Анастасия Орехова

Больше не уходи

Сказать, что в эту ночь Игорь почувствовал себя настоящим мужчиной, значило бы ничего не сказать. Благодаря Валентине он обрел свободу, так нелепо утраченную из-за неудачной женитьбы. Это была внутренняя свобода, которая выражалась открытым всплеском страсти, стремлением познать женщину во всем ее естестве…

Больше не уходи

1

Маленькие изящные ножнички упали как раз в тот момент, когда работа была почти закончена: с двух женских костюмов фирмы «Кристиан Диор» были срезаны фирменные шелковые этикетки с золотой вышивкой. Продавщица, проходившая в это время мимо примерочной, остановилась, с удивлением уставившись на ножницы. И когда из-под красной бархатной занавески показалась рука, пытавшаяся дотянуться до них, решительно ворвалась в примерочную, чуть не сбив с ног девушку.

— Зачем это вам понадобились ножницы? — продавщица с интересом разглядывала висевшие на плечиках костюмы. — Что вы молчите?

У девушки пылали щеки, дрожащими руками она машинально натягивала ярко-желтые перчатки, которые прекрасно гармонировали с отлично сшитым черным костюмом из кашемира. Опытный глаз сразу же оценил дорогие туфли из нубука и великолепной кожи сумочку цвета лимонной кожуры. Однако что-то здесь было не так.

— Вы выбрали себе костюм? — уже более мягко спросила продавщица, не желавшая терять потенциальную покупательницу.

И тут ее взгляд упал на воротник одного из костюмов с торчавшими нитками. Все еще не веря в свою догадку, она повернула к себе другой костюм…

— Наташа! Вызови срочно милицию! Эта девица отрезала этикетки… Она же сумасшедшая! Кто теперь купит эти костюмы?

Полупустой салон «Кристиан Диор» словно проснулся. Сонные, уставшие к концу рабочего дня продавщицы обступили девушку. Мысленно прикидывая стоимость одежды, в которую она была одета, они не могли взять в толк, зачем понадобилось такой роскошно одетой особе срезать какие-то нашивки, хоть и диоровские.

У Валентины закружилась голова. Первый раз за все эти годы она так влипла.

Инстинкт самосохранения придал ей силы, и она, резко оттолкнув от себя тяжело дышащую продавщицу, застукавшую ее, бросилась к выходу. Спасительная прозрачная дверь, за которой, как в аквариуме, плавали разноцветные автомобили, была совсем рядом, когда Валентина налетела на невесть откуда взявшегося мужчину. Удар был такой силы, что с того слетели его дорогие очки. Вот так всегда: в самую напряженную минуту в голову лезут какие-то мелочи вроде разбитых очков.

— Послушайте, я за все заплачу, только помогите мне выбраться отсюда! — взмолилась Валентина, чувствуя, что теряет силы.

Через четверть часа они выходили вдвоем из магазина, унося огромный пакет с двумя французскими костюмами — черным и красным. Инцидент был исчерпан: восемьсот долларов сделали свое дело. На мужчину, отдавшего незнакомой авантюристке бешеные деньги, смотрели, как на гриновского принца. Валентина же восприняла свалившуюся на нее удачу в лице этого веселого парня вполне спокойно. Она знала, что вернет ему эти деньги, хотя сам факт ее зависимости от него был поначалу ей не совсем приятен.

— Я только завтра смогу отдать вам деньги, — проговорила она несколько смущенно. — Давайте с вами договоримся: либо я даю вам свой адрес и вы приезжаете за ними, либо я сама привезу их вам… Думаю, что не надо говорить, насколько я благодарна вам. Вы спасли меня от настоящего позора… Надо же так влипнуть!

Мужчина шел молча и, пользуясь моментом, разглядывал свою спутницу. Наконец он остановился и, взъерошив волнистую светлую шевелюру, улыбнулся:

— Вы такая смешная… Давайте хотя бы познакомимся, что ли… Меня, к примеру, зовут Игорь. Игорь Невский. А вас?

— А меня просто Валентина, — подняв на него глаза, она вдруг почувствовала, как все пространство вокруг словно сузилось на этом человеке с зеленоватыми глазами, изящно очерченными губами и мужественным подбородком. Игорь Невский. Он был на голову выше нее, в просторной светлой стильной одежде, красивый и какой-то невероятно близкий. Ей показалось, что она уже где-то видела это лицо, спокойный, умный взгляд; ей как будто знаком даже горьковато-пряный аромат, исходивший от него.

Всегда стремившаяся к независимости Валентина вдруг почувствовала, что хотела бы попасть под крыло такого человека, как он.

Девушка вскинула голову, как бы стряхивая приятно обволакивающее состояние, которое было сродни наваждению. Валентина представила себе, как Невский, с которым она знакома не более двадцати минут, обнимает ее за плечи, и у нее тотчас закружилась голова. Такого с ней еще никогда не случалось. «Я не отдам ему деньги, пока не насмотрюсь на него, не напитаюсь им вдоволь, не надышусь одним с ним воздухом, пока не поцелую…»

Потихоньку сходя с ума, Валентина как сквозь туман услышала:

— Бог с ними, с деньгами, вы мне лучше раскройте вашу тайну: на кой вам сдались эти нашивки? Вы их что, коллекционируете?

— Почти, — рассеянно ответила она. — Просто я шью. Я портниха. У меня дома хорошая машинка, классный немецкий оверлок… Понимаете, я как-то раз попробовала: сшила костюм из настоящего итальянского шелка, со стразами, пришила этикетку фирмы «Нина Ричи» и принесла в коммерческий магазин. Вы не поверите, но я выручила за него сумму в сто — да-да, я не преувеличиваю! — в сто раз больше, учитывая стоимость ткани и мою работу… Как сейчас помню — четыреста долларов. Это же психология наших женщин… Поэтому приходится иногда прибегать к таким вот неблаговидным затеям… Ну как, я вас разочаровала?

— Нет, что вы… И вы шьете вот этими самыми маленькими ручками, этими пальчиками?

Игорь замедлил шаг, и Валентине показалось, что он хочет дотронуться до ее руки. Она почувствовала, что краснеет.

— У вас совершенно потрясающие, ну просто какие-то канареечные перчатки… Вы тоже сами их сшили?

— Конечно. И костюм. Вам нравится?

— Нравится. Если честно, то мне все в вас нравится.

Разговаривая с Валентиной, Невский испытывал настолько схожие с ней ощущения, что разговор словно шел сам собой, а охватившие его чувства настолько переполнили его душу, что он оказался как бы вне времени и пространства. Игорь видел перед собой нежное узкое лицо с огромными черными глазами, маленьким аккуратным носом и розовым, влажным, слегка припухшим ртом. Особенно его волновала верхняя губа, которая словно инстинктивно тянулась чуть-чуть вверх, к поцелую.

Рыжая роскошная шевелюра. Тонкая шея с голубыми трогательными прожилками казалась невероятно белой на фоне черного жакета с узким низким вырезом. Хорошо сшитый жакетик повторял линию высокой полной груди и плотно облегал тонкую талию, плавно переходя на бедра. Узкая короткая юбка, длинные стройные белые ноги, мерцающие в свете фонарей шелком тончайших чулок, мешали Игорю сосредоточиться на разговоре. Его прежняя жизнь в одночасье потеряла всякий смысл. Все произошло так неожиданно, что он просто в себя не мог прийти при мысли, что эта фантастическая девушка теперь имеет к нему отношение. Пусть это будут деньги или даже преступление — все, что угодно, только бы она была рядом и вот, как сейчас, стояла бы с ним и ждала его слов… Неужели он, как идиот, назначит ей встречу на завтра и будет ждать целую ночь, прежде чем снова увидит ее? Он не доживет до завтра.

— Я бы пригласил вас в ресторан, но боюсь, что это прозвучит пошло, — осторожно сказал он.

— Вообще-то я не голодна. К тому же, окажись я за столом, начнется ужасное… Вы не смейтесь, но я тотчас начну заказывать пирожные, и вы же первый станете меня презирать…

— А я закажу вам морковку. Или две. И зеленого салату…

— Разве я похожа на зайчиху?

Они шли и несли такую чушь, что если бы кто-нибудь услышал их разговор, то пришел бы в недоумение.

Вот так, перебрасываясь ничего не значащими фразами, они свернули в Столешников переулок, прошли по узкой, с множеством магазинов и машин Пушкинской до площади Ногина и побрели дальше, по Солянке.

На Новокузнецкой они зачем-то сели в метро, устроились на уютном диванчике в самом конце вагона и помчались в неизвестном направлении. Куда, зачем? Затем начались какие-то пересадки, переходы, движение в обратную сторону и снова вагон, люди, диванчик и блаженное ощущение их близости. Все это время Валентина болтала о своих клиентках, о том, что в Москве трудно купить настоящий шелковый бархат, не говоря о панбархате. Или принималась рассуждать о том, как бы ей жилось в тюрьме, если бы после сегодняшнего инцидента на нее завели уголовное дело; она, конечно же, не отдавала себе отчета в том, насколько серьезны могли быть последствия…

Слушая девушку, Невский наслаждался звучанием ее голоса. Густые рыжие волосы Валентины в замкнутом пространстве ярко освещенного вагона метро отсвечивали теплым оранжевым тоном, подчеркивая матовую белизну кожи.

Валентина была так хороша, что пассажиры, входившие в вагон, не упускали возможности полюбоваться на яркую, даже экстравагантную девушку в золотисто-черно-желтых тонах.

На улице 26-ти Бакинских Комиссаров зашли в бар при гостинице «Турист», заказали коньяк с лимонным соком и уселись на высокие стулья, прислушиваясь к собственным ощущениям и пытаясь определить, что же происходит и почему они до сих пор вместе? Вечер лениво перетекал в ночь. Выпитый коньяк, тихая музыка с грустным соло саксофона, янтарный свет, льющийся откуда-то сверху и превращающий бар в подобие подсвеченного аквариума, — все это опьяняло, наводило на самые смелые мысли.

Когда Невский, долгое время молча слушавший тихий говорок Валентины, нежно коснулся ее руки, она вдруг вспомнила, что сегодня пятница, к ней должен прийти Сергей и принести кольца. Она невеста и не имеет права на такое легкомысленное поведение. Но шли минуты, часы, а Валентина, вместо того чтобы лететь домой и объясняться с человеком, которого еще вчера, как ей казалось, она любила и за которого собиралась выйти замуж, продолжала находиться в сомнамбулическом состоянии, ожидая чего-то необыкновенного.

Она тоже замолчала. Ей почему-то захотелось плакать. Наверно, из-за невозможности изменить свою жизнь — слишком далеко зашли ее отношения с Сергеем… После того что он для нее сделал, она просто не имеет права оставить его. И еще ей хотелось плакать потому, что у Невского скорее всего есть семья. Но Валентина молчала, не желая его ни о чем расспрашивать. Это не имело на тот момент никакого смысла. Она жила минутами, проведенными рядом с ним, признаваясь себе, что влюбилась с первого взгляда. Это чувство в одночасье изменило ее представления о долге и порядочности… И это все произошло с рассудочной, уравновешенной Валентиной, всегда смеявшейся над слабостью и страстью женщин, в тайны которых была посвящена.

* * *

У Невского же ситуация была много сложнее. Он уже месяц был женат на Анне, дочери академика Вельде, старинного приятеля отца, и через неделю они с молодой женой должны были отправляться в Англию в свадебное путешествие. Они бы улетели еще раньше, сразу после свадьбы, да помешала погода — в Москве гремели грозы, а потом город долгое время жил в густом молочном тумане.

Анна — сложное, противоречивое существо, человек, наделенный острым умом, хитростью, до краев переполненная амбициями, больше всего на свете любила Игоря. Еще со школы. Она положила немало сил, чтобы обратить на себя его внимание. В ход шло все, что только возможно в подобных случаях: совместные обеды и ужины двух семей — Невских и Вельде, сногсшибательные наряды, тысячи разного рода провокаций, способствующих сближению, тщательно сыгранные сцены ревности и страсти — всего не перечесть.

Худенькая, черноволосая, с яркими голубыми глазами с холодным, почти ледяным блеском, Анна всю свою энергию бросила на то, чтобы соблазнить Игоря, а после того, как отдалась ему (в ее доме, сразу после застолья в честь окончания ею института международных отношений), ей показалось, что на этом их отношения и закончатся. Она разочаровалась в Игоре. Девственница, она ждала от их первой близости какой-то особенной нежности, а взамен получила пять минут грубого удовлетворения «скотского мужского желания». О том, что они переспали, стало известно ее матери, которая, в свою очередь, рассказала все мужу, а Вельде, человек весьма консервативный, позвонил Игорю на работу и вызвал его к себе для разговора. «Ты любишь мою дочь?» — спросил старик (он был старше жены на целых тридцать лет, и Анна была поздним ребенком, к тому же единственным и горячо любимым). Игорь ответил кивком головы. Спать с Анной Вельде без любви означало бы расписаться в своей безнравственности.

Так он и женился.

Анна же, так часто любившая порассуждать на темы секса, в постели оказалась совершеннейшей рыбой, как определил сам Невский: холодной и молчаливой. Она никогда не отвечала на его ласки и нежность, всем своим существом противясь близости.

Молодые переехали в роскошно обставленную четырехкомнатную квартиру, которая давно ждала своего часа, если не с самого рождения маленькой Анечки, и, разбежавшись в разные комнаты, стали сосуществовать всем законам вопреки. Спустя какое-то время Игорь привык к такому образу жизни или, вернее, приспособился, хотя достаточно часто задавал себе один и тот же вопрос: как могло случиться, что он, никогда никого не любивший, вот так запросто позволил себя женить на, в общем-то, чужой ему женщине? С Анной-то все понятно. Она сама говорила ему, что ей приятно видеть возле себя красивого и умного мужа, да к тому же еще и директора крупной совместной фирмы. Но зачем ему было лишать себя свободы, если он не испытывал к Анне никаких чувств?

На этот вопрос за него ответила его мать: «Это врожденное чувство ответственности. Ты такой же, как твой отец». И она оказалась права. Самое удивительное в этом браке было то, что супруги почти не ссорились. Не было повода. Все бытовые проблемы были решены заранее еще родителями. Финансовые проблемы вовсе отсутствовали. Не было любви и не было проблем. Так во всяком случае выходило.

И вдруг — эта встреча с Валентиной. Невский не собирался изменять жене, но как-то так получилось, что он, сидя ночью в баре с роскошной рыжеволосой девушкой и потягивая коньяк, задрожал от одной мысли о том, что под черным, мягким, как кошачья шерстка, кашемиром волнуется женское тело, полное неги и тепла… Почему именно она? Игорь каждый день встречал множество красивых девушек и женщин, однако дальше любопытного взгляда дело у него не шло. Когда становилось особенно мучительно, он приходил вечером в спальню жены.

С Валентиной было все иначе. Безусловно, Игорь хотел ее как мужчина, но обладанием одного ее тела он не насытился бы. Невский хотел завладеть всем ее существом навсегда. Но как сказать ей об этом, чтобы она ему поверила? Он был готов даже к тому, что она замужем и у нее есть дети.

Обычно, когда люди молчат, возникает какая-то напряженность. Однако сейчас никакой неловкости не было. Они наслаждались обществом друг друга, и никто из них не представлял, чем эта игра в молчание может закончиться. Наконец Игорь спросил:

— Вы замужем? — и чуть не задохнулся от собственных догадок.

— Можно сказать, что да… — прошептала Валентина, и глаза ее увлажнились. — Через несколько дней свадьба. Вы не знаете, что я здесь делаю? И как мне теперь быть? — Разорвав колечко лимонной кожуры, она посмотрела на Игоря так, словно только он мог ее спасти.

— Вы здесь потому, что я с вами… И я знаю, что нам делать… Пойдемте и ничего не бойтесь… — Поймав руку Валентины, он крепко сжал ее. — Если вы мне доверитесь, ничего страшного не произойдет.

— И вы проводите меня домой? — она затаила дыхание, представив, как он сейчас будет ловить такси, чтобы отвезти ее на Масловку.

— Да, — ответил Игорь каким-то странным голосом, помогая ей сойти с высокого стула. Он потянул ее к выходу, и спутница покорно подчинилась ему.

Они вышли из душного бара на улицу. Шел мелкий прохладный дождь. Для конца августа нормальная погода. Валентина почти бегом следовала вдоль каменной стены за Невским, державшим ее за руку, не понимая, где здесь может быть стоянка такси.

Когда Игорь распахнул огромные прозрачные двери гостиницы, напоминавшей офис гигантского предприятия с множеством красных кожаных кресел и стеклянных столиков, она подумала, что он ищет телефон, чтобы позвонить… Но после того как он, усадив ее в одно из этих кресел, подошел к застекленной конторке с красной надписью «администратор», она поняла, что ошиблась. Через несколько минут они поднимались на лифте куда-то очень высоко, а душа Валентины в это время стремительно летела в пропасть. Сердце ее бешено стучало, тело начало подрагивать от ожидания чего-то необыкновенного, щеки горели, а глаза почему-то начало щипать…

Звеня ключами, Невский открыл расположенный в самом конце длинного, устланного толстым красным ковром коридора номер и протянул Валентине руку: оказавшись в полной темноте, сжал ее в своих объятиях, отыскал губы и приник к ним долгим поцелуем, ожидая ее реакции и больше всего боясь ошибиться… Но судя по тому, как податливо оказалось ее тело, как покорно она легла на кровать и позволила себя раздеть, Игорь понял, что переживал напрасно.

Ему захотелось зажечь свет, но он не смог оторваться от ее тела, так не походившего на безжизненную плоть Анны. И не потому, что Валентина была искушена в любви, нет, она отдавалась ему так, словно хотела сказать: возьми меня всю, я твоя, от кончиков ногтей до самой низменной мысли. Хотя вряд ли такая была в этой драгоценной головке, которая теперь покоилась на его плече…

Сказать, что в эту ночь Игорь почувствовал себя настоящим мужчиной, значило бы ничего не сказать. Благодаря Валентине он обрел свободу, так нелепо утраченную из-за неудачной женитьбы. Это была внутренняя свобода, которая выражалась открытым всплеском страсти, стремлением познать женщину во всем ее естестве…

Горячее, упругое тело Валентины, которое возбуждало его с первой минуты знакомства, теперь принадлежало только ему, и он никому не собирался его отдавать. Обвив его руками и ногами, Игорь зарылся лицом в теплую, душистую волну потемневших в ночных сумерках волос…

— Валентина, — позвал он, и она отозвалась, откинувшись на спину и разметав руки.

— Я бы хотела помолчать, — открыв глаза, прошептала она взволнованно, — сейчас бессмысленно говорить. Я счастлива, это единственное, что я чувствую. И я знала, понимаешь, знала, что мы в конечном счете окажемся в гостиничном номере, но все равно продолжала делать вид, что ничего не понимаю… Мне все равно, что ты подумаешь, но лучше уж сказать правду, чем сочинять на ходу какое-нибудь оправдание своим поступкам. Так вот, господин Невский, мы не должны больше встречаться. Потому что я не смогу делить тебя с кем бы то ни было. Слово «жена» для меня не существует. Это твое слово. А твоей любовницей я быть не собираюсь. Если ты только захочешь, мы всегда будем вместе. Терпеть рядом с тобой другую женщину я не намерена. Это не ультиматум, просто я стараюсь как можно яснее выразиться.

— Я бы мог тебя обмануть и сказать, что свободен, но это не так… Я действительно женат, и мне потребуется какое-то время, чтобы развестись. А до моего официального развода мы могли бы с тобой жить вместе. Ты согласна?

— Да, конечно, — Валентина нервничала, не до конца осознавая происходящее с ней. Она говорила, как в бреду. — Мне тоже потребуется время, чтобы объяснить моему жениху, что произошло. Только после этого мне придется оставить ту квартиру, в которой я сейчас живу… Я сама не москвичка, понимаешь, я очень обязана Сергею, своему… жениху. Но мы же не преступники? Скажи?! Я уверена, что он все поймет и отпустит меня…

— Можно, я включу свет?

— Включи, конечно. Ты хочешь увидеть меня?

— Да. Мне надо убедиться, что ты существуешь на самом деле, а то эти голубоватые тени на стенах мешают мне поверить в свое счастье. А вдруг ты — это только плод моего воображения?

Он протянул руку и зажег лампу. Мягкий свет тотчас высветил рассыпанные по подушке рыжие кудри, огромные темные уставшие глаза, красный рот Валентины, ее полные, с нежно-розовыми сосками груди, плоский бархатистый живот и стройные, сливочного цвета бедра. Согнутая нога ее покоилась на бедре Игоря, и от этой интимнейшей позы он испытывал острое чувство собственника…

— Послушай, что я тебе скажу, — поцеловав ее в висок, он провел пальцем по ее припухшим от долгих поцелуев губам, — согласен: так, как у нас с тобой получилось, почти не бывает… Но ты должна мне верить. Просто нам повезло, что мы встретили друг друга. О любви много написано книг, только ты их не читай, если захочешь найти в них ответы на свои вопросы. Все, что тебе нужно, ты прочтешь в моих глазах. Ты для меня все. Я никому не говорил таких слов. Ты веришь мне?

И вдруг она захохотала. Сначала он не понял, а потом увидел, что на ней по-прежнему желтые перчатки, которые она забыла снять, и захохотал вместе с ней.

«Господи, сделай так, чтобы мы никогда-никогда не расставались», — промелькнуло в голове Валентины, когда она, сорвав перчатки, швырнула их на постель, в то время как Игорь покрывал каждый ее освободившийся пальчик поцелуем.

— Я люблю тебя, — прошептал он, подминая ее под себя и теряя рассудок от нахлынувшего желания…

2

Анна весь вечер провела у телефона и уснула только под утро. Она ждала этого, начиная с первого дня их совместной жизни. Теперь, когда она, казалось бы, достигла всего, чего хотела, начался самый мучительный период. В ее тщательно спланированной жизни ревности отводилась немаловажная роль. В том, что Игорь будет ей изменять, она нисколько не сомневалась: измены присутствовали в каждой семье, которую она знала. Без исключений. Даже ее мать изменяла отцу, но только очень умело это скрывала. Анна же, в отличие от матери, не испытывала ни малейшего желания спать с кем-либо, кроме Игоря. Секс не приносил ей ничего, кроме беспокойства. Беспокойства по поводу того, что ее тело никак не отвечало на мужскую страсть. «Я — холодная женщина».

Когда она по совету подруги пришла к сексопатологу, молодой врач-очкарик, внимательно выслушав ее, задал пару таких вопросов, от которых ее чуть не стошнило. Да, она видела такое на кассете, но заниматься этим с мужем не будет. Это противоестественно. Это может выхолостить все остальные, не имеющие к сексуальной жизни никакого отношения человеческие чувства. Нет, она не ханжа, просто у нее совершенно другое представление об интимной жизни. Не согласилась она и на гинекологическое обследование, сочтя это излишним.

— Ну и что тебе посоветовал Валерий Иванович? — спросила подруга, ожидавшая ее в коридоре. В отличие от Анны, у нее было три любовника. Один из них — знакомый сексопатолог.

— Пойдем отсюда. Твой сексопатолог чуть не изнасиловал меня на своей мерзкой кушетке… Все врачи вообще какие-то повернутые на этом деле. Согласна, я дуб дубом в сексе, но проделывать с Игорем такие штуки, какие он мне посоветовал, не смогу… Я понимаю, что мужчинам это должно нравиться, я бы и сама на их месте получала от этого удовольствие, но я женщина и нахожу удовольствие в другом…

— Интересно, в чем же? — хмыкнула подруга.

— Ты не поверишь, но мне достаточно просто находиться с ним рядом. Он дома, и больше мне ничего не надо. Кто знает, может, во мне когда-нибудь что-то проснется, и я сама приду к нему в спальню и возьму его, как это сейчас он делает со мной, но сколько на это понадобится времени…

И вот теперь он не пришел ночевать. Анна была уверена, что он спит в объятиях другой женщины. Ей и в голову не приходило, что с ним могло что-нибудь случиться. Она подсознательно ждала измены и дождалась. И теперь, когда ее прогнозы оправдались, она растерялась. Анна намеревалась привязать к себе мужа комфортным бытом, упорядоченностью во всем, начиная со здорового образа жизни (бег трусцой и овсяное мюзли по утрам, ненавязчивая диета, регулярные походы к массажисту и стоматологу, вареная нежирная треска по пятницам и длительные прогулки перед сном) и кончая элементарным порядком в шкафах с бельем, но этого оказалось мало. Похоже, пресытившись порядком, Игорь захотел внести в эту разумную преснятину элемент абсурда. Что ж, может, он и прав, только что теперь делать ей? Какими словами она встретит его утром? Если, конечно, он придет. Простить? И постоянно прощать?

Обойдя всю квартиру, Анна собрала все чашки с недопитым кофе, которые оставляла в течение вечера, и пепельницы (не выдержала, закурила).

Огромная квартира, где во всем преобладал белый цвет — белые диваны, кресла, вазы, шелковые занавеси, ковры в бело-розовой гамме, — показалась гигантским медицинским кабинетом.

Раздевшись, Анна задернула шторы, подошла к огромному, во всю стену, зеркалу и включила свет. Затем, зажав пальцами нос, прогнусавила, подражая голосу сексопатолога:

— Костлявы вы чрезмерно, Анна Вельде, и груди смотрят в разные стороны… С вашими черными волосами и густой шерстью на ногах вам бы надо быть темпераментнее, а вы, вместо того чтобы мужа ублажать, книжки читаете да пыль по сто раз протираете… Идиот! А ведь он именно так подумал, потому и спросил про это…

Анна замолчала.

Как называется человек, который разговаривает сам с собой в пустой квартире?

И ей стало жаль себя. Стоя перед зеркалом, она гладила тонкими, прохладными пальцами свое худенькое, стройное тело. Оно молчало.

Тогда она легла в постель, закрыла глаза и попыталась возбудить себя. Все безрезультатно. Тело молчало и на этот раз. А ведь для такого эксперимента ей понадобилось перешагнуть высокий барьер, который многие ее сверстницы перемахнули лет в тринадцать…

Горячие слезы, скатившись к вискам, упали на шелковую наволочку. Потом еще и еще… Она закрыла ладонями лицо и представила, как ее Игорь, которого она боготворила, целует в губы другую женщину. Наверное, блондинку. Для контраста с женой.

И хотя тело ее по-прежнему молчало, в душе проснулось другое, не менее сильное чувство…

* * *

Сергей Костров полчаса ждал Валентину, а потом, не выдержав, открыл квартиру своими ключами, прошел на кухню, сел за стол и уставился в окно. Еще через полчаса, обнаружив на тарелке под салфеткой остатки вишневого пирога, съел его до последней крошки.

Тревога мешала сосредоточиться на том, чем он жил последнюю неделю перед свадьбой. Он был счастлив, что женится на Валентине, хотя уверенности, что она испытывает к нему те же чувства, не было.

Сергей обошел квартиру. Однокомнатная, но уютная, из которой так не хочется утром уходить. Эта квартира, мебель и вообще каждая вещь в доме была куплена или с ведома Сергея, или на его деньги. Он не позволял Валентине тратить заработанные ею деньги, взяв с нее слово, что она будет их откладывать для того, чтобы в ближайшем будущем создать свою собственную коллекцию модной одежды и поехать с ней за границу. Зная, что это ее розовая мечта, он всячески старался поддержать Валентину.

Они познакомились на вокзале, когда Валентина приехала из Подольска. Едва сойдя с поезда, она купила кипу газет, уселась в сквере неподалеку от вокзальной площади и стала изучать их на предмет недорогой квартиры. Костров, который в это время присел на ту же скамейку, спросил у нее анальгин.

— Я вам не аптека, — сухо отозвалась девушка в сером длинном плаще, придвинув поближе большущую дорожную сумку зеленого цвета.

Было третье сентября, накрапывал дождик, но между тучами изредка проглядывало солнце, и в такие минуты все вокруг оживало. И даже неразговорчивая девушка с рыжими волосами преображалась, лицо ее как бы светлело, хотя и без улыбки. У Сергея разболелся зуб, и ему было все равно, у кого спросить анальгин. Вообще-то его можно купить в той же привокзальной аптеке, но до нее еще нужно дойти, а девушка сидела рядом и выглядела такой беспомощной со своими газетами, что Костров сразу понял — приезжая, приехала покорять Москву. Будущая фотомодель или проститутка. А у приезжих всегда есть анальгин. Но он обманывал себя. Девушка ему просто понравилась. И очень сильно. Так, что он даже начал забывать о своем больном зубе.

— Зачем вам столько газет? Вы что, решили устроиться пресс-секретарем?

— Это мое дело, — быстро сложив газету и хлопнув по ней рукой, девушка неприветливо уставилась на Сергея. — Что вы ко мне пристали? Если вам действительно нужно болеутоляющее, пойдите в аптеку, она рядом, за углом.

Она демонстративно отвернулась, давая ему понять, что будет дожидаться, пока он уйдет. Но Костров не собирался сдаваться. Поведение незнакомки нравилось ему все больше и больше.

— А вы с характером, — встав со скамейки, он постарался взглянуть в лицо девушки. — Вы приезжая, и я могу вам помочь.

Широко раскрыв глаза, она пожала плечами:

— Мне действительно нужна помощь, но не думаете же вы, что я приму ее от незнакомого человека.

— Вы ищете работу?

— Нет, это работа ищет меня, и моя задача помочь ей в этом.

— У вас явно нестандартное мышление, но устроены вы так же, как и все мы. Вы наверняка ищете квартиру, иначе бы не сидели около вокзала, обложившись газетами. У меня есть для вас кое-что. Однокомнатная квартирка на Масловке, очень приличная. Вам она обойдется совсем недорого.

— Это ваша квартира?

— Почти. Я ее почти выкупил у одного своего знакомого, который уехал за границу. Только там надо навести порядок. Я понимаю, что мое предложение может показаться вам несколько двусмысленным, что ли… Если хотите, я покажу вам паспорт, немного расскажу о себе, чтобы вы не боялись меня. Дело в том, что вряд ли с помощью газет вы подыщете себе приличное жилье. Вы хорошо знаете Москву?

— Нет, — призналась она. Стоявший перед ней молодой человек выглядел весьма респектабельно, был хорошо одет и разговаривал с ней на равных, очень доброжелательно. «А почему бы действительно не заглянуть в его паспорт?»

— Покажите свой паспорт, — проговорила девушка несколько смущенно. «Ничего не поделаешь, лучше уж пережить эту неловкость, чем потом уносить ноги», — решила она.

Костров, открыв «дипломат», достал паспорт и протянул ей. «Костров Сергей Иванович, 1961 года рождения…» — читала она, не понимая до конца, что ей, собственно, даст изучение его документа. Затем полистала и поняла, что он к тому же еще и холост. Детей тоже нет. Хотя пора уже обзавестись семьей.

— Ну что, познакомимся? — улыбнулся Сергей, пряча паспорт на место. — Меня зовут Сергей, а вас?

— Валентина. Вы извините, что я так себя веду, но у меня нет другого выхода. Посудите сами, подходит совершенно незнакомый человек, да еще в районе вокзала, и предлагает свою помощь.

— Ну так что, Валентина, рискнете поверить незнакомому человеку?

— Придется. Все равно, даже если бы я выписала адреса из газет, рисковала бы не меньше. А где находится ваша жирная Масловка?

Он рассмеялся.

— Кстати, мой зуб уже не болит. Видите, как благотворно вы на меня действуете?

— Просто вы еще меня не знаете. Я не такая безобидная, как вам может показаться.

Она легко поднялась со скамейки, и они направились в сторону метро. Пока они шли, Сергей рассказывал ей о метро, как проще добраться до Масловки, и давал кучу советов…

* * *

Квартира сразу понравилась Валентине. Но больше всего ее поразила символическая цена, которую назначил Костров.

— Скажите, а почему вы подошли именно ко мне? — спросила она его уже вечером, когда они пили чай на кухне.

— Потому что вы мне понравились, разве непонятно?

— Вы можете, конечно, обидеться, но этот поступок не делает вам чести. Я не доверяю людям, которые вот так запросто знакомятся на улице. Сегодня вы подошли ко мне, завтра подойдете к кому-нибудь еще… Ведь так?

— Не знаю.

Сергей и сам не знал, как объяснить свой поступок.

— Думайте, что хотите. А теперь мне пора, — взглянув на часы и чертыхнувшись, он направился к двери. — У меня еще масса дел.

— Дела? Вечером? — она усмехнулась.

— У меня всегда дела. Я заведую филиалом коммерческого банка, и сейчас как раз идет его реконструкция. Мне срочно надо повидать двух своих компаньонов, они где-то в половине десятого будут ждать меня в гостинице… Но это уже вам неинтересно. Счастливо оставаться. Вот моя визитная карточка, если захотите меня увидеть или услышать, звоните. Здесь масса телефонов, но это все рабочие. А вот это мой домашний, — он достал ручку и написал на обратной стороне визитки.

— И вы тоже… если захотите увидеть меня, звоните, — Валентина кивнула на стоявший в прихожей телефон.

— Вы меня больше не боитесь?

— Кажется, нет.

Он ушел, а гостья, оставшись одна, принялась осматривать квартиру. Из разговора с Костровым она поняла, что его друг, которому раньше принадлежала эта квартира, продал ее Сергею вместе с мебелью, телевизором, холодильником и прочим. Перемыв полы и приняв ванну, Валентина, чувствуя невероятную усталость, легла на диван и включила телевизор. Только сейчас она вдруг поняла, как ей сказочно повезло, что она встретила Кострова. «До чего же хорошо, что у него заболел зуб», — подумала она перед тем, как погрузиться в сон.

А на следующий день она дала в четырех газетах объявления о том, что шьет на дому женскую легкую одежду, затем поехала в магазин «Ткани» и купила за три миллиона хорошую швейную машинку, зингеровские ножницы, два десятка бобин с нитками, несколько отрезов ткани, необходимую фурнитуру, и все это на такси привезла «домой».

Деньги на поездку в Москву Валентина копила два года, занимаясь в Подольске, где жила с матерью, портновским делом. Целыми днями строча на машинке, она думала только об одном: как бы ей выбраться из этого скучного маленького городка. Валя шила, сколько себя помнила. После школы закончила швейное училище, но поступать в ателье не захотела. Работала на дому. На свободные деньги покупала в коммерческих, тогда еще редких, магазинчиках дорогую ткань и шила что-нибудь для души, а потом продавала в комиссионном.

Когда по телевизору передавали репортажи с показом мод, Валя забывала обо всем на свете. Чуть не со слезами смотрела она на движущихся по подиуму стройных манекенщиц, одетых в фантастические роскошные наряды, прекрасно отдавая себе отчет, что здесь, в ее родном городе, ей никогда не воплотить в жизнь свои смелые идеи, они так и останутся у нее в альбоме, нарисованные черными чернилами, безжизненные и плоские…

— Мама, я поеду в Москву, — сообщила она в начале сентября и достала из шкафа большую дорожную сумку. — Деньги у меня есть, ты не беспокойся. Я все обдумала. Здесь мне больше делать нечего. Весь Подольск ходит в моих платьях и костюмах. Пусть теперь приоденется Москва. А там посмотрим…

Полина, мама Валентины, бледная анемичная женщина с грустными глазами и копной вьющихся седых волос, которые она принципиально не хотела красить, уронила чашку. Она не представляла себе жизни без дочери.

— Сначала в Москву уехал твой отец и исчез, — она подбирала с пола осколки, не торопясь поднимать голову, чтобы Валентина не увидела ее слез, — теперь уезжаешь ты. Что же будет со мной?

— Когда встану на ноги, приеду за тобой. Ты же не хочешь, чтобы я была твоей нянькой? К тому же Москва это не Северный полюс. Я буду тебе регулярно звонить, писать, буду приезжать в гости…

— В точности повторяешь слова отца, — заметила Полина.

Валентине до слез было жалко оставлять мать одну, но она понимала, что, держась за ее юбку, ничего в жизни не добьешься.

— Было бы неплохо повторить и его судьбу. Ты извини, ма, что говорю тебе это, но твой Борис Михайлович теперь каждое утро пьет кофе на Монмартре, а мы с тобой, кроме унылого пейзажа за окном да лоскутов с нитками, ничего не видим. А жизнь дана, как известно, всего один раз… Ты понимаешь меня?

Полина взглянула в глаза дочери.

— Что ты хочешь услышать от меня?

— Ты знаешь, что.

— Хорошо, я постараюсь тебя понять.

Обо всем этом Валентина вспомнила сейчас, когда под шум дождя за окном распаковывала машинку, устанавливала ее на столе; вынутые из сумки вещи она аккуратно раскладывала на пустых полках шкафа.

Большой обеденный стол ей удалось разложить, и получился длинный и ровный стол для раскроя. Не рассчитывая на звонки, Валентина раскроила первое платье из черного муслина на шелковой подкладке. Классический приталенный фасон, ничего лишнего. Сорок четвертый размер. В Москве сотни магазинов, куда можно будет его сдать на продажу.

На следующий день ей позвонил Костров. Поинтересовался, как у нее идут дела (Валя еще в первую встречу успела ему рассказать, что она портниха и намерена организовать собственное дело).

— Ни одного звонка, — честно призналась она, обрадовавшись звонку. — Сижу, шью…

Как часто потом она будет говорить ему эту фразу, не подозревая о том, что ему, человеку, искушенному в любовных делах, приятно видеть перед собой девушку с иголкой в руках: символ женственности и трудолюбия. Как сильно отличались от Валентины его многочисленные любовницы. Да, они были по-своему хороши, образованны, женственны, но при общении с ними Сергея не покидало ощущение, что их отношения носят временный, поверхностный характер. В Валентине же он видел потенциальную жену и долгое время не мог выбрать форму их отношений, при которой Валентина догадалась бы о его намерениях. Говорить же напрямую о своих чувствах он почему-то не смел, несмотря на то что с женщинами особо не церемонился, назначал встречи достаточно часто и подчас чувствовал себя окончательно пресыщенным.

Валентина же, первое время воспринимая Кострова как приятеля, постепенно поняла, что он в нее влюблен, и стала над ним подшучивать. Она много работала, поэтому вечером, когда Сергей приходил к ней на чашку чая, она позволяла себе расслабиться. В Подольске она встречалась с молодым женатым мужчиной, разочаровалась в нем, поэтому и уехала с такой легкостью, чтобы поскорее его забыть. А в Москве времени на личную жизнь не оставалось: пошли первые заказы, стали налаживаться связи с магазинами. Словом, все шло так, как она себе и представляла. А тут Костров…

Все началось с тяжелого, продолжительного гриппа. Одна из заказчиц Валентины заразила ее гриппом, чуть не умерла сама, а Валентина десять дней металась в жару, не понимая, что с ней происходит. Костров в это время был в Питере и ничего не знал о ее болезни. Когда же он приехал и она не открыла дверь на его звонок, понял, что что-то случилось. Даже не то чтобы понял, скорее почувствовал. Воспользовавшись запасными ключами, Сергей вошел и увидел Валентину без сознания. Она лежала в пижаме на полу, пытаясь, очевидно, перед этим открыть ему дверь. Костров перенес ее на постель, вызвал «скорую» и до ее приезда не отходил от больной, делая холодные компрессы на лоб.

Валентина проболела целый месяц и за это время успела привязаться к заботливому и терпеливому Кострову, который выполнял все ее желания, ухаживал за ней, как мог, и однажды, не вытерпев, поцеловал. Почувствовав себя в руках сильного и опытного мужчины, Валентина впервые за несколько месяцев испытала что-то похожее на желание, но чувство было настолько неопределенное, что она и сама не могла бы ответить, хочет она Сергея или нет. Ей нравилось, что он всегда рядом, но сильного сексуального влечения она к нему не испытывала. Быть может, это происходило оттого, что в их отношениях изначально был задан неверный тон: она воспринимала его лишь как друга, а позже как своего покровителя. Хотя все объяснялось, конечно, много проще: она хотела полюбить. Валентина выдумала любовь, и им обоим понравилась эта игра. Хотя играла одна Валентина, Костров же намеревался в ближайшем будущем сделать ей предложение. Однако это не мешало ему изредка встречаться со своими любовницами.

Однажды, накануне Восьмого марта, он пришел к Валентине с букетом роз. Она встретила его с иголкой в руках, нежная, домашняя, в мужской рубахе из черной фланели и красных шерстяных носках, трогательная и такая сексуальная, что Костров, не раздеваясь, крепко сжал ее в своих объятиях.

— Я хочу тебя, Валя… — Теряя голову, он увлек ее в комнату, повалил на диван, скинул с себя пальто и овладел ею, так и не поняв, хотела она этого или нет…

Отношения их изменились. Они стали играть в мужа и жену. Он почти переехал к ней, хотя иногда ночевал дома — в большой квартире на Грузинской, куда нередко привозил и Валентину, чтобы она имела представление, где ей предстоит в ближайшем будущем стать полноправной хозяйкой.

Так прошло лето. В августе Сергей сделал Валентине предложение, и она согласилась стать его женой. Она много работала, копила деньги для создания собственной коллекции. Ей очень помогал ее отец, Борис Захаров, эмигрант, живший больше пятнадцати лет в Париже и присылавший с оказией в Москву (чаще всего со своей любовницей Бланш, занимавшейся антиквариатом) отрезы лионских кружев, редкой расцветки ткани-стрейч, дорогую органзу и шелк. О том, что отец Валентины живет в Париже, Костров узнал спустя полгода после их знакомства.

— И ты столько времени молчала? — недоумевал он.

— Подумаешь, живет себе и живет. Вот если бы я там жила, тогда да. Хотя отношения у нас прекрасные, и он постоянно зовет меня к себе.

— И ты до сих пор здесь? — он был искренне удивлен.

— У меня мама в Подольске. Не могу же я ее оставить. Она из России никогда не уедет. Если с отцом не поехала, теперь и подавно.

— А почему они разошлись?

— Разные люди, вот и все.

— А мне кажется, что разные люди, если захотят, всегда найдут что-то общее…

— В смысле?

— Общность интересов и любовь, по-моему, понятия разные. Они не любили друг друга. Но даже в этом случае могли бы остаться вместе, если бы захотели.

Валентина поняла, что он разговаривает сам с собой. Убеждает себя на тот случай, если и с ним случится нечто похожее.

— Да, пожалуй, ты прав, — она думала в этот момент о своем отце и о том, что они-то с мамой как раз любили друг друга, но жить вместе почему-то не смогли. Загадка.

* * *

Сергей зажег везде свет и лег на диван. Двенадцать часов — Валентины нет. Где же она может быть? Что с ней? Москва кишит маньяками и преступниками. На Валентине два колечка с бриллиантами, золотая цепочка, серьги с изумрудами… Вскочив с дивана, Костров кинулся к телефону и принялся обзванивать больницы…

3

Лариса Игудина жарила на кухне яичницу, когда в передней раздался звонок. «Это она, — подумала Лариса, задрожав от удовольствия: сейчас увидит униженную и растоптанную Анечку Вельде. — Сейчас она мне позавидует. Моей убогости, нищете, но великому спокойствию».

Лариса работала в гостинице горничной. Ее мать всю жизнь была домработницей в семье Вельде, поэтому, будучи еще девочками, Лариса с Аней часто встречались и почти дружили. Только Аня относилась к ней с чувством превосходства, а Лариса тайно презирала любимую дочку богатых родителей. Ее мать, выгуливая маленькую Аню, часто приводила ее в свой двор, от которого было рукой подать до Сокольников, где девочки вместе играли.

Лариса всю жизнь донашивала вещи Ани, мысленно представляя себя на ее месте. Но когда иллюзии рушились, в душе оставалась пустота и горечь. Лариса бы улыбнулась, узнав, что Аня умерла. И самое ужасное, что эта мысль приходила к ней все чаще и чаще… И вдруг такая удача. Вчера вечером она увидела мужа Анечки, красавца Невского, в своей гостинице, где она работала горничной, в обществе красивой рыжеволосой девушки. Они провели ночь вместе. Это был настоящий триумф Ларисы, которого она ждала долгие годы.

Войдя к ней, Анна прикрыла нос от нестерпимого запаха подгоревшей яичницы. Лариса с матерью жили в старом доме на Шаболовке, в однокомнатной квартире, которая напоминала бюро находок — так много скопилось в ней старых, бесполезных вещей. Пахло старым тряпьем, пылью и затхлостью. Казалось, мать и дочь все силы отдают уборке в чужих домах, а на собственное жилье ни желания, ни энергии не остается.

— Проходи, — сладким голоском пропела Лариса, предложив гостье войти в большую комнату. Усадила ее в кресло, с которого смахнула несколько тряпок, затолкав их под диван.

Анна в ужасе уставилась на нее:

— Ты что это делаешь? Зачем ты запихнула вещи под диван?

— Потом постираю, — как ни в чем не бывало ответила Лариса, сев в кресло напротив. — Будешь яичницу?

Анна мотнула головой, чуть не выдав чувство брезгливости к яичнице, которой провонял весь дом, к отвратительной квартире и, наконец, к самой Ларисе, сидевшей в черных замызганных джинсах и линялой футболке. Грязные волосы забраны в пучок на затылке. Лицо бледное, болезненное, с небольшими отеками. Вокруг глаз припухлости, а губы — две тонкие полоски — накрашены темно-коричневой блестящей помадой. Анне вдруг пришло в голову, что Лариса, помимо работы, наверняка занимается проституцией.

От отвращения ее чуть не стошнило, но она взяла себя в руки.

— Я ничего не поняла из телефонного разговора… Ты сказала, что видела Игоря в какой-то гостинице, значит, он жив? — Она играла в кошки-мышки сама с собой. То, что Невский жив, она нисколько не сомневалась. Но гостиница понятие емкое. В нем все, начиная от вседозволенности и кончая глубоким пороком. «Поедемте, господа, в номера». Разве это не одно и то же?

— Мне очень неприятно говорить это тебе, Аня, но Невский был там с женщиной. Вот я и подумала, что ты должна об этом знать… Или я ошибаюсь?

Анна встала и подошла к окну. Достав из кармана жакета пачку сигарет «Вог», закурила.

— Да, ты правильно сделала. Но скажи, Лора, ведь ты обрадовалась, когда увидела моего мужа в обществе шлюхи?

Лариса покраснела. Да, гостья была права. Но зачем так откровенно говорить об этом?

Однако Лариса приняла ее тон.

— Не скрою, я не особо огорчилась.

— А ты бы могла переспать с моим Игорем? — вдруг совершенно неожиданно спросила Анна, резко повернувшись к Ларисе. — Ну же, отвечай! Ведь он же тебе всегда нравился…

— Твой Невский нравится всем женщинам без исключения. Он как Ален Делон. Только не пьет одеколон.

— Скажи, а ты все это не выдумала? — Это была последняя надежда…

— Нет. Я видела, как они завтракали вместе с делегацией психологов. У нас там комплексные завтраки: отварное яйцо, манная каша, макароны с бифштексом…

— Прекрати! Какие макароны, помилосердствуй! Я понимаю, что ты ненавидишь меня, но разве не видишь, что мне плохо…

— Я понимаю. Когда лифтер, с которым я трахалась в кладовке, изменил мне с пятидесятилетней гардеробщицей, я тоже страдала.

— Какая это гостиница? «Турист»?

— Так точно.

— Ты знаешь, в каком номере они остановились? Или уже уехали?

— Нет, я спрашивала у администраторши: они еще там. Вышли, но вещи оставили.

Анна закрыла лицо руками. В горло как будто затолкали пробку. Стало трудно дышать. Она глубоко вздохнула:

— Я не поеду туда, это глупо. Ты сможешь узнать ее имя?

Лариса смотрела на нее не мигая. Ее цыганские, грубо подведенные глаза смотрели бесстрастно, хотя на самом деле она испытывала жгучее наслаждение при виде этой раздавленной гадины. И ведь ничего плохого та ей не сделала. Просто жила своей жизнью, не подпуская к себе ее, Ларису. Ходила в музыкальную и на английский, ездила в Германию и Англию, Францию и Голландию, Тунис и Финляндию… Кушала из сервизов с розочками сытную, вкусную еду, приготовленную матерью Ларисы, носила белье, постиранное ею же, ходила по паркету, надраенному домработницей, и одевалась в дорогую красивую одежду. А потом переспала с Невским, почти под носом у гостей, в своей комнате, зная, что в соседней находятся родители… Лариса, которая пришла в тот вечер, чтобы помочь матери прислуживать за столом, подсмотрела в замочную скважину, чем Анечка Вельде занимается с Невским на кровати… Лариса потом всю ночь не спала, представляя себя на ее месте… А проснулась с головной болью и тошнотой, словно накануне отравилась.

— Могу, конечно, — сказала она. — Мне не трудно.

Анна, достав из сумочки десять долларов, протянула Ларисе.

— Если захочешь, сможешь заработать много больше… Главное, не предавай меня. Ведь тебе нужны деньги?

— Конечно. Только это — не деньги.

Анна подумала, что командировочные, которых Лариса обслуживает в гостинице, вконец испортили ее шальными деньгами. Достав еще несколько бумажек, она положила их на стол.

— Я буду ждать тебя вечером у себя. Во сколько ты сможешь прийти?

— Часов в пять.

— Хорошо, — она достала еще одну сигарету. Раздавила ее в пальцах до рыжего табака и, сдунув его с ладони, быстро вышла из квартиры.

Лариса услышала, как хлопнула входная дверь, и облегченно вздохнула. Подойдя к окну, она вскоре увидела, как из подъезда выбежала Анна, села в изумрудную «Мазду» и выехала со двора.

Лариса долго смотрела ей вслед, пытаясь ощутить в полной мере то удовольствие, которое она предвкушала перед встречей, но его не было. Не было никакого удовольствия. Ей почему-то стало жаль Анну. Собрав деньги со стола, она сунула их в карман джинсов. Потом достала свои дешевые сигареты и тоже закурила. Вспомнила Невского. Какое счастливое у него было лицо. Она намеревалась сказать это Анне, но промолчала. Почему? А эта девушка в черном костюме с желтой сумочкой — красивая, аж дух захватывает. Ларисе нравилось смотреть на красивых женщин. Это походило на мазохизм, ибо сама была дурнушкой. Завидовала чужой красоте, пыталась представить жизнь красивой женщины, и от этого кружилась голова: как же много возможностей у красивых людей! У красивых и богатых. Лариса же не принадлежала ни к тем, ни к другим.

Она взглянула на часы: пора было возвращаться в гостиницу. Приняв душ, уложила волосы и надела новую красную кружевную сорочку. Сегодня она проведет ночь у одного приезжего коммерсанта, толстого, лысого, противного и к тому же извращенца…

Черные чулки с кружевной резинкой, темно-синее платье из плотного шерстяного трикотажа, облегающее ее довольно стройное тело, черные лаковые туфли «Ле Монти». Духи «Мадам Р.»…

Готовая к выходу, она остановилась перед зеркалом в прихожей и взглянула на себя: нет, она никогда не будет такой же элегантной, как та рыжая, что была с Невским. И дело даже не во внешности, а в чем-то другом…

«Если захочешь, сможешь заработать много больше…»

Интересно, о чем это она?

* * *

После завтрака наваждение не пропало, им захотелось безрассудств, и они поехали в центр, нисколько не беспокоясь о том, что их смогут увидеть вместе.

Страшила-горничная, которую Валентина выловила в коридоре, погладила один из диоровских костюмов, которые они утром нашли на полу, и расхохотались, вспомнив сцену в магазине.

— Красный, — сообщил Невский, когда они распаковали большой сверток.

— Красный так красный, — Валентина, смеясь, закружилась с костюмом по гостиничному номеру.

В окна светило утреннее солнце, врывался прохладный влажный воздух с ароматами горячего теста, булочек и мокрых истерзанных листьев, которыми была устлана земля. Хотя скорее всего Валентина сама придумала все эти запахи, потому что их номер находился на десятом этаже. Однако аромат кофе действительно разносился по этажу, возможно, кто-то растворил его в кипятке, не желая спускаться в ресторан для завтрака.

— Я редко езжу на метро, — заметил Игорь, когда они мчались под землей.

Свет, тьма, гул в ушах, бесстрастный голос, объявляющий станции…

На Тверской зашли в кондитерскую, взяли печенье, шоколад и сели в скверике на Пушкинской площади. На скамейке, прижавшись друг к другу, они томились неизведанным сильным чувством, им хотелось соединиться прямо здесь, посередине Москвы. У Валентины кружилась голова. Невский же вообще не пошел на работу.

— Подожди минутку, мне надо срочно позвонить, — он ушел, а Валентина вдруг почувствовала себя страшно одинокой, только сейчас она заметила, что, кроме Невского, в мире существуют еще люди, они с равнодушным видом проходят мимо, погруженные в свои мысли, им нет никакого дела до девушки, сидящей на скамейке в ожидании любимого.

«А вдруг он не придет?»

От этой мысли у нее запылали щеки. Валентина испугалась, как ребенок, брошенный родителями в городе.

Поэтому когда она вновь увидела его и поняла, что все это ей не приснилось и что она действительно эту ночь провела в гостинице с этим мужчиной, сердце ее учащенно забилось. В голове скопилось столько дурманящей мути, что захотелось ясности, определенности. Она уже собиралась сказать что-то Игорю, но он, сев рядом, обнял ее и нежно поцеловал в уголки губ.

— Мне как-то не по себе, — призналась она слегка охрипшим от волнения голосом. — А тебе?

— Я позвонил на работу и сказал, что заболел, чтобы начинали обзванивать всех без меня. Пусть собираются, Родиков все решит. У него хорошая голова…

— Ты не пойдешь на работу?

— Я не могу. Даже если я бы туда пришел, все равно от меня проку мало. Пойдем?

Он привел ее в Музей Революции, где пряталось небольшое уютное кафе с тихой музыкой.

— Ты будешь салат?

— Буду.

— А пирожные?

— Тоже буду…

Они ели, пили, целовались на глазах у буфетчицы, яростно протирающей фужеры, затем снова ели и снова пили, целовались, а потом вышли из музея и пошли слоняться по улицам, то и дело останавливаясь, чтобы посмотреть друг на друга, обняться и идти дальше.

В полдень они оказались в Ботаническом саду. Воздух потемнел, небо заволокло тучами, на яркие пожелтевшие деревья словно накинули серое газовое покрывало…

Они углубились в какие-то фантастические заросли, где прятались такие же сумасшедшие парочки, и, оказавшись наедине с деревьями и кустами, не слыша человеческих голосов, долго целовались, испытывая друг друга на выносливость.

Когда начался дождь, они успели сесть на троллейбус и доехали до кинотеатра «Гавана»; там, едва добежав до дверей, промокли, но все-таки взяли билеты на последний ряд, как порочные школьники, и когда погас свет, Валентина пересела на колени Невского и сняла с себя жакет…

— Ты не знаешь, о чем был фильм? — спросила она его, когда спустя полтора часа они выходили из зрительного зала, приводя в порядок одежду. У Валентины подкашивались ноги, тело просило отдыха. Она хотела спать.

— Фильм? — рассеянно переспросил Невский. — О тебе, конечно. Особенно хороши были крупные планы…

На них оборачивались. Невский на ходу застегивал рубашку.

— Сейчас мы где-нибудь пообедаем и вернемся в гостиницу. Смотри, какой дождь…

Неподалеку от кинотеатра у Невского жил друг-поэт, который всегда был дома.

— Ты хочешь, чтобы мы переждали дождь у него? Я согласна.

По дороге они купили пиццу, несколько пластиковых коробочек с салатами, сыр и апельсины.

Друг-поэт, волосатое существо с голодными глазами, встретил их с улыбкой. Он оказался не дураком. Они втроем пообедали, потом поэт куда-то исчез («наверно, сочинять стихи под дождем»), а Невский с Валентиной разделись и легли спать. Обшарпанные обои, колченогие стулья, продавленный диван, грязный стол с остатками еды и прочие атрибуты беспорядочной богемной жизни хронического неудачника — ничто не могло омрачить их любви.

— Чем отличается любовь от страсти? Страсть от похоти? — погружаясь в сладкую дрему, спрашивала Валентина, чувствуя дыхание Игоря на своей щеке.

— И страсть, и любовь, и похоть — все прекрасно, все едино. Если это не так, то я ничего не понимаю. — Невский, лежа с закрытыми глазами, долго еще рассуждал о похоти, пока не уснул. Ему приснился дождь и оранжевые осенние листья, красивые, кленовые, летевшие откуда-то сверху, а потом почему-то превращавшиеся в золотые кудри Валентины. Игорь еще ни разу в жизни не был так счастлив.

* * *

Лариса записала в блокноте: «Валентина Невская». За такую информацию Аня заплатит ей пятьдесят копеек. Эта рыжая девица такая же Невская, как и Македонская. Но выпытать у администраторши подробности ей все равно не удалось: видать, Невский заплатил за номер раза в два, а то и в три больше.

И она решила войти в их номер. Достала ключи у дежурной по этажу, заговорив ее до полусмерти, вошла в пустой номер и принялась шарить в поисках чего-нибудь, что могло подсказать ей фамилию Валентины. Сумочки, разумеется, не было. На простынях, сбитых в большой голубоватый ком, она вдруг увидела странные желтые перчатки. Поднеся их к носу, Лариса долго наслаждалась запахом духов, которым были пропитаны изящные вещицы. Выглянула в коридор: никого. Вернувшись в номер, она позвонила Вельде:

— Ее имя — Валентина, фамилию она не сказала, — рапортовала Лариса, — в номере я тоже ничего не обнаружила, ни паспорта, ничего… Кроме двух черных костюмов и желтых перчаток, ничего.

— Как ты сказала? Желтые перчатки? Странно… А как, ты сказала, зовут ее, Валентиной?

— Так во всяком случае записано в журнале регистрации. — Она хотела сказать «Валентина Невская», но не смогла. Пожалела Анну.

— Спасибо, Лора. Я сегодня буду дома в восемь. Приходи. Возможно… — Анна сделала паузу, — у меня будет для тебя задание… Очень ответственное. Приезжай.

Лариса, последний раз взглянув на висевший на плечиках в шкафу черный кашемировый костюм, достала из свертка другой черный костюм и приложила к себе. «Интересно, зачем ей два черных костюма?» И тут ей в голову пришла безумная мысль. Через полчаса ее ждали на седьмом этаже двое командировочных из Киева. У них самолет вечером, они ее долго не продержат… И заплатят хорошо. А что, если прийти к ним в одном из этих костюмов?

Лариса не считала это воровством. Она просто одалживала у рыжей Валентины вещь. Она же вернет. Обязательно.

Выйдя из номера с большим пакетом, Лариса быстро спустилась к себе в подсобку, заперлась там и примерила диоровский костюм. На стене висело большое, во весь рост, зеркало. Увидев себя в нем, Лариса удивилась: как же меняет человека стильная одежда. Жакет сидел идеально, а юбка открывала стройные ноги. Вот только лицо хорошенько наштукатурить, и все. И все-таки она не выдержала и достала из кармана форменного халата прихваченные в каком-то азарте желтые перчатки. Нет, они ей не подходили. Если бы у нее была сумочка… Стоп. Валентина выходила из номера без сумочки… Как же это она искала?

Лариса вновь переоделась, вернулась в номер и, к своему удивлению, нашла сумочку, висевшую в ванной комнате под длинным махровым халатом. Раскрыла ее, но, кроме косметики, духов и прочей мелочи, ничего не обнаружила. Хотя одна вещица удивила ее: упаковка новых швейных игл.

На этот раз Лариса вышла из номера с желтой сумкой.

В шесть вечера, пьяненькая, спустившись в подсобку, она сняла с себя черный костюм, швырнула желтую сумку в корзину с грязными полотенцами и встала под душ. И хотя сейчас она была одна, ей казалось, что мужские руки продолжают терзать ее тело… Наверно, эти двое из Киева понежнее обращаются со своими женами, а с ней поступили по-скотски… Но один ей все же понравился. Было в нем что-то такое…

После душа она почистила зубы, посушила феном волосы, переоделась в джинсы и свитер (на улице похолодало, она это почувствовала, когда открыла окно и в комнату ворвался ветер с дождем), достала из сумки две плитки шоколада, презервативы, смятую стотысячную купюру, несколько пятидесяток и губную помаду с носовым платком. Теперь ей предстояло вернуть чужие вещи в номер. Сложив их в большой пластиковый пакет, она поднялась на десятый этаж, но опоздала: эти двое уже вернулись, Невский открывал замок. Какое счастье, что ее не застукали, приди она пятью минутами раньше… А с другой стороны, может случиться, что эта парочка вызовет милицию… Милицию? Не идиоты же они законченные. Сами же прячутся ото всех и вся.

Лариса вернулась в лифт и поехала вниз.

4

— Понимаешь, мне кажется, что стоит только выпустить тебя из комнаты, так ты сразу исчезнешь… Я не хочу, чтобы ты превратилась в тень, в сон, в наваждение… И поэтому мы не будем назначать встречи… Мы просто не будем расставаться… Конечно, и я, и ты, мы оба должны встретиться… я с женой, ты с женихом, но будет куда спокойнее, если ты будешь рядом…

— Ты хочешь сказать, что я буду присутствовать во время твоих объяснений с женой? Это невозможно, как ты не понимаешь, да и жестоко, наконец, по отношению к ней…

— Но мне необходимо знать, что ты рядом…

— Я могу подождать тебя в подъезде… Буду смотреть в окно и прислушиваться к шагам на лестнице… Пусть это будет час, я уверена, что он покажется мне годом… но раз надо, значит, надо… Игорь, остановись, я не могу больше есть…

Они завтракали в постели, устроив на подносе среди простыней и подушек нечто вроде острова, на котором возвышалась гора бутербродов, пирожков и чашек с кофе.

— Еще один съешь, и все, я оставлю тебя в покое…

— Нет, все, больше не могу…

Откинувшись на подушки, Валентина закрыла глаза. Когда за дверью раздавались шаги (это была горничная, которая уже несколько раз стучалась к ним и предлагала убрать номер, на что Невский упорно отвергал ее услуги), ей казалось, что это бродит Костров. Вот сейчас он не выдержит и выломает дверь… Посмотрит ей в глаза, и она умрет от позора…

— Мне стыдно, что я так счастлива, — прошептала она, не открывая глаз. — Я не уверена, что имею на это право…

— Почему?

— Потому что мое счастье принесет страдание Сергею… Как я объясню ему свое предательство? Где найти такие слова, чтобы он простил меня?..

— Мы можем встретиться втроем и поговорить все вместе…

— Нет! — покачала она головой. — Как ты не понимаешь, что я сама должна поговорить с ним… Все, пора вставать, надо действовать… Эта неопределенность убивает меня… Ты не знаешь Кострова, ведь он ищет меня по всему городу, обзванивает морги, больницы… Так же, наверно, как и твоя Анна… Игорь, я тебя прошу… Давай быстрее со всем этим покончим… Да, мы поедем вместе — сначала к тебе, а потом ко мне или нет, наоборот… Я не знаю… Почему ты еще не встал… Давай же…

Она схватила его за руку и принялась тормошить…

Через час Валентина стояла перед зеркалом, рассматривая круги под глазами. Невский стоял рядом с пакетом в руках.

— Я не знала, что в гостиницах воруют… Что-то мне в последнее время с этими костюмами не везет… Как нелепо они мне достались, еще более нелепо я с ними и расстаюсь… Но черный мне нравился куда больше… И перчатки… Кому они могли понадобиться?

— Ты уверена, что в сумочке не было ничего ценного?

— Ничего… Ты же сам видел, что деньги они не взяли… При других обстоятельствах я бы непременно нашла вора… Но тот, кто это сделал, понимал, что мы не будем обращаться в милицию… А понимание идет от знания… Думаю, что информация шла от администратора… Кто еще знал о нас?

В машине Валентина думала о Кострове, о предстоящем разговоре… Когда она смотрела в окно, ей казалось, что она несчастна и одинока, но стоило повернуть голову и увидеть сидящего рядом Невского, прижаться к нему, как ее охватывало ощущение счастья. Но и это длилось недолго: она, как и Игорь, боялась реальности, способной погубить все то чудесное, что возникло между ними, изменив их жизнь.

«Куда подевалась любовь к Сереже? И что же это было за чувство, которое так скоро прошло? Или это я такая ненадежная, глупая, лечу, куда подует ветер?»

В голове стоял гул, словно это была вовсе и не голова, а большой звонкий колокол… «А ведь я все это время почти не спала… Полусон-полуявь, полуум, полуглупость… Что со мной?»

Они остановились возле его дома.

— Так ты пойдешь со мной? — спросил Невский, когда они уже вошли в подъезд.

— Ты как нашкодивший мальчик, который боится возвращаться домой… Я и сама чувствую себя не лучше… Хорошо, я пойду, но не уверена, что так будет лучше… наверно, все-таки вам надо некоторое время побыть вдвоем, сесть и спокойно все обсудить…

— Жди меня здесь… Или, если хочешь, на лавочке возле подъезда… Просто дождь собирается… — Он привлек ее к себе и поцеловал. — Ничего не бойся…

— А я и не боюсь…

Он скрылся за дверью лифта.

Валентина увидела, как первые крупные капли мазнули по оконному стеклу, и ей показалось, что стало прохладно. «Это нервы…»

Сначала она смотрела на часы, потом перестала… Прошел целый час, а Невского все не было. Валентина представляла себе, что может происходить сейчас у него дома, как его жена бьется в истерике и умоляет его остаться, а он объясняет ей, что любит другую женщину… Он, конечно, пытается держать себя в руках, но потом не выдерживает и выбегает из квартиры, вызывает лифт…

Когда открывались двери лифта, она вздрагивала, надеясь, что вот сейчас увидит его, но всякий раз ошибалась…

Когда прошло три часа, Валентина была близка к обмороку.

