Маргерит Кэй

Незнакомцы у алтаря

Strangers at the Altar

Copyright © 2014 by Marguerite Kaye

«Незнакомцы у алтаря»

© «Центрполиграф», 2017

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Глава 1

«Дорогая мадам Гера!

Позавчера, когда я прогуливалась в окрестностях Каугейта, ко мне подошел молодой человек, который помог мне раскрыть зонтик. Поскольку он был вежлив и очень хорошо одет, а дождь лил как из ведра, мне показалось, что будет неучтиво не предложить ему разделить мое убежище. Он с готовностью согласился. Но оттого, что зонтик у меня маленький, мы оказались в несколько компрометирующей близости, чем этот джентльмен не замедлил воспользоваться. Он сорвал с моих губ поцелуй и сделал это еще несколько раз, пока мы прятались от ливня вблизи какого-то дома. К тому времени, как дождь кончился, мы с ним, если можно так выразиться, познакомились куда ближе, чем следовало.

Мы расстались, а я так и не узнала, как его зовут. Увы, этот молодой человек не только покусился на мою добродетель, он унес и зонтик, который мне подарил другой джентльмен. Он непременно начнет допрашивать меня с пристрастием, когда обнаружит потерю. Боюсь, он не поймет, почему так странно действует на женскую силу воли сочетание дождя, симпатичного молодого человека и очень маленького зонтика. Что мне делать?»

Эдинбургу июнь 1840 г.

– Мне очень жаль, миссис Макбрейн, но ничего не поделаешь. И в завещании вашего отца, и в законе все указано совершенно недвусмысленно. Здесь не может быть никаких сомнений, хотя, если вы непременно желаете выслушать чье-нибудь еще мнение… похоже, мой компаньон только что освободился.

– Мистер Томсон, вы и есть «еще чье-нибудь мнение», – презрительно ответила женщина. – Я не стану тратить деньги, которых у меня нет, благодаря транжире-мужу и отцу, передавшему деньги в доверительную собственность или траст… Уверена, что от вашего компаньона я не услышу ничего нового. Законы пишут мужчины для мужчин, и распоряжаются всем тоже мужчины. И вот что я вам скажу, мистер Томсон: будь прокляты ваши законы! Они вынуждают меня зарабатывать на жизнь любым способом. Боюсь, мне придется заняться древнейшей профессией в трущобах Каугейта! Всего доброго!

– Миссис Макбрейн! Мадам, вынужден просить вас… – с ошеломленным видом начал Томсон.

Его клиентка тряхнула головой и стремительно покинула кабинет. В приемной Иннес Драммонд, только что завершивший столь же неудовлетворительную беседу с компаньоном Томсона, с восхищением наблюдал за эффектным выходом дамы. Она хлопнула дверью с такой силой, что стеклянная панель, на которой были выгравированы фамилии «Томсон и Баллард», жалобно задребезжала. Затем Иннес услышал, как ее каблучки застучали по ступеням крыльца, выходившего на Парламент-сквер.

Ей так же, как и ему, не терпелось покинуть контору. Захлопнув дверь с не меньшей силой, чем его предшественница, Иннес вдруг подумал: похоже, он и эта дама стали жертвами одних и тех же обстоятельств. Очень странно!

Спустившись по лестнице, он распахнул тяжелую деревянную входную дверь и чуть не сбил с ног ту, о ком только что подумал.

– О, простите! – воскликнул он.

– Нет-нет, это я виновата.

Она шагнула в сторону, и Иннес заметил, что на ее ресницах блестят слезы. Задетая тем, что он это заметил, незнакомка смахнула слезы рукой в перчатке и, отвернувшись, прошла мимо него.

– Погодите! – Сразу сообразив, что ждать она не станет, Иннес схватил ее за руку. – Мадам, вы расстроены.

Вырываясь, она наградила его испепеляющим взглядом:

– Я не расстроена. Хотя это вас совершенно не касается, я абсолютно не расстроена. Я…

– Вы в ярости, – с кривой улыбкой закончил за нее Иннес. – Прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете.

– Сомневаюсь!

Глаза у нее были светло-карие, широко расставленные, окаймленные очень длинными ресницами. Пожалуй, ее нельзя было назвать хорошенькой и она явно не относилась к тем мягким, податливым особам женского пола с губками, похожими на бутон розы, и кротким взглядом, но его сразу потянуло к ней.

Она скептически хмыкнула и сдвинула брови, отчего на лбу появилась складка. Иннес отметил, что миссис Макбрейн не юная барышня – на вид ей можно было дать лет двадцать восемь. Ее глаза выдавали живой ум и некоторый цинизм. А губы… ее губы были пухлыми, нежными и чувственными. Иннес сам себе удивился, когда вдруг понял, что внимательно разглядывает стройную фигуру женщины в элегантном серо-оливковом пальто. Он еще больше удивился, сообразив, что ему хочется узнать, как она выглядит без одежды.

– Иннес Драммонд, – представился он. Во-первых, молчать дольше было неприлично, а во-вторых, ему не хотелось, чтобы она просто ушла. Его собеседница надменно подняла брови, отчего-то сразу став моложе. – Я, так же как и вы, жертва закона, родного отца и трастового фонда, – продолжал он. – Правда, в отличие от вас, я не обременен женой-транжирой, ни какой-либо другой…

– Вы подслушивали мой разговор с мистером Томсоном!

– Я должен был притвориться, будто ничего не слышал? Вы говорили так громко, что это было довольно затруднительно.

Она только хмыкнула:

– Не сомневаюсь, мистеру Томсону мои слова совсем не понравились и тон тоже! Дьявол бы побрал этих юристов вместе с их законами! Как видите, я умею не только кричать, но и ругаться, хотя уверяю вас, обычно не делаю ни того ни другого.

Иннес рассмеялся:

– А знаете, я в самом деле понимаю, что вы сейчас чувствуете.

Она криво улыбнулась:

– Мистер Драммонд, вы мужчина, поэтому не можете меня понять. А теперь… вы позволите мне пройти?

– Куда вы? – спросил он, не успев подумать. Ему хотелось лишь одного – удержать ее.

Женщина снова подняла брови, на сей раз еще более возмущенно.

– Я лишь хотел предложить, если у вас нет срочных дел… Но вас, наверное, ждет муж?

– Мой муж умер, мистер Драммонд, и хотя после похорон у меня почти ничего не осталось, я все равно не слишком горюю.

– А вы всегда говорите прямо, без обиняков, миссис Макбрейн?

Иннес старался не показывать, насколько потрясла его ее черствость. Его собеседница, впрочем, не обиделась и не улыбнулась, а лишь слегка побледнела.

– Я говорю то, что думаю. И пусть мое мнение кому-то неприятно, по крайней мере, я не притворяюсь, делая вид, что у меня вовсе нет никакого мнения.

Несомненно, подумал Иннес, за ее словами кроется горький опыт… Его любопытство разгоралось.

– Если вы не спешите, приглашаю вас выпить по стаканчику. Разумеется, я ни в коей мере не имею в виду ничего неприличного, – поспешил добавить он. – Мне только показалось, что неплохо будет, так сказать, расслабиться… выпустить пар в обществе родственной души… – Заметив ее ошеломленное лицо, он покачал головой. – Нет так нет! Простите, у меня был ужасный день, вернее, ужасные несколько недель, но мне все равно не следовало обращаться к вам с таким предложением.

Он дотронулся до шляпы, но она снова удивила его, на сей раз едва заметно улыбнувшись.

– Что там недели, у меня было несколько ужасных месяцев… Нет, лучше сказать – лет. Единственная причина, по которой я еще не запила, заключается в том, что, как я подозреваю, у меня есть все задатки горькой пьяницы…

– Миссис Макбрейн, подозреваю, у вас прекрасные задатки во всем, за что бы вы ни взялись. Вы производите впечатление весьма решительной особы.

– В самом деле? Сейчас – да, наверное, хотя какая разница? Как бы мне ни хотелось выбраться из переплета, в который я попала, решения не вижу.

– Кроме того, чтобы зарабатывать себе на хлеб на панели? Очень надеюсь, что до этого все же не дойдет.

Она смерила его взглядом, который можно было назвать только вызывающим:

– А что? По-вашему, я не сумею заработать себе на пропитание?

– Скажите на милость, что вам вообще известно о таких источниках заработка? – спросил Иннес, с трудом удерживаясь от улыбки.

– О, у меня имеются свои источники. Кроме того, у меня есть зонтик, – добавила она, вызвав его замешательство. Хотя говорила она с чопорным видом, в глазах у нее плясали чертики, а ее улыбка затронула самые потаенные струны его души.

– Вы поразительная женщина, миссис Макбрейн, – сказал Иннес. – Вы мне не верите?

– Понятия не имею, стоит верить вам или нет, хотя сейчас мне, откровенно говоря, все равно. Вы меня рассмешили; после того, что наговорил мне Томсон, я не думала, что еще могу смеяться. – Ее улыбка стала мягкой, сочувственной. – Похоже, в деньгах нуждаюсь не только я… Почему бы и нет? Дома меня никто не ждет, кроме кредиторов и, скорее всего, судебных приставов. Угостите меня, мистер Драммонд, и мы пожалуемся друг другу на свои невзгоды, хотя предупреждаю заранее: мои беды намного перевешивают ваши.

Эйнзли Макбрейн не могла понять, что на нее нашло. Пока они шли от Парламент-сквер по Северному мосту, у нее было достаточно времени, чтобы подумать и ответить отказом на приглашение едва знакомого мужчины, но она этого не сделала. И вот Эйнзли сидит в уединенном уголке кофейни отеля «Ватерлоо» и слушает, как ее новый знакомый уговаривает официанта принести им что-нибудь покрепче чая.

Пальто и шляпку она оставила в гардеробе; ее верхняя одежда промокла от мелкого дождя, точнее, даже не дождя, а мороси, типичной для Эдинбурга. Волосы, которые ей всегда с трудом удавалось уложить, сегодня она небрежно скрутила в пучок на затылке; скорее всего, из него выбились пряди. В хорошие дни Эйнзли внушала себе, что волосы у нее каштановые, но сейчас ее волосы можно было назвать темно-русыми или даже мышиными, тусклыми, как ее настроение.

Хорошо, что она надела одно из лучших своих платьев. Темно-синее, в серебристо-серый цветочек, с длинной юбкой и узким лифом, длинными, узкими рукавами и шалевым воротником. Узкий пояс подчеркивал ее стройную талию; перекрестная плиссировка на шее образовывала довольно низкий вырез, открывающий грудь. Такое платье следовало носить с белой блузкой, но сегодня Эйнзли не хотелось выглядеть скромно. Правда, она не собиралась снимать пальто. Теперь она смущенно придерживала ворот, чтобы не выглядеть вызывающе.

Выбегая из конторы поверенных, она злилась, хотя, по правде говоря, какой смысл злиться? Просто она надеялась до последнего момента, и, как выяснилось, зря. Она страшно злилась на себя. Вот откуда эти слезы. Глупые слезы! Если бы мистер Иннес Драммонд не увидел ее слез, он бы, скорее всего, пошел своей дорогой, и она бы здесь не сидела. И была бы дома. Одна. Или в обществе очередного судебного пристава. Кстати, и дом останется ее домом совсем недолго. Так что… не все ли равно?

Она совсем не знает мистера Драммонда, который предложил угостить ее спиртным – совсем как одну из тех падших женщин, ряды которых она, по ее словам, собиралась пополнить.

Впрочем, учитывая ее положение, такая перспектива тоже не казалась чем-то невероятным. Правда, Эйнзли нисколько не сомневалась в том, что к такого рода ремеслу у нее нет таланта. Более того, если судить по покойному мужу, она не умеет даже заинтересовать мужчину и заставить его платить…

Эйнзли вздохнула. Она терпеть не могла жалеть себя.

Еще раз дернув платье за ворот, она заставила себя успокоиться. Мистер Драммонд по-прежнему беседовал с официантом, и она воспользовалась случаем, чтобы получше рассмотреть его. Его блестящие черные волосы были подстрижены очень коротко, вопреки моде. Несомненно, красивый мужчина. Гладко выбрит, без бакенбардов, которые так любят джентльмены. Высокий лоб свидетельствовал об уме, а лучики в углах глаз и складки у рта говорили об опыте. На вид ему лет тридцать пять, значит, он лет на пять старше ее. Уверен в себе и хорошо одет – темное пальто, брюки, безупречно белая рубашка. Судя по внешнему виду, он человек обеспеченный… Хотя, глядя на Джона, тоже можно было подумать, что деньги у него водятся. Правда, ее мужа никогда не волновали деньги, точнее, их отсутствие. Нет, не так. Его мрачное молчание было куда красноречивее слов. А в последнее время, когда она предъявляла ему претензии, он приобрел привычку бесследно исчезать.

Эйнзли снова вздохнула, злясь на себя. Сколько можно вспоминать Джона! Закончив разговор с официантом, Иннес Драммонд поднял голову и улыбнулся ей. Глядя в его синие глаза под темными густыми бровями, Эйнзли вдруг почувствовала зов основного инстинкта. Влечение. У нее все задрожало внутри, сердце забилось чаще, во рту пересохло. Он так улыбался и так заговорщически смотрел на нее, как будто они – давние приятели. Его взгляд и улыбка заставили ее забыть о своих бедах. Неожиданно Эйнзли подумала, что она не только вдова без гроша с такими огромными долгами, что и подсчитать их не в состоянии, но еще и женщина, которую уже давно не обнимал мужчина… Когда Иннес Драммонд подошел к столику и сел напротив, ей пришло в голову, что такой, как он, наверняка знает, как нужно обнимать женщину.

– Ну, вы первая!

Эйнзли удивленно посмотрела на него. Неужели по ней все так заметно?

– Что, прошу прощения?

– Рассказывайте о ваших бедах, миссис Макбрейн. Вы расскажете мне о ваших неприятностях, я расскажу вам о моих. А потом мы решим, кому из нас хуже, – заявил он и вытянул свои длинные ноги до самой перегородки, разделявшей стол на две половины. Стройные ноги и сильные, судя по всему. И очень широкие плечи. «Хорошо сложен»… да, наверное, так говорят про таких, как он. У него фигура атлета. И еще… его лицо и руки покрыты загаром, как будто он много времени проводит на свежем воздухе.

– Чем вы занимаетесь? – спросила она. – То есть… вы живете здесь, в Эдинбурге? Выговор у вас довольно забавный, только я не могу понять какой.

Не обидевшись и не указав ей, что она уклоняется от темы, Драммонд пожал плечами:

– Я родом с Шотландского нагорья, из Аргайла на западном побережье, хотя на протяжении почти всей взрослой жизни жил в Англии. А по профессии я инженер-строитель, миссис Макбрейн.

– Вы практик.

– Значит, одобряете? – улыбнулся он.

– Да. Хотя какое мне дело… да, одобряю. – Она улыбнулась в ответ. – И что же вы строите?

– Железнодорожные пути. Туннели. Каналы. Мосты и акведуки. Благодаря паровозам на все эти конструкции сейчас большой спрос. Правда, сам я их не строю, я их создаю. И все-таки… Заниматься практическим делом очень интересно, миссис Макбрейн. Под моим началом работает много людей; они занимаются физическим трудом, а я сейчас почти все время провожу на заседаниях совета директоров, хотя мне по-прежнему нравится считать себя инженером.

– И, судя по всему, весьма преуспевающим. Вот не подумала бы, что деньги для вас такая проблема.

Иннес смерил ее загадочным взглядом, а затем налил им обоим виски из графина, принесенного официантом.

– Ваше здоровье! – Он чокнулся с ней.

– Ваше здоровье! – Эйнзли отпила глоток. Янтарная жидкость с ароматом торфа и дыма приятно согревала. Она отпила еще.

– Судя по вашим словам, для вас деньги – проблема, – сказал Иннес Драммонд.

Эйнзли кивнула. Он ждал, наблюдая за ней и вертя бокал в руке. В браке она научилась многому, и, среди прочего, держать при себе свои мысли. И свои тайны. Ей стало стыдно при мысли о том, сколько она совершила ошибок из-за своего доверчивого, робкого характера. Она никому не рассказывала подробностей, даже Фелисити, а ведь Фелисити ее лучшая подруга. Но что страшного, если она доверится незнакомцу? Что бы ни привело его в Эдинбург, вряд ли он задержится здесь надолго. Если же он все-таки ее осудит, ей не будет так уж больно. В конце концов, она его совсем не знает. А может быть, если она вслух расскажет о своих бедах, ей станет легче и она поймет, как найти выход.

Взгляд Эйнзли упал на обручальное кольцо. Она поспешно спрятала левую руку в складках платья.

– Да, деньги, – начала она, – все сводится к деньгам, и хотя я твержу себе, что жизнь обошлась со мной несправедливо, ведь я сама не транжира, но в глубине души понимаю, что виновата не меньше, чем он. – Она отпила еще глоток. – Храбрость во хмелю! – Допив виски до конца, она поставила бокал на стол и глубоко вздохнула.

Иннес гадал, что сейчас последует. Может, лучше прервать поток ее излияний? Нет, он сразу же отверг эту мысль. Она набирается храбрости – значит, ей нужно выговориться. Она заинтересовала его; кроме того, неплохо сосредоточиться на чужих бедах вместо того, чтобы постоянно думать о своих. Он осторожно отпил виски и стал ждать.

– Мне придется вернуться немного назад, – продолжала Эйнзли. – Вы точно хотите послушать?

Он кивнул, и она улыбнулась с видом: «Ну что ж, сами напросились».

– Итак… Когда я встретила моего будущего мужа, Джона Макбрейна, мне было двадцать. Мы познакомились почти десять лет назад. Он выглядел совершенным джентльменом: почтенный, красивый, представительный, общительный. – Она загибала пальцы, перечисляя свойства мужа. – А еще он обладал тем, что называют обаянием, и совершенно меня очаровал. Мы с ним встретились на приеме в «Эссембли Румз». Он был знакомым знакомого. Производил впечатление состоятельного человека. Через полгода он сделал мне предложение, и я очень обрадовалась. Я влюбилась в него и была на седьмом небе от счастья… – Снова улыбка, только на сей раз горькая. – Джон отправился к отцу просить моей руки. Отец спросил, уверена ли я в своих чувствах. Он сказал, что никакой спешки нет, а если я вдруг передумаю… но я не могла передумать! Мне казалось, что папа, как всегда, осторожничает, только и всего. И позже он был с Джоном вежливым, ни разу не сказал мне ни одного дурного слова о нем, и… но я забегаю вперед.

– Хотите еще? – спросил Иннес, придвигая к себе графин. Миссис Макбрейн покачала головой, и он с трудом удержался, чтобы не налить себе еще. – Продолжайте.

– Мы были счастливы. Сейчас трудно представить, но год или около того мы были счастливы. Потом начали приходить счета. Когда я показывала их Джону, он просил меня не беспокоиться. И все же я беспокоилась, а когда наконец занялась подсчетами, оказалось, что мы должны чудовищную сумму. Узнав, что мне все известно, муж пришел в ярость; он уверял меня, что долги – временное затруднение… ах, чего он только мне не говорил! Сначала я верила ему, потому что хотела верить. До тех пор я ни разу не поинтересовалась источниками его дохода, мне казалось, что отец… вот видите, я опять пытаюсь переложить вину на других, хотя виновата во всем сама. Надо было обо всем расспросить его с самого начала. Надо было сразу озаботиться долгами, но к тому времени, как я взяла дело в свои руки, было уже поздно.

– Хотите сказать, что к тому времени долги вашего мужа стали огромными?

– Нет. К тому времени уже поздно было убеждать мужа в том, что его долги касаются не только его, но и меня, – сухо ответила миссис Макбрейн. – Наверное, я выпью еще, если вы не возражаете.

Несмотря на виски, она была бледна, губы сжаты, глаза смотрели куда-то внутрь себя. Заметив, что у нее дрожат руки, она поставила бокал на стол. Хотя ее историю нельзя было назвать оригинальной, она трогала Иннеса до глубины души. Он сам не понимал, в чем тут дело.

– Так и знала, что вы не поймете, – вдруг заметила его собеседница. Ее слова застали его врасплох: она как будто прочитала его мысли. Он не стал ничего отрицать.

– Тогда объясните, – попросил он.

– Представьте, что бы чувствовали вы, если бы вашей компанией стал заправлять кто-то другой. Как бы вы отнеслись к тому, что захватчики принимают решения помимо вас, не советуясь с вами. Заметьте, последствия их решений имели для вас большое значение, но вас лишили права голоса! А теперь представьте, что сначала вы вообще не понимали, что происходит. А когда поняли и обвинили во всем захватчиков, вам ответили: они делают только то, что от них ожидалось. Потом они перешли в наступление и объявили, что вы вообще не имели права их обвинять. И замкнулись в себе. Вы как деловой человек способны защитить себя. Вы можете, например, подать в суд на захватчиков, которые вас обманывали. Я же была всего лишь женой обманщика… – Миссис Макбрейн развела руками и снова горько улыбнулась. – Жене остается только одно: с трудом сводить концы с концами, страдать, устраивать скандалы… или замолчать и смириться. Как его жена я не в состоянии была ничего изменить.

Иннесу стало не по себе. Он много лет назад решил не жениться и никогда не размышлял о несправедливости закона в отношении брачных обязательств. История миссис Макбрейн была ужасна, а еще ужаснее – холодность, почти безмятежность, с какой она рассказывала о своей жизни. Почти безмятежность – потому что он готов был биться об заклад, что рука, спрятанная в складках платья, сжата в кулак, а в светло-карих глазах таится не только гнев, но и боль. Ему стало обидно за нее, хотя он понимал, что с точки зрения общества ее муж не совершил ничего предосудительного. Более того, общество склонно вставать на сторону таких, как Джон Макбрейн. Принято, чтобы всеми делами занимался муж, а жене положено, как выразилась миссис Макбрейн, «молчать и мириться» со своим положением.

Иннес поставил бокал на стол и взволнованно провел рукой по волосам.

– Вы правы, окажись я в таком положении… я бы не вытерпел!

– А я терпела, – с горечью ответила его новая знакомая. – А вот теперь спрашиваю себя, могло ли все сложиться иначе, если бы я не стала терпеть! Я думала о том, чтобы уйти от него, но у меня не было собственных средств, а обращаться к отцу за помощью не хотела. Эдинбург, возможно, и считается большим городом, но по сути это – настоящая деревня. Мой уход от мужа вызвал бы скандал. И потом, я… мне было стыдно. – Она бросила на него беглый взгляд. – Мне казалось, если бы я вела себя по-другому, может, сумела бы изменить мужа… Не сразу мне стало ясно: Джон и не думал меняться, меняться должна была я.

Под конец на ее губах заиграла едва заметная довольная улыбка, и Иннес невольно задумался, как же она изменилась и какое действие перемены в ней оказали на ее транжиру-мужа, но, прежде чем он успел спросить, ее улыбка увяла. Она отпила еще виски. Ее рука уже не дрожала.

– Я не ушла от мужа, но наши отношения безнадежно испортились. Джон пускался во всевозможные аферы, в результате которых терял деньги, а я… у меня появились свои интересы. Новое дело отвлекало меня, и я чувствовала себя не такой бесполезной. Правда, теперь я понимаю, что тогда просто прятала голову в песок. А потом умер отец, и его завещание нанесло смертельный удар по нашей семейной жизни.

– Трастовый фонд?

Она кивнула:

– Позже я узнала, что Джон уже просил у моего отца денег. Ни один из них не счел нужным поставить меня в известность об их разговоре. – Глаза у нее гневно сверкнули. – И даже родной отец! Я думала, он мне доверял. Я думала… Но я ошибалась. Очевидно, он тоже считал, что деньгами должен распоряжаться глава семьи… – Пламя в ее глазах погасло так же быстро, как загорелось. – Короче говоря, отец изменил завещание; все мое наследство находится в доверительной собственности в пользу моего первенца. Спасибо отцу хотя бы за то, что он не оговорил пол ребенка, хотя какая разница, ведь детей у меня нет. Когда Джон все узнал, он… – Голос ее дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – Он пришел в ярость. Хотел забрать деньги из фонда… Он требовал, чтобы я придумала, как изъять деньги, воспользовалась какой-нибудь лазейкой в законе и пошла против воли отца. Согласитесь, такие требования не слишком способствуют супружеской гармонии. Правда, к тому времени от нее и так почти ничего не осталось. Наконец он понял, что я не пойду ему навстречу. Мне терять было уже нечего; мое приданое он растратил. К счастью, отец обо всем позаботился. Деньги, которые находятся в доверительном управлении, невозможно пустить на уплату долгов. А потом мой муж умер, – мрачно продолжала она. Судя по всему, любовь, которую она испытывала к человеку, за которого выходила замуж, давно прошла.

– Отчего он умер? – спросил Иннес, которому в голову вдруг пришла ужасная мысль: уж не собирается ли его новая знакомая признаться в том, что убила его? В каком-то смысле он бы ее понял.

– От плеврита, – ответила она. – Его нашли в Каугейте; он валялся в луже мертвецки пьяный и простудился. Одному Богу известно, сколько он там пролежал и где был до того. Дома он не показывался три дня.

Может быть, именно это она имела в виду, намекнув, что ей известно больше, чем можно было ожидать от порядочной женщины, о тех, кто занимается древнейшим ремеслом в трущобах? Очень хотелось спросить, но он боялся ее отвлекать. Несмотря на печальный рассказ, держалась она уверенно, и он невольно восхищался ею.

– Насколько я понимаю, муж оставил вас без гроша? – спросил Иннес.

– Он не оставил мне ничего, кроме долгов. Я даже так называемой «вдовьей доли» не получила; он все вложил в акции, которые сейчас ничего не стоят. Наш дом заложен; срок выплаты через месяц, прошел год после его смерти, а отец все так хорошо продумал, что, как сегодня подтвердил мистер Томсон, я не смогу забрать наследство, даже если меня признают банкротом. Но, знаете, меня волнуют не только деньги. Больше всего я возмущена тем, что меня держали в неведении – не только муж, но и отец. Точнее, я позволяла держать себя в неведении! – Большим и указательным пальцами миссис Макбрейн показала расстояние примерно в дюйм. – Вот сколько права голоса мне оставили в собственной жизни!

– Ваш отец наверняка заботился о вас, хотел оградить вас от трудностей…

– Потому что я всего лишь слабая женщина, не способная думать головой? – отрезала она. – Невольно задумаешься, сколько еще сотен и тысяч нас, бедняжек, вот так и живут с повязкой на глазах.

– По-вашему, существует настоящий заговор.

– Да, потому что все именно так и выглядит, и даже мадам Ге…

– Какая мадам Ге?

– Не важно. – Миссис Макбрейн тряхнула головой, повертела в руке бокал и поставила на место, не пригубив. – Прошу прощения. Не собиралась так бурно реагировать. Как говорится, где постелила, там и спи. Хотя нет, кровать мне тоже придется продать. – Она принужденно улыбнулась. – Как и во всех сказках с плохим концом, в моей – есть мораль, вернее, вывод. Что бы ни случилось, я больше не позволю никому ничего за меня решать. Как бы там ни было, а я стану хозяйкой своей судьбы. Ну что ж, по-моему, хватит. Теперь ваша очередь.

У него в голове теснились сотни вопросов, но она скрестила руки на груди и плотно сжала губы, изобразив, что внимательно слушает. Иннеса, однако, она не обманула. Глаза у нее слишком ярко блестели, пальцы были слишком крепко сжаты. Она была сильно измучена. Женщина более слабая сейчас заплакала бы или отдалась на милость какому-нибудь мужчине. Он не мог себе представить, чтобы так поступила миссис Макбрейн. Ему захотелось подбодрить ее. Конечно, можно предложить ей денег, но он понимал, что для нее это будет унизительно. Кроме того, она оскорбится, решив, что разжалобила его своей историей. Не хватало еще, чтобы она чувствовала себя обязанной ему. Ведь она хотела свободы. То, что с ней произошло, поражало своей несправедливостью, но он не столько жалел ее, сколько… чувствовал в ней родственную душу.

– Мои слова вас так позабавили? Почему вы улыбаетесь?

– Ваше положение, миссис Макбрейн, затронуло во мне много струн.

– Не понимаю почему. Я вас не знаю, но вы признались, что всего в жизни добились сами. Мужчины вроде вас ни за что не потерпят вмешательства в их жизнь.

– К сожалению, дело обстоит не совсем так. Я прекрасно знаю, что чувствует человек, которого заставляют жить по чужим правилам, которым управляют и лишают права голоса.

Он обрадовался, увидев, что вызвал ее интерес.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Разве я не сказал в самом начале, что мы оба стали жертвами отцов и трастовых фондов? – ответил Иннес. – Странное совпадение, но, пока вы консультировались с Томсоном относительно некоторых щекотливых пунктов в завещании вашего отца, я консультировался с Баллардом о том же самом. Я тоже стал жертвой трастового фонда, только мой отец хотел не оградить меня от трудностей, а призвать «к ноге». Кроме того, в отличие от вас, я все же могу получить наследство, хотя и на весьма специфических условиях.

– На каких условиях, мистер Драммонд?

Иннес едва заметно улыбнулся:

– Наследство, миссис Макбрейн, я получу лишь в том случае, если женюсь. А к браку, смею вас заверить, я питаю не меньшее отвращение, чем вы.

Глава 2

Эйнзли ошеломленно смотрела на него.

– По завещанию вашего отца наследство переходит к вам только в том случае, если вы женитесь?

– Мой отец специально отдал фамильные земли в доверительное управление. Они не перейдут ко мне до тех пор, пока я не женюсь, – ответил Иннес.

– Фамильные земли?! – Ей с трудом удалось не ахнуть от изумления. – То есть… недвижимое имущество? Загородная усадьба?

– Не только. Точно не знаю, какова площадь имения, но на нашей земле около двадцати ферм. Кроме того, есть замок и парк…

– Боже правый, мистер Драммонд… замок! И… около двадцати ферм! Может быть, у вас и титул имеется?

Он покачал головой:

– Моего отца называли лэрдом[1] Строун-Бридж, но он был нетитулованным землевладельцем.

Слово «лэрд» вызвало в воображении Эйнзли образ необузданного горца-патриарха. Она во все глаза смотрела на безупречно одетого джентльмена, сидевшего напротив, и вдруг легко представила его в килте, с палашом. Хотя и без традиционной бороды. Ей не нравились бороды.

– Говорите, ваши владения в Аргайле?

Он кивнул, и Эйнзли озадаченно нахмурилась.

– Простите, мистер Драммонд, но разве вы не говорили, что провели почти всю жизнь в Англии? Неужели вы, наследник такого солидного имущества… учтите, я в таких вещах совершенно не разбираюсь… просто мне казалось, что наследникам полагается жить на своих землях?

– Я не был наследником, – сурово ответил Иннес.

– Вот как?

Эйнзли ждала; ей не хотелось торопить его, потому что вид у него сделался довольно угрожающим. Иннес Драммонд отпил виски и поморщился.

– Храбрость во хмелю, – с мрачной улыбкой заметил он, повторив ее слова. – У меня был брат Малколм. Наследником считался он. Все как вы сказали, он жил на своих землях. Точнее, не просто жил – он дышал своей землей, потому что любил родной край. Строун-Бридж для него был дороже всего на свете… – Он опустил голову. Эйнзли заметила, как углубились складки в углах его рта.

– Для него – но не для вас? – тихо спросила она.

– На меня никто не рассчитывал. Я был всего лишь вторым сыном, так сказать, запасным игроком. При жизни Малколма отец меня почти не замечал, миссис Макбрейн. – Он снова опустил голову. Лицо у него стало таким безрадостным, что она невольно подалась вперед и сжала его руку:

– Зовите меня Эйнзли.

– Ни разу не встречал женщину, которую бы так звали.

– Старое семейное имя.

Он улыбнулся; их пальцы сплелись.

– Тогда и вы зовите меня Инне с, – сказал он. – Оно также старое и семейное, хотя наследникам его обычно не давали. Кое от чего я все же был избавлен. В завещании отец не потребовал, чтобы я изменил имя на Малколм. Наверное, даже он понимал, что это слишком. Правда, возможно, он просто считал, что я так же недостоин имени, как и земель. – От злых ноток в его голосе Эйнзли поежилась.

– Вы говорите так, словно ненавидите его.

– У нас, скорее, все было наоборот, – процедил он.

Эйнзли невольно вздрогнула. Сколько боли таится за его словами! Иннес быстро взял себя в руки, очевидно пожалев о том, что выдал себя.

– Мы с ним не ладили, – более сдержанно продолжал он. – Я не желал мириться с отведенной мне ролью. Когда я наконец решил идти своей дорогой, мы поссорились.

Эйнзли без труда представила себе разрыв отца с сыном. Иннес производил впечатление человека с сильной волей, современного и независимого. В новом индустриальном мире он был обречен на процветание. Интересно, какие именно причины привели к их разрыву. Но, как бы ей ни было любопытно, она не хотела еще больше его распалять.

– Расскажите о завещании вашего отца, – попросила Эйнзли. – Почему вы должны жениться и что будет, если вы останетесь холостяком?

Иннес посмотрел на ее руку; Эйнзли быстро отдернула ее. Его глаза были еще темными от боли.

– Почему? По-моему, все очевидно. Усадьба Строун-Бридж передается по прямой линии с тех пор, как ведутся письменные записи, а я – последний в роду. Отец хотел наследника.

– Зачем же вам непременно жениться? По-моему, желание вашего отца… как бы помягче выразиться… довольно странное.

– Мы, Драммонды, на протяжении многих поколений славимся своей плодовитостью. Несомненно, отец имел в виду, что даже такой нежеланный сын, как я, в основной задаче не подкачает, – хмыкнул Иннес.

– Вы не хотите иметь детей?

– Я не хочу жениться, а по моим представлениям, первое должно обязательно предшествовать второму.

На сей раз любопытство победило осторожность Эйнзли.

– Почему вы так настроены против брака? – спросила Эйнзли. – Вы не кажетесь мне женоненавистником.

– Вы тоже не производите впечатления мужененавистницы, однако не хотите повторно выйти замуж.

– Как говорится, обжегшись на молоке…

– Ну а я не собираюсь обжигаться на молоке, – парировал Иннес, – мне в жизни, кроме меня, никто не нужен. И меньше всего мне хочется полагаться на другую особу и надеяться, что она составит мое счастье.

Говорил он пылко и убежденно. Видимо, за его словами скрывался горький опыт. Как и за ее собственными.

– Значит, завещание вашего отца поставило вас в невозможное положение, – заключила Эйнзли.

– Как и вас – вашего, – сухо ответил Иннес. – Что случится с вашим наследством, если у вас не будет детей?

– Я смогу получить его, когда мне исполнится сорок лет, и я, скорее всего, постригусь в монахини. – Эйнзли не скрывала горечи. Отца она любила, но ей трудно было смириться с его бездумным приговором. – Но чтобы дожить до этого счастливого дня, ближайшие десять лет мне придется избегать кредиторов мужа. Надо подумать, как выжить без крыши над головой и без куска хлеба, потому что выходить еще раз замуж я не собираюсь.

– И насколько я понимаю, рожать внебрачных детей? Не нужно так на меня смотреть, – продолжал Иннес, – я пошутил.

– Неудачная шутка.

– Извините.

– Знаете, на самом деле я не собираюсь идти на панель в Каугейте, – с вымученной улыбкой призналась Эйнзли.

Иннес накрыл ее руку своей:

– У вас действительно так много долгов?

– Если получу наследство и начну их раздавать, наследства не хватит, – ответила она.

– Хотелось бы мне чем-нибудь вам помочь, – сказал он, крепче сжимая ее руку.

– Вы мне уже помогли – тем, что выслушали. – Эйнзли приятно было его сочувствие. Она ни от кого не ждала ничего хорошего. Решила, что сочувствия она недостойна. – Как говорится, разделенная беда – уже полбеды и так далее… – Она улыбнулась.

– Положение не из лучших.

Вблизи он показался ей гораздо крупнее. Было что-то невероятно утешительное в его широких плечах, в том, как он взял ее за руку, как смотрел на нее – без жалости, но с пониманием. И глаза у него темно-синие… Еще ни у кого она не видела таких глаз.

Сообразив, что ее мысли снова потекли по совершенно нежелательному руслу, Эйнзли опустила голову.

– Если бы отец не поместил мои деньги в доверительное управление, сейчас их бы уже растратил мой муженек, и мне не на что было бы рассчитывать в старости. Несомненно, отец по-своему позаботился обо мне. Мое наследство, может, и отсрочило бы кончину мужа, но всего на несколько лет… А я, откровенно говоря, не вынесла бы еще нескольких лет замужества!

– Не скрою, был миг, когда мне показалось: вот-вот вы признаетесь, что сами убили его, – сказал Иннес.

Эйнзли рассмеялась:

– Возможно, я уже не та робкая серая мышка, на которой он женился, но не думаю, что за годы брака я превратилась в чудовище.

– По-моему, вы – настоящее чудо!

Изумленная, она вскинула голову. Ее поразила теплота в его голосе, и сердце у нее снова часто забилось, когда он поднес ее руку к губам и поцеловал. Его порыв не был вызван простой вежливостью. Теплые губы не спешили отрываться от нее. Несколько бесконечно долгих мгновений он пристально смотрел ей в глаза, а потом сказал:

– Эйнзли Макбрейн, вы самая замечательная женщина на свете!

– Спасибо, я… Спасибо.

– Поверьте, мне очень хочется чем-нибудь вам помочь, но, насколько я понимаю, деньги вам лучше не предлагать.

– Меня так и подмывает их принять, но… вы и сами понимаете, что я не могу, так что тут больше нечего обсуждать. Кстати, мы гораздо больше говорим обо мне, чем о вас. Я так и не поняла, что случится с вашими землями, если вы не женитесь. Что представляет собой доверительное управление?

Ей самой понравился собственный тон. Дрожь не выдавала желания, которое пробудили в ней его губы; она надеялась, что жар, охвативший ее, не отражается на лице.

Что бы ни чувствовал Иннес Драммонд, а ей ужасно хотелось это знать, намек он понял.

– Управляющего назначает поверенный, Баллард, а прибыль, получаемая от управления, переводится в банк. Я не имею права потратить ни пенни, если не женюсь, – ответил он. – И даже если женюсь, есть еще одно условие. Я должен буду прожить в Строун-Бридж год.

– Денег так много?

Иннес покачал головой:

– Понятия не имею, ведь я не имею права даже мельком взглянуть на счета, но не деньги главное. У меня и своих много. Я понятия не имею, в каком состоянии находится имение. Возможно, оно процветает, а может, пришло в упадок.

– Значит, ссора между вами и вашим отцом…

– Больше похожа на полный разрыв. Он, повторяю, был человеком старомодным. Делай, как я сказал, или убирайся с глаз моих долой.

Иннес говорил беззаботно, но провести ее ему не удалось.

– Вы давно там не были?

– Почти четырнадцать лет. С тех пор как Малколм… с тех пор как я потерял брата. – Иннес вздрогнул, но быстро опомнился. – Вы спрашивали, почему меня так волнует трастовый фонд, если я почти всю взрослую жизнь провел вдали от родных краев, – сказал он.

– По-моему, вы испытали большее потрясение, чем вам кажется, – осторожно ответила Эйнзли.

– Да, может быть, вы и правы, – протянул он; его выговор выдавал уроженца высокогорья. – Я не знал, что отец болен, а сам он не успел ничего мне сообщить. Правда, по-моему, даже если бы он мог, он все равно ничего бы мне не сказал. Для меня гораздо лучше, что меня позвали выслушать его завещание, когда он уже лежал в могиле. Не сомневаюсь, он сейчас смотрит вниз – или, может быть, вверх – и хохочет, радуясь тому, в какой я попал переплет, – продолжал Иннес. – Он-то знает, как мне тяжело делать выбор. Положиться на другую особу, чтобы получить свое, или жить по-своему, на своих условиях. Будь он проклят! Я должен придумать, как обойти его завещание. Я не позволю ему указывать мне с того света!

Он ударил кулаком по столу; зазвенело стекло.

– Знаете, мне кажется, что ваше положение еще хуже моего.

– Ничего подобного, ведь мне хотя бы не приходится беспокоиться о хлебе насущном. Подумать только, ну и совпадение! – Иннес покачал головой. – Наши родители сурово нас наказали… Что же вы намерены делать?

– Сейчас мне уже все равно. – Эйнзли пренебрежительно отмахнулась. – А вот что вы намерены делать? Вам бы только найти женщину, которая не захочет становиться вашей женой на самом деле, и все ваши беды будут позади!

Она говорила беззаботно, больше для того, чтобы отвлечь его внимание от своего трагического положения, но Иннес, который поднес было бокал к губам, вдруг замер и нахмурился:

– Ну-ка, повторите!

– Что? Что вам нужно найти такую…

– Такую женщину, которая не захочет становиться моей женой на самом деле. – Губы его дрогнули в улыбке. – Которой нужна крыша над головой потому, что она не знает, на что и где она будет жить завтра. Женщина, которой, возможно, на самом деле нужно просто немного отдохнуть от ее теперешних неурядиц. Вы правы, именно это мне и нужно, и более того, я уже знаю такую женщину!

– Знаете? Неужели вы имеете в виду…

Его улыбка стала лукавой.

– Да, – ответил он. – Я имею в виду вас.

Эйнзли даже приоткрыла рот. Иннес рассмеялся.

– А ведь если подумать хорошенько, вот оно – идеальное решение! Более того, нас с вами можно назвать почти идеальной парой, ведь вы так же не желаете выходить замуж, как я – жениться.

– Вы пьяны? – ошеломленно спросила Эйнзли.

– Трезв как стеклышко.

– Тогда, наверное, я перебрала, потому что… неужели вы в самом деле делаете мне предложение? Если даже забыть о том, что мы с вами только что познакомились, по-моему, я выразилась вполне ясно: я никогда больше, никогда в жизни не пожертвую своей независимостью!

– А я вас и не прошу жертвовать своей независимостью. Более того, со мной вам даже легче будет сохранить свою независимость, потому что, если мы поженимся, я выплачу все долги вашего подонка-мужа, и тогда вы в самом деле станете свободны.

– Свободна? Да ведь я стану вашей женой!

– Только номинально.

– Я должна целое состояние. Я не могу принять от вас такую сумму только за то, что поставлю свою подпись на бумаге!

– Вам придется поехать со мной в Строун-Бридж. По завещанию отца я обязан прожить там год; жена нигде не упоминается. И все же вам придется ненадолго съездить туда вместе со мной.

– Как раз это для меня нетрудно; как вы верно подметили, я очень скоро стану бездомной и с радостью поменяю обстановку. Но… я не могу принять от вас в дар такую огромную сумму, дав так мало взамен.

– Что, если мы сочтем деньги… так сказать, гонораром? – спросил Иннес, хмурясь.

– За что?

– За профессиональные услуги, – ответил он. – Кроме того, вы будете получать ежегодную пенсию до сорокалетия. Если получите наследство, можете вернуть мне все, если захотите, хотя необходимости в этом нет.

Глаза у Эйнзли сделались как блюдца.

– Но я не профессионалка… Неужели вы имеете в виду… повторяю, насчет Каугейта я пошутила!

Иннес расхохотался:

– Нет, не то! Я имел в виду чисто деловые отношения. – Она смотрела на него с совершенно ошеломленным видом. Иннес расплылся в улыбке. – Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что все замечательно складывается. Нет, погодите! – Увидев, что она привстала, он схватил ее за руку. – Клянусь, я не пьян и не сошел с ума. Слушайте!

Эйнзли села, скрестила руки на груди и смерила его скептическим взглядом.

– Даю вам пять минут.

Он кивнул:

– Считайте мое предложение сугубо деловым. Подумайте о том, сколько у нас с вами общего. Во-первых, вам не придется иметь дело с кредиторами: я достаточно богат и расплачусь без труда. Во-вторых, вы вдова, а мне нужна жена. Поскольку никого из нас брак не интересует, ни сейчас, ни когда бы то ни было…

– Как вы можете быть настолько уверены?

– А вы? – Он помолчал; увидев, что она не отвечает, удовлетворенно кивнул. – Вот видите? И здесь наши взгляды совпадают. И в другом тоже: мы оба решили идти в жизни своей дорогой. Если вы позволите мне выплатить ваши долги, я помогу вам обрести независимость. Вы же, выйдя за меня, тоже предоставите мне свободу, так как я смогу сам решить… как распорядиться моим наследством.

– Но ведь мы будем привязаны друг к другу!

– Эйнзли, только номинально. Нас свяжет клочок бумаги, всего лишь контракт.

– По контракту нужно платить. Какие профессиональные услуги вы собираетесь мне оплачивать?

– Объективный взгляд. Беспристрастное мнение. Мне нужно и то и другое, – Иннес поерзал на месте. – Правда, откровенно говоря, чужих советов я не люблю.

– Вы не любите, когда вам указывают, что делать?

– Вы что, издеваетесь?

– Да, видимо, вы ко многому не привыкли, – улыбнулась Эйнзли. – Я не издеваюсь, я вас дразню. Предупреждаю, я по натуре грубовата. Итак, в чем вам понадобится мое беспристрастное и объективное мнение, но не совет?

– Ну, раз вы спрашиваете, я отвечу! – Он невольно улыбнулся. – Повторяю, вам придется поехать со мной в Строун-Бридж. Не для того, чтобы принимать за меня решения, с вашей помощью я надеюсь убедиться, что принимаю их непредвзято.

– Неужели такое возможно? Иннес, имение ваше по праву рождения!

Он пылко покачал головой:

– В том-то и дело, что нет. Мне больно признаваться, но я не очень хорошо знаю Строун-Бридж и пока еще не знаю, как с ним поступить. Остаться ли там жить, выставить ли на торги, назначить ли управляющего… Я ничего не знаю и не буду знать, пока не попаду туда, и даже когда попаду…

– Значит, вот о какой плате идет речь? Вот какие профессиональные услуги я должна буду вам оказывать, чтобы вернуть себе свободу?

– По-вашему, цена слишком высока? – У Иннеса едва не испортилось настроение.

Эйнзли улыбнулась, потом рассмеялась:

– По-моему, мы договорились!

– Правда? Понимаете, Строун-Бридж… в общем, жизнь там совсем не такая, как в Эдинбурге.

– Как вы верно подметили, сменить обстановку после Эдинбурга, немного пожить в глуши и пересмотреть свою жизнь – именно то, что мне нужно.

– Я не прошу вас жить там со мной целый год. Несколько месяцев, пока я не разберусь, что к чему, вот и все. И хотя мы с вами будем… советоваться, это не означает, что я непременно соглашусь с вашими советами, – предупредил Иннес.

– Я уже привыкла к тому, что к моим словам не прислушиваются. – Эйнзли внезапно помрачнела, но тут же улыбнулась. – Хотя… вы обещаете о чем-то меня спрашивать. По-моему, это уже шаг в нужном направлении. Надеюсь, мне хотя бы позволят высказать мою точку зрения!

Покосившись на графин с виски, объем в котором значительно уменьшился, Иннес задумался, не пьян ли он, в самом деле? Он только что сделал предложение женщине, которую совершенно не знает. Незнакомке, которая разжалобила его своей историей, восхитив отвагой и силой духа… И все же они познакомились всего пару часов назад. Впрочем, последнее показалось ему несущественным.

Его влекло к ней, влекло с первого взгляда, когда она вихрем вылетела из приемной адвоката, и дело было не только в сходстве их положения. Ему нравилось то, что он видел, и его восхищало то, что он слышал. А то, что он нашел ее еще и желанной, совершенно не имело значения. Внутренний голос подсказывал, что они неплохо поладят, а его внутренний голос никогда не ошибался.

– Значит, мы договорились? – спросил Иннес.

Эйнзли нахмурилась.

– Мы с вами совершенно друг друга не знаем, – заметила она, словно отвечая на его мысли. – Считаете, нам удастся изобразить счастливую супружескую пару и убедить ваших домочадцев, что наш брак заключен не по расчету?

– Не имею привычки обращать внимания на то, что думают другие.

– Не будьте дураком, Иннес! Вы станете их… помещиком, лэрдом. Конечно, им любопытно, какой вы и кто ваша жена.

Она, конечно, была права, но он вовсе не собирался в этом признаваться. Никакой он не лэрд. Лэрд умер, как и его наследник. Он, Иннес, из другого теста.

– Им придется принимать меня… нас… такими, какие мы есть, – ответил он. Эйнзли по-прежнему хмурилась. – Замок Строун-Бридж огромный. Если вам неприятно будет каждый день натыкаться там на меня, можете не беспокоиться. Если мы пожелаем, можем не видеться неделями.

– Тогда мы вряд ли убедим тамошних жителей, что купаемся в семейном счастье.

– Владельцам Строун-Бридж такое понятие, как семейное счастье, неведомо. Мои предки женились ради приобретения богатства и деторождения.

– Что кладет конец нашей дискуссии. – Эйнзли встала и направилась к выходу из кофейни.

Иннес бросил на стол деньги и последовал за ней. Он увлек ее в нишу у входа в отель.

– Я не потребую от вас ни первого, ни второго. Не хочу быть таким, как они, – с серьезным видом произнес он. – Неужели вы не понимаете, насколько все серьезно?

– Ваше предложение безумно.

Он слегка встряхнул ее руку, вынуждая поднять голову.

– Безумие – делать то, что вы делаете сейчас! Вы отворачиваетесь от идеального выхода из положения. Перестаньте думать о том, что может пойти не так, думайте о том, что наше решение все исправит. Свобода, Эйнзли! Вы только представьте!

Губы ее дрогнули; казалось, они вот-вот расплывутся в улыбке.

– Признаюсь, мысль о свободе меня очень привлекает.

– Значит, вы согласны?

Улыбка стала шире. В ее глазах снова заплясали веселые огоньки.

– Не сомневаюсь, есть сто причин, по которым мне следует убежать от вас куда глаза глядят, но…

– Но вы не убежите? – Он стоял так близко, что чувствовал идущий от нее приятный аромат мыла; а ее волосы пахли дождем. Она не сделала попытки отодвинуться, лишь смотрела ему в глаза, и ее улыбка манила его, искушала, бросала вызов. Его все сильнее влекло к ней. – Если уйдете, пожалеете, – предупредил Иннес.

– Знаете, мистер Иннес Драммонд, по-моему, вы правы, – тихо ответила Эйнзли.

Она дрогнула, когда он провел рукой по ее плечу, по руке, привлек ее к себе и прижался губами к ее губам. Поцелуй был нежным, но недолгим, и все же это был поцелуй. Очень серьезный поцелуй, который вполне мог перерасти в нечто большее. Их губы и языки встретились, лаская, маня, пробуя на вкус… Обоих охватил жар, но они поспешно отпрянули друг от друга, опасаясь, что все становится похожим на фарс.

Глядя на него широко раскрытыми глазами, Эйнзли поднесла руку к губам. Иннес подозревал, что у него вид такой же ошеломленный, как у нее.

– Мне очень жаль, – пробормотал он.

– Вам жаль?

– На самом деле нет, но клянусь, это в условия сделки не входит!

Она покосилась на него с таинственным видом и высвободилась из его объятий.

– Это стало просто результатом выпитого виски и пережитого волнения. Это похоже на… как будто открылся предохранительный клапан в паровозах, для которых вы сооружаете свои мосты и туннели, только и всего.

Неожиданно для себя он рассмеялся. В одном смысле она была права, а в другом – совершенно не права, но, как бы там ни было, рядом с ней ему вдруг стало легко и весело. Он словно глотнул свежего воздуха.

– Начинаю думать, что возвращение в Строун-Бридж станет источником постоянного смятения, – заметил Иннес. – Целоваться нам с вами все же придется, и не раз… Кстати, предлагаю перейти на «ты».

– Ты инженер, – с чопорным видом ответила Эйнзли, хотя глаза у нее сверкнули. – Предлагаю тебе придумать для себя другой способ выпускать пар!

– Эйнзли, какой приятный сюрприз! – Фелисити Блэр, редактор «Скоттиш ледиз компаньон», приветствовала подругу теплой улыбкой, жестом приглашая ее сесть в потертое кресло по другую сторону огромного стола, занимавшего почти весь ее крошечный кабинет. – А я как раз читала последнее письмо мадам Геры. Не уверена, что можно опубликовать ее ответ, прежде всего потому, что он довольно длинный.

– Который? – спросила Эйнзли.

В ответ Фелисити вынула лист бумаги из стопки, которую, как вспомнила Эйнзли, она передала ей неделю назад, и начала читать:

«Дорогая Встревоженная!

Ваша зрелость по сравнению со средним возрастом невесты – кстати, я не считаю тридцать два года старостью – вовсе не избавляет вас от волнения, свойственного всем, кто находится в вашем положении. После того как все необходимое будет произнесено и сделано, вы пуститесь в плавание по неизведанным водам. Проще говоря, независимо от того, как бы хорошо вы, по-вашему, ни знали своего избранника, вам следует быть готовой к тому, что после свадьбы ваш супруг сильно изменится. Он получит желанный приз, и ему больше не нужно будет ухаживать за вами. Возможно, вас ждет безмятежное, спокойное плавание. Но может быть, оно окажется бурным. Мой вам совет, дорогая Встревоженная: пускаясь в путь, постарайтесь встать к штурвалу! Никого не щадите; пусть ваш муж поймет, что ему не удастся вести ваше семейное судно по-своему. То, что вы взяли его фамилию, не обязывает вас ни терпеть его недостатки, ни подчиняться его приказам. Не позволяйте ни нервам, ни девичьей скромности, ни вашей женской слабости вставать у вас на пути. С первых дней брака высказывайтесь откровенно и создайте прецедент, который, не сомневаюсь, пусть и не сразу, но вызовет уважение вашего мужа. Что же касается более интимных вопросов, которые вас заботят… Вы говорите, что ваш будущий муж выказал недостаток опыта, и вы волнуетесь, что, может быть… я снова прибегну к морской метафоре… что из-за его неопытности ваше семейное судно попадет в полосу полного штиля. Во-первых, настоятельно рекомендую набраться смелости и откровенно расспросить замужнюю подругу о том, что ждет вас в первую брачную ночь. Такой разговор избавит вас от потрясения. Во-вторых, так же настоятельно рекомендую не показывать мужу, что вы теоретически подготовились к первой брачной ночи. В-третьих, помните: если он в самом деле так невинен, как утверждает, он сейчас так же волнуется, как и вы. Но он мужчина, и потому немного лести, женских уловок и податливости обеспечат успех вашему плаванию.

