Георгий Михайлович Брянцев

Это было в Праге. Том 2. Книга 3. Свет над Влтавой

Книга третья

СВЕТ НАД ВЛТАВОЙ

Глава первая

1

Сентябрьским утром сорок седьмого года в одном из кабинетов Корпуса национальной безопасности задолго до начала занятий зазвонил телефон.

Ярослав Лукаш, как правило, приходил на работу раньше времени и, во всяком случае, раньше своего секретаря. Настойчивые звонки он услышал еще из коридора.

«Ко мне звонят!» Он нащупал в кармане ключ и поспешил к двери.

К телефону Лукаш испытывал слабость. Читал ли он, писал или вел увлекательный разговор – все равно, как только раздавался звонок, Лукаш немедленно брал трубку. Частенько случалось ему услышать звонки после занятий, когда он запирал свой кабинет. В таких случаях он неизменно возвращался. Всякий раз ему казалось, что звонок оповещает о серьезном деле, которое нельзя отложить. Два года его работы в Корпусе национальной безопасности дали много подтверждений этому.

В Корпус национальной безопасности обращался каждый, кому дороги были завоевания сорок пятого года, кто видел или слышал, что на эти завоевания посягают враги.

И сегодняшний настойчивый звонок мог оказаться очень важным. Боясь, что человек, стоявший на другом конце провода, потеряет терпение и положит трубку, Лукаш быстро подошел к аппарату.

– Да, у телефона я, товарищ Морава. Хочешь приехать? Сейчас? Прошу, прошу… Что, что? Повтори еще раз фамилию. Понял. Да, да. Яромир Розенфельдер? Так? Хорошо! Я жду.

Лукаш вынул из кармана свою обкуренную трубку, набил ее табаком, закурил.

«Яромир Розенфельдер… Яромир Розенфельдер… – повторил он несколько раз. – Чем-то мне эта фамилия знакома».

Он старался припомнить, где, когда и в связи с чем слышал о Розенфельдере. Но память, перегруженная многими событиями, на этот раз изменила ему.

Необходимо распорядиться, чтобы проверили. Лукаш достал из стола тетрадь и сделал в ней пометку. Потом он задал себе вопрос: почему Морава заинтересовался Розенфельдером? Морава – ответственный работник Совета революционных профсоюзов, а Розенфельдер… Кто же он такой, Розенфельдер?

И снова напрягал свою память, – и снова безуспешно.

Поджарый, тонконогий Морава, бывший комиссар специального отряда, бесстрашный партизан, а ныне человек самой мирной профессии, появился в кабинете Лукаша ровно через полчаса после своего звонка.

– Задал ты мне загадку своим Розенфельдером, – сказал Лукаш, пожимая руку старому боевому товарищу. – Никак не вспомню, что это за персона.

– Ничего мудреного в этом нет, – усмехнулся Морава, присаживаясь у стола. – Если бы мне не подсказали, я тоже не вспомнил бы. Это тот самый обиженный господин, о котором весной писала американская газетка. Помнишь? Дескать, проклятые коммунисты преследуют даже таких кристально честных, деловых людей, как Яромир Розенфельдер.

– А-а-а… вспомнил, вспомнил! Чешский немец?

– Верно.

– Все годы оккупации проторчал в Лондоне?

– Вот, вот! А потом без приглашения с нашей стороны и без визы пожаловал в Прагу. Его арестовали, хотели судить за нелегальный переход границы, но добросердечный Дртина заступился за него.

– Помню, помню. А почему ты вдруг заинтересовался им? – спросил Лукаш.

– Сейчас скажу. Розенфельдер до оккупации владел фабрикой «Уния». Она была национализирована, а вчера мне рабочие рассказали, что Розенфельдер подал иск в административный суд и требует возвращения ему предприятия.

– Хорош гусь, – угрюмо сказал Лукаш.

– Это-то бесспорно, – согласился Морава. – Но мне хотелось бы его проучить. Помимо нелегального перехода границы, за ним водятся и другие немалые грешки. Ты прав, он судетский немец, хоть и называет себя чехом. Якшался с Гейнлейном. Его нужно было выслать вместе со всеми судетскими немцами. Нельзя теперь исправить эту ошибку?

– Попытаемся, – твердо сказал Лукаш.

– Очень прошу. А я со своей стороны послежу; если суд начнет клонить в его сторону, пойду в министерство юстиции.

– Напрасно. Там толку не добьешься.

– А я устрою скандал. Сколько же времени можно терпеть эти безобразия!

Лукаш побарабанил пальцами по столу.

– Придется еще потерпеть. До поры до времени.

Морава оставил Лукаша в глубоком раздумье. За минувшие два года не было дня, когда бы Лукаш не убеждался на деле, что борьба, начатая коммунистами в тридцать восьмом году, далеко еще не закончена. Каждый день приносил яркие доказательства этого, каждый новый день напоминал, что борьба только видоизменилась, приняла иные формы. Но не угасла и не может угаснуть. И чем больше слабела буржуазия, тем озлобленней и коварнее она сопротивлялась, пытаясь исподтишка нанести решительный удар молодой народно-демократической республике.

Буржуазия располагала тремя политическими партиями из пяти, составляющих национальный фронт: «народной» или католической, национально-«социалистической» и словацкой «демократической».

Буржуазия занимала руководящие посты в министерствах внешней и внутренней торговли, юстиции, снабжения, искусства, унификации законов, здравоохранения, транспорта, почты, телеграфа. На ее стороне были президент Бенеш и три заместителя председателя Совета министров Готвальда.

Она ставила целью захватить в свои руки министерства обороны, внутренних дел, земледелия, финансов и информации – министерства, во главе которых стояли коммунисты.

Она компрометировала в глазах народа Национальное собрание, клеветала на Советский Союз, перекачивала за границу крупные денежные суммы, открыто саботировала поставки продовольствия в города, покровительствовала военным преступникам, предателям, ратовала за учреждение акционерных обществ с участием иностранного капитала, добивалась отмены декретов о национализации крупной промышленности, банков, о разделе земли, распространяла слухи о неизбежной сельскохозяйственной катастрофе вследствие небывалой засухи этого года, постигшей страну якобы в результате коммунистического руководства, организовывала массовое вредительство и диверсии в народном хозяйстве, лезла из кожи вон, пытаясь переманить на свою сторону левое крыло социал-демократической партии, которое поддерживало коммунистов.

Не только Лукаш, ответственный работник Корпуса национальной безопасности, но и каждый коммунист, каждый честный гражданин республики знали, что за спиной чехословацкой буржуазии, за спиной реакции стоит реакция внешняя, возглавляемая кругами США, и что усилия и потуги внутренней реакции – это усилия и потуги американских империалистов.

Лукаш на бесчисленных примерах убеждался, что, нанося удары по диверсантам, вредителям, террористам, бандитам, спекулянтам, Корпус национальной безопасности этими ударами бил и по длинным рукам заокеанских заговорщиков.

Каждый новый день давал все новые и новые примеры этой сложной борьбы.

Вот сегодня стало известно, что Розенфельдер задумал вернуть себе национализированную фабрику; вчера на текстильной фабрике, обрабатывающей полученный из СССР хлопок, обнаружили в барабане острые куски железа, портившие полотно; позавчера нашли труп офицера органов безопасности.

А сколько чрезвычайных происшествий было зарегистрировано за это время! Член парламента национальный социалист Отто Гора опубликовал в печати данные о Количественном составе Корпуса национальной безопасности; реакционеры инсценировали «неудавшееся» покушение на своих лидеров – министров Зенкла и Дртину и постарались замять дело; был пойман с поличным ватиканский агент с письмом к одному из видных деятелей Национального собрания; «Свободное слово» выступило с очередной статьей в защиту спекулянтов; в Прахатицах обнаружен тайник, а в нем тысяча метров текстильной ткани и тридцать пять килограммов золота. И прочее, и прочее.

«Конечно, на этом они не остановятся, – думал Лукаш. – Это только их разведка боем. Они пробуют силы и оружие на отдельных участках, маскируются, испытывают нас, ждут сигнала. Когда этот сигнал будет подан, они ринутся сломя голову в атаку. Хм! Мертвецы… Мертвецы, которых навеки похоронила история. Но они не хотят примириться с этим. Они, видно, думают, что мы позволим отбросить себя назад, в наше страшное прошлое, позволим опять сесть себе на шею. Ну уж нет, господа! Ваша песенка спета. Карты ваши биты. Если вы и дадите нам бой, то это будет последний для вас бой. Не наша вина в том, что вы страдаете куриной слепотой».

Почти семь лет работы в подполье не прошли бесследно для Лукаша. Он уже не скучал по паровозу и только изредка с теплым чувством вспоминал о нем. Он нашел новую профессию и гордился ею не меньше, чем старой. Жестокая, беспощадная борьба с врагами родины, в которую он вступил семь лет назад, сама подвела его к его новой работе – работе контрразведчика. И не только привела, но и закалила, воспитала, обогатила ценнейшим опытом, позволившим ему, Лукашу, бывшему паровозному машинисту, стать ответственным работником Корпуса национальной безопасности – органа, стоящего на страже интересов чехословацкого народа.

Опять зазвонил телефон. Лукаш протянул руку к аппарату и взял трубку.

– Пропустите.

Когда посетитель появился, Лукаш поднялся к нему навстречу.

– Товарищ Гофбауэр! Вот уж никак тебя не ждал. Похоронил ты себя заживо в Стршешовице. Друзей старых забыл. Видно, и совесть не мучит. А?

Он дружески обнял гостя за плечи, подвел к креслу, сел против него.

– А знаете, по правде-то говоря, и не мучит, – признался Гофбауэр, нисколько не смутившись. – Я как-то собрался заглянуть к вам домой, хотел проведать. Но подумал: зачем я к нему потащусь? Вспоминать прошлое? Переливать из пустого в порожнее? Отвлекать человека от его обязанностей? А в них, как погляжу, недостатка нет. И решил: нет, уж лучше посижу дома. Если сам я бездельничаю, то зачем мешать тем, кто дело делает? И не пошел.

– И все-таки не стерпел, решил помешать? – пошутил Лукаш.

– Да ведь не зря отнимаю время. Не без причины. С делом пожаловал, а делом никогда не помешаешь.

– Готов тебя слушать в любое время.

Гофбауэр достал очки с оглобельками, скрепленными суровыми нитками, водворил их на нос, вынул сверток с бумагами и начал усердно копаться в них.

Лукаш считал себя стариком, но, поглядев на Альфреда Гофбауэра, убедился, что в сравнении с гостем выглядит молодцом. Гофбауэр бел как лунь. Кожа на его лице, испещренном бесчисленными морщинами, стала совсем прозрачной и как бы просвечивающей. Глаза, когда-то зоркие и добродушно-плутоватые, потеряли свой цвет, утратили остроту и помутнели. Руки с припухшими суставами и широкими венами заметно тряслись.

«Болен старик, потому и сидит дома», – решил Лукаш. И спросил:

– Здоровье твое как?

Гофбауэр повел худыми плечами.

– Не жалуюсь. Пока Бог милует. Еще гляжу вперед годков этак на десять-пятнадцать. Проскриплю это время. Я такой… А теперь слушайте. Дело заключается вот в чем…

И Гофбауэр рассказал следующее. Месяца три назад он с оказией неожиданно получил письмо от Гоуски из Швейцарии. От того самого Гоуски, который доверил ему особняк и у которого Лукаш работал истопником. Письмо принес Гофбауэру на дом неизвестный человек. Выяснить, что это за человек, старик не сумел. Посланец приехал на машине поздно вечером, не удалось даже разглядеть номерной знак. Выяснилось, что Гоуска знал о заселении его особняка и о том, что Гофбауэр отстранен от управления им. Но Гоуска был уверен, что его друзья помогут ему вернуть особняк и выдворить из него непрошеных гостей. В недалеком будущем он намерен вернуться в Прагу, ибо не чувствует за собой никакой вины перед родиной. Гоуска просил Гофбауэра присмотреть за тем, чтобы теперешние жильцы особняка не растащили при выселении мебели и всего, что там еще уцелело.

– Вот его письмо, – Гофбауэр подал Лукашу конверт.

– Что ты ему ответил? – спросил Лукаш.

– Ничего. Он не требовал ответа.

Лукаш вынул из конверта лист бумаги и пробежал его глазами.

– И дальше? – спросил Лукаш.

– Я получил еще одно письмо от Гоуски вчера. Но уже по почте. Вот оно.

«На конверте печать пражского почтамта. Следовательно, человек, который привез его в Чехословакию, не решился во второй раз идти на дом к Гофбауэру и опустил письмо в почтовый ящик», – соображал Лукаш.

Гоуска сообщал, что вернется на родину в самом ближайшем времени и перевезет семью из загородной виллы в особняк. Он предупреждал Гофбауэра, что возьмет его к себе в качестве управляющего виллой, благодарил за услуги и заверял, что не останется в долгу.

– За какие услуги? – спросил Лукаш.

– Да интересно все получилось, – рассмеялся Гофбауэр. – Из особняка и на самом деле выселили всех. Три семьи. Я пришел, когда съезжали последние жильцы. Представился чиновнику: так, мол, и так. Он говорит: «Пожалуйста». Я расставил мебель по старым местам, навел порядок, перенес телефон из коридора в кабинет – тот, где вы мне руки связывали, запер двери на ключ и поселился в вашей каморке. Помните ее? Теперь скажите: разве я не оказал услуг Гоуске?

Лукаш в полной мере оценил сообразительность Гофбауэра.

– Молодчина ты!

– А как же? – хитровато подморгнул Гофбауэр. – Когда-то его дом хорошо нам пригодился. Чем черт не шутит, может, теперь и сам хозяин пригодится.

2

«Ну и негодяй же этот Гоуска! – думал Лукаш, проводив гостя. – Он не чувствует за собой никакой вины, а веревка плачет по нем давно. На что и на кого он надеется? И тюрьмы не боится».

Ярослав вызвал секретаря и попросил пригласить Сливу.

Когда тот явился, Лукаш приказал ему разыскать и принести дело Рудольфа Гоуски – то дело, которое в свое время на островах завел на него штурмбаннфюрер Зейдлиц, как на гестаповского агента.

– Ясно?

– Да.

Антонин Слива щелкнул каблуками и вышел. Как и Лукаш, он работал в Корпусе со дня его организации. Теперь у них сложились иные взаимоотношения, служебные. Но эти новые отношения не могли заслонить прежних, возникших еще в дни юности Антонина. Он по-прежнему любил Лукаша, как отца, хотя Ярослав был теперь взыскательнее, требовательнее и строже с ним.

Через несколько минут Слива явился с докладом. Лукаш нахмурился.

– Дело Гоуски исчезло из архива, – доложил Слива.

– Как?

– Исчезло со всеми материалами, которые похитил Горак, бежавший в Западную зону.

– Так, так, – проговорил Лукаш и еще сильней нахмурился.

Он вспомнил историю Горака, пробравшегося в Корпус по заданию реакционеров. Много еще придется поработать, чтобы очистить Корпус от проникших в него врагов. Часть из них, вроде Горака, уже сама себя разоблачила; часть притаилась, замаскировалась и вредит общему делу исподволь, осторожно, боясь выдать себя; другие изо всех сил стараются зарекомендовать себя с лучшей стороны, завоевать доверие, чтобы потом, в нужный момент, нанести удар в спину. Случайно это? Нет. Это вполне закономерно. И надо быть глупцом и слепцом, чтобы не понимать и не видеть этого.

Глава вторая

Божена давно ждала этого известия. В своем воображении она рисовала радостную минуту, когда он войдет и скажет: «Ну, вот я и вернулся, Божена».

Ей хотелось, чтобы все это произошло неожиданно, вдруг, без долгих дней мучительного ожидания. Немало пережила она за эти годы, а если счастье проглянет сразу, как солнце, – только и остается, что засмеяться от радости и с головой окунуться в его светлый поток.

Вот она и дождалась своего счастья! Значит, не напрасно ждала. А ведь долгое время от Нерича не было никаких известий. Она не знала, где он, и не была уверена, жив ли он, – следы Нерича затерялись. Первое письмо Божена получила в июле сорок пятого года. Оно было совсем коротенькое, в несколько строк. Нерич без особой надежды на ответ запрашивал: живет ли еще в старом доме Божена Лукаш, а если переехала, то не могут ли ему сообщить ее новый адрес? Она ответила в тот же день, вернее сказать – в тот же час. Ей хотелось написать всего три слова: «Я здесь, жду», – но она сдержала себя и сообщила лишь то, о чем он ее спрашивал. Конечно, она не могла ограничиться несколькими строчками и написала, что живет по-прежнему вместе с отцом, – из этого он поймет, что она не замужем, что учится в университете. А потом следовал целый вихрь вопросов. Как сложилась его судьба? Помнит ли он Прагу? Не собирается ли навестить своих старых друзей? Ей очень хотелось спросить, не забыл ли он слова, которые сказал ей при расставании. Но она не спросила об этом из самолюбия. Впрочем, волнение ее было настолько сильно, что в каждой даже самой обыденной фразе Нерич, если он человек чуткий, мог угадать ее состояние и оценить стойкость ее чувства. Ей казалось, что, резко обрывая фразу, она этим подчеркивает свою сдержанность. Он же по этим отрывочным фразам видел ее душевное смятение.

Через неделю пришло еще одно письмо, затем третье. Божена аккуратно отвечала, и переписка их оживилась. Нерич подробно писал о себе, и легко было понять, что он хочет восстановить прежние отношения.

«Жизнь сурово обошлась со мной, – не раз повторял он в письмах. – Я многое понял и переоценил».

Он подробно описывал свои странствия и делал это, как и всегда, с воодушевлением и блеском. Божена живо представила себе события, к которым был причастен Нерич, и заново переживала опасности, которым любимый ею человек подвергался. Да, она по-прежнему любила его, и, быть может, даже сильнее, глубже, чем прежде. Он стал ей как-то ближе и понятнее. Он защищал свою родину, воевал с фашистами, четыре года вместе с югославскими партизанами бродил по лесам, был ранен.

«Я понял, что выше всего для человека его отчизна. И жить надо ради свободы своего народа, – так он заканчивал одно из своих первых писем. – Перед моими глазами стоят люди, отдавшие жизнь за светлое будущее. Меня спас от смерти простой человек, крестьянин Душан. Я лежал в снегу раненый, истекающий кровью. Душан подобрал меня и, несмотря на разгулявшуюся вьюгу, на своих плечах унес в глубь леса, к нашим. Во время пути ему дважды пришлось отстреливаться, и немцы его ранили. Теряя силы, он опускал меня на снег и защищал своим телом от жгучего ветра. Он умер в пути. Меня еле живого утром подобрали друзья. Никогда я не забуду такого самопожертвования. Подвиг Душана заставил меня продумать многое. Что я ему? Только врач. А он отдал за меня жизнь. Он знал, что я необходим для людей, его товарищей, которые подвергают себя опасности каждую минуту. Сколько мужества проявили мои соотечественники в борьбе с немцами! Поистине герои. И я горжусь, что вместе с такими героями, как Душан, нес эти годы все тяготы и лишения партизанской жизни. Теперь я совсем другой, Божена…»

Это письмо Божена показала отцу. Когда Ярослав читал его, она не сводила с отца глаз, счастливая и гордая любимым человеком. Вот он какой, Милаш Нерич! Можно ли не оценить его мужества?

– Что ж, он вполне трезво рассуждает, – сказал тогда Лукаш, складывая письмо и возвращая его дочери. – В годы сопротивления многие поняли, на чьей стороне правда…

Отец хоть и не открыто, но одобрил и мысли и поведение Нерича. У Божены словно камень свалился с сердца. Сломалась преграда, так долго разделявшая Нерича и отца.

«И ты в него не верил!» – с упреком подумала Божена.

Каждое новое письмо сближало их. Нерич все чаще писал о том, как стремится увидеть ее. Она отвечала ему тем же. Неожиданно Нерич в своих письмах перешел на «ты», и это смутило Божену. Нет, она не обиделась на такое обращение, ее не оскорбило это проявление близости. Она почувствовала, что с этим «ты» в ее жизнь вошло что-то решающее и бесповоротное. Это «ты» словно бросило свет на все слова его письма. Не дочитав его до конца, Божена закрыла глаза, голова ее кружилась.

– Милаш, – прошептала она и вложила в это имя всю силу своей верной любви.

Письма научили ее мечтательности. Возвращаясь из университета, Божена сворачивала к Влтаве, проходила по набережной и садилась на их любимую скамью. Вот снова осень, снова позолотились деревья и по-осеннему звонко звучат людские голоса. Когда-то они гуляли здесь вдвоем, он рассказывал, она слушала и не отрываясь смотрела на лениво бегущие воды Влтавы. Тогда их отношения были неосознанными, неопределенными. Зарождающееся чувство пряталось под ничего не значащими фразами. Они могли говорить часами, обходя то главное, что возникало между ними. А она уже и тогда любила Нерича, в те чудесные вечера. Может быть, Нерич не догадывался об этом, не знал, какую радость она носит в своем сердце. Но это потому, что гордость девушки не позволяла обнаружить чувство. Они долго были знакомы. Кем они были? Просто друзьями. Только вдруг загоревшийся взгляд, или внезапная тоска в голосе, или слишком долгое пожатие руки при расставании говорили о том, что они таили друг от друга. А позже она поняла, что и Нерич любит. Она ждала его признания, мучилась этим ожиданием, верила и не верила, что придет час ее счастья. А быть может, никогда не придет и все останется как прежде. Нет, хуже, чем прежде. Обида и стыд останутся с нею: обида за отвергнутое чувство и стыд за унижение. Он ведь давно почувствовал, что она его любит. И наконец сказал о своей любви. Не так, как она ждала, но все-таки сказал. И просил быть его женой.

Но она отказалась. Как больно сказать «нет» любимому человеку… Сказать «нет», когда сердце отвечает «да». Но он понял ее. Они расстались потому, что на родину надвигалась гроза. С тех пор прошло почти восемь лет. Она думала о нем все эти годы, неотступно думала и хотела быть с ним. И наконец пришло письмо. Что же теперь мешает их любви? Больше нет препятствий.

Божена легко вызвала в своем воображении их будущую совместную жизнь. Она будет залита солнцем. Ни одной тени не упадет на их отношения. Да и откуда взяться этим теням, если они любят друг друга, понимают и берегут? Мечты уносили ее к Милашу, в горы и леса Югославии, среди которых он жил, где был его дом. Или ей представлялось, что Милаш приезжает в Прагу и она встречает его на вокзале, с цветами. Но чаше всего ей представлялись вечера на берегу Влтавы и знакомая – до каждого сучка знакомая – скамья. Нерич что-то говорит ей, а она слушает и смотрит на реку.

Все чаще и чаще Нерич заговаривал в письмах о Праге.

«Как хочется оказаться в знакомых, давно ставших родными местах! Полжизни я провел на чешской земле, и опять тянет к ней, – писал он в одном из писем. – Не удивляйся, если неожиданно нагряну».

Но Божена недоумевала: почему Милаш не на родине, а в Швейцарии и письма идут из Берна? Но следующее письмо все разъяснило. Нерич находится в заграничной командировке от министерства иностранных дел Югославии. Командировка длительная.

Божена делилась новостями с отцом. И ей было приятно слышать, когда Ярослав, прочитав одно из писем, сказал:

– Твой Нерич, пожалуй, скоро министром станет.

Когда Нерич известил, что вступает в коммунистическую партию, Ярослав одобрил:

– Вот это дело!

Однако Божена не замечала, чтобы отец близко к сердцу принимал изменения в судьбе Нерича или интересовался им. Он ни разу не спросил по своему почину, что пишет Нерич. Если она рассказывала, он слушал, показывала письма – читал. Божене казалось, будто он это делает из нежелания огорчать ее. «Неужели так будет всегда? – горько думала она. – Неужели всегда он будет равнодушен к моей любви? Должен же наконец отец понять, что мое счастье – Милаш, и только Милаш».

С Антонином, который теперь бывал у них почти каждую неделю, она старалась не заговаривать о Нериче. Первой своей радостью Божена, правда, поделилась с ним – и тут же увидела, что Антонин настроен к Милашу враждебно. Он ничего не сказал, даже не ответил на ее вопрос: «Как ты думаешь, скоро он сможет приехать?» – и поспешно ушел.

Милый Антонин, он глубоко предан ей. Каждый час она чувствует его внимание и заботу. Он бывает с нею в кино, встречает ее по субботам около университета и провожает домой. От Божены не укрылась его любовь, хоть он и старается не выдать ее. Но разве ее можно утаить? Вот так же и она, встречаясь с Неричем, пыталась скрыть свое чувство. Но что ей казалось надежно скрытым, то было явным для Нерича.

Антонин теряется в разговоре с нею, мрачнеет, если она холодно встретит его, грустит, когда видит ее безразличие. И ей жалко его. Может быть, и она виновата в том, что Антонин мучится? Ей не следовало отвечать на его взгляды, доверчиво делиться с ним своими радостями и печалями. Еще тогда, в годы войны, когда она угадала его пробуждающееся чувство, ей нужно было сказать твердо и ясно, что она любит Нерича, что Нерич для нее самый дорогой человек на свете. Антонин, поняв это, остался бы ее товарищем. Но она не сказала тогда, не сказала и позже. Больше того, ее радовала любовь Антонина. Не будь Нерича, она, быть может, ответила бы на его чувство: Антонин ей нравился. Иногда Божена ловила себя на мысли, что даже жалеет о своей любви к Неричу: слишком тяжело давалась ей их долгая разлука. Не появись письма в сорок пятом году, она бы вообще смирилась с тем, что Нерич ушел из ее жизни. Но он жив, думает о ней. Этого довольно, чтобы снова страдать и терпеливо ждать его. Теперь Антонин лишний в ее жизни. Его любовь тяготит ее, его мрачность раздражает, молчание утомляет. Ей хочется говорить о Нериче, и только о Нериче, вспоминать прошлое, мечтать о будущем…

Нерич вытеснил все, чем раньше она жила, и от этого ей светло и радостно жить. Иногда, только изредка, она вспоминает об Антонине и чуточку жалеет его. Но это случается все реже и реже…

С утра Божена чувствовала себя оживленней. Из университета она поехала домой.

Трамвай шел слишком медленно, остановки злили, казалось, их слишком много – больше, чем всегда. Наконец последняя. Божена торопливо спрыгнула с подножки и побежала по своей улице. Стуча каблуками, она взбежала по ступенькам, открыла дверь – и сразу увидела на столе телеграмму. От него! Так и есть, из Белграда… Она дрожащими пальцами разорвала облатку и прочла давно жданное слово: «Выехал».

Она готова была разрыдаться от счастья и закрыла глаза ладонями.

Только теперь она услышала скрип стула, потом приближающиеся к ней шаги и тревожный голос:

– Что с тобой, Божена?

Она смахнула с глаз слезы. Перед ней стоял Антонин. Страдальческая улыбка свела его губы. Он смотрел на Божену, не решаясь заговорить.

– Это ты, Антонин? – приходя в себя, спросила Божена. – Извини, я не заметила.

И подумала с досадой, снимая шляпку: «Зачем он здесь? Как не вовремя!»

Антонин с минуту потоптался в нерешительности, потом торопливо оделся и, не сказав ни слова, открыл дверь.

Глава третья

1

Уже два с лишним года бывший штурмбаннфюрер СС Мориц Обермейер сидел во франкфуртской тюрьме. Суд давно сказал свое слово. Следствие установило, что он именно тот человек, за которого себя выдает.

Обермейер смирился со своим положением и навсегда похоронил надежды на будущее. Только изредка неугасимая злоба вспыхивала в нем при воспоминаниях о прошлом. Он не мог себе простить роковой ошибки, которую совершил при бегстве из Праги. Но и злоба утихала. Время сглаживало все.

Сегодняшний день ничем не отличался от других: заметно скудный завтрак, потом поверка заключенных и ожидание обеда. В камере полумрак; солнце появляется в окне лишь в час пополудни и спустя недолгое время снова исчезает, скрываясь за каменной громадой соседнего корпуса. Обермейер ежедневно отмечает длину тени на стене – это единственное и притом самое интересное занятие в его одиночестве. Больше делать нечего.

Но сегодня пасмурно, осеннее небо затянулось тучами, и солнца, кратковременного солнца, конечно, не дождаться. Обермейер лег на койку – не удастся ли уснуть? – и закрыл глаза.

Однако уснуть помешали. В два часа дверь неожиданно открылась и дежурный окликнул Обермейера:

– Следуйте за мной!

Обермейер повиновался, но вышел из камеры без особой охоты. В чем дело? Куда его ведут? Кому он понадобился? Неужели оккупационные власти решили пересмотреть дело, нашли новые документы?

Вслед за дежурным Обермейер проследовал через пустой тюремный двор. Его вели в административную парикмахерскую.

– Привести заключенного в полный порядок, и побыстрее, я сейчас вернусь, – распорядился дежурный.

Парикмахер добросовестно отнесся к своим обязанностям. С особой тщательностью он постриг и побрил необычного клиента в арестантской одежде.

Обермейер рассматривал себя в зеркале. Без всякого удовольствия он констатировал, что за эти годы сильно изменился к худшему. Бесцветные волосы заметно поредели и отступили ото лба. К бледной окраске кожи примешалась какая-то лихорадочная желтизна. Тонкие белые губы очерствели, огрубели. Вокруг большого рта залегли жесткие складки. Прибавилось морщин. Только глаза, кажется, не поддались влиянию времени, они были все так же прозрачны и бесцветны. И так же белели шрамы на носу и на щеке.

После туалета Обермейеру предложили переодеться. Ему подали новый коричневый костюм, легкую велюровую шляпу, сорочку цвета беж, скромный галстук в полоску и настоящие кожаные полуботинки.

Не требовалось острого ума, чтобы догадаться, что Обермейера собираются кому-то показать. Только этим и можно было объяснить заботу о внешности заключенного.

Машина, в которую сели дежурный и Обермейер, понесла их по улицам города.

Обермейер жадно смотрел вперед, назад, направо и налево. С наслаждением он вдыхал запах перегоревшего бензина, бивший в нос. Он испытывал волнение человека, почувствовавшего вкус свободы.

Машина остановилась на аллее Лилиенталь. Обермейера ввели в большой дом и оставили с главу на глаз с пожилым мужчиной.

– Садитесь, – пригласил незнакомец, расхаживая по комнате. Несмотря на то что он сказал это по-немецки, Обермейер сразу признал в нем иностранца.

Модный полосатый пиджак с длинными узкими бортами не мог скрыть строевой выправки незнакомца, и наметанный глаз гестаповца сразу увидел, что перед ним военный.

Незнакомец остановился против Обермейера и сказал:

– Я полковник из главного штаба Си-Ай-Си. Вам это говорит о чем-нибудь?

Решительным кивком головы Обермейер подтвердил, что ему все ясно.

Последовала небольшая пауза.

Полковник смотрел на Обермейера как-то странно: не в лицо, а поверх головы. Это не доставляло Обермейеру особого удовольствия.

– Вы, господин Крамер, допустили большую тактическую ошибку, скрыв от органов следствия и суда свою подлинную фамилию и профессию.

Обермейер молчал. За эти годы ему не приходилось говорить много. Он больше думал. Думал и сейчас: «Старый фокус… Психологическое воздействие. Нам это тоже немного знакомо. Если тебе известны моя подлинная фамилия и профессия, так почему ты называешь меня Крамером?»

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем полковник заговорил снова. Он вынул из кармана три фотоснимка и протянул их гестаповцу.

– Не находите ли вы, господин Крамер, что штурмбаннфюрер СС Мориц Обермейер разительно похож на вас?

Обермейер похолодел. Его рука, державшая фотоснимки, заметно дрогнула. Да, на снимках он. Отпираться глупо.

– Вот в этом и кроется ваша ошибка, – не дождавшись ответа, продолжал полковник. – Вас судили за убийство майора американской службы, судили как рядового солдата германской дивизии «Валленштейн». А если бы суд знал, что имеет дело с кадровым, руководящим работником гестапо, с штурмбаннфюрером СС, то…

Полковник не договорил, и Обермейер поднял голову. В его глазах застыл немой вопрос: «То как бы вы со мной поступили, если бы знали это?»

Но полковник так и не закончил своей фразы. Он снова стал ходить по комнате и после долгого молчания заговорил о другом:

– Перед вами выбор, господин штурмбаннфюрер, альтернатива: или – или. Или по-прежнему тюрьма, или свобода и согласие выполнять поручения американской секретной службы.

Обермейеру показалось, что в комнате стало вдруг светло и жарко. У него даже испарина выступила на лице. Он не мог дольше сидеть на месте, встал и облегченно вздохнул.

– Я согласен на все условия, – сказал он твердо.

– На любые поручения? – подчеркнул полковник.

– Я готов на все, – повторил Обермейер.

– Мы рассчитывали на это, но… – полковник вынул портсигар, открыл его и протянул штурмбаннфюреру. – Скажите откровенно – кто из вас убил майора, вы или ваш помощник? Я спрашиваю, конечно, не для того, чтобы инкриминировать вам новый состав преступления. Я спрашиваю из простого любопытства.

– Помощник.

– Скажите! Значит, я ошибался. Я предполагал, что вы. Но теперь это невозможно проверить. Ваш помощник оказался малодушным парнем и повесился в камере. Но, прежде чем проделать это, он всю вину свалил на вас. Кстати, это он рассказал, кто такие вы оба в действительности. На сей раз, как мне сдается, он совершил правильный поступок, единственный за всю его жизнь. А у вас нет желания вспомнить прошлое и воспроизвести действительную картину убийства? Мне хочется сравнить ваш рассказ с его показаниями. Право, это интересно.

– Могу, – ответил Обермейер.

– Садитесь. Обоим стоять неудобно.

Обермейер сел и рассказал все с самого начала и до конца. Дело произошло так. Он и помощник покинули восставшую Прагу после того, как стало известно о падении Берлина, смерти фюрера и капитуляции германских войск. За день до побега помощник пробрался в резиденцию гестапо – дворец Печека, захватил списки и личные дела наиболее ценной агентуры, уложил бумаги в небольшой железный ящик и закопал его в саду того дома, в котором жил. На машине они почти добрались до Пльзеня, но не по шоссе, а по проселочной дороге. Неожиданно путь им преградил джип. В нем сидели два американских солдата, сильно пьяных. Они не проявили к Обермейеру и его помощнику никакой враждебности и ничем не угрожали им, хоть и видели, что имеют дело с немцами. Солдаты только спросили, как проехать в город Бероун. Обермейер и его помощник ставили своей целью пробраться через Пльзень, Регенсбург и Мюнхен в Цюрих, где у Обермейера жила тетка по отцу. По территории, занятой американскими войсками, удобней передвигаться в американской форме и на американской машине. Поэтому Обермейер и его помощник обезоружили пьяных солдат, сняли с них военную форму, переоделись и, оставив их связанными в своей машине, добрались на джипе до Мюнхена. Тут понадобились деньги. У Обермейера было около двадцати крупных брильянтов. Маклер на Фридрихплац нашел им покупателя – американского майора интендантской службы по фамилии, кажется, Фолинг или Доминг. Майор провел их в полуразрушенный дом на Георгенштрассе и в одной из уцелевших комнат этого дома начал торг. Те камни, которые показал ему Обермейер, майор отказался купить и попросил показать другие. Обермейер допустил глупость и выполнил его просьбу. Тогда майор положил брильянты себе в карман и показал рукой на дверь. Дело приняло неожиданный и нежелательный оборот. Обермейер потребовал свои брильянты назад. Майор, вместо ответа, отстегнул кобуру пистолета. В это время помощник Обермейера напал на него с «кольтом» в руке и сильным ударом проломил ему череп. Обермейер вынул из кармана майора свои брильянты, распорол подкладу суконного пиджака и спрятал их туда. Все сошло как будто благополучно. Но покойный майор оказался умнее, чем это можно было предположить. Вероятно, он раньше через маклера узнал, что будет иметь дело с немцами, и через него же вызвал к дому наряд американских солдат. Когда Обермейер и помощник собирались выйти из дома, в комнату ввалились шесть солдат. Сопротивляться не имело смысла. Ну а дальше – лагерь… суд… тюрьма.

– Все в точности совпадает с показаниями вашего помощника. Абсолютно все, – заметил полковник. – Расхождение лишь в одном: он утверждал, будто майора убили вы.

– Я сказал вам правду.

– Охотно верю. Ну а где же брильянты?

Обермейер безнадежно махнул рукой.

– Целая история.

– Уж рассказывайте до конца. Получается готовый сценарий для голливудского кинофильма.

Обермейер продолжал свой рассказ. Один из заместителей начальника лагеря каким-то образом пронюхал, что Обермейер имеет брильянты и носит их при себе. Можно заподозрить, что в этом случае проболтался его помощник – он неоднократно предлагал Обермейеру использовать несколько брильянтов для подкупа администрации лагеря и побега. Так это или нет, проверить сейчас трудно. Во всяком случае, заместитель начальника лагеря воспользовался брильянтами. Он приказал приготовить баню для жителей этого барака, в котором содержался Обермейер. Перед мытьем заместитель начальника приказал собрать верхнюю одежду и нательное белье заключенных и отправить в дезинфекционную камеру. После дезинфекции пиджак вернули, но камней в нем не оказалось.

Полковник не выдержал и рассмеялся.

– И дорого стоили ваши камни? – спросил он.

Обермейер вздохнул.

– Целое состояние. Я смог бы прожить на них самое меньшее двадцать лет. Прожить, ни о чем не думая.

Полковник сочувственно покачал головой, потом сказал:

– Да, бывает… Вам придется начинать все сначала, завтра мы вместе предпримем небольшое путешествие. Во Франкфурт вы, пожалуй, не вернетесь. По крайней мере, в ближайшие месяцы. Сегодня переночуйте в этом вот доме, – и он подал Обермейеру листок с адресом.

…На другой день специальный самолет с американскими опознавательными знаками поднялся в воздух с франкфуртского аэродрома. И через час с минутами полковник и Обермейер сошли с самолета в городе Берне.

В начале седьмого полковник доставил Обермейера в небольшой особняк в старом квартале, представил его неизвестному и удалился.

Неизвестный и Обермейер обменялись рукопожатиями. Повинуясь жесту хозяина, Обермейер сел в глубокое мягкое кресло.

Лицо американца – костистое, очень длинное, с сильно развитой и выдававшейся вперед челюстью – выбрито до синевы. Его высокий лоб и маленькие колючие глаза показались Обермейеру знакомыми.

На хозяине был серый костюм в крупную полоску, сшитый просторно. Заложив руки в карманы, американец попыхивал сигарой.

– Как мне известно, вы несколько лет прожили в Чехословакии? – спросил он Обермейера.

– Почти всю жизнь.

– Чешский язык знаете?

– Кроме родного, владею чешским, словацким и английским языками.

Американец, не сбрасывая пепла с сигары, следил за тем, как синяя струйка дыма подымается в воздух.

– Какого вы мнения о чехах? Кажется, они вам изрядно насолили? Вы их должны ненавидеть.

– Они не заслуживают моей ненависти, – ответил Обермейер. – Я их просто презираю.

В маленьких карих глазах американца вспыхнул на мгновение злой огонек. Он сказал:

– Чехи давно испытывают наше терпение, но это им дорого обойдется. Мне доложили, что вы согласны выполнять наши поручения. Это так? – И, не дожидаясь ответа, он продолжал: – Придется, конечно, подготовить себя к самым неожиданным приключениям. Люди в нашем возрасте уже начинают избегать приключений, но ничего не поделаешь. Для меня и для вас они неизбежны. Вы не жалуетесь на здоровье?

Обермейер ответил, что чувствует себя хорошо.

Американец одобрительно кивнул головой. Затем он предупредил, что Обермейеру предстоит работать не в центре Чехословакии, а у ее западной границы с Баварией, восточнее города Регенсбурга. Там есть очень удобная вилла, приспособленная для специальных задач. Он дал понять Обермейеру, что его кандидатура согласована с генералом Гудерианом, который сейчас занят организацией разведывательной службы в Западной Германии.

Американец вынул из ящика стола папку с бумагами, перелистал их и спросил:

– Будучи в Праге, вы знали штурмбаннфюрера Зейдлица?

– Знал, – не колеблясь, ответил Обермейер.

– Чем он занимался?

Обермейер рассказал. У Зейдлица был особый, самостоятельный участок работы. Его резиденция находилась на островах, на загородном озере. Там он и его небольшой штат занимались «приобретением» специальной агентуры. Совершенно неожиданно на острова был совершен налет. Видимо, чешскими партизанами. Люди Зейдлица были перебиты, документы похищены. Куда исчез сам Зейдлиц, не установлено.

Американец прищурил свои маленькие, похожие на ягодки глаза и некоторое время помолчал.

– Похоже на правду. Вот это досье, – он встряхнул папкой, – хранилось в чехословацком Корпусе национальной безопасности. Там некоторое время работал наш человек. Он и доставил нам это досье. Но вся беда в том, что ему и нам до конца не повезло. При переходе через границу чехи подстрелили нашего агента. Он приполз к нам смертельно раненный. Несколько часов провалялся в беспамятстве и умер, не успев дать пояснений. Вам это лицо знакомо? – хозяин через стол протянул Обермейеру папку, к оборотной стороне ее обложки была приколота фотография.

У Обермейера брови полезли вверх.

– Я знаю этого человека, – ответил он. – Это чех Рудольф Гоуска, давнишний поклонник моей сестры.

– Что вам о нем известно?

– Что известно? – переспросил Обермейер. – То, что он видный коммерсант, представитель фирмы «Колбен-Данек», человек, близко связанный с деловыми кругами Праги.

– Знаете ли вы о том, что он сотрудничал с Зейдлицем?

Обермейер отрицательно покачал головой. Нет, об этом он не знает, да и не мог знать. Постановка дела на пункте Зейдлица исключала всякую возможность знать его агентуру.

– А ваш шеф, штандартенфюрер фон Термиц, мог это знать? – поинтересовался американец.

– Едва ли. Термиц говорил мне, что успехи Зейдлица объясняются тем, что он умеет держать язык за зубами.

Американец взял из рук Обермейера досье и положил в ящик стола.

– Что вы знаете о Владимире Крайне? – задал американец новый вопрос.

Обермейер ответил не сразу. И не потому, что вопрос его озадачил или он забыл, кто такой Крайна. Совсем нет. Еще нужно было собраться с мыслями, привести их в порядок, вспомнить даты, обстоятельства дела. Как-никак с той поры прошло четыре года, а осведомленность американца заставляла быть точным в ответах. Если американец располагает досье, выкраденным из недр Корпуса национальной безопасности, то легко допустить, что он знаком и с уцелевшими архивами гестапо и, стало быть, все знает о Крайне.

– Если мне не изменяет память, – начал Обермейер, собравшись с мыслями, – на след Крайны мы напали в начале сорок третьего года: или в конце января, или в первых числах февраля. Первое сообщение о нем поступило в наш аппарат, кстати сказать, от штурмбаннфюрера Зейдлица. В сообщении говорилось об учителе, который якобы был связан с Крайной. О том, что Крайна подпольщик и связан с чехословацким эмигрантским правительством в Лондоне, мы знали раньше. Учитель (я не помню его фамилии) был найден и подвергнут аресту. Через него мы вышли на самого Крайну и задержали его в городе Турновы.

– От кого он действовал в подполье? – прервал американец.

– От партии национальных социалистов.

– Хорошо. Продолжайте.

– Из Турнова Крайну доставили в Прагу, во дворец Печека. На допрос приехал наместник фюрера в Чехословакии, покойный Франк. Крайна выдал своих сообщников, за что Франк сохранил ему жизнь. Больше того, поскольку Крайне были известны пароли, коды, шифры, он выдал нам своего радиста, через которого поддерживал связь с Лондоном. Нам удалось завязать игру с чехословацким эмигрантским правительством и снабжать его информацией, в которой мы были заинтересованы. В наши руки попали парашютисты из Лондона, сброшенные в Чехословакию. Крайна оказал нам значительную помощь в нашей борьбе с подпольем и в поимке лондонских парашютистов. Вот вкратце все, что мне известно.

– Где он содержался под арестом?

– Первое время в гестапо. Позже ему создали соответствующие условия в Терезинском концлагере. Ему предоставили возможность жить вместе с женой.

– Не совсем умно, – заметил американец.

– Да, пожалуй, – согласился Обермейер.

– Хорошо начатое дело подпортили, и оно начало припахивать, – продолжал американец. Он подал гестаповцу лист бумаги. – Вы не знаете, в чьих руках побывал этот рапорт, прежде чем он попал к вам?

Это было подлинное письмо начальника Терезинского лагеря, отправленное на имя начальника гестапо оберштурмбаннфюрера СС Герке. Обермейер припомнил, что Герке, передавая в лагерь Крайну и его ближайших сообщников, выразил уверенность, что когда-нибудь один из этих «почетных» узников займет место в министерском кресле.

– Он уцелел, этот Крайна? – спросил Обермейер.

Что-то похожее на улыбку скользнуло по губам хозяина.

– Как ни странно, уцелел, – ответил он. – Вы знали его лично?

Обермейер усмехнулся. Знал ли он Крайну? Конечно, знал. Он сопровождал его из Турнова в Прагу. Участвовал в его допросах. Он отвозил Крайну и его жену в Терезинский лагерь. Несколько раз по поручению гестапо он навещал его в лагере и выяснял отдельные вопросы, возникавшие в связи с «игрой», которую Обермейер вел благодаря Крайне с чехословацкими эмигрантами в Лондоне.

– Если бы вы теперь встретились с Крайной, он узнал бы вас? – задал новый вопрос американец.

– Не сомневаюсь, – уверенно заявил Обермейер. – А где Крайна сейчас?

– В Праге. Он является генеральным секретарем одной из правительственных партий – национально-социалистической партии. Ни больше ни меньше.

Белесые глаза Обермейера округлились. Крайна в Праге! Он – генеральный секретарь! Куда же смотрит национально-социалистическая партия? Ведь Крайна выдал со всеми потрохами ее подполье в сорок третьем году! А Бенеш? А нынешние министры, национальные социалисты вроде Зенкла, Дртины, Рипки, которые в те годы сидели в Лондоне и которых гестапо водило за нос через Крайну, – о чем думают они?

Обермейер припомнил еще один факт, относящийся к делу и сказал:

– Как-то в присутствии обергруппенфюрера СС Герке и моем покойный господин Франк спросил у Крайны: что он предпримет, если Россия одолеет Германию? Крайна, не колеблясь, ответил, что будет бороться против России, извечным врагом которой себя считает. Франку это понравилось. Вам, очевидно, известно, что в те дни, когда в Праге поднялось восстание, Франк прочил Крайну в новое правительство.

Американец кивнул головой: конечно известно. Но лучше бы Франк не раскрывал тогда своих карт. Однако дело не в этом.

– Важно то, – сказал он, – что сейчас Крайна является не только врагом России, но и врагом нового порядка в Чехословакии. Он один из тех деятелей, на которых можно опереться. Он не сидит сложа руки, он ведет целеустремленную работу, но его следует прибрать к рукам, прибрать, пока не поздно. Надеяться на то, что его связи с гестапо надолго останутся тайной, у меня нет оснований. Чехи тоже не дураки. Их министерство внутренних дел, кажется, уже нащупало кое-что. Поэтому важно не упустить момент и использовать Крайну как можно эффективней.

Обермейер уже догадывался, к чему американец клонит речь. Дальнейший ход беседы подтвердил его догадку. Американец долго распространялся о том, какую ценность для них представляет Крайна, какую роль он может сыграть в плане борьбы с коммунистами.

– Перед вами я хочу поставить такую задачу: повидаться с господином Крайной, кое о чем ему напомнить и договориться в свете новых требований. Это будет для вас своего рода экзамен. Выдержите – я вас откомандирую с аттестатом зрелости к генералу Гудериану. Не выдержите…

Американец не закончил фразы, да в этом и не было нужды. Бывший гестаповец отлично понимал, что последует, если он не выдержит экзамен.

Он решил точнее определить свою роль и поэтому спросил:

– Это все, что от меня требуется?

– Это главное, – ответил американец. – Главное потому, что связано с экскурсией в Прагу. А попутно вам придется заняться кое-какими мелочами…

2

По пути на виллу Обермейер решился спросить полковника, который сопровождал его до Регенсбурга:

– Надеюсь, мне можно узнать, с кем я сейчас беседовал?

Полковник ответил:

– С господином Борном.

Вот оно что! Так. Теперь все окончательно прояснилось. Фамилия Борн говорит о многом. Об очень многом. Не обязательно нужно встречаться с Борном, чтобы знать, кто он. Борн – это Управление стратегических служб США. Это – история. В сорок первом году гестапо стало известно об учреждении УСС. Правда, вначале оно не называлось управлением и представляло собою более скромное учреждение. Во главе его был поставлен генерал Уильям Доновэн, а к работе привлечены такие лица, как бывший посол США в Германии Хью Вилсон, брат сенатора-республиканца Фостера Даллеса Аллен Даллес, один из создателей «американского легиона» – Бакстон, двоюродный брат Черчилля Раймонд Гест, родственник известного американского магната Меллона Поль Меллон, нынешний советник посольства США в России Джордж Кеннан. По одному этому можно было предвидеть, чем станет это учреждение в недалеком будущем и какие надежды возлагает на него правительство США.

Кого-кого, а уж генерала Доновэна гестапо прекрасно знало. В довоенные годы он был американским наблюдателем в Европе, а затем при войсках Франко в Испании. В то время, когда гестапо (и лично Обермейер) душили движение сопротивления в Чехии и Словакии, они уже явно начали ощущать соседство незримого помощника в лице представителей Доновэна.

В конце сорок второго года Аллен Даллес со своим помощником Ноэлем Филдом обосновались в Берне. Наивно думать, будто гестапо не догадывалось о подлинной роли этих американских «патриотов». Гестапо не только догадывалось, но и многое знало. Знал кое-что и Обермейер. Разнообразные слухи проникали через границы и огненные рубежи во дворец Печека.

В сорок втором году болтали о том, что у Даллеса и Филда всегда могут найти себе работенку не только американцы, англичане и французы, но и немцы, австрийцы, венгры, что деньжат у них на всех хватит.

В сорок третьем году без конца склонялись имена адмирала Канариса и обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера. Эти имена связывались с именем все того же Даллеса. Ходили слухи и о том, что верных людей УСС можно найти в германском министерстве иностранных дел и даже в гестапо. При этом намекали на Канариса, на германского вице-консула в Цюрихе Гизевиуса и на других сановитых немцев.

Позднее, в конце сорок четвертого года, имя Борна стало встречаться в обзорах гестапо. Борна видели то в Берне, на Гаррнгассе или на Набережной Вильсона в доме № 39; то в Каире, где ждал приговора истории недозревший югославский король Петр, потерявший свое королевство; то в Лондоне, где один из отделов УСС проводил работу по использованию движения сопротивления в оккупированных немцами странах в полном контакте с Интеллидженс сервис.

Прошлое Борна пытались «просветить». Доходили сведения, что Борн доверенный человек Уолл-стрита и что о нем много интересного мог бы рассказать Аллен Даллес. Всюду этот Даллес!

Как-то на одном из совещаний в гестапо оберштурмбаннфюрер СС Герке, упомянув о Борне, агент которого был пойман в Праге, сказал, что за спиной Борна стоит не только Даллес, но и такие американские киты, как Меллон, Дюпон, Морган, Вандерблит. В связи с этим решено было изловленного агента не расстреливать. Герке распорядился посадить его «на подкормку». Всякое случается в жизни! Ведь пригодился же Крайна. Да еще как пригодился!

Глава четвертая

1

После позднего сытного обеда и неумеренно выпитого коньяка Гоуска отлично выспался. Освежив себя холодной водой и одеколоном, он сбросил пижаму и надел костюм самого модного покроя, темно-синего цвета с глубокой серебристой полоской – отличный костюм, сшитый в Берне. Затем он повязал красный галстук. Оглядев себя в зеркало, он остался вполне доволен.

Легкое осеннее пальто. Трость. Кажется, все в порядке. Через веранду Гоуска вышел в сад.

Сад одевался в золотую парчу осени. Сникали к земле ветви яблонь и груш, унизанные тяжелыми спелыми плодами. Доцветали поздние цветы на клумбах.

Вечерело. На пушистых облаках горел отсвет зари, еще пламеневшей на западе.

Но Гоуска не был расположен любоваться красотою угасавшего осеннего дня. Он спокойно покуривал сигару, прохаживаясь вдоль длинной веранды, укрытой зеленой занавесью. Он терпеливо выжидал, пока совсем стемнеет.

Борн, отправляя его в Прагу, обязал связаться по телефону с Прэном и дал его квартирный адрес. Но Гоуска, в силу старого знакомства с Прэном, решил явиться к нему без звонка. Он не хотел утруждать себя размышлениями, удобно это или неудобно.

Наконец стемнело. Гоуска вышел на улицу.

Найдя указанный ему дом и убедившись, что он ничего не напутал, Гоуска поднялся на площадку третьего этажа. Здесь он отдышался, вытер платком потное лицо и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась. Гоуска попятился, почти теряя сознание: перед ним в изящном платье стояла Эльвира Эрман.

– Заходите, заходите, дорогой пан Гоуска. Что вас так смутило?

– Я… я… – невнятно лепетал гость, – я полагал увидеть господина…

– Прэна, – закончила Эльвира.

– Совершенно верно.

