространств прекрасная…»

Речь времён высокая, речь пространств прекрасная,

Мёд моим мгновениям, боль и плач – годам,

Речь, в которой сызмальства слухом я участвую,

Тайна, за которую жизнь свою отдам!

Грянет Слово горнее – и падут вериги,

И зарукоплещут воды всех морей:

Речь, запечатлённая в Облаке и Книге,

Божья речь всемирная, речь любви моей!

2009

«Цветы сомкнули чашечки, чтоб дню…»

Цветы сомкнули чашечки, чтоб дню

Минувшему уже не пить из них.

И новый смысл из темноты возник,

И перед ним я голову склоню.

Мрак единит. Почти различий нет.

Исчезло дня подробное меню.

Но дружествен душе парад планет,

И перед ним я голову склоню.

Я знаю: к Духу, словно дым к огню,

Относится сей мир, сей мрак ночной.

Но Дух – незримо зреет надо мной,

И перед Ним я голову склоню.

2009

«Берёза могучая – мыслей сокровище наших…»

Берёза могучая – мыслей сокровище наших,

О сила ветвей, поколеньями думы вбиравших,

О лиственный пир!

Ушедшие живы – им вслед многорукая машет,

И светел их мир.

Кто ж поднял топор – и родов единенье обрушил,

Сорвал покрывало с небес, бесприютные души

Навек сиротя?

Барометра стрелка к великой склоняется суше,

И плачет дитя.

2009

«В саду играет скрипка…»

В саду играет скрипка

С левкоями меж нот.

Ещё одна улыбка –

И я у Ваших ног.

Как распахнул оконца

Наш деревянный сруб…

Одна улыбка солнца,

Движенье Ваших губ!

Обиделись? Да бросьте,

Там флейта, контрабас…

У нас такие гости

Бывают в жизни раз:

По тропкам стародавним

Гуляют и поют

Давно под чёрным камнем

Обретшие приют.

Напевом вторят флейте

Умолкшие давно…

Налейте мне, налейте

Искристое вино –

Нет, не вино забвенья,

Чтоб слёз поток затих,

Но чашу вдохновенья,

Чтоб вспомнить каждый штрих!

Она играет – скрипка,

И светом залит сруб.

Ещё одна улыбка,

Одно движенье губ!

Возможно продолженье,

Любви спасенье – стих.

Ещё одно движенье,

И Вы меж рук моих!..

2009

«Где полёт и лёгкость линий…»

Где полёт и лёгкость линий,

Где раздолье краскам,

Где вниманьем неба синим

Каждый лист обласкан,

Где ликует сад, объятый

Божьим состраданьем,

И где смотришь на меня ты

С тайным ожиданьем,

Там опять я не отвечу,

Снова промолчу я,

Там о месте новой встречи

Думать не хочу я,

В золотом луче горящем,

В этой райской куще,

Жив я только настоящим –

Против тьмы грядущей.

Там ни шелеста, ни хруста,

Травы не пригнуты,

Так не обвиняй же чувство,

Что живёт минутой,

И душа не виновата,

Что молчанья хочет:

Там для света нет заката,

Нет грядущей ночи…

Пусть же нам из ночи тёмной,

С безрассветной тризны,

Будет виден день огромный

Световой отчизны,

То безмолвие живое,

Всех мелодий краше,

То молчанье роковое

Пред разлукой нашей!..

2009

«Трепетанье души…»

Трепетанье души

При виде взлетающей птицы…

Ах, душа, не спеши, –

Зачем в облака торопиться?

Ты побудь, поживи

Средь листвы, ароматной и прелой:

Здесь ведь больше любви,

Чем там, в беспредельности белой…

2010

Полнота

Юрию Хаткевичу

Да нужно ли, нужно ли

Что-то извне

Осеннему саду

В его желтизне?

Он полон собою

От пят до макушки,

Как берег прибоя

Цветною ракушкой:

Он тонет в себе.

Сохранил он за лето,

Что было в листве

Прочирикано, спето,

Что было потеряно,

Обретено, –

Так музыкой смолкшей

Сознанье полно…

Да нужно ли, нужно ли

Что-то извне

Познавшему сердцу

В его белизне?

Все краски-цвета

В нём смешались и слились,

За целую жизнь

Они в нём убелились,

Меж садом и сердцем

Различье одно:

Оно не собою,

А Богом полно…

2010

«Закосневший в своём, низколобом и давнем…»

Закосневший в своём, низколобом и давнем,

Как тебя от людей в мир волков увело?