Тело ее одеревенело, в горле стоял ком, который мешал не то что говорить, но и дышать, жить… Не чувствуя собственных ног, она спустилась по лестнице к выходу из подъезда и, глядя на дождь, поняла, что ее обманули. Причем самым жестоким образом… Невский все рассчитал: он понимал, что она не будет обзванивать квартиры в поисках его… Да и Невский ли он на самом деле? И есть ли у него жена? А что если он все, абсолютно все придумал, чтобы только провести с ней время? Чтобы переспать с ней?

Она сделала еще несколько шагов. Ливень обрушился на ее разгоряченное тело. Ледяной, он хлестал ее по щекам и сливался с солеными слезами.

Валентина не помнила, как добралась до дома. Вымокшая до нитки, она долго стояла перед дверью квартиры, не решаясь позвонить. Она чувствовала, что Сергей там. Вот только что она ему сейчас скажет? Как объяснит столь долгое отсутствие?

Рука сама поднялась, палец коснулся кнопки звонка, и от его звука она вздрогнула, как от бьющей по нервам сирены…

Ей никто не открыл. Тогда она достала ключ. Вошла в квартиру и, обойдя ее, поняла, что Сергей все то время, пока ее не было, жил здесь. «Он ждал меня…»

Раздевшись, Валентина наполнила ванну горячей водой и легла в нее. Слезы продолжали литься, а ком в горле, казалось, распух. Она задыхалась…

И вдруг она услышала звон ключей и звук захлопывающейся двери. Затем дверь ванной комнаты распахнулась, и к ней ворвался Костров. Взяв ее за плечи, он опустился перед ней на колени и прошептал: «Слава Богу…»

* * *

Первые полчаса он пытался разговаривать с ней спокойно, убеждал ее, объяснял как мог, что влюблен в другую женщину и просил простить его, понять… Но Анна молчала. Лица ее он видеть не мог, потому что едва Невский переступил порог спальни, как она заперла его. Сначала он воспринял это как недоразумение, но спустя два часа понял, что жена тщательнейшим образом готовилась к его приходу; пока он отсутствовал, успела купить три (!) замка, пригласить слесаря, чтобы он врезал их в превосходного качества новую дверь, и обдумать каждое свое слово, которое она ему скажет при встрече…

Выйти из спальни он так и не смог — дверь была крепкой, и вышибить ее плечом у него не получилось. Он пробовал кричать на Анну, даже угрожал ей, но время шло, дверь оставалась запертой, а прыгать с пятого этажа было опасно. Кроме того, окна спальни выходили на улицу, поэтому невозможно было бы увидеть Валентину, когда она будет выходить из подъезда… Анна все рассчитала…

Он боялся себе представить, что происходило с Валентиной в подъезде за все то время, что она ждала его. И сколько времени она провела в мучениях, пока не поняла, что он не придет…

В квартире было нестерпимо тихо. До ломоты в ушах. И вдруг он услышал голос Анны, совсем близко:

— Все, она ушла… Прождала тебя почти три часа… Упорная девушка… Терпеливая… Ты мне лучше скажи, Невский, и давно у тебя с ней роман?

Теперь уже он не в силах был говорить. Значит, все то время, что он находился запертый в спальне, Анна пробыла на кухне, выглядывая из окна во двор в надежде увидеть Валентину. И только насладившись этим зрелищем, подала голос.

— Чего же ты молчишь? Я жена и имею право знать.

— Я тебе больше ничего не скажу. Когда ты выпустишь меня, никогда больше не увидишь… Это я тебе обещаю…

— И я тебе тоже обещаю, что как только пойму, что ты на самом деле бросил меня и ушел к ней, к этой шлюхе, я сразу же застрелю тебя… Найду и застрелю, как собаку…

Послышался лязг открываемых замков. Дверь отворилась, и на пороге возникла бледная, с прозрачными от слез глазами Анна. Веки ее были воспалены, кончик носа покраснел, лицо осунулось…

— Она уехала на машине, так что ты ее теперь все равно не догонишь… Ответь мне, это очень важно: вы давно с ней знакомы?

Невский молча прошел мимо жены в свой кабинет, собрал документы, взял свитер, плащ, зонт и направился в прихожую. Анна подошла к нему сзади и схватила за руку:

— Не уходи… — Она медленно сползла на пол и уже на коленях продолжала крепко держать его за брюки. — Не надо меня так унижать… Не уходи… Я ведь не шучу… У меня есть пистолет… Я не хочу, слышишь, не хочу, чтобы ты принадлежал другой… Тем более ей… Она не достойна тебя… Поверь мне… Ты, наверно, забыл, мы послезавтра улетаем в Лондон… Я готова тебя простить… С мужчинами такое случается… не уходи…

Она подняла на него покрасневшие глаза:

— Игорь…

Он поднял ее и прижал к себе. Жалость к этой хрупкой женщине, столько времени простоявшей перед ним на коленях, охватила его.

— Ну, успокойся… Ты не в себе… Тебе надо выпить что-нибудь…

Он обнял ее за плечи, привел в гостиную и налил ей коньяку.

— Она шлюха… шлюха, зачем она тебе?.. — икая и дрожа всем телом, говорила Анна, отпивая маленькими глотками коньяк и постукивая зубами о стенки бокала. — Не понимаю, как мог ты попасться на удочку… Гостиничная проститутка… И ты, Невский, стал ее очередным любовником… Ну почему, почему вам, мужчинам, нравятся такие женщины… Что вы в них находите? Если тебе не хватает острых ощущений, только скажи, и я у тебя на глазах тоже буду обниматься со всеми твоими друзьями… И они не откажутся, вот увидишь… Но дальше-то что? Неужели ты настолько испорчен, что уже не можешь удовлетворяться нормальными супружескими отношениями и тебе подавай «женщину с прошлым»? Игорь, ведь ты не такой…

— Она не шлюха… Аня, я остался здесь не для того, чтобы выслушивать о ней гадости… Я полюбил ее… Тебе больно это слышать, но ты же знаешь, я не умею лгать… Я бы и не смог лгать вам обеим… Прошу тебя, отпусти меня по-хорошему… И не надо мне угрожать… Ты не настолько безрассудна, чтобы убивать меня… Просто надо, чтобы прошло какое-то время… Ты успокоишься… Вот, выпей еще…

Она сделала еще несколько глотков. Невский вдруг ощутил искреннюю жалость к ней, хотя это было довольно странное чувство, словно он утешал чужую несчастную женщину, которую бросил не он, а какой-то абстрактный мужчина… Но как иначе можно было объяснить Анне, что с ним происходит? Он считал, что поступил честно, рассказав ей о Валентине… Неужели было бы менее жестоко обманывать ее, встречаясь с Валентиной тайно? Откуда она вообще узнала о Валентине? Неужели она видела их вместе? Стоило ему перешагнуть порог квартиры, как она сразу же выдала ему о том, что знает, с кем он провел два последних дня…

То, что она называла Валентину шлюхой, Невский воспринял спокойно: что еще могла бы сказать жена в такой ситуации, даже если бы она была с ней знакома?! Что она красива и талантлива? Что у нее есть жених, приличный молодой человек, за которого она собирается выходить замуж? Анна на такую убийственную объективность не способна. Она, сама того не зная, превратилась за пару дней в другого человека. Потрясение, каким стала для нее измена мужа, сделало из нее хищницу, всеми способами пытающуюся удержать при себе свою добычу.

— Аня, возьми себя в руки и успокойся… Конечно, я причинил тебе боль, но ты знаешь меня… Я не способен на подлость…

— Ты? Ты не способен на подлость? — усмехнувшись, она подняла бокал с остатками коньяка, чтобы посмотреть на свет, прищурилась, и предательская слеза скатилась по ее щеке. — А разве то, что ты совершил, не считается подлостью? Что это тогда? Экскурсия в чувственный рай? Тот самый рай, в который женщинам вход воспрещен?

Она опьянела… Невский понял, что все то время, пока его не было, она ничего не ела, не спала и лишь прислушивалась к звукам за дверью…

Взяв ее за руку, он поднял ее с кресла, обнял и прижал к себе. Он хотел лишь одного: успокоить ее и дать возможность почувствовать себя защищенной хотя бы в эти последние минуты перед расставанием. Но жена поняла его жест иначе. Обвив его шею руками, она поцеловала его долгим и каким-то изнурительным поцелуем. Он вдыхал запах ее волос, чувствовал под руками дрожащее хрупкое тело и не знал, чем может закончиться это странное, леденящее душу объятие… А когда опомнился, было уже поздно. Женщина, у которой он еще совсем недавно просил любви и ласки и которая из милости изредка пускала его к себе в постель, теперь сама искала в его объятиях тепла. Она была похожа на одичавшего, изголодавшегося зверька…

В кровати Анна оттолкнула его от себя и, уткнувшись лицом в подушку, разрыдалась. Она поняла, что муж уже не принадлежит ей, он никогда не войдет в эту спальню, чтобы удовлетворить свое желание… Потому что как раз этого желания у него и не было. Он желал другую женщину. Валентину. У той другое тело, другой запах… Он любил другую…

Это была почти смерть.

* * *

Два дня ушло на переезд. Сергей Костров объяснил свое решение переехать в его квартиру тем, что хотя бы за пару дней до свадьбы Валентине надо привыкнуть к своему новому жилищу, «прижиться»… На самом деле все обстояло иначе. В тот вечер, увидев ее лежащей в ванне в состоянии, близком к неврастении, он, уложив ее в постель и напоив вином, выспросил обо всем, что произошло с ней двое суток назад… И Валентина, которая и раньше была настроена рассказать Кострову о своем решении остаться с Невским, выпив вина, захлебываясь слезами, поведала о том, как прождала Невского три часа в подъезде… Рыдая на груди Сергея, теребя его за ворот и раскачиваясь всем телом, она спрашивала, почему он не пришел.

А потом уснула.

Утром, от стыда отвернувшись к стене, Валентина тихонько плакала, вспоминая свое теперь уже двойное унижение: первое — когда к ней не вернулся Невский, а второе — когда ей пришлось рассказать об этом Кострову.

— Тебе лучше уйти… Я изменила тебе, Сережа… Ты прости меня, пожалуйста, но я теперь не могу здесь оставаться… Я найду квартиру и сразу перееду.

— Ты никуда не поедешь. То, что с тобой случилось, бывает… бывает… с неискушенными женщинами… Но теперь, когда ты здесь, со мной, ты должна пообещать мне, что такое не повторится…

— Это ни к чему… Все кончено. Это ты просто говоришь так, а на самом деле ты не простил меня. Это невозможно простить. А жалости я тем более не потерплю.

— Ты не хочешь принять мое прощение и выйти за меня замуж?

— Да пойми ты! — Валентина наконец повернулась и села на постели. С опухшим от слез лицом она походила на маленькую девочку. Растрепанные волосы рассыпались по обнаженным плечам, черные глаза посветлели, словно выцвели от слез, а верхняя губа трогательно приподнялась, открывая два передних ровных зуба… Она была так хороша, что Костров решил про себя, что никогда, даже если случится что-нибудь подобное, он не расстанется с ней… Тем более что она сама во всем признается… Качество редкое, но для мужчины это мучительно: с одной стороны, его обезоруживает такая искренность, но с другой стороны, заставляет находиться в постоянном напряжении и ожидании новой измены… Это ситуация для французских романов или для любителей острых ощущений. Может, для любовников эта форма общения была бы идеальна, держа их в тонусе и внося элемент новизны… Но в супружеских отношениях, о каких мечтал Костров, такая искренность, служащая прикрытием элементарного распутства, была недопустима.

— Да пойми ты! Я же не смогу теперь смотреть тебе в глаза… А еще… — тут Валентина замолчала, испугавшись, что ситуация станет непоправима, стоит ей только сказать: «Я люблю его». После этого она сразу же потеряет единственного друга… Инстинкт самосохранения не позволил ей произнести эти слова. Она оставила их при себе и даже сложила руки на груди, словно боясь, что они все же вылетят… — Мне бы не хотелось, чтобы ты в минуты раздражения или плохого настроения упрекнул меня в измене…

— Не углубляйся ты в эти моральные дебри, а лучше ответь мне прямо: ты выйдешь за меня замуж? Ты все еще хочешь быть моей женой? Обещаешь мне впредь не поступать так?..

— Нет, я не могу тебе ничего пообещать… — Она подняла на него глаза, полные слез. — Не могу тебе лгать… Все эти годы я думала, что знаю себя, а оказалось, что это не так… Тебе кажется, что я совершила безрассудный поступок, проведя ночь в гостинице с незнакомым мужчиной… Да и я сама бы раньше именно так это оценила… Но поверь, Сережа, когда я все это делала, я отдавала себе отчет… Я хотела этого…

Валентина закрыла глаза, представив себе Невского, обнимающего ее в гостиничном номере на кровати, Невского, раздевающего ее… Она почувствовала, как щеки ее запылали.

— Нам надо расстаться…

— Но он же бросил тебя! Он негодяй, каких много…

— А что, если он умер? — Валентина открыла глаза и ахнула. — Как я сразу не подумала? Хотя тогда я бы увидела врачей, садящихся в лифт… Нет, все было тихо… Понимаешь, я должна убедиться, что он сам не захотел прийти… Это очень важно…

— И тогда ты успокоишься?

— Да… Тебе, верно, смешно это слышать… А теперь уходи… Я не могу, я не знаю, как себя вести… Я не знала, не знала… — И она снова зарылась лицом в подушку. Поза ее была столь беззащитна, что Костров, вдруг в полной мере ощутив свою власть над этой женщиной, забыл на какое-то время о том, что два последних дня она провела в объятиях другого мужчины… Он не мог представить ее лежащей в постели с другим, а потому повел себя, как обычно… Откинув простыню, он обнял ее сзади и, прижавшись к ней, зашептал ей о своей любви, желании, о том, какая она теплая и гибкая, и что ушки-то у нее розовые, волосы, как шелк, и что он уже не может без нее… Сергей не мог видеть ее лица, как не видел никогда и до этого дня… Закрыв глаза, он наслаждался ее телом, чувствуя себя в нем полным хозяином, собственником…

А она, стиснув зубы и упираясь лицом в душную подушку, давилась слезами, и при каждом толчке тела Сергея, которое теперь соединилось с нею, ужасалась при мысли, что теперь она изменяет Невскому… Валентина ждала, что с ней произойдет то, что бывало всякий раз, когда она занималась этим с Сергеем, но тело ее отказывалось подчиняться… Ее тело перестало любить его. Она хотела Невского и за ночь с ним предала бы всех…

— Это безнравственно, — произнесла она, когда Сергей уже направлялся в ванную. Он замер на пороге.

— Что ты сказала?

Откинувшись на подушки, она тяжко вздохнула:

— Я сказала, что у меня ничего не получилось… Ведь ты должен знать?

— У тебя и раньше ничего не получалось, а потом… получилось… Просто это нервы… Мы повторим это вечером… — И он ободряюще улыбнулся Валентине.

5

Эмма Латинская занимала целый особняк в Булонском лесу. Это было вычурное двухэтажное белое здание с колоннами и башенками, эдакое смешение стилей, но очень милое и уютное. Большие прохладные комнаты были заставлены мебелью эпохи Людовика IV, а стены украшали старинные гобелены, изображавшие сцены королевской охоты.

«Особняк, каких тысячи, — оценил Борис Захаров после первой поездки сюда с Бланш, — даже неинтересно».

Эмигрантка второй волны, в замужестве Эмма Баланс, схоронив в прошлом году своего мужа, Патрика, богатого промышленника, затосковала по родине и дала в «Геральд Трибун» объявление, что будет рада любому русскому с хорошей дикцией, который бы согласился поработать чтецом в вечернее время. Желающих оказалось больше двадцати, Эмма остановила свой выбор на низеньком и спокойном Борисе Захарове, даже не приняв во внимание его прокатывающееся «р» и низкий голос. Он был очень обаятелен, она почувствовала это сразу же, как только они обменялись несколькими фразами…

— Вы приняты, мсье, — произнесла она на русском с сильным акцентом, — к работе можете приступить хоть сейчас… А всем остальным, — обратилась она к горничной Пат, — скажи, чтобы уходили… У них чрезмерно хорошая дикция, я полагаю…

Раздался тихий, гортанный смешок…

Затем они уединились в кабинете, куда Пат принесла кофе, и Эмма, худая светловолосая женщина в розовых брюках и желтом свитере, положила на столик перед Борисом томик Бунина.

— «Солнечный удар», пожалуйста, — попросила она. — Хотя бы первые несколько абзацев… А потом примемся за кофе… Знаете, русских много, но мне понравились вы… Сначала почитаем, а потом поговорим о вас…

Он хотел сказать, что у него мало времени, к шести он должен быть на улице де Ренн, но у Эммы так горели глаза и светилось лицо, что он, пожав плечами, взял в руки книгу.

— «После обеда вышли из ярко и горячо освещенной столовой на палубу и остановились у поручней. Она закрыла глаза, ладонью наружу приложила руку к щеке, засмеялась простым прелестным смехом, — все было прелестно в этой маленькой женщине, — и сказала»…

— Постойте, я помню, что она сказала… «Я, кажется, пьяна… Откуда вы взялись?..» — Глаза хозяйки повлажнели. — Довольно! Оставим… Просто я давно не разговаривала с русскими… Давайте пить кофе, и вы немного расскажете о себе…

Борис посмотрел на нее, стараясь запомнить, потому что лицо этой женщины понравилось ему. Он знал, что видит ее в последний раз — Борис не собирался ублажать богатую соотечественницу даже за деньги.

— Мне нечего о себе рассказывать… Я играю в ресторане «Экспресс», что на улице де Ренн… Мне нравится Париж, я приехал сюда пятнадцать лет назад, оставив под Москвой жену, которую я очень любил, и дочь… Здесь я снимаю квартиру на улице Фруадво… Люблю поспать, а в свободное от работы время гуляю или рисую… Вот, в принципе, и все…

— Да вы романтик… — всплеснув руками, Эмма наклонила голову набок. — Романтик… Ведь вы не придете больше сюда?

Это было так неожиданно, что Борис подумал, не послышалось ли ему. Он тоже наклонил голову набок, словно прислушиваясь к своим чувствам, и вдруг ответил, убежденный, что говорит чистую правду:

— Я приду, обязательно приду…

Эмма покраснела от удовольствия. Она вдруг поняла, что перед ней настоящий русский, сумасбродный да к тому же еще романтик… Он способен на все… Деньги ему, конечно, нужны, но он не из тех, кто за них способен превратиться в клоуна.

— Тогда до завтра, — хозяйка встала, протянув гостю руку. — Борис Захаров… Красивое имя…

Весь обратный путь он ехал, весело напевая под нос. Общаться с умной женщиной да еще получать за это деньги — что может быть приятнее… Борис думал, как расскажет Бланш о своем визите к Латинской.

Бланш было тридцать два года. Он познакомился с ней в «Экспрессе» три года тому назад. Приятели забыли ее, и она уснула за столом, положив светловолосую головку прямо на скатерть… Борис, который в это время собирался домой, услышав, как официант Жан требует с нее оплаты счета, вмешался в разговор. Девушка, протрезвев, сообразила, что влипла: ее приятели, выпив по бутылке вина и съев по две порции жаркого, оставили ее расплачиваться за ужин. Она заплакала. И тогда Борис, заплатив за нее, пригласил ее к себе домой. Квартира, состоявшая из двух больших уютных комнат, одна из которых служила ему спальней, а другая — всем остальным, понравилась Бланш.

— У меня нет денег, — призналась она, — я потеряла работу.

— Где ты живешь? — спросил Борис.

— Раньше жила с Жилем, с тем самым, который был со мной и Полем в «Экспрессе»… А теперь ни с кем…

— Почему они оставили тебя и не заплатили?

— Не знаю… Кажется, у них тоже не было денег…

С Бланш было легко разговаривать.

— У тебя есть родители? Тебе есть к кому пойти?

— Нет. Я ушла из дома, когда мне было пятнадцать. Сначала пела в кабаре, потом устроилась страховым агентом… Пробовала писать статьи, но и здесь ничего не вышло…

— Можешь принять ванну и лечь спать. Не бойся, я тебя не трону…

— Ты русский?

— Русский. Как ты узнала?

— У тебя русские книги на полках… В том журнале, где я работала, тоже один русский был…

Она вышла из ванны и легла. Борис хотел спросить, чем она любит укрываться: простыней или теплым одеялом, как любила его бывшая жена, Полина, но не успел: Бланш уже крепко спала.

* * *

Еще на лестнице он услышал, как Бланш болтает по телефону с Жаклин, своей приятельницей. Услышав его шаги, Бланш поспешила повесить трубку.

— Ну что там, в Булонском лесу? Рассказывай… — Она приняла у него пакет с лимонами, которые он купил по дороге, и, радуясь его приходу, клюнула Бориса в щеку. — Знаешь, пока тебя не было, я даже успела соскучиться… Жаль, что через полчаса тебе уже надо идти…

Она не говорила, а ворковала. Борис тоже пожалел о том, что в их распоряжении всего полчаса. Если бы он не согласился выпить кофе у Эммы, у них было бы время понежиться в постели.

Они понимали друг друга без слов. Вот и сейчас, взглянув на него, Бланш поняла, что он не расположен беседовать о своей поездке в Булонский лес, а потому позвала его за стол.

Открывая банку сардин, Бланш вдруг внимательно посмотрела на Бориса, который откупоривал бутылку с вином.

— Знаешь, я скажу тебе что-то такое, от чего у тебя настроение сразу повысится на тысячу франков!

— Что же? Ты купила новое платье или брошку за полмиллиона франков, одолженных у Жаклин?

— Не переживай, свои долги я плачу исправно… И с Жаклин я расплатилась за куртку… Ну, отгадай, кто прислал письмо?

— Валентина? — он чуть не уронил бутылку. Борис давно заметил, что известия о дочери и вообще все, связанное с ее именем или Полиной, приводило в волнение. Письмо от Валентины… Писала она крайне редко, письма носили вежливый или, как он говорил, «дежурный» характер: когда приедет в Москву Бланш, какую ткань привезти и пр.

Она протянула ему большой белый конверт.

Бланш знала, что письма от дочери Борис читает, как правило, уединившись, чтобы, как она считала, никто не смог подсмотреть выражение его лица, прочитать его мысли и чувства.

Она проводила взглядом его невысокую, чуть полноватую фигуру до спальни, и от мысли, что сейчас он войдет в эту дверь и растворится в своем прошлом, к которому она сильно ревновала, ей стало грустно… Больше всего она боялась сейчас потерять Бориса. Так случилось, что она полюбила этого спокойного, уравновешенного человека, чудака и молчуна, от которого можно было ожидать всего, чего угодно. Первый год их совместной жизни Бланш прожила, как в тумане. Привыкшая к обществу молодых парней, у которых секс и выпивка на первом плане, она была удивлена, узнав, что между мужчиной и женщиной, помимо секса, могут быть и другие, более изысканные отношения… Она и не предполагала, что с мужчинами, в частности, с Борисом, человеком старше ее на восемнадцать лет, можно часами разговаривать о любви, политике, искусстве… Борис незаметно приучил ее к кино и театру, они даже пытались поставить дома мини-пьесу на двоих и были страшно рады, когда на премьеру пришел единственный приглашенный зритель — Жаклин, смешная девица, которой некуда девать энергию и она пытается жить жизнями своих подруг. Она работала продавщицей в магазине готового платья. Это она занималась выполнением заказов Валентины, подбирая ей нужные ткани. Бланш всегда смеялась над своими приятельницами, которые сосредоточились на том, чтобы ублажать своих мужей, причем были этому рады. Но после года жизни с Борисом она понята, что те правы. Ей нравилось встречать его под утро чашкой горячего чаю и укладывать спать. Иногда, когда посетителей в ресторане было много, он приходил утром и долго не мог заснуть… Тогда она его спрашивала: «Это были русские?» И он кивал головой. Это означало, что, помимо свободных джазовых импровизаций, которые Борису давались легко, его просили играть русские народные мелодии, а то и принимались петь… «Я космополит», — любил говорить Борис после таких бессонных и утомительных ночей, когда Бланш помогала ему раздеться и укладывала в постель, и она понимала, что он говорит это не столько для нее, сколько для себя, пытаясь притупить боль, которую его соотечественники называли напряженным и пружинящим словом ностальгия.

Когда Полина, его первая жена, написала ему, что Валентина переехала в Москву и стала портнихой, что у нее большие планы, Борис, прочитав Бланш это письмо вслух, впервые попросил у нее совета:

— Милая, я ничего не смыслю в портновском деле… А Валентине надо помочь… Я поеду в Москву и привезу ей хорошую ткань и все, что необходимо… Поговори с Жаклин, может, она знает, что нужно…

И Жаклин постаралась, накупила ткани, ниток, кружев, пуговиц, стразов… Однако Борис схватил воспаление легких, и вместо него в Москву полетела Бланш.

«У твоей дочери талант, — это было первое, что сказала она Борису в аэропорту, когда вернулась в Париж. — Жаль, что ты не смог полететь…»

Она привезла из Москвы фотографии Валентины и ее жениха: «Серж Кострофф»…

Спустя полгода он снова засобирался в Москву, но на этот раз у него воспалилось ухо, и опять полетела Бланш. Дочь и Бланш догадывались, что у Бориса причина куда более серьезная, но боялись говорить на эту тему.

«Ты боишься остаться в Москве?» — хотела спросить его Бланш, но промолчала.

* * *

Он вскрыл письмо. Там была всего одна фраза: «Папа, как жаль, что тебя сейчас нет со мною рядом. Твоя Валентина».

6

Свадебное платье она сшила себе сама. Белое, роскошное, расшитое искусственным жемчугом, оно, однако, не радовало ее.

За день до свадьбы Валентина два с половиной часа провела в том самом подъезде, где в последний раз видела Невского. Она стояла у окна и, когда открывались двери лифта, вздрагивала и отворачивалась к окну, чтобы успеть спрятать свое заплаканное лицо. Если бы ей сказал кто-нибудь, что она будет так страдать из-за малознакомого, можно сказать, случайного в ее жизни мужчины, она бы рассмеялась… Но это был не сон, не наваждение, она сама пришла сюда, сгорая от стыда и унижения, чтобы только увидеть Игоря и спросить, посмотрев в его глаза: «За что?»

Но Невского она так и не увидела, хотя пришла нарочно в шесть часов вечера и прождала до половины девятого — время, когда все нормальные люди возвращаются с работы. Был другой путь, но еще более болезненный: отыскать место его работы. Это не так сложно. Ей, в отличие от него, известна его фамилия. А Невских в Москве не так уж и много…

Выйдя из подъезда, Валентина присела на скамейку. Дрожь во всем теле усиливалась. Она вспомнила, как утром объясняла Кострову свое желание во что бы то ни стало разыскать Невского… «Боже мой, какая глупость! И как я посмела говорить об этом с Сережей?..»

Окончательно запутавшись, Валя решительно встала и направилась к автобусной остановке. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы как-то прояснить случившееся. Невский бросил ее, и она должна забыть его. Забыть. Какое безысходное и холодное слово. Как дождь…

* * *

После встречи с Игорем Невским Валентина почувствовала, как изменилась. Во-первых, стала меньше улыбаться, во-вторых, у нее пропал аппетит, в-третьих, она отдавалась своему жениху, словно по обязанности… И никаких чувств, никакой радости, даже физической. Разве что Сергей согревал ее своим телом… Но это могла бы сделать и электрическая грелка…

Как-то вечером, сидя на диване и листая альбом с эскизами, она вдруг поняла, что из-за своих переживаний совсем забросила дело… А ведь еще совсем недавно, мечтая о браке с Костровым, она надеялась, обретя спокойствие и уверенность, осуществить давнюю мечту: создать коллекцию одежды и показать ее на одном из престижных московских подиумов…

Стройные девушки с бесстрастными холодными глазами, одетые в невероятные наряды, смотрели на нее со страниц альбома, ожидая перехода из мира фантазий в реальность. Деньги! Без денег она бессильна. Мода, она, как зверь, требует свежего мяса, теплой крови… свежих идей, смелости, ясности линий, ярко выраженного, неповторимого стиля… Здесь посылками из Парижа не обойтись… Да и нет смысла просить у отца такую фантастическую сумму… Костров состоятелен, но он не верит в возврат денег, он бизнесмен, привыкший из всего извлекать выгоду в максимально короткие сроки…

От таких невеселых мыслей заболела голова.

Валентина захлопнула альбом. Две страницы ее жизни — Невский и ее мечта о подиуме — надо было выкинуть из головы и окунуться в новый, неизвестный для нее мир, называемый семейной жизнью.

Что такое семейная жизнь? Утомительные занятия любовью по ночам, какао с овсянкой по утрам, ужины по вечерам, и все это вдвоем. И уже некуда будет спрятаться от мужа. Она обязана будет рассказывать ему о своих делах, должна готовить еду, стирать и содержать в чистоте дом… Должна, обязана…

В комнату заглянул Костров:

— У тебя такое лицо, будто ты паука проглотила…

— Что? — она резко повернулась и, словно испугавшись, что он по выражению лица прочтет ее мысли, кое-как улыбнулась: — Ты хочешь пригласить меня на кухню?

— Ужин готов… — Он смотрел на нее, понимая, что все то время, что он находился на кухне, она думала не о нем.

— А ты не боишься, что я привыкну к тому, что ты на кухне, и буду воспринимать это как должное?

— Я ничего не боюсь… И никого… — отрезал он и сам почувствовал, что солгал. Костров боялся Невского. Он уже навел о нем справки и понял, что если Валентине случится выбирать между ними, она, конечно же, выберет Невского. Знал он и то, что тот ушел от жены, причем именно тогда, когда продрогшая и униженная Валентина вернулась домой… Похоже, действительно произошло какое-то нелепое недоразумение, из-за чего Невский не смог встретиться с Валентиной… Причин могло быть множество, начиная с жены Невского, Анны Вельде, которая, узнав об измене мужа, устроила ему скандал, и кончая тем, что Невский не смог выйти из квартиры. А что, если его жена просто-напросто заперла его и не выпускала до тех пор, пока не убедилась, что Валентина ушла…

Сергей так явственно себе это представил, что даже пожалел Валентину с Невским… Но потом опомнился. Он неплохо разбирался в женщинах, а потому мог предположить, что Валентина рано или поздно забудет Невского, вскружившего ей голову, потоскует-поплачет, а потом время возьмет свое… Но чтобы это произошло быстрее и безболезненнее, необходимо было спровоцировать Невского, создав такую ситуацию, когда Валентина своими глазами увидит нечто, что сразу отрезвит ее и заставит другими глазами посмотреть на своего идола. И Сергей приблизительно знал, что именно должна увидеть или услышать Валентина.

Но для начала необходимо было срочно увезти ее из той квартиры, где она шила для своих клиенток, чтобы резко ограничить круг ее знакомых. Это просто чудо, что Невский не спросил ее фамилию…

* * *

— Я боюсь, Сережа… — сказала Валентина ему за ужином. — Мне как-то не по себе… И мама так не вовремя простыла… Кроме нее, у меня никого нет, а она приехать не сможет…

— Ты боишься свадьбы, самой церемонии или замужества?

Он сидел перед ней в дорогом домашнем халате, чистенький, аккуратный, чуть ли не хрустящий — эдакий кукольный идеальный муж, точными движениями отрезающий кусочки отбивной и отправляющий их в рот, а потом промокающий этот рот салфеткой… Ей захотелось, чтобы он сейчас, вот здесь на кухне, совершил что-то нелепое, какую-нибудь оплошность… Вспомнил бы веселый анекдот, рассказал его, давясь от смеха, и в порыве веселья опрокинул бы на стол солонку или соусник… Хотя нет, этот не сможет перевернуть солонку… Он не умеет опрокидывать солонки и соусники… Он из правильных. А вот ее отец, Борис Захаров, человек неправильный. Но Валю тянет к нему, она понимает его, хочет его видеть, слышать, расспросить, что же ей делать и как жить дальше… Мама осторожничает всю жизнь и даже, когда идет одна по улице, всегда оборачивается и вздрагивает, стоит прошелестеть ветру в листве… У мамы все разложено по полочкам, а полы такие чистые, что на них можно есть… Но мужчина, которого она любила и любит всю жизнь, и который любил ее, уехал от нее… Он окунулся в другую жизнь… Он смог…

— И я смогу, — Валентина, словно очнувшись, увидела на тарелке отбивную и набросилась на еду…

— Ты ешь? Это хороший признак… — Сергей взял ее руку в свою. — А насчет завтрашнего дня не переживай… Ну и что с того, что ты никого не знаешь? Потом познакомишься… Тебе надо только привести себя в порядок, одеться и ждать меня… Все гости соберутся в ресторане… Ну, выше нос…

Она кисло улыбнулась.

* * *

Невский искал Валентину. Он пришел в частное сыскное бюро.

— Портниха Валентина. Не густо, — заметили там, но обнадежили.

От Анны он ушел в тот же вечер.

— Попробуй найти в себе силы, мне тоже нелегко… — проговорит Игорь, глядя на нее, свернувшуюся калачиком после хорошей дозы коньяка и его неожиданных ласк. — Я тебе позвоню…

Он знал, что жена его не слышит, но и уйти вот так, молча, тоже не мог. Игорь нервничал, думая только о Валентине.

Вернувшись в свою квартиру, в которой не был почти со дня свадьбы, он долго сидел в темноте, вспоминая промелькнувшие незаметно последние двадцать часов. При мысли, что Валентина сейчас плачет, не понимая, что произошло, ему становилось просто невыносимо.

Назавтра ему предстояло улаживать дела на работе. Родиков, увидев его входящим в офис, чуть ли не кинулся обнимать:

— Слушай, как же ты нас всех испугал… Мы уж подумали, что с тобой что-то случилось…

— Вы звонили домой?

— Звонили… Но она сказала, что ты скоро вернешься… будто она знает, где ты, но сказать не может… Хотя голос у нее был взволнованный…

Конечно, разве могла Анна Вельде расплакаться по телефону и признаться в том, что ее муж не ночевал дома…

— Со мной все в порядке. Зайди ко мне…

Когда они оказались в кабинете вдвоем, Невский сказал:

— Я ушел из дома. Теперь буду жить в своей старой квартире…

— Вы поссорились?

Игорь Невский и Саша Родиков дружили еще со школы. Саша имел право знать все.

— Я встретил другую женщину…

Родиков покачал головой:

— Вот это да! Кто-нибудь еще об этом знает?

— Думаю, что нет… Все это ужасно… Анну жалко, но вся трагедия заключается в том, что я потерял Валентину…

— Ты потерял женщину, ради которой бросил Анну? Когда ты все это успел? Еще два дня назад у тебя никого не было…

— Все правильно, я встретил ее недавно, в магазине… Она портниха… И срезала нашивки с костюмов… Я сошел с ума. Мы провели вместе два дня, она собиралась выходить замуж, я только что женился… Все выглядит абсурдно, я и сам не знал, что такое бывает… Это как болезнь… Мы решили не расставаться… — Игорь сглотнул, в горле пересохло, и во всем теле чувствовалась слабость. — Валя поехала со мной, чтобы подождать в подъезде, пока я все расскажу Анне, а та, представляешь, заперла меня в спальне! Подумай, как это пошло! Пока меня не было, она врезала три замка… Не мог же я спрыгнуть с пятого этажа… Она выпустила меня спустя три часа…

— Мог бы сказать, что тебе надо в туалет…

— Туалет? Я как-то не подумал… Валентина… Мне это даже в голову не пришло! Наверно, у меня что-то с мозгами…

— Наверно… Чтобы тебе как-то поднять дух, сообщаю, что договор с «Паритетом» мы подписали еще вчера… Все прошло нормально, они приняли наши условия…

— Вот спасибо… Хотя я был уверен, что у тебя все получится… Они не спрашивали обо мне?

— Спрашивали, я сказал, у тебя ангина…

— Понятно. А где Елена? — Невский сразу понял, что Елены, его секретарши, не было с самого утра: лампа на столе не горела, духами не пахло, да и вообще приемная выглядела уныло.

— У нее вчера поднялась температура, и я отпустил ее домой…

Игорь сел за свой стол, ему показалось, что он не был здесь целую вечность. Все то, чем он жил до встречи с Валентиной, отодвинулось в прошлое… Договор с «Паритетом», из-за которого он так переживал, был подписан, но известие об этом не принесло ему особой радости. Даже прибыли, которые ожидались от этой сделки, показались ему не подарком с небес, а чем-то обыденным, скучным…

Телефон вернул его в реальность. Он взял трубку… Жизнь продолжалась.

* * *

Лариса Игудина возвращалась домой на метро. Уставшая как никогда. И только мысль о том, что сейчас она увидит Анну Вельде, придавала ей силы. Она знала, что Анне сейчас еще хуже, чем ей. Невский все-таки ушел от нее, а в таком состоянии женщина весьма уязвима. Из нее можно вить веревки, тянуть деньги. Вместе с душой. Только на что ей душа Анны? И что может быть лучше денег?

Задание Анны, за которое ей обещали хорошо заплатить, оказалось почти невыполнимым: разыскать Валентину. Но как? И тогда ее осенила гениальная, на ее взгляд, мысль. Анна ни разу в жизни не видела соперницу, так почему бы не показать ей смазливую девицу с рыжими волосами? И пусть Невский доказывает, что это не Валентина, Анна-то ее все равно не знает…

Целый день Лариса потратила на то, чтобы выбрать жертву. И остановила свой взор на Маше Сотниковой, симпатичной горничной с третьего этажа.

— Послушай, Анна — женщина интеллигентная, бить она тебя не будет, может просто накричать… тем более что нервы у нее сейчас на пределе… А ты поимеешь на этом пятьдесят баксов… Ты только представь, какую она закатит истерику, когда узнает, что ее муж переспал с горничной!

Маша Сотникова, яркая девица с карими глазами и золотистыми волосами, усмехнувшись, выпустила из уголка блестящих, красных от помады губ струйку голубоватого дыма:

— Да ладно… А что мне нужно сделать?

— Ничего особенного… Просто быть готовой к встрече с ней, и все… Ты не должна быть застигнутой врасплох… Да, скажешь ты, я была с Невским, он приходит сюда довольно часто и жалуется на свою жену, или что-нибудь в этом духе… Поиздевайся, посмейся от души… И пусть тебе придаст силы тот факт, что она, эта Анна, испортила мне всю жизнь, это из-за нее я потеряла жениха и теперь вот мою унитазы в гостинице…

Лариса с ходу придумала историю о том, как жестоко обошлась с ней в свое время Анна, расстроив ее предполагаемый брак с одним преуспевающим молодым человеком, как чуть не упекла ее в психушку… Лариса рассказывала эту душещипательную историю со слезами на глазах, представляя себя в эту минуту на сцене в главной роли в модной мелодраме… Но главное, чтобы Маша поверила в то, что Анна должна за все ответить… Она и сама была в похожей ситуации, а потому понятие «месть» играло большую роль в ее личной жизни.

— Значит, меня зовут Валентиной?

— Да. Я объясню Анне, что для всех остальных ты Маша, но что ты якобы стесняешься своего имени и Невскому назвалась…

— Валентиной… Хорошо. Только бы она ничего не заподозрила… А то, что я работаю в одной гостинице с тобой, ее не насторожит?

— Невский ведь действительно был здесь, именно в этой гостинице, я же это не придумала… Стоит ей только услышать от тебя про Невского, как она сразу же среагирует на это… Ты же красивая, Машка… Невский бы сразу на тебя запал… — Лариса пустила в ход свой последний козырь — лесть. Она знала, что Машка любит комплименты, и несмотря на то что была по-настоящему красивой, в душе комплексовала и постоянно нуждалась в подтверждении своей привлекательности.

— Ты думаешь? Может, познакомишь меня со своим Невским? Фамилия какая шикарная…

Лариса в душе усмехнулась, подумав, что Машке до настоящей Валентины ох как далеко, но виду не подала:

— Может, и познакомлю…

* * *

На этот раз Анна выглядела куда лучше, чем в прошлый раз, тем утром, когда обнаружила, что Невский все же ушел. Она успокоилась, когда поняла, что отрицательный результат — тоже результат. И раз все так сложилось, значит, так тому и быть. Она смирится с его изменой, но только внешне.

Анна заявила Ларисе, что хочет найти Валентину.

— Но я ничего о ней не знаю…

— У вас, горничных, и прочих простолюдинок есть свои каналы… Вы более приспособлены к жизни… Если тебе нужны деньги, ты ее из-под земли вытащишь… Я же тебя знаю, Лариса. Так вот, аванс в пятьсот баксов тебя устроит?

Лариса почувствовала, как у нее сладко заныло под ложечкой, а по спине пробежал озноб: такой суммы она не ожидала. И это только аванс!

— Только не торопи со сроками, — подстраховалась она.

— Мне надо быстро, пока я не остыла…

— А что ты собираешься с ней сделать?

— Веришь — нет? Ничего, — как-то по-детски наивно ответила Анна, — я просто хочу на нее посмотреть, чтобы понять…

«Ты хочешь понять, почему Невский предпочел тебе Валентину? Хочешь посмотреть, сколько у нее рук и ног, какого размера грудь и прочие части тела? Представить Невского в объятиях Валентины? Это ли не мазохизм?» Лариса была разочарована. Она жаждала крови, уверенная, что Анна будет мстить…

«Тем лучше, значит, Машка ничем не рискует, выдавая себя за Валентину…» Об этом она подумала уже у Анны на кухне, когда пила предложенный хозяйкой кофе.

— Ты долго будешь молчать? — Анна села напротив нее, нервно обхватив свои плечи. — Ты нашла ее?

— Нашла.

— Не может быть… И где?

— В нашей гостинице. Это, оказывается, наша новая горничная…

— Горничная? — Анна сморщилась. — Почему ты раньше мне этого не говорила?

— Я же сказала — она новенькая, с третьего этажа, а я на пятнадцатом…

— По твоим словам, она шикарная, хорошо одевается… Откуда же у нее деньги?

— Аня, а на что, ты думаешь, ей нужен был Невский? Он же ей все и покупал… Кроме того, он мог и не знать о том, что она горничная… Но ведь я видела их именно в нашей гостинице, значит…

— Гостиница, горничные… Не ожидала от него такого… Какая грязь! Мне нужно ее увидеть, и ты мне в этом поможешь…

— Каким образом?

— Мы поедем с тобой вдвоем, и ты покажешь мне ее, что тут непонятного?

Лариса пристально посмотрела на нее, и Анна усмехнулась:

— Деньги? Увижу ее и отдам остальные пятьсот, ведь мы на такую сумму, кажется, договаривались?

Хоть и не договаривались (Лариса знала лишь сумму аванса), но цифра оказалась подходящей.

Она кивнула.

— А мы можем поехать туда прямо сейчас? — загорелась Анна. — Ты не узнала ее расписания? Или она работает каждый день?

— Нет, у них график, но сегодня она работает, это точно…

Ларисе стало жарко. Если обман раскроется, что можно ожидать от Анны? Да ничего особенного… Надо только сделать большие глаза и изобразить на лице удивление… В любом случае это недоказуемо. Чтобы проверить, Анне пришлось бы обращаться к Невскому, а она этого не сделает никогда. Злая гордячка. Такой была и такой же осталась.

— Тогда едем…

7

Валентина стояла перед зеркалом. Платье сидело на ней идеально. Сложная, затейливая прическа с локонами мешала жить. Она представила себе свадебную церемонию, толпу гостей, шум, ажиотаж, который наверняка вызовет это платье среди присутствующих на церемонии женщин, восхищенные взгляды мужчин, вспышки фотоаппаратов, звук работающей видеокамеры, шампанское, хлещущее из горлышек бутылок прямо на паркет или асфальт, множество иностранных машин, украшенных цветами и лентами, и ей показалось, что все это уже было. Она все это пережила только что, закрыв глаза и представив… Что же еще? Затем будет брачная ночь со свечами и снова шампанское, высокопарные слова ошалевшего от собственного поступка (брак все-таки) Кострова, его объятия и попытки разнообразить секс…

Все это было ей понятно. Умом Валентина принимала все, но душой и телом — ничего. Однако она надеялась с помощью этого брака заключить союз со своим разумом и начать новую жизнь. Костров, если он действительно ее любит, поможет наладить собственное дело… И тогда в ее жизни появится немного радости, она будет работать, творить, придумывать что-то новое и, может, станет счастлива?

В дверь постучали.

— Да, я готова… — Валентина повернулась, и ей привиделся Невский. Как в тумане. — Игорь… Ты сам виноват во всем…

Подойдя к нему, она поцеловала его в губы. Закрыв глаза, почувствовала, как по щекам стекают слезы.

Он обнял ее, прижал к себе.

Валентина открыла глаза. Никого. Никто и не входил. Хотя слезы настоящие. Она вздохнула и открыла дверь.

Широкая двадцатислойная юбка из белоснежного газа с верхним слоем из дорогих лионских кружев разделялась спереди надвое глубоким и высоким разрезом, открывающим от верха бедер длинные, стройные ноги Валентины, затянутые в белые шелковые чулки. Узкий лиф из плотного гипюра и большое декольте, отороченное страусовыми перьями молочного оттенка, открывал длинную шею и нежную полную грудь.

Несколько мужчин, друзей Кострова, вырядившихся в элегантные смокинги и темные костюмы с шикарными галстуками и даже бабочками («Пижоны!»), поджидавших выхода жениха, увидев ослепительную Валентину, издали дружный восхищенный возглас. Спустя мгновение показался Сергей. Он всегда знал о том, что его невеста необычайно красива, но в ту минуту, когда она стояла посреди комнаты во всем белом, длинном, оставаясь при этом полуголой и соблазнительной да к тому же в окружении этих черных больших птиц — мужчин, он почувствовал себя по-настоящему счастливым. Сергей был горд, что эта женщина, на которую пялились сейчас его друзья, такие же бабники, как и он сам, принадлежит только ему. И будет принадлежать только ему.

Он протянул ей букет бело-розовых роз, стянутых кружевной лентой, и, не выдержав, поцеловал в щечку. Валентина благоухала куда нежнее, чем все эти розы…

— Ну что, пойдемте? — он повернулся к своим друзьям. — Кажется, пора…

Все вместе вышли из квартиры, чтобы спуститься к поджидавшим внизу остальным гостям в машинах. Будто по заказу выглянуло солнце, и это после стольких пасмурных дней…

Валентина подняла голову и зажмурилась от яркого солнечного света. Она знала, что ее ждут. Все семь машин, стоящих вдоль тротуара, съехались сюда только ради того, чтобы посмотреть на нее и Кострова. Сейчас они всей толпой повалят в загс, потом в ресторан, где будут пить, есть и танцевать, орать «Горько!» и смотреть бесстыжими глазами, как Костров целует ее в губы…

Улица, на счастье, была пустынна: не рискуя быть сбитой машинами, Валентина быстро перебежала дорогу и, склонившись к окошку стоявшего напротив их подъезда черного «БМВ», глотая слезы, обратилась к остолбеневшему молодому мужчине:

— Умоляю, за любые деньги… увезите меня отсюда, только быстро… — Она распахнула дверцу и едва успела сесть, как машина рванула с места. Секунда — и они свернули налево, еще секунда — направо…

— Быстрее, быстрее… — твердила она, сжав кулачки и шурша жесткими свадебными перчатками. — Можно еще быстрее?

Когда они были уже далеко, она расслабилась и попросила остановиться возле магазина готового платья на Калининском проспекте.

— Вы не подождете меня минут двадцать, я вам за все заплачу… Умоляю вас…

Белой роскошной птицей влетев сквозь прозрачные высокие двери в магазин, она подбежала к знакомой продавщице, которая знала ее как портниху и помогала продавать сшитые ею вещи, оставляя десять процентов себе. Ее звали Тамара.

— Возьми вот это платье, оно тянет на две тысячи долларов, это лионские кружева, я одела его всего полчаса тому назад, оно совершенно новое, а мне дай джинсы и какую-нибудь блузку… Я сбежала с собственной свадьбы, меня ждет машина… Пожалуйста… И еще сто долларов в долг, пока не продастся платье…

Тамара, оценив платье, отвела Валентину в примерочную, помогла ей снять наряд и стала свидетельницей того, как невеста разрушает свою сложную прическу, «расчесывая» пальцами крутые завитки, после чего принесла то, что она просила.

— Я забегу на днях, как устроюсь, — Валентина напоследок крепко сжала ее руку. — Ты представить не можешь, как помогла мне…

Она вышла из магазина в джинсах и красной короткой трикотажной кофточке. Ветер развевал ее длинные пышные волосы и остужал разгоряченное лицо.

— Вы извините, что я так вторглась в вашу машину и в вашу жизнь, но вы сами, наверно, поняли, что произошло…

— Вы сбежали с собственной свадьбы… — улыбнулся мужчина. Ему было чуть больше тридцати, он был потрясен, шокирован, но почему-то страшно доволен. — Вы смелая женщина, — оценил он наконец. — Может, вы вот так, с ходу, выйдете замуж за меня? Я лучше вашего жениха, честно…

Она улыбнулась, а потом расхохоталась. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой свободной.

— Знаете, мне кажется, теперь я смогу все… Только голова кружится, словно я выпила…

— А может, вы и выпили?

— Нет… Ни капли. Я вообще не умею пить.

— Давайте познакомимся. Саша.

— Валерия. — Ей казалось, что стоит ей назваться своим именем, как ее тут же вернут Кострову на растерзание. Уж бежать, так от всех, даже от себя.

— Красивое имя.

— Скажите еще, что редкое, и я сочту вас за большого оригинала.

— А вот и скажу. Куда мы едем?

— На Масловку. Мне надо забрать оттуда вещи и перевезти на другую квартиру…

— А где у нас другая квартира?

— А вот другой квартиры у нас как раз и нет… Пока… Но ведь это же несложно — найти… Вон сколько объявлений на каждом шагу… Москва, она большая…

* * *

Маша Сотникова в комнатке для горничных примеряла черный диоровский костюм, тот самый, который украла из номера Лариса Игудина, и представляла себе, как она будет разговаривать с разъяренной фурией. Этот костюм Лариса дала ей для того, чтобы в случае, если Анна все-таки не поверит в то, что Маша — это Валентина, они поймают Невского на костюм и, главное, желтые перчатки… Лариса была уверена, что после всего, что произошло (Анна рассказала ей, как Валентина прождала ее Игоря в подъезде больше трех часов), Невский, увидев на улице девушку в черном костюме и желтых перчатках («Такие перчатки, я уверена, одни на всю Москву», — уверяла она Машу), обязательно подойдет к ней, решив, что это Валентина… Только вот желтой сумочки не хватает. Хотя из тех денег, которые лежали у Ларисы в кармане, уж стошку-то на сумочку выделить можно… Главное, что Машка подходила и по росту!

Маша вышла из гостиницы незамеченной: в этом шикарном костюме она стала просто неузнаваемой. Да еще черные очки-бабочки!

Покачиваясь на высоких каблуках черных замшевых туфель, она зашла в расположенный на углу бар, выпила коктейль и, ощущая кожей восхищенные взгляды мужчин, так же не спеша и виляя бедрами, вышла из бара, направляясь к автобусной остановке. Спустя сорок минут она уже сидела в сквере на Пушкинской площади, грызя соленые орешки и запивая их пивом из банки. К ней уже подходили несколько мужчин, но она лишь мерила их презрительным взглядом и отворачивалась, изображая из себя леди-недотрогу. Но потом все-таки не выдержала и пошла с одним в «Макдоналдс». Мужчине было за сорок, он был уже под градусами и после первого же гамбургера сказал, что готов оплатить ее услуги прямо сейчас. И сказав это, полез ей под юбку… Они сидели в самом углу ресторана, поэтому этот жест вряд ли был замечен, но Маше он понравился… Она поняла, что мужичок готов: хоть сейчас выложит любые деньги, лишь бы она с ним пошла…

— Двести баксов, и я твоя, — Маша откусила от второго гамбургера, запивая его апельсиновым соком.

— Сто тысяч «деревянных», и я твой, — услышала она в ответ и чуть не поперхнулась.

— Ладно, двести… Это неплохая цена.

Он положил ей руку на плечо.

— Ну что, покушала, девочка?

Они вышли и направились к расположенному неподалеку коммерческому ларьку.

— Здесь? — спросила Маша.

— У меня тут друг работает, там топчан есть… А если ему дашь, получишь пятьсот… Но он, знаешь, как любит…

Она догадывалась.

* * *

Валентина открыла глаза и не сразу поняла, где находится. «Саша», — вспомнила она все и снова нырнула под одеяло.

— Ты проснулась? — в комнату заглянул Саша. Он был в темно-синем халате, с полотенцем в руках. — Слушай, мне надо идти… Позавтракаешь сама, хорошо? Я там все приготовил… Чувствуй себя как дома… Отдыхай, набирайся сил. Не переживай, твой парень, если не дурак, все поймет и не станет тебе мстить… Ведь ты именно этого боишься?

Сев на постели, она кивнула.

— И этого тоже. Понимаешь, мне просто стыдно. Он так много для меня сделал, а я поступила с ним по-свински… Там были гости, его друзья… Мне жаль его…

— Зато ты поступила честно… Куда хуже было бы, если бы он, уже живя с тобой, понял, что ты его не любишь… Может, у тебя кто есть? — Он улыбнулся. — Признавайся…

— Уже нет. И это очень грустно…

Он привез ее вчера вечером к себе домой вместе с сумкой, куда Валентина сложила все самое необходимое из квартиры на Масловке, той самой квартиры, куда больше года назад поселил ее Костров. Саша сказал, что новое жилье ищут месяцами, за один день невозможно найти что-нибудь приличное, и предложил ей пожить пока у него.

— Ты меня не бойся. Скажешь «нет», значит нет. Со мной просто. Я понимаю, каково тебе сейчас…

И он привез ее к себе. Саша ожидал услышать от девушки что-нибудь такое о ее женихе, что каким-то образом объяснит ее побег со свадьбы, но Валентина (вернее, «Лера», как он ее называл после того, как она предложила ему перейти на «ты»), к своей чести, не сказала о Кострове ни одного дурного слова. Напротив, судя по ее рассказу, жених (имя которого она так и не назвала) был человеком в высшей степени порядочным, а главное, любящим ее.

— Я думаю, ты не будешь возражать, если я попробую подыскать тебе квартиру?

— Нет, конечно… Чем скорее я это сделаю, тем лучше… Желательно на светлой стороне улицы и чтобы окна были большие… Не больше двухсот долларов в месяц.

— Я все понял… Ну пока!

Валентина слышала, как он одевался, что-то напевая, затем хлопнула дверь и стало тихо.

Она не понимала, что с ней происходит. Столько безрассудных поступков за три дня: Невский, побег и теперь вот чужая квартира с каким-то Сашей. Словно кто-то руководил ее действиями.

Валентина поднялась, приняла душ, надела свой любимый черный костюм, тот самый, в котором была в день знакомства с Невским, затем с благодарной улыбкой села за стол, на котором уже стоял завтрак: прозрачный стеклянный колпак накрывал сырницу с нарезанным сыром, ветчиной и салями. Здесь же стояла плетеная хлебница, прикрытая салфеткой, вазочка со сгущенным молоком и банка кофе. Согреть электрический чайник было минутным делом. «Как в кино», — подумала Валентина, принимаясь сооружать бутерброд.

* * *

Спустя полтора часа она уже сидела в сквере на Пушкинской площади с кипой газет на коленях, выписывая адреса квартир. Светило солнце, Валентина смотрела на расплывающиеся строчки мелкого шрифта, но видела Невского… Она вспомнила, как нервничала в тот раз, когда Игорь, оставив ее почти на этом самом месте, ушел позвонить, как она боялась, что он не придет. Но ведь пришел же… А мог бы еще тогда затеряться в толпе… Почему же он бросил ее? Что случилось?

Свернув газеты в толстую трубу, она сунула их в пакет и, откинувшись на скамейке, расслабилась. Услышав иностранную речь, Валентина лениво раскрыла глаза и, увидев толстую негритянку в желтых клетчатых шортах и красном джемпере, усмехнулась, поражаясь ее раскованности, после чего снова погрузилась в легкую дрему. Но потом вдруг поняла, что не имеет права расслабляться, когда у нее столько дел. Быстрым шагом она направилась к метро: нужно позвонить Саше. Разве могла она тогда предположить, что через каких-нибудь полчаса Невский вычеркнет ее из своей памяти. А значит, и из своей жизни.

8

— Это правда, что вы едете в Москву к дочери?

Эмма Латинская тронула его за руку, приостанавливая чтение, и пристально посмотрела Борису в глаза. Ей все больше нравился этот обаятельный мужчина со спокойным взглядом темных глаз, Эмме даже хотелось потрогать его поседевшие на висках волосы, коснуться щеки… Это не имело ничего общего с чувством, которое может появиться у женщины к мужчине. Нет, приходящий чтец источал благостную для ее души энергию, рядом с ним она ощущала в себе необычайный прилив сил. Скажи ему об этом, он не поймет, встанет и уйдет. Да, да, она знала эту породу мужчин, которые, ничего не объясняя, предпочитают действовать. Таким был и ее первый муж… Тоже русский и тоже с темными глазами… Вот только до старости он не дожил, так и остался в ее памяти черноглазым, порывистым в движениях юношей… Но это было в другой жизни.

— Да, я не видел ее больше пятнадцати лет…

— И вы так спокойно говорите об этом… — в ее тоне послышалась укоризна.

— Я исправно высылал ей деньги… Ей и ее матери.

— Вы и сами знаете, что это не самое важное.

— Что ж, вы правы… Так мы будем читать дальше?

Он пришел сюда примерно по той же причине, которая заставила Эмму дать объявление в газете. Общение с русской, пусть даже офранцуженной, плюс прогулка в Булонском лесу (когда бы еще он так много гулял по этим прелестным местам?) да еще деньги…

— Не спешите! Лучше скажите, чем занимается ваша дочь?

— Она шьет. Портниха, у нее свое дело.

— Ателье?

— Нет, что вы, ателье — это фантастика…

— Может, вы оговорились, и следовало бы сказать «фантазия»? Причем, скажу я вам, не самая плохая.

— Да нет, именно фантастика. Это слишком дорого для моей дочери.

— Если она талантлива… Дочь такого человека, как вы, не может быть простушкой… Я правильно выразилась?

Борис смутился. Он не привык, чтобы ему делали комплименты.

— Она простая девушка из простой семьи, хотя шьет, судя по рассказам Бланш, хорошо…

— Давайте купим ей ателье! У меня много денег. И пусть это будет не подарок, а вложение капитала.

— Россия такая страна, куда опасно вкладывать капитал… Вы же знаете это не хуже меня… Скажите, Эмма, зачем я вам?

— Как скоро вы разгадали меня, Борис… Все правильно, и я рада, что не ошиблась в вас. Вы действительно нужны мне…

Он окинул взглядом ее длинную сухую фигуру, закутанную в белую мягкую шаль, и понял, что если она собирается взять его в любовники, он будет вынужден прекратить свои прогулки по Булонскому лесу.

— Я бы хотела выйти за вас замуж…

— Я невысок и довольно плотен, вы не боитесь, что я раздавлю вас в постели? — ответил Борис скороговоркой, не дав себе времени обдумать предложение. Он внушил себе, что это шутка. А с юмором у него было все в порядке.

— Я же не предлагаю вам стать моим любовником. В прошлом году умер мой муж, я теперь вдова. Хотите верьте, хотите нет, но как только я похоронила Патрика, я заболела… Нет-нет, речь идет не о физическом недуге… Понимаете, мне постоянно кажется, что меня хотят обмануть… Что мои доверенные лица готовят мне ловушку…

— Вы составили завещание и перестали спать спокойно?

— Как вы догадались?

— Я читаю французские романы. Все сюжеты лихо закручены в один и тот же узел, называемый завещанием или наследством, как вам будет угодно.

— Да, вы правы: там, где есть деньги, найдется местечко и для насильственной смерти…

— И потому вы решили подарить свое состояние полунищему русскому эмигранту, которого выбрали среди такой же голодной своры?.. Почему именно я?

— Не знаю… Я не могу это объяснить. Может, это заложено где-то внутри меня. Мне кажется, что вы честный. И не алчный.

— Вам так кажется. Стоит только выйти за меня замуж и оформить документы, как я зарежу вас в вашей же постели на следующий же день, причем сделаю так, что никто меня и не заподозрит…

— Я знала, что вы скажете нечто подобное… Вы мне нравитесь все больше и больше. Скажите, Борис, чего бы вы хотели больше всего?

— Я хочу увидеть свою дочь. Бланш ревнует меня к прошлому. Я понимаю ее. Боюсь, стоит мне только увидеть Москву, вдохнуть ее воздух и прижать к груди Валентину, как я забуду Париж, а вместе с ней и Бланш… А она у меня хорошая. Мне будет жаль ее…

— Так вы согласны жениться на мне?

— Зачем?

— Понимаете, Патрик, мой покойный муж, составил свое завещание таким образом, что в случае, если я в течение двух лет после его смерти выйду замуж за русского, ко мне перейдут все акции южной железной дороги, которые до того момента будут считаться собственностью мсье Дюбаска, его адвоката.

— Непонятно, почему вы ждали целый год? Можно было на следующий день после похорон вскружить голову любому русскому, причем вдвое, а то и втрое младше вас, помахав у него перед носом завещанием вашего незабвенного Патрика. Скажите, он что, страдал старческим маразмом, составив такое завещание?

— Нет, я не замечала… Он был в ясном уме до самой последней минуты.

— Вы что-то скрываете от меня. Где то препятствие, которое ваш муж имел в виду, когда искушал вас акциями железных дорог?.. Ну, вышли вы замуж за русского, и что же дальше?

— У вас хорошая голова, мсье Борис. Все правильно. Ничего в этой жизни не дается нам просто так… Пока я не могу рассказать вам все… Однако вы должны знать, что стоит вам жениться на мне, как я сразу же перевожу на ваш счет десять миллионов франков. А пятьсот тысяч вы получите в день, когда объявите мне о вашем положительном решении. Все будет оформлено официально и при свидетелях.

— И вы мне ничего не расскажете о препятствии, из-за которого ваш брак с русским мужчиной, по мнению вашего Патрика, считался бы невозможным? Вы что, одноногая или наполовину состоите из искусственных органов?

— Нет, я настоящая и даже больше, чем вы можете себе это представить… — хозяйка улыбнулась, показывая идеальной формы зубы («Фарфор», — подумал Борис). — Так вы подумаете над моим предложением?

— После свадьбы мне надо будет переехать к вам?

— Разумеется…

— А как же Бланш? Мы живем с ней уже три года.

— Она переедет сюда, будем жить вместе.

— Я предлагаю перейти к «Солнечному удару»… — Борис надел очки и раскрыл книгу. — Мы, кажется, остановились вот здесь… «Он отодвинул от себя ботвинью, спросил черного кофе и стал курить и напряженно думать: что же теперь делать ему, как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви?»

— Постойте, скажите, что такое «ботвинья»? Это то же, что и шпинат?

Борис задумался:

— Я так думаю, мадам Эмма, что это то же самое, что и ботва…

— Ботва… Какое странное слово…

Десять миллионов франков плюс содержание, полагающееся мужу Эммы Баланс…

* * *

Бланш поставила перед ним тарелку с дымящейся бараниной и сырную запеканку.

— Сколько лет твоей невесте? — спросила она, усаживаясь рядом и царапая вилкой клеенку. — Девяносто?

— Много, я думаю… Хотя выглядит она не так уж плохо…

— Десять миллионов франков, говоришь? Что-то тут не так… если честно, я уже голову сломала над ее предложением. А ты?

— Я предпочитаю есть баранину и ни о чем не думать.

Мысленно Борис был уже в Москве. До отъезда оставалась всего неделя. Десять миллионов франков и Валентина, эти два понятия переплелись… Мозг отказывался размышлять над предложением Эммы. В конечном счете он был свободным мужчиной, а потому мог позволить себе все. Бланш это знала, как догадалась об этом и Латинская. Его искушали. И ему нравилось это. Самое худшее, что Эмма могла с ним сделать, это убить его. Но в этом не было никакого смысла. В случае же если она откажется заплатить ему эти пресловутые десять миллионов, он вернется к Бланш, которая безропотно поставит перед ним тарелку с едой и выпивку. И жизнь вернется в свое прежнее русло. Он также будет ходить в «Экспресс» и играть грустные мелодии Гершвина или Джоплина…

— Собери вещи, — вдруг велел он, вставая из-за стола.

Бланш уронила чашку, и молоко разлилось по полу.

— Борис?!

— Завтра мы переезжаем в Булонский лес. Там хорошо, поверь, — он повернулся и нежно привлек к себе слегка располневшую за последние полгода Бланш. — Если ты не будешь устраивать сцен, на те пятьсот тысяч франков, которые Эмма заплатит мне завтра за согласие, ты сможешь купить себе бордовую испанскую спальню, о которой мечтала…

— Но, Борис?!

— А десять миллионов я подарю Валентине.

Бланш заплакала.

9

Она позвонила Кострову и попросила о встрече.

Это был небольшой частный ресторан на Берсеневской набережной.

Валентина не была уверена, что он придет, слишком тяжела оказалась нанесенная ему обида. Но когда Валентина увидела его входящим в зал, сердце ее забилось сильнее: она испугалась вдруг того, что он ей сейчас скажет.