– Вы не ошиблись, заходите. Я его жена.

Снимая в прихожей пальто, Гоуска не мог скрыть своего удивления столь неожиданным замужеством Эльвиры – женщины, с которой в прошлом он был очень близко знаком.

Проведя Гоуску в гостиную, Эльвира с охотой удовлетворила его любопытство. Вот как это произошло. Прэна она знала еще до войны. Они часто встречались и были дружны. Но замуж за него она вышла только в сорок четвертом году.

– А где же ваш брат? – спросил Гоуска.

– Не знаю. С сорок пятого года не имею никаких известий. Я допускаю, что он погиб.

По тону, каким это было сказано, Гоуска мог понять, что исчезновение родного брата не слишком опечалило сестру.

Эльвира ему не понравилась. Красота ее поблекла, цвет лица погрубел и утерял былую свежесть. На висках проступила желтизна.

– Я, изменилась? Скажите правду, – сказала Эльвира.

– Если вы и изменились, то только в лучшую сторону, – с галантным поклоном ответил Гоуска. – А я?

– Чуть-чуть пополнели. Но это вам идет. Толстеньким вы нравитесь мне больше.

– Рад слышать это от вас, – еще раз поклонился Гоуска и грустно улыбнулся.

Эльвира принесла бутылку вина и фрукты.

Пока они перебирали прошлое, появился Прэн и с ним мужчина, назвавший себя Сойером.

Прэн встретил Гоуску дружелюбно, почти радушно, как старого друга.

– Вы не боитесь, что в Праге вас могут потревожить, как коллаборациониста? – спросил он с улыбкой.

– Что вы! – дернулся Гоуска. – Почему? Как это может быть? Нет, нет, никаких неприятностей я не жду. С вами я могу быть вполне откровенен: перед чехами я чист и свят, как новорожденный младенец.

Прэн громко расхохотался, откидывая голову назад; при этом его кадык запрыгал так, будто Прэн пил воду.

Сойер не смеялся. Почти резко он заметил:

– Откровенным быть не обязательно. Откровенность – это, пожалуй, самая меньшая добродетель разведчика.

Готовый ответить шуткой, Гоуска погасил улыбку – в данном случае она была неуместна. В голове мелькнуло: «Конечно, они все знают обо мне, подлецы».

Сойер почему-то вызвал в Гоуске чувство непреодолимой антипатии. Это был малорослый, плотно упитанный человек с крохотными бледно-голубыми глазами, с головой лысой, как колено. Всем видом своим он напоминал бюргера. За каждым его словом Гоуска угадывал скрытую желчность и раздражительность. Каждая черточка его лица, его жесты, мимика выражали презрение и брезгливость к людям. От него веяло равнодушием.

«И зачем он здесь торчит? – досадовал Гоуска. – Неужели и в таком негласном деле нельзя обойтись без свидетелей?»

И он был немало удивлен, когда Прэн и Эльвира, не сказав ни слова, вышли из комнаты и оставили его с глазу на глаз с Сойером.

После минуткой паузы Сойер сухо предложил:

– Давайте поговорим о деле.

Все прояснилось. Значит, с Сойером, а не с Прэном Гоуска будет связан по работе.

Несколько коротких вопросов американца убедили Гоуску, что Сойер хорошо осведомлен обо всех его обстоятельствах.

– С особняком, надеюсь, все утряслось? – спросил Сойер.

– Да.

– Службу получили?

– Получил.

– Встречаться будете со мной. О существовании Прэна и Эльвиры забудьте. Считайте, что их нет в Праге.

Гоуска кивнул головой.

Сойер остановил на нем свой презрительный взгляд и продолжал вопросы:

– Господин Борн поручил вам побывать в Злине и Пльзене?

– Да. Его интересует состояние комбинатов Бати и Шкоды. Данные о том, как они восстанавливаются и какого уровня достиг выпуск продукции, он просил подготовить к его приезду. Но когда господин Борн приедет, он не сказал.

Сойер посоветовал не откладывать поездки. Он поинтересовался:

– А личные ваши коммерческие дела в Швейцарии вы свернули?

Гоуска ответил не сразу. Вначале он хотел отделаться общей фразой, но передумал и решил быть откровенным.

– Должен признаться, у меня ничего там не получилось. Я ограничился тем, что пристроил свой небольшой капитал под выгодные проценты. Видите ли, в чем дело: все карты путает план Маршалла. Ваши земляки забили все города Швейцарии своими товарами, и швейцарцы только ахают и стонут. Они не могут выдержать конкуренции. Я сунулся в текстильную промышленность, в табачную – везде такая же картина. Наконец я затеял деловые переговоры с администрацией заводов «Испано-Суиза», но и эти переговоры пришлось прервать. Автомобильные промышленники страдают от ваших машин не меньше, чем виноделы от «Кока-кола».

Сойер и глазом не повел в ответ на разглагольствования Гоуски. Возможно, они его удовлетворили. Сойер перешел к другим вопросам.

Он сказал, что сейчас, в связи с постигшим страну неурожаем, следует все усилия направить на увеличение затруднений. Практически этого можно добиться путем дезорганизации рынка, перекачки товаров и продуктов из государственного сектора в частный, путем поощрения спекуляции, порчи зерновых и фуражных запасов. Сейчас в Праге широко развертывается торговая сеть кооператива «Братство». Надо заняться этим кооперативом. На первых порах желательно сокращать наряды на фонды, выделяемые кооперативу, и перекачивать их на черный рынок. Снабжение населения – это мощный рычаг. При умелом пользовании им всегда можно повернуть политику в ту или в другую сторону.

– В помощь вам я выделяю трех проверенных на практической работе людей, и начинайте действовать, – сказал Сойер. – А дополнительные кадры вы создавайте уже на свой риск и страх. У вас широкие связи.

– Не жалуюсь. Кое-кого я уже встретил.

– Тем лучше. Только не медлите.

Последнее требование Гоуске не понравилось. Он не привык пороть горячку. Чтобы раз и навсегда определить свое положение, он сдержанно, но твердо заявил:

– Только прошу не подгонять меня. Люди, господин Сойер, скроены не на один аршин. На одних полезно покрикивать, а у других от крика все валится из рук. Им нужна поддержка, одобрение, и тогда они готовы горы свернуть. Я отношу себя к числу последних.

Сойер пропустил эту сентенцию мимо ушей.

– Вам господин Борн выдал деньги?

– Да.

– Когда еще понадобятся, скажете мне.

Гоуска оживился и потер ладонью о ладонь. В его глазах появился давно утраченный блеск.

Беседа продолжалась. Гоуска условным кодом занес в записную книжку адреса и фамилии лиц, которых Сойер выделил ему в помощь. Договорились о следующей встрече.

Потом Сойер пригласил Прэна, и тот проводил Гоуску через черный ход во двор, откуда Гоуска выбрался на набережную.

2

После ухода коммерсанта между Сойером и Прэном завязался деловой разговор.

– Ну, какие сведения вам удалось собрать о Франце Лишке? – спросил Сойер.

Прэн рассказал. Лишка – инженер, специалист по эксплуатации сельскохозяйственных машин, работает сейчас в министерстве земледелия, в Главном управлении машинно-тракторных станций. Образование получил в Германии. В прошлом социал-демократ. Ориентировался всегда на правое крыло партии, но в тридцать шестом году примкнул к троцкисту Нейману. В тридцать девятом году упорно добивался визы на въезд в Америку, но так и не добился. Остался в протекторате. Потом перебрался в Словакию, где работал в имении своего дальнего родственника по матери, некоего Пофача. В период словацкого восстания сделал резкий крен влево и примкнул к повстанцам. Тогда же по рекомендации Сланского вошел в коммунистическую партию. Сейчас не на плохом счету.

– Это все?

– Пока все.

– Вы его видели когда-нибудь? – спросил Сойер.

– Один раз, только издали. Но хорошо запомнил. У него характерная физиономия. Очень похож на борца-профессионала среднего веса.

Сойер сунул руку во внутренний карман пиджака и вынул оттуда фотокарточку кабинетного размера, наклеенную на картон. Он подал ее Прэну.

– Узнаете?

– Да, это он.

На фото были изображены трое: пожилой мужчина с тяжелым лицом и узеньким лбом, миловидная пышноволосая женщина и мальчик лет четырех.

– Семья? – спросил Прэн.

– Да, жена и ребенок. Говорят, у жены довольно шаткое прошлое. Она вертелась в кругу артистов или сама была актрисой, пока не выяснено. О себе она рассказывает неохотно.

Прэн пристально разглядывал незнакомое лицо сравнительно молодой еще женщины. Нет, он никогда ее не встречал.

– Может быть, ее знает Эльвира? – спросил он и позвал жену.

Эльвира, взглянув на фото, улыбнулась.

– Роза! Как к вам попал этот снимок?

Вместо ответа Сойер задал встречный вопрос:

– Вы ее знаете?

– Конечно.

– Кто же эта сирена? Она довольно интересна.

– Не так интересна, как грешна. Я ее знаю под именем Розы. Фамилии не помню, да, наверно, и никогда не знала. До войны она была подругой одного крупного пражского коммерсанта и долго водила его за нос. Ходили слухи, что коммерсант хочет затеять бракоразводный процесс со своей старой женой, чтобы взять в жены Розу. Потом эти слухи затихли, и я встречала ее одну.

– Все, что касается этой особы, нас сильно интересует, – оживился Сойер. – И я очень попрошу вас вспомнить и рассказать нам поподробнее, как вы с ней познакомились, какие между вами были отношения, как часто вы с ней встречались.

Эльвира, держа в руках фотокарточку, села к столу.

– Это, если не ошибаюсь, относится к тридцать седьмому году. Вы, наверно, помните: на окраине Праги, за Виноградами, два предприимчивых, состоятельных джентльмена открыли клуб-ресторан закрытого типа. По сути дела клуб служил местом для интимных встреч. Здесь каждый мог сохранить свое инкогнито. Попасть в этот клуб было не легким делом. Право на вход в любое время суток давала рекомендательная визитная карточка одного из его завсегдатаев. В их числе состояли или члены тогдашнего правительства, или финансовые воротилы. Я лично впервые попала в клуб с Гоуской, который получил визитную карточку, кажется, от Фейерабенда.

Эльвира передохнула, положила на стол фотокарточку и, закурив, сделала несколько глубоких затяжек. Потом она продолжала:

– Клуб производил хорошее впечатление. По внутреннему убранству он походил на средневековый замок. Это было очень удобное место для встреч политических деятелей, дипломатов. Обычно гости появлялись поздно вечером, а разъезжались под утро. Клуб посещали бывший премьер-министр Милан Годжа, министр внутренних дел Черны, директор живностенского банка Прейс, немецкий посол Эйзенлор, югославский атташе Михайлович. И другие, которых я сразу не припомню.

– И ты часто бывала там? – спросил Прэн.

– Раза три или четыре.

– Ну-ну, продолжайте, – нетерпеливо проговорил Сойер.

– Вот в этом интересном уголке я и познакомилась с Розой. Гоуска знал ее дружка. Потом Роза частенько бывала у меня в Карлсбаде. Когда я возвратилась из Будапешта, она заглядывала в «Альгамбру», где я выступала. Вела она себя всегда бесцеремонно, развязно, ко мне относилась хорошо и была откровенна со мной.

Сойер мелкими ровными шажками забегал по комнате.

– Вы точно помните, что она была с вами откровенна? – спросил он.

На лице Эльвиры появилась досадливая гримаса. Этот Сойер не доверяет не только другим, но, кажется, и самому себе. Обязательно раз десять переспросит, потребует точности.

– Я знаю, что говорю, – недружелюбно ответила Эльвира.

Прэн поспешил разрядить обстановку.

– Ты ее встречала после войны?

Нет, Эльвира ее не встречала.

– Она тебя узнает, если встретит? – опять спросил Прэн.

– Ты же меня узнал в Лиссабоне! Почему же Роза не узнает?

Сойер понял, что от Эльвиры ничего больше не добьешься, и, не подав руки, шмыгнул в дверь. Сойер полагался на опытность своего друга и был уверен, что он доведет дело до конца.

Глава пятая

1

Антонин Слива сидел в кабинете Лукаша. Их разделял письменный стол.

Лукаш внимательно прочитал последний документ, лежавший перед ним, подписал и, передавая папку Сливе, спросил:

– Все?

– Нет, еще не все, товарищ Лукаш. Сегодня, имея ваше указание, я посетил Гофбауэра и узнал, что в Праге появился Гоуска. Вернулся. Три дня как вернулся. А вчера его приняли на работу в министерство внешней торговли с личной санкции министра Губерта Рипки. Гофбауэр живет в его доме. Гоуска перевез семью в особняк, а Гофбауэра назначает чем-то вроде управляющего своей загородной виллой. Гофбауэру удалось выяснить интересные обстоятельства. На выселение из особняка Гоуски жильцов и на возвращение особняка старому владельцу имелось письменное предписание министра юстиции Дртины и устное согласие заместителя председателя Совета министров Зенкла.

– Этого можно было ждать, – медленно произнес Лукаш. – И что ты предлагаешь?

– Арестовать его, – не задумываясь ответил Антонин.

Лукаш покусал кончик уса и проговорил неторопливо:

– Ни больше ни меньше, как арестовать?

– Да.

Последовало долгое молчание. Лукаш о чем-то раздумывал. Антонин не мог разгадать его мыслей, хоть и следил за выражением лица Лукаша. Лицо Лукаша оставалось непроницаемым.

Наконец он спросил:

– Значит, арестовать?

– Да, – настойчиво повторил Антонин. Он был твердо убежден, что арест – наиболее правильное решение. Правильное и, пожалуй, единственное. Какие другие меры можно принять?

– А за что?

– И вы спрашиваете – за что? – удивленно спросил Слива и приподнялся с кресла. – Неужели это требует пояснений? За сотрудничество с гестапо.

Лукаш надул щеки и шумно выпустил воздух.

– А кто это может подтвердить?

– Я. В любое время.

– Один ты?

– Да, я. Конечно, я. Кто же, кроме меня? О том, что Гоуска состоял в агентуре Зейдлица, один только я и знаю, я единственный живой свидетель. Ведь досье со всеми материалами на Гоуску похищено.

Лукаш машинально выдвинул ящик письменного стола, задвинул его обратно, потом встал, подошел к окну и, повернувшись спиной к Сливе, стал смотреть на ночную Прагу.

Долго и неподвижно он стоял так, словно забыв о присутствии подчиненного. Потом, не оборачиваясь, спросил:

– Гоуска знает тебя под именем Сливы?

«Наконец-то!» – с облегчением подумал Антонин и ответил:

– Нет. В то время в подполье я действовал, как помните, под именем Барабаш.

Лукаш отошел от окна, спокойно пододвинул кресло. Казалось, он говорит сам с собою:

– Гм… Барабаш. А теперь Слива. Что бы я думал по этому поводу на месте Гоуски? Гм… Да… Я бы на его месте решил, что Слива удачно пристроился в новых условиях. А как же иначе? Переменил фамилию, похоронил прошлое.

Такая манера думать вслух стала свойственна Лукашу и хорошо известна его подчиненным. И теперь, познакомив Антонина с ходом своих рассуждений, он сказал:

– Получается довольно занятно, как ты находишь?

Слива должен был признать, что действительно получается довольно занятно.

Лукаш продолжал:

– Один гестаповец сбежал в свое время, другой – остался в Праге, замаскировался, и вот судьба снова свела их, и они узнали друг друга.

– Ага, – коротко обронил Слива.

– Допустим на малую секунду, что ты не патриот, а действительно тот предатель, за кого тогда себя выдавал. Как бы отнесся к тебе Гоуска при встрече?

Мысль начальника отдела теперь была совершенно ясна Антонину Сливе. Он ругал себя в душе за то, что не сумел сам додуматься до такой на первый взгляд простой вещи.

Антонин ответил:

– Как к сообщнику.

– Я тоже так полагаю. Да и ты к нему, на месте предателя, должен был отнестись не иначе. Тем более что с островного гестаповского пункта ни одного живого свидетеля не осталось.

– Да, из свидетелей никто не уцелел, – подтвердил Антонин. – За это я ручаюсь.

– Смотри, что получается! Хм… Особняк ему вернули Зенкл и Дртина, на службу устроил Рипка. Нет, нет, арестовывать его преждевременно. Это очевидно, даже если бы и не пропали изобличающие его материалы. Решим так: в ближайшие дни ты встречаешься с Гоуской. Обязательно встречаешься. Но сделай это так, чтобы не ты, а он тебя узнал первым.

– Понял. Все понял, – заверил Слива.

Антонин давно привык к своему новому положению, к новым отношениям с Лукашем. Тем не менее, когда Лукаш обращался к нему не на «вы», как требовала служба, а на «ты», он проникался к нему каким-то теплым, светлым чувством, скорее сыновним, нежели товарищеским. В такие минуты душевные силы его возрастали, и он готов был голову положить, но только выполнить как можно лучше поручения Лукаша.

2

Это осуществилось незадолго до начала занятий в министерстве внешней торговли. Гоуска торопился в должность и при выходе из дому столкнулся лоб ко лбу со стройным молодым человеком в форме Корпуса национальной безопасности. Надо было посторониться. Гоуска поднял голову, и в глазах его отразился ужас.

Он попятился, снял шляпу, в смущении прижал ее к груди.

Наконец он выдавил из себя короткую фразу:

– Мы, кажется, знакомы?

Антонин стрельнул по сторонам глазами.

– Господин Гоуска? – тихо проговорил он.

– А это вы, пан Барабаш? Господи Иисусе!

Антонин быстро оглянулся, потеснил Гоуску к выходу, взял под руку и прошептал:

– Не Барабаш, а Слива… Запомните: Слива.

– Слива? – переспросил Гоуска.

– Совершенно верно. Слива.

На улице Антонин освободил руку Гоуски, и они пошли вдоль по тротуару.

– Фамилию Барабаш вы совершенно забудьте. Вы понимаете меня? Это в наших общих интересах…

У Гоуски отлегло от сердца. Сомнений быть не могло: Барабаш переменил фамилию. Какая тревожная жизнь! Он почувствовал, что бывший Барабаш сильно взволнован, и решил его приободрить.

– Я рад… от души рад вашему новому положению.

– Не говорите так громко, – остерег его Антонин.

Гоуска понизил голос:

– Вы не уезжали из Праги?

– Нет.

Гоуска покачал головой.

– Откровенно говоря, я насмерть перепугался, когда узнал вас. Я не мог догадаться о вашей метаморфозе.

– Я был напуган не меньше вашего, – «признался» Антонин.

– Но как же нам быть дальше? – горячо заговорил Гоуска. – Я хочу вас повидать в другой обстановке и говорить, говорить. Но меня уже, наверно, ждет машина.

– Я тоже не располагаю сейчас ни одной свободной минутой, – сказал Антонин.

Гоуска предложил:

– Знаете что? Приходите завтра ко мне запросто. Я по-прежнему живу в своем особняке.

– Завтра? – Антонин сделал вид, что раздумывает.

– Да, завтра.

Антонин потер свой энергичный подбородок и подал Гоуске руку.

– Хорошо. Завтра я буду у вас. В восемь вечера для вас удобно?

– Вполне.

Крепкое рукопожатие, и Слива зашагал своей дорогой. Гоуска некоторое время провожал его взглядом. «Как ему удалось перекраситься? – думал он. – Кто ему помог? Какой все же дерзкий и рисковый парень! Ай-яй-яй!.. Надеюсь, завтра он выложит мне все начистоту». Гоуска усмехнулся.

Глава шестая

1

Божена встречала Нерича на вокзале.

Бледная от волнения, терзаемая самыми противоречивыми чувствами, она вышла на перрон, держа в руках букет осенних цветов. Божена испытывала и радость, и смущение, и страх перед тем, что должно сейчас произойти. Она боялась первой минуты, первого мгновения, когда Нерич выйдет из вагона и она увидит его. Она была уверена, что он сильно изменился и уже не тот Милаш, которого она любила, которого ждала, образ которого жил в ее душе. Может быть, и она уже не прежняя – и он разочаруется, охладеет к ней. Впрочем, не только этого боялась Божена. Чувство редко возникает с первого взгляда и так же редко умирает без причины. Другое тревожило и пугало ее. Будущее! Не обманулась ли она в своих ожиданиях? Вот сейчас, через несколько минут, подойдет поезд, выйдет Милаш, и все сразу изменится в ее жизни. Она перешагнет через порог в иной мир. Не станет привычной свободы, своих личных дел, забот и желаний. Жена, подруга любимого человека и в скором времени – мать. Что ж, когда-нибудь надо же переступить этот порог. Она любит Нерича. Что бы ни ожидало их в жизни, она останется с ним навсегда.

Придя к этой мысли, Божена немного успокоилась и стала прогуливаться по перрону. Но едва послышался гудок локомотива и шум приближающегося поезда, как ее снова охватило волнение. Бледная, она подошла к самому краю перрона и вместе с встречавшими смотрела вдоль пути, стараясь разглядеть среди скопления составов очертания надвигающегося локомотива.

Потом в глазах ее стало темнеть, и она закрыла веки. Поезд прогрохотал совсем близко. Открыв глаза, Божена увидела перед собой мелькающие вагоны. Из окон выглядывали улыбающиеся, настороженные, удивленные лица; их было так много, что Божена не успевала следить за ними. Поезд остановился, все с возгласами и криками устремились к вагонам. Божена тоже побежала, подняв над головой букет цветов.

Она не узнала Нерича, и если бы он не окликнул ее, она пробежала бы мимо. Милаш был не один. С ним рядом шли старик и пожилая дама… Очевидно, его спутники. Они протянули Неричу руки, говоря по-сербски. Об быстро отвечал, протискиваясь к Божене, и наконец оказался около нее. Смущенная, она протянула ему букет, но он не взял его, а только сжал ее руки и горячо поцеловал в губы. Божена вспыхнула и опустила голову. Нерич взял Божену под руку и повлек к выходу.

Он говорил без умолку, засыпал ее вопросами и, не дожидаясь ответа, спрашивал снова и снова. Божена смогла уловить только его восклицания: «Наконец-то я в Праге!», «Какая чудесная осень!», «А ты все такая же милая!», «Что нового?», «Я изменился, постарел?», «Ах, как я торопился и все боялся, что ты не придешь на вокзал!».

Да и не все ли равно, что он говорит! Ведь это говорит он, Милаш, ее Милаш, которого она так ждала и который теперь идет с ней рядом.

Голова немного кружилась. Как много здесь людей, непрерывно снующих взад и вперед! Они сели в машину. Шофер спросил:

– В гостиницу?

– Да… Впрочем, нет! – Нерич с улыбкой посмотрел на Божену. – Надеюсь, ты не переменила адрес?

Божена тоже улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Не торопитесь, – бросил Нерич шоферу, – мне хочется посмотреть Прагу.

А Прага была великолепна в этот солнечный осенний день. Золотом подернутые кроны деревьев украшали город. Мягкие сиреневые тени лежали на стенах домов и на тротуарах. Бездонное небо клубилось синевой.

Нерич с восхищением смотрел на улицы города и изредка поворачивался к Божене, чтобы выразить ей то, чем полно было его сердце.

Божена боялась нарушить молчание. Странное, доселе неизведанное чувство охватило ее. Она не могла понять, что случилось. Нерич сразу сломал все преграды, которые она все время видела перед собой и считала, что их не так легко преодолеть. С тайной робостью она ждала первых взволнованных слов Нерича, быть может нерешительных и даже смущенных. А он не сказал их. Как свою собственность, уже завоеванную, он поцеловал ее в губы и повел к машине, не спросив, хочет ли она с ним ехать.

Вот и тогда, вспомнила она, ни слова не сказав о любви, он вдруг попросил ее руки. И где – в ресторане! Теперь, после стольких лет разлуки, он держит себя как муж. «Нет, что-то не так, не так, как я себе представляла, как мне хотелось бы… Но разве я могу на него сердиться? Такой уж у Милаша характер. Я должна примириться с этим».

Но, оправдывая Милаша, Божена не испытала облегчения. Неприятное, тревожное чувство в глубине сердца продолжало волновать ее. Желая избавиться от него, Божена стала следить за движением на улицах. Но через минуту взгляд ее невольно скользнул по лицу Нерича. Он прислонил голову к полуопущенному стеклу. Божена осторожно стала разглядывать его, стараясь делать вид, что это случайно.

Нет, он остался прежним, он почти не изменился: все то же красивое, смуглое лицо, все тот же выпуклый лоб и волнистые каштановые волосы. Вот только у рта появилась резкая складка, которой раньше не было. Она оттягивает вниз края губ, отчего кажется, что он вот-вот опустит нижнюю челюсть. Что-то бессильное и безвольное было в этой старческой складке на еще молодом лице Нерича.

Почувствовав на себе взгляд Божены, Нерич обернулся и сказал:

– Помнишь, вот здесь, под этим балконом, мы прятались от дождя?

Она улыбнулась, но как-то невесело, одними губами.

– Что с тобой?.. Ты недовольна, что я приехал? – спросил Нерич полушутя.

– Ну что вы, Милаш!.. Просто… я сама не знаю, но мне отчего-то хочется… плакать.

Нерич обнял ее и прикоснулся губами к ее волнующимся на ветру волосам.

– Моя хорошая, не говори мне больше «вы». Согласна?

Божена покраснела.

– Не знаю… попробую.

Теперь ей стало лучше. Неприятное чувство исчезло. Она знала, что исчезло оно не от слов Нерича, а от прикосновения его губ. Божена подняла глаза, чтобы встретиться с его взглядом, и вдруг по телу ее пробежал озноб. На нее смотрели совсем чужие глаза – не те глаза, которые она любила. Ни тепла, ни жизни, ни чувства не было в них. Они были пусты и голы, как осеннее поле. Только изжившая себя, усталая, со всем смирившаяся душа могла прятаться за таким взглядом.

Нерич отвернулся и больше ни разу за всю дорогу не посмотрел на Божену.

Божена старалась освободиться от тягостного впечатления. Она стала расспрашивать его о Швейцарии.

Он принялся оживленно рассказывать. Его способность говорить красочно и выразительно снова проявилась в полной мере. Незаметно для себя Божена позволила себя увлечь и забыла о тягостной минуте, которую только что пережила.

Когда машина остановилась у дома Божены, Нерич попросил разрешения приехать вечером.

– Сегодня? – спросила Божена.

– Конечно, сегодня.

– Я сегодня не могу… У меня кружок.

Нерич пожал плечами.

– После восьми лет разлуки – и первый вечер…

– Хорошо, я буду ждать вас, – решительно ответила Божена.

2

То, что смутно уловила Божена во взгляде Нерича, было только отблеском страшного и безвозвратного падения человека. Истасканный, потерявший всякую надежду на моральное возрождение, променявший лучшие побуждения своего сердца на кратковременный жизненный успех и показное благополучие, Нерич, дорожа жизнью, стал выполнять все, что требовали купившие его хозяева. Тридцать девятый год был для него последним «свободным» годом. Избавившись от Обермейера и покинув Прагу, он вздохнул облегченно. Ему казалось тогда, что рабские цепи наконец разорвались и он начнет новую жизнь – жизнь, согласную с теми высокими принципами, которые были восприняты им в семье и в университете. В конце-то концов, предательство, которое он совершил, было навязано Обермейером. Разве Нерич хотел этого? Его обманули, завлекли, опутали, и другого выхода у него не было. Подлость по отношению к Божене, его вынужденное искательство ее руки – тоже инициатива проклятого Обермейера. Нерич сопротивлялся, отказывался, уклонялся, взывал к чести. И судьба пощадила его. Он не женился на Божене и вовремя уехал из Праги. «Перед ней я чист… или почти чист», – успокаивал себя Нерич, хотя в душе и чувствовал фальшь этих самоутешений. Если бы не отзыв Белграда, вряд ли Обермейер выпустил жертву из рук и вряд ли Нерич избежал женитьбы. Но как бы то ни было, все кончилось благополучно. Отправляясь в Будапешт, Нерич чувствовал себя счастливым. Конец, конец! К старому возврата нет. Мысленно он перечеркнул все, что было связано с его пребыванием в Праге.

Ошибка больше не повторится, рассуждал он, считая свое падение случайным промахом. Но промахи следовали один за другим. Боясь потерять свое благополучие, Нерич стал искать крепких хозяев, за спиной которых он мог бы сохранить и состояние и жизнь в такие тяжелые годы.

Из Будапешта Нерич поехал в Белград. Его прикомандировали к свите юного короля Петра. Когда Гитлер напал на Югославию и оккупировал ее, Нерич вместе с королем перебрался в Каир. Здесь ему не пришлось задержаться надолго. Король отправил его в штаб Михайловича в качестве своего представителя.

Драже Михайловича Нерич знал давно, с той поры, когда Михайлович был еще югославским военным атташе в Праге. В тридцать седьмом году, уезжая в Любляны, чтобы принять должность начальника штаба дивизии, Михайлович познакомил Нерича с подручным Конрада Гейнлейна, ублюдком Кундом. Из-за этого Кунда Нерич и попал в лапы Обермейера. Поэтому во всех своих последующих неудачах Нерич привык винить Михайловича. Он испытывал к нему отвращение.

Драже Михайлович как человек и теперь не вызывал в Нериче никаких симпатий. С той поры, как его имя стало широко известно во всех странах Европы, Михайлович необыкновенно высоко начал ставить собственное «я». Нерич знал, что рассчитывать на Михайловича так же трудно, как и на осеннюю погоду. Михайлович способен предать самого близкого ему человека ни за понюшку табаку, но перед его способностями карьериста Нерич не мог не преклоняться. Ум Драже Михайловича был туговат и неподвижен, но если кто-нибудь подкидывал ему подходящую идейку, он шел вперед, не брезгая никакими средствами, и с огромным упорством претворял эту идейку в жизнь.

Первое время Нерич не мог понять, чего добивается Михайлович. Ответ на этот вопрос помог ему найти Любич, с которым он пять лет назад распрощался в Будапеште и уже не рассчитывал больше встретиться.

Любич служил при свите Михайловича офицером связи югославского эмигрантского правительства.

– Мы попали с вами, как пауки в банку, – сказал он Неричу при первой же встрече. – Такого подлеца и интригана, как этот Драже, я в жизни еще не встречал. Он не брезгает ничем, и все ему сходит с рук. Вы, надеюсь, уже видели американца Дугласа Борна? Он пожаловал к нам этим летом в качестве представителя США. И, насколько я понимаю, США находятся в состоянии войны с Германией и ее союзниками – Венгрией, Румынией, Италией. Так, кажется?

Нерич усмехнулся: как будто так.

Любич продолжал:

– Борн сделался закадычным другом Михайловича. Их водой не разольешь. Но странно то, что все друзья Михайловича стали друзьями Борна. Осенью этого года, когда мы были еще в Сербии, я сделался очевидцем факта, от которого в моей голове все перевернулось. Драже устроил свидание представителя немецкого командования Штеркера с представителем США Борном. Они мирно беседовали и так же мирно расстались. Михайлович ориентируется на короля Петра, от имели которого явились вы; на югославское правительство в Лондоне, которое прислало меня; на США – в лице их представителя Борна; на Англию, миссию которой возглавляет полковник Бели; на предателя Недича, к которому он посылал майора Мишича в Белград; на жандармерию оккупантов, с которой он вошел в контакт; на венгерского регента Хорти и генерал-майора Иштвана Уйсаси – начальника Главного управления государственной обороны Венгрии; на итальянскую разведку; на румын, на немцев. Хорти весной этого года направил Михайловичу по Дунаю три транспорта с радиотехникой, боеприпасами, оружием, а разрешение на ввоз всего этого имущества дал группенфюрер СС Майкснер, уполномоченный гестапо в Белграде.

Кое-что из рассказанного Любичем Нерич уже знал от генерала Иштвана Уйсаси. Этого генерала он встречал еще в Праге, где тот был венгерским военным атташе в Чехословакии. Уйсаси дружил с Михайловичем, бывал у него на квартире. Старая дружба продолжалась и теперь. Связи с немцами завязались тоже давно. В Праге Михайлович поддерживал самые дружеские отношения с немецким атташе полковником Гупке, а затем и с Туссеном.

Он использует все, что возможно, для достижения цели и делает это неплохо. В конце концов, блестящая карьера – главное. Михайлович упорно поднимается со ступеньки на ступеньку, все выше и выше. На него можно положиться в одном отношении: он никогда не перейдет на сторону коммунистов, партизан не поддержит. Он верен королю Петру.

Разговаривать долго в этот вечер было некогда. Неричу предстояло посетить Михайловича. Прощаясь с Любичем, он выразил желание встретиться еще раз и поговорить без помехи.

В приемной генерала стояли два четника, вооруженные немецкими автоматами. Они молча пропустили Нерича в кабинет. Михайлович сидел за грубым столом в нательной рубашке не первой свежести. Грязной рукой с траурными дужками под ногтями он писал на листке бумаги.

Увидев Нерича, Михайлович отложил в сторону ручку.

– Я все забываю спросить вас, – сказал он, – давно вы ходите в чине майора?

– С осени сорок второго года.

– Давненько. С завтрашнего дня можете считать себя подполковником.

Нерич самолюбиво вспыхнул. На его смуглом лице проступил румянец. Он хотел рассыпаться в благодарностях, но вошел Дуглас Борн.

Американец внимательно посмотрел на Нерича, и неприятная кривая усмешка тронула его губы.

– Подполковник Нерич, – представил Нерича Михайлович.

– Мы уже знакомы, – сказал Борн.

Нерич почувствовал себя лишним, поклонился и вышел.

Три дня спустя он снова встретился с Любичем – на этот раз у него на квартире. В комнатке Любича было тепло и уютно. Опять завязалась непринужденная беседа. Любич уже не скрывал своей явной враждебности к генералу. С возмущением он начал рассказывать о его кровавых подвигах, о бесчинствах «черных троек» и «летучих бригад», им созданных. Эти тройки и бригады вешают, расстреливают, жгут, режут партизан и всех, кто сочувствует Народно-освободительной армии. Они стирают с лица земли целые села, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей.

В сущности к этим методам борьбы Нерич относился спокойно, считая их рациональными, но возражать другу не стал.

Любич продолжал:

– Теперь мне этот тип ясен, как дыня, разрезанная пополам. Я не доверяю ему. Югославии ничего хорошего ждать от него не приходится. И никому я теперь не верю… Ни королю, ни правительству в Лондоне, ни американцам. Они все смотрят на Советский Союз глазами Гитлера, а будущее нашей родины между тем будет зависеть от русских.

Нерич насторожился, опасаясь, что друг станет допытываться его мнения на этот счет, и поспешил перевести разговор на другую тему.

– А куда же запропала ваша Лоретта? – прервал он излияния Любича. – Вы ничего о ней не слышали?

Любич немного удивился такому вопросу и с безнадежной грустью посмотрел на Нерича. Только сейчас Нерич увидал, как изменился Любич за эти годы, как он осунулся, постарел и похудел.

– Я слышал о ней, когда был в Лондоне, – сказал Любич. – Но сейчас не помню, от кого. Лоретта перебралась на родину и, кажется, стала участницей сопротивления. Я всегда считал ее умной и честной женщиной.

Разговор оборвался. Ссылаясь на усталость, Нерич пожал руку Любичу и отправился домой. По пути он заехал к Драже Михайловичу и информировал его о настроениях представителя эмигрантского правительства. Утром Любича нашли мертвым: он лежал в постели с перерезанным горлом.

А примерно через месяц состоялась памятная беседа Нерича с Дугласом Борном в резиденции американца. До этого времени Борн не обменялся с ним ни словом, кроме официального «здравствуйте», и, как казалось Неричу, даже косо поглядывал на него. А на этот раз, когда Нерич вышел из штаба Михайловича, Борн последовал за ним. Стоял пасмурный зимний вечер. Борн взял Нерича под руку.

– Зайдите ко мне, господин подполковник. У меня к вам есть небольшой вопрос. В тридцать восьмом году вы были в Праге?

– Да, был, – ответил Нерич.

На губах американца заиграла уже знакомая Неричу кривая, неприятная улыбка.

– Я не намерен воспроизводить всех подробностей, связанных с вашим пребыванием в Чехословакии, – продолжал Борн. – Надеюсь, они прочно сохранились в вашей памяти?

Нерич покраснел и отвел глаза. Легко было понять, на что намекает американец, но он еще не был убежден в том, что прав в своих подозрениях. Откуда американец мог знать, что произошло с Неричем в Чехословакии?

– Я вам напомню лишь одно слово, – сказал Борн, – а выводы вы сделаете сами. Это слово «Драва».

Теперь кровь отлила от лица Нерича. «Драва» – это кличка, данная ему Обермейером. Нерич был оглушен.

– Я понимаю вас, – пришел ему на помощь Борн. – В вашей голове все перепуталось, но я постараюсь внести ясность. Американской разведке еще в конце тридцать восьмого года стало известно, что врач Нерич сотрудничает с гестапо и его представителем в Чехословакии.

Борн медленно вынул коробку спичек и так же медленно закурил. Нерич получил маленькую передышку, у него было время обдумать все, что он сейчас услышал от американца.

– Кстати, – проговорил Борн спустя минуту, – гестапо за эти годы не пыталось возобновить с вами отношения?

– Нет, – мрачно ответил Нерич.

– Отлично, – ответил Борн. – Забудем об этом. Я считаю, что вам необходимо покинуть страну. Как ваше мнение?

Нерич растерянно развел руками. У него не было сейчас никакого мнения. Он не знал, что отвечать Борну.

– Как нашему человеку, я могу сказать, – продолжал полковник, отлично замечая растерянность Нерича, – могу вам сказать, что акции короля Петра погорели. Престола ему больше не видать. Нет сейчас никакого расчета служить королю. Игра не стоит свеч. Песенка вашего генерала Михайловича тоже спета или почти спета. Мы его поддерживаем только постольку, поскольку он борется против большевизации Югославии. В Белград вам нельзя и носа показывать.

Нерич в полном удивлении смотрел на американца. Дуглас Борн улыбнулся.

– Я считаю, что в Швейцарии вам будет неплохо.

Нерич чувствовал, что в голове у него полный сумбур. Он все еще не мог собраться с мыслями и, вместо того чтобы разобраться в главном, задавал нелепые вопросы:

– Когда мне нужно выезжать?

– Вы отправитесь с первым самолетом, который опустится здесь. И вы получите от меня письмо…

Самолет прилетел в начале апреля сорок пятого года, когда Советская армия уже вышла к Одеру, овладела Будапештом, Данцигом, Братиславой, Кенигсбергом и подходила к Вене.

Всякий поворот в своей судьбе Нерич встречал со страхом, но позже, освоившись, принимал все как должное и даже умел находить выгоду в создавшемся новом положении. Появлялись деньги и, главное, чье-то покровительство. Он начинал чувствовать себя уверенно. А без покровительства, без защиты сильной руки он уже не мог существовать и страшился одиночества.

Правда, новые обязанности приносили не только деньги, но и унижения. В первый раз Нерич ощутил это, когда стал агентом гестапо. Так же было и позже, во время работы на Управление стратегических служб США. Его понуждали, им понукали, над ним открыто издевались, ему угрожали разоблачением и кое-чем похуже. Он разучился протестовать и отстаивать собственные взгляды, права и принципы, которых хотел придерживаться. Они никому не были нужны, эти его принципы. Предавая человека, Нерич мучился, но только вначале. Позже изворотливая совесть находила оправдание его гнусным поступкам, и он успокаивался. Он научился притворяться, втираться к людям в доверие, умело пользоваться расположением людей, их откровенностью. Добытые таким путем сведения он подчинял своим целям, а вернее, целям, поставленным его хозяевами. Он лгал, не краснея и не бледнея, и упивался собственной ложью. Это выходило у него так естественно, что люди проникались к нему симпатией и уважением, они легко доверяли ему. А он, не моргнув глазом, предавал их. Свое падение Нерич осознал в полной мере в те минуты, когда принял от Обермейера деньги за попытку жениться на Божене. Ему было и страшно и стыдно тогда. Но все-таки он выполнил поручение гестапо и сделал предложение Божене.

Он выполнял все, что ему приказывали, и выполнял без сопротивления. Но когда Борн предложил ему вернуться в Прагу и осуществить наконец тот самый план, который наметил еще Обермейер, то есть жениться на Божене Лукаш, коммунистке и дочери сотрудника Корпуса национальной безопасности Чехословакии, Нерич впервые за долгие годы запротестовал. Может быть, в нем заговорила человеческая порядочность или он вспомнил все светлое и чистое, что внесла в его жизнь Божена. Но что значил его протест? Он остался гласом вопиющего в пустыне. Его возражения не имели никаких последствий.

Дуглас Борн подтвердил приказ, и этого было достаточно, чтобы Нерич сдался. Правда, в мыслях он еще сопротивлялся, но это не продолжалось долго. Воля его была смята. Он сел за разработку плана своего возвращения в Прагу. Он отлично понимал, что его женитьба на Божене – это не цель, которую преследует Борн, а только средство к достижению этой цели. А какой именно цели, он не знал, ему обещали рассказать об этом в Праге.

3

Вечером Нерич приехал в дом Лукаша. Божена крикнула в соседнюю комнату:

– Отец! К нам гость, товарищ Нерич!

Слово «товарищ» резнуло слух Нерича. Такое обращение было ему и непривычно, и неприятно. Но он заставил себя улыбнуться. Снимая макинтош, он бегло оглядывал квартиру. Появились новые вещи: шифоньерка, диван (правда, небольшой, но удобный, мягкий), одностильные стулья (не сборные, как прежде), большой красивый радиоприемник.

Лукаш вышел к гостю, раскуривая трубку, – все ту же черную, прокуренную трубку, которую впервые увидел Нерич, когда застал Лукаша в постели в тридцать восьмом году.

Протянув руку, Лукаш с неожиданной мягкостью сказал:

– Вот хорошо, вместе и поужинаем.

Он запросто подтолкнул Нерича к столу.

– Дочка, нам не помешает стаканчик вина. Как вы полагаете, а? – улыбаясь в седые усы, спросил он гостя. – Правду говорят: гора с горой не сходятся, а человек с человеком непременно сойдутся.

Нерич, ободренный таким приемом, забыл о своем страхе, который преследовал его за все время пути сюда. Он почувствовал себя в седле. Оживленно он начал рассказывать, какое глубокое впечатление произвела на него Прага после восьми лет его скитаний. Он стремился закрепить свое положение в этой семье, заручиться добрым отношением Ярослава Лукаша. Так или иначе, сегодня должно решиться, войдет он в эту семью или нет. Лукаш изменился за эти годы в лучшую сторону, стал приветливее, веселее. И если Лукаш скажет «да», то вряд ли Божена скажет «нет». И Нерич решил пустить в ход все свое обаяние.

Красноречиво расхвалив Прагу, он перешел к воспоминаниям о годах борьбы с немецкими оккупантами. Заранее обдуманный и тщательно подготовленный рассказ, в котором было много фактов и фамилий, уже известных Лукашу, произвел хорошее впечатление. Лукаш, не выпуская трубки изо рта, внимательно слушал. Божена не сводила глаз с Нерича. Она уже забыла о тягостном чувстве, которое оставила в ней их первая встреча. Нерич снова нравился ей.

«Конечно, он изменился, – рассуждала она, – но все такой же хороший, мужественный и красивый».

Рассказ о ранении Нерича вызвал на глазах Божены слезы – так ей стало жалко его.

За время ужина Лукаш трижды набивал свою трубку, всякий раз легким постукиванием о пепельницу очищая ее от пепла.

Наконец Лукаш воспользовался перерывом в беседе и поднял свой бокал.

– Ну, за ваш благополучный приезд!

Когда осушили бокалы, он спросил:

– Надолго к нам?

– Да, вероятно, надолго, – Нерич вздохнул. – У меня была возможность поехать в Будапешт или Софию, но я… избрал Прагу.

Божена быстро поднесла ко рту чашку кофе.

– Что ж, Прага достойный город, – усмехнулся Лукаш и поглядел на дочь. – Признаться, люблю ее, красавицу. А скоро мы сделаем ее еще лучше. – Он встал и одернул китель. – Ну, хорошие мои, вы тут беседуйте, а мне пора.

Лукаш поцеловал дочь, пожал руку Неричу и ушел.

Нерич пересел на диван.

– Даже не верится, что прошло восемь лет. Будто только вчера мы расстались с тобой в этой милой комнатке.

Божена поправляла рукой волосы. Она не только не подурнела, но расцвела и похорошела. Она была удивительно женственна, и этого не мог не отметить Нерич. Волосы ее были собраны на затылке узлом. Голубые глаза все так же ясны, но затуманены легкой грустью. Откуда эта грусть? Раньше Нерич не замечал ее. Взгляд ее был наивен, доверчив, покорен. Что-то новое было в ней.

– Сядь со мной, Божена, – попросил Нерич.

Божена встала из-за стола, но не подошла к нему – начала убирать посуду.

– Я не люблю этот диван.

– А я привез твои письма.

Она удивленно взглянула на него.

– Зачем?

– Чтобы напомнить, что ты обещала в них. Ты обещала сохранить нашу дружбу навсегда.

Божена не понимала, зачем нужно это напоминание. Не проявляя любопытства, она продолжала убирать со стола.

Нерич подошел к ней.

– Я не узнаю тебя, Божена. Неужели ты забыла наш последний вечер перед разлукой и… свою клятву ждать меня? – Он взял Божену за плечи и привлек к себе. – Помнишь, ты сказала: «Когда минует гроза»?

Божена посмотрела ему в лицо.

– Хорошо помню, Милаш.

С облегчением он обнял ее. Губы их соединились.

«Все идет хорошо».

Глава седьмая

1

В городе Злине Гоуска задержался не больше, чем требовало дело. Он понимал, почему Борн интересовался состоянием знаменитых заводов Бати. В годы войны эти заводы готовой обуви, крупнейшие на земном шаре, работали на гитлеровскую армию. В конце сорок четвертого года, когда любому фашисту стало ясно, что гибель нацистской Германии неизбежна, в сумрачный ноябрьский день над Злином неожиданно появились бомбовозы «союзников», и самые крупные многоэтажные корпуса заводов Бати превратились в развалины. Батя сбежал в Бразилию. Его предприятие, созданное путем многолетней жестокой эксплуатации чешских рабочих, перешло в руки государства.

А поработал Батя много. Его имя значилось не только на обуви всех видов и фасонов. Оно стояло на машинах, самолетах, камерах, покрышках, чулках, фотопленке, на разнообразных каучуковых изделиях, на всевозможных детских игрушках. Бате принадлежали аэропорты, автобазы, трассы, рестораны, отели, киностудии. Ему по существу принадлежал весь город Злин.

Гоуска долго, до боли в загривке, смотрел на самый высокий в стране, семнадцатиэтажный небоскреб, в котором было размещено управление многотысячного комбината. Не так уж давно здесь хозяйничал Батя. Его служебный кабинет помещался в лифте. Батя метался вверх и вниз, останавливался на промежуточных этажах, вызывал подчиненных, слушал их доклады, отдавал приказы.

Ну, что он, Гоуска, доложит Борну? Что комбинат почти полностью восстановлен? Что его продукция растекается по всей Европе, Азии? Что чехи собственными руками подняли город из руин и спокойно обошлись без американской помощи? Нет, в таком тоне он, конечно, говорить не будет. Вернее, умолчит о последнем. Но факт остается фактом.

Примерно к таким же печальным выводам пришел он, осмотрев предприятия в Пльзене.

Здесь тоже похозяйничали янки. За четырнадцать дней до изгнания фашистов из Праги, в тот час, когда в районе Торгау войска Первого Украинского фронта соединились с союзными войсками, за тринадцать дней до полной капитуляции фашистов и за неделю до падения Берлина на горизонте показались бомбовозы, числом более четырехсот.

Пльзенцы с удивлением смотрели на запад. Куда летят машины? Одни говорили, что бомбить немецкого генерал-фельдмаршала Шернера; другие полагали, что с самолетов будет сброшен большой десант в тыл к Шернеру и Туссену; наконец, третьи были убеждены, что бомбовозы летят на Берлин. Но в таком случае, почему через Чехословакию?

Никто не хотел и не мог поверить, что бомбовозы летят на Пльзен. Но это было так. В течение часа они бомбили заводы Шкода.

Янки знали, что делали. Они понимали, кто через самое короткое время станет хозяином стальных гигантов. У них был свой план: если нельзя завладеть, то надо уничтожить. Когда придет время – и новые или старые хозяева захотят возродить заводы, им придется бежать с поклоном к ним же, американцам, и умолять: «Помогите! Без вас мы погибли!»

Но не таким оказался свободный, независимый народ Чехии. У него нашлись и силы и подлинные, бескорыстные друзья. Он не пошел на поклон к американцам.

Человек Сойера, явный недруг чехов, сказал Гоуске:

– Заводы Шкода восстановлены почти на восемьдесят процентов.

– Неужели? – поразился Гоуска.

– Да, как это ни странно.

– И это за какие-нибудь два с лишним года?

Собеседник развел руками. Кого-кого, а этого человека никак нельзя было обвинить в необъективности. Он добавил:

– С конвейеров уже давно сходят локомотивы, тракторы, подъемные краны, станки.

Гоуска поцокал языком и выразил желание заглянут на Праздрой. Они долго бродили по обширной территории старейшего в стране пивоваренного завода, познакомились с производством, осмотрели знаменитые погреба-холодильники, высеченные в скалах, отведали превосходного пльзенского пива.

– Чудесное пиво, правда? – спросил человек Сойера.

Гоуска сделал еще несколько глотков, «прислушался» к своим вкусовым ощущениям и ответил:

– Превосходное! По-моему, оно не хуже, чем до войны. Сколько сейчас выпускает завод?

– Четыреста гектолитров.

– А его производительная мощность?

– Один миллион.

Гоуска присвистнул.

– За чем же остановка? – поинтересовался он.

– За ячменем.

Гоуска подмигнул спутнику, и они вышли из лаборатории. Гоуска огляделся и сказал:

– Через пять-шесть дней завод получит распоряжение правительства об изъятии со складов семидесяти процентов зерна. Поняли?

– Да.

– Это зерно в связи с недородом частично должно пойти на снабжение основных промышленных центров, а частично в семенной фонд. Вам это понятно?

– Да.

– Поэтому в ближайшие же дни зерно придется пустить в переработку. Надо замочить его, но замочить так, чтобы оно перепрело, покрылось плесенью и оказалось непригодным ни на пиво, ни на семена, ни на еду. Как это сделать, я вас учить не буду. Здесь играют роль и сроки, и вентиляция, и разные другие фокусы.

– Понимаю вас.

2

Слива был точен и явился ровно в восемь вечера. Гоуска провел гостя в кабинет, извинился и оставил его.

Прохаживаясь по знакомому обширному кабинету, Слива вспоминал о том, как он впервые вошел в этот дом, как его принял тогда Гоуска, как было решено привлечь в качестве истопника Ярослава Лукаша.

С тех пор минуло два с лишним года. Где был это время Гоуска? В Швейцарии. Чем он занимался там? Пока неизвестно. Известно лишь одно: он возвратился в Прагу, надеясь, что никто не знает о его причастии к гестапо. Еще задолго до приезда Гоуски из Корпуса национальной безопасности пропало досье на его имя, заведенное в свое время начальником островного особого пункта гестапо, штурмбаннфюрером Зейдлицем. Таить нечего, Корпус был и остается объектом жгучего внимания реакции, и работникам Корпуса еще не раз придется тщательно проверять свои ряды. Враги просочились и в Корпус национальной безопасности. Хищение досье на Гоуску – дело их рук. Но они просчитались. Они забыли о том, что, кроме документов, существуют еще и люди.

На что же рассчитывает Гоуска? Что он собирается предпринять? Почему о нем так заботятся Зенкл, Дртина, Рипка?

Верное чутье у начальника Сливы, Ярослава Лукаша. Он сразу сообразил, что Гоуска неспроста явился в Прагу. Другой вопрос – зачем? Но это должно выясниться в самое ближайшее время. Если не проболтается он сам, то сведения будут добыты без его участия.

Но вот явился в кабинет Гоуска. Он был надушен, выбрит, причесан. Его лицо с отвисшими жирными щеками больше, чем всегда, напоминало морду откормленного мопса.

Он взял гостя за обе руки и усердно потряс их.

– Я поражен! Буквально поражен трансформацией, происшедшей с вами, – начал Гоуска, щуря свои маслянистые глазки.

– И я не меньше. Поражен и вашим возвращением в Прагу, и вашим новым положением, – в тон ему ответил Слива.

– Охотно верю. Но вы не станете мне доказывать, что министерство внешней торговли – это совершенно то же, что и Корпус национальной безопасности. А?

– Нет, не стану. Но скажу откровенно, что предпочел бы оказаться на вашем месте. Я не стремился попасть в этот Корпус. Это было бы не только дерзостью, но и сущим безумием. Меня взяли в Корпус вопреки моему желанию.

– Ц-ц-ц! Не горячиться. Только не горячиться. Я не вижу в этом ничего плохого. Между прочим, вы обедали?

– Благодарю. Я сыт.

– Но от стаканчика вина не откажетесь? А? Я привез чудесное вино из Берна. Сосешь и боишься язык проглотить. Полакомимся?

– Пожалуй. Ради нечаянной встречи.

– Вот и прекрасно!

Несколько минут хозяин и гость смаковали действительно редкостное швейцарское вино.

– Сколько вам лет? – неожиданно спросил Гоуска.