Счастливого пути!

Мадам Гера».

Эйнзли неуверенно улыбнулась:

– Не спорю, морская метафора довольно банальна, но, если бы я ею не воспользовалась, пришлось бы придумать что-нибудь такое же глупое, и ты отказалась бы печатать ответ мадам Геры, потому что он неприличен.

– Хорошо, что ты хотя бы не поддалась искушению и не сравнила первую брачную ночь с сухим доком, – съязвила Фелисити.

– Да, потому что мне такое сравнение и в голову не пришло, – смеясь, ответила Эйнзли. – Но шутки в сторону! Откровенно говоря, мадам Гере все труднее давать советы при помощи вежливых эвфемизмов. Ведь смысл нашей колонки в том и состоит, чтобы оказывать практическую помощь.

Фелисити отложила письмо.

– Я и сама думаю о том же. Ты знаешь, как мало места отводят колонке мадам Геры, а мы каждый месяц получаем столько писем, что впору заполнить ими весь журнал.

– Ты не довольна? Я-то очень рада. Это доказывает, что я была абсолютно права, нам нужна такая колонка, а ты была абсолютно права, когда воспользовалась случаем и разместила ее.

– Да, количество писем – подтверждение того, что мадам Гера дает нужные, долгожданные советы. Но, видишь ли, Эйнзли, трудность в том, что большинство их мы печатать не можем, потому что наши читательницы решат, что мы обсуждаем слишком уж пикантные темы. Даже с твоими морскими метафорами ответ Встревоженной довольно рискован. А кстати… – Фелисити поддернула нарукавники в чернильных пятнах, защищавшие ее блузу. – Рада, что ты зашла, потому что у меня появилась мысль, которую я хочу с тобой обсудить. Если помнишь, через месяц исполнится ровно два года с тех пор, как мы запустили колонку мадам Геры.

– Конечно, помню.

Колонка советов стала ее первым шагом от жалости к себе к чувству собственного достоинства. Эйнзли все живо помнила – волнение после того, как в голову ей пришла такая мысль, после одного особенно угнетающего вечера с мужем.

– Забавно, – сказала она Фелисити, – сначала мне больше всего нравилась тайна существования мадам Геры; я знала, что у меня есть что-то мое, о чем Джон понятия не имеет. Но сейчас я больше радуюсь тому, что советы мадам Геры подают надежду, помогают отчаявшимся женщинам, которые пишут письма в журнал. Хотя, конечно, никогда нельзя узнать, помогаю я им на самом деле или нет.

– Помогаешь, – решительно ответила Фелисити. – Ты и сама прекрасно знаешь, что помогаешь – хотя бы тем, что выслушиваешь их. Теперь, повторяю, гораздо больше людей просят совета мадам Геры, чем можно уместить в одну колонку, отчего у меня и появилась мысль. Служба личных сообщений!

– Что ты имеешь в виду?! – удивилась Эйнзли, гадая, не услышала ли ее подруга каким-то образом ее вчерашние слова о том, что придется зарабатывать себе на жизнь в Каугейте.

Фелисити громко расхохоталась:

– Ну и вид у тебя сейчас! Не бойся, я не имею в виду ничего аморального. Я имею в виду личную службу писем. Разумеется, не бесплатную. Мы предложим нашим подписчицам отвечать на их интимные вопросы лично. Гонорар, естественно, будем делить между тобой и журналом. В зависимости от того, на сколько писем ты сможешь ответить за месяц, твои заработки увеличатся по меньшей мере втрое. Ну, что скажешь?

– Я выхожу замуж, – выпалила Эйнзли.

Черные глаза Фелисити распахнулись так широко, что показались совершенно круглыми.

– Что-о-о?!

– Понимаю, ты удивлена, но это не то, что ты думаешь. Сейчас я тебе все объясню. – Эйнзли судорожно соображала, что сказать подруге.

Последние несколько дней она почти не спала, думая, не идиотка ли она. Она решила устроить своего рода проверку: если практичная, искренняя, радикальная Фелисити решит, что мысль неплохая…

Через полчаса и сотню вопросов Фелисити выпрямилась, рассеянно ища карандаш, который, как обычно, затерялся в ее густых волосах.

– Ты совершенно уверена, что у твоего мистера Драммонда нет никаких тайных мотивов?

– Как будто уверена. Он уже начал выплачивать долги Джона.

– По крайней мере, тебе больше не придется носить фамилию первого мужа! Кстати, он расплатится по закладной на дом на Вемисс-Плейс?

Эйнзли покачала головой:

– Иннес предлагал, но я отказалась. Пусть дом забирают кредиторы! С ним у меня связаны лишь печальные воспоминания. И потом, я ведь собираюсь все ему возместить после того, как получу наследство, а если придется платить еще и за дом, придется отдать почти все.

– Значит, ты собираешься выйти за горца. Станешь хозяйкой настоящего шотландского замка, – хихикнула Фелисити. – Интересно, как тебе там понравится? Ведь ты никогда еще не уезжала из Эдинбурга!

– Иннес попросил меня поехать туда с ним лишь на время, до тех пор, пока он не решит, как поступить с замком.

– Сколько же времени тебе придется там пробыть?

– Не знаю. Несколько недель или месяцев, не больше, хотя сам Иннес обязан прожить там год. Мне самой ужасно хочется сменить обстановку. Почувствовать себя полезной.

– По-моему, все слишком хорошо, чтобы быть правдой. К сожалению, я по опыту знаю: то, что слишком хорошо, чтобы быть правдой, почти всегда оказывается неправдой, – сухо заметила Фелисити.

– По-твоему, я совершаю ошибку?

– Не знаю. Мне кажется, что ты сошла с ума, но последние несколько лет тебе жилось очень тяжело, а сейчас ты оживлена – я давно уже не видела тебя такой. Может быть, тебе и полезно будет ненадолго уехать из Эдинбурга. – Фелисити наконец нашла карандаш, подцепив его вместе с прядью ярко-рыжих волос. – И какой он, этот твой горец? Ты уверена, что он не превратится в дикаря, который утащит тебя в свое логово и набросится на тебя, как только ты окажешься в его владениях?

– Не думаю, что он набросится на меня, – ответила Эйнзли, стараясь отогнать образ Иннеса в килте. Тот самый образ, который возник у нее в голове в день их знакомства. С палашом. И без бороды.

– Ты покраснела! – воскликнула Фелисити. – Как интересно! Эйнзли Макбрейн, по-моему, ты не станешь сопротивляться, если твой горец на тебя набросится!

– Перестань! Не знаю, что ты имеешь в виду, но…

Фелисити рассмеялась:

– Так я и думала! Кстати, меня кое-что беспокоило в связи с личными письмами мадам Геры, но твое замужество, по-моему, разрешит и эту проблему. Насколько я понимаю, вы с ним уже целовались? Не отрицай, тебя выдает твой виноватый взгляд. Тебе понравилось?

– Фелисити!

– Да или нет?

– Да, – рассмеялась Эйнзли. – Да, понравилось!

– Он хорошо целуется? Его поцелуй вселил в тебя уверенность, что твой мистер Драммонд знает, что делает? И тебе захотелось, чтобы он не только целовал тебя?

Эйнзли прижала ладони к пылающим щекам:

– Да. Если хочешь знать, да! Боже, что такое ты говоришь! Мы не… Наш брак не… Такие вещи не…

– Ты уедешь в глушь. Ты сама призналась, что вас влечет друг к другу. Прости мою бесцеремонность, все должно будет закончиться именно так. А когда все дойдет до своего логического конца – если, конечно, ты позаботишься о том, чтобы не было последствий, – почему бы и нет? – улыбнулась Фелисити. – Хочешь откровенно?

– Что, еще откровеннее, чем раньше?

– Эйнзли, судя по тому, что ты мне рассказала – точнее, не рассказала – о своем браке, с физической стороны твой покойный муж тебя не удовлетворял.

– Не собираюсь обсуждать эту тему!

– Понимаю и не собираюсь тебя заставлять, но ты, конечно, прекрасно понимаешь, что физическая любовь с подходящим мужчиной может быть удовольствием.

– Удовольствием? – Эйнзли покачала головой. В супружеской постели ей чаще всего бывало неловко, а часто – и откровенно стыдно.

– Да, удовольствием, – кивнула Фелисити, – и радостью. Любовь не должна быть неприятной обязанностью.

Эйнзли подумала, что в последнее время занятия любовью с мужем были для нее именно неприятной обязанностью. Покраснев, она отметила, что Фелисити угадала гораздо больше, чем она ей рассказала.

– Ты испытываешь удовольствие и радость в постели с твоим таинственным другом?

– В противном случае я не стала бы его любовницей.

Эйнзли хорошо знала подругу и потому заметила легкую натянутость в ответе; Фелисити выдали на мгновение сжавшиеся губы. Фелисити утверждала, что положение любовницы позволяет ей наслаждаться всеми преимуществами любви и не ограничивает ее свободу, но иногда Эйнзли в этом сомневалась. Она подозревала, что любовник Фелисити женат, но ей не хотелось причинять любимой подруге боль бестактными вопросами. У них обеих имелись свои неприятные тайны.

Эйнзли взяла со стола последнюю стопку писем и начала просматривать их. Фелисити нисколько не преувеличивала. По мере того как росла слава мадам Геры, в ее почте появлялись все более интимные вопросы, и на многие из них отвечать в журнале было затруднительно, разве что очень уклончиво, иносказательно… Она со вздохом положила письма на стол.

– Нет. Даже если бы Иннесу захотелось…

– Ты прекрасно понимаешь, что ему захочется, – сухо перебила ее Фелисити. – Он мужчина, а ты – привлекательная женщина, несмотря на то что Джон Макбрейн лишил тебя остатков самоуважения. Чем вам еще заниматься по ночам в этом богом забытом месте?

– И все равно, – не сдавалась Эйнзли, – с моей стороны будет совершенно неправильно использовать Иннеса только для того, чтобы приобрести опыт, который позволит мадам Гере с полным знанием дела просвещать своих подписчиц!

– Ты дашь советы, которые изменят к лучшему жизнь несчастных, измученных женщин. – Фелисити похлопала по стопке писем. – Разве не для того мы с тобой все затевали?

– Перестань. Тебе не удастся вызвать у меня чувство вины, чтобы я… Перестань, и все, Фелисити. Знаешь, иногда мне кажется, что как редактор ты в самом деле безжалостная, а не притворяешься такой.

– Поверь, мне часто приходится забывать о жалости, ведь и я тоже просто женщина. Но сейчас мы говорим о тебе, Эйнзли. Согласна, будет неправильно, если в постели ты будешь только лежать и думать о Шотландии ради мадам Геры и ее клиенток. Хотя надеюсь, что ты собираешься не просто лежать на спине и думать о Шотландии.

– Фелисити!

– Радость и удовольствие, дорогая моя, требуют соучастия. – Подруга снова лукаво улыбнулась. – Вот видишь, теперь ты заинтригована и можешь признаться, что поступаешь так не только ради мадам Геры, но и ради себя самой. Признайся, ведь тебя тянет к нему!

– Да. Нет. Повторяю, все не…

– Ну да, ни о чем таком вы не договаривались. Я уже слышала. По-моему, ты слишком бурно возражаешь!

– Но ты одобряешь мое решение? – встревоженно спросила Эйнзли.

Фелисити снова взяла карандаш и начала накручивать на него прядь волос.

– Я одобряю все, что сделает тебя счастливой. Когда свадьба?

– Первое оглашение в воскресенье. Свадьба сразу после последнего оглашения, через три недели. Ты придешь, Фелисити? Мне бы хотелось, чтобы ты была рядом.

– Обещай, что, если ты будешь несчастна в этом замке Строун-Бридж, ты вернешься сюда, пусть даже тебе покажется, что ты не выполнила взятые на себя обязательства.

– Обещаю.

Фелисити встала.

– Тогда я буду твоей подружкой, если хочешь. – Она протянула Эйнзли связку писем. – Начни с них. Я набросаю рекламу, мы разместим ее рядом с колонкой мадам Геры, и я пошлю тебе извещение об условиях, как только согласую их. Ты расскажешь горцу о своем альтер эго?

– Ни в коем случае! Разумеется, нет, особенно если я собираюсь… Он еще подумает…

Фелисити радостно расхохоталась:

– Вижу, я дала тебе пищу для размышлений! С нетерпением жду результатов… я имею в виду, писем мадам Геры. – Она крепко обняла Эйнзли. – Желаю тебе удачи. Напишешь мне из замка?

Эйнзли шмыгнула носом, поцеловала подругу в щеку.

– Тебе еще надоест получать от меня весточки. – Она сунула письма в папку, набитую счетами, которые она должна была передать мистеру Балларду, адвокату Иннеса.

– И последнее, – окликнула ее Фелисити. – Спорим на пять фунтов, если твой горец узнает, что мадам Гера – это ты, он не разозлится и не обидится, а, наоборот, охотно поможет тебе отвечать на особенно сложные вопросы?

– Поскольку я позабочусь о том, чтобы он ничего не узнал, ты проиграешь. – Рассмеявшись, Эйнзли закрыла за собой дверь.

Глава 3

«Дорогая мадам Гера!

Вот уже три месяца я замужем; социальный статус моего мужа значительно выше моего. Я переехала из маленького дома всего с двумя слугами в огромный замок с дворецким и экономкой; по утрам я часто захожу в тупик, так как не могу запомнить, кого и о чем полагается просить. Муж предлагает обращаться за советами к его матери, но она, очевидно, считает, что он совершил мезальянс, женившись на мне, и мои просьбы о помощи расценит как лишнее подтверждение своим мыслям. Не сомневаюсь, экономка докладывает свекрови о каждой моей оплошности в домашних делах. На прошлой неделе, когда я совершила страшный грех, попросив вторую горничную принести мне чай, экономка выговаривала мне, как ребенку. Оказывается, подобные просьбы следовало передавать через лакея! Кроме того, мне не следует просить чай вне обычного времени, хотя я понятия не имею, какое время для чаепития она считает «обычным».

Я люблю мужа, но в новом доме все постоянно дают мне понять, что я выскочка, а я не смею ему пожаловаться, потому что боюсь, он начнет относиться ко мне так же, как его мать. Мне бы очень хотелось записаться в какое-то подобие школы для молодых жен… Пожалуйста, посоветуйте, что мне делать, потому что иногда мне кажется, что из экономки вышла бы лучшая жена для моего мужа, чем я. Робкая Мышка».

Аргайл, июль 1840 г.

На западном побережье Шотландии было холодно.

Несмотря на то что день выдался солнечным, в заливе у Рубодаха задувал сильный ветер. Иннеса пробирала дрожь; он поднял воротник своего толстого пальто. Он уже забыл, как здесь ветрено! А ведь на воде будет еще холоднее. Эйнзли сидела на шляпной картонке в нескольких шагах от него и читала письмо, кутаясь в дорожный плащ и время от времени любуясь красивыми видами. Последние недели дел у них было столько, что времени на общение не хватало. Они едва успевали обменяться парой слов. Несколько дней назад, когда они стояли у алтаря, Эйнзли показалась Иннесу почти такой же незнакомкой, как в тот день, когда он сделал ей предложение. И вот вскоре они окажутся в Строун-Бридж и должны будут изображать счастливых молодоженов.

Постепенно в нем разрастался ужас, подобный тому, что он испытал в тот день, когда узнал о смерти отца. Его глубоко оскорбили и возмутили условия получения наследства. Когда же Эйнзли согласилась выйти за него замуж, он немного успокоился. Иннес почти забыл об этом, пока они занимались приготовлениями к свадьбе и давали брачные обеты. Но в карете из Эдинбурга в Глазго его настроение испортилось.

Ему стало еще хуже на пароходе «Ротсей касл», который доставил их на остров Бьют. Сегодня они переправились из Ротсея на северную оконечность острова, и ему вдруг стало совсем тошно. Его охватило странное, но невероятно сильное желание развернуться и убежать, не останавливаясь, как он он уже сделал четырнадцать лет назад.

Он – Иннес Драммонд, человек, который всего в жизни добился сам: нажил состояние и заработал имя в той области, которую называл своей. Он неплохо строит мосты. Он умеет решать сложные задачи, делая невозможное возможным. И все же, стоя на галечном берегу залива Рубодах, он чувствовал себя так, будто его достижения не имеют никакого значения.

Он – всего лишь второй, младший сын, выскочка, который не имел никакого права возвращаться в Строун-Бридж и притязать на владения отца. Он не сомневался: стоит им переправиться на тот берег, как оживут воспоминания о брате, которые он так долго подавлял. В Строун-Бридж невозможно не чувствовать отсутствия Малколма, забыть о том, что он умер. Внутри у него все сжималось от чувства вины. Словно в душе его разрастался тяжелый, холодный ком. Он не имеет никакого права здесь находиться. Иннес боялся, что, когда приедет, обитатели Строун-Бридж сразу вычислят обман, и все его достижения окажутся бесполезными. Он – самозванец, узурпатор.

Иннес негромко, но злобно выругался на гэльском языке. Поздно сообразив это, он снова грубо выругался по-английски – так выражались его рабочие. Подняв горсть камешков, он принялся один за другим швырять их в воду; со смутным удовлетворением он отметил, что они падают все дальше.

– Впечатляюще!

Он не слышал, как она подошла. Давно ли она стоит здесь и наблюдает за ним?

– Лодка опаздывает. – Иннес нарочито медленно поднес ладонь козырьком ко лбу и, прищурившись, посмотрел на залив.

– Ты, наверное, нервничаешь, – заметила Эйнзли. – На твоем месте я бы точно боялась, если бы пришлось куда-то возвращаться после такого долгого отсутствия. Наверное, сейчас ты гадаешь, сильно ли там все изменилось.

Она говорила легко, почти равнодушно и старательно избегала его взгляда, но его ей провести не удалось. Иннес сразу понял, что Эйнзли очень проницательна. Она умеет угадывать мысли по выражению лица.

– Ничего там не изменилось и вряд ли изменится, – мрачно и веско ответил Иннес. – Отец гордился тем, что поддерживает традиции, которым не одна сотня лет. Вот погоди, тебе покажется, будто ты перенеслась в восемнадцатый век.

Эйнзли удивленно подняла брови. Иннес мельком глянул на нее. Она нахмурилась, о чем-то задумалась. Неожиданно ему захотелось знать, о чем она думает, хотя он подозревал, что ему ее мысли не понравятся.

– Ну давай… выкладывай!

– Ерунда. Просто… мне кажется, что ты обеими ногами стоишь в нашем, девятнадцатом веке.

– Хочешь сказать, тебя не удивляет, что я уехал из такой глухомани?

– Возможно, глухомани как раз нужен такой человек, как ты. – Эйнзли отбросила со лба растрепанные волосы. – Нет, я хотела сказать другое. Меня нисколько не удивляет, что вы с отцом не ладили.

Она подала ему руку, затянутую в перчатку. Радуясь прикосновению, он сжал ее пальцы. Эйнзли Драммонд, его жена. Пусть она и незнакомка, он радовался тому, что она рядом. Когда она вот так улыбается, глядя на него снизу вверх, тошнотворный страх немного отступает.

– По-моему, вон наша лодка. – Она показала рукой.

Так оно и оказалось. Иннес сразу увидел за штурвалом Йоуна. Сделав над собой усилие, он постарался подавить мрачное настроение.

– Ну как, готова? – Он положил руку на плечи Эйнзли и привлек ее к себе.

– Говоришь так, словно нас ждет виселица… Надеюсь, тебя не шокируют мои слова!

Иннес натужно улыбнулся и отрывисто ответил:

– Скорее, меня ждет Судный день. Как бы там ни было, мне придется несладко.

Эйнзли смотрела на приближающуюся лодку, и ее била дрожь. До сих пор она забывалась в вихре дел, а потом ее захватило волнение путешественницы. Она впервые в жизни плыла на колесном пароходе, в первый раз оказалась на западном побережье и вот сейчас переправится через залив в лодке. Очень скоро она окажется в Строун-Бридж с человеком, который стал ее мужем. Неужели у нее на пальце в самом деле золотое обручальное кольцо? Ей до сих пор не верилось, что она замужем. Отныне она – миссис Драммонд, жена владельца Строун-Бридж, незнакомца, который стоит рядом. Его мрачное настроение передалось и ей.

Иннесу не хочется возвращаться в родные места, хотя он старательно это скрывает. Его мучат тайны? Или все дело в том, что он оставил прошлое позади и не хочет снова с ним встречаться? Это она вполне могла понять. Отчасти поэтому и сама она рада была уехать из Эдинбурга. Может быть, все дело в обиде, что вполне понятно, ведь, в отличие от нее, Иннес отказался от образа жизни, который он любил.

Пока он переносил их багаж к кромке воды, Эйнзли наблюдала за ним, любуясь его плавными движениями, размашистой походкой, силой – он легко поднимал даже самые тяжелые саквояжи. Она вспомнила, как Фелисити шутила о том, что он превратится в дикого горца. Интересно, когда они приедут в Строун-Бридж, он наденет килт? А что, фигура у него вполне подходящая… Красивые ноги… Кровь прилила к низу живота; у нее закружилась голова.

– Фескар ма. – Судно ударилось о крошечную пристань, и Эйнзли невольно вздрогнула и вскинула голову. – Добрый день, миссис Драммонд, – повторил незнакомец по-английски с мягким, напевным выговором, не сочетавшимся с сухим кивком, которым он ее наградил.

– А, добрый день! – ответила Эйнзли.

– Это Йоун Фергюсон, – представил его Иннес, – мой старый друг. Йоун, познакомься с моей женой.

– К сожалению, я не говорю на гэльском, – обратилась Эйнзли к моряку.

– По-гэльски, – поправил он. – У нас говорят не «на гэльском», а «по-гэльски».

– Ничего страшного, в Строун-Бридж почти все говорят на английском, – успокоил ее Иннес, мрачно глядя на человека, которого он отрекомендовал другом, хотя Эйнзли не заметила между ними особенной теплоты.

– Ни разу не была на Северном нагорье, – с лучезарной улыбкой объявила она.

– Строун-Бридж ненамного севернее Глазго – если по прямой, конечно, – ответил Йоун. – Если вы думаете, что мы бродим по горам в пледах и килтах и размахиваем палашами, вы будете разочарованы. Так вы садитесь или нет?

– Ах да. Конечно! – Эйнзли покраснела, задетая тем, что новый знакомый догадался о ее мыслях.

Йоун не подал ей руки. Заметив, что Инне с еще больше нахмурился, Эйнзли повернулась к нему и еле заметно покачала головой. Потом неуклюже забралась в лодку, слишком высоко задрав юбку. Йоун бесстрастно наблюдал за ней, но кивнул, когда она уселась на узкую скамью на носу и поспешно ухватилась за саквояж. Она старалась не показывать ни обиды, ни унижения, напоминая себе, что она здесь чужая, «англичашка», жительница равнин, которая не говорит на гэльском… то есть по-гэльски и понятия не имеет о здешних обычаях и традициях. Иннес, плотно сжав губы, запрыгнул в лодку. Пока Йоун поднимал парус, Иннес ловко отвязал канат.

Эйнзли любовалась слаженной работой Йоуна и Иннеса. Вот они отчалили. Плавность их движений не сочеталась с заметным напряжением, которое чувствовалось между ними. Неловкость возникла, когда Иннес взялся за румпель.

– Сейчас отлив, а я знаю здешние течения, – сказал Йоун, кладя руку на полированный рычаг.

– Я знаю здешние течения не хуже тебя.

– Знал. – Йоун не скрывал враждебности; его глаза были такими же синими, как у Иннеса. – С тех пор много лет прошло.

Иннес сжимал и разжимал кулаки.

– Можешь не напоминать!

Порыв ветра унес прочь ответ Йоуна. Когда Иннес заговорил снова, от его тихого, но угрожающего тона волосы на затылке у Эйнзли встали дыбом. Говорил он по-гэльски. Йоун опустил голову и готов был отступить, но Иннес покачал головой и подсел к Эйнзли. Развернувшись в другую сторону, он смотрел на белую пену в кильватере. Лицо у него стало совершенно непроницаемым.

Ветер, подгонявший их, дул ей в лицо, выбивая волосы из-под шляпки и заставляя глаза слезиться. Сегодня Иннес не надел шляпы – он поступил умно, потому что шляпу наверняка сдуло бы в море. Хотя одет он был, как всегда, консервативно: брюки и сюртук темно-синие, рубашка белоснежная; рядом с Йоуном в грубых твидовых штанах и тяжелом рыбацком свитере Иннес выглядел настоящим щеголем. Эйнзли поняла: Йоун заметил, что она их сравнивает, и поджал губы, но она не могла решить, из-за чего – из презрения или зависти.

Суденышко скользило вперед, прыгая на волнах. Эйнзли вдруг остро осознала, что всего лишь несколько просмоленных досок отделяют ее от ледяной воды пролива. От брызг губы стали солеными. Шумно хлопал парус. Ее замутило. Подняв голову, она заметила холодную улыбку на лице Йоуна. Нос лодки поднялся над водой и тут же нырнул вниз. Эйнзли показалось, что Йоун нарочно делает их поездку невыносимой.

– Вы городская. Значит, к морю не привыкли! – крикнул он.

Эйнзли обеими руками вцепилась в деревянное сиденье, решив ни за что не расставаться с содержимым своего желудка. Она пожалела, что ела на завтрак яичницу, и тут же запретила себе даже думать об этом.

– Как вы догадались? – крикнула она в ответ.

– Хозяин написал Мари Макинтош, экономке.

Иннес круто развернулся к нему:

– Писать тебе не было никакого смысла.

К удивлению Эйнзли, Йоун вдруг густо покраснел и отвернулся. Иннес не стал продолжать и снова уставился на море. Мужчинам пришлось бороться не только с отливом, но и с сильным течением, и все же они справились.

Наконец подошли к старому, полуразвалившемуся причалу, далеко отходившему от берега. Поскольку был отлив, им пришлось стать у самого конца. Иннес ловко накинул канат на тумбу и закрепил узлом. И только когда он поставил ногу на первую ступеньку лестницы, Йоун заговорил, положив руку ему на плечо, отчего Иннес вздрогнул:

– Ты увидишь, что здесь многое изменилось.

– Если ты еще раз скажешь, что прошло четырнадцать лет… – процедил Иннес сквозь зубы.

– Не в том дело. – Йоун убрал руку с его плеча и уныло вздохнул. – Мари написала, что поселит вас на ферме? А большой дом… ну, скоро сам увидишь. Крикни Ангусу; вон он, уже ждет вас с двуколкой. А я доставлю багаж.

Иннес быстро взобрался по ветхим ступенькам и обернулся, чтобы помочь Эйнзли. Она с ужасом оценивала довольно большое расстояние между лодкой и причалом. Она пыталась скрыть страх, но подозревала, что ей это плохо удается. С раскрасневшимся лицом и растрепанными волосами она была очень хорошенькой. Иннес решил: наверное, сейчас она думает, какого черта она здесь забыла. К тому же враждебность между ним и Йоуном была почти ощутимой. Он снова выругался себе под нос. Что бы ни творилось в голове у Йоуна, Иннесу хватит времени, чтобы во всем разобраться. А сейчас нужно вытащить бедняжку Эйнзли, возможно, его единственную союзницу, из лодки, прежде чем она упадет в воду.

– Поставь одну ногу на нижнюю ступеньку и дай мне руку, – велел он, наклоняясь к ней.

– Я не умею плавать. – Она с сомнением оглядывала нижние скользкие, покрытые илом и водорослями ступеньки металлической лестницы.

Иннес опустился на колени и нагнулся к ней:

– Зато я умею. Если ты упадешь, обещаю, нырну за тобой.

– И понесешь меня на руках, а с меня будет течь вода и свисать водоросли.

– Как с русалки.

Эйнзли улыбнулась:

– Нет, скорее, как с морского чудовища. Не такого величественного приезда ожидают от лэрда и его жены! Хорошо, что у нас нет зрителей.

– Я сказал Мари… это экономка… что не нужно официально приветствовать нас до тех пор, пока мы не устроимся. Правда, странно, что она меня послушала, – заметил Иннес, озираясь по сторонам.

Если не считать Ангуса, который неторопливо ковылял по причалу, в поле зрения не было видно ни души. Йоун знает, что новый хозяин терпеть не может пышные церемонии, к которым питал пристрастие его отец. Иннес оглянулся, чтобы поблагодарить его, но Йоун деловито сматывал канаты.

Пожав плечами, Иннес протянул Эйнзли руку, быстро вытащил ее на причал, поддерживая, чтобы она не упала.

– Добро пожаловать в Строун-Бридж! – Она едва заметно улыбнулась, прижимаясь к нему, ноги у нее подкашивались.

– Извини… у меня ноги сделались ватными.

– Сам не знаю, что ты здесь забыла, но почти уверен, что все еще хуже, чем ты могла себе представить. Учти, если тебе захочется вернуться в Эдинбург, я все пойму.

– Твои домочадцы ожидают, что ты приедешь с женой. Хорошенькое впечатление она произведет, если струсит до того, как вышла на причал – или, точнее, судя по его состоянию, проломит его! И потом, мы с тобой договорились, и я собираюсь соблюдать условия договора. – Эйнзли склонила голову и с улыбкой прищурилась: – У тебя от страха настроение испортилось?

– Рядом с тобой – наоборот, поднялось. – Он вовсе не хотел двусмысленностей; поняв, что сказал, он оторопел. Но брать свои слова назад было уже поздно. Он грубо притянул ее к себе и поцеловал, забыв, что дал зарок ничего подобного не делать. Ее губы были холодными и солеными на вкус.

От грохота чемоданов, которые Йоун выкидывал на причал, совершенно не думая об их содержимом, они опомнились и отпрянули друг от друга. Эйнзли раскраснелась.

– Жаль, что у нас так мало зрителей… по-моему, зрелище было вполне убедительным.

Иннес рассмеялся:

– Не стану притворяться, будто я только играл на публику. По правде говоря, у тебя такие губы, что их так и хочется поцеловать, и я мечтал поцеловать тебя с нашей первой встречи несколько недель назад. Погоди, не перебивай… мое желание не имеет ничего общего с предохранительным клапаном, просто мне очень понравилось, хотя я прекрасно понимаю, что о таком мы с тобой не договаривались.

– По-моему, такое не вредно будет время от времени повторять… на публике, – ответила Эйнзли с озорной улыбкой.

– Значит, ты будешь целовать меня только на публике? Знаю, есть мужчины, которые любят такие игры, но я предпочитаю заниматься любовью наедине.

– Иннес! Я уверена, что нам с тобой удастся убедить жителей Строун-Бридж в том, что мы муж и жена, не прибегая к… к публичной демонстрации супружеских отношений.

Он громко расхохотался:

– Надеюсь, что так! А то слишком выходит похоже на встречу иностранных министров.

– Правда? В самом деле? – Они медленно шли по причалу к берегу.

– Правда, – ответил Иннес. – Скажи… Как ты относишься к понятию «супружеский долг»?

– Мне сразу представляется какая-то неприятная медицинская процедура. В словах «супружеский долг» слышится что-то натянутое и неискреннее; за ними ничего не стоит. Наверное, понятие «долга» внушают бедным девушкам их матери накануне свадьбы. В результате бедняжкам кажется, что их приносят в жертву на алтарь семейной жизни…

– Но что бы кто ни воображал, можешь быть уверена, невесты не ждут первой брачной ночи с нетерпением.

– Совершенно с тобой согласна. По-моему, отвратительно, что у нас принято считать: невинность и невежество должны идти рука об руку. Иногда мне кажется, что в обществе существует заговор, по которому юных девиц нарочно держат в неведении. Иначе они ни за что не соглашались бы вступить в брак…

Ее светло-карие глаза снова сверкнули, но она больше не дразнила его. Иннес с удивлением покосился на нее. Ему показалось, что вид у нее сделался довольно воинственный.

– Ты судишь по своему опыту?

– Моя мать умерла, когда мне исполнилось двенадцать, а других близких родственниц, которые могли бы просветить меня перед свадьбой, у меня не было. Первая брачная ночь стала для меня… потрясением.

Ему захотелось пожалеть ее, но она ощетинилась, как дикобраз, поэтому он сказал:

– Наверное, нужно издать своего рода путеводитель. Введение в семейную жизнь или что-нибудь в таком роде.

Он шутил, но Эйнзли его слова, видимо, задели.

– Превосходная мысль!

– Хотя, если в обществе действительно существует заговор, как ты говоришь, матери наверняка запретят дочерям читать такую книжку.

– Скорее уж отцы.

Да, она определенно настроена воинственно. Иннес не сумел удержаться:

– Да, если подобное пособие будет продаваться в магазинах, где чаще появляются мужчины, а не женщины, идея обречена на поражение с самого начала!

– Твои слова доказывают, как мало тебе известно! – Губы Эйнзли расплылись в довольной улыбке. – Магазины – не единственный источник подобных сведений!

Ветер унес белые облака; небо стало низким, свинцовым. Ветер усиливался с отливом; на воде появились белые барашки, которые постепенно становились того же цвета, что и небо. Пока они разговаривали, их багаж погрузили в двуколку, где их терпеливо ждал Ангус. Йоуна нигде не было видно.

Иннес вынужден был сменить тему разговора, которая его неожиданно увлекла.

– Хоть Йоун и говорит, что здесь многое переменилось, – заметил он, – погода осталась такой же, как всегда. Пойдем скорее в дом, пока ты не простудилась.

Эйнзли проснулась и села, озираясь по сторонам. Обстановка в обитой деревом комнате оказалась довольно спартанской. Похоже, мебель сюда стаскивали второпях и какую попало. Кроме того, судя по всему, камин здесь не топили уже довольно давно. Дрожа, она откинула одеяло и ступила на голые половицы. Холод пробирал до самых костей, хотя на дворе был июль. Эйнзли поспешно умылась. С помощью горничной нетуго зашнуровала корсет и собрала волосы в простой пучок, а затем надела шерстяное платье из своего сундука. Широкие кремовые и бирюзовые полосы на платье сочетались с цветом летнего неба, совсем не похожего на то, что она видела в окно. Она радовалась, что у ее платья длинные, хотя и узкие, рукава. Сужающийся книзу корсаж сидел плотно; в таком платье она сразу согрелась. Свой туалет она дополнила шерстяными чулками и ботинками. Хотела было набросить пелерину, но раздумала, решив, что ей нужно закаляться.

В коридоре без окон было темно. Вечерело; кроме того, лил проливной дождь. Он начался еще накануне; из-за ливня Эйнзли не удалось как следует рассмотреть свое новое жилище. Не успели они перекусить с дороги, как на нее навалилась усталость. Вскоре Эйнзли встала из-за стола и ушла к себе.

«Начни все так, как хочешь продолжить». Бормоча, как заклинание, совет мадам Геры, она, спотыкаясь, побрела к двери, за которой они вчера ужинали. Ее подбадривал слабый запах кофе.

При свете дня столовая выглядела гораздо веселее, а камин, который вчера вечером лишь дымил, сегодня ярко пылал.

– Доброе утро! – сказала она.

Иннес сидел за столом и мрачно смотрел в пустую тарелку, но, когда она вошла, встал. Заметив у него на подбородке несколько порезов, Эйнзли подумала: он наверняка брился, используя такую же холодную воду, какой умывалась она. Может быть, он просто не любит рано вставать. Эйнзли остановилась на пороге.

– Остаешься или уходишь? – поинтересовался Иннес, и она встряхнулась.

– Остаюсь. – Она села напротив него.

– Я не знал, что ты будешь – чай или кофе, поэтому велел Мари принести и то и другое.

– Кофе, спасибо.

Он сел и налил ей кофе в чашку.

– Есть крауди и овсяные лепешки, но, может быть, ты хочешь копченой рыбы, ветчины или каши?

– Нет, спасибо, только… что такое крауди?

– Сыр.

– Спасибо. – Она взяла лепешки и домашний сыр. – Выглядит аппетитно.

Иннес налил себе чаю.

– Ты уже позавтракал? – спросила она, морщась и глядя на его пустую тарелку. Она вдруг подумала, что они ведут беспредметную светскую беседу, словно в какой-нибудь эдинбургской гостиной.

– Да, – ответил Иннес.

Эйнзли с хрустом откусила кусок лепешки и отпила кофе, ей показалось, что она слишком шумно втянула в себя жидкость. Просто смешно!

– Иннес, может быть, хочешь?..

– Эйнзли, может быть, хочешь?..

Он замолчал. Она замолчала. Потом он рассмеялся:

– Не привык завтракать не один. Не знаю, ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое или… что?

– Сама не знаю. Я не больше привыкла к компании за завтраком, чем ты. Понимаю, что веду себя глупо, но ничего не могу с собой поделать.

– Может, мне лучше уйти?

– Нет. Если тебе тоже… – Она замолчала и рассмеялась. – Нет, ради всего святого, оставайся. Я хочу поговорить, но только давай не будем вести светских бесед ни о чем.

Иннес расплылся в улыбке:

– Обещаю, что никогда не буду вести с тобой светских бесед ни о чем, хотя мне все-таки хочется выяснить, хорошо ли тебе спалось на новом месте. Прошу тебя, ответь правду. Мне не нужна вежливая салонная ложь.

Эйнзли усмехнулась:

– В светских салонах не принято обсуждать дамские спальни.

– Это смотря какой салон, – улыбнулся Иннес. – Тогда позволь спросить по-другому: тебе удалось хоть немного поспать или ты замерзла до смерти?

– Я поспала, но признаюсь, оделась я очень быстро.

– Мне очень жаль. Под конец жизни отец приказал запереть почти все комнаты в замке, а сам жил в двух или трех комнатах. Здесь довольно тепло и сухо, просто в ферме при усадьбе довольно давно никто не жил, а Мари узнала о нашем приезде в последнюю минуту. Можно сказать, она отвела тебе лучшую спальню из худших…

– Она извинилась за то, что моя спальня в нескольких комнатах от твоей, – заметила Эйнзли, краснея. – У меня сложилось впечатление, что ее беспокоило расстояние, которое отделяет нас друг от друга. Наверное, она боялась, что тебе слишком тяжело будет добираться… Не скрою, меня не порадовала мысль о том, что моего мужа способно отвлечь такое препятствие, как несколько комнат.

– Если бы я знал, что ты с радостью ждешь меня в своей спальне и готова на все, меня бы не удержал и пояс целомудрия. – Иннес расплылся в улыбке.

– Жаль, что я не могу раздобыть такую вещь, иначе мне бы непременно захотелось испытать тебя!

– А ты не зарекайся, в здешней оружейной чего только нет, – ответил Иннес. – Пояса целомудрия и развлечения в спальне… кто бы мог подумать, что разговор за завтраком может стать таким интересным?

Эйнзли поперхнулась кофе.

– О развлечениях в спальне заговорила не я!

– Зато ты первая сказала, что не хочешь вести светских бесед ни о чем.

– Иннес Драммонд, тебе следовало стать юристом! Ты умеешь исказить любой довод лучше, чем адвокаты, с которыми я имела дело!

Он театрально вздохнул:

– Что ж, давай сменим тему, хотя ты сама виновата, знаешь ли.

Эйнзли смерила его настороженным взглядом:

– Я совершенно уверена, что мне не следует спрашивать, что ты имеешь в виду.

– Тогда не спрашивай.

Эйнзли отпила кофе. Иннес с чопорным видом поджал губы. Она снова сделала глоток, стараясь не рассмеяться, но наконец со звоном поставила чашку на блюдце.

– Нет, ради всего святого, ты победил! Объясни, что ты имеешь в виду!

– Нет, знаешь ли, когда я смотрю на твои губы, я не могу думать ни о чем, кроме поцелуев!

– Только поцелуев?

– Нет, не только. – Иннес наклонился вперед и взял ее за руку. – Поцелуи разные бывают.

Он ее дразнил. Или флиртовал? Она сама не знала.

Эйнзли не считала, что относится к тем представительницам слабого пола, с которыми мужчины флиртуют. Он просто хочет ее развлечь или возбуждает? Возможно ли сочетание первого и второго? Эйнзли понятия не имела. Ясно одно: он над ней не смеялся. Иннес смотрел на нее с участием; и что-то в его заманчивых голубых глазах заставило ее затрепетать.

– Какая разница? – спросила она, понимая, что спрашивать не следовало, уверенная в том, что ступила на скользкий путь.

Иннес поднес ее руку к губам, легко коснулся кожи.

– Вот это, – сказал он, – просто поцелуй. – Он перевернул ее руку ладонью вверх и тихо продолжал: – А это – уже нет.

Его губы были теплыми. Когда он лизнул кончиком языка подушечку ее большого пальца, она затрепетала. Когда он взял ее палец в рот, она судорожно вздохнула.

– Вот видишь. – У него сел голос. – Когда целуешь не просто так, возникает только одна трудность.

Она точно знала, что он имеет в виду, потому что и сама чувствовала то же самое.

– Еще? – предположила Эйнзли, полагая, что таков ответ, хотя из ее уст это прозвучало как просьба.

– Еще. – Иннес воспринял ее ответ как просьбу, отодвинул стул, нагнулся и выполнил ее.

Он не собирался целовать ее, но не мог устоять, и она тоже. Когда она разомкнула губы и с тихим вздохом обвила его шею руками, его дразнящий поцелуй превратился в нечто иное. Она ответила ему. Кончик ее языка очутился у него во рту, сердце у него бешено забилось, ему пришлось напрячь все силы, чтобы держать себя в руках.

Иннес провел ладонью по ее груди и нащупал под материей косточки корсета. На пол с громким лязгом упал нож. Они оба вздрогнули.

Он радовался, что их разделяет стол, так как уже пришел в полную боевую готовность. Эйнзли раскраснелась, губы стали мягкими, глаза потемнели от поцелуев. Ему страстно захотелось подхватить ее на руки и отнести в спальню. Что с ним не так? Сдерживаться все труднее. Он медленно опустился на стул и с удивлением подумал, что его неудержимо влечет к этой женщине с самой первой их встречи. Надо было сразу догадаться, что ему придется нелегко!

– Мари может в любой момент войти, – прошептала Эйнзли.

– Ты поэтому меня поцеловала? – спросил Иннес, проводя рукой по волосам.

Она взяла ложку и стала водить ею по узору на скатерти.

– На самом деле ты первый поцеловал меня, хотя не отрицаю, я тебе ответила. – Она взмахнула ресницами. – Сама не знаю почему, но мне вдруг захотелось этого, как не хотелось уже давно… И, должна признаться, это чувство я испытываю с тех пор, как встретила тебя… ну вот.

– Не могу передать, насколько мне стало легче, потому что со мной творится то же самое. – Иннес отпил холодного кофе и поморщился. – Знаешь, я не люблю строго придерживаться правил. Может быть, меня одолевает искушение именно потому, что в нашем договоре такого не предусмотрено?

– Ты имеешь в виду, что хочешь целовать меня, потому что это против правил?

– Нет-нет, я хочу целовать тебя, потому что твои губы так и напрашиваются на поцелуи. Но, может быть, мне особенно трудно не целовать тебя, потому что мне отлично известно: такого уговора не было, хотя мы и женаты. – Иннес покачал головой и вскочил на ноги. – Сам не знаю. Может быть, в самом деле стоит порыться в оружейной и поискать там пояс целомудрия.

– А может, не будем так сильно волноваться? Давай все обсудим, – предложила Эйнзли. – Мы с тобой взрослые люди. Мы оба не хотим слишком сильно привязываться друг к другу, но нет ничего плохого в том, что мы… немного развлечемся.

– Развлечемся? Ты говоришь так, как будто мы собираемся принять слабительное доктора Раша!

– Не сомневаюсь, то, о чем я говорю, не менее полезно.

Иннес не выдержал и расхохотался:

– Иногда ты говоришь самые поразительные вещи. Впервые слышу, чтобы занятия любовью называли «полезными».

– По-твоему, я употребила неточный термин? – Эйнзли нахмурилась; видимо, она была не на шутку озадачена. Неожиданно Иннес вспомнил, что так же она вела себя вчера, когда заговорила о… как же она выразилась? «Супружеском долге».

– По-моему, лучше всего нам сейчас подумать о чем-нибудь совершенно другом, – заметил Иннес. – Завтрак прошел великолепно, но время уходит. Прежде всего, давай обойдем замок. Предупреждаю заранее, он больше похож на большую лачугу, а холодно в нем, как на леднике.

Эйнзли встала.

– Пойду возьму шаль!

Дверь за ней закрылась. Иннес посмотрел в окно, хотя почти весь вид заслоняла разросшаяся живая изгородь. Похоже, ее не подстригали уже очень много лет. Все, что он успел увидеть в Строун-Бридж, от причала до конюшни, пришло в запустение. Йоун недаром предупреждал его: здесь многое переменилось. Судя по состоянию замка и парка, и прилегающие земли не в лучшем положении… Он вздохнул. Что же случилось? Хотя его отца многие считали старомодным и даже во многом архаичным, он никогда не был нерадивым хозяином. Иннес злился и одновременно внушал себе, что права злиться у него нет. Здесь владения Малколма. Будь Малколм жив, он бы пришел в ужас. Хотя, будь Малколм жив, его, Иннеса, здесь бы не было. Малколм никуда бы не уехал и не допустил бы, чтобы Строун-Бридж пришел в такое запустение, а Иннес…

Он выругался. Так можно рассуждать часами. Он вовсе не хотел совершать экскурсию по замку. Дело даже не в том, что он боялся увидеть, что внутри замка все сгнило и обвалилось, его больше страшила встреча с прошлым, с его прошлым. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел, как он смотрит в глаза – точнее, не находит в себе сил посмотреть в глаза – своему прошлому, тем более Эйнзли… Она оказалась весьма проницательной. Прошло четырнадцать лет. Достаточно долгий срок, чтобы он мог хотя бы притвориться безучастным. И все же он чувствовал себя как на иголках. Как объяснить все это ей?

Замок – всего лишь здание. Нагромождение камней и дерева; его эстетическая ценность сомнительна. Нет такого закона, по которому он должен жить в нем. Даже если он решит остаться в Строун-Бридж больше чем на год, что весьма маловероятно… Нет, жить он будет на ферме при усадьбе. Никто не убедит его играть роль местного помещика, лэрда, и жить в замке. Он не поселится там даже на несколько недель.

Иннес так углубился в свои мысли, что не заметил, как вернулась Эйнзли. Он вздрогнул, когда она окликнула его.

– Отлично! – деловито произнес Иннес. – Давай поскорее покончим с делом.

Глава 4

Солнце слабо светило с бледно-голубого неба, испещренного пухлыми облаками – как на детском рисунке. Идя следом за Иннесом по узкой тропке, мощенной сырыми каменными плитами, Эйнзли поняла, что на ферме при усадьбе так мрачно в основном из-за того, что ее окружала высокая живая изгородь, которую давно не подстригали. Пройдя сильно разросшуюся арку, она впервые увидела замок Строун-Бридж.

Они стояли на краю длинной подъездной аллеи. По обе стороны ее раньше, видимо, находился газон, хотя сейчас все больше напоминало остатки сенокосного луга, поросшего жухлой травой, сквозь которую пробивалась молодая поросль. Замок мрачно нависал над ними. Эйнзли удивилась. Как она могла вчера не заметить такое массивное сооружение? Правда, серая каменная кладка почти сливалась с небом…

Эйнзли отступила на шаг, чтобы получше рассмотреть замок.

– Ты видишь его с тыла, – объяснил Инне с. – Аллея ответвляется от главной сухопутной дороги, она проходит через весь полуостров и огибает озеро Лох-Файн, хотя называть это дорогой… В наших краях гораздо проще путешествовать по воде.

– Разве вчера мы не так приехали?

Иннес покачал головой:

– Фасад замка выходит на берег. Мы подъехали туда. Сейчас мы пойдем к парадному входу, и я все тебе покажу, но мне хотелось, чтобы ты вначале оценила размер этого безобразия.

Размеры Строун-Бридж в самом деле впечатляли; хотя красивым его нельзя было назвать. Впрочем, Эйнзли он не показался и «безобразием». Внушительное сооружение с большими башнями по углам и еще одной башенкой, торчащей из середины главного здания, напоминало место действия какого-нибудь готического романа.

Стрельчатые башенки придавали замку неожиданно восточный вид, дополненный высокими шпилями и окнами-бойницами. Толщина стен и неровная кладка плохо сочетались с более изящной центральной частью замка, которую Эйнзли отнесла бы к эпохе короля Якова I, с четырьмя ярусами высоких окон во французском стиле, низкой палладианской крышей с каменной балюстрадой и высоким портиком, который, судя по всему, пристроили в последнюю очередь. И хотя замок в целом нельзя было назвать красивым, зрелище было впечатляющим.

– Похоже, – заметила Эйнзли, приложив руку козырьком ко лбу, – здесь нагромоздили три или четыре разных дома или брали за образцы альбом архитектурных стилей нескольких столетий.

– Ты почти угадала, – кивнул Иннес. – Центральную часть построили в самом начале восемнадцатого века. Лет через пятьдесят – шестьдесят переделали крышу и возвели центральную башню, а угловые башни возвели по указанию моего отца. Полный сумбур и безобразие!

– А я имела в виду совершенно другое. Ничего подобного я в жизни не видела.

– Да уж, другого такого замка ты не найдешь. Что правда, то правда, – мрачно согласился Иннес.

– Ты его не любишь? – спросила Эйнзли.

– Кстати, с замком связано несколько любопытных историй, – уклончиво ответил Иннес. – Кое-кто считает, что здесь даже привидения водятся. – Он взял ее за руку, и они зашагали по неухоженной лужайке, обходя замок. Иннес с любопытством покосился на свою спутницу. – Ты веришь в привидения?

– Если честно, раньше я никогда о них не задумывалась, но теперь мне кажется, что здесь я легко поверю в их существование.

– В здешних краях ходит легенда об одном из владельцев. В 1715 году он принял участие в якобитском восстании. Он поддерживал Якова Эдуарда Стюарта, которого называли старшим претендентом… Так вот, считается, что хозяин замка приказал запереть ворота, которые находятся на том конце подъездной аллеи, и запретил жене отпирать их до его возвращения.

– Что же с ним случилось?

– Он погиб в битве при Шерифмуре. Вдова приказала отпереть ворота, чтобы через них пронесли его труп в гробу, но… – Иннес замолчал и покачал головой. – Нет, не стоит продолжать, иначе тебе приснятся страшные сны; ни к чему добавлять к ним истории о бродящих по замку призраках, заунывно воющих и звякающих цепями.

Эйнзли замерла на месте и в ужасе посмотрела на него:

– Воющие призраки, звякающие цепями?!

Склонившись к ее уху, он прошептал:

– Призрак лэрда звякает цепью, которая должна была запирать ворота. И бродит только по аллее. Он стенает из-за предательства жены, которая меньше чем через год после его гибели вступила в брак с его врагом.

Эйнзли передернуло. Она посмотрела на то место, куда показывал Иннес, потом перевела взгляд на него:

– А ты его видел?

Иннес загадочно хмыкнул. Эйнзли с подозрением прищурилась:

– Кто-нибудь его видел?

– Из тех, кто выжил и рассказывает о нем, – никто, – с сожалением ответил Иннес.

Она стукнула его кулачком по плечу:

– Тогда нечего и говорить! Ты все выдумал!

Потирая плечо, он рассмеялся:

– Не все. Первая часть – правда. Тогдашний владелец Строун-Бридж в самом деле принимал участие в восстании, пал при Шерифмуре и в самом деле приказал запереть ворота.

– А настоящие привидения здесь есть?

Он перестал смеяться, взял ее за руку и потянул за собой.

– Поверь мне, их здесь множество, хотя, надеюсь, ты их не увидишь.

Она уже успела изучить выражения его лица. Теперешнее означало: «Не спрашивай». Он не хотел отвечать не потому, что боялся, что его ответы ей не понравятся. Он точно знал: ответы не понравятся ему самому. Здесь его дом; он высмеивал архитектуру замка и отзывался о нем без всякого почтения, даже называл его «безобразием». Интересно, в самом ли деле он имеет в виду только кирпичи и кладку? Вчера она отчетливо поняла, что Иннесу не хочется возвращаться в Строун-Бридж. Сегодня утром так же очевидно стало: он не ожидал застать замок в таком заброшенном состоянии. Но теперь она исподтишка наблюдала за ним и гадала, что еще его гнетет. Что стало причиной ссоры, которая отдалила его от отца?

Как мало ей известно об Иннесе! Здесь он рос, здесь складывался его характер, однако, похоже, он уехал отсюда, все бросил, ни разу не оглянувшись, и начал совсем другую, самостоятельную жизнь. Почему? Конечно, можно и дальше убеждать себя в том, что ее это не касается, но… нет, никаких «но»! Его прошлое ее совершенно не касается, хотя все очень странно и… притягательно. Как и он сам.

– Эй, ты где? – спросил Иннес, прерывая ход ее мыслей. – Насчет привидений я тебя только дразнил. Не собирался тебя пугать.

– Ты меня совсем не напугал. – Эйнзли с легким удивлением огляделась по сторонам. Они повернули за угол, и перед ней открылся захватывающий вид. Замок стоял на холме, прямо над бухтой, в которой они вчера высадились. – Боже, какая красота!

– Видишь полоску воды с маленькими островками? Это пролив Бьют, по которому мы плыли вчерa. – Иннес показал рукой. – А дальше виден песчаный полумесяц; там залив Эттрик и другой берег, на котором мы сели в лодку. Остров побольше, который виднеется вдали, называется Арран.

– По-моему, я такой красоты в жизни не видела. Именно такие виды приходят в голову, когда представляешь горную страну… Как в романах Вальтера Скотта.

– Хотя Йоун в чем-то прав. Эти места расположены совсем ненамного севернее Глазго, а Арран даже южнее.

– «Если по прямой», – вспомнила Эйнзли. – Не важно, похоже, мы здесь в другом мире, а вид в самом деле очень живописный. Наверное, еще живописнее он выглядит из замка. – Она оглянулась. Ряд длинных двустворчатых окон на втором этаже выходил на когда-то красивую террасу на верхней площадке лестницы.

– Там гостиная, – сказал Иннес, проследив за ее взглядом.