Он выглядел как всегда безукоризненно, стильно, а румянец на щеках свидетельствовал о здоровом образе жизни. Костров улыбнулся ей как старой знакомой.

Сев за столик, внимательно посмотрел ей в глаза:

— Ну, здравствуй?! — прозвучало полувопросом.

— Сережа, — она протянула руку и, чуть не сбив маленькую вазочку с цветами, опустила ее на его руку, — прости меня, пожалуйста…

В ресторане и без того в этот час было безлюдно и тихо, но после ее слов им показалось, что даже немногочисленные посетители и те замолчали, словно прислушиваясь к ним.

— Ты хотела меня видеть? Зачем? Кажется, ты вывезла все свои вещи… Скажи, ты ушла к нему? — Наконец-то он узнает истинную причину ее побега со свадьбы.

— Нет, я ушла скорее всего к самой себе… Я же его не нашла… Да, впрочем, и не искала…

— Почему же ты сбежала? Ты что, сошла с ума? Как ты могла так поступить со мной? — Словно опомнившись, Костров решил дать волю чувствам. В день свадьбы, после того как Валентина села в машину и исчезла, он был уверен, что за рулем сидит по меньшей мере Невский или, во всяком случае, человек, имеющий к нему какое-то отношение: приятель, друг, водитель, кто угодно… И вдруг оказывается, что Невский здесь ни при чем…

— Я виновата перед тобой… Но поверь, я питала к тебе самые искренние чувства, я привязалась к тебе, ты был прекрасным другом… и как мужчина ты был очень нежен… Мне трудно тебе объяснить этот поступок, но ты должен знать, что дело здесь не только в тебе… Просто я, наверно, еще не созрела для брака. Я это поняла, когда надевала свое свадебное платье… Ты бы не дал мне шить, а без этого я не могу… Это все, что у меня осталось в жизни, ради этого я уехала из дома, оставила мать… Я поставила перед собой определенные цели и постараюсь их добиться. Думаю, это нормально. Образ женщины с иголкой в руках — символ домовитости, женственности и семейного благополучия — ко мне пока не подходит. Я тоже женщина, и в руках у меня почти всегда иголка, но я мечтаю о другом… Я мечтаю о подиумах, о том деле, которое позволит мне заниматься всю жизнь тем, чем я хочу… И я чувствую в себе силы… Хотя для этого мне не хватает самого малого: денег…

— Значит, ты пригласила меня сюда, чтобы попросить денег? — Костров покачал головой, не веря в то, о чем начал догадываться, как только услышал слово «подиум». Валентина ускользала от него, как тень… После ее звонка с просьбой «встретиться и поговорить» Сергей сначала страшно разозлился, но потом весь вечер думал о том, что она скорее всего раскаивается в своей дикой выходке, будет извиняться и захочет вернуться… И вдруг эти разговоры о карьере… Ему казалось, что он разговаривает с незнакомкой…

— Нет, успокойся, после того, что я тебе причинила, еще и денег просить… Напротив, я хотела тебя увидеть, чтобы поблагодарить…

— Благодарить? За что?

— За все. Прими, пожалуйста, небольшой подарок и пообещай, что не будешь сердиться на меня… Я предлагаю тебе дружбу. — С этими словами Валентина достала бархатный футляр, раскрыла его.

— Это золотые швейцарские часы. Пожалуйста, прими их от меня.

— Ты действительно сумасшедшая… Откуда у тебя такие деньги? Мы не виделись с тобой всего лишь месяц… Валя, что случилось? Ты стала содержанкой?

— Почти… — вздохнув, она пожала плечами.

— Господи… чего только в жизни не бывает… И кто же он?

— Это не он, а она.

— Она? Ничего не понимаю.

— Все очень просто, Сережа. Сначала ты наденешь эти часы на руку, а потом я тебе все расскажу, если тебе интересно.

— Я не могу принять такое. Сначала уж ты мне все расскажешь, а потом я решу, принимать от тебя столь щедрый подарок или нет.

— Хорошо. Тогда слушай. Во-первых, ко мне скоро приедет отец.

— Из Парижа? Твой отец?.. Это мне уже нравится…

— Во-вторых, я случайно познакомилась с одной женщиной, которая хорошо платит мне за мою работу… У нее муж, кажется, банкир или что-то в этом роде… И она мне каждую неделю что-нибудь заказывает… Цена ее нисколько не волнует: она платит долларами столько, сколько я назначу… Это просто какой-то подарок судьбы…

— Она молода?

— Да, она молода и ей, по-моему, просто некуда девать деньги… Ты мне можешь не поверить, но она оплачивает мне двухкомнатную квартиру, которая теперь стала похожа на мастерскую, помогла купить мне манекен и машинку, в тысячу раз лучше той, японской, что у меня была до этого…

— И ты сказала ей, что хочешь создать свою коллекцию?

— Нет, пока нет… Девушка она недалекая, ей просто нравится, как я шью, и все. Вряд ли она будет такой щедрой ко мне, когда узнает о моих дальнейших планах… Сейчас я считаюсь ее личной портнихой… А богатые, они, знаешь, любят, когда у них личный доктор, адвокат, водитель…

— Понятно. И что же ты хочешь от меня?

— Совета.

— Как тебе лучше поступить, чтобы и клиентку не спугнуть, и деньги на коллекцию из нее вытрясти?

— Если откровенно, то да.

— Ты должна ее заинтересовать процентами или именем…

— Проценты это понятно, но я никому не собираюсь делать имя… Имя понадобится мне самой. А чтобы оно у меня было, его надо заработать! Для этого нужны деньги.

— Я что-то никак не пойму, что ты от меня хочешь…

— Попробую объяснить… Вот только боюсь, что и ты неправильно меня поймешь… Я обещала себе, что не буду нервничать, но когда разговариваю с тобой, чувствую, что вся дрожу… Сережа, ты бизнесмен и должен знать, что элемент авантюризма так или иначе присутствует в любом деле… Правда, то, что придумала я, можно считать авантюрой на девяносто девять процентов. Я бы хотела, чтобы ты помог мне, но не деньгами, а совсем другим… Я же сказала тебе, что Ирма (так зовут мою благодетельницу, она, кажется, немка) молодая и недалекая… Хотя это, конечно, довольно жестко сказано… Она всю жизнь порхала и не понимает некоторых вещей… Она откровенно скучает: муж целыми днями на работе, она только и знает, что общается с косметичками, массажистками да со мной, с портнихой… По ее словам, она много спит, смотрит телевизор и читает… Короче, бесится с жиру. К людям Ирма относится в зависимости от положения: я портниха, соответственно, она позволяет себе повышать на меня голос, капризничать… Уверена, стоит ей представить кого-нибудь за министра, с нее моментально слетит эта шелуха, и она будет вести себя по-другому. Она смотрит на людей с чисто функциональной точки зрения.

— Все равно не понимаю, к чему ты клонишь.

— Ты только не подумай, что я пытаюсь вас свести, я не уверена, что ей нужен любовник… — Валентина покраснела, — но что нам стоит организовать «случайную» встречу Ирмы с тобой… выдав тебя, предположим, за модельера или дизайнера, визажиста или человека от искусства, причем довольно богатого и обладающего бездной вкуса…

— Зачем? — Костров начал терять терпение. Он не считал себя дураком, но пока в словах Валентины он не нашел ничего для себя интересного или хотя бы понятного.

— Затем, что она может прислушаться лишь к мнению профессионала, специалиста… А тебе нужно будет просто замолвить обо мне пару слов… Ну что тебе стоит сказать ей о том, что как модельер я весьма перспективна, талантлива, работоспособна, что в меня можно вкладывать деньги… То, как ты разрекламируешь меня, мы сможем обсудить с тобой отдельно, но главное, когда она с твоей помощью поверит в меня, ты ей посоветуешь обратиться к своему мужу-банкиру за помощью… Мол, надо дать возможность Валентине проявить свой талант, организовать показ ее коллекции, свозить пару раз в Париж, а уж после этого делать деньги на ее к тому времени громком имени… Открыть Дом моделей, ателье, магазин — все, что угодно…

— Никогда бы не подумал, что услышу такое из твоих уст, Валечка… Да ты просто рехнулась! Ты вообще-то представляешь, что предлагаешь мне? Играть роль какого-то идиота, помешанного на женских тряпках?

— Ну и что с того? Неужели ты еще не понял, что я могу быть благодарной. Надень часы, теперь ты успокоился, что они не заработаны мною на панели?

— Я не возьму часы… Потому что все это сильно смахивает на взятку…

— Да хоть бы и так. Разве они тебе не понравились?

— Какое это имеет значение?

Костров хотел еще что-то сказать, но вдруг почувствовал за своей спиной какое-то движение. Обернувшись, он увидел рядом с собой красивую молодую женщину в облегающем черном платье с золотой сумочкой. Тяжелые, свитые из многочисленных цепочек золотые серьги свисали почти до плеч, на груди плоской змеей блестела массивная золотая цепь. Пальцы были унизаны драгоценными перстнями и кольцами. Фантастичная женщина смотрела на него в упор.

— Знакомьтесь, это Ирма, — представила Валентина. — А это тот самый непробиваемый Альтшулер, Михаил Яковлевич. Думаю, что вы, Ирма, можете называть его просто Михаилом.

Костров от такой наглости посерел.

— Очень приятно, — он все же приподнялся и поцеловал Ирме руку. — Вы похожи на Таис Афинскую…

* * *

После жуткой драки, а вернее, трепки, которую Анна устроила в гостинице Маше Сотниковой, думая, что это соперница, Лариса, получив свои деньги, вынуждена была взять несколько дней за свой счет, чтобы дать возможность Маше успокоиться. Все равно не обошлось без скандала: Маша приехала к ней домой и, ворвавшись в квартиру, сама набросилась на нее чуть не с кулаками:

— Ты же говорила, что она воспитанная женщина. Что она дочка профессора. Ничего себе доченька, вцепилась мне в волосы и чуть не содрала с меня скальп! Давай мне сто долларов, иначе я все расскажу ей…

Лариса, напуганная не меньше Маши, без слов отдала ей деньги.

— Тебе было больно? — посочувствовала она. — Извини, кто бы мог подумать, что у нее будет такая бешеная реакция… Я все хотела тебя спросить, а где тот костюм, который я дала тебе на время?

— Если честно, я его испортила… Понимаешь, не вытерпела, одела его в тот же день и поехала в город… Там на Пушкинской площади, в «Макдоналдсе», подцепила одного кадра… И мы пошли с ним в ларек… Там даже раздеться негде было… Пришлось прямо в костюме, они его так уделали… Пришлось застирывать… А подкладка в одном месте даже оторвалась… Мужики, они же скоты!

— Ну хоть заплатили?

— Заплатили, но так, мелочь… И вот представь, в самый разгар, когда мы все втроем устроились за ящиками, на топчане, к нам стал ломиться какой-то парень… Я, собственно, за этим к тебе и пришла… Понимаешь, он колотил кулаками в дверь и звал, как ты думаешь, кого?

— Не знаю… Откуда мне знать?

— Он звал Валентину… Вот я и подумала, что это был, наверно, Невский или кто-то еще из ее знакомых… Я со спины похожа на нее, да еще была в этих чертовых перчатках… желтых… Причем одна у меня выпала из кармашка на улице, перед входом в ларек… Лариса, нехорошо мы поступили…

— Ты про Анну?

— Нет, про Валентину… Понимаешь, когда этот парень стоял возле ларька, он же все слышал… Валерка, с которым я пришла, он же ни на минуту не остановился и продолжал делать свое дело… Говорю же, скот… Можешь себе представить, что испытывал парень, стоя под дверью и слушая все это? Ведь он думал, что там Валентина… А что, если мы ей сломали жизнь?

— Знаешь что, не бери в голову! Если он не может отличить Валентину от тебя, пусть получает, что заслужил… Значит, это судьба… Я лично так считаю… А что было потом? Ты вышла, когда его уже не было?

— Да я там осталась до четырех… Мы потом выпили, я уснула, потом проснулась и снова… Короче, часов в семь я только вернулась в гостиницу, а тут твоя Анна…

— Да, тяжелый у тебя был день, ничего не скажешь… Зато ты заработала кучу денег…

* * *

Уверенная, что Анна после инцидента с мнимой Валентиной вряд ли захочет ее видеть, Лариса была удивлена, когда та позвонила и пригласила ее к себе: «Есть дело».

Прошла неделя, но Анна, что называется, восстановилась: разрядка, месть явно пошли ей на пользу. Она даже похорошела.

— Лариса, забудь все, что я говорила тебе раньше. Невский для меня умер, как только я увидела эту швабру (имелась в виду «Валентина»)… Я-то думала, что это действительно внешность, тело и прочее, а это просто шлюха… Возможно, она двигается лучше меня, но теперь это не имеет никакого значения… Ты нужна мне для другого дела… Здесь уже пахнет большими деньгами, и ты заработаешь их, если будешь выполнять все в точности, как я тебе скажу…

Лариса вышла от нее несколько обескураженная. План, который предлагала неугомонная Анна, был по-прежнему направлен против Невского, зря она так распиналась, говоря, что он для нее «умер»… Не такой Анна человек, чтобы вдруг успокоиться… У нее кровь-то сворачиваться будет быстрее, если она сполна удовлетворит свою жажду мести. А пока что это чувство стоит у нее после голода и сна, пожалуй, на первом месте.

Ларисе было приказано раздобыть черный костюм, желтые перчатки и привести все это ей домой. Анна готовила для Невского ловушку. Только зачем, он и без того забыл уже Валентину. Вернее, вычеркнул из своей жизни. Насколько было известно Ларисе, Невский теперь жил один и большую часть своего времени проводил на работе.

* * *

Поначалу Валентина ему везде мерещилась: на улице, в метро, магазинах, кафе… Увидев ее в сквере возле памятника Пушкину, Невский сначала не поверил своим глазам. На коленях у нее лежала целая кипа газет, и судя по тому, что Валентина держала ручку, она наверняка выписывала что-то для нее важное — настолько сосредоточен был ее взгляд, да и весь вид ее говорил, что она занята серьезным делом. Потом она выпрямилась, свернув газеты, сунула их в пакет и сразу как-то расслабилась, откинулась назад и прикрыла глаза…

Игорь стоял в нескольких шагах от нее, как вдруг их разделила толпа иностранцев с фотоаппаратами, обступивших памятник плотным кольцом. Особенно некстати оказалась толстуха в желтых клетчатых шортах и красном свитере, которая своим необъятным телом все ему заслонила. Невский стал пробираться сквозь толпу к скамейке Валентины, но, к своему ужасу, увидел, что скамейка пуста, а стройная фигурка в черном костюме с невероятной скоростью удаляется по направлению к ресторану «Макдоналдс». То, что это была Валентина, он нисколько не сомневался: девушка была рыжеволосая да к тому же в желтых перчатках.

Он почти следом за ней вошел в ресторан, но долгое время не мог ее отыскать. Когда же все-таки увидел на втором этаже в самом углу (она сидела спиной к нему), на лбу его выступила испарина: Валентина была не одна, ее лапал какой-то подвыпивший мужчина…

Невский почти выбежал на улицу и глотнул свежего воздуху, если такой был в самом центре Москвы. Стоя у перехода, он долго не знал, куда себя деть, с трудом осознавая увиденное. Каково же было его удивление, когда минут через десять парочка вышла из ресторана и направилась в сторону Бронной; Невский, пойдя зачем-то следом, видел, как они вошли в коммерческий ларек… Покружив вокруг него с полчаса, он решил убедиться в том, что это действительно Валентина, и принялся стучать в окошечко и звать ее. Но оно оказалось заперто, хотя внутри ларька горел свет. Тогда он обошел ларек и стал колотить кулаком в дверь. Но в ответ он услышал лишь какой-то хрип, прерываемый низким мужским голосом, и звук, напоминающий скрип кровати…

Он не помнил, как добрался до дома.

* * *

Родиков нашел его в ужасном состоянии, небритым, голодным, с глубокого похмелья: на столе стояли пустые бутылки.

— Ну хочешь, я найду ее и убью, — расчувствовался он после рассказа Игоря. — Как ты мог влюбиться в нее?

— Это была не любовь… Понимаешь, она мне казалась самой свободой… От нее исходило тепло и радость… И кроме нас, не было никого и ничего. Я не знал, что такое бывает.

— Тебе нужно срочно найти женщину и забыться.

— Нет, мне теперь ничего не нужно. Тем более женщину.

— А что Анна?.. — осторожно спросил Родиков, помогая другу убирать в комнате. Сейчас важно было убедить Невского прекратить бузу и заняться делом. На завтра была запланирована важная встреча с представителями швейцарской стороны. Всем, кто знал Невского, стало бы спокойнее, если бы он вернулся к жене. Игорь был всеобщим любимцем в фирме, где в его подчинении находилось шестьдесят служащих, знавших его как душевного человека и справедливого шефа. Все они удивлялись, как, будучи честным и ответственным, Невский мог достичь столь высокого положения и при этом не оскотиниться. Его разрыв с женой, о чем известили подруги Анны — жены его коллег, очень скоро стал главной темой разговоров. Стоило Невскому появиться в своем кабинете, как все облегченно вздыхали: раз человек пришел на работу, значит, относительно здоров. Значит, будет жить. Как ни странно, но сочувствовали в первую очередь не Анне, а Игорю, потому что история с любовницей, которую продержали в подъезде больше трех часов, вызвала к той жалость. К тому же всех раздирало любопытство: кто же это такая и почему никто ее ни разу с ним не видел? Все ждали развязки…

— А что Анна? — переспросил Саша Родиков. — Ты когда ее видел в последний раз?

— А ее я вообще не хочу видеть…

Невский заперся в ванной, и Родиков услышал звук льющейся воды.

— Слушай, я хотел пригласить тебя сегодня на одну вечеринку… Тебе не следует запираться в квартире, наоборот, ты должен бывать на людях… Сам все понимаешь, старик…

Приоткрыв дверь, Игорь высунул голову с намыленным лицом.

— Может, ты и прав, но я не могу… Я ценю то, что ты заботишься обо мне и все такое прочее, однако мне сейчас ни до чего… Что слышно о наших швейцарских друзьях? Если я еще не пропил свою память, они должны прилететь сегодня ночью?

— Да, но тебе не следует встречать их в таком вот виде… Мы уже все приготовили и сами встретим… Тебе надо быть в форме завтра утром…

— Что-то я тебя не пойму, то ты приглашаешь меня к себе на вечеринку, где предполагается выпивка, то говоришь, что завтра утром я должен быть в форме… Скажи прямо, чего тебе от меня надо и что я должен сделать, чтобы все остались довольны? Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? Да, я чуть не потерял голову, но поверь, скоро все придет в норму, обещаю тебе… А сейчас… Саша, ты не побреешь мне шею?

— Я бы ее с удовольствием намылил… А что касается вечеринки, тут ты прав… Просто мне хотелось познакомить тебя со своей девушкой, с одной стороны, но с другой, я как бы не должен этого делать, чтобы лишний раз не искушать тебя спиртным… Вот и все. Тебе решать. Ты уже большой мальчик.

* * *

Спустя два часа после ухода Родикова Игорь все же решился выйти из дома и сесть за руль своей машины. Прогулка по ночной Москве — что может быть прекраснее?

Улицы стали оранжевыми от света фонарей, а люди, прогуливающиеся по ним, показались большой праздничной толпой, спешащей неизвестно куда.

Игорь пытался вспомнить, когда ему было по-настоящему радостно на душе? Только раз: в тот вечер, когда они с Валентиной мчались под землей, взявшись за руки… Никогда и ни с кем он не чувствовал себя так хорошо, никогда еще ему так не хотелось жить, никогда он не забудет ту Валентину, которую он узнал в гостинице, как никогда не вспомнит другую Валентину, скрывшуюся за дверями мерзкого ларька…

И вдруг случилось невероятное: слезы, откуда-то взялись слезы, они катились по щекам, застилая все вокруг; Игорь не мог вспомнить, когда он плакал последний раз… В детстве… Слезы как реакция на подлость, обман. Плата за разочарование.

Он отнял руки от руля, чтобы промокнуть глаза носовым платком, и в это время навстречу ему на большой скорости вывернул малиновый сверкающий «Форд». Неизвестно, что бы случилось, если бы Игорь не успел схватить обеими руками руль и свернуть с дороги на тротуар… Он почувствовал, как машина стукнулась обо что-то темное и мягкое, послышался чей-то сдавленный вскрик, который слился с визгом тормозов… Невский понял, что сбил человека.

10

Если бы ей сказали, что она будет присутствовать на свадьбе человека, который в течение трех лет был ее фактическим мужем, с которым они прекрасно ладили и не собирались никогда расставаться, она бы рассмеялась тому в лицо. Тем не менее Бланш стояла в церкви рядом с Борисом, одетым в роскошный черный смокинг, глядя, как он надевает кольцо на палец своей будущей жены — Эммы Латинской.

Невеста, лицо которой было скрыто густой белой вуалью, казалось, была счастлива. Ее высокая сухая фигура привлекала к себе внимание всех, собравшихся на эту странную церемонию. Кто бы мог подумать, что эта женщина, в прошлом году похоронившая своего горячо любимого мужа, выйдет замуж за русского эмигранта, ресторанного тапера, да к тому же находящегося в связи с молодой женщиной, которая после свадьбы, как предполагалось, переедет с ним жить в Булонский лес?

Бланш в облегающем платье из тафты изумрудного цвета, с высокой прической, с нежной шейкой и свежим лицом словно бросала вызов этой ходячей мумии, которая зачем-то пожелала выйти замуж за ее Бориса.

Однако все условия были соблюдены: в тот день, когда Борис дал ей свое согласие на брак, Эмма вручила ему обещанные пятьсот тысяч франков.

— Я знала, что вы согласитесь. Что вы теряете в конечном итоге? Абсолютно ничего. Вам будет даже позволено жить в правом крыле с вашей очаровательной Бланш. Как жаль, что я немолода…

— Думаю, вы не подадите на меня в суд, если я приду к вам ночью, чтобы выполнить свой супружеский долг? — спросил Борис, и ни один мускул при этом не дрогнул на его лице. — Что вы молчите? Я же не разгадал вашей тайны. Кто вас знает, может, во мне вы нашли прекрасную жертву, на которой собираетесь отыграться за все обиды, нанесенные вам другими мужчинами?..

Она захохотала. Смех ее был похож на треск яичной скорлупы.

— За ваши остроты я бы платила вам по сто франков за каждую, но скоро вы будете принадлежать мне, а потому и ваши остроты также будут моими по праву…

— А моими станут десять миллионов, не так ли? — так же бесстрастно спросил Борис. Он вдруг почувствовал себя молодым и полным сил: ему все больше и больше нравилась эта игра. А Эмма Латинская, как ему представлялось, сыграет в его жизни не последнюю роль. «Просто прелесть, что за старуха. Оригиналка, да к тому же еще и с тайной… Не иначе, как она задумала с моей помощью либо действительно разбогатеть, либо кому-то насолить по-крупному». Другого объяснения этому дикому поступку он не видел.

— Она будет заниматься с тобой вивисекцией, понимаешь? — нервничала Бланш, собирая Бориса на церемонию и сдувая пылинки с только что купленного Эммой смокинга. — Каждое утро она будет отрезать от тебя по кусочку и, обмакнув в соус, класть в рот, пока от тебя не останутся ногти да волосы…

— Рыбка, меня же стошнит от твоих слов… Побойся Бога, я же в новом смокинге… Лучше скажи, ты уже заказала испанскую спальню, о которой мечтала?..

— Нет, я не такая авантюристка, как ты. Женщины вообще от природы умнее. Тебе через пару дней ехать в Москву, ты же не поедешь с пустыми руками… А на десять миллионов я не рассчитываю. У меня пока с мозгами все в порядке…

— Что поделать, а у меня еще нет… Больше того, сегодня утром я вдруг провел рукой по голове и заметил, что кости на моем темечке еще не срослись, понимаешь, там мягко, как у младенца… Родничок… А это о чем-то говорит… Хватит рычать, звереныш, лучше поцелуй меня и пожелай мне счастливой брачной ночи… Думаю, ты не оставишь меня в такой ответственный момент…

Для Бланш эти сборы напоминали кошмарный сон. Однако, будучи женщиной практичной, хотя и не веря до конца в то, что должно произойти в церкви, она собрала большой чемодан в случае, если им с Борисом действительно придется переезжать в особняк Латинской.

И вот это свершилось. Церковь была набита приглашенными гостями и репортерами, которые нахально лезли со своими микрофонами и фотовспышками чуть ли не под платье к Бланш (словно им было известно о ее связи с женихом), озаряя и без того ослепленную своим призрачным счастьем старушку-Эмму, задавали глупейшие вопросы новоиспеченному мужу («О, Борис Захарофф!») и преследовали новобрачных до самого особняка.

Свадебный ужин с подобающей ему пышностью собрал просто невероятное количество гостей, причем пришло много и таких, которые не были на венчании в церкви. Это была своего рода светская вечеринка, роскошная и в какой-то мере демократичная, что позволило Борису и Бланш почти сразу после возвращения с церемонии уединиться в правом крыле особняка и отдохнуть на кровати эпохи Людовика IV… Что же касается Эммы, то она, сославшись на головную боль, вскоре покинула гостей и вышла к ним спустя полчаса, сменив белое платье на красный муслиновый балахон. На голове красовался нелепый парчовый тюрбан с перьями… Кожа на лице Эммы заметно потускнела, что не преминули отметить ее приятельницы.

— Кажется, она сменила не только платье, но и кожу… В церкви она была много свежее…

— А почему вам не приходит в голову, что она только что занималась любовью со своим коротышкой-русским? Говорят, русские в этом плане…

— Позвольте, а это правда, что Эмме в прошлом месяце стукнуло семьдесят?

— Да нет, ей всего-то ничего: шестьдесят девять, это я точно знаю…

— А вы видели, с какой прытью она усаживалась в машину после того, как они вышли из церкви?

— Она просто устала…

— Вы не видели, куда делась женщина в зеленом платье? Говорят, это дальняя родственница мсье Захарова и теперь она будет жить здесь?..

— Как жаль, что уже нет бедняги Патрика, он был таким забавным, с ним невозможно было и пяти минут провести, чтобы не расхохотаться… Я так и не поняла, от чего он умер…

— Говорят, у него была больная печень… Кроме того, у него целых полтора года длился роман с какой-то актрисой, которая высосала из него не только все соки, но и деньги…

— И Эмма об этом знала?

— Об этом знал весь Париж… Но надо знать Эмму — она бы умерла, но не подала виду… Сильная женщина, ничего не скажешь…

— Зачем ей этот русский?

— Говорят, Патрик оставил ей завещание, в котором что-то говорится о подобном браке, хотя мне это известно от моей горничной, которая, в свою очередь, знакома с Патрисией, горничной Эммы… А горничным я не верю…

— Кто-нибудь из вас разговаривал с самой Эммой?

* * *

Бланш уговорила Бориса выйти к гостям.

— Послушай, хотя бы перекусим… Ты видел, какие красивые фигуры они сделали из персиков? Это же целые скульптуры! А из огромного ананаса, сложенного, наверное, из сотни плодов, бьет фонтан белого вина… Это так красиво… В конце-то концов, муж ты или нет?

Приведя в порядок одежду и поправив бабочку, Борис подошел к зеркалу.

— Ущипни меня, Бланш, если это не сон… Мне еще ни разу не приходилось бывать в таких роскошных спальнях. Тебе понравилась кровать?

Бланш смотрела на него с любовью. Кто бы мог подумать, что в этом с виду спокойном и мягком человеке столько твердости…

— Я надеюсь, она не заставит тебя спать с ней… — Она покрылась гусиной кожей при мысли, что непредсказуемый Борис скажет сейчас что-то такое, что вмиг разрушит ее счастье. Она замечала за собой, что с каждым днем все больше боится его потерять, и что чем парадоксальнее его поведение, тем больше ее тянет к нему. «Он всегда был свободным. Таким и останется», — с горечью подумала Бланш, никогда не имевшая над ним власти.

— Даже если бы она и попросила меня, поверь, я бы не смог… Вся моя сила осталась на этой кровати…

На террасе зажглись разноцветные фонари. В саду, окружавшем дом, сиреневатым светом подсвечивались деревья, в кронах которых горели маленькие огоньки. Гости прохаживались по саду, несколько пар покачивались в танце на площадке возле террасы.

В кресле возле импровизированного винного фонтана сидела темно-красная фигура в тюрбане. Эмма Латинская за весь вечер не проронила ни единого слова. Она молча курила, рассматривая гостей. Увидев приближавшегося к ней Бориса, она поманила его, и едва он подошел к ней, крепко ухватила за руку, притянув к себе:

— Вы как, в порядке?

— Что касается моей любви к вам, то в абсолютном порядке. Больше того, я счастлив… — и он галантно поцеловал надушенную руку.

— Спасибо… — голос Эммы Латинской дрогнул, на глазах выступили слезы: ей вдруг показалось, что этот вечер продлит ее жизнь…

Она пристально посмотрела в глаза Борису — не ошиблась ли она в своем выборе? Нет, такой человек не может быть подлецом. Она выбрала его, и он не предаст ее, одинокую, никому не нужную старуху, дряхлую и насквозь больную, стоящую одной ногой в могиле… Главное — он русский, и Эмма до конца своих дней будет слушать русскую речь, видеть русского мужчину… Таинственность, которую она напустила в связи с этим браком, скоро растает, как утренний туман… Она все объяснит ему. Все так просто. Ей нужен надежный друг.

* * *

Борис, Бланш и Эмма встретились утром за завтраком.

— Жить втроем — что может быть прекраснее, — хозяйка сощурилась от яркого солнца, заливавшего террасу. Еще несколько часов назад здесь стояли накрытые столы, звучала музыка, на танцевальной площадке целовались парочки… Сейчас все вокруг дышало покоем, всюду был безукоризненный порядок, даже цветы на столе казались только что сорванными и хранили на лепестках прозрачные капли росы…

Патрисия принесла поднос с кофе и неслышно удалилась.

— Вот ваш чек, — Эмма достала из кармана розового домашнего платья чек и протянула Борису. От неожиданности тот выронил из рук печенье и чуть не поперхнулся. — Вы же не верили мне до последнего, не так ли, мсье Захаров… Живите себе в свое удовольствие и считайте, что меня нет вообще… У меня к вам будет лишь единственная просьба: не давать пищу для журналистов, то есть вы должны вести себя незаметно, без эпатажа; изредка вам, конечно, придется сопровождать меня на светских вечерах… Это все.

Борис поднес чек к глазам: десять миллионов франков!

— Я завтра должен лететь в Москву… — произнес он твердым голосом, отодвигая от себя чашку с кофе и впервые в своей жизни чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Его мозг отказывался верить в реальность происходившего. — Надеюсь, мне позволительно будет сделать это, дорогая Эмма?.. Не знаю, что вы замышляете против меня — а в том, что замышляете, я нисколько не сомневаюсь, — но вы упорно молчите, и я тоже буду упорным… Так вот, пока вы меня не угробили и не выставили посмешищем перед всем Парижем (а с вас станется!), я завтра же утром вылетаю в Россию… Я был честен с вами (обеими, кстати!), вы были предупреждены об этом, а потому могу добавить лишь следующее: я улетаю, но скоро вернусь… И, возможно, со своей дочерью…

— Борис, ты еще ни разу в жизни не говорил так много и быстро… Поезжай, чего уж там… — Бланш вдруг почувствовала себя причастной к происходящему и, сама того не замечая, перешла на сторону Эммы. — Мы будем тебя ждать, ведь правда, Эмма?

— Разумеется… Только ждать вас, мой драгоценный супруг, я буду не в Париже, а в Германии…

— Это еще зачем? — насторожился Борис, почувствовав опасность, нависшую над его головой. «Неужели эта старая грымза собирается надуть меня перед поездкой в Москву? Черт побери, что она задумала?»

— У вас свои дела, а у меня — свои…

— Надеюсь, это не связано с моей персоной?

— Разве что я прикуплю для вас парочку баварских пивоваренных заводов… — хихикнула старуха.

— Воля ваша… — Борис поднялся из-за стола. — Вы не будете возражать, если я воспользуюсь вашим телефоном, чтобы позвонить в Москву и предупредить Валентину о своем приезде… Сюрприз сюрпризом, но позвонить все же не помешает…

— Чувствуйте себя как дома, мсье Борис… В вашем распоряжении мой «Ягуар», «Линкольн» и два «Мерседеса»… Я дам телефон моего шофера, Андре. Сегодня у него выходной, правда, но если вы соберетесь проехаться по магазинам, он приедет по вашему звонку…

* * *

Ночью он почти не спал. Перед его глазами все еще маячил крепкий затылок Андре, шофера Эммы, который возил их с Бланш весь день по Парижу в поисках подарков для Валентины и Полины… Бланш сорила деньгами, радуясь покупкам, как ребенок, Бориса же не покидала тревога, как будто его предупредили, что он — живая мишень и будет убит в любую минуту. Вот только когда раздастся выстрел или когда на него налетит грузовик, он не знал.

— Бланш, дорогая, тебе не кажется, что мы с тобой сошли с ума? — спросил он в аэропорту на следующий день, ожидая посадку. Багаж был сдан, до отправления оставались считанные минуты.

Бланш в нарядном дорогом платье от Версаче едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться: ее уже не радовали деньги (целых три миллиона франков наличными!), которые Борис оставил ей «на карманные расходы». Она считала, что таким образом он от нее откупился.

— Борис, десять миллионов франков — это большие деньги… Знаешь, о чем я только что подумала?

— О чем?

— О том, как много денег у Эммы, раз она с такой легкостью отдала нам эти миллионы… Чувствую сердцем, она тебя подставит… А вот каким образом, это я постараюсь выяснить, пока тебя не будет… Ты только обещай мне, что вернешься… с Валентиной ли, Полиной, да хоть с кем, но возвращайся… Я люблю тебя, милый… — И Бланш, не выдержав, разрыдалась…

— У тебя красивое платье, — поцеловав ее в щеку, Борис заспешил к прозрачным стеклянным дверям: объявили посадку…

11

— Вы не знаете, куда она ушла? — спросил Костров у Ирмы и снова наполнил ее рюмку коньяком. — Она же сказала, что на минутку…

Подняв на него глаза, Ирма слегка улыбнулась: она знала, что Валентина уже исчезла из ресторана. Это составляло лишь часть их общего плана.

Все началось с того момента, когда во время примерки очередного платья (они находились у Валентины в доме, в той самой квартире, которую оплачивала Ирма) по телевизору прозвучало слово «Фламинго».

— Между прочим, одна моя знакомая, — сказала Ирма, вертясь перед зеркалом и разглядывая безукоризненно сидящее на ней платье из сиреневого эластичного гипюра, — основала брачную контору, которая тоже называется «Фламинго»… Непонятно, зачем она выбрала эту нежную птицу в качестве названия, но то, что контора не брачная, а скорее «внебрачная», мне стало ясно с первых ее слов… Ну представь, к ней обращаются мужчины и женщины, чтобы найти себе пару для интимных встреч, а уж потом, как говорит Клара, создать семью… Это сказка, рассчитанная на дураков… Лично я так считаю… Клара начала с себя. У нее всегда было много любовников, но теперь их стало еще больше. Не знаю, что она в этом вообще находит…

— Как что? По-моему, это любопытно… — Валентина черной ниткой намечала место на платье для черной бархатной розы.

— Ты считаешь?

— Я вообще предпочитаю иметь дело с узким кругом людей, когда речь идет о таких вещах… Ну посудите сами, разве можно довериться мужчине, которого встретишь в метро или магазине? А так будешь иметь представление, чем этот человек занимается, здоров ли он, наконец… — рассуждала Валентина.

— Но получается, что Клара организовала нечто вроде дома свиданий…

— Так оно и есть на самом деле, только мне показалось, что на более высоком уровне. Скоро у нее образуется постоянная клиентура и, возможно, появятся постоянные пары… Пусть сначала это будут лишь свидания интимного характера, но ведь потом они могут перерасти во что угодно… У меня вот есть один знакомый, который в силу своего характера не может первый подойти к женщине… Он состоятелен, прекрасно воспитан, красив и молод, но одинок…

Валентина имела в виду Кострова. И хотя только что нарисованный портрет идеального мужчины мало соответствовал действительности (Валентине удалось узнать, что Костров, помимо нее, встречался еще с двумя женщинами), все же ей было интересно познакомить двух красивых людей, Ирму и Сергея, чтобы посмотреть, что из этого получится. Кроме того, из их встречи она могла бы извлечь выгоду. Кто, как не Костров, знает ее, Валентину, лучше всех в Москве? Он в состоянии убедить сорящую деньгами и откровенно скучающую Ирму, что портниха может быть неплохим объектом вложения денег. Сергей сам не раз был свидетелем того, как она из ста тысяч рублей (стоимость ткани) в течение трех дней могла сделать полтора миллиона: за столько продавались сшитые ею платья! Правда, с фирменными знаками мировых домов моделей: Карло Пазолини, Кристиан Диор, Джанни Версаче, Пако Рабан…

Главное заключалось в том, чтобы Ирма доверилась ей и призналась, что любовник в ее жизни — это как раз то, чего ей не хватает… Неясным оставалось одно: что мешало Ирме давно завести любовника.

Валентина познакомилась с Ирмой случайно, еще когда она жила у Кострова, вернее, когда зашла туда, чтобы забрать оставшиеся вещи. В дверь позвонили, Валентина была уверена, что это Костров, но увидела перед собой красивую молодую женщину.

— Мне дали ваш адрес и посоветовали обратиться к вам… Понимаете, у моего мужа день рождения, и мне бы хотелось сшить платье… У меня есть ткань, мне привезли ее из Сирии, но у меня нет своей портнихи, я обычно покупаю готовые вещи.

Валентина, которая в это время очень нуждалась (ее новый знакомый Саша подыскал ей приличную квартиру, но она стоила больше, чем она могла платить), предложила девушке войти и сняла с нее мерку.

— Я теперь живу по другому адресу, это не так далеко отсюда… А в скором времени перееду в центр… Вот, возьмите мой телефон и приносите ткань, а я дома полистаю журналы и постараюсь подобрать для вас что-нибудь… в восточном духе…

Через неделю, когда наряд был готов, Ирма пришла в такой восторг, что заказала еще два платья, но уже из ткани Валентины… А потом еще и еще… И вот тогда Валентине пришло в голову, что заказчица ведет богемный образ жизни, часто бывает на вечеринках, в барах, казино и ночных клубах, где принято удивлять новыми туалетами и даже шокировать… Она знала эту публику, за год жизни в Москве ей приходилось сталкиваться с такими «озабоченными» женщинами… У них, как правило, были любовники, и к каждому свиданию они готовились со всей серьезностью: заказывали новые платья, тратили огромные деньги на бижутерию и прочие необходимые аксессуары… Валентина называла их «совами» по их образу жизни: женщинам приходилось всю ночь бодрствовать, пить, танцевать и заниматься сексом, а потом беспробудно спать почти до самого вечера. И так каждый день.

Может, поэтому, сравнив Ирму с остальными, Валентина была удивлена, узнав, что ее новая клиентка почти нигде не бывает, большую часть времени проводя дома.

— У меня нет любовника, — призналась Ирма, — это слишком хлопотно, к тому же, если об этом узнает муж, он зарежет меня, как поросенка…

Но после того, как Валентина рассказала ей про Кострова (не называя имен), Ирма как будто заинтересовалась:

— Это ненормально, когда такой мужчина не может сам, первый подойти к женщине… Он хорош собой?

— Его можно назвать красивым…

— Может, он еще и девственник? — хмыкнула Ирма, стягивая с себя платье. — Интересно, конечно, но с ним будет много хлопот, вдруг он заставит еще выйти за него замуж…

— Нет-нет, с этим у него все в порядке… Он один раз сильно обжегся… Ему попалась не очень… как бы это сказать… не очень нежная и ласковая женщина… А он такой чувствительный…

Клиентка ничего не ответила, и Валентина, готовившая к примерке другое платье, заметила, что Ирма стоит посреди комнаты в одном белье, обняв себя за плечи, и смотрит в одну точку…

— Ирма, — позвала она тихо, — а вы не хотели бы познакомиться с ним? Я понимаю, конечно, у вас есть муж и все такое…

— Чушь! Если ты думаешь, что я не изменяю мужу по соображениям морали, это полная чушь! Просто… ты права, когда говоришь, что на улице знакомиться опасно… Хотя даже многолетнее знакомство тоже, к сожалению, не является гарантией счастья… Я знала Германа еще девочкой, но как женщина я не получаю в постели с ним удовлетворения… Мне кажется, что у него вместо… смятая долларовая купюра… Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — не смогла сдержать улыбки Валентина. Она поняла, что Ирма согласна.

Кострова она не предупредила о встрече с Ирмой, зная, что тот будет категорически против. Но в ресторане, увидев, каким взглядом Сергей смотрит на красивую, роскошно одетую Ирму, Валентина поняла, что рассчитала все правильно: ни в одной службе знакомств Ирма не встретила бы такого шикарного мужчину, как Костров, и наоборот… Поэтому, выпив с ними за знакомство, она поднялась и, сказав, что на минутку, ушла из ресторана, вернулась домой и продолжила работу над бархатным костюмом для Ирмы… Сидя в кресле и вручную подрубая рукава жакета, она вдруг почувствовала себя глубоко обманутой: Костров — бабник, он собирался жениться на ней лишь для создания семьи, и вряд ли он бросил бы остальных своих любовниц… Одна из которых, кстати, была ее клиенткой, следовательно, она шила ей платья, чтобы та в них бегала на свидания с женихом своей портнихи… Это ли не предательство?

И она решила позвонить Саше. Он и сам звонил ей почти каждый день, спрашивал, как у нее идут дела, справлялся о здоровье и очень жалел, что так скоро нашел для нее квартиру: ему было бы очень приятно, если бы Валентина пожила у него еще какое-то время, «а может, и осталась насовсем». Он не был влюблен, она ему просто нравилась, а это пока ни к чему не обязывало. Помимо работы и редких встреч с Ирмой, в жизни Валентины не было ничего примечательного. Она отправила письмо отцу в Париж, но оттуда не получила ни строчки. Не было сведений и о том, когда в Москву приедет Бланш. То, что отец не решается встретиться с дочерью, с которой не виделся пятнадцать лет, она воспринимала с пониманием, надеясь, что рано или поздно отец все-таки приедет… В своем последнем письме она сообщила ему свои новые адреса (в том числе и Сашин) и все телефоны, но могло случиться, что письмо не дошло, как бывало не раз…

Матери Валентина звонила довольно часто, но разговор длился не более трех минут: дежурные вопросы и такие же ответы: здорова, все идет хорошо, много заказов, деньги есть, от отца ничего…

— Он человек очень инертный, — говорила об отце Полина, — он хочет приехать, но не может…

— Если бы он был инертным, он бы до сих пор жил, держась за твою юбку, в Подольске…

— Ты жестокая, Валя…

Дочь хотела ей сказать, что у нее есть одна задумка и очень скоро что-то произойдет в ее жизни, стоит ей только купить билет в другой мир, именуемый мягким и рыжим словом «Париж», но раздумала: мать разволнуется и вообще потеряет покой…

На следующий день Валентина съездила в аэропорт и узнала расписание самолетов.

* * *

Имя Невского приносило ей боль, которая не проходила: дело в том, что недавно у нее появилась клиентка, которая заказала ей широкое платье для беременной. Это была его жена, Анна. Высокая, красивая, с маленьким еще животом. Своего мужа она называла «Невский» и как-то случайно, ожидая, пока Валентина пришьет пуговицы на ее платье, рассказала в двух словах историю о том, как ее муж хотел уйти от нее, но вовремя одумался и вернулся в семью.

Валентина после этого разговора всю ночь проплакала.

* * *

— Можно я сейчас приеду к тебе? — спросил Саша, когда она позвонила ему, сказав, что на улице идет дождь и ей просто захотелось с кем-то поговорить…

— Конечно, я буду рада… — ответила она, не подумав. Валентина вдруг представила себе, что разговаривала не с Сашей, а с Невским, и на глазах ее выступили слезы. Никогда в жизни она не чувствовала себя столь одинокой.

* * *

Невский выкурил пять сигарет прежде, чем к нему подошла сестра:

— Не переживайте так, с вашим раненым все в порядке… Небольшое сотрясение мозга, ушибы и несколько ссадин на лбу… Вам повезло… И ему, конечно, тоже…

Невский, сбив прохожего, так испугался, что, подняв тяжелого мужчину на руки, некоторое время стоял с ним, не зная, что делать. Потом уложил на заднее сиденье и только после этого проверил у него пульс. Слава Богу, он был жив. Лоб в крови, глаза плотно закрыты…

Игорь привез его в больницу, заявив, что сбил его. И пока незнакомцу оказывали первую помощь и готовили к рентгеновскому обследованию, Невский успел дать показания приехавшему в больницу гаишнику.

Спустя три часа Невский помогал мужчине усаживаться в машину, интересуясь, где тот живет и куда его отвезти, но мужчина как-то странно смотрел на него и, казалось, был даже рад (!), что его сбили и наложили на голову повязку… Незнакомец улыбался, когда они проезжали освещенные и почти пустые ночные улицы, начинал что-то бормотать, но тут же замолкал на полуслове…

«Кажется, он повредился рассудком…»

— Вы не могли бы высадить меня на Красной площади, — вдруг внятно произнес незнакомец, тронув его за плечо. — Мне здесь недалеко… А что касается вас, я не дам против вас никаких показаний… Не переживайте… Если у вас возникнут сложности, позвоните по этому телефону…

— Я не могу вас так отпустить… Я обязан хотя бы довезти вас до дома и сдать родным… И потом, раз вы так благожелательно ко мне отнеслись, я бы хотел пригласить вас к себе и угостить хорошим коньяком… Мне, честное слово, не по себе… Простите меня, ради Бога… Я и сам не знаю, как это вышло, что я залетел на тротуар…

— Я бы с удовольствием принял ваше предложение, тем более что мне сейчас и самому хочется выпить, но я и так уже целый день кружу по Москве… Мне пора… Мне давно пора… Если мы встретимся как-нибудь еще, я вам все объясню… А пока не могу… Мне сейчас нелегко…

Высадив странного пассажира неподалеку от Красной площади, Невский позвонил Родикову:

— Ты еще дома? Я согласен пойти с тобой на вечеринку… К тому же надо кое-что отметить… Потом расскажу, но если в двух словах, то я, кажется, благополучно избежал тюрьмы…

Родиков сказал, что девушка, с которой он собирался познакомить Невского, журналистка, ей много приходится ездить, а потому вечеринка отменяется…

— Жаль… Ну ладно, пойду спать… — Игорь поехал домой.

* * *

Саши не было видно за букетом цветов. Это были не розы, а охапка хризантем всех возможных оттенков.

Валентина улыбнулась:

— Привет, проходи…

Пока ждала Сашу, она успела сто раз пожалеть о своем звонке. Она обнадежила его и почти сама напросилась на встречу. Бегство от одиночества — вот как можно было назвать этот нелепый звонок.

Что касается Саши, для него звонок Валерии (для него она так и оставалась Валерией) был настоящим подарком. После их знакомства, произошедшего при странных обстоятельствах, он постоянно думал о девушке, а при встрече нервничал, не зная, как себя с ней вести и о чем говорить… И пусть это была пока еще не любовь, но все же чувство очень волнующее и приятное. При мысли, что Валерия сейчас свободна и когда-нибудь может принадлежать ему, Саша весь покрывался испариной: он хотел ее и готов был на все ради нее. Однажды ему в голову пришла и вовсе безумная мысль: предложить ей деньги за проведенную с ним ночь. Он знал, что это недопустимо с такими женщинами, как она, но желание было столь велико, что в голову полезли глупости и похлеще… В один из вечеров, когда они перевезли почти все ее вещи со старой квартиры и сели пить чай на кухне, он вдруг поймал себя на том, что готов наброситься на нее в любую минуту. Помешал ему телефонный звонок… Никогда в жизни он не испытывал еще таких сильных чувств, такого влечения… Однако сказать ей об этом он так и не смог…

И вдруг этот звонок. Она сама позвонила ему, пробормотав что-то про дождь…

— Ты поужинаешь со мной? — спросила Валентина, принимая из его рук цветы и в смущении отводя взгляд. — Я, наверно, не должна была этого делать… Ты мог подумать обо мне все, что угодно…

Подойдя к ней совсем близко, Саша так решительно обнял ее, словно ему только что сказали, что теперь эта женщина принадлежит ему по праву и он волен делать с ней все, что захочет…

Валентина, попав в объятия, зажмурилась, чтобы Саша, переполненный нежностью, не увидел бы выражения ее лица; он был бы потрясен, встретив ледяной взгляд и плотно сжатые губы…

Она хотела обмануть саму себя, хотела, оказавшись в объятиях Саши, представить на его месте Невского, но чувства, пережитые с Игорем, были неповторимы. И вообще непонятно, зачем она позвонила… Ей и дверь открывать не следовало, пусть это стоило бы дружбы с Сашей. Но тогда она бы еще несколько часов оставалась совсем одна… А Валентина уже не могла находиться в одиночестве, при мысли, что во всем большом городе нет человека, с которым она могла бы забыть о своей сердечной боли, ее брала тоска. Она хотела забыть Невского. А этого можно было добиться, лишь встречаясь с другим. И вот этот мужчина, которого Валентина подсознательно выбрала на эту роль, обнимал ее, ожидая, когда она ответит на его ласку.

Подняв руки, Валентина обняла его за шею, приблизила свое лицо, потом, сделав над собой усилие, приоткрыла рот и коснулась его губ, и тут же почувствовала, что находится в руках опытного мужчины, который, словно получив согласие, принялся целовать ее долгими поцелуями… Она хотела снова спросить его об ужине, чтобы его приход обрел хотя бы какой-нибудь смысл, но Саша уже подхватил ее на руки и понес в комнату. Раздев Валентину, разделся сам и, пробормотав что-то, опрокинул ее на спину…

— Я не могу, — услышал он тихий сдавленный голос и последовавший за этим всхлип: Валерия-Валентина плакала.

— Почему? — Он тяжело дышал, держась из последних сил. — Ты нездорова?

— У меня с мозгами не в порядке, — Валентина поспешила подняться, приводя в порядок платье. — Извини меня, Саша, но мне нужно срочно уехать… Я больше не могу здесь находиться…

— Ты всегда поступаешь так? — услышала она его голос, они сидели на кровати в темноте и оба тяжело дышали.

— Как так?

— Сбегаешь со своей свадьбы, приглашаешь к себе, а потом вышвыриваешь за порог… Что ты себе позволяешь?

Она вздрогнула, будто ее ударили: он был совершенно прав, она ведет себя как самая настоящая истеричка.

— Я люблю другого мужчину, который меня бросил, — с трудом разлепив пересохшие от волнения губы, произнесла Валентина, чувствуя приближающиеся слезы, — поэтому я совершаю эти нелепые поступки… Ты прости меня, Саша, но постарайся понять… Я хотела (и ты это понял), чтобы ты пришел ко мне… Но у меня не получилось…

— Если ты будешь так себя вести, у тебя никогда ничего не получится. Я уверен, что тот мужчина, которого ты любишь, натерпелся от тебя… Ты должна быть просто женщиной и не усложнять все… Я веду себя, может быть, не совсем так, как тебе бы этого хотелось, но ты должна понять, что мужчины устроены по-другому… Обними меня, приласкай, позволь себе расслабиться и побыть просто женщиной, отдайся мне, ни о чем не думая, и ты поймешь, что все не так уж и плохо… Я же чувствую, что ты сейчас нуждаешься в тепле, в мужчине… Так, как поступаешь ты, не делает никто. Это жестоко, наконец, по отношению ко мне…

Валентина послушно легла, развела ноги и закрыла глаза.

— Хорошо, я попробую, — прошептала она, глотая слезы.

12

Борис замер перед дверью, затем сорвал с головы повязку и, с трудом прикрыв рану жиденькими прядками темных волос с проседью, спрятал бинты в карман. Он вдруг понял, что силы его иссякли. Он опустошен, московский воздух выветрил из его круглой лысоватой головы все мысли, а из сердца — все чувства. И все же отступать было некуда: он позвонил в дверь и вздрогнул, как нашкодивший мальчишка. Да, он испытывал жгучий стыд за свой поступок, которому уже больше пятнадцати лет. Но что поделать, если привычка каждый день начинать новую жизнь оказалась неистребимой?!

В его жизни было несколько этапов: болезненное одиночество подростка, скрашиваемое игрой на пианино (классике он предпочитал джаз, а потому вскоре был исключен из музыкальной школы за неуспеваемость); фотокорреспондент в местной газетенке (Борис мог задержаться в командировке на неделю, а то и две, за что также был уволен); лабух в местном ресторане (деньги, женщины, выпивка); Полина — небесное создание, которое подарило ему дочь; Валентина — куклы, велосипед, швейная машинка, тройки по математике, прогулки по лесу, поездки в Москву; Париж (ресторан, деньги, крохотная квартирка на Фруадво и бесплатная порция «Пино де Шарант»); Бланш с ее белой кожей, светлыми волосами и гибким теплым телом и теперь вот Эмма Латинская — авантюристка, которая готовит ему холодное блюдо под названием «тюрьма или смерть»… Что может быть хуже? Борис даже не потрудился навести о ней справки, чтобы хотя бы приблизительно знать, что можно от нее ожидать за те десять миллионов франков, которые старуха отдала ему с такой небрежностью и смехом… С молодым смехом, между прочим… Наверное, Патрик Валанс был в свое время очарован молоденькой Эммой, француженкой русского происхождения и женщиной со змеиными повадками… Было в Эмме нечто такое, что заставляло мужчин испытывать к ней интерес, пусть даже он и подогревался денежками…

Что касается франков, Борис знал, как с ними поступить. Сначала, правда, он представлял себе, что сходит с трапа самолета в Москве, сгибаясь под тяжестью «дипломата», набитого наличными, но потом решил во что бы то ни стало увезти Валентину с собой и все свои деньги потратить на нее уже в Париже… Борис не доверял Москве, России; он любил ее, как легкомысленную транжиру-мать, которой все прощал, но жить предпочитал от нее подальше.

* * *

Неужели он увидит сейчас свою дочь, свою Валентину, которая столько раз снилась ему по ночам и о которой он так мечтал все эти годы… Ему было стыдно, но, с другой стороны, Борис был счастлив этой минутой ожидания, когда за дверями вот-вот послышатся ее шаги, щелкнет замок…

Дверь распахнулась, и он увидел высокую стройную девушку в домашнем халате, ворот которого был утыкан иголками и булавками.

— Я Борис Захаров, твой отец, — произнес Борис, замерев.

— Папа? — Валя покраснела, отступив назад. — Ну здравствуй, — и она крепко обняла его.

В комнате она усадила отца в кресло и в сильнейшем смущении предложила водки.

— Я не против… А ты одна? Где же твой жених?

— Я же писала тебе, что рассталась с ним… Сбежала с собственной свадьбы…

Все это было похоже на сон: Москва, больница, Валентина, подающая ему на вилке огурчик…

— Бланш рассказывала мне о тебе… Ты не сердишься, что я не приезжал? — Борис взял ее руку — она была ледяной.

— Нет, что ты… Я все понимаю…

— Я бы хотел посмотреть на твои работы, она мне столько рассказывала…

— Пойдем, пойдем, конечно… Я тебе все покажу…

— Подожди, — отец снова взял ее руку в свою: ему необходимо было осязать ее, удостовериться, что он разговаривает не с призраком или видением из сна, а с живой Валентиной. — Я должен сказать тебе сразу — без тебя в Париж не вернусь… Пусть даже ты поедешь со мной на время, все равно… Валя, у меня есть деньги, я хочу устроить твою жизнь… Мы организуем тебе показы в Париже, я попросил Бланш заняться этим вплотную: найти нужных людей, узнать условия… А потом я куплю тебе ателье, и ты будешь работать… Выйдешь замуж, и все будет хорошо… Я волнуюсь, не обращай внимания, если я скажу что-то для тебя странное… Нереальность происходящего кружит мне голову… Как мама? У нее все хорошо?

— Я тебе потом расскажу. Во всяком случае, у нее все нормально… Но я не сказала ей о твоем приезде, не была уверена, что ты приедешь один… Ты понимаешь меня?

Валя привела его в комнату, где на металлических кронштейнах висело двадцать три платья…

— Нет, это не для клиенток, — опередила она вопрос. — Я занимаюсь поиском спонсоров для показа… Но это очень сложно…

— Да… — рассматривая платья, Борис разволновался. — Бланш говорила мне, что ты работаешь серьезно, но я и не предполагал, что настолько…

— Ты привез мне ткань? — по-деловому спросила Валя, слегка недовольная, что отец приехал налегке.

— Нет, я же сказал, что не уеду отсюда без тебя… Все ткани, все, что тебе будет нужно, ты сможешь купить в Париже… Знаешь, что-то у меня разболелась голова…

Последнее, что он увидел в тот вечер, было побледневшее лицо Валентины. Борис хотел сказать ей «прости», он вез это слово, как драгоценную влагу, которую боялся расплескать в суете, и все же не успел, потеряв сознание в самый неподходящий момент…

* * *

Невский уже не помнил, сколько времени он шел за этой девушкой в черном костюме, удивительно напоминавшей ему Валентину. Когда она обернулась, он понял, что ошибся.

Такое с ним случалось довольно часто, и всякий раз он спрашивал себя, зачем же он идет за ними, за девушками в черных костюмах и с рыжими волосами, что он хочет им сказать? Но Игорь не знал, он просто хотел ее увидеть… Зато он знал, что если ему повезет (или не повезет) и он увидит ее, то слова сами появятся, и они будут обидные… Он непременно спросит ее… Только о чем? Он тоже виноват перед ней, кто знает, вдруг его поступок стал главной причиной ее падения?.. Падение… А было ли оно? Что вообще он знал о ее жизни, когда обнимал в гостиничном номере? И было ли ему дело до ее морального облика?

Задавая себе этот вопрос, Невский сразу же вспоминал коммерческий ларек, в котором скрылась Валентина, и вновь его охватывало тяжкое чувство: его обманули…

— Игорь!

Обернувшись, он увидел своего однокурсника, Давыдова.

— Говорят, тебя можно поздравить? — крупный, румяный, запакованный во все джинсовое (штаны, куртка, кепка, рубашка, жилетка), румяный Давыдов с силой тряс его руку.

— О чем ты? — не понял Невский. Кроме Родикова, который сегодня утром вспомнил, что у Игоря день рождения, об этом могла знать только внимательная секретарша или бывшая жена, с которой он оформлял развод. Давыдов же не относился к числу его близких друзей.

— Как о чем? Ты, говорят, скоро станешь отцом…

— Вот как? — нервно засмеялся Невский. — А я и не знал…

— Брось притворяться… Мне Ленка сказала, помнишь Ленку Федорову?..

— Слушай, я развожусь… И ничего такого нет, понимаешь, нет и быть не может… Все это ерунда, а теперь извини, я спешу…

Он разозлился на Анну; хорошо зная ее, Игорь посчитал, что история с беременностью выдумана «от» и «до». Не такой она человек, чтобы в случае беременности оставлять ребенка при таких отношениях с мужем. Анна слишком рациональна и не допустит рождения ребенка без отца.

Оставив Давыдова, Игорь нырнул в подземный переход. И вдруг снова увидел девушку в черном костюме и желтых перчатках. Да, те самые…

— Валентина! — крикнул он и, пробившись сквозь толпу, схватил ее за руку. Девушка обернулась, и от ужаса Невский обомлел: это была Анна в рыжем парике.

Она смерила его полным ненависти взглядом и, вдруг размахнувшись, наотмашь ударила его по лицу.

— Это тебе за Валентину, и это за нее же, а это за нашего ребенка!.. — Отхлестав его по щекам, она бросилась в метро.

* * *

Утром Костров не мог вспомнить, как звали ту роскошную женщину, с которой он провел ночь. В ресторане она показалась ему недоступной, зато после того, как она согласилась заехать к нему домой «на чашку чая», Сергей резко изменил свое мнение. Он вдруг понял, что эта женщина была в сговоре с Валентиной, и что, возможно, она сама была инициатором этой встречи. И если для другого мужчины это послужило бы причиной какого-то охлаждения или разочарования, то Кострову такая затея польстила: ему нравилось, когда его желали и добивались. Во всяком случае, с такой женщиной все становилось предельно ясным, и они оба понимали, для чего встречались.

Однако с Ирмой (он наконец-то вспомнил ее имя) все оказалось просто и сложно. Просто, что касалось их связи, а сложно, поскольку их отношения были все же связаны с Валентиной. И теперь Сергей уже не мог понять, то ли знакомство с Ирмой было предлогом для привлечения ее мужа к делам Валентины, то ли наоборот — не этот ли разговор о финансировании показов ее коллекции стал предлогом для подстроенной встречи с Ирмой? Этих женщин не поймешь!

В постели Ирма оказалась весьма раскованной. И было непонятно, почему глубокой ночью Сергей проснулся от ее плача. Не связаны ли ее слезы со страхом: муж, наверно, ждет ее дома?.. Но Ирма сказала, что он в Петербурге и вообще она никого не боится, просто расчувствовалась, потому что ей с Сергеем «хорошо, и все».

— Ты знала что встретишь меня? — спросил он утром, чтобы расставить все точки над «i».

— То, что это будешь именно ты, я, конечно, не знала… Валентина предложила мне немного развлечься, расслабиться, речь шла лишь о ресторане и отдыхе… Разве могла я предположить, что поеду к тебе… У меня никогда ничего подобного не было…

— Но ты же сама захотела, чтобы я тебя пригласил?

— Да… Но то, что Валентина не вернулась, и для меня было неожиданностью… Ты должен верить мне… Хотя я действительно сама захотела, чтобы мы с тобой куда-нибудь поехали… Возможно, все дело в вине? В обстановке? Но ты мне очень понравился.

Они расстались до вечера. Ирма обещала ждать его возле кинотеатра «Художественный» в шесть.

Костров весь день думал о предстоящей встрече. И был очень удивлен, когда Ирма не пришла. Он прождал ее целый час и поехал к Валентине.

— Я ничего такого и сама не планировала, — улыбнулась ему бывшая невеста, объясняя свое исчезновение из ресторана. — Понимаешь, вы так смотрели друг на друга, что стало понятно, что я — третий лишний. Неужели тебе не понравилась Ирма?

— Понравилась. Может, тебе не очень приятно это слышать, но мы провели с ней ночь и договорились о встрече. Я прождал целый час, а она не пришла…

— Ничего страшного… Возможно, ей нужно время, чтобы все осмыслить; у нас, женщин, все проходит через голову…

Сказав это, Валентина вспомнила, как прошла ее ночь с Сашей, когда она так и не смогла заставить себя отдаться ему. Вернее, они уже были в постели, но она расплакалась, устроила маленькую истерику, и Саше пришлось уехать. Она была уверена, что больше не увидит его. Он сам сказал, что такие вещи мужчины не прощают… «Ну да Бог с ним…» Разве могла она предположить, что своим отказом разожгла в Саше еще большую страсть, которая толкнула его на довольно странный поступок: он сделал несколько снимков спящей Валентины себе на память.

— Скажи, тебе очень нужно, чтобы она называла меня Мишей Альтшулером?

— По возможности как можно дольше…

— Тогда говори конкретней, что тебе от нее нужно? Мне кажется, что я ей понравился… Ну а потом, твоя затея может принести пользу абсолютно всем, включая даже меня…

— Верно, ты тоже можешь вложить деньги в мою коллекцию… Мы уже с тобой говорили, кажется, об этом?

Глядя на Валентину, Кострову вдруг показалось, что с тех пор, как они были женихом и невестой, прошла целая вечность: как она изменилась! Вспомнив ее историю с Невским, ему стало жаль ее. Что ей оставалось делать, как не заняться карьерой? Наверно, нелегко ей было пережить такой удар… Сергей представил себе, какие чувства она испытывала, дожидаясь того в подъезде… Три часа! Бедняжка…

— Валя, а что Невский?.. — спросил он осторожно.

— Невский? — Сергей заметил, как она вздрогнула; да, Валентина была права, сбежав с их свадьбы: она до сих пор любит Невского! — Я слышала, что у него скоро будет ребенок… Ты не поверишь, Сережа, но я сейчас шью платье для его жены… Широкое синее платье, под которым в животе очень скоро будет жить и дышать маленький Невский. Это ужасно…

— Ты знакома с его женой? А она знает, кто ты?..

— Нет, что ты… Анна ничего не знает, больше того, она же мне и рассказала историю о том, как ее муж хотел бросить ее, уйти из семьи, но когда узнал о ребенке, остался… Теперь хоть мне понятно, почему он в тот день не спустился ко мне…

Валентина снова была готова расплакаться.

— Прости, что я напомнил обо всем… Просто мне хочется тебе помочь. Я бы не стал этого делать, если бы знал, что ты снова с Невским… Это же понятно?

— Да… Если ты действительно хочешь мне помочь, замолви словечко Ирме, у ее мужа много денег…

— Ты уверена, что не сможешь сама заинтересовать ее этим делом?

— Уверена. Меня она не послушает. — Валентина вдруг посмотрела на часы. Сергей поймал ее взгляд.

— Понимаешь, у меня на одиннадцать назначена встреча.

— Где, здесь?

— Да… Я же не сижу без дела… Ко мне должен приехать Пасечник…

— Это еще кто? Ты что, решила заняться медом?