И не понял – навек – замахнувшийся камнем,

Что в своё же он метил глухое чело.

А коль так, перестанем учить и учиться,

Ведь иное обличье грозит нам с утра.

Да и под вечер голодом глянет волчица –

Чья-то матерь беспутная, злая сестра.

2010

«Как липы возносят иссохшие ветви…»

Как липы возносят иссохшие ветви,

Сегодня мы руки возденем:

Ответьте, о выси, о тучи, ответьте,

Что делать, что делать с виденьем?

Понять, что пророчество неотменимо,

И воле Небес покориться?

Но Милость, но Милость прошествует мимо,

Закатного света царица.

Иль сердцу как прежде лелеять тревоги,

Лелеять надежды и страхи,

И, встретив царицу, ей броситься в ноги

На тёмной дороге к плахе?..

2010

«Между колонн Боаз и Яхин…»

Между колонн Боаз и Яхин

Вышним дыханьем нисходят стихи.

Между колонн Яхин и Боаз

Тысячелетия длится час.

Скрылось от взора, за наши грехи,

Ложе любви меж Боаз и Яхин.

Шёпот высот меж Яхин и Боаз

Не представим и не слышим для нас…

2010

Всемирная речь

Марку Хаткевичу

Начинается с малого,

Со случайной и робкой заявки:

То с пригорка апрельского талого,

То с ноябрьской не сдавшейся травки.

Но живёт местный дух на пригорке,

Есть свой ангел у каждой травы,

И проглянет, как хлеб из-под корки,

Безграничность всемирной молвы.

Это сонмы и воинства духа,

Близость всех, кто живёт вдалеке,

И от них – отворение слуха,

Мёд стихов на твоём языке.

Травка слово небесное скажет,

Холмик – пристань невидимых встреч,

И не рифма, не рифма их свяжет,

Но Творенья всемирная речь.

2010

«…Но всё, что я понял и знаю…»

…Но всё, что я понял и знаю,

И всё, что гласит аксиома,

Мало пред призывом Синая,

Пред Словом, сходящим с Сиона, –

Не малостью капли пред ливнем,

Песчинки – пред вечной горою,

Но тем умалением дивным,

Которым я душу сокрою

В безмерном, предвечном Сиянье, –

Сожму её в точку живую

На линиях Божией длани,

Хранящих судьбу мировую!

2010

«Всё, что ты видишь, живёт только в зренье твоём…»

Всё, что ты видишь, живёт только в зренье твоём,

Всё, что ты мыслишь, живёт только в мысли твоей.

Лишь для испившего – сладок и свеж водоём,

Лишь опалённому – сладостна тень от ветвей.

Сладость и свежесть во власти любви – не воды,

Тень и прохлада во власти души – не листвы.

Вот отчего твой источник превыше беды,

Вот почему твоя крона превыше молвы.

2010

«Вдруг приоткроется, совсем чуть-чуть…»

Вдруг приоткроется, совсем чуть-чуть,

В Невидимое – мысли створка,

Иль вещества чуть отслоится корка.

И вот я к духам – в древний Дом – лечу.

А где она – та створка, та расщелина,

Та прорезь в плотном Бытии?

Но это разглашать не велено,

И если разыскал –  таи.

Она бывает в чувстве. Иль мгновении.

В знакомом сне. Мелодии. Строфе.

А предосенних флоксов дуновение

Да слёзы – мой единственный трофей.

2011

«Слова собираются – грянет гроза…»

Слова собираются – грянет гроза,

Сгущаются мысли и слоги

В лиловые, гневные – не предсказать –

Подвижные накипи рока.

Ударит ли громом, собьёт ли он с ног –

Иль дёрн оживит залежалый?

Пророчества – ложны. На то он и рок –

Властитель словесной державы.

2011

«Иль говорить об этом зарекусь…»

Иль говорить об этом зарекусь,

Иль укажу невнятно и намёком:

Взгляни, как сквозь лесной малинный куст

Взирает небо синим оком!

Вид на ручей и на тропинку вид

Открыт его взыскующему глазу,

Оно и листья изнутри живит,

Да и тебя, смотрящего, – всех сразу!

Оно лучом глядит сквозь летний куст,

Оно бежит по лиственным распутьям,

И – неба часть – твой взор иссиня-густ,

Хоть полон мельтешеньем лилипутьим…

Я смысл единый – натрое слою:

Листву и душу небо излучает,

И суть необозримую свою

Твоим пытливым взором изучает.