– Наверное, одно удовольствие пить там чай в летний день! Так и представляю, как в старину там сидели дамы в кринолинах и париках, – мечтательно сказала Эйнзли.

– Кринолины и парики, скорее всего, до сих пор пылятся где-нибудь на чердаке. Мои предки ничего не выбрасывали. Тебе в самом деле нравится?

– Здесь просто чудесно! Неужели тебе не нравится?

Иннес пожал плечами:

– Вид действительно красивый. Я уже забыл об этом…

Не дожидаясь ее, он круто развернулся и начал подниматься по склону холма к центральной лестнице.

– Как человек, который решил как можно быстрее проглотить горькое лекарство и покончить с этим, – буркнула Эйнзли, ковыляя за ним.

– Это еще что такое?

– Иннес, возможно, для тебя замок в самом деле «безобразие», но для человека, привыкшего к домам с общей стеной в Эдинбурге, Строун-Бридж – настоящее чудо.

Иннес резко остановился:

– Извини. Наверное, я кажусь тебе настоящим брюзгой, который вечно всем недоволен! Ты ни в чем не виновата.

В самом деле, во всем виноват Строун-Бридж. Эйнзли распирало любопытство; ее мучили вопросы, но она сдержалась, видя, что ему не по себе.

– Если хочешь, на сегодня закончим осмотр… Или я погуляю здесь сама.

– Нет! – решительно возразил Иннес. – Дело есть дело! – Взяв ее за руку, он натужно улыбнулся. – И потом, ты приехала сюда, думая, что станешь хозяйкой поместья, – ты имеешь полное право оглядеть свои владения. Предупреждаю, тебя ждет разочарование.

– Я ехала сюда, не ожидая ничего подобного. Вот только я понятия не имею, как управлять таким огромным замком, и не сомневаюсь, что твои домашние сочтут нищую вдову из Эдинбурга без капли голубой крови в жилах всего лишь выскочкой.

Иннес сдавленно усмехнулся:

– Эйнзли, неужели ты всерьез беспокоишься и боишься, что здешние жители начнут задирать перед тобой нос?

– Немножко, – смущенно призналась она. – На самом деле я ни о чем таком не думала до вчерашнего дня, когда мы сюда приехали. Наш провожатый…

– Провалиться бы этому Йоуну! Слушай. Во-первых, если кого здесь и считают выскочкой, то меня. Во-вторых, как бы там ни было, пока я здесь, я владелец поместья, а пока ты здесь, я не потерплю, чтобы кто-нибудь задирал перед тобой нос. В-третьих, состояние твоих финансов здесь никого, кроме тебя, не касается. – Он притянул ее к себе и убрал с ее лба прядь волос. – И наконец, я вовсе не собираюсь разыгрывать помещика, а тебе вовсе не обязательно изображать хозяйку замка, но раз уж мы сюда приехали… По-моему, у тебя все прекрасно получится. Если ты не поняла, о чем я, – поспешно добавил он, – я хочу сказать, что тревожиться тебе не о чем.

Как ни странно, после его слов ей захотелось плакать.

– Спасибо, постараюсь тебя не подвести.

– Вот и хорошо. – Иннес быстро поцеловал ее в щеку. – Ты постараешься, а больше я ни о чем не прошу. Кстати, тебе-то не приходится вставать на место мертвеца… Моя мать умерла, когда мне было восемь лет.

– Твой отец больше не женился?

Иннес хмыкнул:

– Зачем? Он ведь уже произвел на свет наследника и еще одного сына, так сказать, запасного.

– А твой брат… он не…

– Нет.

Ответ снова сопровождался выражением «не смей спрашивать». И Иннес тоже не женился бы, если бы не завещание его отца. Неужели в семье Драммонд все мужчины – женоненавистники? Или, может быть, у них в роду какое-нибудь тяжкое наследственное заболевание? Но Иннес выглядит совершенно здоровым. Тогда… может быть, проклятие? Ей очень хотелось все разузнать. Наверное, все дело в здешней атмосфере… Эйнзли пробила дрожь.

– Что ж, давай осмотрим твой замок и попробуем понять, что нужно сделать, чтобы он стал обитаемым.

В замке все оказалось сработано прочно, крепко, на века. Парадные комнаты шли анфиладой; они оканчивались большим залом, обитым панелями, выложенными геометрическим узором. Резной потолок напоминал глазурь на торте или сахарное украшение, какое подают на банкетах. Массивные камины и каминные полки казались вдвое больше обычного размера. Эйнзли заметила, что хозяева замка пользовались любой возможностью, чтобы разместить повсюду гербы. На пилястрах, перилах и фронтонах стояли на задних лапах драконы и львы. Карнизы украшали щиты и мечи; они же были вырезаны на мраморных каминах; над окнами развевались флаги. Зрелище получилось по-своему красивым и захватывающим, хотя и несколько гнетущим.

В угловых башнях было довольно сыро. Наверх вели сомнительные с виду винтовые лестницы. Эйнзли решила, что подниматься ей не хочется.

– Никакой практической пользы от башен нет, – пояснил Инне с. – Каприз отца, больше ничего.

Через два часа, осмотрев лишь небольшую часть из ста тридцати комнат, Эйнзли поняла, что на сегодня с нее достаточно.

Когда они вышли во внутренний двор, она задрала голову и посмотрела на центральную башню, квадратную, а не круглую, окна которой выходили на залив. Центральная башня была выше угловых; судя по широким окнам по фасаду, внутри находились обычные по размеру жилые комнаты. Эйнзли тронула тяжелый засов. Дверь оказалась заперта на ключ.

– Мы ее не открываем, – сказал Иннес, даже не пытаясь ей помочь. – Уже много лет. Скорее всего, ключ давно утерян, потому что здесь его нет. – Кивком он указал на тяжелую связку, которую держал в руке.

Эйнзли нахмурилась и наклонилась к замку. Он выглядел совершенно новым, без единого следа ржавчины. Интересно, откуда Иннесу знать, где ключ, если его самого здесь не было много лет?

– Должно быть, оттуда открывается прекрасный вид, – сказала она, задумчиво оглядывая башню. Обернувшись, она увидела, что Иннес идет прочь.

– Осмотрим кухню, – предложил он.

– Туда, наверное, можно попасть и изнутри замка, – заметила Эйнзли, досадливо косясь на башню и пытаясь представить расположение комнат в ней. – За той дверью столовая? Я не запомнила, но…

– Нет, не столовая. – Иннес распахнул еще одну дверь. – Ты хочешь осмотреть кухню или нет? После обеда я хотел поехать на какую-нибудь ферму.

Он говорил довольно раздраженно. Для Эйнзли здесь все было в новинку – в отличие от него.

– Ладно, приду сюда сама как-нибудь в другой раз, – вздохнула Эйнзли, догоняя его.

– Я не хочу, чтобы ты поднималась на башню, – отрывисто сказал Иннес. – Там небезопасно.

Она с сомнением оглянулась на башню, которая выглядела так же, как замок: заброшенная, но крепкая. Увидев, что Иннес не останавливаясь шагает вперед по узкому коридору, она подобрала юбки и заспешила за ним.

Через несколько минут она совершенно забыла о запертой башне. Они очутились в бывшей людской. Посередине зала стоял длинный стол, за которым, судя по всему, свободно могли разместиться человек пятьдесят.

– Боже правый, сколько же слуг работало в таком замке?

Иннес покачал головой:

– Понятия не имею. Еще в моем детстве большинство комнат были заперты. Многие залы открывали только по торжественным случаям, то есть нечасто… Моего отца нельзя было назвать человеком общительным.

Выйдя из людской, они очутились на главной кухне. Эйнзли изумленно осматривала две печи для хлеба, ряд угольных жаровен, плиту размером с телегу для сена… а такого огромного очага она в жизни не видела.

Выйдя через одну из дверей, они стали пробираться по подвальному лабиринту, мимо прачечных и буфетных, кладовых и пустых винных погребов. Потом поднялись по крутой лестнице и очутились перед очередной дверью, которая вывела их в огород.

Иннес запер дверь и повернулся к замку спиной.

– Как видишь, здесь невозможно жить, – сказал он. Эйнзли услышала в его голосе облегчение. Она не могла понять, почему он так относится к фамильному жилью.

– Что тебя больше беспокоит – то, что замок в таком запущенном состоянии, или сумма, которую придется выложить за ремонт?

– Стены, полы и потолки вполне крепкие. Здесь не пахнет сыростью, нет плесени и крыша, похоже, не протекает, но я все же попрошу своего помощника оценить состояние конструкции. Хотя какой смысл?

– Понятия не имею, но… ты ведь не хочешь, чтобы замок просто постепенно разрушался?

– Я мог бы снести его, сровнять с землей и забыть о нем. – Иннес запихнул тяжелую связку ключей в карман и пожал плечами. – Сам не знаю, что делать, – мрачно признался он, – и мне кажется, что, откровенно говоря, у нас есть задачи и посерьезнее. Может быть, начинать с замка было ошибкой. Пока что будет лучше, если ты сосредоточишься на насущной задаче: как сделать ферму хотя бы чуть-чуть уютнее. Посоветуйся с Мари, она тебе поможет. А мне придется какое-то время объезжать окрестных фермеров.

Эйнзли смотрела ему вслед, испытывая легкое смущение. Он прав, ферму при усадьбе необходимо сделать более пригодной для жилья. Наверное, ей и правда пора заняться делом.

– Что бы это ни значило, – пробормотала она.

Ей совсем не понравилось предложение советоваться с Мари Макинтош. Экономка вселяла в нее страх. Мадам Гера предложила Робкой Мышке нащупать слабости у экономки. Эйнзли вовсе не была уверена в том, что у Мари Макинтош есть хоть какая-то слабая сторона. И потом, дело в другом. Она приехала сюда вовсе не для того, чтобы обустраивать дом для Иннеса. Он сказал, что ему нужно ее объективное мнение. Как она изложит ему свое мнение, если будет вешать шторы и стелить постели, пока он осматривает свои владения? Иными словами, он не допускал ее до осмотра, а она не возразила.

– Эйнзли, ты не меняешься, – с отвращением сказала она себе. – Стыдись!

«Дорогая мадам Гера!

В день свадьбы свекровь подарила мне пособие по ведению домашнего хозяйства, которое она составила сама. Пособие вышло всеобъемлющим, и сначала я даже радовалась: теперь я знаю, что из еды предпочитает мой муж и как сервировать блюда. Однако, должна сказать, с самого начала я немного беспокоилась, прочитав то, что его мать назвала «Распорядком дня», а такой распорядок имеется на каждый день. Хотя я стараюсь придерживаться ее предписаний, откровенно говоря, я не понимаю, почему стиркой следует заниматься по средам, чистить серебро – по субботам. Кроме того, непонятно, почему говяжью рульку необходимо подавать к обеду во вторник, а копченую сельдь – только по четвергам. Что же касается ее рецепта супа из овечьей головы… ни за что на свете!

Я намекала мужу, что его мать – не единственная хорошая хозяйка в нашей семье. От моей матери мне досталось множество превосходных рецептов; не сомневаюсь, приготовленные по ним блюда придутся ему по вкусу. К каким только женским уловкам я не прибегала, стараясь убедить его, что совершенно не обязательно следовать во всем пособию, написанному его матерью. Муж с негодованием отнесся к моим уловкам и теперь угрожает тем, что его мать, у которой, кстати, есть свой великолепный дом, переедет жить к нам! Я люблю мужа, но его мать не переношу. Что мне делать?

Отчаявшаяся Жена».

Эйнзли положила на блокнот чистый лист бумаги. Так и подмывало предложить Отчаявшейся Жене пригласить к ним в гости ее собственную матушку; а еще более соблазнительно предложить поменяться домами со свекровью, но она сомневалась, что Фелисити напечатает такие советы. Нет, надо посоветовать Отчаявшейся Жене топнуть ножкой, выкинуть свекровино пособие и заявить, что хозяйка в доме она. Именно так мадам Гера обычно отвечала на подобные крики о помощи – а она их получала во множестве. Многие читательницы «Скоттиш ледиз компаньон» считали, что свекрови всегда суют нос в их жизнь, а их сыновьям недостает инициативы.

Изображать хозяйку Строун-Бридж оказалось сравнительно легко. Однако, оглядев комнату, которая за последние десять дней, как и вся ферма при усадьбе, стала теплой и уютной, Эйнзли почти не испытала радости.

Мари Макинтош помогала ей во всем, но оказалась довольно сдержанной особой. Она, правда, и не думала задирать нос перед Эйнзли, и не высмеивала ее предложения. Эйнзли легко выполнила поручение Иннеса и навела уют в их жилище. Но ведь она готовилась не к такому испытанию. Ее погрузили в домашнее хозяйство, а ведь Иннес сулил ей совсем другую роль! Злясь на себя, Эйнзли сунула переписку мадам Геры в кожаную папку и сдвинула ее на край стола, закрыв последним номером «Скоттиш ледиз компаньон», который прислала ей Фелисити. Иннесу несомненно нужна помощь, но к жене он ни разу не обратился. Наверное, он решил, что лучше справится с арендаторами в одиночку. Шли дни, а она чувствовала себя все более заброшенной, все более не в своей тарелке. Нет, она не была несчастна, она не жалела о том, что решила приехать в Строун-Бридж, но ей казалось, что о ней забыли и что она бесполезна.

Встав на цыпочки у окна, она увидела над чудовищной живой изгородью краешек ярко-голубого неба, которое так и манило прогуляться. Эйнзли направилась на террасу, откуда открывался ее любимый вид. Крошечные облачка плыли над головой, похожие на дым над паровозом или пароходом. Жаль, что старый причал такой маленький и ветхий. Будь он больше, к нему могли бы приставать пароходы и привозить припасы по воде.

Надо поговорить с Иннесом. Она имеет полное право потребовать, чтобы он позволил ей выполнить то, ради чего привез ее сюда. Сам он, очевидно, еще не понял, что делать. Поэтому ее задача еще важнее. Однако Иннес последние дни держался неприступно и отстраненно. Такое положение ее не устраивало. Кроме того, ей было не по себе, ведь она не делает того, за что ей уже заплатили. Придется поговорить с Иннесом серьезно, хотя бы ради себя самой. Другого выхода нет.

Мысленно репетируя, как начать разговор, Эйнзли брела по заросшему парку. Она свернула на тропинку, по которой прежде не гуляла. Тропинка шла по склону холма над берегом, а затем уводила в сторону от моря в рощицу, где стояла часовня. Недалеко от нее, окруженный металлической оградой, находился склеп – приют последних владельцев Строун-Бридж. Эйнзли подошла к большому кельтскому кресту и стала читать:

Марджори Мэри Колдуэлл

(1787–1813),

супруга Малколма Фрейзера Драммонда

Должно быть, это мать Иннеса. Ниже еще одна надпись, буквы на которой намного ярче: его отец.

Малколм Фрейзер Драммонд,

владелец Строун-Бридж

(1782–1840)

Отец Иннеса женился рано. Должно быть, его жена родила Иннеса совсем юной.

Эйнзли нахмурилась, стараясь посчитать. Сколько ей было – семнадцать или восемнадцать? Мать Иннеса была еще моложе, когда родила своего первенца. Эйнзли внимательно перечитала надпись на кресте.

Здесь не было имени брата Иннеса, значит, его похоронили не здесь. Странно… Наверное, он покоится где-то в другом месте. Что говорил Иннес? Эйнзли хорошо запомнила, что смерть брата послужила причиной для ссоры между Иннесом и его отцом. Надо будет его расспросить. Эйнзли села на каменную скамью и покачала головой. Нет, вряд ли она рискнет задавать ему такие вопросы. Она начала подбирать толстые катышки мха, которые росли на изогнутом подлокотнике. У них брак по расчету. Она должна играть роль жены Иннеса только на публике. По воскресеньям им вместе нужно ходить в церковь. Личной жизни их договор не касается. Она не имеет права расспрашивать его о прошлом; ей бы не понравилось, если бы Иннес стал интересоваться ее прежней жизнью!

И все же факт остается фактом. Он не дает ей помогать себе, а ведь ему явно нужна помощь.

Эйнзли направилась к часовне. Ее построили из того же серого гранита, что и замок, но сводчатые окна, по четыре с каждой стороны, и тяжелая старинная дверь были отделаны красноватым песчаником. Простую, но красивую и изящную постройку украшали маленькие колокольни на каждом фронтоне. Часовня составляла резкий контраст с замком.

Дверь была не заперта. Внутри оказалось чисто, выметено. Здесь стояли простые, но изящные деревянные скамьи. Ближе всего к алтарю из розового мрамора стояла почетная скамья для знати. Рядом с алтарем Эйнзли увидела купель. Высокие свечи у алтаря догорели лишь наполовину.

В часовне было тепло от солнечного света, проникавшего сквозь листву раскидистых деревьев и толстые стекла сводчатых окон. На вделанных в стены медных и каменных табличках увековечили предков Иннеса. Их кости покоились в склепе под алтарем. Впрочем, самые последние захоронения относились к прошлому веку.

Выйдя из часовни, Эйнзли прошлась по кладбищу. Здесь хоронили слуг, фермеров-арендаторов, рыбаков. Некоторые надгробные камни так истерлись, что прочесть надписи не представлялось возможным.

Небо, что неудивительно в этих местах, стало зловеще серым. Бредя назад по тропке, Эйнзли думала о том, что ей здесь скучно, она чувствовала себя не только бесполезной, но и чужой. Что бы посоветовала ей мадам Гера? Как хорошо, что у мадам Геры никогда не просили совета по такому сложному вопросу. На многие письма мадам Гера не могла ответить до сих пор, в том числе и на письмо Отчаявшейся Жены. Есть ли смысл бороться с драгоценным свекровиным пособием по домоводству? Может быть, муж Отчаявшейся очень ценит семейные традиции, находит в них утешение? Он боится, что традиции прервутся, если жена будет пренебрегать пособием? Может быть, именно традиции помогают мужу приспособиться к новой жизни. Мадам Гера редко думала о мужчинах, с которыми связали жизнь ее корреспондентки, но можно предположить, что у некоторых из них тоже есть чувства. Может быть, Отчаявшаяся Жена добьется успеха с помощью того, что она называет женскими уловками, если применит их с толком? Например, выяснит, какие разделы пособия для мужа более ценны. Правда, может быть, дело просто в том, что ему нравится есть копченую селедку по четвергам.

– Рад, что хотя бы у одного из нас есть повод улыбнуться.

Иннес приближался к парадной двери со стороны конюшни. Его кожаные бриджи для верховой езды и высокие сапоги были забрызганы грязью, как и подол его черного сюртука, волосы у него растрепались. С тех пор как они приехали в Строун-Бридж, Иннес ни разу не надел шляпы.

– Что тебя так развеселило – уж не мой ли внешний вид? – спросил он, дожидаясь ее на тропинке.

– Копченая селедка, – с улыбкой ответила Эйнзли, глядя на него. Иннес выглядел усталым. Под глазами залегли тени. Последние несколько дней, когда она выходила к завтраку, его уже не было. – У тебя такой вид, как будто тебя волокли сквозь живую изгородь задом наперед. Через очень грязную изгородь, – уточнила Эйнзли. – Когда мы придем, я попрошу Мари согреть воду, чтобы ты принял ванну. Трубу прочистили, так что дело не займет много времени.

Иннес последовал за ней в гостиную, служившую заодно их кабинетом.

– Спасибо, звучит неплохо. А ты где была?

– Осмотрела часовню. Видела могилу твоего отца.

Он перебирал стопку писем, которые Мари оставила на столе. Услышав последние слова Эйнзли, он ответил, не поднимая головы:

– Хорошо.

Неожиданно она сообразила: наверное, сам Иннес еще не был на могиле отца. А если и был, то ни словом об этом не заикнулся. Он очень о многом умалчивает…

– Пойду предупрежу Мари. – Эйнзли прекрасно понимала, что не имеет никакого права сердиться, но еще больше злилась за это на себя.

Когда она вернулась, неся поднос с чайником и чашками, Иннес сидел у стола и читал письмо. Он поспешно встал и взял у нее поднос.

– По-моему, половина населения Строун-Бридж переселилась в Канаду или Америку, – заметил он. – Большинство ферм пустует.

Эйнзли протянула ему чашку чаю.

– Почему, как по-твоему?

– Высокая арендная плата. И земля плохая – точнее, никакая. Уж лучше жить где угодно. – Иннес тяжело вздохнул.

– Я совершенно не разбираюсь в сельском хозяйстве, но, судя по полям, заросшим бурьяном, их не возделывали уже много лет, – осторожно заметила Эйнзли. – Неужели здешняя земля настолько плоха?

– Сейчас она просто в ужасном состоянии, – подавленно ответил Иннес, – хотя я пока не понимаю, в чем дело – в запустении или в том, что ее не обрабатывали с помощью новых методов. Многие семьи арендаторов десятилетиями ютились в тесных домишках, а потом переехали. И все как один твердят: «Я говорил хозяину, но ничего не изменилось». Насколько я понял, управляющий покинул Строун-Бридж вскоре после меня, а нового отец не нанял, хотя никто не говорит почему. Более того, мне вообще ничего не говорят. Со мной обращаются как с чужаком.

– А Йоун? – робко осведомилась Эйнзли.

– Что – Йоун?

– Ты назвал его своим другом. Разве с ним ты не можешь поговорить?

– Йоун ведет себя так же, как все. Не важно, это не твоя забота.

Иннес взял еще одно письмо. Видимо, считал, что разговор окончен. «Это не твоя забота»… Эйнзли сидела неподвижно. Его слова стали ужасным напоминанием о прошлом. Сколько раз она слышала их от Джона! Наконец она вовсе перестала о чем-либо расспрашивать его.

– Не говори так.

– Как? – Услышав ее голос, Иннес вздрогнул от неожиданности.

– Это моя забота, – ответила Эйнзли, глядя в свою чашку. – По крайней мере, должна быть моей заботой. Ради чего ты привез меня сюда? Чтобы я тебе помогла.

– Имению невозможно помочь. Я и сам это вижу.

– Значит, вот в чем дело! Ты уже решил – но что? Продать Строун-Бридж? Уехать, а замок пусть разрушается? Так?

– Не знаю.

– Значит, ты еще ничего не решил, но меня спрашивать не собираешься, потому что мое мнение ничего не значит.

– Нет! Эйнзли, в чем дело? Какая муха тебя укусила?

– В чем дело?! – Она вскочила на ноги, не в силах усидеть на месте. – Ты привез меня сюда для того, чтобы я тебе помогала! Ты заплатил мне внушительную сумму, я бы ни за что не взяла у тебя деньги, если бы знала, что придется сидеть здесь и… и взбивать подушки!

– Ты не только взбиваешь подушки. Извини, если я не проявил достаточно благодарности. Но…

– С тем, что делаю я, вполне может справиться Мари Макинтош. Я вышла за тебя замуж, и потому ты можешь назвать Строун-Бридж своим, что, по-моему, совершенно бессмысленно, раз ты считаешь, что имению уже невозможно помочь, и хочешь отсюда уехать.

– Я не сказал, что так и поступлю. Перестань кричать на меня, как торговка рыбой.

– А ты перестань обращаться со мной как с ребенком! У меня есть голова на плечах. И я имею право на свое мнение. Понимаю, я здесь чужая, англичашка и к тому же простолюдинка, но я не лентяйка. Может, я и не разбираюсь в сельском хозяйстве, но ведь и ты в нем ничего не смыслишь! Однако тебе почему-то так стыдно признаться, что ты чего-то не знаешь… А ведь у тебя нет никакой причины стыдиться! Как ты мог разобраться в ведении хозяйства, если, по твоим же словам, отец тебя ни к чему не допускал, и… и…

– Эйнзли! – Иннес отнял у нее дрожащую чайную ложку и положил на поднос. – Что на тебя нашло? Ты вся дрожишь.

– Ничего подобного, – ответила она, отрицая очевидное. – Ну вот, из-за тебя я забыла, о чем говорила.

– Ты назвала меня невеждой, которому здесь не место.

– Я вовсе не называла тебя невеждой! – Она шумно фыркнула. – Иннес, если бы я смогла навести порядок в нашем доме, не советуясь с Мари, я бы так и поступила, но без нее у меня ничего не получается.

– Конечно, ведь ты совсем недавно сюда приехала и еще ничего не знаешь.

– Вот именно! – Она тяжело вздохнула; глаза у нее заблестели. Иннес протянул ей аккуратно сложенный носовой платок. – Я не плачу!

– Ну да.

Она высморкалась.

– Не помню, чтобы когда-нибудь в июле было так сыро. Наверное, я простудилась.

– Не удивлюсь, если так.

– Ненавижу женщин, которые прибегают к слезам, чтобы добиться своего.

– С помощью слез ничего не добьешься. Судя по тому, что я видел, обычно, когда женщина плачет, мужчина убегает, и все проблемы откладываются до следующего раза, – сухо заметил Иннес.

– Знаешь, для мужчины, который никогда не был женат, ты поразительно много знаешь о… семейной жизни.

– Я тебя чем-то обидел?

Хотя Иннес говорил мягко, Эйнзли не сумела удержаться от колкости:

– Иногда слезы – не оружие, а просто выражение чувств. – Она протянула ему платок. – Например, гнева.

– Перестань дуться на меня и не думай, что все мужчины похожи на твоего покойного муженька!

Теперь в его голосе не слышалось никакой мягкости. Эйнзли села, точнее, упала на стул; из нее как будто выпустили воздух.

– Я так не думаю.

– Нет, думаешь, и я не такой, как он.

– Знаю. Будь ты таким, как он, меня бы здесь не было. Но ты не пускаешь меня в свою жизнь, Иннес, и поэтому мне кажется, будто я не имею права здесь находиться! Если ты не хочешь поговорить со мной, почему не поговоришь с Йоуном? Просить о помощи не стыдно…

Она выпила холодный чай. Молчание затянулось и стало неловким, но она никак не могла его нарушить.

– Я не привык ни с кем советоваться, – нехотя признался Иннес. – И ты это знала.

– Но ты ведь сам решил привезти меня сюда. Чтобы я взглянула на все объективным взглядом.

– Не знал, что здесь все так плохо. Судя по всему, тут уже ничего не исправишь.

– Значит, сдаешься?

– Нет! Просто избавляю тебя от ненужных усилий. Нет смысла заниматься безнадежным делом.

– Иными словами, сдаешься, – подытожила Эйнзли.

Он побледнел. Звякнула чашка, он посмотрел на нее и осторожно поставил на блюдце.

– Нет, не сдаюсь.

Эйнзли прикусила язык.

– Я не привык к… Мне трудно. Я ведь вижу, как здесь обстоят дела, но никто не хочет поговорить со мной откровенно. Мне тяжело.

Эйнзли кивнула.

– Они все меня осуждают.

– Иннес, тебя очень долго не было! – пылко возразила она. – Они тебя не знают!

– Не понимаю, чем ты можешь мне помочь.

– И я не понимаю, ведь ты со мной не разговариваешь. – Эйнзли робко улыбнулась. – По крайней мере, знай, что я на твоей стороне.

– Что ж, на большее мне рассчитывать не приходится. – Иннес улыбнулся ей в ответ. – Хорошо, я подумаю.

– Да, подумай, пожалуйста. У меня масса времени.

Он заправил ей за ухо непослушную прядь волос, выбившуюся из прически, и смерил ее сокрушенным взглядом:

– Возможно, тебе захочется воспользоваться свободным временем, чтобы разгородить дом на половины хозяина и хозяйки. Сейчас я как медведь с больной головой, хотя, вопреки тому, что ты, возможно, думаешь, мне приятно, что ты здесь со мной. А сейчас твоя реплика! Скажи, что чувствуешь то же самое.

Эйнзли рассмеялась:

– Разве я предложила бы помогать тебе, если бы стремилась тебя избегать?

– Верно.

– Может быть, нам устроить нечто вроде приветственного приема?

– Мне здесь явно никто не рад. – Иннес покачал головой.

– Извини, только не откусывай мне голову.

Эйнзли нахмурилась, вспоминая письмо от Отчаявшейся Жены, которое она читала утром.

– Иногда семейные традиции утешают. Иногда они даже способны исцелять раны, – сказала она, думая: надо будет непременно включить эту фразу в ответ мадам Геры.

– Знаешь, иногда ты выражаешься как авторы пособий из серии «Помоги себе сам»!

– Вот как?

– «Вступление в брак», – процитировал он, улыбаясь. – «Супружеские обязанности…» Нет, не закипай! На самом деле все очень мило.

– Правда?

– Правда. Так что ты предлагаешь?

– Разве ты не говорил, что нас должны были встретить по прибытии? – Заметив у него на щеке пятно грязи, она наклонилась через стол, чтобы стереть его.

– Церемония встречи… Не очень-то я люблю церемонии. – Иннес поднес ее руку к губам и поцеловал. Интересно, он целовал ее «просто» или «не просто»? Скорее, последнее, потому что сердце у нее екнуло. Но он не стал продолжать. Кроме того, едва ли костяшки пальцев способны взволновать! Ей очень хотелось спросить, но она боялась выдать себя. Возможно, он вовсе не хочет, чтобы его вот так волновали.

– Ну, устроим праздник, – продолжала Эйнзли. – Праздничный пир… В ознаменование перемен. Долой старое, да здравствует новое.

Иннес хмыкнул и снова поцеловал ей руку.

– Мне нравится, – заявил он, улыбаясь.

– Правда? – Она не знала, что он имеет в виду – ее предложение или поцелуй.

Он притянул ее к себе и обнял.

– Мне очень нравится, – прошептал он и поцеловал ее в губы.

На сей раз он определенно целовал ее не просто так. От него пахло весной. Свежим воздухом. Немного потом. И чем-то еще, что она не могла назвать. Чем-то греховным. Ее обдало жаром. Она невольно сжала его плечи и прильнула к нему. Он глубоко вздохнул, и его вздох отдался эхом во всем ее теле.

Одной рукой он гладил ее по голове, по спине; второй рукой притянул ее еще ближе. Она почувствовала, как он возбужден.

Их языки соприкоснулись. Он задрожал всем телом, и она тоже затрепетала, прижимаясь к нему бедрами, желая продолжения, желая сбросить многослойную одежду, которая их разделяла. Она хотела видеть его, хотела, чтобы он видел ее. Она живо представила, как он смотрит на нее… и отворачивается. Или он вовсе не захочет на нее смотреть. Как Джон. А потом…

– Эйнзли!

– Твоя ванна, – поспешно сказала она, хватаясь за первое, что вспомнила. – Скоро она будет готова.

– Что-то случилось?

– Нет. – Ей удалось улыбнуться, она заставила себя встретиться с его озабоченным взглядом. Она ненавидела себя за то, что приходится прерываться на самом интересном месте; она досадовала на себя за то, что поощряла его, хотя ей не хватало смелости дойти до конца. Она злилась на себя оттого, что ей хотелось несбыточного. – Нет, просто жалко будет, если вода остынет.

– Я сейчас в таком состоянии, что мне не мешает остудиться. Что случилось? Я сделал что-то не так?

Она покраснела. Мужчины не должны задавать такие вопросы. Мужчины терпеть не могут говорить об интимных вещах.

Эйнзли точно знала, что Джон не исключение, потому что в переписке мадам Геры было много писем от женщин, которые жаловались, что их мужья такие же. С какой стати Иннесу быть другим?

– Нет, все в порядке. – Эйнзли опустила голову. Ей не хотелось лгать, хотя она догадывалась: Иннес – из тех мужчин, которые всегда позволят женщине маленькую ложь. И она оказалась права.

– Как скажешь. – Он иронически поклонился. – Увидимся за ужином.

Глава 5

– Входи и садись у огня. – Иннес протянул Эйнзли бокал хереса.

– Я думала, сейчас так тепло, что можно ужинать в одном платье и не дрожать от холода, – с деланой улыбкой ответила она, – но сейчас я уже ни в чем не уверена.

Она надела кремовое платье с темно-синей отделкой и таким же поясом. Несмотря на длинные рукава, вырез на платье был довольно смелым; оборка у декольте не скрывала нежные холмики грудей. Она села напротив и начала вертеть бокал в руке. Иннес уже заметил: она делает так всегда, когда ей предстоит сказать что-нибудь неприятное.

На ее лице появилось жалкое выражение, и сердце у него упало. Когда она днем вдруг отстранилась от него, он решил, что она вспомнила Макбрейна. Лежа в остывающей ванне, Иннес гадал, как ее унизил муж. Видимо, дело не только в долгах. Может, все дело в том, что он залез в долги без ее ведома? Только что Эйнзли самозабвенно целовала его, а в следующий миг вдруг превратилась в ледышку. Он почти не сомневался, что дело не в нем, не в том, что он сделал – или не сделал. Когда она забывалась, она становилась совершенно другой, не той нервной особой, которая сейчас сидела напротив, безостановочно вертела в руках бокал и украдкой косилась на него.

Иннес подбросил в камин еще одно полено. Надо отвлечь ее, поговорить о чем-то другом.

– Похоже, одну загадку я разгадал, – сказал он, беря журнал, который просматривал, дожидаясь ее. – Вот, «Скоттиш ледиз компаньон». У них служит одна дама, которая дает читательницам дурацкие советы; я заметил, что она употребляет те же фразы, что и ты. – Он принялся листать страницы. – Ага, вот. «Не забудьте погасить свет, прежде чем приступите к исполнению супружеских обязанностей… – видишь, прямо твои слова, – и ваш муж, скорее всего, не заметит, что вы, сами того не желая, ввели его в заблуждение. Еще лучше – сохраните скромность и ночную сорочку, и тогда вам не придется объяснять ваш маленький обман». Эта мадам Гера – либо девственница, либо дура, – презрительно заметил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Она советует девице с маленькой грудью набить корсет… чем?

– Чулками.

– Вижу, ты читаешь ее колонку. – Иннес покачал головой.

– То же самое девушке посоветовала мать.

– На редкость глупый совет! Можешь не сомневаться, ее муж почувствует разницу и во мраке ночи, и при свете дня. Ну а насчет совета не снимать ночной рубашки…

– На свете немало скромных женщин. Не сомневаюсь, они так и поступают.

– Правда? Мне такие ни разу не попадались.

– Очень сомневаюсь, что женщины, которые тебе… попадались… то есть… ты понимаешь, что я имею в виду.

– Я не встречался ни с замужними женщинами, ни с девицами легкого поведения, если ты на это намекаешь.

Эйнзли покраснела. Она почему-то разволновалась, хотя сама не была ни девственницей, ни праведницей, за которую невольно себя выдавала.

– Ты – женщина-загадка, – сказал Иннес. – В тот день, когда мы с тобой познакомились, ты, насколько я помню, собиралась зарабатывать себе на жизнь на панели!

– Ты прекрасно понимаешь, что я была разгневана и говорила несерьезно. – Эйнзли поставила бокал на стол. – Значит, ты в самом деле считаешь, что мадам Гера дала неверный совет?

– Какая разница?

Эйнзли прикусила губу, а потом кивнула.

Иннес взял журнал и перечел письмо.

– Ее корреспондентка не то чтобы откровенно обманула своего жениха, но ввела его в заблуждение, и сдается мне, что мадам Гера призывает ее и дальше действовать в том же духе. Вот что мне не нравится. Бедняжке и так не по себе в преддверии первой брачной ночи; а ей предлагают думать о всяких уловках. Едва ли она будет в подходящем настроении, чтобы радоваться тому, что ты назвала бы «исполнением супружеского долга».

– А ты как бы это назвал?

Иннес ухмыльнулся:

– По-моему, удовольствие не бывает односторонним. Есть множество слов, которые описывают то, о чем ты спрашиваешь… но сойдет и «занятие любовью».

– Тебе кажется, что это безобидно, но уверяю тебя, такого совета в «Скоттиш ледиз компаньон» ни за что не опубликуют, – выпалила Эйнзли.

– Значит, ты выписываешь этот журнал?

Она пожала плечами.

– Но… Иннес, что же с той невестой? Ты не думаешь, что ее муж разозлится, если обнаружит обман? А гнев не более способствует… как ты выразился, занятиям любовью, чем мошенничество.

– По большому счету, сомневаюсь. Скорее всего, ее жених так же неопытен, как и она, и так же всего боится. По-моему, в первую брачную ночь его будет куда больше заботить собственная состоятельность, чем что-то другое, а твоя мадам Гера об этом ни словом не заикнулась!

– Это колонка советов для женщин.

– Но в большинстве писем речь так или иначе идет о мужчинах. Как бы там ни было, мадам Гера совершенно не учитывает мужскую точку зрения.

– В чем же она заключается?

– Невеста переживает из-за того, что она, как ей кажется, не слишком щедро одарена природой, и мадам Гера косвенно подтверждает ее опасения, советуя в первую брачную ночь не снимать рубашки. Если она будет с ужасом ждать первой брачной ночи, боясь, что ей нечего предложить молодому мужу, скоро ее муж так и будет думать.

– Значит, она сама во всем виновата? – уточнила Эйнзли.

– Не будь дурочкой. Если уж кто тут и виноват, то проклятая мадам Гера – и мать девицы. – Иннес швырнул журнал на стол. – Не знаю, зачем мы тратим время на такую ерунду.

Эйнзли взяла журнал и поджала губы.

– Затем, что это написала я, – сказала она. – Мадам Гера – это я.

Иннес расхохотался, но быстро осекся, заметив выражение ее лица.

– Будь я проклят… Ты серьезно?! Ты в самом деле пишешь эту чушь?

– Это не чушь! Колонка пользуется большой популярностью. К твоему сведению, в прошлом месяце мадам Гера получила больше пятидесяти писем. Более того, советы мадам Геры пользуются таким спросом, что со следующего месяца журнал предлагает новую услугу: персональные ответы. Фелисити согласовала гонорар с советом директоров, и я буду получать пятьдесят процентов!

– Кто такая Фелисити?

– Фелисити Блэр. Редактор и моя подруга.

– Значит, огромное количество писем, которые приходят на твое имя, – письма мадам Гере?! – ошеломленно переспросил Иннес. – Почему ты мне не сказала?

– Потому что это тебя не касалось. – Эйнзли покраснела. – И потому что я догадывалась, что твоя реакция будет именно такой. Хотя мне не стыдно, если хочешь знать. Мадам Гера оказывает весьма важную услугу.

– Зачем же ты сейчас мне все рассказала?

Эйнзли взяла бокал и отпила большой глоток хереса. Она не собиралась ни в чем признаваться. Просто настолько задумалась о том, как объяснить свое прежнее поведение, что мадам Гера совершенно выскочила у нее из головы, хотя уж тут она бы недвусмысленно посоветовала: «II faut me chercher», «Меня нужно искать». Вот одна из аксиом мадам Геры. Мужчины должны охотиться, а женщины – избегать пленения.

Поцелуи, причем «не просто» поцелуи, без дополнения в виде обручального кольца, – это неправильно. И хотя у Эйнзли обручальное кольцо было, она вышла замуж не на самом деле и потому считала неправильным и поцелуи, и то, что за ними следовало. После поцелуев у мужчин появляются всякого рода безнравственные мысли. А такие мысли, по мнению мадам Геры, – прерогатива мужчин. А когда подобные мысли возникали у самой Эйнзли… она сама себе удивлялась и гадала, что бы ей ответила мадам Гера. Более того, именно такие мысли мелькали в нескольких последних письмах из тех, что переслала ей Фелисити. Корреспондентки называли их по-разному: «неестественные желания», «томление», «плотское вожделение», «лихорадка крови», «неприличные мысли» и даже – она запомнила – «непреодолимая потребность уступить своим слабостям». С одной стороны, утешительно знать, что она не одинока, но, с другой стороны, она ничего не могла придумать, когда надо было сочинять ответ.

Фелисити оказалась права: Эйнзли очень мало разбиралась в таких вещах. Она справедливо предположила и то, что Эйнзли полезно будет кое-чему поучиться. Но Фелисити и понятия не имела о том, сколько препятствий придется преодолеть подруге на пути к познанию!

Она решила, что у нее остается единственный выход: вернуть письма Фелисити. Но Иннесу стала известна тайна мадам Геры, и Эйнзли укрепилась в своих подозрениях: ее совет невесте с маленькой грудью был не просто неправильным, но лицемерным. Мадам Гера призвана была избавить женщин от невежества, а вовсе не отражать неуверенность в себе самой Эйнзли.

Когда она вспоминала его поцелуй, ее охватывало томление. Искоса посмотрев на Иннеса, она поняла, что он пытливо разглядывает ее, терпеливо ожидая объяснения. Эйнзли в жизни не чувствовала себя такой косноязычной. Она с удивлением заметила, что ее бокал пуст, налила себе еще, сделала большой глоток.

– Фелисити говорила, что… Фелисити предложила, чтобы… Она сказала… – Эйнзли выпила еще – для храбрости. – Фелисити считает, что мне недостает опыта, чтобы отвечать на некоторые более интимные вопросы, которые задают мадам Гере. Я согласилась с ней, но подумала… я не сомневалась, что во всех остальных отношениях мои советы вполне здравы. – Херес оказался изумительно хорош. Эйнзли отпила еще. – Но сегодня, когда я размышляла над очередным письмом, я вдруг задумалась. Может быть, я в самом деле была предвзятой? Я ведь не рассматривала другую сторону вопроса. А потом, когда ты заговорил о письме, я поняла, что… возможно, ты был прав. До некоторой степени.

Иннеса ее сбивчивое объяснение привело в такое же замешательство, как и ее саму.

– Извини, но я по-прежнему не понимаю, почему это побудило тебя раскрыть свою тайну.

Эйнзли попыталась распутать клубок мыслей в голове, расположить их в каком-то логическом порядке.

– Понимаешь, мадам Гере пишут настоящие женщины, которые сталкиваются с настоящими трудностями. Их письма печатают в журнале не для того, чтобы щекотать нервы или веселить читателей, лишенных других забот… Те или иные письма выбраны для печати потому, что вопросы, которые в них задают, к сожалению, беспокоят очень и очень многих. – Она допила херес и снова долила себе из графина, поморщившись. – Я вовсе не хотела, чтобы мадам Гера выглядела глупой ханжой!

– Ну а я не собирался рассуждать, как напыщенный болван, когда критиковал твой совет, – сокрушенно признался Иннес. – Ты застала меня врасплох.

Его искренность обезоружила ее. Искренность и херес. И его улыбка, которая согревала лучше вина… Эйнзли сделала еще глоток.

– Ты правда хочешь знать, почему я тебе призналась?

– Да.

– Даже если это не совсем прилично?

– Теперь я заинтригован.

– В самом деле? – Эйнзли метнула на него настороженный взгляд. – Ты не сердишься на меня?

– Не знаю, что я сейчас чувствую, но я точно не сержусь.

– По-моему, Фелисити была права. – Эйнзли подняла бокал. На душе у нее полегчало.

– Опять Фелисити! Мне уже хочется с ней познакомиться.

– Тогда придумай предлог и пригласи ее сюда. Давай в самом деле устроим прием в честь нашего приезда! Если ты соблаговолишь прислушаться к моему совету… Надо же, я снова выражаюсь как ханжа!

– Ханжа не ханжа, но колкости ты говорить умеешь.

– Хочешь сказать, что я колючая, как еж?

– Скорее как дикобраз. Дикобразов я люблю.

– Ты просто извращенец. – Эйнзли подлила себе и Иннесу еще хереса, хотя его бокал оставался почти нетронутым. – Ты в самом деле хочешь пригласить сюда Фелисити? Ей просто не терпится познакомиться с тобой.

– Несомненно, она желает убедиться в том, что я хороший муж.

– Что ж, одно я знаю точно: хуже моего предыдущего ты быть не можешь, – ответила Эйнзли. – Очень жаль… хотя нет, не очень. – Она задумчиво отпила херес. – Кстати, ее не слишком интересуют твои качества как мужа, потому что ей известно о нашем договоре.

Она поерзала на стуле. Несмотря на тонкое ситцевое платье, от жаркого камина у нее раскраснелось лицо.

– Теперь ты, наверное, захочешь узнать, что же именно ее интересует.

Иннес задумчиво посмотрел на почти опустевший графин, а затем вдруг придвинул его к себе, подальше от нее.

– Да, конечно, – кивнул он, – но сначала мне бы очень хотелось узнать, почему ты призналась, что мадам Гера – это ты. На тот случай, если ты забыла, ты мне так и не ответила.

– Ага! Тут ты ошибаешься! – воскликнула Эйнзли, торжествующе взмахнув рукой. – Потому что две вещи с-связаны между собой неразливно… то есть н-неразрывно! – Она взяла бокал, заметила, что он пуст, и очень осторожно поставила его на стол, потому что ей показалось, что стол шатается. Сообразив, что слишком сгорбилась, она с трудом выпрямила спину и доверительно подалась вперед: – Эти письма. Интимные признания мадам Гере. Все они о супружеских от… то есть о занятиях любовью. И… и о разных женских уловках. Фелисити подозревает, что я не слишком разбираюсь в таких вещах и потому не способна посоветовать ничего дельного. Б-боюсь, что она права. Что с тобой? У тебя лицо двоится.

Иннес наклонился вперед:

– Так лучше?

Эйнзли кивнула.

– Ты знаешь, что у тебя обезоруживающая улыбка?

– Потому что ты меня обезоружила.

Она хихикнула:

– Фелисити считает, что я буду не против того, чтобы ты набросился на меня… судя по всему, ты не из тех мужчин, которые будут рады, если я… буду лежать в постели бревном и думать о Шотландии. И еще она говорила, что нам придется как-то коротать долгие темные ночи в этой богом забытой глуши… хотя мне не кажется, что здесь богом забытая глушь… и еще она посоветовала мне поучиться… радоваться жизни. И наслаждаться. У тебя есть килт?

– Есть. Неужели Фелисити считает, что радоваться и наслаждаться жизнью невозможно без килта?

Эйнзли снова хихикнула:

– Это не Фелисити придумала… а я. По-моему, у тебя красивые ноги, Иннес Драммонд. Мне бы хотелось посмотреть на тебя в костюме горца. Но мы отклоняемся от темы, знаешь ли. Херес еще остался?

– Нет.

Эйнзли сдвинула брови и посмотрела на графин. Ей показалось, что он не совсем пуст. Потом она пожала плечами:

– Ну и ладно! О чем я… Ах да, что сказала Фелисити. Она сказала, что ты научишь меня женским уловкам и таким… хотя не думаю, что она именно так выразилась… кстати, не знаю, откуда ей это известно, ведь она с тобой незнакома, а я ей только и сказала, что с тобой очень приятно целоваться, но ведь ты и так все п-понял…

– Только потому, что ты так страстно отвечаешь на мои поцелуи.

– Правда? – Эйнзли лучезарно улыбнулась. – Как мило!

– И верно, в том, что касается сделки. – Иннес взял ее за руку. – Значит, эта твоя Фелисити считает, что тебя нужно ввести во дворец наслаждений.

– Дворец наслаждений… Мне нравится! Ты не возражаешь, если мадам Гера позаимствует у тебя это выражение?

– Сочту за честь.

– А как ты отнесешься к тому, что Фелисити предложила, чтобы ты помогал мне сочинять ответы на некоторые письма, которые приходят мадам Гере?

– Ты хочешь сказать – помогать тебе находить решения на основе моего опыта?

Эйнзли глубокомысленно кивнула.

– Ты, наверное, обидишься, да? Так я и сказала Фелисити: ты обидишься.

– Ты примешь участие в этом опыте просто ради того, чтобы получить лучший совет?

– Нет. – Она посмотрела на свои руки. Хотя ее переполняло приятное возбуждение от тепла и от хереса, разговор оказался на удивление трудным. И все же она решила непременно довести его до конца.

– Знаешь, почему я рассказала тебе о мадам Гере? Не только потому, что ты был прав насчет тех советов, что я давала, все… началось раньше. Все дело во мне самой. Когда ты целовал меня, я вдруг… Фелисити говорит, что он… Джон, мой муж… отнял у меня все самоуважение. Да-да, самоуважение, так она выразилась. Больше я ничего не хочу о нем говорить. А когда ты меня поцеловал, мне показалось… мне понравилось. Очень понравилось. А потом… понимаешь, я вспомнила… его. Что у нас с ним было, вернее, чего не было. И мне перестало нравиться то, что ты делал… Я вспомнила его, и… не то чтобы я думала, что и ты такой же, ведь ты совсем другой, но… В общем, вот так. Вот что произошло. Ты сердишься?

Она подняла голову. Его глаза метали молнии.

– Нет, – быстро сказал Иннес. – На тебя я не сержусь. – Она несколько раз кивнула. – Эйнзли, тебе больше ничего не нужно говорить.

– Я хочу закончить, иначе я могу не… я так хочу! – Она крепко схватила его за руку. – Я не хочу чувствовать себя так. Не хочу чувствовать себя такой, какой чувствовала себя по его милости. Я хочу чувствовать то, о чем говорила Фелисити, и то, что я испытала с тобой до того, как вспомнила о нем. Вот почему я рассказала тебе о мадам Гере, – поспешно закончила она. – Когда ты меня целуешь, я хочу… а из-за того, что, ну, понимаешь, мы с тобой женаты не на самом деле и это ничего не значит, все… как будто безопасно. Ты мне поможешь, и я смогу лучше помогать другим женщинам. Теперь ты понимаешь? Я хочу тебя, и мне кажется, что я в самом деле могу тебе помочь… если ты не против. Ну вот, теперь ты все знаешь.

– Теперь я все знаю. – Иннес растерянно улыбнулся.

– Ты ведь можешь отказаться.

– Позволь ответить не сразу. Ты дала мне достаточно пищи для размышлений.

– И ты не сердишься из-за мадам Геры?

Иннес рассмеялся:

– Вот уж нет! Мне очень приятно обсуждать интимные вопросы, на которые приходится отвечать мадам Гере. Более того, если у тебя когда-нибудь закончатся интересные темы, я уверен, что сумею подбросить еще несколько для обсуждения.

– Не может быть! – воскликнула Эйнзли. – Фелисити предупреждала, что ты так скажешь. Теперь я должна ей пять фунтов.

Иннес снова рассмеялся:

– Мне все больше хочется познакомиться с Фелисити.

Эйнзли зевнула и удивленно посмотрела на часы:

– Время ужина уже прошло. Пойду найду Мари.

Покачиваясь, она встала на ноги, но Иннес ее удержал:

– По-моему, сейчас тебе лучше лечь в постель.

Эйнзли снова зевнула:

– Знаешь, может быть, ты и прав.

– Спасибо за признание. Я польщен, – сказал Иннес. – Я не шучу.

– Не хочу, чтобы ты считал меня обманщицей, которая только дразнит. – Эйнзли широко улыбнулась. – Теперь ты убедился, что я способна высказать свое мнение?

Иннес поцеловал ее в щеку.

– Ты…

– Дикобраз.

– Ты еще маленькая.

Она улыбнулась:

– Мне нравится…

Глаза у нее закрылись. Она снова опустилась на стул и заснула.

– Хозяин предупреждал, что вы проголодаетесь, ведь вы пропустили ужин, так что я изжарила яичницу и отрезала кусок ветчины. – Мари поставила перед Эйнзли тарелку.

– Спасибо. Пахнет восхитительно! – ответила Эйнзли. Ее передернуло.

– Сам-то уже ушел, но велел вам передать, что вернется к обеду самое позднее. Погодите, дайте лучше я! – Мари взяла из дрожащей руки Эйнзли кофейник и налила ей в чашку кофе. – Хотите, я плесну туда чего-нибудь покрепче? Клин клином, так сказать…

– Неужели так заметно? – Взяв чашку обеими руками, Эйнзли с благодарностью отпила горячей жидкости, качая головой и краснея. – Обычно я не… Надеюсь, вы не считаете, что я всегда позволяю себе лишнего.

– Ах, не мне судить. – Мари тряхнула головой. – В отличие от остальных.

Понимая, что экономке хочется поговорить, и чувствуя, что ей уже нечего терять, Эйнзли, преодолевая головную боль, улыбнулась.

– Может, вы присоединитесь ко мне? Пора нам с вами познакомиться получше… Пожалуйста! – добавила она, видя, что экономка молчит.

Мари несколько секунд смотрела на нее, поджав губы, а затем села и налила себе кофе без сливок, но бросила в чашку два кусочка сахару.

– Когда мы узнали, что хозяин женился на вдове из Эдинбурга, мы думали, что вы совсем не такая, – сказала она.

– А чего вы ожидали?

– Модную дамочку… которая будет задирать перед нами нос.

– Хотите сказать, что я простушка?

Мари покачала головой:

– Да нет, никто не ждал, что вы окажетесь такой славной. – Она криво улыбнулась. – И никакая вы не простушка. По крайней мере, не кажетесь простушкой, когда оживляетесь. Уж вы на меня не обижайтесь…

– Что вы, я не обижаюсь! – Эйнзли намазала лепешку маслом и с сомнением посмотрела на яичницу. – Значит, я вас разочаровала?

– Здесь никто вас не знает и потому не может судить.

– И все же вы сказали, что другие судят – вы только что сказали что-то в этом роде.

Экономка скрестила руки на груди.

Эйнзли попробовала яичницу и отрезала себе ветчины. Мари Макинтош оказалась моложе, чем представлялось Эйнзли вначале. Эйнзли поняла, что Мари всего сорок с небольшим. Под передником и толстой твидовой юбкой просматривались очертания пышной фигуры. Хотя она часто напускала на себя суровость, лицо ее можно было назвать привлекательным: высокие скулы, чувственные губы – когда она их не поджимала. Глаза у нее были серыми, глубоко посаженными, а из-за одутловатой кожи казалось, будто у нее под глазами темные мешки. И все же ее можно было назвать привлекательной женщиной. Кольца она не носила.

– Нет, я никогда не была замужем, – сказала Мари, заметив, куда смотрит Эйнзли. – Работаю здесь, в замке, с десяти лет. Начинала на кухне – на большой кухне – еще при жизни миссис Драммонд.

– Значит, вы знаете Иннеса с детства?

Мари кивнула.

– И его брата?

– И его тоже.

– Это из-за него все здесь так сурово относятся к Иннесу? Им так неприятно, что хозяином стал он, а не Малколм?

Мари с грустью покачала головой:

– Не надо было ему так надолго пропадать.

– Но неужели вы не понимаете, что у него была своя жизнь? И ведь он не… Я имею в виду, судя по состоянию земли, по тому, как здесь все постепенно приходило в упадок… Во всем виноват его отец, а Иннес ни при чем.