– Через два месяца стукнет тридцать.

Гоуска сочувственно покачал головой и вновь наполнил небольшие бокальчики. Он обдумывал: расспрашивать ли Сливу или сначала кое-что рассказать о себе? Лучше сначала о себе. Пусть Слива убедится, что Гоуска с ним откровенен.

– Представляю себе, как вы были удивлены, когда я внезапно исчез, – начал Гоуска.

– Не только удивлен, – ответил Слива, закуривая сигарету.

– Но и…

– Если говорить правду, то и обижен.

Неожиданно для Гоуски Слива коротко, но очень ясно изложил свою историю.

Он был бы горячо благодарен Гоуске, если бы тот в критическую минуту взял его с собой в Швейцарию. Каждый в те проклятые дни думал лишь о спасении собственной шкуры. Гестаповцы в панике бросили своих друзей. И можно только удивляться, что все обошлось гладко. Понятно, чтобы замести следы, пришлось кинуться в другую крайность. Пятого мая Барабаш оказался случайно среди восставших. Конечно, помогло то, что его сотрудничество с гестапо продолжало быть тайной. Если Гоуска помнит, он еще задолго до майских дней перешел на нелегальное положение. Вот с этого и началось. А потом подвернулся удачный случай. В бою с немцами был убит некий Антонин Слива, его ровесник. Отец Сливы был социал-демократом и погиб при крушении поезда. У Сливы не осталось никого из родных, и явилась возможность воспользоваться его документами. Получилось так, что Барабаш, сотрудничавший с гестапо, погиб, а коммунист Слива остался в живых. А как только в стране восстановился порядок, его сразу взяли в Корпус национальной безопасности.

– Вот только одного человека я побаиваюсь, – добавил Антонин. – Кроме вас, он один знает меня как Барабаша. И знакомству с ним я обязан вам.

У Гоуски засосало под ложечкой.

– Кого вы имеете в виду? – спросил он приглушенным голосом.

– Старика Гофбауэра.

– А-а-а! – облегченно вздохнул Гоуска и рассмеялся. – Я ведь и забыл, что вы квартировали у него. Ну, пусть Гофбауэр вас не беспокоит. Он…

– Я как-то встретил его на улице, – прервал Слива Гоуску на полуфразе. – Мне показалось, что он узнал меня, хотя и не подал виду. В тот день у меня все из рук валилось. Я не спал несколько ночей сряду. Посудите сами…

Теперь Гоуска прервал его:

– Он и рта не откроет. Еще раз повторяю, что Гофбауэра вы можете не опасаться. Это мой человек. Целиком и полностью мой. Я для него слишком много сделал в жизни, он мне обязан. Сейчас он ведет хозяйство на моей загородной вилле.

– И вы в нем уверены?

– Как в самом себе.

Выпили еще по бокалу вина.

– Видите ли, – снова начал Гоуска, поудобнее располагаясь в кресле, – в те дни я остаться в Праге не решился. Мои друзья из протектората в новых условиях могли только скомпрометировать меня. Они могли потянуть меня за собой в яму. В Швейцарии я переждал бурю. Теперь я в безопасности. Никаких документов, порочащих меня, у моих врагов нет. В этом я уверен. Да, кроме того, уже недалеко время, когда произойдут желательные для нас обоих перемены. При новой ситуации наше прошлое не будет иметь такого значения, какое оно имеет сейчас.

– Вы оптимист, – заметил Слива. – Я пока не вижу просвета и не тешу себя надеждами. Коммунисты сильны и с каждым днем становятся сильнее.

– Ничего, ничего! Во Франции они тоже были сильны, а, как видите, получили хорошего пинка.

Слива в душе посмеивался. Доводы Гоуски забавляли его. Еще на что-то надеется, строит какие-то планы. Гоуска продолжал:

– Вы думаете, мне одному надоело заниматься самоограничением ради так называемых товарищей и их нереальных идей? Нас тысячи, десятки тысяч. И нас не так-то легко взять за шиворот и выбросить в навозную кучу. Там, мол, ваше место. Ого! Мы тоже сильны, а наши зарубежные друзья еще сильнее. Вопрос стоит так: или Готвальд с Носеком столкнут нас в пропасть, из которой нам уже никогда не выбраться, или мы их столкнем туда. Последнее желательнее и вероятнее.

Антонин пояснил, что его положение менее прочно. Он живет под постоянной угрозой разоблачения. Нет таких секретов, которые бы навсегда были погребены в прошлом. У каждой веревки есть конец и начало. Министр внутренних дел Носек занят чисткой рядов Корпуса национальной безопасности, и проверка его сотрудников не прекращается. Антонин частенько подумывает о том, не смотать ли ему заблаговременно удочки.

– Надо ковриком лечь, но остаться, – поспешно прервал его Гоуска. – Обязательно остаться. Я не предвижу никакой опасности. У вас очень удачно сходятся концы с концами. А если что-нибудь… Давайте договоримся на первый раз так: если над вами нависнет беда – я вас выручаю, попаду впросак я – выручаете вы. По рукам?

Слива вздохнул. Он на все согласен. В конце концов, нельзя жить без надежд на лучшее.

– Вот именно, – подтвердил Гоуска. – Надо рассчитывать на силы, которые сейчас находятся в потенциальном состоянии, но в недалеком будущем придут в движение и победят. Так уготовано самой судьбою. Я могу вас твердо заверить в одном: Чехословакия недолго будет идти в фарватере коммунистической России. Это для меня ясно, как божий день. У нас другой путь. Нынешний этап – неизбежный, но переходный, временный. Обстановка потребовала блока с коммунистами. Мы пошли на этот блок, чтобы сохранить свои принципы, собраться с силами. Мы кое в чем уступили. Но наступит день, и мы скажем: «Хватит! Поиграли, и довольно! К черту все ваши демократические выкрутасы! Вы восстановили фабрики и заводы? Спасибо! А теперь извольте смотреть, как будем хозяйничать мы». А поэтому пока условие: взаимная выручка и взаимная информация. События ближайших дней покажут, что каждому из нас следует делать. Вы не падайте духом. Берите пример с меня. Помните, что молодость – это время для усвоения мудрости, а старость – время для ее применения. Что-то вроде этого сказал какой-то умный француз, фамилии которого я не помню. Набирайтесь мудрости. Она вам пригодятся, и скорее, чем вы думаете.

Антонин сделал вид, что потрясен его прозорливостью.

– Вы уверены, что существующее положение протянется недолго? – спросил он.

– Конечно. Впрочем, утверждать, что ближайший месяц уже изменит положение, я не берусь…

Глава восьмая

1

Ответственный представитель министерства юстиции не отличался внимательностью к посетителям. К этому выводу Морава пришел, просидев около тридцати минут в его приемной. Не очень молодая женщина, создание развинченное и плоское, как доска, сказала Мораве, что ее начальник очень занят деловой беседой с владельцем одного из крупных складов нефтепродуктов. Однако на глазах у Моравы люди заходили в кабинет безо всякой очереди, и секретарша не противилась этому. Наоборот, она любезно открывала им дверь. По наблюдениям Моравы, это были спекулянты или дельцы черного рынка. Их изобличал внешний облик, фамильярные жесты и какой-то неуловимый напор, свойственный только людям, девизом которых являются деньги.

Морава за время ожидания выкурил три сигареты. Левая бровь его уже нервно дергалась. С досады он покусывал ногти. Его терпение подходило к концу. То и дело он бросал взгляд на круглые стенные часы. Они подтверждали, что он ждет приема уже больше тридцати минут.

«Неужели министр юстиции господин Дртина не знает о порядках, существующих в его учреждении? – думал Морава. – Когда же будет покончено с бюрократизмом? Если ему, одному из руководящих работников Совета профессиональных союзов, так трудно проникнуть за эту оберегаемую дверь, то для рядовых посетителей – рабочих, земледельцев – она, вероятно, не открывается никогда».

Когда до слуха Моравы из-за неплотно, по оплошности секретарши, прикрытой двери донеслись взрывы смеха, он уже не смог сдержать себя.

У секретарши задрожали губы, когда Морава встал и, не вынув изо рта сигарету, толкнул ногой дверь, распахнувшуюся перед ним настежь. Он ввалился в кабинет безо всякого приглашения.

Взору его предстала такая картина: на письменном столе стояло большое блюдо с сандвичами, представитель министерства юстиции и его клиент уничтожали эти сандвичи и запивали их дымящимся кофе.

Лицо представителя министерства сразу приняло багровый оттенок. Оно изобразило возмущение. Наскоро прожевав кусок сандвича и шумно проглотив его, он надменно спросил:

– Что вам угодно?

Морава взглянул на свои ручные часы и, не сдерживая раздражения, резко ответил:

– Об этом я вам сообщил по телефону почти час назад.

– Но я не привык, чтобы в мой кабинет входили без доклада.

– А я не привык, – прервал его Морава, – ожидать по часу в приемной. Я не знаю, чем вас развлекает этот господин, от которого попахивает керосином, но я пришел к вам по государственному делу. Если у вас не хватает времени для беседы с работниками профсоюзов, скажите прямо. Я могу подняться к вашему министру.

Представитель министерства юстиции собирался ответить резкостью, но, увидав сухие, строгие глаза посетителя, передумал.

– Я вас приму ровно через пять минут.

Морава вышел в приемную. Через две-три минуты из кабинета выкатился оптовик-нефтяник, стряхивая на ходу крошки хлеба с пиджака, вслед за ним секретарша вынесла посуду, а после этого двери сами раскрылись перед Моравой.

Снова последовал вопрос:

– Что вам угодно?

Морава усмехнулся и, садясь в кресло, сказал:

– У вас очень короткая память, милостивый государь, и мне придется повторить то, о чем я уже говорил вам по телефону. Я пришел выяснить, на каком основании вчера административный суд вынес решение о возврате фабрики «Уния» ее бывшему владельцу.

Представитель министерства юстиции заерзал на стуле, отодвинул от себя папку с бумагами и, не поднимая глаз на посетителя, ответил:

– Вероятно, суд руководствовался соответствующим законом.

– Суд нарушил декрет о национализации, – резко заявил Морава.

– То есть?

– Декрет гласит, что возврату подлежат предприятия, насчитывающие менее пятисот рабочих.

– Совершенно верно. Но пятнадцатого октября, в день подачи искового заявления, на фабрике насчитывалось не пятьсот, а только четыреста девяносто восемь рабочих.

– Вы забываете, что с мая по сентябрь число их достигало шестисот, – сказал Морава.

И подумал: «Каков прохвост!»

– Это не имеет значения, и суд не обязан вникать в подобные детали. Дело разбиралось в октябре, а не в мае. Я не вижу никаких оснований для пересмотра дела.

Морава сказал представителю министерства юстиции, что Центральный совет профессиональных союзов придерживается иного мнения. Он считает решение суда явной подтасовкой, считает его издевательством над декретом и над рабочими.

– Ну, видите ли… административный суд в данном случае не может идти на поводу у рабочих.

Мораву взорвало.

– Это не пройдет! – крикнул он, ударив ладонью по столу. – Рабочие не позволят водить себя за нос. Прошли и канули эти времена. Рабочие выведут на чистую воду вас и ваш суд. Фабрика не вернется в руки ее бывшего владельца. Вам известно, кто был хозяином фабрики?

– Меня это не касается.

– Зато рабочих касается. Этого подлеца Розенфельдера давно пора посадить за решетку. Он угодничал перед гитлеровцами, а теперь вдруг объявил себя патриотом, радеющим о процветании родины. Знаем мы этих патриотов! Вот тут они у нас сидели! – Морава похлопал себя по шее.

Представитель министерства юстиции не нашел для себя возможным вступать в дальнейший спор. Он встал и, опираясь руками о стол, дал понять, что аудиенция окончена.

– Мне нужно знать ваше окончательное мнение, – сказал Морава.

– Я вам ничем не могу помочь.

Морава тоже встал.

– Что ж, – проговорил он, – если суд не хочет защищать интересы рабочих, они сами защитят их.

2

Когда Морава приехал на фабрику, там уже шел митинг. Морава попросил слова и поднялся на импровизированную трибуну, сложенную из ящиков. Он сказал, что суд не будет пересматривать своего решения, а министерство юстиции придерживается того мнения, что суд прав. Центральный совет профсоюзов не согласен ни с решением суда, ни с мнением министерства юстиции. Поэтому надо посоветоваться с рабочими.

Вслед за Моравой выступил инженер, представлявший интересы бывшего владельца фабрики Розенфельдера. Его появление на трибуне аудитория встретила общим молчанием, ничего доброго не предвещающим.

– Во-первых, – сказал инженер, обращаясь к рабочим, – оттого, что фабрика перейдет в руки ее бывшего хозяина, вы абсолютно ничего не потеряете. Он всегда заботился о рабочих, входил в нужды каждого из них. Так будет продолжаться и впредь. Во-вторых…

Но второй довод ему привести не удалось. Свист, выкрики и шум пятисот человек обрушились на него, как лавина. Инженер покинул трибуну в полной растерянности. Отойдя к окну, он нервно теребил в руках свою шляпу. Кажется, он не понимал причины этого всеобщего негодования. Глаза его бегали по лицам рабочих.

Председатель с большим трудом водворил порядок. Начали выступать рабочие.

Нет, Морава не преувеличивал, когда говорил представителю министерства юстиции о том, что рабочие сами сумеют защитить свои интересы.

– Они хотят вернуть старые порядки, – сказал пожилой рабочий. – Опять они замахиваются на нас. Им хочется снова увидеть нас с протянутой рукой. За каким же чертом мы боролись? Ради чего рисковали жизнью?

Морава с усмешкой поглядывал на инженера, который карандашом делал торопливые пометки в своей записной книжке.

– Мы маленькие винтики и шестерни на большой фабрике, – говорил второй рабочий, сменивший на трибуне первого. – Но без нас фабрика работать не будет. Почему сюда не соизволил пожаловать хозяин? Знает кошка, чье сало съела! Нет, комплиментов он от нас не дождется. Мы ему напомним кое-что, отчего у него аппетит испортится. Мы его отвезем на тачке прямо к ребятам в Корпус национальной безопасности. Уж там сумеют с ним поговорить.

Один оратор сменял другого. Многие хотели высказаться, но надобность в этом отпала: позвонили из Корпуса и сообщили, что бывший владелец фабрики «Уния» Розенфельдер минувшей ночью бежал в Западную зону Германии.

Послышались восклицания:

– Вот это лихой поворот дела!

– Так и сбежал?

– Куда же смотрели?

3

В самом деле – как сумел бежать Розенфельдер? Этот вопрос встревожил сотрудников Корпуса национальной безопасности. Его основной состав – люди, преданные делу революции, верные своему народу, никогда не забывали, что в их рядах, прикрываясь личиной преданности, затаились враги и их пособники. Но работники Корпуса не могли ждать такой выходки, смелой до дерзости и близкой к авантюризму. Что значит бежать за кордон? Это значит – иметь на границе своих людей, обладающих возможностью пропустить человека на чужую территорию без соблюдения установленных формальностей. Это значит – совершить нелегальный переход или, наконец, иметь на руках законный пропуск.

Проверка показала, что одна книжка с бланками пропусков исчезла. Когда, при каких обстоятельствах? Этого установить не удалось. Случай из ряда вон выходящий, но не первый. В практике работы Корпуса уже не раз обнаруживались провалы, предательства, пропажи важных документов.

– Сбежал, мерзазец! – сказал Лукаш о Розенфельдере. – Большая неприятность. Но на чью же руку он опирался?

На этот вопрос пока не было ответа.

Глава девятая

1

Была суббота. Лекции заканчивались в четыре часа, и Божена торопилась – надо было успеть забежать в магазин и приготовить обед. Впрочем, обед уже был приготовлен, но рассчитан на двоих, а сегодня должен прийти Нерич. Необходимо было сделать новые покупки и хоть немного приукрасить стол.

Поглощенная хозяйственными расчетами, Божена выбежала из университета. Кажется, ее сейчас ничто не заботило, кроме обеда. Она торопилась поспеть на рынок и тревожилась, что в такое позднее время уже ничего не найдет из того, что любит Нерич.

Неожиданно кто-то окликнул ее. Она оглянулась и увидела Антонина; крупными шагами он приближался к ней.

«Вот некстати! – подумала Божена не без досады. – Зачем он здесь?»

Она вспомнила, как часто в течение года по субботам Антонин встречал ее после лекций у подъезда университета и провожал домой.

С натянутой улыбкой она протянула Антонину руку.

– Идем скорее.

– Куда? – удивился он.

– Мне надо кое-что купить на рынке. Боюсь, что ничего уже не застану.

Антонин зашагал вместе с нею и с обидой проговорил:

– Вот и опять ты занята.

– Да, немножечко. Это тебе не нравится?

Антонин не ответил. Он долго ждал ее возле университета, видел, как она прошла мимо, даже не заметив его. На протяжении долгого времени он встречал ее здесь, и она, выходя, всегда искала его глазами, а сегодня и не подумала этого сделать. Как все у нее просто и легко получается! Стоило появиться Неричу, и Антонин уже выкинут из головы. И нет дела до того, что он ждет ее и мучится. И пришел сюда только затем, чтобы сказать ей об этом.

– Но ты можешь уделить мне несколько минут? – спросил он нерешительно.

Божена на ходу взглянула на часы и с новой досадой подумала: как некстати сегодня появился Антонин! Конечно, разговор займет не какие-нибудь минуты, а не меньше получаса – и все, что она задумала сделать, сорвется. Объяснить ему, почему она торопится? Но разве он примет это разумно? Нет, он обидится. Но обижать его не хочется. В конце концов, он не заслуживает этого. А согласиться на его просьбу – это значит отказаться от хорошего обеда для Нерича. Впрочем, почему не перенести их разговор на другой раз? Ну, хотя бы на завтра.

– Знаешь что, Тоник, – сказала она как можно ласковее, – давай поговорим завтра. Или нет, лучше в среду… В среду у меня последняя лекция кончается… – она подняла голову, стараясь припомнить, когда заканчивается последняя лекция в среду, но так и не вспомнила и стала искать в портфеле расписание лекций.

– Это меня не устраивает, – холодно сказал Антонин, чувствуя, как начинает дрожать его голос. – Если ты уже не хозяйка своего времени, пожалуйста, не затрудняйся. Я надеялся, что ради…

– Подожди, подожди! – прервала его Божена и взяла под руку. – Я не понимаю, почему ты стал такой.

– Какой?

– Ну, вот такой… Что тебе ни скажи, ты сразу впадаешь в истерику.

Антонин нервно передернул плечами.

– Мне кажется, я говорю очень спокойно.

– Тебе это только кажется, – возразила Божена. – Если ты уж очень хочешь, я могу немного задержаться.

– Мне это очень нужно, – хмурясь, сказал Антонин.

– Ну хорошо, хорошо.

Антонин шел молча, не зная, с чего начать разговор. Он возмущался своим собственным поведением. Божена… когда-то худенькая, костлявая девчонка с косичками, девчонка, теперь стала властительницей его сердца. Когда и как могло это произойти? Чем она его поработила?

Божена повела его на малолюдную боковую улицу.

Они сели на скамью, вделанную в стенную нишу, – это место очень любила Божена, они провели здесь много часов за дружеской болтовней.

«Это наша последняя встреча, – подумала Божена, предчувствуя, что разговор будет для нее неприятен. – Да, последняя. И разрыв, конечно, неизбежен. Так пусть уж он произойдет сегодня. Чем раньше, тем лучше. Антонину тяжелее, чем мне. Я его хорошо понимаю. Но почему он не хочет понять меня? Как все странно устроено на свете: два человека, близко знающие друг друга, друзья с раннего детства – и не могут договориться».

Она вздохнула.

Наконец Антонин собрался с духом, но заговорил совсем не о том, что его мучило. Почему-то он пустился в воспоминания: вспомнил раннее детство, свою умершую мать, несправедливости отца, рассказал эпизоды из школьной жизни. Все это было далеко от них, давно забыто и сейчас совсем им ненужно. Может быть, ему просто захотелось продлить время и подольше посидеть с Боженой наедине. Кажется, он сам не отдавал отчета в своих побуждениях.

Наконец Антонин замолчал, и молчание затянулось. Божена откинулась спиной на стенку ниши. Антонин понимал, что не воспоминаний она ждет от него. Он начинал злиться на себя.

– Я вот что хотел сказать тебе… – проговорил он, преодолевая свою скованность. – Только не пойми меня ложно. Я не эгоист, ты знаешь меня. Я думаю не о себе… – Это было неправдой, он тотчас поправился: – Не только и не столько о себе, сколько о тебе, о твоей дальнейшей жизни. Твоя судьба глубоко волнует меня. Ты можешь этому поверить?

Божена молча кивнула головой.

– Я не могу оставаться безразличным к твоей судьбе, потому что люблю тебя. И я очень волнуюсь. Я понимаю, что тебе скучно со мной, я не умею… не умею увлечь, как это делают другие…

Божена улыбнулась.

– Какие глупости ты говоришь, Тоник! Я никогда не скучала с тобой. И ты это сам знаешь. Ты внимательный, честный, правдивый, хороший. У меня никогда не было людей ближе, чем ты и Мария, не было таких верных товарищей.

– Товарищей! – усмехнулся Антонин. – Именно товарищей. Что ж… Если так, то я буду говорить с тобой как товарищ. Товарищу все разрешается.

И спросил резко:

– Скажи правду: ты решила выйти замуж?

– Да.

– Окончательно?

– Да.

Антонин закусил губу. Он сразу представил себе Божену, которая сейчас сидит рядом с ним, Божену, которую он уже считал своей, самой родной, близкой, рядом с Неричем, с человеком для него чужим, чуждым и подозрительным. И этот чужой человек получит право не только называть Божену своей женой, но и ласкать ее, заботиться о ней, жить с ней под одной крышей. Может ли он выдержать эту пытку?

Божена сказала:

– Я никогда от тебя не скрывала, что давно, очень давно, еще до войны, Нерич сделал мне предложение. Я ответила тогда, что быть его женой не могу, но дала ему слово ждать. И вот он вернулся. Он приехал, и все как-то складывается само собой. Ведь в Прагу он вернулся только из-за меня.

– Ты его любишь?

Божена помедлила.

– А как ты думаешь? – спросила она.

Антонин опустил голову. «Почему она не отвечает на мой вопрос прямо?» Это же насмешка – спрашивать, что он думает об этом.

Кажется, у него не оставалось больше никаких надежд. Все прояснилось и все выяснилось. Если она выходит за Нерича, то, значит, она его любит. Глупо с его стороны задавать такой бессмысленный вопрос. И все-таки… все-таки хоть малая искорка надежды теплилась в душе Антонина. Не будь этого, зачем он стал бы так горячо и взволнованно убеждать Божену продумать свое решение? Он просил не делать опрометчивого шага, не торопиться связать себя с человеком, которого она не так уж давно и не так уж хорошо знает. У него не было оснований чернить Нерича. Он знал его еще меньше, чем Божена. Но он пытался внушить ей, что за прошедшие восемь лет люди не остались прежними, они переменились. Восемь лет назад ей было только двадцать, она еще плохо разбиралась в жизни, была наивна, доверчива и поэтому без раздумий связала себя словом. Теперь, когда она стала взрослой, самостоятельной женщиной, она обязана всесторонне проверить свои чувства, а также проверить Нерича. Зачем спешить? Замужество – шаг, который честные, серьезные люди делают один раз в жизни. Нужно, прежде чем решиться на него, основательно себя проверить.

Антонин говорил долго. В его словах мало было логики, поэтому его слова звучали неубедительно. В нем говорила любовь к Божене, а не здравый смысл. «Нерич недостоин тебя, – так должна была понимать его слова Божена, – а я светло, возвышенно, безумно люблю тебя. Нерич не даст тебе счастья, а я умру за твое счастье».

– Ты говоришь как товарищ? – прервала его Божена.

Антонин смутился.

– Ну… конечно, – неуверенно сказал он и вдруг с возмущением подумал: «Какой уж тут товарищ! При чем здесь товарищ! Я говорю о том, что лежит у меня на сердце».

– А что бы ты сказал, если бы я выходила замуж не за Нерича, – она на секунду запнулась, – а, например… за Владислава Морганека?

Антонин, не понимая, посмотрел на нее. Морганек? Как она может шутить в такую минуту?

– Я не знаю, зачем ты это говоришь.

– В том-то и дело, дорогой Тоник, – продолжала Божена, – что ты вообще против того, чтобы я вышла замуж. Ты согласишься только с тем, чтобы я стала твоей женой. Я ведь все понимаю. Ты прав, я стала взрослой и самостоятельной женщиной. Я всегда считала тебя смелым, честным и чистым человеком и продолжаю считать тебя таким. Ты сказал, что ты не эгоист. И не будь им никогда. Эгоисты любят исключительно себя самих, им только кажется, что они могут любить других. Пойми, Тоник, не у одного тебя есть сердце. Каждый человек способен любить и на свой страх и риск ищет счастье. Быть может, это жестоко с моей стороны, но я все тебе сказала. Я честно ответила на все твои вопросы. Теперь проводи меня, пожалуйста, до трамвая.

Антонин задержал ее:

– Минутку… еще одну минутку.

– Я же говорила тебе, что тороплюсь. Отец и… Меня ждут, Тоник.

– Как ты не поймешь, Божена! Мне больно, мне обидно, – он прижал руку к груди. – Я не верю, не хочу верить, что ты уже все решила окончательно. Одумайся, родная! Умоляю тебя, не торопись! Я не прошу твоей руки сейчас, но и ему ты должна отказать. Подожди еще хоть полгода. Сделай это для меня. Я не буду показываться тебе на глаза все это время, ни о чем не буду тебя просить.

Божена сделала отрицательный жест.

– Странный ты, Тоник. Очень странный. Уже поздно говорить об этом. Зачем? Ведь ничего нельзя изменить.

– Почему поздно? Никогда не поздно! – Антонин ухватился за это слово, как утопающий хватается за соломинку. – Если бы у тебя была ко мне хоть тень чувства, все бы можно было изменить.

– Тоник! Запомни: ты был дорог мне, дороже, чем товарищ. И ты это знал. А теперь я прошу: останься моим хорошим другом и не тревожь, не терзай мою душу. Я не сразу решила мою судьбу. Мне это не легко далось.

– Нет, нет, – мрачно ответил Антонин.

Божена встала.

– Так мы ни о чем не договоримся. Дай мне руку.

Антонин не подал руки. Не подняв глаз на Божену, он повернулся и крупными шагами пошел вдоль по улице.

2

Божену ждали. Нерич сидел на диване, отец ходил по комнате и дымил трубкой, рассказывая о новом строительстве.

Спасибо отцу, он уже позаботился об обеде, поставил на плиту суп и жаркое. Оставалось только накрыть стол.

Божена тотчас взялась хозяйничать, развернула покупки. Расстилая скатерть, она рассказала о своей встрече с Антонином и о том, что он задержал ее.

– Мы больше получаса проболтали с ним на скамейке, – сказала она.

Нерич насупился. Опять этот Антонин! Что ему нужно? Какого дьявола он преследует ее? Его подмывало саркастически спросить Божену, о чем же они говорили в течение получаса, но он не решился. Выручил Ярослав Лукаш.

– Ну, что новенького у Антонина?

– Что он мог сказать нового? Он просто по-товарищески посоветовал мне не торопиться выходить замуж.

Лукаш засопел трубкой.

– Да, Антонин…

Откровенность Божены не понравилась Неричу. Какое дело Антонину до личной жизни Божены? Конечно, влюблен. Иметь соперника в лице сотрудника Корпуса Нерича никак не устраивало. Из ревности начнет подкапываться, следить, выискивать. Надо быстрей решать со свадьбой и этим покончить со всеми притязаниями Антонина.

– Мне было так жалко его сегодня, – с грустью призналась Божена. – Он замечательный товарищ, честный и верный.

– Да, Антонин настоящий человек, – подтвердил Лукаш и нахмурился.

Сели за стол. Имя Антонина больше не упоминалось. Нерич продолжал свой рассказ о борьбе югославских партизан с гитлеровцами.

Когда обед закончился, Нерич несколько официально обратился к Лукашу:

– Мне очень трудно таить свои мысли. Я бы хотел поговорить с вами, товарищ Лукаш, как коммунист с коммунистом.

Божена встала, чтобы уйти, но Нерич задержал ее.

– Ты тоже должна об этом знать, – сказал он.

Она опустилась на стул и внимательно посмотрела на Нерича, потом на отца.

Нерич заметно волновался.

– Я не мог говорить об этом раньше, не зная, какой прием и какое доверие встречу здесь. Теперь вижу, что говорить нужно. – Он сжал между пальцами сигарету, она лопнула, табак рассыпался. – Можно сказать, я бежал из Югославии, из своей родной страны.

– А в чем дело? – спросил заинтересованный Лукаш.

Нерич потеребил свои волосы.

– Собственно, еще ничего не случилось. Все зависит от меня самого. Мне предложили работать на дипломатическом поприще – я отказался. Вы спросите, почему? Отвечу откровенно. Я подумал: если я приму на себя дипломатическую миссию, то мне могут навязать и миссию разведчика. Ну, а я не рожден для этого. Мне это претит. Я не могу представить себя в роли человека, который живет двойной жизнью. Вы понимаете меня, товарищ Лукаш? Не могу. Это противно моей природе…

– Ну, и отказались? А как вы сумели выехать?

– Сейчас расскажу. Я отказался от постоянного дипломатического поста, сказал, что работа эта мне не по плечу. Но решил принять поручение эпизодическое, которое мне помог получить старый друг отца. Да, если бы не это, я не сидел бы сейчас здесь. Я поручение использовал как предлог, чтобы покинуть родину.

Лукаш выбил трубку, взял щепотку табаку, вдавил его пальцем и зажег. Брови его сошлись на переносице, образовав одну широкую полосу.

– Да, – проговорил он, – не совсем ладно получается. И что же вы решили делать?

Нерич поднял голову.

– Отказаться от гражданства своей родины… Что еще можно придумать? А с миссией придется покончить сразу. – Он неторопливо вынул из кармана лист бумаги и развернул его. – Я написал заявление. Не знаю, убедительно или нет. Уж как получилось. – Он протянул заявление Лукашу. – Мне что? Я специалист, врач, знаю чешский язык не хуже родного. Мне предлагают работу в заводской амбулатории.

Пока Лукаш читал, Божена обдумывала создавшееся положение. Все, что сказал Нерич, она восприняла как свое личное дело и мысленно уже изыскивала способ помочь ему. «Он не должен оставаться одиноким, ему очень трудно, горько. И я буду с ним, помогу ему снести тяжесть, которая легла ему на плечи».

– Дело очень щепетильное, и тут советовать рискованно, – сказал Лукаш, возвращая Неричу заявление.

– Я понимаю, – ответил Нерич. – Но я уже решился.

Глава десятая

1

В гостиной посольства за круглым полированным столом в мягких креслах расположились Борн, Сойер и Прэн.

Борн только три часа назад появился в Праге, и его подручные Сойер и Прэн сразу заметили, что сегодня у шефа в высшей степени хорошее настроение. Верным признаком такого настроения всегда служила словоохотливость Борна, а также благосклонное желание послушать других.

Борн долго и красноречиво описывал политическую обстановку в Вашингтоне, откуда он только что прилетел, рассказал о положении дел в американской зоне Германии, по которой он якобы уже соскучился, восторженно отозвался о вновь устроенной им базе недалеко от Регенсбурга, на которую он возлагает большие надежды. После этого он со вниманием слушал рассказ Сойера о делах чехословацких. Больше всего его интересовали последствия засухи, постигшей Чехословакию.

– Как видите, мать природа тоже на нашей стороне – воскликнул он. – Такого неурожая чехи уже сто лет не видели. Это замечательно. Я по личному опыту знаю, что с голодным человеком значительно легче сговориться, чем с человеком, плотно набившим свой живот. И вы должны это учесть в своей практической работе. Во время голода у многих отпадает охота заниматься политикой. Голод захлестнет людей, как петлей. Наша задача будет состоять в том, чтобы точно знать, когда эту петлю надо поотпустить, а когда затянуть потуже. Это очень важно. Надо вовремя подбросить кусок хлеба – и так подбросить, чтобы человек почувствовал, за что его кормят. Каждый человек, получивший кусок хлеба, должен стать нашим человеком в полном смысле этого слова…

Борн проявил большой интерес к личности генерального секретаря национально-социалистической партии Владимира Крайны.

– Как он сейчас котируется?

Ответил Прэн:

– Как и положено генеральному секретарю партии. Имеет солидный вес, не в плохих отношениях с президентом, не говоря уже о руководящей головке национальных социалистов. Многие пропагандируют его как человека, пострадавшего от немцев. Ведь он же сидел в лагерях.

– Кто из вас знает его лично?

Сойер и Прэн переглянулись. Оба они не были знакомы с Крайной.

– Это минус. Дружба с такими людьми всегда может принести пользу. Что ж, видно, мне раньше вас придется познакомиться с ним. А я пока попрошу об одном: установите наблюдение за домом уважаемого господина Крайны и, как только он останется один, немедленно доложите мне.

– А если это произойдет ночью? – спросил Сойер.

– Не имеет значения. В любое время суток. А теперь помогите мне разрешить спор. – Борн вынул из кармана два одинаковых по размеру небольших снимка и небрежно бросил их на стол. – Меня уверяют, что это родные братья и к тому же у обоих шрам на носу. А я утверждаю, что они совершенно посторонние друг другу люди. Во Франкфурте и Вашингтоне я по этому поводу заключил пари. Как ваше мнение?

Сойер и Прэн сдвинули стулья и начали сравнивать и исследовать фотоснимки.

С одного из них смотрел штурмбаннфюрер СС, человек с длинным лицом и бесцветными глазами в глубоких орбитах. На другой карточке был снят католический священник в черной сутане, на фоне которой выделялись белый воротничок и совершенно лысая голова. У него было типично иезуитское лицо.

– Вы выиграли пари, господин Борн, – произнес Сойер. – Ничего общего. Я могу ставить на вас.

Борн безо всякого выражения посмотрел на Сойера и ничего не сказал.

Прэн продолжал внимательно рассматривать снимки, переводя взгляд с одного на другой.

– Мешает пенсне у этого ксендза, – заметил он. – Темные стекла скрывают глаза и меняют выражение всего лица.

– Чепуха, – возразил Сойер. – Ты смотри сюда. У немца ясно виден шрам на носу. Вот он. А у этого святоши безукоризненно гладкий нос.

Прэн возразил в свою очередь:

– Это еще ровно ни о чем не говорит. Один снимок отпечатан резче. На нем виден не только шрам, но даже поры на лице, виден каждый волос. А на другом все смягчено. Опытный мастер при помощи легкого грима мог скрыть дефекты лица. Я не берусь рассудить вас, господин Борн.

– На каких условиях вы заключили пари? – спросил Сойер.

– Ужин на шесть персон – в обоих случаях, – ответил Борн, взял в руки оба снимка и расхохотался. Смех его походил на бульканье воды, когда человек полощет горло.

Потом он нажал кнопку звонка и сказал:

– Сейчас я вас познакомлю с обоими оригиналами.

Вошедшему лакею Борн приказал позвать своего сегодняшнего спутника, если он уже успел закончить туалет.

– Интересно! – оживился Сойер.

– Очень интересно, – подтвердил Прэн.

Спустя несколько минут в гостиную вошел нескладный, долговязый ксендз в черной сутане, с пенсне на носу. Переступив порог, он церемонно поклонился.

– А где второй экземпляр? – вырвалось у Прэна.

У Борна опять забулькало в горле.

– Они оба перед вами, – сказал он. – Познакомьтесь: штурмбаннфюрер СС Обермейер, он же монсеньер Левете.

Прэн вскочил с места.

– Обермейер? Мориц Обермейер? – крикнул он.

– Собственной персоной, – отозвался мнимый ксендз и снял пенсне.

Сойер хлопнул себя с досады по лбу и расхохотался.

– А вы знаете, где ваша сестра? – спросил Прэн, подойдя вплотную к гестаповцу.

– Понятия не имею, – ответил Обермейер. – С сорок пятого года мы потеряли с ней всякую связь. Почему вы спрашиваете?

– Господа! У меня идея! Я предлагаю послать машину за Эльвирой. Лучшего и самого объективного рефери не найти. Уж если и она не узнает брата… – кричал Прэн.

– Поддерживаю вашу идею, – сказал Борн. – Посылайте.

– Значит, сестра здесь? – спросил Обермейер.

– Да, да, да, и сейчас вы ее увидите, – Борн похлопал гестаповца по плечу.

Вошел лакей и объявил, что завтрак подан.

Мужчины покинули гостиную. Борн, идя под руку с Обермейером, сказал ему, что его сестра сейчас замужем за мистером Прэном и вполне довольна своей судьбой.

Обермейер сел напротив Прэна, надел пенсне и стал внимательно разглядывать лицо американца. Так вот он, Роберт Прэн, у которого сестра в тридцать восьмом году выкрала записную книжку. Как же они сошлись? Неужели Эльвира не знала, что он бабник и нечист на руку?

Эльвира не заставила себя ждать. При ее появлении в комнате мужчины встали. Борн пошел ей навстречу.

– Здравствуйте, друзья! – фамильярно воскликнула Эльвира и мельком взглянула на незнакомого ей священника.

Ксендз стоял в смиренной позе, сложив на животе руки.

– Нам хотелось, чтобы вы украсили наше маленькое общество, – заявил Борн. – Знакомьтесь. Это монсеньер Левете.

Эльвира подала руку священнику и села рядом с ним на свободный стул.

Сойер покусывал губы, чтобы сдержать рвущийся смех. Прэн вынул платок и начал сморкаться. Борн разливал вино по бокалам, а Обермейер сидел, опустив голову и уставившись глазами в стол.

Во время завтрака больше всех болтал Сойер. Он рассказывал одну историю за другой, вызывая у слушателей смех, что смягчало некоторую натянутость. Сойер припоминал старые анекдоты: о том, как карманные воры обокрали самого Гувера – грозу всех жуликов; как один предприимчивый безногий янки умудрился застраховать на крупную сумму свои ноги, потерянные на войне; как видный сенатор из штата Мичиган заочно женился на своей теще. Сойер был неистощим.

В конце завтрака Борн встал и торжественно объявил:

– Теперь я уверен, что пари остается за мной!

Эльвира, не понимая, вскинула на него глаза. Сойер и Прэн прыснули.

– Миссис Прэн! – обратился Борн к Эльвире. – Мне сдается, что вы отлично знаете сидящего рядом с вами представителя церкви, как знает вас и он. Но вы оба почему-то скрываете это.

Эльвира пожала плечами и улыбнулась. Обермейер снял пенсне и повернул к ней свое лицо.

– Мориц! – вскрикнула Эльвира. – Я не брежу?

– Я, я, сестренка, – весело сказал Обермейер и, наклонившись, расцеловал руки Эльвиры.

Сестра обеими руками взяла его за голову и поцеловала в лоб.

– Что за мистификация? Откуда ты появился? Я уже давно похоронила тебя.

Борн отметил про себя, что встреча брата и сестры после долгой разлуки могла бы быть и более теплой.

– Ну, беседуйте по душам, – сказал он и пригласил Сойера и Прэна последовать за ним.

2

Поздно ночью Борн и Обермейер говорили с глазу на глаз.

– Я понял все. Но не кажется ли вам, что лучше явиться к нему нам обоим вместе? – спросил Обермейер.

– Нет, не кажется, – качнул массивной головой Борн. – Я приеду лишь в том случае, если вы найдете с ним общий язык. В противном случае показываться мне нет никакого смысла. Вы мне позвоните от него вот по этому номеру, – он подал листок бумаги, – и я немедленно явлюсь. А ваш визит к нему я обставлю так, что товарищи из Корпуса национальной безопасности останутся в дураках.

Обермейер молчал, угрюмо уставившись глазами в одну точку и плотно сжав губы. Надо признаться, поручение не особенно его радовало. Как знать, что взбредет в голову Крайне! Как бы там ни было и кем бы Крайна ни был в прошлом, сейчас он генеральный секретарь одной из правительственных партий. А кто такой Обермейер? Бывший гестаповец. И если Крайна не пожелает вспомнить прошлого и разыграет возмущение, то Обермейер немедленно окажется в тюрьме. И не во Франкфурте-на-Майне, а в Праге. Это тоже разница, и притом разница существенная. Обермейер, пожалуй, не сумеет найти ни одного живого свидетеля, который мог бы подтвердить предательство Крайны. А вот свидетелей, которые могут изобличить Обермейера как гестаповца, в Праге сотни.

– Что вас смущает? – поинтересовался Борн.

– Пожалуй, ничего.

– Не боитесь?

Обермейер усмехнулся.

– Я с того времени, как помню себя, никогда и ничего не боялся.

– Тогда о чем же говорить? Будем считать, что план «Г-прим», о котором рассказывали мне вы и фон Термиц, снова возродился, как феникс из пепла. Насколько мне известно, этим планом предусматривалась полнейшая обработка Крайны как подпольщика?

– Не только это, – возразил Обермейер. – Планом «Г-прим» предусматривалась большая игра с чешскими эмигрантскими кругами и их агентурой.

– Да, да… Я вспомнил, – согласился Борн.

Обермейер сделал вид, что скрывает зевок. Борн зевок заметил. Обермейер не спал почти две ночи во время своего путешествия в Прагу.

– Отдыхайте. Полагаю, что сегодня вы мне не понадобитесь, – сказал он и, пожелав доброй ночи, удалился. Войдя в свою комнату, он тотчас принялся за пасьянс.

«Интересно, как мне удастся реализовать мой план. Очень, интересно, – думал Борн, раскладывая карты. – Они шли к Крайне, а я пойду через Крайну. Своим планом я поставлю на колени всю Чехословакию. И Крайна у меня не обязательно станет министром. Собственно говоря, кто такой Крайна? Если с ним сговорились немцы, если сговорюсь я, то, чего доброго, сумеют сговориться и русские. Значит, он только средство к цели. К цели большой и многообещающей».

Пасьянс сошелся.

– Победа! – воскликнул Борн и хлопнул в ладоши.

Глава одиннадцатая

Напрасно Нерич рассчитывал на то, что отныне его путь будет ровным и ему останется только благодарить судьбу, благоволящую к нему.

Работа в амбулатории завода в качестве дежурного врача его нисколько не тяготила и не связывала. Отношения с Боженой складывались как нельзя лучше. Лукаш, судя по всему, проникался к нему живой симпатией, о чем раньше Нерич и мечтать не мог. В средствах он не нуждался; думать надо было не о том, где их доставать, а как умнее расходовать, чтобы его образ жизни в новом положении не вызвал подозрений у окружающих – и главным образом у Божены и ее отца. Прэн относился к нему почтительно, да и не мог относиться иначе, зная, что к Неричу хорошо расположен Борн.

А о Дугласе Борне Нерич вспоминал только с благодарностью. Не повстречайся на его пути Борн, трудно сказать, что сталось бы с Неричем. Скорее всего, случилось бы что-нибудь катастрофическое и непоправимое. Куда бы он переметнулся от Михайловича в самые роковые для генерала дни? А Борн подсказал. И не только подсказал, но и потребовал исполнения, предложил, помог, поддержал. С каким страхом Нерич летел в Швейцарию! А вышло совсем не страшно. Стоило только предъявить письмо Борна (да и не письмо даже, а коротенькую записку), и прошлое Нерича навсегда было забыто.

«Да, Борн – это не Обермейер и не Михайлович, – признавался Нерич. – Борн – это фигура».

Сегодня утром врач, сдавая Неричу дежурство, сказал:

– Тут на заводе работает хороший вальцовщик, но очень больной человек. До него дошло, что вы участник освободительной борьбы в Югославии. Он заявил, что обязательно должен повидать вас.

– А кто он такой? – насторожился Нерич. Новые знакомства всегда его пугали.

– Я не знаю его фамилии. Он у нас человек новый. Слышал, будто он тоже был партизаном в ваших краях вместе с женой и поступил к нам в начале этого года. Вас он не знает. Во всяком случае, по фамилии не знает.

«Ну, это, пожалуй, ничем мне не грозит, – успокоился Нерич. – Только бы не попался знакомый».

А в полдень на прием в амбулаторию зашел человек, при виде которого у Нерича потемнело в глазах.

Он сразу вспомнил январский день сорок пятого года… Резиденция Михайловича… Запорошенная вьюгой деревенька… Небольшой рубленый домик с крышей, заваленной снегом… На допрос привели коммуниста-партизана Народно-освободительной армии. От него потребовали показаний, но он не сказал ничего. Он молчал, и молчал долго. Его допрашивали трое суток сряду, не разрешая ни присесть, ни прилечь. Допрашивающие сменялись каждые шесть часов. Двенадцать часов на допрос этого упорного пленного убил он, Нерич, и без всякого успеха. Пленный терял сознание, падал; его поднимали и снова ставили на ноги. Ему зажимали дверями пальцы, били табуреткой по голове, принуждали пить воду с разведенной в ней солью, капали на волосы горячей смолой. Никакие пытки не помогали. Пленный безмолствовал. И тогда Михайлович сказал: «В погреб! Дайте ему очухаться. Он еще заговорит».

И какой переполох произошел в генеральской ставке, когда обнаружилось, что пленный бесследно исчез вместе с часовыми, его охранявшими!

Вот этот-то сбежавший коммунист и стоял сейчас перед Неричем.

Нерич припомнил его фамилию: Пшибек. Чех Пшибек.

Видимо, Пшибек тоже узнал Нерича. Его черные глаза, пристально смотревшие из-под прямых, точно стрелы, сумрачных бровей, как бы говорили: «Так вот где нам довелось встретиться!» Но внешне он ничем не выдал себя, если не брать в расчет долгой заминки в разговоре.

Низким, с приятной хрипотцой голосом Пшибек сказал:

– Моя фамилия Пшибек. Я вальцовщик. У меня плохо с головой.

Сдерживая волнение, Нерич спросил:

– А что у вас с головой? На что жалуетесь?

– Следы войны. Ушиб. Одно время боли стихли, а теперь опять возобновились. Появилась тошнота. Даже в трамвае ездить не могу. Все вертится перед глазами.

– Садитесь, – пригласил Нерич. Ничего другого он сказать не мог: он – врач, Пшибек – больной.

Чутье подсказывало ему, что надвигается опасность. Надо было встретить эту опасность во всеоружии.

Исследуя больного, Нерич подумал: «Пока жив этот человек, я не буду знать покоя».

Он ощупал голову Пшибека, его затылок, осмотрел носоглотку, глазное дно. Уж Нерич-то хорошо знал, какие повреждения может нанести голове табуретка! Жаль, что она не угодила ему тогда в висок. Будь так, этот Пшибек не явился бы к нему сюда в приемную. Страх пробудил в Нериче ярость. Он испытал внутренний толчок: схватить загорелую тонкую шею Пшибека, сжать ее и не выпускать, пока не остановится дыхание. Тогда его голова навеки перестанет болеть. Нерич чувствовал, как перенапряглись его нервы. Испарина выступила на лбу.

– Остригитесь наголо и зайдите ко мне завтра… Я вас покажу специалисту, – глухо сказал он.

– Хорошо, – ответил Пшибек.

Когда за ним закрылась дверь, Нерич в полном изнеможении опустился на стул.

– Пытка… Настоящая пытка, – прошептал он дрожащими губами.

Ночь Нерич провел без сна. На его безмятежном горизонте появилось темное облачко, предвещавшее бурю. И даже свидание с Прэном, на котором был разработан реальный выход из создавшегося положения, не принесло успокоения. Терзаемый мрачными догадками и предчувствиями, томясь одиночеством, Нерич метался в горячей постели, как тяжело больной. Он боялся, что они опоздают с осуществлением плана, предложенного Прэном, и Пшибек успеет предпринять контрмеры. Он мысленно представил себе картину: завтра придет в амбулаторию, а его уже ждут там, схватят и поведут. Или же явятся сегодня ночью. Кто вступится за него, человека без гражданства? Не слишком ли рано он затеял всю эту возню с заявлением? Не поторопился ли?

На работу Нерич шел сам не свой. Но прогулка на свежем воздухе принесла некоторое облегчение. В амбулатории он не заметил никаких перемен. На кушетке мирно отдыхал врач, дежуривший всю ночь. Кажется, все идет по заведенному порядку. Нерич твердо помнил слова Прэна: «Многое будет зависеть от вашего поведения. Надо взять себя в руки, и дело в шляпе. Не подавайте вида, что вы его узнали. Держитесь непринужденно и самоуверенно. Он для вас совершенно незнакомый человек. А если он попытается вам на что-нибудь намекнуть, сделайте удивленное лицо и скажите: “Вы, очевидно, ошиблись”. Пусть думает, что ошибся он, а не вы. Пусть у него болит голова, а не у вас. Не убедившись в том, что вы именно тот, за кого он вас принял, Пшибек ничего не предпримет. За это я ручаюсь. Поставьте себя на его место, и вы придете к такому же выводу. Нам нужно выиграть время».

«Прэн прав», – решил Нерич, приступая к своим обязанностям дежурного врача.

Когда в полдень, как и вчера, в кабинет вошел вальцовщик, Нерич уже не испытывал страха.

Пшибек остановился посреди комнаты, посмотрел на врача долгим взглядом и, так же как и в прошлый раз, сказал после паузы:

– Я пришел.

– Остриглись? – спросил Нерич.

Пшибек не ответил, а только снял шляпу, обнажив голую голову.

– Садитесь, – пригласил Нерич.

Когда Пшибек сел, Нерич подверг его новому осмотру. И странно: коснувшись руками заросших глубоких шрамов на голове пациента, Нерич опять испытал волнение. Предчувствие подсказывало ему, что сейчас Пшибек непременно заговорит о том, чего он так боится, непременно скажет, что узнал в нем того человека, который дважды в течение трех суток издевался над ним.

Но Пшибек, как и три года назад, безмолвствовал. Его молчание начало угнетать Нерича.

Когда Нерич окончил осмотр, Пшибек спросил:

– Ну, как мои дела?

– Пока ничего не могу сказать определенного, – с излишней поспешностью ответил Нерич. – Я отвезу вас сейчас в клинику, на консультацию к хирургу.

Он стал звонить заместителю директора, директору, заведующему гаражом и в конце концов добился легковой машины.

Пшибека он умышленно посадил рядом с шофером, дабы устранить всякую возможность разговора во время пути, сам провел его в приемную хирурга, переговорил с сестрой, а уходя, объяснил Пшибеку:

– Ждите, пока вас вызовут. Возможно, профессор назначит консилиум. Это еще лучше. Когда все окончится, позвоните мне, и я приеду за вами. Обязательно позвоните.

Все это Нерич произнес довольно громко, с таким расчетом, чтобы слышала сестра…

Возвращаясь на завод, Нерич по автомату соединился с Прэном и сказал ему всего два слова:

– Хирург ждет.

Прэн ответил:

– Отлично, – и повесил трубку.

Глаза двенадцатая

1

Прэн уже несколько раз набирал номер служебного телефона инженера Лишки, но никто на его вызовы не отвечал.

– Где его черт носит? – ругался Прэн.

Наконец в трубке послышался голос:

– Я вас слушаю.

– Кто это? – спросил Прэн.

– Инженер Лишка.

– Простите… я не туда попал. – И Прэн, довольный собой, положил трубку, чтобы через секунду снова ее снять. Теперь он набрал номер своей квартиры и предупредил Эльвиру: – Спускайся. Я сейчас подъеду.

– Ну, как? – спросила Эльвира.

– Он на службе.

Прежде чем остановиться в нужном месте, Прэн с полчаса кружил по улицам Праги, избегая привлекать к себе внимание. Потом выехал на Пржемышловку, убавил скорость и затормозил. Эльвира вышла из машины, а Прэн тотчас же уехал.

Жена инженера Лишки Роза открыла парадную дверь и, увидев гостью, всплеснула руками.

– Боже мой! – вскрикнула она. – Неужели это вы?

– Конечно, я, – рассмеялась гостья. – Ваша старая знакомая, Эльвира.

В комнате, куда ее ввели, царил полнейший беспорядок. Видимо, эта комната служила одновременно и столовой и гостиной. На круглом столе, покрытом не слишком чистой скатертью, была свалена немытая посуда, тарелки с остатками еды, какие-то свертки, газеты, бутылка с недопитым вином. На спинках стульев развешаны предметы женского туалета. На диване валялись подушка и помятая простыня. Подоконники были завалены детскими игрушками, заставлены флаконами из-под лекарств. В воздухе чувствовался неприятный запах лежалого, нечистого белья и женской косметики.

Хозяйка, с нечесаными волосами, растрепанная, в несвежем халате, не замечала, казалось, хаоса в квартире и нисколько не смутилась тем, что ее застали врасплох.

Она перебросила с дивана на кресло подушку и простыню, усадила Эльвиру и села рядом с ней, приводя в порядок свои взъерошенные волосы.

– Вот никак не ожидала! Откуда ты взялась? – Роза перешла на «ты» по старой памяти. – Сколько лет прошло с тех пор, как мы расстались? Как ты узнала мой адрес?

Эльвира, стараясь подавить чувство брезгливости, огляделась вокруг себя и, придав лицу веселое выражение, объяснила, что как-то на днях встретила Гоуску и он сказал ей, что Роза в Праге. Он же дал и адрес.

– Смотри! – удивилась Роза. – А я его не видела.

Эльвира сказала себе, что надо предупредить на всякий случай Гоуску.