— Нет, Пасечник — это фамилия одного влиятельного человека, модельера, без помощи которого, в Москве во всяком случае, не обходится ни один стилист… Илья Пасечник занимается отбором моделей и устройством показов на светских вечерах, в клубах, казино, театрах… Где угодно… Он, правда, сказал, что будет не один, и я очень волнуюсь, потому что знаю, что в Москву сейчас приехал один итальянец, который на самом деле живет во Франции, Фабиан Роччи… Его зовут просто Фабиан… Мне кажется, что Пасечник приедет с ним…

— Как тебе удалось встретиться с Пасечником?

— Я разыскала его в одном ночном клубе и показала фотографии своих моделей…

— Что можно сказать, Валя, я и вправду тебя не знал…

— Ну что ты… Я и сама себя не знала. Ты видел во мне тихую такую домашнюю кошечку… Мне жаль, если я тебя разочаровала…

— Это не так… Ты по-прежнему вызываешь во мне самые лучшие чувства…

— Не надо, Сережа, прибереги их лучше для Ирмы… По-моему, это как раз то, что тебе нужно…

— У нее есть муж, причем богатый, а это всегда опасно…

— И это тоже верно…

Раздался звонок, Валентина вскочила с кресла.

— Это, наверно, они… Сережа, пожалуйста, не уходи, я так нервничаю…

Она кинулась открывать.

Первым в комнату вошел высокий худющий парень в зеленом костюме, который висел на нем, как на вешалке. Костров еще ни разу не встречал такого дистрофика. Впалые щеки, острый нос, голубые, слегка навыкате глаза, копна спутанных светлых волос, длинные белые пальцы, играющие розовыми четками. «Пижон». Второй мужчина был полной противоположностью — кудрявый толстяк с улыбающимся красным лицом и веселыми карими глазами. Первый был Пасечник, второй — Фабиан.

— Валентина, нас напоили с самого утра… Вернее, мы выпили вчера вечером, а утром хорошенько разбавили шампанским… — говорил Илья, оглядывая комнату в поисках места, где бы мог устроить свое складывающееся, наверно, как пластиковый метр, тело. Наконец он увидел кресло и сел, упершись локтями в свои острые высокие колени. Фабиан, вежливо поздоровавшись с Костровым, сел прямо на журнальный столик и сказал на чистом русском:

— Валентина, мы смотрим.

Из соседней комнаты она прикатила тяжелый кронштейн с висевшими на нем моделями.

— А где девушки? — подал голос Пасечник. — Кто будет показывать?

Валентина покраснела.

— Если хотите, я покажу вам сама… — И она снова «уехала» с кронштейном в спальню. Вышла оттуда буквально через две минуты, понимая, как дорого каждое мгновение.

Красное платье из мягкого, но плотного кружева, казалось, срослось с телом — настолько идеально оно его облегало, подчеркивая каждый изгиб и заставляя смотреть не столько на него, сколько на манекенщицу. Валентина даже успела заколоть повыше волосы, чтобы подчеркнуть длинную шею, спину и глубокий вырез сзади, доходящий почти до талии…

В молчании просматривались и остальные восемнадцать вечерних платьев. Черный, красный и белый бархат, цветной, с растительным узором, пан-бархат, английская капроновая сетка, несколько кринолинов, шелковая дорогая вышивка, обилие кружев, стразов и перьев — все это делало платья роскошными, стильными, вызывающими в мужчинах здоровое чувство обладания и платьями, и самой Валентиной…

— Еще, — скомандовал Фабиан, когда Валентина вернулась из спальни слегка растрепанная, раскрасневшаяся, но уже в джинсах и свитере.

— Больше пока нет… — сказала она, чуть не плача от волнения, бросив быстрый взгляд в сторону Кострова, словно ища у него поддержки.

— Но я видел фотографии…

— А… — портниха рассеянно улыбнулась, — они проданы, но я в любое время могу забрать их для показа, если так, конечно, делается… — Она чувствовала себя полной дилетанткой.

— Эти платья сшиты на машинке? — спросил хрипловатым голосом Пасечник.

— Только два шва, все остальное — ручная работа…

— А вышивка?

— И вышивка, и стразы, и все рисунки тесьмой я сделала сама… — Валентина краснела все больше и больше. «Сейчас они скажут, что это кустарщина…» Ей захотелось в Подольск.

— Вам нужно будет заплатить вступительный взнос, потом я пришлю своего агента, и он все объяснит… Через три дня, если вы найдете деньги, мы устроим вам показ в «Савойе», там будет прием, придет много людей из посольств… Для начала это совсем неплохо… Возможно даже, мы успеем отпечатать мини-каталог с ценами, только для этого вам придется каждой модели придумать название… Мне очень понравилось. Это интересно, у вас богатая фантазия… И еще: откуда у вас ткани?

— Мне привозят…

— Понятно… Секрет… Что ж, приветствую такое поведение. Ни одного лишнего слова, ни одного зря потраченного рубля, ни одной длинноногой хищницы, ни одной лишней нитки… Вы очень красивая, Валентина… — Подойдя к хозяйке, Фабиан поцеловал ей руку. — Желаю успеха.

Они ушли, наговорив комплиментов и накурив. Валентина долгое время не могла прийти в себя.

— Да, теперь я понимаю, как нужны тебе деньги… Ты слышала сумму вступительного взноса, которую они назвали?.. Обещаю, что сегодня же поговорю с Ирмой…

* * *

Три дня, что Борис жил в Москве, ему казалось, что он пьян. Он шатался без дела по улицам, рассматривая людей, заходил в магазины, катался на метро и, казалось, совершенно потерялся во времени и пространстве…

Валентина, заявив, что у нее много работы и что она готовится к показу в «Савойе», спокойно отнеслась к тому, что отец уходит на целый день. У нее был мужчина, хотя, как показалось Борису, с ним не все ладилось. Она выставила его ночью, думая, что их никто не слышит, и наговорила много обидных слов. Но больше всего поразило Бориса то, что Валентина прятала его… Когда раздавался звонок в дверь, она просила отца уйти в спальню.

— Ты стыдишься меня? Но это глупо! Я красив и умен, — пытался он рассмешить ее, но она так же ловко отшучивалась, говоря, что пока не готова познакомить его со своими подругами.

— Ты знаешь, я позвонил Полине, твоей маме, но там почему-то никто не берет трубку…

Услышав об этом, Валентина побелела.

— Зачем ты это сделал? А если бы она оказалась дома?

— Ну и что с того?

— А то, что она только-только начала жить, у нее появился мужчина, а тут ты со своим Парижем… Пойми, ей сейчас не до тебя…

Борис пожал плечами. Он смотрел на Валентину и не мог сообразить, почему от нее исходит такой холод. Хотя, с другой стороны, ее тоже можно было понять: они не виделись целых пятнадцать лет, что он знает о ней, о ее жизни и принципах? Она взрослый человек со своими представлениями о чувстве ответственности, в частности… Может, дочь в глубине души не может ему простить его уход?..

В любом случае он теперь обязан помочь ей устроиться в жизни, за этим он, собственно, и приехал в Москву. После показа в «Савойе» он поторопит ее с отъездом.

Борис вспомнил о Бланш, и сердце его заболело: он соскучился по ее чудесному телу, родному голосу и нежным рукам…

Думая о Бланш, Борис, конечно, вспомнил об Эмме, мысли о ней вызывали еще большее волнение: что она задумала, эта старая, хитрая карга? С одной стороны, он симпатизировал ей, ценя ее ум и умение держать окружающих в напряжении, но, с другой стороны, ему хотелось покоя и ясности. Зачем Эмма сказала про Германию? Что она там забыла?

Борис решил позвонить в Париж и поговорить с Бланш, которая, как они и уговаривались, должна была жить у Эммы в Булонском лесу.

13

Она открыла глаза и сразу же закрыла их, словно этим можно было облегчить боль… Голова просто раскалывалась.

— Тебе получше?

Кому принадлежал этот голос?

Она снова открыла глаза и увидела склоненное над ней лицо Саши.

— Ты все-таки пришел? Ты простил меня?

— Ты, похоже, ничего не помнишь… Лера, ты же сама позвонила мне вчера вечером и попросила приехать… Разве не помнишь, как я вызывал «скорую», как тебя приводили в чувство в больнице?

Нет, Валентина ничего не помнила.

— Но ведь я, кажется, дома? — проговорила она неуверенно, с трудом поворачивая голову и осматриваясь. — Саша, я дома?

— Сейчас да…

— Который час?

— Половина десятого… Ты спала, тебе сделали укол, и ты уснула…

— А что со мной было?

— Тебя ударили по голове, а потом брызнули в лицо из баллончика с нервно-паралитическим газом… Здесь были люди из милиции уже после того, как я привез тебя из больницы, но ты крепко спала, и я сказал им, чтобы они приезжали попозже…

Вдруг она резко села на постели.

— Какое сегодня число?

— Третье октября… Почему тебя это волнует? Что случилось?

— А время? — она попыталась встать, но у нее закружилась голова, пришлось снова сесть. — Который час? Почему часы стоят?

— Они не стоят, Лера, ты уже спрашивала. Половина десятого…

— Саша, сегодня в «Савойе» в восемь должен был состояться показ моих моделей… Мне Костров дал тысячу долларов на вступительный взнос… Все пропало, ты понимаешь? Все пропало! — и Валентина разрыдалась. Сотрясаясь всем телом, она уткнулась в подушку и, казалось, не сможет остановиться… Плач перешел в истерику, Саша был вынужден взять ее за плечи и напоить водой…

— Успокойся… Ну нельзя же так… Возьми себя в руки… Не получилось один раз, получится в следующий…

— Пасечник! Пасечник все устроил, а Фабиан обещал мне контракт с «Максимом» в Париже… Все пропало, я ничего не понимаю… Кто мог ударить меня?

— А что, если это ограбление?

Валентина перестала плакать и кинулась в спальню. Послышался металлический звон, и она въехала в комнату, опираясь на кронштейн с болтавшими двумя плечиками.

— Знаешь, они украли мои платья… Все восемнадцать… А ведь я шила их ночами, потому что в свободное время работала на Ирму… Ирма… Это она, больше некому… Собирайся, поедем… Я думаю, они еще не закончили…

Взглянув на себя в зеркало (посеревшее лицо, ввалившиеся глаза с темными кругами под ними, искусанные губы), Валентина поняла, что никуда не поедет.

— Я не могу, — проговорила она дрогнувшим голосом, — но если я тебе действительно не безразлична, поезжай в «Савой», посмотри, что там происходит, найди Илью Пасечника и Фабиана и объясни им, в чем дело…

Саша, не до конца понимая, что от него требуют, отправился в «Савой».

Его туда не впустили. Тогда он попытался пройти через черный ход, но там оказалось заперто. Вернувшись к центральному входу, Саша заявил, что он из американского посольства и ему необходимо срочно переговорить с Пасечником или Фабианом. Человек в строгом темном костюме, стоявший за прозрачными дверями, услышав знакомые фамилии, тотчас впустил Сашу.

— Странно, что у вас нет пригласительного, — проговорил он, оценивая в то же время дорогой костюм Саши и усыпанный бриллиантами зажим для галстука.

В холле, устланном толстым ковром, было почти безлюдно. Из зала доносилась легкая джазовая музыка Оскара Питерсона…

Саша остановился в дверях, окидывая взглядом разряженных гостей, чье внимание было приковано к импровизированному подиуму. Сцена, плавно соединенная серебристым мостиком, продолжалась в зале, и по ней прохаживались грациозные, умопомрачительно-стройные манекенщицы в роскошных вечерних туалетах…

Саша обратился к метрдотелю с просьбой показать ему Пасечника или Фабиана.

— Они сидят за первым столиком, вот там, видите, рядом с женщиной в темно-красном платье…

Саша прошел туда и вдруг ему стало не по себе: он увидел Валерию. Она сидела к нему вполоборота и разговаривала с… Анной Невской! Здесь же сидел высокий блондин в белом шелковом костюме, пухленький маленький брюнет с красными щеками и лысоватый, приятной наружности мужчина лет пятидесяти во всем черном.

— Аня? — Саша, чуть тронув ее за плечо, хотел отозвать в сторону. Девушка, которую он сначала принял за Валерию, оказалась очень похожа на нее, но только издали.

Анна, удивленно вскинув брови, тут же взяла себя в руки:

— Родиков! Ты как здесь? У тебя тоже приглашение? Может, и Невский здесь?

— Нет. Ты не могла бы отойти со мной?

— Подожди минуточку… Сейчас выйдет Рита в черном платье… Это вообще шедевр…

На сцене показалась высокая шатенка в черном бархатном кринолине с белым стоячим воротником из жесткого кружева.

— Фабиан, поднимите же голову! — Анна ущипнула уснувшего за столиком итальянца. Тот откинулся на спинку стула и восхищенно зааплодировал, его поддержал весь зал… Затем он наклонился к девице, которая была как две капли воды похожа на Валентину, и поцеловал ей руку:

— Считайте, что контракт у вас в кармане, — заверил он по-русски и без акцента. И затем, уже обращаясь к господину в черном: — У вас очень, оч-чень талантливая дочь, мсье Захаров…

— Валентина, вам налить немного шампанского, а то вы совсем бледная? — это было сказано уже блондином в белом костюме.

Валентина, отхлебнув немного шампанского, громко икнула.

Анна поднялась из-за стола:

— Все, теперь я могу на минутку отлучиться…

В холле было свежо, за открытым окном шумел дождь…

— О! Дождь! Этого еще не хватало…

Анна, слегка опьяневшая, в шикарном бордовом платье, презрительно щурилась на Родикова сквозь густые черные ресницы и, казалось, переживала триумф — настолько нагло и самодовольно смотрела она на друга своего бывшего мужа.

— Ну и что просил тебя передать господин Невский?

— Я не от Невского… То платье, которое я только что видел, откуда оно? И какое ты имеешь к этому отношение?

— Самое что ни на есть прямое… Это мое платье, мне сшила его одна знакомая портниха… Ты же видел ее только что, с длинными рыжими волосами… Ее зовут Валентина…

— А по-моему, это платье и те, что демонстрировались раньше, сшила девушка, которую зовут Валерия… Я сам видел их у нее дома… А вчера к ней в квартиру ворвались какие-то люди, ударили по голове и пытались отравить газом… Это сделала ты?

— Неважно, кто это сделал… теперь уже неважно… теперь уже ничего не имеет значения, контракт все равно у нас в кармане, ты же сам слышал… Я только не пойму, про какую Валерию ты мне мозги пудришь?

Он схватил ее за руку:

— Так ты не знаешь Валерию? Не знаешь портниху, которая тебе все это сшила? Не знаешь человека, заслуги которого приписываешь себе?

— Мою портниху зовут Валентина, она сидит за нашим столиком и пьет шампанское… А рядом сидит ее отец… Можешь подойти и спросить… А ткань, из которой сшито большинство платьев, была привезена его женой нам из Парижа… Так что все чисто…

Пьяная Анна едва держалась на ногах…

Родиков отпустил ее руку, повернулся и бросился к выходу. Остановившись на лестнице, вернулся, нашел телефон и позвонил Невскому:

— Игорь? Никуда не уходи, я сейчас приеду к тебе…

Он вдруг вспомнил, как звали ту девушку, из-за которой Невский оставил Анну. «Она портниха, срезала нашивки с костюмов… Она собиралась выходить замуж, я только что женился…»

Но кто же такая Валерия?

* * *

Невский выглядел заспанным. На лице его белел наклеенный крест накрест пластырь.

— Бандитская пуля, — спокойно пояснил он, держась за щеку.

— Проходи, рад тебя видеть… А если честно, то меня избила моя бывшая жена…

— Знаешь, — Родиков, пройдя за Игорем, уселся на кухне, — если ты нальешь мне чаю, я расскажу тебе такое, что произведет на тебя впечатление, как мне кажется… Или я сошел с ума, или меня водят за нос…

— А если подробнее?.. Кто тебя водит за нос?

— Валентина…

— Валентина? — Невский усмехнулся. — Я сейчас не расположен говорить об этом…

— Послушай, не так давно ко мне в машину залетела одна птичка, которая сбежала со своей свадьбы… Мы познакомились с ней. Оказалось, что она портниха… Понимаешь, есть такие женщины, у которых в глазах такая боль, такая тоска, что это заставляет мужчин относиться к ним не так, как они бы того хотели… Ты понимаешь меня?

— Нет. Это имеет какое-то отношение ко мне?

— Пока еще не знаю… Понимаешь, эта птичка назвалась Валерией… Вчера в ее квартиру пришли какие-то люди, оглушили ее, брызнули в лицо газом из баллончика и украли восемнадцать платьев, которые предназначались для показа в «Савойе»… Я только что оттуда… Игорь, я встретил там твою жену, Анну… А рядом с ней сидела девушка, удивительно похожая на Валерию, но ее почему-то называли Валентиной… Понимаешь, все это фарс, жестокий фарс, разыгранный Анной, чтобы отомстить Валентине, той самой, о которой ты мне рассказывал… Смущает только то, что рядом с ними за столиком сидел человек, которого Анна назвала отцом Валентины… Он производит самое благоприятное впечатление… Поедем со мной, ты должен увидеть Валентину и сказать мне, та это женщина, в которую ты был влюблен, или же другая…

— Зачем тебе? Даже если это Валентина, ты прекрасно знаешь, что я думаю на ее счет…

— А если ты все спутал и на Пушкинской видел сначала настоящую Валентину, а потом, в «Макдоналдсе», другую, похожую на нее, представляешь, как обидел Валентину? Если Валерия и Валентина — одно и то же лицо, то в тот день и в то время, когда ты торчал перед ларьком, она была… со мной… Она позвонила мне как раз с Пушкинской площади, я сообщил ей адрес квартиры… Мы встретились на Солянке и пошли смотреть квартиру… Она не могла быть в это же время в ларьке…

— А как она выглядит?

— Высокая, красивая, с длинными рыжими волосами…

Невский нахмурился, словно что-то припоминая.

— Желтые перчатки… — произнес наконец он и застонал: — Их ведь украли вместе с костюмом еще в гостинице… Как же я мог забыть?

— Так ты поедешь со мной?

— Куда?

— Теперь уже и сам не знаю… Сначала в «Савой», а потом к Валер… Валентине… Не знаю, одевайся, поедем… Надеюсь, в твоей машине есть хоть капля бензина.

* * *

В «Савойе» им сказали, что Пасечник и Фабиан вместе с двумя женщинами и каким-то французом уехали минут десять назад в фургоне, куда погрузили сундуки с платьями и нескольких перепивших манекенщиц.

— Мы опоздали… Ну, Анна от нас никуда не денется, главное увидеть Валерию…

Но как ни стучали они в ее дверь, как ни звонили, им никто не открыл.

— Слушай, по-моему, это записка… — Наклонившись, Невский вынул из замочной скважины свернутый в трубочку листок, развернул. «Саше. Я поехала в аэропорт. Попробую улететь к отцу. Я так больше не могу. Спасибо за все. Валентина…» — Валентина…

— Валентина! Родиков, какой же я идиот!.. Быстрее в аэропорт, я знаю, где живет ее отец. В Париже! Туда аж двенадцать рейсов в неделю!

* * *

Борис ничего не понимал. Он находился в гостиной незнакомой ему квартиры, хозяйкой которой была Анна, та самая женщина, которая вместе с двумя пьяницами, которые теперь спали вповалку на большом кожаном диване, организовала показ моделей Валентины.

Здесь же, в гостиной, стояли три больших сундука с платьями, которые были столь хороши и так восторженно приняты на приеме в «Савойе», что на тринадцать из них поступили заявки на покупку.

Валентина игнорировала присутствие отца, устремив холодный, пустой взгляд в пространство. Толстый слой пудры, как штукатурка, разбух под нижними веками, краска на бровях размазалась…

Борис подумал о том, что с таким взглядом она вряд ли будет когда-либо счастлива. Чтобы стать счастливой, надо этого хотеть… А с Валентиной творилось нечто непонятное. Она молча пила одну рюмку за другой, пьянела, пока глаза ее не стали слипаться… Анна же, свернувшись в кресле, давно уже спала.

Борис смотрел на руки Валентины, которые могли сотворить такое чудо, руки портнихи, целыми днями держащими в пальцах иголку, и не понимал, как можно шить с такими длинными ногтями. «Наверно, они искусственные», — решил он и поднялся с кресла.

От нечего делать он прошел на кухню, чтобы поискать в холодильнике минеральной воды или сока, и вдруг увидел в корзинке для хлеба большой коричневый конверт… Он был не запечатан и просто манил к себе. Борис взял его в руки, из него тотчас выпали два других конверта: белый и голубой. Это были письма. В белом конверте, аккуратно разрезанном, Борис нашел письмо, адресованное ему Валентиной в Париж, которое он почему-то не получил. Другое письмо было написано самим Борисом как раз перед его приездом в Москву, в котором он сообщал день приезда. Пробежав глазами первое письмо, он от волнения даже вспотел: Валентина писала, что переехала на другую квартиру, однако новый адрес не соответствовал тому, который был указан в письме, которое он получил. Не совпадал и почерк. Борис мог сравнить, поскольку конверт с тем письмом, которое он получил, он всегда держал при себе. И получалось, что он приехал к дочери на Шаболовку, а она, если судить по найденному здесь письму, жила на Солянке.

Сунув оба письма в карман, Борис вышел из квартиры и, остановив на улице машину, поехал на Солянку.

Каково же было его удивление, когда на крыльце искомого дома он столкнулся с парнем, который сбил его, чуть не отправив на тот свет.

— Вы? — Невский почувствовал, как его заколотило. — Что-нибудь случилось? Как вы меня нашли?

— Но я вовсе не искал вас… Я оказался здесь случайно… Я разыскиваю свою дочь…

И тут Родиков, разглядев Бориса, подошел к нему поближе:

— Скажите, это не вас я видел недавно в «Савойе»?

— Да, я был там…

— Так вы отец Валентины?

— Я…

— Что вы делаете здесь, собираетесь забрать оставшиеся машинки и ножницы? Это вы украли Валину коллекцию?

— Я не понимаю, о чем вы говорите… Я ничего не крал…

— Тогда что вы здесь делаете?

— Я не обязан вам ничего объяснять… Мне надо только подняться и проверить, кто живет по этому адресу, — он достал из кармана смятый конверт. — Вот, дом сто шестнадцать, квартира сорок девять…

14

Валентина рассказала Бланш все, что произошло с ней за последние пару месяцев.

После самолета она чувствовала себя разбитой. Сказывалось еще и действие нервно-паралитического газа, которым ее пытались отравить.

Сидя в квартирке на Фруадво (куда Бланш забежала утром, чтобы полить цветы, и, взяв трубку разрывавшегося телефона, к великому удивлению услышала голос только что прилетевшей дочери Бориса), Валентина еще не могла свыкнуться с мыслью, что это не сон, что она действительно в Париже. Она собиралась сюда через неделю и даже заказала билет, и просто чудо, что она успела купить билет за два часа до отлета…

После ухода Саши у нее словно раскрылись глаза, она проанализировала свои действия и разговоры, связанные с Ирмой и Костровым, и поняла, что Ирма совершенно не тот человек, за которого себя выдает. Двадцать три платья, сшитые Валентиной для нее, да еще восемнадцать, которые могла украсть тоже только Ирма, как раз и составили коллекцию платьев, которые Ирма показала в «Савойе», выдавая за свои…

Вспомнив, в каком состоянии находились Пасечник и Фабиан, когда приезжали к ней на первый просмотр, она поняла, что они, помешанные на коллекции, могли не запомнить ее лица. Ирма, которой Валентина сама рассказала о визите двух модельеров, намекнув, что те были в изрядном подпитии, сыграла на этом, подставив вместо настоящей Валентины либо себя в рыжем парике, либо свою знакомую, смахивающую на портниху, благо при ее деньгах отыскать в Москве высокую рыжеволосую девушку, над которой бы поработал гример, не составляет большого труда… Соединив те платья, что у нее были, с теми, которые она выкрала из ее квартиры, Ирма получила коллекцию из сорока одного платья… Что она будет делать дальше? Зачем ей все это? Ради денег? У нее их и так предостаточно…

Бланш, выслушав ее внимательно и ни разу не перебив, была в шоке.

— Валентина, — сказала она с горечью (по-русски она говорила плохо, путая слова и к тому же с сильным акцентом), — а где твой отец?

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Он три дня назад вылетел в Москву! Разве вы не разговаривали с ним по телефону?

— Нет, мне никто не звонил…

— А письмо, в котором он писал о своем приезде, ты тоже не получила?

— Нет, конечно…

— Скажи мне, пожалуйста, у тебя в Москве есть враги? Вернее, враг, причем женщина, которая желала бы если не твоей смерти, то хотя бы унизить тебя, раздавить… уничтожить?

— Женщина? Судя по всему, это Ирма, но я никогда ее прежде не встречала, я не сделала ей ничего такого, за что меня можно было бы возненавидеть…

— У тебя не было романа с женатым мужчиной?

Валентина покраснела.

— Был… Больше двух месяцев назад, но он длился всего пару дней, этот мужчина меня бросил, а его жена… Я видела ее, она шила у меня платье… она беременна…

— Вот и думай…

— Вы сказали, что мой отец в Москве? Я же целыми днями была дома… Может, с ним что-то случилось? Вы знаете адрес, где он собирался остановиться?

— Но это же твой адрес… Подожди, у меня записано… Вот, — Бланш достала блокнот, — Шаболовка, дом пятьдесят…

— Это не мой адрес… А какой там телефон?

— Здесь их два… Взгляни…

Пробежав глазами номера телефонов, Валентина застонала:

— Да это же телефоны Ирмы! Она сказала мне, что у нее две квартиры и в случае, если она понадобится для примерки, можно найти ее по этим телефонам…

— Значит, Борис сейчас у нее…

— Но зачем?

— Пока не знаю… Возможно, с его помощью она захочет пристроить твою коллекцию в Париже, ты же сама сказала, что Фабиан Роччи, так, кажется, зовут твоего итальянца родом из Парижа… Подожди… Мне сейчас в голову пришла одна мысль… Ты можешь назвать того женатого мужчину, с которым у тебя был роман?

— Могу, — проговорила Валентина упавшим голосом, — Невский…

— Если ты позволишь, я сейчас закажу Москву и спрошу Невскую… Как зовут его жену?

— Кажется, Анной…

Через четверть часа раздался звонок, Бланш взяла трубку:

— Алло, Москва? Могу я поговорить с Анной Невской?

— Я вас слушаю, — ответил ей усталый женский голос. — Кто это?

Бланш, прикрыв ладонью трубку, вопросительно посмотрела на Валентину:

— Она, это она и спрашивает, кто это…

Валентина взяла трубку:

— Это я, Валентина…

— Валентина? — Анна туго соображала после выпитого коньяка. — Откуда ты мне звонишь?

— С того света… Скажи мне лучше, ты кто — Анна или Ирма?

— Сейчас я для тебя Анна… Я всегда была для тебя Анна… Я ненавижу тебя…

— Где мой отец?

— Не знаю, ушел куда-то… Меня это уже не интересует…

— Как прошел показ в «Савойе»?

— Превосходно! Можешь себя поздравить… Но только твоей коллекции уже не существует… Если бы ты могла сейчас перенестись сюда, в мою квартиру, и выглянуть в окно, ты бы увидела, как горят посреди двора три сундука, набитые твоим барахлом… Мне понадобилась всего одна канистра бензина, чтобы они вспыхнули… Все кругом оранжевое от огня… Твои платья так красивы, что даже огонь какой-то особенный…

Звон в ушах, горечь во рту — и Валентина упала без чувств.

* * *

На следующее утро Бланш перевезла ее в особняк в Булонском лесу. А чуть позже, в полдень, вернулась из аэропорта только что прилетевшая из Цюриха Эмма.

* * *

Обедали втроем: Эмма, Бланш и Валентина. Эмма расспрашивала гостью о России, Москве и расстроилась, узнав, что они с отцом разминулись.

— Вы знаете, Валентина, что вы очень красивая?

— Красивая… — вздохнула Валентина. — Сейчас что-то не до красоты… Мне кажется, словно меня вообще нет… Я не чувствую своего тела, мне не нравятся мое лицо, волосы… Я опустошена, сгорела, как сгорели все мои платья…

Бланш взяла ее за руку. Эмма, ничего не понимая, предложила гостье поездить по магазинам и развеяться.

— У вас хандра, милочка, у всех русских хандра, это национальное… А в Париже всем весело… — последнюю фразу она произнесла, как показалось Бланш, с иронией. — Нет, правда, вам надо развеяться… Попросите Бланш показать вам магазины… Деньги у вас есть, а что еще нужно для молодой красивой девушки?

* * *

Когда послышался звонок у ворот, Патрисия, брякнув на стол блюдо с телятиной, вздрогнула:

— Кто бы это мог быть? — пробормотала она, глядя не на Эмму, а на Бланш.

— Кто бы ни был, тебе следует открыть…

Пат убежала, вернувшись с невысоким господином во всем черном. Бланш, увидев его, бросилась ему в объятия:

— Борис! Наконец-то!

Тот остановился посреди гостиной:

— Полина?

Бланш резко обернулась, испугавшись, что в комнате появился призрак бывшей жены Бориса. Из-за стола медленно поднялась Валентина и, вскрикнув «Папа!», бросилась Борису на шею.

* * *

С приездом Бориса все в доме изменилось. Даже солнце, все утро прорывавшееся сквозь облака, наконец выползло, залив своим светом весь сад и через распахнутые окна проникнув в дом.

После обеда, уединившись в дальней комнате, Борис рассказал Валентине и Бланш о том, как он принял совершенно незнакомую ему девушку за свою дочь. Это была Лариса Игудина, приятельница Анны Невской.

— Знаете, я так и не понял, зачем им понадобилось все это делать…

В комнате воцарилась тишина.

— Ты очень похожа на свою мать… — произнес Борис, немного придя в себя, — я, кстати, позвонил ей… — Он повернулся, ободряюще посмотрев на Бланш. — Мы просто поговорили с ней по душам… По-моему, она тоже решила начать новую жизнь и, кажется, собирается замуж… А ведь эта Лариса, когда говорила мне об этом, ничего не могла знать: все, что касалось Полины, она выдумала на ходу…

— А я ничего не знала, — заметила дочь.

— Потом узнаешь…

Валентина рассказала ему про Анну, про то, как погибла ее, Валентины, коллекция. Про горящие сундуки с платьями…

После ее рассказа стало как-то особенно тихо, будто только что на глазах у всех пламя уничтожило последние надежды Валентины…

— Что за похоронное настроение? — вдруг, словно очнувшись, произнесла Эмма, поднимаясь с кресла и оглядывая присутствующих слегка насмешливым взглядом. — Даже если коллекция Валентины сгорела, не стоит отчаиваться… Я уже говорила Борису, что готова вложить деньги в ателье или что-нибудь в этом роде и дать возможность Валентине проявить свой талант… Вы называли имя Фабиан; если этот человек из Парижа, то рано или поздно он вернется сюда, и я организую вам встречу… Выше нос! Вы, Валечка, еще так молоды, полны сил, вы еще все успеете, тем более что мы вам поможем… Я понимаю, конечно, как тяжело вам сейчас, но если все сложится хорошо, вы не спеша создадите другую коллекцию, может, еще более блестящую… Честное слово, не стоит отчаиваться… Я начну искать ателье для вас уже завтра, стоит только поднять трубку, как через час ко мне приедет представитель агентства по недвижимости, и мы поедем с вами выбирать…

Валентине казалось, что она спит и видит сон.

Когда же Эмма Латинская объявила, что ее поездка в Цюрих была связана с открытием счета на имя своего мужа, Бориса Захарова, и покупкой там дома, разволновался и сам Борис. Глядя то на Бланш, то на Эмму, он не мог взять в толк, за что ему свалилось такое счастье.

— Я так стара, Борис, — говорила между тем благодетельница, — у меня много денег и нет семьи, о которой мечтает каждый нормальный человек… Уж не знаю, почему я выбрала именно тебя, но ведь выбрала… А твоя Бланш оказалась настолько умна, что не стала препятствовать тебе… Я — русская, ты — русский… Мне захотелось каждый день слышать в своем доме русскую речь и, возможно, детские голоса… Да, это блажь, каприз, попытка реанимировать в этом доме русское начало… Прекрасно, что у тебя есть такая красивая и совсем молодая дочь, которой я могу еще чем-то помочь… Я прожила долгую и счастливую жизнь, но мне бы не хотелось до самой смерти только и делать, что смотреть в окно и ограничиваться обществом Пат… А рядом с вами я еще поживу, порадуюсь за вас… Вот и вся тайна моего решения выйти за тебя замуж…

Бланш, слушая Эмму, подумала, что это, конечно, маразм, но маразм «созидательный», и даже улыбнулась старухе.

Валентина же, с трудом осознавая происходящее, смотрела на Эмму, закутанную в красную шаль, пытаясь представить ее молодой…

«А может, папа похож на ее первую любовь?» — подумала она, улыбнувшись этой мысли.

* * *

Когда все заснули, в дверь спальни Валентины постучали.

— Кто это? — спросила она сквозь сон.

— Валя, это я, твой папа…

Она поднялась и впустила Бориса. Он был в пижаме и войлочных туфлях: смешной и домашний.

— К тебе пришли…

— Ко мне? Кто?

— Один человек…

— Папа, по-моему, ты слишком много выпил: у меня нет в Париже знакомых…

— Есть… Это я сообщил ему адрес, и теперь он ждет тебя внизу… Пат открыла ему ворота…

— Скажи сначала, кто это?

— Не могу… Я дал слово. Ты должна его увидеть…

Валентина, накинув халат, выбежала из спальни: только одного человека она хотела видеть всегда.

— Игорь! — крикнула она уже на лестнице. — Это ты?

Подхватив Валю на руки, Невский прижал ее к себе.

— Валентина!

Он целовал ее щеки, глаза, крепко стиснув в своих объятиях.

Наконец она отстранилась от него, взяв за руку, привела в спальню, чтобы никто не помешал их разговору.

— Слушай, Игорь, почему ты не спустился тогда ко мне? Я прождала тебя целых три часа?! — Валентина казалась разъяренной.

— Потом все объясню…

— Ну уж нет, объясни сейчас…

— Анна заперла меня в квартире, она врезала новые замки… Я потом тебе расскажу все подробно, а сначала я хотел бы передать тебе кое-что… — Игорь достал из кармана плаща большой конверт и протянул его Валентине.

— Что это? От кого?

— Прочитай и узнаешь…

Из конверта выпало несколько снимков, при виде которых Валентина покраснела.

— Что это такое? Кто меня снимал?

— Успокойся, это Саша Родиков… А на словах он просил передать тебе, что у него таких фотографий целая коллекция и что он почти влюблен в тебя… Бывает же такое…

Она облегченно вздохнула, но, вспомнив про свою коллекцию, нахмурилась.

— А вся моя коллекция сгорела… Ее сожгла твоя жена… Она сама сказала мне об этом по телефону…

— Она и мне рассказала…

— Ты виделся с ней?

— Мой адвокат занимается разводом… Да, я виделся с ней, мне необходимо было все узнать… И она мне со злорадством рассказала обо всем, что предпринимала против нас… Ты представить себе не можешь, с каким наслаждением она показывала мне твои фотографии, над которыми потрудился ее знакомый гример из театра, создавая из Игудиной твою копию, чтобы сбить с толку Пасечника и Фабиана… Как они с ней перехватывали письма — твои и твоего отца, — как отмечали свой триумф, как веселились… Больше того, в твоем костюме расхаживала по Москве еще одна девица, какая-то Маша, подруга Игудиной, которую Лариса в начале этой авантюры выдавала за тебя, а потом, когда Анна каким-то образом узнала правду (скорее всего ей удалось вывести на чистую воду Ларису), эта же Маша приходила к тебе под видом самой Анны, якобы моей жены, ожидающей ребенка… Короче, Анна, Лариса и ее подруга Маша — все трое чуть было не погубили тебя… И все это из-за меня…

— Как же мог Пасечник не понять, что ему подсунули другую девушку? Он что же, был настолько пьян? Но ведь когда-то он бывал и трезв…

— Говорю же, Анна наняла хорошего гримера, который с твоих фотографий буквально вылепил твое лицо…

— Эта Игудина, что я ей сделала, что она так поступила со мной и папой?

— Абсолютно ничего. Она работала за деньги. Так же, как и Маша, она, кстати, тоже работает горничной в той самой гостинице, где мы с тобой останавливались… А первой меня там с тобой увидела Лариса и воспользовалась случаем, чтобы насолить моей бывшей жене… У них старые счеты… Мать Ларисы работала в семье Вельде домработницей… Они, Аня и Лариса, росли вместе, но, конечно, в неравных условиях…

— Значит, назвавшись Ирмой, твоя жена использовала меня, заказывая это немыслимое количество платьев, чтобы потом, выкрав у меня еще и мои модели, выдать их за Ларисины?..

— Дело не в том, чтобы выдать их за чьи-нибудь… Как видишь, она не пошла дальше… Анна могла бы сделать на этой коллекции деньги, но для удовлетворения мести ей хватило и спектакля в «Савойе»…

— Ладно, Бог с ней, с этой Анной, но ты-то почему меня не искал? Анна захотела и нашла, а ты?

И он рассказал ей о том, как увидел ее в сквере на Пушкинской площади.

— Я действительно там была, а потом пошла искать квартиру…

— Это я уже потом понял, после того как поговорил с Родиковым. В это самое время на этом же пятачке появилась Маша, одетая в твой костюм и желтые перчатки, которые Лариса украла из нашего номера в гостинице… Понимаешь, ты ушла, а в это время набежали туристы, я потерял тебя из виду, а потом, увидев девушку в черном костюме и желтых перчатках, подумал, что это ты…

И хотя ему неприятно было вспоминать про ресторан «Макдоналдс» и коммерческий ларек, он все же рассказал ей, объяснив, как ему стало больно…

Невский вдруг вспомнил, что оставил свою дорожную сумку в холле. Вернувшись с ней, он достал оттуда большой пакет.

— А это тебе еще от одного человека, которого ты тоже хорошо знаешь. Разверни, мне кажется, я знаю, что там…

Развернув сверток, Валентина и увидела черный костюм и аккуратно сложенные желтые перчатки. Здесь же лежала записка: «Эти вещи мне вернула Анна. Она сказала, что они принадлежат тебе, но не советует их одевать, в них долгое время ходила некая Лариса Игудина… От себя хочу сообщить, что твоя коллекция цела, сгорели лишь сундуки, а все твои платья ждут тебя в надежном месте. Просто один преданный тебе человек успел вовремя сориентироваться и вместе с известным тебе Фабианом спасти твои модели… Он передает тебе привет и свои извинения… Просто на него сильно подействовала русская водка… Стоит тебе позвонить по известному тебе телефону, как я перешлю тебе все (41!) платья с оказией… Костров-Альтшулер».

— Мои платья… Игорь, мои платья не сгорели! — Валентина не верила своим глазам. — Ну что ты так на меня смотришь? У тебя что, еще не все письма?

— Да нет… Просто мне не верится, что мы с тобой вместе… Как странно все… Я тебе еще не рассказал, как сбил твоего отца в Москве…

Они не могли наговориться, казалось, время остановилось. За окнами шумел сад, в открытое окно врывался влажный прохладный ветер…

— Валентина, ты ничего не слышишь? — Они сидели на кровати, прижавшись друг к другу, руки их были сплетены.

— Слышу… Я слышу гул электрички… И он волнует меня… Я знаю, что здесь нет никаких электричек, что это просто шумит листва, но мне кажется, что мы с тобой мчимся в метро под землей в гостиницу… Боже, как же нам тогда было хорошо…

Невский обнял ее и поцеловал в губы, потом еще и еще раз…

— Подожди, мне надо тебе что-то сказать… — тяжело дыша от охватившего ее волнения, она снова отстранилась от него, как недавно на лестнице, но тут же опять прижалась к нему. Плача, она уткнулась ему в плечо. — Я очень изменилась за это время, Игорь… многое поняла. Пойми и ты меня… Может, в таких ситуациях не принято говорить о серьезном, но я хочу, чтобы ты знал… Я многое передумала за то время, что мы не виделись с тобой… Понимаешь, моя мать жила всегда для отца, это считается в порядке вещей… И Костров тоже считал, что я буду жить для него… Но я буду жить так, как живешь сейчас ты… Как может и должен жить любой человек… Словом, ты должен знать, что я не вернусь в Москву… Никогда.

Валентина зажмурилась, ожидая взрыва. Она знала, какими бывают мужчины, когда ущемляют их достоинство.

Игорь взял ее лицо в свои руки и внимательно посмотрел в глаза:

— Что ты этим хочешь сказать?

Она почувствовала, как он весь напрягся, ожидая услышать самое худшее.

— У тебя есть кто-то другой?

— Нет, я люблю только тебя, но, кроме тебя, есть еще и я… И у меня есть дело. Эмма поможет мне открыть ателье и стать профессиональным модельером… Пойми, я мечтала об этом всю жизнь, и теперь, когда у меня есть шанс, я должна его использовать… Я понимаю, конечно, что у тебя в Москве фирма… Но я создана для большего, чем варить суп и стирать пеленки… Это не означает, что я не хочу детей, я хочу, и они у меня будут… Но я не вернусь в Москву… — Валентина, глотая слезы, мысленно прощалась с Невским. Она разрывалась между своим будущим, о котором мечтала с детства, и мужчиной, которого желала больше всего на свете… Она запуталась, ей было страшно и больно при мысли, что ее не поймут, она вновь останется одна… — Господи, как бы мне хотелось, чтобы ты понял меня…

Но он не слышал ее, его мысли были заняты только одним: как бы поскорее снять с нее рубашку и самому освободиться от одежды. «Он мужчина, он устроен иначе… Он слушает только свое тело, свои желания…»

«Но ведь это и мое желание…» Закрыв глаза, Валентина почувствовала обжигающее тело любимого, его жаркие прикосновения, страстные поцелуи, доставлявшие ей наслаждение… И ей стало все равно, где этот мужчина будет владеть ею — в Париже ли, Москве… Она уже не принадлежала себе…

Под утро, изнемогая от усталости и счастья, нежась в руках засыпающего Невского, Валентина вдруг услышала:

— Знаешь, ты права… тебе нечего делать в Москве…

Она мгновенно распахнула глаза: что он хочет этим сказать? Он уедет и оставит ее здесь? Весь ее любовный хмель выветрился…

— Нет, правда, — обхватив ее и прижав к себе, Игорь зашептал ей в самое ухо: — Ты действительно должна остаться здесь… но только со мной… И я сделаю все, чтобы так оно и получилось… Я смогу… Мы с Родиковым тебе поможем… Если тебе здесь будет хорошо, значит, хорошо будет и мне… Ты выйдешь за меня замуж, но если захочешь, можешь оставить свою фамилию…

Этот вопрос сейчас волновал ее меньше всего. Валентина поняла главное: он переедет в Париж, Игорь Невский сделает все, чтобы они были вместе…

* * *

В одиннадцать утра они еще спали.

В столовой завтракали Эмма, Борис и Пат.

— Пат, налей нам кофе и постарайся своим пылесосом не разбудить Валентину с Игорем… Так на чем я остановился? — Борис раскрыл книгу и, поводив пальцем, остановился: — Вот, нашел… «В десять часов утра, солнечного, жаркого, счастливого, со звоном церквей, с базаром на площади перед гостиницей, с запахом сена, дегтя и опять всего того сложного и пахучего, чем пахнет русский уездный город, она, эта маленькая безымянная женщина, так и не сказавшая своего имени, шутя называвшая себя прекрасной незнакомкой, уехала…»

— Борис… как хорошо вы читаете… — вздохнув, Эмма прикрыла глаза. — А Бунин… У него и проза как стихи…

— Эмма, я вот все хочу вас спросить… Кому принадлежала идея подать объявление?

— Вы насчет чтеца? Мне, кому же еще… Так захотелось послушать русскую речь…

— Но почему вы все-таки выбрали меня?

— Почему-почему, — лениво потянувшись, старуха кокетливо взбила свою прическу, — да потому что, глупый, вы мне просто понравились…

Ева и ее мужчины

Она проснулась, открыла глаза и подумала, что почему-то в последнее время стала просыпаться все раньше и раньше. Что это — неосознанное желание вернуться как можно скорее домой или просто нервы? В маленькой прохладной спальне воздух, казалось, был синим. Ранняя весна, за окном — дождь, голубоватые простыни напоминают сугробы. В вазе одинокая красная роза, на этот раз она не возьмет ее домой. Она слишком уж перезрелая, почти черная, плотная, твердая, словно сделанная из упругого шершавого бархата. Светлые обои напоминают своим оттенком человеческую кожу.

Ева осторожно, чтобы не разбудить спящего рядом мужчину, опустила ноги на пол, накинула мужскую рубашку и вышла из комнаты. Можно было включить кофеварку, но ей не хотелось встречаться с Вадимом, а ведь он всегда чувствует, когда она покидает постель. Ева быстро собралась, вышла из квартиры и осторожно прикрыла за собой дверь. Нелюбовь имеет свои приятные стороны, рассуждала она, оказавшись на улице, где мелкий нежный дождик освежил лицо и окончательно разбудил ее. Во всяком случае, она не страдает. Да и смогла ли бы она вот так ранним утром уйти от любимого человека? Ева плотнее запахнула плащ и ускорила шаг. До дома оставалось пройти всего два квартала. Нет, она не любила Вадима. И он это знал. Больше такое не повторится. Обман, рожденный жалостью… кто от этого больше страдает: мужчины или женщины? В основном женщины. Но сейчас страдают двое.

Она дошла до своего дома, зашла в подъезд и, лишь скользнув взглядом по ряду почтовых ящиков, вспомнила, как вчера вечером, когда она выходила из квартиры, чтобы пойти к Вадиму, ее соседка по этажу Елена Дмитриевна, уезжая в спешке на дачу, сунула ей в руки пакет, сказав: «Приходили тут к нашему профессору, а его дома не оказалось. Так ко мне позвонили и попросили передать вот эту посылку. Но он так и не появился, а мне уезжать надо. Хорошо хоть вас увидела. Передадите?»

Ева достала из сумки пакет. Ни адреса, ни штемпелей, ни сургуча, который всегда ассоциировался у нее с расплавленным шоколадом. На коричневой почтовой бумаге было жирно выведено черными чернилами: «Глебу Борисовичу Фибиху».

Глеб Борисович, очень милый старичок, профессор биологии, занимал квартиру на той же лестничной площадке. Иногда он заходил к своей соседке-художнице, чтобы посмотреть ее новые работы, иногда присылал покупателей на ее картины, но, как правило, они уходили ни с чем: Ева редко продавала свои произведения. Она позвонила в квартиру профессора и прислушалась. Обычно он работал дома, но на этот раз его, вероятно, не было. Ева подошла к своей двери, достала ключи и тут услышала в квартире голоса и непонятный шум. Она поняла, что в квартиру кто-то пробрался. Но как? Отпереть мастерскую невозможно, настолько крепки были двери и надежные замки. Значит, с балкона… Конечно, она забыла запереть балконную дверь, а новую решетку обещали поставить лишь на следующей неделе. Надо было срочно звонить в милицию, но телефон-автомат у соседнего дома. Остается одно — будить соседей и просить, чтобы разрешили позвонить. Взгляд ее упал на связку ключей. Ну да, конечно, у нее же есть ключ от квартиры Фибиха, он сам отдал ей запасной на всякий случай. Ева открыла дверь и через минуту уже набирала 02. Дежурный, приняв вызов, тут же бросил трубку. Ева осторожно прошла в комнату, где воздух, казалось, был пропитан стойким запахом старинных книг и пыли, и осторожно открыла двери балкона. Увидев приставленную к нему лестницу, она прислушалась и поняла, что опоздала. Что понадобилось грабителям в ее квартире? Картины? Золото?

Синяя с желтым машина приехала через четверть часа. Какие-то люди возились с замком, снимали отпечатки пальцев с дверной ручки, Ева отдала им ключи, и вскоре все зашли в квартиру.

— Вы можете сказать, что у вас пропало?

Она прошлась по квартире, убедилась, что все картины на месте, золото тоже, деньги — в альбоме Босха — целы. Единственное, что пропало — это пакет с бананами и восковые фрукты.

— Это дети, — сказал старший из прибывших милиционеров. — Кто бы мог подумать? Заявление будете писать? — Он усмехнулся.

— Нет, что вы, пусть себе едят на здоровье.

Синяя с желтым машина уехала. Было только пять часов утра. Ева успокоилась, заперла балконную дверь, выкурила на кухне сигарету и вспомнила, что квартира Фибиха осталась открытой. Что за утро! Какие-то пакеты, грабители, милиция! Она вернулась в квартиру профессора, хотела уже оставить пакет где-нибудь в комнате, на столе, к примеру, но любопытство взяло верх. Она знала, что поступает нехорошо, но пальцы сами развязали бечевку, развернули жесткую почтовую бумагу, и Ева увидела обычную видеокассету. Ей стало еще любопытнее. Она подошла к телевизору, включила видеомагнитофон и вставила кассету. На экране появилось неприятное насекомое крупным планом — не то кузнечик, не то сверчок. Голос за кадром мягким, добрым, как у сказочника, голосом произнес: «А вот это молодая личинка африканской саранчи сбрасывает рубашечку…»

Ева выключила видеомагнитофон, телевизор, кассету упаковала, перевязала пакет бечевкой и, оставив на столе, вышла из квартиры Фибиха.

Вернувшись к себе, она приняла горячую ванну, позавтракала яблоком и кофе с булочкой и, забравшись под одеяло, крепко уснула. И снилась ей африканская саранча, сбрасывающая черную мужскую рубашку, такую, какая была последний раз на Вадиме.

Он пришел, как обычно, в шесть. Ева в черном из плотного шелка платье, напоминавшем палитру — настолько оно было заляпано красками, — встретила его словами:

— Я работаю.

Во всем облике Вадима, тридцатипятилетнего адвоката, высокого, худощавого, в светлом плаще, с небрежно накинутым на шею шелковым с орнаментом серо-розовым шарфом, ощущался какой-то немой вопрос.

— Извини, что не попрощалась, но ты так хорошо спал. Вадим, поверь, мне некогда… У меня цветы вянут, я не могу… Ты понимаешь?

Он, не обращая на нее внимания, прошел в прихожую, потом в самое сердце квартиры — мастерскую, где разделся, повесил плащ на вешалку, предварительно сунув шарф в рукав, сел на стул и воззрился на неоконченный натюрморт Потом перевел взгляд на вазу с красными розами: они были раскрыты и источали сладкий аромат.

— У тебя что, бессонница? Почему ты уходишь именно в тот момент, когда мне так необходимо видеть тебя?.. Я просыпаюсь, и мне начинает казаться, что тебя и не было, что я тебя вообще выдумал, понимаешь?

Ева ласково, как только могла, потрепала Вадима по плечу и улыбнулась. Как часто ей приходилось слышать от мужчин эти слова, вот теперь и Вадим угодил в расставленные ею почти бессознательно силки. Попался и барахтается.

— Вадим, я работаю. — Она вдруг поймала себя на том, что разговаривает с ним почти как с ребенком, который мешает ее взрослому занятию.

И тут произошло то, чего она никак не ожидала: Вадим схватил розы — она знала, насколько остры шипы, но он даже не заметил этого — и швырнул их на пол.

— Я ухожу, — сказал он, резко повернувшись, и почти бегом направился к двери. — Я все… не могу…

Хлопнула дверь. Ева бросилась подбирать розы.

Она ждала Вадима ближе к ночи. Все утренние рассуждения о нелюбви с приближением темноты утрачивали свою определенность. Они были любовниками, и это во многом определяло стиль их общения.

Натюрморт так и остался незаконченным, розы одиноко смотрели в разные стороны, и Еве в темноте показалось, что они покачивают своими темными головками, словно укоряя ее за бессердечие.

Когда вышли все сроки, а сон так и не шел, она, не зажигая света, подошла к окну и в ужасе отшатнулась. Она увидела белое лицо и невидящие глаза, блестевшие при свете ночного фонаря. Она закричала. Лицо исчезло. На балконе стоял человек. Ева кинулась к телефону. Но не успела она подбежать к столу, как легкая занавеска всколыхнулась, балконная дверь со звоном ударилась о стену, и прямо перед ней возник силуэт мужчины.

— Бога ради, не бойтесь, это я, Глеб Борисович… Умоляю, успокойтесь…

Ева включила свет и увидела бледного, как мел, профессора Фибиха. Тот и сам трясся от страха, седые редкие волосы его были взлохмачены, глаза смотрели жалобно, костюм забрызган грязью.

— Мы только что с электрички. Представляете, я потерял ключ. Вот как сердцем чувствовал, что случится что-нибудь такое. Вас не хотел беспокоить, Евочка, думал, вы спите. Смотрю, лестница приставлена… Кстати, а с чего бы это? — Он перешел на шепот: — У вас гость?

— Да нет у меня никого, — в сердцах ответила Ева и без сил рухнула в кресло. Нервы ее были на пределе. — Это воры лестницу приставили. Еще утром.

Но тут на балконе вновь раздались какие-то звуки, и Фибих, словно очнувшись, хлопнул себя по лбу:

— Боже, там же Бернар! Разрешите и ему войти, он отговаривал меня, хотел увезти к себе в гостиницу, а я его не послушался.

В комнату ввалился огромный мужчина. Возможно, костюм, в котором он был, когда-то сидел на нем хорошо, но сейчас выглядел ужасно — так же, впрочем, как и его владелец.

— Мы просим извинения, — с сильным акцентом сказал незнакомец, и Ева, опомнившись, что перед ней стоит молодой мужчина, плотнее запахнула на груди халат.

— Это все? Или там еще кто есть? — спросила она строго и прищурилась. Человек с акцентом внимательно рассматривал ее безукоризненной формы лицо с высокими скулами и чуть удлиненным разрезом темных глаз. Ева почувствовала себя маленькой девочкой, которой давно пора спать, а она не может отвести глаз от взрослого мужчины. Какой странный у него взгляд — изучающий, ироничный и вместе с тем властный.

— Знакомьтесь, это Ева. А это — Бернар. Он завтра уезжает. Приехал на два дня, привез кассету с оказией… Да что там! Предлагаю выпить.

Ева, которая так и не дождалась Вадима, молча кивнула.

— Вы мне, Евочка, только ключик дайте, а я сейчас, мигом.

Глеб Борисович после опасного восхождения на второй этаж по хрупкой лестнице, обрадованный таким благополучным исходом дела, почувствовал себя явно моложе лет на тридцать.

— Мне надо переодеться, — сказала Ева и поднялась с кресла. Но Бернар жестом остановил ее.

— Вам и так хорошо, — доверительным тоном сказал он. — Вы красивая, Ева.

— Вы кто? Англичанин? Кто?..

— Француз. У меня здесь осталось немного «Божоле», но сейчас буду пить водку. Вы любите водку?

Она хотела сказать, что сейчас она любит все, но промолчала. Она увидела на безымянном пальце Бернара обручальное кольцо и тихо вздохнула. В этом кольце заключалась целая жизнь, полная любви, детских голосов, смеха, забот и, быть может, слез… Как он живет, этот Бернар, и что ему надо здесь, в России? Но она ни о чем его не спросила. Несколько минут наедине с гостем Ева провела словно во сне. Она не помнила, о чем они говорили. Она смотрела на открытое, красивое, покрытое ровным загаром лицо Бернара, всматривалась в его голубые глаза, скользила взглядом по его розовым губам и замирала при мысли, что такой мужчина может поцеловать ее. Или она еще не остыла от ожидания Вадима? Ведь она ждала его, она не верила, что он может не прийти. А что, если сейчас раздастся звонок?

Бернар между тем достал из пакета, который неизвестно каким образом оказался на полу, бутылку вина.

— «Божоле», — сказал он и, улыбаясь, тронул Еву за руку.

Они ушли под утро.

— Знаете что, — заговорщически прошептал ей на ухо Глеб Борисович перед тем, как уйти, — вы очень понравились Бернару.

— С чего это вы взяли? — Она как в тумане складывала тарелки на полку и не понимала, что с ней происходит. От одного имени Бернар ей становилось не по себе.

— Я вижу, — ответил Фибих и, дружески пожав холодную ладонь Евы, добавил: — Жаль, что завтра… вернее, уже сегодня он уезжает…

Она хотела спросить его об африканской саранче, о кассете и о чем-то еще очень для нее важном, но промолчала. Она знала, что через несколько часов начнется новый день, быть может, кончится этот долгий дождь, выглянет солнце, к ней придет Вадим и жизнь ее потечет по прежнему, строго ограниченному принципами и условностями руслу.

Но прошла неделя, а он так и не появился. Ева работала в мастерской. Надев тонкие резиновые перчатки и вставив между пальцами кисти, она принялась писать самое себя. На холсте она видела всю свою жизнь, пеструю и легкую, как крылья бабочки, тяжелую и сложную, как кошмарный нелогичный сон. Образы, возникающие на холсте, задуманные в начале работы в бледно-зеленых с розовыми и желтым тонах, постепенно насыщались густыми, как венозная кровь, разводами… Утомившись, она время от времени приходила на кухню, выпивала чашку чая или кофе, отдыхала, а затем возвращалась к мольберту.

А в четверг вечером пришел Рубин. Так долго и дерзко мог звонить только он. Громкий, суетливый, большой и всегда «под мухой», Рубин сотрясал ее жизнь где-то раз в месяц. Приходил, рассказывал, как живет Москва, что творится на Крымском валу, за сколько на аукционе ушел Шемякин, что за «птица» выставляется в Пушкинском музее, кто повесился, женился или родился. Звал на тусовку в «подвалы», где был своим человеком. В Москве поговаривали, что Рубин содержит свой «подвал», куда вход посторонним заказан. Туда он привозил коллекционеров и продавал на килограммы разный хлам, остатки соцреализма: румяных доярок, загорелых трактористок, грудастых матерей-героинь, совдеповские пейзажи — все потихоньку уплывало в Германию, Штаты, Бельгию, Францию… Говорили также, что будто бы скупает он ценные картины из запасников провинциальных музеев, но Рубин всегда отшучивался, говорил, что в запасниках уже брать нечего — «один грибок да краска отслаивается». Между тем из России уплыло два портрета Репина. Ева не хотела думать, что это дело рук Рубина, но почему-то страшно расстроилась.

— Ну что, птичка? — Он шумно вошел в прихожую и поставил на пол сумку, в которой что-то звякнуло. — Опять одна? Куды адвоката своего дела?

Длинные кудри Рубина были густо намазаны гелем и казались мокрыми. Гриша носил самую дорогую одежду, простую и удобную, которая несколько облагораживала его грузное неповоротливое тело. От него всегда пахло хорошим одеколоном, а пил он исключительно французские коньяки — и в огромном количестве. К Еве он приходил отводить душу. Уговаривал ее продать ему картины, но всякий раз она отказывалась.

— Хочу повиниться, — заявил он и сразу прошел в мастерскую. — Мы тут поблизости недавно были, закусить было нечем, веселые, сама понимаешь, словом, Горохов Славка залез к тебе… Вот твои бананы. А ту дрянь мы разгрызли, раскрошили, не знали, что это стеариновые яблоки… — Он достал из сумки бананы, бутылки с пивом и пакет молока. — Тебе. Знаю, что ты любишь. Ты же ненормальная, вы все, художники, с приветом.

— А я милицию вызывала, чуть со страха не умерла. — Она обняла Гришу и поцеловала его в щеку. — Дураки, что я еще могу сказать.

— Ты не меняешься, сколько лет тебя знаю… Посмотри, на кого ты похожа! Смерть ходячая! А платье? Ты что, венчаться в нем собралась? Мыши в церкви передохнут. Вся в краске, даже волосы… Вот скажи мне на милость, какого цвета у тебя волосы?

— Как какого? Серо-буро-малинового!

— Дура ты, Евка, они же у тебя светлые, как солнечный день в Астрахани.

— Ну ты даешь! — Она захохотала. — Все такой же веселый.

— А полы когда мыла?

— Сегодня утром, а что?

— А то, птичка, что приятно мне в грязных и пыльных башмачищах разгуливать по твоей чистой квартире. Ладно. А теперь серьезно. Есть коллекционер, мой друг, приехал вчера из Штатов. Тебя ищет, кто-то ему что-то про тебя сказал. Помнишь, ты подарила Левке Драницыну «Три настроения»? Он видел. Теперь тебя ищет.

— Надеюсь, ты ему моего адреса не давал?

— Нет. Но могу, только прикажи.

Она покачала головой.

— А я, собственно, за тобой. Поехали на Баррикадную, там все собрались — и Левка, и Горохов, и Танька Смехова с Каплей… Тебя народ хочет. Сегодня один новенький, ты его не знаешь, Марфута, полотно продал за хорошие баксы… Поехали…

Она еще не решила, но Гриша уже помогал ей снимать перчатки.

— Голову не мой, не успеет высохнуть. Прикид есть?

— Как всегда — джинсы, Гриша.

— Ну и дура. Одевайся.

На Баррикадной, в заброшенном доме, находился Подвал. Это был их Подвал, там в свое время начинала и Ева. Не выходили оттуда неделями, спорили до хрипоты, работали тут же, как в студии, приглашали из ЦДЛ поэтов, прозаиков, слушали бардов, пили вино, курили что придется… Казалось, это было в прошлой жизни. Еве повезло, что первый муж оставил ей эту огромную квартиру, без которой сейчас она себе и жизни не представляет. Ник Анохин — Николай, Коля, ее первый муж, уехал в Германию. Насовсем. Бросил живопись, занялся ремонтом сантехники, живет «хорошо», так он сообщил в своем последнем письме. Смешно женились, смешно жили, смешно развелись и смешно переписывались.

Теперь же Подвал изменился. Его отремонтировали — младшее поколение, на десять лет младше. Не верит народ, что дом этот когда-нибудь снесут. Длинноволосых юнцов и девиц с розовыми и зелеными волосами нет и в помине. Тусуются, значит, мирно общаются, тихо пьют, говорят, поют, иногда умирают. Все стало как-то тише и глуше, но не спокойнее. Тема продажи души не сходит с повестки дня. Но к этому уже привыкли, к чистоплюям вроде Евы относятся сносно. «Не хочешь «продаваться», не надо. Другие найдутся». Встречаются иностранцы. Они улыбчивые после русской водки, деньги на закуску выдают щедро.

Ее узнали, но, быть может, и не заметили бы, если бы не яркий, как пасхальное яйцо, Гриша. Посадили на табурет, принесли вина и сыра. Пахло сырой штукатуркой от постоянных дождей, дымом, рыбой, скипидаром, керосином и еще Бог знает чем. Мешанина запахов, лиц, голосов, цветовых пятен. Таня Смехова, полная, похожая на купчиху, родила в прошлом году девочку, отдала на воспитание родителям и вернулась в Подвал. Солидная, красивая, дорогая, как матрешка на Арбате. Говорят, занялась янтарем. Молится на Гришу, который поставляет ей покупателей.

Уже где-то через час Ева поняла, что напрасно согласилась прийти сюда. Когда очень громко пел какой-то бард — о России, о России и еще раз о России, — она незаметно выбралась на свежий воздух. Было уже темно. Она добрела до метро, проехала несколько станций, вышла из вагона, и ей почудилось, что впереди нее на эскалаторе… Бернар. Бежать не было сил, она смотрела, как он поднимается все выше и выше, и ей казалось, что она не догонит его никогда. Но когда поднялись и пошли к выходу, «Бернар» повернулся к ней и подмигнул. Это был не он.

Приближаясь к своему дому, она в траве, между деревьями, разглядела лестницу и погнала прочь мысли о Бернаре.

Возле подъезда Ева увидела Вадима.

— Ты давно ждешь? — спросила она так, словно они не виделись самое большее один день.

— Да нет, недавно. — Они поднялись, и возле двери Вадим обнял ее. Они простояли долго. Молчали.

— Пойдем, я напою тебя чаем. — Она открыла дверь и пустила его в квартиру.

В прихожей она оперлась на его руку и поняла, почувствовала, что этого доверительного жеста он ждал целую неделю. Он подхватил ее, уставшую, легкую, принес в спальню и, не зажигая света, стал раздевать.

— Нашла куда пойти, — мягко говорил он словно сам с собой, снимая с нее свитер и расшнуровывая ботинки. — В Подвал… Маленькая, что ли?

— А ты откуда знаешь?

— А я все знаю. Французы ей звонят какие-то…

Ева замерла и схватила его руки.

— Кто? Кто звонил? Откуда ты знаешь?

Он зажег свет, сел на постели и сорвал с шеи шарф.

— Я к тебе пришел, у меня же ключ есть. А тут телефон разрывается. Вот я и взял трубку. Его зовут Бернар. Бернар Жуве.

— Он что, здесь, в Москве? — Она схватила Вадима за плечи. — Ну же! Говори!

— Он звонил из Парижа. Сказал, что позвонит через три часа. В час ночи. Это что, твой новый покупатель?

Ева ничего не ответила. Откуда он узнал телефон? Фибих? Надо будет купить ему хорошего вина.

Она закрыла глаза. В постели, в объятиях Вадима, она на время забылась. И, даже когда зазвонил телефон, она не открыла глаз, а лишь теснее прижалась к горячему плечу Вадима и погрузилась в блаженную дрему. Какое ей дело до француза, который так далеко и с которым ее ничего не связывает. Они даже не успели поговорить толком, лишь смотрели весь вечер друг на друга. Больше всего Еве понравилось, что Фибих ни разу не упомянул Бернару о том, что Ева художница, не потащил его в мастерскую показывать картины. Бернар воспринимал ее как обыкновенную женщину, а это было для нее самым главным.