2011

Безумная

И глядит – и не видит. И слушает,

А сама изначально не здесь,

Вспоминает далёкое, лучшее –

Край утраченных райских чудес.

Дверь открыла – а в доме всё смешано,

Как слова в помрачённом уме.

Малый лучик прошил тьму кромешную:

Не она ль – этот лучик во тьме?

Ах, Психея, ты в дымчатом платьице

Своего лучезарного сна

На пороге великой невнятицы

Застываешь, сомнений полна…

2011

«Ветер на улицу дышит неровно…»

Ветер на улицу дышит неровно,

Может быть, издавна любит её.

Время темнеет. Соседка Петровна

С ветхой веревки снимает бельё.

Визг лесопилки. И знает лишь леший,

Что нашу местность зелёную ждёт.

Каждый в себе. И кого мы утешим –

Ветер? Соседку? Времени ход?..

2011

«Зелёного ветра рассказами…»

Зелёного ветра рассказами,

Сирени невнятными притчами

Учение Высшего Разума

В его шумнолистом величии –

День майский постиг и отпраздновал,

День радостный нёс – намекал

На таинства Высшего Разума

Нам, дремлющим ученикам.

2011

«Лишь в первый миг нисходит озаренье…»

Петру Цыплакову

Лишь в первый миг нисходит озаренье –

Венец из вихря. Венчик лучевой.

И это – продолжение Творенья.

Ответ Молчанью. Всё из Ничего.

А после – слоги. Линии. Детали.

Черты и йоты. Пересказ. Молва.

Так в тексте окружает комментарий

Священного Писания слова.

Но главное – уловленное сразу,

Излитое от огненных щедрот:

Да не поставит ум предел экстазу,

И дух не затворит пред ним ворот!

2011

«Пусть свободны луга, берега сановиты…»

Пусть свободны луга, берега сановиты

и поймы широки,

Но бегут – отстают, протеканье

овеяно грустью.

Видно, цель – не предморье, и смысл –

не впаденье, не устье,

Видно, счастье реки – пребывать

в животворном истоке.

Пусть мгновенья мои плодоносны

и радостны сроки,

И на каждом шагу достигаю

нежданного пусть я,

Всё ж печаль – мой удел. Видно, цель –

не свершенье, не устье,

Видно, счастье души – пребыванье

в Господнем истоке.

2011

«Не благодаря, но вопреки…»

Не благодаря, но вопреки

Всем провалам, плачам и утратам

Обретений тени велики,

И по смерти быть тебе богатым.

Где невинность видится виной,

А схожденье в пропасть – искупленьем,

Мы иной проснёмся стороной –

Душу до сияния разденем.

2011

«Проповедь-проза! Неужто же вчуже мы…»

Проповедь-проза! Неужто же вчуже мы

Землю воспримем и в небо вернёмся?

Где же ты прячешься, притча-жемчужина?

Хоть перед смертью найдём – улыбнёмся.

К сумеркам проза и солнце склоняются,

Мрака черту мы почти перешли…

Вдруг озаренье – и смерть отменяется:

Жемчуга свет воссиял от земли!..

2011

Content

Дмитрий Щедровицкий
Стихотворения и поэмы

Из разных книг

«Любовь моя – сад, безвозвратно…»

Не зная сам

Али

Осенний поезд

«Я – Дух, Я – Дух, Я – Пламя…»

«Из трёх берёз, растущих на опушке…»

Дом

Молитва

Из книги «Ангел соответствий» 1968–1973

История

Очищение

Черновик

Ученики

Метеоры

Окно

Армения

Дождь

Дерево

Пригорок

Отверженный

Пушкино

«Казалось бы – всегда с Луною не в ладу…»

Солнце

Европа

«Как самоцелью и судьбой сонат…»

«Всему светящему бывает…»

Посох

Exodus

Всеобщее

Мадонна Конестабиле

Фауст

Моление о чаше

Узнавание

Царственное

Путь к соловью

Триада

Праведник

Глухой

Мороз

Живущий в клёне

Лабиринт

Роберту Стивенсону

«Спицы лета вертятся быстрей…»

Н. З.