– А где же твой старый дружок? – спросила она. – Ты с ним, надеюсь?

– Ой! – вздохнула Роза. – Тошно вспоминать. Я с ним порвала еще до войны. Он оказался отпетым негодяем. Он на каждом шагу меня обманывал. И я счастлива, что его засадили сейчас в тюрьму как коллаборациониста. Еще лучше, если бы его повесили.

Роза сильно изменилась, и к худшему. Чрезмерное злоупотребление косметикой испортило ее лицо. Она постарела, опустилась и, видно, совсем не следила за своей внешностью. Выслушав Розу, Эльвира сказала:

– А я почему-то решила, что ты замужем.

Она снова обвела глазами комнату.

– Конечно, замужем. У меня даже сын есть. Не знаю только, зачем он мне нужен.

Хоть Эльвира и не проявила интереса к ее супругу, Роза рассказала, что ее муж – инженер, по фамилии Лишка, коммунист. Роман у них начался в Словакии, где она жила на квартире у своей дальней родственницы по матери.

– И ты довольна жизнью? – поинтересовалась Эльвира.

– Будь она неладна, эта жизнь! – отмахнулась Роза. – Я погрязла в семейном болоте, как муха в сметане. Он вечно торчит на работе и видит в этом весь смысл существования. Его никуда не вытянешь, а когда я попыталась выезжать одна, он начал устраивать скандалы.

– Значит, он любит тебя?

– О да! Но что толку в этой любви? У нас на счету каждая медяшка. Я не привыкла так жить. Платье – это целая проблема, не говоря уже о других заботах. А ты, я вижу, не жалуешься?

Этого только и надо было Эльвире. Нет, она не жалуется. Она обеспечена и вполне счастлива. Она ни в чем не видит отказа. Муж идет навстречу всем ее желаниям и прихотям. Он делает только то, что ей нравится.

Роза с нескрываемой завистью разглядывала Эльвиру, ее дорогое платье, прелестные брильянтовые серьги, кольца, браслет, золотые часики.

– Да, мне далеко до тебя, – грустно произнесла она. – Ты счастливица. Кто же твой муж?

– Американец… Дипломатический работник.

– О! – с восхищением воскликнула Роза. – Тогда все понятно. И хорошо, что ты не застала моего мужа дома.

– Это почему? – удивилась Эльвира.

Муж у нее человек идейный, сказала Роза. В его глазах американцы и англичане – все без исключения поджигатели войны и бизнесмены. Как начнет распространяться на эту тему, так хоть на стенку лезь.

– Но, я надеюсь, это не помешает нашей дружбе? – пустила пробный шар Эльвира.

– А плевать я на него хотела! – откровенно возмутилась Роза. – Вот уж тоска смертная – возиться с пеленками. Я ему такой скандал закачу…

В ее практическом уме уже зарождались планы – правда, пока неясные. Вспыхнула надежда снова всплыть на поверхность. Черт возьми! Дружба с Эльвирой должна ей что-то дать. Показываться на людях с такой эффектной и богатой особой, женой преуспевающего американца – уже одно это говорит о многом. Блеск Эльвиры и на нее бросит отсвет. Уже ради одного этого можно пойти на скандал с мужем и отвоевать себе хоть немного независимости. А там, смотришь, жизнь снова улыбнется ей. Новые влиятельные знакомые… рестораны… театры… Возможно, увлекательные поездки. Уж наверняка Эльвира не топчется в трамваях и не ходит пешком, как это приходится делать Розе…

– А я бы на твоем месте не обостряла отношений с мужем, – сказала Эльвира. – Зачем?

– Что же мне, Богу на него молиться? Мужчины такой народ: дай ему палец, он всю руку откусит. Женщины дуры. Я сама его избаловала. Первое время он ловил каждое мое слово.

– Все же я советую быть осторожной, – продолжала Эльвира. – Если он так враждебно настроен против американцев, не нужно ему их навязывать. Можешь сказать, что у меня нет мужа. Он погиб. Ты понимаешь меня?

Роза смотрела на гостью широко раскрытыми глазами, в которых были и удивление и восторг. Эльвира продолжала:

– Я живу с братом… Чешским языком я и муж владеем безукоризненно и легко сойдем за ваших земляков. Разве твой муж станет докапываться, какой мы национальности? Зачем это ему? Итак, запомни: у меня нет мужа, я живу с братом.

– Ты права, – с восторгом согласилась Роза. – Мы проведем его, как дурачка.

Поболтав еще немного, подруги расстались. Эльвира пообещала Розе, что при первом же удобном случае заедет за ней и покажет свою квартиру.

Растроганная и умиленная, Роза расцеловала подругу.

Эльвира вышла на подъезд. Досадливо поморщилась: Прэн не точен. Именно в эту минуту он должен был проехать на машине мимо подъезда и взять ее с собой. Машины не было.

Эльвира посмотрела на часики. Что до нее, она точна, как хронометр. Делать нечего, Эльвира пошла пешком, в душе раздраженно ругая Прэна.

2

А в это время Прэн в противоположном конце города высаживал из машины Нерича.

– Итак, вы можете теперь успокоиться. Всякая опасность миновала, – говорил он. – Надеюсь, вы убедились, как важно своевременно принять меры. На досуге прочитайте это письмецо и уничтожьте его. А теперь выходите, я тороплюсь.

Дома Нерич, не снимая пальто и шляпы, бросился к окну и стал читать:

«Товарищи! Врач Нерич, по имени, кажется, Милаш, работающий в амбулатории того же завода, где работаю и я, заслуживает вашего пристального внимания. Мне кажется, я не ошибаюсь (мне трудно ошибиться), что он не тот, за кого себя выдает. Я узнал Нерича – офицера югославской королевской службы – при тяжелых для меня обстоятельствах, когда, будучи командиром роты партизанского отряда, попал в руки бандита Михайловича. Нерич состоял при штабе Михайловича представителем короля Петра и принимал личное участие в терроре, который проводил Михайлович. Этот террор я испытал на собственной шкуре. В числе других Нерич дважды допрашивал меня и пытался «выбить» из меня нужные для врага показания. Странное стечение обстоятельств: от увечий, которые мне нанесли бандиты, и в том числе Нерич, я лечусь сейчас у того же Нерича. Я могу лично рассказать все обстоятельства, назвать даты, фамилии уцелевших товарищей…»

На этом письмо обрывалось.

Нерич почувствовал, что ему стало жарко. Он быстро сбросил с себя пальто, шляпу, прочел письмо еще раз от буквы до буквы, потом зажег спичку и сжег письмо дотла. Пепел растер в руке и выбросил в цветочный горшок.

Глава тринадцатая

1

Вместительный «Паккард», обогнув несколько улиц и переулков, остановился в самом центре Праги. Из машины вышла Эльвира.

– Пусть же, кого мучит любопытство, выбирают теперь: нами ли нужно интересоваться или ею! – хохотнул Прэн и тронул машину.

В другой части города из машины вышел Сойер. Было полное впечатление, что в «Паккарде» теперь остался только один человек, сидящий за рулем, – Прэн.

Он долго вертел баранкой, зорко следя за улицей через заднее стекло и в зеркало. Наконец нажал на тормозную педаль.

– Сходите! – скомандовал Прэн пассажиру, не видному для посторонних глаз.

С пола машины поднялся Обермейер, руками огладил пальто и торопливо вышел из машины.

«Паккард» тотчас же тронулся.

Обермейер прошел несколько шагов, поднялся в парадный подъезд и надавил на кнопку звонка.

Увидев перед собой священника в черном драповом пальто с бархатным воротником и в темной длиннополой шляпе, горничная почтительно поклонилась.

– Доложите вашему хозяину, что я приехал к нему с письмом от архиепископа Берана, – сказал Обермейер и, пользуясь тем уважением, которое давал ему сан, легонько отстранил девушку и прошел в вестибюль.

Горничная, не сказав ни слова, исчезла. Через минуту она снова появилась и попросила посетителя следовать за нею.

– Пан Крайна сейчас выйдет, – сказала она. – Будьте любезны сесть.

Обермейер окинул взором кабинет Крайны. Здесь все было строго. На стене портреты двух президентов: покойного Масарика и ныне здравствующего Бенеша; на столе большая схема, вычерченная на листе ватманской бумаги; бросались в глаза стальные автоматические наручники немецкого происхождения, висящие на дверной скобе.

Появился Крайна. Обермейер поклонился и снял пенсне. Крайна внимательно всмотрелся в посетителя. Его лицо внезапно побледнело. Рот раскрылся. Он учащенно дышал. Это был испуг? Нет, можно было сказать без ошибки, что Крайна охвачен яростью.

Посетитель проговорил вкрадчивым голосом:

– Честь имею представиться: штурмбаннфюрер Мориц Обермейер.

Крайна молчал, шумно дыша. Так продолжалось несколько мгновений. Наконец, подавив вспышку ярости, он сказал с глухим раздражением:

– Что это за маскарад?

Обермейер не счел нужным ответить на вопрос хозяина. Он задал свой:

– Может быть, следуя элементарной вежливости, вы пригласите меня сесть?

– Не вижу в этом необходимости, – с негодованием ответил Крайна. – Не лучше ли вам покинуть мою квартиру?

– Вы находите, что это будет лучше? – язвительно спросил Обермейер. – Лично я придерживаюсь иного мнения.

Глаза хозяина горели, как угли. Вспыльчивый по натуре, озлобленный и грубый, Крайна был способен взрываться по всякому поводу, а часто и без повода.

– Уходите! – повысил он голос, подошел к столу и взялся рукой за телефонную трубку. – Уходите! Иначе я…

Обермейер рассмеялся, показав свои лошадиные зубы и мертвенно бледные десны.

– Звоните, звоните… Что же вы медлите? Не решаетесь? Вероятно, это не так просто. Что? Я буду очень рад объясниться в вашем присутствии с представителями Корпуса национальной безопасности. – Гестаповец захохотал. – Я отлично изучил вас, Крайна. Вы никогда не шли на обострение ситуаций. Не так ли?

Обермейер знал все слабости доцента естественных наук Владимира Крайны. Этот человек никогда не отличался ни проницательным умом, ни внушительной внешностью, ни верностью своим принципам и друзьям. Это был представитель той части рода человеческого, которой личная выгода дороже всего на свете. С подобным человеком можно договориться о чем угодно. Но, конечно, визит бывшего гестаповца не мог Крайне понравиться.

– Примите во внимание, что враги всегда лучше друзей, – заметил Обермейер.

– Говорите определенней, что вам угодно. Я слушаю вас, – Крайна еще не сдавался.

– Держите себя в руках, – посоветовал Обермейер. Садитесь. – Он сам бесцеремонно расположился в кресле, закинул ногу за ногу, закурил и продолжал: – Для каждого человека настает однажды время, когда надо подвести итоги пройденному пути…

– Выражайтесь конкретнее, – прервал его Крайна. Он стоял не шевелясь перед своим гостем. Рука, которой он опирался о стол, заметно дрожала.

– Охотно. Вы, наверно, не забыли, какие обещания дали господину Франку, когда он был наместником фюрера в протекторате?

– Что вспоминать о покойниках! Меня искренне удивляет, почему вы до сих пор не покойник.

– А я вам объясню. Моя и ваша судьбы тесно переплетены и связаны. Тянуть лямку на том свете одному, без вашего общества, мне было бы скучно. Это во-первых. А во-вторых, если мы будем отвлекаться в сторону, то очень нескоро подойдем к главному вопросу. Вряд ли имеет смысл затягивать нашу встречу.

Обермейер встал и наглухо прикрыл дверь. Крайна зашел за стол и хотел выдвинуть ящик, но гестаповец его опередил.

– Вам нужен пистолет? – он вынул из кармана незаряженный «Вальтер». – Я могу предложить вам выбор: или этот пистолет, или вот этот листок, – свободной рукой он вынул из кармана сутаны сложенный вчетверо лист бумаги. – Бумага иногда убивает не хуже пули. Пуля может убить меня, бумага – вас. Выбирайте.

Дрожащей рукой Крайна взял документ.

Пока он его развертывал, Обермейер пояснил ему:

– Этот документ – лишь один из серии, которыми располагают мои друзья. Случись что-нибудь со мной, все документы немедленно попадут в руки министра внутренних дел Носека.

Крайна прочитал:

«Дальнейшее содержание во вверенном мне лагере “почетного узника” Владимира Крайны я бы считал нецелесообразным. Агентура доносит, что многие заключенные догадываются, что с Крайной ведется тайная игра. Привилегированное положение, которое ему здесь создано, вызывает нежелательные кривотолки и может отрицательно повлиять на дальнейшее использование Крайны в наших целях. Я сегодня беседовал с ним. Он сам высказывает опасения за свое будущее…»

Письмо было подписано начальником Терезинского концлагеря эсэсовцем Генрихом Йоклом.

Крайна опустился в кресло, и его лицо снова покрылось бледностью.

– Могу добавить к этому, – сказал Обермейер, – что нынешнее ваше положение не лучше того, в котором вы были, пребывая во дворце Печека или в лагере. Я бы на вашем месте не устраивал никаких обструкций и демаршей.

Крайна разительно переменился: теперь перед Обермейером сидел жалкий, беспомощный человек. Он смотрел в сторону, и губы его вздрагивали и кривились.

– Я пока не могу уловить цели вашего визита. Я слышу только неясные намеки и вполне ясные угрозы, – сдавленным голосом проговорил Крайна. – Надеюсь, не для этого вы приехали ко мне?

– Вы не дали мне возможности рассказать о цели визита. Я имею поручение Управления стратегических служб США повидать вас…

– С этого и надо было начинать, – прервал его Крайна.

– Повторяю, – напомнил Обермейер, – что вы лишили меня всякой возможности начать деловой разговор.

– Простите… я проявил неуместную нервозность, – с натянутой улыбкой пробормотал Крайна. Бледность постепенно сходила с его лица.

– С вами желает говорить господин Борн. Но если вы и в его присутствии допустите неуместную нервозность, то могу заверить: от вас останется одно воспоминание. Был генеральный секретарь национально-социалистической партии, и нет его!

Крайна вышел из-за стола и взволнованно начал ходить по комнате.

– Это исключено. Совершенно исключено! Я же не ребенок. Когда и где я могу принять этого господина?

– Только здесь, в вашем кабинете, и не дальше как через двадцать минут, – ответил Обермейер, подошел к телефону, снял трубку, набрал номер и произнес условленные четыре слова: – Наш друг вас ожидает.

Крайна потерянно наблюдал за ним.

– Как все неприятно получилось, – сказал он. – Я не мог осознать всего значения вашего визита. Мой промах – следствие тревожной действительности.

Губы Обермейера сжались.

– Потрудитесь лично встретить господина Борна. Через несколько минут он будет здесь.

2

В вестибюле Борн молча обменялся рукопожатием с Крайной. Войдя в кабинет, он сказал Обермейеру:

– За углом, налево, вас ждет машина.

Обермейер раскланялся с Крайной. «Мавр сделал свое дело. Мавр может уходить».

Когда Обермейер вышел, Борн сразу приступил к делу.

– Здесь, надеюсь, можно говорить капитально?

– Да, да. Ради бога! Я весь к вашим услугам. Я очень рад, что вы удалили этого господина.

– Почему?

– Он… ну, как бы вам сказать… – подыскивая слова, забормотал Крайна. – Он затруднил бы взаимопонимание… Этот человек выводит меня из равновесия…

– Да… – неопределенно откликнулся Борн. – Прежде всего, скажите: насколько прочно ваше личное положение в партии?

Крайна сказал, что он пользуется полным доверием председателя партии Зенкла и всех лидеров партии и чувствует себя достаточно крепко и прочно.

– Не угрожает ли опасность со стороны отдельных лиц, которые в какой-либо мере осведомлены о вашем альянсе с покойным Франком и гестапо?

Крайна ответил, что больше всего, как это ни странно, опасается гестаповца Обермейера. Он был участником его ареста и допросов. Он представлял его штандартенфюреру фон Термицу, начальнику гестапо оберштурмбаннфюреру Герке и, наконец, самому Франку. Такая категория людей, как Обермейер, вообще опасна с точки зрения новых задач и планов. Это интриган. Это – человек-флюгер, принимающий любое положение под дуновением политического ветра, под влиянием политической конъюнктуры. Он готов служить кому угодно. И может только навредить. Обермейер и сейчас вел себя крайне неприлично, безобразно, угрожал без всякого повода к этому, вынул пистолет, хвастался своим влиятельным положением, которое якобы занимает в Управлении стратегических служб. Можно было понять, не зная его, что не господин Борн стоит над Обермейером, а Обермейер над Борном. Или такое его заявление: «Гестапо было и есть. Пока жив хотя бы один гестаповец, оно будет делать настоящую погоду в Европе». О чем это говорит? О наглости, о самоуверенности.

Борн насторожился. Обермейер вырисовывался перед ним в новом виде. В голосе Крайны Борн не уловил ни одной фальшивой нотки.

– Что вы предлагаете? – спросил он хозяина.

– Я буду с вами откровенен, – заверил Крайна. – Я бы такого опасного свидетеля устранил. Чтобы понять вас и найти с вами общий язык, такой посредник совершенно лишний.

– Хорошо, – согласился Борн. – Я подумаю. Это вопрос не столь существенный. Давайте поговорим о другом. Что вы и ваша партия готовитесь к генеральной атаке на Готвальда и его окружение, для меня не секрет.

– Я полагаю, – заметил Крайна, придвигаясь ближе к гостю и с угодливостью заглядывая ему в глаза.

– Выбор времени для нанесения удара, – продолжал Борн, – и учет обстановки должны иметь первостепенное значение.

Крайна кивнул головой. Борн пожевал кончик гаванны и заговорил опять. То обстоятельство, что Чехословакия стала преданным другом Советского Союза и что ее правительство и ведущие министерства возглавляют коммунисты, – парадокс. Все эти факты являются следствием грубых ошибок. Нельзя было допускать высылки из Чехословакии двух миллионов судетских немцев. Они могли бы теперь служить прочной опорой в борьбе с существующим режимом. Отсюда и все последствия. Теперь грубые ошибки надо исправлять.

– Я полностью согласен с вами, – заявил Крайна. – Но сейчас наблюдается почти равномерное распределение сил между двумя лагерями, то есть между нами и коммунистами. Роль баланса играют социал-демократы.

– Кого вы имеете в виду под словом «нами»? – спросил Борн.

– Национальных социалистов, католиков и словацких демократов. И нужно сказать, что наши позиции наиболее сильны в Словакии. Если Чехия и Моравия смотрят на восток и голосуют за коммунистов, то Словакия обращена лицом на запад и голосует за нас. Если вы помните, на прошлогодних выборах в Словакии за коммунистов голосовало около полумиллиона человек, а за демократов и трудовиков – миллион. Это же показательно.

– И это надо всемерно использовать, – подхватил мысль Крайны Борн. – Надо противопоставлять словаков чехам, и наоборот. Сталкивать их лбами. Надо все время подбрасывать горючее в пламя раздора…

– Мы это и делаем, – прервал его совсем уже осмелевший Крайна. – Грубо говоря, мы не брезгаем ничем. Я могу вам привести несколько интересных фактов, если вы не возражаете.

– Прошу вас, мне это чрезвычайно интересно.

Крайна продолжал. Вот, например, в прошлом году в Словакии был собран замечательный урожай. Правительство вынесло решение скупить у крестьян двадцать пять тысяч вагонов хлеба. Закупку поручили демократу Франдштатскому. От закупки зависело снабжение промышленных центров. Франдштатский закупил только половину количества, которое намечалось, и зимой стало ясно, что хлеба не хватит. Пока думали да рядили, излишки хлеба ушли в частные руки. Коммунисты были вынуждены обратиться за помощью к крестьянам, а глинковцы стали кричать: «Коммунисты отбирают у вас последний кусок! Им важнее накормить чехов, которые отдают за них голоса, а вы останетесь без хлеба и без семян».

– Неплохо. Очень неплохо, – одобрил Борн.

– Или еще пример. Осенью того же года по приказу министерства обороны одну из чешских дивизий направили на расквартирование в Словакию, а словацкую дивизию – в Чехию, в город Брно. В Брно дали задание – принять словаков в штыки. Так и сделали. Их встретили криками: «Убирайтесь восвояси! Вам тут делать нечего!» Говорить после этого о том, что словацкие солдаты воспылали к чехам симпатиями, было бы наивно.

– Тоже неплохо.

– Дальше, – продолжал Крайна. – В текущем году решено было большую группу квалифицированных рабочих-словаков перебросить на чешские предприятия. Кажется, ничего особенного здесь нет, но мы и это обстоятельство использовали в целях обострения антагонизма между чехами и словаками. Наши люди посадили словаков в нетопленый вагон (дело происходило в январе) и умышленно продержали их в течение суток на станции Брно без кипятка и пищи. Мы используем каждую возможность. Я беру на себя смелость заявить, что сложившаяся сейчас ситуация позволяет нам после небольшой артиллерийской подготовки перейти в решительное наступление на коммунистов. Не забудьте: в парламенте из трехсот мандатов коммунисты имеют только сто четырнадцать. А как в правительстве? Давайте подсчитаем с карандашом в руках. – Крайна быстро взял со стола лист бумаги и карандаш. – В распоряжении нашей партии четыре портфеля. Четыре наших лидера входят в правительство. Это вице-премьер Зенкл, министр внешней торговли Рипка, министр юстиции Дртина, министр школ, науки и искусства Странский. В блоке с нами католики. У них тоже четыре портфеля: вице-премьер монсеньер Шрамек, министр здравоохранения Прохазка, министр почт и телеграфа Гала, министр техники Копецкий. Нашими можно считать и словацких демократов. За ними тоже четыре министерских кресла: вице-премьер доктор Кочвара, министр транспорта доктор Пиетор, министр унификации законов доктор Франек и статс-секретарь министерства национальной обороны Лихнер. Как видите, набралось двенадцать из двадцати шести, входящих в состав правительства. Остальные – чешские и словацкие коммунисты, социальные демократы и двое беспартийных. Если бы я был уверен, что социал-демократы нас не подведут, то удар можно бы нанести сейчас, немедленно.

– Вы упустили момент, – охладил Крайну Борн. – А теперь без подготовки, без предварительных мелких ударов, без планомерного подрыва влияния и авторитета коммунистов, без организации определенных опорных пунктов в массах на штурм идти нельзя. Вы сломаете себе шею. Надо трезво оценивать силы противника. Коммунисты господствуют в национальном фронте. Это реальный факт. Премьер Готвальд – лидер с большим опытом революционной борьбы. Это не Зенкл, не Шрамек, не Кочвара. За ним идут массы. Коммунисты держат под своим влиянием армию. Они добились передачи в руки государства семидесяти процентов всей промышленности, они конфисковали у помещиков более полутора миллионов гектаров земли и леса. Они провели денежную реформу. Снизили в этом году цены на основные продукты питания. Провели свой двухлетний план восстановления хозяйства страны. Вы понимаете, какие прочные позиции они завоевали?

Крайня снова распетушился. Борн задел его за живое. Крайна не мог усидеть на месте и забегал по кабинету.

– Я все понимаю! Прекрасно все понимаю! – быстро заговорил он, словно боялся, что американец не даст ему высказаться до конца. – Но у коммунистов, при всей их силе, много и слабых мест. Все их планы построены на песке, на демагогии, на фантастике. Бюджет абсолютно нереален. Они неспособны учитывать факторы, воздействующие на структуру хозяйства. У них нет надежного государственного аппарата, нет масштабности в действиях, нет глубины подхода к государственным вопросам. Сейчас перед ними стоит проблема коренной реконструкции национализированной промышленности. И тут они сорвутся. Где они возьмут сырье, оборудование? В России? Ей самой впору положить зубы на полку. Никто не может дать того, чего сам не имеет. Коммунисты бредят о колхозах и зажимают уши, когда им говорят, что плодородие почвы упало на сорок процентов. Они снижают цены. Сколько ни снижай цены, толку не будет. Коммунисты делают ставку на конституцию, земельную реформу, на план восстановления, машинно-тракторные станции!..

После бурных словоизлияний Крайны Борн понял, что имеет дело с человеком довольно осведомленным. Это его порадовало. Запомнить все эти факты – для этого надо иметь трезвую и практическую голову. Генеральный секретарь национально-социалистической партии заслуживал того, чтобы получить комплимент, но Борн воздержался. Он всегда был скуп на похвалы. И заговорил на другую тему.

– Знать слабые места противника так же важно, как знать и сильные. Я хочу дать вам несколько советов. Прежде всего, мы должны дать себе полный отчет в том, что ждать новых выборов нельзя. Это явный проигрыш. На выборах последнее слово останется за массами. Значит, сыграть ва-банк необходимо до выборов. А прежде чем сыграть ва-банк, нужно, как я уже говорил, осуществить артиллерийскую подготовку. Вы это правильно отметили. Без артиллерийской подготовки немыслима генеральная атака, или штурм, удар – называйте это, как хотите. На чем я, будучи на вашем месте, сосредоточил бы сейчас огонь?

Теперь в свою очередь Борн встал и медленно прошелся от стены к стене.

– Прежде всего, я сказал бы самому себе: пусть удовольствуются коммунисты тем, чего они уже добились. Довольно с них! – Он рассек воздух рукой и продолжал: – Я бы организовал активный саботаж двухлетнего плана, не допустил бы принятия новой конституции, сорвал бы принятие законов о всеобщем социальном страховании, о дополнительной земельной реформе, о снижении налогов. Я бы поддерживал и раздувал любое недовольство масс, даже самое зачаточное, провоцировал бы любые выступления против Готвальда и его соратников. Я бы упорно вколачивал в мозги каждого чеха, и главным образом чеха-рабочего, мысль о том, что национализация промышленности не принесет ему облегчения. Я бы показывал на мелких фактах, что в стране нет свободы слова и печати. Я бы вышиб из телеграфного агентства зацепившихся там коммунистов. Надо всем прожужжать уши: чехи с их нравственными, политическими, культурными и церковными традициями принадлежат западноевропейской цивилизации, но никак не России. Надо разъяснять всем, что самый дешевый хлеб, в котором вы сейчас испытываете нужду, могут поставлять только американцы. Тем более у вас недород – такой недород, какого вы не знали в течение столетия. Целесообразность присоединения Чехословакии к плану восстановления Европы очевидна. Вот что я делал бы на вашем месте. Это пропаганда. А вы знаете, что значит умелая и настойчивая пропаганда?

Крайна сделал обиженное лицо. Его, генерального секретаря партии, учили умелому ведению пропаганды! Он задумался, как достойнее ответить, не обидев гостя, но сказал:

– Представляю себе.

– По-видимому, не совсем, – невозмутимо заметил Борн. – Если бы вы ясно это себе представляли, то такие газеты, как «Лидова демокрацие», «Час», «Свободне слово» и «Право Лиду», говорили бы другим языком. Известно ли вам, какое точное определение дает понятию «пропаганда» «Британская энциклопедия»?

– К сожалению, нет, – признался Крайна.

– Вот именно, что к сожалению. В энциклопедии говорится, я передаю дословно: «Отличительная черта пропаганды – безразличие к правде. Правда ценна лишь постольку, поскольку она может оказывать желаемое воздействие. Полная правда была бы вообще излишней и привела бы к ошибкам». Ясно?

– Вполне.

– Поэтому я на вашем месте в первую очередь поднял бы пропаганду на высоту, не забывая, конечно, о практической стороне дела. Насколько я понял, сейчас чешские умы волнует вопрос повышения заработной платы государственным служащим. Этот интерес надо активизировать. Он – политический рычаг в ваших руках. Вы же отлично знаете, что ни компартия, ни профсоюзы не пойдут на увеличение заработной платы служащим. Это для них равносильно самоубийству. Увеличить плату служащим, число которых доходит чуть не до миллиона, в то время как население в стране уменьшилось на три миллиона, – это значит подорвать экономику страны. Коммунисты это прекрасно понимают. И мне и вам ясно, что вместо увеличения заработной платы они предложат сокращение числа служащих и повышение производительности труда. А вы стойте на своем. Апеллируйте к шкурным интересам служащих.

– Этому вопросу мы придаем должное значение, – ответил Крайна. – Дртина добился контакта с социальными демократами в лице Майера. Вопрос о зарплате стал камнем преткновения в работе национального фронта. Мы заморочили головы коммунистам одними только нашими проектами. Такой же тактики мы держимся в вопросе о конституции. В комиссии национального фронта по конституционным вопросам мы создали полную неразбериху. Сейчас эту неразбериху усиливают Зенкл и Франек. Да и с законами о земельной реформе у коммунистов не лучше. Готвальд и Дюриш настаивают на скорейшем принятии законов о собственности на землю, о ревизии земельной реформы, о социальном обеспечении земледельцев, о налоге на них и о кредитовании. Пока нам удается оттягивать принятие этих законов под разными предлогами. Мы вносим бесчисленные поправки, спорим, дискутируем, представляем все новые и новые проекты.

– Правильно делаете. Абсолютно правильно, – одобрил Борн.

Раздался телефонный звонок. Крайна снял трубку.

– Да, я. Да. Понимаю… Так, так… Превосходно.

Борн выждал, пока генеральный секретарь закончит разговор, невнятный, и, видимо, умышленно невнятный со стороны Крайны.

Разговор длился минуты две. Крайна повесил трубку.

– Это господин Зенкл. Он ждал неофициальной встречи с архиепископом Бераном. Уведомляет меня, что встреча состоялась. И он доволен результатом беседы. Это очень отрадно. Архиепископ заверил, что церковь на нашей стороне. Он обещает свою поддержку и полное сочувствие папского нунция Риттера. Архиепископ Беран счел своим долгом предупредить, что если захват власти осложнится крайними мерами, то и на это есть благословение Ватикана.

– Меня этот участок совсем не беспокоит. В Ватикане действует наш посол Тейлор. И он знает свое дело. Его поддерживает монсеньер Монтини, правая рука папы. Между прочим, Монтини и папа очень лестно отзываются о вашем вице-премьере Шрамеке. Каково ваше мнение о нем?

– К монсеньеру Шрамеку благоволит и президент. Шрамек пользуется большим авторитетом в глазах собственной партии и в глазах церкви. Жаль только, что он одряхлел и его одолевают недуги.

Борн посмотрел на часы: встреча слишком затянулась.

– Я очень доволен, – сказал Бори, – что мы поняли друг друга. У меня еще один вопрос к вам. Часто встречаться с вами я не могу. Я в Праге гость. Но у меня есть надежный человек, через которого мы сможем поддерживать связь друг с другом. Как вы на это смотрите?

– Согласен на любого посредника, кроме Обермейера.

– Нет, нет! Этот человек – ваш земляк, чех. Я за него ручаюсь. Фамилия Гоуски вам ничего не говорит?

Крайна прищурил глаза, припоминая.

– Не тот ли, который был представителем фирмы «Колбен-Данек»?

– Действительно, тот.

Крайна сказал:

– Лично я его не знаю, но кое-что слышал. Человек видный. Ничего не имею против него.

– Тем приятнее, – проговорил Борн. – На днях постараюсь познакомить вас с ним.

Глава четырнадцатая

1

Антонин спешил, то и дело поглядывая на часы. Он точно рассчитал время, чтобы застать Ярослава одного: без четверти девять Божена уходит в университет, а в половине десятого – никогда не позднее – Лукаш садится в машину и отправляется на работу. Между девятью и девятью тридцатью он сумеет переговорить с Ярославом с глазу на глаз. В этом и заключался его расчет.

Антонину пришлось выдержать с собою большую внутреннюю борьбу, прежде чем он решился на такой разговор. Эта борьба продолжалась несколько дней. Много раз он приходил к убеждению, что разговор бесполезен и не приведет ни к чему. По сути дела Антонин решался на крайний шаг, несвойственный его характеру и оскорблявший его мужскую гордость. Но тут же он опроверг себя. Можно ли считаться с гордостью и мужским самолюбием, если решается вопрос о счастье любимого человека, да и о его личном счастье? Нельзя! Надежды его оживали, но как неуверенны, как шатки они были… И все-таки он надеялся. Он не мог себе представить, чтобы Божена навсегда ушла из его жизни.

«Ярослав всегда понимал меня, поймет и теперь, – успокаивал себя Антонин, приближаясь к дому, у подъезда которого уже стояла знакомая машина Лукаша. – Он давно разгадал мое чувство к Божене и, может быть, сам ждет этого объяснения».

Он хотел войти в подъезд, но шофер увидел его.

– Товарищ Слива, привет! Залезай в машину. Сейчас выйдет хозяин и поедем вместе.

– Нет, нет, я не поеду… Я только на минуту к нему, – скороговоркой сказал Антонин и быстро взбежал по ступенькам.

Лукаш, уже готовый к отъезду, удивленно посмотрел на Антонина. По выражению его лица он старался определить, чем вызвано его раннее появление.

– Здравствуйте, Ярослав, – грустным голосом сказал Антонин. – Я к вам на одну минутку… Специально зашел по очень специальному делу.

– А что ты такой смутный? – спросил Лукаш со свойственной ему прямотой.

– Тяжко мне, Ярослав… очень тяжко, – проговорил чужим голосом Слива, сам удивляясь его глухому звуку.

Для Лукаша уже не составляло тайны, какая причина привела сюда Антонина. Мягко, щадя самолюбие Сливы, он сказал:

– Верю, друг мой. Верю и понимаю тебя.

И это было истинной правдой. Говоря начистоту, он был бы рад иметь такого зятя, как Антонин. Он знал бы, что счастье его дочери в надежных и верных руках.

– И вы одобряете ее выбор? – поддаваясь на его ласку, спросил Антонин.

Лукаш помедлил с ответом. По существу, восемь лет назад перед Боженой не стояло выбора. Вокруг нее не было никого, кто бы мог потревожить ее сердце, – никого, кроме Нерича. И Нерич был первым, кого полюбила двадцатилетняя девушка. И она осталась ему верна до сих пор.

– Не знаю, как тебе, мой дорогой, ответить, – чувствуя некоторое затруднение, сказал Лукаш. Он стоял против Антонина, зажав в руке незакуренную трубку. – Ей виднее, чем мне и тебе. Трудно распоряжаться сердцем женщины… Когда ей было пятнадцать лет, дело другое. А сейчас, слава богу, ей двадцать семь.

– Но вы, как вы на это смотрите? – настаивал Антонин.

Лукаш сдвинул брови.

– Ты хочешь знать мое мнение о Нериче?

– Да.

– Что ж… Я его считаю человеком неглупым, способным, воспитанным, – ответил Лукаш и почувствовал, что говорит не то, что нужно.

Антонин неестественно рассмеялся.

– Воспитанный! Странно… Вы знаете лучше меня, что за внешними проявлениями воспитанности, за хорошими манерами и складной речью часто прячется полное отсутствие достоинств, если и не что-нибудь похуже.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вы учили меня всегда говорить правду в глаза.

– Смотря какую правду, – прервал его Лукаш. Тон, каким сегодня говорил Антонин, ему не нравился. – Правда правде рознь.

– Я такой истины не знал. Спасибо за открытие, – не без язвительности заметил Антонин.

– Если не знал, так узнай, – продолжал Лукаш, стараясь сохранить хладнокровие. – Если ты скажешь в глаза горбатому человеку, что горб уродует его, это будет правда. Но такая правда не сделает тебе чести.

– Чего же вы от меня хотите? – спросил Слива. – Я должен, по-вашему, расхваливать Нерича?

Лукаш еще больше нахмурился.

– Я этого не прошу. Я всегда придерживался правила: не говори об отсутствующем того, чего не скажешь ему в глаза. Советую и тебе поступать так же. Ты не знаешь Нерича, а берешься судить о его достоинствах и недостатках.

В Антонине росла обида на то, что Лукаш не понимает его, что он не на его стороне. Напрасно Антонин пришел сюда и затеял этот тяжелый и бесполезный разговор! Обида толкала его на резкость. Его выводили из себя хладнокровие и назидательный тон Лукаша. На какое-то мгновение мелькнула мысль, что завтра или даже сегодня ему будет стыдно за свое поведение. Но он уже не мог отступить.

– Вы, Ярослав, изменили своему характеру, изменили самому себе, – сказал он с раздражением и горечью. – Я знал ваше прежнее мнение о Нериче.

– Люди с годами меняются. Меняются и мнения о них, – все так же невозмутимо произнес Лукаш. – Ты знал Блажека. Знал, кем он был раньше и кем стал в последние годы. Ты знал Мрачека, который на твоих глазах сделался совсем другим человеком.

Антонин поморщился. Очень трудно говорить с Лукашем и очень трудно его переубедить.

– Вы знали Блажека и Мрачека, а Нерича совсем не знаете. Не знали его восемь лет назад, не знаете и теперь. Вернее сказать, вы знаете его со слов Божены и поэтому внушили себе, что лучше его никого нет на свете. И вы убеждаете себя в том, что он составит счастье Божены, а я уверен: она будет с ним несчастна, быть может, погибнет.

– Откуда у тебя такая уверенность, что она будет с ним несчастна?

– Не знаю. Ничего я не знаю!.. Но я предчувствую беду, – выкрикнул Антонин. – Вы хотите, чтобы я радовался и бил в ладоши? Но поймите, я живой человек… Живой человек я! – Он опустил голову на руки, взлохматил волосы и сказал безнадежно: – А в общем это ни к чему. Я идиот. Круглый идиот.

Антонин надвинул фуражку до самых ушей и, не поглядев на Ярослава, вышел.

Он понимал, что нехорошо и несерьезно и как-то глупо все получилось, но понимал и то, что был бессилен бороться с горькой обидой, которую причинил ему Ярослав, сам того не желая. Возбуждение и гнев вырвали из него слова, каких в другое время он никогда не сказал бы. Ему казалось, что, высказав все, что в нем наболело, он перестанет мучиться. Но что он высказал? В чем убеждал? Собираясь с мыслями. Антонин припомнил все свои слова и выражения и пришел к выводу, что ровно ничего не сказал. Он испытывал боль – впору реветь или выкинуть что-нибудь отчаянное и нелепое.

Шатаясь по улицам безо всякой цели, он спрашивал себя:

«Неужели счастье покупается только ценой мучительства, терзаний и самоунижений?»

Его разгоряченное воображение бессильно было найти выход. Он не знал, как отвести от Божены беду. А он чувствовал, что над нею нависла беда. Над нею и над его собственным счастьем.

Как слепой, шел он по тротуару, наталкиваясь на встречных, не беря на себя труда извиниться перед ними. Дойдя до бойкого перекрестка, Антонин опомнился. Куда он идет? Зачем? И, резко повернувшись, зашагал обратно.

2

Ровно в десять Антонин Слива вошел в здание Корпуса национальной безопасности и поспешил в свою комнату. Ему предстояло идти с докладом к Ярославу Лукашу.

«И нужно же было так случиться, чтобы я попал в подчинение к Ярославу!» – подумал он, открывая дверь.

Антонин не мог себе представить, как сейчас войдет к Лукашу, как заговорит с ним. Он готов был, вместо предстоящего доклада, принять любое поручение, самое сложное, запутанное, смертельно опасное.

«Что ему! – рассуждал Антонин. – Он во всем потакает Божене, а до меня ему дела нет. Правильно говорят, что своя рубашка ближе к телу».

Он сел за стол, но тут же вскочил: время не ждало.

Поправив поясной ремень и застегнув воротник, он расчесал волосы, подошел к стенному сейфу и вынул папку с бумагами.

Перелистывая документы, чтобы удостовериться, что все они на месте, он только и думал о том, как Ярослав встретит его. Как он воспринял неприятный утренний разговор? Обиделся, конечно. Ну и пусть обижается. Другой на месте Антонина и не таких бы вещей наговорил. И Антонин еще не сложил оружия. Выберет подходящую минутку и выскажет все до конца. Пусть тогда Ярослав думает о нем, что ему хочется. И этого еще мало, это не все, на что Антонин способен. Пусть только пригласят его на свадьбу…

Он прошел по коридору и постучал в знакомую до каждого гвоздика и пятнышка дверь, обитую черной кожей. Никогда он не чувствовал себя так подавленно, так тягостно перед этой дверью, как сегодня.

– Войдите! – раздался голос.

Слива толкнул дверь.

Ярослав Лукаш широкими шагами ходил по кабинету. На его столе – ни одной бумажки. Внимательно посмотрев на Антонина, он протянул руку к настольной лампе и щелкнул выключателем.

«О чем он сейчас думает? – мучился Антонин, остановившись у приставного столика. – А что, если сейчас… да, вот сейчас продолжить наш разговор? Высказаться раз и навсегда, и пусть он переводит меня в другой отдел!»

Но вместо этого он сказал:

– Вы приказывали доложить вам сегодня о результатах расследования.

Лукаш прошелся по кабинету, вздохнул и сел за стол.

– Докладывай… Садись и докладывай, – сказал он просто, будто между ними ничего не произошло.

И то, что Ярослав обратился к нему на «ты» и предложил сесть, разрядило напряженное состояние Антонина.

Он раскрыл папку, а Лукаш вышел из-за стола и снова начал вышагивать по кабинету.

«Нервничает… Не легко ему дались мои речи», – отметил Антонин.

Листая бумаги, он начал доклад:

– У меня складывается впечатление, что Пшибек убит не на том месте, где обнаружен его труп.

Лукаш прислушался.

– На месте обнаружения трупа, в роще, – продолжал Антонин, – я не нашел ни следов крови, ни других примет убийства. Можно предположить, что в рощу Пшибека привезли уже мертвым…

Лукаш наклонил голову.

– Но я уверен, я чувствую, что мы имеем дело не с обычным уголовным преступлением.

Лукаш взглянул на Антонина.

– Откуда у тебя такая уверенность?

Антонин обстоятельно изложил свои соображения. Он допросил женщину, подавшую заявление об исчезновении мужа и опознавшую его в убитом Пшибеке. Как выяснилось, Пшибек был коммунистом, активным участником народно-освободительной борьбы югославского народа и после войны вернулся на родину, в Чехословакию. На заводе о нем дают очень хорошие отзывы, как об активном общественнике и передовом рабочем. Этой характеристике можно верить, если послушать, что жена рассказывает о его партизанских годах. Она вместе с Пшибеком прошла весь этот крестный путь. Жена уверена, что убийство не случайно, с ним расправились враги.

– Не исключено, – согласился Лукаш. – Что за человек его жена?

– Со многих точек зрения очень интересная женщина, – сказал Антонин. – Прежде всего – коммунистка. По национальности черногорка, дочь православного священника. Девичья фамилия – Цветович. По окончании гимназии на родине, вышла замуж за состоятельного предпринимателя, вернее, ее отдали за него. Муж оказался мотом, кутилой и через год после свадьбы попался на какой-то нечестной сделке, был осужден и умер в заключении. София Цветович осталась без всяких средств к существованию. У нее был хороший голос, и она устроилась в частной хоровой капелле. С этой капеллой попала в Брюссель, на международную выставку. Капелла успеха за границей не имела, и директор ликвидировал ее. Цветович оказалась в отчаянном положении – в чужой стране, без денег, без крова. И здесь на нее натолкнулся офицер югославской разведки Любич. Она согласилась выполнять его поручения и сделалась разведчицей. С началом войны вернулась на родину. С первых же дней народно-освободительной борьбы София Цветович приняла в ней активное участие, вступила в компартию и вышла замуж за Пшибека – в то время командира взвода одного из партизанских отрядов. Вместе с мужем выехала из Югославии в Чехословакию. Сейчас работает синоптиком на пассажирском аэродроме.

Я попросил Софию выяснить, с кем он встречался и был близок, кто к нему был особенно расположен. Возможно, проверка этих лиц наведет на какой-нибудь след. Придется допросить кое-кого из них.

– Это разумно, – одобрил Лукаш. – Вызови Милаша Нерича.

Антонину показалось, что он ослышался.

– Нерича?

– Да. Нерича.

– К себе?

– Разумеется.

Антонин вспыхнул.

– Я вполне понимаю тебя, – проговорил Лукаш. – Но ты человек долга. Ты работаешь по охране народа и его завоеваний. Долг прежде всего. Насколько я понял, в городскую клинику Пшибека отвозил Нерич. Так? Его видела там медицинская сестра. Да и ему нет оснований скрывать это. Возможно, он прольет свет на эту темную историю. Ведь он врач. – Считая вопрос исчерпанным, Лукаш спросил: – Когда у тебя свидание с Гоуской?

– Жду его звонка.

– Ты к нему в штатском платье ходишь?

– Да.

К себе Антонин возвратился в негодовании. Как решился Лукаш отдать такое приказание – вызвать и допросить Нерича? Что значат его слова: «Я вполне понимаю тебя»? Быть может, он хочет сблизить их?.. Неужели Лукашу не ясно, что уже одно имя Нерича вызывает в Антонине бешенство?

«Нет, к черту! На это я не пойду! – решил Антонин. В сердцах он бросил папку на стол. – Пусть Ярослав сам нянчится с этим… с этим…»

Глава пятнадцатая

1

Ночью на шоссе между Прагой и Мельником две встречные машины перемигнулись огнями фар и остановились одна возле другой. Генеральный секретарь национально-социалистической партии вышел из своего автомобиля и пересел в другой, со знаком «СД».

Хлопнула дверца, и машина двинулась.

– Познакомьтесь, – сказал Берн, приветствуя Крайну.

Спутник Борна подал генеральному секретарю руку и назвал себя:

– Рудольф Гоуска.

– Владимир Крайна.

Примерно через полчаса машины встретились снова. Крайна пересел в свою машину и поехал домой.

Машина Борна, которую вел Прэн, направилась в сторону Мельника.

– Рассказывайте – что у вас? – спросил Борн Гоуску.

– Я уже информировал господина Сойера.

– Не имеет значения. Мне тоже интересно.

– Пожалуйста. Ну, что сказать? Прежде всего, я очень рад, что нашел друзей по убеждениям, готовых выполнять наши поручения. Кое-что уже удалось проделать.

Гоуска разъяснил, что надо понимать под этим «кое-что». В Кладно удалось загнать на шахты состав с мачтовым строительным лесом, вместо леса специального, крепежного, который теперь направляется в дунайские порты, где в нем нет никакой надобности. Наряды на горючие и смазочные материалы для машинно-тракторных станций пересмотрены. Большая партия бензина и керосина попала в частновладельческие руки. Удалось договориться с Плоцеком, директором «Стандарт электрик Домс и К°». Большинство принятых на себя заказов он, безусловно, сорвет. Много мануфактуры, обуви, жиров, сахара тоже передано в руки частников, под тем предлогом, что сроки оплаты истекли, а на текущих счетах торговых точек нет ни копейки, они сидят на просрочке. Под видом накопления резервов заморожена большая партия бобовых, кофе, мыла, табачных изделий, на которые ощущается особенно острый спрос. На пивном заводе в Пльзене приведены в негодность несколько сот тонн доброкачественного зерна, предназначенного для снабжения населения… Гоуска еще долго перечислял свои успехи.

– А деньги у вас есть? – спросил Борн.

– Очень немного.

– Возьмите у Сойера. На обеспечение мероприятий по вашей линии ассигновано два миллиона. Надеюсь, пока достаточно?

– Я думаю. Я не очень разбрасываюсь.

– А вы не стесняйтесь. Цель оправдывает средства. Кстати, продумайте, какими каналами пустить в оборот кругленькую сумму крон нашего изготовления.

– Хорошо, я продумаю.

– Нужно добиться, – продолжал Борн, – чтобы этими кронами несколько раз выдали заработную плату на крупных предприятиях. Вы понимаете, какой будет эффект?

Гоуска рассмеялся.

– Понимаю.

– Позже все можно будет свалить на министерство финансов, – подсказал Борн.

Гоуска заверил, что займется этим вплотную.

– И еще один вопрос к вам, – сказал Борн. – Вы подготовили удобное место для встреч?

– Моя загородная вилла к вашим услугам, – предложил Гоуска. – Она в полном порядке. Семья – в городе, а на вилле только управляющий и сторож. Эти люди умеют ничего не видеть и молчать.

– Отлично, – одобрил Борн.

За это время машина успела совершить путь до Мельника, вернуться обратно и теперь катила по улицам Праги.

Высаживая Гоуску, Борн предупредил его:

– С генеральным секретарем особенно не церемоньтесь и не миндальничайте. Напирайте на него моим именем. Пора ему оставить болтовню и заняться делом.

2

Домой Гоуска вернулся в приподнятом настроении. В доме все уже спали и стояла полная тишина. Гоуска, не зажигая света, достал из буфета бутылку коньяку и, зажав ее под мышкой, проследовал в кабинет. Он выпил одну, потом другую, потом третью рюмку. Приятное опьянение слегка затуманило его мозг. На сердце стало легко и весело. Он налил четвертую рюмку, закурил сигару и, вспомнив о Крайне, рассмеялся. Если бы Крайна узнал, что виновником его ареста гестаповцами в сорок третьем году был не кто иной, как Гоуска! Вот было бы смеха! Как бы он к этому отнесся? А может быть, этот арест пошел Крайне только на пользу? Чего только в жизни не случается! Хотя бы с ним, Гоуской. Не попадись он в свое время в лапы штурмбаннфюрера Зейдлица, ему бы сейчас как собственных ушей не видеть Праги, а тем более особняка и виллы. Как ни смешно, но это так. Сотрудничество с гестапо проложило дорожку к Борну, а не будь в прошлом этого сотрудничества, то Борн, пожалуй, и не взглянул бы на него. А если бы Борн не взглянул на него, то пришлось бы навеки забыть о Праге.

Гоуска опрокинул рюмку и развалился в глубоком кресле. Прага! Он так глубоко пустил здесь корни, что и не мыслит своего существования вне ее. Что он без Праги? Ничто. В Праге все: друзья, имущество, связи, деловые возможности, его прошлое, настоящее и будущее, перспективы обогащения. Тут он сумеет найти приложение своим способностям. Тут еще не перевелись люди, понимающие его с полуслова, готовые поддержать, подать руку помощи в беде. Слов нет, Чехословакия уже не та, чем была, и «Колбен-Данек» не принесет больше прибыли Гоуске. Ну и к черту «Колбен-Данек», когда под рукой тысячи других способов наживать капитал!

3

Борн беседовал с Сойером.

– Много проектов – и мало эффекта. Вся эта болтовня навязла у меня в зубах. – Борн перекидывал листы доклада, представленного Сойером. – Отсутствие оперативности, крайняя узость мысли. И зачем вы включили сюда это письмо? Только послушайте: «Мы на вас рассчитываем, как на бывшего члена нашей партии. Готовятся великие дела, поэтому не изменяйте, молчите. Доктор Фейерабенд, к которому мы послали делегацию, нам скажет больше. Мы вас будем информировать. Подготовительный комитет земледельческо-демократической партии Чехословакии». Что за ерунда? Кто составлял это письмо?

– Бывшие аграрники, – услужливо ответил Сойер.

– Зачем?

– Они же пытаются возродить свою партию.

Брезгливая гримаса исказила лицо Борна.

– Да разве таким путем они привлекут на свою сторону крестьян? Вы только вчитайтесь в эти глупые фразы: «Мы на вас рассчитываем», «не изменяйте, молчите». Что поймет из этой тарабарщины земледелец? Разве дурацкими заклинаниями можно его вырвать из-под влияния коммунистов? Такие письма рассылают евангелисты, когда хотят навербовать побольше верующих в свой молитвенный дом. Уж если они хотят выпускать листовки, то пусть выпускают настоящие листовки. И поведение Дртины мне не нравится. – Борн резким жестом отодвинул от себя доклад. – Он действительно уподобил себя святому Павлу и забыл, что является министром юстиции. Увлекся всякими мелкими судебными процессами, занят мышиной возней, а главное упускает; забыл, что сейчас надо бить не в вслепую, а выбирать самые больные места. И не давать противнику передохнуть. Почему он смотрит сквозь пальцы на то, что коммунисты завели на всех предприятиях рабочую милицию? Разве ему неизвестно, что Национальное собрание не давало на это согласия? Почему он, как министр юстиции, не распустил рабочую милицию своей властью? Неужели ему не ясно до сих пор, что эти молодчики в беретах в случае нужды пойдут не за ним, а за коммунистами?

Сойер жирными и толстыми, как сосиски, пальцами делал пометки карандашом в своей записной книжке. Он безропотно выслушивал нотацию своего патрона и готов был взять под сомнение все свои успехи.

Выслушав мнение Борна о министре юстиции Дртине, Сойер решил спросить патрона, как следует себя вести с министром внешней торговли Рипкой. Поведение последнего немного смущало Сойера. Он так и поставил вопрос перед Борном.

– А что вас смущает? – спросил Борн.

– Непонятно, – сказал Сойер, – кто является хозяином Рипки – американцы или французы?

Из слов заместителя французского военного атташе капитана Винсена можно понять, что Рипка согласовывает все свои практические действия с ним, но в то же время не уклоняется от встреч и поручений Сойера. Получается какая-то двойственность. Сойер считает, что было бы целесообразно «оттереть» Винсена.

– Не надо, – прервал его Борн. – Рипка делает все, что в его возможностях. Отрывать его от французов нельзя хотя бы потому, что французы – публика очень обидчивая. Вы лучше подумайте вместе с Гоуской, как использовать сотрудника Корпуса национальной безопасности Сливу. Гоуска вам говорил о нем?

– Да, говорил.

– И что же?

– Мне кажется, что мое вмешательство в их отношения будет лишним.