– Не надо ему было так надолго пропадать, – непреклонно повторила Мари.

– Да бросьте! Он ни в чем не виноват! – Сообразив, что обвинения ни к чему хорошему не приведут, Эйнзли взяла себя в руки. – Сейчас он здесь, и я тоже, и самое главное: что будет дальше со Строун-Бридж?

– Многим из нас кажется, что у Строун-Бридж нет никакого будущего, – ответила Мари.

– Что вы имеете в виду?

– Хозяин, видимо, уже решил, что на замок не стоит тратить время.

– Он еще ничего не решил. Он не пробыл здесь и месяца.

– И, судя по всему, надолго он в наших краях не задержится. Он запретил официально встретить вас на причале, а о прощении ни словом не обмолвился! Конечно, замок сейчас не в том состоянии, чтобы в нем жить. Но это уж другой вопрос. Он хозяин, а поселился на ферме. Очевидно, он не собирается здесь оставаться. Уедет, как только сможет, и снова начнет строить мосты.

Эйнзли расслышала в голосе экономки воинственные нотки.

– Иннес еще ничего не решил насчет замка. Он объезжает фермы, потому что…

– Потому что собирается сделать то, что делают все здешние землевладельцы: снести фермы и устроить на их месте пастбища для овец. Неужели он нас дураками считает? Овцы! Вот что он сделает, вот что делают все. Избавится от арендаторов. Позовет судебных приставов. Долой старое, да здравствует новое. Сделает так и вернется в Эдинбург, в Лондон или где он там прятался последние четырнадцать лет. А вы уедете с ним, и он снова начнет делать вид, будто никакого имения не существует, потому что ему тяжело… – Мари осеклась. – Ладно, не важно.

Эйнзли ошеломленно смотрела на нее:

– Он ни разу не заикался ни о каких овцах и не собирается никуда уезжать по крайней мере… некоторое время. – Ей показалось, что Иннесу не понравится, если всем станут известны условия завещания его отца.

Мари в ответ пожала плечами. Эйнзли налила им еще по чашке кофе.

– Кстати, о каком прощении вы упомянули? Кого нужно прощать?

– Друг друга. – Мари отпила кофе. – Прощать и прощаться… После похорон старого хозяина устраивают пир для всей округи. Люди приходят приветствовать молодого лэрда. И во время церемонии все прощается – старые долги и обиды. Их хоронят вместе с прошлым. Но поскольку ваш муж не приехал на похороны отца…

– А нельзя устроить церемонию в другое время? – спросила Эйнзли.

– Насколько мне известно, ее вообще не проводили.

– Да, но если устроить прощение в другое время, оно что, считается недействительным?

Мари медленно покачала головой.

– Церемонию в последний раз не проводили. Если хотите, загляните в книгу «Обычаи и обряды семьи Драммонд из Строун-Бридж», – продолжала она, видя, что Эйнзли вопросительно смотрит на нее. – Она в замковой библиотеке.

– Так я и поступлю… и вам кажется, что это хорошая мысль? – не сдавалась Эйнзли.

– Церемонии проходят в Большом зале. Мне понадобится помощь и припасы, а еда…

– Да-да, мы обо всем позаботимся, но вы-то как считаете?

Экономка нехотя улыбнулась:

– Я считаю, мысль превосходная. Если вы уговорите мужа.

– Обряд прощения? – Иннес нахмурился. Эйнзли передала ему свой разговор с Мари, как только он вернулся. Он думал, что она будет робкой, сдержанной или, наоборот, даже воинственной. Он не ожидал, что она загорится каким-то нелепым планом устроить прием. – Не совсем понимаю, что от меня требуется, – осторожно сказал он.

– Мари говорит: необходимо попрощаться и простить. Все старые долги и обиды хоронят вместе со старым хозяином, чтобы новый мог начать с чистого листа. Она говорит: хотя обычно обряд устраивают на следующий день после похорон, нет причин, почему мы не можем устроить его теперь или объединить его с приемом по случаю нашего приезда. Кресло, на котором во время церемонии сидит владелец Строун-Бридж, стоит в Большом зале. А в библиотеке есть книга. Она называется «Обычаи и обряды семьи Драммонд из Строун-Бридж». – Эйнзли выжидательно смотрела на него. – Что скажешь?

– Скажу, что Мари вдруг стала очень разговорчивой. Интересно, откуда ей столько обо всем известно, ведь она ни разу не присутствовала ни на каких семейных обрядах!

– Она служит в замке с десятилетнего возраста. Наверное, последние несколько лет, когда твой отец жил здесь один, он многим с ней делился.

– Не представляю, чтобы мой отец с кем-нибудь чем-нибудь делился, – сухо ответил Иннес. – Более того, по-моему, он вообще не умел прощать – независимо от того, входило это в семейный обряд или нет. Он не любил, когда ему перечили, и был очень злопамятен.

– Вы с ним не ладили еще до того, как умер твой брат?

– Да.

Эйнзли пристально наблюдала за ним. Иннес чувствовал на себе ее взгляд, хотя делал вид, будто внимательно читает письмо своего главного помощника. Интересно, что еще рассказала ей Мари. С ним экономка, сколько он себя помнил, была сдержанной. Его удивило, что Эйнзли удалось ее разговорить. Не выдержав, он отодвинул письмо в сторону.

– Мой отец считал, что жить можно только по старинке, – сказал он, – и брат с ним соглашался.

– Иногда семейные традиции утешают…

– Ты сейчас имеешь в виду обряд прощения?

Эйнзли кивнула.

– Как ты еще выразилась… иногда они способны исцелять раны? – Он улыбнулся. – Да уж, исцелить раны сейчас бы не помешало.

– Значит, ты согласен с тем, что мысль хорошая?

– По-моему, она требует больших затрат.

– Я справлюсь. С помощью Мари. Я не такая гордая, как ты, и не считаю просьбу о помощи унижением.

– Это шпилька в мой адрес?

– Да! – Эйнзли задержалась с ответом лишь на долю секунды.

Иннес вздохнул.

– Если я поговорю с Йоуном, ты обрадуешься?

– Для начала неплохо. Прощание и прощение – вот в чем смысл обряда. Может быть, ты сумеешь простить кого-то и попрощаться с чем-то еще до церемонии.

Иннес поднял руки вверх, словно сдаваясь:

– Хватит. Все понятно. Я даже напишу твоей мисс Блэр и приглашу ее приехать. Если только ты не передумала. Или, может быть, совсем забыла тот наш разговор?

– Я была навеселе, а не в беспамятстве! – сухо ответила Эйнзли.

– Ах, я вовсе не собирался откусывать тебе голову. Точнее, мне очень хочется это сделать, но не тебе… Ты вполне ясно изложила свою точку зрения, просто мне не хочется продолжать разговор. – Иннес встал из-за стола и, подойдя к ней, накрыл ее руку своей. – Прости меня.

Она сжала его пальцы:

– Нет, это ты меня прости. Вчера я… сделала тебе предложение. Более того, практически бросилась тебе на шею. – Эйнзли покраснела. – Ты имеешь полное право мне отказать, и, пожалуйста, не чувствуй себя неловко.

– Я вовсе не собираюсь тебе отказывать, разве что ты сама передумаешь… Мне казалось, я ясно выразился, ведь почти с первой минуты, как я тебя увидел, меня влечет к тебе.

– Правда?

– Правда.

– Я не хочу… То есть – не передумаю.

– Ты уверена? Вчера стоило мне тебя поцеловать, как ты превратилась в ледышку.

– Больше такого не повторится.

– А по-моему, повторится. На самом деле я ничего другого пока не жду… Интересно, что бы тебе посоветовала мадам Гера?

– Вчера ты сам заметил, что мадам Гера, скорее всего, дала бы совершенно неверный и даже дурацкий совет, – сухо ответила Эйнзли.

– Извини, я не хотел тебя обидеть.

– Нет, – довольно неубедительно возразила она и тут же рассмеялась. – Хотя да, обидел… Я обиделась.

– Знай я, что ты и она – одно и то же лицо…

– Очень хорошо, что ты ничего не знал. Я получила горький урок, но, надеюсь, сумею научиться на своих ошибках. Я хочу, чтобы мадам Гера помогала другим. – Эйнзли раскрыла толстую кожаную папку на столе, в которой она хранила свою переписку. – Ее корреспондентки дошли до отчаяния, иначе не стали бы писать незнакомому постороннему человеку. Они заслуживают откровенности. – Она положила папку на место и подошла к любимому креслу у камина, но не села в него. – Когда умер Джон, я дала себе много зароков, в том числе поклялась всегда говорить, что думаю. Именно так поступает мадам Гера. Правда, до вчерашнего дня я не понимала, что сужу предвзято.

– По-моему, ты слишком строго себя судишь, но, если тебе это поможет, я с радостью готов помочь тебе сочинять ответы.

– Правда?

– Мне кажется, такое занятие мне даже понравится.

– А если мы с тобой не сойдемся во мнениях?

Иннес развернул ее к себе лицом и обвил руками ее талию.

– Естественно, последнее слово останется за мадам Герой.

– Ну а… как с тем, другим?

Иннес улыбнулся:

– С твоим введением во дворец наслаждений? По-моему, лучше всего, если мы начнем с теории.

Она широко распахнула глаза:

– У тебя есть учебники?!

– Что ты, нет. Я имею в виду переписку мадам Геры. Давай обсуждать письма. Я объясню тебе все, в чем ты сомневаешься. Ты сможешь более уверенно отвечать на некоторые вопросы и в то же время подготовишься к… так сказать, практическим занятиям. Ты всегда можешь отказаться. – Иннес замолчал, не зная, что еще сказать. Может быть, она находит его слова нелепыми или они внушают ей отвращение?

Но Эйнзли широко улыбнулась:

– Хочешь сказать, что я буду лучше знать, чего ожидать?

– И мне дашь понять, чего ты хочешь.

– Я сама не знаю, чего я хочу.

– Кроме того, чтобы я надел килт?

– Я забыла… – Она прижала ладони к пылающим щекам.

– Мечтаешь о диком горце?

– Нет. Да.

– Что он, по-твоему, с тобой сделает?

– Не знаю. – Губы у Эйнзли дрогнули в улыбке. – Он… хочет меня.

– Я уже хочу тебя.

– Нет, я имею в виду, что он… хочет меня по-настоящему. Он… Нет, глупость какая!

– Он находит тебя неотразимой, – улыбнулся Иннес, чувствуя растущее возбуждение и наклоняясь к самому ее уху. – Он так хочет тебя, – прошептал он, – что уносит тебя среди бела дня на вересковую пустошь, где набрасывается на тебя. Или, может быть, ты предпочитаешь заниматься любовью в пещере?

– Да, в пещере. При свете костра.

Возбуждение нарастало. Иннес мысленно выругался. Он вовсе не хотел этого. Он осторожно отстранился от нее и сказал:

– Ты очень способная ученица.

– Ой… А я и не поняла… значит, у нас сейчас был урок?

– Должен был быть, – ответил Иннес, – но ты оказалась слишком способной. Еще минута – и я бы побежал за килтом.

– Ох… – Она посмотрела на него с самой восхитительной, довольной улыбкой, и Иннес просто не смог удержаться от поцелуя. Ему с трудом удалось оторваться от ее губ.

– С нетерпением жду следующего урока, – прошептал он.

Глава 6

Прошла неделя. Иннес стоял в склепе перед могилой своего отца и смотрел на кельтский крест. Буквы последней надписи еще не потускнели. Внизу еще было пустое пространство, оставленное для потомков. Пройдет сколько-то лет, и на камне выбьют его имя, а после него если здесь кого-то и похоронят, то какого-нибудь дальнего родственника. Выйдя из склепа, он сунул руки в карманы кожаных бриджей и ссутулился на порывистом ветру, готовясь к столкновению с бурей эмоций, которая угрожала поглотить его.

До сих пор ему удавалось обманывать себя, внушать, что он здесь лишь временно, что он – не настоящий хозяин Строун-Бридж. Его жизнь проходит не здесь. Ему удавалось сдерживаться и не выпускать то, что копилось внутри его, отгораживаться от прошлого стеной презрения и гнева. Он долго подавлял свои чувства, наблюдая здешнее запустение, но боль все сильнее разъедала душу, не давая подумать о том, почему он вообще здесь оказался.

Они с Йоуном условились встретиться на кладбище, но Иннес пришел заранее. Ему хотелось немного побыть одному. По пути он твердил себе, что за четырнадцать лет все остыло, но он ошибался. На него словно налетел девятый вал эмоций, пробуждая воспоминания, чувство вины и раскаяния; все нахлынуло с внезапной силой. Иннес крепко зажмурился.

– Все было как полагается, если, конечно, тебя это волнует. – Открыв глаза, Иннес увидел рядом Йоуна. – Похоронили твоего отца достойно. Все сделали, как он бы сам пожелал, – продолжал он. – Мари обо всем позаботилась.

Значит, похоронами отца занималась экономка. Иннес отказывался чувствовать себя виноватым.

– А мне она поручила быть главным плакальщиком. – Йоун подошел чуть ближе. – Я не хотел, но она сказала, что знамя лэрда должен нести человек, в чьих жилах течет кровь Драммондов, а кровь бастардов в двух поколениях лучше, чем ничего.

О «крови бастардов» они шутили в детстве. Когда-то Малколм всерьез изучил их родословную и выяснил, что Йоун – их троюродный брат по побочной линии. Отец даже заказал для Йоуна герб с черной полосой – признаком незаконнорожденности. Малколм, как вспомнил Иннес, придумал даже особую церемонию вручения. Тогда отец впервые дал им всем попробовать виски. Сколько им было лет? Десять-одиннадцать… Иннес совсем забыл, что в его детстве бывали и такие дни.

– Я не получил письмо вовремя и не смог приехать, – сухо сказал Иннес.

– А какая разница? – отозвался Йоун. Видя, что Иннес не отвечает, он досадливо покачал головой и отвернулся. – Я думал, тебе приятно будет узнать, что все сделали как положено. Я вовсе не хотел тебя обидеть.

– Погоди. – Иннес схватил Йоуна за рукав толстого свитера. Йоун отмахнулся, но не сделал попытки уйти. Голубые глаза, такого же цвета, что и у Иннеса, такого же цвета, что и у Малколма, такого же, что и у покойного лэрда, мрачно смотрели на него. – Я писал тебе, – сказал Иннес. – Потом, позже… я написал, но ты не ответил.

– Иннес, я здесь живу, и, в отличие от тебя, мне никогда не хотелось отсюда уехать. И дело не только в том, что меня удерживал долг перед твоим отцом. Конечно, я уважал его. Но ваша ссора и твое бегство поставили меня перед выбором. Что еще мне оставалось делать?

– Я был твоим другом.

– Ты был его сыном. – Йоун кивнул в сторону склепа. – Когда умер Малколм, его сердце разбилось.

– А со мной что случилось, как по-твоему? – У Иннеса защипало глаза. Горечь, копившаяся с самого приезда, нарастала, подступала к горлу. Он отвернулся, стиснул кулаки, задышал тяжело и часто, стараясь взять себя в руки. Перед глазами мелькали страшные картины. Больше всего ему хотелось услышать удаляющиеся шаги Йоуна. Пусть оставит его в покое. Он сам лучше в себе разберется.

Йоун не двинулся с места. Он долго молчал, а когда заговорил, голос у него сделался скрипучий, хриплый.

– Позавчера я с трудом тебя вынес. Прошло столько лет, и я все твердил себе, что надо сохранять спокойствие. Твой отец равнодушно смотрел, как Строун-Бридж разваливается и приходит в упадок, а я внушал себе, что он сам так хочет… Нет, даже не так. Мне казалось, что ты получил по заслугам. Раз тебе наплевать на твое наследие…

Иннес рассчитывал, что их встреча закончится примирением. А вышло совсем по-другому. Его осуждал и ему выговаривал единственный в Строун-Бридж человек, который, как ему казалось, был на его стороне. Его накрыло разочарование.

– Строун-Бридж никогда не предназначался для меня! – закричал он. – И никогда не был моим!

Его слова прозвучали особенно гулко в замкнутом пространстве, но Йоун не сдавался. Он тоже помрачнел и стиснул кулаки.

– Теперь Строун-Бридж принадлежит тебе. Ты знал о том, что будешь владельцем имения, целых четырнадцать лет!

– Судя по тому, как выглядит имение, все четырнадцать лет мой отец делал все возможное, чтобы сровнять замок с землей! И не говори, Йоун, что я мог бы ему помешать. Кому, как не тебе, знать, что он бы ни за что не стал меня слушать.

Они долго молчали, глядя друг на друга исподлобья. Иннес собрался уходить.

– Ты прав, – нехотя проворчал Йоун. – Да, я считал, что во всем виноват ты, и, наверное, ошибался. Ты имеешь такое же право жить, как тебе хочется, как и все прочие. Достаточно одного взгляда на тебя, и становится ясно, что жизнь, которую ты выбрал, прекрасно тебе подходит. Ты богач. Ты добился успеха.

– Здесь мой успех ничего не значит. Я ничего не понимаю в овцеводстве и уж точно не собираюсь расчищать земли под овечьи пастбища!

– Значит, слухи до тебя уже дошли?

– Буду рад, если ты скажешь, что все не так.

– Я бы с радостью, если это правда.

Йоун топнул ногой:

– Все местные, как раньше и я, считают, что ты во всем виноват! Да, это несправедливо, но так и есть. Твой отец так и не оправился после смерти Малколма. Да, ты не ошибся, он как будто нарочно здесь все портил – назло тебе. Здесь все считают, что ты должен был прежде всего позаботиться о Строун-Бридж. Может, если бы ты сразу приехал, ты бы ему помешал. Выходит, чем дольше тебя не было, тем хуже здесь шли дела и тем чаще во всем обвиняли тебя.

– Йоун, он бы меня все равно не послушал. Если бы я вернулся еще при его жизни, я бы в конце концов его убил. Или, что более вероятно, он бы убил меня. – Иннес мрачно покосился на крест. – Ты ведь помнишь, каким он был. Я был вторым сыном, младшим. Вспомни, он требовал, чтобы я изучал право в Эдинбурге! Я должен был обслуживать семью!

– Да ладно, такое в его планы не входило! – усмехнулся Йоун.

– Да, но ты ведь знаешь, как я старался ему угодить – точнее, как я старался объяснить ему мою точку зрения. Но на меня ему было наплевать. Больше всего его заботило, как воспитать из брата наследника по своему образу и подобию! Но и мне он не позволял жить по-своему. Я пытался приспособиться, но всегда хотел уехать отсюда. А когда Малколм… Когда это случилось… Неужели ты серьезно думаешь, что после такого я бы здесь остался?

Йоун покачал головой.

– Но ты мог бы вернуться – хотя бы на время! – упрямо проговорил он. – Тогда ты бы своими глазами увидел, что здесь творится. Упадок ведь пришел постепенно. Сначала я тоже ничего не замечал. А потом… Повторяю, я думал, что ты это заслужил. И был не прав. Вот почему я все время тебя избегал. Иннес, не только ты чувствуешь себя виноватым. Я должен был хоть что-нибудь сделать. Прости меня. Я должен был что-то сделать, а теперь уже поздно. Мне правда очень жаль.

Он протянул руку. Помедлив всего секунду, Иннес крепко пожал ее.

– Теперь я здесь, – сказал он, – и мне нужна твоя помощь.

Йоун кивнул и ответил таким же крепким рукопожатием. Они сели рядом на каменную скамью и какое-то время молчали.

– Я ведь писал, – сказал наконец Иннес. – Только один раз, и все же написал отцу.

– Я не знал, – ответил Йоун. – Мари мне бы наверняка сказала, так что ей он, наверное, тоже ничего не сказал.

– С чего бы ему говорить ей о моем письме?

Йоун смерил его удивленным взглядом:

– Она ведь была его женой – во всем, кроме имени. – Он рассмеялся. – Ты что же, и этого не знал?

– Нет… Я… Нет. – Иннес изумленно покачал головой. – В своем завещании отец ее не упомянул!

– Потому что позаботился о ней заранее, много лет назад. Назначил ей пенсию – ты заметишь, когда проверишь счета. Кроме того, он отписал ей ферму возле Кэрндоу.

– Тогда какого дьявола она служит у меня экономкой? Ведь она сама себе хозяйка!

– Иннес, ты вроде не дурак, но иногда не понимаешь самых простых вещей. Мари тебя любит. Наверное, она единственная, кому ты здесь небезразличен. Знаешь, она всегда была на твоей стороне. Они часто спорили из-за тебя с твоим отцом. Но даже Мари считает, что тебе давно нужно было вернуться. Я не говорю, что она права, просто ставлю тебя в известность.

– Я вернулся. Почему же никто не ценит моих усилий?

– Наверное, все ждут, когда ты снова уедешь. – Йоун встал. – Иннес, взгляни на все с нашей точки зрения. Твой отец, наверное, решил, что станет последним владельцем Строун-Бридж, иначе он не довел бы здесь все до такого состояния.

– Очевидно, он думал, что я если и приеду сюда еще раз, то только для того, чтобы продать замок и землю… В его завещании есть пункт, по которому я должен прожить здесь год, – признался Иннес.

– Наверное, старик надеялся, что, пожив здесь, ты передумаешь продавать Строун-Бридж. Так ты продашь его?

Иннес покачал головой:

– Понятия не имею, что делать. – Он сокрушенно вздохнул. – Но продавать поместье я не хочу. Каждый день после того, как ты привез нас сюда, я обхожу фермы и составляю бесконечные списки дел.^

Йоун расхохотался:

– А местные думают, ты оцениваешь имущество, которое собираешься продавать!

– Так почему же никто из них не спросит меня прямо?!

– Ты тоже хорош… Почему сам ничего не сказал, не поделился своими планами?

Иннес покачал головой:

– Потому что я еще ничего не решил!

– Ты ведь не мост строишь, где перед тем, как включиться в работу, нужны чертежи, сметы и… ну, не знаю… список материалов. Планы меняются, мы все это знаем, но людям хочется знать, что они еще существуют. Они боятся, что ты лишишь их крова. – Йоун встал. – Я рад, что мы с тобой поговорили. Встретились мы нехорошо, и с тех пор меня мучила совесть.

На сей раз первым протянул руку Иннес:

– Рад видеть тебя, Йоун. Я не скучал по Строун-Бридж, зато скучал по тебе. А сейчас мне нужна твоя помощь. Вот бы ты поделился со мной своими соображениями… Что мне нужно сделать?

– Ты ведь знаешь, тебе нужно только попросить.

– Я бы не стал, если бы не Эйнзли. Это она меня подвигла.

Йоун улыбнулся:

– Значит, я ее должник. С нетерпением жду, когда познакомлюсь с ней поближе.

– Скоро у тебя появится такая возможность. Она хочет провести церемонию прощения. – Иннес покачал головой. – Только не спрашивай, что это за церемония, я и сам не совсем понимаю. Знаю только, что на нее пригласят всех местных жителей.

– Надеюсь, ты позаботишься о том, чтобы источник живительной влаги не иссякал. Мне пора… Но мы с тобой еще поговорим.

Иннес смотрел вслед другу. Ему казалось, будто его голову промыли и как следует причесали мозги. Широко шагая по тропинке, которая вела к парадному входу в замок, он смотрел на старый причал. Неожиданно он остановился. Наконец-то конкретное дело! Более того, причал – то, в чем Строун-Бридж сильно нуждается. К новому причалу будут приставать пароходы… И как он раньше не подумал? Иннес испытал облегчение и радость. Наконец-то перед ним задача, которую он в состоянии решить, дело, в котором он как инженер прекрасно разбирается. Иннес спустился в бухту. Да, новый причал – то, что нужно и ему, и всем жителям Строун-Бридж.

«Дорогая мадам Гера!

Мне двадцать восемь лет, я замужняя мать двух маленьких детей, и мне скучно. Мой муж – состоятельный человек; он настаивает, чтобы все дела в доме делали слуги, а детьми занималась няня. Мне же совершенно нечего делать. Понимаю, мне надо благодарить судьбу, но даже это занятие мне наскучило. Одна подруга предложила завести любовника, чтобы было чем скрасить свободные вечера, но я не умею убедительно лгать. Что мне делать?

Искренне ваша, миссис А.».

Эйнзли улыбнулась, читая это послание.

Многие корреспондентки жаловались мадам Гере на скуку, хотя ни одна еще не упомянула о подобном способе лечения.

«Возьмите на себя заботу о детях, – писала Эйнзли, – о доме, о вашей жизни!»

Она отложила перо и нахмурилась. Муж миссис А. делал именно то, что от него ожидало общество. И намного больше того, что могли или хотели бы многие. Скорее всего, подруги миссис А. ей завидуют. Если миссис А. прогонит няню или сама будет вести хозяйство, ее муж, скорее всего, обидится. Или рассердится.

Эйнзли посмотрела на часы. Начало третьего. Иннес сегодня ушел еще до завтрака. С тех пор она его не видела. Уж не избегает ли он ее?

После того как он согласился провести церемонию прощения, он продолжал осматривать фермы и беседовать с арендаторами, а по вечерам засиживался за документами. Правда, ей тоже не приходилось скучать; более того, она была так занята, что ей едва хватало времени на что-либо другое. И все же ее не покидало неприятное подозрение, что ею пренебрегают.

Огорченно вздохнув, Эйнзли отодвинула незаконченный ответ мадам Геры и взяла со стола тяжелую связку ключей. Она собиралась пойти в библиотеку, еще раз свериться с томом, который она окрестила «Пособие по самопомощи Драммондов», а потом осмотреть Большой зал. Снаружи, как всегда, дул сильный ветер. В море виднелись рыболовецкие лодки. Эйнзли остановилась на террасе, чтобы полюбоваться своим любимым видом, и увидела внизу знакомую фигуру. Черные полы сюртука развевались на ветру. Высокие сапоги. Все мужчины в Строун-Бридж носили узкие штаны и толстые свитера или короткие твидовые куртки.

Сунув ключи в карман, где уже лежали блокнот и карандаш, которые она прихватила с собой, Эйнзли осторожно стала спускаться по крутой тропинке.

Наступило время отлива. Иннес стоял под причалом, у самой кромки воды.

– Ради всего святого, что ты здесь делаешь? – спросила она, глядя на него сквозь дыру в настиле.

– Осматривал распорки, – ответил он, задрав к ней голову, – но теперь мне открылось куда более захватывающее зрелище.

– Иннес! – Она поспешно прижала юбки к ногам и невольно рассмеялась.

Он ловко подтянулся и очутился рядом с ней.

– Ты всегда подбираешь подвязки под цвет нижнего белья?

– Как не стыдно задавать такие вопросы!

– Если не хочешь, не отвечай, мне приятно так думать. – Иннес извлек из складки ее юбки длинную водоросль и бросил на песок. – Я собираюсь перестроить эту штуку.

– Замечательно! Странно, что ты раньше об этом не подумал.

– Не увидел леса за деревьями, – сухо ответил Иннес. – У тебя, случайно, нет карандаша и клочка бумаги?

Эйнзли полезла в карман и достала блокнот и карандаш.

– Вот, я шла в замок, когда увидела тебя.

– К церемонии все готово?

Она собиралась подробно ему рассказать, но вовремя остановилась и неопределенно пожала плечами.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказала она.

Он что-то черкал в ее блокноте, но, услышав, что она переменила тон, поднял голову:

– Мне показалось, ты хочешь чем-то со мной поделиться… но передумала?

– Нет.

– Тяжело приходится? Помощь нужна?

– Нет, повторяю, тебе не о чем беспокоиться. Тебя это не касается.

Хмурясь, Иннес засунул карандаш за ухо.

– Да, в том-то и дело. «Тебя это не касается». Кажется, ты очень злилась, когда тебе так говорили!

– Не знаю, на что ты намекаешь, но…

– Все наоборот, Эйнзли, намекаешь сейчас ты, – улыбнулся он. – Я вовсе не отделяю тебя от своей жизни… Мне казалось, мы с тобой будем разделять и властвовать, а не только разделять! Пойми, я не твой муж, так что не надо относиться ко мне, как к нему!

Она плотно обхватила себя руками.

– Я знаю, что ты не мой муж.

– Тогда в чем ты меня обвиняешь?

– Ни в чем. – Она прикусила губу. – Ты не разговариваешь со мной. Ты не ценишь мое мнение.

– Тут ты ошибаешься. Знаешь, чем я занимался утром? Конечно, не знаешь, ведь я тебе не говорил… кстати, не спеши сердиться. Я не предупредил тебя, потому что не был уверен, что он придет.

– Кто?

– Йоун.

– Ты говорил с Йоуном? – Эйнзли сразу перестала злиться и заулыбалась.

– Да. Мы с ним договорились встретиться у часовни.

– И что?

Иннес нервно усмехнулся:

– Нелегко пришлось.

Ему явно было не по себе. Если она не расспросит его, он так и будет молчать… Эйнзли стало приятно, нет, не просто приятно, а очень хорошо. Иннес все-таки послушал ее совета. Правда, скорее всего, в результате ей вообще не придется обсуждать с ним вопросы, связанные с землей…

– Йоун согласился тебе помочь? – осторожно спросила Эйнзли.

– Да. – Иннес смотрел в свои записи, но ее не так легко было провести.

– И вы с ним помирились? – не сдавалась она.

– Наши взгляды не совпадают. – Иннес наконец посмотрел ей в глаза. – Он считает, что я должен был приехать сюда гораздо раньше. Он прекрасно знает, почему я уехал, но не понимает, почему я так долго не возвращался. Хотя ему известно: если бы я вернулся при жизни отца, мы бы с ним только и делали, что ссорились, а отец продолжал бы делать все по-своему. И все же Йоун считает, что я должен был попытаться.

– Глупости! Если бы ты приехал раньше, и тебе, и твоему отцу пришлось бы несладко. И потом, ты ведь не знал, что твой отец решит здесь все разрушить, – пылко запротестовала Эйнзли. – Ты сам уверял, что он всегда был хорошим хозяином.

– Судя по всему, здесь только ты меня и поддерживаешь, – уныло заметил Иннес.

Она положила руку ему на плечо.

– Ты привез меня сюда, так что я на твоей стороне.

– И делал все, что мог, чтобы оттолкнуть тебя, с тех пор как мы приехали. – Он уныло улыбнулся. – Извини. Я ведь тебя предупреждал. Чаще говори мне, что тебя не устраивает!

– Да. – Она поежилась.

Иннес негромко выругался.

– Я поступил несправедливо. – Он по очереди поцеловал кончики ее пальцев. – Вся эта затея со свадьбой… Не очень-то я гожусь в мужья. Я слишком привык жить один.

– Запомни, пожалуйста: ты не один. Можно взглянуть? – Она указала на блокнот.

Иннес успел сделать несколько набросков. Показывая ей рисунки, он увлеченно заговорил о приливах, о преимуществах дерева над камнем, об углах и укреплениях. Эйнзли кивала и слушала, хотя понимала примерно четверть того, что он говорил. Она радовалась, потому что в его голосе наконец-то появилось воодушевление; она смотрела, как он рассеянно чешет карандашом голову, и вспоминала, что так же часто поступала Фелисити.

– Ну и хватит для первого раза. – Он закрыл блокнот. – Тебе, наверное, до смерти скучно.

– Нет. Я не все поняла, но скучно мне не было.

Иннес рассмеялся и положил руку ей на плечо.

– Как, по-твоему, ты сможешь объявить о новом причале после церемонии прощения? – спросила она. – Наверное, гостям можно показать эскиз. До церемонии еще три недели. Успеешь?

– Конечно, успею. Предварительные исследования я могу провести сам. В конце концов, это моя профессия.

Эйнзли лучезарно улыбнулась:

– Если все жители деревни и фермеры увидят, какой ты умный, может быть, они поймут, почему ты должен был уехать!

– А теперь вернулся, чтобы искупить свою вину?

– Нет, тебе нечего искупать. Твое возвращение – настоящий подарок. Символ современного мира, который придет в Строун-Бридж вместе с новым хозяином.

Иннес рассмеялся:

– Я даже отсюда слышу, как мой отец переворачивается в гробу!

– Вот и хорошо.

Он притянул ее к себе:

– Сегодня я был на могиле отца… Ну да, в первый раз. Сам видел, как ты чуть язык себе не прикусила, чтобы не спрашивать. Йоун рассказал мне о похоронах. Похоже, надо благодарить Мари за то, что все было сделано, как полагается.

– Нам много за что нужно благодарить Мари, – согласилась Эйнзли, полной грудью вдыхая соленый морской воздух, любуясь видом, прижимаясь к теплому телу Иннеса. – И она тоже, как Йоун и остальные, считает, что тебе нужно было вернуться раньше, но, раз уж ты все-таки приехал, тебе стоит дать шанс.

– Очень великодушно с ее стороны. Кстати, Мари много лет была любовницей отца, – сказал Иннес.

Эйнзли резко задрала голову и посмотрела на него:

– Мари?! Любовницей твоего отца? Боже правый! Ты уверен?

– Йоун сказал. – Иннес покачал головой. – Хотя мне по-прежнему не верится. Он думал, я все знаю… Похоже, так же считают и все остальные.

– Но… он ей что-нибудь оставил в завещании? Ты не упомянул о…

– Нет. По словам Йоуна, он обо всем позаботился заранее. Отписал ей ферму и назначил пенсию. Она вовсе не обязана была после его смерти оставаться в замке.

– Но она осталась, так что, наверное, сама хотела остаться. Как… поразительно и странно! Вчера, когда мы беседовали с ней за завтраком, я заметила, какая она привлекательная женщина, и удивлялась, почему она не выпита замуж. Ее выдают губы… Пожалуй, они слишком чувственные.

– Помнится, нечто подобное я говорил тебе. – Иннес снова обнял ее, приподнял кончиками пальцев подбородок. – Они у тебя как будто созданы для поцелуев, и если ты не возражаешь…

– Не возражаю.

– Вот и хорошо, – прошептал он, целуя ее.

В замок они возвращались вместе по тропинке. Дорога, по которой ездили двуколки, вилась серпантином по склону холма, но пешеходная тропа оказалась довольно крутой. На вершине Эйнзли совсем запыхалась и остановилась, положив руку на грудь.

– Ты инженер, придумай что-нибудь… Я совсем запыхалась.

– Когда приедет мой помощник, мы произведем замеры, – пообещал Иннес. – Может быть, тропинку удастся расширить, а местами выровнять, чтобы она не была такой крутой. Тогда по ней можно будет не только ходить, но и подвозить припасы.

– И пассажиров с пароходов, – сказала Эйнзли. – А там, на террасе, можно устроить чайный павильон, потому что оттуда открывается самый лучший вид. Хотя… если ты устроишь чайную в красивой гостиной, которая выходит на террасу, ничего не придется строить. Мари сможет водить по замку экскурсии и брать по шесть пенсов с человека. Она рассказывает истории о привидениях гораздо лучше, чем ты, и знает их гораздо больше. От рассказа о серой даме на кухне у меня мурашки побежали по коже!

Они вместе зашагали к замку.

– Помню, когда я был маленьким, мать Мари считали деревенской колдуньей. Конечно, доброй.

– Все лучше и лучше! Значит, она умеет варить зелья! Их можно продавать в чайной. Как и открытки с местными видами… – Эйнзли протянула Иннесу ключ от парадной двери, потому что они решили вместе осмотреть Большой зал. – Не успеешь оглянуться, как Строун-Бридж прославится. Пароходы будут вставать в очередь, чтобы пришвартоваться к твоему новому причалу!

Иннес, отпиравший дверь, нахмурился:

– Надеюсь, ты шутишь?

Эйнзли, в своем воодушевлении, совсем забыла, какие чувства он испытывал к родительскому дому. Ее улыбка увяла.

– Тебе кажется, что это плохая затея?

– Не плохая, а просто нелепая. Я уже не говорю о том, что глупо выкидывать целое состояние, пытаясь сделать Строун-Бридж пригодным для обитания. Кроме того, замок выглядит безобразно. Ни один здравомыслящий человек не станет платить за то, чтобы осмотреть его.

– Нелепая затея… – Она проглотила подступивший к горлу ком. Иннес тут же раскаялся:

– Не принимай все так близко к сердцу, я вовсе не собирался… Дело не в тебе. Дело в самом месте.

– Почему ты так ненавидишь Строун-Бридж? Ведь здесь ты родился и вырос!

– Я бы не смог здесь жить. – Его передернуло. – Слишком здесь много призраков… даже больше, чем думает Мари.

Они стояли во внутреннем дворе. Эйнзли проследила за его взглядом. Иннес смотрел на центральную башню. Над парапетом кружила большая хищная птица. Эйнзли тоже пробрала дрожь, не из-за того, что она сочла птицу дурным предзнаменованием, но при взгляде на лицо Иннеса. Ей казалось, будто она начинает его понимать, но теперь она ни в чем не была уверена. Такое выражение лица невозможно приписать просто боязни несоответствия или презрению. Для разрыва с отцом имелся серьезный повод: Иннес не просто так не приезжал сюда четырнадцать лет. Привидения… Кто бы мог подумать, что такой уверенный в себе и деловитый Иннес верит в привидения? И все же он, очевидно, в них верил. Прошлое до сих пор мучило его, не давало покоя. То, что произошло много лет назад здесь, в замке.

Небо над башней опустело.

– Пошли, – сказала Эйнзли, беря Иннеса под руку. – Давай войдем.

Она повела его в Большой зал. Их шаги гулко раздавались на каменных плитах. Иннес на время забыл о дурном настроении и бродил по залу, простукивал панели, озабоченно смотрел вверх, на потолочные балки.

– Когда приедет Роберт, мой помощник, попрошу его все здесь осмотреть. Он рассчитает прочность конструкций. – Последние слова он произнес с надеждой; наверное, решил, что, если в замке обнаружатся огрехи, его можно будет снести. Эйнзли замок казался вполне крепким; здесь не пахло сыростью, она нигде не заметила плесени. Правда, в таких вещах, как прочность конструкций, она совершенно не разбиралась.

Исподтишка наблюдая за Иннесом, Эйнзли изложила ему результаты своих подсчетов:

– По-моему, у нас соберется около двух сотен человек, в том числе дети… Кухню берет на себя Мари. По-моему, нужно будет протопить замок за несколько дней до церемонии, как только прочистят трубы. – Она записала это в блокноте, который забрала у Иннеса, и начала вычеркивать сделанные дела из списка. Поглощенная своей задачей, она дернула полотняный чехол с ближайшего кресла.

Иннес поспешил ей на помощь:

– Давай я…

Вверх взметнулось облако пыли, и оба закашлялись. Эйнзли изумленно раскрыла глаза:

– Подумать только, настоящий трон!

Иннес рассмеялся:

– Теперь ты до некоторой степени представляешь, кем считали себя владельцы Строун-Бридж!

Эйнзли осторожно опустилась в кресло. Оно оказалось таким высоким, что ее ноги не доставали до пола.

– С Мари припадок случится, если она меня увидит. Наверное, я навлекаю на себя всевозможные проклятия тем, что осмелилась сесть на хозяйское место!

– Теперь хозяин здесь я, и я только рад, что ты сидишь на моем месте.

– Иннес!

Он смотрел на нее сверху вниз и улыбался так, что сердце у нее затрепетало.

– Не знаю, на что ты намекаешь… похоже, у тебя на уме что-то в высшей степени непристойное!

– Неприличное, а не непристойное. – Он поднял ее на ноги и притянул к себе. – Хочешь узнать, что именно?

– А сам-то ты знаешь?

Он рассмеялся:

– Нет, но в одном я уверен. Все начнется с поцелуя. – Он тут же воплотил слова в действие. Второй поцелуй начался с того места, где они прервались на холодном причале. Сначала он касался ее губ легко и быстро. Она положила руки ему на плечи. Его губы были мягкими и теплыми. Потом его ладони скользнули вниз, охватили ее ягодицы. Он притянул ее вплотную к себе, и она изогнулась, прижимаясь к нему. Он раздвинул ей губы языком; ее обдало жаром.

Поцелуй затянулся. Эйнзли пылко отвечала, стараясь не думать о том, что она делает. Она целиком сосредоточилась на нем, она познавала его, пробовала на вкус, наслаждалась своими ощущениями. Какие у него широкие плечи! Она гладила его по спине, постепенно спускаясь ниже. Вскоре она почувствовала, как он возбужден. Какой он большой и твердый! И не только в одном месте… весь. Какой он мускулистый, какой сильный! Закрыв глаза, она прильнула к нему, не переставая целовать и слушая, как учащенно бьется его сердце. В ней разгорался жар; покалывало в груди. Не отрываясь от него, она гладила его грудь, живот, потом ее руки спустились ниже…

Он замер. Ей хотелось, чтобы он продолжал ласкать ее. Вспомнив, что он говорил ей в прошлый раз, она нехотя оторвалась от него и прошептала:

– Все хорошо. Я… нет, не буду.

– Скажи, – велел он. – Что мне сделать?

Она покачала головой:

– Не могу. – Она покраснела и опустила голову.

Он снова начал ее целовать, а потом потребовал:

– Эйнзли, скажи, чего ты хочешь!

Она больше не дрожала, но ее по-прежнему неудержимо влекло к нему. Джон никогда не спрашивал, чего она хочет.

Несмотря на все уклончивые советы, которые давала мадам Гера о супружеском счастье и взаимном удовлетворении, у нее не было ни опыта, ни знаний ни в первом, ни во втором пункте.

– Сама не знаю, – досадливо выдохнула Эйнзли. Ей хотелось попросить: «Делай все сам».

– Нет, знаешь, – не сдавался Иннес и снова поцеловал ее. Приподнял пальцами подбородок, заставляя ее взглянуть ему в глаза. Он не смеялся и не издевался над ней. Его синие глаза затуманились, сам он раскраснелся. Видимо, он сдерживал страсть, а вовсе не сердился на нее. Эйнзли стало неловко; она вспомнила, что произошло между ними в прошлый раз.

– Сама не знаю, – повторила она.

– Расскажи, что ты чувствуешь, когда я тебя целую, – велел он, беря ее руку в свою и поднося к губам. – Расскажи, где тебе хочется, чтобы я тебя потрогал.

– Здесь. – Она поднесла его руку к груди.

Когда он взял в руку мягкий холмик, ее сосок сразу набух и отвердел. Она тихо ахнула, когда он слегка сжал сосок через одежду и корсет.

– Вот так? – спросил он, и она кивнула. Не переставая ласкать ее грудь, он целовал ее в шею, постепенно спускаясь ниже… Она изнывала от желания. Потом он занялся второй грудью, и у нее снова перехватило дыхание.

– Нравится? – спросил Иннес, водя большим пальцем по ее упругому соску.

– Да.

– А так?

– Да…

– Что еще?

Ах, его улыбка! Его ласковые руки… Ей хотелось, чтобы он трогал ее везде. Чтобы ласкал ее груди губами. Она невольно поежилась. У нее такая маленькая грудь! Джон всегда говорил… Нет, сейчас она не будет вспоминать Джона. А Иннес говорил… Что говорил Иннес?

Его губы снова ласкали ее шею.

– Куда мне тебя поцеловать? – шепнул он, покусывая мочку ее уха. – Только скажи… Хочешь, я поцелую тебя сюда. – Он провел ладонью по ее груди. – Эйнзли, скажи, что тебе нравится. Я хочу доставить тебе удовольствие. Только скажи!

– Я хочу… чтобы ты поцеловал меня. Сюда. – Она накрыла его руку своей. – Я хочу, чтобы ты… Иннес, я хочу, чтобы ты не разочаровался.

– Эйнзли, разочароваться в тебе совершенно невозможно, поверь мне! – Сняв накидку с плеч Эйнзли, Иннес повернул жену спиной к себе. Целуя ее в затылок, он начал расстегивать на ней платье – не до конца, а только сверху, чтобы можно было приспустить лиф. Потом он положил руки на ее груди и прижался к ней сзади. Она чувствовала, как он упирается в нее своим твердым от желания стержнем.

– Вот видишь, – прошептал он, уткнувшись носом ей в затылок. – Видишь, что ты со мной делаешь?

Она извивалась, изгибая спину, чтобы он прижался теснее. Услышав его хриплый стон, она засмеялась грудным смехом. Мощь, которая в ней появилась и передалась ему, придала ей уверенности.

– Трогай меня, – велела она. – Я хочу, чтобы ты меня трогал. Руками. Губами. Везде!

– С удовольствием! – Он расшнуровал ее корсет и развернул к себе лицом. – Надеюсь, тебе тоже будет приятно.

Опустив голову, он прильнул к ее обнаженным грудям, затем прошелся языком по ложбинке между ними. Он целовал ее, и его поцелуи были нежными и страстными.

Распустив шнуровку до конца, он снова взял ее груди в ладони. Глядя на ее темно-розовые торчащие соски, он судорожно вздохнул. Глаза у него потемнели от возбуждения.

– Я же тебе говорил. – Он лукаво улыбнулся. – Я же тебе говорил!

Наклонившись, взял ее сосок губами и слегка прикусил. Она дернулась; ее накрыло волной возбуждения; между ногами стало жарко и влажно. Он то покусывал ее, то отпускал – не спеша, смакуя удовольствие. Он целовал ее. Ласкал соски языком. Дразнил. Играл с ее грудями. Она стонала и извивалась от наслаждения. Когда она позвала его по имени, то не узнала собственный голос.

– Что? – так же хрипло спросил он. – Скажи, что ты хочешь!

– Не могу.

Он снова поцеловал ее. Сжал между пальцами сосок. Чтобы не упасть, она крепче обхватила его за плечи. Колени под ней подгибались.

– Скажи! – настаивал Иннес.

Казалось, внутри у нее все тает и плавится. Ей стало жарко; скоро весь жар сосредоточился внизу живота.

Нечто отдаленно похожее она испытывала и прежде – правда, редко, а когда такое все же случалось, ощущение было гораздо слабее.

– Не знаю, – прошептала она. От досады у нее перехватило голос. Она крепче вцепилась ему в плечи. – Иннес, я правда не знаю.

Она думала, что он остановится. Или сам подскажет, что ей делать. Или просто начнет действовать. Но он не сделал ни того ни другого.

Он улыбнулся ей, и уголки его губ изогнулись так, что внутри ее все еще сильнее расплавилось.

– А по-моему, знаешь, – прошептал он.

Его рука скользнула вниз, очутилась между ее бедер. Он ласкал ее через одежду. Она инстинктивно дернулась.

– Да, – хрипло прошептала она. – Да, знаю.

Его ладонь отделяла толстая юбка. Она поняла, чего хочет.

– Еще! – Она выгнулась, помогая ему. – Еще! Нет… не надо юбок.

Забыв обо всем на свете, она бесстыдно задрала юбки и, схватив его за руку, показала, чего ей хочется.

Иннес застонал. Она притянула к себе его голову и страстно поцеловала. Он снова застонал.

– Иннес, – прошептала она. – По-моему, я хочу… Иннес, ради всего святого!

Он снова провел рукой у нее между ног. Теперь их разъединяли всего лишь тонкие панталоны. Она дрожала всем телом. Казалось, весь жар переместился в то место, которого касалась его рука. А потом он начал гладить ее, и возбуждение стало нестерпимым; внутри у нее все пульсировало, ей показалось, что еще чуть-чуть – и она не вынесет… Вот она как будто приподнялась над землей – и вдруг произошел взрыв, мощный и сладкий, и она закричала от удовольствия. Она кричала и стонала до тех пор, пока пульсация не прекратилась. Потом она бессильно припала к нему; волосы разметались у нее по плечам. Она тяжело дышала, совершенно измученная. Впервые в жизни она выбилась из сил.

– Я не знала, что так бывает, – простодушно призналась она, наконец отходя от Иннеса. К ее удивлению, она совершенно не смутилась.

– Что ж, в таком случае я польщен.

– Трепет, сильное сердцебиение, пульсация… Именно так называет это одна корреспондентка мадам Геры. Я читала ее письмо вчера. «Он не доставляет мне такого удовольствия, которое я могу доставить себе сама». – Эйнзли широко раскрыла глаза. – Боже правый, неужели она?..

– По-моему, да.

Она рассмеялась:

– Для меня открылся новый мир! Я-то думала, она имеет в виду состояние нервного возбуждения. Хорошо, что я ей еще не ответила!

– С нетерпением жду, когда смогу прочесть твой ответ.

Он безуспешно попытался прикрыть очевидную выпуклость под бриджами. Поймав на себе взгляд Эйнзли, он слабо покраснел.

– Вот когда начинаешь понимать, в чем преимущества килта!

Интересно, как положено вести себя в такие минуты?

– Что мне сделать, чтобы… чтобы тебе стало легче? – выпалила Эйнзли и густо покраснела. Она как будто предлагала перевязать ему рану, а не… Она беспомощно всплеснула руками. – Я не знаю… как надо.

Иннес расхохотался:

– Это ведь не спорт! Не обижайся, пожалуйста… Эйнзли, я очень хочу, чтобы ты… доставила мне облегчение, но необходимости в этом нет. Точнее, есть, но я… Все пройдет, если мы поговорим о чем-нибудь другом. – Он убрал с ее лица прядь волос, его улыбка стала мягче. – Поверь, видя, как тебе хорошо, я тоже испытал удовольствие.

Может быть, он так говорит просто из вежливости? Эйнзли смерила его подозрительным взглядом. С первых дней брака ей казалось, будто ей чего-то недостает… Все началось задолго до того, как Джон начал испытывать к ней отвращение. Правда, она всегда думала, что смысл исполнения супружеских обязанностей заключается в том, чтобы доставить удовольствие мужчине, и только. Не то чтобы Джон в последнее время часто получал удовольствие. Для него это стало нудным выполнением долга. И все чаще у него случались осечки. Хотя, когда он ублажал себя сам, проблем у него не возникало… Униженная своим открытием, она вздрогнула.

– Эйнзли, в чем дело?

Сначала ей не хотелось отвечать, но потом она передумала.

– Трепет. Пульсация… Корреспондентка мадам Геры сама доводила себя до такого состояния, потому что ее муж не… у него не получалось. Значит, с ее мужем что-то не так?

– Скорее всего, все дело в невежестве, а может быть, он просто эгоист. Какие там еще проблемы у твоей мадам?

– И я задумалась, – продолжала Эйнзли, словно не слыша его вопрос. – Если у мужчины… у мужа… не получается с женой, зато получается… ну, ты понимаешь… – Она сглотнула. Нужные слова она знала, в свое время их презрительно бросили ей в лицо. – Если у него получается ублажать себя… Раз сам он способен доставить себе удовольствие, значит, что-то не так с женой?

Иннес как-то странно посмотрел на нее:

– Кажется, ты говорила, что тебе пишут только женщины?

Эйнзли удалось небрежно пожать плечами.

– Ты имеешь в виду «не может» или «не хочет»? Разве это не одно и то же? Она заставила себя вспомнить. Нет, Джон пробовал; вначале ему было стыдно, когда у него ничего не получалось.

– Не может, – грустно ответила Эйнзли.

Он мягко дотронулся до ее щеки.

– Бедная жена. И бедный муж. Хотя, по-моему, причина почти наверняка в нем.

Глава 7

Август 1840 г., три недели спустя

Фелисити шумно опустилась на кровать и расправила складки красивого изумрудно-зеленого платья, которое она надела на церемонию прощения.

– Поскольку, судя по всему, другого случая остаться наедине у нас не будет… Расскажи, как тебе нравится семейная жизнь!

Эйнзли сидела на краю табурета перед туалетным столиком и куталась в шерстяную накидку, которую надела после ванны. Она накрутила волосы на папильотки, хотя и подозревала, что на ветру прическа быстро растреплется. К тому времени, как они доберутся до часовни, от ее кудрей ничего не останется.

– Мы ведь женаты не по-настоящему, что, кстати, мне нравится гораздо больше, чем прошлое замужество.

– Извини, что смогла приехать только вчера. Меня завалили работой. К сожалению, я не успела как следует поговорить с твоим мистером Драммондом.

– В последнее время я и сама редко успеваю поговорить с ним; перед церемонией у нас было много дел. Когда Иннес не беседовал с Йоуном о сельском хозяйстве, он работал со своим помощником, Робертом Александером, и обсуждал постройку причала и прокладку дороги. Мистер Александер склеил бумажные макеты причала и дороги. Вышло очень красиво. Сегодня после церемонии Иннес их продемонстрирует. – Эйнзли взяла кисть, но румяниться не стала. – Сейчас мы с ним словно корабли, что встречаются в ночи.

– Мне-то казалось, что тебе ничего другого и не надо! Ты ведь не хотела постоянно натыкаться на него.

– Так и есть, ты совершенно права. – Эйнзли положила кисть и взяла гребень.

– Ты как-то не очень убедительно отвечаешь… Только не говори, что постепенно в него влюбляешься.

– Есть ошибки, которые я не повторяю, – с горечью ответила Эйнзли, – и даже если повторю – а уверяю тебя, я больше так не сделаю. – Иннес дал мне понять, что уж он-то на такое не способен.

– Вот как, в самом деле? – удивилась Фелисити. – А почему?

– Он слишком ценит свою независимость.

– Женившись, мужчины не меняют свои привычки; они ведут прежний образ жизни независимо от того, ждут ли их дома. И только жену брак сковывает по рукам и ногам.

– Фелисити, ты говоришь с такой горечью!

– Уж чья бы корова мычала!

Эйнзли кивнула.

– Да, но у меня для горечи есть причина. Мой первый муж… сама знаешь, как мне жилось.

– Я знаю, что твой муж с тобой сделал, хотя подробностями ты не делилась. – Фелисити криво улыбнулась. – И, как ты, наверное, догадываешься, я и сама кое-что повидала, потому что согласна на роль любовницы и не хочу выходить замуж. Правда, сейчас между нами все кончено.

– Хочешь сказать, кончен твой… твоя…

– Мой роман, почему не назвать вещи своими именами.

– Почему ты ничего не говорила?

– Потому что мне стыдно, и потому что связь стоила мне нескольких лет жизни, и больше я жертвовать не хочу. – Фелисити сделала над собой усилие и переключилась на другую тему. – Вчера перед сном я перечитывала последние ответы мадам Геры. Правда, читать было трудно: свеча то и дело гасла на сквозняке.

Эйнзли и Мари вынуждены были поселить всех гостей в западном крыле замка, где в последние годы жил отец Иннеса.

– Ох, прости… – вздохнула Эйнзли. – Ты очень замерзла?