Ирландия

Из книги «Кленовый клан» 1974–1976

«Сокрытой гранью глаза зрел я гурий…»

«И если встречаешься с деревом сонным…»

Мотылёк

«С ног сбивает, грозою разогнанный…»

«Во мгле заграждали чешуйчатой грудью…»

«Незримых, перелётных, многоногих…»

Стихи

Детское

Тополь

«…Когда судьбу его листали…»

«Иссохшие в упряжи солнечной…»

«Там бегут заката нити…»

«Без ветра я не вижу. Это он…»

«В нотных и высоких классах птичьих…»

Хранитель Из цикла

«Полуночи сладка феерия…»

«И выходит юноша из моря…»

«Я был знаком с высоким стариком…»

Рождение

«И если вырваны страницы…»

«Их знает мой слух-птицелов…»

«Смирись и прими, как олива с лозой…»

«И эту птицу к ветке жгучей…»

Сознание

Сад

«И снилось мне, что каждый строил дом…»

«По лестнице-ели…»

Вавилон

Живое

«Всё, что я вижу, есть Ты…»

«Выздороветь от города…»

«И так опустошился и устал я…»

Сгущенье

«В ту пору сонную, когда…»

Поэты

Варшавский цадик

Чтенье книг

Поэты Из цикла

Улица будущего

«Был мальчиком кудлатым…»

Безрассветный край

«Мне прежде яви открывалось…»

Балкон

Чайка

«В солнце птицы стреляли, как в цель…»

«Красота безропотна. На всём…»

«Сколько листьев! Сколько душ…»

Страх

Позднее

«Снова лампа зажжена…»

Дождь Поэма

Встреча Поэма

Верхний сад Из поэмы

Из книги «Осенний поезд» 1977–1980

Ночная Польша

Напев

Пригород

Полнолуние

Улица

Вечер в вагоне

«Ищет галка оттаявший грош…»

«В грандиозных зарослях жары…»

Новоспасский монастырь

«В огромном, начала века…»

Свет из окон Из цикла

«Словно пловец, увлечён ледяною струёй…»

Внезапное

Святой Себастьян

«Это было незадолго перед смертью…»

Квартира

Сухие цветы

«Касаясь пыльной дрёмы жалом…»

Неизбежное

Моммендор

«Над Иоганном-немцем…»

«Медной застынь стеной…»

В парке

Каталог гор и морей

Баллада

Воспоминание

«Был воздух бездомен и колок…»

Скрытый город

Гроза

Заклинание

Призыв

Театр

«У книг в многоцветном и вольном плену…»

«Не Кёльна зубцы, не мечети Алеппо…»

Перед войной

«В безродный ум, закрытый наглухо…»

«Сложившись вдвое, птицы падали…»

Перед резнёй

Гёльдерлин

«Мы пришли расставанье измерить…»

«В широкой лодке перевозчик мёртвых…»

Мифы Из цикла

«Сладко солнце видящему солнце…»

Сильфиды

«…Ещё живём. Ещё таим подробность…»

Выздоровление

Очередь

Больничный сад

В концертном зале

На льду

Церковь Мартына Исповедника

Монолог

Скворец

Йорик

Объяснение

Мухаммед

Скорая помощь

Полночь

Нищий-двойник

Ангел

Ты и я

«Воды, как воздух, легки…»

Отелло

Школа

Сын Ивана Грозного

Строфы в забытьи

Добро и зло

Из окна

Письмо

«…Во тьме всемирного испуга…»

Эль Греко

«В песчаном подсознанье роясь…»

«Я – живой, но и осень – живая…»

Братьям

Возвращенье домой

«Там, над Летой, – ветряная мельница…»

Морской дух

«Ты не смотри на строфы свысока…»

«Тот, кто из тучи испил грозовой…»

«О, твой ли голос слышу я…»

Варлаам и Иоасаф

«Метель осыпает несчётной казной…»

Исповедь

Оборотень

Осенний сонет

Адам

«Осенний небосвод с твоих спадает плеч…»

Сократ

«И не вини, и не вмени…»

Гостиница

Эпоха Тан

Твоё дерево

«Гул солнечный. Движется воздух…»

«…Так в озере холодном искупаться…»

«Скованные временем единым…»

Метемпсихоз

«Древнекитайский мастер снов…»

Монолог призрака

Испания

Художник

«Неразделённая любовь…»

«Бог живой и воздух свежий…»

«И лицо вдруг начало странно меняться…»

Наш язык

Умирающий иудей

Руфь

Самоубийца

Лот

«Полдни, вы, светловолосые…»

«О Лао-цзы, мой друг любимый…»

Ангелы

«Сильфиды ожили, опять…»

Детские игры

Марсель Пруст

«Здесь расстрел? А я за кем?..»