– Безусловно. Я имею в виду другое. Сливу надо использовать осторожно, так, чтобы он не провалился, и четко определить линию поведения Гоуски. От Сливы пока нужно брать только то, что он может дать без риска, требовать только то, что он способен сделать не в ущерб своему положению. Когда это потребуется, я с ним встречусь.

– Понимаю.

– Что касается Крайны, я все сказал Гоуске. Крайну следует активизировать. От него многое зависит. Он будет основной пружиной в нашем плане «Г-прим».

Отпустив Сойера, Борн раскинул несколько пасьянсов, потом заглянул в комнату, где остановился Обермейер.

В ночной пижаме, совершенно пьяный Обермейер сидел в кресле и что-то бессвязно бормотал себе под нос.

Борн прищурил глаза: этакая свинья этот немец! Он начинает позволять себе слишком много.

– Что с вами? – сдерживая раздражение, спросил Борн.

Обермейер поднял отяжелевшую от хмеля голову, уставился на американца помутневшими, бесцветными глазами и вяло буркнул:

– Скучно мне до тошноты… Хочу освежиться немного, прогуляться по Праге.

– Только этого не хватало! – усмехнулся Борн. – Ложитесь-ка лучше спать. Рано утром выедем в Баварию. И так вы здесь проторчали слишком долго.

Глава шестнадцатая

1

Эльвира явилась к Розе Лишке с подарками. Она привезла ее сыну большого мохнатого медвежонка и целый ворох других игрушек: танк, извергающий из жерла пушки огонь, многотрубный пароход, украшенную блестками карусель, складной автомат, разборный охотничий домик, макет Эйфелевой башни, набор цветных карандашей. Ребенок не мог прийти в себя от восторга. Мать тоже.

Эльвира отказалась войти.

– Я за тобой. Хочу познакомить тебя с мужем.

Роза уже твердо решила использовать расположение к себе состоятельной Эльвиры и не стала отказываться. Со рвением она принялась за туалет. Через каких-нибудь полчаса в результате самоотверженных усилий она превратила себя в нечто разноцветное, разноперое и ошеломляющее.

– А я не буду шокировать твоего мужа? – с кокетством спросила Роза, оглядывая себя в зеркале.

– Он не из робких. К тому же он неравнодушен к чешкам.

– О! – только и воскликнула Роза и уже строила планы: «Вот бы вскружить ему голову!»

А войдя в квартиру Эльвиры, Роза сама потеряла голову. Она не могла, да и не хотела скрывать своего восхищения. Богатые ковры, в длинном ворсе которых тонула нога, полированная стильная мебель, шкафы с платьями Эльвиры, уникальная посуда, бесценные безделушки – все это пробудило в ней воспоминания о счастливых довоенных годах, и Роза, всплескивая руками, ахала и восклицала:

– Какая прелесть!.. Это просто чудо!.. Ты самая счастливая из женщин!..

Эльвира с искусством опытного гида показывала Розе все свои сокровища, разжигала в ней огонек тщеславия.

Прэн явился к самому началу завтрака и сразу покорил Розу своей непосредственностью, радушием и наивно-детской, доверчивой улыбкой, не сходившей с его лица. Он усердно ухаживал за гостьей. Роза уже всерьез начала думать, что этот американец достоин того, чтобы она обратила на него свою благосклонность. Как и всякая женщина ее пошиба, она слепо верила в силу своего очарования. Прэн не оставлял ее бокала пустым, и Роза пила так бесшабашно, как делала это в довоенные годы.

– Как посмотрит ваш муж на то, что вы без его ведома почтили нас своим посещением? – спросил Прэн.

Роза во всех подробностях повторила все, что уже рассказала Эльвире о своем неудачном замужестве и безрадостной семейной жизни. Она опьянела и не задумывалась над тем, что говорит. Муж? Она не верит в его идейность и считает ее показной и притворной. Муж ревнив, мелочен, скуп. Он строго контролирует все домашние расходы. Ей надоело это ежедневное выклянчивание денег на стол и нищенские тряпки.

– Скоро день его рождения, – все больше распаляясь, говорила Роза. – Я уверена, что он скорей повесится, чем позовет кого-нибудь.

– А вы устройте ему сюрприз и сами организуйте вечер, – посоветовал Прэн.

Роза с наигранной стеснительностью опустила глаза и вздохнула. Это невозможно. Хоть и стыдно признаться, но она должна сказать, что на это у нее нет денег.

– Какие пустяки! – сказала Эльвира. – Я могу тебя выручить, и ты такой устроишь прием, что твой муженек упадет в обморок.

– А мы сделаем ему подарки, если, конечно, вы пригласите нас, – добавил Прэн.

Роза захлопала в ладоши и рассыпалась в благодарностях.

Завтрак прошел весело и беспутно. Роза и не заметила, как пролетели три часа.

Вернувшись домой, в свою запущенную квартирку, она долго сидела перед трельяжем и разглядывала себя: изучала каждую складку, каждую морщинку на лице, меняла прическу, смотрела то грустно и печально, то игриво и весело, разнообразила улыбки, придавала лицу разные выражения.

Незадолго до прихода мужа раздался телефонный звонок. Говорила Эльвира.

– Розочка, дорогая, ты не обижайся… я положила тебе в сумку деньги. Их хватит не только на то, чтобы отпраздновать день рождения. Но ты обязательно пригласи нас. Хорошо?

– Что ты, что ты! – у Розы перехватило дыхание, но она уже искала сумку глазами.

– Ну, будь здорова. Жду твоего звонка.

Глаза у Розы блестели, она чувствовала себя молодой, почти юной. В пачке она насчитала пятьдесят десятидолларовых билетов. Пятьсот долларов! С ума можно сойти! Такой суммы у нее никогда не было на руках, а для Эльвиры это, видно, сущий пустяк. Роза была на седьмом небе.

Она еще раз пересчитала деньги. Нет, она не ошиблась: ровно пятьсот долларов.

За обедом Роза собралась с духом и заговорила с мужем:

– Помнишь, я рассказывала тебе, что встретила свою старую подругу?

Лишка только промычал в ответ, челюсти его усиленно жевали.

– Муж ее погиб на войне, и она живет в Праге вместе со своим братом-холостяком. Чудесные люди. В свое время мой отец оказал большую услугу ее покойному мужу – пролонгировал его векселя. Этот человек обещал отблагодарить моего отца, да так и не успел…

По-видимому, Лишка не придавал никакого значения этой болтовне и продолжал есть, занятый собственными мыслями.

«Чурбан бесчувственный!» – с раздражением подумала Роза. Но нужно было высказаться до конца. Нужно было как-то поестественнее объяснить появление у нее денег. Она была уверена, что как только назовет сумму, муж сразу сбросит свой сплин.

– Сегодня Эльвира была у меня. Она решила выполнить то, чего не успел сделать ее муж. Он должен был отблагодарить моего отца, но так как отца уже нет на свете, то Эльвира сочла своим долгом отблагодарить меня.

Лишка поднял голову и уставился на жену угрюмыми серыми глазами. На лице его было написано недоумение. Он энергично работал челюстями и ждал продолжения рассказа. Но Роза умышленно тянула. Тогда Лишка не вытерпел и спросил:

– Чем же она тебя отблагодарила?

«Ага! Зашевелился? Ожил?» – со злорадством подумала Роза и ответила:

– Она дала мне пятьсот долларов.

Лишка отодвинул от себя тарелку, положил на нее вилку и нож.

– Сколько? – переспросил он.

– Пятьсот, – повторила Роза.

Лишка навалился грудью на стол и с недоверием посмотрел на жену.

– Где же они?

Роза вышла в спальню и, вернувшись, подала мужу пачку долларов. Лишка пересчитал их. Да, действительно – пятьсот долларов. И свалились совершенно неожиданно, как манна небесная.

– Что ты собираешься с ними делать?

– Куплю шубку. Я уже давно мечтаю. На нее уйдет…

Лишка не дал ей закончить фразы и сказал с раздражением:

– Ты всегда думаешь только о себе. У тебя есть зимнее, летнее пальто, а у меня одно на все сезоны, и я таскаю его уже десять лет.

Лицо у Розы вытянулось. Какая она дура! Проще было купить шубку и сказать, что это подарок Эльвиры. А об остальных деньгах нужно было промолчать.

– Я думаю, этих денег хватит и тебе, и не только на пальто, – примирительно сказала она. – Но имей в виду, что мы должны пригласить Эльвиру и ее брата на твой день рождения. Я уже сказала ей об этом.

– Напрасно поторопилась, – заметил Лишка. – Это влетит нам в копеечку. Сколько раз я тебя предупреждал: не решай без меня ничего, что связано с расходами! – Он уже успел прикинуть и пришел к выводу, что легкомысленная затея жены оставит значительный след в расходной части его бюджета.

Роза обозлилась. До чего же препротивный человек! И как только она его терпит?

– Я эти деньги получила без твоего участия и имела право сама ими распорядиться. Оказаться свиньей в глазах Эльвиры и ее брата я не желаю. Надеюсь, что эти деньги – только начало нашей дружбы.

Лишка промолчал. Он разглядывал доллары и ломал себе голову над тем как лучше их сбыть. Обменять в банке по государственному курсу – невыгодно, на черной бирже можно попасть в неприятность. Он поделился своими сомнениями с женой.

Роза оказалась сообразительной. Она позвонит Эльвире и попросит ее совета. Уж если Эльвира свободно располагает долларами, то, очевидно, знает, как выгодней их обменивать.

2

На другой день Лишка взял доллары с собой и отправился по адресу, указанному Эльвирой, на Малу Страну. Он перешел по мосту через Влтаву, свернул на Лазенскую улицу и пошел к Мальтийской площади. Около бывшей гостиницы «У золотого однорога», куда в свое время захаживали и Людвиг Бетховен, и Петр Великий, и Александр Суворов, крутился юркий человечишко, по виду турист. На его плечах висели два фотоаппарата. Он непрерывно щелкал затвором фотокамеры, запечатлевая на пленке древнюю гостиницу, резиденцию Восточного института, в здании которого в стародавние времена помещался орден мальтийских рыцарей.

В нескольких шагах от Лишки остановилась легковая автомашина. Он всмотрелся в номер – та самая. Шофер открыл дверцу и спустил ноги на мостовую. Увидев подходящего к нему Лишку, он спросил смело:

– Это вам доллары оттягивают карман?

Лишка невольно оглянулся: как бы кто не увидел. Улица была пустынна, только одинокий турист нацеливался объективом на мемориальную доску с выгравированным именем Бетховена.

– Да, мне, – ответил он, подойдя вплотную.

– В таком случае давайте-ка их мне, а себе возьмите кроны, только пересчитайте их для порядка.

Шофер пересчитал доллары, Лишка – кроны, и они расстались, довольные друг другом.

Глава семнадцатая

1

Прошли обложные дожди. Листва облетела с деревьев. По утрам бывали легкие заморозки.

В запотевшие окна служебной комнаты Ярослава Лукаша глядел пасмурный ноябрьский день.

Лукаш готовился к докладу и с утра никого не принимал. Но когда ему сообщили по телефону, что его хочет видеть Адам Труска, он решил прервать работу. С Адамом Труской он не встречался больше года. Отошли в прошлое тревожные, боевые годы, и старые друзья оказались не только на разных участках работы, но и в разных концах страны. Глушанин уехал к себе на родину. И трудно сказать, сведет ли их когда-нибудь жизнь снова. Да и Адам Труска, видно, случайно сейчас зашел. У каждого свои дела. Труска долгое время работал в сельском райкоме партии, а минувшим летом занял место директора машинно-тракторной станции.

Лукаш наметанным глазом оглядел своего старого товарища. И вид его ему не понравился. Труска стал еще меньше и еще худее. Тонкий нос заострился. Широко поставленные глаза хоть и казались спокойными, но все-таки угадывалась в них затаенная боль.

Усадив гостя на диван и присев рядом с ним, Лукаш спросил:

– Что стряслось, Адам? Вид у тебя неважный.

Труска хмыкнул.

– Поневоле будет неважный. Ты помнишь Бронислава Ковача?

– Hу вот, слава богу! – усмехнулся Лукаш. – Почему я должен его забыть? А что с ним?

– Арестован, – отрезал Труска.

Лукаш от неожиданности откинулся на спинку дивана.

– Как арестован? За что? – воскликнул он.

– Вот так и арестован, – сказал Труска. – А работник он дельный, цепкий. Хоть я коммунист, а он социал-демократ, но мы понимали друг друга с полслова… Лучшего заместителя мне не найти.

– Ты зачем мне все это говоришь? – прервал его Лукаш. – Ковача я и сам хорошо знаю. Лучше скажи – за что арестован?

Труска потер морщинистый лоб. Он и сам толком не знал, за что. Случилось это так. Труска почти месяц провалялся в больнице, страдая желтухой, а когда вышел, то узнал, что Ковач уже две недели сидит в тюрьме. Труска хотел переговорить со следователем, но тот уехал в Прагу. Ходят слухи, будто Ковача обвиняют в распродаже горючего и запасных частей к тракторам. Поверить этому невозможно. Ковач не того закала человек, чтобы позариться на чужое и тем более на государственное имущество. В правлении машинно-тракторной станции удалось выяснить, что на Ковача подали коллективное заявление одиннадцать человек. Девять из них – в прошлом владельцы зажиточных усадеб и члены распущенной аграрной партии. И только двое – трактористы, но и те в годы немецкой оккупации работали в имении Файерабенда, нынешнего депутата Национального собрания.

– Но я докопаюсь до самого корня, – с озлоблением добавил Труска. – Мне один паренек, честный малый, кое на что приоткрыл глаза. Он сам видел, как эти два тракториста привезли к его хозяину шесть тяжелых ящиков, и тот спрятал их в сарае, под сеном. Ящики и по сей день там лежат. Очень легко может случиться, что в ящиках спрятаны как раз те тракторные части, за хищение которых посадили Ковача. А с бензином дело еще хуже. Пропало якобы две тонны, а этот паренек уверяет меня, что бензин выпустили в землю.

Лукаш не мог не согласиться с тем, что подозрения Труски основательны. Несомненно, Ковача оклеветали. Принадлежа к левому крылу социал-демократической партии, Ковач за последнее время смело и резко разоблачал происки реакционеров. Недавно он выступил в областной газете с заметкой, в которой назвал фамилии лиц, проводящих в сельском хозяйстве по сути дела вредительскую линию. На сельских собраниях он громил бывших аграрников, мешающих расширению машинно-тракторных станций.

– И что же ты теперь намерен предпринять? – поинтересовался Лукаш.

– Пойду в прокуратуру, в министерство юстиции. Я разоблачу этого мерзавца следователя.

Лукаш вспомнил о визите Моравы в министерство юстиции и весь инцидент с передачей фабрики «Уния» прежнему владельцу. Конечно, в министерстве Труска толку не добьется, и Дртина никогда не вступится за Ковача.

– Ты сходишь к товарищу Носеку и ему расскажешь обо всем, – сказал Лукаш.

– К Носеку? – изумился Труска. – Только и дела у министра внутренних дел, что меня слушать!

– Ничего, ничего, – успокоил его Лукаш. – У товарища Носека на всех хватает времени. Я сам позвоню ему, и он тебя примет.

– Большего и желать нельзя. Только бы добраться к нему, а уж я расскажу ему обо всем.

– И правильно сделаешь, – заверил Лукаш.

– Я понимаю, Ярослав, что устраивать новую жизнь не так просто и в панику не впадаю. Но должен сознаться, что зло берет.

– Ничего, дорогой. Мне тоже бывает невесело. Ты думаешь, у нас в Корпусе все идет гладко? Как бы не так! Враги и к нам пробираются. Да и странно было бы, если бы Корпус не привлекал их внимания. Надо бороться, надо крепко и мужественно драться за каждый наш шаг вперед, к социализму. Дрались раньше, и теперь будем драться, и впредь будем драться, пока не закрепим нашей победы и не выбросим на свалку истории всех, кто стоит на пути трудового народа.

Труска молчал. Он понимал положение в стране, но с Лукашем был согласен не полностью. На некоторые вещи у него была собственная точка зрения. Но он был согласен с Лукашем в главном: нельзя давать потачки реакционерам, нельзя мириться с тем, что лидеры реакции, прикрываясь своей принадлежностью к Национальному собранию и правительству, почти открыто проводят подрывную работу. Им только сунь палец, они всю руку отхватят.

– Пора их решительно призвать к порядку, – сказал он. – Терпение лопается! Если, как ты обнадеживаешь, товарищ Носек примет меня, я ему все выложу начистоту.

Лукаш усмехнулся.

– Выложи, выложи. Ты у кого остановился?

– У Морганека.

– Как он там? Давно я его не видел.

– Все такой же. Балагурит, выпивает помаленьку, но делу предан.

– Хоть бы ты его ко мне затащил. Знаешь что, приходите сегодня, вместе поужинаем.

– Пожалуй, не поспею, Ярослав. Мне еще надо зайти в Центральное управление МТС, – сказал Труска. – Там работает инженер Лишка. Мне посоветовали поставить его в известность о беспорядках в снабжении МТС. А уж от него я пойду к товарищу Носеку. Морганеку передам, что ты его хочешь видеть, обязательно передам.

Лукаш снял трубку и попросил соединить его с приемной министра внутренних дел.

2

Владислав Морганек недавно был назначен директором крупной пражской автобазы, и дел у него было, как он выражался, по самое горло. Он зорко приглядывался к людям, изучал хозяйство, заглядывал в самые потаенные уголки базы, и все больше убеждался, что работы – непочатый край. Недочеты, неполадки и срывы его не пугали. Наоборот, он начинал волноваться, когда все шло гладко, – ему казалось, что за этой гладкостью кроется или случайность, или чей-то подвох.

Рабочий день пришел уже к концу, но Морганек и не думал покидать кабинет. Он ждал начальника гаража и механика.

Механик пришел в точно назначенное время, сел в дальнем углу комнаты и принялся разглядывать директора, который графил листок бумаги, низко склонившись над столом.

Наконец, через сорок минут явился начальник гаража. Войдя в кабинет, он тотчас обратился к Морганеку:

– Это надолго?

На губах Морганека заиграла улыбка. Он смерил взглядом начальника гаража с головы до ног и коротко ответил:

– Дело покажет. Мне сейчас еще трудно установить подлинные причины плохой работы базы. Но из того, что я уже подметил, можно сделать кое-какие выводы.

– Вы сказали – плохой работы? – переспросил начальник гаража.

– Да, вы расслышали хорошо.

Начальник гаража криво усмехнулся. Он не придавал большого значения тем мнениям, которые шли вразрез с его собственными. К тому же он был груб и резок.

– Новая метла по-новому метет, – заметил он с иронией.

Наблюдательный, терпеливый и умный Морганек не посчитал нужным ответить на эту реплику подчиненного. Его трудно было сбить с толку или вывести из себя.

– Плохая работа базы, – продолжал он спокойно, – объясняется тем, что плохо работаем прежде всего мы, руководители. А что мы работаем плохо, я вам сейчас докажу.

Морганек не заглядывал в свои записи. В этом он не нуждался. То, что он хоть раз увидел своими глазами, прочно оседало в его памяти. Он, без труда и не держась определенной системы, выложил перед начальником гаража и механиком длинный перечень недочетов и вопиющих безобразий. Суточная ведомость о работе автомашин не ведется, нет книги учета происшествий на линии, хотя таких происшествий много. Расследования происшествий не проводятся, и виновные остаются безнаказанными. Машины по возвращении в гараж никем не осматриваются, а они очень часто возвращаются с дефектами, без запасных колес и номерных знаков. Подходит зима, а у машин (на семьдесят процентов!) нет капотов. За хорошую работу шоферы не премируются, а за поломки, порчу резины не производят удержаний из их заработка. В путевках не указывается, куда и в чье распоряжение выехала машина, в какое время она покинула гараж и когда в него возвратилась. В таких условиях работу машины невозможно контролировать. Новая резина хранится в подвале вместе с утилем и сложена там «колодцем». В кузовном цехе обивочный материал валяется на земле, под верстаками. Многие шоферы не знают самых элементарных вещей: не могут перечислить основные неисправности свечей, объяснить явственные шумы в коробке скоростей, не знают, от каких причин глохнет на холостом ходу двигатель…

Механик подивился, как директор сумел за такой короткий срок разобраться в положении дел на автобазе. Но начальника гаража это разозлило. Он не терпел, когда ему указывали на его промахи.

– На ошибках мы учимся, – заметил он.

– И долго еще собираетесь учиться? Кстати, объясните мне: почему вы поддержали отсталые настроения в хозяйстве и выступили против заключения индивидуальных договоров между водителями машин?

Начальник гаража сделал такую мину на лице, будто вопрос, интересующий директора базы, был по меньшей мере ребяческим. Но одной гримасой ему трудно было отделаться.

Он ответил:

– Индивидуальные договоры только повредят делу. Психика рабочих, а тем более шоферов – психика сложная. Они не станут мириться с тем, что кто-то из их среды хочет выделиться, показаться лучше остальных.

– А ваше мнение? – обратился Морганек к механику.

– Я считаю, что без индивидуальных договоров мы провалим движение стотысячников. Договорам бригад должны предшествовать договоры между шоферами.

– То, что вы считаете, меня не интересует, – вмешался начальник гаража. – За воспитание людей отвечаю я, а не вы, a вы ответственны за качество ремонта автомашин, за техническое состояние парка, за выполнение плана ремонта и графиков профилактики.

– Больше вы не будете отвечать за людей и гараж, – спокойно заметил Морганек. – Завтра вы сдадите свою должность новому работнику, а сами примете обязанности старшего механика.

Начальник гаража побледнел.

– Это как понимать? Вы мне не доверяете?

– Если хотите – да.

– Как начальнику гаража или как члену партии?

– А вы в двух лицах? Вот потому-то я, вероятно, и не доверяю вам.

– Но я все-таки специалист.

– Мы нашли специалиста без «все-таки», – резко сказал Морганек.

Начальник гаража, ущемленный в своем самолюбии, готов был разбушеваться: ударить, плюнуть в лицо этому коммунисту Морганеку, хлопнуть дверью и уйти, но… было серьезное «но», мешающее столь решительным действиям. Он должен, он обязан был всеми силами держаться за автобазу, обслуживающую высокие правительственные учреждения. А поэтому надлежало смириться. За последние дни, с приходом нового директора, начальник гаража не раз показывал зубы. Но ничем хорошим это кончиться не могло. Надлежало смириться.

Морганек видел, что спесь слетела с начальника гаража. Своим ровным голосом он сказал:

– План профилактического обслуживания за ноябрь я утвердил, но декабрьский буду рассматривать не в середине ноября, а в последних числах этого месяца. Дальше. Когда вы можете сделать доклад о работе гаража за истекшие месяцы этого года?

– Смотря какой доклад? – сказал начальник гаража.

– Доклад обычный. Надо рассказать о технической готовности парка, о расходе горючих и смазочных материалов, межремонтном пробеге, соревновании и мероприятиях, обеспечивающих условия для его развития, о подготовке парка к зиме, о количестве происшествий.

– Мне понадобится на подготовку три дня.

Морганек пододвинул к себе настольный календарь, перевернул несколько листков и сделал пометку.

– Даю вам неделю. Докладывать будете общему собранию.

3

Час спустя начальник гаража соединился по телефону с врачом Милашем Неричем. Он сообщил ему, что обстановка на автобазе резко изменилась: вместо недавно снятого директора, социал-демократа, который считался с ним, назначен новый – коммунист Морганек, хорошо знающий дело и опытный. Он уже объявил о назначении нового начальника гаража и созывает общее собрание. Возникают опасения, что в автобазе трудно будет удержаться.

– Не делайте преждевременных выводов, – ответил ему Нерич. – Не важно, в какой должности вы там останетесь. Важно сохранить ваших людей.

Начальник гаража докладывал явно не ко времени. Нерич был не в себе: утром в больнице раздался телефонный звонок и его пригласили зайти в Корпус национальной безопасности.

Глава восемнадцатая

Пока Нерич добрался до Корпуса национальной безопасности, он пережил столько, что этих переживаний могло бы хватить на несколько лет. Что только не приходило ему в голову! Дознались, что он не тот человек, за которого себя выдает; проследили за ним и установили, что он встречался с Прэном или с начальником гаража; заподозрили его в причастности к убийству Пшибека. Да мало ли что могло случиться! Каждый неосторожный шаг, непродуманный звонок, малейший слушок о прошлом, непредусмотренная встреча с кем-либо из земляков, подслушанная беседа – все, буквально все могло породить подозрение и послужить причиной вызова. И хорошо, если это только вызов. Хорошо, если он, войдя в Корпус, благополучно из него выйдет. А если…

Все эти догадки вызывали такой упадок духа в Нериче, такой страх, что он почувствовал дурноту.

Пропуск на его имя был уже заготовлен. Нерич, теряя последние остатки мужества, предъявил его часовому у входа.

На пропуске был проставлен номер комнаты, но Нерич даже не взглянул на листок. Он обратился с вопросом к первому же сотруднику, который попался ему на глаза.

– Я не знаю, куда мне нужно пройти, – сказал он растерянно.

Сотрудник взял из его рук пропуск, взглянул на него и указал комнату.

– Сюда. В пропуске указан номер.

«Совсем раскис, идиот!» – выругал себя Нерич и постучал в дверь.

И страшно поразился, увидев перед собой Антонина Сливу. Неприязнь, зародившаяся у него к Сливе девять лет назад, при первом знакомстве, возрастала по мере новых встреч и вылилась в неукротимую злобу. Сейчас эта злоба вспыхнула с новой силой и заслонила собою все.

«Негодяй! Сводит счеты из-за бабы, – мелькнула горячая мысль. – Неужели он думает добиться чего-нибудь этим?»

Вызов Нерича и Антонину не доставил ничего приятного. Он еще раз вернулся к этому в разговоре с Лукашем и просил освободить его от допроса Нерича. При этом он высказался откровенно. Между ним и Неричем стоит Божена. Это немаловажное обстоятельство, как ему кажется, может набросить тень пристрастия на расследование дела. Но Лукаш держался иного мнения. «Ты коммунист, – сказал он, – и обязан быть объективным. Передавать расследование другому работнику я не буду. Не вижу в этом целесообразности».

И Антонин старался быть объективным, хоть и не мог принудить себя, глядя на Нерича, не думать о Божене.

Он официально и подчеркнуто сухо пригласил Нерича сесть и сразу, без вводных слов, поставил вопрос:

– Вы знаете о судьбе рабочего Пшибека?

Неричу стоило немало труда собраться с силами и как можно спокойнее ответить:

– Да, слышал. За городом обнаружен его труп.

– Пшибек был у вас на врачебном приеме?

– Несколько раз.

– На что он жаловался?

– Он страдал острым полиартритом.

– А что послужило основанием отправить его в городскую клинику?

Нерич убрал руку со стола. Он почувствовал, что она дрожит.

– Дело вот в чем, – начал он, тщательно отбирая слова и боясь сказать лишнее. – Однажды на приеме Пшибек рассказал мне о сильной травме в области лобной пазухи, полученной им на фронте. В течение нескольких часов после ранения он находился в бессознательном состоянии, из правого уха началось кровотечение, а потом появились рвота, головокружение, сильные головные боли. Когда он поступил на излечение в госпиталь, у него обнаружили трещину на нижней стенке правого слухового прохода и понижение остроты слуха. После продолжительного лечения боли исчезли, но спустя долгое время, когда он уже работал на заводе, опять возобновились. Я произвел невралгическое исследование, установил стойкое понижение кожной чувствительности всей правой стороны тела, но никаких патологических изменений не нашел. Но Пшибек продолжал жаловаться на ухудшение своего состояния. Тогда, согласуясь с его желаниями, я и направил его на консультацию к видному специалисту и больше уже больного не видел…

– Кто же мог взять его из больницы? – спросил Слива.

– Не представляю себе.

– Вы его знали по Югославии?

– Нет. Мы действовали в разных районах.

– А с его женой не были знакомы?

– Нет. Я ее совсем не знаю и никогда не видел.

С чувством полного облегчения Нерич вышел от Сливы. Подозрения, что Слива вызвал его в связи с Боженой, отпали. Но уж лучше бы действительно она послужила причиной вызова. Тот факт, что расследованием убийства Пшибеша занялся Корпус национальной безопасности, а не судебные органы, встревожил Нерича: значит, убийству придан политический характер.

«Надо немедленно предупредить Прэна», – решил Нерич, быстро проходя по вестибюлю. Но у выходных дверей он остановился как вкопанный: навстречу ему шла Лоретта – та самая Лоретта, с которой он познакомился в тридцать девятом году в Будапеште.

Она сильно изменилась, но осталась все такой же привлекательной, как и восемь лет назад.

Лоретта тоже узнала Нерича. Она приветливо улыбнулась ему и подала обе руки.

– Вот так встреча! – проговорила она. – Какой ветер занес вас сюда?

Нерич подумал, что ответы на прямо поставленные вопросы рискованны. Кто знает, какою стала Лоретта за годы долгой разлуки.

– Вы меня сразу узнали? – спросил он.

– С первого взгляда. Вы почти не изменились.

В голову Нерича закралась мысль: уж не работает ли Лоретта в Корпусе национальной безопасности? Он спросил ее прямо:

– Вы служите тут?

– У меня большое горе, только поэтому я здесь.

– Горе? – переспросил Нерич.

Лоретта отрицательно покачала головой и горько вздохнула.

Да, горе. Она уже совсем не та, какою была раньше. Совсем, совсем не та. В годы войны она сражалась в рядах югославской Народно-освободительной армии, стала коммунисткой. Полюбила прекрасного человека, вышла за него замуж. И вот на этих днях потеряла его. Он тоже был коммунистом. Они жили дружно, оба работали в Праге: он – на заводе, она – на пассажирском аэродроме. Несчастье свалилось неожиданно. Мужа нашли убитым за чертой города. Сейчас идет расследование, но трудно надеяться, что оно прояснит что-нибудь. Ее уже несколько раз вызывали в Корпус национальной безопасности. Но что она может сказать? Чем она может помочь?

Нерич, слушая быстрый рассказ своей старой знакомой, ощутил сухость во рту. Чувство облегчения снова сменилось тревогой.

– Фамилия вашего мужа? – неуверенно спросил он.

– Его фамилия, так же как и моя, Пшибек, а зовусь я теперь своим настоящим именем – Софией.

Нерича даже пошатнуло от неожиданности. Такого нелепого стечения обстоятельств никак нельзя было предвидеть. Пшибек – муж Лоретты!

– Я лечил Пшибека и не знал, что он ваш муж… Ведь я заводской врач.

Лоретта всплеснула руками. Какое странное совпадение!

И тут внезапная мысль обожгла Нерича: ведь он только что ответил Сливе, что никогда не знал жены Пшибека. Эти слова занесены в протокол. Такая непредвиденная мелочь может испортить все дело. Как же поступить? Вернуться назад? Сказать, что произошло недоразумение? Попросить внести поправку в протокол?

– А обо мне следователь не спрашивал вас? – спросил он Лоретту-Софию.

– Спрашивал на первом допросе. Он интересовался, не знала ли я раньше врача завода, но фамилии вашей не назвал. И я, конечно, ответила, что не знаю.

Нерич обрадовался.

– А я только что показал, что не знаю вас как жену Пшибека. Я же и в самом деле этого не знал! Как теперь нам быть?

Лоретта улыбнулась.

– Я думаю, поправляться не стоит, – посоветовала она. – Еще бог знает что подумают.

Нерич охотно согласился с ней. Он не мог предполагать, что так быстро будет найден выход из щекотливого положения.

– А вы, я вижу, тоже переменили вашу довоенную профессию? – спросила Лоретта.

– Да, бесповоротно. Я теперь просто врач и повседневным трудом зарабатываю себе кусок хлеба. В ближайшие дни женюсь на чешке. Мы друг друга знаем уже много лет…

Поговорив еще несколько минут, Нерич стал прощаться. Лоретта дала ему адрес своей квартиры, и они уговорились встретиться в ближайшие дни.

Нерич торопился к Прэну, свидание с которым было заранее условлено. Встреча с Лореттой встревожила его. Она была единственным человеком, который знал его довоенное прошлое. Только то, что Лоретта отказалась от прежней профессии, немного успокаивало его.

Около Национального музея на Вацлавской площади Нерич сел в машину Прэна.

Нерич подробно рассказал ему о своих показаниях по делу Пшибека в Корпусе национальной безопасности и о случайной встрече с женой Пшибека.

Прэн не придал никакого значения вызову Нерича в Корпус.

– Можете не волноваться. Никакая опасность вам не грозит, – успокоил он. – Антонин Слива всецело в наших руках.

Такое заявление озадачило Нерича. «Слива всецело в наших руках». Как это понимать? Он хотел попросить Прэна высказаться точнее, но Прэн догадался сделать это сам.

– Слива наш человек и не сделает ничего, что нам невыгодно.

Нерич сидел ошеломленный. Прэн переменил тему. Он интересовался, как идет работа на автобазе и на военном аэродроме. Нерич рассказал, что с комендантом военного аэродрома контакт установлен. Его фамилия Громадский. В домюнхенские дни он был близок к генералу Фиале, потом бежал в Польшу и пристроился в штабе генерала Прхалы. Биография у Громадского очень темная. Можно надеяться, что ставка на него поставлена верная. С автобазой хуже. Директором ее назначен коммунист Морганек. Он проводит там что-то вроде чистки. Но есть надежда, что начальник гаража, хоть и с понижением в должности, все же удержится на автобазе.

– А жена Пшибека представляет для нас значительный интерес, – сказал в заключение Прэн. – То обстоятельство, что вам известно ее прошлое и что она вас знает как разведчика, дает полное основание переговорить с ней. Мы сможем выжать из нее максимум пользы, тем более что она служит на пассажирском аэродроме. Как вы полагаете?

Нерич не мог сказать ничего определенного. Лоретту он знал мало, всего несколько дней, и трудно сказать, удастся ли воспользоваться ее услугами.

– Все это пустые отговорки, – заметил Прэн. – Вы постарайтесь восстановить с ней прежние отношения. И пусть вас не смущает ее траур. Женщина всегда остается женщиной, а тем более женщина-разведчица – она уже отравлена всеми соблазнами разведывательной работы.

Глава девятнадцатая

С днем своей свадьбы Божена связывала много радужных надежд. Ей хотелось, чтобы этот день внес в ее жизнь что-то новое, неиспытанное, радостное, необыкновенное. Лишенная предрассудков, она все-таки верила женским приметам: если свадьба пройдет торжественно и весело, то и замужняя жизнь будет легкой, радостной и счастливой.

Но было кое-что, что омрачало ее радость. Приходилось ограничивать себя в расходах, а следовательно, пригласить узкий кружок гостей – только самых близких друзей. Она долго ломала голову над тем, как выйти из печального положения, но ничего придумать не могла. Отец отдал все свои сбережения, которые хранил на черный день. Милаш Нерич – тоже. Занять для такого случая у посторонних она считала неудобным.

К свадьбе Божена начала готовиться за несколько дней: закупила продукты, убрала квартиру. Утром в день свадьбы купила живые цветы и поставила их в большую дорогую вазу, подаренную Неричем. В комнатах стало празднично и по-весеннему свежо.

К шести вечера стол был накрыт. На белоснежной скатерти появились румяный свадебный пирог, жареный гусь, накануне присланный Адамом Труской, отварная холодная свинина, украшенная зеленью, пестроцветный салат, разные маринады, копчености, сыр, вино – все добытое с большими трудностями. Сверкающие бокалы, тарелки, ножи и вилки ждали гостей.

Божена в новом шерстяном платье, поверх которого повязала белый передничек, суетилась: то около стола, поправляя и без того хорошо разложенные салфетки и приборы, то у плиты, на которой подогревались бульон и кофе, то у зеркала, приводя в порядок растрепавшиеся волосы.

Волнение, свойственное хозяйке, а тем более невесте, усиливалось с каждой минутой. Когда раздался звонок в передней, у нее замерло сердце – уже идут! Но она вскоре успокоилась: это были отец и Милаш, оба пришли с покупками. Милаш еще купил вина и конфет, отец – торт. На столе уже не хватало для них места. Пришлось сдвинуть блюда, потеснить приборы, и высокий торт гордо поднялся над прочими яствами, заняв середину стола. Две большие чайные розы на нем символизировали счастье двух будущих супругов.

Лукаш казался довольным. Он принялся помогать дочери, хоть она и одна отлично справлялась с обязанностями хозяйки. Нерич, священнодействуя, распечатывал бутылки. Вероятно, они без конца возились бы у стола, то снимая, то ставя, то передвигая блюда, если бы не звонок. Начинали собираться гости.

Первым явился Адам Труска. Его познакомили с Неричем, но, видимо, он не нашел с ним общей темы для разговора и поэтому перешел к Лукашу и рассказал ему новости о деле Ковача. Только вмешательство товарища Носека оборвало провокационное судебное следствие. Адам Труска долго возмущался порядками, царящими в суде и органах юстиции: Ковача освободили из-под стражи на пятый день после визита Труски к Носеку и его отъезда из Праги. Но освобождением дело не ограничилось. Вмешался Корпус национальной безопасности и по ходу дела раскрыл кулацкую банду, проводившую в районе подрывную работу в сельском хозяйстве.

– Вот, брат, как обернулось дело. Тут уж тебя благодарить надо, – не мог нарадоваться Труска.

– Иначе и быть не могло, – ответил Ярослав. – Жизнь нас обкатала, как вода валун. Теперь наших людей не так-то легко взять. Голыми руками их не ухватишь. Я тебе сразу сказал, что товарищ Носек не только выслушает, но и разберется.

– То-то и плохо, что во многом ему приходится разбираться, – проворчал Труска.

Следующим появился Скибочка. Дружба с ним у Божены возникла в тяжелые дни сорок четвертого года, когда они служили в так называемых войсках по охране протектората. Скибочка теперь работал по старой специальности – брошюровщиком в книжном издательстве «Мелантрих». Он принес свои торжественные поздравления новобрачным и подарил им собственноручно переплетенную монографию о Ленине профессора Неедлы.

– Как изменчива жизнь, – пожаловался старый Ярослав. – То сведет нас всех вместе, а то раскидает в разные стороны. Не случись такого события, как свадьба дочки, мы, наверно, и не повидались бы с тобой, Скибочка. Как думаешь?

– Ничего не попишешь, – согласился Скибочка. – Но это полгоря. Даже редко встречаясь, мы всегда поймем друг друга, всегда найдем, о чем посудачить, что вспомнить.

Скибочка по-прежнему был худ. Его впалые щеки поросли густой черной щетиной.

Божена его упрекнула:

– Хоть бы сегодня ты побрился, дорогой Адам.

Скибочка оправдывался:

– Я бреюсь каждый день, но вот напасть: не успею от парикмахерской дойти до дома, как борода опять уже выросла. Не знаю, что и делать мне с ней…

Ярослав делился со своими друзьями воспоминаниями о прошлых далеких днях, а Нерич сидел в стороне и чувствовал, что ведет себя неловко. Он понимал, что молчание подчеркивает его чуждость этой среде, но не мог найти естественного повода вмешаться в общий разговор.

С небольшим опозданием пришли Морава и Морганек. Созвонившись по телефону, они вместе приехали на машине. И, как всегда это случалось, Морганек одним своим присутствием внес оживление.

Морава подарил молодым большой чайный сервиз, а Морганек – набор кухонной утвари. При этом он сказал, что у него и еще есть кое-что про запас, но это кое-что он покажет позднее. Впрочем, он не выдержал и раскрыл свой секрет. Это было приданое для новорожденного: конверт, пеленки, чепчики, маленькое одеяльце. Все добродушно рассмеялись, а Божена промолчала.

– Тебя это обижает? – встревожился Морганек.

– Нет, почему? – смутилась Божена. – Но мне кажется, ты позаботился преждевременно.

– Хорошо, чего там, – заметил Труска, – хороший хозяин сани готовит летом!

За столом разговор зашел об автобазе. Начал его Морганек. Собственно говоря, он начал не с автобазы, а с начальника гаража.

– Не человек, а моровая язва, – так отрекомендовал он начальника гаража. – Ставлю в заклад что угодно: он неспроста сидел на базе. Только и знал, что будоражить народ и натравливать ребят друг на друга.

– Почему – сидел, знал, будоражил?.. Почему вы говорите в прошедшем времени? – впервые за этот вечер задал вопрос Нерич. – Теперь он не будоражит больше?

– Я его освободил от работы, – коротко ответил Морганек.

Ответ как будто удовлетворил Нерича. Он наклонил голову над тарелкой и подумал: «Только этого и не хватало! Что теперь скажет Прэн?»

Морганек решил разъяснить подробнее:

– Я думаю, что поступил предусмотрительно, вытянув этого бодливого черта на общее собрание. Ребята его сами разоблачили, разнесли в пух и прах. От народа не спрячешься. Вначале он пробовал стучать себя кулаком в грудь и кричать, что он национальный социалист, а когда приперли к стене, начал открещиваться и заявил, что не принадлежит ни к одной партии.

– И ты этому поверил? – сдержанно спросил Морава.

– Чему? – заинтересовался Лукаш.

– Тому, что он не состоит ни в одной партии, – пояснил Морава. – Нет, этот гусь, безусловно, национальный социалист, но зарвался и, по всему видно, не выполнил задач, которые перед ним были поставлены. Вот он и решил отмежеваться.

Нерич не задавал больше вопросов. Он не мог придерживаться всех указаний, полученных в свое время от Борна. Человек в нем одерживал верх над разведчиком. Апломб, самоуверенность, широкие жесты, независимые замечания – все, к чему он прибегал в другом обществе, здесь совершенно не годились.

Изо всех сидящих за столом он знал только свою молодую жену и ее отца – человека умного, прямолинейного, без фокусов и притворства. Такое же впечатление производили и его гости. Это были люди, привыкшие прямо отвечать на прямые вопросы, сознававшие, что они немало сделали для своей родины, уверенные в правоте своих взглядов и действий.

После обеда и многочисленных здравиц все, за исключением Божены, перешли в другую комнату. Морганек балагурил, рассказывал смешные истории, а потом стал жалеть, что нет под рукой гитары.

– Я достану тебе гитару у соседей, – отозвалась Божена из столовой.

– Давай, Боженочка!.. Какая же это свадьба без музыки?

Божена принесла гитару. Морганек уселся поудобнее, положил ногу на ногу и принялся налаживать расстроенную гитару. Он был под хорошим хмельком. Непослушный вихор метелкой торчал на его макушке. Взяв несколько аккордов, он вдруг сказал:

– Как же это вы не позвали Антонина? Ладное ли это дело?

Божена сжала губы и вышла из комнаты. Нерич нахмурился. Это имя всегда, а сегодня особенно, вызывало в нем глухую ярость.

– Будь Антонин, дело бы побойчей пошло. И спели бы, и поплясали, – говорил Морганек.

Морава и Труска переглянулись. Труска подсел к Мораве и сказал ему шепотком:

– Скажу честно: не хотел я идти на эту свадьбу. Когда мне Владислав сказал, что Божена не за Антонина выходит замуж, я ушам своим не поверил.

– Да-а-а, – протянул Морава. – Жизнь делает иногда такие повороты… Но, говорят, Нерич всю войну партизанил?

– Шут его разберет, чем он тогда занимался, – ответил Труска.

– Ну-ка, взвейся своим тенорком, – попросил Скибочка Морганека.

Морганек подмигнул. У него, при наличии хорошего слуха и музыкальных способностей, был пренеприятный голос. В добавление к этому Морганек не умел владеть им. Но при каждом удобном случае, не стесняясь, начинал петь. Затянул он и сейчас своим бабьим голоском старинную чешскую песню.

Нерича покоробило. В душе он не переставал ругать себя, Борна и американцев. Нужно же было затевать такую недостойную авантюру, как эта женитьба! Хочешь не хочешь, а теперь сиди в этой грубой компании, слушай их похвальбы и это идиотское пение.

Труска попытался подстроиться голосом к Морганеку, но из этого ничего не получилось. Морганек давал таких петухов, что хоть на стенку лезь.

– С твоим голосом только на паперти сидеть да милостыньку просить, – рассмеялся Труска.

Морганек не обиделся. К подобным комплиментам он давно привык. Оборвав пение, он сказал:

– Пропал голос. Да и сам я поизносился, обтрепался, трещины пошли, в ремонт пора…

С танцами тоже ничего не получилось. Кроме Морганека и Нерича, никто танцевать не умел, но Нерич сегодня не имел к этому желания, а Морганек – возможности.

– Выходит, руками мне нужно играть, а ногами – плясать? – сказал он с безнадежностью. – Нет, так у нас не пойдет.

Божена нервничала. Она видела, что никакого праздничного веселья не получается, нет даже непринужденности, а супруг ее расстроен. Ей захотелось одиночества, захотелось расплакаться – до того ей стало грустно, обидно и жалко самое себя. Все припомнилось ей: день рождения в тридцать восьмом году, когда отца привезли с разбитой головой; ночь под новый, тридцать девятый год, проведенная вместе со стариком Вандрачеком. От этих воспоминаний стало еще горше. Под несчастливой звездой она родилась. У других огорчения перемежаются радостями, а у нее… Так готовилась она к этому дню, единственному в жизни, так ждала его. Что он ей принес? И что подумает Антонин? В самом деле – почему они его не позвали? Пошел бы он к ним или нет, но пригласить нужно было.

Ярослав всегда считал, что веселиться ради веселья – крайность, к которой прибегают люди, неспособные на веселье, рождаемое потребностью души. Но в этот раз он попытался переломить себя. Как-никак его дочка, единственное его родное существо, вступает в новую полосу жизни. Можно поступиться и характером и привычками. Молодежь, похоже, хлебнула лишнего и раскисла. Сидят, как нахохленные воробьи. Ярослав стал уговаривать Адама Труску поплясать с ним. Морганек заиграл плясовую. Ярослав стащил Труску со стула и вытолкнул на середину комнаты. Но тут лопнула струна на гитаре, самая тонкая, первая, без которой Морганек никак не мот обойтись. И веселье расстроилось окончательно.

Гости стали прощаться. Первым ушел Морава, за ним – Скибочка, а за ним – Адам Труска. Морганек задержался. В голове у него шумело. Он начал уговаривать Божену пойти в кинотеатр, но Божена отказалась. Прощаясь, Морганек опять вспомнил про Антонина.

– Заеду сейчас к нему, – сказал он Ярославу. – Эх, и жалко мне парня! Если бы вы только знали, как жалко…

Глава двадцатая

Антонин только что вернулся от Гоуски и находился под впечатлением беседы с ним. На этот раз Гоуска выболтал много интересного.

Во время обеда он засыпал Антонина самыми разнообразными вопросами – главным образом интересовался работой Антонина и его служебными секретами.

Зная, о чем можно говорить без всякого вреда для дела, Антонин рассказал, что ведет расследование по делу об убийстве рабочего Пшибека. Человека нашли с пробитой головой в загородной роще.

Гоуску это необычайно заинтересовало. Он требовал все новых и новых деталей.

Антонин, не во вред расследованию, рассказал кое-что. В частности, высказал «предположение», что убийство совершено на уголовной почве, а возможно – из личной мести; говорят, многие ухаживали за женой покойного. Она довольно интересная женщина.

– А нельзя ли как-нибудь замять всю эту историю? – искательно осведомился Гоуска.

Не ожидавший такого хода, Антонин едва удержался от удивленного восклицания. До сих пор они только болтали с Гоуской о взаимной информации, о взаимной выручке друг друга при крайней нужде, но ни разу Гоуска ни к чему конкретно не проявлял интереса, не высказал ни одной просьбы. Правда, и сейчас он не просил. Назвать его вопрос просьбой трудно. Но задал его Гоуска, конечно, неспроста. Это Антонин почувствовал сразу же. Неужели Гоуска причастен к убийству Пшибека?

Антонин надеялся, что Гоуска выскажется откровеннее, шире, приоткроет свои карты. Но Гоуска молчал, помаргивал глазами и ждал его ответа.

Антонин неопределенно сказал:

– В интересах дела можно пойти на многое…

Казалось, Гоуска только этого и ждал. Его пухлое, дряблое лицо сразу засияло. Он слегка приподнялся с места.

– Если так, тогда я выскажу вам свою первую просьбу. Запутайте расследование. Запутайте так, чтобы нельзя было отыскать ни конца, ни начала. Могу вам сказать откровенно, но строго конфиденциально: кое-кто из наших общих друзей кровно заинтересован в том, чтобы убийство осталось нераскрытым.

И вот сейчас, лежа на жестком диване в своей небольшой комнате, Антонин пытался проникнуть в тайну, скрывающую гибель Пшибека. Он выдвигал перед собой различные версии, развивал их до возможного логического конца и намечал пути к раскрытию преступления.

Он решил возобновить этот разговор с Гоуской в надежде выведать что-нибудь более определенное.

Ясно было одно: Гоуска либо имеет прямое или косвенное отношение к расправе над Пшибеком, либо выполняет поручение определенных заинтересованных лиц.

Антонин сгорал от нетерпения доложить обо всем своему начальнику, но знал, что сегодня это не удастся. На вечернюю работу Лукаш не придет, у него занятия в партийной школе.

«Позвонить ему в школу по телефону?» – подумал он и сразу же отбросил эту мысль. Лукаш даст такую выволочку, что не поздоровится.

До начала вечерних занятий оставалось почти два часа, и Антонин решил пройтись по улицам. После объяснения с Боженой, а затем с Ярославом он приходил домой только затем, чтобы отоспаться. Одиночество угнетало его. Из головы не выходила Божена. Даже мысленно он не мог смириться с тем, что потерял ее навсегда.

Антонин привстал с дивана, когда в комнату без стука вошел Морганек.

– Дорогуша моя! – воскликнул он, протягивая руки, и Антонин сразу сообразил, что его старый дружок изрядно под хмельком. – Томишься без дела? А я решил тебя навестить. Решил и, как видишь, пришел. – Он обнял Антонина и расцеловал в обе щеки. Так оно и есть: от Владислава сильно попахивало спиртным.

– Я очень рад тебе, Владислав, очень рад, – признался Антонин. – Осточертело мне торчать здесь одному, прямо хоть на стенку лезь. Но ты этого не поймешь. Садись. Ведь ты закоренелый холостяк.

Морганек развалился на диване, потянул друга за руку и усадил его рядом с собой.

– Я все понимаю, Тоник. Отлично понимаю. Выпить есть?

– Ни капли.

– Постыдное дело. Какой же ты мужчина? А табак имеется?

– Табак есть. – Антонин вынул из стола пачку советских папирос «Северная Пальмира» и подал Морганеку.

– О-о! Здорово! Откуда?

– Максим Глушанин прислал с оказией несколько коробок. Можешь эту взять себе, у меня еще есть.

Морганек с живейшим интересом разглядывал папиросную коробку сначала с внешней, а потом с внутренней стороны. Прочел все надписи на ней, рассмотрел буквы на мундштуке и только после этого закурил.

– Скажи пожалуйста, до чего памятливый человек этот Максим! – восторгался Морганек. – Чешских друзей помнит.

Он сладко затянулся ароматным дымком, снял руку с плеча Антонина и прилег на валик дивана.

– Он всех помнит, – подтвердил Антонин, – и всем передает привет. Всем, всем, и тебе в том числе.

– А ты ему будешь писать?

– Обязательно.

– Передай от меня тысячу приветов. Что он теперь делает?

– Учится в Военной академии. По-чешски пишет безукоризненно.

– Железная хватка у парня! Далеко пойдет.

Морганек докурил папиросу «до самой фабрики» и осторожно положил опаленный мундштук в пепельницу.

– Хороша папироска. Слов нет, хороша, – похвалил он. – Буду курить только по праздникам.

Антонин рассмеялся.

– Пожалуй, до конца года хватит. В коробке двадцать пять штук. А ты где зарядился? И вид у тебя парадный: запонки, новый галстук.

– Сказать, где?

– Для того спрашиваю.

– А не скиснешь?

Антонин повел плечом. Что это еще за допрос? Морганек приподнялся, уперся локтями в колени и внимательно посмотрел другу в глаза.

– Гулял на Боженочкиной свадьбе.

Антонин вздрогнул, и страшная пустота наполнила его.

– Что ты сказал? – прошептал он и с такой силой сжал руку Морганека, что тот ударил его по пальцам.

Морганек спокойно повторил свои слова.

Антонину показалось, что олеография на стене качнулась и шкаф поплыл. Он закрыл глаза и спиной откинулся на спинку дивана. То ему казалось, что сердце перестало биться, то оно колотилось с бешеной силой. Во рту у него пересохло.

Он снова был во власти темных чувств. Его мучила злоба к Неричу, поработившему Божену; глухое раздражение к ней самой, поступившей с ним так вероломно и несправедливо; негодование к старому Ярославу, который не понял его, не помешал этому браку, вверил судьбу дочери проходимцу Неричу; жалость к самому себе. Ведь он топтал теперь осколки собственного счастья.

Слезы бессилия и ярости душили Антонина. Он сжал голову руками.

Побежать сейчас к Божене? Бросить ей в лицо свое презрение, свою боль? Оскорбить ее и ее мужа? Но что это изменит и чему поможет?