– Мне определенно не хочется жить здесь зимой. Хотя меня согревали письма мадам Геры. – Фелисити лукаво улыбнулась. – Надеюсь, вы с мистером Драммондом по ночам не проплывали мимо друг друга, как корабли в океане!

Эйнзли покраснела.

– Что ж, я теперь знаю, что пульсация и трепет – не обязательно предвестники обморока, – ответила она. – Остальное можешь вычислить из ответов мадам Геры.

– Он знает, что их пишешь ты?

– Да. И кстати, ты оказалась права. Я должна тебе пять фунтов. Он нашел это забавным. – Эйнзли рассмеялась, но вскоре посерьезнела. – Благодаря ему я поняла, что некоторые мои советы были… Ну, скажем, не лучшими, Фелисити. И дело не в том, что я вынуждена была прибегать к иносказаниям, чтобы избежать откровенных непристойностей…

– Я заметила, что в персональных ответах ты меньше употребляешь эвфемизмов и гораздо больше… так сказать, разговорных выражений, – перебила ее Фелисити. – Насколько я понимаю, так выражается мистер Драммонд?

– По-твоему, это слишком смело?

– По-моему, теперь твои корреспондентки просто не смогут ничего неправильно истолковать. Поживем – увидим. Поработав в журнале, я вскоре поняла, что хвалят нас редко, зато очень быстро дают понять, когда им что-то не нравится. Но я тебя перебила. Ты что-то говорила о своих советах…

Эйнзли закончила причесываться и начала собирать волосы в пучок – она надеялась, что такую прическу не растреплет ветром.

– Я часто вспоминаю первые ответы мадам Г еры и понимаю, что… я давала их с оборонительной позиции, хотя иногда они звучали довольно воинственно. Видишь ли, мне казалось, что женщинам, которые обратились к мадам Гере за советом, нужно… Что они не умеют постоять за себя. Мадам Гера была настроена весьма агрессивно. Брак казался ей полем битвы.

– Во многих случаях она была права.

– Да. – Не докончив закалывать пучок, Эйнзли повернулась к подруге. – Мадам Гера стала порождением войны… Надо было назвать ее мадам Марс – хотя нет… как звали воинственную богиню?

– Афина… Нет, Артемида. – Фелисити досадливо помотала головой. – Не важно! Продолжай.

– Последние несколько недель я все время вспоминаю Джона. Я считала, что во всем виноват он. В конце нашего брака я ненавидела его за то, что он со мной сделал, за постоянные унижения и… и за другое. Я злилась на него из-за долгов и из-за того положения, в котором он меня оставил. Конечно, он виноват во многом. Он был слаб, и он был мотом, и доверчиво соглашался на все планы быстрого обогащения… И все-таки я гадаю, как сложилась бы наша жизнь, если бы я, вместо того чтобы обвинять его, вычеркивать из своей жизни и мстить ему, проявила хоть немного понимания.

– Все было бы точно так же! – презрительно ответила Фелисити. – Он был никудышным мужем, он транжирил деньги, залез в долги… Без него тебе гораздо лучше.

– Может быть, и ему было бы гораздо лучше без меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда все пошло не так, я не очень старалась наладить отношения. Ну да, я скандалила с ним из-за денег – но в то время я не была убеждена, что имею право так поступать. По-моему… конечно, ужасно… но теперь мне кажется, что мне тогда куда больше хотелось доказать ему, что он не прав, чем наладить наши отношения.

– Эйнзли, но ведь он и был не прав!

– Да, но и я тоже была не права. Будь у меня вторая попытка, я бы все делала по-другому.

– Считай, что тебе дали вторую попытку. Только не говори, что она не считается, потому что ты вышла замуж не по-настоящему. Ты понимаешь, о чем я. Надеюсь, ты не позволяешь Драммонду не считаться с тобой?

– Не совсем. Я не думаю, что он нарочно отталкивает меня, но он не привык включать кого-то в свою жизнь. Я тебе уже говорила, он очень ценит свою независимость.

– Будь прокляты эти мужчины! – с чувством воскликнула Фелисити и тут же ахнула, бросив взгляд на золотые часики, которые она всегда носила на цепочке: – Эйнзли, мы должны быть в часовне через час, а твоя прическа еще не готова! Ну-ка, повернись! Дай мне… – Вскочив на ноги, она схватила с туалетного стола пригоршню заколок. – Знаешь, если захочешь, ты можешь после церемонии вернуться со мной в Эдинбург.

– Спасибо, нет. – Эйнзли посмотрела в зеркало на подругу и улыбнулась: – Мне здесь нравится. Здесь хорошо думается.

– Только слишком много не думай, иначе ты превратишь Джона Макбрейна в святого, которым он не был, – ответила Фелисити, ловко закалывая пучок.

– Конечно… Но я превратила его в дьявола, а дьяволом он тоже не был.

Фелисити хмыкнула, продолжая трудиться над ее прической.

– Жаль, что я не могу задержаться. Ты ведь понимаешь, как тяжело приходится женщине в мире мужчин. Если я не вернусь, мне быстро подберут замену.

– Ничего страшного. Я понимаю, как важна твоя работа для тебя… и для меня тоже. Мадам Гера рассчитывает на тебя.

– Мадам Гера становится такой популярной, что моя поддержка ей уже не нужна. Вот. – Фелисити швырнула на стол лишние заколки. – Давай-ка оденемся! – Она сняла с вешалки платье Эйнзли и встряхнула его.

– Мне как-то не по себе, – призналась Эйнзли, надевая платье. – До сих пор у меня не было времени подумать о церемонии. У меня было очень много дел в связи с ее подготовкой. А теперь, Фелисити, я понимаю, что церемония очень важна. Иннесу очень нужно, чтобы все прошло хорошо. Мне даже хотелось попросить Мари, чтобы она произнесла какое-нибудь заклинание на удачу, но, наверное, она решит, что такая просьба – дурной знак. Ты даже не представляешь, насколько она суеверна!

– Экономка? – Фелисити деловито застегивала на Эйнзли платье. – Она что, ведьма?

– Ее мать была колдуньей.

– А еще она была любовницей старого хозяина, ты сама говорила. Пусть приготовит тебе особое зелье… На всякий случай, чтобы ты не волновалась, что после трепета, какой ты испытываешь рядом с мужем, не будет последствий.

У Эйнзли вытянулось лицо.

– Не думаю, что в таком зелье будет необходимость.

– Ах, Эйнзли, извини. Я не подумала.

– Не важно. – Эйнзли с трудом улыбнулась. – Я не обиделась. Ты закончила? Можно взглянуть? – Она повернулась к зеркалу, придирчиво осмотрела себя и разгладила юбку.

– Надеюсь, твой мистер Драммонд принимает соответствующие меры предосторожности. – Фелисити не улыбалась. – Ты не имеешь права рисковать.

– Никакого риска нет, а даже если бы и был, я вполне уверена, что Иннесу меньше всего нужны такие… осложнения. – Видя, что подруга собирается расспрашивать ее, Эйнзли взяла шаль. – Нам пора. – Погоди. Я кое-что тебе привезла. – Фелисити протянула ей бархатную коробочку. – Запоздалый свадебный подарок. Не бог весть что, но красиво.

В коробочке лежал золотой кулон с крошечными бриллиантами, расположенными вокруг аметиста. Эйнзли крепко обняла подругу:

– Какая красота! Спасибо! – Она снова обняла Фелисити и протянула ей подарок, чтобы та застегнула на ней цепочку. Посмотрела на свою левую руку, где было простое золотое кольцо, подаренное Иннесом больше двух месяцев назад. – По-твоему, я сдам экзамен? Я имею в виду – на жену лэрда? – встревоженно спросила она. – Не хочу подвести Иннеса.

– Ничего подобного слышать не желаю. Ты сделаешь все, что от тебя зависит, а больше ничего и не требуется. Остальное за ним. Эйнзли, ему повезло, что он тебя встретил. Можно мне пожелать тебе удачи – или это тоже дурной знак?

– Не знаю, наверное.

– Тогда я скажу тебе то, что говорят актерам: ни пуха ни пера. Главное, чтобы сердце у тебя не разбилось. – Фелисити бросила взгляд в зеркало. – Моя прическа! Как всегда. Дай мне минуту, не больше, потому что тебя будет сопровождать тот красавец, который вчера перевез меня на лодке, а мне не хочется выглядеть такой растрепанной, как во время нашей прошлой встречи.

– Ты имеешь в виду Йоуна?

– Его самого. Ну а я сопровождаю твоего мистера Драммонда. Вчера вечером он сам попросил меня об этом. – Фелисити поморщилась. – Судя по всему, лэрда должны сопровождать две девственницы. Надеюсь, то, что я не девственница, не станет препятствием?

Эйнзли хихикнула:

– По-моему, главное, что ты не замужем. Ну что, пошли?

– Ты готова?

Эйнзли поцеловала ее в щеку:

– Как всегда!

Иннес не задумывался о церемонии до тех пор, пока не направился в часовню между своими сопровождающими. За ним шло, видимо, все население Строун-Бридж. Он участвует в спектакле, только и всего. Какая дурацкая традиция! Она что-то значила для местных жителей, приглашенных в замок, и ничего не значила для него. Но отчего-то ему стало не по себе. Когда его замутило, он неожиданно понял, что Строун-Бридж все-таки что-то значит для него, и это все осложняет.

Дождя не было. Йоун заверил его, что это хороший знак. Откуда-то сзади послышались звуки волынок. В часовню его сопровождали подруга Эйнзли и племянница Мари. Эксцентричная Фелисити то и дело косилась на него. Интересно, что Эйнзли ей рассказала. Иннес сильно сомневался в том, что дерзкая и самоуверенная Фелисити соответствует тем требованиям, которые предъявляются к спутницам лэрда. Зато в добродетельности Флоры, племянницы Мари, он совершенно не сомневался.

Они подошли к двери часовни. Вскоре все гости уселись на скамьи. Отчаянно желая хоть минуту провести в одиночестве, Иннес один направился к кельтскому кресту Драммондов в склепе – не для того, чтобы пообщаться с мертвецом, которого похоронили сравнительно недавно, но чтобы вспомнить другого мертвеца – его труп покоился не на кладбище.

Через несколько минут ему придется встать у алтаря, перед людьми, собравшимися в часовне, и получить благословение в качестве нового лэрда. На его месте должен был стоять Малколм. Если бы все шло, как задумывалось и как очень хотел его брат, Малколм стоял бы у алтаря четырнадцать лет назад рядом с Бланш и принимал участие в другой церемонии.

Бланш… Иннес запрещал себе вспоминать ее имя. До тех пор пока он не вернулся в Строун-Бридж, он редко позволял себе думать о Малколме. Теперь, стоя перед могилой, в которой должен был покоиться и Малколм, Иннес почувствовал, как его охватывают горе и сожаление.

Если бы можно было повернуть время вспять, сделать все так, как должно было быть…

Малколм об руку с Бланш ведет церемонию прощения… Скорее всего, рядом с ними стояли бы трое или четверо детей. Малколм привел бы Строун-Бридж к процветанию. Местные жители были бы довольны…

– А ты, – прошептал он, обращаясь к кресту, – ты перед смертью был спокоен и весел, не сомневаюсь. Тебе не хотелось бы дожить до этого дня… как и мне.

Иннес прислонился лбом к холодному камню и закрыл глаза. Если бы Малколм увидел, что случилось с его драгоценными владениями, он пришел бы в ужас. Вернуть брата он не мог, зато мог сделать все, что от него зависит, чтобы восстановить фамильные земли.

– Нет, я поступлю лучше, – сказал Иннес, обращаясь к камню. – Я сделаю так, чтобы Строун-Бридж процветал, чтобы здесь все стало лучше, чем прежде, и более того, я все сделаю по-своему!

«Что бы ни случилось», – думал он, поворачиваясь спиной к кресту. Те же слова он совсем недавно произносил у алтаря, а рядом с ним стояла Эйнзли. Что бы ни случилось, похоже, он уже решил остаться здесь, во всяком случае, на ближайшее время. И хорошо, что рядом с ним именно Эйнзли, а не какая-нибудь другая женщина.

– Как бы там ни было… – пробормотал он, расправляя плечи и направляясь к дверям часовни.

Эйнзли ждала его у входа, по бокам от нее стояли Йоун и Роберт. Она выглядела такой испуганной, когда шагнула к нему, что Иннесу вдруг показалось: она вот-вот упадет в обморок. На ней было платье из светлого шелка, вышитое розовыми и голубыми цветами. Длинные рукава-«фонарики» придавали платью скромный вид, что не сочеталось с низким вырезом, отделанным оборкой. Ее шею украшал кулон, которого он не видел прежде.

Ее рука оказалась холодной, как лед. Невнятно извинившись, Иннес сжал ее, словно подбадривая. Интересно, думает ли она то же, что и он? Все происходящее очень напоминает свадьбу. Вспоминает ли она тот, другой раз, когда стояла рядом с другим, в другой церкви? Ее прошлое не должно его волновать. Он раньше не думал об этом и жалел, что подумал сейчас. Ее прошлое не должно волновать его, как и то, о чем он только что вспомнил: скоро она отсюда уедет. Он только что обнаружил, что привязан к Строун-Бридж, а для нее поместье – просто временное пристанище. Пройдет совсем немного времени, и он останется здесь один. Когда все станет яснее. Сейчас все еще далеко не ясно. Ни о чем пока не нужно беспокоиться.

Эйнзли поморщилась, и Иннес понял, что сжал ее ладошку слишком сильно.

– Готова? – спросил он.

Она кивнула и взяла его под руку. Ступая по проходу, Иннес запрещал себе думать о постороннем. Сейчас главное – хорошо сыграть свою роль.

Стоя на крыльце и подставляя щеку для поцелуя очередному доброжелателю, Эйнзли думала, что улыбка навсегда приросла к ее лицу. Кольцо Драммондов, которое Иннес надел ей на средний палец правой руки, выглядело странным. Очевидно, его носили жены всех его предков. Как ни странно, розовый бриллиант на кольце оказался почти такого же цвета, как и камень в кулоне, подаренном Фелисити. Его тоже окружали более мелкие камни. Судя по всему, кольцо – фамильная драгоценность. Она испытывала двойственные чувства: возможно, на ту, кто надевает кольцо не будучи настоящей супругой, падает какое-то проклятие. Надо будет спросить у Иннеса. Нет, тут же передумала она, лучше ей ни о чем таком не знать.

Последний из гостей поцеловал ее в щеку. Закрылась дверь в часовню, священник пожал Иннесу руку, а затем поспешил за остальными гостями в замок.

Эйнзли шагнула было на тропинку, но Иннес удержал ее.

– Ничего страшного, гости нас подождут. У меня еще не было случая сказать тебе, как ты замечательно выглядишь.

– Ты напрасно это говоришь, сейчас на нас никто не смотрит.

– Знаю. Почему, как ты думаешь, я тебя задержал? – спросил он с улыбкой. – По-моему, владелец замка имеет право поцеловать свою леди.

– Ты уже поцеловал – когда нас благословляли.

Он рассмеялся тем низким, хриплым смехом, который эхом отзывался у нее внутри, и привлек ее к себе:

– Этот поцелуй совсем другого рода.

Он поцеловал ее успокаивающе нежно, крепко прижимая к себе, как будто ему самому тоже нужно было успокоиться. Потом отстранился, задев лбом ее шляпку.

– Не думал, что это так важно, – заметил Иннес, ероша пальцами свою безупречную прическу.

– Теперь ты чувствуешь себя настоящим землевладельцем, лэрдом?

Она хотела только пошутить, но Иннес воспринял вопрос всерьез.

– Мне кажется, будто я связал себя серьезными обязательствами, – признался он. – По-моему… не знаю, получится ли, но я обязан восстановить Строун-Бридж. Так или иначе. – Он снова привлек ее к себе. – Помню, я скептически относился к обряду Прощения, но теперь мне кажется, что мысль была хорошая. А предложила ее ты. Так что спасибо.

Эйнзли растрогалась. Она поняла, что испытывает признательность к нему. Не желая показаться слабой, она опустила голову и осмотрела кольцо:

– Его носила твоя мать?

– А до нее – бабушка, и так далее. Тебе нравится? Только не говори, что боишься его, потому что с ним связано какое-нибудь проклятие.

Эйнзли рассмеялась:

– Не люблю, когда читают мои мысли! Я и правда думала, что надевать его – дурной знак, ведь я твоя жена не на самом деле!

– Поверь, тебе нечего бояться. На протяжении многих поколений владельцы Строун-Бридж вступали в брак прежде всего ради Строун-Бридж, и именно так поступил я, – сказал Иннес. – Мы с тобой по-своему продолжаем традицию. Драммонды не женятся по любви. – Он помрачнел. – А как только пробуют жениться по любви, тут их и настигает проклятие!

Ей хотелось спросить, что он имеет в виду, но, посмотрев ему в лицо, она испугалась. Он имел в виду себя! Все так очевидно; она не могла поверить, что не подумала об этом прежде. Вот почему он так настойчиво повторяет, что не способен никого полюбить! Он уже любил – и любовь ничем хорошим не кончилась.

Ей стало тошно. Не нужно было позволять себе глупые мечты… Они подходят друг другу гораздо лучше, чем ей казалось. У обоих в прошлом была трагедия, которая сожгла в них все чувства. Надо вздохнуть с облегчением оттого, что она наконец все поняла. Более того, ей нет причин вообще что-либо испытывать. Сердце Иннеса ее не касается.

– Нам пора, – сказал Иннес, выныривая из темных глубин. – Хочу провести официальную церемонию прощения до того, как гости выпьют слишком много виски. Что с тобой? Ты как будто увидела привидение!

Эйнзли с трудом удалось улыбнуться.

– Я увидела своего мужа в полном наряде горца; и он выглядит лэрдом до мозга костей. Я еще не говорила тебе, как замечательно ты выглядишь!

Он взял ее за руку и лукаво улыбнулся сверху вниз; видимо, его дурное настроение прошло.

– И как, соответствую я образу дикого горца, который у тебя сложился?

– Не знаю. – Эйнзли лукаво улыбнулась. Ей тоже немного полегчало. – Жалко, что нам нужно идти на прием, иначе я бы сказала, что мне не терпится это выяснить.

В огромном очаге Большого зала вот уже несколько дней постоянно поддерживали огонь. Каминную полку из резного дуба подпирали огромные мраморные колонны, а в самом очаге вполне помещался целый ствол дерева.

Большой зал был длинным и узким; его проектировали в елизаветинском стиле, хотя соорудили меньше ста лет назад. До высоты человеческого роста стены были обиты дубовыми панелями. Мореный дуб и сводчатый потолок создавали впечатление старины. Эйнзли стояла в дальнем конце зала, в небольшой нише, также обитой дубом; нишу образовывали три арки, похожие на алтарные перегородки. В зале собралось много народу; Эйнзли почти никого из гостей не знала. Иннес не хотел приглашать никого из своей прошлой жизни. Когда Эйнзли спросила, будут ли они приглашать местных помещиков, и назвала Колдуэллов, владельцев соседнего имения, Иннес только поморщился.

– У нас и так много забот. Нам предстоит очаровать местных жителей, – быстро проговорил он. – Пусть на праздник соберутся только обитатели Строун-Бридж.

Все присутствующие, кроме нее, Фелисити и Роберта Александера, родились здесь или женились на местных уроженках. Теперь к ним относится и она, хотя, строго говоря, не имеет на это права.

Иннес стоял в нескольких шагах от нее. Судя по тому, как часто Роберт Александер всплескивал руками, ее муж вел с помощником важный разговор. После церемонии Прощения они собирались показать местным жителям макет причала и новой дороги. Роберт Александер нервничал, а Иннес его успокаивал.

Помещик, землевладелец. Ее муж облачился в костюм горца. Иннес признался ей, что оделся так только ради нее, хотя она понимала, что он ее только дразнит. Эйнзли украдкой любовалась им. Иннесу очень шла короткая куртка, жилет и белая рубашка. Он предпочел не надевать «большой килт» в виде пледа, конец которого перекинут через плечо и доходит до талии. Остановился на «малом килте» – куске шерстяной ткани, обернутом вокруг талии, собранном сзади в складки и закрепленный широким кожаным поясом с массивной серебряной пряжкой. Когда он стоял к ней спиной, она получила возможность рассмотреть его ноги. Как она и думала, ноги у него в самом деле красивые, сильные и мускулистые. Крепкие икры обтягивали длинные вязаные чулки. Мари назвала его икры идеальными, и Эйнзли не могла не согласиться с ней. За отворотом одного чулка был закреплен небольшой кинжал, украшенный драгоценными камнями; еще один кинжал, подлиннее, свисал с его пояса. Килт доходил до колена. Эйнзли стало любопытно, есть ли у Иннеса под килтом нижнее белье.

Поймав на себе ее взгляд, он подошел к ней поближе.

– Очень хочется узнать, о чем ты сейчас думаешь, – прошептал он ей на ухо, – но, если ты ответишь, мне придется подхватить тебя на руки и унести, а потом показать, что такое настоящий дикий горец, а у нас, к сожалению, еще много дел.

– А потом начнется пир.

– Вообще Йоун только что сказал, что обычно новый владелец и его супруга празднуют начало новой жизни в одиночку.

– Об этом я ничего не читала в вашем фамильном пособии!

– Обычай называется… соединением, – с улыбкой сообщил Иннес. Она прикусила губу, стараясь не рассмеяться.

– Ты сам его только что придумал!

– Чем я хуже предков? Пожалуй, придется завести несколько новых традиций. – Иннес улыбнулся своей греховной улыбкой, и ей вдруг стало жарко. – Что скажешь?

– В такой вечер, как сегодня, мне определенно не хочется нарушать традиции. Ты так постарался, даже нарядился в костюм горца… не хочется, чтобы твои усилия пропали даром.

Его глаза потемнели, и жар внутри ее распространялся по всему телу.

– Если бы не обряд прощения, я бы подхватил тебя на руки и унес прямо сейчас.

– Устройство прощения стоило мне таких усилий… Не надо все портить!

– Нет, что ты! Такое мне и в страшном сне не приснится. Эйнзли, я очень тебе благодарен. – Он поцеловал ее в щеку. – Но как только все закончится, миледи…

– Знаю. Соединение! Что бы это ни значило.

– А разве ты не представляешь себе новый обряд? Я вот отлично представляю и часто о нем думаю.

– Иннес! Давай сосредоточимся на одной церемонии, а потом начнем обсуждать другую.

Он рассмеялся:

– Отлично! Вижу, твоя мисс Блэр о чем-то шепчется с Йоуном. Они то и дело уединяются… Она с кем-нибудь помолвлена?

– Она замужем за своей работой, – ответила Эйнзли.

– Знаешь, когда ты привираешь, ты дергаешь уголком рта, как будто стараешься проглотить слова, которые тебе лучше не произносить.

– Я вовсе не привираю.

– Но и всей правды не говоришь. – Иннес улыбнулся. – Я подозреваю, что у твоей Фелисити много тайн. – Иннес обнял ее рукой за талию и привлек к себе. – Если честно, личная жизнь мисс Блэр меня нисколько не интересует, как и личная жизнь Йоуна. Куда больше меня интересует наша личная жизнь. Но сначала – прощение. Ты готова?

– А если я что-нибудь забуду? – Эйнзли внезапно испугалась.

– До сих пор тебе все замечательно удавалось. Главное, запоминай, что и кому я пообещаю – на тот случай, если потом я вдруг забуду. А я должен попрощаться и простить. – Иннес закатил глаза. – Не верится, что обряд проводил мой отец и относился ко всему всерьез!

Кресло хозяина, как почти вся мебель в Большом зале, было из резного дуба; подлокотники за долгие годы отполировались до тусклого блеска. Чехол на нем был из того же выцветшего зеленого бархата, что и подушка. Усадив Эйнзли в гораздо более простое кресло сбоку, Иннес сел сам. Он чувствовал себя отчасти по-дурацки, отчасти… неужели он гордился? Нет, но испытывал нечто близкое к гордости. Как будто духи предков вошли в его кровь. А может быть, он просто помнил, что все смотрят на него. Или все дело в кресле, похожем на трон, и самом зале, которым пользовались только по торжественным случаям.

Здесь всегда праздновали дни рождения отца. И устраивали ежегодные приемы для арендаторов и фермеров. Их с Малколмом совершеннолетие.

Нет. Сейчас нужно смотреть вперед, а не оглядываться назад!

Иннес встал, и гул в зале затих. Он взял меч, лежавший у его ног; лезвие тускло поблескивало в пламени камина. Рядом лежали ножны. Он осторожно вложил меч в ножны, словно подавая сигнал к миру, и передал меч Йоуну; тому в очередной раз пришлось играть роль ближайшего кровного родственника. Они успели хорошо изучить книгу, которую показала ему Эйнзли. «Обычаи и традиции семейства Драммонд из Строун-Бридж», как было напыщенно выведено на обложке выцветшими золотыми буквами. Мари оскорбилась, когда он засмеялся, увидев обложку. Эйнзли извинилась за него. Позже она поддразнивала его, называя книгу «Пособие Драммондов по самопомощи». Теперь он радовался, что Эйнзли так внимательно все прочитала.

– Друзья, – начал Иннес, – добро пожаловать. Прежде чем мы начнем церемонию, по традиции поднимем тост за ушедших от нас навсегда. – Он поднял бокал, кивнул Эйнзли, чтобы та сделала то же самое, и дождался, пока их примеру последуют остальные.

– Slainte! – сказал он. – Ваше здоровье! За старого лэрда, моего отца. Cha bhithidh a leithid ami riamh. Такого, как он, уже не будет. – Он выпил, с удивлением понимая, что слова не застряли у него в глотке, как он боялся. Может быть, все дело в том, что он сказал правду. Такого, как его отец, в самом деле уже не будет. Он об этом позаботится.

Иннес обвел взглядом гостей.

– Лэрд встретился со своим Создателем. С ним пусть упокоятся все обиды, все долги, все ссоры. Прощание и прощение. Новое начало. Обещаю вам, – произнес он, отклоняясь от сценария, – что не буду выметать грязь из-под одного порога и заметать под другой. Есть одно изменение. Первое, как я надеюсь, из многих. Обряд прощения довольно старый, но сегодня все будет проделано по-новому. Я никого не собираюсь обвинять. Не ограничусь полумерами. Никому не буду мстить. Это я вам обещаю. Итак, начнем!

Он тяжело сел. По спине у него струился пот.

Он никогда не произносил речей. К тому же он несколько изменил слова и все же был доволен, хотя ему и стало слегка не по себе. Он ждал. Как поведут себя гости? В Строун-Бридж люди непроницаемые. Почувствовав легчайшее прикосновение руки, он покосился на Эйнзли.

– Прекрасно! – одними губами произнесла она и улыбнулась ему. Когда она собралась убрать руку, он задержал ее, сплетя их пальцы. Рядом с ней ему было спокойно.

Эйнзли очень волновалась за Иннеса. Вступительная речь далась ему нелегко. Ладонь у него была влажная. Раньше он относился к прощению почти как к шутке, во всяком случае, к событию чисто формальному, но, когда он заговорил, стало ясно, что он не шутит. Эйнзли думала, что для уверенного в себе Иннеса произнести речь – пустяк. Как ни странно, она обрадовалась, поняв, что он волнуется. Она не знала, чего ждать. А вдруг никто не станет просить у него прощения? Ее опасения не оправдались. И она вздохнула с облегчением, когда из-за стола поднялся первый проситель.

Им оказался фермер-арендатор; судя по всему, он жил здесь уже давно.

– Мистер Стюарт с фермы Окенлохан, – представил его Иннес. – Итак, в чем ваша просьба?

Старик, который сначала взволнованно разглядывал свои сапоги, выпрямился и посмотрел Иннесу прямо в глаза.

– Прошу лэрда простить меня дважды за причиненный ему вред, – начал он. – Во-первых, прошу прощения за моего сына, Джона Ангуса Стюарта, который уехал в Канаду, не заплатив аренду за два квартала. И во-вторых, за себя: я не сообщил лэрду, что аренда не была выплачена. – Мистер Стюарт через плечо оглянулся на остальных, а потом снова повернулся к Иннесу: – Правда, прежний владелец повысил арендную плату несоразмерно со стоимостью ферм, что многим из нас показалось несправедливым, но… – Он взмахнул рукой, заглушая согласный гул за столом. – Он действовал в своем праве, а те из нас, кто радовался, что он так и не успел собрать арендную плату, были не правы, в чем им сейчас и следует признаться, – многозначительно закончил он.

Иннес встал и произнес формулу, записанную в «пособии Драммондов»:

– Ангус Стюарт с фермы Окенлохан и Джон Ангус Стюарт, бывший арендатор Окенлохан Бит, ваша просьба удовлетворена и долг прощен.

Мистер Стюарт кивнул, поджав губы. Не успел он вернуться к жене, как на его место вышел другой и тоже признался в невыплаченном долге, а за ним – еще один, и еще. Одни шли нехотя, другие покорно, кое-кто пошел, повинуясь суровому взгляду Стюарта, но вышли все. Долги, от которых отказывался Иннес, составляли приличную сумму. Эйнзли не могла понять, чем руководствовался отец Иннеса. Настоящая загадка. С одной стороны, он поднимает арендную плату, с другой – не собирает ее. Так как Мари заверила ее, что у отца Иннеса с головой все было в порядке, она пришла к единственному выводу: разум у него сильно покоробился. Нет, лучше выразиться по-другому: исказился.

По мере того как Иннес продолжал прощать долги, гости все больше оживлялись. Какая-то женщина призналась, что похоронила в могиле мужа на кладбище в Строун-Бридж его любимого пса.

– Хотя я знаю, что это запрещено, он всегда предпочитал общество пса моему. Вот я и подумала, что они будут счастливы вместе, – объявила она, подбоченившись.

Ее признание встретили взрывами смеха. После того как Иннес торжественно обещал, что бренные останки хозяина и его верного пса не разделят, он получил в награду звонкий поцелуй.

Виски, вино и местный крепкий эль лились рекой. Иннес уже собирался закончить церемонию, когда из-за стола вдруг встал суровый и молчаливый брат Мари, отец Флоры, хорошенькой девушки, которая исполняла роль одной из двух сопровождающих Иннеса.

– Доналд Макинтош с фермы Хай-Строун. – Эйнзли решила, что он тоже заговорит о невыплаченной аренде, и ненадолго отвлеклась. Скоро начнется пир. Огромное количество спиртного нуждается в хорошей закуске. Она старалась поймать взгляд Мари и удивилась, заметив, как застыла экономка, не сводившая взгляда с брата.

– Ваш отец много лет подряд несправедливо обходился с моей сестрой, – сказал Доналд Макинтош.

– Доддс! – воскликнула Мари, но брат ее как будто не слышал.

– Лэрд лишил мою сестру невинности. Она уже не могла выйти ни за кого другого. Он опозорил мою сестру. Он опозорил мою семью!

– Доддс! – Мари схватила брата за руку. – Я любила его, как ты не понимаешь? И ничего он меня не лишал!

– Какая уж тут любовь? Этот хладнокровный, упрямый старый ублюдок не любил тебя. Ты согревала ему постель, но оказалась недостойна носить его фамилию. Ты была его шлюхой, Мари.

Шлюхой? Эйнзли не верила собственным ушам.

Мари побледнела и, пошатнувшись, отступила от брата на шаг.

– Верно, он не любил меня, зато я любила его! И мне все равно, если я считаюсь его шлюхой, а вот тебе должно быть стыдно, что ты позоришь меня при его сыне! Сегодня у нас праздник.

– Ну да, обряд прощения, – кивнул Доналд Макинтош, поворачиваясь к Иннесу. – Прошу прощения за то, что проклял вашу семью!

Эйнзли ахнула – как и почти все присутствующие. Правда, Фелисити, судя по всему, ничего не понимала. Покосившись на Иннеса, Эйнзли отметила, что лицо у него непроницаемое.

– Какое именно проклятие вы наслали на нашу семью? – осведомился он.

– Я пожелал, чтобы ваш род прекратился, – ответил Доналд, хотя смотрел не на Иннеса, а на свою сестру. – Слова проклятия я знаю от матери, хотя она взяла с меня слово, что я не буду его применять.

– Нет. Мама ни за что не открыла бы тебе такое проклятие, Доддс Макинтош! Ни одна достойная колдунья не доверится мужчине!

– Ты ошибаешься, Мари. Как и я, она стыдилась того, что он опозорил нашу семью.

Мари ахнула:

– Теперь, когда она умерла, проклятие нельзя взять назад! Что ты наделал?

Доналд потупился и буркнул:

– Меня полагается простить.

– Ты будешь прощен, – произнес Иннес, нарушив ошеломленное молчание. – Плодовитость Драммондов всем известна. Не верю, что все может испортить проклятие!

Всем присутствующим явно полегчало. В зале снова послышался смех. Еще один проситель, шаркая, вышел вперед.

Потрясенная Эйнзли едва расслышала его просьбу. До приезда в Строун-Бридж она не считала себя суеверной, а теперь… По нелепому капризу судьбы проклятие Доддса Макинтоша воплотилось в жизнь. Эйнзли показалось, что ее прокляли дважды.

Она едва слышала, как Иннес завершает церемонию. Она машинально встала, когда он приступил к заключительной речи. Все не имеет значения, твердила она себе. Проклятия можно было бы бояться, будь они с Иннесом женаты на самом деле, но ведь у них все не по-настоящему. Иннес не хочет иметь детей. Он так ей и сказал в самый первый день. Она пыталась вспомнить его точные слова. Нет, он говорил, что не хочет жениться… «Первое должно непременно предшествовать второму», – вот что он тогда сказал. Но она его жена. И она не может… Нет, на самом деле она ему не жена. Она не может подвести его в самом главном, потому что он не требует этого от нее. Эйнзли задумалась. Наверное, так лучше.

– Итак, прощение совершилось! Дверь к старому закрыта, а к новому открыта, – провозгласил Иннес. – Начнем праздновать! Сейчас мистер Александер подробно расскажет о наших планах. Мы собираемся построить новый причал и проложить новую дорогу. У нас вдоволь еды и питья, но сначала – и самое главное – у меня есть еще один последний тост. – Он наполнил стакан и повернулся к Эйнзли: – За мою жену, без которой сегодняшний день был бы невозможен. Спасибо тебе за все! Я не справился бы без тебя.

Он поцеловал ее в губы. Гости закричали в знак одобрения, и сердце Эйнзли наполнилось гордостью. Она чего-то добилась. Что-то доказала своим поступком. И по крайней мере, на время остальные трудности отступили.

Глава 8

Было темно, но веселье только начиналось. Музыканты настраивали скрипки. Малыши спали вместе, как выводок щенят; некоторые во сне сосали леденцы. Напротив, в нише, у макета, сооруженного Робертом Александером, стояла Мари; она совещалась с группой местных женщин. Мисс Блэр кружилась в танце с Йоуном. Иннес решил: сейчас самое время уйти; их отсутствия никто не заметит.

На улице было свежо. Он накинул Эйнзли на плечи теплую шаль и повел на террасу – ее любимое место, откуда открывался вид на пролив. Над их головами в необычно ясном небе мерцали звезды.

– Все прошло хорошо, да? – спросила она. – Если не считать проклятия брата Мари.

– Дурак он. Если он в самом деле чувствовал себя таким опозоренным, отчего молчал, пока отец был жив?

– Судя по тому, что ты рассказывал мне о своем отце, если бы мистер Макинтош не смолчал, он мигом остался бы без крыши над головой.

Иннес ненадолго задумался.

– Нет. Скорее всего, отец презирал Доддса Макинтоша за то, что тот не посмел бросить ему вызов. Он понимал, что такое честь, хотя и по-своему.

– Может быть, он так же по-своему любил Мари.

– Отец никогда никого не любил, кроме себя.

– Даже твоего брата? – тихо спросила Эйнзли. Она прекрасно понимала, как неприятна эта тема для Иннеса. Иннес собирался уже презрительно пожать плечами, но она столько для него сегодня сделала, что ему хотелось хоть как-то ее отблагодарить.

– Думаешь, отец сознательно запустил свои владения из-за того, что горевал по брату, да?

– Да.

– А я в этом не уверен. Брат очень любил Строун-Бридж. Если бы отцу было не все равно, зачем он уничтожил то, что Малколм любил больше всего на свете? И потом, Йоун говорил, что все… ухудшалось постепенно.

– Он не сразу понял, что потерял?

Иннес покачал головой:

– Скорее всего, он не сразу понял, что я не вернусь. А когда понял, то принялся все уничтожать, чтобы ничего не досталось мне.

– И ты решил во что бы то ни стало доказать, что он ошибался?

– Нет, скорее, я решил все исправить.

– Как же ты все исправишь?

– Понятия не имею, и сейчас мне хочется думать о более приятных вещах.

Он поцеловал ее при лунном свете, под звездами. Вдали слышались звуки скрипок и топот ног. И хотя она была его женой не на самом деле, она понимала его так, как не понимал никто другой. Он целовал ее, говоря ей губами, языком и руками не только о своей страсти, но и о том, что он хочет ее здесь, сейчас.

– Ты уверен, что никто не побежит искать нас и звать назад, к гостям? – прошептала Эйнзли.

– Если кто и прибежит, я скажу, что они рискуют навлечь на всех неудачный год, вмешиваясь в древний и освященный обычай соединения, – ответил Иннес.

Он почувствовал мягкий трепет: она смеялась.

– А наутро ты прикажешь вывесить особый флаг в знак того, что обряд прошел успешно?

– Об этом я еще не думал. Знаешь, если не хочешь, ты можешь отказаться. Наверное, ты устала.

– Я нисколько не устала и не собираюсь отказываться, – ответила она. – По-моему, мы и так долго ждали.

Он снова поцеловал ее, изнывая от желания. Ее кожа в сиянии лунного света казалась серебристой, глаза потемнели. Он целовал ее, и она охотно отвечала, прижавшись к нему всем телом. Тяжело дыша, Иннес с трудом оторвался от нее.

– Я не шучу, – сказал он. – Я не жду, чтобы ты… Мы с тобой вовсе не обязаны…

– Но ты хочешь? – спросила она, и от ее улыбки кровь прилила к его голове. – По-моему, ошибиться тут невозможно.

И она рассмеялась. Ее тихий смех эхом отозвался во всем его теле.

– Вот и хорошо… потому что я тоже тебя хочу.

Больше всего ему понравилось, как она это сказала:

уверенно, без подсказки. Иннес схватил ее за руку; он понимал, что, если снова поцелует ее, может не сдержаться, и все произойдет прямо здесь под открытым небом. Они быстро зашагали к ферме. Чтобы преодолеть расстояние до дома, им понадобилось не более десяти минут, но для них время тянулось томительно долго.

– Твой обряд соединения проходит в постели у хозяина или хозяйки? – спросила Эйнзли, когда Иннес открыл парадную дверь.

Он захлопнул дверь ногой, запер на ключ, а потом подхватил ее на руки.

– Сейчас я не уверен даже, сумеем ли мы добраться до постели.

Они все же добрались до ее спальни. В железной печке горел огонь. Должно быть, Мари послала сюда кого-нибудь из замка и велела разжечь его. Занавески были задернуты. На полке стояла лампа, еще одна – на прикроватном столике. В неярком свете комната выглядела еще уютнее.

Эйнзли сцепила руки. Что ей делать? Страстное желание, которое охватило ее в объятиях Иннеса, увяло, как только она окинула взглядом постель. Ее одолели воспоминания. Она задрожала всем телом, хотя в комнате совсем не было холодно.

– Ты еще можешь передумать, – негромко напомнил ей Иннес.

Он тоже не шутил. Несколько дней назад Эйнзли решила бы, что передумал он сам. Даже сейчас, зная, как сильно он желает ее, она долго убеждала себя в том, что все хорошо.

– Нет, – сказала она, – я не передумаю. Ни в коем случае! – Она посмотрела на горящие лампы.

– Если хочешь, я их погашу.

Как в прошлый раз. Как во все прошлые разы. Она покачала головой. Сегодня у них все будет по-новому.

– Мне выйти или отвернуться, пока ты раздеваешься? – спросил Иннес.

– Я хочу… – Она пытливо смотрела на него, впитывала его, изгоняя из памяти злосчастные воспоминания. – Я хочу, чтобы ты вошел в меня, – не подумав, выпалила она. Она имела в виду, что ей хочется лучше узнать его, но, посмотрев на него и увидев, какое действие оказали ее слова, она поняла, что думала не только о духовном единении. – Я хочу тебя. – Она подошла к нему вплотную. – А ты? Ты хочешь меня?

Иннес крепко обнял ее.

– Сейчас ты узнаешь, как сильно я хочу тебя, – сказал он, целуя ее.

Он поднял ее, но не опустил на постель, а бросил одеяло на пол и уложил драгоценную ношу у огня. Быстро сбросив куртку, жилет, сапоги и чулки, он остался в килте и рубашке. Отблески пламени играли на его голых ногах. Она отметила, какие у него мускулистые бедра, когда он опустился рядом с ней на колени и, приподняв ее, снова поцеловал. И в ней снова разгорался жар. Его ласки и поцелуи обжигали ей лицо, шею, плечи. Его губы спускались вниз в вырез декольте, язык ласкал ей груди, ладони обхватили затылок. Затем его руки стали спускаться ниже: он расстегивал на ней платье.

Она тихо стонала, когда он целовал ее в чувствительные места за ушами. Спуская платье с плеч, он целовал ее ключицы, изгибы локтей, запястья. Бережно поворачивая ее, он стащил с нее платье. Снимая изящные туфельки с ее очаровательных ножек, он сквозь шелковые чулки целовал ее лодыжки, икры, ямки под коленями.

Она смотрела на него, широко распахнув глаза, не желая ничего пропустить, завороженная, ошеломленная его страстью. Неужели можно так сильно возбудиться от одного вида полураздетого женского тела? Его лицо раскраснелось. Иссиня-черные волосы, отросшие после приезда в Строун-Бридж, растрепались. Она запустила в них пальцы; волосы у него оказались мягкие, как шелк. Она притянула его к себе, желая ощутить его тяжесть, и жадно прильнула к нему губами. Его горячий рот как будто обжег ее.

– Грешить… – прошептала она, на миг отстраняясь. – Я хочу грешить.

Иннес рассмеялся, снова встал на колени, приподнял ее и принялся расшнуровывать на ней корсет. Его глаза в свете пламени казались темно-синими, почти черными, зрачки расширились. Рубашка распахнулась у ворота. Отблески пламени плясали на его груди; она видела, как играют его мышцы. Ей ужасно захотелось его потрогать. Пока он возился с ее корсетом, тихо ругаясь из-за того, что процесс отнимает много времени, она поспешно вытащила его рубашку из кожаного пояса и вздохнула от удовольствия, гладя ладонями его плоский живот. Ее обдало жаром.

Она наклонилась к нему и провела по его шее кончиком языка. Он хрипло застонал и отшвырнул наконец ее корсет в сторону. Она осталась в одних панталонах и чулках с ярко-розовыми подвязками, по цвету сочетавшимися с цветочками на ее платье. Иннес охватил ладонями ее груди, полюбовался ими, а потом жадно прильнул к ним губами. Он дразнил, ласкал, покусывал, гладил, словно опаляя ее жарким пламенем. Кровь у нее закипела, внутри все сжалось. Она бессильно упала на спину, а он продолжал целовать ее всю, ласкать ее тело. Загорелые сильные мужские руки нежно ласкали ее груди, гладили живот, наконец спустились ниже, снимая с нее остатки одежды. На фоне молочно-белой кожи выделялся треугольник рыжеватых волос.

Иннес улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ – греховно и отважно.

Он снял рубашку через голову, и она смотрела, изнывая от желания, на его широкую, мощную грудь, покрытую завитками черных волос. Шерстяная ткань его килта щекотала ей бедра и низ живота, когда он опустился на колени, чтобы поцеловать ее.

Она почувствовала между ногами его возбужденное мужское достоинство, обхватила его за плечи и приподнялась, приглашая его, раскрываясь перед ним.

– Да! – вырвалось у нее.

Он сел, не выпуская ее, и накинул ей на ноги свой килт. Его пальцы скользнули в нее. Он не сводил с нее жаркого взгляда.

– Да, – повторила она с восторгом, – еще!

Он поглаживал ее, и она все больше изнывала. Как там скользко и влажно! Он не переставал гладить, подталкивая ее к краю пропасти. И вот она взмыла вверх. Все произошло неожиданно: могучая волна оргазма накрыла все ее существо, она затрепетала всем телом. Обхватив ягодицы Эйнзли, он приподнял ее, и она застонала от наслаждения, когда он мощным толчком проник в нее. Он проникал все глубже, а она сжимала его, захватывая в плен. Ей не хотелось останавливаться… еще… еще…

Он вдруг замер, тяжело дыша.

– Эйнзли!

– Да… О да! – Она крепче обняла его и чуть отстранилась, вспомнив предостережение Фелисити. – Но… Иннес, будь осторожен.

– Конечно. Обещаю. Всегда.

Ее пронзила боль. Значит, он считает, что в этом есть необходимость. Потом он чуть отстранил женщину, сжав ее ягодицы, и она забыла обо всем на свете. Она обхватила его ногами, испытывая волнение – не страх, а волнение, как у бегуна перед стартом. Ей хотелось поскорее продолжить.

Все вышло замечательно. Никто из них не торопился – им некуда было спешить. Когда Иннес снова вошел в нее, она испытала упоительное чувство единения с ним. Их слияние напоминало дружный, ровный бег. В ней снова нарастало желание; новая волна наслаждения готова была накрыть ее с головой. Она видела, что его грудь покрылась потом. Он не сводил с Эйнзли глаз, темных, как ночь. Она не отворачивалась. Их обнаженные тела были прекрасны. Ее грудь как будто увеличилась в размере; соски напряглись. Они соединились под килтом, сплавились, стали одним целым.

Внутри ее снова нарастала пульсация. Потом откуда-то издалека донесся его хриплый стон; в последний миг он отпрянул от нее, тяжело дыша.

Ей стало легко и радостно, хотелось смеяться. Да, все так, как говорила Фелисити. Удовольствие и наслаждение…

– Потрясающе, – сказала она, и Иннес засмеялся. – Я и понятия не имела… – продолжала она, и он засмеялся снова, только по-другому: уверенно и немного самодовольно. В иных обстоятельствах она бы обиделась. Сегодня, совершив то, что мадам Гера, несомненно, назвала бы путешествием открытия, Эйнзли поняла, какое возбуждающее зрелище представляет собой распаленный мужчина в килте, особенно если его страсть разгорелась из-за тебя.

Возбуждение не до конца отпустило ее. Она прижалась к нему и принялась страстно целовать все его тело. Она наслаждалась дрожью, которая охватывала ее всякий раз, как она к нему прикасалась. Особенное удовольствие она испытывала, когда его волосы щекотали ей чувствительную кожу сосков.

Разгоряченная от возбуждения, она оседлала его, как он до того оседлал ее, и почувствовала, как в нем снова просыпается желание. Решив, что на сей раз она все хочет увидеть своими глазами, она расстегнула резную пряжку его пояса. Килт распахнулся.

Она смотрела, как завороженная, как увеличивается его мужское достоинство, наливается силой, растет, отвердевает у нее на глазах. Ей хотелось его потрогать, но перед ней была совершенно новая территория. Ничего подобного она раньше не испытывала.

Иннес привстал на локтях. Она увидела, как играют его мышцы на груди и на животе, когда он дышит. Он не сводил с нее взгляда. Он ждал ее.

– Скажи, чего ты хочешь, – прошептала она, повторяя его слова. Ей хотелось знать. Она не сомневалась, что их желания совпадут.

– Потрогай меня.

Она потянулась к нему, робко провела пальцем по всей бархатистой длине. Он вздрогнул всем телом. Она снова потянулась к нему и повторила ласку.

Иннес тяжело дышал.

– Еще! – хрипло сказал он.

Теперь она угадывала его желания, но не хотела в том признаться.

– Скажи сам! – попросила она.

Он понимал, что она играет, и она видела, что ему это нравится.

– Погладь его, – велел он.

Она выполнила его просьбу, пробежав пальцами по всей длине.

– Вот так?

– Нет. Ты знаешь, чего я хочу.

Она снова нагнулась вперед, коснувшись грудью его живота. Внутри сладко заныло.

– Тогда скажи сам, – велела она, куснув его за мочку уха. – Скажи точно, чего ты хочешь.

– Эйнзли, возьми его!

Она была потрясена не его просьбой, но тем, как она на нее реагирует. Она выпрямилась и скользнула ниже. Холодок удовольствия пронизал ее. Она сжала в руке его член и провела сверху вниз.

– Так?

Он застонал. Она повторила.

– Иннес, так?

– Да, Эйнзли, о да!

– А может, так? – Она легонько сжала его.

Он выругался.

– Или так? – Она смотрела ему в глаза, лаская его кинжал в бархатистых ножнах. Оба снова воспламенялись. – Ты хочешь так, Иннес? – не сдавалась она.

– Ты колдунья!

– Добрая или злая? – Она сжимала руку то сильнее, то слабее.

Он обхватил ее за талию, приподнял, ловко усадил на себя.

– Ты очень, очень злая колдунья, – шепнул он, привлекая ее к себе, страстно целуя в губы и двигаясь все быстрее.

Сначала она отвечала ему, но затем отпрянула и выгнула спину, чтобы он вошел еще глубже. Они задвигались в бешеном темпе. Наконец оба закричали. Она понимала, что снова взлетает на седьмое небо. Вовремя высвободившись, тяжело дыша, она перевернулась на спину и легла рядом с ним, совершенно измученная, опустошенная. Она чувствовала себя необычайно развратной – и была необычайно довольна.

– Понравился тебе твой дикий горец? – спросил Иннес спустя мгновение.

– Не знала, что леди положено хвалить лэрда.

– Вопреки тому, что ты думала, нам, мужчинам, приятно знать, что мы угодили.

Эйнзли хихикнула:

– Ты и сам прекрасно понимаешь, что ты мне угодил!

– Рад, что ты так считаешь, – Иннес озорно улыбнулся, – потому что я с тобой совершенно согласен. По-моему, все прошло так замечательно, что через некоторое время мы все повторим!

– Извините, что помешала, но я больше не могла ждать, а экономка сказала, что не станет к вам вторгаться, так что…

Иннес, поспешно набросивший на себя килт, шутливо поклонился Фелисити.

– Я вас оставлю.

Порозовев от смущения, Фелисити протянула Эйнзли поднос с завтраком.

– Ничего страшного, я ненадолго ее задержу. Я пришла только поздороваться и попрощаться.

Как только за ним закрылась дверь, Фелисити повернулась к Эйнзли:

– Конечно, я пришла не только для того, чтобы принести тебе завтрак. Хочу убедиться, что после ночи ты невредима. Так?

Эйнзли густо покраснела и кое-как натянула ночную рубашку, потом подняла с пола шерстяную накидку.

– Сама видишь, все хорошо.

Фелисити подбоченилась:

– Ну? Выкладывай! Судя по тому, что ты говорила вчера, я поняла, что вы были вместе первый раз.

– Ты оказалась права. Опять права! Все оказалось и забавно, и доставило удовольствие. А больше я тебе ничего не скажу. – Эйнзли самодовольно улыбнулась. – Там кофе? Хочешь?

– Да, кофе, и нет, не хочу. Ваша суровая экономка еще несколько часов назад накормила завтраком всех, кто оставался в Большом зале. Йоун подтвердил, что ее мать в самом деле считали колдуньей.

– Хочешь сказать, что пробыла там всю ночь?

– Там оставалось много народу. В Строун-Бридж уже много лет не устраивали праздников. Ты знала, что старый лэрд перестал праздновать хогманай[2], канун Нового года, после того, как…

– Старый лэрд! Фелисити Блэр, ты стала выражаться совсем как местная жительница! Кстати, тебе это Йоун рассказал?

К изумлению Эйнзли, Фелисити покраснела.

– Местные жители начали предвкушать праздник за несколько месяцев, – ответила она. – Они уже сейчас гадают, будете ли вы праздновать здесь Новый год.

– Интересно, почему ты не отвечаешь на мой вопрос?

– Потому что сегодня я возвращаюсь в Эдинбург, а моя жизнь и без того сложна, чтобы впутывать в нее фермера, который живет в глуши, – с горечью ответила Фелисити. – Извини, Эйнз. Извини.

– Что такое, Флисс?

Подруга покачала головой и быстро замигала глазами.

– Ничего. Я устала от танцев и, наверное, выпила слишком много виски. Мне надо идти собирать вещи, потому что пароход отходит из Ротсея после обеда; я не могу на него опоздать.

– Но…

– Нет, все в порядке, – перебила ее Фелисити. – Гораздо важнее другое. Я поняла, что тебе здесь хорошо, так что я с чистой совестью тебя оставляю. Кстати, я привезла еще несколько писем для мадам Геры. Они на туалетном столике в моей комнате. А с собой я заберу ответы, которые написала ты. По-моему, колонка мадам Геры стала еще популярнее. Ты ведь не намерена ее бросать?

– Разумеется, нет! – ответила Эйнзли. – С чего бы мне? И потом… ты ведь знаешь, что здесь я только временно. Скоро я вернусь в Эдинбург.

– Обещай, если тебе будет плохо, ты здесь не задержишься. Помнишь, ты сама говорила?

– Да, но… – Эйнзли осеклась. Она собиралась сказать: она не может представить, чтобы ей было здесь плохо. Она думала так раньше. – Да, помню, – сказала она.

Фелисити обняла ее.

– Мне пора. Будь осторожна, Эйнзли! Твой мистер Драммонд – настоящий чародей, но не позволяй ему слишком себя очаровывать. Береги себя, дорогая. Я тебе напишу.

Поцелуй в щеку, взмах рук, ее голос вдали, когда она попрощалась с Иннесом: «До свидания». И вот ее уже нет.

– Хмуриться наутро после соединения – плохая примета, – заметил Иннес, закрывая за собой дверь спальни. – Чем тебя так расстроила мисс Блэр?

– Ничем. – Эйнзли налила кофе. – Не знаю, где нам позавтракать. Здесь нет стульев.

– Позавтракаем в постели. – Иннес поставил поднос на середину кровати и похлопал по одеялу рядом с собой.

– Интересно, что нашло на Мари? Почему она вдруг послала нам завтрак в спальню? Раньше она так никогда не делала.