Таллин

Осенний Арбат

Тангейзер

Приближенье грозы

Смерть на улице

«От крематория обратно – на трамвае…»

Чужое окно

«Круглая-прекруглая церковь на Ордынке…»

Москва – Китеж

Памятник

Послесловие

Учителя

Польское

«Мне казалось – я умер и лежу в южном городе, рядом…»

Ралф Уолдо Эмерсон Поэма

Ученик Поэма

Из книги «Притяжение» 1981–1983

Храм Христа Спасителя

Эльфы

Портреты Из цикла

«Быть всеми, всюду и всегда…»

Вопрошаю ночь

«Вы ошиблись, мы с Вами…»

Поклоненье волхвов

Молитва

Ливень

«Ты – Сокрытый в зрачке мотылька…»

Прошлое

Шаровые молнии

Гром

«Вспыхнуло пламя…»

«…И важно всё, и всё на месте…»

«Ступеньки – к реке, и ступеньки во льду…»

Школа

«Вечерний лес – души моей двойник…»

Отрочество

«Я проглочен вокзалом огромным…»

Памяти Марии Юдиной

Притяжение

«…Заслони лицо средь лета…»

1914-й

Подросток

Близость грозы

«Как мотылёк приговорённый…»

Молодой рабочий

«Тот Разум, что в зародыше цветка…»

«Я опять услышал эту песню…»

На рассвете

«Не рабствует рябина, хоть и гнётся…»

Духи

«Подмосковные сосны. Чуть слышный…»

«Освежающего гнева…»

«…Видать, в поэме слишком много строк…»

««Ты – тот, кем стать посмел!..»

«…Так слово перерастало уста…»

Гефсимания

«…В ромашки беды превратились…»

Сотворение

Грузия

«…Нет, не тобою задуман я, Время…»

«Ни объятье, ни снов узнаванье…»

«Степь серебряных, халдейских…»

«В январской бодрости не спится…»

Видение

Молитва

Чертополох

«Где до каждой весны…»

«По коленчатым проулкам…»

«Господь окликал – то с угрозой, то ласково…»

Подмосковье Поэма

На краю Поэма

Раздвиженье зрачка Поэма

Из книги «Оклик» 1984–1986

Поэт

«Бездна беспамятна. Сговора нет с ней…»

«Ночь…»

«Как катилась, подкатилась…»

«По деревьям, впервые цветущим…»

«Ты мой Бог, Ты мой Бог от начала…»

Водород

Рим

Сузы

«Угрызенья совести – ранние и поздние…»

«Блеск золотистого Нила…»

«Бесплодного холода лоно…»

«О лучшее вероученье…»

«С усмешкой тонкой…»

«Плоды созрели – поздно ссориться…»

«Был вязок липов цвет, и наполняло вены…»

Славянские сказки Из цикла

Старик

Жасмин

Храм

Библия

Закатный час

Поэзия

«Лес нарастал, густел…»

«Холодно низкому облаку и синице…»

«Ещё деревья не покрылись…»

«Ты, к лучу, словно к столбику…»

Алексей Кольцов

«Деревья – длинноногие слепцы…»

«О, разве поэзии – учат?..»

Контролёр

«Тучи-плакальщицы оросили…»

Деревья

Стамбул

Туча

Шаман

Стекло

Гносис

Граница

«…Как всё внезапно прервалось!..»

Проповедь Деревьев

Австралия

Августин

«Всё, что прежде создано…»

«Узкая речка. Я тихо плыву…»

Хоровод

«Жизнь моя – Огненный Столп…»

Елец

«Хранит ветла светло и кратко…»

Из книги «Русская история в картинках» 1984–2009

Избрание веры

Борис и Глеб

Храм Софии в Новгороде

Иоанн Новгородский

Михаил Черниговский

Сергий Радонежский

Алимпий-Иконописец

Пётр и Феврония

Щил, посадник Новгородский

Суд над Максимом Греком

Бдение

Старец Варнава

Казань

Псковский колокол

Арсений Новгородский

Василий Блаженный

Дионисий

Савва Грудцын

Ульяния Лазаревская

Святая Маланья

Самозванец

Стенька Разин

Царь Пётр и странник

Серафим

Константин Случевский

Лев Карсавин

Ордынский пир

Рассказ путника

Из варяг в греки

Из книги «Интервал и ступень» 1987–1988

«У судеб в кровавой лавке…»

Молчание

Раковины

Давид и Орфей

«Как душа воскресает, узрев…»

«Душа – Мария, ученица…»

Зори пред тьмой

Посреди реки

«…А впрочем, лучше вовсе не решать…»

Виноградородный

«…Ключ в начале нотного стана…»

«Ты болезни переходишь вброд…»

Хорал

«За синим колыхалищем Москвы…»

«О Ель – носительница разума…»

«О, сколько их – садов!..»