Прошло еще несколько дней, и Ева поняла, что звонок Бернара — звонок любопытства — был случайностью, как была случайна и их встреча. Однако ей хотелось повидаться с Глебом Борисовичем, чтобы лишний раз поговорить о Бернаре. Откуда они ехали на электричке и зачем им понадобилось забираться к ней на балкон? Когда она задала Фибиху этот вопрос, профессор рассмеялся:

— Мы возвращались с моей дачи. Я, старый кретин, потерял там свой ключ… Мы опоздали на восьмичасовую электричку и уехали уже на последней. Стали подходить к дому, заметили лестницу, а так как мы были изрядно в подпитии, то нам показалось, что стоит забраться на ваш балкон, как оттуда мы, подняв лестницу, перекинем ее на мой, и я спокойно влезу к себе через форточку, благо она у меня большая. Но уже на лестнице я протрезвел. Второй этаж, как оказалось, уже высок для меня. Бернар отговаривал меня, предлагал поехать к нему в гостиницу и переночевать там, но я же упрямый…

— А что это за кассета, которую он оставил Елене Дмитриевне?

— Так это он ей сначала оставил? Теперь понятно… А он позвонил мне на дачу и спрашивает, получил ли я ее. Я, понятное дело, ответил, что нет. И тогда мы договорились встретиться с ним на вокзале, чтобы поговорить, эту кассету возвратил мне мой коллега из Сорбонны, его друг Клод Пейрар. Он пишет работу по саранче… Ну, это вам, Ева, неинтересно. Словом, мы встретились, он толковал мне о соседке, но я думал, что это вы… А дальше вам уже известно. Мы поехали ко мне на дачу, пообедали там, выпили… Признайтесь, вы пришли не за этим?

Ева пожала плечами. Ее трудно было смутить.

— Он звонил вам?

— Не знаю, может быть… Как-то вечером, когда я возвращалась из гостей, телефон просто разрывался от звонков, но, когда я подошла, было уже поздно… Зачем вы дали ему мой номер?

— Он попросил, а я не смог ему отказать.

— Кто он? Чем занимается? Расскажите мне о нем, Глеб Борисович.

— Кажется, он математик, я был у него дома, в Париже, он живет недалеко от площади Вогезов.

— А что он делает в Москве?

— Навещает друзей, отдыхает. Ему нравится Россия. По-моему, он наполовину русский. Я думал, вы успели поговорить об этом, пока я ходил за водкой… Помните, я дал вам целых двадцать минут!

— Напрасно. Каждый из нас живет своей жизнью. Он женат…

— Это ни о чем не говорит. К тому же я ни разу не видел его с женой. По-моему, они живут каждый сам по себе. Но советую вам в следующий раз добежать до телефона… По-моему, Бернар думает о вас.

Ева вышла из квартиры профессора подавленной. Она узнала главное — Бернар женат. И вообще, какое ей дело до него! Уехал он — и хорошо. У нее есть Вадим.

Вечером к ней снова заявился Гриша Рубин.

— Слушай, он там, внизу, — сказал он серьезно, и было видно, что он трезв как никогда.

Ева, нацелив на него кисти, зажатые между пальцами, в недоумении пожала плечами. Выглядела она крайне утомленной, ей эти дни хорошо писалось, она даже забывала про еду.

— Тот коллекционер, о котором я тебе говорил.

— Мне не нужны никакие коллекционеры. Я не собираюсь продавать свои картины.

— А зачем же ты их, черт возьми, пишешь? Чтобы раздаривать своим друзьям-алкоголикам, типа Драницына? Ты знаешь, за сколько баксов он загнал твои «Настроения»?

Ева ахнула.

— Ты нарочно говоришь мне это… Он не мог.

— Ты живешь в замкнутом пространстве, вернее, даже не живешь, а прозябаешь… Что ты видишь, кроме своей вонючей мастерской?! Продай с десяток картин, посмотри мир, поработай в Италии, во Франции, в Швейцарии, а чем тебя не устраивает пленэр в Голландии? Ты молодая баба, пользуешься бешеным успехом у мужиков, а живешь, как монахиня! Кого ты ждешь? Чего ты ждешь? Тебе что, нужна выставка в Третьяковке, Русском, Пушкинском? Что тебе вообще нужно? Ты за один сегодняшний вечер сможешь заработать столько, что этих денег хватит на то, чтобы выставляться на Крымском валу в течение пяти лет!

— Не ори на меня! Как ты не понимаешь, что мне трудно расставаться со своими работами. Мне тяжело.

— Неужели надо обязательно голодать, чтобы решиться на такое? Ты мыслишь не теми категориями. Продавать свои картины — это нормально. Даю тебе пять минут.

— Откуда у тебя такая уверенность, что твой коллекционер непременно у меня что-нибудь купит?

— Он видел твои работы.

— Неправда.

— Я сфотографировал их тогда. Это я сюда поднимался по лестнице. И решетку на окнах два месяца назад снял тоже я. Она в моем гараже. Можешь убить меня. Но интуиция и опыт говорят мне, что ты должна жить иначе. Ты каждую зиму ездишь на чужие дачи, чтобы писать пейзажи, словно у тебя не может быть своей дачи… Ты просто не знаешь себе цену. Очнись, тряхни своей головой, приди в себя, вспомни, что ты женщина… Брось своего адвоката, он по сравнению с тобой ничто… Те деньги, которые он тебе дает, ты можешь заработать за пять минут… Ева, я обещаю тебе, что, если ты сейчас откажешься, ноги моей больше здесь не будет. Решай.

Стало очень тихо. Ева слышала тяжелое дыхание Гриши, он весь взмок, доказывая неправильность ее образа жизни, и вряд ли сейчас он думает о своих процентах. Она давно знает Гришу: многое он делает для души. Вот и сейчас он пришел только ради нее. Трезвый.

— Посмотри, у меня лицо не в краске? — Она придвинулась к нему и поцеловала его в щеку. Необычайная легкость охватила ее, когда она представила вдруг, как резко может измениться ее жизнь. Обманчивый ветер перемен коснулся ее лица. — Ладно, зови своего коллекционера, — выдохнула она. — В конце-то концов, мне надо освобождать мастерскую. Столько уже накопилось, а я все пишу…

Коллекционера звали Майкл Робертс. Он ни слова не знал по-русски. Они разговаривали с помощью Гриши. Едва этот худенький светловолосый американец вошел в мастерскую, как Ева сразу же поняла — он знает, что ищет. Выбор был сделан, он остановился напротив полотна «Желтые цветы», написанного в сюрреалистическом стиле.

Гриша вывел Еву на кухню.

— Я не поняла: он что, берет всего одну картину? Ты же говорил обо всех? Ты разыграл меня? Ради нескольких долларов ты мучил меня здесь полчаса!

— Спокойно, птичка. Я сделал тебе такую рекламу, что твои «Желтые цветы» уйдут сейчас за пять тысяч баксов. Тебя устраивает цена?

Она широко раскрыла глаза: пять тысяч долларов!

— Устраивает. Десять процентов — тебе…

— Никаких процентов. Он платит шесть тысяч, тебе пять, мне одну. И решетка на окна за мной. А ты в течение недели уезжаешь отсюда, идет? Куда хочешь, пользуйся моментом… — Гриша волновался, пот горошинами катился по его круглому полному лицу.

Они ушли, забрав картину. Ева почувствовала, что чего-то лишилась, ей было даже немного больно, но на кухне, на столе, лежали пять тысяч долларов.

Раздался звонок. Она взяла трубку.

— Ева? — услышала она знакомый голос с акцентом. — Я хочу вас видеть. Это Бернар, вы меня узнали?

— Узнала.

— Я звонил вам, вас не было дома?

— Да. Вы где?

— Скажите «да», и я закажу здесь, в Париже, для вас билет. Вам надо будет только забрать его в аэропорту. Я хочу, чтобы вы приехали ко мне в гости. Запишите мой телефон! 40–74 03 54. Почему вы молчите? Что у вас с телефоном?

— Я слышу вас, Бернар. Я записываю.

— Вы приедете?

— Приеду.

— Запишите адрес…

И тут их разъединили. Ева от волнения не знала, куда себя деть. В квартире было тихо, но ей постоянно мерещились голоса, ей казалось, что мастерская наполнена людьми, собирающимися скупить все ее картины. Она вошла в мастерскую и посмотрела на то место на стене, где еще недавно висела картина «Желтые цветы». Теперь там было пустое место. Она писала ее осенью, на даче Драницына. Она жила у него больше недели, много работала, шли дожди, рано темнело, они с Левой долгое время спали в разных комнатах, переговаривались перед сном, но в конце концов он не выдержал… Это был осенний роман, красивый, непродолжительный, плодотворный: той осенью Ева написала более двадцати натюрмортов и несколько вещей формального плана. Прав Гриша: жизнь продолжается, не могли же эти «Цветы» висеть здесь до конца ее дней? Нет, конечно.

Она почувствовала голод. Вспомнила о том, что в холодильнике пусто, и позвонила Грише.

— Как ты думаешь, Гришенька, я правильно поступила? — спросила она.

— Нет слов, — ответил Рубин, он был уже пьян и еле ворочал языком. А она хотела пригласить его в ресторан.

Но появился Вадим. Увидев Еву в черном вечернем платье с открытой спиной, он пришел в восхищение. Блестящие волосы красиво уложены на затылке, в ушах — длинные, до плеч, агатовые серьги.

— Я хочу в ресторан, в тот, где нам подавали улиток и петуха в вине. Я хочу есть, я умираю от голода.

Это был скорее бар, чем ресторан, под скромным названием «Bistro Francais». Ева заказала теплый зеленый салат с козьим сыром, дюжину улиток в чесночном соусе, блинчики «Сюзетт» и суфле «Гран-Марнье». Вадим заедал французскую настойку петухом в вине. Это был праздник живота, праздник жизни. Только вот Ева выглядела несколько рассеянной. Она смотрела куда-то мимо Вадима и о чем-то думала.

— Мы встречаемся с тобой уже больше года, — проговорил Вадим, стараясь не смотреть на Еву и кроша булку в тарелку с соусом. — Ты знаешь, что я люблю тебя. Я многое прощаю тебе, но ты продолжаешь встречаться с другими мужчинами. Этот Рубин, зачем он тебе нужен? А Драницын? Скажи, ведь это из-за него ты поехала в Подвал? Ты же сказала мне, что между вами все кончено.

Ева подняла на него глаза.

— Ты сошел с ума, Вадим! Мы пришли с тобой в ресторан, чтобы отдохнуть, а ты несешь здесь Бог знает что… Какой Драницын, какой Рубин, о чем ты? Я живу так, как мне хочется. Я предупреждала тебя в самом начале, что не потерплю насилия. Или ты считаешь, что я должна сидеть дома, работать, а все свое свободное время проводить только с тобой? Тебе уже недостаточно, что я провожу с тобой ночи? Мне это скучно.

Прав был Гриша, тысячу раз прав: она не так живет. Она ушла в себя, а Вадим лишь усугубляет это одиночество. Зачем так болезненно любить? Почему бы ему не радоваться своей любви? Он сидел перед ней, опустив голову, обиженный взгляд его был теперь обращен на растерзанного, пропитанного вином петуха. Вадим в постели, словно стакан молока на ночь: регулярный и полезный. С Левой было намного веселее. Лева был непредсказуем.

Вадим положил руку на ее ладонь. Жест был настолько естественным и непроизвольным, что в душе Евы что-то перевернулось. Она наклонилась к нему и заглянула в его глаза. Какая печаль, какая невыразимая грусть сквозили в его взгляде! Как же он боялся потерять ее!

— Я люблю тебя, Ева. Я не могу без тебя. Я знаю, что ты решила бросить меня. Я это чувствую. И этот звонок ночью…

Она почувствовала себя предательницей. Она провела с ним ночь, она позволяла ему любить себя, а сама в это время вынашивала, как незаконное дитя, мысль о скором отъезде в Париж. А ведь он ничего не знает. Он ничего не знает о Бернаре, о ее тягостном ожидании следующего звонка, когда он назовет ей день отъезда и время… Как же может она быть такой жестокой? И когда она стала такой?

— Едем к тебе, — неожиданно сказала она и поднялась из-за стола. — Немедленно. Я хочу тебя, Вадим. — Она схватила его за руку и, не помня себя от желания обнять его, почти выбежала из бара.

Мокрый асфальт блестел черным глянцем, в нем отражался голубой и желтый свет фонарей. В такси Вадим крепко обнял ее за плечи и прижимал к себе с такой силой, что, казалось, боялся, будто она сбежит. Свободной рукой он обнажил ее колено, и теперь, в темном салоне машины, оно белело и выглядело страшно непристойно. Ева легко коснулась рукой чуть ниже живота Вадима. Как же странно устроен человек! Быть может, разумом она и противилась мужчине, а плоть стремилась к плоти, и Ева слепо подчинялась этому, стараясь не думать об инстинктах.

В его спальне пахло дождем, запах которого врывался через открытое окно, капли его блестели на подоконнике. Вадим нежно промокал влажный лоб Евы, она, обнаженная, лежала, положив голову на его плечо, и курила.

— Значит, ты хотела уехать без меня?

Она убрала волосы со лба и кивнула.

— Я хотела начать новую жизнь, понимаешь? Мне казалось, что я буду больше писать, что я изменюсь, стану совсем другой. А какой человек не хочет перемен?

— Я, например. Я хочу, чтобы ты всегда лежала вот так же, положив голову мне на плечо, чтобы мы всегда были рядом, чтобы ты встречала меня на пороге, пусть даже со своими противными кистями… Выходи за меня замуж, Ева…

Она не пошевелилась. Замужество у нее ассоциировалось в основном с детьми, а к этому она еще не была готова. Внезапно ей захотелось домой.

Закутавшись в простыню, она подошла к окну. Москва светилась мутными от дождя огнями, шелестели потемневшие кроны деревьев, где-то внизу, в подворотне, скулила брошенная собака.

— Я хочу домой, — сказала Ева. — Ты же знаешь, я могу работать даже ночью. Кроме того, теперь я боюсь за свою мастерскую. Надо будет завтра утром позвонить Смушкину, чтобы он со своими ребятами как можно скорее поставил решетки. Я пойду, а? — Она оглянулась и увидела, что Вадим отвернулся к стене. Он обиделся. И так будет всегда.

Она легла рядом. Закрыла глаза, и ей почудилось, что на соседней улице, в пустой квартире, раздался телефонный звонок. «Алло, Ева, почему же ты не берешь трубку…»

Перед самым отъездом Ева нашла в себе силы отключить телефон. Она закончила в тишине и полном затворничестве новую работу под названием «Петух в вине». Сюжет был таков: все наоборот — петух с кроваво-красным гребнем сидит за столиком в кафе, а мужчина и женщина, разрезанные на кусочки, но улыбающиеся, лежат в тарелке, рядом соусник с майонезом, кудрявый свежий салат, розовые креветки, вазочка с белым жасмином.

Она работала больше месяца, устала, ждала и наконец приняла решение поехать одна, не дожидаясь приглашения и билета. Не хотелось зависимости. Ее провожал Гриша. Обещал никому не сообщать ее адрес и телефон.

— Не боишься, птичка? — спросил Гриша. Он выпил слегка там же, в аэропорту, когда они ждали посадки. В ресторане он продиктовал ей названия улиц, даже дал какой-то телефон.

— Мне ничего не нужно. Твои знакомые — общие знакомые. Я сама. — Она нежно взглянула на него.

— Почему ты ни разу не оставила меня на ночь? Я для тебя слишком толст? Почему? Ты глупая, Ева, все не тех выбираешь.

— Наверное, Гришенька.

— Квартиру надежно заперла? Решетки на окна поставила?

— Поставила. — Она не сказала ему, что для надежности спрятала все свои работы у Глеба Борисовича. — Вот только цветы пришлось поручить соседу.

— Могла бы и мне оставить ключи.

— Зачем? Не представляю, как бы ты ухаживал за моими бегониями… У тебя и так много дел.

— Дела бы подождали, тем более что твоя мастерская представляет для меня больший интерес… Но ты же ненормальная, думаешь, пять тысяч долларов — это такие большие деньги? Ты проживешь их очень быстро. Постарайся снять квартиру где-нибудь на окраине. Дешевле будет. В крайнем случае, как кончатся деньги — позвони, я тебе вышлю или передам через знакомых. В этом ты можешь быть уверена. Да, вот, чуть не забыл: если тебя захочет найти Майкл, ему тоже нельзя будет сообщить твой адрес?

— Смотри по обстоятельствам, Гриша, мне трудно сейчас что-либо предугадать. Ведь я и Вадиму ничего не сказала. Я хочу от всех и всего оторваться. Улететь.

— Ты ведешь себя, как влюбленная женщина. Очень странно. Я был уверен, что ты поедешь туда со своим адвокатом. — Он посмотрел на часы.

Париж встретил Еву хмурыми тучами и теплым дождем. В куртке, джинсах и легком свитере, с небольшой дорожной сумкой в руке, она стояла в аэропорту перед телефонной кабиной и не знала, с какой стороны к ней подойти. Номер она выучила наизусть. Искушение было столь велико, что она с огромным трудом заставила себя отойти от телефона и пошла по оживленной узкой улочке, куда глаза глядят. Она впитывала в себя запахи, звуки и те непередаваемые ощущения, какие дает сознание того, что ты находишься в незнакомом тебе месте.

Она двинулась наугад по бульварам в поисках хотя бы временного жилья. Не зная ни одного слова на французском, она могла бы спросить кого-нибудь из прохожих на английском и наверняка отыскала бы гостиницу намного быстрее. Но ей не хотелось ни с кем разговаривать. Чувствуя необычайную легкость во всем теле, она шла по Парижу, как по музею, рассматривая красивые здания, большие, утопающие в зелени площади, пока не вышла к Северному вокзалу. Миновав площадь Клиши, она попала на авеню Батиньоль и долго плутала, пока не оказалась в тупике Бово, в самом верху предместья Сент-Оноре, на углу авеню Гош. Для этого ей пришлось, изнывая от усталости, набрести на парк Монсо, окруженный со всех сторон решеткой с золочеными пиками, напротив которой выстроились в ряд роскошные особняки. На дверях первой же гостиницы висела табличка «Мест нет» на французском и английском языках. Здесь же, на мраморной доске, была надпись: «Комнаты на сутки, неделю или месяц. Водопровод, центральное отопление». Ева толкнула тяжелую застекленную дверь и оказалась в мрачном холле, где за конторкой сидела девушка с круглыми очками на носу и что-то записывала.

— Мне нужна комната, — сказала Ева по-английски и замерла в ожидании ответа. Она, как и все русские, не верила тому, что писалось на дверях гостиниц. К тому же она так устала и проголодалась, что у нее просто не было сил продолжать поиски приличной гостиницы.

Девушка оторвала взгляд от конторской книги и внимательно осмотрела посетительницу.

— Очень маленькая комната на втором этаже вас устроит? — Она говорила по-английски немного лучше Евы. — Три тысячи франков в месяц.

Ева сочла цену вполне приемлемой и согласилась, заплатив вперед за неделю. Девушка, ее звали Клотильда, провела Еву на второй этаж и показала ей комнату. Достаточно просторная, с широкой кроватью, шкафом, письменным столом и двумя креслами. Рядом с комнатой находилась маленькая, выложенная голубым кафелем ванная. Из разговора с Клотильдой Ева поняла, что за отдельную плату здесь можно поесть утром и вечером. Она попросила записать на листочке адрес и телефон гостиницы и поставить в комнату телефонный аппарат.

— Ужин через полчаса, — сказала Клотильда и, ободряюще улыбнувшись, закрыла за собой дверь.

Вот и все. Теперь она совершенно одна. Что ее ждет в этом сказочном и немного нереальном городе? Она подошла к окну. Перед ней открывался вид на небольшую узкую улочку, почти скрытую пышно разросшимися каштанами. Вдоль улочки стояли прижатые друг к другу небольшие, красного кирпича дома с витринами и яркими полотняными козырьками от солнца. Людей почти не было видно, хотя дождь и прекратился. Ева открыла окно и вдохнула воздух. Париж пах мокрым асфальтом, кофе и свежеиспеченным хлебом: должно быть, внизу находилась кухня, где готовилась пища для постояльцев.

Ева достала из сумки блокнот, ручку с черными чернилами и набросала все, увиденное ею в тупике Бово.

После ванны, накинув на плечи зеленый купальный халат — собственность гостиницы, — Ева вернулась на успевший полюбиться ей за это короткое время подоконник, достала сигарету и закурила. И только теперь поняла, как же проголодалась. Через четверть часа в дверь постучали, вошла Клотильда с подносом. Жареный цыпленок, салат, булочки, масло, крохотная баночка с джемом и кофе в кувшинчике.

После ужина она провалилась в сон. Ей снился аэропорт Руасси и великое множество телефонных будок, дождь синего цвета, пузырящиеся лужи, какие-то незнакомые люди… Сон оборвался — это стучали в дверь. Ева моментально проснулась. Она вновь увидела улыбающуюся Клотильду. Та принесла новый ярко-зеленый телефон. «Ну, что смотришь, позвони Бернару», — оставшись одна, сказала себе Ева и взяла трубку. Она представила, какое у него будет удивленное лицо в тот момент, когда он услышит ее голос. А что, если трубку возьмет его жена? А ничего, собственно. Ева назовет свое имя и попросит Бернара. Она набрала номер и замерла. Трубку взяли не сразу. Но потом Ева услышала чистую русскую речь. Голос был женский.

Ева представилась.

— Отлично. Он ждет вашего звонка уже больше месяца. Сейчас я передам ему трубку.

Она услышала голос Бернара. Он не скрывал своей радости.

— Где вы остановились? Вы можете сказать?

Ева взяла листочек и продиктовала адрес и телефон.

— Я рад, Ева, как я рад! Если вы не устали, я сейчас приеду за вами. Но на это уйдет некоторое время…

— Я не устала, Бернар, я только что поспала. Приезжайте.

Вот и все, вот и кончилось ее одиночество. Сейчас приедет Бернар и увезет ее отсюда. Куда? Зачем?

Она принялась лихорадочно собираться. Вытряхнула из сумки все свои вещи и остановила выбор на том черном платье, в котором была последний раз с Вадимом в бистро. Но потом вдруг подумала: а что, если Бернар собирается отвезти ее к себе домой, а не в ресторан или бар? Она быстро переоделась и, когда постучали в дверь, была уже в джинсах и свитере. Она едва успела подкрасить ресницы и губы, расчесала свои длинные волосы и решила не закалывать их.

Она сказала по-русски: «Да!» — и дверь отворилась. В комнату вошел Бернар. Он был в вельветовой куртке и джинсах и показался Еве намного моложе, чем там, в Москве. Похоже, он и сам не знал, как ему себя вести. Он подошел и быстро схватил ее за руку, но потом как-то неловко приобнял и коснулся губами ее виска. Она закрыла глаза и стала ждать продолжения, но он сразу же отпустил ее и сел в кресло.

— Почему? — всплеснул он руками. — Почему ты не позвонила мне? Почему не выкупила билет? Я ничего не понимаю.

— Я работала, во-первых, а во-вторых, хотелось побыть одной.

— Я не понимаю, но скажу, что я нашел для тебя здесь работу. Я за этим и звонил. Это хорошие деньги, думаю, что вы согласитесь…

Ева, сначала не обратив внимания на его слова, заметила, что он обращается к ней то на «ты», то на «вы», и решила снять эту проблему, обратившись к Бернару на «ты».

— Ты нашел мне работу? Но зачем? Что я могу здесь делать? — Она продолжала верить в то, что Бернар ничего не знает о ее занятиях живописью.

— Потом. Это потом. Сейчас мы поедем на остров Сен-Луи, в ресторан. Джинсы? — Он улыбнулся. — Это все?

Ева достала платье и пошла в ванную одеваться. Что это за остров — Сен-Луи? От волнения она дрожала и никак не могла попасть в рукава. Наконец она надела платье, расправила тонкую ткань на груди и бедрах, отметив про себя, что сильно похудела за последние дни, подправила макияж и подняла волосы, заколов почти на макушке. «Лучше бы он не приходил, столько волнений, столько всего непонятного…»

Она заперла комнату и отдала ключи Клотильде, которая читала у себя за конторкой. Она что-то спросила по-французски, Ева не поняла, Бернар быстро перевел:

— Она спросила, будешь ли ты ночевать здесь?

— Да-да, — поспешила ответить по-английски Ева и отвернулась, чтобы не встречаться взглядом с девушкой. Она даже не хотела видеть выражения лица Бернара, настолько неловко себя почувствовала.

Возле гостиницы стоял большой белый автомобиль. Бернар помог ей сесть, обошел машину, сел на свое место и вдруг повернул к Еве лицо. Его черные волосы блестели от бликов уличных фонарей, голубые глаза смотрели как-то жалобно. Почему?

— Я хотел тебя видеть, звонил Фибиху, я ждал, я очень ждал… — Он привлек ее к себе и поцеловал в губы. Он целовал ее долго и нежно, а она вспомнила его появление у себя в квартире, их застолье, разговоры и подумала, что, если бы он вот так поцеловал ее там, в Москве, она могла бы жить в Париже уже больше месяца.

По дороге Ева призналась Бернару, что она не голодна и ее вполне устроит какой-нибудь бар или кафе, где они могли бы спокойно поговорить и обсудить дальнейшие планы. Она сказала, что намерена в Париже работать. Но, произнеся последнее слово, поняла, что проговорилась и сейчас он спросит, чем именно она намерена заниматься. Но Бернар, похоже, не обратил внимания на ее слова.

— А кто та женщина, которая взяла трубку? — спросила Ева, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Моя жена, Натали. Тебя удивило, что она говорит по-русски? Она русская.

Ева вздрогнула, как если бы ей плеснули в лицо кислотой. Потом она надолго замолчала и весь оставшийся путь смотрела в окно, воспринимая Париж теперь уже по-другому. Она не радовалась ни теплой, напоенной ароматами цветов ночи, ни присутствию рядом с ней мужчины, о котором так много думала. Даже сигарета, которую он ей предложил, показалась ей горькой.

В маленьком баре они взяли по коктейлю, и Бернар спросил, что случилось и почему она загрустила.

— Я никак не могу привыкнуть к мысли, что я уже не в Москве. Мне почему-то страшно.

— Это пройдет. У меня тоже так было в Москве. Я проснулся, и оказалось, что я не дома. Я всегда буду рядом, ты всегда сможешь рассчитывать на меня.

Она горько усмехнулась. В баре было немного посетителей, в основном молодые парочки, забредшие сюда, чтобы выпить, посидеть, а потом вновь отправиться гулять по ночным парижским улицам. На столиках горели оранжевые светильники, спокойный усатый бармен не спеша смешивал напитки и улыбался вновь вошедшим. Ева заметила, что, когда они только вошли сюда, он в знак приветствия помахал рукой и Бернару.

Около полуночи Ева запросилась домой. Она так и сказала: домой.

— Ты никуда не поедешь. Ты будешь жить у меня.

— Я не могу. А как же жена?

— Мы разделили дом, она живет на второй половине. У нее сейчас наверняка гости. Кроме того, она хочет познакомиться с тобой. Она безумно любит русских.

Ева ждала, что вот сейчас Бернар расскажет ей о своей жене — как они познакомились, как случилось, что она, русская, оказалась в Париже, но он молчал, смотрел на Еву и прерывал это молчаливое рассматривание лишь для того, чтобы заказать еще выпивку.

Когда они вышли из бара, он сказал:

— Не могу еще поверить, что ты здесь. Мне снится сон?

Как бы и ей хотелось, чтобы это был сон! Во сне позволено все. Во сне она бы непременно уступила ему и поехала с ним хоть куда, даже к нему домой, она бы позволила ему целовать себя до утра, она бы многое спросила у него и рассказала бы сама. Но это был не сон, они шли по улицам обнявшись, и Ева ничего не понимала. Зачем ему было приглашать ее, если он живет с женой? Он воспринимает ее как русскую путешественницу, искательницу приключений или любви?

И все же это был сон. Они вернулись в машину, и Бернар вновь поцеловал Еву.

— Мы не должны этого делать, — сказала она и отвернулась к окну.

— Почему? Я же так ждал тебя, я постоянно думал о тебе.

— Я не знаю. Я не могу. Не спрашивай меня. Ты же сам все понимаешь?

— Разве ты приехала не ко мне? — И вновь эти глаза, которые просят если не любви, то хотя бы нежности.

— Нет. Я приехала не к тебе. Отвези меня в гостиницу.

Они быстро мчались по пустынным ночным улицам, проехали по мосту через реку. «Должно быть, Сена».

Вдруг он резко затормозил, вылез из машины, обошел ее и открыл дверцу. Ева поняла, что должна выйти. Ей стало не по себе.

— Ни к тебе, ни ко мне, — сказал он, взяв ее за руку, и повел за собой через дорогу. Они вошли в ярко освещенный подъезд дома, где консьержка поздоровалась с Бернаром, поднялись на третий этаж, прошли долгий гулкий коридор, пока не остановились напротив какой-то двери. Бернар достал ключи и отпер замок. — Ни к тебе, ни ко мне, — повторил он и закрыл за собой дверь.

И тут случилось то, чего она больше всего боялась. Он набросился на нее и стал страстно покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи, грудь. Платье, словно вторая кожа, медленно сползало вниз, обнажая ее тело.

— Я… Я ждал тебя… — Он вел себя так, будто всю жизнь ждал этой минуты. Подхватив Еву, Бернар отнес ее куда-то в глубь квартиры. — Я знаю, ты приехала ко мне. Я не должен был уезжать, не должен был оставлять тебя одну в Москве… Я звонил… — Он уложил ее на постель и принялся судорожно раздеваться. — Я звонил, а трубку взял мужчина… Он находился в твоей комнате… Ты была там?

Она уже лежала на спине и не могла пошевелиться. Бернар, продолжая ласкать ее, раздвинул ей колени.

— Ты была там? Ты не захотела взять трубку?

— Нет! — крикнула она, но он зажал ей рот своими губами. Она почувствовала на бедрах его горячие руки, и все смешалось в ее сознании. Она слышала только стук деревянной спинки кровати о стену и вздохи мягкого, словно наполненного воздухом матраца. Бернар был сильным мужчиной, он, не давая ей времени опомниться, то опрокидывал ее на спину, то поднимал на своих сильных руках и подбрасывал вверх, то захватывал сзади и проникал в нее, что-то бормоча по-французски и целуя ее спину и затылок.

Он угомонился только под утро. Они уснули обнявшись. Ей показалось, что она спала одну минуту, между тем, когда она открыла глаза, был уже полдень. Солнце заливало комнату. Она увидела белый потолок и спускавшийся почти к самой постели прозрачный, как мыльный пузырь, светильник. Бернар, не открывая глаз, обхватил ее обеими руками и сказал:

— Не отпущу. — И она услышала где-то совсем рядом биение его сердца. — Буду держать тебя вот так всегда, чтобы ты не уехала.

— Где мы? — спросила она, пытаясь высвободиться, но он крепко сжимал ее. — Не у тебя и не у меня?

— Это квартира Пейрара. Он в Лозанне. Спи.

Пока он ходил вниз за молоком, Ева лежала в постели. Мысли ее сбились, она не могла думать ни о ком, кроме мужчины, который сейчас войдет в комнату. Ей не хотелось уходить, как уходила она рано утром от Вадима. Но какая-то сила все же заставила ее подняться и прикрыться простыней. Тут же распахнулась дверь, и в комнату почти влетел Бернар. В руках он держал пакет.

— Я уж думал, что ты сбежала. Я так спешил… — Он присел на постель и поцеловал ее. — Ты ешь кукурузные хлопья? С горячим молоком?

Она пожала плечами: разве теперь это имело значение?

Он умчался, должно быть, на кухню, потому что она услышала звон посуды, шум льющейся из крана воды и пение.

Ева, стараясь двигаться бесшумно, осторожно проскользнула в ванную и встала под душ. Под прохладными струями воды она постепенно приходила в себя. В зеркале, почти во весь рост, она увидела себя, обнаженную, и подивилась своему отражению. Ей показалось, что на нее смотрит неизвестная ей женщина. Что-то такое читалось в ее взгляде, что хотелось спросить эту женщину: это Бернар сделал тебя такой счастливой или это вообще не ты?

В горячем молоке желтые кукурузные хлопья стали совсем мягкими. Бернар разливал по чашечкам кофе.

После завтрака он, снова крепко взяв ее за руку, проводил до машины, усадил на сиденье и, отлучившись ненадолго, вернулся с букетом неизвестных Еве желтых и розовых цветов.

— Кажется, кончился дождь, — сказал он, усаживаясь. — Ну вот, а теперь домой.

Дом, в котором жили супруги Жуве, занимал полквартала Марэ и был окружен большим садом. Двухэтажный белый, хорошо оштукатуренный, с высоким парадным крыльцом и массивной застекленной дверью, дом сказал Еве о многом. Проходя сквозь густую арку дикого винограда и поднимаясь по ступенькам на крыльцо, она чувствовала себя неуверенно. Увидев их счастливые лица, Натали Жуве поймет все. Как Ева посмотрит ей в глаза?

Но Натали сама открыла дверь, и теперь, не стесняясь, рассматривала Еву. На мадам Жуве был желтый брючный костюм, на голове — белая шелковая косынка. Высокая, худощавая, загорелая, она, казалось, нарочно скрывала свое лицо — оно было почти полностью спрятано за огромными темными очками. Волосы тщательно собраны под косынкой. Губы — темно-вишневая блестящая полоска — улыбались, открывая ровные белые зубы. Одно было очевидным: Натали годилась Бернару в матери.

— А я вас жду! — заявила она, пропуская их в дом. — Сара приготовила пирог с капустой и суп с грибами, как у вас в России.

В доме было прохладно и просторно. Такое впечатление, что хозяева могли спокойно обходиться практически без мебели. Огромные комнаты с блестящим оранжевым паркетом и белыми диванами вдоль стен украшали лишь цветы в стильных напольных вазах да картины, развешанные по стенам. Ева мысленно оценила работы и поняла, что в этом доме знают толк в живописи. В комнате, куда привела ее Натали, на стене, в самом центре, висело небольшое полотно, принадлежащее кисти Шемякина. Или, во всяком случае, его ученику.

— Бернар, солнышко, я сказала Саре, чтобы она приготовила твоей подруге комнату для гостей. — Натали села на краешек кресла и жестом пригласила Еву последовать ее примеру.

— Я знаю, о чем вы думаете, деточка. — Натали сняла очки и внимательно посмотрела на гостью. — Вы прикидываете, сколько мне лет, верно? Так вот: много. Но пусть вас это не беспокоит. Мы с Бернаром давно живем каждый сам по себе. Мы с ним старые друзья. Если бы не он, меня давно бы уже не было на этом свете. Поверьте мне, его можно любить, его нужно любить. А как он ждал вас! Он рассказал вам о портрете?

Вот оно, началось. Ева выдержала взгляд Натали, но ничего не сказала. Бернар, который в это время, звеня льдом, готовил напитки в другом конце комнаты, подошел как раз в тот момент, когда Еве нужно было что-то ответить.

— Бернар, ты что, дружок, ничего не сказал Еве о портрете?

— Мы не успели, верно? — заговорщически подмигнул он Еве и протянул ей бокал.

— О каком портрете идет речь? — осторожно спросила она, хотя настроение у нее мгновенно испортилось. Сейчас эта старая грымза закажет ей написать свой портрет за двадцать франков. Так вот чем надо платить за счастье! Как она пожалела, что позвонила Бернару! Ей было даже неприятно, что Бернар, усаживаясь рядом с ней, как бы ненароком коснулся рукой ее обнаженного колена.

— Я вам потом расскажу, Евочка. Главное, что вы приехали. Остальное успеется. Сейчас выпьем немного и пойдем обедать. А в шесть часов придет Пьер. Я договорилась с ним об уроках. Ведь вам надо изучать язык. Но с Пьером у вас проблем не будет. Он мой большой друг и очень обязан мне. Пройдет несколько месяцев, прежде чем вы начнете понимать хотя бы общий смысл сказанного. Иначе здесь нельзя.

— Вы думаете, что я останусь здесь надолго? — удивилась Ева. События разворачивались настолько стремительно, что она едва успевала все осознавать.

— А что вам делать в России? Купите здесь дом, оборудуете мастерскую и работайте себе на здоровье. Начнете выставляться, скажем, на площади Константен-Пекер или еще где, подумаем…

Ева не верила своим ушам. Откуда они все о ней знают? Фибих?

Она взглянула на Бернара. Его черные волнистые волосы блестели под солнечными лучами, а глаза на улыбающемся загорелом лице выглядели почти прозрачными. Он или делал вид, что ничего не происходит, или просто упивался своей победой, своим обманом. В самом деле, это надо было понять намного раньше: с какой стати ему, человеку, который едва с ней знаком, так форсировать ее приезд, зачем он звонил в Москву, зачем эта безумная ночь на квартире Пейрара? Они заманили Еву сюда, в Париж, чтобы делать на ней деньги или просто использовать ее талант. И она приняла решение — выдержать до конца этот обед, выяснить до конца условия ее пребывания в этом доме, а там она уже будет знать, как ей поступить.

— Бернар, так расскажи мне о портрете.

— Нет-нет, о делах потом, а сейчас отдыхай, вечером я покажу тебе Париж, а завтра мы сходим в Лувр, Бобур, в музей Родена… Наслаждайся…

— А что, собственно, мешает поговорить об этом сейчас, хотя бы в общих словах?

— Об этом вы поговорите с Натали после обеда. — Бернар взял ее за руку и ласково потерся о нее щекой, как котенок. Ева заволновалась. Нет, сегодня же вечером она уедет в гостиницу, а оттуда переедет куда-нибудь подальше, за город. И уж оттуда точно никому не позвонит. Даже Грише.

В комнату вошла симпатичная черноволосая девушка — должно быть, Сара — и сказала, что обед на столе.

Натали пригласила всех в гостиную, где на большом овальном столе, покрытом белоснежной скатертью, были расставлены приборы. Все расселись, Бернар налил красного вина и сказал:

— Предлагаю выпить за твой приезд, Ева. — Он не сводил с нее глаз. — Я очень надеюсь, что тебе здесь понравится.

Во время обеда Натали без умолку говорила о России, просила Еву рассказать о том, что сейчас происходит в Москве, спрашивала о ценах. Интересовалась, правда ли, что русские женщины перестали рожать, а деревни вымерли. Чувствовалось, что связь с родиной у нее потеряна и что она имеет о ней самое туманное представление. В каком мире живет эта женщина, если не читает даже русских газет? Что ее интересует больше всего?

— Ваши родители знают, что вы здесь? — спросила Натали, подкладывая гостье на тарелку большущий кусок пирога с капустой.

— У меня нет родителей.

Натали зажала рот салфеткой:

— Боже мой, вам же нет еще и тридцати! Извините, ради Бога. А вот скажите, фамилия Анохина — ваша? Я имею в виду — девичья?

— Нет, Анохин — фамилия моего бывшего мужа. — Ева произнесла это настолько резко, что Натали уже не сомневалась: разговор на эту тему полностью исчерпан.

Теперь, когда она была без очков, Ева могла разглядеть ее красивой формы лицо с тончайшей кожей, плотно обтягивающей большой выпуклый лоб, маленький тонкий нос, огромные, в густой сети едва заметных морщинок черные глаза. Так обычно выглядит лицо женщины, перенесшей пластическую операцию. Интересно, какого цвета у нее волосы?

После обеда Сара накрыла им столик в саду, под тентом. Бернар, извинившись, сказал, что ему нужно срочно съездить в университет, где его ждут студенты. Ева вспомнила, что ее новый друг — математик. Она кивнула и даже обрадовалась, что осталась наконец наедине с Натали. С ней Еве было намного проще. Видимо, эта женщина умела быть конкретной и откровенной. Сейчас она расскажет ей все.

— Я думала, Бернар не знает, что я художница. Мы в Москве провели вместе не более трех часов, мы даже не говорили… Нас познакомил профессор…

— Фибих. — Натали предложила Еве закурить. — Я все знаю, мне рассказал Бернар. Я вам сейчас открою тайну. Бернар слышал о вас еще в прошлый свой приезд в Москву. У вас с ним есть некоторые общие знакомые, которые показывали ему слайды ваших работ. Все недоумевали, почему вы отказались выставляться и вообще ведете себя, как бы это сказать, неестественно… Вы понимаете, о чем я говорю?

— В каком смысле? — Ева густо покраснела. А она-то надеялась, что представляет для Бернара хоть какую-нибудь тайну. — Что вы имеете в виду?

— Разве вам не нужно признание? По моему мнению, это нездоровый подход к искусству. Нельзя быть настолько эгоистичным, чтобы писать только для себя. Поделиться своими чувствами с человечеством — это нормально. Зачем прятать свои картины? Почему у вас, в России, считается зазорным продавать свои работы коллекционерам? Вздор! Был бы спрос! Поймите, я не собираюсь воспитывать вас, я вам никто, верно? Но посоветовать-то можно, надеюсь? — Она улыбнулась и предложила Еве вазочку с печеньем.

— Но разве тот факт, что я здесь, не говорит о том, что я изменилась?

— Пока нет. Но я верю, вас ждет блестящее будущее, и я вам помогу. Поверьте, я столько лет живу здесь, в другом, скажем так, мире, и признаюсь вам, что я не стала бы вкладывать силы, деньги и время в человека бесталанного. Я верю в вас.

— Неужели только по слайдам вы и оценивали меня? Вернее даже, со слов Бернара. Ведь вы даже и слайды не видели?

— Полгода назад я была в Москве. — Натали подняла на нее свои огромные глаза, и Ева вдруг увидела в них такую боль и безысходность, что даже перевела взгляд на окно. — Друзья отвезли меня на дачу к Драницыну. И вот, посмотрите, что я у него приобрела… — Она встала и пригласила Еву следовать за ней. Они вошли в дом и оказались в большой, похожей на галерею комнате. В ней было почти темно от густых зарослей клематиса, увивающего окна с внешней стороны террасы. Натали включила подсветку, и Ева увидела среди висевших на стенах полотен и свой триптих «Три настроения». Это были три стилизованных женских лица, которые, в зависимости от того, с какого расстояния их рассматривать, напоминали то беседку, увитую розами, то сосуд с черными ветками или корнями, то сову…

У нее не было слов. Как же легко Левушка предал ее, продал ее, пропил, можно сказать. Она ничего не сказала и вышла на террасу.

— Напрасно вы подумали о нем плохо, — словно угадывая ее мысли, произнесла у нее за спиной Натали. — Вы должны быть ему благодарны. Он первый открыл вас.

— Я не хочу о нем говорить. Лева всегда был непредсказуемым человеком. Как мне кажется, он гораздо талантливее меня, но пьет слишком много. Я не собираюсь его судить, это не мое дело. — Она взяла в руки шоколадную конфету, которая быстро начала таять, раскусила ее и ощутила жгучий вкус ликера. — А откуда вам известно о том, что я продала одну картину? Это вам тоже Лева сказал?

— Нет. Не Лева… Ева, мне кажется, что вы сегодня ночью мало спали, поэтому предлагаю вам отдохнуть. Сейчас Сара покажет вам вашу комнату. Она находится как раз между моей и его половиной. Советую вам пока поддерживать нейтралитет, хотя бы внешне. Я понимаю, что вы сейчас испытываете к Бернару. Но можете поверить, он ждал вас, и дело не в моих планах или в вашем таланте. Вы понравились ему как женщина. И в этом нет ничего удивительного: вы молодая, красивая… Я скоро отпущу его.

— Как это? — осторожно спросила Ева.

— Узнаешь, но позже.

Натали так неожиданно перешла на «ты», что сразу стала Еве как-то ближе. И только в комнате, куда отвела Еву прислуга, она пожалела, что разговора о портрете и обо всем прочем не получилось. Хотя главное она поняла: Бернар для нее перестал существовать.

Она думала, что ей не удастся заснуть, но едва голова ее коснулась подушки, как сон, словно крылья пестрой нежной бабочки, коснулся ее глаз, и она, измученная сомнениями, уснула. А когда проснулась, решила немедленно встретиться с Натали и выслушать ее условия. Она вышла из комнаты в своем обычном виде — джинсах и легком свитере, заранее настроившись на отказ от прогулки по Парижу. Кроме того, ее почему-то заинтересовала встреча с человеком по имени Пьер, о котором упомянула Натали. Изучить язык — что может быть естественнее в такой ситуации?

Она шла по длинному коридору мимо многочисленных дверей — размеры дома не переставали ее удивлять. Где же проходит граница между половинами Натали и ее мужа? Внезапно Ева остановилась и прислушалась — в одной из комнат кто-то говорил на повышенных тонах. Речь была французской, поэтому ее не могли бы заподозрить в подслушивании. Ева приблизилась к двери, из-за которой доносились голоса, и вся обратилась в слух. Она узнала голоса Бернара и Натали. Он явно упрекал ее в чем-то. И тут она услышала русскую фразу, брошенную Натали в сердцах:

— Ты не должен так поступать со мной! Я очень долго ждала этого дня. Оставь ее здесь, не морочь ей голову… — И снова по-французски.

Ева на цыпочках прошла дальше по коридору, вышла на лестницу, спустилась вниз и по памяти добралась до террасы. Там, за столиком, окруженным зеленью и цветами, сидел маленький сухонький старичок в белом полотняном костюме. На остром его носу сверкали очки. Он сосредоточенно читал газету. Перед ним стояла чашка с чаем. Увидев Еву, он тут же снял очки и прищурился.

— Ева? Меня зовут Пьер. — Он плохо говорил по-русски. — Мы можем начать занятия прямо сейчас. — Он жестом пригласил ее сесть рядом.

— Прежде мне бы хотелось побеседовать с мадам Жуве, — сказала Ева.

— Конечно. Она сейчас спустится. Хотите чаю?

Но Ева ничего не хотела. Она с нетерпением стала поджидать Натали, которая появилась довольно скоро.

— Идемте, теперь я покажу вам свою комнату.

Вот оно, приглашение к серьезному разговору. Ева стремительно поднялась, но вдруг увидела выходящего на террасу Бернара. Он, как и Пьер, тоже был во всем белом. Он попытался улыбнуться, но ничего не вышло.

Натали провела Еву в комнату, стены которой были обиты розовым шелком. Так, наверное, отделывали комнаты еще во времена Бальзака. Старинная мебель в стиле Людовика XIV, бархатные шторы, ковры блеклых тонов.

Этот роскошный будуар оказался полной противоположностью полупустому дому. Чего здесь только не было, каких только пуфиков и столиков, кресел и диванчиков! Натали в сером, перламутрового оттенка балахоне устало опустилась в кресло и медленно стянула с себя белую шелковую косынку. Ева с ужасом увидела стриженую седую голову. Как изменилась эта женщина, мгновенно постарев и потускнев!

Она сцепила на коленях длинные смуглые пальцы и усмехнулась.

— Впечатляет? Обычно, Ева, я ношу парики. Их у меня около тридцати. Но становится жарко, голова потеет… Ну да ладно, обойдемся без физиологических подробностей… Начнем с главного. Я возьму с вас мало. — Она сделала паузу, словно испытывая удовольствие от собственной фразы и того впечатления, которое она должна была произвести. — Вам не придется снимать дом или комнату, вам не нужно будет платить за еду, мы будем обедать все вместе. Кроме того, в вашем распоряжении будет машина — я научу вас водить. Смелее окунайтесь в новую жизнь и ничего не бойтесь. Я покажу вам пристройку, которая как раз подойдет для вашей мастерской. На мои деньги будут куплены холсты, рамы, краски, кисти, ведь вы приехали налегке… Можете не говорить, я понимаю: этот хлам и в самом деле было бы глупо везти через границу. Живите в свое удовольствие, работайте. А те деньги, что вы привезли с собой, пусть хранятся у вас на тот случай, если вам захочется уехать. Такое я тоже допускаю. Вас устраивает то, что я вам предлагаю?

— Вы смеетесь надо мной? Говорите-говорите, я слушаю ваше главное условие.

— Хорошо. Разумеется, мы будем вместе с вами обговаривать стоимость ваших работ, здесь вы тоже не будете ни в чем ущемлены. Цены могут быть любыми, самыми фантастическими! Хотя первое время часть денег пойдет на рекламу, каталоги и прочее, появятся расходы, связанные с аукционами и выставками. Но это мелочь. Я знаю, вам не терпится узнать, что же за плату я возьму с вас? Пустяк. Посмотрите на меня внимательно. Вы видите, как неизбежно я старею… Это, к величайшему сожалению, необратимый процесс. Так вот, моя дорогая Ева, я хочу, чтобы вы этот процесс сделали… обратимым.

В комнате стало так тихо, что Ева услышала доносившиеся с улицы голоса Пьера и Бернара.

— Вы должны будете написать мой портрет. Меня не интересует, сколько времени это займет, хоть до конца моих дней… — Она вздохнула. — Но мне нужно, чтобы вы прочитали в моих сегодняшних отвратительных чертах следы моей молодости. Вы должны написать меня такой, какой я была тридцать лет назад. Это, конечно, сложно… Я не покажу вам ни одной своей фотографии, я даже не скажу, какого цвета были у меня волосы. Пусть вам подскажет женская интуиция.

Ева восприняла это как шутку. Она рассмеялась. Но Натали резко оборвала ее:

— Я не шучу! Об этом никто не будет знать, кроме Бернара. Над портретом вы должны работать не в мастерской, а здесь, у меня. Обещаю вам не комментировать ход работы и даже не заглядывать… Вы сами почувствуете, когда портрет будет готов. И главное, непременное условие: вы должны молчать. Пусть это мой каприз, называйте это как угодно, но в моей жизни было не так много капризов… Если у нас с тобой, — она сделала акцент на последнем слове, — если у нас с тобой сложатся дружеские отношения, может, я и расскажу тебе кое-что о своей жизни… Ведь тебе интересно, как мне удалось выйти замуж за Бернара? — Она сухо рассмеялась и хрустнула пальцами.

— Мне это вовсе не интересно. Но условия ваши я принимаю. Тем более снимается вопрос о мастерской, что меня волновало больше всего. Вы не упомянули об уроках французского. Кто будет их оплачивать?

— Разумеется, я. Да, вот еще что. Вам совсем не обязательно поддерживать какие-либо отношения с Бернаром. Вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится. Он никакого отношения к нашему контракту не имеет. Другое дело, если вам нравится его общество. Бога ради. И еще… вспомнила! К вам могут приезжать ваши друзья, вы же, в свою очередь, можете звонить им и давать свой номер телефона. Если вы захотите съездить домой, в Москву, я всегда помогу вам. Запомните главное — я ваш друг. Я хочу сделать вам имя. У меня нет детей… Я совсем еще юной приехала в Париж и наделала столько ошибок, что об этом лучше не вспоминать. Мне будет приятно принять в вас участие.

Она собиралась уже встать, но Ева спросила:

— А почему вы выбрали именно меня?

— Не знаю. Вот увидела ваши картины и долгое время не могла уснуть. Они необычны, как необычны и вы сами. Мы с вами родственные души, хотя вы — более рассудочная женщина.

Ева вспомнила, как быстро она отдалась этой ночью Бернару, и усмехнулась.

— Знаете, я смотрела на ваш триптих и словно видела ваше лицо, глаза, фигуру… Я почти угадала вашу внешность. Я тоже была красива, вы поймете это, едва начнете работу над портретом. Время, когда я могла бы вам позировать, я должна знать заранее, чтобы спланировать свой день. Хотя я нигде не работаю, у меня масса самых разных занятий. Но в основном, как вы и сами, наверное, догадываетесь, они связаны с поддержанием моего здоровья… Все, нам пора. Сейчас вы позанимаетесь часок с Пьером, а потом я повезу вас по магазинам. Вам необходима легкая и удобная одежда, в которой вы могли бы работать, несколько вечерних платьев для выхода — мы часто ужинаем вне дома — и масса прочих женских мелочей. Ведите себя неестественно спокойно, я бы вот так сказала. Потому как естественным для вас сейчас было бы отказаться от моего предложения. Но вы уже почти не принадлежите себе. Вы — мой человек. И я уже почти люблю вас.

После похода по магазинам Ева чувствовала себя совершенно разбитой. Особенно угнетало ее, что Бернар неотступно следовал за ней, куда бы она ни отправлялась. Не говоря уже о Натали, которая присутствовала при всех примерках и беззастенчиво разглядывала Еву, даже когда та примеряла белье.

Для работы в мастерской они купили льняные кремовые брюки и бежевую блузку на пуговицах из натурального перламутра, для повседневной носки — маленькие юбочки, короткие трикотажные платья и легкие шелковые брюки. Вечерних платьев было три — розовое, зеленое и темно-синее, все открытые, короткие и невесомые, как паутина. С особой тщательностью Натали выбирала для своей компаньонки обувь. Начиная от спортивных теннисных туфель, легких сандалий и кончая изящными вечерними туфельками, все было куплено в лучших магазинах и по очень высоким ценам.

Оглядев заставленную коробками и огромными пакетами комнату, Ева подумала, что пять тысяч, которые она получила за картину, не такие уж и большие деньги, поскольку, если бы не Натали с ее контрактом, пришлось бы вести полунищенское существование. А ведь еще потребуются деньги на краски, бумагу, холст!

В дверь постучали. Она ответила, и вошел Бернар. Он запер за собой дверь и сжал Еву в объятиях. Она попыталась его оттолкнуть, но он держал ее мертвой хваткой.

— Забудь, — прошептала она, помня о том, какие тонкие двери и какая прекрасная слышимость в этом доме. Ей не хотелось, чтобы Натали услышала их ссору. — Забудь все, слышишь! Я не желаю тебя видеть!

Бернар отпустил ее.

— Что случилось?

Она по-прежнему возбуждалась от одного лишь звука его голоса, и оттого, наверное, ее попытки объяснить свою холодность ни к чему не приводили.

— Я-то думала, что ты рад моему приезду, понимаешь, моему! А вам нужна Анохина. Художница Ева Анохина, которая пишет картины и продает их за тысячи долларов.

— Но я же не виноват, что ты такая красивая…

— Скажи, а если бы я оказалась престарелой уродкой, ты бы вряд ли позвонил мне в Москву и уж тем более не привез меня на квартиру своего Пейраре? Отвечай!

— Если ты не хочешь меня видеть, я уйду. — Он отступил к двери и развел руками. — Мы ждем тебя через пять минут, внизу, мы едем ужинать… — И вышел из комнаты.

Но как ни пытался Бернар в ресторане вести себя так, чтобы не дать повода Еве упрекнуть его в чрезмерной учтивости, ничего у него не получилось. Глядя на раскрасневшуюся от вина и внимания мужчин Еву, которая в своем новом розовом платье помолодела лет на десять, он ухаживал за ней, стараясь угадать все ее желания, чем вконец измучил официанта. Натали же весело и непринужденно строила вслух планы, восхищалась собственной идеей и казалась счастливой. Ева, наблюдая, как ведут себя супруги, дивилась их отношениям. И еще один вопрос мучил ее и приводил в замешательство: существует ли между ними близость? Если да, то как же можно на глазах жены ухаживать за другой женщиной; если же нет, то что тогда связывает их и почему они не разводятся? И зачем Натали этот странный портрет? Она что, не помнит, какой была в молодости? Ну да ладно, у богатых свои причуды.

Вечер прошел на редкость тихо. Бернар, несмотря на то что выпил, вел машину уверенно, то и дело поглядывая в зеркало на сидевшую сзади Еву.

— Я приду к тебе скоро, — сказал он шепотом, когда провожал ее в комнату, — через час.

Теперь уже она схватила его за руку.

— Ты не придешь ко мне. Здесь, где-то совсем рядом, находится твоя жена. Я не могу так… Мне необходимо побыть одной, понимаешь?

— Я же наполовину француз, я не понимаю. Я понимаю только то, что должен прийти к тебе ночью.

Приняв ванну и надев на себя смешную, в розовый цветочек пижаму, Ева удобно уселась на постели и поставила на колени телефон. Натали научила ее, как звонить в город и в Москву. Сначала она позвонила Клотильде. Как могла, на отвратительном английском она попросила отправить ее вещи и продиктовала адрес. Девушка все поняла, но, прежде чем повесить трубку, не удержалась и сказала, что в восторге от ее парня. Второй звонок был в Москву, Грише. Когда она услышала знакомый голос как будто совсем рядом, какое-то время находилась в шоке. Здесь, в телефонном проводе, в этой чудесной артерии, теперь смешались и пульсировали две ее жизни: прежняя и настоящая. Как они непохожи! Но в каждой была своя прелесть. Там, в Москве, она зависела только от себя, здесь же о ней кто-то заботился, думал… Она понимала, что так счастлива сейчас еще и потому, что не испробовала горечи зависимости, которая все равно появится — не сегодня, так завтра. Но, быть может, ей повезет и не придется унижаться?

— Гришенька, как дела?

Он взревел от радости. Но он был, как обычно, пьян, а потому весел.

— Ну что, птичка, как Париж? Слушал сейчас «Новости», сказали, что у вас там дожди, это правда?

— Нет, дождь кончился еще вчера.

— Где ты остановилась? Гостиница, надеюсь, недорогая? Как настроение, какие перспективы? Ну давай же, рассказывай!

— Это не телефонный разговор. Ты же знаешь меня, я человек непрактичный, мне бы сейчас посоветоваться с тобой, но я не могу, не та ситуация, чтобы обсуждать ее по телефону. Скажу только, что остановилась у хороших людей, возьми ручку и запиши на всякий случай адрес и телефон. Если честно, то мне как-то не по себе. Словом… — Она не выдержала и сказала: — Мне дают мастерскую, пансион, но с одним условием… Нет, вернее, условий несколько, но, на мой взгляд, все они приемлемы.

— Ну так отлично! Ничего не бойся. Если чувствуешь, что сможешь выполнить эти условия, а это, как я понимаю, связано с портретами или чем-нибудь в этом роде — угадал? — то все отлично. Скажу даже больше — тебе повезло. Только не вздумай влюбиться, а то все пойдет насмарку. Тебе нужно работать. Давай, диктуй…

Ева продиктовала адрес, телефон, и ей стало намного легче.

— Слушай, птичка, мы с тобой болтаем, а ведь это бешеных денег стоит…

— Не волнуйся, все входит в контракт. — Она старалась говорить как можно тише, чтобы ее не услышали в доме. — Гриша, может, выберешься ко мне?

— Какие проблемы! Конечно! Ну все, целую… Да, чуть не забыл! У меня вчера был твой адвокат. Он чуть не убил меня. Нож к горлу — хочет знать твой адрес.

— Нет-нет, никому. Это я только тебе на всякий случай дала, для собственного спокойствия. Ты понял меня, Гриша? Целую.

Она положила трубку и облегченно вздохнула, потом взглянула на часы — скоро должен прийти Бернар. И тут же в дверь постучали. Ева откликнулась. Вошла Сара с подносом.

— Молоко и печенье, — сказала она на отличном русском. У этой девушки было совершенно непроницаемое, словно маска, лицо. Она даже не смотрела на Еву. Поставив поднос на ночной столик, она, сказав: «Спокойной ночи, мадемуазель», ушла, бесшумно ступая по толстому ковру. Ева отпила молока и услышала шаги. Чтобы не дрожать, ей пришлось сделать над собой усилие. Она ждала стука, но дверь внезапно распахнулась, и в комнату влетело что-то темное. Ева отскочила в сторону и чуть не закричала, увидев, как на светлом ковре дергается в предсмертных конвульсиях окровавленный голубь. Кровь толчками выплескивалась из разрезанного горла и тут же впитывалась в ковер. Это штучки Натали. Она сумасшедшая. Ева смотрела на умирающего голубя и даже не заметила, как вошел Бернар. Он обнял ее сзади за плечи, и от страха она чуть не лишилась чувств.

— Что это? Птица? Откуда?

— Я и сама не знаю… Я подумала, что это могла твоя жена… Может, мне уехать? Ведь не мог же голубь сам влететь в дом, открыть дверь и упасть к моим ногам. К тому же я слышала чьи-то шаги в коридоре. Скажи, могла Натали подбросить мне голубя?

— Нет, что ты! Она любит птиц и животных. Она и к тебе хорошо относится. Ты ей очень нравишься. Она не могла.

— Тогда кто? Может, Сара? Она только что приносила мне молоко.

— Я знаю Сару давно, это добрая девушка. Она тоже не могла.

— А кто-нибудь еще в доме есть?

— Есть, наверное, у Натали, но ему и вовсе нет смысла…

— Мужчина?

— Да, это ее доктор. Он работает с ней перед сном, записывает ее мысли на пленку, а потом подолгу беседует с ней.

— Психиатр?

— Да, психиатр. Сейчас это модно иметь своего психиатра. Натали любит усложнять себе жизнь.

— Скажи, Бернар, — Ева позволила ему обнять себя, — скажи, ты любишь ее? Ведь вы муж и жена.

— Такие браки здесь — почти норма. Я тогда еще был молод, учился, был беден и снимал комнату в доме, принадлежавшем Натали. К тому времени муж ее умер и оставил ей огромное состояние. Ей бы жить дальше и радоваться, ведь с такими деньгами женщина никогда не останется одна. Но с ней что-то случилось, она заболела. Постоянно говорила и думала о смерти. Говорила, деньги — ничто по сравнению со здоровым мироощущением. Словом, встретились два одиноких человека и решили жить вместе. Но уже через месяц после того, как мы переехали в этот дом, нам пришлось поделить его на две части. С Натали невозможно жить, и ты очень скоро это поймешь. Она хороша в небольших дозах…

— Но ты ведь молодой мужчина, о каком одиночестве идет речь? Ты что, не мог найти себе молодую женщину или девушку?

— Не мог. У меня не хватало времени. А с Натали было просто: она сама приезжала за мной и отвозила к себе или куда-нибудь еще… Кроме того, ведь я говорил, что был беден, а она тратила на меня кучу денег.

— Теперь ты богат? — Фраза сорвалась с языка невольно, и Ева пожалела об этом, но Бернар воспринял вопрос нормально.

— Нет. Я стану богатым только при условии, что проживу с Натали в браке не менее пяти лет под одной крышей. Или в случае ее смерти.

— Значит, ты не сможешь развестись с ней, пока не истечет срок?

— Да. Таковы условия.

— И сколько же прошло лет?

— Немного. Три года. Но меня все устраивает.

Она не удивилась. Приблизительно так она и думала. Как же иначе? Будь Натали нищей, вряд ли красавец Бернар женился бы на ней.

Она представила себе встречи Натали с Бернаром, их беседы, прогулки вдвоем…

Бернар позвал Сару, та унесла мертвого голубя. Затем Бернар подошел к двери и повернул ключ. Он развязал пояс своего длинного шелкового халата, и Ева увидела, что он совершенно голый. Бернар был высоким, крепким, загорелым. Грудь его поросла густой черной шерстью, до которой так и хотелось дотронуться. Он был так возбужден, что та часть тела, которая ярче всего свидетельствует об этом, казалось, была нацелена на Еву. И она еще хотела вычеркнуть его из своей жизни! В Еве проснулся здоровый женский эгоизм. Она сняла пижаму и позволила Бернару при свете лампы рассматривать свое стройное белое обнаженное тело. Матовая кожа ее словно светилась изнури теплым молочным светом. Нежны и шелковисты были ее розовые соски, прохладны и упруги небольшие груди. Влажные после душа волосы темной волной спускались почти до талии.

— Там, в Москве, я долго не мог уснуть, — прошептал Бернар, встав перед ней на колени и целуя ее впалый живот. Руки его скользили по ее гладким коленям и поднимались все выше и выше. — Я готов был вернуться и схватить тебя вот так… — Он крепко обхватил ее за бедра и прижал к себе. — Но ты была как улитка… Как я хотел тебя, Ева, как мне хотелось дотронуться до тебя, поцеловать… Помнишь, как ты пила «Божоле», которое я привез… Тебе нравится вот так?

Некоторое время он не мог говорить, его язык чудесным образом путешествовал в нежных складках ее женского естества, и Ева, закрыв глаза, тихонько постанывала. Незадолго до момента наивысшего наслаждения Бернар отпустил ее и, увидев недоумевающий и умоляющий взгляд, улыбнулся. В комнату через открытое окно врывался шум деревьев из сада и прохладный ветерок, который колыхал занавески и играл волосами предающихся любви мужчины и женщины. Наконец Бернар, утомив Еву своими ласками и утомившись сам, уложил ее на постель и овладел ею.

Бернар прибавлял темп, он тяжело дышал и обжигал своим дыханием лицо Евы. Она, стремясь ему навстречу и двигаясь в такт, все же чувствовала, как ей словно что-то мешает. Она хотела открыть глаза, понять, что же происходит, но не успела, судорожно обхватила его бедрами и замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Она не могла видеть, как в приоткрытую дверь на них смотрят. Послышался едва различимый шорох, Ева с благодарностью поцеловала взмокшего и обессилевшего Бернара. Тяжело перевернувшись на спину, отчего жалобно скрипнула кровать, он подождал, когда Ева устроит на его плече голову, прикрыл ее простыней, обнял и мгновенно заснул.

На следующее утро Натали, одетая в ярко-синий спортивный костюм, повела Еву в пристройку, где должна была располагаться мастерская. Флигель оказался достаточно большим, с просторной, светлой, застекленной верандой, которую пронизывали солнечные лучи.