– Шестое чувство, – беззаботно ответил Иннес, протягивая ей овсяную лепешку. – Она знала, что сегодня у нас выходной.

– Тоже часть традиции?

Иннес ухмыльнулся:

– С сегодняшнего дня.

Эйнзли посмотрела на лепешку, щедро намазанную домашним сыром, – все, как она любила. Интересно, вернется ли сегодня Иннес к себе в комнату. Она отпила кофе. Раньше только Джон решал, придет он к ней или нет. Она ни разу не ночевала в его постели. Он ни разу не оставался после любви в ее постели. Она сделала еще глоток. Даже в самом начале их семейной жизни Джон ни разу не занимался с ней любовью дважды за ночь. Ему, видимо, и в голову не приходило, что одного раза может быть мало. Интимная близость с Джоном никогда не была приятной и ни разу не доставила ей удовольствия. Сейчас все было во всех смыслах по-другому.

– Чему ты улыбаешься?

Эйнзли заулыбалась еще жизнерадостней:

– После вчерашней ночи мне казалось, что мы захотим провести весь день в постели… Чтобы спать, – поспешно пояснила она.

Иннес налил им обоим еще кофе и отрезал кусок ветчины.

– Как ни соблазнительно это выглядит, у меня другие планы.

– Мои чары развеялись? – с набитым ртом спросила Эйнзли.

– Я сказал, что не хочу проводить день в постели, но вовсе не утверждал, что твои чары развеялись.

– Дворец наслаждений. Значит, будет продолжение?

– Если будешь так на меня смотреть, я не выдержу и снова наброшусь на тебя!

– Нет уж, спасибо. Я страшно проголодалась, – с чопорным видом произнесла Эйнзли.

– Врунишка. – Иннес нагнулся к ней и слизнул из угла рта кусочек сыра. Она ответила на его поцелуй, но тут же оттолкнула его:

– Иннес Драммонд, не считай себя неотразимым!

– Что поделать… – Он отнял у нее лепешку и положил на поднос. – Зато ты совершенно неотразима.

Эйнзли выгнула спину, подняв лицо к небу. Сегодня оно было безупречно голубым, без единого облачка, а солнце стояло высоко и ласково пригревало. Лодка качалась на волнах, покрытых белыми барашками. Ветерок раздувал красный парус. В лицо ей летели мелкие брызги, однако ей не было холодно.

– Великолепно! – воскликнула она.

– Ты обещала помогать, – напомнил Иннес, беря ее за руку и подводя пальцы к румпелю.

– Я помогаю. – Она лениво улыбнулась. – Тем, что не мешаю. И потом, я хочу полюбоваться видом – здесь так красиво!

Они шли на юг к острову Арран, чьи зазубренные пики составляли резкий контраст с зеленым холмистым островом Бьют, а потом повернули на восток, обогнули полуостров, на котором высился замок Строун-Бридж, и пошли вдоль береговой линии на север.

– От замка всего миль пятнадцать по суше, – пояснил Иннес, – но здесь только тропы овечьи и для перегона скота. – Добираться по воде гораздо приятнее. – На Иннесе был толстый рыболовный свитер темно-синего цвета, отчего казалось, что его глаза цвета моря. В твидовых брюках и тяжелых сапогах, с взъерошенными волосами и отросшей за ночь щетиной на щеках и подбородке, он сильно отличался от того человека, с которым она встретилась в Эдинбурге много месяцев назад, – ей казалось, что прошла целая вечность.

– Твои лондонские друзья тебя бы сейчас не узнали, – заметила она. – Ты выглядишь совсем как местный житель.

– Как дикий горец.

Она ласково провела ладонью по его щетине:

– Значит, все ради меня? Настал тот день, когда ты утащишь меня в свое логово и набросишься на меня?

– Тебе вчерашней ночи мало?

– Да ведь ты сам утром говорил, что хочешь еще!

Иннес поцеловал ей руку. Его губы приятно холодили ладонь. Потом он перецеловал все ее пальцы по очереди.

– Хочешь доказать, что ты ненасытна?

– А что, тебе не нравится?

Иннес громко расхохотался:

– Это мечта любого мужчины! Да, я очень хочу еще, – продолжал он, выпуская ее и выравнивая лодку, – но если ты не хочешь, чтобы нас выбросило на скалы, может быть, согласишься чуть-чуть подождать?

Эйнзли с трудом отодвинулась от него на узкой скамье.

– Куда мы?

– Погоди, ты все увидишь сама. Перед нами залив Ардламонт, но его мы обойдем. Теперь ты видишь, что мы в самом деле не так удалились от дома. Впереди, если присмотришься, можно увидеть башни замка.

Когда они повернули в бухту Сент-Остелл, ветерок утих. Прямо по курсу, похожий на спящего льва, лежал остров Арран, окутанный пеленой низких розоватых облаков; они придавали острову загадочный вид. Перед ними раскинулся полумесяц пляжа. Песок менял цвет от золотистого у кромки воды до серебристого в том месте, где из травы выступали высокие дюны, образуя своеобразную границу. Вдали чернел лес; из-за него бухта казалась совершенно уединенной.

Здесь было мелко. Иннес снял сапоги и чулки и закатал брюки, а затем спрыгнул в воду и повел лодку к берегу. Увидев, что вода здесь ему по колено, Эйнзли, надевшая юбку из местного твида, сняла чулки и туфли и последовала его примеру.

Маленькая лодочка угрожающе закачалась, когда Эйнзли спрыгнула за борт, и она ахнула: вода оказалась ледяной, а ноги увязали в мягком песке.

Начинался отлив. Оставив лодку у берега, они пошли по пляжу. Иннес нес корзинку, которую по его просьбе им собрала Мари. Было совершенно безветренно. Ярко светило солнце; казалось, что вернулось лето. Пахло морской солью и хвоей. Отряхнув мокрую юбку, Эйнзли остановилась и, глубоко вздохнув, огляделась по сторонам:

– Какая красота!

– Рад, что тебе нравится.

Корзинку и обувь они оставили у высокой дюны, а сами зашагали дальше по песку.

– Мне нравится твой наряд, – заметил Иннес. – Не только меня не узнают друзья!

Эйнзли выбрала для сегодняшней прогулки короткую юбку в местном стиле – подол доходил ей до лодыжек, обеспечивая свободу движений. Под верхнюю юбку вместо многослойных нижних она надела тонкую рубашку. Поверх блузы накинула плед.

– Мне пришлось несколько часов тренироваться, чтобы все надеть правильно, – призналась она. – Видишь, как лежат складки, образуя карманы? Местные женщины кладут в них вязание. Кстати, ты заметил, что они умеют вязать не глядя?

– Собираешься связать мне фуфайку?

– Что ты, нет. Готова поспорить, тот свитер, что на тебе, связала Мари.

– Да. – Иннес удержал ее, когда она споткнулась, и крепко взял за руку.

Они зашагали к кромке воды. Идти по мокрому песку было легче, но он по-прежнему держал ее. Холодные волны лизали ей ноги. На отмелях под слоем песка они видели камбалу и моллюсков. Длинные и узкие морские черенки выдавали себя пузырями воздуха. На западной оконечности пляжа в море впадала река.

– Альт Осда, – пояснил Иннес. – Здесь водятся выдры. Правда, сегодня я ни одной не вижу.

Вдруг Эйнзли поняла: наверное, он часто бывал здесь в детстве. Иннес почти ничего не рассказывал ей о своей прежней жизни, а ведь с этими местами у него, должно быть, связаны воспоминания. Наверное, он бесчисленное множество раз огибал острова на лодке. Ну, конечно! Эйнзли задумалась. Все встало на свои места. Он очень ловко управлялся с парусом. Ориентировался почти вслепую. Когда они шли вверх по течению реки – песок на берегу был в точках глинистого сланца, – Эйнзли по-прежнему думала об Иннесе. Он не сказал, какие призраки его преследуют, но она знала одно: что-то из прошлого до сих пор не дает ему покоя.

Река суживалась. После поворота они зашагали в гору. В одном месте перешли реку вброд. Иннес поддерживал ее, когда ее ноги скользили по мокрым, заиленным камням. Сам он держался уверенно. Странно – в чем-то она успела очень хорошо изучить его и все же почти ничего не знала о его прошлом. А ведь вчера ночью они ненадолго стали одним целым. Однако она до сих пор понятия не имела, о чем он думает, какие воспоминания связаны у него с этим местом. Разве что… воспоминания наверняка не были плохими. Нет, определенно ему здесь было хорошо. Он держался несколько отстраненно, но не замкнуто, просто задумался о чем-то своем.

Она чувствовала, что у него болит душа, но это была не острая, непереносимая боль, скорее, его мучила ностальгия. Он походил на ребенка, который прижимается носом к витрине лавки и любуется игрушками, которые ему не купят. Возможно, все это она нафантазировала, а его на самом деле занимают совсем иные мысли. Нет, так нельзя. В конце концов, Иннес тоже не очень хорошо представляет, о чем она думает. Точнее, ему все равно, одернула себя Эйнзли. Вчера ночью на нее снизошло откровение, но… забава и удовольствие – не самое главное в жизни. Как ни удивительно, открытие, что она может быть такой несдержанной, незаторможенной, что тело, которого она так стыдилась, становится источником невероятного наслаждения, не помешало ей трезво определять границы дозволенного. Им с Иннесом просто повезло, что они очень хорошо подходят друг другу физически. Впрочем, дело не в одном везении. Их потянуло друг к другу с самой первой встречи. Вот и все. Нет, лучше не питать ненужных надежд.

Иннес оставил ее у дюны, а сам пошел в лес за хворостом. Солнце так припекало, что Эйнзли не видела необходимости разводить костер, но Иннес заверил ее: она будет рада костру, когда искупается. Дюна, за которой они укрылись, казалась уединенной, значит, им никто не помешает.

– Ты дразнил меня, – сказала она позже, наблюдая, как он выкапывает ямку в песке и выкладывает ее камнями. – Вода ледяная!

Иннес начал разжигать растопку.

– Потому-то нам и нужен костер.

– Я не умею плавать.

– Хочешь научиться?

Эйнзли посмотрела на море. Бирюзово-голубое, оно так и манило к себе: солнце поблескивало на отмелях, небольшие волны с тихим шелестом набегали на берег. Потом она вспомнила, как ноги обожгло холодом, когда они сюда приплыли, и ее передернуло.

– Нет, – решительно заявила она. – Может быть, в другой раз, когда станет теплее.

Иннес положил в разгоравшийся костерок несколько веток покрупнее и покачал головой:

– Скоро сентябрь, конец лета – теплее не будет; правда, и намного холоднее тоже. – Он положил в костер полено побольше и присел к ней на одеяло. – Бывало, мы…

Костер заискрил. Иннес обхватил колени руками и стал смотреть на море. Эйнзли ждала, что он переменит тему, как делал всегда, если натыкался на воспоминание, но он, как ни странно, продолжил:

– Мы с Малколмом… бывало, приплывали сюда в первый день Нового года, чтобы поплавать. Устроили такой ритуал – наш собственный – после хогманея.

– Очищение? – пошутила Эйнзли. – Своего рода новое начало?

– Да. Драммонды любят ритуалы, верно? – с горечью отозвался Иннес. – Смешно, но именно так всегда говорил мой брат. Он обожал все приукрашивать, но, по правде говоря, купание в ледяной воде – лучшее лекарство от похмелья.

– Значит, вы с братом часто страдали от похмелья?

– Только по особым случаям, и, откровенно говоря, чаще я, чем он. Отец считал, что владелец замка должен уметь перепить всех сидящих за столом. Когда он дал Малколму попробовать виски, заставил выпить все залпом. Потом Малколма стошнило. Он всегда плохо удерживал выпивку, поэтому позже наловчился выливать спиртное в рукав или через плечо; однажды он вылил виски в рыцарские доспехи. – Иннес набирал пригоршни мягкого песка и просеивал его между пальцами. – Поскольку мне ничего никому не полагалось доказывать, я мог напиваться до бесчувственного состояния.

– Как я тогда напилась хереса? – вспомнила Эйнзли, розовея.

– Ты не напилась, а просто была навеселе. Ну а я в пьяном виде часто бываю несносен и потому в последнее время стараюсь не забываться. – Иннес стряхнул с ладони последние песчинки и стянул свитер через голову. – Ладно, сейчас или никогда.

– Неужели ты в самом деле собираешься плавать?

– Да. – Иннес снял рубашку и встал. – Ты, значит, со мной не пойдешь?

– По-моему, этот ритуал тебе лучше выполнить одному, – ответила Эйнзли.

Иннес не спеша расстегивал пояс.

– Я говорил тебе, что ты очень проницательна? – Не дожидаясь ответа, он улыбнулся и начал снимать брюки. – А сейчас если не отвернешься, то увидишь гораздо больше.

Эйнзли подняла голову и откровенно посмотрела на него, проводя кончиком языка по нижней губе.

– Теперь передо мной открылся еще более заманчивый вид, чем там. – Не сводя с Иннеса взгляда, она махнула в сторону Аррана.

– Если будешь так на меня смотреть, вид будет определенно более четким, чем сейчас.

Она встала и, не в силах совладать с собой, провела ладонями по его широким плечам, по груди. Взгляд у него затуманился. Ее дыхание участилось. Он не шевелился. Ее ладони скользнули ниже, к брюкам. Он мгновенно подтвердил, как рад ее прикосновениям.

– По-моему, ты – идеальное воплощение шотландского пейзажа, – сказала она.

Иннес грубо притянул ее к себе:

– Я говорил тебе, что ты – ведьма?

Она хотела его. И он пришел в полную боевую готовность. Его губы приблизились к ее лицу. Ей оставалось одно: наклонить голову. Эйнзли рассмеялась тем тихим, грудным смехом, который, как она знала, так его заводил.

– С меня пока хватит одного вида, – сказала она, высвобождаясь и отворачиваясь.

Иннес схватил ее за плечи и развернул к себе. Его улыбка была такой же вызывающей и дразнящей, как ее улыбка. Он возбуждал ее.

– Я буду холодный, когда вылезу из воды!

– И мокрый, – заметила Эйнзли.

– И мокрый, – тихо согласился он.

Его рука легла ей на грудь. Она почувствовала, как отвердел сосок в ответ на прикосновение.

– Я буду поддерживать костер, – прошептала она, скрывая охвативший ее трепет.

Иннес куснул ее за мочку уха.

– Хорошо, хотя будет неплохо, если ты и мне поможешь – восстановишь кровообращение.

Ее кровь, надо сказать, определенно текла по жилам гораздо быстрее обычного.

– Что мне делать? – тихо спросила Эйнзли.

– Не сомневаюсь, ты что-нибудь придумаешь. – Он мимолетно коснулся ее губами. – Если только ты не передумала и не решила окунуться вместе со мной.

Ей очень хотелось пойти с ним, но она заставила себя высвободиться.

– Лучшее всегда достается тем, кто ждет, разве не так говорят?

– Надеюсь, ожидание оправдается, – смеясь, ответил Иннес и сбросил с себя остатки одежды. Он стоял перед ней обнаженный и возбужденный, затем широким шагом стал спускаться к воде. Эйнзли смотрела ему вслед. Она размышляла о том, что в жизни не видела такого соблазнительного зрелища.

– Иннес! – окликнула она, ожидая, что он обернется. – Уже оправдалось!

Иннес бежал по песку, заставляя себя не останавливаться. Он понимал: если он сейчас остановится и обернется, то купаться уже не пойдет. Вода оказалась ледяной. Он совсем забыл, как здесь холодно. Во время отлива можно было долго брести по отмели, о чем он тоже забыл. Они с Малколмом, бывало, шутили: пока вода дойдет до пояса и можно будет поплыть, доберемся до Аррана.

Вода дошла ему до колен, потом до бедер. Он зашагал медленнее, поднимая ноги. Ступни вязли в мягком песке. Из-под него выскользнула камбала, вздыбив песок. Когда вода обожгла низ живота, он втянул в себя воздух и сокрушенно посмотрел вниз. Холодная вода избавляла не только от похмелья. Он опустил руки, поплескал себе на плечи, потом нагнулся и намочил голову. Малколм всегда сразу нырял и обычно смеялся над ним. Иннес выпрямился, закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Боли он не чувствовал. Здесь он спокойно мог вспоминать брата. Здешние воспоминания были хорошими.

Оглянувшись через плечо, он увидел, что Эйнзли следом за ним спустилась к воде и стоит в тени, прижимая к груди одеяло. Он насмешливо поднял руку в знак приветствия, бросился в воду и поплыл.

Пятнадцать минут спустя, когда он вышел, она по-прежнему стояла на берегу, приготовив ему одеяло. Иннес дрожал от холода; он совсем отвык от здешней воды. Инстинктивно он прикрылся рукой, но Эйнзли не сводила с него глаз, и ее взгляд благотворно подействовал на его настроение. Он медленно вышел из воды, убирая волосы со лба, радуясь теплым лучам солнца. От соленой воды кожу пощипывало.

Ему нравилось смотреть на обнаженных женщин и нравилось, когда они смотрели на него, но все всегда совершалось в уединении спальни; никогда он еще не стоял перед женщиной голым на морском берегу. Эйнзли, похоже, нравилось воображать его диким горцем, и он неожиданно для себя понял, что ему приятно играть придуманную ею роль. Раньше он такого никогда не делал.

К тому времени, как он подошел к ней, действие ледяной воды определенно начало ослабевать. Эйнзли протянула ему одеяло, и Иннес накинул его себе на плечи.

– Ну и как тебе? – спросил он.

– От здешних видов поднимается настроение, – сказала она и покраснела. – Я вовсе не имела в виду…

Иннес рассмеялся:

– Еще не совсем, но будет.

– Не знаю, почему так, но, когда я с тобой, говорю ужасные вещи.

– По-моему, вовсе не ужасные, а приятные. Как ты думаешь, что с тобой происходит?

– Не хочу потакать твоему самолюбию, поэтому не скажу.

Они дошли до дюны. Иннес подбросил в костер хвороста.

– Очень жаль, потому что мне было бы приятно, если бы ты хоть иногда потакала моему самолюбию.

– Что конкретно ты имеешь в виду?

– Ты могла бы меня согреть.

– Да, наверное, это будет справедливо, ведь ты так замерз, а я нет.

– Да. – Он делано вздрогнул и сокрушенно посмотрел на нее. – Можешь растереть меня одеялом.

Она бросила на него задумчивый взгляд.

– Да, я, конечно, могу тебя растереть, – она отняла у него одеяло и бросила его на песок, – но не думаю, что нам понадобится одеяло. Ложись!

Он послушался. Внутри все заныло в предвкушении. Эйнзли сняла панталоны и села на него сверху. У нее между ног было горячо и влажно. Ему не терпелось оказаться внутри ее, но она ненадолго привстала и раскинула вокруг них свои юбки, как в прошлый раз он – килт. Потом она обхватила его руками, плотно, как будто закутала в кокон, и начала поглаживать – не спеша, но настойчиво.

Он изнывал от удовольствия, извиваясь под ней. Она сжала бедрами его бока. Он закрыл глаза, молясь, чтобы ему хватило выдержки. Ее мучительно сладкие ласки доводили его до экстаза. Он зарылся руками и ступнями в песок. Сладкая пытка становилась нестерпимой. Его охватило желание – после прошлой ночи ему казалось, что теперь он долго ничего не захочет. И все же… Он перекатил ее на спину и перехватил ее запястья над головой.

– Прошу тебя, – он едва узнал свой голос, – скажи, что ты готова, потому что я больше не хочу ждать.

– Тогда не жди, – прошептала она.

Он поцеловал ее, раздвинув губы языком, и одновременно вошел в нее одним сильным, мощным толчком. Она ответила ему, сжав внутренние мышцы, и крепко обняла его, сцепив руки у него на спине. Ее губы были жаркими, поцелуи страстными. Она извивалась, пытаясь высвободить руки. Поняв, что он ее не выпустит, она обхватила ногами его талию. Он снова вошел в нее, и она выгнулась ему навстречу. Он почувствовал ее желание, внезапное затишье перед бурей, от которого внутри все сжалось. Она кричала, не сдерживаясь, крепче сжимая его, пришпоривая его пятками, побуждая не останавливаться, войти глубже. Когда она дошла до пика наслаждения, он с огромным трудом вышел из нее. Потом, тяжело дыша, мокрый от пота, упал на одеяло и притянул ее к себе. Их сердца бились учащенно – в унисон.

Глава 9

«Дорогая мадам Гера!

Я замужем уже полтора года. Я очень люблю мужа, и наши отношения всегда меня удовлетворяли: он – настоящий джентльмен, если вы понимаете, что я имею в виду. В самом деле, у меня не было никаких поводов жаловаться до того рокового дня, когда я пригласила на чай трех своих лучших подруг. Был день моего рождения, и должна признаться, что кроме чая мы пили и крепкие напитки. Разговор перешел на интимные дела. Я была потрясена, узнав, что подруги считают позу, в какой мы с мужем всегда удовлетворяли свои потребности, безнадежно старомодной. Представьте мое изумление, когда они открыли мне множество вариаций… о подробностях лучше умолчу.

Но трудность состояла в том, что я не сумела этого сделать, то есть держать язык за зубами. Увы, во мне проснулось любопытство, тогда как мне бы довольствоваться тем, что есть.

В следующую субботу, когда муж, как обычно, пришел ко мне в спальню, я попыталась обучить его одной из… вариаций. Правда, я заранее придала себе храбрости бокал ом-другим его старого портвейна, но, думаю, на самом деле во всем виноваты мои неуклюжие наставления. Теперь, вспоминая обо всем задним числом, я понимаю: его неудача вовсе не должна была меня насмешить. А после того, как он истратил столько сил, я напрасно ждала, что все получится традиционным способом.

После того случая мне никак не удается уговорить мужа повторить опыт, несмотря на то что я узнала все у подруг подробнее. Что еще хуже, муж решил, что мне захотелось разнообразия в постели потому, что он меня не удовлетворяет. Он даже заподозрил, что раньше я лишь притворялась довольной. В результате наши субботние вечера лишились супружеского утешения. Что мне делать?

Миссис Дж.-А.».

Сентябрь 1840 г.

Эйнзли дочитала письмо вслух и вопросительно посмотрела на Иннеса, который сидел за столом и корпел, как обычно, над конторскими книгами.

– Ну вот, я же говорила, что придумаю, как тебя отвлечь. Как, по-твоему, что она имеет в виду, когда называет мужа «настоящим джентльменом»? Подозреваю, дело не только в том, что он встает, когда она входит в комнату.

Иннес отодвинул бумаги и пересел к ней на большой мягкий диван, стоящий перед камином.

– Она имеет в виду, что в постели он заботится о том, чтобы она тоже получила удовольствие.

– Вот как, – поморщилась Эйнзли, перечитывая письмо. – Я не знала… Неприятно думать, сколько раз мадам Гера совершенно не понимала сути некоторых писем!

– И какой процент от ее переписки занимают такого рода вопросы?

– Тут ты попал в точку! – Эйнзли просияла. – Таких вопросов стало больше с тех пор, как Фелисити придумала службу персональных ответов. Как по-твоему, что мадам Гере посоветовать миссис Дж.-А.? Скорее всего, ее бедный муж совсем разуверился в себе. Ей придется его как-то успокоить.

– Не так давно мадам Гера наверняка написала бы, что бедный муж сам во всем виноват!

– Не так давно мадам Гера понятия не имела о том, что миссис Дж.-А. называет «вариациями», – сухо возразила Эйнзли, – и наверняка не поверила бы, что женщине пристало просить о чем-то мужа в постели. Хотя, наверное, в целом такие просьбы считаются неприемлемыми. Я понятия не имею, как относятся к подобным просьбам другие мужчины. Неужели ты – исключение?

Она выжидательно посмотрела на Иннеса. Тот рассмеялся:

– Не знаю, но, возможно, так и есть.

– Очень жаль, что женщинам так мало известно о «вариациях», как их называет миссис Дж.-А.

– Потому что вариации придают жизни пикантности?

Он ее дразнил. Ее снова обдало жаром, но она решила не поддаваться.

– Потому что, по-моему, неправильно, когда инициатива исходит только от мужчин, – ответила она.

– Не только от мужчин, как тебе известно…

– Иннес, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Многие женщины считают постыдным радоваться тому, что совершенно естественно. А практиковать какие-либо другие способы в постели, кроме традиционного, по их мнению, и вовсе греховно!

– Хочешь сказать, существует негласный заговор мужчин, имеющий целью держать жен в неведении? Напоминаю, если ты забыла, что ты – моя жена, и я просвещаю тебя, не щадя сил! Более того, если ты отложишь письмо, я с радостью познакомлю тебя с очередной… как там… вариацией.

– Правда? – Эйнзли прикусила губу, стараясь не ответить такой же озорной улыбкой. – Помнится, кто-то говорил о переутомлении?

Он положил ее ногу в чулке себе на колени и начал массировать ей лодыжку.

– А еще мне не терпится снабдить мадам Геру сырьем, которое ей так нужно, для написания самого подробного ответа.

– Ты снабдил мадам Геру таким количеством сырья, что его хватит на целую книгу!

– Почему бы тебе не заняться этим?

Она откинулась назад, положив обе ноги ему на колени. Руки Иннеса постепенно поднимались все выше. Вот они добрались до полоски кожи над чулками и стали поглаживать ее бедра.

– Чем мне надо заняться? – рассеянно переспросила Эйнзли.

– Почему бы тебе не написать книгу?

Его пальцы скользнули выше. Он пощекотал ее поверх панталон. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Потом выше. Пальцы пробрались под панталоны.

– Какую книгу?

Пальцы проникли в ее лоно.

– Книгу наставлений. – Он продолжал поглаживать. – Руководство для здоровой семейной жизни или что-то в этом роде, – рассуждал Иннес. – Разве ты сама однажды не говорила, что такая книга была бы весьма полезна? Мадам Гера могла бы рассылать экземпляры своим читательницам. Не сомневаюсь, твоя мисс Блэр будет очень довольна, если удастся напечатать рекламу такого издания в ее журнале.

– Совсем забыла о том разговоре. Ты правда думаешь, что такую книгу будут покупать?

– Ты лучше меня разбираешься в таких вопросах, вот и скажи, что ты думаешь.

Все мысли как будто улетучились у нее из головы, потому что он не переставал ласкать ее, и ее внутренние мышцы сжимались, приветствуя его чуткие пальцы. Ей показалось или она в самом деле стала острее реагировать на его прикосновения? Может, все дело в опыте, который она получила в последние несколько недель? Или она возмещает годы лишений? А что, если она скрытая развратница? Можно ли быть развратницей и не сознавать этого?

Поглаживание прекратилось. Иннес соскользнул на пол. Она открыла глаза.

– Что ты делаешь?

– Хочу, чтобы твое пособие было всесторонним, – ответил он, ныряя ей под юбку.

Когда он лизнул ее в самом сокровенном месте, она вскрикнула от удивления. Потом его губы завладели ею самым решительным образом, и она застонала. На нее накатывали волны сладкого жара, она все больше воспламенялась, уже балансируя на краю, он продолжал свое занятие. Она изо всех сил вцепилась пальцами в складки юбки, стараясь продлить удовольствие, но это оказалось невозможным. Такое наслаждение, такая невыносимая радость… Она забывалась и снова воспламенялась, волны накатывали на нее одна за другой. Наконец она, задыхаясь, велела ему прекратить; ей показалось, что следующая волна отправит ее в вечное забвение.

– Что там такое в твоей конторской книге? Из-за чего ты так тяжело вздыхаешь?

Несколько часов спустя Эйнзли разливала им послеобеденный кофе. Горничная, которая помогала вести дом, ушла вместе с Мари после того, как был подан обед, потому что экономка предпочитала спать там, где она спала всегда: в своих комнатах в замке.

Инне с вытянул ноги к камину и устало покачал головой:

– Не важно.

– А по-моему, важно, иначе ты бы не вздыхал.

– Я знаю еще кое-кого в этой комнате, кто сегодня вечером много вздыхал. Кстати, ты так и не сказала, понравилась ли тебе моя последняя вариация.

– Я думала, все очевидно.

– Мужчине приятно, когда его ценят.

– Я тебя ценю.

– С нетерпением жду того дня, когда смогу прочитать соответствующую главу в твоем руководстве. Наверное, чтобы описать ее, мадам Гере понадобится много новых слов.

– Значит, ты серьезно предлагал мне написать книгу? – Она неуверенно улыбнулась.

Иннес нахмурился:

– Почему бы и нет? Это же логично.

– И у меня появится дело.

– Что-то не так? – Иннес поставил чашку на блюдце.

– После обряда прощения прошло больше трех недель. Мне нечего делать, но всякий раз, как я спрашиваю, как дела на фермах, ты уклоняешься от ответа или меняешь тему. Интересно, сегодняшняя вариация, как ты ее называешь, просто ловкий прием? Ты готов как угодно отвлекать меня, разве что не говоришь, что уже поздно и ты устал.

– Не понимаю, что вдруг случилось?

– Ничего. – Она поставила чашку и встала. – Здесь твои владения… Ты решил сделать Строун-Бридж лучше, чем он был до тебя. Принимая такое важное решение, ты не посоветовался со мной. Почему я вдруг могла решить, что ты оценишь мое мнение теперь, когда ты и сам, очевидно, понятия не имеешь, что делать дальше?

– С чего ты взяла?!

– С того, что мной пренебрегают! А ведь я старалась! Я несколько раз напоминала тебе об условиях, на которых я согласилась сюда приехать, но ты меня игнорировал.

– Но ты мне уже помогла. Сделала ферму пригодной для проживания и даже уютной. Устроила церемонию прощения…

– А еще я занимаю тебя, когда тебе надоедают настоящие трудности, связанные с твоими фамильными землями.

– Ты, наверное, шутишь.

Он ошеломленно смотрел на нее, но она так рассердилась, что не могла остановиться, слишком долго ей пришлось копить обиду.

– Не понимаю, почему я до сих пор здесь, – удивлялась Эйнзли. – Я не нужна здесь, так я никогда не отработаю те деньги, которые ты мне одолжил.

– Подарил.

– Мы договорились считать деньги своего рода гонораром. Платой за профессиональные услуги. Если только ты не думаешь, что, в конце концов, речь шла о совсем другой профессии.

– Эйнзли, хватит. – Иннес схватил ее за руку, когда она попыталась пройти мимо. – Что на тебя нашло? Неужели ты в самом деле думаешь, что я нарочно… как ты выразилась? – отвлекаю тебя, занимаясь с тобой любовью?

Эйнзли наградила его каменным взглядом.

– Что?

Она покачала головой:

– Не важно.

– Нет, важно, – сухо возразил Иннес. – Знаешь, тебе стоит вставить это в книгу, если задумаешь раздел для мужей. Всякий раз, как жена говорит «не важно», можно быть уверенным в том, что дело крайне серьезно.

– Такой же совет я могла бы написать и для жен.

– Наверное, я сам напросился. – Иннес протянул к ней руку: – Эйнзли, не уходи.

Она колебалась, но на самом деле ей не хотелось убегать, поэтому она позволила ему усадить себя на подлокотник его кресла.

– Нет, я не думаю, что ты нарочно это делаешь, – сказала она, – но когда ты не хочешь о чем-то говорить, ты… ты отвлекаешься. Я имею в виду – на меня. – Она поморщилась. – Я не жалуюсь, более того, я ничего не замечала до сегодняшнего дня.

– И почему-то решила, что я пытаюсь тебя отвлечь. А ведь пора бы узнать меня лучше!

Она вздрогнула: его голос прозвучал непривычно резко.

– Да. И это тоже было не нарочно.

Иннес откинулся на спинку кресла и, тяжело вздохнув, закрыл глаза.

– Похоже, ты действительно знаешь меня лучше, чем я знаю себя сам. – Он вдруг показался ей ужасно усталым.

Эйнзли встала у него за спиной, положила ладони ему на виски.

– У тебя голова болит?

– Да, но я не рискну делать головную боль отговоркой. – На его губах мелькнула тень улыбки.

– Иннес, почему ты не поговоришь со мной?

– Потому что, несмотря на то что я все для себя решил, я все равно пока не понимаю, как спасти Строун-Бридж. Эйнзли, обсуждать пока нечего. Кроме того, я сейчас как выжатый лимон. Вот почему я не хотел с тобой разговаривать.

Она легонько толкнула его в спину и начала разминать ему плечи.

– Если положение в самом деле безнадежно, подумай о чем-то более конструктивном, например, о новом причале.

– Теперь, когда Роберт начал готовить фундамент и у нас есть почти все материалы, причал почти не отнимает у меня времени, – со вздохом ответил Иннес. – О, как хорошо!

Эйнзли молча продолжала массировать ему плечи.

– Тут совсем другое дело, – произнес Иннес какое-то время спустя. – Причал и новая дорога… Я знаю, что с ними делать. Если что-то пойдет не так – а трудности встречаются всегда, – я знаю, как решить проблему. Но новых арендаторов невозможно добыть из воздуха. И почву за одну ночь не сделаешь плодородной. Невозможно сделать так, чтобы земля, пригодная лишь для овса и ячменя, родила пшеницу или хмель, и даже если бы все получилось, ни дождь, ни заморозки от тебя не зависят. Здесь столько всего, и, что бы я ни придумал, я натыкаюсь на новые трудности в другом месте. Нет, Эйнзли, решения нет. Если здешние земли и приносили прибыль, то очень давно. Кроме того, я не стану расчищать землю только ради того, чтобы извлекать из нее прибыль. Я все время хожу кругами.

– Если тебя это утешит, я прекрасно тебя понимаю, – сухо ответила Эйнзли. – А еще я знаю по опыту, что жаловаться на невежество и без конца уверять себя, что предпринимать что-либо бесполезно, – не выход. Кроме того, то, чем ты занимаешься, называется самосбывающимся пророчеством.

– Ты сейчас говоришь о своей семейной жизни.

Она растерла ему плечи, а затем обошла его кресло и встала у огня.

– Да. Живя с мужем, я боялась ему перечить, потому что думала, что все станет еще хуже. Я боялась действовать, потому что мне казалось, что мои поступки сделают положение непоправимым. Поэтому я ничего не говорила, ничего не делала, и… и если бы Джон не умер, кто знает, что еще бы случилось. Одно я знаю наверняка: ничего бы не исправилось само собой, как по волшебству.

– Хочешь сказать, что я сейчас в тупике и только ухудшаю свое положение.

– Я пыталась выразиться мягче, но… да.

– Ты права. – Он вздохнул. – Я знаю, что ты права.

Она села на стул напротив него. Он смотрел на огонь, избегая ее взгляда.

– Все дело в незнании, – признался он. – В невежестве. Вот что труднее всего. Я так привык разбираться в своем деле во всех подробностях, быть тем, к кому люди обращаются с вопросами, когда у них трудности. Повторяю, если что-то пойдет не так с причалом или новой дорогой, я знаю, что делать. Или не сомневаюсь в том, что найду решение. Но сейчас, когда речь касается самого дальнейшего существования Строун-Бридж, я… мне стыдно. Меня все время о чем-то спрашивают. Приходят ко мне в поисках решений. А у меня нет ответов. Это… Черт побери, Эйнзли, иногда я чувствую себя абсолютно несостоятельным мальчишкой, и мне стыдно!

– Ты что же, считал, что я буду хуже о тебе думать, если ты мне во всем признаешься?

Иннес потер глаза:

– По правде говоря, я сам стал хуже о себе думать. Не знаю, что делать, и не понимаю, как ты можешь мне помочь, ведь ты разбираешься в таких вещах не лучше меня. Более того, хотя после церемонии прощения ко мне стали относиться гораздо лучше, в чем-то стало даже тяжелее. Ведь я не только пробудил в них надежду, мне пришлось списать много долгов, и бедным, но честным арендаторам, которые все время аккуратно платили, наверное, обидно думать о том, что неплательщикам ничто не грозит.

– Об этом я не подумала.

– И я тоже. Да и как мы могли?

Эйнзли нахмурилась:

– Я не жду, что ты можешь просто свести баланс, списав остальные долги заранее. Нет, так ничего не получится! Все кончится тем, что ты окажешься в еще большем долгу.

– Проблема не деньги, хотя… – Иннес наклонился вперед. – Хочешь сказать, я мог бы предоставить арендаторам, которые платили вовремя, отсрочку, чтобы они могли собраться с силами?

– По-твоему, получится?

– Попытаться стоит. Может быть, в твоей голове найдутся и другие ценные идеи?

Эйнзли постаралась не выдавать себя, хотя была очень довольна.

– Едва ли это моя идея. На самом деле все вполне очевидно.

– Настолько очевидно, что мне такое и в голову не приходило. Интересно, что это значит – что ты гений или я идиот? Подумай перед тем, как ответить. – Иннес широко улыбнулся.

– Спасибо. – Эйнзли натянуто улыбнулась. – Мне больше нравится гений.

Проснувшись от отчетливого стука закрываемой парадной двери, Эйнзли очутилась в одиночестве.

Подушка Иннеса была холодной. Она некоторое время лежала, вспоминая их вечерний разговор. Она жалела, что вышла из себя, но, с другой стороны, если бы не ее вспышка, едва ли она нашла бы в себе смелость все высказать ему. Она сделала ему больно, но заставила выслушать ее. А когда он ее выслушал, она все ему разъяснила. Она говорила вполне здраво и членораздельно. Она не пятилась, не уступала.

Эйнзли взбила подушку и перевернула прохладной стороной наверх. Где Иннес? Он сердится на нее? Он не выглядел сердитым. Он выглядел побежденным. Он – человек гордый. Он всего добился сам. Он независимый.

Все, чем она в нем восхищалась, делало его человеком, который не способен смириться с поражением. А разговоры о поражении для него были еще хуже. А она заставила его делать то, что он ненавидит.

Жалеет ли он об этом?

Она подошла к окну, но оно выходило во двор, и там не было и следов Иннеса, который, скорее всего, спустился в бухту посмотреть, как идет строительство причала. Надеясь, что в такую погоду он не вышел на лодке в море, твердя себе, что он взрослый мужчина и способен думать, а также имеет право на личную жизнь, Эйнзли снова легла и зажмурилась. Бесполезно! Она невольно думала, что заставила его столкнуться с очень суровой реальностью, не предложив никаких готовых решений. Может быть, они и вовсе не существуют. Она села, глядя широко раскрытыми глазами перед собой, и задумалась. Они оба не очень-то любили что-либо обсуждать. Она все время искала признаки того, что ее не слушают или слушают невнимательно. Иннес, похоже, вообще не собирался посвящать ее в свои дела.

Сбросив одеяло, Эйнзли встала коленями на подоконник и стала бесцельно и уныло смотреть в окно. Иннес настроился решать все проблемы сам, и не только потому, что он к этому привык. Он ведь сам признавался совсем недавно, что здесь он чувствует себя «несостоятельным мальчишкой». Ему было стыдно – вот что лежит в корне его неспособности просить о помощи. Однако стыдиться тут нечего. Наверняка должен быть какой-то способ спасти Строун-Бридж, больше не причиняя никому горя. Способ должен быть…

Эйнзли схватила, как ей показалось, чулки. И только когда она их натянула, увидела, что это толстые шерстяные чулки, которые Иннес начал носить с твидовыми брюками. К ужину он одевался более официально, но почти всегда надевал простые брюки и свитер, когда совершал вылазки на окрестные фермы. Завязывая шнурки, она надела теплый свитер, решив, что он надежнее, чем ее плащ, защитит от ночного холода. От него пахло свежим воздухом и Иннесом. Ее руки утонули в рукавах, зато будет тепло пальцам. Свитер был такой длинный, что доходил ей почти до колен. Эйнзли представила себе лицо Фелисити, если бы подруга увидела ее в таком наряде, и усмехнулась. Наконец она вышла из спальни и толкнула парадную дверь.

Иннеса она нашла внизу, в бухте. Он наблюдал за тем, как во время отлива вода закручивается воронками вокруг огромных бревен – основания нового причала.

– Мне не спалось, – объяснила Эйнзли, садясь рядом с ним на толстую доску – много таких досок было заготовлено для работы. Их привезла на полуостров огромная баржа, которая вызвала живой интерес местных жителей.

Он положил руку ей на плечо и притянул к себе.

– Извини.

– Нет, это ты извини. – Большим соблазном было оставить все на этом и отдаться простому утешению – его рука на ее плече, ее щека на его груди. Эйнзли выпрямилась. – Я все-таки сужу тебя, Иннес. Я слишком часто ищу причины судить тебя и из-за этого иногда не слушаю, что ты говоришь. Извини.

– Я забываю, – тихо сказал он. – Мне кажется, что у тебя такая сильная воля, что я забываю: в прежней жизни ты не смела высказывать свое мнение. – Он убрал волосы с ее лба. – Понимаю, это не мое дело. Я знаю, что ты хочешь одного: забыть, но… Эйнзли, он тебя бил?

– Нет. – Она пылко покачала головой. – Нет. Он меня пальцем не тронул… если ты это имеешь в виду.

– Да, именно это.

– Тогда – нет.

– Слава Богу. Нет, я не пытаюсь принизить…

– Все хорошо. То есть все было совсем не хорошо, но будет хорошо. – Эйнзли с трудом рассмеялась. Ветер подхватил ее пышные нижние юбки, взметнул их в воздух, обнажив ноги.

– Неужели ты надела мои чулки?

– Я думала, это мои, а когда надела… они такие теплые, просто не хотелось снимать.

– Рад, что ты их не сняла. Я и понятия не имел, что они так замечательно выглядят. Чего, кстати, нельзя сказать о моем свитере.

– Да уж, представляю, как я сейчас выгляжу! Тот еще вид!

– Отрада для усталых глаз. – Он нагнулся к ней и нежно поцеловал. – Я рад, что ты пришла. И хотя нельзя сказать, что вчера мы с тобой поссорились, у нас все же вышла размолвка, и мне было не по себе.

Серо-голубое небо затягивали облака. Между ними иногда показывались далекие звезды; они не мерцали, а тускло поблескивали. Тихо шелестело море. При отливе обнажился мокрый песок.

Эйнзли прижалась к Иннесу, плечо к плечу, бедро к бедру, и смотрела на воду.

– Да, он меня ни разу пальцем не тронул, не поднимал на меня руку, и все равно я его боялась. Отчасти виноват был он, а отчасти – я сама. Я говорила тебе, что он наделал долгов, – продолжала она, – но дело не только в них. Когда чувствуешь себя никчемной, трудно получить право голоса в других делах, даже тех, которые тебя касаются.

– Почему ты чувствовала себя никчемной?

Эйнзли совсем не собиралась изливать душу, но ей показалось, что сейчас будет справедливо ответить Иннесу откровенностью на откровенность, показать, что она тоже ранима.

– Все очевидно, – прошептала она. – Я не могла дать ему того, ради чего он на мне женился.

– Ты имеешь в виду ребенка?

– Да. – Она кивнула, забыв, что в темноте он ее не видит. Потом, сообразив это, обрадовалась тому, что он не видит ее лица. Старая история, старая рана… Ей казалось, все давно прошло, а оказалось, что нет. Эйнзли поняла, что беззвучно плачет. Если он спросит, в чем дело, можно сказать, что глаза щиплет от ветра.

Его рука опустилась ей на спину. Она догадалась, что он пытается решить, как ему поступить – прижать ее к себе или оставить в покое. Она испытала облегчение, когда он убрал руку. Она крепко обхватила себя сама, радуясь теплу его свитера.

– Эйнзли, прости меня, но я помню, какой ты вначале была со мной. Я понимаю, что между тобой… и им… Что ваша близость не способствовала зачатию.

Эйнзли заметила, что он упорно не называл Джона по имени или «твоим мужем». Он вел себя до нелепого деликатно. Когда они обсуждали письма мадам Геры, он выражался более откровенно. Интересно, насколько правдивее она была бы с ним, будь она корреспонденткой мадам Геры?

Эйнзли почувствовала озноб.

– Когда мы только поженились, – сказала она, – между нами… все шло нормально. – Так же «нормально», как и у многих других женщин, писавших мадам Гере. Хотя ей и не так повезло, как миссис Дж.-А., потому что в постели Джона трудно было назвать «настоящим джентльменом». Ей вдруг показалось важным, чтобы Иннес узнал об этом. – Не так, как у нас с тобой. Он не был… джентльменом в том смысле, о котором говорил ты.

– Да, – тихо сказал Иннес.

Значит, это он тоже угадал. Эйнзли представила, что еще она хотела ему рассказать. Не все. Воспоминание о проклятии Доналда Макинтоша исключало возможность сказать все; хотя ее он, строго говоря, не проклинал, ей казалось, будто проклятие перекинулось и на нее. И хотя она понимала, что все началось гораздо раньше, что ее изъян проявился задолго до того, как она сюда приехала, ей все равно казалось, будто проклятие ее унизило, и для нее невыносимо было открыться Иннесу.

Эйнзли нащупала его руку, ища утешения и силы.

– Нет, на самом деле он не был жестоким, хотя иногда говорил и делал жестокие вещи, – продолжала она. – Все началось после того, как я узнала о долгах. Он обвинил меня в том, что я его подвела. До тех пор я думала… внушала себе… надеялась… что надо лишь подождать. Потом, позже, когда наши отношения разладились, он не мог… у него ничего не получалось. – Ей пришлось непросто, но она нашла нужные слова. После знакомства с Иннесом она узнала много нового не только о мужчинах, но и о себе. – Он винил во всем меня. Чем хуже между нами все шло… Видишь ли, он считал, что я лишила его мужской силы. Я-то знала, что дело не во мне, ведь я часто видела, как он… ублажал себя сам. То есть он вполне способен был возбудиться, только не рядом со мной.

– Теперь припоминаю. Ты спрашивала, жена ли в этом виновата.

– Да. Не сердись. Он умер. Если бы он не умер, меня бы здесь не было.

Иннес усмехнулся.

– Тогда я не буду сердиться, потому что очень рад, что ты здесь, – сказал он.

– Правда? – Она развернулась к нему, стараясь разглядеть в темноте его лицо. Это оказалось невозможно, но в том и не было необходимости, потому что он нежно поцеловал ее в губы.

– Я думал, все очевидно. – Он повторил ее слова.

– Значит, мы оба не очень хорошо понимаем друг друга, да?

– Не очень. – Иннес коснулся ее щеки, его пальцы провели по ложбинке за ухом, по подбородку, по шее. – Ты все верно заметила. Бывает, мне хочется забыться в тебе, забыть о проблемах, с которыми я не могу справиться. Но я хочу тебя.

– Правда?

– Даже не сомневайся. Неужели ты считаешь, что в твоей жизни все так же, как раньше, только с небольшими изменениями? Я хочу тебя, а он не хотел. И в конце концов тебя снова бросят…

– Да. Я не… до сегодняшней ночи.

Иннес снова поцеловал ее.

– Никогда не сомневайся, что я хочу тебя по единственной, одной-единственной причине. Что бы между нами ни происходило, все началось с самого начала. Я еще не встречал женщины, которая доставляла бы мне больше удовольствия, чем ты.

– Если ты и дальше будешь меня целовать, мы не сможем говорить серьезно, а мне очень нужно с тобой поговорить. – Эйнзли нехотя выпрямилась и отбросила спутанные волосы со лба. – Я не любила Джона. Думала, что люблю, но на самом деле не любила. Я думала, у меня нет другого выхода, и мне остается лишь закрывать глаза на его… наши… проблемы, но, по правде говоря, я испытала облегчение, когда мне сказали, что его дела меня не касаются. А когда наши супружеские отношения расстроились, я снова испытала облегчение. Более того, Иннес, после того, что я узнала от тебя, я поняла: не только у Джона ничего не получалось. Боюсь, я и сама в спальне вела себя не лучшим образом. Отчасти потому, что ничего не знала и не понимала. А отчасти потому, что и не хотела знать. Я не могла ничего исправить, потому что решения просто не существовало.

– Значит, не горюй из-за того, что он умер.

– То же самое советует и Фелисити. Я, конечно, не желала ему смерти, но и быть с ним по-прежнему я бы не хотела. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем.

Эйнзли с трудом усмехнулась:

– Наверное, я невнятно выражаюсь. Иннес, я не могла подарить Джону ребенка.

– Откуда ты знаешь? Возможно, дело было не в тебе. И даже скорее всего…

Ничего подобного.

– Вероятность очень небольшая, – ответила Эйнзли, потому что ей трудно было выговорить правду. – Я ни в чем не виновата, но чувствую себя виноватой. Теперь понимаешь?

– Все равно как я со своими фамильными владениями?

– Ты не можешь отрицать, что тебя совершенно не учили ими управлять. Ты не знал, чем занимается или, точнее, чем не занимается твой отец в твое отсутствие.

– Я сам так решил. Независимо от того, кто виноват, дела пришли в полный упадок.

– Нет, ты обвиняешь себя и во всех бедах, которые обрушились на Строун-Бридж, и в том, что тебе не удается все наладить.

– Я не привык к неудачам.

Эйнзли рассмеялась:

– Значит, надо позаботиться о том, чтобы ты добился успеха. Правда, я не думаю, что решение в том, чтобы сделать твои земли более плодородными. Нам нужно вот что: взглянуть на все под другим углом.

– Нам?

– Да, нам, – решительно кивнула Эйнзли. – Твое упрямство и моя до сих пор не проверенная объективность способны на многое. Мы должны найти решение. Но сейчас очень рано и холодно. Мы простудимся, если останемся здесь сидеть, а тебе к тому же нужно хотя бы немного поспать.

Эйнзли решительно встала, но Иннес преградил ей путь:

– Я не упрямый.

– Ты мог взглянуть на то, что здесь творится, и вернуться к своей привычной жизни, но ты этого не сделал. Ты вкладываешь в Строун-Бридж не только деньги. Как назвать твое поведение, если не упрямством?

– Может быть, решительностью? Или откровенным невежеством? – Смеясь, он привлек ее к себе. – Будь по-твоему. Как тебе понравится, если этот упрямец придет к тебе в спальню? Глядя на тебя в таком виде, я хочу одного: сорвать с тебя все и лежать рядом нагишом… – Он поцеловал ее. – Рядом с тобой. – Он поцеловал ее снова. – На тебе. – Еще поцелуй. – Под тобой. – Он поцеловал ее снова, более страстно, руки охватили ее ягодицы, и она ощутила его эрекцию. – Вот видишь, я с тобой советуюсь. Подо мной, надо мной, рядом – решать тебе.

Глава 10

«Дорогая Авантюристка!

Откровенно признаюсь и вам, и другим читательницам моей колонки, как приятно слышать о счастливом супружестве, несмотря на двадцать два года совместной жизни. Вам следует радоваться, а не стыдиться того, что вы по-прежнему испытываете друг к другу физическое влечение. Аплодирую вашему желанию освоить новую территорию, как вы это называете. Учтите, какой бы притягательной ни была любимая, до дыр зачитанная книга, как бы ни радовал нас неизменно ее финал, человеческой природе свойственно стремление прочесть и другие тома – если, конечно, вы заранее готовы к тому, что некоторые из них окажутся, так сказать, не такими увлекательными или закончатся не так приятно. Учтите, Авантюристка, самое главное – не пункт назначения, а само путешествие…»

Эйнзли отложила перо, улыбаясь про себя. Она вспоминала некоторые путешествия, которые они с Иннесом предприняли в последние несколько недель. Пункт назначения всегда оказывался самым желанным и приятным, но мадам Гера предпочитала осмотрительность, а Эйнзли склонна была считать Иннеса гораздо более одаренным, чем большинство мужей. Нет, ей вовсе не хотелось хвастаться, хотя во время одного особенно захватывающего путешествия, в котором участвовали перо и шелковый кушак от его халата, сообщила ему, что из всех мужчин на свете у него самые лучшие, самые чуткие губы. Но то были крайние обстоятельства, и он вернул ей комплимент, когда она проделала с ним тот же опыт с участием губ, пера и шелкового кушака. Эйнзли мечтательно вздохнула и снова взялась за перо.

«Подключите фантазию, и самые обыденные вещи станут вашими неоценимыми помощниками. Думайте об этих предметах как о театральном реквизите. При условии, что вы уделяете должное внимание фактуре и, естественно, гигиене, и, если оба искателя приключений довольны выбором, я думаю, вы найдете ваше путешествие весьма вдохновляющим. Счастливого пути!»

Эйнзли размашисто расписалась от имени мадам Геры. Тут в комнату вошла Мари.

– Вы как раз вовремя, – обратилась Эйнзли к экономке. – Я хотела кое о чем переговорить с вами, пока Иннеса нет. Он сейчас с Йоуном, так что, скорее всего, его почти все утро не будет. У вас найдется минутка для чашки чаю?

Мари улыбнулась:

– А я хотела попросить вас о том же. Я уже все приготовила. Денек сегодня чудесный, в начале октября таких выпадает немного, так что я подумала: может быть, вы не против выпить чаю на улице.

– Превосходно! – Эйнзли сунула письма мадам Геры в кожаную папку и следом за Мари вышла на площадку. Вид отсюда открывался не такой живописный, как с главной террасы замка, и все же зрелище было красивым.

– Мне никогда не надоедает смотреть на море, – заметила Эйнзли, садясь за низкий деревянный стол.

– Лето было погожее, – сказала Мари, – лучше, чем в предыдущие годы.

– Надеюсь, это хороший знак, ведь Иннес прожил здесь хозяином первое лето. – Эйнзли разлила чай и взяла свежеиспеченную, еще горячую, лепешку.

– Будет неплохо, если такая погода продержится до тех пор, пока настанет пора выкапывать картофель. А еще лучше, если хорошо уродится не только картофель, потому что ведь обрабатывают не только землю, если вы понимаете, о чем я. – Мари напряженно улыбнулась. – Будет замечательно, если ваш муженек пожнет плоды от всех своих трудов.

– Ах… – Покраснев, Эйнзли отложила лепешку. Она вдруг перестала ощущать ее вкус. – Понимаю. – Она попыталась улыбнуться, но у нее задрожали губы.

Мари нагнулась к ней и похлопала ее по плечу:

– Сейчас еще рано судить, но всем известно, что мужчины из семьи Драммонд очень плодовиты.

Эйнзли отпила чай, радуясь тому, что руки у нее не дрожат. Она смотрела на экономку поверх чашки. Мари говорила без обиняков и вполне уверенно.