Иероним

«Истина – гуще осеннего сада…»

«В детстве – отмели плотной…»

Сербия Из цикла

Из книги «Школа беглого чтенья» 1989–1990

Единство

«Древний мрак, калиток скрипы…»

«Сгорели корабли. На берегу останусь…»

«Не поймёшь до конца…»

«Детства склон. Солнцепоклонники…»

«Есть неизбежность принятья…»

Огонь

«Опять весна беснуется…»

Сон

«Упало яблоко, и покачнулась чаша…»

«Подъезды снежные! О дух великолепья!..»

Надгробье

«Господин Световидец…»

Цирк

Египтянин

«Недописанная строка…»

«Вы верите стихам? Я тоже верил им…»

Кельты

Младенчество

«Да, мы гибнем, мы все погибаем…»

«…Я поэтому люблю их…»

Двуединство Из цикла

«Душа моя, небес невеста…»

Поворот

«Всё избы почерневшие…»

«Клён запахнул полу тумана: так знобит…»

«Не пришло ещё слово…»

Возвращение

«Проходя по зимней деревне…»

«Ты – птица странная – тоскуешь…»

«Истина находится в середине…»

«Где славословия стволы…»

«Стал я мыслить светло и прямо…»

«Синьоры, о, какую кару…»

«Глаз краснеющей ярости, ханский белок…»

«Ряженые! Ряженые!..»

«Оттого я говорю…»

Из книги «Под яблоней» 1991–1996

«Апрель-подробщик, о начётчик мелочей…»

«Я, родившийся под яблоней…»

«Ты, душа, была повсюду лишней…»

«Закат почти остыл…»

Собор

«Ветки. Листья лунные вдоль стен…»

«…Когда вбегу в ограду…»

«Одуванчиков маленьких солнца…»

Пластинка

«Солнце весеннее, солнце весеннее…»

Архонты

«Он глядел на звезду – на сиротскую, вдовью…»

«Среди поля, среди луга…»

«Сильные страсти даются возвышенным душам…»

«…И то, что вырос я в России…»

«Не встречай меня гневно…»

Венок

Зрение

«Вот опять отворяются двери…»

«Я тоже ждал его прихода…»

«Мокрые скверы…»

«Как тяжко было Исааку…»

«И вновь рассудка жезл прямой…»

«Ветви обрушили…»

Хохлома

Аквариум

«Во мраке вязком – поворот к весне…»

«В немоте, на пределе желанья…»

«Уходит разбитая рота…»

Остров Крит

«От яростных и тайных потрясений…»

«Жить напевом, понимать немногое…»

«Было небо надо мною, Боже…»

«Песня эхо рождает…»

Адам

Синица

«Слышу я твой голос реденький…»

«Лист лопуха – истраченный папирус…»

«Прежде слова и прежде дыханья…»

«Когда я впервые один…»

«День был белый, очень жёлтый…»

«С пергаментных серебряных узоров…»

«Вот так жизнь: едва сложилась…»

«Простые слова, и простые до боли…»

«Развалясь на диване небрежно…»

«Ни прошлых, ни будущих тягот…»

«Подожди, расставаться не надо…»

«Ты смотришь, а я говорю…»

«Скорее Бога я найду в стихах…»

«Не возражай. Так с самых первых лет…»

Эдвард Григ

«В сарае низеньком таком…»

Письмо

«Как говорить? И кому? И о чём?..»