— Я все продумала. При желании можно спустить жалюзи или затемнять черными плотными портьерами. Я пришлю плотника, он сделает все необходимое, быть может, понадобятся полки. Или потребуется какой-нибудь шкаф, зеркала… А теперь составь список, и мы поедем за красками…

В магазине товаров для художников на бульваре Монпарнас они купили большущий мольберт, десяток рам, холст, кисти, несколько коробок масляных красок, гуашь, цветные жировые мелки, плотную белую бумагу и массу необходимых для работы принадлежностей. На обратном пути заехали в небольшой ресторан на набережной и пообедали супом с моллюсками и гусиным рагу. Ева радовалась, как ребенок, только одного не могла понять: куда подевался Бернар? После завтрака он пошел к себе и больше уже не показывался. Спросить у Натали она не решалась. Она и так чувствовала себя виноватой за тот шум, что они производили всю ночь, поскольку ненасытный Бернар просыпался пять раз. Но Натали, похоже, не занимали подобные мелочи. Она сама призналась Еве, что настроена позировать уже сегодня. И спросила, не раздражает ли Еву такая поспешность.

— Я могу, конечно, сделать несколько карандашных набросков, но не более.

Она не могла признаться Натали, что в голове ее уже почти сформировался сюжет новой картины. Ночь любви, растерзанная голубка, кровь на ковре и шорохи в саду, обнаженный Бернар — все это она видела на холсте и теперь ждала только, когда ее оставят в покое и дадут возможность поработать в мастерской. Она обманула Натали, сказав, что та ее не раздражает.

Но тем не менее после работы по обустройству мастерской, когда она показала плотнику по имени Франсуа, каким образом следует сбивать рамы, Ева с карандашом в руке и альбомом под мышкой пришла в спальню мадам Жуве.

Натали сидела в кресле, обтянутом пунцовым бархатом, совсем голая. У Евы от ужаса выпал из рук карандаш. Более шокирующего зрелища она еще не видела. Дело было даже не в худосочном теле странной натурщицы, а в ее решимости вернуть себе молодость. Решимость прочитывалась на ее серьезном лице, которое почему-то здесь, в этой мрачной комнате, приобрело желтоватый оттенок, отчего невидимые на солнце круги под глазами казались и вовсе лиловыми. Но особенно тяжко было видеть ее маленькую голову, покрытую короткими жесткими волосами цвета сигаретного пепла. Как же можно в этих чертах и формах, в этой жуткой цветовой гамме, свидетельствующей о жестокой работе времени над этой некогда цветущей плотью, отыскать оттенки красоты и свежести, здоровья и привлекательности? Разве что придумать, нафантазировать? Ведь Натали ни слова не сказала о схожести с ее былой внешностью. А значит, надо успокоиться и приступить к изучению.

Ева села напротив Натали и внимательно посмотрела в ее глаза. Если не принимать в расчет потемневшие и истонченные сухие веки, то сами глаза, черные и блестящие, как черная смородина после дождя, оказались неподвластны времени: это был взгляд молодой женщины. Даже девушки. Знала ли о том Натали?

Уверенной рукой Ева нанесла несколько штрихов и, сделав набросок лица крупным планом, принялась за глаза. Карандаш словно только и ждал, чтобы его взяли в руки. Он, приятно шурша по твердой бумаге, в точности повторял выражение глаз Натали.

И, когда с портрета на Еву взглянула, укоряя неизвестно в чем, пятидесятилетняя женщина с молодыми глазами, она поняла, что проработала больше трех часов впустую. Она лишь отразила действительность, вместо того чтобы вскрыть тайну времени. А что, если, увлекшись работой, она повторит свою ошибку и на холсте? С другой стороны, она не обязана показывать свои эскизы. Главное для заказчицы — конечный результат. А он удовлетворит ее, в этом Ева не сомневалась.

Натали, закутавшись в пушистый желтый халат, закурила. Она держала сигарету длинными тонкими пальцами, глаза ее были прикрыты. Она полулежала в кресле и, наверное, была далеко отсюда. О чем она думала? О ком?

— Мне казалось, ты царапаешь мне кожу, — усмехнулась она, — так громко шуршал твой карандаш. Я просто чувствовала, как ты прорисовываешь каждую морщинку.

Ева молча спрятала листок в альбом и пожала плечами. Она не собиралась вступать в пререкания, тем более что говорить еще было, собственно, не о чем.

— Я пойду, — тихо произнесла она и направилась к двери.

— Ева, — нараспев, словно опьянев от бокала крепленого вина, произнесла сидящая перед ней женщина в желтом. — Ты любишь Бернара?

Ева почувствовала, что краснеет. Нет, она не позволит Натали вести себя подобным образом.

— Я вас не понимаю, — жестко произнесла она.

— Мне бы не хотелось, чтобы твое состояние отразилось как-то на твоей работе.

— Так это вы бросили ко мне в комнату мертвую голубку?

Натали открыла глаза, выпрямилась, отчего полы халата разошлись и обнажили тонкие смуглые бедра и черный треугольник.

— О чем ты? Какая еще мертвая голубка? Что за дикие фантазии?

— Но если не вы, то кто? Кто бросил вчера поздно вечером ко мне в комнату голубя с перерезанным горлом? Там весь ковер в крови.

— Но это не я, клянусь тебе! Увидишь Сару, скажи, чтобы замыла ковер… Кому это вздумалось так шутить? Странно…

И она снова погрузилась в раздумья. Ева тихонько покинула комнату, вздохнула полной грудью и через сад направилась в мастерскую.

Плотник уже ушел. Три готовые рамки с натянутым на них холстом стояли возле стены. Остальные планки и инструменты были аккуратно сложены в углу и прикрыты свертком с бумагой. Ева посмотрела на часы: конечно, ему пора домой. В маленькой комнатке, примыкавшей к мастерской, она увидела небольшой верстак и висевшую над ним трехэтажную полку, на которой были разложены сегодняшние покупки. Казалось, пиши, чего еще нужно? Однако разговор с Натали и трехчасовая работа над ее портретом вымотали Еву. Ей было необходимо настроиться, но долгое отсутствие Бернара мешало сосредоточиться. Хоть бы он уехал насовсем! Иначе она ничего не сможет написать, он все время будет необходим ей как воздух, ей нужно будет его видеть, но ведь не может же она заставить его вечно быть при ней! Это нереально.

Почему он ей ничего не сказал? Куда исчез? Может, Натали приревновала его и отправила куда подальше?

Сквозь прозрачные, вставленные в тонкую белую решетку стекла веранды она увидела приближающуюся к мастерской Сару. Та несла в руках телефонный аппарат. Ева поспешила ей открыть. Сара молча поставила аппарат на верстак и подключила его к розетке.

— Сейчас вам позвонит мсье Бернар, — сказала она загробным голосом и хотела было уйти, но Ева остановила ее:

— Сара, ты не знаешь, кто вчера подбросил мне в комнату голубя?

Девушка широко распахнула глаза и яростно замотала головой. Ей было лет двадцать, не больше. Пухленькая брюнетка с едва заметными усиками над верхней губой и крупным вишневым ртом. Сара носила облегающую трикотажную одежду, которая выгодно подчеркивала ее непомерно большую грудь, тонкую талию и пышные бедра.

— Я так и думала. Спасибо за телефон. Тебе надо замыть ковер в моей комнате. Кстати, ты неплохо говоришь по-русски.

— У меня отец русский, вернее, армянин. А мама — итальянка. Мне можно идти?

Едва она ушла, как зазвонил телефон. Ева радостно схватила трубку.

— Ева, ты почему мне не позвонила? Я уже целый час жду твоего звонка у Пейрара.

— А почему я должна звонить ему? Я даже не знаю номера его телефона.

— Разве ты не прочитала мою записку?

— Какую?

— Я перед уходом оставил ее на твоей подушке.

— Извини, но я ничего не видела. — Она хотела спросить его, почему он не разбудил ее перед уходом, но не сделала этого. — Бернар, ты хочешь мне что-то сказать?

— Да. Я соскучился по тебе. Ты не могла бы…

Но тут что-то произошло, и телефон словно умер. Трубка не издавала ни звука. Ева еще некоторое время подождала, потом положила трубку и проверила розетку — все было безрезультатно. И тогда она, начиная кое-что понимать, вышла из мастерской и пошла вдоль стены дома, следя за линией телефонного кабеля. Возле двери, ведущей с террасы в гостиную, она увидела оборванный черный провод. Вернее, срезанный, наверняка только что. Разъяренная Ева бросилась в спальню Натали, надеясь застать ее там. Постучав и не получив ответа, она вошла. В пепельнице тлела сигарета, ее пряный синий дымок, извиваясь, поднимался к потолку. Ева огляделась, взгляд ее упал на фотографию, висевшую на стене, прямо над изголовьем кровати. Две молодые девушки улыбались в объектив. Одна из них, судя по всему, была сама Натали. Лицо же второй девушки кого-то смутно ей напомнило. И тут она услышала скрип двери.

Увидев Еву, рассматривающую фотографию, Натали подбежала к ней и сорвала со стены снимок.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, пряча фотокарточку в карман необъятного халата. — Ты не должна рассматривать фотографии в этом доме.

— Я пришла не за этим… В вашем доме происходят странные вещи, мадам Жуве. Только что Сара принесла мне в мастерскую телефон, но не успела я произнести и пару слов, как кабель отрезали. Я только что видела его. Это возле террасы.

— Ева, я знаю ровно столько же, сколько и ты. Работай спокойно, я позвоню Франсуа, и он сию же минуту починит кабель. А теперь оставь меня, я жду доктора Симона, у меня сеанс.

Возвращаться в мастерскую уже не имело никакого смысла. Ева постучала в комнату Сары. Девушка выглядела испуганной.

— Сара, ты не знаешь телефон Пейрара? Кто-то перерезал кабель, а мне необходимо срочно договорить с мсье Бернаром.

Сара смотрела на нее исподлобья, а потом, неожиданно приблизившись, прошептала:

— Уезжайте, мадемуазель Ева, моя хозяйка уже несколько лет как не в себе. Это она подкинула вам голубя и перерезала кабель, я сама видела… Ей нельзя верить… А Бернар бросил вас. На квартире Пейрара он встречается с Тижи, это его любовница. Уезжайте, мадемуазель, они вас обманывают.

— Ты маленькая дрянь, Сара! Теперь я понимаю, кто все это подстроил. Признавайся, лгунья! — Ева, позабыв все приличия, схватила служанку за ухо. — Признавайся, ты влюблена в Бернара и теперь делаешь мне все эти пакости… Неужели ты не понимаешь, что стоит мне рассказать все Натали, как она выгонит тебя в два счета!

Сара шумно дышала, на ее выпуклом лбу выступили капли пота.

— Найди немедленно плотника и скажи, чтобы он починил кабель. А сейчас дай мне телефон Пейрара. Или нет… Ты умеешь водить машину?

Девушка кивнула.

— Тогда отвези меня туда. Только побыстрее. Я переоденусь и спущусь вниз.

Сара, красная, как помидор, быстро пошла по коридору. Ева поднялась к себе, переоделась и спустя четверть часа уже садилась в машину, за рулем которой сидела насупившаяся служанка.

Дверь открыл Бернар.

— Как ты сюда доехала? Неужели на такси?

Ева в двух словах рассказала ему про Сару.

— А почему ты здесь, а не дома? Может, я тебе помешала?

Бернар выглядел крайне озабоченным.

— Если честно, то я готовлюсь к лекции. Там, дома, зная о том, что ты рядом, я не смог бы прочесть ни строчки. Но, чтобы не расставаться с тобой на весь день, я придумал, что ты будешь мне звонить каждый час. Поэтому я оставил записку. Судя по всему, Сара сделала так, чтобы ты ее не нашла.

Ева прошла в квартиру и, вспомнив все то, что произошло здесь пару дней назад, заметила, как блестят глаза у Бернара. Они подумали об одном и том же. А когда она увидела низко подвешенную лампу, по форме напоминающую мыльный пузырь, то ей почему-то стало весело. Как же могло случиться, что она так быстро забыла Вадима, Москву, Гришу и свои картины? Она словно бы парила над своим прошлым, сожалея, что проснулась так поздно. Ей было уже двадцать девять лет, а она впервые так безоглядно влюбилась.

— Неужели ты весь день просидел в душной квартире? Ты хотя бы обедал?

— Да. Я съел яблоко и грушу.

— Знаешь, Бернар, я сегодня сделала набросок с Натали. Ты не знаешь, зачем ей все это нужно?

— Знаю. Это все Симон, старый идиот. Он внушил ей, что необходимо подробнейшим образом вспомнить свое прошлое… Видишь ли, в молодости Натали перенесла тяжелое нервное потрясение. Кажется, оно было связано с безумной и романтической любовью. Что-то там произошло, и она осталась одна. Потом вышла замуж за известного в Париже ювелира, Ги Субиза, и прожила с ним достаточно долго, потом он умер, ну а остальное ты знаешь.

— Но ты ничего не сказал о портрете! Ну и пусть бы она себе вспоминала прошлое, а зачем ей портрет?

— Понимаешь, у нее никогда не было детей. Может быть, она хочет посмотреть, как могла бы выглядеть ее неродившаяся дочь? Ее трудно понять, а фантазий ей не занимать. Кроме того, это же развлечение. У нее крайне однообразная жизнь.

— Бернар, я хотела тебя спросить…

Он все понял по ее глазам и покачал головой:

— Нет. У нас были попытки близости, но она сама все испортила. А теперь уже все равно. Это тоже комплекс. Давай не будем о ней. Хочешь, я приготовлю тебе апельсиновый сок?

— Я хочу вернуться в мастерскую. Со мной такое бывает. Отвези меня, пожалуйста, обратно.

Ева, ничего не видя перед собой, вышла из квартиры и спустилась на улицу. Она закрыла глаза и увидела вновь свое нерожденное творение. Как нерожденного ребенка Натали.

Бернар отвез ее в мастерскую и потом долго наблюдал из окна своей комнаты, когда же на веранде погаснет свет. Но время шло, он видел сквозь открытые жалюзи мелькающую светлую фигурку и думал о том, что скоро наступит утро, а Ева о нем так и не вспомнила. Он уснул, а когда проснулся, то в чем был, крадучись, через мокрый от росы сад пробрался к веранде и заглянул в приоткрытую дверь. Ева стояла перед большим холстом с зажатыми между пальцами кистями и разговаривала сама с собой. Она работала. Она творила. И никому не позволено было ей мешать. Он хотел предложить ей кофе, потому что понимал, как она устала, но не посмел и тихо вышел в сад. Было раннее утро, небо порозовело, и сквозь эту розоватую дымку прорывались бледные солнечные лучи.

На крыльцо террасы вышла заспанная Сара и потянулась. Она, надеясь, что ее никто не видит, была в одних трусиках.

— Мсье Бернар, — вдруг услышал он, но вовремя понял, что обращается она к воздуху. — Мсье Бернар, как вы находите мою грудь? — спросила она по-французски и приподняла обеими руками свои груди к солнцу. — Не правда ли, они прекрасны?

Эта девочка играла в придуманную ею же самой игру и понимала счастье по-своему.

— Вам было хорошо со мной этой ночью? — продолжала она томным голосом и вдруг, заметив Бернара, стоящего под деревьями, остолбенела.

— Будет лучше, Сара, если ты приготовишь кофе. И выйди за ворота: по-моему, сейчас принесут молоко. Отнесешь завтрак мадемуазель Еве в мастерскую. И договорись с Франсуа, чтобы он поставил на веранде кушетку.

Сара, казалось, испарилась, словно ее и не было. Как же он напугал ее!

Почти месяц Ева жила в мастерской и выходила оттуда лишь для того, чтобы встретиться с Натали в ее спальне и вечером — для занятий с Пьером. Времени выучить задание, которое он ей давал, у нее практически не оставалось, поэтому они договорились учить слова вместе, полчаса после упражнений. Сара приносила еду в мастерскую. Туда же поздно вечером наведывался Бернар.

Натали была права — здесь были созданы идеальные условия для работы.

Ева исправно делала эскизы, внимательно изучая Натали, заставляя свое воображение работать непрерывно. Большую роль стали играть их беседы, в них открывалась новая Натали, та, которую Ева не знала прежде. Но это были не беседы-откровения; эта женщина не рассказывала о своей жизни, чего Ева так боялась: ей не хотелось слышать интимные подробности. Это были рассуждения на самые разные темы, вплоть до политики.

Натали призналась как-то:

— Мне кажется, что я очень поздно повзрослела. Я примерно до тридцати пяти лет многого не понимала. Жила, словно в замкнутом пространстве. Ты себе представить не можешь, Евочка, сколько денег я тратила на развлечения! Я думала, что человек создан для наслаждения. Пусть он страдает какое-то время, пусть бьется хрупкой головой о стены, как слепой котенок, но он должен знать, что придет такой светлый день, когда все это кончится и жизнь станет приносить ему сплошные удовольствия. Так было у меня, когда я вышла замуж за Ги. Но теперь-то я понимаю, что мне просто повезло. И все же: если поставить на чаши весов те страдания, которые выпали на мою долю в юности, то уверяю тебя, они перевесят мою сегодняшнюю более чем благополучную жизнь.

Она сделала паузу, точно приглашая Еву поучаствовать в ее воспоминаниях. Она явно ждала вопросов, но Ева, вежливо улыбнувшись, сунула ставший уже маленьким карандаш в карман блузки и сказала:

— Конечно, вам виднее. А мне пора. Вот только зайду на кухню, перекушу что-нибудь.

Натали сама следила, чтобы Ева питалась рационально, заставляла ее есть овощи и фрукты и запрещала Саре подавать ей сладкое. Но Ева, очень скоро сообразив, что к чему, взбунтовалась и послала Франсуа купить ей целую коробку шоколадного печенья и пирожные.

— Знаете что, Натали, — заявила она на следующий день, устанавливая мольберт, — кончилось время эскизов. Не навязывайте мне, пожалуйста, свой образ жизни. Я всегда ела сладкое и находила в этом превеликое удовольствие. А теперь сядьте прямо и смотрите на меня. Начинается основная работа.

Натали усмехнулась, очевидно, собираясь сказать что-нибудь о количестве холестерина в крови, но поджала губы и подняла глаза на Еву.

— Мне в голову пришла блестящая мысль, — произнесла она неожиданно.

— Вы хотите заставить меня есть проросшие зерна и пить дрожжи?

— Нет, я вовсе не об этом. Мы могли бы ускорить открытие твоей выставки, если бы ты согласилась перевезти сюда свои работы из Москвы.

— Что? Вы предлагаете мне съездить в Москву? Отлично! Я — за.

— Но тебе будет сложно одной, а Бернар не сможет, у него сейчас много работы. Что, если я позвоню Драницыну и попрошу его помочь тебе? Пусть он посадит тебя в самолет, а мы здесь встретим. Я бы и сама поехала с тобой, но мне что-то в последнее время нездоровится.

— И когда я смогу поехать? — Ева не скрывала радости. Представив, как она войдет в свою московскую квартиру, как наведается в гости к Глебу Борисовичу, как позвонит Грише, она размечталась и не услышала Натали.

— Что вы сказали? — переспросила Ева.

— У меня будет еще одно поручение, передашь Драницыну конверт с запиской и деньгами, хорошо?

— Конечно! Когда я смогу вылететь?

— Я сегодня же позвоню в агентство и скажу тебе. Вечером все будет известно. Ты даже сможешь позвонить своим друзьям и сказать им, чтобы тебя встретили. А я дам тебе денег на дорогу. Я даже не спрашиваю, вернешься ли ты, потому что теперь твердо в тебе уверена. Именно сейчас там, в Москве, ты почувствуешь всю разницу между твоим теперешним положением и тем, в каком ты жила. У тебя появился вкус к жизни, а это самое главное. А уж после двух-трех выставок, когда я сделаю тебе рекламу, ты вырастешь в собственных глазах.

За день до отъезда Ева вернулась в дом, в свою комнату, и целый час оттирала краску с рук, ног, лица… Ей помогал Бернар. Он заранее тосковал и, чтобы подольше побыть с ней рядом, отменил в университете лекции.

— Может, это даже и хорошо, что ты поедешь одна, — вдруг сказал он, смачивая в растворителе платок и очищая рыжее пятно на ее колене. — Я буду ждать тебя и думать о том, что ты обязательно вернешься. Я буду вспоминать каждый день, проведенный с тобой, и надеяться, что ты окончательно порвешь с Москвой ради меня. Я понимаю, как тебе тяжело осознавать, что в этом доме живет Натали, моя жена, но я также понимаю, что без денег я мало что значу. Конечно, я хорошо зарабатываю, но все же это мизер по сравнению с состоянием Натали. Я знаю, что говорю чудовищные вещи, но деньги в нашей жизни играют большую роль. Если бы не Натали, я не смог бы заманить тебя в Париж. Ведь ничего, кроме маленькой душной комнатки, вроде той, где ты останавливалась, да обедов в китайских и итальянских ресторанах, я не смог бы тебе предложить.

— А что будет через два года, когда истечет срок вашего договора? Ты уйдешь отсюда? Ты бросишь ее? Оставишь одну?

— Я буду очень богатым человеком. Натали переведет на мой счет двести пятьдесят миллионов франков и оформит на мое имя два ювелирных магазина. И еще кучу всякой недвижимости. А сама уедет на остров Корфу. У нее там дом.

— Неужели за эти три года ты не привязался к ней? И у тебя хватит решимости расстаться?

— Разумеется, мне жаль ее, но она прожила нормальную, насыщенную жизнь. Мне кажется, она была счастлива все эти годы. Кроме того, у нее есть Симон. Это ее доктор. Он не оставит ее.

— Тебе решать. А насчет меня не волнуйся, конечно же, я приеду. Ты посмотришь мои картины, получше узнаешь меня… А ты не слышал, Бернар, какое поручение она собирается дать Драницыну?

— Знаю. Она хочет отыскать в Москве или Подмосковье одного родственника. Очередная блажь. Она любит шокировать людей. Кстати, у меня к тебе тоже будет поручение: передашь Фибиху кассету от Пейрара?

— Конечно. Всегда рада услужить такому славному человеку, как Пейрар. Хотя мне так и не довелось его увидеть.

— Еще успеешь. Чем же он так тебе угодил?

— Тем, что его никогда не бывает дома, у него такая роскошная кровать и буфет забит кукурузными хлопьями…

Только один человек во всем доме радовался отъезду Евы. Это была, конечно, Сара. От радости у нее изменилась походка, она даже приплясывала на кухне, готовя ужин. Узкое платье прямо лопалось на ее тяжелой груди, крутые бедра обтягивал белый кружевной передник. Сара была сама любезность. Подавая ужин, она не удержалась и спросила:

— Мадемуазель Ева, вы надолго в Москву?

— Ради тебя, Сара, уехала бы насовсем. Скучно у вас тут, в Париже, ни тебе забастовок, ни безработицы, ни политических потрясений. Разве может русский человек жить без проблем?

— Отсутствие проблем — тоже проблема, — засмеялась Натали, и Еве показалось, что она уже где-то раньше, очень давно, слышала этот смех. Она посмотрела на Натали, и сердце ее сжалось от нехорошего предчувствия. Из последнего разговора с Бернаром она поняла, что он нисколько не дорожит дружбой и заботой жены. Он считает, что уже полностью расплатился с ней своей молодостью. В конечном счете, это их дела…

* * *

В Москву она летела налегке, в маленьком чемоданчике было лишь самое необходимое. Она попрощалась с Бернаром и Натали в аэропорту и, только поднимаясь по трапу самолета, поняла, насколько близки и дороги для нее стали эти люди. Кто бы мог подумать, что так круто изменится ее жизнь, что благодаря какой-то лестнице, приставленной к балкону, она познакомится с Бернаром! Хотя, может быть, их знакомство произошло бы в любом случае. А как тесен мир! Натали знакома с Драницыным, это же уму непостижимо!

Откинувшись на спину кресла, Ева, удаляясь от Парижа все дальше и дальше, еще не вполне осознавала, что ждет ее в Москве. Чем ближе становилась Москва, тем отчетливее были мысли о Вадиме. Знает ли он о ее предстоящем приезде? Она позвонила лишь Грише и Фибиху. Да и как он там вообще, без нее? Может, он встретил другую женщину и счастлив с ней? Ведь это только Ева способна уходить на рассвете… Вадим достоин любви. Он должен найти в себе силы, чтобы забыть ее. А она сделает все возможное, чтобы он не узнал о ее приезде. Зачем его травмировать?

Когда прозвучала просьба пристегнуть ремни, она напряглась. А если что-нибудь произойдет и самолет взорвется? Ну и мысли! Это же бред! Сейчас они начнут снижаться. Прошло некоторое время, прежде чем самолет остановился. Ева выглянула в окно — в Москве ночь. Трудно было определить, холодно или нет. Стюардесса наверняка говорила об этом, но Ева не слышала ничего, кроме биения собственного сердца.

Едва она коснулась ногами земли и поняла, наконец, что полет завершен, а множество сверкающих огней впереди — это аэропорт Шереметьево, ей стало спокойно. Безотчетный страх, который, оказывается, преследовал ее во время полета, отступил. Слава Богу, с ней ничего не случилось. Уже через несколько секунд она почувствовала, что мерзнет. В Москве было пасмурно, дул ветер, и Ева пожалела, что так легко одета.

Уже в аэропорту, высматривая в толпе встречавших Гришу и не находя его, она отошла в сторону, чтобы дождаться багажа и достать из чемодана жакет, и тут кто-то схватил ее под локоть.

— Вадим, ты?

Нет, не таким она его представляла. Ей думалось, что он впал в хандру и все свободное время проводит дома в купальном халате и тапочках, курит и спит, спит и снова курит, но, увидев его здесь, в толпе, она оценила и бодрый вид, и аккуратную новую стрижку, неизвестный ей светлый костюм, и тот изысканный аромат, который сопровождал его, пока он нес ее чемодан.

Он посадил Еву в свою машину, которую долгое время не мог почему-то отремонтировать, и, словно спасаясь от погони, погнал по шоссе.

— Куда ты меня везешь? Как ты узнал, что я приеду? Почему ты молчишь?

Машина резко затормозила, сильные руки схватили ее, и она почувствовала на своих губах долгий страстный поцелуй. Она едва не задохнулась.

— Я знаю про тебя все, — сказал он, тяжело дыша и глядя перед собой, словно увидел на ветровом стекле что-то необыкновенно важное.

— Ты прости, что я тогда уехала, не предупредив тебя…

— О чем ты, Ева! Ты была бы не ты, если бы поступила иначе. Но я знал, знал, что ты вернешься! — Он, глупый, ликовал. Он еще ничего не знал. И она решила молчать до конца. Она вновь погружалась в теплый и мутный колодец собственной лжи. Это была такая соблазнительная ложь, это было такое страшное чувство вседозволенности, что она почувствовала себя пьяной.

Вадим привез ее к себе. В комнате она увидела накрытый стол. Здесь были и ее любимые цыплята в сухарях, хотя и остывшие, и икра, и маринованные грибы-песочники (на каком рынке он их только нашел!), и фрукты, и, конечно, появилась бутылка ледяной лимонной водки. Как она отвыкла от этой пищи! В последнее время она питалась рыбой и яйцами в майонезе.

Вадим зажег свечи и погасил свет.

— Это же целый пир! — воскликнула Ева. — Вадим, ты чудесно выглядишь! Я вижу, мой отъезд протрезвил тебя. Ты словно очнулся… Или в твоей жизни что-то изменилось?

— Ты садись… — Он указал на кресло, специально придвинутое к столу, но Ева покачала головой.

— Я же с дороги… Мне надо в ванную. Принеси мне, пожалуйста, мой чемодан…

Она открыла дверь в ванную. Вадим сошел с ума: он выложил стены плиткой, он сделал ремонт! Она стала раздеваться, оглядываясь. Вдруг на глаза ей попался махровый халат светло-салатового цвета, который она раньше не видела. Женщина? На полочке стояли женские шампуни и дезодоранты, в стаканчике — пилочка для ногтей и большая прозрачная расческа. А что, если она сейчас выйдет и встретится с этой женщиной? Может, он все подстроил, чтобы отомстить ей? Нет, это невозможно, Вадим на такое не способен.

Как была, голая, Ева открыла дверь и громко спросила:

— Что все это значит?

Вадим и сам был уже почти раздет.

— Ты о чем? — беспечно спросил он.

— Что это за женские… штучки — расчески, халаты? Это чье?

— Я думал, что ты поймешь… Твое, Ева. Это для тебя. Я хочу, чтобы ты жила здесь, со мной.

Она ничего не сказала и заперлась в ванной.

Вадим удивил ее и в постели. Ничего подобного с ним она еще не испытывала. Он заласкал ее до обморочного состояния. Это был не бесстыдный и грубый в своей страсти могучий Бернар, это был нежнейший из мужчин, который утянул ее в обволакивающий теплый кокон. Ева долго не могла выйти из того сомнамбулического состояния, в который погрузили ее непрекращающиеся взрывы внутри ее тела. В перерывах между объятиями она вставала с постели, шла под прохладный душ, возвращалась, садилась за стол и начинала творить себе невообразимые бутерброды.

— Тебя там что, не кормили?

— Почему же? — отвечала она с набитым ртом, наливая себе сок. — Очень даже кормили.

Он подходил к ней, усаживал ее к себе на колени, и ее бедра начинали подрагивать от жгучих прикосновений его плоти. И она, не выпуская из рук бутерброда, разворачивалась лицом к нему, обхватывала его бедрами и, полностью потеряв власть над рассудком и временем, глухо постанывала, содрогаясь всем телом в момент оргазма.

— Бернар, — вдруг еле слышно произнесла она уставшими губами, прижимаясь к Вадиму и целуя его во влажные волосы и мокрый висок, — я люблю тебя.

Под утро она сказала, что устала и хочет спать. Подложив под голову подушку и закрыв глаза, она, пытаясь натянуть на себя простыню, изогнулась, явив Вадиму для обозрения волнующую округлость. Сопротивляться было бесполезно, она заснула под скрип кровати, а проснулась от вскрика Вадима, который без сил рухнул рядом и еще долгое время вздрагивал.

— Как ты думаешь, Натали что-нибудь слышала? — спросила она спросонья.

Днем их разбудили настойчивые звонки в дверь.

— Вадим, открывай! — гремел на весь подъезд Рубин. — Открывай, я тебе говорю!

Ева тотчас проснулась.

— Не смей открывать! — Она на цыпочках прошла в ванную. Вышла оттуда одетая и причесанная. — Значит так, я пошла домой, понятно? Нет, ты ничего не понял. Когда Гриша зайдет к тебе позже и спросит обо мне, ты ему скажешь, что мы с тобой поссорились в аэропорту и я поехала к себе. Все. А теперь давай потихонечку позавтракаем. Ты же не любишь цыплят? Кто смел, тот и съел. — Она с хрустом грызла крылышко цыпленка, каждый раз вздрагивая от непрекращающихся звонков. Это он от ревности…

Они видели в окно, как Гриша сел в новенький «Опель», и только после этого вышли из квартиры.

— Ты оставайся, не провожай. Тебе на работу, а мне надо домой срочно.

— Ты же придешь вечером?

Она старалась не смотреть ему в глаза. Никогда еще она не чувствовала себя так скверно.

— Конечно, конечно.

Коснувшись губами его щеки, она улыбнулась и бегом спустилась с лестницы. Пробежав с чемоданом в руке два квартала, открыла дверь подъезда и взбежала на свой этаж. Трясущимися руками открыла квартиру и сразу заперлась. Чего она боялась? Того, что Гриша может все понять, или того, что об этой ночи каким-то образом станет известно Бернару? Она не может этого допустить. Упрекать себя уже после того, как все произошло, было бессмысленно. Что она натворила! Она должна написать Вадиму письмо.

Раздался звонок в дверь. Она сунула чемодан в кладовку, сняла юбку и блузку и, накинув халат, открыла дверь.

— Во! Ничего не понял. Ты откуда?

— Гришенька! — Она обвила руками его мощную шею. — Как я рада тебя видеть!

— Ну ты даешь, мать! Я же трезвонил всю ночь и все утро. Ты где была?

— В дальней комнате… Снотворного вчера наглоталась, разволновалась…

Никогда в жизни ей еще не приходилось жать так много.

— Ну что ж, я рад. Рад, что ты здесь. Ты Левку видела? Драницын к тебе не приходил? А?.. — И тут он хитро улыбнулся. — А может, он здесь уже, а? Признавайся, Евка!

— Я одна.

— Ты только скажи, и ты будешь не одна… — Он со смехом обнял ее и поцеловал в шею. И так неуклюже он это сделал и так нежно, осторожно, словно она была сделана из фарфора, что Ева пожалела его. Бедный Гриша, во всем-то ему везет, только не с женщинами. Они любят его деньги, быть может, даже его веселый и добрый нрав. Но они не видят в нем мужчину.

— Скажи, ты была у своего упрямого как осел адвоката?

— Мы с ним поссорились в аэропорту. Это ты сказал ему, что я приеду?

— Я, — вздохнул Гриша. — Я его понимаю. Больше того, я с ним солидарен. Он еще ничего не знает о Бернаре?

Она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Это невозможно! Вся ее жизнь — как на ладони.

— Проходи, чего стоишь. Гришенька, твоя фамилия, случайно, не Рентген?

— Нет. Я — Рубин и страшно горжусь этой драгоценной фамилией. А у тебя, птичка, все на лице написано. Ты ж едва на ногах стоишь. Ложись, отдыхай, я тебя понимаю… Хочешь, чаю сделаю?

Она легла и закрыла глаза. Неужели Гриша любит ее? Она стала вспоминать все, что за время их знакомства он сделал для нее. Ведь в самые трудные моменты ее жизни она обращалась только к нему. Это он утешал ее после развода с Анохиным, хотя виновата во всем была она: Коля, муж, приехал к Драницыну на дачу и застал их там в постели. А ведь он знал обо всем или догадывался раньше… И после всего Гриша приехал к нему и убедил его оставить ей квартиру!.. А может, он заплатил ему?

Ну конечно, как же она раньше не поняла! Не мог Анохин, даже из любви к ней, сделать такой широкий жест. Он и за границу-то уехал из-за денег, а ведь эта трехкомнатная многого стоит. А когда два года назад умерла мама, кто оплатил похороны? Гриша. Он давал ей деньги, пока она не стала встречаться с Вадимом. Может, он и пьет оттого, что она не обращает на него внимания? А тот американец?.. Господи, вдруг осенило ее. Неужели это сам Рубин купил у нее «Желтые цветы»?

Она вскочила и побежала на кухню.

Гриша уже готовился нести чай. Увидев ее в разлетающемся халате, он боязливо коснулся своими огромными ручищами ее плеч.

— Что с тобой, птичка?

Она только сейчас заметила, какая роскошная на нем льняная рубашка, белая, в серую полоску, какие великолепные черные брюки. Он, похоже, надел все самое лучшее, что у него было, лишь бы понравиться ей.

— Гриша, это ты купил мою картину?

— Не понял. Какую картину? О чем ты?

— «Желтые цветы». Признавайся.

— Нет же.

— Хочешь сказать, что тот щуплый американец?

— Сначала — да.

— Как это — сначала?

— Он перекупщик. Такой же, как и я. Но почему тебя это волнует? Он продаст ее кому-нибудь дороже. Я же работаю в этом направлении. Мы же тебе имя делаем, птичка. Ты-то сама себе цены не знаешь.

— Хорошо, а квартиру, вот эту, анохинскую? Ты?

— Я, — признался он и принялся спокойно разливать чай по чашкам. — Ты обиделась?

— Нет, — ответила она растерянно. — Но почему же я раньше не догадалась? Мне пришло это в голову только что…

— Я не хотел, чтобы ты жила, как твоя мама, в коммуналке. У меня были деньги. Почему бы не помочь?

— Но это слишком щедрый подарок…

— А мне для тебя ничего не жалко. Абсолютно. Ты есть, а это для меня самое главное.

— Ты меня любишь?

— А ты только сегодня это поняла?

— Да. Только что. Послушай, как же ты жил все это время? Ты же меня сам, на своей машине на дачу к Драницыну возил, терпел, когда я тебя ночью вызывала, чтоб поплакаться на твоей широкой груди… А теперь, так сказать, своими же руками отправил к Бернару… Ты знал о нем?

— Знал. Я собирался и раньше вас познакомить, но… я предчувствовал. Получается так, что я жуткий эгоист. Вот подумай сама, что мешало мне раньше отправить тебя за границу? Или ты хуже писала? Нет же. Мне было важно знать, что ты в Москве, где-то рядом, что к тебе всегда можно заехать и увидеть тебя. А Натали заприметила тебя давно. Не сказать, чтобы она была заядлая коллекционерка, скорее, взбалмошная женщина, которая не знает, куда девать деньги. Это мои клиенты, а таких людей по миру, знаешь, сколько…

— Но ты не мог предугадать, что я понравлюсь Бернару.

— Значит, мог. Не то чтобы предугадать, но предположить.

— Но ты не знал, что они поедут на дачу к Фибиху и тот потеряет там свои ключи. Ведь если бы не это, Бернар не оказался бы в моей квартире.

— Ну и что, он должен был приехать в Подвал в тот вечер, в тот четверг. Но внезапно уехал. Я тогда не знал, что вы уже успели познакомиться. Так что это судьба, Ева. А потом мне позвонила Натали и сказала, что Бернар «страдает по русской Еве». Она спросила меня, что ты собой представляешь, и я как мог объяснил.

— Судя по реакции Натали при моем появлении, могу вообразить. «Ничего особенного», я угадала?

— Я не хотел ее расстраивать, щадил ее чувства. Она любит Бернара. И это самое, пожалуй, трагичное в вашей истории. Чувствую сердцем: не отпустит она его просто так. Что-то случится. Обязательно.

— Не пугай меня. Что может случиться?

Ей не нравился этот разговор. Столько всего навалилось в этот день, что невозможно было обо всем подумать. Одно ясно: фамилию Анохина супруги Жуве знали задолго до встречи Евы с Бернаром. И только случай приблизил эту встречу.

— Значит, ты знаешь, где я провела эту ночь? — спросила она упавшим голосом.

— Знаю. Я видел, как он в аэропорту усаживал тебя в машину.

— Гриша! Но это же мазохизм! Почему бы тебе не вычеркнуть меня из своей жизни? Тебе же больно.

— Это не в моих силах.

Она выпила остывший чай и поняла, что у нее нет сил даже подняться со стула. Как ей хотелось, чтобы Гриша ушел! Чтобы он не видел на ее лице следы этой ночи.

— Пойдем, я провожу тебя в спальню, — предложил он и помог ей подняться. — Можно, я посмотрю, как ты будешь раздеваться? Не бойся, я не наброшусь на тебя. Как ты понимаешь, я мог бы сделать это еще пять лет назад. Я хочу посмотреть на твое тело.

И она не смогла ему отказать в такой малости. Она сняла с себя халат. Почему женщины не любят Гришу?

Он опустился перед ней на колени и обвил руками ее тонкую талию.

— Я много раз представлял тебя обнаженной, но ты лучше, чем была в моих мечтах… Я не знал, что у тебя такая талия, такая нежная спина, — шептал он, прижимаясь щекой к ее животу, — такая красивая грудь и гладкий живот… Я понимаю всех твоих мужчин.

Ева растроганно смотрела, как Гриша целует ее колени, и в порыве нахлынувшей на нее нежности обняла его голову, провела пальцами по черным жестким кудрям.

— Ты хочешь быть моим мужчиной? — прошептала она и затаила дыхание, смутно представляя себе, что может последовать за ее словами.

— Да. Хотя бы раз. Я сделаю все, как ты скажешь.

Она легла на спину и закрыла глаза.

— Ты можешь мне не поверить, но я тоже этого хочу. Ну же…

Ева открыла глаза и сразу же вспомнила, что она дома. В дверь еще раз позвонили, а она все разглядывала орнамент на стене, напомнивший ей почему-то первые минуты близости с Гришей. Она сошла с ума.

Но он оказался прекрасным любовником, подумала она, направляясь к двери. Она чувствовала себя превосходно. Казалось, тело выражало ей благодарность за все те безумства, которые она позволила себе с тех пор, как приехала домой. Разум молчал. Совесть тоже. Жизнь дарила ей сладостные минуты любви, пусть и окрашенной в ярко-красные тона самообмана и сиреневые — благодарности.

Увидев на пороге Фибиха, она обняла его.

Он выглядел озадаченным.

— Ева, с приездом, конечно, но мне кажется, я совершил непоправимую ошибку.

— Что случилось? Что-нибудь с картинами?

— Ну вот, вы все и поняли. Они же как дети вам, я понимаю.

— Что-нибудь пропало? Не молчите! Я же за ними и приехала!

— Нет-нет, Боже упаси, все они целехоньки. Но я показал их одному человеку. Я даже не запомнил, как его зовут. Сказал, что мой адрес ему дал некий Рубин. Кажется, это ваш хороший знакомый.

«Не то слово».

— И что? Он их посмотрел? Что-нибудь сказал?

— Нет. Он только причмокивал губами. По-моему, они ему понравились.

— И вы не побоялись впустить к себе в дом незнакомого человека?

— У него такая благородная внешность. К тому же он в годах. Ну нельзя же, согласитесь, в каждом человеке видеть грабителя или убийцу. Кроме того, ближе к старости человек несколько иначе смотрит на эти вещи. Словом, я вам признался.

— Глеб Борисыч, вы не знаете, почему я до сих пор держу вас на пороге?

— Нет, извините.

— Да потому, смешной вы человек, что вы испугали меня до смерти. Проходите, пожалуйста.

— Нет-нет, я хочу сказать вам еще вот что… Звонил Бернар. — Он по-птичьи наклонил голову набок и внимательно посмотрел на Еву. — Вчера вечером. Он беспокоится, что вы не берете трубку.

— Боже! — Она взволнованно затеребила поясок халата. — Все очень просто: я не успела включить телефон. — На этот раз она не лгала: телефон действительно был отключен.

— А он будет звонить вечером. А еще он передавал вам привет.

— Спасибо. Может, зайдете?

— Нет, благодарю. Ко мне сейчас придет друг… мы с ним должны доиграть партию в шахматы…

Ева метнулась в кладовку и достала оттуда чемодан.

— Я же совсем забыла! Все проспала. У меня для вас посылка. От Пейрара.

— Ну вот… Спасибо. Это тоже про саранчу, но только про другую…

Он ушел, а Ева решила все-таки перед тем, как звонить Драницыну, выпить чаю. На столе она нашла маленькую сафьяновую коробочку. Она открыла ее и обомлела: там лежало кольцо с крупным бриллиантом. Гриша… Ева поцеловала кольцо и еще долго стояла, задумчиво глядя в окно.

Вечером, когда она ждала прихода Драницына и нервничала, не зная, что ей лучше надеть, позвонил Бернар.

— Бернар! Говорю сразу, что у меня, глупой, был отключен телефон. Долетела хорошо, чувствую себя нормально. Жду прихода Левы. Фибиху кассету передала. Ты почему молчишь?

— Рад слышать твой голос. Я ужасно скучаю. У меня новости неутешительные. Ты была права. — Он говорил очень тихо. — Я не должен был ей объяснять…

— Что случилось? — У нее мороз пошел по коже, ее снова охватил страх. Она словно вынырнула из цветного дурмана удовольствий, и теперь настало время реальных черно-белых событий.

— Я сказал Натали, что у нас с тобой все серьезно и что я не смогу выполнить наш уговор.

— И что? Как она отреагировала?

— Она сказала, что это теперь не имеет значения. Сказала и ушла. И больше из своей комнаты не выходила. Симон сейчас у нее…

— Что с ней?

— Меланхолия. Черная меланхолия. И еще: она спрашивала, отдала ли ты Драницыну пакет.

— Лева еще не пришел. Как только придет, так сразу же и отдам.

— Ну хорошо, я так ей и передам.

— Бернар, поцелуй ее от меня. Все, дорогой, звонят. Это, наверное, Лева. Целую.

Она побежала открывать.

У Левы было пропорциональное, идеально сотворенное тело, словно тщательно скроенное. Слегка вытянутое лицо с приподнятыми к вискам глазами цвета опавшей листвы, тяжелые веки, крупный прямой нос и темные полные губы. Густые светло-русые волосы с единственной седой прядью посередине, тоже эффект, доставшийся от природы.

Их сближало с Евой, пожалуй, то, что оба были талантливы не только в живописи, но и в одиночестве. Кроме того, они ощущали себя родственными душами, любили друг друга, но не могли долгое время существовать рядом. Встречи были редкими, непродолжительными, но бурными. Утомленные и пресыщенные друг другом, они расставались: Ева уезжала в Москву. Драницын, проводив ее на электричку, возвращался к себе на дачу.

Неразговорчивый, спокойный и вроде бы ленивый до безобразия, Лева между тем много ходил пешком, много работал и много наблюдал. Сидя в своей захламленной мастерской с неизменно включенным электрическим чайником на табурете, он писал обнаженных женщин.

Увидев Еву, он обнял ее:

— Салют! Мне на дачу провели телефон. Звонила Жуве, говорила о каком-то конверте.

— Зайдешь?

— Тебя на сколько отпустили?

— На пять дней. Я приехала вчера ночью. А что, ты занят?

— Нет. Я намерен вплотную заниматься только тобой.

— Так пройди, поговорим.

— Некогда. Там внизу — такси. Поедем ко мне. День-два ничего не изменят.

— Но почему к тебе-то? Я думала, мы с тобой упакуем картины, все обсудим и ты освободишься от меня.

— А где картины? — Драницын в нетерпении постукивал носком ботинка об пол.

— У Фибиха, через стенку. Надо же и с ним договориться. Вдруг в нужный момент его дома не окажется.

— Нет, не так. У тебя его телефон есть? Есть. От меня позвонишь и обо всем договоришься. Как с билетом?

— За билет отвечает Гриша. Он привезет мне его послезавтра.

— И ему тоже позвонишь. Вот проблем-то! Все, кончай разговоры, одевайся, возьми что-нибудь теплое, я жду тебя в машине.

Начинается. Вернее, продолжается. Все ставят ей условия. Но тут она вспомнила Вадима, что он будет ждать ее возвращения весь вечер, а потом, не выдержав, наверняка придет за ней, и решила принять предложение Левы. Она бежала от разговора с Вадимом, объясняться с ним было выше ее сил. Ведь должен же он понять, что слабость — одна из ее ипостасей. Будь она сильной и принципиальной, вряд ли он смог бы ее полюбить. А так — один слабее другого, что может быть безнадежнее? Непонятно вообще, почему их роман так затянулся. Она надела брюки и шелковую кофточку и, захватив с собой чемодан, который так и не успела распаковать, вышла из квартиры. Позвонила Фибиху и, предупредив его, что вернется через день забрать картины, легко спустилась по лестнице. В машине Лева обнял ее и сказал на ухо, что счастлив.

На даче он сразу повел ее в сад. Но прогулка вышла неудачной — потемнело, подул холодный ветер, который, стянув на небе обрывки туч в одну лиловую, заметался по саду, предвещая дождь.

— Хотел тебе показать войлочную вишню, она, правда, еще зеленая, но нежная, как твоя кожа. — Лева обнял ее за плечи и повел к дому.

— Ты хочешь сказать, что у меня зеленая кожа? — попыталась пошутить Ева, не понимая, зачем он ее сюда привез. Неужели только за тем, чтобы показать войлочную вишню? Вернее, его-то она как раз и понимала, а вот себя — нет. Вряд ли он ограничится вот этим дружеским объятием.

Дом был двухэтажный, с двумя комнатками внизу (плюс кухня и веранда) и огромной мансардой-спальней наверху. Рядом с домом мостились крохотная банька и небольшая терраса с выложенным из обломков мраморных плит полом и навесом с деревянными решетками, увитыми виноградом. Здесь же, врастая железными прутьями в землю, стоял старый мангал, забитый дровами.

— Лева, неужели ты пригласил меня на шашлык?

— А ты думала, я тебя привез сюда зачем? — Сбросив плащ здесь же, на террасе, он принялся уверенно разжигать огонь. — Только бы дождя не было. А тебе здесь, на ветру, оставаться никак нельзя. Я же тебе сказал русским языком, чтобы оделась потеплее.

Ева действительно замерзла. Она закуталась в Левин плащ и, устроившись на деревянной лавке, молча наблюдала, как разгораются поленья и как Лева толстым вишневым прутом ворошит угли в мангале.

— Что ей нужно, не знаешь? Что за конверт?

— Она не сказала. Все хочу тебя спросить: откуда ты знаешь Натали?

— В Подвале познакомились сто лет назад. Мне тогда деньги нужны были позарез, ну я и продал ей твой триптих. Неудачная вещь.

Ева промолчала. В живописи не могло быть одного мнения. Дело вкуса.

— Ты знала?

— Нет. — Она не стала выдавать Гришу. — В Париже у нее в доме увидела.

— Ты прости, я понимаю, подарок, но очень нужно было.

Лева сходил в дом, принес мясо, шампуры, и Ева принялась нанизывать на них разбухшие розовые куски свинины. Все это выглядело так аппетитно, так густо было сдобрено пряностями, что Ева с трудом удерживалась, чтобы не съесть мясо сырым.

Лева оглянулся и поймал ее взгляд.

— А ты все такая же хищница?

Она не ответила. Тогда он подошел к ней и, не обращая внимания на ее немые протесты — руки в сметане, шампур того и гляди вонзится в его живот, — поднял ее лицо и поцеловал в губы. Ветер спутывал их волосы и задувал огонь в мангале. Стало совсем темно. Наконец дрова прогорели, и Лева отпустил Еву. Оказывается, они простояли так довольно долго. Шелковая кофточка оказалась расстегнутой, Левин свитер серой кошкой свернулся на лавке.

— Ты помнишь, как мы жили здесь с тобой? — Он как ни в чем не бывало подхватил готовые шампуры с мясом и устраивал их над углями.

— Нет. Я ничего не помню и не хочу помнить.

— Ну как же, здесь цвел куст бульдонежа… а там ты сама вырастила астры…

— Твой бульдонеж цвел весной, а я была здесь осенью. И астры посадила не я.

— Когда цвел бульдонеж, ты прожила здесь всего два дня, это верно. Астры мне дала соседка, рассадой, но ухаживала за ними ты… Я хочу, чтобы ты все вспомнила.

— Лева, я, наверное, сейчас поеду домой. Шашлык — это, конечно, хорошо, но я не могу остаться с тобой на ночь. Ты же знаешь, я теперь живу там, у Натали… Я люблю Бернара…

— Красивый мужик. Уверен, что и он тебя любит. Но ведь он никогда не узнает, что ты была здесь. Побудь со мной. — Он подошел к ней и обнял. — Я здесь совсем одичал. Во мне столько нерастраченной энергии. Я переполнен любовью. Я просто зверь.

— Здесь, в деревне, что, нет женщин?

— Сколько хочешь. Но мне нужна только ты. Какое у тебя красивое кольцо. Это тебе Бернар подарил?

— Нет, Гриша.

— Гриша? Странно. Оказывается, я ничего не понимаю в людях. Я считал, что Гриша — бесчувственное животное. Но я не ревную тебя ни к кому. Потому что я помню ту осень, помню тебя и все то, что ты мне говорила… тогда. Я не знаю, каким я должен быть, чтобы ты осталась со мной… Не знаю, из какого материала ты сделана, ты просто ускользаешь из рук… Ну, что ты мне ответишь?

— Отвечу, что мне холодно, во-первых, а во-вторых, у тебя шашлык подгорает. — Дразнящий аромат жареного мяса вывел ее из задумчивости. Она почти не слушала Леву. Обняв себя за плечи, она сидела на лавке и раскачивалась из стороны в сторону. Конечно, она вспомнила все. Забыть Леву невозможно. А от его последнего поцелуя ее бросило в жар.

Лева принес водку и красные, фаршированные морковью маринованные перцы. На огромном глиняном блюде шипел аппетитный шашлык, стояла мисочка с луком в уксусе, высился горкой нарезанный деревенский хлеб.

— Подожди минутку! — Лева бросился в дом и вышел оттуда с шерстяным жакетом. — Вот надень, а то замерзнешь. Теперь давай выпьем за твой приезд.

Она пила и ела, точно в тумане, пока не поняла, что заболела. Московская погода наказала ее за предательство. Она поняла это только после того, как перестала наслаждаться вкусом шашлыка. Стало больно глотать.

— Лева, я, кажется, заболеваю. Может, мне не стоит пить?

— Как знаешь. Ты взрослая девочка.

Прогремел гром, и по виноградным листьям застучал крупными каплями дождь. Все было съедено, недопитая водка перекочевала в кухню. Едва они вошли в дом, на сад обрушился ливень.

— Успели все-таки. — Лева помог Еве переодеться во фланелевый мужской халат до пят и уложил в постель. Она лежала на широкой деревянной самодельной кровати под красным, в желтых петухах, одеялом и молила Бога, чтобы поскорее прошла простуда. Временами ей казалось, что она слышит голос Бернара. «Неужели я брежу? Почему мне так плохо?»

Вдруг ей начинало казаться, что она находится в квартире Вадима. Зачем она согласилась поехать к нему? И вообще, почему все складывается таким образом, что мужчин в ее жизни все больше и больше? Почему она не может остановиться на одном и успокоиться? Она боялась признаться себе, что присутствие рядом мужчины дает ей силы и вдохновляет ее на написание новых работ, равно как и то, что любовные игры она постепенно возвела в культ. Быть может, таким образом она пыталась уравновесить те периоды жизни, когда запиралась в мастерской и писала до изнеможения, забыв напрочь не только о мужчинах, но и о еде? Иначе как объяснить все эти безумства? И даже теперь, когда в ее жизни появился Бернар, мужчина, которого она по-настоящему любила, ничего не изменилось: она по-прежнему встречается со своими любовниками. Природная чувственность, неистребимое желание быть любимой и в то же время ощущение незащищенности и одиночества сделали Еву сладострастницей. И если ее мозг не успевал осмыслить то главное, что происходило в сознании людей, занимающихся любовью, то тело, подчиняясь инстинкту, вело к истинному наслаждению. Она не видела причин отказываться от него, тем более что любовники в основном были постоянными. Больше того, она была уверена, что, кроме физической любви между ней и мужчиной, конечно же, существует духовная связь. Другое дело, думают ли так же ее мужчины? Левка? Вадим? Бернар?..

Она на какое-то время провалилась куда-то, где было тихо и жарко, но потом очнулась, открыла глаза и увидела склоненное над ней лицо Левы. Она почувствовала его руки на своем теле, его дыхание возле своей щеки и поняла, что время повернуло вспять, что за окном шумит осенний дождь… Ей казалось, что эта гонка за наслаждением никогда не кончится. Волосы Левы пахли дымом, такой запах бывает у поздних октябрьских хризантем.

— Бернар, я устала… — взмолилась она и попыталась натянуть на себя одеяло. — К тому же мы так шумим… Натали это не понравится. Да и Саре тоже.

Утром, едва проснувшись, она отдала Леве конверт от Натали.

Он вскрыл его и достал письмо. Прочитал и снова спрятал в конверт.

— Это секрет? — Ева пила парное молоко, которое Лева принес от соседки. Под мышкой Евы торчал градусник.

— Натали всегда была сентиментальной. Ищет какую-то знакомую. Просит узнать, жива ли она. Она же сама из Подмосковья. Опомнилась. Тридцать лет прошло. Кстати, она пишет, что я могу прилететь в Париж вместе с тобой. Тут и деньги… Возьмешь меня?

Ева отвернулась к стене и натянула одеяло на голову.

— Это ответ?

Она не пошевелилась.

— Хочешь еще молока?

Она открыла лицо и замотала головой.

— А хлеба с маслом и медом?

— Драницын, ты и мертвого достанешь. Конечно, хочу. — Она посмотрела на градусник. — Боже, тридцать восемь! Лечи меня немедленно! Завтра утром я должна быть здорова.

— Тогда спи. Я сейчас попытаюсь истопить баню. — Лева присел на кровать, откинул одеяло и поцеловал Еву в живот. — Правда, горячая. Гриша звонил…

Она вздрогнула.

— Что он сказал?

— Чтобы ты отдыхала спокойно, билет уже у него, все в порядке. Просил поцеловать тебя… в живот, что я сейчас и сделал…

При воспоминании о Грише ей стало еще жарче.

Весь день прошел между сном и явью. Лева уходил и возвращался. Несколько раз приносил еду, но она не могла есть. Жар не спадал. Наконец он пришел и заявил, что баня готова.

— А ведь при температуре нельзя, — заметила она, одеваясь. — Но хочется. До смерти хочется. Пойдем скорее.

Она забралась на самую высокую полку и напитывалась теплом до дурноты, до головокружения. Сердце колотилось.

— Стучат, — сказал встревоженно Лева, обматывая бедра полотенцем. — Не бойся, это кто-то из своих.

Через минуту он вернулся.

— Там псих какой-то тебя спрашивает. Я сказал ему, что тебя здесь нет.

— Это, наверное, Вадим, я тебе про него рассказывала. Он что, ушел?

— Нет. Стоит. Он мне не поверил.

Накинув халат, Ева вышла из бани и увидела на террасе Вадима.

— Как ты меня нашел?

— Твоя знакомая сказала. Я искал тебя на Крымском валу, там же выставка твоего Драницына, но тебя там не было. Вот она мне и сказала, где он живет. Я хотел еще вечером приехать, да гроза началась. Домой поедешь?

— Я не могу, Вадим. Я заболела. Да и незачем. В ванной шампуни, расчески… Не обманывай меня и себя. Ты все это время жил с другой женщиной.

— Я хотел забыть тебя. — Он протянул руку, разжал пальцы, и Ева увидела ключ. — Вот, возвращаю. Был у тебя утром, и в это же время позвонил твой француз.

— Бернар? — Ей показалось, она нарочно произнесла это имя вслух, чтобы доставить себе и боль, и счастье одновременно. Брешь, вызванная его отсутствием, не заполнялась, как она ни старалась. Она бы вновь и вновь повторяла это имя, будоража себя, но слово не в силах было материализоваться.

— Прощай, Вадим. — Она поцеловала его и ушла.

Лева сидел на лавке и смотрел в окно.

— Мне кажется, спрячься я на Луне, меня и там достанут. — Она поднялась по ступенькам и села. — Что-то мне холодно.

— И мне. — Лева вздохнул и плеснул водой на раскаленные камни.

— Почему ты не сказал, что у тебя выставка на Крымском валу? — спросила Ева. Они лежали в постели и прислушивались к тишайшей дроби бегающих под полом мышей. В окно светила яркая перламутровая луна.

— Какая разница? Ты же все видела.

— Разве это не событие в твоей жизни?

— Это не событие. Вот то, что ты здесь лежишь, событие. — Он намотал ее волосы на свою руку. — Привязать тебя, что ли, к кровати, чтоб не сбежала?

— Не поможет.

— Если хочешь, поедем завтра на Крымский вал.

— Хочу.

— А ты не хочешь остаться здесь насовсем?

— Если бы у меня было три жизни… нет, извини, четыре, то я бы вам всем сказала: хочу. Но я одна, а вас четверо. Вы и есть в моей жизни, и нет. Это вы распустили меня. Все ваши любови слепые. Но вы нужны мне. Я сейчас откровенна, как никогда. Но если и ты, и Вадим, и Гриша знаете обо мне все и меня это не пугает — напротив, мне от этого становится легче, — то Бернар уверен, что он у меня один. И при мысли, что он узнает о вашем существовании, у меня мурашки по коже, мне страшно. Я боюсь его потерять. Хотя он далеко не идеален. Что мне делать, Левушка?

— Живи. Пусть все будет, как будет. Я ничего не скажу Бернару. И Гриша будет молчать. Этот твой адвокат… за него отвечать не могу. Хотя, будь я на месте Бернара, я бы понял, но, конечно, страдал бы. Когда любишь, всегда страдаешь.

Ева вдруг подумала, что смертельно обидела Вадима.

На следующий день Лева по настоянию Евы привез ее на Крымский вал, и, несмотря на слабость, она с радостью окунулась в знакомую ей атмосферу никчемных разговоров, дежурных комплиментов и завистливых взглядов. На выставке она встретила многих своих однокурсников, с которыми училась в «Мухе». Многие ушли от живописи и всерьез занялись архитектурой и дизайном. Вот они чувствовали себя увереннее в этой жизни, часто получали заказы, ездили за границу и смотрели на своих друзей-живописцев несколько высокомерно. Олег Веселовский купил дом в Праге и теперь приглашал всех знакомых приехать к нему в гости. О работах Драницына он отзывался однозначно: «Обнаженка всегда котировалась на Западе. Двести марок вон за ту, рыженькую, и сто пятьдесят за блондинку. А «Купальщице» пятьсот марок — красная цена». Ева, о которой в Москве последний месяц ходили самые невероятные слухи, своим приходом сбила всех с толку.

— Ты уже вернулась? Так быстро? — Лида Головко, подающий надежды скульптор, которой недавно мэрия заказала сделать копию с памятника Гоголю, искренне обрадовалась появлению Евы. Она обняла ее и по установившейся традиции шесть раз поцеловала.

— Я за работами приехала. Как ты, Лидок? Давно вас всех не видела.

— Веселовский куражится, разбогател, меня уже не замечает… А ведь у нас с ним роман был. Как время меняет людей! А ты хорошо выглядишь, там, в Париже, наверное, все такие худенькие?

— Да я и Париж-то практически не видела. Все больше в мастерской… Я же работаю.

— Ты бы зашла ко мне, поболтали бы.

— Я скоро уезжаю. А что у Тани Смеховой? Все хорошо?

— По-моему, она в религию ударилась. Но работает много, ей Гриша помогает.

Ева покраснела.

Зал, где проходила выставка, был удачно освещен солнцем, отчего обнаженные женщины Драницына смотрелись совсем как живые. Они словно источали свет и тепло.

— Мне кажется, что не столько Левка любит женщин, сколько они его. Ты посмотри только на выражение их глаз… Особенно хороша вот эта рыжуля. И где он только таких роскошных женщин находит?! Уверена, они не натурщицы.

— Ты не знаешь, у Левы что-нибудь купили?

— Шесть картин. У него агент хороший, ему Гриша посоветовал.

— Ты вот все про Гришу, а сам-то он где?

— Разве ты не знаешь? Улетел. Кажется, в Вену. Обещал завтра утром вернуться. Или сегодня вечером.

Неожиданно Ева вскрикнула: кто-то, подкравшись сзади, обнял ее и чмокнул в ухо. Она обернулась: это был Веселовский.

— Ты что? — Она шлепнула его по руке. — Если ты ко мне насчет Праги, то я приеду, не надейся.

— Ну-ну, Ее Величество Строгость надули губки? Я же к тебе, Ева, со всей душой! Ты вот меня не приглашаешь в Париж, я же не обижаюсь…

Она посмотрела ему в глаза. Белокурый, красноносый, с бледными впалыми щеками и прозрачными серыми глазами, он улыбнулся одними тонкими сиреневыми губами. Джинсы и светлый замшевый пиджак он держал, похоже, только для своих московских друзей — настолько они ему не шли, но служили верным пропуском в Подвал и на прочие тусовки. Ева помнила, как одалживала Лидочке деньги, чтобы та подарила на день рождения своему возлюбленному Олегу кожаную куртку. И как потом самой Лиде пришлось подрабатывать натурщицей в училище, чтобы вернуть долг. А Олег ушел к другой женщине.

Он несколько раз уходил от Лиды и каждый раз возвращался. Дар живописца соперничал у Веселовского с талантом архитектора. Молоденькая немка, случайно оказавшаяся у него в мастерской, увезла-таки его в Германию, устроила для начала в рекламную фирму, а потом уже добилась крупного заказа на проект цветочного магазина. Так началась в Бонне его карьера архитектора и дизайнера. Первое время он часто ездил в Москву, навещал друзей, но потом, устав от их каждодневных забот, связанных, как правило, с продажей своих работ, прекратил свои поездки. И вот спустя три года объявился на выставке Драницына.

— Видел, кстати, в Гамбурге твоего бывшего. Процветает. Живет по-прежнему один, жениться не собирается.

— Передавай ему привет, — холодно ответила Ева и отошла от него к Драницыну. — Мне понравилось. Столько света, тепла, плоти и эротики… Лева, отвези меня домой, а? — Она повисла на его плече и заскулила тихо, чтобы никто не услышал.

— Нас с тобой приглашают. Здесь, недалеко, к Маринину. Помнишь его? Да вон он, здоровый такой и громкоголосый… Неужели не помнишь?

— Это тот, который пел Юльке Зверевой серенады под окнами? Неужели это он? Я его сто лет не видела.

— Он-он. Разбогател, стал директором туристической фирмы «Карфаген».

Они подошли к Глебу Маринину. Почти лысый, но холеный и сдобный, как пряник, Глеб чмокнул Еву в щеку.

— Ну что, ты уговорил свою даму? Верблюда, фаршированного антилопами и кроликами, яйцами и рыбой, не обещаю, но кое-что у меня для вас имеется. Ко мне приехал друг из Ферганы, он готовит такой плов! Курдючный жир привез и специи, рис — янтарь. Десять километров от Москвы, поехали.

Ева посмотрела на Леву и, вздохнув, согласилась.

Среди незнакомых людей, шума, смеха и музыки Еве стало нестерпимо скучно, и она пожалела, что не поехала домой. Хотя плов был действительно на славу, мужчина, сидевший по правую руку, постоянно подливал ей в бокал вино, от этого, наверное, ее быстро потянуло в сон. Сидели в саду, за длинным столом, в центре которого стоял огромный казан с оранжевым от шафрана пловом. Говорили о курсе валют, кредитках и политике.