– Но у родителей Иннеса было всего двое детей, – осторожно возразила Эйнзли.

– Два мальчика – это считалось больше чем достаточно. Контролировать численность детей нетрудно, если не разбазаривать свое семя… – Намазав лепешку маслом, Мари заметила: – Я вас шокировала?

– Д-да…

Не в силах придумать вежливую ложь, Эйнзли решила ответить правду.

– Вы только не думайте, будто у меня зуб на Марджори Колдуэлл. Бедняжка, она стала невестой лэрда, когда сама еще в колыбели лежала. Ей было не больше семнадцати, когда она вышла за него. Уж я-то хорошо его знала. Вряд ли он притворялся и изображал пламенную страсть даже в самые первые дни их брака. Он женился ради сыновей, вот для чего все затеяли, и как только он их получил… что ж, она послужила своей цели.

– То же самое говорит и Иннес, – Эйнзли нахмурилась, вспоминая, – но я считала его взгляды предвзятыми.

– Нет, хозяин всегда хорошо понимал, что здесь происходило. Ему казалось, как у нас говорят, будто солнце сияет из-за спины Малколма. Иннес был всего лишь запасным… как и я. Разница между нами в том, что я притерпелась к той роли, которую он мне отвел, а ваш муж решил идти своей дорогой.

Мари смотрела прямо перед собой. Надкусанная лепешка так и лежала на тарелке. Снизу доносились глухие удары; они вспомнили, что сейчас время отлива. Рядом со старым причалом вырос остов нового, отчего бухта стала похожа на рот, в котором вырастают новые зубы.

Мари бросила в чай кубик сахара, очевидно забыв, что уже положила два, и сделала большой глоток.

– Я любила его, но это не значит, что я не замечала его недостатков, а у него их хватало. То, что сказал мой брат Доддс на прощении, чистая правда. Я годилась для того, чтобы согревать лэрду постель, и все. Правда, надо отдать ему должное, он никогда не притворялся и поступил со мной, как ему казалось, по справедливости. Назначил мне пенсию и перевел на мое имя ферму. Расплатился за оказанные услуги, – с мрачным видом заключила она.

– Но вы ведь все равно его любили.

Мари грустно кивнула:

– Он знал, что ради него я бы на все пошла. До прощения я думала, что смирилась с единственной жертвой, которую я принесла ему, но старый лэрд лежит в могиле, а я состарилась, и уже поздно, так что о чем говорить…

Она так крепко обхватила пальцами пустую фарфоровую чашку, что Эйнзли показалось: чашка вот-вот разобьется.

Она мягко расцепила пальцы Мари и налила им обеим еще чаю. Хотя в конце сентября солнце было теплым и все куры в курятнике спрятались в тень, она дрожала.

– Ребенок, – тихо сказала она, потому что ей пришло в голову единственное объяснение. – Вот чем вы пожертвовали ради него!

Мари кивнула:

– Он бы не потерпел, чтобы я носила его ребенка. Конечно, он лэрд, помещик, ему и в голову не приходило думать об осторожности, когда он сеял свое семя. Если оно прижилось, это уж моя забота. Он дал мне все понять, и я позаботилась о том, чтобы последствий не было. Хотя я не делала того, чем занималась моя мать, о таких вещах знала достаточно.

– Колдунья? – У Эйнзли кружилась голова. – Хотите сказать, что ваша матушка действительно умела произносить заклинания?

Мари пожала плечами, но лицо у нее сделалось встревоженным.

– Она смолоду была целительницей, знахаркой. Варила зелья из лекарственных трав, но обладала и другими силами. Проклятие, которое произнес Доддс… не скрою, миссис Драммонд, я и сама подумывала о том же.

– Чтобы род пресекся, – еле слышно произнесла Эйнзли.

– Я позаботилась о том, чтобы у меня не было детей. Еще один ребенок лэрда умер четырнадцать лет назад. Остался только Иннес, миссис Драммонд. Вы, наверное, думаете, что я дура, раз верю в проклятия, но я знаю, каким мощным был дар моей матери. Пожалуйста, простите, что я говорю о таких личных вещах, но я не могу вам передать, как мне хорошо, когда я вижу, что вы… что у вас… в общем, что между вами все ладно. А я надеялась… повторяю, вы, наверное, думаете, что я дура, раз волнуюсь из-за какого-то проклятия, – и все же я надеялась, что вы, может быть, успокоите меня и скоро мы узнаем хорошую новость. Помните – насчет урожая, о котором я говорила вначале?

Густо покраснев, Эйнзли с шумом отпила чай и поперхнулась. Мари смотрела на нее со странной смесью предвкушения и тревоги. Она верила в проклятие, и, судя по тому, как обстояли дела, возможно, она права. Эйнзли нарочно долго вытирала чай салфеткой, а сама старалась взять себя в руки.

– Какая же я глупая, – сказала она. – Обычно я не бываю такой неуклюжей.

– Я вас расстроила.

– Нет! – Эйнзли лучезарно улыбнулась. – С чего бы… Я просто… Ну да, тема довольно щекотливая. Хотя, по-моему, вполне естественно, что люди интересуются… – Она положила испачканную салфетку на недоеденную лепешку. – А люди правда интересуются? Неужели вопрос о наследнике так важен?

Мари посмотрела на нее так, словно она спросила, нужен ли земле дождь.

– Поместье переходило от отца к сыну с незапамятных времен!

Так же говорил ей и Иннес еще в Эдинбурге, во время их первой встречи. Тогда ему было все равно, но тогда он еще не приехал в Строун-Бридж и не знал, как поступить с неожиданно свалившимся наследством. Теперь все по-другому. Эйнзли вспомнила, какая боль слышалась в его голосе несколько дней назад, когда он наконец признал, сколько Строун-Бридж для него значит и как отчаянно он хочет оставить здесь свой след. Пройдет совсем немного времени, и он поймет, что наследник является жизненно важной частью его возвращения.

Эйнзли лучезарно улыбнулась Мари:

– Вы верно заметили, сейчас еще рано о чем-то говорить.

Провести Мари оказалось не так просто.

– Что-то не так? – резко спросила она. – Если что, я ведь могу вам помочь.

Эйнзли попыталась улыбнуться, но улыбка быстро увяла.

– Что вы имеете в виду?

– Как есть способы кое-чему помешать, так есть способы и помочь.

– Магия?

– Моя мать всегда называла это по-другому: исцеляющим естеством.

Эйнзли неожиданно охватила острая тоска. Как будто ее ударили в живот; от сильного удара она словно надломилась. Невозможно не гадать, как помогло бы ей такое заклинание много лет назад. Хотя… о чем она только думает. Заклинание! Она велела себе встряхнуться. Она советовалась с учеными докторами, а с ними не поспорит ни одно заклинание.

– Если естеству требуется помощь, это уже неестественно, – ответила Эйнзли, радуясь, что голос у нее не дрожит.

Магия, черная или белая, настоящая или воображаемая, никак не вписывалась в ее жизнь. Она встала и начала составлять посуду на поднос.

На следующий день Иннес рано уехал с Йоуном в Ротсей, а оттуда в Глазго, где им предстояло вести переговоры с пароходными компаниями. Хотя Эйнзли начала скучать по нему, как только он уехал, она вместе с тем радовалась одиночеству.

Выйдя из дома, она направилась в сторону замка. Солнце светило сквозь листву рябин и дубов, окаймлявших аллею в парке. Папоротники выросли почти до ее пояса; они уже начинали буреть, издавая отчетливый запах: смесь влажной земли и старой кожи. Осень постепенно вступала в свои права. Чувствуя, как быстро уходит время, Эйнзли все больше нервничала. Хотя Иннес не заговаривал о ее возвращении в Эдинбург, у нее возникло ужасное чувство: скоро у нее не останется другого выхода.

Глядя на бухту со своего любимого места на террасе замка, она видела внизу Роберта Александера в окружении рабочих; все они держали в руках чертежи.

Новая дорога пройдет через скалу. Иннес хотел ускорить работы с помощью парового двигателя. После той ночи в бухте они проводили вместе много времени, склонившись над картами и конторскими книгами. Теперь она до конца понимала причину его отчаяния.

Здесь по-прежнему вели хозяйство на небольших фермах; каждый фермер производил столько, сколько было необходимо для удовлетворения его нужд. Все они держали немного крупного рогатого скота и овец, которые паслись на общем выгоне. Дополнением к семейному столу служила рыба, выловленная в заливе.

На маленьких участках невозможно было выращивать большие урожаи; здешние фермеры никак не сумели бы удовлетворить растущий спрос жителей Глазго. После того как здесь появятся новая дорога и новый причал, к острову смогут подходить пароходы. И все же в мелких хозяйствах Строун-Бридж не удастся производить достаточно продуктов, чтобы заполнить новые рынки сбыта. Йоун советовал Иннесу объединить по нескольку участков вместе, тем более что земля на многих была под паром, поскольку бывшие арендаторы уехали в Канаду и Америку. И все же объединение казалось неразрешимой задачей. Участки были нарезаны, как лоскутное одеяло; все они оказались разного размера и разной формы. Иннес твердо решил не следовать примеру многих шотландских землевладельцев: он не хотел выгонять арендаторов с их земель и превращать фермы в пастбища для овец.

Несмотря на невеселую тему, Эйнзли радовалась проведенным вместе часам. И дело было не только в том, что она чувствовала себя полезной, что ее мнение ценилось, что Иннес в самом деле прислушивался к ее словам. Она стала частью его жизни. И это ее мучило. Она находилась здесь незаконно, она не была истинной хозяйкой Строун-Бридж, но с каждым прошедшим днем ей все больше этого хотелось. Стать здесь своей. Остаться навсегда. С Иннесом. Она готова была впустить Строун-Бридж и Иннеса в свое сердце.

Она могла бы полюбить его. Она без труда могла бы полюбить его, но понимала, что не имеет права мечтать.

Глядя на залив Бьют, наблюдая, как темно-серые тучи собираются над Арраном, постепенно скрывая его из вида, Эйнзли заставляла себя вспоминать, почему не имеет права полюбить Иннеса.

Во-первых, она не из того теста, из которого делаются жены помещиков. В ней нет ни капли голубой крови. Ни денег, ни собственности – скорее наоборот. И нужными связями она тоже не располагает. Драммонды женились ради имени и земель, и тут Эйнзли предложить нечего. Она не умеет ни ткать, ни прясть, ни даже вязать. Она совершенно не разбирается в животноводстве, не способна вести дом размерами больше здешней фермы. Всему, что она узнала о традициях Драммондов, ее научила Мари. На самом деле Мари куда лучше подходит для роли жены лэрда, чем она. Никто лучше Мари не может рассказать историю замка и об обитающих в нем привидениях.

Кроме того, нельзя забывать и о том, что Иннесу на самом деле не нужна жена. Легко будет убедить себя, что он передумал. Ему удалось преодолеть свою драгоценную потребность в одиночку управлять своей жизнью. Он даже иногда сам, без ее наводящих вопросов, о чем-то рассказывал ей довольно откровенно. Рядом с ним Эйнзли казалось, что мадам Гера – не менее важное предприятие, чем Строун-Бридж. Иннес изменился и изменил ее. Она стала увереннее. У нее появились честолюбивые замыслы. Она больше не сомневалась в своей женственности и знала, как доставить удовольствие и получить его. Она навсегда исцелилась от Джона, но роль, исцелившая ее, была временной. Она – не жена. Компаньонка – может быть. Любовница. Но не жена. Иннесу не нужна жена, и он никогда не полюбит ее как жену.

Эйнзли не думала, что таинственная женщина, укравшая его сердце, заморозила его, но была почти уверена, что больше Иннес ничего подобного не допустит. Пройдет время, и он захочет жениться по-настоящему, потому что очень скоро поймет, что Строун-Бридж требует от него наследника.

Последний вопрос подвел ее к самому большому препятствию на ее пути. Ребенок – то единственное, что она не может ему дать. Проглотив подступивший к горлу ком, Эйнзли решила обойти часовню. Здесь, в рощице, между кустами рододендронов, было прохладно. Она села на замшелую скамью у стены, рассеянно наблюдая за маленькой бурой птичкой, которая сражалась с крупным коричневым червяком. Она улыбнулась про себя, вспомнив местную жительницу, которая просила прощения за то, что похоронила рядом с мужем его любимого пса. Должно быть, его могила где-то неподалеку. Как его фамилия? Эмерсон, вот как. Но, идя по дорожке и разглядывая надгробия, Эйнзли скоро отвлеклась. Она вошла в часовню и остановилась перед кельтским крестом Драммондов.

Она задумчиво прочла имя старого лэрда, потом перечитала все, что было написано о его жене. Марджори Мэри Колдуэлл было всего двадцать шесть, когда она умерла, и если то, что говорила Мари, правда, вряд ли она жила счастливо. Колдуэлл… Теперь она вспомнила: такую же фамилию носит семейство соседей Иннеса. Им принадлежат земли к северу от Строун-Бридж. Ближайшие благородные соседи Иннеса. Он почему-то не захотел приглашать их на Прощение, хотя, должно быть, они доводятся ему родней.

Кладбищенская атмосфера усилила ее грусть. Ей стало вполне ясно, что здесь у нее нет будущего, и все же она хотела оставить что-то после себя. Нахмурившись, Эйнзли медленно побрела назад, к замку. В Большом зале до сих пор слабо пахло виски и пеплом. Хотя было еще начало октября, Мари уже спрашивала, будут ли они устраивать здесь традиционный прием по случаю Нового года. Зал был создан для больших приемов. Вечеринок. Банкетов. Танцев. Свадеб…

Интересно, их брак аннулируют? Иннес разведется с ней? Она была почти уверена, что по законам, которые пишутся мужчинами и для мужчин, ее бесплодие считается достаточным поводом для развода. Потом появится другая женщина, обладательница собственности и хорошей родословной; она и пожнет плоды тех перемен в Иннесе, которые так дорого обошлись Эйнзли. Он не будет любить ее, свою настоящую жену, зато будет ее уважать, будет доверять ей, заниматься с ней любовью, поручать ей роль хозяйки большого поместья. А она подарит ему сына, хотя он пока еще не понял, что ему нужен сын.

Эйнзли изо всех сил потерла кулаками глаза. Плакать нет смысла. В парадной гостиной она рассеянно посмотрела в окно, откуда открывался ее любимый вид. Жаль, что им не могут любоваться многие; в такие виды влюбляются. Экскурсанты с пароходов, которые смогут причаливать к полуострову через несколько месяцев, могут пить здесь чай… Улыбнувшись, Эйнзли вспомнила, как шутила об этом в тот день, когда Иннес решил построить причал. Экскурсанты охотно заплатят за экскурсию по замку, которую проведет Мари, и рассказы о привидениях. Они будут покупать местный твид и местный вересковый эль…

Эйнзли застыла на месте. Заплатят ли экскурсанты за то, чтобы провести здесь ночь? А может, они заплатят больше, чтобы переночевать в одной из «комнат с привидением»? Сердце у нее учащенно забилось.

Иннес говорил ей, что в следующем году должно открыться железнодорожное сообщение между Глазго и Гриноком. У него есть акции…

Путешествие сюда станет много легче, чем сейчас, добраться сюда можно будет быстрее и дешевле. Многие горожане с удовольствием уедут ненадолго из большого задымленного города и насладятся прелестями сельской жизни. Такую экскурсию смогут позволить себе многие; может быть, некоторые захотят провести здесь отпуск, а не только один день.

Приедут и люди побогаче; они охотно заплатят за то, чтобы арендовать замок для торжественных случаев. Венчаться в часовне и устроить свадебный пир в Большом зале.

Она запнулась, вспомнив, с каким презрением Иннес встретил ее замысел, когда она впервые, в шутку, заговорила об экскурсантах. Он назвал ее слова нелепыми. Но то было много недель назад, до того, как он решил здесь остаться. До церемонии Прощения, которая с успехом прошла в Большом зале.

Должно быть, сейчас он уже передумал сносить замок. Во всяком случае, больше она от него ничего подобного не слышала. Значит, работы будет хоть отбавляй. Местная земля уродит достаточно, чтобы прокормить гостей!

Все получится. Может быть, она все же была права, когда сказала Иннесу, что им необходимо взглянуть на все под другим углом. Отель «Строун-Бридж касл». Замок Строун-Бридж! Внутри у Эйнзли все сжалось от предвкушения. Вот что она оставит после себя!

Иннеса не было десять дней. Все это время Эйнзли старательно изучала замок. Ей хотелось сделать сюрприз. Она запрещала себе думать о том, что ее время в Строун-Бридж неумолимо близится к концу. Он приехал с утренним приливом; судя по всему, сильно устал, но был страшно рад ее видеть. Глядя на его высокую, до боли знакомую фигуру, она забыла все свои зароки и бросилась ему навстречу.

Он крепко обнял ее, зарывшись лицом ей в волосы. Он едва успел поздороваться с Робертом Александером и тут же отрывисто сказал ему, что придет попозже. Потом он чуть ли не бегом повел Эйнзли на ферму, бросив багаж на Йоуна и старика Ангуса.

Запыхавшиеся, они ввалились в дом и направились прямиком в спальню.

– Кажется, меня не было сто лет, – сказал Иннес, запирая за собой дверь. – Я ужасно соскучился.

– Правда? – Она не могла наглядеться на мужа и стояла посреди комнаты, и смотрела, смотрела на него, вспоминая, впитывая.

– Мне недоставало наших совместных завтраков, – продолжал Иннес, обнимая ее и ведя к кровати.

Ее сердце билось учащенно. Поднимаясь к дому, она старалась не показывать ему, как сама соскучилась. Все внутри изнывало от предвкушения. Однако вслух она сказала:

– Не сомневаюсь, вам с Йоуном было о чем поговорить.

Иннес улыбнулся:

– Мы говорили, но, когда Йоун улыбается мне поверх миски с овсянкой, мне вовсе не хочется его поцеловать.

– Наверное, ему тебя тоже, – поддразнила его Эйнзли.

– А ты скучала по мне? – Иннес поцеловал ее в уголки рта.

– Немножко, – прошептала она, отвечая на поцелуй.

– Только немножко? – Он снова поцеловал ее, на сей раз более страстно, проводя ладонями по ее бокам, по талии, по груди.

Она затрепетала.

– Может, чуть больше, чем «немножко». – Она тоже не бездействовала. Одна рука гладила его плечо, вторая скользнула под куртку, ласкала грудь, талию, бедро… Он пришел в полную боевую готовность; казалось, брюки на нем вот-вот лопнут. Эйнзли провела по его бедру ладонью снизу вверх. – Вижу, ты сильно по мне скучал.

Иннес задрал на ней юбку; его ладонь оказалась у нее между ног.

– Хочешь узнать, насколько сильно? – спросил он, вводя палец в ее лоно.

Она затрепетала и прошептала:

– Да… – Он начал ее поглаживать. – О да, Иннес, да!

Все мысли улетучились из ее головы. Она притянула его к себе, жадно впившись губами в его губы. Он отвечал с такой же страстью.

Они вместе взмывали вверх, поднимались по спирали. Эйнзли знала одно: он должен войти в нее, слиться с ней. Забыв о приличиях, она жадно расстегивала на нем брюки. Иннес повалился на кровать, увлекая ее за собой. Он быстро усадил ее на себя, она сжала ему коленями бока. Он вошел в нее так глубоко, что у обоих захватило дух.

Они продолжали неистово целоваться. Эйнзли потерлась о него всем телом, чуть отстранилась, схватилась руками за изголовье кровати, выгнув спину и впуская его глубже. Вскоре ее накрыло жаркой волной; он не отставал от нее. Наслаждение захватило обоих, они забыли, что он по-прежнему находится в ней, прижимается к ней, впивается в нее губами. Ее и не нужно было удерживать – она сама льнула к нему, не понимая, где чье прерывистое дыхание, где чье сердце бьется.

Она ничего не подстраивала и не сразу сообразила, что он не отпрянул от нее в последний момент. Слияние стало полным, завершенным.

Полное слияние – большая ошибка…

Тело ее подвело. Эйнзли казалось, что ее мир рушится. До нее дошло: она любит его. Потом она посмотрела на него и оторопела. На его лице застыл ужас.

– Прости меня, Эйнзли, прости! Не знаю, что на меня нашло… я не хотел… извини.

Она покачала головой и отвернулась. Ей не хотелось смотреть в его глаза. Она быстро встала.

– Ничего… Не важно.

Она кривила душой.

Иннесу трудно было выражаться связно.

– Нет, важно, – поспешно сказал он, кое-как застегиваясь. – Ты ведь просила… Я обещал, что буду осторожен. Не знаю, что на меня…

– Ты не виноват. Виновата я. – Она решила, что не будет плакать при нем, но сейчас ей хотелось, чтобы он ушел. Она наградила его, как ей показалось, ласковой, успокаивающей улыбкой. – Я ведь тебе говорила, беспокоиться практически не о чем. – Он по-прежнему смотрел на нее с ужасом. – Просто… Мы забыли об осторожности, потому что успели привыкнуть к более систематической… разрядке. – Эйнзли поморщилась от произнесенных ею слов и встала. Ей трудно было смотреть на него. – Тебя ждет несколько сотен писем, и Роберт наверняка хочет с тобой поговорить. Спускайся вниз, я скоро приду.

Эйнзли распахнула дверь; она откровенно выпроваживала его. Ошеломленный Иннес послушно вышел и спустился в гостиную. Сел за стол, глядя на аккуратные стопки писем. У него было такое чувство, словно его ударили под дых.

Он злобно выругался и налил себе виски. Что с ним произошло? Он выпил залпом. Виски жгло горло и слишком быстро дошло до желудка. Он закашлялся и налил себе еще. Хотя он просил у нее прощения, ему нисколько не было жаль того, что произошло. Вот что хуже всего. Он чувствовал себя на седьмом небе, когда пролил в нее свое семя. О последствиях он не думал. Тогда он вообще ни о чем не думал, кроме одного: ему хотелось быть с ней. Откровенно говоря, увидев ее, он совершенно забыл о возможных последствиях. Зато Эйнзли не забыла.

Он отчетливо помнил ее лицо… Потрясенное, ошеломленное… Ее как будто поразило молнией. Она, конечно, сделала вид, будто ничего особенного не произошло, но его не так легко провести.

Иннес снова выпил залпом. Чувствовал он себя так, будто ему только что объявили смертный приговор. В последние несколько дней он думал только об одном: как вернется домой, в Строун-Бридж, к Эйнзли. Дом… Эйнзли… Эти два слова почему-то стали близкими. Как будто чтобы убедиться, что разум правильно связал их вместе, тело его подвело. Что же он натворил?

Он снова с горечью выругался. Страх и ошеломление – вот что ему осталось. Он больше не может себе доверять, и Эйнзли больше не может доверять ему. Все кардинально изменилось, хотя некоторые вещи никогда не изменятся. Он по-прежнему тащил на своих плечах груз прошлого. Как бы он ни относился к Эйнзли, он не имеет права давать волю чувствам.

Он получил предупреждение – и очень своевременно. Жизнь сама позаботится об исходе. Ему стало тошно при мысли о том, что он должен сделать, но он не сомневался, что поступит правильно.

У него остается единственный выход. Эйнзли ему небезразлична, поэтому должна понять… Он относится к ней лучше, чем к любой другой женщине после той, первой. Он слишком хорошо к ней относится… Слишком.

Посмотрев на каминную полку, Иннес увидел, что прошло уже полчаса. С тяжелым сердцем, но настроенный решительно, он отправился ее искать.

Эйнзли сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Перед ней как будто была совершенно другая женщина.

Она любит его. На самом ли деле? Как она могла быть такой дурой?! Почему позволила себе влюбиться? Неужели она забыла, какой несчастной она стала, выйдя замуж за Джона?

Нет. Джона она не любила. И потом, Иннес – не Джон.

Их брак – совсем не то, что ее первый брак.

– Потому что сейчас все не на самом деле, – прошептала она, обращаясь к своему отражению. – Не забывай, Эйнзли, все ненастоящее. Ты не живешь, а просто играешь роль, вот и все, так что нет смысла на что-то надеяться, чего-то желать или мечтать о несбыточном.

И все же она позволила себе несколько счастливых секунд… Она влюблена, и на короткое время все остальное отступило на второй план. На эти несколько секунд она позволила себе поверить, что любовь преодолеет все преграды, которые она так старательно воздвигала вокруг себя. Любовь настолько захватила ее, что на какое-то время ей показалось – все возможно. Она так любила Иннеса, что он просто не мог не полюбить ее в ответ. Они не могли не мечтать о совместном будущем, потому что мысль о будущем без него стала невыносимой.

Услышав стук в дверь, она вздрогнула. Иннес выглядел так, словно нес на плечах всю тяжесть мира.

– Нам нужно поговорить, – сказал он. Еще не до конца избавившись от любовного наваждения, Эйнзли расслышала зловещие нотки в его голосе.

Сначала ей хотелось притвориться, будто ничего особенного не случилось, но, увидев выражение лица Иннеса, она быстро отказалась от своей затеи. Она покорно встала и следом за ним вышла из комнаты. Ей стало нехорошо.

К ее удивлению, он повел ее по дорожке к замку. На террасе они по привычке задержались, чтобы полюбоваться видом.

– Я успел заехать в Эдинбург, – сообщил Иннес. – Нужно было решить кое-какие вопросы с адвокатами. Я собирался зайти к мисс Блэр. Знаю, ты наверняка хотела бы, чтобы я передал ей, что у тебя все хорошо, но… ты все равно не поверишь.

– Что?

– Ох уж этот Йоун. – Иннес покачал головой. – А я все гадал, почему он напросился со мной в Эдинбург, хотя не любит уезжать из Строун-Бридж. Оказывается, он и твоя мисс Блэр переписываются. Можешь себе представить? Он отправился к ней выпить чаю и ясно дал мне понять, что я буду третьим лишним. У нее он пробыл почти весь день. После мне не удалось ни слова из него вытянуть, кроме того, что он передал ей привет от тебя. Ну, что скажешь?

– Не знаю, что тут сказать. Я понятия не имею… она мне ни о какой переписке не говорила.

– Думаешь, из них получится пара?

– О нет! – Эйнзли решительно покачала головой. – Ни за что!

– Ты, кажется, вполне уверена в своих словах. А я думал, ты будешь довольна. У тебя появились бы соседи…

– Иннес, я не…

– Нет, не говори ничего, не надо! – поспешно сказал он.

– Ты же не знаешь, что я собиралась сказать.

– Знаю. Знаю, Эйнзли! – Его улыбку портила грусть. – Бедный Йоун. Но я привел тебя сюда не для того, чтобы говорить о Йоуне. Вижу, тебе не терпится мне все высказать, но позволь мне говорить первому. Возможно, тогда тебе уже ничего не придется объяснять.

Глава 11

Эйнзли поняла, что они направляются к часовне, но, когда они подошли ближе, Иннес сошел с утоптанной тропы и раздвинул высокие кусты рододендронов на краю кладбища. В этой его части Эйнзли еще не бывала. Узкая тропинка вилась среди разросшейся травы; им пришлось идти гуськом. Выйдя из своеобразного туннеля под нестрижеными кустами, они очутились на вершине холма. Площадка выходила не на бухту, в которой сооружался причал, а на дальний конец пролива Кайл и северную оконечность острова Бьют.

– Вон там – озеро Лох-Риддон, – Иннес положил руку ей на плечо, – а чуть дальше – Лох-Стривен.

– Красиво.

– Малколм очень любил бывать здесь. – Иннес взял ее за руку и повел в самый дальний угол. Эйнзли увидела участок свежескошенной травы и холмик, на вершине которого стоял крест. Кельтский крест, миниатюрная копия креста Драммондов. Имени на нем не было.

– Мой брат, – сказал Иннес.

Эйнзли как завороженная смотрела на дату рождения, выбитую на камне.

– Вы близнецы! О, Иннес, я и понятия не имела…

Он нахмурился. Она видела, как он сжал кулаки; кадык у него на горле ходил ходуном. Эйнзли сама не понимала, что он хочет сделать – то ли разбить крест, то ли броситься перед ним на землю. Ей очень хотелось обнять его, но в то же время было страшно.

– Очень красивое место, – негромко проговорила Эйнзли, чтобы что-то сказать.

– Да. И хотя отсюда открывался его любимый вид, все равно он не захотел бы провести здесь целую вечность. Малколм… – Иннес сглотнул подступивший к горлу ком. – Я уже говорил, Малколм… Эйнзли, дело было не только в том, что его готовили к роли хозяина, землевладельца… он очень любил Строун-Бридж. Традиции значили для него так же много, как и для отца. Он наверняка захотел бы покоиться в земле вместе с остальными. Но они не допустили этого. Как я их ни убеждал, они не позволили.

– Почему? – спросила Эйнзли, хотя в глубине души уже знала ужасный ответ.

– Его запретили хоронить в освященной земле, – ответил Инне с. – Мой брат покончил с собой.

От потрясения она долго молчала. Потом ей стало больно; она попыталась представить, какие муки пережил Иннес. Должно быть, он страдает до сих пор.

– Ничего удивительного, что ты уехал, – сказала она, уцепившись за первую связную мысль, пришедшую ей в голову. Неожиданно ее глаза наполнились слезами, хотя она и убеждала себя в том, что не имеет права плакать. Она просто не могла удержаться, когда увидела его бледное, потерянное лицо.

– Ах, Иннес, мне так жаль!

Желая лишь утешить, отвлечь его без слов, она обняла его за талию. Некоторое время он стоял без движения, потом обнял ее.

– Мне так жаль, – снова и снова повторяла Эйнзли, покачиваясь рядом с ним.

Он молча обнимал ее, прижимался к ней, его грудь ходила ходуном, руки все крепче обнимали ее за талию, как будто он держался из последних сил.

Они успокоились не сразу. Эйнзли перестала плакать. Рука, лежавшая у нее на плече, расслабилась.

– Я ничего не знала. – Эйнзли вытерла заплаканное лицо.

– Да и откуда тебе было знать? – проворчал Иннес. – Я ведь нарочно ничего тебе не говорил. Пока меня здесь не было, я притворялся, будто ничего не случилось.

– Ты поэтому не приезжал сюда?

– В том числе. – Он глубоко вздохнул, провел пальцем по надписи на кресте, а потом отвернулся. – Пойдем, там есть камень, на котором удобно сидеть. Пора тебе узнать все до конца.

Он провел пальцем по ее щеке, потом быстро поцеловал. Поцелуй вышел с привкусом горечи.

– Мы с тобой оба понимаем: после того, что случилось сегодня, все не может продолжаться, как раньше.

Она, конечно, понимала все головой, но лишь после его слов осознала, что так и не смирилась с этим. Она надеялась. Надеялась, несмотря ни на что. Сидя рядом с ним на огромном валуне в форме кресла, она почувствовала, как у нее сжимается сердце.

Что бы ни сказал ей сейчас Иннес, ее надежда будет навсегда разбита.

Иннес смотрел на море. Начинался прилив, и на волнах плясали белые барашки.

– Ты знаешь, каково мне приходилось здесь в детстве, – начал он. – Сколько я себя помню, мне всегда хотелось уехать отсюда, но уехать без разрешения отца я не мог. Помимо всего прочего, я бы не смог видеться с братом-близнецом. Отъезд превратился бы для меня в изгнание, если бы только я не вернулся, повинуясь порыву. И Малколм не стал бы поддерживать со мной отношения. Не забывай, в те дни отец еще не был так стар. А насильственная разлука с братом-близнецом на долгие годы, возможно, десятилетия – не то, с чем я готов был мириться.

– И все же ты уехал, – сказала Эйнзли.

– Я собирался подождать до тех пор, пока не получу наследство от мамы. Я убеждал себя, что тогда все будет по-другому, у меня появятся независимые средства, и отец не отнесется к моему отъезду как к подрыву своей власти. Как оказалось, мне не стоило испытывать его терпение. События… вмешались в ход истории.

Эйнзли хотелось взять его за руку, но она сдержалась.

– В нашей жизни появилась женщина, – продолжал Иннес. Он по-прежнему смотрел в море; теперь его глаза были почти одного цвета с морской водой. Как она любила его! С ее губ слетел вздох, и он повернул к ней любимое лицо. – Ты уже догадалась? – спросил он.

Эйнзли молчала. Разум пытался примириться с тем, что уже давно подсказывало ей сердце. Давно? Когда же она его полюбила?

– По-моему, все было очевидно. Я так настроен против брака… и всегда гадал, что ты об этом думаешь.

– Я думала… – Что? Что она думала?! Она смотрела ему в глаза, и сердце сжимала тоска… На какое-то время она забыла обо всем, но вскоре опомнилась. Она очень любила его.

– Эйнзли… Что ты думала? – спросил Иннес.

Он не должен догадаться о том, что она его любит, – вот о чем она думала в ту минуту. Если он догадается, он сразу же отошлет ее прочь, а ей нужно еще несколько недель. Всего несколько недель!

– Так я и думала, что у тебя… была женщина, – сказала она. – По-другому и быть не могло.

– Что ж, ты права.

Она ждала, стараясь не показывать свои чувства. Может быть, она смотрела на него как-то по-другому?

Иннес снова смотрел в море. Что бы он ни сказал сейчас, ему трудно. Эйнзли не хотелось, чтобы он рассказывал ей о другой женщине, но ему, очевидно, необходимо рассказать. Эйнзли безжалостно отогнала бушующий в ней шторм и велела:

– Продолжай. Появилась женщина. Разумеется, красивая.

– Да. Очень красивая.

Она вовсе не ожидала, что он согласится с ней. Теперь, как ни странно, ей хотелось повернуть нож в своей ране. Ей не терпелось узнать, как сильно она отличается от той, которую он любил по-настоящему. Неужели, когда она узнает все, перестанет его любить?

– Несомненно, она обладала и большим состоянием, – продолжала Эйнзли.

– Да, она была богата. Сирота, единственная дочь, она выросла в Глен-Вади, куда ее привезли совсем малышкой.

– Глен-Вади… Кажется, так называется поместье Колдуэллов?

Иннес кивнул:

– Да, она приходится нам дальней родственницей по материнской линии. Мы вместе росли.

Его рассказ все больше напоминал сказку, хотя, как догадалась Эйнзли, с несчастливым концом. В ее душе поднималась ненависть к этой богатой, красивой и благородной красавице.

Иннес подавил вздох:

– Извини, кажется, я стал косноязычен. По правде говоря, мне трудно даже думать о том, что тогда случилось. Хотя с тех пор прошло много времени, мне стыдно до сих пор. Не знаю, что ты обо мне подумаешь.

– Иннес, я никогда не подумаю о тебе плохо.

Он отрешенно посмотрел на нее и встал.

– Понимаешь, Эйнзли. – Выражение его лица стало встревоженным, в глазах она увидела смятение. – Я мог бы отпустить тебя, ничего не сказав, я много думал и решил: нельзя, чтобы между нами все закончилось ложью.

– Закончилось? – Вот оно, страшное слово, и он первым его произнес. Она знала, что рано или поздно все закончится, и все же страшно было слышать от него то, чего она так боялась.

– Эйнзли, рано или поздно все должно было закончиться. Мы с тобой оба это понимаем. Мы так договорились. Ты ясно дала понять, что больше ничего не хочешь.

Она почувствовала себя опустошенной, раздавленной, он не оставлял ей никакой надежды.

– А ты? – Вопрос вырвался сам собой, она этого не хотела. И теперь боялась услышать ответ.

– И я тоже, – тихо ответил Иннес. – Мы ведь думали, что ты пробудешь здесь совсем недолго, только для того, чтобы помочь мне решить, что делать с поместьем.

– Но ты так ничего и не решил. – Эйнзли не скрывала отчаяния. Она понимала, что хватается за соломинку, хотя знала, что все бессмысленно, но ничего не могла с собой поделать.

– Я решил, что останусь, – ответил Иннес. – И потом, ты же понимаешь, что дело в другом. – Он покраснел и некоторое время молчал, словно пытаясь справиться с сильным волнением, а когда заговорил, его тихий голос звучал вполне решительно. – Сегодня утром я понял, Эйнзли, как сильно привязался к тебе. И дело не только в том, что это нарушает условия нашего договора… я помню, тебе не нужны никакие осложнения. Дело в том, что я… не имею права идти дальше. Все должно прекратиться, пока кто-нибудь из нас не увязнет слишком глубоко, потому что я не могу себе позволить любить тебя, Эйнзли. Не могу.

Его слова ранили ее даже больнее, чем она ожидала. Она прикусила губу, впилась ногтями в ладони, твердя себе: хорошо, что он не угадал ее чувства.

– Ты, наверное, будешь презирать меня за высокомерие, – продолжал он, – раз я признался, что не хочу любить тебя. Правда, тебе самой мысли о любви в голову не приходят… – Он снова сел рядом с ней и взял ее за руку, которую она поспешила отдернуть. – Сегодня мы с тобой оба забылись. Потом я понял по твоему лицу, что… тебя произошедшее потрясло не меньше моего. Не знаю, что между нами происходит, возможно, мы просто проводим вместе слишком много времени… Может быть, поэтому мы видим в нашей близости нечто большее, чем есть на самом деле? – Он пожал плечами. – Зато я точно знаю, что ни ты, ни я этого не хотим. И если бы я сейчас не сказал тебе, что все кончено, ты бы сама мне это сказала, верно?

Ей очень хотелось крикнуть, что он не прав, но гордость помешала ей сказать, что он ошибается, что она не только думает о любви, она уже любит. Пораженная в самое сердце, Эйнзли молча кивнула.

– Вот видишь. – Иннес тяжело вздохнул. – Сначала я собирался отпустить тебя, ничего не говоря, но не смог. Я хочу, чтобы ты знала все, понимаешь? Не только потому, что я считаю это своим долгом, но и потому, что… не могу позволить себе надеяться. Сегодня утром для меня словно в пелене облаков промелькнуло небо… я одновременно увидел рай и ад. – Он провел дрожащей рукой по волосам и криво улыбнулся. – Вот почему я привел тебя сюда. Чтобы напомнить себе, почему больше так продолжаться не может, и показать тебе свои худшие стороны. До сих пор пытаюсь убедиться: даже если я по-прежнему буду желать того, на что не имею никакого права, никогда этого не получу.

Оглянувшись на крест, под которым покоились смертные останки его брата, Эйнзли вздрогнула. Сердце велело ей прислушаться к словам Иннеса о том, как он привязался к ней. Очень хотелось поверить, что его чувства достаточно, чтобы все изменить, убедить его, что он может и имеет право надеяться… Ей нужно было сказать ему только одно: что она любит его. Больше ничего бы не потребовалось.

Но разум отказывался подчиниться. Разум внушал: Иннесу не нужна ее любовь. Иннес не хочет ее любить. Иннес убежден, что не имеет права любить. Ей стало не по себе. Она уже открыла рот, но он развернулся к ней, и когда она увидела его лицо, лишилась дара речи.

– Ее звали Бланш, – сказал он.

Все, как и предчувствовала Эйнзли, ужасно походило на сказку. Вначале Малколм и Иннес относились к Бланш как к сестре. А потом Бланш вдруг изменилась. Им показалось, что это произошло внезапно, за одну ночь. Неожиданно она расцвела и превратилась в красавицу. Братья начали испытывать по отношению к ней отнюдь не братские чувства. В их райский сад проникли желание, вожделение – а с ними и соперничество.

– И Бланш предпочла тебя? – спросила Эйнзли, потому что сама, разумеется, предпочла бы Иннеса… да и могло ли быть иначе?

Ей показалось, что Иннес не на шутку удивлен.

– Как ты угадала? – К счастью, он не стал ждать ответа. – Сначала мы пытались игнорировать наше чувство… Какая жалкая отговорка!

– Вы были очень молоды.

– Мы были достаточно взрослыми и все понимали.

– Но если вы были достаточно взрослыми… и ты и она… Если вы любили друг друга, то почему… Не понимаю, в чем была трудность.

– Трудность заключалась в том, – мрачно ответил Иннес, – что Бланш была помолвлена с моим братом.

Эйнзли приложила руку ко рту, заметила, что Иннес смотрит на нее, и с трудом попыталась справиться с потрясением.

– Но ведь вы близнецы. Если бы Малколм знал о вас…

– Он ничего не знал. Мы старались скрывать наши чувства. По крайней мере, мне так казалось. – Тубы Иннеса скривились от отвращения. – И потом, не забывай, в Строун-Бридж свои законы. Мой отец и Колдуэлл из Глен-Вади подписали соглашение о помолвке. Младший сын не способен был заменить законного наследника.

– Но если Бланш была влюблена в тебя…

– Зато Малколм был влюблен в Бланш. А поскольку Малколм – мой брат-близнец, я убедил себя, что поступлю благородно, отказавшись от нее. Поэтому я принялся убеждать Бланш, что, выйдя за Малколма, она все равно что выйдет за меня. Между нами разыгралась трогательная сцена, достойная Шекспира, – с горечью продолжал Иннес. – Возлюбленные отказываются друг от друга. Было много слез и поцелуев, хотя, наверное, не нужно говорить о том, что поцелуев было больше, чем слез. – Он не мог смотреть на нее. Стоял перед ней, засунув руки в карманы, и смотрел поверх ее плеча на крест на поросшем травой холмике. – Бланш сначала отказывалась, но я был настроен решительно. Мне казалось, что я повинуюсь долгу чести, и потому… – голос Иннеса сочился ядом по отношению к себе, – я ее уговаривал. Я был настроен решительно, а Бланш в силу своего воспитания была податливой и послушной долгу девушкой, поэтому в конце концов она согласилась. В честь их помолвки устроили прием в Большом зале. Сердце мое было разбито, но я внушал себе, что поступил правильно по отношению к брату. Я говорил себе, что ее чувства… в общем, тогда мне казалось, что так будет лучше и что рано или поздно она тоже все поймет. Я много чего говорил себе… в основном все мои рассуждения были полным бредом. Собственная правота настолько не вызывала у меня сомнений, что мне и в голову не приходило ни с кем советоваться. Каким же я был дураком!

Эйнзли попыталась возразить. Иннес покачал головой:

– Да, я в самом деле был дураком, к тому же высокомерным дураком. Пожалуйста, не перебивай, я почти закончил. Мне нужна всего минута.

Он глубоко вздохнул – раз, потом еще раз, очевидно стараясь успокоиться. Эйнзли понимала, что ей остается одно: ждать. Ей было тошно слушать его и смотреть на него. Воспоминания до сих пор мучили его.

Едва заметно кивнув, словно отвечая себе на какой-то невысказанный вопрос, Иннес отрывисто продолжал:

– Бланш написала Малколму. Мне и в голову не приходило, что она так поступит, что захочет объясниться – рассказать ему о нас. Она отправила письмо после того, как бежала. У нее были родственники в Лондоне. Скорее всего, они с радостью приняли и ее, и ее состояние. Не знаю. Она бежала, а Малколм получил письмо, и, когда показал его мне, со стыдом признаюсь, что вначале я разозлился. Я-то, как мог, старался все наладить, а она все погубила… Вот видишь, тогда я не думал ни о Бланш, ни о чувствах брата, только о своих. – Иннес говорил быстро, иногда бессвязно, как будто слова долго копились в нем. – Да, я очень злился на нее. Кажется, даже дошел до того, что предложил Малколму: я поеду за ней и привезу назад, заставлю ее выйти за него замуж. Каким же я был эгоистом! Ведь так я и выразился: «заставлю». Последнее слово выдало меня. Малколм, конечно, кое-что подозревал, но до конца не был уверен. «Что значит – ты ее заставишь? – спросил он. Видела бы ты выражение его лица! Даже сейчас я живо вижу его перед собой. – Как ты можешь ее заставить и почему?» Мне стало тошно. Потом, когда он наконец стал обвинять меня, я пробовал его разубедить, но мы с Малколмом настолько хорошо знали друг друга… Видели друг друга насквозь. Жаль, что я на какое-то время забыл об этом. Наконец я все ему рассказал, стараясь выставить себя как можно благороднее. Видела бы ты его лицо! На глазах рушились его надежды и мечты… понимаешь, он ведь любил ее по-настоящему. В отличие от меня Малколм по-настоящему любил Бланш. «Я бы отдал ее тебе, – сказал он. – Я всегда хотел одного: чтобы она была счастлива. Как ты мог подумать, что я женился бы на ней, зная, что она любит тебя?»

Эйнзли застыла на месте; она не сводила взгляда с Иннеса, а он неотрывно смотрел на крест. Он говорил монотонно, почти равнодушно; лицо его смертельно побледнело. Эйнзли слушала его, и по ее спине пробегал холодок.

– Я рассказал ему все, – продолжал он, – и Малколм… как-то затих. Когда я спросил, простил ли он меня, он ответил, что ему нечего прощать, он просто хочет, чтобы его оставили в покое, а я так мучился сознанием своей вины, что мне тоже хотелось уйти. Потом он посоветовал мне поехать за ней. Уверял, что я составлю ее счастье. Несколько раз он повторил: больше всего на свете он хочет, чтобы мы были счастливы. Потом он отвернулся и ушел… Больше я его живым не видел.

Эйнзли не знала, что сказать, но Иннес еще не закончил себя мучить.

– Так что, понимаешь, – надтреснутым голосом продолжал он, наконец-то глядя ей в глаза. – Мой брат покончил с собой, но на самом деле его убил я. А теперь я получил еще и его землю. – Он горько усмехнулся. – Мне, недостойному, досталось все!

– Бланш тебе не досталась, – возразила Эйнзли. – Ты отказался от нее, хотя любил ее. – Слова, которые она произносила, жгли ее огнем.

– Только не считай меня благородным рыцарем, – усмехнулся Иннес, – потому что с моей стороны о благородстве не было речи. Я не любил ее. Вот почему я почти без труда согласился отдать ее Малколму. Избавиться от нее, как от ненужной вещи. Но я так заигрался в великодушие, что поначалу ничего не замечал. – Он потер глаза. Вид у него сделался очень усталый. – Когда дошло до дела, мне хотелось одного: дать брату повод встать на мою сторону против отца. Если бы Малколм считал, что он передо мной в долгу за то, что я вернул ему любимую, он наверняка помог бы уговорить отца, чтобы тот отпустил меня из Строун-Бридж на моих условиях. Понимаешь, Эйнзли? – Иннес взял ее руки в свои. – Я оказался эгоистом во всем. Мой эгоизм стоил брату жизни. Теперь я ради Малколма обязан восстановить то наследство, которого я его лишил. Так я отчасти искуплю свою вину. Но счастья я не заслуживаю. Сегодня утром я вдруг понял, какой будет моя дальнейшая жизнь… Мне как будто показали, чего я лишил брата. Я не заслуживаю счастья – в отличие от тебя. Теперь ты понимаешь, почему я тебе это рассказал?

Как ни странно, Эйнзли все прекрасно понимала. Он нарочно отталкивал ее. Хотел внушить ей отвращение. Она же испытывала лишь небывалую грусть, потому что его трагическое признание изменило все и одновременно не изменило ничего.

– Я понимаю, что не могу сделать тебя счастливым, – сказала она, – но, если ты хотел, чтобы я презирала тебя, тебе это не удалось. Тогда вы все были очень молоды.

– Это не оправдание.

Судя по его тону, переубедить его было невозможно. Всего несколько месяцев назад Эйнзли охотно согласилась бы с таким доводом.

– Нет, оправдание, – возразила она. – Все мы ошибаемся из-за недостатка опыта. Если бы я любила Джона так, как мне казалось, может, он бы не умер.

– Смешно! Ты ведь знаешь…

– Теперь я знаю, что моя нерешительность тоже отчасти повинна в… ухудшении наших отношений, но тогда я ничего не понимала, – пылко возразила Эйнзли. – Теперь, благодаря тебе, я понимаю, что я никогда не была никчемной уродиной!

– Эйнзли, это он с тобой сделал…

– Нет! – решительно перебила его она. – Я не говорю, что Джон был безгрешен, но и обвинять во всем его одного нельзя. Мы с ним… не подходили друг другу, но, Иннес, откуда нам было знать заранее? – Она крепко сжала его пальцы, притягивая его к себе. – Я столькому научилась с тех пор, как приехала сюда! Я до сих пор чувствую себя виноватой и до сих пор о чем-то жалею, но прошлое уже не пожирает меня. Джон умер, и я ничего не могу с этим поделать, разве что постараюсь больше не допускать таких ошибок. Ты вправе сделать то же самое. Разве Малколм не хотел, чтобы ты был счастлив?

Иннес посмотрел на нее долгим взглядом:

– Не в том дело. Спасибо за то, что ты пытаешься меня подбодрить, но ты не можешь. Ты не понимаешь.

– Понимаю. – Эйнзли тоже встала. Все тело как будто налилось свинцом. – Ты вбил себе в голову, что я должна уехать, и мы с тобой обо всем договорились. Прошу тебя позволить мне остаться здесь только до того, пока я не… Есть вещи, которые я…

– Конечно. Необходимо убедиться в том, что последствий сегодняшнего утра не будет.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду, а когда поняла, ей снова пришлось сдерживать слезы. Эйнзли повернулась к морю, надеясь, что удастся все списать на ветер.

– Несколько недель, – сказала она, думая, что этого срока хватит и чтобы измучить ее, и чтобы привыкнуть к неизбежному.

– Подождем до конца года, – сказал Иннес. – Конец и начало.

Она круто развернулась. На один ужасный миг ей показалось, что он над ней смеется, но лицо у него было таким же усталым и измученным, как и у нее. При мысли о том, что ему так же трудно, ей, однако, не стало легче.

– До конца года, – согласилась она.

Обратно шли мимо часовни. Они молчали. Каждый был погружен в свои мучительные мысли. И только когда они снова поднялись на террасу и оба разом остановились, Эйнзли вспомнила, что придумала насчет замка, но ей показалось, что сейчас не время делиться своими планами с Иннесом. Вместо этого она задала один из двух вопросов, на которые так и не получила ответа:

– Что с Бланш? Что с ней стало?

– Понятия не имею, – ответил Иннес после долгой паузы. В чем дело? Ему все равно – или, наоборот, совсем не все равно? Невозможно, чтобы он не знал, что с ней, ведь имение Глен-Вади меньше чем в двадцати милях от Строун-Бридж! – В Шотландию она так и не вернулась, – добавил он, видимо заметив ее недоверчивый взгляд.

– Разве ты не хочешь узнать, счастлива ли она?

Иннес равнодушно пожал плечами:

– Я не искал ее, и она, насколько мне известно, не пыталась связаться со мной по той же причине. Она тоже чувствует себя виноватой. Ей, как и мне, вряд ли хочется, чтобы ей напоминали о тех временах, а я и без того причинил ей достаточно горя. Не хочу воскрешать для нее прошлое. Понимаю, Эйнзли, тебе кажется, что так труднее, и все же прошлое лучше не ворошить.

– Ты, кажется, вполне уверен в этом, – заметила она.

– Да. И дело вовсе не в высокомерии. За четырнадцать лет я во всем успел убедиться наверняка. – Он отбросил прядь волос со лба и устало улыбнулся. – Эйнзли, надеюсь, ты понимаешь, что отныне между нами все должно идти по-другому? Мы не… отныне я буду спать в своей спальне.

– Да, – прошептала она.

Он шагнул к ней, но остановился.

– Мне нужно поговорить с Робертом. К ужину меня не жди.

Он отвернулся, но она схватила его за плечо:

– Иннес, я… спасибо, что все мне рассказал, я не стану… Обещаю, я не стану осложнять тебе жизнь.

Он крепко прижал ее к себе:

– Я и не думал, что ты будешь осложнять мне жизнь. Я только хочу… прости меня.

Она смотрела ему вслед, видя шрам в утесе в том месте, где пройдет новая дорога. После того как он больше не мог ее видеть, она перестала сдерживаться и дала волю слезам. Она стояла долго, глядя на пролив. В голове было пусто, сердце болело. Потом она вытерла лицо рукавом и, дрожа, вздохнула. Иннес столько сделал, чтобы освободить ее от груза прошлого! До конца года она должна успеть. Она ответит ему услугой на услугу. Она должна разыскать Бланш Колдуэлл, но ей нужно поспешить.

Глава 12

«Дорогая Анна!

Ваше письмо тронуло меня. Любовью, которую вы испытываете к вашему избраннику, пронизана каждая строчка вашего письма. Не сомневаюсь, что вы, по вашему выражению, обрели в нем родственную душу. Тем больнее говорить, что я не вижу для вас радужного совместного будущего. Будь вы не столь высоконравственной, люби вы его меньше, я бы с радостью сказала вам то, чего вы отчаянно хотите услышать: что любовь способна преодолеть все преграды. Но, дорогая моя, так бывает, только когда любовь взаимна, когда любишь и любима, чего, к сожалению, нет в вашем случае. Вы дали понять, что ваш избранник, вдовец, больше всего на свете любит своих троих детей, которые настроены против его женитьбы на вас. Вы сделали все, что в ваших силах, чтобы завоевать их благосклонность. Однако со временем их враждебность не уменьшалась, а лишь возрастала; теперь же вам приходится преодолевать и сопротивление родственников его покойной жены. Поверьте, если бы ваш жених любил вас так же, как вы любите его, он бы настоял на своем. Вы для него никогда не будете на первом месте. И не важно, кто здесь прав и кто виноват, потому что вы слишком любите его, чтобы подвергать риску его счастье. Если бы вы искренне считали, что счастливая совместная жизнь с вами может протекать за счет его отношений с детьми, вы бы вели себя соответственно. То, что вы обратились за советом ко мне, уже говорит о многом, вам не кажется?

Поэтому я с глубоким прискорбием вынуждена посоветовать вам оставить его, ибо он сам вас ни за что не отпустит, но и не женится на вас, пока сохранится существующее положение. Надеюсь, вам хватит сил поступить так, как будет правильно для вас. Надеюсь, как и наши читатели, что в будущем вы обретете счастье, которого заслуживаете.

С наилучшими пожеланиями,

Мадам Гера».

Эйнзли отложила перо и вытерла лицо платком. Это письмо ей не хотелось показывать Иннесу. Было начало декабря. Излив ей душу, он бежал, как раненый зверь, дав понять, что его не нужно ни утешать, ни лишний раз напоминать о Бланш и Малколме. Они договорились, что из Строун-Бридж она уедет в первую неделю января.