Он стонал, поматывая головой. Значит, смириться, уйти в свою раковину, простить и насмешки, и обман, и хитрости, и подлую измену? Неужели Божена способна на подлость? Как она могла? Или она совсем не любила Антонина? Нет, она могла его полюбить, готова была полюбить. И если бы не этот негодяй, вставший ему поперек дороги… этот дешевый хлыщ, который так красно говорит… Он заговорил и ее, и Ярослава. Да, они спрятались от него, они все сделали тайком. Созвали друзей, а от Антонина спрятались. Растоптали дружбу, потеряли совесть…

Морганек положил руку на его колено и сказал тихо:

– Дорогой мой друг…

Морганек жестоко раскаивался в своей прямоте. Конечно, не так надо было сказать Антонину, не теми словами. Но где их найти, эти умиротворяющие, исцеляющие слова? В лавочке они не продаются, а на утешения Морганек не мастер. Да что за черт! Ведь Антонин не девчонка… Надо с ним по-мужски, наотмашь. И он сказал с усмешкой:

– Прелестная картина: парень точит слезы. Из-за кого? Из-за девчонки. Слов нет, Божена бабенка настоящая, но все же бабенка.

Антонин молчал.

Хмелек еще кружил голову Морганека. По всему телу его ходил веселый ветерок.

– Знаешь, что я тебе скажу, дорогой? Я кривить душой не стану. И порочить Божену в угоду тебе тоже не буду, правильный и верный человек Божена. Очень мне досадно, что получилась такая осечка, обидно за тебя. Чем ты не парень? И, откровенно говоря, не понимаю – что Божене нужно? Но будь мужчиной. Это, браток, прежде всего. Подумаешь, какая вселенная катастрофа! Ведь свет клином не сошелся на Божене. Скажи пожалуйста! Да я тебя познакомлю с такими ангелочками, что ты вознесешься прямо на небеса.

– Довольно дурить, Владислав, – встряхнулся Антонин. – Мне не до этого. Ты должен меня понять.

– Понять, понять, – передразнил Морганек. – Какая загадочная натура! Ничего я не хочу понимать, хоть откровенно скажу, что все отлично понимаю. Я бы на твоем месте, знаешь, что сказал Божене: «Буду счастлив, цвет моей души, когда прочту некролог о смерти твоего незабвенного мужа». А ему еще почище: «До свидания, мой милый друг. До приятной встречи на ваших похоронах, которые, надеюсь, вы не замедлите устроить!»

– Перестань… ради бога, перестань! – взмолился Антонин. – Лучше скажи, кто был на свадьбе.

– Кто был? Я был, Морава. Труска, Скибочка… Да и какая это свадьба – скорее какие-то поминки. Ни песен, ни музыки, ни веселья.

– А какое впечатление произвел на тебя Нерич? – в упор спросил Антонин.

Морганек тряхнул головой.

– Никакого.

– То есть?

– А вот так, никакого. Остался без всякого впечатления. Да ну его к дьяволу, твоего Нерича! Тоже мне центр мироздания! Проводи меня домой… это будет по-христиански.

– Не могу, Владислав. Через час мне на работу.

– А я тоже один не могу. Все крутится перед глазами, точно на карусели сижу.

Морганек преувеличивал. Он не хотел оставлять Антонина одного. Он бы и сам остался у него, но у Антонина не было ни рюмочки.

– Да заночуй у меня, – сказал Антонин.

– Ну да!.. Я же на машине. Какой же ты друг, если отпускаешь меня навстречу коварной смерти! Вот сяду за баранку, да так газану, что чертям тошно станет. А завтра узнаешь, что и костей моих не собрали.

– Ладно, – сдался Антонин и встал. – Поедем. Только машину поведу я. – И подумал: «Оно и лучше… тяжко одному».

– Вот это я люблю! – умилился Морганек. – Понеслись как ветер!

Они поехали не в гараж, а на старую квартиру Морганека. Машину загнали во двор. Антонин уже собирался распрощаться с другом, но тот уговорил его зайти. Оказывается, у Морганека было к Антонину секретное дело.

Первое, что сделал Морганек, войдя в комнату, – достал из тумбочки бутылку коньяку и поставил ее на стол.

– Совершенно лишнее, – запротестовал Антонин. – Я пить не буду, а тебе вполне достаточно и того, что ты выпил.

– Это как сказать, – возразил Морганек, ставя на стол брынзу и соленые помидоры. – Ты у меня только попробуй не выпить.

Антонин посмотрел на часы: в его распоряжении оставалось еще тридцать пять минут. Оглядев полутемную комнату Морганека, он сказал:

– Эх ты чучело! Директор автобазы, да еще какой автобазы, а живешь чуть не в подвале. Что тебе мешает переменить квартиру? Помочь тебе?

Морганек наполнил коньяком два стакана.

– Ради бога не помогай. Я отсюда не съеду. Ни за что не съеду. Во-первых, когда-нибудь на этих дверях повесят мемориальную доску. Ведь тут скрывался Лукаш, а он, ей-ей, скоро станет министром. Во-вторых, здесь познакомились мы с тобой. В-третьих, тут перебывали все подпольщики. Ну а если оставить события исторические, то мою комнату знают девчата почти всей Праги. Это же не шутка! Девчата – народ консервативный, легко привыкающий – придут, а меня тут нет. Ого! Во всей Праге переполох будет.

Последний довод заставил Антонина улыбнуться.

– Бери, дружище! – сказал Морганек, поднимая стакан. – Выпьем за тех, кто бывал здесь, у Морганека, и кого теперь нет. За тех, кто сложил в борьбе свою голову. За Марию Дружек! За Яна Блажека! За Иржи Мрачека! За старика Вандрачека! Пей!

Антонин смотрел на стакан, налитый доверху. Все, что сказал Морганек, мгновенно перенесло его на пять лет назад. Перед глазами, как живые, встали боевые друзья, ушедшие из жизни. Да, он выпьет в память этих беззаветных патриотов.

– А ты помнишь Стефанека? – спросил он, беря стакан.

– Конечно, помню. И знаю, что он умер в позапрошлом году, – сказал Морганек.

– И за его память тоже, – сказал Антонин и, приложив стакан к губам, опорожнил его до дна.

Он сразу почувствовал, как жгучий огонь прошел по всему телу и хмель ударил в голову. На сердце стало легче.

– А теперь послушай, – заговорил Морганек, снова наливая коньяк. – У меня на базе завелся дрянной человечишко. Очень дрянной. И тебе следует им поинтересоваться. Все время он сует мне палки в колеса. Автохозяйство развалил, выступает против соревнования, под шумок сбывает запасные детали частникам, навербовал в гараж всякой сволочи.

– Фамилия его? – спросил Антонин.

– Богуцкий.

Антонин вынул записную книжку и записал фамилию.

– А зачем же ты его держишь?

– Как – держишь? Я его выгнал.

– Чего же тогда морочишь мне голову?

– Все равно поинтересуйся. Найди его и поинтересуйся. Это такой тип, что везде пакостить будет.

Антонин взглянул на часы: стрелка подошла уже к одиннадцати. Он резко вскочил, но ноги отказались служить, и Антонин мешком сел на прежнее место.

– Хотел меня у себя оставить, а теперь ты у меня спи, – рассмеялся Морганек. – Дошел ты, брат, до точки.

Глава двадцать первая

1

У подножия богемских гор – тишина. Толстостенный каменный дом, сохранивший свое старое поэтическое название «Терезия» (это слово было выведено на сохранившейся еще эмалевой доске, прикрепленной к воротам), имел вид суровый и угрюмый. Большой сад, окружавший дом, равно как и лес в горах, давно сбросил с себя летнее убранство и готовился к зимнему покою. Серо-зеленый мох и плющ, потерявший листья, покрывали облицованный темными гранитными плитами фундамент дома. Пустынный двор, безлюдный сад и тишина наводили на мысль, что этот благодатный земной уголок необитаем. Но из узких стрельчатых окон дома, забранных изнутри решетками, сквозь тяжелые драпри тонкими полосками просачивался яркий свет; в небольшой будке у ворот дремал часовой; в служебной постройке, в глубине сада, постукивал движок, дающий электрическую энергию вилле и стационарной радиостанции.

Нет, вилла жила. Жила своей полной своеобразной жизнью, наглухо скрытой от посторонних глаз.

Борн сидел в кабинете, обставленном тяжелой палисандровой мебелью, когда ему принесли расшифрованную радиограмму: «Через известное вам лицо угроза провала “Дравы” устранена».

Пояснений не требовалось. Борн понимал, о чем идет речь. «Известное лицо» – это, конечно, сотрудник Корпуса национальной безопасности, тот самый Антонин Слива, с которым причудливое стечение обстоятельств столкнуло преуспевающего Гоуску. А «Драва» – это Милаш Нерич, не сумевший замести следы после расправы с Пшибеком.

Борн поджег телеграмму огоньком спички. Потом он нажал кнопку звонка. Через несколько секунд к нему вошел Обермейер.

– Кого вы еще хотите показать мне? – спросил его Борн.

– Людемира Труску.

– Что это за птица?

– Чех. Долго жил в Закарпатской Украине. В конце двадцатых годов эмигрировал в США и жил там вплоть до прошлого года. Принял предложение Управления стратегических служб о сотрудничестве и был направлен в Прагу для связи с Плоцеком, директором «Стандарт электрик Домс и К°». Покинул Прагу по указанию фон Термица и сейчас находится в Братиславе.

– Почему покинул Прагу? – спросил Борн.

– Опасался встречи с братом. Его брат, Адам Труска – старый коммунист, в данное время директор одной из крупных машинно-тракторных станций.

Борн тихонько присвистнул. Людемир Труска его заинтересовал. Но почему Термиц пошел по линии наименьшего сопротивления и убрал его из Праги – это Борну было непонятно. Не воспользовались такой удобной зацепкой, как родной брат. Что может быть заманчивей?

– А что Людемир Труска делает в Братиславе? – допытывался Борн.

В Братиславе, пояснил Обермейер, Людемир Труска сведен с инженером, работающим на строительстве завода по выработке искусственного волокна. После окончания монтажных работ перед ними обоими будет поставлена задача вывести завод из строя.

– Вы возложите это полностью на инженера, – безапелляционно заявил Борн, – а Людемира Труску направьте к брату. Так будет интереснее. Придумайте достоверную легенду о его жизни в последние годы.

Обермейер ничего не имел против такой комбинации, но у него были и другие соображения по части использования Людемира Труски. Он собирался поручить ему изъятие секретных документов, зарытых в свое время его помощником во дворе того пражского дома, в котором помощник квартировал. Обермейер высказал это соображение Борну.

– Одно другому не будет мешать, – сказал Борн. – Вызывайте его и обрабатывайте. Я вмешиваться не буду. Во время беседы включите звукозаписывающий аппарат. Кстати, в каком часу ваша сестра и Прэн должны сюда приехать?

Обермейер посмотрел на часы.

– В телеграмме указано, что они будут в восемь, но сейчас уже около девяти.

Борн ничего не ответил. Обермейер включил звукозаписывающий аппарат, микрофон которого был спрятан в настольной лампе, вышел и вернулся в сопровождении Людемира Труски. Он посадил его с таким расчетом, чтобы тот хорошо был виден и ему, и Борну.

Борн вынул из кармашка маленькую отполированную пилку с перламутровой ручкой и стал чистить ногти, в то же время внимательно разглядывая Труску. Тривиальное лицо с невыразительными, вялыми чертами, никаких броских примет. Самый рядовой человек. Блондин, возраст средний, рост – тоже.

– Как встретит вас брат, если вы явитесь к нему? – спросил Обермейер.

Труска склонил голову набок.

– Затрудняюсь ответить. Надеюсь, что не прогонит. Мы когда-то жили с ним дружно.

– А позже?

– Позже наши отношения сложились неопределенно. Он мне почему-то не ответил на одно или два письма, я перестал писать, и переписка сама собою прекратилась. В визите к нему ничего опасного не вижу. Об этом я говорил в свое время фон Термицу. Важно то, как я отрекомендуюсь брату.

– То есть? – потребовал уточнения Обермейер и перевел глаза на Борна.

– Видите ли, господа, – продолжал Труска, – скрывать нечего: если я скажу брату, что в Чехословакии я человек временный и мечтаю о возвращении в США, ему это не понравится. Но если я объясню ему свой приезд желанием навсегда остаться на родине и уверю его в том, что в США возвращаться не собираюсь, то, мне кажется, найду и одобрение и поддержку в его лице.

– Такой вариант приемлем, – одобрил Обермейер. – Перед вами встанет задача: получить пристанище в доме брата, вернуть к себе его расположение и, пользуясь связями, устроиться на службу. Не важно, если вы потратите на это много времени.

– Я согласен, – заявил Труска. – Это меня вполне устроит.

– Но мы вам дадим еще одно небольшое поручение, – заметил Обермейер и начал рассказывать Труске о документах, зарытых в Праге его помощником в майские дни сорок пятого года.

Со двора донеслись сигналы клаксона и шум автомобильного мотора. Борн поднялся со своего места, тяжелыми шагами пересек кабинет и скрылся за дверями.

2

Когда час спустя Обермейер вошел в гостиную, за столом сидели Борн, Прэн и Эльвира. Мужчины пили коньяк, а Эльвира – кофе с ликером. Прэн докладывал пражские новости, называл чьи-то имена. Когда вошел Обермейер, Прэн прервал рассказ, поздоровался с Обермейером и заговорил о том, как они с Эльвирой добирались сюда.

– Перевалив через границу, мы попали в такой туман, что на полшага вокруг ничего не видно. Ехали со скоростью десяти километров в час, не больше.

– И чем ближе к вам, – добавила Эльвира, – тем туман все больше густел.

Обермейер сел около сестры, налил рюмку коньяку и выпил. При первой встрече, в Праге, им не удалось поговорить, и сейчас он хотел наверстать это. Ему не терпелось выяснить, при каких обстоятельствах и зачем Эльвира стала женой американца.

– Ты есть хочешь? – спросил он сестру.

– А мы уже подкрепились, – ответила Эльвира. – Ведь уже час как мы приехали.

– Ну, теперь вы можете наговориться досыта, – сказал Борн, – времени у вас много, а мы с господином Прэном пройдем ко мне.

Борн и Прэн вышли.

Обермейер принес нераспечатанную бутылку коньяку и вазу с фисташками.

– Расскажи мне обстоятельно, – обратился он к сестре, – как ты решилась возвратиться в Прагу.

Эльвира закурила, мечтательно закрыла глаза и после небольшой паузы сказала:

– Длинная история.

Следя за колечками дыма, тающего в воздухе, она подробно стала описывать свои приключения с того самого дня, как покинула Чехословакию.

Обермейер слушал ее и пил коньяк рюмку за рюмкой. На его зубах похрустывали фисташки. Лицо его постепенно принимало мертвенно бледный оттенок, веки покраснели, глаза ушли куда-то в глубь черепа и казались мертвыми стекляшками.

– Ну а в Лиссабоне я подрядилась к Прэну.

– Подрядилась? – злобно спросил Обермейер. – Ты хочешь сказал: вышла за него замуж?

Эльвира пустила в лицо брата струйку дыма и рассмеялась.

– Кажется, ты прикидываешься наивным.

Обермейер нахмурился.

– На какой черт ему нужна вторая жена, – продолжала Эльвира, – да еще такого полета, как я? У него есть своя Пенелопа в Сан-Франциско и двое отпрысков. Я ему нужна не в качестве жены.

– Ага! – сообразил Обермейер. – Значит, мы оба на подрядах? Как ты попалась?

– По твоей милости, – ответила Эльвира. – Помнишь, в Праге ты поручил мне заняться его сейфом? Вот я и занялась.

Обермейер выругался.

– Почему ты тогда же не сказала мне об этом?

– А что толку?

Обермейер опрокинул в горло очередную рюмку и с силой разбил ее об пол.

– Сволочи! – глухо, заплетающимся языком пробормотал он. – Подкармливают нас, немцев… и думают, что делают нам одолжение. Считают нас поверженными в прах, а обойтись без нас не могут. Ха! То вместе с русскими, то против русских… Циркачи! Ну, подожди, посмотрим, кто в крайнем счете останется в дураках. Время покажет. Мы высосем из их карманов доллары, а потом набьем им морды.

– Шш-шш… Тише! Ты говоришь очень громко, – остерегла Эльвира.

– А плевать я хотел! – еще сильнее возвысил голос Обермейер. – Что они мне могут сделать? У меня сейчас все нити в руках. Я знаю почти всю агентурную сеть в Чехословакии. Молодец фон Термиц… удрал. Не захотел быть на побегушках у этого идиота Борна. Какой бы там ни был Гудериан, а все-таки он немец. И знает, что делает. Я думал, что Борн бог, а теперь вижу, что… что… – он никак не мог подобрать подходящего слова. – Я вижу, что он баран с золотым курдюком, и только. И я ему еще покажу свои зубы, он почувствует, как они остры.

Обермейер не мог знать, что этими словами подписывает себе смертный приговор. Сидя спиной к дверям, закрытым темной портьерой, он не видел, как с той стороны к дверям подошел Борн, привлеченный звоном разбитой рюмки. Но от зорких глаз Эльвиры не ускользнуло едва заметное колебание портьеры. Она поняла, что за нею прячется Борн или Прэн.

– Тебе в голову лезет всякая дребедень, – попробовала она остановить брата. – Ты пьян, как стелька.

– Я не пьян, – отрезал Обермейер. – Но мне тошно смотреть на костлявую морду этого американского босса. Мне противно, что ты стала игрушкой в руках такого ничтожества, как Прэн.

Обермейер опьянел тяжело и тупо. Веки опухли и смыкались против его воли. В глаза будто песку насыпали, они слезились.

– Иди, засни… Я провожу тебя, – сказала Эльвира.

– Жизнь слишком коротка, чтобы ею не дорожить, – бормотал Обермейер. – У тебя неверная мерка жизни… А в общем, – он злобно взмахнул руками и, поддерживаемый Эльвирой, поплелся в свою комнату.

Проводив брата, Эльвира вернулась в гостиную, подошла к портьере, отодвинула ее и увидела на полу пепел от сигары. Значит, это Борн только что стоял здесь. Прэн не курил сигар. Эльвира прищурила глаза и призадумалась: Борн, конечно, слышал все истерические вопли Морица. Как быть? Чего доброго, Борн подумает, что и она разделяет настроения брата. Она попыталась припомнить, на какой фазе разговора Борн подошел к портьере? Конечно, после того, когда Мориц разбил рюмку. С этого момента она ничего не говорила, а только слушала брата.

Как она относится к Морицу? Нет, ни привязанности, ни любви, ни простого родственного доверия она не испытывает к брату. Эгоизм иссушил ее душу. Она давно заглушила в себе все, что было в ней человечного. Всякие зачатки чувств она вырвала с корнем.

Кому они нужны, эти предрассудки сердца? Каждый должен заботиться о своей собственной шкуре – вот закон! Так думала Эльвира, подойдя к закрытой двери кабинета Борна.

Она уверенно постучала.

Борн в пижаме сидел у стола и раскладывал пасьянс. Подле него лежало несколько колод карт. Он никуда не выезжал без этих карт. Пасьянс составлял неотъемлемую часть его существования.

Борн не ждал появления Эльвиры. Когда она вошла, он быстро смешал карты.

Эльвира спокойно села против него.

– У меня к вам не совсем обычный разговор, – начала она. – Речь пойдет о моем брате…

Ночь была на исходе. Обермейер неожиданно проснулся, с трудом поднял голову и нашел в кармане спички. Было мерзко. Во рту поганый вкус, в висках постреливало.

3

Он попытался собраться с мыслями. Как это случилось, что он выпил через край? По какому поводу? Но вспомнил о другом: вчера, закончив беседу с Труской, он забыл выключить звукозаписывающий аппарат. А ведь утром он должен передать пленку Борну!

Обермейер неверными шагами прошел в туалетную комнату и окатил голову холодной водой. Это приободрило его. Он крадучись прошел в кабинет Борна, а оттуда в лабораторию.

Разрядка аппарата и обработка пленки заняли немного времени. По установившейся привычке он решил сначала сам прослушать запись, а потом уже передать пленку Борну. Сосредоточенно он слушал голос Труски и свой. Но когда послышался голос сестры, Обермейер вздрогнул.

«У меня к вам не совсем обычный разговор. Речь пойдет о моем брате», – заговорила Эльвира.

«Говорите все откровенно», – это уже сказал Борн.

Обермейер с сильно бьющимся сердцем выключил аппарат. Неожиданность его ошеломила. Его лоб, руки мгновенно покрылись влагой. Весь он был парализован страхом. Он не мог себе представить, что означает этот случайно записанный разговор. У Эльвиры – необычный разговор к Борну. О нем! Что произошло? Какой разговор? Когда он происходил?

Обермейер держал руку на выключателе, не решаясь снова включить аппарат, оттягивал эту опасную минуту. Что его ждет? Что он услышит?

«Вы ошибаетесь в моем брате, – продолжала Эльвира. – Он безнадежно испорченный человек. Правда, он не сделал мне ничего плохого, но и хорошего я никогда не видела от него. Вам он тоже не слуга. Он вас ненавидит, ни во что не ставит и, безусловно, когда-нибудь подведет. А случай для этого всегда найдется, в этом я нисколько не сомневаюсь. Вы напрасно полагаетесь на него. Он хвастает тем, что держит в руках всю вашу агентуру. Что вы предпримете после моего предупреждения – ваше дело. Вы можете не поверить мне, но лгать и оговаривать родного брата мне нет никакого расчета».

«Когда и почему вы пришли к такому выводу?» – спросил Борн.

«Сейчас. И только потому, что брат высказался передо мной откровенно».

«Спасибо, дорогая Эльвира. Я этого не забуду».

Сжимая кулаки, Обермейер прослушал звукозапись еще раз.

– Гадина! – прошипел он сквозь зубы. – Подлая гадина!..

Потом он долго обдумывал свое положение. Борн ему такой откровенности не простит. Этот босс проглотит и водой не запьет.

Обермейер подошел к дверям спальни Эльвиры и Прэна. Прислушался. Тишина. Нажал на дверь – заперта. Вот это жалко! Такого вероломного предательства никому нельзя простить, тем более сестре. Но запор на двери крепкий, и без шума ее не откроешь. Подошел к спальне Борна. Дверь не заперта. Обермейер осторожно, на цыпочках, вошел в комнату, нащупал пиджак Борна, висевший на спинке кресла, и, сняв его, так же крадучись вышел.

В кармане пиджака оказались личные документы Борна, небольшая сумма денег и ключи от сейфа. Все это Обермейер взял. После этого он пошел в кабинет Борна и, открыв сейф, вынул оттуда все наличные доллары.

Потом он распределил по карманам три пистолета и, надев пальто, спустился во двор. На востоке едва-едва заметно пробивался рассвет, полускрытый туманом. Туман был до того густой, что трудно было дышать.

Обермейер растолкал охранника и коротко приказал:

– Откройте ворота.

Он сам пошел в гараж и сел в удобный «Шевроле» Борна…

Через несколько минут Обермейер уже мчался по шоссейной дороге, почти наобум ведя машину в плотной пелене тумана.

– Швейцария!.. Швейцария!.. – Он повторял это слово автоматически и сильней нажимал на акселератор. Документы Борна сослужат ему добрую службу, а денег тоже должно хватить…

Глава двадцать вторая

1

На обед в день рождения Лишки были приглашены только два гостя: Прэн и его «сестра» Эльвира. Несмотря на предупреждения мужа, Роза истратила лишние деньги, чтобы получше сервировать стол. Она готова была отказаться от любых трат на себя, лишь бы сделать приятное своим выдающимся гостям. И не потому, конечно, что она хотела блеснуть изысканным столом. Отнюдь нет. А потому, что, стремясь угодить Прэну и Эльвире, она надеялась еще больше расположить их к себе, а это в свою очередь укрепляло надежды на какие-то хорошие перемены в ее серой, обыденной жизни. В том внимании, которое оказывает ей Прэн, она усматривала намек на близкую удачу и уже строила тщеславные планы. Роза подолгу просиживала у зеркала, мысленно сравнивая себя с Эльвирой, и приходила к выводу, что она не так уж поблекла и, во всяком случае, может соперничать с Эльвирой.

Гости приехали в точно назначенное время. С первых же слов они снискали расположение именинника.

Прэн собственноручно закрепил на запястье Лишки английские часы «Мидо» новейшей модели. Эльвира преподнесла ему тысячу сигарет марки «Герберт Таревтон» и серебряную зажигалку «Паркер».

Лишка таял, поворачивая кисть руки и любуясь часами. У него, как это отметила Эльвира, была слишком вульгарная манера выражать свой восторг. Он поминутно смотрел на часы, прикладывал их к уху, любовался игрой света на стекле циферблата и – что уже совсем было непристойно – смеялся. Смеялся восторженно, громко, от всей души.

Вино, выпитое за обедом в запретном для жадного Лишки количестве, придало семейному празднику ту непосредственность и живость, на которые и рассчитывал Прэн.

Обед прошел весело. Под конец Прэн выразил желание получить для своего альбома фотографию четы Лишки. С несвойственной ему экспансивностью Лишка выразил бурную радость по этому поводу и выбрал лучшую фотокарточку. На лицевой стороне он размашисто написал: «Дорогим бескорыстным друзьям господину Прэну и его милой сестре Эльвире на память о приятно проведенном времени в моем доме».

В час ночи Эльвира предложила поехать к ним пить черный кофе. В восхищении Роза захлопала в ладоши. Лишка даже ради приличия не попытался отказаться от приглашения, он сразу пошел одеваться.

В квартире Прэна дело не ограничилось одним кофе.

На столе появились легкие закуски, фрукты, ликер, коньяк. Опять много пили, болтали, пели, танцевали. Потом Прэн включил полный свет в гостиной и принес «Контакс». Фотографировались в разных позах: вчетвером (пользуясь автоматическим заводом аппарата), попарно, мужчины отдельно, дамы отдельно, на тахте, за столом, во время танца…

Перед рассветом машина Прэна доставила Лишку и его жену на их квартиру.

– Дай я тебя поцелую, – сказал Лишка, едва они переступили порог.

Роза, хотя и была пьяна, с удивлением посмотрела на мужа. Такие порывы в их совместной жизни бывали очень редко.

– Ты у меня умница, – пробормотал Лишка. – Должен сознаться, что я тебя иногда недооцениваю… Прэн и Эльвира настоящие, преданные друзья. А как живут! Ты обратила внимание на обстановку? Надо прямо сказать, они утопают в роскоши. Кстати, где он работает? Какой пост занимает? Чтобы в наше время жить на такую широкую ногу, надо быть по меньшей мере министром.

Роза пожала плечами и подставила ему щеку.

– Говоря по правде, я над этим не задумывалась, – солгала она. – Да и спрашивать неудобно.

– А все-таки?

– Ну что ты ко мне пристал! Я, как и ты, вижу его в первый раз, а ее – во второй. Не хватало еще, чтобы, пригласив людей, мы начали с расспросов: где да кем вы работаете? Всегда ты что-нибудь придумаешь.

– Да я не требую этого. Было бы глупо с моей стороны, – возразил Лишка. – Я просто советуюсь с тобой. Есть же такие наблюдательные люди: стоит им взглянуть на человека – и по его внешности, одежде, манерам они сразу определят, чем он занимается. Например, Шерлок Холмс. Ты читала Конан Дойла?

Роза прыснула. Договорился муженек! До чего же может довести лишний глоток вина! Просто не узнаешь человека.

– Пора спать, – решительно заявила она. – В свое время узнаем. Но я держусь того мнения, что совершенно незачем знать, каким способом Прэн зарабатывает деньги. Важно, что он их зарабатывает и что он наш друг.

– Пожалуй, ты права, – согласился Лишка.

2

В начале улицы остановилась машина. Из нее вышел невысокий мужчина с упитанным лицом и бледно-голубыми заплывшими глазками. Мягкой, танцующей походкой он направился к дому Лишки.

Подойдя к подъезду, он, как олень на водопое, боящийся нападения хищника, огляделся вокруг себя. Только после этого он поднялся на ступеньки крыльца и протянул руку к звонку.

Дверь, как гость и рассчитывал, открыл Лишка. Пришедший знал совершенно точно, что жена Лишки в это время находится у Эльвиры, на квартире Прэна, и задержится там надолго.

Лишка с недоумением посмотрел на незнакомого человека.

– Я чиновник американского посольства, – не замедлил представиться посетитель. – И хочу поговорить с вами без свидетелей.

Лишка пожал плечами. Видимо, произошло недоразумение. Неизвестный перепутал адрес.

– Кто вам нужен? – спросил он, придерживая приоткрытую дверь и не впуская гостя.

– Мне нужен господин Лишка, работающий в Центральном управлении машинно-тракторных станций.

Лицо Лишки вытянулось.

– Ничего не понимаю, – сказал он и усмехнулся. – Я не имею никакого отношения к США и его посольству.

Улыбнулся и гость.

– Сейчас не имеете, но, возможно, вскоре будете иметь, – сказал он.

Его тон явно не понравился Лишке. В нем сквозила не только самоуверенность, но и какая-то наглость, сознание неуязвимости.

– Вы намерены держать меня на холоде? – нетерпеливо проговорил пришедший. – Этим вы ничего не выиграете. Я предпочитаю побеседовать в вашей квартире.

Лишка невольно попятился и позволил гостю войти. Он все еще утешал себя тем, что произошло недоразумение.

– Можно снять пальто? – спросил гость и, не дожидаясь согласия хозяина, проворно снял меховую шапку, пальто и, крякнув, потер озябшие руки.

Лишке ничего не оставалось, как пригласить его в комнату, что он и сделал.

– Погода на дворе прескверная, – произнес гость, оглядывая комнату. – Моя фамилия Сойер. Будем знакомы, – он протянул Лишке коротенькую руку с толстыми розовыми пальцами.

Лишка пожал руку и указал Сойеру на стул. На столе стояла тарелка с дымящимся бульоном: по-видимому, хозяин расположился пообедать.

– Если разрешите, я объясню цель своего визита, – начал Сойер. – Я знаю, что вы коммунист, знаю, почему стали коммунистом и кем были до этого. Вы коммунист, несмотря на то что ваши взгляды расходятся со взглядами коммунистов. Это обстоятельство дает мне право говорить с вами откровенно. Вы можете продолжать обед. Бульон остынет.

Лишка поморщился. В данную минуту он почувствовал отвращение к еде. Его подмывала злоба.

– Мое прошлое вас не касается. Хороший ли я коммунист – это дело партийной организации. Если вы склонны полагать, что коммунистом я стал случайно, то вам следует заявить свое мнение не здесь, передо мной, а где следует, – отрезал он.

Сойер вполне допускал, что беседа может принять именно такой оборот. Свой вопрос он поставил в лоб, и любой другой на месте Лишки ответил бы так же, если не резче. Но у Сойера имелись в запасе и другие аргументы.

– Если я пойду «куда следует», то вам не поздоровится, – заметил он.

Это была уже угроза. Лишка не мог ее не почувствовать. Мелкие и крупные грешки, совершенные в прошлом, часто не давали ему покоя. Но пока никто прямо не напоминал ему о них. И сейчас Лишка вспомнил о своих грешках, но сдаваться не хотел. О его проделках знали немногие.

– Собственно, с кем я имею честь? – спохватился Лишка. – Вы назвали себя чиновником.

– Совершенно верно, чиновником американского посольства. И могу это подтвердить. – Он сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек из него легитимацию и подал Лишке.

Тот прочитал ее и преспокойно положил в свой карман.

– Я завтра проверю, каким образом попал к вам этот документ, – сказал он, очень довольный своей находчивостью.

Сойер расхохотался. До чего наивны люди!

Лишка должен был сознаться себе, что его ход, кажется, нисколько не смутил гостя и не достиг цели. Но документ он возвращать не хотел. Он ждал, что скажет теперь американец.

А Сойер полез в карман и вынул большую пачку фотоснимков. Невольно предчувствуя недоброе, Лишка насторожился и покосился на снимки.

Сойер выбрал самый большой из них и протянул Лишке. Со снимка смотрели он сам и его жена. Оба они улыбались.

– Как он к вам попал? – воскликнул Лишка, чувствуя, что ему стало жарко.

Сойер не спускал с него своих чуть прищуренных бледно-голубых глаз и как бы спрашивал: «Что? Солоно приходится?»

– Откуда вы взяли карточку? – повторил свой вопрос Лишка.

Сойер усмехнулся.

– Вы подарили ее моему коллеге, мистеру Прэну, а он одолжил ее мне. Я предвидел, идя к вам, что вы станете отказываться от связей с нами, американцами. А снимок с вашей сердечной надписью – лучшее тому доказательство. Но у меня есть и другие снимки, свидетельствующие о том, что не только мистер Прэн был вашим гостем, но и вы были его гостем. Нет, вы не просто знакомы, вы друзья. Извольте посмотреть, как вы обнимаете мистера Прэна. Меня бы вы так не решились обнять. Ведь правда?

Лишка подавленно молчал.

Сойер приподнял рукав пиджака и мельком взглянул на свои наручные часы. Этого было достаточно, чтобы Лишка увидел на руке гостя часы марки «Мило», точно такие же, какие подарил ему Прэн. А он, Лишка, уже успел похвастаться ценным подарком перед своими сослуживцами! Какая опрометчивость!

– Можно закурить? – спросил Сойер.

Лишка машинально кивнул головой. Он не только был подавлен, он был раздавлен. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что Прэн, профессией которого он так интересовался, впутал его в какую-то грязную историю. Но зачем? Для какой цели? Что хочет от него этот Сойер?

Гость воткнул сигарету в зубы, зажег ее зажигалкой «Паркер» – точной копией той, которая лежала сейчас в кармане Лишки.

Пыхнув в сторону дымком, Сойер продолжал:

– Я располагаю и другими доказательствами, – он снова полез в свой зловещий карман, вынул несколько снимков и веером разложил их перед Лишкой. – Каждый здравомыслящий человек, увидя это, сделает вывод, что вы не только друг американцев, но и связаны с ними деловыми отношениями.

На снимках Лишка увидел себя в тот момент, когда он пересчитывал деньги возле машины с дипломатической дощечкой.

– Верните мою легитимацию, – улыбаясь, сказал Сойер. – Мы не дети. Вам будет трудно опровергнуть, что вы наш друг, поэтому поговорим как друзья.

Лишка помедлил какую-то секунду, а затем вынул дипломатический документ и вернул его владельцу. Уже этот его жест говорил красноречиво, что отступление Лишки было беспорядочно, что он прекратил всякое сопротивление и сдался.

Мрачным голосом он спросил:

– К чему вся эта комедия?

– Охотно объясню, – откликнулся Сойер и поудобнее расположился на стуле…

Когда за гостем захлопнулась дверь, Лишка дрожал от гнева и растерянности. Какую злую шутку с ним сыграли! Как его ловко обкрутили! Со злобой он сорвал с руки часы, собираясь ударить их об пол. Но вовремя опомнился. Чему это поможет? Ровно ничему. Оттого, что часы разлетятся вдребезги, его положение не изменится. То, что произошло, непоправимо. Правда, есть один выход: немедленно пойти на квартиру к начальнику Главного управления и рассказать о случившемся. Но что значит – рассказать о случившемся? Это значит рассказать о том, что, не зная Эльвиры, он одобрил поступок Розы, которая приняла от нее доллары. А он обменял эти доллары незаконным путем, не поинтересовавшись, кто помогает ему в этой операции. Придется рассказать и о том, что, не зная Прэна и Эльвиру, он пригласил их в свой дом, принял от них подарки, поехал на их квартиру – ел, пил с ними вместе, за одним столом, фотографировался с ними! Но кто поверит, что он не знал их? Его спросят, наконец: почему он согласился на предложение Сойера, а не снял трубку и не позвонил тотчас же в следственные органы, чтобы их представители явились к нему на квартиру и занялись незваным гостем? Да мало ли о чем еще его спросят!

Лишка вернулся в комнату в полной душевной опустошенности. Бульон в тарелке успел покрыться морщинистой жировой коркой. Лишка тяжело опустился на стул. Нет, он никуда не пойдет и никому ничего не расскажет. Нужно выждать. Вполне возможно, что Сойер рассуждает правильно – и в ближайшее время положение в стране резко изменится. Может случиться, что коммунистов «ототрут» от власти.

Если так, то зачем торопиться? А если… а если ничего не произойдет и все останется по-старому, то все равно не поздно заявить об этом визите Сойера. Больше того, можно подать историю в очень выгодном для себя свете. Можно сказать, что он умышленно и с далеким расчетом согласился на предложение американца – хотел расположить его к себе и постепенно выведать у него все его замыслы и планы. Полезно будет немного изменить хронологию событий: сказать, что встреча произошла не сегодня, а значительно позднее. Это на тот случай, если спросят, почему он так долго не заявлял. Ведь никаких письменных обязательств Сойер от него не потребовал и у него нет на него никакой улики. Не найдется ни одного человека, который смог бы установить точную дату сегодняшней встречи. Да и то сказать: на первый раз американец не так уж много потребовал. Составить обзор положения на машинно-тракторных станциях. Сущий пустяк. Об этом трезвонят все газеты и журналы. И ничего здесь нет секретного, что составляло бы государственную тайну. Если американец захочет иногда пользоваться их квартирой, – пожалуйста. Серьезного преступления в этом нет. А дальше будет видно. Во всяком случае, только от самого Лишки зависит, как себя вести.

Эти рассуждения немного успокоили Лишку. Даже аппетит вернулся к нему, и он взялся за ложку. Но раздался новый звонок в передней.

«Кого еще черт принес?» – в сердцах подумал Лишка, открывая входную дверь. Он увидел жену. Она стояла на ступеньках и махала рукой вслед удаляющейся машине.

– Это Эльвира меня провожала, – сказала она возбужденно и с живостью девочки вбежала в прихожую. – Какие они чудесные люди!

– Ты у них была? – насторожился Лишка. Он помнил: Роза, уходя, сказала, что отправляется к портнихе.

Роза спохватилась.

– Да нет… Я уже возвращалась домой и вдруг вижу – нагоняет машина. Эльвира предложила довезти меня до дому…

Глава двадцать третья

Каждый раз уходя от Софии Пшибек (иногда, по старой памяти, он называл ее Лореттой), Нерич говорил себе: «Еще украл у себя два-три часа».

Посещение вдовы Пшибек он считал кражей времени, бесплодной и бесперспективной затеей. Почему это Прэну вдруг взбрело в голову привлечь ее к разведывательной работе? Чем он руководствуется? Тем, что Лоретта когда-то, много лет назад, была разведчицей? Несостоятельный довод. Сразу можно заметить, что она без всякого сожаления рассталась со своим прежним промыслом и начала новую жизнь. Она примкнула к народно-освободительному движению в Югославии и стала его активной участницей, связала свою судьбу с коммунистом и сама стала коммунисткой. Учитывая все эти обстоятельства, предлагать ей сотрудничество с американской разведкой по меньшей мере рискованно, если неопасно.

Прэн опирается еще на одну деталь. Лоретта сама высказалась за то, чтобы не раскрывать перед Корпусом национальной безопасности своих старых связей с Неричем. Этим самым она как бы определила свое отношение к прошлому. Но ведь это неверно. Делая такой вывод, легко впасть в ошибку. Возможно, Лоретта попросту не захотела усложнять следствие и впутывать в него Нерича – в ее глазах он был человеком, который, как и она сама, навсегда порвал с прошлым.

При встречах с Лореттой Нерич пытался исподволь прощупать ее теперешние взгляды и каждый раз убеждался, что она с полной уверенностью идет новой дорогой и повернуть ее на старый путь уже невозможно.

Кроме того, частые визиты к далеко не старой еще, привлекательной женщине могли навлечь на Нерича семейные неприятности. Этого тоже опасался Нерич. Божена ничего не знала о Лоретте. Можно ли успокоиться на этом? Все тайное с течением времени становится явным.

А объясняться с женою, с которой за последнее время установились не совсем легкие отношения, Неричу не хотелось.

Отправляясь к Лоретте, Нерич говорил себе, что сегодня же ночью он докажет Прэну всю бесполезность этой возни с вдовой Пшибек.

Увидев Нерича, Лоретта рассмеялась.

– Твои частые посещения, Милаш, – проговорила она, впуская гостя, – вызвали в моей хозяйке подозрение, что ты ухаживаешь за мной. Мне очень трудно ее переубедить.

«Этого еще не хватало!» – с досадой подумал Нерич, а сказал другое:

– А ты не разубеждай. Пусть думает что хочет. Почему бы за тобой не поухаживать? Ты еще очень интересна.

Лоретта нахмурилась. Шутка Нерича покоробила ее. Он был недостаточно деликатен и бережлив с нею, порою он забывал о том, что она потеряла близкого человека.

– Мне все это не нравится, – сухо сказала она.

Нерич попробовал исправить свою ошибку:

– Я шучу, и ты не принимай близко к сердцу мои глупости. Я прихожу к тебе как к старому другу.

– И всегда с наступлением темноты, – подчеркнула Лоретта.

– Какое это имеет значение? – возразил Нерич. – Я прихожу в свободное для тебя и для меня время. Я твой друг и стремлюсь отвлечь тебя от тяжелых мыслей.

– А как бы посмотрела на это твоя молодая жена?

Нерич усмехнулся.

– Тебя это тревожит?

– Конечно.

– От жены у меня нет никаких тайн. С моих слов она все знает и о тебе и о твоем несчастье.

Лоретта, казалось, не слушала.

– Все-таки я хочу тебя просить, – скачала она, – не приходить ко мне так поздно. И не приносить мне подарков. Они бросаются людям в глаза. Ты одолжил мне деньги, я возвращу их тебе на днях.

Нерич сделал вид, что обиделся.

– Как ты можешь говорить о деньгах! Я пока не испытываю нужды. Если они мне понадобятся, я по-дружески сам тебе напомню.

– Всегда лучше без напоминаний… Я страшно не люблю делать долги.

– Хорошо, хорошо. Я не знал, что ты такая щепетильная. Скажи лучше – была ли ты в Корпусе?

– Почему ты спрашиваешь?

– Как идет расследование? Найдут они когда-нибудь убийц? Что-то дело слишком долго тянется.

Лоретта вынула из рукава носовой платок и приложила его к губам.

– Едва ли они их найдут, – сказала она после долгого молчания. – Им не удалось напасть на след, а уж сколько прошло времени. Но я благодарна товарищам из Корпуса.

– За что? Не вижу логики.

– За то, что они с таким участием и настойчивостью занимаются расследованием.

– Подумаешь, какую услугу они тебе оказали! – возмутился Нерич. – Это их прямое дело. А вообще безобразие. Где это видано! Среди бела дня нашли человека с пробитой головой, человека честного, коммуниста, и до сих пор не могут обнаружить убийцы. Это же курам на смех! При таких порядках любой негодяй имеет возможность безнаказанно расправиться с кем ему заблагорассудится. Страшно становится. Честное слово. Я с такими порядками ни в одной стране не сталкивался.

Пшибек улыбнулась грустно.

– Ты многое забыл, мой друг. У тебя короткая память, Милаш. Кое-где творились вещи более страшные. Кое-где среди бела дня бесследно исчезали не только одиночки, а десятки и сотни людей.

Нерич понял, что и здесь сделал промах.

Ты права, – сказал он в тон ей. – Когда все испытания позади, о них не хочется вспоминать, а этот случай я слишком близко принял к сердцу. Мне твой муж понравился с первой встречи. В нем чувствовалась цельная натура. Поэтому-то и обидно, что преступники ходят на воле.

– Что ж… так, значит, суждено. Он нашел смерть там, где никак не ждал ее найти. Но я не оставляю надежды, что со временем кое-что выяснится. Я глубоко верю в это.

Нерич насторожился.

– Ты считаешь, что еще есть надежда?

– Так мне сказали в Корпусе. В жизни много запутанного. Убийца сейчас затаился, замел следы, а пройдет какое-то время, он успокоится, потеряет осторожность и чем-нибудь выдаст себя. А может случиться и так, что это преступление раскроется в связи с каким-нибудь другим преступлением.

Настроение у Нерича немного понизилось.

«Неужели, – рассуждал он, – Прэн просто болтал, утверждая, что всякая опасность миновала? Он заверял, что все концы спрятаны, а похоже на то, что они еще могут высунуться. Нет, я должен добиться от Прэна полной ясности».

Он пробыл в квартире Лоретты около часу и ушел неудовлетворенный. Он торопился на встречу с Прэном.

Американец ждал его в машине в условленном месте.

С первых же слов Нерич стал убеждать Прэна, что дальше возиться с вдовой Пшибек нет никакого смысла. Он приводил доводы, которые казались ему убедительными.

– Ладно, – согласился Прэн. – Пока снимем этот вопрос.

– Но мне не понравилась ее уверенность в том, что дело еще не кончено, – начал Нерич. Он рассказал о том, что Лоретта верит в успех розысков. Так ее заверили в Корпусе.

– Странно вы рассуждаете, – усмехнулся Прэн. – А что бы на месте работников Корпуса вы заявили жене убитого? Вы, как я вижу, очень мнительный человек. Как ваши дела с комендантом?

Нерич ответил, что «закрепил» вербовку Громадского и возлагает на него большие надежды. Комендант в любое время, по первому требованию, сможет стать хозяином аэродрома. В этом деле успех. Очевидный успех.

– А с начальником гаража на автобазе тоже успех? – уколол его Прэн.

– Нет, там неудача, – признался Нерич. – Но виновник не я, а он сам. Веди он себя осторожней и умней, Морганек никогда его не уволил бы. Но он не останется без дела. Я говорил с Громадским, комендант возьмет его к себе. Такие люди ему нужны…

Возвращался Нерич вполне довольный. Задание в отношении Лоретты снято. Можно вздохнуть немножко свободнее и больше внимания уделить главной задаче, ради которой он и приехал в Прагу.

Глава двадцать четвертая

1

Нерич стоял у окна, которое выходило на покрытый тяжелыми плитами двор, и смотрел, как робко и неуверенно падали легкие снежинки. Первый снег почему-то всегда напоминал ему январь сорок пятого года, ставку Михайловича, и навевал невеселые думы.

Неожиданный стук в дверь заставил его опомниться. Дверь их квартиры вела в хозяйский коридор. Божена, приходя, не стучала. Значит, кто-то посторонний. Нерич прошел через обе комнаты и громко крикнул:

– Войдите!

Вошла Лоретта.

Нерич невольно взглянул на стенные часы: вот-вот должна была вернуться из университета Божена. Неожиданный визит Лоретты, которая никогда в их доме не бывала, озадачил его. Да и Божена ничего ведь не знала о существовании Лоретты!

«Как не вовремя!» – подумал он и с плохо скрытой досадой спросил:

– Ты ко мне?

– Странный вопрос, – Лоретта повела плечом. – Разумеется, к тебе. Ты непонятно себя ведешь: то приходишь через день, а то две недели глаз не кажешь. Я принесла долг… Получила заработную плату.

И она положила на стол пачку денег. Нерич почувствовал себя неловко. Конечно, вопрос его был глуп.

– Ну, садись Лоретта, – предложил он гостье. – И пальто сними.

Он помог ей снять пальто.

И покосился на деньги, раздумывая: спрятать? Как-то неудобно сразу. Оставить на столе? Войдет Божена, увидит деньги, и положение только усложнится. Но спрятать деньги он так и не решился.

– Ну что твоя хозяйка? – начал он, не зная, о чем заговорить. – Все продолжает сплетничать?

– Она не сплетница. Она говорит это не посторонним людям, а мне в глаза. И говорит то, что думает, – поправила его Лоретта.

– А что она думает теперь, когда я перестал к тебе ходить?

– Что ты непостоянный человек.

– Подумаешь, психолог!

– Она очень доброжелательна ко мне.

– Ну, пусть думает так, как ей хочется, – согласился Нерич. – Меня не особенно волнует обвинение в непостоянстве.

Лоретта громко рассмеялась, и в это время в комнату вошла Божена. Ее осеннее драповое пальто было запорошено снегом. Снег опушил и густую прядь ее волос, выбившуюся из-под шапочки, снег лежал на ее длинных изогнутых ресницах.

Нерич с излишней поспешностью поднялся ей навстречу.

– Познакомься, – сказал он Божене. – Это моя землячка.

Лоретта по-мужски крепко пожала руку Божене.

– Я очень рада, что наконец узнала вас. Меня зову София.

– Я сейчас, – ответила Божена. – Отряхну только снег и разденусь.

И она вышла.

Некоторое время длилось молчание. Лоретта проговорила:

– У тебя прелестная жена. Просто красавица. На месте мужчины я молилась бы на нее.

– А я и молюсь, – пошутил Нерич.

Лоретта ничего не сказала на эту шутку, а только задержала на Нериче свой внимательный, изучающий взгляд. Божена, войдя, спросила Нерича:

– Ты обедал?

– Да.

– Я тоже. Но я надеюсь, наша гостья не откажется от чашки кофе?

– Если это не связано с большими хлопотами, – ответила Лоретта.

– Нисколько. Я скажу хозяйке, и она в одну минутку все приготовит.

Опять Нерич и Лоретта остались наедине. Он смотрел на деньги, продолжая колебаться: взять их или оставить на столе? И опять не решился взять. И как сейчас вести себя? О чем заговорить? По своей собственной недальновидности он попал в дурацкое положение. Лоретта считает, что Божена все знает о ней, а Божена не имеет о ней никакого представления. Разве трудно было своевременно рассказать Божене о Лоретте. Эта нечаянная встреча имела бы совсем другой вид. А сейчас Божена черт знает что может подумать.

Божена, вернувшись в комнату, села наискосок против гостьи и непринужденно сказала:

– Сегодня весь день у меня было отвратительное настроение, а как только вышла на улицу, обо всем забыла. Какой свежий воздух! Вы любите зиму? – спросила она Лоретту.

Лоретта движением головы откинула назад свои темные волосы и улыбнулась грустно, одними уголками глаз.

– С некоторых пор перестала любить. В войну для нас, партизан, зима была каторгой, бедствием, несчастьем. И теперь, как только увижу снег, – она резко передернула плечами, – сейчас же у меня перед глазами встают полураздетые, плохо обутые, обмороженные товарищи. Страшно!

– София – жена того рабочего, о котором я тебе говорил, – повернулся Нерич к Божене.

Божена, не спуская глаз с Лоретты, спросила:

– Какого рабочего? Я не помню.

– Которого я лечил. Потом его нашли убитым.

– А-а-а! – вспомнила Божена и подумала с досадой: «Какой он нечуткий, Милаш! Можно ли при ней говорить об этом! Ведь ей же тяжело».

Лоретта опустила голову.

Божена резко переменила тему разговора.

– Вы во время войны были вместе? – спросила она, переводя глаза с гостьи на мужа.

– Нет. Мы были в разных соединениях, – ответила Лоретта.

Вошла хозяйка, старая и рыхлая женщина. Она несла большой поднос, на котором стояли кофейник, молочник, сахарница и чашки.

– Там подошла машина, – сказала она Неричу. – Требуют вас.

Нерич выбежал, а возвратившись, стал торопливо одеваться.

– Это за мной. На заводе несчастный случай… рабочему повредило руку вальцами. Если у тебя, Лоретта, мало времени, то я могу тебя подвезти.

Лоретта посмотрела на Божену.

– Ну, уж это совсем неприлично! – вспыхнула Божена. – Вы будете пить со мной кофе. Муж скоро вернется.

– Я с удовольствием останусь, – ответила Лоретта.

– Как хотите, – бросил Нерич уже в дверях. – Я вернусь и провожу вас.

У Божены не было никакой задней мысли, когда она удержала гостью. Просто она считала, что Нерич очень неделикатно обошелся со своей землячкой, предложив ей уехать с ним. Она поверила в то, что София действительно землячка мужа. За короткое время трудно, конечно, определить, что представляет собою тот или иной человек, но с первого взгляда София ей понравилась. В ней было что-то необыденное и привлекательное. В ее голосе и в глазах Божена почувствовала затаенную глубокую, но какую-то ласковую грусть.

Расставляя чашки, Божена в первый раз заметила деньги и пододвинула их к гостье. Та поняла ее движение и сказала:

– Это ваши деньги. Я вернула мой долг Милашу.

– Простите, – и Божена переложила деньги на другой конец стола.

Теперь, и почему-то именно теперь в ее голове промелькнули одна за другою две мысли: во-первых, почему муж назвал гостью Лореттой, в то время как она отрекомендовалась Софией, и, во-вторых, почему он к ней один раз обратился на «ты», а другой раз на «вы»? Возможно, что толчком к этим мыслям послужили деньги. Она ничего не знала о том, что муж дал такую крупную сумму неизвестной ей женщине. И, опять без определенного умысла, а лишь для того, чтобы не попасть в неловкое положение, она спросила, наливая гостье кофе:

– Я не ошиблась, вас зовут Софией?

Гостья улыбнулась.

– Почему вы это спрашиваете?

– Мне показалось, что Милаш назвал вас Лореттой.

Лоретта помешала ложечкой в чашке. Сделала один глоток и поставила чашку на место.

– Я и София и Лоретта. Это немного странно на первый взгляд, но это так. Я не делаю из этого тайны и расскажу вам, почему у меня два имени.

И она рассказала, что познакомилась с Неричем в тридцать девятом году, когда она была разведчицей и носила имя Лоретты. Нерич тогда был ее коллегой – разведчиком, как и она, представителем второго отдела Югославского генерального штаба – с той лишь разницей, что она работала в Будапеште на вторых ролях, а Нерич в Праге был на самостоятельной, руководящей работе. Но война все изменила. Лоретта без сожаления рассталась со своей прежней профессией, связанной с риском и опасностями, и очень рада, что точно так же поступил и Нерич. Конечно, разведка увлекательное поприще. Но увлекательной может быть и всякая другая работа, к которой чувствуешь призвание.