— Меня зовут Сергей, — представился какой-то мужчина, и Ева повернула голову в его сторону. — Я работаю вместе с Глебом.

Она поняла, что он заговорил с ней, воспользовавшись отсутствием Левы, которому срочно понадобилось куда-то позвонить.

— У вас такие грустные глаза. Это правда, что вас зовут Ева?

— Почти. Во всяком случае, сегодня меня все знают под этим именем. А что в этом удивительного?

Если он сейчас скажет, что у нее редкое имя, то она пошлет его к черту.

— Согласен, я неоригинален, — сказал, словно прочтя ее мысли, Сергей. Он был во всем черном. Пепельного цвета волосы, черные глаза, ухоженные руки, не знающие физического труда. — Вам здесь скучно?

— Пресыщение никогда еще не доводило до хорошего.

— Вы имеете в виду плов?

— Я имею в виду все.

— А хотите, я покажу вам, где растет ранняя вишня, марель?

— Знаете, марель у меня всегда ассоциируется с госпожой де Марель Мопассана. И я не хочу знать, где она растет.

— Мне очень знакомо ваше лицо.

Ева встала, чтобы уйти. Она хотела отыскать Леву и уговорить увезти ее домой. Возле ворот, в тени высоких елей, среди которых был спрятан загородный дом Глеба Маринина, стояло несколько машин. Курившие под навесом мужчины, явно не знающие, куда себя деть, были, судя по всему, водителями гостей. Самих гостей Ева толком не успела и рассмотреть. Какие-то солидные мужчины, три девушки, которые только и умели, что смеяться невпопад. Что у Левы общего с этим бомондом?

Она нашла Драницына на крыльце.

— У тебя такое лицо, словно ты потерял свою любимую собаку. — Она поднялась к нему. — Что с тобой, Левушка?

— Помнишь, Натали просила меня отыскать одного человека? Я поручил своему знакомому, которому это ничего не стоит, и вот оказалось, что этой женщины давно уже нет в живых. Уверен, что Натали расстроится, должно быть, это ее бывшая подруга, еще с московских времен… Ты сама ей об этом скажешь или мне написать?

— Напиши лучше. — Еве стало казаться, что Париж, Натали, Бернар — все это ей приснилось. Вместе с чудесной мастерской, ухоженным садом, верандой, увитой клематисами, Пьером, у которого так изысканно прокатывается французское «р», душной спальней, словно созданной для того, чтобы в ее шелковой сердцевине вращать колесо времени вспять. Даже Сара показалась ей сейчас, на расстоянии, героиней фильма Бинуэля: яркой, непредсказуемой и очень сексуальной. Ей не верилось, что через пару дней она сможет туда вернуться.

— Знаешь, если мне позвонит Бернар, — как бы ей хотелось, чтобы он оказался рядом! — я сама могу сказать ему об этом, а он передаст Натали.

Они вернулись к гостям. Глеб Маринин, как объяснил ей Лева, являлся спонсором выставки и с недавнего времени с величайшим удовольствием играл роль эдакого русского мецената. Охотно оплачивал обучение одаренных детей за границей, гастроли малоизвестных театров и балетных трупп. Он сидел сейчас во главе стола с красным лицом, взмокший, расслабленный и улыбчивый, смотрел на присутствующих гостей, словно сквозь розовый туман излучаемой им же доброты, и наслаждался каждой минутой, прожитой на этом свете. Увидев вошедших Еву и Леву, он, очнувшись от каких-то своих сладостных раздумий, всплеснул руками и даже привстал с места.

— Евочка, ты посмотри только на эти постные физиономии… эти люди умеют зарабатывать деньги, но совершенно не умеют отдыхать. Ты помнишь, как на моем дне рождения ты изображала Диану-охотницу? Ради меня, очень тебя прошу, повтори это. Что хочешь проси, все сделаю…

Ева посмотрела на Драницына, он усмехнулся и пожал плечами.

— А ты точно сделаешь все, что я тебя попрошу?

— Абсолютно. Если это, конечно, не связано с космосом. Ну же!

Ева скрылась в соседней комнате. Следом за ней проскользнул Глеб.

— Все, что ты видишь здесь, — в твоем распоряжении. Даже лук со стрелами есть. Все. У меня тут неделю назад актеры отдыхали, так я попросил их прихватить с собой костюмы.

— Мне бы пару борзых, Глеб, — засмеялась Ева, снимая брюки и примеряя набедренную повязку из искусственной леопардовой шкуры.

— Какие проблемы! Сейчас тебе их приведут.

Полуобнаженная, с импровизированными «бусами» из молодых зеленых яблок (это ей передал через форточку Лева), с луком в руках и висящим на плече колчаном со стрелами, Ева ждала собак, когда приоткрылась дверь и показалось лицо ее соседа по столу, Сергея. Он протиснулся в дверь, и она увидела в его руках два поводка — за дверью дышали борзые.

— Знаете, а ведь я вас вспомнил… Около двух месяцев назад, в Париже… Я наблюдал за вами, видел, как вы долго стояли в нерешительности возле телефонной будки, словно собирались кому-то позвонить, но потом, видно, раздумали. Я хотел пойти за вами, чтобы помочь — я чувствовал, что вы впервые в Париже, но потерял вас из виду. Скажите, это были вы?

Ева настолько уже вошла в роль Дианы-охотницы, что даже не прикрыла обнаженную грудь. В конце-то концов, она же собиралась выйти к гостям в таком виде, так почему бы ей не расслабиться уже сейчас, перед Сергеем?

— Дайте сюда собак и не мешайте мне. — Она толкнула дверь и увидела в коридоре двух превосходных, белых с черным, борзых, с изогнутыми гибкими спинами, умными вытянутыми мордами с темными блестящими выразительными глазами. Вырвав из рук опешившего Сергея поводки, она прошла мимо него, распахнула дверь в комнату, из которой доносились голоса гостей, и скрылась за ней.

— Ну что, ну что я вам говорил! Какая женщина! — Глеб, задрав голову, смотрел на Еву, стоящую на столе среди хрустальных фужеров и тарелок, прицелившуюся стрелой в некую невидимую мишень в углу комнаты. Распущенные волосы ее едва прикрывали грудь, полностью обнаженные ноги будили воображение раскрасневшихся мужчин, которые, позабыв о том, где они находятся, всем свои видом выражали страстное желание овладеть Дианой. Возле стола стояли, переставляя длинные тонкие лапы, борзые и преданно смотрели на нее в ожидании очередного куска мяса, которое она бросала им с огромного блюда.

— Господа, это не просто Диана-охотница! Это прекрасная художница Ева Анохина. У меня для вас есть сюрприз. Мне только что привезли слайды ее работ. Мы можем прямо сейчас организовать небольшой аукцион, своеобразный мини-Кристи. А человек, который привез их, всем вам хорошо известен. Итак, Григорий Рубин!

В комнату вошел Гриша. Увидев на столе почти голую Еву, он некоторое время не мог оторвать от нее глаз.

— Ты здесь? Не ожидал. — Он протянул руку и помог сойти со стола. Накинув ей на плечи чей-то пиджак, увел в комнату.

— Ты совсем трезвая. В такие игры играют в другом состоянии. Подожди, кто-то рвется в дверь… — Он отпер замок, и Ева увидела Глеба.

— Я готов исполнить любое твое желание, — заговорщически прошептал он, пытаясь дотронуться до Евы, которая, вдруг осознав, чем она занималась последние полчаса, забилась в угол комнаты и затравленно смотрела. Ей показалось, что воздух в этом доме пропитан страстью, что отовсюду на нее смотрят глаза обезумевших от желания мужчин.

— Я хочу домой, — сказала она, поспешно одеваясь.

— И все? Этого мало. Ты не такая женщина, чтобы желать такую малость. Пожелай что-нибудь невообразимое.

— Тогда глоток холодного «Божоле» и ломтик сыра. Это все. А теперь, Гриша, едем. Увези меня отсюда. Скажи Леве, что мне пора.

— Ты откуда, Гришенька? — Она сидела в машине, прижавшись к его плечу. — Из Вены?

— Да… Ты не о том. Вот, выпей. — Он плеснул в подаренный Марининым хрустальный фужер вино. — Сыр будешь?

— Конечно, буду. Гриша, что-то странно на меня действует Москва. Я вообще не понимаю, что со мной происходит. Творю Бог знает что. Ты же знаешь, я два дня провела на Левиной даче. У него там просто рай. Он просил, чтобы я там осталась.

Гриша поцеловал Еву в висок.

Вдруг машину повело в сторону, завизжали тормоза, и она резко остановилась, чуть не врезавшись в обогнавший их автомобиль. Дверца распахнулась, и Ева увидела Драницына.

— Я с вами, — тяжело дыша, выпалил он и рухнул рядом с ней на сиденье. Машина, на которой он приехал, тут же сорвалась с места и исчезла.

Зажатая между двумя мужчинами, Ева пила маленькими глотками вино и смотрела вперед, на дорогу. С каждой минутой становилось все темнее и темнее. Небо приобрело иссиня-черный оттенок, прогремел гром.

— Закройте окна, — попросила она. Лева и Гриша молчали. Они сопровождали ее сейчас так, как сопровождали фактически и в жизни. Молча и преданно. А ведь окажись на их месте другие мужчины, они бы либо разорвали друг друга в клочья, либо убили бы ее из ревности. Но ей повезло. Ее распущенность, — а иначе ее поведение никак не назовешь, — они облекали в красивые слова, жесты и поступки, находя ей оправдание.

Заехали в придорожное кафе. Оставив машину на обочине дороги, под кронами высоких елей, они, за несколько секунд вымокнув до нитки, вбежали в невысокое строение красного кирпича, оказавшееся совершенно пустым, и заняли столик возле окна. Белая пластиковая мебель, красные шелковые занавески, огромные вентиляторы под потолком, покрытая лаком деревянная стойка, за которой ни души. Наконец показался мужчина неопределенного возраста и внимательно посмотрел на посетителей.

— Нам какого-нибудь сока, пожалуйста, — попросил Гриша, стягивая через голову мокрую рубашку и развешивая ее на спинке соседнего стула. То же самое сделал и Лева. Немного погодя последовала их примеру и Ева, оставшись в одних брюках. Мужчина — а это был, судя по всему, хозяин кафе — от изумления чуть не расплескал принесенный на подносе в высоких бокалах сок.

— Персиковый, со льдом, — сказал он, не сводя взгляда с полуобнаженной Евы. — Девушка, может, вам принести что-нибудь сухое…

— Что вы имеете в виду?

— У меня есть чистый белый халат.

— Спасибо. Я хочу остаться так.

Он ушел, бормоча себе что-то под нос, а Ева расхохоталась. Причиной было, конечно, «Божоле» и то состояние вседозволенности, которое так и не отпускало ее.

— Если бы не моя температура, я бы, пожалуй, побегала босиком под дождем, — сказала она, глотая приторный сок и требуя, чтобы принесли еще и еще. — Лева, между прочим, мы так ничего и не сделали, не упаковали… Отвезите меня домой. Мне холодно. Я устала.

Что было дальше, она помнила смутно. Очнулась она уже в Москве. По крыше машины барабанил дождь, вода заливала стекла.

— Приехали, — сказал Лева.

— Холодно… Гриша, где билет?

— Я привезу тебе его завтра утром. Пойдем. — Он подхватил чемодан и проводил ее до дверей.

* * *

Ее разбудил звонок. Она в полной темноте, на ощупь, нашла трубку, схватила и прижала ее к уху.

— Ева? Это Бернар. Я не могу без тебя. Я совершил страшную глупость. Главное — ничего уже не исправишь.

— О чем ты? Где ты?

Но в ответ раздались лишь длинные гудки.

Она слышала его голос так близко, так явственно, словно он разговаривал в соседней комнате. Сон закружил обрывки ее мыслей и унес с собой, в голубые лабиринты подсознания.

А утром приехали Гриша и Лева. Они вынесли из квартиры Фибиха работы, упаковали их и проводили Еву в аэропорт.

— Ты не забудешь передать Натали мое письмо? — спросил ее на прощание Драницын и поцеловал в щеку. Ветер играл его светлыми спутанными волосами.

— Не забуду. — Еву до сих пор знобило, все происходящее казалось ей нереальным.

— Я тебе позвоню, — обнял ее Гриша. — Объяснишь своей покровительнице, что пять картин ты оставила мне. А я уж знаю, что с ними делать. Все будет хорошо. — Он поцеловал ее в другую щеку.

И ей стало страшно. Вдруг с Бернаром что-то случилось? Или с Натали? Ведь она была совсем плоха?

Самолет оторвался от земли и стал набирать высоту. Еве захотелось персикового сока. Стюардесса принесла ей лимонад и аспирин.

— Приятного полета, — сказала она по-французски, и Ева ее отлично поняла.

Некоторое время она стояла в нерешительности перед воротами, увитыми диким виноградом, пока вдалеке не увидела Сару. Та беседовала с садовником. И тогда Ева позвонила. Сара, заслышав звонок, побежала по дорожке к воротам.

— С приездом, — до отвращения вежливо произнесла служанка и открыла металлическую калитку.

Казалось, Ева никуда и не уезжала. Тихо и спокойно было в этом райском месте, где каждый был занят своим делом. Натали сидела на террасе, подставив солнцу свое тонкое лицо.

Увидев приближающуюся Еву, она встала и принялась нервно обмахивать лицо руками:

— Приехала? Ты приехала?

Ева приблизилась к ней и поняла, что Натали хочет обнять ее. Неужели она думала, что Ева не вернется?

— Конечно.

— А если бы не Бернар, то могло бы быть иначе? — осторожно спросила Натали, усаживая Еву и жестом подзывая Сару. — Принеси чего-нибудь, видишь, человек с дороги… Где Бернар? Где ты его оставила, в аэропорту?

И тут до Евы дошло, что в аэропорту она оставила свой багаж — два ящика с картинами.

— Знаете, у меня температура… Я совершенно потеряла чувство реальности. Натали, я оставила в аэропорту все свои картины.

— А Бернар? Разве он не заберет их? — По тону, которым все это было сказано, Ева догадалась, что Натали начинает кое-что понимать. А именно: Бернара Ева не видела.

Натали, Ева и Франсуа на фургончике приехали в аэропорт. Пока Натали со знанием дела получала драгоценный багаж, Ева стояла неподалеку. Она находилась в полуобморочном состоянии. Наконец, когда все формальности были улажены, ящики погружены в фургон и отправлены с Франсуа домой, Натали взяла такси и повезла Еву в ресторан.

Крохотный, с белоснежными развевающимися на ветру тентами и плетеной мебелью, ресторан располагался на берегу Сены, откуда открывался вид на причал, возле которого сверкала свежевыкрашенными бортами голубая яхта. Рядом с ней по колено в воде стоял худенький загорелый мальчик в красных шортах и дразнил большущего рыже-белого сенбернара. Солнце плескалось в зеленовато-мутной воде, в воздухе носился запах жареной рыбы и кофе.

— Так вы не встретились с Бернаром?

— Нет.

— Но ведь он вылетел практически вслед за тобой! Вы с ним не могли не встретиться!

— Возможно, у него в Москве были какие-то дела…

— Ерунда! Никаких дел! Он как сумасшедший помчался за тобой. Он мне наговорил такого, что только слабоумный не понял бы, как он влюблен в тебя… — Натали осеклась, словно боясь сказать лишнее, и надолго замолчала.

Принесли салат и жаркое. Обед прошел в тягостном молчании. Натали, не вполне уверенная в том, что Ева знает об их с Бернаром контракте, так и не рассказала ей, что же произошло. Неужели Бернар расторг контракт? А потом, приехав в Москву, позвонил и сказал о том, что «совершил страшную глупость»? Неужели он действительно считает, что для нее деньги играют такую большую роль? Но ведь Натали не слепая, она все прекрасно видела и понимала, она должна была предположить, что с появлением в жизни мужа Евы он отдалится.

— Ну что? — спросила наконец Натали, когда было съедено мороженое и выпит последний бокал белого вина. — Ты готова работать?

— Конечно. Я только об этом и думала. — Ева не лукавила. Она дождаться не могла того момента, когда переступит порог «своей» просторной мастерской и продолжит работу.

— Тогда поедем. — Они встали из-за стола. — Ты увидишь, что в мастерской стало еще удобнее. Там появилось новое кресло для отдыха, большое зеркало, а еще Франсуа установил переговорное устройство. Теперь ты сможешь говорить и со мной, когда я нахожусь в своей комнате, и с Сарой. А насчет Бернара — не переживай. Я его знаю, он, очевидно, захотел побыть какое-то время один. Ему предстоит принять решение, а это не всегда просто.

Отдохнув и набравшись сил, Ева в своей комнате перебирала эскизы портрета Натали. Раз от раза лицо на портрете действительно приобретало все более и более моложавый вид. Но моложавый — не молодой.

Они договорились, что Ева придет в ее спальню в три часа. Она посмотрела на часы: без пяти три. Пора. Сложив все рисунки в папку, она вышла в коридор и тут же, вспомнив о письме Драницына, вернулась и взяла его с собой. Странно, что Натали не спросила ее о Леве.

Натали неподвижно сидела в кресле в своей излюбленной позе, скрестив ноги и вытянув руки на подлокотниках. На ней был темно-бордовый шелковый халат, на ногах — бархатные туфли. Волосы забраны под черную атласную косынку, завязанную сзади и плотно стягивающую голову.

— Я болела все это время, — сказала она тихо, — не очень заметно?

— Нет, все нормально. — Ева поправила на мольберте подрамник, выдавила на палитру немного белой, черной и желтой краски и сосредоточенно принялась всматриваться в лицо сидящей перед ней женщины. Она, сощурив глаза, пыталась представить ее без морщин, с гладким, матовым лбом, менее острыми скулами и более светлыми губами. И все же: какого цвета были ее волосы? Для такой смуглой кожи и темных глаз ей больше подошли бы темно-каштановые. Она смешала краски и провела несколько волнистых линий. Лицо на полотне сразу же изменилось, оно оживало на глазах. Пусть это будут распущенные по плечам волосы. Или нет, скорее у нее была стрижка, едва прикрывающая уши.

Ева увлеченно работала до самого ужина. Когда же Натали попросила ее передать пачку сигарет, Ева словно очнулась, отложила кисти и закурила вместе с ней.

— Как вы посмотрите на то, что я приду к вам завтра в восемь утра?

— Да ты, как я вижу, увлеклась? Хорошо. В восемь, так в восемь.

— А почему вы не спросите меня про Леву?

Натали вздохнула, потянулась до хруста в костях и горько усмехнулась.

— Я позвонила ему вчера вечером. Гриша сообщил мне телефон к нему на дачу.

— А кто эта женщина? — набравшись решимости, задала нескромный, как ей казалось, вопрос Ева. Ведь если бы Натали хотела, она сама рассказала бы ей об этом.

Да так… Старая история. Но я поручила Леве отыскать еще одного человека. Быть может, еще не все потеряно? Ну да ладно. Не будем об этом. Она взяла трубку переговорного устройства и сказала Саре, чтобы та подавала ужин. — Сейчас придет Симон. Он обожает рисовый пудинг с орехами.

И что только эти иностранцы находят в пудингах? Обычная рисовая каша, подслащенная и сдобренная яйцами и маслом.

Симон — рыжий пухлый человек с голубыми глазами и пушистыми желтыми ресницами. По тому, как он ухаживал за Натали, Ева поняла, что они близки. Непонятно, зачем она мучает Бернара? Но при мысли о Бернаре настроение ее вконец испортилось. Почему он не звонит? Что он делает столь долгое время в Москве? Почему не зашел к ней домой? Что за разговор произошел у него с Натали? Почему он бросил ее, Еву? От этих «почему» раскалывалась голова. Но, с другой стороны, такое вынужденное одиночество явно шло ей на пользу. Она чувствовала в себе нормальный зуд художника. Она уже знала, что эту ночь проведет в мастерской. И что все мысли о Бернаре найдут отражение на холсте.

Через неделю ей позвонил Гриша. Ева, прижимая трубку к щеке плечом, от радости только и могла, что слушать его голос.

Он что-то говорил ей, рассказывал, перемежая свою речь словами, полными любви и заботы.

— Я так соскучился по тебе! Бросай ты к черту свой Париж и возвращайся! Я возьму билеты в Венецию, и мы чудесно проведем время. Нет-нет, ничего не говори, я и так знаю, о чем ты хочешь меня спросить. О Бернаре. Не переживай. Он живет у Фибиха и хандрит. Это неудивительно. Все мужчины, которых ты бросаешь, впадают в депрессию. Ты хочешь сказать, что ты его не бросила? Это тебе только кажется. У тебя одно сердце, а любви много. Не обижайся. Тут у меня на столе какой-то коньяк… густой, сладкий и полностью выбивающий мозги. Я жирую. Хандрю на свой манер. Скучаю по тебе смертельно. А твой Драницын кланяется тебе, он на даче — пишет. Вы все, черт побери, вкалываете, а я, как последняя скотина, наживаюсь на вашем таланте. Но вы не должны на меня обижаться. Я — ваш таран, я вас направляю в нужное русло. Ты хочешь спросить, что с твоими картинами? Я их не стал продавать в Москве. Я готовлю тебе сюрприз. Скоро в Париж приедет мой друг — да ты его знаешь, Глеб Маринин! — он привезет тебе одну вещь. Думаю, она тебе понравится. А как, кстати, с твоей выставкой на площади Константен-Пекер?

— Нормально. Натали сняла там целый зал. Сегодня будут готовы рамы, их делают на какой-то специальной фабрике, я в этом не особенно-то разбираюсь. А еще вот-вот выйдет буклет, кажется, типа миниатюрного каталога, я тебе его пришлю, вернее, передам также с Глебом. Если честно, то я тоже соскучилась по тебе. Кстати, огромное спасибо за кольцо. Я в Москве ничего не соображала. Даже поблагодарить не успела… Что нового в Подвале?

— Татьяна Смехова собирается в монастырь. Купцов, Родин и Белоцерковский поехали автостопом по Европе. Практически без денег как-то через Украину. Налегке, только спальники взяли. Представляешь, из Токая, из Венгрии, открытку прислали — когда писали, видать, навеселе были. Смешные. Веселовский Лидочку с собой зовет, в Прагу. Я объяснил ей, что надо все с умом делать, правильно я говорю?

— Конечно. Мне бы твои мозги.

— Да уж. А мне бы твои. И еще руки. И глаза. И волосы. И уши. И все! Хочешь, я к тебе приеду?

— Нет. Ко мне нельзя. Я работаю. Все, Гришенька, целую. — Она положила трубку и некоторое время просидела неподвижно. Итак, Бернар в Москве, живет у Фибиха. Какая, к черту, депрессия? А как же его занятия, лекции? Надо бы расспросить Натали, а позже, выбрав момент, выведать у нее и причину его отъезда.

Какие-то странные звуки и шорохи заставили ее отвлечься от раздумий. Кто-то ходил по саду. Но кто? Натали с Симоном и Пьером играли в карты в гостиной. Сара мыла посуду на кухне. Франсуа пошел к себе домой. Ева набросила на плечи шаль, подаренную ей Натали, и вышла, стараясь ступать неслышно, из мастерской. Вокруг стояли высокие черные каштаны, между ними проглядывали небольшие ухоженные лужайки с аккуратно подстриженными кустами жасмина и другими неизвестными ей растениями. Здесь же, совсем неподалеку, стояла беседка с круглым столом посередине. Там Ева обычно отдыхала. Однажды она зарисовала акварелью этот уголок сада. Вот и беседка. Ева, скрываясь в тени дерева, присмотрелась и увидела почти в двух шагах от себя, в беседке, стол — белый, на вид хрупкий, а на нем — лежащую навзничь Сару, над которой склонился в недвусмысленной позе мужчина. Он рычал и так яростно двигался, что казалось, Сара вот-вот рухнет вместе со столом на газон. Ева, не отрываясь, смотрела на эту пару, и ей не хотелось уходить. Глядя на разметавшую руки и судорожно царапающую ногтями поверхность стола Сару, ее обнаженную грудь, слегка прикрытую белым фартуком, который вместе с подолом темной юбки был теперь вывернут наизнанку, ее лицо, искаженное какой-то болезненной страстью, Ева и сама возбудилась, пожалев, что на столе предается любви Сара, а не она сама. Ее взгляд упал на поднос с едой, скрытый в траве.

Наконец мужчина исторг хрипловато-прерывистый стон, оторвался от Сары и, словно остывая, прислонился к столбу, поддерживающему купол беседки. Он был совершенно голый, и лунный свет щедро поливал голубоватым перламутром его бедра и живот. Еве подумалось, что таким орудием, которым он располагал, он способен удовлетворить не одну женщину. Прямо сейчас, прямо здесь. Это был Франсуа. Сара лежала не шевелясь.

Ева бросилась в мастерскую. Закрыла за собой дверь и села в кресло. Сердце ее билось вдвое чаще, чем до прогулки по саду. Как бы ей хотелось, чтобы рядом оказался Бернар!

Задрожали стекла веранды, распахнулась дверь, и в мастерскую вошла, держа поднос на вытянутых руках, растрепанная, с малиновыми щеками Сара.

— Ваше молоко и булочки, мадемуазель Ева. — Она бухнула поднос на столик и, пятясь, поспешно вышла, захлопнув за собой дверь. Ева взяла стакан с молоком и отпила глоток, после чего заметила, что литая поверхность узорчатого серебряного подноса засыпана мелкими желтыми цветами, а между булочек примостился большой черный с лакированными крылышками жук.

Ей не хватало дня. Казалось бы, занятия французским отнимали не так много времени, но после них она чувствовала усталость, какой никогда не возникало после работы над холстом. Это была другая усталость. Кроме того, Натали поручила Франсуа научить Еву водить большой спортивный автомобиль. Вроде все было просто: переключай скорости, нажимая на сцепление и газ, и кати себе по тихим утренним улицам, пока никто в квартале не проснулся. Но машину почему-то дергало из стороны в сторону, да и трогалась она с места как-то рывками.

Но уже вскоре Ева начала достаточно сносно ездить вокруг дома и выезжать на приличное расстояние. В середине августа она сдала на права и, почувствовав себя еще более свободной, чем прежде, отдалилась от дома настолько, что оказалась на улице Сент-Антуан. Миновав ее, она выехала на старинную улицу Сен-Поль, затем через мост на бульвар Сен-Мишель, и наконец перед ней открылся в голубоватой дымке знаменитый Люксембургский сад. Припарковав машину, Ева, вдохнув аромат цветов и влажных каштанов, прошла наискось через сад, где на другом его конце начинался не менее знаменитый Монпарнас — улица Вавен, бульвар Распай. На Монпарнасе развешивали свои картины художники или торговцы картинами. Ева с любопытством ходила от лавочки к лавочке, пока не оказалась на террасе кафе «Ле Дом». Там, выбрав уютный уголок, из которого смогла бы наблюдать за посетителями, она взяла три свежих круассана и кофе с молоком. Жизнь поворачивалась к ней все более радужными своими сторонами. Париж, о котором она столько читала и слышала, принял ее в свои нежные и гостеприимные объятия. В кафе заходили парни и девушки в джинсах и ярких майках, с книгами под мышкой, они пили кофе, поглощали ароматные булочки и тут же что-то читали, записывали, переговариваясь друг с другом. Они чувствовали себя здесь как лома. Приходили парочки и постарше, без книг и тетрадей, усаживались на высокие вращающиеся стулья и, заказав что-нибудь легкое, вроде разбавленного вина, просто ворковали, радуясь жизни.

Покружив по парку, Ева отыскала наконец свою машину — благо, она ярко сверкала на солнце своими красными бортами и хромированными деталями, села и спокойно, как учил ее добросовестный Франсуа, тронулась с места.

И тут ей показалось, что она увидела Бернара. Она прибавила скорость. Он вошел в подъезд высокого старинного дома. Ева притормозила, выпрыгнула из машины и вошла следом.

Тут же в нос ей ударил запах сырой штукатурки и вареного лука. Это был жилой дом. Она в полутьме поднималась по лестнице, звук ее шагов гулко отдавался во всем подъезде. Но Бернара нигде не было видно. Вероятно, она обозналась. Она вышла из дома, села в машину и, глотая слезы, помчалась домой.

Лишь в Париже Ева поняла, что устроить выставку здесь проще и намного дешевле, чем, скажем, в Москве. Однако французы, ожидавшие увидеть традиционные русские пейзажи и натюрморты, портреты и несколько тяжеловесную графику, столкнулись с довольно сложной подоплекой философских картин русской художницы. Поражали и сами размеры полотен. Превосходно владея искусством рисовальщицы, Ева стремилась в своих работах отобразить внутренний мир женщины. Парижские критики, боясь преувеличить или недооценить Еву, писали нейтральные статьи, предрекая ей большое будущее, но утверждая, что сегодняшний ее уровень недостаточен для таких аукционов, как Сотбис или Кристи. Но одно было неоспоримо, что понимал всякий, мало-мальски разбирающийся в живописи: это работы незаурядного, оригинального мастера, чья манера не вызывала ассоциаций ни с кем другим в мире искусства. Это и настораживало, и вызывало восхищение. Посетителей выставки ошеломила также и стоимость работ. Она была настолько высокой, что раздражала и ставила в тупик. Натали посчитала необходимым заплатить двум знакомым журналистам средней руки, заказав рекламные статьи, но некий мсье Блюм, ангажированный журналист Академии изящных искусств, к мнению которого в Париже прислушивались уже почти десять лет, назвал выставку «претенциозной» и написал, что, «рассматривая полотна художницы, начинаешь вспоминать, что такое мигрень и спазмы желудка», что «радующемуся жизни французу по душе более аппетитное и оригинальное меню». Вот под таким гастрономическим соусом и прошло закрытие выставки. Блюм сделал свое черное дело — ни одна картина не была куплена. Хотя желающих посмотреть «столь нашумевшие» картины было более чем достаточно. Ева отказалась давать интервью, она смотрела на свое поражение сквозь пальцы. Полотна, выставленные ею на Константен-Пекер, были, по ее собственному мнению, лучшими ее творениями.

Натали пыталась успокоить ее, но Ева сказала:

— А вы-то сами не остыли ко мне? Успех — дело случая и времени. Вы готовы ждать? Или же мне покупать билет в Москву?

Натали всплеснула руками.

— Не сходи с ума! Я уверена в тебе больше, чем в самой себе! Здесь живет капризный народ, который желает знать, во что он вкладывает деньги. Ни вкус, ни стиль, ни тематика, ничто не играет такую роль, как имя. Ты-то, я надеюсь, понимаешь это не хуже меня.

В день закрытия выставки, когда картины были водворены в галерею Натали, Сара вкатила в гостиную столик с запотевшей бутылкой русской водки, тарелками с норвежской жирной сельдью и вазочками с красной и черной икрой. Здесь же были масло и ржаной хлеб с тмином.

— А где же лук кольцами? — возмутилась Натали, отвинчивая крышку и разливая ледяную прозрачную водку в узкие хрустальные рюмки.

Сара, хлопнув себя по лбу, убежала и через минуту вернулась с луком. Добавила лук к селедке и снова скрылась за дверью.

— У нее роман с Франсуа, — усмехнулась Натали, делая себе и Еве бутерброды с икрой. — Дурочка, у него же семья. Но пусть себе живут и радуются. Она хотя бы перестала донимать Бернара… — Натали уронила вилку и покраснела.

— Так ведь вроде бы и донимать некого? — спросила Ева.

Она вспомнила, как ездила с Франсуа в отель неподалеку, когда он учил ее водить машину, вспомнила его прикосновения, слова и подумала о том, что французские мужчины сильно отличаются от русских. И если бы сейчас, в порыве откровенности, Натали задала бы ей вопрос: «Чем же?», то она бы непременно ответила. Но Натали ничего не могла знать. Она играла сейчас роль утешительницы, и Еву это устраивало.

— Я должна тебе сообщить две приятные новости, — интригующим тоном произнесла Натали и протянула Еве бутерброд. — Во-первых, сегодня приезжает Бернар. Ну? Почему же ты не радуешься?

— А вы считаете, что я должна от радости хлопать в ладоши, потому что приезжает мужчина, который бросил меня на целый месяц и не давал о себе знать? Натали, Бернар меня больше не интересует.

Натали опустила руки и непонимающе уставилась на Еву.

— Он не мог! Не мог!

— Если он был жив и здоров, то мог.

— Ты ничего не знаешь. Он был виноват передо мной. — Она закурила. — Когда ты уехала, он сказал, что не намерен оставаться в этом доме — представляешь, в этом доме! — ни минуты. Что он разрывает наш договор, а суть договора в том, что он должен жить со мной в браке в течение пяти лет под одной крышей, после чего ему отойдет приличный капитал. Так вот он решил развестись со мной. Ему осталось-то всего ничего, мог бы и потерпеть, тем более что ты была рядом. Но он испугался, что ты бросишь его, когда узнаешь, что он не так богат, как тебе могло показаться. Он собирался, как сумасшедший. Притворился больным — для коллег, и полетел в Москву. В аэропорту я ему сказала — он немного взял себя в руки, — что, если он передумает, пусть возвращается, я забуду этот разговор. А потом я поставила ему еще одно условие…

— Сколько можно! — Ева встала и швырнула салфетку на ковер. — Сколько можно измываться над людьми? Какие контракты, какие условия? Вы — выжившая из ума истеричка, которая только и знает, что играет на чувствах людей. Вы нашли самое слабое место Бернара и давите, давите изо всех сил! Неужели он вам настолько безразличен, что вы не желаете ему счастья? А я? Вы подумали обо мне? Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что Бернар остался в Москве. Что такое вы придумали на этот раз?

— Я сказала ему, чтобы он возвращался через месяц, не раньше, тогда я дам ему развод, и он получит свою долю. Я проверяла ваши чувства.

— Вы?! Да какое вы имеете право проверять чьи бы то ни было чувства?! Вы слишком много на себя взяли. Разбирайтесь с Бернаром сами. У вас свои взгляды на жизнь, а у меня — свои. — Она выпила одним глотком содержимое рюмки и выскочила из комнаты. Как она ненавидела в эту минуту Натали!

Забежав к себе в комнату и покидав в чемодан только самое необходимое, она зашла в мастерскую и, со слезами на глазах простившись с ней и со своими неоконченными работами, через маленькую калитку на другом конце сада вышла на улицу. Отыскав телефонную будку, она позвонила Франсуа, который в это время мыл ее машину в гараже, и попросила выехать за ворота. Через четверть часа Ева мчалась в тупик Бово.

Клотильда, узнав Еву, удивленно вскинула брови. На ее немой вопрос Ева лишь пожала плечами.

— Мне бы ту комнату, в которой я останавливалась, — сказала она на плохом французском, но девушка поняла ее.

— Ужинать будете?

— Я уже поужинала, — с чувством произнесла она, устремляясь вслед за Клотильдой на второй этаж.

Девушка открыла ей комнату и хотела уже уйти, как Ева сказала:

— Клотильда, я тебя очень прошу: меня здесь ни для кого нет, понимаешь?

Девушка поправила на носу круглые очки и грустно улыбнулась: она поняла.

— Обещай мне! — Это уже вырвалось по-русски, но Клотильда все равно кивнула. Видимо, с такими просьбами к ней обращались не впервой.

«Вот и все, — думала Ева, ложась на кровать, — с чего началось, на том и закончилось. Жизнь вообще любит симметрию».

Как ни старалась она не думать о Бернаре, мысли — одна мрачнее другой — не давали ей покоя. Как мог он, повинуясь капризу Натали, так надолго бросить ее, Еву? Почему он не позвонил ей и не объяснил, не успокоил? И тут она вдруг все поняла. Это сначала он якобы действовал в угоду Натали, но, оказавшись в Москве, увидел ее с Вадимом, потом — с Гришей, потом еще и с Левкой… Нет, он сделал все совершенно правильно! Какой мужчина позволит присутствие другого мужчины — а тем более других мужчин! — в жизни любимой женщины? Ни-ка-кой! Поэтому Бернару ничего не стоило выполнить это условие. Ну вот, наконец, все встало на свои места.

После таких размышлений оставаться одной в гостиничном номере не было никаких сил. Машина, на которой Ева приехала, по документам принадлежала ей. Она и так много чего оставила в доме Натали. Подстегивая себя подобными оправданиями, Ева, надев черное с блестками платье, спустилась вниз, отдала ключи Клотильде и, предупредив, что непременно сегодня вернется, вышла из гостиницы. Фонари освещали розовые газоны, от благоухания которых кружилась голова. Начиналось время баров и ночных ресторанов. Ева покатила наугад, она никуда не спешила, она ничего не хотела. Она не понимала эту другую жизнь, по законам которой жили Бернар и Натали. Должно быть, у нее действительно большие деньги, раз она крутит своим мужем, как хочет. На то они и деньги, чтобы властвовать над людьми. Даже в таком масштабе. А что остается Еве? Ждать. Она чувствовала: что-то должно произойти.

Она позвонила Франсуа. Услышав ее голос, он сразу перешел на шепот:

— Натали разыскивает тебя. Она очень переживает. — Потом, помолчав немного, решился: — Приехал Бернар. Они пьют водку.

— Франсуа, я запуталась, кажется, это застава Сен-Мартен. Возьми такси, приезжай, мне так плохо…

Она выкурила полпачки сигарет, прежде чем увидела подъезжающий прямо к ее машине желтый автомобиль. Франсуа поцеловал ее. Он не был похож ни на одного из ее мужчин. Стройный, с коротко стриженными светлыми волосами и карими глазами под темными густыми бровями. Она вспомнила ту ночь, когда застала в беседке Сару с Франсуа. Сна не было, Ева долго стояла у окна и смотрела на залитый лунным светом сад. Потом позвонила в плотницкую. Она почему-то была уверена, что Франсуа не пойдет ночевать домой.

Ей повезло, он был там и взял трубку.

— Сара у тебя? — только и спросила Ева.

Ошарашенный Франсуа ответил, что она «давно спит».

— Зайди ко мне, у меня тут небольшая неприятность, что-то с полкой, сейчас упадет…

Ей показалось, что он все понял. Пришел через две минуты и остался у нее до утра.

Всю ночь они колесили по ночному Парижу, останавливаясь в барах, пока Ева окончательно не опьянела. Начинало светать. Франсуа вез ее в гостиницу, но она потребовала остановиться возле бара под названием «Сезанн». Там они сели за столик, и Ева принялась рассматривать посетителей.

— Ни одного русского лица, — сказала она достаточно громко.

Сидевший за соседним столиком мужчина в белом вязаном свитере тотчас обернулся. Еве не понравилась его борода, и она показала ему язык. Но мужчину это нисколько не смутило. Он улыбнулся и, сказав что-то официанту, перешел за их столик.

— Что ему от нас нужно? — спросила Ева у Франсуа, услышав быструю урчащую французскую речь. Мужчины разговаривали явно на повышенных тонах.

— Он хочет с тобой познакомиться. Говорит, что ему знакомо твое лицо.

— Скажи ему, чтобы шел к черту.

— Блюм, — наклонил голову незнакомец и протянул Еве визитную карточку.

— Я не знаю никакого Блюма. Вы кто?

Тогда мужчина достал из кармана джинсов помятый буклет.

— Вы мадемуазель Анохина? — спросил он. — А я тот самый Блюм, который написал про вас.

И тут случилось то, чего ни Франсуа, ни тем более Блюм не ожидали: Ева плеснула в лицо критику виски.

— Это по-русски. Пусть и грубо. Поедем, Франсуа. Он еще пожалеет о своей статье.

Проснувшись в гостиничном номере одна, Ева с трудом припоминала, как же она доехала. Ей удалось это лишь частично. Она помнила только, что отправила Франсуа домой, сказав, что это приличная гостиница и что «мужчин здесь на дух не переносят».

Сильно болела голова. Ева позвонила Клотильде и попросила кофе и два апельсина. Она лежала и вспоминала весь вчерашний день, и ей казалось, что удача повернулась к ней спиной. Натали никогда не простит ее, как не простит ее выходки и Блюм. И Бернар ее не простит, и Гриша, и Вадим… Голова раскалывалась. Ева опять позвонила Клотильде и попросила болеутоляющее. Выпив лекарство, она уснула и проспала до полудня. А когда проснулась, то обнаружила на столике записку с просьбой позвонить Франсуа.

Она позвонила.

— Натали ждет тебя. Она говорит, что это у тебя нервное, из-за неудачи на выставке. Тебе в комнату постелили новый ковер, персидский, кремовый, с красными розами, — словно отчитываясь, быстро говорил Франсуа. — Бернар сидит на террасе и смотрит на дорогу. Саре приказали приготовить пельмени. Я не знаю, что это такое.

— Это очень вкусная русская еда… Мясо в тесте. Я их обожаю, Франсуа.

— Что такое «обожаю»?

— Это значит, что я их люблю.

— Значит, ты и меня «обожаю»?

— Конечно.

— Пьер спрашивал у Натали про тебя, она сказала, что ты в отъезде, но скоро вернешься.

— Спасибо. Я подумаю. Скажи, а ты никому не говорил, где я?

— Никому.

— Хорошо, я перезвоню тебе. Не приезжай ко мне.

Она положила трубку. Что изменится, если она вернется? Ничего. Абсолютно.

На следующее утро она почувствовала себя гораздо лучше и отправилась в город за покупками. Выехав на набережную, названия которой она не знала, Ева притормозила, чтобы полюбоваться открывшимся ей видом на Сену. Вода, зелень и много солнца! Она представила себе, как хорошо было бы сейчас оказаться с Бернаром на борту какой-нибудь небольшой яхты. Забыть обо всем и отправиться в путешествие, пожить хотя бы с месяц на воде, поработать, отдохнуть, насладиться покоем и любовью.

Вернувшись в гостиницу, она позвонила Франсуа и попросила его срочно приехать. Она коротко изложила ему свой план.

— Ты возьмешь меня с собой? — Это было первое, что он спросил.

— Нет, Франсуа, я хочу побыть одна. Мне бы девушку, которая будет готовить, и человека, который показал бы мне, как управлять яхтой. И все.

— Там нужен мужчина.

И она поняла, что он прав.

— Тогда ничего не получится. Буду жить здесь, в этом душном номере, и курить одну сигарету за другой.

* * *

Конечно, пожить на яхте с Бернаром было пределом мечтаний. Но он стал для нее чужим. И она решила позвонить Грише, чтобы он увез ее в Москву. Она заказала с помощью Клотильды разговор с Москвой и стала ждать. Телефонистка сказала, что номер не отвечает. Круг замкнулся.

В дверь постучали. Вошла Клотильда и сообщила, что приходил «тот самый красивый мсье», спрашивал Еву Анохину, но она, Клотильда, сказала, что с «тех пор» ее не видела.

— Ты все правильно сделала, Клотильда. — Ева с трудом глотнула. Дождавшись, пока за девушкой закроется дверь, она подбежала к окну и увидела Бернара. Он стоял на тротуаре и, задрав голову, смотрел на ее окна. Нет, это было бы слишком просто. Она отошла от окна и легла. Но тут же вскочила, распахнула окно и крикнула вслед удаляющейся машине:

— Берна-а-ар!

Вечером пришла взволнованная Клотильда.

— Мадемуазель, там снова пришел тот мсье, он хочет здесь снять комнату… Что мне делать?

Ева, которая все это время лежала и плакала, поднялась и, отстранив девушку, выбежала в коридор.

— Бернар! — Она уткнулась ему в плечо, а он обнял ее и прижал к себе. Они стояли в гостиничном холле и на глазах довольной Клотильды целовались.

Потом в номере, оставшись одни, забрались в постель, и Бернар, как в первый раз, сгорая от желания и радости, что он снова с Евой, набросился на нее и стал покрывать поцелуями ее лицо и тело. Ева, обняв его, вдыхала запах его волос. Она была бесконечно счастлива.

— Ева, я должен объяснить тебе, почему уехал… Я не хотел, не хотел. Это все Натали, она поставила мне условие. Пойми, я хочу, чтобы мы были счастливы… Это все ради тебя, ради нас…

— Я знаю, — ответила она, тяжело дыша, чувствуя, как его руки скользят вверх по ее бедрам, раздвигая ноги. Она закрыла глаза и со стоном приняла его. Последовали резкие сильные движения, Бернар рычал, постанывал и делал остановки лишь для того, чтобы поменять положение.

Позже, лежа в постели, они рассказывали друг другу, что произошло за время их разлуки. Но, как ни странно, говорили обо всем, кроме того, что было в Москве. Ева даже боялась представить, что было бы, если бы Бернар узнал, как она провела там время и с кем. У Бернара, очевидно, тоже были причины не вспоминать Москву. Но Ева когда-нибудь расспросит обо всем Фибиха.

— Я хочу пожить на воде, — заявила Ева уже в машине, когда они возвращались домой. — Ты бы смог управлять яхтой? Пусть она будет маленькой, но непременно белой.

Бернар повернулся к ней, и она увидела, что он улыбается.

— Управлять яхтами — это мое хобби. Считай, что мы уже в пути.

Сначала они хотели отправиться вдвоем, но Натали, предвидя заранее весь отдых возле плиты, посоветовала им все же взять Сару.

Яхта называлась «Коллетт». Бернар нанял ее у одного торговца рыбой. Это была обычная яхта с двумя каютами и хорошо отапливаемым помещением, в котором Сара готовила. Ева, как ребенок, радовалась возможности отдыхать и работать на свежем воздухе и все время, с утра до самого вечера, проводила у мольберта. Она писала пейзажи, делала зарисовки с Бернара, который ловил с палубы рыбу.

Стояла теплая сухая погода, и ничто не мешало им продвигаться по намеченному маршруту Париж — Руан — Гавр по Сене, а дальше, если позволит погода, по Ла-Маншу до Шербурского порта и назад.

Сара в свободное время вязала что-то у себя в каюте и слушала музыку по приемнику. По ее виду нетрудно было понять, что ей это путешествие явно не по вкусу. Она практически не разговаривала и, только подавая на стол, сообщала: «Завтра будут почки по-венски» или спрашивала: «Вам шоколаду или кофе»? Но готовила она действительно отменно.

Чего стоило баранье рагу и лепешки с апельсиновым конфитюром!

Потом зарядили дожди, и Еве пришло в голову написать свой портрет. В теплой каюте при свете яркой лампы она усаживалась напротив зеркала с альбомом на коленях и пыталась сперва сделать эскиз карандашом. Но, сколько бы рисунков она ни делала, ей постоянно казалось, что на бумаге изображена совершенно другая женщина. Хотя Бернар утверждал, что «очень похоже». И, только когда она начала работать маслом, появилось сходство.

Бернар, управляя яхтой, умудрялся читать газеты и журналы, которые они покупали во время стоянок в портах, смотрел футбольные матчи по телевизору, а во время стоянок спал или просто лежал, наблюдая, как работает Ева.

В тот день, когда наконец выглянуло солнце и вода за бортом заблестела, Ева вышла на палубу к Бернару, который возился со спиннингом (яхта стояла на якоре), и сказала, что портрет готов.

— Вот и чудесно. Повесим его в спальне. — Он обнял ее, но в этот момент показалась заспанная Сара.

— Месье Бернар, — проговорила она заунывным голосом, — я хочу домой. Мне надоело море. Куда ни глянешь — кругом вода. Жду не дождусь, когда увижу ванну, наполненную до краев горячей водой. Вы только посмотрите на мои руки — они же в цыпках от холодной воды. Здесь нет ни приличной кофеварки, ни электрической мясорубки, ничего… Я так не привыкла. Отпустите меня домой.

Бернар посмотрел на Еву, та пожала плечами.

— Вот только дойдем до Гавра, Сара, и сразу же повернем назад, хорошо?

Сара вздохнула.

— Когда завтрак?

— Вечером, — задрав голову и устремив гордый взгляд на плывущую мимо баржу, ответила Сара и направилась в кухню.

— Знаешь, а ведь я тоже хотела просить тебя вернуться домой, — сказала Ева, любуясь Бернаром и ластясь к нему. — Просто боялась тебя разочаровать. Но, по-моему, путешествие несколько затянулось. Да и тебе тяжело, наверное, вести яхту?

— Домой, так домой. Ты мне только скажи: ты довольна?

Вместо ответа она поцеловала его.

Примерно в двух днях пути до Парижа, возвращаясь, они остановились у небольшой деревушки. На берегу светились огни, и, несмотря на позднее время, были в самом разгаре танцы. Сара наотрез отказалась идти, но в последнюю минуту передумала и даже спросила, не помогут ли они ей отыскать телефон.

— И куда это мы собираемся звонить? — спросил Бернар, причесываясь перед зеркалом. Ева тоже бросила на Сару недвусмысленный взгляд. Она вновь вспомнила беседку в саду и Франсуа, занимающегося любовью с Сарой.

— Вы что, думаете, что моя жизнь сводится только к стоянию у плиты? Что у меня не может быть личной жизни? — Она начала заводиться, но Бернар ласковым жестом утихомирил ее.

— Вот, возьми на карманные расходы. — Он протянул ей деньги и подмигнул. — Успокойся. Сейчас позвонишь, кому захочешь. Захвати сумку, может, купим вина или пива.

Сойдя с яхты, они смешались с толпой танцующих на берегу, но, как ни старалась Ева отыскать глазами Сару, та словно сквозь землю провалилась. Бернар сказал, что здесь неподалеку должен быть бар, и они, выбравшись на освещенную площадку с расставленными на ней плетеными стульями и столами, за которыми сидели в основном подвыпившие мужчины, вошли в заведение под яркой вывеской «Гийом». Внутри было шумно, светло и накурено, звучала музыка. Девушки разносили на больших подносах блюда с дымящимися толстыми кусками мяса и высокие прозрачные бокалы с пивом. За стойкой бара стоял толстяк с малиновыми щеками, он улыбался.

— Сегодня у Гийома день рождения, — сказала Бернару официантка. — Праздник, понимаете?

— А вы не видели здесь девушку, такую… яркую, черноволосую, она искала телефон, — спросила Ева.

— Она вон там, за красной занавеской, там у нас телефон. А это вам, — сказала она, протягивая Бернару бокал с пивом. — Выпейте за здоровье нашего хозяина.

Пока Бернар пил пиво, Ева проскользнула за красную бархатную занавеску и оказалась возле телефонной кабинки, за прозрачным стеклом которой она увидела Сару.

— Ты хочешь, чтобы я это сама им сказала? Хорошо. Во всяком случае, так будет безопаснее. Что? Понятно. Думаю, что уже скоро. Меня уже тошнит от моря. И я тебя целую. Да, чувствую.

Она резко обернулась и тут же повесила трубку. Взгляд ее стал жестким, в эту минуту она просто ненавидела Еву.

— Подслушали? — спросила она.

— Что ты, Сара, я решила позвонить Натали и предупредить, что в субботу уже будем дома. Бернар сказал даже, что в Париже окажемся в полдень. А ты кому звонила, Франсуа?

— Зачем это? У меня что, не может быть других мужчин? — ответила Сара и вышла.

Ева позвонила в Париж. Трубку взяла Натали. Она обрадовалась, узнав, что они возвращаются так скоро.

— Я позвонила Франсуа. Его что, нет?

— Нет. Я отправила его по делам. Как там Сара? Она вас не измучила?

— Нет, что вы, мы очень благодарны вам за совет. Если бы не она, я бы только и знала, что стряпать.

* * *

Ева попрощалась с Натали и повесила трубку. Значит, Сара действительно звонила не Франсуа. Чувство собственности по отношению к Франсуа надо в себе истребить, подумала она и вспомнила, как провела с ним первую ночь в мастерской. Но это не так просто.

Она вернулась к Бернару и передала ему разговор с Натали.

— Только не говори мне, что ты ходила просто звонить, — улыбнулся он, приглашая ее присесть за столик. Ты подслушала, кому звонила наша Сара?

— Думаю, мужчине. Это так естественно, ведь она, в отличие от нас, все наше путешествие спала одна. И вообще, сколько можно о ней говорить? Закажи-ка мне мяса, здесь так аппетитно пахнет…

В субботу в условленном месте на одном из каналов Сены их уже ждал фургончик Франсуа. Они опоздали всего на полтора часа.

— Франсуа, вези нас скорее домой, — вскричала возбужденная и радостная по поводу возвращения в Париж Сара и легко сбежала с мостика почти к нему в объятия. Франсуа же, в свою очередь, скользнув взглядом по Еве, поцеловал воздух, адресовав ей поцелуй. Она ответила таким же образом и улыбнулась. Нет, все-таки хорошо возвращаться, зная, что тебя ждут близкие люди и приятные дела и заботы.

— Вы поезжайте, а мы с Франсуа все разгрузим и сообщим хозяину, что яхта в Париже. — Бернар поцеловал Еву и, поймав такси, отправил их с Сарой домой.

Натали встретила ее комплиментом и сказала:

— Сегодня в честь приезда освобождаю Сару от приготовления ужина, поскольку все необходимое Франсуа привез из ресторана. Если ты голодна, то мы можем сесть за стол прямо сейчас, а если нет…

— Я подожду, — ответила Ева. — Мне понадобится некоторое время, чтобы привыкнуть к суше, а то мне до сих пор кажется, что я на яхте. Меня качает…

— Ну а как прошло путешествие?

— Все хорошо. Только для начала с меня хватило бы и одних каналов. Бернар вам сам все расскажет. А как вы?

— Собираемся. Хотя мне, признаться, будет очень жаль покидать вас, этот дом, Париж… Но на Корфу спокойнее, там я хочу начать новый виток жизни.

— С Симоном?

— Да. Одна бы я не решилась… Хотя… Не до такой же степени я эгоистка, чтобы везти с собой Бернара. Ты же знаешь, что с твоим появлением наши с ним отношения усложнились.

— Давно хотела вас спросить, Натали. Зачем же вам нужно было вкладывать в меня столько денег, не зная наверняка, что я буду приносить дивиденды? Вот видите, и выставка прошла неудачно, ни одной картины не продали. Зачем я вам, Натали? Или, может, я ничего не понимаю? Что это: благотворительность или желание потратить деньги на полезное дело? Облагодетельствовать избранницу Бернара? Объясните мне, пожалуйста.

— И то, и другое, и третье… Понимаешь, Ева, к сожалению, только с возрастом приходит прозрение. В свое время я поступила очень дурно. Я испортила жизнь сразу двум, а может, и трем людям. Но не со зла — по глупости. И я всю жизнь старалась их не вспоминать и все делала, чтобы и меня считали исчезнувшей бесследно. Кто знает, что было бы со мной, не встреть я Ги. Он полюбил меня и сделал по-настоящему счастливой. Если бы не он, меня бы давно не было в живых. Ведь я ничего не умела, у меня не было никакого образования. Я приехала в Париж с человеком, которого безумно любила. Я ходила, как помешанная, но он бросил меня через два месяца. У меня не то что не было денег на то, чтобы возвратиться в Москву, у меня не было денег даже на молоко. Но я была молода и красива. И меня увидел Ги Субиз. Он тоже, конечно, не был святым, но с ним всегда было легко и спокойно. Он не ограничивал меня ни в чем. Я жила как хотела.

— А вы тоже его любили?

— Ева, детка, его невозможно было не любить. Так вот считай, что тебе просто повезло. Не пытайся найти глубокий смысл в моих поступках. Считай, что все, что я делаю, — блажь, каприз. Но ведь ты же не можешь не заметить, что я полюбила тебя. Я верю, что ты станешь знаменитой художницей. А если нет, то не беда, будешь прекрасной женой Бернару. Знай, бывшие жены всегда переживают, в какие руки попадут их мужья. Так что не бери в голову. Поди, милочка, прими ванну, я велела Саре отнести тебе в комнату новые шампуни, кремы и прочее… Я ждала тебя… Отдохнешь после ванны и сразу спускайся ужинать. Сегодня у нас сыр с грибами, английская ветчина и цветная капуста. А на десерт — саварен. Я пекла его сама, вот только коньяку в крем налила многовато…

На следующее утро к ней в мастерскую пришла Сара. Лицо испуганное, руки дрожат. Она была настолько взволнованна, что долго не могла начать говорить.

— Что случилось? — спросила Ева, откладывая кисти и усаживая девушку на стул. — Ну? Отвечай же! Что-нибудь с Бернаром? С Франсуа?

— Нет. Месье Бернар играет в теннис с мсье Симоном, а Франсуа сбивает вам подрамники, как вы и просили… Мадам Жуве отправила меня убираться в галерее, ну, в той самой комнате, где висят картины. В том числе и ваши. Я там регулярно чищу ковры пылесосом, протираю влажной тряпкой окна и подоконники, а сухой — как учила меня мадам Натали — картины. Вот и сегодня я, как обычно, взяла сухую тряпку и принялась стирать пыль с ваших картин… Знаете, мадемуазель Ева, мне кажется, это не ваши картины… Я не особенно-то разбираюсь, но когда каждый день протираешь их тряпкой, то поневоле запоминаешь мелочи, детали… Так вот, я заметила, что на одной вашей картине не хватает розовой розы в том месте, где женское лицо, а у совы вместо желтых глаз — темно-оранжевые. И я подумала, что это не настоящие картины, а копии… Я даже понюхала и лизнула… Такое ощущение, словно они недавно написаны…

— Что ты такое несешь, Сара?! Ты сошла с ума!

— Со мной все в порядке. Нас с вами дома не было, вот мадам Натали и подменила… Не мое это, конечно, дело, но моя хозяйка не такая дура, как вам это могло показаться. И насчет выставки и разных там статей я тоже не верю. Это она подкупила Блюма, чтобы он написал такую статью. Вот увидите, не пройдет и года, как ваши картины всплывут на каком-нибудь престижном аукционе. Вы такая странная. Все только и говорят об этом! Я повторяю: мадам Натали не будет вкладывать деньги, не будучи уверенной, что они принесут доход. Это же так просто. Кто-то основательно хочет нагреть на вас руки. И в Москве, и здесь.

— Вот что, Сара! Я никому ничего не скажу, но и ты не болтай. Мне надо обо всем хорошенько подумать.

Сара, гордо вскинув голову, ушла. Ева села и задумалась. Неужели ее так долго дурачили? Неужели Натали такая лицемерка и лгунья? А Бернар? Знает ли он обо всем этом?

Ева, подождав немного после ухода служанки, прошла в галерею, чтобы убедиться в правильности слов Сары. Волнуясь, она приблизилась к первому же холсту и осторожно провела по нему рукой. Сомнений быть не могло — перед ней висели отлично выполненные копии.

За обедом она старалась вести себя как можно спокойнее, на вопросы Натали, когда же будет готов портрет, ответила, что на днях. Полностью поглощенная своими мыслями, она бросала взгляды на Бернара и Натали. Жесты, перемена интонаций, случайно оброненное слово — все воспринималось ею теперь далеко неоднозначно. Она постоянно искала подлинный смысл сказанных ими слов, чтобы лишний раз убедиться в том, что ее предали.

Она первой вышла из-за стола и, пожаловавшись на головную боль, сказала, что пойдет спать, а сама позвонила Франсуа и попросила его вывести ее машину из гаража и поставить незаметно у ворот.

Уже садясь в машину, она представляла себе, как ее сейчас будет искать Бернар, как он бросится к Натали и спросит ее, не видела ли она Еву. Они или искренне забеспокоятся из-за ее внезапного исчезновения, либо переполошатся, предположив, что ей стало все известно. Как бы то ни было, она не собиралась возвращаться. Прихватив с собой все свои деньги, которые оставались практически нетронутыми, и документы, она первые два часа просто колесила по Парижу, заправила машину и продолжила бесцельную езду, куря одну сигарету за другой и гадая, как ей поступить дальше. Наконец она остановилась возле отеля «Ритц», зашла и попросила служащего помочь ей позвонить в Москву. Молодой мужчина в униформе отвел ее в уютную кабинку и показал, что надо сделать. Убедившись, что ее никто не слышит, она набрала номер Рубина. Никогда еще она так не желала, чтобы он был дома. Услышав долгожданный щелчок и густой рокочущий бас, почувствовала, как по щекам ее катятся слезы.

— Гришенька, они обманули меня… Они украли мои картины. Я не могу больше оставаться в этом доме. Забери меня отсюда, я не могу туда возвратиться. Мне плохо. Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Тогда скажи мне что-нибудь.

— Ты не сможешь взять билет и до отлета переночевать в каком-нибудь отеле?

— Нет! Мне кажется, что стоит мне только оказаться в аэропорту, как меня сразу увидят и вернут назад. Я им нужна.

— А как же ты обнаружила пропажу?

— Они все заменили копиями. Представляешь?!

— И ты думаешь, что это Бернар?

— Я не хочу думать… Я не знаю, что мне думать…

— Бернар не такой человек.

— Я знаю, но в галерее нет моих картин.

— Ты можешь найти какой-нибудь отель и дождаться меня?

— Я звоню из отеля «Ритц».

— Вот и жди меня там. Я постараюсь успеть на вечерний рейс и уже утром буду у тебя. Главное, Бога ради, не наделай глупостей… Я сейчас только позвоню в Лондон. Ты же знаешь, там выставляются твои картины…

— А почему же ты сам туда не поехал?

— Я был там, провел большую работу… Поверь, я сделал все, что мог. Надеюсь, все получится.

— Конечно, Гришенька. Все, я кладу трубку, беру номер и жду тебя. Целую. Все.

Она расплатилась за разговор и сняла номер с видом на Вандомскую площадь. Заказала минеральной воды и села у окна. Где сейчас Бернар? И что вообще произошло в их доме? Кому в голову пришла эта совершенно дикая идея украсть ее работы?

Она позвонила Франсуа. Он волновался.

— Ты где? Что ты себе позволяешь? Что произошло на этот раз?

— Франсуа! Помнишь тот последний бар, где мы с тобой встретили Блюма?

— Это того самого, в которого ты плеснула виски? По-моему, этот бар называется «Сезанн». И что?

— Зайди в мою мастерскую. Там возле окна увидишь завернутые в холст картины. Их две. Не спутай. Но одна на верстаке, а другая возле окна. Принеси мне именно ту, что возле окна. Хорошо? Все, я жду тебя в этом баре. Целую.

Уже повесив трубку, она подумала о том, что не доверяет и Франсуа. А вдруг все они заодно: и Натали, и Бернар, и Франсуа… Пусть они думают, что она живет у Клотильды. Незачем и Франсуа знать, что она остановилась в «Ритце».

И все-таки, несмотря на свои сомнения, увидев входящего в бар Франсуа, она обрадовалась ему, как близкому человеку. Он поцеловал ее в щеку и ласково потрепал по плечу.

— Тебе заказать что-нибудь выпить? — Он протянул ей завернутый в коричневую бумагу сверток и сел рядом.

— Если честно, то я уже порядком набралась. Спасибо, что принес. Ты извини, что я по телефону вот так, грубо… Даже не поздоровалась с тобой. А ведь ты, пожалуй, единственный человек во всем Париже, которому я могу довериться. Франсуа, у меня нехорошее предчувствие.

— И ты поэтому снова сбежала? Что произошло?

— Я не могу сказать тебе, потому что не уверена. Но и оставаться там, в доме, не могу. Понимаешь, у меня такое чувство, словно все рушится на глазах.

— А что на этой картине? Это как-то связано с твоим бегством?

— И да и нет. Просто этот портрет являлся одним из условий моего проживания в этом доме. Но я-то все свои условия выполнила, а вот они — нет. Поэтому не получит она никакого портрета. Я его уничтожу или продам ей же за миллион франков.

— Говори тише. На тебя уже стали обращать внимание.

— Это еще цветочки, вот сейчас придет Блюм — а я чувствую, что он здесь не случайный посетитель, вот тогда действительно все обратят внимание…

Но Блюм так и не появился. Они ушли за полночь, Франсуа отвез Еву в тупик Бово, в гостиницу, и, проводив до самых дверей, вернулся на такси домой. Ева же, увидев за конторкой склоненную над книгой девушку в круглых очках, попросила отвезти ее на машине в «Ритц». Щедро заплатив, она взяла с нее слово никому не сообщать о своем новом местонахождении.

— А где же тот красивый мсье? — спросила Клотильда, прощаясь с Евой.

— Не знаю. Должно быть, уже спит.

Оказавшись в номере, Ева сначала попыталась уснуть, но потом поняла, что не сможет, и заказала по телефону кофе и сандвичи. Порывшись в сумочке и отыскав визитку Блюма, она набрала его номер и долго ждала, прежде чем на другом конце провода взяли трубку.

— Слушаю, — ответили по-французски.

— Это Ева Анохина. Вы не могли бы приехать ко мне сейчас? Я в отеле «Ритц». — И, не дожидаясь ответа, положила трубку.

Если Блюм куплен Натали, то он непременно примчится в надежде на какое-нибудь новое предложение, но уже с другой стороны. Беспринципный продажный журналист не сочтет это дурным тоном. Если же Блюм ни при чем, то он, чертыхнувшись, повернется на другой бок и продолжит прерванный сон. Поэтому, когда она, доедая последний сандвич, услышала стук в дверь, ей стало не по себе.

— Войдите.

Блюм, мрачный, заросший трехдневной щетиной, поправив на своем круглом животе длинный белый джемпер, уселся без приглашения в кресло и, достав из кармана брюк пачку сигарет, смачно закурил.

— Я вас слушаю.

Ева отставила чашку с недопитым кофе и тоже достала сигарету.

— Судя по всему, я скоро уеду из Парижа. Но перед отъездом мне бы очень хотелось знать, что руководило вашими чувствами, когда вы писали свою статью? Скажите мне правду. Речь идет о моем будущем. Но не как художницы, а как женщины. У меня большие неприятности. Если вы мужчина, то прошу вас — не бейте лежачего. Признайтесь: это Натали заказала вам статью?