Никола

«Едва подходит март…»

Сапфир

Свидание

«Не свет, но только отблеск…»

«И веря стою, и не веря…»

«Из крысы кучер – никуда…»

В начале

«Я верю, потому и говорю…»

«Шла мосточком, шла ясной зорькой…»

«Сиреневые сумерки неброские…»

«Так солнечно и просто…»

«В ожидании смертного часа…»

Соловей

Октава Цикл стихотворений

Архитектор

Мастерская

«Вот последняя. Первая тема…»

Великие Луки

«Мы живём в доречевую пору…»

Цыганское

«Смыслоземь расширялась к Востоку…»

Замок Поэма

Из книги «Воздушные персты» 1997–2003

Державин

Саул

«Цветы мои, кусты, друзья мои растенья…»

«Когда небольшие удачи…»

Тайная вечеря

«Всё это не было древностью…»

Шёлковая ширма Из цикла

«Прикосновение ненароком…»

«Пижма, полынь, чернобыльник…»

«Шмели остатние летали…»

«Как снег воротился, и множество нег…»

«Всё сложилось, всё заворожилось…»

«Посвятить ли тебе этот вечер…»

Каролина Павлова

«Ни на час не раньше…»

«Я не ослышался? Город Вышеславец?..»

«О Муза Памяти! Явись ты…»

«Когда огни блуждали, выхватывая судьбы…»

Человек

«Когда от кипенья Высших Начал…»

«Перед звёздами дрожь…»

«Моих лесов дремучее сознанье…»

«Ах вы, тропочки-тропинки…»

«Русь моя – из обносков и лоска…»

Путешествия по открыткам Из цикла

«Заветы Ильича»

«Я лёг на деревянную скамейку…»

Болеслав Лесьмян

«Это в окна летит тополиный пух…»

Голубь

«Великие смены…»

Космогония

«Таинственно-скупо нам Месяц блеснул…»

Диптих

«В зелёной до боли излучине…»

Ориген

В начале

«Это чёрные маги…»

«На дне небесного колодца…»

Битва

Триптих

«За расправою гневной…»

Вспышки Из цикла

Высший разум

«Русское счастье кратко…»

«Вот оно – чувство начальное…»

«Там ли мысль надломилась…»

Сокрытый Крым Из цикла

Космос

Оконные рамы

При свечах

Время и вечность

«О будь, душа моя, легка…»

«Сперва – дальний гул…»

«Там свет, июнь и детство…»

«Пробежался ветер в мокрых шлёпанцах…»

«Что же мне делать, если…»

«Запасли мы дровишек на зиму…»

«Где тучи сбиваются в гром…»

Пьеро

«Значенье узоров…»

«Закатный кряж – Армения…»

Слог

Арфа Эйре

«…И снится – Земле уже легче…»

Золотой век

«Когда страждет душа…»

«Мы ненадолго встретились: всего лишь…»

«Набраны петитом манны…»

«Странное желанье – быть пчелой…»

«Мальчик, разбужен луною, вышел…»

«…А ты не из последних…»

Мертана

Паяц

Шавуот

Из книги «Четверостишия» 1973–2009

«Услышьте плач мой в утлых челноках…»

«…И стадо слёз легко пасти…»

«…Взыщи нисходящего, как при Илье…»

«…В доме, накрепко открытом…»

«…О жизнь, под кров твой ветхий…»

«…И двигалось лето…»

«…Это духи ждали встречи…»

«…На пальцах подвижных, расставленных пальцах…»

«Печальный дар, вручённый нам судьбой…»

«Помни: весна нескоро…»

«…Небо – как память, земля – как догадка…»

«Поскольку красота есть боль…»

«…Город ищет тебя…»

«…Сентябрьский день исчеркан ветром…»

«…И с каждым летом всё милей…»

«…Ходят Жизнь и Смерть под окнами…»

«…Что поэзия? – Знанье причин…»

«…И дождь, как влюблённый, продрог…»

«…Над отчизной душа пролетит…»

«…Что – вся Вселенная? Побег ли…»

«…Напоены́, мы слов не жаждем…»

«Я в центре Вселенной как мёртвый лежал…»

«С каких соцветий и с каких широт…»

«Там тенью Мысль на небытье легла…»

«Что сумерек летних проще?…»

«…Так и глядится – медвяно-мелово…»

«История цветёт, как астра…»

«Быть может, счастье – не мгновенье…»

«И всё ощутимей Оно – непостижное…»

«…При резком движенье. При звуке…»

«…Нет, не только любить, но певца даже слышать…»

«…Жизни смысл мы из утра творим…»

«…Вся земля объята небом…»

«…Как сладки эти воды…»

«Закат! В твоём молчанье звонком…»

«…Сердца пронзила высь…»

«О миг – столетия длинней…»

«Там было столько звёзд. Там было столько трав…»

«Сколько раз: «Умри!», и вновь: «Воскресни!»…»

«Правда слов простых – неодолима…»

«…Цел разбитый кувшин. Спасены все детали…»

«Высочайший Смысл присутствует…»

Из книги «Родные облака» 2003–2004

«Подобно перезрелой сливе…»

«Дом-Исток, души гнездо…»

«Казалось бы, только Рильке…»

Слово

«Как дойти до рая?..»