Ее раздирали противоречивые чувства: потрясение и ужас, жалость и сострадание, скорбь и грусть, ревность, гнев, уныние, но после того дня, когда Иннес привел ее на могилу Малколма, она ни разу не усомнилась в том, что должна уехать. Перечитав ответ мадам Геры Анне, Эйнзли задумалась. Как кардинально изменились ее чувства после того, как она узнала, что Иннес не желает примириться с прошлым! Она не оставляла надежды разыскать Бланш, написала несколько писем, но ответа не получила. Помня, что до отъезда осталось всего несколько недель, Эйнзли не испытывала особого оптимизма.

И лишь в одном смысле ничего не изменилось. Подобно Анне, она нашла родственную душу, но, в отличие от Анны, Эйнзли ясно понимала, что ее родственная душа не свободна и любить ее так, как она того заслуживает, не может. Кроме того, в отличие от Анны, Эйнзли поняла, что ни на что меньшее она не согласится. Странно и удивительно, но ее бесплодие вдруг отошло на второй план. Она испытала много горя, узнав, что не сможет иметь детей, но теперь поневоле поняла, что прикрывается своим бесплодием, делая вид, будто именно оно не позволяет ей признаться в своей любви. Она внушала себе, что благородно жертвует собой, уходя из жизни Иннеса, когда на самом деле прекрасно понимала, что никакой разницы не было бы. Он все равно не полюбит ее. Он не позволит себе ее полюбить. А Эйнзли, однажды побывав на втором месте, не соглашалась снова мириться с таким положением.

По ночам она долго не могла уснуть; ворочаясь в постели, она пыталась понять, что хуже: знать, что Иннес так сильно ее хочет, или знать, что он хочет ее недостаточно. Она любила его, но за время, проведенное в Строун-Бридж, она полюбила и себя – такую, какой она здесь стала. Она знала, что его по-прежнему влечет к ней, она больше не сомневалась в том, что она желанна, но не собиралась пользоваться этим, чтобы подталкивать их обоих к удовлетворению страсти, которая в конечном счете лишь затруднит расставание.

Больше всего ей хотелось, чтобы Иннес наконец разобрался со своим прошлым, но сама она не имела права открыть ему глаза, а женщина, у которой такое право было, не ответила на ее письмо.

Поэтому Эйнзли сосредоточилась на том единственном, чем она могла ему помочь: на идеях, связанных с замком. Наконец она решила, что у нее все готово и можно поделиться своими планами с Иннесом. Сдвинув переписку мадам Геры на край стола, она поспешила к себе в комнату и посмотрелась в зеркало. Она надела платье из тафты цвета осенних листьев. Узкий лиф выгодно подчеркивал талию. Модный овальный вырез был отделан оборкой из той же материи; а длинные рукава, как и лиф, сужались книзу.

Несмотря на начало декабря, солнце светило не по сезону ярко, согревая воздух. Спустившись к причалу в поисках Иннеса, она увидела, что он стоит в одной рубашке. После приезда в Строун-Бридж он похудел. Целыми днями объезжал фермы или руководил строительством в бухте. От него пахло морем, солью и здоровым мужским телом. Эйнзли ужасно хотелось положить голову ему на плечо и услышать, как бьется его сердце.

– Эйнзли! Ты меня искала?

– Да. – Она поздно поняла, что у нее тоскующий голос. Ей не стало легче, когда она мельком увидела отражение той же тоски в его глазах. – То есть я хотела с тобой поговорить, – поспешно добавила она. – Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

Иннес кивнул и надел поверх рубашки толстый свитер.

– Давай поднимемся к замку, – предложила она, видя, что он выжидательно смотрит на нее. – Там нам никто не помешает.

Подъем в гору помог ей немного успокоиться. Она столько трудилась над своими планами! Хотя и не сомневалась, что ее идеи станут приятным сюрпризом для Иннеса, она вдруг запоздало поняла, что, держа свой труд в тайне, противоречила собственному выстраданному желанию, чтобы с ней советовались.

Она открыла тяжелую парадную дверь ключом и первой вошла в Большой зал.

– Помнишь, – робко начала она, – что я говорила: возродить Строун-Бридж получится не с помощью слияния мелких ферм, а совершенно другим способом? На самом деле ты первым подсказал мне эту мысль в тот день, когда устроил мне экскурсию по замку.

Иннес покачал головой и озадаченно нахмурился:

– Не понимаю, о чем ты.

– Несколько лет назад Нейпир сделал Лох-Эк популярным местом среди экскурсантов и отпускников, – продолжала Эйнзли. – Я много читала об этом. Там построили причал для пароходов, проложили дороги к достопримечательностям и красивым уголкам… Вспомни, мы с тобой еще шутили: тут тоже надо устроить чайную, а рядом – лавку, где можно продавать местный твид?

– Смутно, но я все равно не…

– И ты сам говорил, что скоро проведут железную дорогу от Глазго в Гринок, так что приехать сюда смогут многие.

– Ты говоришь об экскурсантах?!

– Не только, – улыбнулась Эйнзли. Волнение постепенно оставило ее. Она подвела Иннеса к столу, где заранее все очень тщательно разложила. – Добро пожаловать в отель «Строун-Бридж касл»! – торжественно объявила она.

Иннес разглядывал чертежи, наброски, которые она сделала вместе с Робертом Александером, эскиз железнодорожного плаката, который она нарисовала сама. Взял черновик путеводителя, полистал его, потом взял тетрадь с расчетами, над которыми она так старательно работала.

– И все это сделала ты?! – изумился он.

– Извини, что не сказала тебе раньше, – ответила Эйнзли. – Знаю, я должна была посоветоваться с тобой, но мне хотелось устроить тебе сюрприз.

– Тебе это удалось. – Он ходил вокруг стола, то беря бумаги в руки, то кладя их. Он все больше мрачнел. – И ты в самом деле считаешь, что люди согласятся платить за то, что смогут жить здесь?

– Иннес, я не представляю человека, которому не захотелось бы провести ночь в замке! Знаю, ты ненавидишь Строун-Бридж, но ведь это настоящий замок, с настоящими башнями, с огромными, просторными комнатами, роскошный, пышный, и отсюда открываются самые живописные виды, и… Да, я в самом деле считаю, что многим захочется здесь переночевать. Или провести несколько дней. Как видишь, я все предусмотрела. Возможно, замок будут снимать для проведения свадеб и других торжеств. Можно назначать разные цены, в зависимости от того, какие спальни занимают гости. Самыми дорогими можно сделать комнаты с привидениями.

Иннес разглядывал эскиз плаката. Трудно было понять, о чем он думает.

– По-моему, Мари прекрасно подойдет на роль управляющей, – увлеченно продолжала Эйнзли. – Мне казалось, тебе понравится такая идея. Если она станет своего рода хозяйкой замка, по отношению к ней, пусть отчасти, восстановится справедливость!

Наконец-то он улыбнулся, пусть и мимолетно.

– Тут ты права. И отец наверняка перевернется в гробу.

– Что еще важнее, кроме нее, никто лучше не справится с такой работой, – заторопилась Эйнзли. – Кроме того, в замке найдется работа для многих местных. Понадобится нанять горничных, поваров, официантов, землекопов, садовников. По моим подсчетам, в замке можно одновременно разместить до сорока-пятидесяти гостей. Продукты можно покупать у местных фермеров. Приезжие будут охотно покупать твид, и… значит, местным жителям не придется эмигрировать, чтобы искать новую жизнь. – Она плотно сцепила руки. – Что скажешь?

– Даже не знаю. – Он провел рукой по волосам. – Просто не верится, что ты все это сделала сама.

– Не сама. Роберт мне помогал, хотя я взяла с него слово, что он никому ничего не скажет. Я не хотела, чтобы кто-то узнал обо всем раньше тебя.

По лицу Иннеса по-прежнему невозможно было понять, о чем он думает.

– Ты, наверное, считаешь, что этого все равно будет недостаточно, – продолжала Эйнзли. – Я и сама так думаю, а еще думаю, что даже пятьдесят гостей, готовых хорошо заплатить, не окупят расходы в течение нескольких лет… Я составила смету – приблизительную, конечно, потому что я не специалист. Поэтому я подумала… Нет, лучше я тебе покажу!

– Что покажешь?

Она вывела его из Большого зала в атриум и достала ключ, которым открывалась потайная дверь.

– Подожди, и увидишь. Я все обдумала, я…

– Куда ты? – Иннес замер перед дверью.

– В башню. Оттуда открывается величественный вид, и легче показать тебе, что я предлагаю, именно оттуда.

– Ты побывала там, наверху? – Он глубже сунул руки в карманы. – Я ведь не велел тебе туда подниматься! – Он выглядел сердитым.

– Там совершенно безопасно, если это тебя беспокоит, – ответила Эйнзли. – Я попросила мистера Александера оценить состояние башни; он считает, что с конструктивной точки зрения все прочно. Я попросила его осмотреть весь замок, и он сказал…

– Мнение Роберта меня не интересует. Кажется, я ясно дал понять, что в эту башню вход воспрещен!

– Ничего подобного. Ты сказал, что ключ потерялся и что там небезопасно, а поскольку ключ нашелся, и выяснилось, что никакой опасности нет… – Она помолчала, озадаченная его мрачностью, а затем продолжала: – Коттеджи! Коттеджи при замке, которые пустовали несколько лет. По-моему, их можно отремонтировать и сдавать семьям, которым не по карману проводить отпуск в отеле и которые…

– Хватит!

Эйнзли вздрогнула.

– В чем дело?

– Я ведь тебе говорил! – взорвался Иннес. – Я запретил тебе сюда подниматься!

– Ничего подобного. Ты сам себе противоречишь. Ты говорил, что…

– А ты не задавалась вопросом, почему башня столько лет заперта? Ради всего святого, разве Мари ничего тебе не рассказывала?

– Мари понятия не имеет, чем я занимаюсь. Никто ничего не знает, кроме мистера Александера. Я… повторяю, я хотела сделать тебе сюрприз. Иннес, почему ты сердишься? Потому что я тебе не сказала? В чем дело?

Он долго смотрел на нее в упор потемневшими глазами, сжав губы.

– Мой брат выбросился из окна этой башни, вот в чем дело, и вот почему все твои замыслы ничем не кончатся.

Иннес повернул ключ в замке потайной двери, затем снял его со связки и сунул в карман.

– Мне жаль, что тебе пришлось потратить столько времени и сил. Ты старалась напрасно, – сухо бросил он, а затем круто развернулся и ушел, даже не оглянувшись.

Глава 13

Иннес в тот вечер вернулся на ферму при замке очень поздно, и почти весь следующий день его не было. Эйнзли долго не могла уснуть; ее мучили беспокойство и гнев. Вдруг она услышала в коридоре его шаги. Шаги не остановились у его двери; он проследовал к ее спальне. Дверь распахнулась рывком. Эйнзли вздрогнула.

– Никак не можешь успокоиться?!

– Не понимаю, о чем ты!

– Вот о чем! – Решительными шагами он подошел к ее кровати, размахивая листком бумаги. – Не притворяйся, будто ты ни при чем, она сама о тебе упоминает, и даже если бы она не написала, я узнаю твою работу – или лучше назвать это работой мадам Геры? «Воспользуйтесь случаем и примиритесь со своим прошлым, – процитировал Иннес дрожащим от издевки голосом, – и вам легче будет начать все сначала». Кое-что не меняется… Бланш по-прежнему выражается в письмах весьма недвусмысленно!

– Бланш? – переспросила Эйнзли. – Хочешь сказать, что Бланш тебе написала?

– По твоей воле!

– Да, но… Нет, я думала, что она напишет мне… Иннес, что она говорит?

– Что четырнадцать лет – достаточно долгий срок, чтобы понять, что любовь побеждает все и пора нам позволить себе счастье, ради которого Малколм пожертвовал жизнью, – с сарказмом ответил он. – Твоей мадам Гере наверняка бы такое понравилось! Признайся, ты рассчитывала на такой финал своего вмешательства?

Его слова били наотмашь, словно удары хлыста. Он был намеренно и болезненно жесток. Прежнюю Эйнзли его слова напугали бы, заставили бы замолчать. Новая Эйнзли испытывала боль, но вместе с болью – и злость.

– Я надеялась, что ты воспользуешься случаем и хотя бы выслушаешь то, что она скажет! – процедила она сквозь зубы. – То, что ты называешь «вмешательством», на самом деле вызвано искренней заботой о твоем счастье, которого ты заслуживаешь, вопреки своей уверенности в обратном. Я надеялась, Иннес, что ты, по крайней мере, оценишь мою заботу… Ты мне небезразличен, небезразличен настолько, что я рискнула вмешаться. Теперь я понимаю, что была не права. Невозможно переубедить человека, который во что бы то ни стало решил до конца своих дней быть несчастливым. Правда, с чего ты взял, что своей тоской что-то искупишь, возместишь… Да какое имеет значение, что я думала! Если ты не послушаешь Бланш, с чего я взяла, что ты прислушаешься ко мне?

Иннес смял письмо и швырнул в камин.

– Эйнзли, черт побери, это ты не желаешь меня слушать! Почему ты… Я ведь тебе говорил, я не хочу, чтобы ты…

Она поняла, что с нее хватит. Отбросив одеяло, Эйнзли вскочила и подошла к нему.

– Думаешь, я смогу забыть хоть на минуту то, что ты говорил мне? Тогда у меня чуть сердце не разорвалось! – вскричала она. – Иннес, пойми, то, что ты хочешь, еще не значит, что так и будет! Кое над чем ты не властен, в том числе ты не властен над моими чувствами!

– Ты, наверное, сейчас гордишься собой… Ты, любительница лезть, куда тебя не просят… Неужели не понимаешь, что над своими чувствами я тоже не властен? – Он сжал ее в объятиях и, не дав ответить, стал целовать ее.

Он целовал ее страстно, дико, отчаянно. Его возбуждение передалось ей. Эйнзли отвечала ему, забыв обо всем на свете. Все мысли улетучились у нее из головы. Он гладил ее груди, плечи, все ее нежное, податливое тело. Опершись спиной о стену, она положила ногу на его талию. Стащив с себя свитер, он рванул вырез ее ночной рубашки, высвобождая грудь. Когда он взял в рот ее сосок, она застонала, выгибаясь, прижимаясь к нему.

Эйнзли положила руки на его крепкие ягодицы, а он продолжал губами ласково терзать ее груди. Внутри у нее все ныло от предвкушения. Дрожащими пальцами она расстегнула его бриджи и охватила ладонью бархатистый, горячий и твердый клинок.

– Иннес… – Она задыхалась, как будто пробежала милю.

– Эйнзли, – хрипло ответил он, – я хочу в тебя!

– Да, – без колебаний согласилась она.

Она не сомневалась, что сейчас у них не начало, а конец, и все же хотела его, хотела стать частью его – в последний раз.

– Да, – повторила она. Видя, что он застыл в нерешительности, она прижалась к нему всем телом. – Да, Иннес, сейчас.

Его глаза показались ей бездонными синими озерами. Он подхватил ее на руки, быстро отнес к кровати, усадил на край, задрал ночную рубашку. Она охватила ногами его бока. Он поцеловал ее и, приподняв за ягодицы, вошел в нее. Их возбуждение нарастало.

– Иннес, не останавливайся, – хрипло прошептала она. – Не жди меня!

Но они оба взлетели к вершине наслаждения, хотя в последний миг Иннес все же отпрянул. Эйнзли с трудом успокаивалась, спускаясь с небес на землю. Она ни о чем не жалела. Сейчас они вместе последний раз, и все должно быть идеально. Она прильнула к нему, целуя в губы, в шею. Ее поцелуи говорили то, что она не могла сказать словами.

Глаза у нее наполнились слезами, но она понимала, что не имеет права плакать.

Она лишь целовала его снова и снова. Губы. Лицо. Шею. Уткнулась носом ему в плечо, закрыла глаза и попыталась все сохранить в памяти, слушая, как часто и гулко бьется его сердце, как тяжело они оба дышат. Он прижимал ее к себе так крепко, словно не хотел отпускать, хотя она и понимала, что они должны расстаться.

И позже, когда они долго лежали рядом и приходили в себя после страстных объятий, Эйнзли понимала, что между ними все кончено, что продолжения не будет. Иннесу она небезразлична, но это его мучает. Он забылся в ней, чтобы хоть ненадолго отдохнуть от пытки, а она забылась в нем, потому что не могла устоять. Но так больше не может продолжаться, и она не позволит себе стать средством, с помощью которого он бежит от своего прошлого.

– Прости.

Она с трудом разлепила глаза. Иннес с озадаченным видом перевернулся на спину.

– За что? – спросила она.

– Не за то, что сейчас было, а за… мою грубость. Я понимаю, что ты действовала из лучших побуждений. Ты хотела как лучше, когда задумала устроить тут отель и написала… ей. Я не должен был выходить из себя.

И все же в главном он не передумал. Эйнзли встала и накинула на плечи одеяло.

– Мне следовало посоветоваться с тобой. – Она повернулась к нему спиной и подбросила полено в камин.

– Да… тогда тебе не пришлось бы напрасно тратить столько сил. – Она получила последнее подтверждение, как будто и без того не знала…

Он подошел к ней сзади.

– Ты, наверное, устал, – сказала Эйнзли, не оборачиваясь. – Тебе нужно отдохнуть, поспать.

– Эйнзли, мне правда очень жаль.

Вид у него был подавленный. Она поддалась искушению в последний раз утешить его. Развернувшись, она обняла мужчину, которого, в этом она уже не сомневалась, так страстно любит, и положила голову ему на грудь. Он так крепко прижал ее к себе, что у нее захватило дух.

– Ты все понимаешь, – продолжал он.

– Да, Инне с. – Она подняла голову, убрала волосы с его лба и мягко поцеловала его в губы. – Я все прекрасно понимаю… А теперь иди. Тебе нужно поспать.

Он ушел. Он остался бы, если бы она его попросила, но она не попросила. Как только за ним закрылась дверь, Эйнзли стала готовиться к отъезду. Она уложила лишь самое необходимое, остальные вещи ей пришлют позже. Найдя на полу смятое письмо Бланш, она развернула его. Ей сразу бросились в глаза собственные слова, написанные изящным почерком соперницы. В конце Бланш просила Иннеса о встрече. И больше ничего. Внизу страницы стояла размашистая подпись с росчерком – только имя.

Иннес, наверное, шутил, когда предположил, что женитьба на Бланш станет для него благословением. И все же есть вероятность, что они будут счастливы вместе. Бланш была его первой любовью. Первой и единственной? Быстро ли в нем воскреснет былое чувство, если убедить его, что брак одобрил его мертвый брат? Бланш с детства предназначалась в жены владельцу Строун-Бридж. Ее готовили к такой роли. Здесь ей самое место. Она получила благословение покойного лэрда. Она не узурпаторша. Она совершенна почти во всем… Эйнзли не сомневалась, что Бланш без труда удастся произвести на свет наследников.

Чувствуя легкую тошноту, Эйнзли аккуратно сложила письмо. Надев забытый Иннесом свитер поверх своей ночной рубашки, она тихо спустилась вниз.

Снаружи подморозило – чувствовалось приближение зимы.

Звезды казались булавочными головками, бледный полумесяц давал мало света, но она хорошо знала дорогу. Вверх к замку, по аллее, на террасу, откуда открывается ее любимый вид. Так она привыкла его называть, хотя после сегодняшнего дня вид уже не будет «ее любимым». Глядя на темную массу острова Бьют, она чувствовала, как ее охватывает тоска, смешанная с гневом. Все ее труды оказались напрасными.

Когда она отсюда уедет, здесь от нее ничего не останется. Может быть, именно этого добивался Иннес? Может быть, он хочет совершенно забыть о ней, принести себя в жертву на алтарь прошлого. Каким бы трагичным ни казалось его решение, Эйнзли все больше раздражало его стремление к мученичеству. Она любила его всем сердцем, и больше всего на свете ей хотелось, чтобы он был счастлив – пусть даже он решит жениться на Бланш. Он так долго жил под гнетом вины и раскаяния, что она не станет усугублять его бремя слезами и долгими прощаниями. И задерживаться здесь больше нельзя. Прищурившись и глядя в ночную тьму, она пыталась навеки запечатлеть в душе любимый вид. Потом отвернулась и направилась назад, чтобы закончить сборы. Перед рассветом она уже стучала в парадную дверь дома Йоуна. Багаж ждал ее в бухте.

«Дорогой Иннес!

Пишу тебе от своего имени, а не от имени мадам Геры, хотя, по правде сказать, за время, проведенное в Строун-Бридж, мы с ней более-менее сроднились. Поэтому, если тебе покажется, что в моем письме звучат интонации мадам Геры, тем легче тебе будет проигнорировать ее советы. Скорее всего, так ты и поступишь. И все же от всей души надеюсь, что ты прислушаешься к моим словам.

Как видишь, я не сожгла письмо Бланш. Надеюсь, ты простишь меня, если я признаюсь, что прочла его. Иннес, пожалуйста, выполни ее просьбу и встреться с ней. Если ты не можешь усмирить терзающих тебя демонов, может быть, тебе удастся помочь ей. Бедняжка была совсем ребенком, когда произошла трагедия, оказавшая огромное влияние на вашу жизнь. В то время ты тоже был еще ребенком, пусть даже ты со мной не согласишься. Вы с Бланш оказались в уникальном положении; вы способны помочь друг другу. Прошу тебя, попробуй так и поступить.

Теперь о другом. На все вопросы относительно будущего Строун-Бридж сможет ответить Роберт Александер. Я прошу тебя подумать о моем предложении не из гордыни – ну, отчасти! Я искренне верю, что отель поможет спасти твои земли и людей, которые на них живут. Хочется верить, что и я оставила здесь свой след… Надеюсь, ты веришь, что я очень полюбила и Строун-Бридж, и здешних людей.

Что касается нашего с тобой соглашения, предоставляю тебе аннулировать его любым способом, каким ты сочтешь нужным.

Я стала значительно сильнее, чем была в тот день, когда мы с тобой познакомились у конторы поверенного. Я готова ко всему и уверена, что мне удастся превозмочь любые невзгоды. Ты очень мне помог; я благодарна тебе за все. Я не жалею ни о единой секунде, проведенной с тобой. От всего сердца желаю тебе счастья, потому что ты не прав, Иннес, счастье – то, чего ты по праву заслуживаешь.

Э.».

Дойдя до конца, Иннес начал читать письмо с начала, как будто надеялся, что его содержание изменится. Он поднял голову и увидел, что Мари так и стоит за столом и наблюдает за ним с таким сочувственным выражением, что притворяться не было смысла.

– Вы знаете, когда… и как… она уехала? – спросил Иннес.

– Ее увез Йоун на рассвете. Она оставила мне записку, в которой просила прислать ей остальные вещи.

– Куда?

– Она дала адрес транспортной конторы в Эдинбурге.

Иннес с беспомощным видом посмотрел на экономку:

– Я даже не знаю, на что она будет жить! У нее есть карманные деньги, но… мне нужно… придется устроить… Ей нужно будет где-то остановиться. Я…

– Не обижайтесь, но, по-моему, миссис Драммонд вполне способна сама о себе позаботиться, – поджав губы, перебила его Мари. – А вот вам бы сейчас лучше подумать кое о чем другом и разобраться в себе самом.

– Что вы имеете в виду?

– Бланш Колдуэлл вернулась в Глен-Вади. Вы разве не знали?

Иннес с трудом оторвался от письма Эйнзли, которое перечитывал в третий раз.

– Вернулась в Глен-Вади? Нет, я не знал. Правда, она мне написала.

– Миссис Драммонд в курсе?

– Насчет письма?

– Насчет Бланш, Иннес! – сухо парировала Мари. – Если ваша жена уехала в Эдинбург, упрощая вам задачу, чтобы вы продолжили то, чего не следовало и начинать с мисс Колдуэлл…

– Боже правый, по-вашему, в этом дело? – На миг сердце у него екнуло. Если Мари права, Эйнзли еще можно вернуть. Но… зачем и надолго ли?

Иннес сгорбился на стуле.

– Чего вы ждете? – спросил он, увидев, что Мари по-прежнему стоит на месте, подбоченившись. – Она уехала и ясно дала понять, что не вернется, так что отправьте ей ее вещи, а меня оставьте в покое.

Но покоя в следующие дни Иннес так и не нашел. С одной стороны, он все время задавался вопросом, куда уехала Эйнзли. Еде она, с кем, думает ли о нем, тоскует ли по нему так же сильно, как он по ней. С другой стороны, он решительно пытался выбросить ее из головы и отказывался принимать очевидное – точнее, отказывался слушать свое сердце. Он любит ее. Да, любит! Как он ни старался удержаться от этого, влюбился в нее, как мальчишка. Он любит Эйнзли так, как никогда не любил Бланш, – как если бы она была частью его самого. Без нее ему казалось, что он стал калекой. Более того, каждый уголок Строун-Бридж напоминал ему об Эйнзли. Лежа в постели, он чувствовал на подушке ее аромат. Он старался не останавливаться на террасе, откуда открывался ее любимый вид, но невольно задерживался там. Мари явно не одобряла его поведения, хотя и пыталась по-своему, грубовато, его утешить. Ему не стало легче после того, как вернулся Йоун. Он сообщил, что, когда высадил Эйнзли на острове Бьют, она выглядела «очень хорошо», что бы это ни значило. Иннес искренне желал ей счастья. Он ругал себя за эгоизм. Нельзя надеяться, что ей сейчас так же плохо, как и ему, неправильно надеяться, что она так же сильно скучает по нему, тоскует по нему, так же любит его.

Она никогда не говорила ему о своих чувствах, но, стоя на террасе и глядя на залив, он вдруг осознал: она любит его. У него неожиданно открылись глаза. Он почти намеренно отталкивал ее от себя, а она… Что он натворил? Посмотрев на башню, он тут же вспомнил, что он натворил. Потом он пошел на могилу Малколма и долго стоял там. Его мучило сознание собственной вины. Эйнзли права. Он не в состоянии усмирить демонов прошлого.

Что-то блеснуло в побуревшей траве у камня. Нагнувшись, Иннес увидел брошь. Простую серебряную брошь с выгравированным на ней именем. Он узнал ее, потому что Эйнзли всегда носила ее. Значит, она побывала здесь. Интересно, как ей удалось побывать здесь без его ведома, но загадка решалась довольно просто. Мари… или Йоун… или оба.

Наконец, Иннес позволил себе задуматься над тем советом, который дала ему Эйнзли в прощальном письме.

Возвращаясь домой, он снова перечел ее послание. А потом еще раз.

Ключи он нашел на столе – там, где Эйнзли их оставила. Ключ от башни так и лежал в его кармане. В Большом зале на столе он увидел чертежи и наброски – Эйнзли приготовила их для него. Столько трудов! Просто невероятно, каким он был идиотом. Как можно было не понять, что без любви сделать такое невозможно. Его замутило при мысли о том, каким неблагодарным он ей казался, как ее ранило его пренебрежение.

Он зажег лампу и подошел к запертой двери, ведущей на башню. Руки у него покрылись гусиной кожей. Мари всегда говорила: здесь она безошибочно ощущает, как она это называла, «присутствие». Становится холодно, говорила она, как будто заходишь в ледник, и кажется, будто поверх твоего плеча свистит порыв ветра. Иннес невольно обернулся, но ничего не увидел.

Ключ без труда повернулся в замке. Он медленно поднялся по лестнице; ноги помнили все повороты, как будто он в последний раз поднимался на башню вчера, а не четырнадцать лет назад. Он прошел площадку второго этажа, затем третьего. Дверь наверху была закрыта. С бешено бьющимся сердцем он глубоко вздохнул, широко распахнул дверь, вошел, и…

Ничего. Он высоко поднял лампу и осмотрелся. Он совершенно не чувствовал «присутствия» брата.

С пересохшим ртом он подошел к окну. Вид в сумерках оказался таким, каким его описала Эйнзли: живописным. Он открыл окно и заставил себя посмотреть вниз. Земля словно приподнялась ему навстречу. У него закружилась голова. Иннес поспешно отпрянул, оглянулся через плечо. Он чувствовал себя глупцом, но ничего не мог с собой поделать.

Он не нашел здесь призрака Малколма. Зато увидел стол, накрытый скатертью. На нем стоял макет, сделанный Робертом. Он осмотрел будущий отель, восстановленные коттеджи, парк, сад… Поставив лампу рядом с собой, Иннес сел, взял стопку листков, исписанных разборчивым почерком Эйнзли, и начал читать.

Эдинбург, две недели спустя

Эйнзли отложила книгу. Ей казалось, что она читает, но вскоре она поняла, что последние полчаса механически переворачивает страницы, не понимая ни единого слова. Покинув гнездо из мягких подушек и одеял, которое она соорудила себе на вытертом, но удобном диване Фелисити, она подошла к окну.

В воскресенье после Рождества на улицах Эдинбурга царила тишина. Молчали и церковные колокола; утренняя служба уже давно началась.

Фелисити на неделю уехала к родителям, и Эйнзли осталась в ее квартире одна. Пока Фелисити была дома, Эйнзли заставляла себя улыбаться и разговаривать. После того как подруга уехала, Эйнзли позволила себе несколько дней похандрить. Нет, она не жалела о том, что уехала из Строун-Бридж. Пройдет совсем немного времени, и она привыкнет… Иннес не объявлялся.

Ее багаж прибыл в транспортную контору. Она не нашла в своих вещах никакой записки. Правда, она ничего и не ждала. И уж конечно не ждала, что он бросится за ней, и даже если бы он поехал за ней, это ничего не изменило бы, так что не было смысла думать о такой глупой трате сил.

Вздохнув, уставшая от мыслей, которые все время возвращались к одному и тому же, она прижалась лбом к стеклу. На следующей неделе, на первой неделе нового года, она начнет искать себе комнату. Даже если бы она осталась в Строун-Бридж, как они договорились, теперь ее время уже истекло бы.

Интересно, как Иннес встретит Новый год? Эйнзли – точнее, мадам Геру – пригласили на прием в редакцию журнала… Идти не хотелось, но нужно.

Снаружи на мостовой остановилась почтовая карета. Сердце у нее совершило сальто, но тут же упало, когда дверца распахнулась, и на землю спустилась горничная, за которой следовала молодая женщина. Эйнзли равнодушно наблюдала за тем, как выгружают багаж. На дальней стороне улицы показался мужчина. Высокий, во всем черном, он медленно шел вперед, читая номера домов.

Это не он. С какой стати он должен оказаться здесь? А вдруг все-таки он? Эйнзли с ужасом оглядела свое мятое платье, прижала ладони к разгоряченным щекам. Провела рукой по волосам, кое-как собранные утром в пучок, они давно растрепались. Она не смела отойти от окна и посмотреться в зеркало над камином. Нет, не может быть, чтобы там был Иннес. Хотя у мужчины, которого она видела в окне, походка совсем как у Иннеса. Но этого не может быть.

И все же это был он… На миг сердце у нее замерло, а потом вдруг забилось вдвое быстрее, когда она посмотрела на него сверху вниз. Какие у него синие глаза! Узнав ее, он поднял руку в знак приветствия. Эйнзли словно приросла к месту. Он вошел в дом, и почти сразу зазвенел колокольчик. Не до конца уверенная в том, что он – не плод ее воображения, Эйнзли пошла открывать.

– Ты… – произнесла Эйнзли, жадно разглядывая его. Вид у него усталый. И… испуганный? Чего он боится? – Что-то случилось?

– Нет, все хорошо.

– А ты как?

Иннес пожал плечами. Потом улыбнулся, точнее, попытался улыбнуться.

– Не знаю. Я надеюсь, скоро все выяснится. Можно мне войти?

– Откуда ты узнал, что я здесь?

– Йоун соизволил дать мне адрес мисс Блэр.

– Ее здесь нет. На Новый год она уехала к родителям.

– Эйнзли, можно мне войти?

Она открыла дверь шире, и Иннес переступил порог и последовал за ней в гостиную.

Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, не зная, что сказать. Она запрещала себе думать о том, что означает его приезд. Ей и в первый раз трудно было покинуть его.

– В чем дело? – спросила она резче, чем собиралась, но ничего не могла с собой поделать.

Иннес снял плащ и повесил на спинку стула. Шляпу и перчатки он положил на стол. Немного постоял у камина, сцепив руки за спиной. Потом подошел к окну, где несколько мгновений назад стояла она. Наконец он приблизился к ней.

– Не знаю, с чего начать, – сказал он. – Я заготовил целую речь, но уже не помню ее.

Он ждал, но она словно лишилась дара речи.

– Я виделся с Бланш, – сказал он.

Сердце у Эйнзли камнем упало вниз, хотя она внушала себе, что это хорошая новость.

– Вот и хорошо, – сказала она, словно пытаясь убедить себя в этом.

Иннес кивнул:

– Да, да, все прошло хорошо. – Он снова сделал круг по комнате, подошел к камину, потом к окну, потом вернулся к ней. – Ты была права. Точнее, мадам Гера. – Он снова криво улыбнулся.

– Вот и хорошо, – повторила Эйнзли, на сей раз сопроводив слова решительным кивком. – Я рада. – Голос у нее был совсем не радостный. Казалось, будто ее душат. – И как, помогло?

Иннес провел рукой по волосам. Она заметила, что он постригся. Вдруг ей показалось невыносимым, что он постригся, пока ее не было. Она быстро замигала, но слезинка все же покатилась по щеке. Она поспешно смахнула ее, но следом покатилась другая.

– Эйнзли…

– Ничего. Все хорошо. – Она села на диван и накинула на себя шерстяное одеяло. Ей было все равно, как она выглядит и что он думает о ней. – Расскажи, как все прошло, и покончим с этим.

– Я думал, ты обрадуешься.

– Я радуюсь, – сквозь зубы ответила она. – Рассказывай!

Он ошеломленно посмотрел на нее и вдруг расхохотался:

– Только не говори, что Мари была права!

Увидев, что она не отвечает на его странные слова, Иннес подсел к ней. Он улыбался, на сей раз так, что сердце, столь же непредсказуемое, сколь и ее голос, пустилось в странный танец.

– Эйнзли, неужели ты могла подумать, что я до сих пор люблю Бланш?

Она пожала плечами, хотя ее жест отчасти скрадывался одеялом.

– Раньше ты любил ее. – Она сама понимала, что рассуждает как маленькая, и все же упрямо продолжала: – Ты сам говорил, что она красива, богата, из хорошей семьи.

– Но женился я на тебе.

– Не на самом деле. Я ведь написала тебе, что согласна на любой способ, какой ты выберешь, чтобы покончить с нашим так называемым браком.

– Значит, пока я занимаюсь бракоразводными делами, я, по-твоему, могу спать со своей первой любовью, так?

– Нет! – Хотя он не повышал голоса, она уловила в нем злость. Эйнзли отбросила одеяло и встала. – Не стоит употреблять такие слова применительно к твоей… К кому бы то ни было… К Бланш. – Она взяла кочергу и принялась разбивать угли.

– Эйнзли, я не сплю с Бланш. У меня нет желания спать с ней или даже заниматься с ней любовью. Как ты могла такое подумать! Я ведь женат на тебе.

– Это ненадолго.

Кочергу вынули из ее пальцев. Ее рывком поставили на ноги и очень крепко обняли.

– Я приехал сюда в надежде убедить тебя, что наш брак продлится всю жизнь. Пожалуйста, Эйнзли, скажи, что я надеялся не напрасно.

Ей показалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Он смотрел на нее, как будто от нее зависела его жизнь. Но от нее его жизнь не зависела. Определенно – нет. Она покачала головой:

– Не знаю, что ты здесь делаешь.

– Я пытаюсь очень-очень окольным и сложным способом сказать, что я люблю тебя. И единственным оправданием тому, что у меня так плохо получается, служит то, что я ни разу этого раньше не говорил. А если и говорил, то не всерьез. Я понял, что никого до тебя не любил по-настоящему, и если ты еще раз заговоришь о Бланш…

– Ты сам заговорил о ней.

Он рассмеялся:

– Я старался доказать тебе, что я все понял. Прислушался к твоему совету. Воспользовался удобным случаем и, выражаясь словами мадам Геры, «примирился с прошлым».

– На самом деле это не ее слова, а мои.

– Но, как ты сама недавно заметила, вы с мадам Герой все больше сливаетесь. – Иннес отбросил прядь волос с ее лба. – Я думал, что сначала должен доказать, что достоин тебя, но, похоже, я все сделал наоборот. Я люблю тебя, Эйнзли. Люблю всем сердцем, и хотя, наверное, я как-то проживу без тебя, меня замучает совесть и мои демоны. Они по-прежнему убеждают меня в том, что я не заслуживаю счастья. Больше я не желаю их слушать. Я хочу быть счастливым, а ты – единственная, кто способен составить мое счастье.

Она не верила, что такое возможно, но готова была поклясться, что в его глазах увидела свет любви. У нее в голове теснилось множество вопросов, но главным оставался один.

– Я люблю тебя, – сказала Эйнзли, – люблю так же сильно, и я могла бы жить, как ты сказал, жить без тебя, но, Иннес, жить без тебя я не хочу.

– Тебе и не придется. Милая, родная Эйнзли, тебе и не придется.

Он поцеловал ее так, как ни разу не целовал раньше. Мягко. Нежно. Робко. Он как будто боялся, что она не поцелует его в ответ. Он целовал ее, словно просил ответить.

– Эйнзли, знаю, у нас с тобой все получилось наоборот, но я очень тебя люблю, – сказал он и снова поцеловал ее.

Она ответила ему без слов. Ее руки и губы сказали, что она тоже любит его.

Потом, думал Иннес, целуя ее. Все остальное потом. Для объяснений у них будет вся жизнь. Сейчас самое главное – что он любит ее, а она любит его. Она в его объятиях, и он наконец может признаться, как сильно он по ней скучал и как чуть не умер, боясь потерять ее. Он целовал ее, шепча ее имя. Эйнзли показалось, что они снова стали одним целым.

Он не хотел отпускать ее. Хотел сейчас же заняться с ней любовью. По-настоящему. Так, как ни разу не было прежде.

– Я люблю тебя, – повторял он. – Просто невероятно, как сильно я тебя люблю. И невероятно, каким я был дураком, раз не понимал этого!

Он поцеловал ее снова. Она засмеялась и поцеловала его в ответ. Она смеялась и целовала его. Они упали на диван, целуясь и смеясь от радости. Смех сменился вздохами, а вздохи плавно перешли в блаженство. Любовь. Кто бы мог подумать? Любовь!

– Я собирался все сделать по-другому, – говорил Иннес некоторое время спустя. Он лежал на диване. Эйнзли положила голову ему на грудь.

Она хихикнула:

– Еще одна вариация дворца наслаждений, о которой ты мне не рассказывал?

– Бесстыдница! – Он ухмыльнулся. – Я собирался рассказать тебе, что произошло после того, как я прочел твое прощальное письмо, и до того, как я объявился, но, раз тебя интересуют вариации, моя распутница жена, я, пожалуй, сумею показать тебе кое-что.

– Правда? Уже сейчас? – Эйнзли прижалась к нему всем телом и улыбалась манящей улыбкой. – Хочешь оправдать репутацию Драммондов, которые славятся своей плодовитостью?

Когда до нее дошло, что она сказала, у нее вытянулось лицо. Хотя она старалась не показать виду, он заметил, как ей больно.

– Послушай-ка, – быстро сказал Иннес, крепко обнимая ее и прижимая к себе. – Я люблю тебя так же сильно, как и ты меня. Пожалуйста, поверь мне. – Он мягко коснулся ее лица. – Строун-Бридж – наше наследие. Другого нам не нужно, а наша любовь – все, что нужно мне. Мне не нужно, чтобы ты доказывала свою любовь. Достаточно того, что ты рядом со мной, в горе и в радости. Мне не нужны дети, и я не хочу, чтобы ты грустила от таких мыслей или думала, что подведешь меня, если ребенка не будет. Ты мне веришь?

Слеза скатилась по ее щеке.

– Иннес, пойми меня правильно… Врачи сказали, что я… что это невозможно.

– Ты тоже меня пойми: я не шучу. Мне нужна ты. А остальное не важно. Если бы вдруг выяснилось, что у меня не может быть детей, ты бы ушла от меня?

– Конечно нет!

– Тогда… что годится одному, годится и другому, верно? Эйнзли, я говорю серьезно. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Настоящей женой. Женой на всю жизнь. Моей единственной. И дети не станут камнем преткновения. Мы должны во всем начать сначала. Давай еще раз поженимся. Ты выйдешь за меня, милая?

– Еще раз?

– Если понадобится.

– Люби меня, а больше ничего не понадобится, и обещаю, я ничему не позволю встать между нами.

Она нежно поцеловала его в губы. Потом улыбнулась, и Иннес понял, что поэты не преувеличивают, когда пишут о «тающих сердцах». Он крепко обнял ее, сел, увлекая ее за собой, и накинул им на плечи одеяло.

– Теперь я должен тебе рассказать… Говорить придется долго, но ты все же послушай.

Он нахмурился, вспоминая все, что произошло за последние две недели.

– Я связался с ней не потому, что нашел брошь, и даже не из-за ее письма, а из-за твоего, – заключил он некоторое время спустя, мимолетно улыбнувшись Эйнзли. – После твоего неожиданного отъезда я вдруг понял, что не имею права тебя потерять. Мне всегда казалось, что Строун-Бридж населяют призраки прошлого, но они ничто по сравнению с тем, как плохо мне было без тебя. Я надеялся увидеть тебя за каждым поворотом. Особенно на террасе, откуда открывается тот вид. Ну и, конечно, масла в огонь подливала Мари. И Йоун. И Роберт – он только о тебе и говорил! Все спрашивали, куда ты уехала и когда вернешься.

– Неужели?

Он рассмеялся:

– Ты и понятия не имеешь, как там все тебя полюбили. Не только я. Ты, Эйнзли, пустила в Строун-Бридж корни.

Она поцеловала его руку. Ее глаза сияли.

– Строун-Бридж тоже пустил во мне корни… По нему я скучала почти так же сильно, как по тебе.

– Ну кто бы мог подумать? – Он поцеловал ее в макушку. – Когда я в последний раз уезжал оттуда, вдруг понял, что начал считать Строун-Бридж своим домом и радоваться тому, что там меня ждешь ты. Тогда я страшно перепугался.

– И решил рассказать мне о Малколме?

– Да, тебя не проведешь. – Иннес снова поцеловал ее. – Письмо, которое ты мне оставила… ты написала, что я заслуживаю счастья. В том и заключалась самая большая трудность, потому что я долго этого не осознавал. Но потом я поднялся в башню, увидел, сколько трудов ты вложила в свои чертежи и планы, и понял, что дело не только во мне, но и в тебе. А Бланш… про нее ты тоже все правильно поняла. В самом ли деле я упивался сознанием своей вины или так сжился с ней, что просто не знал, как от нее избавиться? Долгие годы я боялся призрака, который, как мне казалось, жил на башне, но оказалось, что наверху просто комната, откуда открывается красивый вид. Ты снова оказалась права. Именно там мне пришла в голову мысль: наверное, ты права и в остальном. Поэтому я поехал повидаться с ней в Глен-Вади.

– И что же? – Эйнзли с трудом выпрямилась.

– И оказалось, что дела обстоят не совсем так, как я себе представлял, – сухо ответил Иннес. – То есть, как я тебе и говорил, Бланш убежала потому, что не могла заставить себя выйти за Малколма. Она написала ему, думая, что поступит правильно, если все ему скажет, хотя ей и не хватило мужества поговорить с ним с глазу на глаз. Она не подумала о том, как подействует на него ее письмо. Как подействуют ее слова. Она откровенно написала, что не любит его. Что не может выйти за него замуж. Она не написала, что хочет выйти за меня, потому что не хотела.

– Что?!

– Понимаю, звучит нелепо. Точнее, звучало бы нелепо, если бы потом не случилась трагедия. Четырнадцать лет не только я страдал от сознания своей вины; не только я запрещал себе любить. – Иннес покачал головой. – До сих пор не верится… Все эти годы она жила в Лондоне. Она не выходила замуж до тридцати двух лет, а потом встретила некоего Мерчисона и влюбилась в него. Так что, получив твое письмо, она обрадовалась, что у нее наконец-то появилась возможность все прояснить.

Эйнзли с трудом подбирала нужные слова:

– Бланш… не хотела выйти за тебя замуж?

– Понимаю, милая, тебе трудно поверить. – Иннес широко улыбнулся.

Эйнзли шутливо шлепнула его по руке:

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

– Да. – Он посерьезнел. – Она сказала о Малколме то же, что и ты, – что он бы наверняка хотел, чтобы мы оба были счастливы. Он думал, по-своему, трагически заблуждаясь, что расчищает нам путь к счастью. Но только после твоего отъезда до меня дошло, что я был дураком, потому что пытался искупить вину, упиваясь своими страданиями.

– А Бланш?

– Поняла то же самое, хотя и не очень давно. Эйнзли, она подтвердила то, что ты мне говорила.

– Значит, она так же прекрасна внутри, как и снаружи.

Он рассмеялся:

– Да, наверное, но для меня нет никого прекраснее тебя, что я, по-моему, только что и доказал.

– Надеюсь, ты снова это докажешь, и очень скоро.

– Сейчас же, если хочешь.

Она улыбнулась ему, и от ее улыбки кровь в нем закипела; он думал, что больше никогда не увидит ее улыбки. Он прильнул к ее восхитительным губам, созданным для поцелуев.

– Сейчас, всегда… и вечно.

Эпилог

Строун-Бридж, канун Нового, 1840 г.

По случаю новогоднего приема, который устраивали новые владельцы Строун-Бридж, Эйнзли сшила шелковое платье цвета слоновой кости. Простой покрой и лиф с V-образным вырезом, как она любила, выгодно подчеркивали тонкую талию и красивую грудь. Короткие рукава фонариками украшали оборки из черного кружева, такого же, какое на подоле платья и на вертикальных полосах на юбке.

Прием устраивали в Большом зале. Они с Иннесом приехали из Эдинбурга всего за день до праздника, но Иннес заранее поручил приготовления опытным рукам Мари.

– А если бы ты меня не нашел? Если бы я отказалась вернуться? – спросила Эйнзли Иннеса на пароходе.

Он ответил, что об отказе не могло быть и речи. И наградил ее взглядом, полным любви, от которого ей захотелось поцеловать его там же, на шумной и холодной палубе парохода «Ротсей касл».

Когда они приехали в Строун-Бридж, пошел снег; с тех пор он не прекращался. Последний день года провели в хлопотах. Надо было позаботиться о том, чтобы ферма сияла чистотой и кругом был порядок. Над порогом развесили ветки рябины и лещины, чтобы отогнать злых духов. Разумеется, так решила Мари, но Эйнзли не возражала, она так привыкла угождать добрым духам и отгонять злых, что почти поверила в их существование.

Прежде чем выйти, она еще раз посмотрелась в зеркало, и как раз в этот момент открылась дверь и в спальню вошел Иннес. Он был в полном облачении горца, которое надевал на прощение. Когда он улыбнулся ей, сердце у нее учащенно забилось. Волосы у него были черными, как ночь. Глаза – синими, как море. Как она его любила!

– Позволь сказать тебе, женушка, что ты выглядишь восхитительно.

– Позволяю. – Она шутливо присела. – Позволь сказать тебе, муженек, что и ты выглядишь восхитительно. – Он рассмеялся.

– Не уверен, что последнее слово ко мне подходит, но я не против.

– По-моему, слово превосходное, и уж я позабочусь о том, чтобы мадам Гера употребляла его почаще.

– Чтобы жить счастливо, позаботься о том, чтобы твой муж был восхитительным во всякое время.

– Вот видишь, как замечательно! – Она обвила руками его шею и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его.

– Доказать, как замечательно? – прошептал он.

Она хихикнула:

– Может, подождем до следующего года? Нам пора идти на праздник.

– Ты предлагаешь томиться в ожидании целых шесть часов!

– Обещаю, ты не пожалеешь. – Эйнзли многозначительно улыбнулась.

– Ловлю тебя на слове. – Иннес улыбнулся своей лукавой улыбкой. – Я уже рассказывал тебе об обряде подтверждения?

– Еще один обряд, который ты выдумал только что?

– Да. – Он достал из-под подушки кожаную коробочку. – Заказал в Эдинбурге. Открой!

Дрожащими пальцами она откинула крышку. Розовый бриллиант был тот же самый, и огранка осталась той же, только его поместили в другую оправу. Теперь это было современное золотое кольцо, а белые бриллианты, прежде окружавшие розовый, ювелир вделал в золотой ободок.

– Никогда не видела ничего подобного, – сказала Эйнзли. – Просто дух захватывает!

Иннес надел кольцо ей на палец – не на средний палец правой руки, где кольцо было на прощении, а на левую руку, над обручальным кольцом.

– Символ того, что старое ушло и родилось новое, – пояснил он. – Подтверждение того, что мы обещали, и обещание гораздо большего. Я люблю тебя, Эйнзли. И собираюсь с каждым днем любить тебя еще больше.

– Подтверждение… – В ее глазах стояли слезы, но она в жизни не чувствовала себя такой счастливой. – По-моему, этот обряд станет моим любимым.

Она не думала, что возможно быть счастливее, но, стоя рядом с мужем в Большом зале и ожидая, когда колокольный звон возвестит о начале Нового года, Эйнзли думала, что она вот-вот взорвется от счастья. Глядя на окружавшие их лица, раскрасневшиеся от танцев и вина, она невольно сравнивала прием с прошлым разом. Тогда она была для всех практически чужой. Теперь она знала всех по имени. Знала, чьи дети носятся и играют в дальнем конце зала, на какой ферме они живут.

Но сегодня на встречу Нового года пришли не только жители Строун-Бридж. Появились и новые лица; некоторые приехали даже с Аррана и Бьюта. Приехал и владелец Глен-Вади, а с ним – его воспитанница, Бланш Мерчисон, в девичестве Колдуэлл.

Бланш оказалась именно такой красавицей, как и представляла Эйнзли. У нее были золотисто-русые волосы. Васильковые глаза. Идеально выгнутые брови. Губы, изогнутые, как лук Купидона. Платье на ней было из шелка того же цвета, что и глаза, а бриллианты в ее ожерелье явно не были поддельными. Она была стройной и хрупкой, дюйма на три ниже Эйнзли, и ее фигура отличалась соблазнительными изгибами. У нее была чарующая улыбка, которая трогала сердце каждого мужчины, и в довершение всего она обладала приятным грудным голосом. Не будь она так откровенно влюблена в человека, чью фамилию носила, Эйнзли, возможно, и забеспокоилась бы.

Потом она повернулась к своему мужу, который их познакомил, и увидела, как Иннес ей улыбается, почувствовала, как он сжимает ее руку, и посмотрела на кольцо, сверкнувшее у нее на пальце. Она решила, что ей ни о чем не нужно беспокоиться.

Колокола пробили полночь. Точно с последним ударом чета Драммонд и все их гости наполнили бокалы и подняли их в ожидании тоста, который должен был произнести новый владелец замка Строун-Бридж.

Иннес обвил рукой талию Эйнзли и призвал всех к молчанию.

– Буду краток, – сказал он, – потому что сейчас нужно веселиться, а не слушать речи. На прощении мы примирились со своим прошлым. Сегодня, в первый день нового года, я хочу рассказать вам о будущем. Том будущем, которое мы с женой задумали для Строун-Бридж. О будущем, в котором, как я надеюсь, вы будете с нами. Роберт! – Он кивнул своему помощнику; тот уже распорядился, чтобы в центре зала поставили длинный стол. – С гордостью признаюсь, что замысел принадлежит моей милой жене, – продолжал Иннес. – Вот что мы вам обещаем. Сегодня у нас обряд подтверждения. – Он метнул на Эйнзли лучезарный взгляд. – Знак того, что прошлое ушло и новое родилось. Дамы и господа, прошу вас поднять бокалы за отель «Строун-Бридж касл». Ваше здоровье!

Историческая справка

Колесные пароходы и железные дороги привлекли туристов на западное побережье Шотландии примерно в то же время, когда Эйнзли и Иннес решили основать гостиницу. Хотя первоначальными и самыми популярными местами, куда плавали «вдоль по речке» Клайд, были Ротсей, Ларгс и Данун, свою долю экскурсантов принимал и Тайнабруэх (то есть Каменный Мост). Инженер Дэвид Нейпир, чьи экскурсии по озеру Лох-Эк вспоминает Эйнзли, в 30-х годах XIX века построил причал на озере Холи-Лох, недалеко от моего дома.

Многочисленные собратья парохода «Ротсей касл» проделывали путь от железнодорожных вокзалов в Глазго, Гороке и позже в Вимз-Бей до острова Бьют. Сегодня последний морской колесный пароход, «Уэйверли», проделывает тот же путь от Глазго до Бьюта и по красивому проливу Ферт-оф-Клайд до самого Тайнабруэха.

Основой для замка Строун-Бридж послужил Панмур-Хаус в окрестностях Данди, на протяжении нескольких веков бывший домом семьи Мол и снесенный в 1955 году. Именно с Панмуром связана история о запертых перед якобитским восстанием воротах, которую Иннес рассказывает Эйнзли; подробности и иллюстрации можно найти в красивой книге Иена Гау «Утерянные дома Шотландии». Только часовня в поместье Строун-Бридж «списана» с церкви при замке Маунт-Стюарт в Ротсее.

Как ни поразительно, газетная колонка с советами для женщин существовала уже в XVII веке, хотя наибольшую популярность такие колонки завоевали в середине Викторианской эпохи, немного позже того времени, когда советы своим корреспонденткам давала мадам Гера. Поистине интереснейшие образцы подобных писем можно найти в книге Танит Кэри «Никогда не целуйтесь с мужчиной в каноэ».

Что касается традиций и обычаев, описанных в книге, – должна признать, что здесь я немного дала разгуляться своей фантазии. Все обычаи, связанные с хогманеем, кануном Нового года, вполне традиционны, чего нельзя сказать о церемонии прощения. Я придумала ее для предыдущего романа, действие которого также происходит в Аргайле, но церемония так мне понравилась, что я решила не нарушать традицию и включила прощение в новую книгу.

Примечания

1

Л э р д (землевладелец, лорд) – представитель нетитулованного дворянства в Шотландии. (Примеч. ред.)

2

Х о г м а н а й – празднование последнего дня в году в Шотландии. (Примеч. ред.)

Content

Маргерит Кэй
Незнакомцы у алтаря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Историческая справка

Примечания