— Даже если бы это было так, мадемуазель Ева, я бы вам ничего не сказал. Натали — взбалмошная женщина, но глубоко порядочная. Она не стала бы мараться. Другое дело — заказать хвалебную статью. Вот тут она мастер. Но откуда вдруг у вас такие мысли? Я хорошо знаю эту семью и уверен, что никто из них никогда не причинил бы вам вреда. Я хорошо разбираюсь в людях. А насчет того, что мной руководило, я отвечу: желание помочь вам.

— И каким же это образом?

— Не хотел настраивать толпу против вас. У нас здесь действуют свои законы и порядки. Вы могли бы заполнить чужую нишу, а это делается постепенно. Вы — самый яркий художник, каких я видел за последние годы. Но должно пройти определенное время, чтобы о вас заговорили. Быть может, работы, выставленные здесь, просто случайность? Вы слишком молоды. Понимаете меня?

— Как же это вы, совершенно не зная человека, называете его в своей статье выскочкой? И это, как вы говорите, для того, чтобы помочь мне?

— Когда-нибудь вы все поймете.

— Тогда ответьте на такой вопрос: почему вы не послали меня к черту? Ведь я наверняка разбудила вас…

— Я не спал. Кроме того, вы оказали мне неоценимую услугу, позвонив и пригласив сюда. Я не знал, как выпроводить из моей постели одну особу.

Еву удивила такая откровенность.

— Странный вы человек, мсье Блюм.

— Меня зовут Феликс. Кроме того, мне хотелось встретиться с вами. Надеюсь, что на этот раз вы не плеснете мне в лицо виски?

Она промолчала.

— Так что произошло, мадемуазель Ева? И почему вы здесь?

Что-то такое было в этом человеке, что Ева решила ему довериться. Пожалуй, именно он сможет подсказать ей, кому было выгодно украсть ее картины.

— Понимаете, у меня украли все те работы, что выставлялись на Константен-Пекер. Сегодня утром пришла служанка и сказала, что на стенах висят копии моих картин. Мы с Бернаром и Сарой весь последний месяц отдыхали на яхте, дошли, знаете, до Гавра, а в это время кто-то — я думаю, что это Натали, — подменил картины. Времени было, как вы понимаете, более чем достаточно.

— Да уж. — Блюм встал и, машинально схватив со столика чашку, допил остывший кофе. — Вы удивили меня, признаюсь. Насколько мне известно, дом хорошо охраняется. Искать вора надо среди своих. Вы составьте мне список, а я попытаюсь навести справки. У меня большие связи. Можете, конечно, связаться с полицией. Но обычно такие дела решаются полюбовно.

— Это как же?

— Вам звонят и назначают цену. Но у вас может получиться иначе… Сегодня в Лондоне проходит аукцион, я знаю, вы там выставляетесь, постоянно звоню туда… Возможно, тот, кто украл ваши работы, тоже следит за тем, как проходит аукцион. Несмотря на мою статью, я вполне допускаю успех. Вот тогда вы лишитесь целого состояния. Но это не Натали. Нет. И не Бернар.

Ева написала на листочке: Симон, Пьер, Франсуа, Сара.

— Я позвоню вам. — Блюм спрятал записку в карман, ободряюще подмигнув Еве, и ушел.

Ева разделась, легла и долго не могла уснуть. Ей так не хватало Бернара, что она несколько раз вслух произнесла его имя. Словно позвала. Но он не откликнулся. Он был далеко от нее. Конечно, если бы она была уверена в нем, то ей бы и в голову не пришло, что он заодно с Натали. Но, вспомнив, на какие жертвы он пошел ради денег Натали и какое вообще место в его жизни занимают деньги, она лишь еще больше поверила в свою версию. Но на что они рассчитывали? Что она не заметит? Разве такое возможно? Не сумасшедшие же они!

Мысли, как осенние листья, медленно кружились в ее голове и отгоняли сон. Она уснула лишь под утро.

Увидеть Гришу в номере отеля «Ритц» — это равно продолжению сна. Заспанная, в белом махровом халате, который она нашла в ванной, Ева стояла на пороге комнаты и смотрела на возникшего перед ней Рубина. Во всем белом, улыбающийся и бодрый, Гриша ждал, когда же ему наконец позволят войти.

— Господи, неужели это ты? Как хорошо, что ты приехал, — сказала она, обнимая его.

Ева заказала по телефону завтрак на двоих и, дав возможность Грише принять душ, оделась. В дверь постучали, девушка в голубом форменном платье, не скрывавшем коленей, вкатила столик, на котором стояли никелированный кофейник, сахарница, молочник и большое блюдо с яйцами, булочками, маслом и сыром, накрытое прозрачным куполом.

— В холодильнике сок и минеральная вода, — напомнила девушка Еве и предупредила, что через два часа придет горничная, чтобы заправить постели и убрать номер.

За завтраком Ева рассказала Грише все в подробностях, не забыв упомянуть о своей глупой выходке с Блюмом.

— Я думаю, что мне самому надо съездить к Натали. Понимаешь, если они ни при чем, то выходит, что ты их серьезно обидела своим подозрением. Может, поедем вместе и поговорим начистоту?

Она рассказала ему, как Натали «вынудила» Бернара целый месяц скрываться от нее, Евы, в Москве.

— Представляешь, и это все ее блажь. А я думала, что он меня бросил.

— Я видел его в Москве, правда, не разговаривал и думал, конечно, о том, что у вас произошел разрыв. Но все это ерунда по сравнению с тем, что пропали твои картины. Я все-таки поеду.

— Давай я тебя отвезу. У меня же теперь есть своя машина — мне Натали подарила. Честное слово, Гриша, я ничего не понимаю! Ведь она потратила на меня целую кучу денег…

— Не расстраивайся раньше времени. Вот увидишь — найдутся твои картины. Может, они специально их спрятали, чтобы их никто не украл…

— Посмотри мне в глаза… Вот так-то вот. Сам не знаешь, что несешь. Поехали. — Ева допила кофе и затушила сигарету. — Я останусь в машине, а ты сходишь. Буду ждать тебя за углом, хорошо? Посмотри, как меня трясет… Я чего-то боюсь.

* * *

Она ждала его недолго — успела выкурить всего две сигареты.

— Так быстро?

Гриша сел в машину и некоторое время молчал, словно приводя в порядок мысли.

— Там, кроме служанки, никого нет. Она сказала, что Бернар куда-то уехал, к другу, кажется, а Натали срочно вчера ночью вылетела в Москву.

— Отлично! — воскликнула Ева, заводя мотор и направляясь вдоль парковой ограды прямо к воротам. — Просто отлично! Я хотя бы покажу тебе мою мастерскую и незаконченные работы. Заодно выведаю все у Сары.

Она позвонила и вскоре увидела, как по дорожке, обсаженной красными и белыми розами, идет Сара. Заметив рядом с Евой Рубина, она несколько замедлила ход.

— Добрый день, мадемуазель Ева. Хозяева уехали, и я не могу вас впустить, — кротким голоском пропела она, не приближаясь к воротам.

— Это что еще такое! Открой немедленно! Иначе тебе придется пожалеть.

— Но я не могу.

Ева набрала побольше воздуха в легкие и крикнула что есть силы:

— Франсуа!

— Его тоже нет, он в больнице, у жены.

— Сара, ты что, не знаешь, кто я? В доме остались мои вещи, картины…

— Ваших картин здесь нет, и вы прекрасно знаете об этом. Что касается ваших вещей, то никакие они не ваши. Здесь вообще ничего вашего нет. Вы не имеете права находиться в этом доме. До вас мы жили спокойно… Уходите, я все равно вам не открою…

Ева прислонилась лицом к ажурной металлической ограде, во все глаза рассматривая нахалку.

— Ты представляешь, что будет, когда приедет Натали и узнает, что ты тут вытворяла?

— А мне все равно. Я увольняюсь. Но прежде не могу упустить такой возможности поставить вас на место. Вы — никто. И пусть этот ваш толстяк тоже слышит. Да, вы — никто. Для Бернара вы — пустое место. А для Натали всегда были игрушкой. Все над вами смеялись, а вы, как глупенькая, рисовали с утра до ночи свои дурацкие картины, которые никому не нужны…

— Если ты, маленькая дрянь, не откроешь сейчас же, я вот этими ручищами раздвину прутья решетки, достану тебя и сверну шею, как цыпленку, — взревел Рубин.

— Мне плевать, раздвигайте, сейчас нажму кнопку сигнализации, и вас быстренько отправят в полицейский участок. Ну же, давайте!

— Сара, ты с кем разговариваешь? — раздался из глубины парка знакомый голос, и Ева остолбенела.

— Это Натали… Натали, это я, Ева!

С букетом белых роз и садовыми ножницами в руках, в перчатках по локоть, к ним быстрым шагом приближалась Натали.

— Ева! Наконец-то… Что здесь происходит? — обратилась она к Саре, которая тут же развернулась и побежала к дому.

— Она не пускала нас и говорила, что ты в Москве, а Бернар ушел к другу… — Гриша вошел в калитку и обнял Натали. — Ну и служанка у тебя, я собирался свернуть ей шею.

— Да, она у нас девушка с характером. Гриша, глазам своим не верю! Знаешь, Ева нас покинула. Чем-то мы ее обидели… — Ева чувствовала, что Натали хочет обнять ее, но что-то мешало ей пойти навстречу этому желанию. — Я не знаю, что и думать. А Бернар совсем голову потерял. Ну заходите, поговорим. Сара! — крикнула она. — Принеси нам что-нибудь выпить.

На террасе за столом, на котором теперь стоял свежий букет белых роз, они пили вино, и Ева рассказывала о том, как она обнаружила пропажу. Натали, услышав эту новость, резко встала из-за стола и жестом пригласила их последовать за ней в галерею. Подойдя к первой же картине Евы, она пристально взглянула на нее.

— Не может быть… И ты, бедная девочка, конечно же, подумала на нас с Бернаром?

— Я просто не знаю, что мне думать. Я испугалась. Разочарование в близком человеке — все равно что его смерть. Он вроде бы и есть, а для тебя он умер. Я не знала, как же поступить, и поэтому вызвала Гришу. Согласитесь, это мог сделать человек либо очень сильно желавший мне зла, либо хорошо разбирающийся в живописи и знающий цену моим картинам.

— А ты-то сама знаешь им цену? — словно что-то вспомнив, спросила Натали и просияла. — Чего молчишь? А ты, Гриша? Вы что, ничего не знаете? Сегодня утром мне позвонил Драницын, и первое, что он крикнул в трубку, было: «Петух в вине» в Лондоне ушел за двадцать тысяч долларов.

— Вы шутите? — Ева сжала кулаки, еще не веря услышанному. — Гриша, а ты знал?

— Откуда? — воскликнул Рубин, опрокидывая в себя остатки холодного вина. — Я же к тебе как ненормальный летел. Но я рад, о, как я рад!

— А Сара не могла украсть? — внезапно спросила Ева. — Она же терпеть меня не может.

— Сара? Да нет… Ну, лягушку дохлую в постель подложит, кофе на платье прольет, но чтобы красть целое состояние? Нет, это исключено.

— Послушай, но, если она такая противная, почему ты ее не увольняешь? — спросил Гриша.

— Я привыкаю к людям, а Сара обладает массой достоинств. Она прекрасно готовит, очень чистоплотна и не лентяйка. Я воспринимаю ее такой, какая она есть на самом деле.

— Она только что сказала нам, что увольняется…

— Нет, что вы! Она может сказать все, что угодно, но чтобы уйти от меня? Никогда. Болтушка она. Но что мы все про Сару. В моем доме — вор. — Она нервно рассмеялась и отломила ломтик сыра. — За Симона я отвечаю, как за самое себя. Пьер у нас не появлялся достаточно давно — у него что-то с печенью. Франсуа?

— Нет! — вырвалось у Евы. — Ему я доверяю.

— Тогда почему же ты не доверяешь Бернару?

— Я этого не говорила.

— Может, просто хорошенько обыскать дом? Осмотреть каждый уголок, заглянуть в подвал, винный погреб, чулан, на чердак… Не могли же картины исчезнуть бесследно. Их, вероятно, кто-то спрятал. Хотя все это, согласитесь, более чем странное воровство, зато тщательно продуманное. Надо ведь было найти художника, который пошел на такое… Ну что ж, предлагаю начать немедленно, прямо с гостиной. Холсты, очевидно, свернуты в рулоны, их порядка двадцати пяти штук, разных размеров, все-таки не иголка… Гриша, не стесняйся, в моем доме идеальный порядок, а потому искать будет очень легко. Сейфы я открою лично. Можете простукивать стены, пол. Если придется обращаться в полицию, в любом случае первым делом начнут обыскивать дом.

— Предлагаю отправить Сару за покупками или еще куда-нибудь.

— Отлично. Сара-а!

На обыск дома ушло больше трех часов. Натали, в перепачканной блузе и съехавшей на бок косынке, вернулась в гостиную и без сил рухнула в кресло. Вскоре спустилась с чердака Ева. Последним пришел Гриша. Все молчали.

— Судя по тому, что вы пришли с пустыми руками, картин в доме нет. Ева, ты искала в своей мастерской?

— Искала. И парк обшарила — ничего. И в плотницкой у Франсуа — тоже ничего.

— А у Бернара?

Ева покраснела и покачала головой.

— Там я не смотрела. Мне ужасно неловко. Я даже его имя боюсь теперь произносить. Думаю, он не простит меня.

— Он, кстати, скоро придет. В пять вернется Сара, и мы пообедаем, а пока ты можешь поболтать с Гришей. Я немного отдохну…

Гриша, оказавшись в комнате Евы, на всякий случай запер дверь на ключ и достал из кармана конверт.

— Это я нашел в комнате вашей служанки. Конверт был спрятан в коробок с печеньем, там двойное дно. — Он извлек снимок, на котором была изображена маленькая Сара, сидящая на коленях у мужчины, очевидно, у отца.

— Ты не знаешь, кто это? — спросил Гриша.

— Нет. А что написано на обороте?

— Ничего. Хотя посмотри, вот здесь, внизу, название фотоателье — «Флер Бурже» и год — тысяча девятьсот восьмидесятый.

— Знаешь, я могла бы спросить у Натали, но что-то останавливает меня… Гриша, ты говорил, у тебя в Париже много знакомых. Постарайся что-нибудь узнать об ателье и фотографии. Может, это как-то прольет свет… Хотя и так видно, что это ее отец.

Она тяжело вздохнула и достала из кармана джинсов книжечку стихов Поля Фора, открыла ее где-то посередине, и оттуда выпал кусок пленки.

— Взгляни, — произнесла Ева, — это я нашла в комнате Бернара.

— Но ведь ты сказала, что не была там!

— Была, как видишь. Понимаешь, для меня это очень важно. Книга лежала на столе, под лампой. Здесь отсняты мои картины. Что скажешь?

— Я говорил тебе, чтобы ты все бросала к черту и ехала со мной в Италию или еще куда! — взорвался Гриша и мгновенно перешел на шепот. — Я и сам уже ничего не понимаю. Я бы на твоем месте дождался Бернара и спокойно все выяснил.

— Конечно, я так и сделаю.

— А ты не знаешь, что делаю в этом городе я? Мы с тобой уже столько часов вместе, а ты ни разу даже не посмотрела в мою сторону. Неужели пропажа картин для тебя важнее меня? — По его тону сложно было понять, шутит он или говорит всерьез.

Ева подошла и обняла его.

— Прости, я действительно веду себя, как настоящая эгоистка. Ты заслуживаешь лучшего. Но меня уже не исправишь. Скажи мне, я сильно изменилась с тех пор, как уехала из Москвы?

— Ты словно бы повзрослела. Движения стали более плавными и в то же время более уверенными, что ли… А во взгляде — отчаяние. Ты так часто смотришь, когда у тебя возникают проблемы.

По коридору кто-то шел, шаги приближались, и наконец в дверь постучали.

— Это вернулся Бернар, — прошептала Ева. — Оставайся здесь, я сама все скажу ему. — Она поцеловала Гришу и открыла дверь.

Бернар, увидев в комнате Евы Рубина, несколько мгновений находился в шоке, но потом взял себя в руки и поздоровался.

— Извини, у меня куча дел. Я приеду вечером. — Гриша неловко пожал ему руку и скрылся за дверью.

Ева заметила, как изменился Бернар: напряженное лицо и взгляд животного, которое предчувствует близкую смерть.

— Я не знаю, зачем ты это сделал, но после всего этого я не могу оставаться с тобой, — набравшись решимости, сказала Ева и отвернулась к окну. — Где мои картины?

— Какие картины? — изумленно спросил Бернар. — Что происходит? Ты исчезаешь, никого не предупредив, а потом так же внезапно возвращаешься и в чем-то еще меня обвиняешь!

— Разве Натали тебе ничего не сказала?

— Сказала, но только то, что ты вернулась. Она даже не предупредила меня о том, что у нас Рубин. Он, надо полагать, приехал за тобой?

— Теперь уже, наверное, да. — Она в двух словах объяснила ему все, что касалось пропажи картин, и показала пленку, найденную в его комнате.

— Я ничего не фотографировал и ничего не крал. Но после всех подозрений я уже и сам не хочу оставаться здесь. Я два дня не спал и занимался самокопанием. Я вспоминал каждое слово, сказанное тебе накануне. Я устал, понимаешь? Сначала от Натали, которая замучила меня своими условиями и договорами, а теперь еще и ты… Все, с меня довольно! Я ухожу. Со временем ты сама во всем разберешься и поймешь, кто прав, а кто виноват. Возможно, нам было полезно какое-то время побыть порознь. А что касается пропавших картин, то я готов возместить твои потери. Назови сумму, и уже завтра утром я смогу тебе заплатить. А вот это, — сказал он и дрожащей рукой, достав чековую книжку, что-то написал в ней, — на расходы, связанные с твоим отъездом или переездом… Я не знаю, какие у тебя планы… — Он повернулся и вышел из комнаты.

Но, вместо того чтобы броситься его догонять, Ева лишь пожала плечами и взяла чек.

— Что ж, пусть будет так.

И лишь когда она увидела, как отъезжает его машина, она поняла, что произошло: от нее ушел Бернар. Мужчина, с которым она была так счастлива. Даже Гриша, который всегда был для нее ангелом-хранителем, вряд ли мог теперь чем-нибудь ей помочь. Что же будет с ней дальше? Последние три месяца были настолько яркими, что от нее ускользнуло ощущение реальности. Глупо было бы думать, что так продлится всю жизнь…

Сзади послышался шорох. Ева оглянулась и увидела Натали.

— Я заметила, в каком состоянии ушел от тебя Бернар. Я понимаю, что не имею права вмешиваться в ваши отношения, но, по-моему, ты его чем-то обидела. Судя по всему, ты предложила ему осмотреть его комнату в поисках картин. Я угадала? Ты могла бы обратиться ко мне. Мне было бы это сделать намного удобнее.

Ева хотела рассказать ей о пленке, но передумала: пусть хотя бы Натали относится к Бернару по-прежнему, без подозрений. Что с того, что она узнает? Лишний раз будет волноваться.

— Сейчас звонил этот негодяй Блюм, спрашивал тебя, но я сказала, что тебя нет дома. Думаю, я сделала правильно. Ведь тебе теперь не до него?

Ева с трудом сделала вид, что отнеслась к этому спокойно. Именно звонок Блюма мог бы ей сейчас помочь. Разговор с Бернаром совсем выбил ее из колеи.

За столом, когда Сара принесла большое блюдо с устрицами, Натали спросила:

— Ну так что с нашим портретом?

— У меня его нет. Он в гостинице. Если честно, то я собиралась отдать вам его только в обмен на свои работы. Но сегодня же вечером я за ним съезжу.

Натали как-то странно посмотрела на Еву и пожала плечами.

— Ты уверена в том, что он в гостинице? Признаюсь, я вчера вечером заходила в твою мастерскую. Скажу сразу — я довольна.

— Чем вы довольны? — не поняла Ева и капнула на устрицу лимонного соку.

— Своим портретом, — торжественно произнесла Натали, быстро встала из-за стола и через минуту вернулась с картиной в руках.

— Ты себе представить не можешь, что я испытала, когда увидела это. Надо быть по-настоящему талантливым художником и, конечно, психологом, чтобы так верно угадать все черты моего лица. Я вчера почувствовала себя счастливой еще и потому, что поняла, Ева, ты видишь меня не такой пятидесятилетней развалиной, какой видят меня окружающие. Ты смогла увидеть меня молодой. Я не могу тебе всего объяснить, но для меня это крайне важно. Я очень, слышишь, очень тебе благодарна… Не сердись, пожалуйста, что я без твоего разрешения развернула ее и посмотрела. Я понимаю, ты не была уверена, быть может, ты боялась сделать мне больно. Но это потрясающе!

Ева смотрела на раскрасневшуюся, возбужденную Натали. Смеется она над ней, что ли?

— Натали, это не ваш портрет, — наконец сказала она и сама испугалась своих слов. — Это мой автопортрет, который я написала, когда мы с Бернаром были на «Коллетт». Может, я сделаю вам больно, но это правда. А ваш портрет в гостинице… это абсолютно точно.

Но Натали, казалось, ничуть не смутили ее слова.

— Взгляни сюда! — воскликнула она, доставая из кармана широких розовых брюк фотографию и показывая Еве. — Взгляни, одно и то же лицо.

Ева всмотрелась в изображенную на снимке молодую девушку.

— Очевидно, в молодости я была похожа на тебя, вот и все объяснение.

У Евы разболелась голова.

— Да, наверное, — сказала она, как в тумане поднялась из-за стола и поспешила в свою комнату. Где-то она уже видела эту фотографию. Где?

Из окна она увидела, как по дорожке к дому приближается доктор Симон. Вот он-то, пожалуй, смог бы объяснить, в чем тут дело. В конце-то концов, это была его идея с портретом.

Ева позвала его. Симон поднял голову, смешно поприветствовал Еву рукой. Учтивый, тихий и немногословный, Симон обладал типичной внешностью альбиноса и поэтому выглядел намного моложе Натали, хотя возраста они были примерно одного. Он, как и все обитатели этого дома, тоже, хоть и плохо, но говорил на русском. Как объяснила этот факт сама Натали, и Сара, и Пьер, и Бернар, и Франсуа — все они были выходцами из эмигрантской среды. «Я практически всегда разговариваю с ними по-русски, чтобы не забыть язык. Но скажу откровенно: мне и приятно, и больно одновременно. А почему, я даже объяснить не могу».

Ева жестом пригласила доктора к себе в комнату и, убедившись в том, что он понял ее, кинулась к зеркалу, чтобы подправить макияж и прическу.

— Мне бы не хотелось, чтобы Натали знала о нашем разговоре, — начала она сразу же, едва доктор переступил порог ее комнаты. — Прошу вас, Симон, объясните, ради Бога, зачем Натали понадобился портрет. Вы знаете, о чем я говорю.

— Ничего сверхсекретного в этом нет, — ответил приятным мелодичным голосом психиатр и попросил у Евы позволения закурить. — Натали в последнее время сильно комплексовала по поводу своей внешности. Делать пластическую операцию не решалась — ее подруга сделала и умерла. Понимаете, у нее возникло желание доказать всем окружающим, что она когда-то была хороша собой, чтобы они, возможно, взглянули на нее другими глазами. Но повесить на стену свою фотографию ей казалось смешным и нелепым, и тогда я посоветовал ей заказать портрет. Но, как вы понимаете, обращаться к художникам с Монпарнаса ей не хотелось, к тому же это желание у нее то пропадало, то возникало вновь. А тут приезжает Бернар и взахлеб рассказывает о вас… Натали припомнила вашу работу, купленную у Драницына, и поняла, что это судьба. Я уж не знаю, как она вам это объяснила, но схема приблизительно такова.

— Вы знали о том, что она без моего разрешения взяла из мастерской портрет?

— Да, признаюсь, знал.

— Вы считаете, что она похожа на ту женщину, которая там изображена?

— Мне трудно судить: я знаком с Натали всего два года. Хотя она, как вы уже знаете, утверждает, что была именно такой.

— А она вам не успела сказать, что это мой автопортрет? Это я. Понимаете? Я писала его, когда мы плавали с Бернаром и Сарой на яхте.

— Вот как? — Доктор, казалось, был искренне удивлен. — Ну, тогда все становится намного проще. Очевидно, ей вполне подошел этот вариант. А свой портрет она, стало быть, не видела?

— Нет. Но боюсь, что он неудачный. Задача оказалась не из легких.

— В таком случае не стоит его и показывать. Примите все как есть. Главное, что Натали осталась довольна. Или вам так жалко свой портрет?

— Да нет, что вы!

— В таком случае я, с вашего разрешения, покину вас. Мы с Натали сейчас отправляемся за покупками. По-моему, она собирается в Москву.

— В Москву? Зачем?

— Ей вчера позвонил какой-то общий ваш знакомый и сказал нечто очень важное.

— Это, наверное, Драницын. Вы не знаете, кстати, почему со всеми своими поручениями она обращается именно к нему?

— Она помогла ему организовать выставку и теперь вправе рассчитывать на его помощь.

Ева, извинившись, что потревожила доктора, попрощалась с ним и сразу же позвонила Блюму.

Трубку взяли сразу, словно ждали звонка. Женский голос тотчас разразился истеричным монологом на французском, из чего Ева сумела понять, что попала на ревнивую женщину, в чем-то отчаянно ее упрекавшую. Ева повесила трубку.

Гриша приехал поздно и сообщил, что ателье «Флер Бурже» действительно существует, но той фотографии никто не помнит.

— Я сам ездил на Судейскую улицу, но, увы…

— Гриша, от меня ушел Бернар. Я показала ему пленку, он оскорбился, сказал, что я ничуть не лучше Натали, выписал мне чек на приличную сумму и ушел. Понимаешь, он совсем ушел.

— Вот и хорошо. Сейчас сядем с тобой в самолет, следующий до Ниццы, а дальше — морем, через Генуэзский залив, в Пизу. Затем я покажу тебе Корсику. А на Сардинии у меня один состоятельный клиент, поживем у него на вилле с недельку, позагораем, поплаваем, а потом, если ты, конечно, захочешь, поплывем по Тирренскому морю в Неаполь…

— Красиво, конечно, но никуда я не поеду. Хватит мне строить иллюзии и постоянно находиться в поисках опоры. Мне очень жаль, что я оторвала тебя от твоих дел и как самая последняя эгоистка вызвала тебя сюда. Поверь, я очень благодарна тебе. Сам знаешь, что, если бы не ты, до сих пор жила бы в Москве и не знала бы, что существует такой прекрасный город, как Париж, и что я пишу, наконец, не так уж и плохо. К тому же я разбогатела. В этом тоже надо разобраться. Почувствовать вкус к деньгам — это все равно, что почувствовать вкус к жизни. Я уже решила, в Москву не возвращусь, присмотрю здесь себе дом и начну обустраивать его. А отсюда перееду буквально на днях. Объясню все Натали, поблагодарю ее и съеду. Я не могу оставаться там, где все напоминает мне о Бернаре. Наверное, я не заслуживаю такого большого счастья. В конце концов, у меня есть вы с Левой. Будете навещать меня.

— Не надо взрослеть, птичка. Все, что ты сейчас сказала, так не похоже на тебя.

— Я хочу во всем разобраться сама. Я и картины свои разыщу. Рано или поздно, но я увижу их.

Гриша позвонил в аэропорт и заказал билет. Натали с Евой провожали его, Натали выглядела особенно возбужденной.

— Я бы сама с превеликим удовольствием поехала с тобой, Гришенька, — сказала она, — но не могу. Я жду гостей. Через пару дней или неделю в моей жизни должно произойти важное событие… В вашей стране слишком много сложностей, только с получением загранпаспорта для одного человека придется ждать долго, но я подожду…

— Я позвоню тебе, — глотая слезы, прошептала Ева, чувствуя, что остается совершенно одна. Вот и Натали скоро уедет на Корфу.

— Ты посмотри на нее! Человек в тридцать лет стал знаменитым, богатым и не радуется. Подумаешь, рассталась с мужчиной. Бернар любит тебя, я же знаю. Не так уж и сильно ты его обидела… Нет, честное слово, ведут себя прямо как дети… — Натали приобняла Еву, и Гриша, взглянув на них, удивленно вскинул брови.

— Натали, она хочет купить дом, ты помоги ей…

— Не волнуйся. Передавай привет нашим общим знакомым. — Натали поцеловала Гришу и заплакала.

У Евы было такое предчувствие, словно она никогда его больше не увидит.

Она вернулась к себе в комнату и на столе увидела пакет, туго стянутый бечевкой. На нем Гришиным почерком было написано: «Еве Анохиной от Григория Рубина». Она развернула и увидела пачку долларовых банкнот. Здесь же нашла открытку, на обратной стороне которой было следующее: «Это тебе на дом. Целую и обнимаю, всю жизнь буду любить. Гриша».

«А ведь он больше не приедет, не приедет…»

Бульвар Ла-Виллет, где Ева надеялась гулять вечерами, так и не стал местом ее прогулок. Купив поблизости от него небольшой дом с садом, она первые два месяца без устали приводила его в порядок, покупала мебель, приглашала мастеров для строительства пристройки и установки стеклянного купола для крохотного зимнего сада, а к вечеру, не чувствуя ног от усталости, выходила подышать свежим воздухом в сад. Конечно, ее новый двухэтажный дом был не таким роскошным, как у Натали, но вполне устраивал своими восемью просторными комнатами, окна которых выходили в сад и на бульвар; огромной кухней, примыкавшей к столовой, и двумя ванными комнатами, расположенными одна над другой, в которых после реконструкции всегда была горячая вода и работало вентиляционное устройство. Первый этаж соединялся со вторым оригинальной деревянной лестницей, обитой ковровой дорожкой. Желание все делать самой окончательно лишило Еву сил. Она поняла: если ухаживать за домом, наводить порядок, следить за садом и готовить обед, на это уйдет почти весь день. Дом, как живой организм, требовал к себе внимания. И тогда Ева пригласила женщину, согласившуюся за умеренную плату помогать ей по хозяйству. Ее звали Вирджини, ей было сорок пять лет.

За все это время Ева ни разу не взяла в руки кисть. Не было настроения даже заниматься обустройством мастерской. Она выбирала люстры и ковры в «Галерее Барбес» или мчалась на своем автомобиле в поисках обоев нужной расцветки, но постоянно думала о Бернаре. Ни деньги, ни успех, ни постоянные звонки Натали и ее визиты, во время которых она давала ценные советы, сидя в кресле и куря одну сигарету за другой, не могли заставить ее забыть о своей самой главной потере. Она тратила большие деньги, чтобы как-то отвлечься, ходила с Натали по магазинам, покупая одежду, украшения, косметику. Вспоминая, каким чучелом она выглядела у себя дома, в Москве, когда ходила, почти не снимая черное шелковое платье, перепачканное красками, и гордилась своим пренебрежительным отношением к внешности, ей становилось даже стыдно. Права была Натали, когда говорила, что женщина всегда должна оставаться женщиной. Гости, которых она ждала из Москвы, так и не приехали, а Ева лишний раз старалась не напоминать ей об этом.

Бернар вообще пропал, он не показывался даже у Натали.

Иногда поздно вечером к Еве приезжал Франсуа. Обычно это бывало после ухода Вирджини. Закончив дела, они располагались на кухне, ужинали, пили вино и вспоминали начало своего романа. Он рассказывал ей о Саре, о том, что у нее теперь новый любовник, американец, которого она просто обожает. Выпив вина, они занимались любовью сначала на кухне, потом постепенно перебирались в спальню, где и засыпали, раскинувшись на огромной кровати среди сбитых простыней и подушек, нисколько теперь не беспокоясь о том, что их кто-то увидит или услышит. Иногда в редкие минуты полного физического и душевного покоя Еве начинало казаться, что она любит и Франсуа, но утром от таких чувств и мыслей, как правило, не оставалось и следа. Первые утренние лучи скользили по обнаженному телу Франсуа, но Ева, глядя на него, пыталась увидеть рядом спящего Бернара. Она протягивала руку и гладила его спину, длинные стройные ноги, живот. Но вот Франсуа протирал глаза, ловко спрыгивал с кровати и, набросив на себя халат Евы, скрывался в ванной. Нет, нет, это не Бернар. Они молча пили кофе на кухне, Франсуа курил, сжав красными сухими губами кончик сигареты и жадно затягиваясь. И тогда Еве почему-то хотелось зажмурить глаза, открыть их и, увидев сидящего рядом на стуле Бернара, обнять его и зарыться лицом в его заросшую шерстью грудь…

Франсуа же, напротив, часто говорил Еве о том, что любит ее. Ева улыбалась ему в ответ и позволяла ласкать себя. Единственный мужчина, словам которого она бы поверила, был далеко от нее. Он исчез из ее жизни так же неожиданно, как и появился.

А картины так и не обнаруживались. Ева встречалась с Блюмом, и он рассказывал ей интереснейшие вещи о Саре. Оказывается, мужчина, изображенный на снимке вместе с ней в 1980 году, не кто иной, как Ги Субиз, покойный муж Натали. Мать Сары служила в доме Ги. Сара — внебрачная дочь Ги Субиза, который так об этом и не узнал.

— Поэтому вполне вероятно, что кража картин — дело ее рук. Мать ее умерла, успев сказать дочери перед смертью, кто ее отец, и Сара, очевидно, почувствовала себя обманутой и обиженной. Ее отец — богатейший человек Франции, а она — служанка в доме его жены. Нищая. Мотив подходящий. Но тогда почему же она до сих пор не засветилась? Она не настолько умна, чтобы так долго ждать… Где же картины?

Это Блюм первым сообщил Еве, что в Лондоне проданы еще четыре ее работы.

— Я написал об этом статью. Если хотите — прочтите, — сказал он бесстрастным тоном, протягивая ей помятый газетный лист. — Надеюсь, теперь вам понравится.

Она прочла, сказала, что понравилось, но по ее глазам Блюм понял, что ее все это не волнует так, как прежде.

— Скажите, вы озабочены пропажей своих картин?

— Не знаю, — ответила Ева рассеянно. — Ничего не знаю.

Но однажды ночью, лежа в постели одна, она вспоминала свою выставку на Константен-Пекер, и в ее сознании мелькнуло одно лицо. Она до того разволновалась, что даже поднялась, включила свет и пошла на кухню. Сварив кофе, долго сидела за столом и силилась вспомнить, откуда она знает этого мужчину. Высокий, худой до безобразия, светловолосый, он приходил на выставку несколько раз. А потом, когда стало ясно, что выставка провалилась и ее закрыли, Ева видела этого человека на улице возле дверей выставочного зала. А потом… потом она и Натали ждали, очевидно, какого-то чуда, потому что картины не увозили еще три дня. На что-то надеялись? Значит, целых три дня картины висели в зале, который не охранялся. Господи, даже дверь не надо было взламывать, можно было высадить стекло из рамы и унести все, что угодно. И принести тоже.

И она вспомнила. Метнулась к телефону и заказала срочный разговор с Москвой.

— Гриша! — кричала она в трубку, изо всех сил прижимая ее к уху. — Ты слышишь меня? Я вспомнила! Я вспомнила, как звали того мужчину, который разгуливал по Константен-Пекер… Зал три дня находился без присмотра. Этот человек заменил холсты копиями. Это Майкл Робертс. Ты меня понял? Тот самый, который в Москве купил у меня «Желтые цветы».

— Я знаю, — ответил голос издалека, и Ева от возмущения смолкла. — Он приносил мне слайды многих работ и по чистой случайности там оказались твои. Я узнал об этом два дня назад.

— А почему же не позвонил?

— Звонить надо с результатом, а иначе зачем попусту расстраивать? Он заломил за них такую цену, что даже я не смог их выкупить. Но самое ужасное, что сложно будет доказать, что именно он украл их. Вероятно, это сделали для него другие люди. Если ты хочешь шума, скандала — а это, конечно, не повредит, наоборот, послужит хорошей рекламой, — обращайся в полицию и расскажи им о своих подозрениях. Но можно сделать и по-другому… Предложи Натали через подставных лиц купить у Робертса эти картины. Он клюнет… Главное, чтобы он показал работы, а там видно будет. Посоветуйся с Натали.

— Послушай, я так скучаю по тебе, по Леве… Пока вы были рядом, я работала, жила, а теперь… Меня раздражает даже запах краски…

— Это временно, это пройдет, и ты сама все прекрасно понимаешь. Он так и не появлялся?

— Нет, — сдерживая слезы, ответила Ева и, попрощавшись, повесила трубку.

И все же ей стало намного легче. Главное, она уже никого не подозревала, даже Сару. Но почему же тогда пленка с изображением ее картин оказалась в комнате Бернара? У нее не было сил встречаться с ним, чтобы обо всем расспросить. Казалось бы, виноват Робертс. Но вдруг он действовал заодно с Бернаром? Ведь ей же не приснилось, что в его комнате, в книге, лежала пленка? Кстати, где она?

Она достала из ящика стола книгу, раскрыла ее и, взяв в руки выпавшую пленку с несколькими кадрами, посмотрела на свет. Вот они, ее работы… Стоп! Но откуда здесь «Желтые цветы»? А «Винные ягоды»?! Их в доме Натали не было. Неужели это старая Гришина пленка? Ну конечно, таким образом он знакомил Натали с ее работами, которыми она и заинтересовалась, оказавшись в Москве! Она случайно оказалась на столе… Бедный Бернар, теперь он никогда не простит ее.

* * *

Она больше не могла оставаться дома одна. Ей необходимо было с кем-то поговорить. И самый лучший человек для этого — Натали.

В полночь она надела плащ, взяла зонт — в Париже уже целую неделю шли дожди — и открыла дверь. Небольшой сад встретил ее влажной прохладой, моросил дождик, пахло землей и горьковато-пряным ароматом хризантем, высаженных в круглых гипсовых чашах возле крыльца. Ева заперла за собой двери и собиралась было уже спуститься в гараж, как внимание ее привлек темный комочек, издающий странные урчащие звуки. От страха она замерла, затем быстро включила фонарь, тут же вспыхнувший ярким желтым светом, и увидела на светло-серых каменных ступенях крохотного мокрого щенка.

Ева присела рядом с ним и чуть коснулась его смешной мордочки с подрагивающим, похожим на черносливину носом. Она взяла щенка на руки, отперла дверь и внесла его в дом. Почувствовав рядом с собой живое существо, она тут же расхотела куда-либо ехать. Она внесла свою находку на кухню, положила щенка на сложенный плед и прикрыла сверху теплым шарфом. Щенку было от силы недели две. Толстенький, жуково-черный, с густой шерстью и молочно-черными глазами, он был таким милым и беззащитным, что Ева решила оставить его себе. «Как же тебя назвать, малыш?» Она достала молока, подогрела его и, налив в блюдце, попыталась накормить его, но он, опустив в молоко всю мордочку, залез в блюдце передними лапами, а потом и вовсе растянулся в нем, плюхнувшись в молоко розоватым нежным брюшком. «Да ты, оказывается, даже есть не умеешь самостоятельно!» Взяв его на руки, Ева поила его из ложки, в душе посмеиваясь над просыпающимся в ней материнским инстинктом. Через несколько минут щенок уже спал, доверившись ее теплым рукам. «Я бы назвала тебя Обломовым». Она принесла его в спальню и уложила рядом с собой. «Видишь, Обломов, я не могу спать одна. Но это не потому, что я такая слабая, нет. Просто ты теплый, живой, и с тобой не страшно». Она разделась, поцеловала его в нос и легла. «Завтра я куплю тебе мяса и буду учить есть из миски», — бормотала она сквозь сон и совсем было уже уснула, как звонок у двери мгновенно разбудил ее. Это не мог быть Франсуа, обычно он предупреждал о своем приходе по телефону. Бернар?

Накинув халат, она побежала к двери. Включила на крыльце свет и сквозь прозрачное толстое узорчатое стекло двери увидела стоящего под дождем мужчину. Руки ее дрожали, она никак не могла справиться с замком. И вдруг вспомнила, что ворота заперты, калитка тоже. Как же мог этот человек пробраться к дому?

— Кто там? — спросила она, дрожа от страха.

— Это я, ночной кошмар! — мрачно отозвались за дверью, и Ева услышала знакомые интонации. Она распахнула дверь. На пороге стоял Лева. В светлой шляпе и плаще, с чемоданом в руках он не был похож на самого себя. Когда же он снял шляпу и Ева обнаружила вместо длинных волос аккуратную стильную стрижку, то удивилась еще больше.

— Я прямо из аэропорта, как ты понимаешь. — Он не мог скрыть улыбки, все стоял и смотрел на Еву. — На такси вот приехал, сказал адрес, и меня мигом сюда привезли. Слушай, — он все-таки сообразил закрыть за собой дверь, — все улицы освещены, дождь… это так красиво… Как я тебе завидую!

Ева, радуясь Леве и тому, что она наконец-то сможет показать кому-то из «своих» дом, включила везде свет и теперь водила гостя за руку, показывая комнаты, зимний сад, мастерскую.

— Я рад за тебя, Евочка… — Он притянул ее к себе и поцеловал. — Ну вот, теперь я действительно чувствую, что это ты.

Только тогда она вспомнила, что она в халате, и бросилась в спальню, чтобы надеть что-нибудь поприличнее. Она вышла к Леве через минуту в домашних брюках и тонком свитере.

— Знаешь, а ты немного изменилась. Но все такая же красивая… Слушай, давай выпьем. — Он достал из чемодана бутылку коньяку, Ева принесла поднос с бокалами и фруктами.

— Ущипни меня, — попросила она, сделав несколько глотков жгучего напитка. — Какими судьбами?

— Фантастическими. Но об этом потом. Знаешь, мне бы погреться в горячей ванне и привести себя в божеский вид. Ева, мне до сих пор не верится, что я у тебя. И где? В Париже!

Она проводила его в ванную.

— Послушай, здесь такое огромное окно в цветах… Как-то непривычно! — крикнул он оттуда, и Ева улыбнулась. Вот и первый гость из Москвы.

Она вернулась в комнату, налила себе еще коньяку, выпила и заела шоколадом. Если бы не плащ, брошенный на стуле, можно было подумать, что она бредит. Но нет, из ванной доносился плеск воды, запахло розовым мылом. Она подошла к зеркалу, увидела блестевшие на ресницах слезы и спросила себя, откуда они, почему? Ведь все так хорошо.

Вовремя опомнившись, она поспешила на кухню. Вчера шел дождь, она позвонила Вирджини и сказала, что приходить не стоит, и, как оказалось, напрасно: холодильник был пуст. Тогда она позвонила в ближайшее кафе в надежде, что там еще кто-то остался или, наоборот, уже пришел, ведь начало светать. Она довольно часто звонила туда, когда к ней неожиданно приходил Франсуа, они заказывали цыплят и горячие бутерброды. Когда в кафе взяли трубку, она облегченно вздохнула и заказала холодную телятину, сыр, вино и ореховый торт. Потом, подумав немного, холодное пиво и русскую водку.

Они уснули около девяти часов, а проснулись уже в полдень, когда спальню заливало яркое солнце. Дождь прекратился. Ева услышала слабый писк и, нашарив рукой ползущего к ней по ковру щенка, взяла его к себе. Лева, не открывая глаз, обнял ее и прижал к себе.

— Осторожнее, Обломова раздавишь! — прошептала она, поглаживая крохотный черный комочек и умиляясь тем, как щенок лижет ее руку горячим шершавым язычком.

Лева, приоткрыв глаза и отстранив Обломова, подмял под себя Еву, развел ей руки в стороны:

— Можно я немного, хотя бы с часок, побуду твоим Адамом? Будь хорошей девочкой, расслабь свои чудесные ножки, вот так… Тсс… Тебе же хорошо? А сейчас будет еще лучше…

Она не помнила, сколько еще прошло времени, как раздался телефонный звонок. Она попыталась высвободиться, но Лева не хотел останавливаться, и тогда она, сделав неимоверное усилие, протянула руку и смогла дотянуться до трубки.

— Да? — хриплым голосом спросила она, задыхаясь и с трудом соображая, где она и что с ней.

— Ева, — услышала она мужской голос и от ужаса широко раскрыла глаза. — Я не могу без тебя… Слышишь?

— Вы ошиблись номером, — произнесла она, положила трубку и почувствовала, как из глаз ее потекли слезы.

Лева перекатился на другой край кровати и теперь тяжело дышал.

— Вечно кто-нибудь помешает, — усмехнулся он. — Но все равно тот, кто звонил, опоздал… Главное в нашем мужском деле — все доводить до конца.

«Не хватало только, чтобы теперь пришел Франсуа», — подумала Ева. Голос Бернара все еще звучал в ее голове.

В час пришла Вирджини. Ева предложила Леве навестить Натали. Все равно, думала она, скрыть его приезд будет невозможно. А если Бернар догадался, почему она не стала с ним говорить, то тем лучше. Невозможно всю жизнь жить только ожиданием и надеждами.

— Да я, собственно, приехал в основном к ней. И вскоре ты поймешь…

Но Ева ничего не слышала. Ходила по дому, разговаривала с Вирджини, покормила обедом Леву, а потом вывела из гаража машину и отвезла его на улицу Марэ.

— Как, ты не зайдешь? — спросил удивленный Лева.

— Нет. Разве что вечером… — Она уже все поняла: это Гриша нарочно отправил Драницына в Париж, чтобы тот помирил Еву с Бернаром. Больше причины приезжать сюда у него не было. Не такой Левка человек, чтобы разъезжать по заграницам, даже если у него есть деньги. Уж она-то его знала. Должно случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы поднять его с места. Но сейчас она так устала, что самое лучшее в ее ситуации было остаться одной. Она так и сделала. Поехала в кондитерскую, съела там четыре огромных пирожных — для поддержания сил, а затем медленно покатила вдоль набережной Сены, любуясь порыжевшей листвой каштанов и проплывающими живописными баржами и яхтами. Неожиданно она увидела «Коллетт» и вздрогнула. Ева припарковала машину и почти час стояла на набережной, предаваясь сладостным воспоминаниям, связанным с этой яхтой. Она думала о том, что живет неправильно. Ненормально. Что поддается любому порыву, не отдавая себе в этом отчета. Что с такой, как она, не сможет жить ни один мужчина. Что невозможно любить сразу нескольких мужчин.

«Но я же люблю!» Она вернулась к машине и поехала дальше. И с каждым километром она находила все больше и больше слов в свое оправдание.

Она поставила кассету с песнями Милены Фармер, и жизнь показалась ей не такой уж и мрачной. Она ехала и смеялась собственным фантазиям, рисовавшим ей семейную жизнь вместе с Бернаром, Гришей и Левкой. Она видела себя в окружении этих милых мужчин в своем доме, как она готовит завтрак, как они вчетвером на огромной кровати пьют кофе и едят так полюбившиеся ей круассаны или бриоши… Днем она будет работать в мастерской, а вечером они все вместе поедут ужинать в ресторан. И она будет счастлива. Она будет заботиться о них, а они — о ней. Это будет настоящая жизнь. А спать они будут вместе, как никто еще не спал. Перед сном скажут друг другу «спокойной ночи», а утром — «с добрым утром». А Обломов вырастет и превратится в огромного симпатичного ньюфаундленда.

«Форменный бред. У меня выветрились все мозги. Надо было надеть косынку».

Она вернулась домой, и впервые ей захотелось запечатлеть свою придуманную жизнь на холсте. Она думала о Грише, о Бернаре, Леве и для каждого находила свой оттенок и настроение. Она назовет свою работу «Любовь к четырем мужчинам». Это не «Любовь к трем апельсинам». Это почувственнее, пореалистичнее, поострее, посмертельнее…

Она не слышала, как уходила Вирджини, как разрывался в доме телефон, как стучали в ворота и звонили в двери и калитку. Она работала девять часов подряд, пока не уснула прямо в кресле.

В половине одиннадцатого, когда она, отдохнув, поднялась в дом и стала с аппетитом ужинать приготовленным Вирджини картофельным салатом и уткой, приехала Натали. Глаза ее блестели, от нее пахло виски. Высокая, с темно-красным тюрбаном на голове, в кроваво-красном костюме и алых туфлях, она посадила ошарашенную Еву в машину и повезла в бар на улицу Дюфо.

— Сиди и слушай, — сказала она, заказав два двойных виски. — В шестьдесят четвертом году я жила в Москве с сестрой, которую звали Татьяна. Мы были погодками. Я влюбилась в одного музыканта, его звали Виктор. Так, ничего особенного, но я была от него без ума. Когда он узнал, что я забеременела, он бросил меня. Я рожала у подруги на даче, хотела, чтобы мы умерли оба — и я, и мой ребенок. Но девочка выжила, и я отвезла ее домой, к сестре. Ребенок в то время представлялся мне обузой. И я оставила свою дочь, ничего не сказав своей сестре. Она была на работе. Ни о моей беременности, ни о чем Таня не знала. Я даже не оставила ей никакой записки. Села в самолет и полетела в Таллин, где жил один мой старый знакомый. Я прожила с ним больше года, в начале шестьдесят шестого мы с ним приехали в Париж. Он играл на гитаре и пел в ресторане, я жила с ним в крохотной меблированной комнате на окраине Парижа, готовила ему еду, стирала и пыталась научиться фотографировать. Но моя природная лень помешала мне получить профессию. Совершенно случайно через одного общего знакомого мне вдруг стало известно, что Виктор женился на моей сестре. Я к тому времени сменила фамилию, жила как придется и больше всего на свете боялась одного: что приедет человек из Москвы и скажет мне что-нибудь о дочери. Но потом со мной стало происходить что-то странное. Мне стали сниться сны о том, что Татьяна не пришла вовремя с работы и моя девочка умерла от голода. Короче, меня замучили кошмары. И я стала наводить справки. Но моя сестра словно в воду канула. Ни о Викторе, ни о ней, ни тем более о дочери я так ничего и не узнала. Возможно, она вышла замуж, и не один раз. И вот тогда я почему-то успокоилась.

Самое смешное, что я даже не знала фамилии Виктора. Быть может, поэтому я так долго искала свою родню. Но вот в прошлом году мне в руки попал один журнал, где на фотографии я увидела своего Виктора. Он — солист, скрипач в одном известном оркестре. И, конечно, тогда я узнала его фамилию. Мы с Левой стали искать Таню… — Натали залпом выпила виски и затянулась сигаретой… — Она умерла недавно… А дочь моя жива… Но в коммуналке, где она прописана, живет какая-то совершенно чужая женщина, просто квартирантка… она дала Леве адрес Жени — так зовут мою дочь, и это оказалась твоя московская квартира. Это невероятно, но, судя по всему, ты с ней знакома!.. Женя Петрова, что ты знаешь о ней?

Ева долго смотрела на нее.

— Так не бывает, — наконец сказала она. — Вы все это выдумали.

У Натали на глазах выступили слезы.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне никогда не нравилось мужское имя Евгения. Поэтому уже в училище меня все стали звать Евой. А фамилия Анохина у меня по мужу. Вы — моя мать? Это абсурд! У вас нет доказательств.

Натали достала из сумочки фотографии, среди которых Ева увидела и свою мать. И тут она потеряла сознание.

Очнулась она уже в доме Натали. Возле нее сидел доктор Симон.

— Как ты нас перепугала! — Он вздохнул и засуетился возле столика со шприцами. В комнате пахло лекарством. — Мы сделали тебе два укола, но ты не приходила в себя… Ну и дела творятся в этом мире…

— Где Натали?

— Вот тоже сумасшедшая… Заперлась в своей комнате, разглядывает твой портрет и плачет.

— Послушайте, неужели все, что она мне сейчас рассказала, — правда?

— У нее слабое сердце, ей нельзя так волноваться. Я очень боюсь за нее.

В комнату вошел Лева.

— Ну, мать, ты и даешь! Сроду не знал, что ты Евгения. Я тебя, дуру несчастную, ищу по всему Подмосковью, столько своих друзей подключил, архивы запрашивал… а ты — вот она, рядом… Кому расскажи — не поверят… Представляешь, как удивится Бернар? А Гришка?

— А ты ему еще не звонил?

— Кому, Бернару?

— Нет, Грише.

— Звонил, но там трубку никто не берет. Наверное, он в Италии…

— Можно? — В дверях появилась бледная, с покрасневшими веками Натали. Она была в черном кружевном пеньюаре, с сигаретой в руках. Лева сразу ушел. — Симон сказал мне, что ты пришла в себя. — Она села возле Евы и взяла ее за руку. — Значит, так… Ты вовсе не обязана называть меня матерью и вообще питать ко мне несуществующие дочерние чувства… Но мне-то этого не запретишь… Ты не сможешь запретить мне заботиться о тебе. И еще… — Она опустилась на колени и поцеловала Евину руку. — Прости меня, если сможешь… Особенно за твою маму. Я понимаю, что именно она является твоей настоящей матерью… Мне очень жаль, что ее уже нет с нами… Но ты… ты — жива! И я весь остаток своих дней буду любить тебя. Теперь мне есть для кого жить, и я, конечно же, не поеду на Корфу… Здесь, в Париже, возле тебя мое место… Ты не представляешь себе, как я счастлива… Ты так странно смотришь на меня… Женечка…

— Зовите меня Евой, — дрогнувшим голосом произнесла Ева. — Я так привыкла.

Она вдруг подумала о том, что Натали действительно нельзя так волноваться, но та словно прочитала ее мысли и поспешила успокоить:

— Симон сделал мне укол, со мной все в порядке. Ты поспишь еще или поужинаешь?

— А где Бернар? — тихо спросила Ева.

— Он здесь, сидит в твоей мастерской и читает какую-то книгу. Я понимаю, как тебе сейчас трудно. Но он давно тебя простил.

— А я знаю, кто украл мои картины, — слабо улыбнулась Ева, понимая, как же ничтожны были ее мысли, раз она сумела предать и Натали, и Бернара… Она совершенно не разбирается в людях.

— Робертс? Вот негодяй! Хорошо, я выйду на него через своих людей и выкуплю твои шедевры. — Она склонилась над Евой и поцеловала ее. — Все будет хорошо.

Она вышла, но через минуту почти вбежала, лицо ее радостно сияло:

— Угадай, кто к нам приехал?

— И кто же?

— Гриша! Послушай, какие у тебя хорошие друзья! Он тоже ждет, когда ты выйдешь.

Ева оделась и спустилась в гостиную, где собрались Гриша, Лева, Натали, Симон и Бернар.

Она поцеловала Гришу и села за стол. На Бернара она смотреть не решалась. Прекрасный сон продолжался.

Прямо из-за стола поехали в ресторан, затем до утра ходили по барам. Бернар старался держаться ближе к Еве, а она блаженствовала от сознания того, что они все, все ее дорогие мужчины рядом. И пусть это ненадолго, но все равно…

— Стойте! — вдруг воскликнула она, когда они на машине Бернара возвращались домой. — Меня же дома ждет Обломов!

— Кто? — спросили ее хором.

— Моя собака. Обломов.

И Бернар, не говоря ни слова, развернул машину и помчался, словно всю жизнь знал дорогу к ее дому.

В кухне она обнаружила полное блюдце молока и нарезанное маленькими кусочками мясо. Обломов, от ушей и до хвоста вымазанный в молоке, крепко спал под стулом. Вокруг виднелись лужи. Ева взяла его на руки и поцеловала в нос. Пока Натали варила кофе, Гриша с Левой ходили по дому в поисках места, где бы можно было прилечь и отдохнуть, Ева осталась в гостиной наедине с Бернаром. Он молча смотрел, как она укачивает Обломова, а она ждала, когда он заговорит первым. Наконец она не выдержала:

— Получилась какая-то ерунда… ты прости меня, Бернар, но мои картины — мои дети. На меня нашло какое-то затмение. И еще эта пленка… Все смешалось. Мне показалось, что все меня предали.

Он подошел и обнял ее.

— Я звонил тебе сегодня… Ты была не одна?

— Должно быть, Вирджини взяла трубку, — сказала она, чувствуя, что краснеет.

— Это была ты. С Левой. Он останется здесь? Надолго?

— Нет. Они уедут. Завтра же полетят на Корсику, у Гриши там клиент. Пойми, Бернар, мне нужно было время, чтобы мысленно расстаться с ними. Левка и Гриша — часть моей жизни. Быть может, если бы не они, не их доброе отношение ко мне, и не было бы Евы Анохиной. Они оба очень много сделали для меня. Но я выбрала тебя. А ты… ты должен или принимать меня такой, какая я есть, либо уйти из моей жизни. Наверное, встреть я тебя много раньше, не было бы ни Левы, ни Гриши… Но так случилось, и надо продолжать жить.

— Но я — мужчина и не намерен делить тебя ни с кем.

— А меня и не надо делить. Я принадлежу только себе. Не усложняй ничего, а попытайся понять меня.

— Это понять невозможно, но я люблю тебя… Я не знаю, что мне делать.

— Тебе подсказать? — Она положила Обломова в кресло, поднялась и обвила руками шею Бернара, прижалась к нему. — Как долго я ждала, когда ты придешь ко мне…

Зазвонил телефон. Она подняла трубку.

— Ева, я приду к тебе сейчас? — спросил Франсуа.

— Вы извините меня, но у меня сейчас гости… приехали из Москвы… Я вам перезвоню, хорошо? — Она положила трубку.

— А это кто?

— Блюм. Хочет показать мне свою статью… Ну что ты так на меня смотришь…

— Да нет, я ничего… Просто Блюм сейчас в Риме.

Ева покраснела.

— Значит, он позвонил из Рима, — раздраженно ответила она и больно ущипнула Бернара за руку. — Чего ты хочешь от меня?

— Поедем отсюда… Прощу тебя, прямо сейчас.

— Но я не могу! У меня же гости!

— Они наверняка спят. Объясни все Натали и поедем.

Натали вошла в гостиную с подносом, на котором стояли три чашки кофе.

— Вы куда-то собрались? Гриша с Левой уже спят. Они оккупировали твою спальню, и теперь бесполезно что-либо предпринимать. Даже не разделись, спят, как ангелочки… Я тоже, наверное, пойду.

— Мы подвезем тебя, — сказал Бернар. — А потом поедем на «Коллетт». Натали, прошу тебя, вернись сюда утром, покорми их завтраком, а потом подъедем и мы…

— Так, значит, это ты подогнал ее сюда? — спросила Ева, когда они с Бернаром подъехали к самому берегу Сены, к тому самому месту, где она вчера любовалась яхтой.

Была ночь, луна плескалась в темных речных водах, на которых покачивалась белоснежная «Коллетт». Редкие прохожие бросали на них любопытные взгляды.

— Лучше бы мы не возвращались тогда, а плавали себе и плавали до самой смерти, — усмехнулся Бернар и обнял Еву. — Ты не замерзла?

Он снял свой свитер и укутал им плечи Евы.

— Пойдем. Я покажу тебе что-то интересное.

Они поднялись на яхту, и Бернар пригласил Еву в самую большую каюту, которая в свое время служила им салоном, где он, Ева и Сара пили кофе и играли в вист. Он включил свет, и Ева долгое время смотрела на разложенные на огромном столе холсты. Это были ее картины, вырезанные безжалостной рукой из рам и теперь сложенные одна на другую.

— Откуда?! — спросила она, еще не веря в то, что увидела. — Я ничего не понимаю. Так что, это действительно ты?

— Я их пытался выкупить у Робертса через своего друга, Пейрара, того самого, в квартире у которого мы были, когда ты только приехала в Париж. Но потом подумал и решил подключить к этому делу полицию. Мы все устроили таким образом, что как только Робертс показал нам картины, так его тут же и арестовали. Нам помогал Блюм.

Ева осторожно коснулась ладонями прохладных холстов, словно боясь, что они исчезнут.

Бернар обнял ее и усадил на диван.

— Теперь ты мне расскажи… Что это за история с Женей Петровой?

Она вздохнула.

— Понимаешь, это невероятно, но Натали действительно мать Жени Петровой, моей сестры, которая умерла очень давно, еще в младенческом возрасте. Ее отец, Виктор Петров, приезжал к нам, он искал Натали и, думая, что моя мама скрывает ее, бывал у нас довольно часто. Он буквально преследовал мою мать… Быть может, их кто-то и видел вместе. Но после смерти девочки он перестал приходить. Мама вышла замуж за моего отца, и вскоре родилась я. Очевидно, Натали подумала, что я и есть ее дочь.

— Но тогда почему у тебя девичья фамилия — Петрова?

— Потому что мой отец тоже был Петров. Николай Петров. Вот такая странная история.

— А почему же ты ничего не рассказала Натали?

— Зачем? Пусть она думает, что я — ее дочь. Ей и так было нелегко всю жизнь носить в себе эту тяжесть… Кроме того, у нее слабое здоровье.

— Она говорит о том, что вы с ней похожи… Я имею в виду твой портрет.

— Нет. Просто ей хочется, чтобы мы были похожи. Она обманывает сама себя. Но раз ей от этого легче, то пусть все остается как есть. Думаю, что и портрет-то она мне заказывала, чтобы представить себе, какой могла бы быть ее настоящая дочь. Хотя сходство, конечно, у нас есть. Ведь моя мать — ее родная сестра, а они были похожи как две капли воды. Не чужие ведь…

* * *

Внезапно раздались шаги. Кто-то ходил по палубе.

— Кто это? — в страхе прошептала Ева, прижимаясь к Бернару. — Может, это хозяин?

— Хозяина «Коллетт» ты видишь перед собой, — улыбнулся Бернар и еще крепче обнял Еву. — Но по палубе действительно кто-то ходит…

Они вышли из каюты. Бернар поднялся на несколько ступенек, чтобы посмотреть, и вдруг закричал кому-то:

— Что ты здесь делаешь? А, мерзавка?!

Ева вслед за ним выбралась наверх и увидела убегающую Сару, которая с силой швырнула за борт какой-то предмет. Бернар догнал ее и схватил за руку.

— Представляешь, эта негодяйка поливала яхту бензином. Чувствуешь запах? А в руках у нее была зажигалка… Ты собиралась поджечь яхту? Зачем? Ты что, сошла с ума?

Сара, во всем черном, с развевающимися волосами, с ненавистью смотрела на Еву.

— Это все ты! — закричала она. — Ты испортила мне всю жизнь! Сначала ты отбила у меня вот его… Да-да, он обещал на мне жениться! А потом сделала так, что посадили в тюрьму моего жениха! Майкла Робертса! Это я, я помогла ему украсть эти картины, будь они прокляты! Мне надо было их сжечь дотла… Вы не имеете права на наследство моего отца. Вы — ничтожные людишки, живущие за счет других. Мой отец — Ги Субиз, и, если бы он знал о моем существовании, он сделал бы именно меня, а не Натали, своей наследницей. А теперь вы живете в моем доме, спите на моих постелях, едите из моих фарфоровых тарелок и носите мои драгоценности. Я ненавижу вас! Я уничтожу вас!

Бернар схватил ее в охапку и понес к мостику. Там он, едва удерживаясь на ногах и рискуя упасть в воду, перенес ее на берег и, усадив в машину, попросил Еву подождать его.

— Это правда, что ты обещал на ней жениться? — задала она волнующий ее вопрос, когда он вернулся.

— Да. Сара — тоже часть моей жизни. И ты должна принимать меня таким, каков я есть, — улыбнулся он. — Теперь мы квиты?

— Квиты.

Смыв с палубы бензин. Бернар свернул холсты, завернул их в одеяло и запер «Коллетт». Сели в машину и поехали в дом Натали. Она не спала — успокаивала Сару. Увидев входящих Еву и Бернара, Сара, закрыв лицо руками, бросилась прочь из комнаты.

— Нервная стала. Кажется, ее бросил очередной любовник. А вы какими судьбами?

Бернар осторожно положил сверток на пол, развернул его, и у Натали от неожиданности выпала из пальцев сигарета.

— Боже мой! Они нашлись?! — Натали опустилась перед разложенными на ковре полотнами и покачала головой. Ева вздрогнула. Такое знакомое до боли движение, так, слегка наклонив голову, качала головой мама Евы. «Как они похожи, — подумала она, и сердце ее наполнилось нежностью к этой женщине. — Надо все-таки послать Фибиху хорошего вина и пригласить его в гости, в Париж… Ведь если бы не он, не случай, который привел его на мой балкон, то ничего и не было бы…»

— Нам пора, — очнулась от своих мыслей Ева. — Я сама скажу Франсуа, чтобы он сделал рамы для картин.

Она подошла к Натали и поцеловала ее в щеку.

Ева и Бернар вышли из дома и направились по дорожке к воротам.

— Слышишь? — спросила Ева, останавливаясь и хватая Бернара за рукав. — Ты что-нибудь слышишь?

— Нет, — прошептал он и замер. — А что?

— Листья падают… Но все равно в Париже теплая осень…

Начинающий модельер Валентина мечтает о грандиозных показах своих моделей на подиумах Парижа. Но неожиданное знакомство с Игорем Невским заставляет девушку забыть обо всем на свете. Всего лишь два дня влюбленные провели вместе и… досадное недоразумение надолго разлучает их. Пытаясь заглушить боль в сердце и забыть возлюбленного, Валентина создает свою первую коллекцию. Однако удача снова отворачивается от нее — коллекцию похищают прямо из квартиры. В отчаянии Валентина бросает все и отправляется в город своей мечты. И Париж, как награду, дарит ей встречу с любимым…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анастасия Орехова
Больше не уходи

Больше не уходи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Ева и ее мужчины