София еще больше понравилась Божене своей непосредственностью и откровенностью. Но ее рассказ потряс Божену.

София продолжала рассказывать о народно-освободительной борьбе народов Югославии, о своем отъезде с родины, о гибели мужа. Божена слушала и не слушала. Ее мозг сжигала мысль: значит, Нерич был не тем человеком, за которого себя выдавал? Он был не только врачом, но и разведчиком на самостоятельной, руководящей работе. Почему же он скрывал это от нее? Почему теперь, вернувшись после долгой разлуки, он не посчитал нужным рассказать о своем прошлом? Ведь София не делает из этого тайны!

– Да что это я разговорилась! – оборвала себя София. – Милаш, наверно, давным-давно уже все рассказал вам обо мне.

Божена решила солгать. Самолюбие не позволило ей поставить себя в неприятное положение.

– Он говорил, но я с удовольствием вас слушаю, – сказала она.

Нерич, вернувшись домой, не застал гостьи.

– Долго она сидела у тебя? – спросил он.

– Только что ушла.

– Ну и как?

– Что как?

– Какое она произвела на тебя впечатление?

– Самое хорошее.

– Да, она умная и деятельная женщина. Много видела, много пережила. И так трагически потеряла мужа. Он тоже был незаурядный человек.

Божена прижала руки к груди – так сильно билось сердце. Передохнув, она спросила:

– Вы, кажется, были связаны одной профессией?

Нерич передернулся.

– Что? – приглушенно спросил он.

Божена повторила свой вопрос.

Нерич смотрел на нее неподвижным взглядом; в первый раз Божена видела у него такой жестокий и безжалостный взгляд.

Но этот взгляд был выражением не силы, а смертельного страха. Лицо его исказилось, и мелко, отвратительно тряслись колени. «Разболтала все, я гибну!» Слепой инстинкт вдохнул в него решимость. Надо сразу выбить почву из-под ног Лоретты.

– Ее только послушай, – проговорил он, прерывисто дыша и пытаясь скрыть это. – Она насквозь пропитана бредовыми идеями. Это случилось с ней после смерти мужа. Она шизофреничка.

– Странно, Милаш. Ты только что говорил, что она умная и деятельная…

– Была, была… Я подчеркиваю – была, а сейчас она стала заговариваться. Она может назвать своими сообщниками и тебя, и Ярослава, и кого угодно.

– И я, и отец всегда были патриотами своей родины, – возразила Божена.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Нерич, теряя голову.

– Ничего, кроме правды, – ответила Божена. Она не хотела обострять разговор, это противоречило ее привычкам. – Кстати, Милаш, она оставила здесь какие-то деньги для тебя.

– Да, да… Я просил выручить меня на недолгий срок. У нее есть сбережения. А ты больше не можешь ходить в осеннем пальто.

Кровь прилила к лицу Божены, ее щеки, уши зарделись. Она почувствовала в груди удушье.

Сославшись на усталость, Божена легла на диван в первой комнате. Закинув руки за голову, она тупо смотрела в потолок. Ее охватило отчаяние. Ей казалось, что ее жизнь осмеяна, разбита, оскорблена и никто не подаст ей помощи.

Это началось вскоре после свадьбы, когда она переселилась на квартиру к Неричу. Только здесь, в совместной жизни, встречаясь с ним каждый час и всякую минуту, связанная его привычками, его распорядком жизни, она начинала узнавать человека таким, какой он есть на самом деле. Божене бросилась в глаза и удивила та тщательность, с какой муж ежедневно совершал свой утренний туалет. Он превращал его в какое-то смешное и жалкое священнодействие: не меньше получаса сидел или вертелся перед зеркалом, со всех сторон оглядывая свою персону, выливал ручейки одеколона на волосы, выискивал на лице каждую маленькую точечку, каждую морщинку, натирал и массировал кожу после бритья и смягчал ее горячими компрессами. Вначале все это смешило Божену, а потом ей стало неприятно.

Выбрав минуту, она сказала Неричу, что мужчине не к лицу все эти туалетные церемонии. Он ответил с неожиданной грубостью:

– Это вы, бабье, приучили нас к этому.

Кажется, именно с этого дня между ними установились сдержанные, прохладные отношения, которые в будущем не обещали ничего хорошего.

Каждый новый день приносил новые огорчения. Божена многое была способна простить любимому человеку, могла безропотно страдать, но она не могла простить притворства, обмана, оскорбительной невнимательности к себе. А все это стало всплывать на поверхность их семейной жизни. Искушенный большим, чем у Божены, житейским опытом, избалованный женщинами, Нерич, как это случалось с ним нередко, переоценил силу своего влияния. Он был уверен, что для счастья Божены достаточно уже одного того, что он ее муж и живет вместе с нею. Он и мысли не допускал, что может утратить ее. Конечно, он не любил ее, он был способен любить только себя самого, а поэтому считал обязанностью поддерживать видимость своих чувств к ней. Но Божена, человек чуткий и восприимчивый, сразу обнаружила фальшь в отношениях Нерича к ней. Она с ужасом убедилась, что нужна ему только как женщина, а не как любимый человек и друг. Она упорно ломала голову: что заставило Нерича связать свою жизнь с нею? Ведь он мог прекрасно обойтись без нее, как обходился до свадьбы и, вероятно, обходится и теперь. Ни разу он не показывался с ней в общественных местах, в кино, в театре, даже на улицах. Когда она просила его об этом, Нерич уклонялся от прямого ответа и всегда отделывался шуткой.

– На тебя будут засматриваться мужчины, а я ревнив и не хочу нарушать своего душевного покоя.

Потом Божена стала подозревать, что муж не откровенен с нею. Он куда-то уходит по ночам, у него есть какие-то дела вне службы и вне дома. На ее осторожные вопросы Нерич с раздражением отвечал:

– Могут же у меня, как у всякого мужчины, быть друзья? Я не ребенок! Меня знает добрая половина Праги. Уж не хочешь ли ты, чтобы я порвал с друзьями?

Нет, этого Божена не хотела, но она предпочла бы видеть его друзей в своем доме.

У Божены и мужа обнаружились разные вкусы. Они расходились в оценке людей. Это проявилось в первый же день после свадебного обеда. Оставшись с Боженой наедине, Нерич под впечатлением семейного праздника, испортившего его настроение, спросил:

– Откуда у тебя такие знакомые?

– Что, дорогой? Кого ты имеешь в виду?

– Ну, хотя бы этого шута Морганека. Что общего между ним и тобой?

Божена вспыхнула, обиделась.

– У нас очень много общего. Мы вместе работали в подполье. И Морганек не шут, а чудесный и мужественный человек. Дай бог, чтобы все чехи были такими, как Морганек.

– У тебя все люди чудесные. И Слива, и Морганек, и этот незадачливый Труска. Он такой же директор МТС, как я епископ. Ты очень неразборчиво подбираешь себе друзей. Это ошибка. Ты почему-то считаешь, что все твои поклонники – ведь ты молодая и интересная женщина – вместе с тем и твои друзья. Но ты глубоко ошибаешься, милая.

Божена еще больше обиделась.

– Я тебе в друзья никого не навязываю.

Размолвка в день, с которым у человека бывает связано так много радости и счастья, оставила глубокий и болезненный след в душе Божены. Уже тогда закралось сомнение – не обманулась ли она в своей любви?

А вслед за этим сомнением возникали все новые и новые… Ощущение непрочности их союза с каждым днем возрастало. Каждый из них жил своей, замкнутой жизнью. Постепенно исчезало то, что когда-то их сближало. Нерич не только не понимал, не ценил, но и разрушал ее душевный мир. Она не находила в муже никакого сочувствия своим интересам, никакого отклика. Оба они таили друг от друга все, что совершалось в их душах.

Божена потеряла вкус к жизни. Втихомолку она часто плакала. В отсутствие мужа она подолгу сидела у открытой печки и куталась в теплую шаль – она всегда чувствовала озноб. Куталась и думала горько, что ей теперь не согреться ни у какого огня.

Заниматься не хотелось, и Божена заметно стала отставать в учении. Она понимала, что из мелких, повседневных фактов непонимания и несогласия между ней и мужем вырастает стена. Божена мечтала о полном нравственном слиянии с мужем, а вместо этого родилась отчужденность. Ее образ мышления резко изменился. Она не решалась заговорить об этом с отцом и скрывала свою боль. Но постороннему человеку могло показаться, что в квартире молодоженов царят мир и любовь. Супруги никогда не ссорились, не говорили друг другу оскорбительных слов, но не говорили и сердечных. Мир был налицо, но мир холодный, не дающий радости. И не было уверенности в завтрашнем дне. По крайней мере у Божены.

Божена с болью в душе признавалась себе, что уже не питает никаких надежд на перемену. Углы до того заострились, что их нельзя было сгладить. Только большое, самоотреченное чувство могло ей дать силы примириться с положением, в котором она оказалась. Но такого чувства к Неричу она в себе не находила.

Невольное признание Софии, выдавшее тайну мужа, нанесло Божене окончательный удар. Умерли последние надежды. Весь мир ее печальной, ненадежной любви разбился в черепки. Все было обманом и самообманом. Открылась пустота, которую уже ничто не заполнит.

Божена очнулась, привстала. У нее было ощущение, что она одна в квартире. Прошла в соседнюю комнату – Нерича там не было. И тут ее ошеломила страшная догадка: не является ли Нерич и в данное время разведчиком? Ей стало дурно. Она долго не могла прийти в себя. Надо было пересилить себя и пойти к отцу. Личное несчастье перерастало во что-то большее…

На улице падал снег. Из-под дуги позднего трамвая сыпались синие звезды, город казался сказочно красивым в эту ночь. Но Божена была слепа и глуха. Горе целиком завладело ею.

Увидев дочь, вошедшую в его кабинет, Лукаш сразу всполошился. Она ни разу не была у него на службе. В этом не было никакой надобности. А сегодня ночью пришла. Весь вид Божены говорил о том, что случилось несчастье.

Божена молча подошла к креслу и почти упала в него.

– Что произошло? – испуганным голосом спросил Ярослав.

Она не могла сразу точно и внятно ответить отцу. Небывалое нервное напряжение сменилось слабостью. Губы Божены задрожали, она уронила голову на подлокотник кресла и разрыдалась…

Долго слушал Ярослав беспорядочный рассказ дочери. Когда она сказала, что до войны Нерич жил в Чехословакии не в качестве врача, а в качестве руководящего работника югославской разведывательной службы, лицо его почернело.

– А можно верить этой Софии? – спросил он.

– Я верю, – коротко ответила Божена.

Она рассказала, как изменился в лице Нерич, когда она сообщила ему, что у него и Софии общая профессия.

– Вот это ты напрасно сделала, – не сдержался Лукаш. – Если сбудутся наши худшие подозрения, ты навредила делу. Я сейчас вызову Антонина.

Божена с мольбой подняла руки.

– Антонин… – едва вымолвила она. – Какой стыд! До чего я дошла… Как он отнесется к этому?

– Самолюбие надо отбросить в сторону, дочка. Сами виноваты… Погрузились в болото, так надо выкарабкиваться. Антонин остается Антонином. Я его ни в чем не виню. Он честный человек.

Лукаш подошел к телефону, снял трубку и набрал номер.

– Это ты, Антонин? Зайди ко мне. Да, да, немедленно… Да, важное. Может быть, даже чрезвычайное, – и положил трубку. – Он сейчас будет здесь.

Божена решительно поднялась, оправила пальто и шапочку.

– Я пойду… Сам расскажи ему обо всем. Мне слишком тяжело.

Ярослав подошел к дочери и положил свои тяжелые руки на ее плечи.

– Хорошо. А ты будь мужественна и не падай духом. У тебя есть отец и друзья. Крепкие друзья, которые не покинут тебя в беде. Поняла?

Она кивнула головой. Лукаш продолжал:

– Веди себя с мужем так, будто ничего не произошло и ты не придала этой истории значения. Если он сам заговорит на эту тему, упрекни его легонько, но не проявляй ни любопытства, ни подозрений. Ты хорошо понимаешь меня?

Божена снова кивнула головой.

– Будь коммунисткой. Признаюсь, и мне в голову лезут тяжелые мысли. Боюсь, как бы не пришлось нам обоим идти с покаянной в Центральный комитет. Все может быть.

Он поцеловал дочь, и она вышла из кабинета.

2

«Да важное. Может быть, даже чрезвычайное», – повторял Антонин слова Лукаша. Что же случилось? Никогда не говорил Ярослав так взволнованно и тревожно.

Он вошел в кабинет Ярослава. Лукаш сидел, откинувшись на спинку кресла и вытянув на столе руки. Судя по выражению его лица, трудно было подумать, что он взволнован. Скорее следы усталости лежали на нем. Темно-синие глаза Ярослава смотрели печально.

– Садись, Антонин, – сказал он тихим голосом, не меняя позы.

Антонин присел.

Ярослав молчал, и не потому, что ему трудно было заговорить с Антонином обо всем, что произошло. Вовсе нет. Он решил сделать это сразу, не задумываясь, даже в присутствии Божены. Ему просто было тяжело. Стараясь не показать этого перед дочерью, совершенно разбитой горем, теперь он не только осознал, но и почувствовал всю тяжесть и значение случившегося. Самое страшное заключалось в том, что Нерич до войны был разведчиком. Одно это, а также и то, что Нерич тщательно скрывал свое лицо, заставляло предполагать самое худшее. Если он честный человек, то зачем ему скрывать прошлое? Лукаш прикрыл глаза рукой.

– Очень скверно получилось, дорогой мой, – начал Ярослав, – очень скверно… Мы попали в беду. Я и дочка.

Антонин, не понимая, смотрел на него.

– Ну-ну, говорите скорее, Ярослав… Зачем вы тянете? – поторопил его Антонин и тут же одернул себя: он никогда не позволял себе разговаривать с Ярославом на службе таким тоном.

Лукаш сильно встряхнул головой, будто отгонял назойливого слепня, и выпрямился:

– Нерич оказался не тем, за кого он себя выдавал и за кого мы его принимали.

При имени ненавистного Нерича Антонин сжал кулаки.

– Как? Что ты сказал? – вскрикнул он, не замечая того, что говорит с Ярославом на «ты».

И Лукашу было не до этой подробности.

– Именно так, дорогой, – продолжал он. – Как выясняется, до войны в Праге он был не только врачом, а еще и югославским разведчиком.

Антонин крепко схватился обеими руками за доску стола и налег на него грудью. Странную он пережил минуту. С одной стороны, все торжествовало в нем: его разлучник оказался к тому же и подлецом. С другой стороны, он испугался за Ярослава и Божену, которых это открытие не могло не задеть. Что же повторять, как дорог ему был старый Лукаш! Пусть он не понял его, пусть он доверился дочери, обидел Антонина – разве могло это пошатнуть его многолетнюю сыновнюю любовь к Ярославу? Уж слишком крепки и прочны были узы, связывавшие этих двух людей. А Божена? К ней и сейчас рвалось его сердце.

Наконец он спросил:

– Каким образом это раскрылось?

Лукаш подробно передал рассказ Божены. Он не утаил и того, что замужняя жизнь принесла его дочери одни огорчения и обиды.

Антонин не сдержался. Он сказал резко:

– Обиды? Огорчения? А куда вы смотрели? Где были вы? Ведь говорил я вам, что не лежит мое сердце к этому самозванному врачу. Но я умолял Божену подождать, не торопиться со свадьбой, проверить человека. Неужели под ее ногами земля горела?

– О том, дорогой, что они плохо живут, я узнал только сейчас. Это было для меня горькой новостью.

– Вот как!.. Значит, она скрывала? Значит, стыдилась?

– Вероятно, стыдилась, – согласился Лукаш.

– Она настолько потеряла голову, что забыла о своих друзьях. Э-эх!.. – Антонин сжал кулаки. – Никогда не доведет до добра черствое сердце!

Лукаш слушал, не говоря ни слова, сникнув под этим потоком обвинений. В Антонине говорило оскорбленное чувство, к тому же Антонин оказался прав. Конечно, он тоже не мог предвидеть катастрофы, только ревность и боль говорили в нем, но он оказался прав.

Антонин взял себя в руки. Темное, страдающее лицо Ярослава поразило его. Он перешел на деловой тон.

– Почему же вдова Пшибек скрыла от меня свое знакомство с Неричем?

Лукаш развел руками:

– Не ведаю.

– И что же будем теперь делать?

– Продумать надо. Ты подумай, и я подумаю, а вечером зайди ко мне.

– Хорошо, – сказал Антонин. – Передайте Божене, что я разделяю ее горе. Пусть она знает, что я по-прежнему самый верный ее друг.

Глава двадцать пятая

1

Рудольфу Гоуске нельзя было отказать в практическом уме, предприимчивости и хитрости. Не был он лишен и дальновидности, умения разбираться в людях. И вот подите – опростоволосился с Антониной Сливой и стариком Гофбауэром. Особенно необъяснимо было его доверие к Гофбауэру. Гоуска продолжал считать его своим человеком. В сорок четвертом году он вверил заботам старика свой городской особняк, а теперь поручил ему наблюдение за загородной виллой.

Выполняя обязанности дворецкого, Гофбауэр пристально следил за всем, что происходит на вилле. Он скоро убедился, что Гоуска не собирается перевозить сюда семью. По-видимому, он хотел использовать виллу для каких-то других целей.

С наступлением осени и первых холодов Гоуска распорядился привести в действие паровое отопление и неизменно поддерживать в доме нормальную температуру. В гостиной и кабинете старую мебель заменили новой. На смену прежнему холодильнику привезли другой, последней конструкции и более вместительный. Пол в столовой застлали огромным персидским ковром пунцового цвета с широкими черными обводами по краям. Появился радиоприемник «Телефункен». А вскоре после этих приготовлений на виллу поздно ночью в сопровождении Гоуски пожаловал первый гость, в котором Гофбауэр сразу признал министра юстиции Дртину.

Встречал их Гофбауэр. Гость и хозяин уединились в кабинете, долго о чем-то совещались, а потом Гоуска потребовал вина и закусок. Прислуживал один Гофбауэр. Да никто другой и не мог прислуживать: кроме Гофбэуэра и истопника, совмещавшего свои обязанности с обязанностями сторожа и дворника, других людей на вилле не было. А Гофбауэра не смущали ни сервировка стола, ни мытье посуды. Он понимал, что цель оправдывает средства. Только раз в неделю днем на вилле появлялся посторонний человек – полотер. Его нанял лично Гофбауэр, а порекомендовал Слива. И полотер вел себя не вполне обычно – он не столько занимался паркетом, кстати сказать, не особенно нуждавшимся в щетке, сколько слушал Гофбауэра и запоминал все, что тот ему говорил.

Дртина, как выразился Гофбауэр, открыл зимний сезон на вилле. Вслед за ним последовали другие лица: министр внешней торговли Рипка, генеральный секретарь национально-социалистической партии Крайна, министр школ, науки и искусства Странский и какой-то не разгаданный Гофбауэром иностранец – небольшого роста, упитанный человек с жадными бледно-голубыми глазами и бархатным, актерским баритоном.

Приезжали поодиночке, каждый на собственной машине, иногда в сопровождении Гоуски. Когда на вилле был хозяин, то не Гофбауэр, а он сам встречал гостя у дверей.

Самым частым гостем был Крайна. Гофбауэр видел его на вилле уже пятый по счету раз. И засиживался Крайна дольше всех. Он совещался с Гоуской в кабинете по два и по три часа; после этого они переходили в столовую, где их ждали спиртные напитки и холодная закуска.

Сегодня Гофбауэр не рассчитывал на приезд гостей. Он приметил, что два дня кряду никто из них не появлялся. Поэтому он позволил себе выспаться вдосталь и поднялся с постели в начале двенадцатого. Он любил понежиться под одеялом, и если не спал, то просто лежал, предаваясь всевозможным размышлениям. Да и старое тело, уже побитое ревматизмом и другими недугами, неизбежными в таком возрасте, все чаще и настойчивей требовало отдыха. К тому же и работы по дому было немало. Не всякий молоденький выдержит. Надо было ежедневно стирать пыль с мебели, с подоконников, с картин, в определенное время выносить и выбивать ковры, протирать оконные стекла и двери.

Сегодня Гофбауэр решил помочь истопнику. Снегу за ночь навалило основательно, и надо было расчистить дорогу от ворот до крыльца виллы и боковые тропинки, проложенные к службам.

Когда Гофбауэр вышел во двор, истопник уже работал, орудуя деревянной лопатой. Стоял чудный декабрьский день с бодрящим морозцем, расцвеченный яркими, но почти не греющими лучами зимнего солнца. Искрясь на нетронутом снегу, оно слепило до боли в глазах.

Гофбауэр наглухо застегнул свою короткую охотничью куртку, сощурился от яркого света, несколько раз глубоко вдохнул в себя морозный воздух, свежо и ароматно пахнущий, и сказал громко:

– Ну и денек!

Истопник прервал работу и оглянулся.

– Доброе утро!

– Очень доброе, – отозвался Гофбауэр. – Давно такого не было. Настоящая зима. У тебя есть другая лопата? Я тоже хочу снежок покидать. Приятная и полезная для здоровья работа.

Истопник отдал ему свою лопату, а сам пошел за другой.

Через какие-нибудь минуты разгоряченный Гофбауэр сбросил куртку.

Но поработать в полное удовольствие ему не довелось. Скрипнула калитка, и появился полотер. Пожелав обитателям виллы здоровья, он несколько минут наблюдал за их работой и потом, не сказав ни слова, пошел в дом.

Гофбауэр последовал за ним.

– Что нового? – спросил полотер, когда они вошли в кабинет Гоуски.

– Ничего значительного. Вчера был иностранец. Сидел допоздна. Я уж был уверен, что он заночует у нас, да нет, смотрю, выбрался.

– Так и не удалось узнать, кто он такой?

– Не удалось.

– Жаль. А ну-ка опишите его внешность поподробней. Надеюсь, запомнили?

Гофбауэр почесал за ухом, вызвал в своей памяти образ иностранца и стал рассказывать.

– Упитанность выше средней, недоеданием, очевидно, не страдает. Ростом с меня, не выше. Глаза светло-голубые. Голос мягкий, рокочущий, баритон. Говорит громко, слова выговаривает отчетливо. Походка плавная, танцующая. Носит пальто с бобровым воротником и бобровую шапку. Вот, кажется, и все, что помню.

– Этого достаточно. Сдается мне, личность знакомая. По всем признакам, приезжал американец Сойер. Вы как-нибудь невзначай подслушайте, как его называет Гоуска.

Во второй половине дня подошла автомашина без пассажира. Шофер привез продовольственные запасы. Среди этого изобилия были копчености, консервы, сыры, фрукты, вина, сигареты. Гофбауэр распределил товар по местам и отпустил шофера.

А с наступлением сумерек, когда Гофбауэр отправился отдохнуть, у ворот снова раздался требовательный автомобильный сигнал. Наскоро надев пиджак и натянув на ноги ботинки, Гофбауэр бросился в переднюю.

Вошли Гоуска и Крайна.

«Вот оно как получается, – отмечал Гофбауэр, закрывая дверь за прибывшими, – зачастили каждый день. Прибавилось мне хлопот».

Хозяин и гость, не снимая пальто, прошли через столовую и гостиную в кабинет.

Гофбауэр давно приметил, что Крайна никогда в передней не раздевался. Его примеру следовал и хозяин.

Немного спустя Гоуска вышел из кабинета и спросил старика:

– Машина днем приходила?

– Приходила.

– Привезла?

– Да.

– Поставь, что надо, на стол в гостиной и ложись спать, старина.

– Слушаюсь.

Старые «друзья» понимали друг друга с полуслова.

Когда Гоуска вернулся в кабинет, Крайна стоял у радиоприемника и вертел головку регулятора.

– Снимите пиджак, у меня тепло, – посоветовал Гоуска.

Гость щелкнул выключателем. Свет в приемнике погас. Крайна отошел от приемника и сел на диван. Он не внял совету хозяина и не снял пиджака, хотя в кабинете действительно было жарко. Он казался сильно озабоченным.

– Вы мне спутали сегодня все карты, – пожаловался Крайна.

– Ничего не могу поделать, – развел руками Гоуска. – Борн уже третий день настойчиво требует исчерпывающей информации. Он хочет знать ваши ближайшие планы.

– Чтобы изложить их письменно, – сказал Крайна, – мне потребуется не меньше двух дней. Это не слишком простая задача.

– Пусть вас не тревожат сроки. Мне поручено передать вам, что письменный доклад вы можете представить позднее, а пока изложите устно. Я перескажу Сойеру.

Крайна немного подумал.

– Это мне подходит. Остается надежда, что я не сорву встречу с штабс-капитаном Тейхманом. Она назначена сегодня на одиннадцать ночи.

Гоуска посмотрел на часы и присвистнул.

– В вашем распоряжении около четырех часов, и можно не беспокоиться. Кстати, на этого Тейхмана можно положиться?

– Вполне, – заверил Крайна. – Его организация крепко сколочена, боеспособна и готова к действию. Сам Тейхман человек волевой, рассудительный и в любых ситуациях остается на высоте положения. Я в нем уверен больше, чем в штабс-капитане Благе, с которым вас познакомил на прошлой неделе мой секретарь.

– Почему? Блага произвел на меня неплохое впечатление, – заметил Гоуска.

Он придвинул свое любимое глубокое кресло к дивану и устроился против Крайны.

– Курить будете?

Крайна сделал отрицательный жест.

– Как вам ответить? – произнес он. – Блага тоже на своем месте, но все-таки он не Тейхман. В Тейхмане меня привлекает масштабность, размах, оперативный риск и в то же время, как это ни странно, строгая пунктуальность. Он педант в полном смысле слова. У него заранее все расписано. Все его люди знают свои объекты и только ждут команды. Он уже составил списки большинства сотрудников Корпуса национальной безопасности.

– Отлично, – сказал Гоуска. – Такая активность, безусловно, будет одобрена и поощрена нашими шефами.

– Я хочу пить. У вас нет какой-нибудь минеральной воды? – спросил Крайна.

– У меня все есть. Быть может, вина?

– Нет, только не вина. Я попрошу воды.

Грузный Гоуска без особого рвения поднялся с кресла и принес бутылку воды и стаканы.

Крайна жадно выпил два полных стакана и со вздохом облегчения откинулся на спинку дивана.

– Что ж, если вы желаете, я могу набросать вам общие контуры плана, – заговорил он. – Принципиально он согласован со всеми…

– Конкретнее. С кем персонально? Борну это важно знать, – предупредил Гоуска.

– Пожалуйста. План согласован с национальными социалистами в лице Зенкла, Рипки, Дртины, Странского. С католиками в лице Шрамека, Галы, Прохазки, Копецкого. Со словацкими демократами в лице Кочвары, Пиетора, Франека.

– Понятно.

– Я более чем уверен, что план поддержат и правые социал-демократы. Майер – лучший друг Дртины и Рипки. И я полагаю, что в нужный момент к нам присоединятся и Майер, и заместитель премьера Тымеш.

– Будем надеяться на это.

Крайна продолжал:

– Теперь о самом плане. Суть его заключается в следующем: в целях очистки правительства от министров-коммунистов, в целях парализации и ликвидации так называемого национального фронта и национальных комитетов на местах мы инсценируем правительственный кризис. Инсценируем, я это подчеркиваю. Начнется с того, что правительственное большинство выразит недоверие премьеру Готвальду и министрам-коммунистам. Оно выскажется против Готвальда и других коммунистов и вынудит их уйти в отставку. Мы пойдем на крайнее средство: наши министры подадут президенту письма об отставке. Как должен будет поступить президент? Предвидеть нетрудно. Мы выставим такие требования, с которыми коммунисты, пока они живы, никогда не согласятся, и мы сорвем всякие переговоры. А поскольку коммунисты не согласятся на то, чтобы премьером был, к примеру, Зенкл или кто-нибудь другой из наших, то придется сформировать чиновничье правительство. Это нас на первой стадии вполне устраивает. Ведь необходимо закрепиться на первых порах, захватить в свои руки руководство государственным аппаратом. Дальше будет легче.

– Какова на это точка зрения президента? – поинтересовался Гоуска.

Крайна разъяснил. Вчера он посетил Бенеша, а накануне у него были Зенкл, Шрамек, Кочвара. Бенеш гарантирует полную поддержку и сполна одобряет выработанный план действий. Бенеш заверяет, что наш маневр – вручение заявлений об отставке со стороны национальных социалистов, клерикалов и словацких демократов – совершенно безопасен. Бенеш не примет отставки, а самый факт подачи заявлений поможет президенту сломить упорство Готвальда и коммунистов. Бенеш торопит с реализацией плана. Он считает, что нельзя откладывать до свободных выборов, которые неизбежно принесут победу коммунистам – и более громкую, чем в сорок шестом году.

Жирный Гоуска, развалившись в кресле, жадно впитывал в себя каждое слово Крайны. Гениально задумано. И, как все гениальное, просто! По сути дела, все готово и вопрос предрешен. А если учесть, что американцы и англичане окажут обещанную помощь и подтянут к западной границе свои войска, то можно с уверенностью сказать, что успех обеспечен полностью. Ну, что могут предпринять коммунисты во главе со своим Готвальдом, когда против них встанут большинство правительства, президент, американцы, англичане? Они окажутся бессильны.

– Удар мы нанесем в один день, – продолжал Крайна. – И по своей силе и внезапности он будет неотразим. Самое большее это произойдет через месяц.

Крайна говорил уверенно, с полным сознанием своей непреоборимой силы, и Гоуска подумал: «И такого активного, делового человека я чуть не сгубил в свое время! В дикие и нелепые положения иногда ставит нас жизнь».

– Остающееся время, – говорил Крайна, – мы используем для того, чтобы дезорганизовать и скомпрометировать в глазах народа нынешнее правительство и Национальное собрание. Мы сорвем подготовку проекта новой конституции, провалим принятие важнейших, еще не реализованных пунктов правительственной программы. Я имею в виду узаконение земельной и налоговой реформы, социального страхования и прочего. Заверьте господ Сойера и Борна, что подготовительная работа в военных комиссиях нашей партии идет полным ходом. Под нашим контролем находится большинство войсковых частей и подразделений Корпуса национальной безопасности. В распоряжении нашего Союза обороны имеется достаточное количество огнестрельного оружия. Мы частично уже приступили к раздаче его по рукам…

После ужина, перед тем как покинуть виллу, Гоуска спросил гостя:

– Что вы считаете главным в подготовительной работе?

– Строжайшую конспирацию, – твердо ответил Крайна. – Коммунисты не должны подозревать о наших намерениях. Иначе…

Крайна не закончил фразу – шофер услужливо открыл дверцу его машины.

2

Гоуска сидел на конспиративной квартире Сойера в районе Градчан. Он во всех подробностях повторял сказанное Крайной, а Сойер писал депешу на имя Борна. Когда Сойер поставил последнюю точку, Гоуска сказал:

– Мне все это чрезвычайно нравится. Молодцы ребята! С такими можно горы свернуть. Самое главное, работают тонко и чисто. Вот что значит политический опыт!

Сойер послюнил вымазанный чернилами кончик толстого пальца и вытер его о бархатную скатерть. Он поднял на Гоуску свои бледно-голубые немигающие глаза и охладил его энтузиазм:

– Не захваливайте своих земляков. Они не так уж умны и прозорливы, как вы полагаете. Конспирация. Внезапность… Что там еще болтал ваш Крайна?

Гоуска широко раскрыл свои заплывшие жиром глаза. Его коротенькие щеткообразные усики зашевелились.

Сойер продолжал:

– А вам известно, что говорил Готвальд на пленуме ЦК своей партии совсем недавно, двадцать восьмого ноября?

Гоуска молчал.

– Я вам могу прочитать. – Сойер достал из кармана лист бумаги и пододвинул к себе настольную лампу. – Послушайте:

«Каковы планы реакции? Хотя реакционеры и заявляют, что у нас никто не думает о возвращении национализированного хозяйства старым владельцам, мы знаем, что реакция стремится к этому, что она хочет возврата страны к предмюнхенской обстановке. Реакция, проникая во все партии, будет стараться еще больше подорвать деятельность правительства, парламента и остальных народных органов, чтобы в определенный момент сделать правительство и парламент совершенно недееспособными. Она хотела бы вызвать в удобный момент правительственный кризис и предпринять попытку создать чиновничье правительство. С политической точки зрения этот шаг нужно было бы оценить как попытку реакционного путча, как попытку реакционного государственного переворота. Для этого нужно быть готовым к тому, чтобы дать реакции должный отпор, который бы сорвал ее планы».

Сойер свернул лист бумаги, спрятал в карман и взглянул на Гоуску.

– Это как же? – пробормотал Гоуска.

– Да вот так, – в тон ему ответил Сойер. – И так бывает всегда, если себя считают умником, а противника дураком. Единственное их спасение – не тянуть волынку, а немедленно бить под ложечку. Как долго еще можно планировать и болтать? Как долго можно готовиться? Если они и на этот раз опоздают, то, поверьте мне, без помощи извне, без нашего прямого вмешательства они не сделают больше ни шагу. Борна мы не удивим этой депешей. Подумаешь, план! Дело не в плане. Этот план не новость для Борна. Его интересуют сроки, конкретные сроки. Я бы предпочел послать депешу из четырех слов: «Начинаем через две недели». И, уверяю вас, Борн завтра же прилетел бы в Прагу.

Гоуска извлек из кармана большой клетчатый платок и гулко высморкался…

3

Сойер уже стоял в дверях квартиры, а Гоуска протянул руку к выключателю, чтобы потушить свет. В это время грохнул взрыв, заставивший их вздрогнуть.

– Что это? – шепотом спросил Гоуска.

– Не понимаю, – также шепотом ответил Сойер. – Где-то очень близко.

– Совсем рядом. Тут, в Градчанах.

Сойер порекомендовал выйти из квартиры поодиночке и посмотреть, что случилось…

В углу сада, неподалеку от кирпичной стены, лежали, распростертые на снегу, два человека. Один из них был наверняка мертв. Второй еще стонал. Тут же валялись две маленькие саперные лопатки, и в земле зияла небольшая черная воронка.

Горожане, тесня друг друга, пытались протолкаться поближе к месту происшествия.

– Разойдись!.. Дорогу!.. Дорогу!

– Ребята из Корпуса приехали.

– Сейчас разберутся…

Помигивая фонариками, сквозь людскую стену пробились три сотрудника Корпуса национальной безопасности.

Один из них смело перевернул неподвижное тело, осветил лицо фонарем, сказал коротко: «Готов!» – и склонился над вторым.

Раненый продолжал стонать и руками загребал снег.

– Кто вы такой? – спросил его сотрудник Корпуса.

В ответ послышалось невнятное бормотанье.

Сойер сделал несколько шагов вперед и прислушался.

– Громче! Громче! – потребовал сотрудник. – Назовите себя. Для дела это важно.

– Труска… Труска… – повторил пострадавший отчетливее. – Людемир Труска…

Сойер отшатнулся, будто его толкнули в грудь.

– Как вы сюда попали? – пытался выяснить сотрудник. Не дождавшись ответа, он дал команду: – Осторожно поднимайте и несите в машину. Одному придется остаться здесь. Тебе, Владмир. Расходитесь, товарищи! Пока ничем не могу вас утешить. По всем признакам, они здесь откапывали или закапывали что-то и подорвались.

Гоуска попытался отыскать в толпе Сойера, но его и след простыл.

4

Адам Труска немало был поражен, когда к нему на квартиру явились представители органов национальной безопасности и повезли с собой в Прагу. Не менее его был поражен и Ковач.

– Чертовщина какая-то получается, – сказал, прощаясь с Адамом, Ковач. – То меня взяли, теперь – тебя. Но ты не унывай! Я переверну все вверх дном. Дойду до самого Носека. Подумать только, что творится…

Всю дорогу Адам Труска ломал голову, стараясь разгадать повод к своему аресту. Но как ни старался, так и не сумел ничего придумать.

В Праге следователь задал ему вопрос:

– У вас есть брат Людемир?

Только здесь Адам Труска сообразил, что, по-видимому, попал в какую-нибудь грязную авантюру, затеянную его старшим братом.

Да, брат по имени Людемир у него имеется. Они долго были в разлуке. Брат много лет жил в США и только полтора месяца назад вернулся на родину. Приехав, он рассказал, что был участником войны на стороне союзных войск, попал в Европу и теперь не хочет возвращаться в Америку. Брат заявил, что Америка ему опротивела, и очень просил помочь ему найти работу на родине.

– Он жил у вас?

– Да, у меня.

– Чем занимался?

– Ничем не занимался.

– Отлучался куда-нибудь?

– Несколько раз ездил в Прагу, один раз в Братиславу.

– А где он сейчас?

Адам Труска затруднялся на это ответить. Два дня назад брат сказал, что поедет в Прагу; там ему якобы предлагают работу на автозаводе. Но верно это или нет, Адам Труска утверждать не может.

– Как вы отнеслись к неожиданному появлению брата? – спросил следователь.

– Подозрительно. Я не поверил ни одному его слову. Больше того, мои подозрения усилились, когда я узнал, что он располагает достаточными средствами для разъездов по стране.

– Вы член коммунистической партии, и не первый год…

– Совершенно верно.

– И вы считали нормальным…

– Я ничего не считал нормальным, – прервал следователя Адам Труска. – Спустя сутки после появления брата я подал заявление секретарю районного комитета компартии и представителю ваших органов на месте. Ваш представитель просил меня не отпугивать брата, что я и сделал. А заниматься наблюдением за ним не входило в мои обязанности. У меня и своих дел хватает.

Следователь попросил Труску выйти из кабинета и подождать в коридоре…

Вечером этого же дня Труска был уже на свободе и пил чай у Ярослава Лукаша.

– Помнишь, Ярослав, я сказал тебе, что братец мой неспроста пожаловал?

– Помню, Адам, помню.

– Так оно и получилось. Одного только не могу понять: зачем они полезли в этот сад? Следователь очень скуп на откровенности, и он, конечно, прав.

– Поймешь в свое время, – усмехнулся Ярослав. – Один-то из них выжил и рассказал кое-что… Это твой братишка.

5

Через два дня после взрыва в Градчанах Сойер отослал в адрес Борна короткую депешу:

«Тайник в Градчанах, где помощник Обермейера спрятал документы, был заминирован. Людемир Труска и его напарник подорвались. Напарник Труски погиб, а сам он с документами попал в руки Корпуса».

Глава двадцать шестая

1

После визита Лоретты и памятного разговора с Боженой Нерич жил как в чадном тумане.

Каждое слово жены, каждый ее взгляд тревожили его воспаленное воображение. Он неотступно наблюдал за Боженой, пытаясь разгадать ее мысли, силился заглянуть в ее душу, понять, что она думает о нем. Голос инстинкта подсказал ему, что жена ведет себя расчетливо и осторожно.

Оставаясь один, Нерич метался по квартире. Его мучили подозрения. Его лихорадило. Он уже давно пришел к заключению, что опасность стережет его на каждом шагу, что судьба слишком часто и жестоко подвергает испытанию его мужество. Избегнув одной беды, он неизменно попадает в другую. Совсем недавно его чуть не разоблачил Пшибек, а теперь угроза разоблачения нависла со стороны женщины, связанной с ним узами брака. Он чувствовал себя затравленным волком.

В первую же встречу с Прэном он круто поставил вопрос о своем дальнейшем пребывании в Праге.

– Дальше я здесь оставаться не могу, – сказал он с отчаянием в голосе. – Я не ручаюсь за себя… я не сплю по ночам. Что хотите, то и делайте со мной, но я брошу все и уеду.

– А жена? – язвительно спросил Прэн.

– К черту жену! Между нами все кончено… Я не выношу ее голоса, ее взгляда. От нее ничего нельзя ждать, кроме предательства и доноса.

Прэн, заметив, что его подопечный близок к истерике, решил подойти с другого конца.

– Вы мне говорили, что она вас безумно любит? – спросил он.

– Да, говорил.

– Неужели вы думаете, что любящая женщина способна на предательство?

– Она меня уже не любит. Любовь сменилась ненавистью.

Прэн ухмыльнулся.

– Я боюсь, – заметил он, – что вы скоро сами себя начнете бояться. Взгляните на себя в зеркало – на что вы похожи? А между тем все эти страхи и опасения – только игра вашего больного воображения.

Прэн начал убеждать Нерича в том, что ничего страшного не случилось, что жены редко предают своих мужей, а тем более таких повелителей, как он. Муж и жена – одно целое.

Доводы Прэна очень туго воздействовали на Нерича. Чувствуя, что этим путем он ничего не добьется, Нерич решил пойти на крайнее средство.

– Я вижу, вы все еще не понимаете, как велика опасность, грозящая и мне и вам? – произнес он дрожащим голосом.

Прэна передернуло.

– При чем здесь я? – спросил он настороженно.

Нерич видел, что только ложь может спасти его и сломить упрямого американца.

– Жена видела меня с вами, – пробормотал он.

– Когда? Где?

– Когда мы встретились около дома Лишки.

Прэн вскочил со стула. Его шею и щеки медленно заливала бледность.

2

Назавтра Прэн и Нерич снова встретились на квартире Лишки. Прэн больше не шутил. Дело принимало серьезный оборот. Надо было сообща найти выход. Прэн успел за это время переговорить с Сойером и обменяться телеграммами с Борном.

– Из Праги вам уезжать нельзя, – начал Прэн. – Нельзя потому, что в ваших руках находится управление ответственными звеньями. Для видимости вы исчезнете, но фактически останетесь и перейдете на нелегальное положение.

Нерич наморщил лоб. Такое предложение его не радовало.

Прэн всмотрелся в лицо Нерича и, разгадав его мысли, продолжал:

– Это протянется самое большее месяц, а там ситуация изменится. И можете не беспокоиться, я вас устрою в таком местечке, где вы почувствуете себя под шапкой-невидимкой. Я сказал неточно: вы не исчезнете, а погибнете. Понимаете, что это значит?

Нерич похолодел. За последние дни самые черные мысли лезли ему в голову. А что, если американцы вздумали его попросту убрать? Уж не хватил ли он через край, сгущая краски?

– Как же я погибну? – нерешительно спросил Нерич.

– Очень просто – перестанете существовать, и вас занесут в списки покойников. Иного выхода нет. Но это для них. А на самом деле будете жить в полной безопасности и продолжать свое дело. Договоримся так. Завтра утром вы объявите своей драгоценной супруге, что выезжаете на сутки в Нимбурк. Ничего с собой не берите, кроме маленького чемоданчика с бритвой и носовыми платками. Иначе возникнет подозрение. А как только стемнеет, выходите на Штепанскую улицу и около дома номер тринадцать ждите меня. Я подъеду на машине и захвачу вас.

– Только, ради бога, не дом тринадцать! – взмолился Нерич.

Прэн расхохотался.

– Хорошо, пятнадцать. Это не имеет никакого значения. Я не знал, что вы так суеверны.

3

Во второй половине дня, не дождавшись жены и не предупредив ее о своем отъезде, Нерич покинул дом. Он оставил ей коротенькую записку: «Выезжаю в Нимбурк и возвращусь завтра утром».

Зайдя в заводскую амбулаторию, он тщательно пересмотрел служебные бумаги, часть из них сжег. После этого он отправился на Штепанскую.

Глухие подозрения не покидали его ни на минуту. Нерич все еще боялся расправы со стороны американцев. Он пытался перебрать всю цепь событий, проанализировать их и уяснить самому себе, с чего же, собственно, начались его несчастья. И приходил к выводу, что во всем виноват только сам. О встрече с Лореттой он по собственному почину рассказал Прэну, никто его за язык не тянул. А не сболтни он о Лоретте, ему не пришлось бы навещать ее на дому. И в этом случае она никогда бы не рискнула ворваться к нему на квартиру. Наконец, он мог бы предупредить Лоретту, что скрывает от жены свое прошлое разведчика, и попросить ее быть осторожной при встрече с Боженой. Но он и этого не додумался сделать. Как нелепо, глупо, трагично он построил свою жизнь! Разве в тот день, когда Нерич отдал себя в распоряжение югославской разведки, разве он мог думать тогда, что окажется когда-нибудь на положении запуганного, затравленного человека? Нет, тысячу раз нет. Он мечтал о другом. Он хотел стать человеком, слово которого являлось бы законом для других. Он хотел держать руку на пульте управления. Хотел распоряжаться, задавать тон, устанавливать и изменять политическую погоду. А кем стал? Где его собственное, самостоятельное «я»? Им помыкает и распоряжается какой-то Прэн. От Прэна зависит, под какой личиной он станет жить завтра. Прэн может уничтожить, раздавить его, как беспомощную букашку…

Сидя в машине рядом с Прэном, Нерич находился во власти этих мрачных размышлений.

– Я вас везу на квартиру господина Кратохвила, нашего человека, и вполне надежного, – нарушил молчание Прэн. – Он служитель церкви и член правления спортивного общества «Орел». Живет один.

У Нерича немного отлегло от сердца. Нет, кажется, в нем еще нуждаются и ему сохранят жизнь.

Машина остановилась в темном месте. Они вышли. Прэн нес в руке большой тюк, перетянутый тесьмой.

Для того чтобы попасть в квартиру Кратохвила, пришлось преодолеть не меньше дюжины скрипучих деревянных ступенек и длинный коридор с позеленевшими от сырости стенами.

У единственных дверей, выходящих в коридор, Прэн и Нерич остановились. Прэн постучал условным стуком.

Их встретил мужчина почтенного возраста и благообразного вида. У него была большая желтая лысина. В руках он держал четки.

– Прошу, прошу, – сказал он Неричу. – У меня вы будете чувствовать себя как у бога за пазухой.

Нерич немного успокоился и оглядел комнату, в которой ему предстояло жить. Она была оклеена темными обоями, заставлена книжными шкафами и тяжеловесной мебелью, которая, видимо, стояла здесь с незапамятных времен. Из этой комнаты в раскрытые двери видна была и вторая – судя по мебели, спальня.

Прэн бросил свой тюк на широкую тахту и начал его развязывать.

– Снимайте с себя все, кроме ботинок и носков, – обратился он к Неричу. – Личные документы оставьте в карманах. Да и вообще оставьте все, что есть при вас.

Нерич переоделся.

– И с завтрашнего дня носите вот эту черную повязку на левом глазу. А вот этим, – он взболтал флакон перед носом у Нерича, – сейчас же промойте ваши волосы и брови смочите.

Час спустя Нерич подошел к зеркалу. Он стал совершенно неузнаваем.

– Совсем молодцом. Настоящая рыжая бестия, – с удовлетворением сказал Прэн.

Захватив одежду и белье Нерича, он ушел.

До поздней ночи гость и хозяин сидели за столом, распивая сухое вино и ведя неторопливую беседу. Кратохвил, как решил Нерич, был не последней шестеренкой в машине, сконструированной чехословацкой реакцией. Он знал всех ее лидеров, находился в курсе всех ее планов, без затруднений и не стесняясь в выражениях, давал характеристики видным деятелям.

За короткое время у Нерича сложилось о хозяине определенное мнение. Кратохвил был человеком образованным, начитанным и по характеру энергичным. На его изнеженном лице, белом, как чистый мрамор, светились умные глаза, прикрытые длинными седыми бровями. Только раз или два Неричу удалось хорошо рассмотреть его глаза, когда Кратохвил поднимал брови и возводил глаза к небу. Они показались ему черными, как уголь. Речь Кратохвила никак не вязалась с его саном священнослужителя. Он говорил быстро, горячо, активно жестикулируя при этом.

Больше всего надежд Кратохвил возлагал на Ватикан и на папу.

– Только поддержка и помощь папы могут обеспечить успех переворота, – говорил он. – Наши друзья, американцы и англичане, недооценивают силу святого престола. И это прискорбно. Настало такое время, когда без Ватикана, без папы невозможно думать ни о какой серьезной политической акции. Мы – сила, с которой нельзя не считаться…

Нерич чувствовал, что у него слипаются глаза, а Кратохвил все говорил и говорил…

Утром Кратохвил подал Неричу газету «Лидова демокрацие» и ткнул пальцем в последнюю страницу. Нерич прочитал: «На железнодорожном перегоне Прага – Нимбурк сегодня ночью обнаружен изуродованный до неузнаваемости труп бывшего югославского подданного, врача Нерича Милаша. Можно предполагать, что Нерич стал жертвой несчастного случая».

Нерич успокоился. Вместе с хозяином он долго хохотал над этой лаконичной статейкой репортера.

4

Но органы безопасности не так легко было обмануть, как это казалось Прэну, Кратохвилу и Неричу. Внезапную гибель Нерича работники Корпуса, производившие расследование, взяли под большое сомнение.

– Уж больно неумно состряпали они эту историю, – заметил Лукаш, выслушав доклады подчиненных.

И в самом деле неумно. Квалифицированные эксперты после обследования трупа без особого труда пришли к единодушному мнению, что человек, обнаруженный на рельсах, умер по крайней мере за четыре-пять дней до происшествия. Искалеченное тело и жестоко обезображенная голова лишали возможности опознать погибшего. Но работники следствия выяснили многие детали и обстоятельства. Полуботинки и носки, к счастью неповрежденные, явно не могли принадлежать Неричу, это, не колеблясь, подтвердила Божена. Нерич никогда не носил обуви на каучуковой подошве и не надевал теплых носков.

– Выясните поосторожней, кто автор опубликованной в газете заметки о происшествии, – распорядился Лукаш.

Проверка дала довольно неожиданные результаты: репортер, сообщивший о происшествии, уже две недели как выехал из Чехословакии и сейчас находился в Румынии.

Антонин, продолжая расследование, вскрыл новую деталь: газета с заметкой о происшествии была набрана и отпечатана за три часа до обнаружения трупа на рельсах. Тогда Лукаш распорядился начать розыск Нерича. Факты говорили сами за себя. Не только причастность в прошлом к разведывательной работе заставила Нерича пойти на такую авантюру. Очевидно, и в настоящем было нечто, что толкнуло его на крайний шаг. И это нечто можно было установить лишь с помощью самого Нерича.

Все складывалось так, что Лукаш и по своему служебному долгу, и как коммунист, и как человек, и, наконец, как отец Божены был кровно заинтересован в поимке Нерича.

Никаких улик против Нерича, кроме того, что он в довоенной Чехословакии состоял на нелегальной разведывательной работе, пока не было. Но сердце старого Ярослава подсказывало ему, что он столкнулся с опытным, прошедшим большую выучку и имеющим большую практику врагом.

Ярослав остро и болезненно переживал происшедшее. Оно давило на него двойным прессом. С одной стороны, Ярослав не мог простить себе, как он, работник Корпуса национальной безопасности, человек, обязанный служить примером политической бдительности, – как мог он оказаться таким слепцом и не разглядеть в Нериче чужака? Этому ли учила его партия и опыт жестокой борьбы в подполье? Как мог он, старый коммунист, оставаться равнодушным – или почти равнодушным – к связи его родной дочери с Неричем?

С другой стороны, Лукаш мучился, видя, что жизнь Божены изломана. Она не меньше, если не сильней, чем он, переживала трагедию их семьи.

– Изловить негодяя! Изловить во что бы то ни стало! – повторял Лукаш.

Глава двадцать седьмая

1

– Вы помните, как складывались наши отношения в годы протектората? – спросил Антонин.

Гоуска кивнул головой.

– Благодаря тому, что о вашей принадлежности к гестапо знали лишь мы двое, вы уцелели. Только поэтому уцелел и я.

Гоуска опять кивнул в знак своего полного согласия.

Они встретились поздней ночью в пражском особняке Гоуски. На круглом столике у стены стояли чашки с недопитым черным кофе.

Гоуска высасывал сок из тонко нарезанных ломтиков лимона.

Слива медленно расхаживал по кабинету из конца в конец.

Ворсистый ковер заглушал шум его шагов.

– Я сказал вам, что готов принять участие в общем деле, – продолжал Слива, остановившись против Гоуски. – Но я хочу сначала уточнить наши взаимоотношения. – Следуя примеру хозяина, он взял в рот ломтик лимона и вытер руку салфеткой. – Кажется, я имею право оговорить свои условия?

– Что вы, что вы!.. Об этом не может быть и речи, – ответил Гоуска, выплевывая зернышки.

Слива не торопился. Памятуя указания Ярослава, он действовал рассудительно, спокойно, взвешивая каждое свое слово. Он хотел, чтобы Гоуска хорошо его понял, и старался говорить коротко и ясно.

– Во-первых, я знаю только вас. Пока. А дальше будет видно. Поэтому, ради бога, не сводите меня ни с кем без особой на то надобности. Согласны?

– Безусловно.

– Во-вторых. Как в свое время вы меня, так теперь я вас буду информировать устно и ни в каком случае не письменно. Представьте себе на минуту, что та устная информация о Владимире Крайне, которую вы в свое время дали гестапо, была бы закреплена вами в письменной форме. А? Допустим на минуту, что такой изобличающий документ дожил бы до наших дней? Ведь он послужил бы основанием для ареста не только Крайны, но, пожалуй…

Гоуска промычал что-то нечленораздельное. Он не любил, когда затевали разговор о его былых подвигах, и поэтому поспешил перебить Сливу:

– Согласен с вами полностью. Информируйте меня устно.

– Отлично. И последнее условие. Я буду выполнять только те ваши поручения, которые мне по силам и не смогут поставить под угрозу провала. В этом, я думаю, вы заинтересованы не меньше, чем я. Мой провал – это ваш провал. И наоборот.