«Миг засыпанья – миг священный!..»

Полёт

Песня снежинок

«Былое вернуть невозможно…»

«Не будущим, но только прошлым…»

Листва и хвоя

Вечный лик

«Клейкий радостный лист…»

«На Земле торопись или мешкай…»

«Твой ли звон, твоё ль жужжанье…»

«От неба – толстенный…»

«Движутся звёзды…»

«Что бы ты ни сказал и ни сделал…»

«Старинные открытки…»

«Даруй нам, о Небо, ту дивную встречу…»

P. S.

«О чём же речь? Покуда речь звучит…»

Французский стих

«Как реку берёт оторопь…»

«Воспоминанье о невозвратном…»

Ближнему

Московские байки Из цикла

«А трудно ли строку исправить?..»

«…Пусть сквозь наши слова…»

Из книги «Хранимый синевой» 2005–2011

«…И листья клейкие вновь пахнут…»

Сумрак

«На лучшее сердце надеется…»

«Осень. Снова подули библейские ветры…»

Струны

«…Как чисто бьётся сердце ветра…»

Хлыстовское

«Жизнь земная – сень странствий священных…»

«Сплетаешь невод из слогов и нот…»

«Шитый жемчугом ворот…»

«Ну что ж, пора признаться…»

«Я уже понял почти, что должно повернуться…»

Кантонист

Фавн

«Сквозь года летящие…»

«Уравновесить Францию в себе…»

«Когда через чёрную дверцу…»

«Чем розы темнее…»

«Там говорили многие…»

«Начни и продолжи…»

«Холодные тучи, а солнцу тепло в них…»

«Великая связь…»

«Это снова птицы-души!..»

«Поверхность любого предмета…»

«Средь весны сыроватой и вязкой…»

«Жить прозреньем и морем в мирской суете…»

«Учиться слову – из него…»

«Начертанное благо в воздухе…»

«Лес оставался неизведан…»

«Вождь грозовой взирает хмуро…»

Чехия Из цикла

«Вновь птиц скитания, листвы метания…»

Кельтские сказки Из цикла

«По берегам Москвы, Оки и Истры…»

«Сходен мозг с орехом грецким…»

«Вспышка события в речь не вмещается…»

Смородина

Отражение

«Мы видели – и уверовали…»

«Думаешь – знаешь? Но вымолвишь: «Зна…»…»

«Словно дар, принимать каждый вдох…»

«…И целые великие…»

«Возобновленье, возобновленье!..»

«И вот навершье обломилось посоха…»

«Ты здесь найдёшь…»

Эмигрант

«Грома окриками вышними…»

Города

«Не говорит природа о спасенье…»

«Нам осенью удалось…»

«Священное небо…»

Птах

«Каждый вечер – предвестье Великого Мрака…»

«Облака пропускают лучи…»

«Вот оно низошло, накатило…»

«Сам незрим и к незримому чуток…»

«Случайными созвучьями влеком…»

«Воздетым к облаку молчаньем…»

«Куда уйти…»

«Это туч ополчения вышли…»

«Новым эоном нам разум скрутило…»

«Речь времён высокая, речь пространств прекрасная…»

«Цветы сомкнули чашечки, чтоб дню…»

«Берёза могучая – мыслей сокровище наших…»

«В саду играет скрипка…»

«Где полёт и лёгкость линий…»

«Трепетанье души…»

Полнота

«Закосневший в своём, низколобом и давнем…»

«Как липы возносят иссохшие ветви…»

«Между колонн Боаз и Яхин…»

Всемирная речь

«…Но всё, что я понял и знаю…»

«Всё, что ты видишь, живёт только в зренье твоём…»

«Вдруг приоткроется, совсем чуть-чуть…»

«Слова собираются – грянет гроза…»

«Иль говорить об этом зарекусь…»

Безумная

«Ветер на улицу дышит неровно…»

«Зелёного ветра рассказами…»

«Лишь в первый миг нисходит озаренье…»

«Пусть свободны луга, берега сановиты…»

«Не благодаря, но вопреки…»

«Проповедь-проза! Неужто же вчуже мы…»