– Договорились! – Довольный тем, что все решилось так быстро, Гоуска приподнялся. – Вашу руку. А теперь вот что скажите, – он пытливо посмотрел на Сливу и подмигнул глазом. – В каком положении сейчас расследование гибели врача Нерича? Ну, вы знаете… об этом сообщалось в газетах в прошлом месяце.

– По-моему, расследование зашло в тупик. Во всяком случае, насколько мне известно, до сих пор не удалось установить, сам ли Нерич покончил с собой или его столкнули под поезд. А почему это вас интересует?

Гоуска подошел к Сливе и сказал доверительно:

– Я буду откровенен. Наши общие друзья заинтересованы в том, чтобы расследование никогда не вышло из тупика. – Он рассмеялся и добавил: – Из безнадежного тупика.

– Так оно, видно, и будет, – успокоил Слива. – Все перспективы утеряны, если они вообще были. Да и сам Нерич не стоит того, чтобы его гибелью так долго занимались.

– Вы думаете?

– Конечно. А теперь разрешите мне задать вам один законный вопрос.

Гоуска выразил живейшую готовность слушать.

– Пожалуйста.

– Вы уже не раз в беседах со мной употребляли слово «друзья». Я прошу расшифровать: кого вы имеете в виду? Учтите, что меня интересуют не фамилии. Я хочу знать: американцы они, англичане или французы?

Гоуска тихо рассмеялся.

– Я сейчас объясню, для какой цели мне это нужно, – проговорил Слива.

Через его руки, сказал он, в Корпус национальной безопасности попал документ. Он компрометирует одну американскую чету, проживающую в Праге. Если информация об этом документе попадет в руки англичан или французов, то они, вне всяких сомнений, используют ее в своих интересах и доставят большие неприятности американцам. Слива в этом не заинтересован. У него есть на этот счет свои соображения. Если угодно, он их изложит.

– Друзья – это американцы! – выпалил Гоуска. – Кроме них, я никого не признаю и вам то же советую. А что это за документ? Сказать по правде, вы меня заинтриговали.

Слива охотно ответил на вопрос Гоуски. Дело вот в чем. До войны в Праге жил американский дипломат Прэн. Его знали как Прэна – и только. И сейчас его знают не больше. Но не он главное действующее лицо в этой истории. Речь идет о его жене Эльвире. Антонину Сливе, как «сотруднику» гестапо в период войны и сотруднику Корпуса национальной безопасности после войны, известно, что Эльвира не американка, а немка. Ее фамилия Эрман. Профессия – шантанная танцовщица. У нее есть брат Мориц Обермейер, бывший гестаповец в чине штурмбаннфюрера. Где он сейчас, сказать трудно. На днях, будучи дежурным по Корпусу, Слива принял двух польских артистов. Они и вручили ему документ, о котором сейчас идет речь.

– Дева Мария! – всплеснул руками Гоуска. – Это чрезвычайно интересно!

– Я тоже держусь такого мнения, – подтвердил Слива, достал из кармана бумаги и подал их Гоуске. – Читайте.

Гоуска торопливо подошел к письменному столу, наклонился и при свете настольной лампы прочитал документ:

«Считаем необходимым поставить в известность органы национальной безопасности дружественной нам Чехословакии, что в ее столице нашла себе пристанище некая Эльвира Эрман, ныне жена дипломатического работника США Прэна. Эльвира Эрман, известная танцовщица, по национальности немка, в период оккупации гитлеровцами Польши выступала в ночных локалях Варшавы под именем Регины Манон. Сотрудничала с гестапо и была интимно близка к известному всей Варшаве артисту ревю, варьете и кино Иго Симе. Иго Сим – ополячившийся немец. Некоторое время он выступал партнером звезды увеселительного мира польской столицы – Ганки Ордонки, впоследствии графини Тышкевич. Иго Сим тотчас по приходе фашистов сбросил с себя маску нейтральности. Он сделался значительной фигурой в администрации оккупантов. При содействии Эльвиры Эрман – Регины Манон он выдал гестапо виднейших патриотов из артистических кругов Варшавы. В самый разгар репрессий и террора польские артисты выбрали из своей среды делегацию во главе с популярным артистом, режиссером театра «Атенеум» Стефаном Ярочем и направили ее к Симе. Они не знали, что аресты проводятся по инициативе и благодаря предательству самого Симы, и надеялись, что он, как их бывший коллега, оградит артистов от репрессий. Иго Сим принял делегацию, выслушал Стефана Яроча, а потом плюнул ему в лицо и избил на глазах у всех. Польские патриоты не простили этого гнусного поступка. Вскоре обнаружили труп Иго Симы: он был повешен в своем служебном кабинете. Гестапо при активном содействии Регины Манон схватило и казнило более двадцати артистов, а Стефана Яроча бросило в Освенцим. Вслед за этим исчезла Регина Манон. Она знала, что ей не миновать карающей руки патриотов. И вот теперь она объявилась в Праге, о чем мы и ставим вас в известность».

– Вот это крепко! – покачал головой Гоуска, возвращая документ. – А я ведь знаю Эльвиру, и, признаться, меня не удивляет все то, что здесь написано. Между нами говоря, я в свое время увлекался ею и даже пользовался взаимностью.

– Даже так? – удивился Слива.

– А вы думаете, я всегда был таким добропорядочным буржуа, как сейчас? О нет, батенька! Я был изрядным ловеласом. Ну, и Эльвира была в то время, скажу я вам… – Гоуска поцеловал кончики своих пальцев. – Правда, дорого она мне обходилась, но что дорого, то и ценно. А жаль, что она влипла. Смотрите, каковы эти польские актеришки! Злопамятны и глазасты. Нашли. Каких же последствий можно теперь ждать?

– Последствия предсказать нетрудно, – спокойно сказал Слива. – Заявление попадет в руки министра внутренних дел, он войдет с представлением в министерство иностранных дел, а Масарик разразится вербальной нотой и потребует удаления этой опасной персоны из Чехословакии. Вот и все.

Гоуска пригладил ладонью свои редеющие волосы.

– Сильно.

– Что касается меня, – продолжал Слива, – я предвосхитил бы события, чтобы не дать повода для вербальной ноты. Надо выбить козыри из рук министра внутренних дел.

– Каким же образом?

– Заблаговременно откомандировать из Чехословакии жену Прэна.

Гоуска ударил себя по лбу.

– Правильно! – воскликнул он. – Лучше выехать по собственному почину, чем ждать, когда тебя с треском выдворят.

У Гоуски вылетели из головы все вопросы, которые он собирался решать с Антонином.

– Знаете что, – торопливо произнес он, – давайте-ка отложим беседу до завтра.

«Сильно задело», – подумал Слива, вставая.

2

Антонин мысленно анализировал только что происшедший разговор с Гоуской. Кажется, он держал себя правильно и не сказал ничего лишнего. Все его условия Гоуска принял. Это развяжет Сливе руки. «Заявление» поляков произвело нужный эффект. Ведь арестовать Эльвиру, как жену дипломата, не так просто, а выселить можно – и чем скорее, тем лучше. Она играет не последнюю скрипку в сговоре реакционеров. А при удачных обстоятельствах удар по Эльвире затронет и Прэна. Это будет совсем хорошо. Да и с Неричем картина проясняется. Ярослав прав. Теперь не приходится сомневаться, что гибель Нерича инсценирована, хоть и топорно это сделано.

Потом его мысли перекинулись на Божену.

Только сегодня Антонин узнал, что Божена покинула квартиру мужа и снова поселилась у отца.

«Надо к ним зайти, – решил он. – Не знаю, как Божена, а Ярослав будет рад мне. Может быть, и она будет рада. Могу ли я оставить их в горе? Обязательно зайду. И не позднее, чем завтра, прямо со службы. Приду как старый верный друг. Никаких обид, претензий или намеков. Пусть все мои переживания останутся при мне. Божена теперь глубоко раскаивается в своей ошибке. Нужно заранее придумать тему для разговора, чтобы Божена чувствовала себя легче. Да вот! Захвачу с собой и прочту им письмо Глушанина. Ведь Максим половину страницы написал специально для Ярослава и Божены. И ответ составим вместе. Максим будет рад! Ждет ответа от меня, а получит сразу от троих. Эх, Максим, Максим… далекий мой друг! Ты, наверно, уже забыл, как я учил тебя чешскому языку в дрезденском концлагере. Много горя выпало нам на долю, а сейчас все забыто, и только твое письмо заставило оглянуться на пережитое. Желаю тебе удачи, Максим. Учись. Когда окончишь академию, приедешь к нам в гости, а нет, так я приеду к тебе, хочется еще раз побывать в Москве. Ее теперь, пожалуй, не узнать. Миллионы людей во всем мире произносят это слово – Москва!.. Итак, решено. Завтра пойду к Лукашам. Ни о чем не стану говорить – только о письме. Прочтем и сразу же засядем за ответ. Максим просит, чтобы я ему написал полный текст нашей партизанской присяги. Готовит книгу о движении сопротивления в Чехии. Упорный человек. Значит, дороги ему годы нашей общей борьбы».

3

Выслушав Гоуску, Сойер долго сидел с оторопелым видом. Заявление поляков произвело на него впечатление куда более сильное, чем на Гоуску. И это вполне понятно. Гоуска был одним из исполнителей, а в руках Сойера сосредоточена часть руководства широкой заговорщицкой сетью.

– Не везет! – резюмировал он.

И в самом деле не везло. Началось с того, что над Неричем нависла угроза разоблачения, и пришлось убирать Пшибека. Не успели вылезть из этой истории, как встал вопрос о спасении Нерича от полного провала. Потом «погорел» и лишился места начальник гаража автобазы. Затем глупо, совсем по-дурацки погиб Людемир Труска вместе со своим напарником. Вслед за этим – нет, незадолго до этого – преподнес сюрприз этот полоумный гестаповец Обермейер. Куда он бежал? На что рассчитывает в дальнейшем? И, наконец, письмо поляков… Какой-то вихрь неудач.

Сейчас остается единственный выход – идти к послу. Больше ничего не придумаешь. Идти и рассказать о сложившейся опасной ситуации. Легко представить себе, какую он скорчит рожу. Всю эту историю он использует против него, Сойера, и преподнесет ее в самом отменном виде государственному секретарю Джорджу Маршаллу. Вот, мол, полюбуйтесь на творчество мастеров из Управления стратегических служб! Каковы? Видите, какие они откалывают штучки?

Как будто самому ему не доводилось откалывать штучек. И откуда только этот Штейнгардт, этот бывший меховщик, набрался спеси? Когда он научился разбираться в разведывательных делах? Если бы Борна сюда… Этот любого умеет осадить и поставить на место. На Борна голоса не повысишь. Он знает себе цену.

– Да, послу эта история придется не по вкусу, – вырвалось у Сойера.

– Я думаю, – сочувственно отозвался Гоуска.

– Что вы думаете?

– Что послу действительно это не понравится.

Сойер буркнул что-то под нос и выругал себя: «Черт знает что! Начинаю заговариваться». Он поспешил рассеять невыгодное впечатление, которое могло сложиться у Гоуски, и резко переменил тон.

– А в лице Сливы вы приобрели дельного человека, – заметил он. – Насколько я вас понял, он не лишен сообразительности. Это важно. Хочу верить, что надежды, которые возлагает на него господин Борн, Слива оправдает.

Похвала польстила Гоуске. Он редко слышал комплименты по своему адресу, чаще хвалил себя сам. Не зная, как ответить на слова Сойера, он проговорил:

– Да, мы поняли друг друга.

– Это ваш несомненный успех. Закрепляйте и расширяйте его. Я не склонен встречаться с Антонином Сливой. Оставим это за Борном.

Выдержав паузу, Сойер спросил:

– Выходит, что вы со Сливой поменялись ролями?

– Именно?

– При немцах он был вашим шефом, а теперь как будто вы его шеф.

Сойер хихикнул.

Глава двадцать восьмая

1

Меры, принятые по розыску Милаша Нерича, ничего не давали. Нерич как в воду канул. Корпус разослал репродукции с его фотокарточек во все пограничные пункты, на аэродромы, на вокзалы. Но отовсюду поступали краткие неутешительные депеши: «Не обнаружен», «Не появлялся», «Не замечен».

Весьма шаткие надежды на то, что Нерич появится на квартире вдовы Пшибек, тоже не сбылись. Антонин Слива доложил Лукашу, что сотрудники, ведущие наблюдение за ее домом, выяснили: за последнее время к Пшибек дважды наведывалась неизвестная женщина, а из мужчин не приходил никто.

– На кой мне черт эта женщина! – разозлился Лукаш. – Только голову морочите! – И сразу спохватился. – Лицо женщины видели?

– Нет.

«А если это Нерич приходит к ней, переодетый женщиной? – мелькнуло подозрение. – Чем черт не шутит».

– Сфотографируйте ее, – приказал он.

– Это невозможно, – ответил Антонин. – Она приходила оба раза с наступлением полной темноты; лицо ее было закрыто вуалеткой. Если придет еще раз, то, конечно, опять вечером.

Лукаш отдал распоряжение установить личность этой женщины…

И сегодня утром ему доложили, что к Пшибек приходит Жакелина Фреснал, врач французского посольства в Праге. Вчера ночью она снова посетила квартиру Лоретты.

Лукаш ничего не мог понять. Все перепуталось. Что может быть общего между Жакелиной Фреснал и Софией Пшибек? Лукаш строил догадки, прикидывал и так и этак, на разные лады, но найти ключ к этой истории так и не мог. Он знал, что Жакелина Фреснал состоит в интимной связи с заместителем французского военного атташе капитаном Винсеном, а последнего подозревают в шпионаже. Но отношение к ним Лоретты было для него абсолютно неясным.

Много раз изучал Лукаш материалы, собранные на Лоретту, и каждый раз убеждался, что ни в каких тайных делах она не замешана. Какое-то непонятное совпадение. Возможно, Лоретта шьет на Фреснал или оказывает ей какие-нибудь другие услуги.

– Вы уверены, что именно к Пшибек приходила Фреснал?

Антонин ответил, что ручаться за это трудно. Из коридора можно попасть в три квартиры.

Лукаш окончательно расстроился: «Толчем воду в ступе». Что же предпринять, чтобы внести ясность в дело? Самому навестить вдову Пшибек и побеседовать с ней? Не совсем удобно. Устроить засаду? Пока нет оснований.

И здесь он вспомнил Божену. Вот кто может помочь! Ему припомнилось признание дочери, что София Пшибек вызвала в ней симпатию. Верно! Нужно попросить Божену, чтобы она навестила Софию. Возможно, что-нибудь выяснится.

Раздался телефонный звонок. Лукаш снял трубку. Говорил начальник. Он предупреждал: сейчас к Лукашу зайдет рабочий с пассажирского аэродрома. Его заявление заслуживает всяческого внимания. Следует поручить кому-нибудь поговорить с этим рабочим.

Лукаш передал приказание Антонину Сливе:

– Поди, займись.

«Опять новое дело! – вздохнул Слива. – Ну и времечко».

Пожилой, сильно потрепанный жизнью человек вошел к нему в комнату и без приглашения сел.

– Уф, точно гору перевалил! – сказал он, отдуваясь. Его карие глаза выражали нетерпение.

– Рассказывайте, в чем дело. Я вас слушаю, – сказал Слива.

Рабочий только и ждал этого. Он заговорил несвязно, скрипучим голосом:

– Да вот, происшествие, – он развел руками. – Не то мне забили голову всяким сором, не то моему другу Яну блажь пришла. Не хочу грешить против истины – сегодня с утра я опрокинул пару кружечек пльзенского, но Ян уверяет, что у него во рту и росинки не было. Но что такое пара кружек, я вас спрашиваю? Пара кружек нынешнего слабенького пива? Это и для ребенка пустяк, а я, слава богу, по шестому десятку пошел…

Слива еще не мог уловить смысла этого заявления. Почему оно заслуживает внимания? Впрочем, рабочий только приступал к делу.

Он задохнулся вдруг в пароксизме сухого кашля и с трудом отдышался. Снова послышался его скрипучий голос:

– Я и Ян загружали сегодня утром самолет. Грузовой самолет международной линии. Чего только не таскали мы, даже ящики с пивом. А потом нам попался кофр, здоровенный такой. Мы с Яном подняли его, понесли. А на лесенке какой-то черт толкнул меня под руку. «Ах, чтоб тебя разорвало!» – подумал я и не удержал свой край кофра. Он – стук о ступеньку, потом – стук об землю. У меня с перепугу под ложечкой заныло. Что, если в кофре посуда? Вот, думаю, завернется дело! И здесь мне показалось, будто внутри кофра кто-то охнул. Ну, вроде как человек. Я покосился на дружка Яна. Он сопит и сердится. На меня сердится, что я не удержал конец.

Слива весь ушел в слух.

– Тут я решил, что все дело в пиве. Все-таки, как ни говорите, а две кружки пльзенского. Это я вам в шутку сказал, будто оно слабенькое. Оно теперь такое… сами знаете. Сразу забирает, особливо натощак. Втащили мы этот кофр в самолет и идем с Яном обратно, за новым грузом. Тут Ян мне и говорит: «Юлиус, вы что-нибудь заметили?» – «Нет», – отвечаю я. «Разрази меня гром, – говорит Ян, – если в кофре не сидит живой человек. Я отчетливо слышал, как он два раза охнул». – «Два раза?» – спрашиваю я. «Точно, два раза, – отвечает Ян и осеняет себя крестным знамением. – Не сойти мне с этого места!» Ну, вот мы и решили: перво-наперво к ребятам в Корпус. Разбирайтесь в этом деле.

– Номер самолета помните? – быстро спросил Слива.

– А как же! Сто семьдесят шестой. Парижский.

Слива позвонил на гражданский аэропорт и попросил задержать самолет до его приезда. Потом, доложив свои соображения Лукашу, он вызвал машину.

«Кажется, и предупреждать не стоило, – думал он по дороге на аэродром. – Нелетная погода».

Хлестал дождь вперемешку с мокрым снегом. Даже на близкое расстояние видимость была скверная. Хлопья снега, большие, как бабочки, залепляли лобовое стекло, и «дворник» работал с трудом, с покряхтываньем и жалобным поскрипываньем…

Слива поднялся в самолет вместе с рабочим, и тот показал ему загадочный кофр. Слива осмотрел его и обнаружил узкие длинные щели вдоль стенок.

«Неспроста эти щели, – отметил он. – Похоже, позаботились, чтобы человек не задохнулся».

Когда ему показали документы на кофр, у него глаза полезли на лоб от удивления. Он тотчас распорядился, чтобы кофр отнесли в таможенный зал, и вызвал чиновника, производившего осмотр груза.

– Что в кофре? – спросил он его.

Таможенник заметно смутился, помешкал и довольно сбивчиво стал говорить, что в кофре разные домашние вещи в дозволенной инструкцией норме. Он лично осматривал вещи и может перечислить их по памяти.

– Попробуйте это сделать, – предложил Слива.

Но таможенник еще больше смутился и понес околесицу. По его словам выходило, что из Праги в Париж в кофре отправляли эмалированную посуду, кухонную утварь и электрооборудование. Таможенник болтал все, что с ходу приходило ему в голову. Перед Сливой был субъект не слишком строгих правил.

– Присядьте, – показал ему Слива на стул и вызвал дежурного по аэропорту, старшего таможенника и командира экипажа самолета. – Сундук придется вскрыть и составить акт, – объявил он. – Корпус национальной безопасности располагает сведениями, что в нем находятся вещи, не имеющие никакого отношения к домашнему обиходу.

Служащие молча переглянулись. Потом дежурный, опомнившись, послал за слесарем…

Наконец верх кофра приподнялся. Было чему удивиться! Внутри кофра, освобожденного от внутренних переборок, неподвижно лежала пожилая женщина, обложенная надувными резиновыми подушками.

Слива наклонился и пощупал пульс у этого живого груза.

– У нее обморок от испуга, – сказал он, усмехнувшись. – Пожилой человек. Видно, сердечко не в порядке.

Рабочий – тот, который приходил в Корпус, – протискался к сундуку, внимательно всмотрелся в странную пассажирку и посочувствовал своим скрипучим голосом:

– Эх ты, сердешная! Да разве можно в таком почтенном возрасте отваживаться на воздушное путешествие… Да еще в сундуке!

2

Софию-Лоретту Пшибек и Антонина Сливу, разделял служебный стол.

– Стало быть, вы отказываетесь говорить правду?

– Я давно рассказала вам все.

– В таком случае у меня есть к вам несколько вопросов.

– Пожалуйста.

– Откуда вы взяли семь тысяч крон на подкуп таможенника? – спросил Слива.

София-Лоретта пожала плечами. Она никому не давала взяток.

– Допустим, что это так, – согласился Слива. – Теперь скажите мне: как вам удалось накопить сорок тысяч крон и около девяти тысяч долларов, которые были обнаружены в подушке вашей постели?

Пшибек, не задумываясь, объяснила, что это личные сбережения ее и ее покойного мужа. Она до войны хорошо зарабатывала, но жила скромно.

– Деньги, найденные у вас, не довоенные, – опроверг ее слова Слива. – Эти деньги выпущены после реформы сорок пятого года, а вы мне говорили, что приехали в Чехословакию в сорок седьмом году. Как увязать ваши слова с этими фактами?

– Это уж ваше дело увязывать. Я подтверждаю то, что уже сказала.

– Кто вас устроил на работу в аэропорту?

– Никто. Сама устроилась.

– Есть ли у вас знакомые из числа иностранных подданных?

– Нет, – лаконично ответила Пшибек.

Она упорствовала, вступала в спор, пыталась опровергнуть неопровержимые улики.

Слива порылся в папке и вынул несколько исписанных листов бумаги, сколотых скрепкой.

– Эти бумаги изъяли у вас. Здесь занесены все действующие пассажирские и транспортные самолеты, – он перевернул лист, – персонально перечислены все летчики. На некоторых из них даже даны характеристики. Какое отношение имеет все это к вашим обязанностям синоптика?

Молчание.

– Кто автор этой открытки?

– Там поставлена фамилия. Громадский.

– Комендант одного из военных аэродромов?

– Кажется. Точно не знаю.

– В каких отношениях вы с ним состоите?

– Об этом нетрудно судить по открытке. Он давно ухаживал за мной, а когда я овдовела, ухаживания стали более настойчивы. В открытке он просит меня, чтобы я пришла на свидание.

Пшибек продолжала лгать и изворачиваться. Она стала нервничать, дерзить. Но Слива становился все спокойнее и увереннее. Он хорошо помнил наставление Ярослава Лукаша: «Следователь, начинающий нервничать и кричать на арестованного, этим самым обнаруживает свое бессилие».

– Ну что ж, – проговорил он. – Я вынужден дать вам очную ставку с женщиной, которую вы пытались отправить в Париж в кофре. А также с таможенником.

Слива положил руку на трубку телефона.

– Не теряйте времени, – неожиданно заявила Пшибек. – Дайте мне бумагу и ручку, и я все напишу. Игра окончена. И, если можно, предложите мне сигарету.

3

Доклад Антонина Сливы слушали его непосредственный начальник Лукаш и один из руководителей Корпуса.

Лукаш сидел у окна и следил за тем, как по стеклу, обгоняя друг друга, а потом соединяясь в общий ручеек, сбегали дождевые струйки.

Слива говорил, стоя у прямоугольного большого стола, и изредка заглядывал в развернутую перед ним папку.

Он докладывал. Таможенник не в курсе дела и не знал, что спрятано в кофре. За то, что не осматривал кофр, он получил от Пшибек взятку – семь тысяч крон. Его дело следует передать судебным органам и привлечь к ответственности как уголовного преступника.

София-Лоретта – с 1935 года «рафинированная» шпионка. В 1945 году она сблизилась с коммунистом, партизаном Пшибеком, сумела влюбить его в себя и вышла за него замуж. В 1947 году покинула Югославию вместе с мужем. Этому предшествовала хитроумная комбинация, разработанная французской разведкой.

К таинственному убийству мужа София-Лоретта никакого отношения не имеет и пролить свет на это преступление не может. Для нее самой оно загадка.

На службу в аэропорту ее устроили французы через свою старую агентуру в авиакомпании «Аэро-Франс».

Женщина, обнаруженная в кофре, – жена чешского военного преступника Кальмена, скрывающегося во Франции. София-Лоретта, выполняя поручения французской разведки, уже дважды отправляла самолетами живой груз.

Слива закончил и начал перелистывать бумаги, проверяя, не упустил ли он что-нибудь из виду.

– С кем из французов она была связана? – спросил начальник.

– С Жакелиной Фреснал.

– А какие у вас данные о коменданте Громадском?

– Да! – спохватился Слива. – Я забыл о нем сказать.

По поручению французов, дополнил он, София-Лоретта готовила Громадского к вербовке. Она была уверена, что удастся привлечь его к работе. К этому были все основания. Громадский с 1934 года сотрудничал со вторым отделом Польского генерального штаба и работал на связи у полковника Ковальского. После оккупации Чехословакии гитлеровцами Громадский бежал в Польшу и там по заданию польского генштаба содействовал генералу Прхале в формировании чешского легиона. Затем Громадский побывал во Франции, Англии, Испании и в 1945 году возвратился на родину. Располагает обширными связями среди старых летчиков, чем и привлек к себе внимание французов. София-Лоретта назвала трех человек из лиц аэродромной службы, завербованных ею для работы в пользу французской разведки.

– Все? – спросил шеф.

– Все.

– Вот вам и печальная вдовушка! – рассмеялся шеф. – Еще немного, и она обвела бы вас вокруг пальца. А вы – нас.

– Я уже сделал для себя все выводы, – заметил Слива.

Лукаш обернулся от окна.

– А что она говорит о Нериче?

– Ничего интересного. Она презрительно именует его перерожденцем.

– Занимательно!

– Выходит, своя своих не познаша? – спросил начальник.

– Выходит, так.

Начальник встал.

– С Громадского не спускайте глаз. Это тип опасный.

Глава двадцать девятая

Божена с головой ушла в учение. Только в нем она находила душевный покой, забывалась хоть немного. Но стоило ей только выйти из университета, как все пережитое снова мучило и угнетало ее.

Вместе с отцом она была в Центральном комитете партии. Они давали объяснения. Мучительно стыдно было смотреть в глаза секретарю. Отец и Божена, оба бывшие подпольщики, люди, прошедшие суровую школу революционной борьбы, не сумели разобраться в презренном человеке… Так, не следя за собою, можно притупить и потерять бдительность. Конечно, больше всего повинна она, Божена. Она так и сказала секретарю. И спасибо партии – она отнеслась к ним снисходительно и человечно, поверила, что оба они честные коммунисты, но допустили большую ошибку. Жестокий урок!..

Сегодня Божена задержалась в университете. Было партийное собрание. Опять говорили о министрах-католиках, национальных социалистах. Их теперь уже открыто называют реакционерами. Не маскируясь, они саботируют работу правительства, срывают заседания, навязывают ненужные дискуссии. Докладчик из горкома приводил факты прямого саботажа и антигосударственной пропаганды. Реакционеры пытаются обработать в нужном для себя направлении студенческую молодежь. Кое-кто из студентов попадается на их удочку и начинает подпевать им. Надо поднять и усилить политическую работу.

Божена выступила в прениях. Она напомнила, что среди беспартийных студентов много бывших партизан, людей, искренне преданных делу. Они должны стать опорой коммунистов в университете.

Приняли решение: собрать студентов – участников движения сопротивления и провести с ними специальную беседу. Эту работу возложили на Божену.

… Отец еще не возвращался. Божена принялась готовить ужин. Переезд к отцу в тот день, когда исчез Нерич, немного облегчил ее душевное состояние. Близость родного человека благотворно сказалась на ней. У старого Ярослава на сердце тоже лежала тяжесть, но он нашел в себе силы морально поддержать любимую дочь. Больше всего его угнетало, что он, старый большевик, не рассмотрел гнилое нутро Нерича и потворствовал его сближению с Боженой. Зятя он в нем не нашел. Он и Нерич как были, так и остались чужими людьми. И виделись-то они после свадьбы не больше двух-трех раз. Ярослав успокаивал себя тем, что все совершилось и закончилось быстро, в несколько месяцев. Он мысленно благодарил вдову Пшибек, которая своим появлением ускорила развязку.

С работы Лукаш пришел усталый, немного расстроенный делами по службе. Но, едва переступив порог дома, подтянулся, приободрился. Он щадил и берег свою дочь. Окинув взглядом стол, он с наигранным весельем в голосе спросил:

– Значит, пируем?

– Сегодня суббота, отец, – сказала Божена.

– А разве я отказываюсь? Наоборот, я всей душой за пир.

Он прошел в свою комнату переодеться. Стягивая с себя брюки и ботинки, Ярослав думал: странное существо человек, глубоко врастают в него привычки. Взять его самого. Как только Божена уехала после свадьбы, он потерял всякий покой. Болтался по опустевшей квартире, как чужой. Спал тревожно, урывками, пропал аппетит. И часто в бессонные ночи думал с тоской и горечью: неужели вот так, до самого гроба, будет он влачить свои одинокие дни, не видя подле себя близкого человека, его маленьких забот? Некому сказать теплое слово и не от кого его услышать, переброситься хоть несколькими фразами… А ведь он мечтал о горластом внучонке!

– Ты скоро, отец? – послышался голос Божены.

– Сейчас, дочка, сейчас, – отозвался Ярослав, натягивая на себя пижаму и засовывая ноги в домашние туфли.

Только они сели за стол и Ярослав протянул руку за бутылкой пива, как в коридоре послышались гулкие шаги и вслед за ними стук в дверь.

– Да, войдите! – громко крикнул Ярослав.

Пришел Антонин Слива.

– Добрый вечер! Решил внезапный налет на вас сделать, – произнес он, снимая с себя штатское пальто. – И как лихо подгадал: прямо к столу. Вы, кажется, еще и не приступали?

– Садись, садись… Мы тебе всегда рады.

Ярослав вышел из-за стола. Он чувствовал некоторую неловкость. После памятного объяснения они не встречались вне служебной обстановки.

И растерянность, и смущение, и негодование переживала Божена. Зачем он пришел? Неужели у него нет сердца? Как он не может понять, что горе ее и так тяжело, чтобы еще больше обострять его?

– Здравствуй, Боженочка!.. Здравствуй, Ярослав! – Антонин пожал им руки и, словно отвечая на мысли Божены, сказал: – Все никак не мог выбраться к вам. Я письмо получил от Максима.

Божена не могла сдержать радости.

– От Глушанина?

– Да, совсем недавно получил.

– Ты сначала выпей, – сказал Ярослав, наливая Антонину стакан пива. – Выпей, а потом будешь рассказывать. Хорошо это ты надумал – зайти.

– Зачем мне рассказывать, – возразил Антонин и выпил пиво большими глотками, – мы будем сейчас письмо вместе читать. Я его захватил с собой.

Божена облегченно перевела дух. Она вначале заподозрила, что Антонин обманывает ее, и сообщение о письме – только повод, а пришел он из любопытства или затем, чтобы поторжествовать над ней.

Она поставила перед Антонином тарелку, положила нож и вилку.

– Ешь. И ты, отец, тоже.

– За мной остановки не будет, – весело отозвался Антонин, перекладывая к себе на тарелку кусок заливной рыбы. – Откровенно говоря, я сегодня не обедал.

Ему было радостно видеть Божену в прежней обстановке и вдруг показалось, что ничто не изменилось за эти полгода, что все идет по-старому и не было никаких потрясений и несчастий.

Неловкость, которой были скованы Ярослав и Божена, тоже незаметно исчезла.

После ужина читали письмо. Читала Божена вслух, а Антонин и Ярослав слушали, покуривая: один – свою заветную трубку, другой – сигарету.

Божена сидела в кресле, освещенная лампой. Антонин ничего не слышал и не видел, кроме ее голубых глаз, взгляд которых еще мог согревать других, но сама она этого тепла не чувствовала. «Она все так же ясна, проста и непосредственна, – думал он. – К таким женщинам грязь не пристает».

Глушанин писал, что войну закончил на Дальнем Востоке, а теперь второй уже год учится в Военной академии. Обзавелся семьей: жена и сын. Часто вспоминает о годах боевой дружбы с чешскими друзьями, рассказывает товарищам по академии о Божене, Ярославе, Антонине.

Письмо перечитали дважды; во второй раз читал Ярослав. А потом по настоянию Антонина сели за ответ. Писала Божена. Начали так:

«Дорогой Максим Андреевич! Вы и представить себе не можете, какую радость доставила ваша весточка. Как приятно сознавать, что дружба, возникшая в совместной борьбе и скрепленная кровью, оставила в каждом из нас глубокий след и продолжает жить в наших сердцах. В прошлом году в Праге был большой праздник. Наш праздник. Состоялась грандиозная демонстрация партизан. И как мы жалели, что в числе многих гостей – партизан Югославии, Болгарии и Советского Союза – не было вас! На Староместской площади, неподалеку от которой – помните? – мы защищали баррикаду, был проведен митинг. Выступали бывшие партизаны, выступал и ваш партизанский генерал, дважды Герой Советского Союза товарищ Ковпак. Тогда мы приняли новую присягу. Видимо, о ней вы и спрашиваете нас?..»

Ушел Антонин поздно. В прощальном пожатии его руки Божена не могла не почувствовать всей силы глубокого и верного чувства Антонина.

В дверях она сказала ему:

– Антонин, я очень хочу, чтобы София Пшибек зашла к нам… Может быть, ты встречаешься с ней? Или знаешь ее адрес?

Божене почему-то казалось, что Антонин обязательно должен встречаться со вдовой Пшибек.

Лукаш нахмурился. Оживленное лицо Антонина сразу стало серьезным. Он стоял у притолоки раздумывая, как осторожнее и мягче ответить Божене. Потом посмотрел на Лукаша. Но смягчить факт ареста было невозможно.

– Забудь о ней навсегда, – сказал Антонин и понял, что этой фразой ему не отделаться.

– Почему?

Божена встревожилась.

– Пшибек сегодня арестована. Она оказалась активной шпионкой, – вмешался Лукаш.

После тягостного молчания Божена спросила:

– И это правда?

– Да, истинная правда. Я тоже ошибался в ней. Я считал ее честным человеком, а сегодня она призналась мне во всех смертных грехах, – ответил Антонин.

Глава тридцатая

Минул январь сорок восьмого года. Установилась бодрая зимняя погодка. Между селами и деревнями пролег санный путь. Крестьяне надели теплые свитки и полушубки, пражане – шубы. Сезон был глухой, но от «туристов» нет отбоя. Куда ни глянь, везде туристы. Да и не только праздные туристы мозолили глаза – депутаты зарубежных парламентов, сенаторы, журналисты, специалисты, разнорабочие, деловые люди метались по всей стране, прислушивались, приглядывались, всюду совали свой нос.

Полки книжных магазинов и киосков ломились под тяжестью иностранных книг. На экранах двадцати пяти лучших кинотеатров Праги демонстрировались американские фильмы.

Реакция, с надеждой взирая на запад и не без тревоги на восток, готовилась к бою. А тем временем трудовой чехословацкий народ упорно и уверенно восстанавливал хозяйство, разрушенное войной.

Тянулись к небу фабричные трубы, высокие корпуса новых заводов. Увеличивалось в стране железнодорожное движение. Возводились жилые дома. Возникали новые села и поселки.

Торжествовал труд. В быт прочно вошли субботники. Участники созданных по призыву коммунистов добровольных бригад отдавали государству безвозмездно один рабочий день в неделю.

Рабочие показывали образцы стахановского труда, перекликаясь своими достижениями с передовиками-производственниками Советского Союза.

«Шкода», кроме тракторов, спускал с конвейера мощные локомотивы, электромоторы, сложные станки.

«Колбен-Данек» производила турбокомпрессоры и моторы.

«Зброевка» наладила серийный выпуск тракторов и грузовых автомобилей.

«Татра» выпускала комфортабельные лимузины и пополняла железнодорожный парк страны новыми вагонами.

На мотоциклах «Ява» ездили крестьяне, рабочие.

«Батя» работал для народа, и ему помогали заводы «Фатра» и «Матадор».

Текстильные ткани тысячами километров сбегали со станков на заводах бывшей фирмы Маутнер в Находе.

В собственность государства перешли нефтеперегонные заводы «Фанто» в Пардубице, «Аполло и К°» в Братиславе, «Сталро» в Дубове, «Вакуум ойл К°» в Колине, «Бензол ледира К°» в Кралупах.

На базе национализированных предприятий возникли новые фирмы: «Синтезия» в Семтине, Гидрогенизационный комбинат имени Сталина в Мосте, химический комбинат в Моравской Остраве, «Сполек про химицкоу в гутни выбору» в Праге.

Открылось свыше двух тысяч новых школ и сто пятьдесят новых кинотеатров в стране.

В деревню пришел трактор. Сеть кооперативных и государственных МТС росла и укреплялась.

В Карловых Варах, где до сорок пятого года все предприятия, от крупных отелей и до мелких лавчонок, принадлежали немцам, теперь кипела и спорилась работа. Сюда съехались чехи, словаки. Был выброшен лозунг: «Здравницы – только трудящимся».

Народ был занят созидательным трудом.

Глава тридцать первая

1

Официальное распоряжение немедленно покинуть Чехословакию вызвало со стороны Эльвиры бурю возмущения. Не выбирая выражений, она ругала американское посольство, испугавшееся возможности вербальной ноты от лица чешского правительства.

– Они с ума спятили! – кричала разъяренная Эльвира. – А мои заказы у семнадцати портних? Пока я не получу свои платья, и на шаг не стронусь с места!

Сойер, оказавшийся случайным свидетелем этой бурной сиены, напомнил Эльвире:

– В вашем распоряжении осталось только одиннадцать часов. Поторопитесь. Завтра в семь утра вы должны быть уже на границе.

Ярость Эльвиры сменилась жалобами. Ей хотелось плакать, но слез не было. Всеми силами она пыталась выдавить их и хныкала.

Прэн посоветовал:

– Бери машину и поезжай в город. Кое-что ты успеешь еще сделать.

Одновременно с судьбой Эльвиры нежданно-негаданно решилась и его судьба. Борн предложил Прэну покинуть Чехословакию. «Их знают как мужа и жену, и этого достаточно, – писал он в своей телеграмме. – Пусть Сойер примет от Прэна всю квалифицированную агентуру, призванную играть роль в назревающих событиях».

После ухода Эльвиры Сойер и Прэн приступили к совещанию. Часть агентуры Прэна решили переложить на Нерича. Атмосфера разрядилась: Нерича считали покойником. Договорились передать ему Лишку, «Наварро» и «Раймонду». «Орла» – Кратохвила Сойер оставил за собой.

«Орел» – опытный и старый агент Ватикана – проводил деловые встречи и беседы с монсеньерами Галой, Шрамеком и пользовался особым расположением архиепископа Берана. Оставив «Орла» за собой, Сойер только выигрывал, не говоря уже о том, что это обеспечивало ему информацию о всех политических событиях в стране.

– Приступим сейчас? – спросил Прэн.

– Да, немедленно, – ответил Сойер.

2

Губерт Янковец, тот самый Янковец, который в бесславные дни протектората работал оружейником в «правительственных войсках», подходил, поглядывая по сторонам, к Центральному совету профсоюзов на Перштыне. Краем уха он слышал, что в Центральном совете можно отыскать Мораву. Он плохо знал этого человека, с которым не больше двух раз встречался в памятные майские дни. Отыскать других знакомых он не надеялся. Адам Труска? Но где его искать? Ковач? Скибочка? А где этих найти? Давно разбрелись в разные стороны. Времени у Янковца было мало. Он шел довольно быстро, едва успевая козырять направо и налево офицерам, встречавшимся ему по пути.

Неподалеку от совета он вдруг остановился. Прямо на него шла молодая, стройная, невысокая женщина, одетая в осеннее драповое пальто. От радости сердце в груди Янковца гулко заколотилось: он узнал эту женщину.

– Божена! – крикнул Янковец.

– Товарищ Янковец! – радостно улыбнулась Божена. – Вы откуда?

– Из Моста… Из Моста… Я там с июня сорок пятого. В полку. По-прежнему оружейником. У меня очень важное дело в Праге, а времени в обрез. Я самовольно отлучился из полка, и мне может влететь под самую завязку.

– Что за дело? – спросила Божена.

– Государственного значения… Тут не место рассказывать.

– Может быть, поедем к нам на квартиру?

Янковец с радостью ухватился за приглашение.

– Это самое лучшее. Ведь я шел сюда, чтобы разыскать Мораву. Наверно, он давно забыл меня.

– Не думаю, – улыбнулась Божена.

– Ох, как же это хорошо, что я встретил вас! Только вот боюсь: влепят мне по первое число за самовольный отъезд. Конечно, уже спохватились, ищут. Шутка ли – оружейник пропал на двое суток!

– А вы не волнуйтесь. Будем надеяться, что все обойдется хорошо. Пойдемте к трамваю. Расскажите мне – как вы живете?

– Да вот прыгаю помаленьку. Недавно болел. Прохватило сквознячком, ну и слег. Годы не те, милая, чтобы здоровьем хвастаться. Как ни говорите, а полвека жизни за спиной.

В трамвае они вспоминали старых друзей. Божена рассказала все, что знала о Труске, Коваче, Скибочке.

Дома Божена порывалась угостить неожиданного гостя, но Янковец отказался наотрез.

– Что вы, милая, до кофе ли мне?

Сидя на диване, Янковец напряженно ждал Ярослава. Наконец он решительно заявил:

– Больше не могу. Никак не могу, на поезд опаздываю… Слушайте меня внимательно, а лучше возьмите на карандашик. Дело важное. А потом передайте кому следует.

Янковец начал свой рассказ.

Суть дела заключалась в следующем. В квартире Янковца снимает комнату инженер-технолог с химического комбината. Человек одинокий. Они сдружились, сблизились. Частенько даже перекидывались картишками – так, для забавы, в «свои козыри». Фамилия инженера – Арнольд Тука. Он член народной партии католиков. Все шло хорошо, но вдруг Тука стал проявлять повышенный интерес к полку, в котором служил Янковец, расспрашивать о новых видах вооружения, о взаимоотношениях между офицерами и солдатами, о численности военнослужащих-католиков. Это Янковцу не понравилось, но особого значения любопытству Туки он не придал. Мало ли чем интересуются люди! Уж так они созданы, что все хотят знать. Но потом вышла одна история. Жена Янковца – католичка, человек верующий. Каждое воскресенье по утрам она просила у квартиранта его Евангелие и ходила с ним на богослужение. И вот однажды Янковец ненароком раскрыл Евангелие, которое лежало на столе, и увидал меж страницами сложенный лист пергаментной бумаги. Он заинтересовался и развернул его. На лист была нанесена подробная схема химического комбината. Как только жена ушла, в комнату ворвался Тука. Он был сильно возбужден. «Где Евангелие?» Янковец спокойно ответил, что Евангелие унесла с собой жена, для этого она и брала его у Туки. Инженер побежал вслед за женой Янковца, догнал ее на полпути. Как выяснилось потом, панику он поднял все из-за этой самой схемы. Вероятно, он по нечаянности сунул ее в Евангелие. Янковец сообразил, что схема, вероятно, имеет важное значение. А позавчера вечером в отсутствие Туки пришла телеграмма из Праги. Уже не питая доверия к своему квартиранту, Янковец ухитрился, не распечатывая телеграммы, прочитать ее текст. Там стояло несколько слов: «Зденек нездоров. Немедленно выезжай. Мария».

Во-первых, Тука никогда и ни от кого не получал ни писем, ни телеграмм. Во-вторых, он еще в первые дни знакомства говорил, что в живых у него не осталось ни одного родственника, а его единственного брата расстреляли в Словакии немцы. В-третьих, он был очень смущен, когда Янковец вручил ему телеграмму. А прочтя ее, сильно изменился в лице и пробормотал: «Брат болен. Сестра просит, чтобы я выехал. Надо ехать».

Это огорошило Янковца, а поведение квартиранта ночью еще больше усилило подозрения. Тука битых три часа сидел у печи и бросал в огонь какие-то бумажки. В результате всех этих наблюдений Янковец решил последовать за ним в Прагу. И поехал. В Праге подозрения Янковца еше больше усилились. Вчера весь день он не выпускал квартиранта из глаз, и тот не заметил его. Тука бродил по городу, три раза не меньше, чем по часу, кого-то ждал у Национального музея на Вацлавской площади, но не дождался и отправился ночевать на вокзал.

Можно ли теперь поверить, что у него в Праге брат и сестра, если он не заходил ни в один дом? Сегодня Тука опять пошел к музею. В первый раз напрасно, а во второй, в четыре часа, увидел поджидающего его человека с перевязанным глазом. Они пошли вместе. Янковец последовал за ними и проследил до самого дома, в который они вошли.

– Как вы теперь считаете, – спросил Янковец, – срочное это дело или не срочное?

– Срочное, – решительно ответила Божена. – Адрес дома, куда они вошли, вы записали?

Янковец подал ей листок с записанным адресом.

– С какой стороны ни подойти – подлец этот Тука, – добавил он. – Мозговитый человек, слов нет. Говорить мастер. Если он и делами так ворочает, как языком, то хлопот с ним не оберешься. Кажется, поздно я хватился. Не проглядел ли?

Божена помедлила мгновение, а потом спросила Янковца:

– Вы помните по работе в подполье Антонина Сливу?

– Высоконький такой паренек? Все с твоим отцом дела имел?

– Вот, вот.

– И что же?

– Я вас сейчас отведу к нему. Отец сегодня на учебе, а не на службе. Антонин Слива тоже работает в Корпусе национальной безопасности. Вы повторите ему все, что сейчас мне рассказали.

Янковец искренне возмутился. Повторить? Для чего же он тогда потратил здесь столько драгоценного времени? Нет, нет! Он никуда больше не пойдет. Свое дело он сделал, а теперь пора бежать на вокзал.

Как Божена ни убеждала его, Янковец упорно твердил свое:

– Не могу. Опоздаю. Служба есть служба.

3

Антонин Слива ожил, когда к нему пришла Божена. Не знал, что сказать, куда усадить. От бурного проявления его внимательности Божена смутилась.

Рассказу Янковца Антонин придал большое значение.

По просьбе Божены он позвонил в Мост и попросил местных товарищей из Корпуса связаться с командованием и оправдать самовольную отлучку Янковца из части.

– Вот они, наши патриоты! – с гордостью воскликнул Слива. – И таких людей хотят осилить! Ну, простите… Несколько дней назад министр наградил одного рабочего с аэродрома. Тот тоже показал пример бдительности, благодаря которой мы захватили опасного вражеского агента. И не одного, а нескольких…

Домой Божена возвращалась не одна.

Глава тридцать вторая

1

Наблюдение за комендантом военного аэродрома Громадским дало совершенно неожиданные результаты. Корпус национальной безопасности нащупал новую цепь заговорщицкой организации.

В разных частях города и преимущественно ночью с Громадским встречался мужчина с ярко-рыжей шевелюрой и черной повязкой на глазу, прозванный «Одноглазым».

«Одноглазый» был трудным объектом для слежки. Это был враг осторожный, умеющий ловко заметать и путать следы. Он дважды исчезал из поля зрения сотрудников Корпуса, пересаживался с одного трамвая в другой, выпрыгивал на ходу, менял такси, заходил в подъезды домов и тотчас выходил. Наконец после долгих усилий сотрудники Корпуса обнаружили постоянное пристанище «Одноглазого».

Он жил у доктора теологии Кратохвила в Карлине. Кратохвил был уже известен органам безопасности своей прошлой деятельностью, но они не имели никаких доказательств его причастности к заговору реакции.

Кратохвил получил высшее богословское образование в Риме, затем преподавал в Карловом университете. В домюнхенские годы он проводил лето в Италии. Поддерживал тесную связь с Глинкой, Тисо и Сидором: последний одно время был тисовским посланником при Ватикане. Кратохвил являлся членом парламента от Народной партии католиков, участником всех церковных праздников и церемоний в стране и за ее пределами, членом правления католического гимнастического общества «Орел», известного своими связями со спортивными организациями капиталистических стран.

В период оккупации Чехословакии гитлеровцами Кратохвил проживал в Праге, возносил и прославлял предателя Гаху. Его лучшим другом в то время был уполномоченный германской имперской службы безопасности по делам церкви Бауэр. Бауэр тоже жил в Праге, но каждый месяц совершал поездки в Рим для свиданий с руководителем конгрегации Ватикана по чрезвычайным делам Монтини. Кратохвил отправлял с Бауэром свои письма к Монтини.

Стоустая молва – видимо, не без оснований – приписывала Бауэру зловещие деяния; при содействии Кратохвила Бауэр «обезвредил» многих служителей церкви, нежелательных для Гитлера и папы.

В начале сорок шестого года Кратохвил привлек к себе общее внимание тем, что пытался возбудить у верующих чехов-католиков симпатии к нацистам из Судетов и вел пропаганду против выселения их из Чехословакии.

Кратохвил пользовался полной поддержкой заместителя премьер-министра монсеньера Шрамека, а также министров-католиков Галы и Прохазки. Он состоял в хороших отношениях с архиепископом Бераном.

Заявление Янковца о том, что его квартирант инженер Тука встречался у Национального музея с рыжеволосым человеком, носящим черную повязку на левом глазу, дополнило сведения об «Одноглазом». Янковец дал адрес дома, в который заходил Тука. В поле зрения Корпуса попали новые данные.

2

Вынужденный отъезд Эльвиры из Чехословакии и предстоящий отъезд Прэна остались для Нерича загадкой. Он не мог знать всей подоплеки дела, а Сойер и Прэн не считали нужным посвящать его в подробности. То же обстоятельство, что на него взвалили дополнительную агентуру, только польстило самолюбию Нерича. Он сделал слишком поспешные выводы в свою пользу.

«Похоже на то, что Прэн не вытягивал дела, – подумал он. – Не того чекана разведчик. А на мне остановились, конечно, не без ведома самого Борна».

Нерич без протеста принял на связь Лишку, квартира которого ему была уже знакома по встречам на ней с Прэном, инженера из Моста Арнольда Тука, имевшего кличку «Наварро», и содержательницу конспиративной квартиры модистку «Раймонду».

Нерич поверил, что его акции повышаются, и мрачные мысли, угнетавшие его последнее время, развеялись. Этому способствовало благополучное существование на нелегальном положении и удачи последних дней. Все шло гладко, развивалось по плану, без сучка и задоринки, и открывало широкие перспективы. Масштабы заговора захватывали его и взбадривали его энергию.

Только две вещи смущали и беспокоили: арест Лоретты и переезд Божены к отцу.

Решение «ликвидировать» Лоретту и Божену, возникшее в его голове и одобренное Прэном и Сойером, заставило Нерича сделать в этом направлении предварительные шаги. Не рискуя появляться в квартире Лоретты, которой он не доверял, а тем более на своей старой квартире, Нерич по обоим адресам послал разведку. Результат поразил его; Пшибек арестована, а Божена переехала к отцу.

Нерич долго ломал голову над вопросом, что могло стать причиной ареста Лоретты. Он видел в этом какую-то хитроумную комбинацию со стороны Корпуса национальной безопасности, рассчитанную на содействие Лоретты в его поимке.

Оставалась Божена. Нерич ненавидел ее и считал истинной виновницей всех своих несчастий. Что дала ему женитьба, кроме бедствий, свалившихся на его голову? Ровным счетом ничего. И стремление расправиться с бывшей женой с каждым днем крепло в нем. Но переезд Божены к отцу неожиданно перечеркнул весь разработанный план расправы. Приходилось изобретать новый вариант. Прэн посоветовал придать убийству вид несчастного случая. Нерич согласился.

3

Морозная февральская ночь. Серебряными хрусталиками повисли в черном небе мигающие звезды. Густой туманностью протянулся Млечный Путь.

С грохотом пробежали в парк последние трамваи.

Деревья Летненского парка, серые от инея, казалось, сошли с новогодней открытки.

Закончив свой трудовой день, Прага готовилась ко сну. Стихает городской шум, все реже звучат автомобильные сирены, гаснут пляшущие световые рекламы и огни в окнах домов, все безлюдней становятся улицы.

Нерич вышел из квартиры Кратохвила и медленно спустился по ступенькам лестницы. Долго стоял в черном проеме выходных дверей, всматриваясь в лица прохожих, оглядывая улицу из конца в конец.

Наконец поправил повязку на глазу, вышел из дома и крупными шагами пошел вдоль пустынной улицы.

Пройдя два квартала, он свернул за угол, здесь тоже постоял немного и скрылся в черном зеве узких ворот.

Через минуту послышался рокот запущенного мотора, и из ворот вынырнула закрытая автомашина. Завернув, она помчалась к военному аэродрому.

У руля сидел бывший начальник гаража, изгнанный Морганеком с автобазы и нашедший приют у Громадского. Богацкий вел машину уверенно, смело, делая плавные повороты, легко обходя препятствия, избегая резких торможений и частых сигналов.

В черте аэродрома дорогу машине преградила высокая фигура коменданта Громадского. На нем был теплый комбинезон, подбитый мехом, летная шапка, очки. Нерич не сразу узнал своего сообщника – в этом одеянии он походил на медведя. Комбинезон связывал и стеснял его движения. Даже походка Громадского изменилась, он шагал неуклюже, будто вместо ног у него были протезы.

Машина затормозила. Нерич вышел.

– Как? – спросил он, обводя взглядом местность. Впереди на фоне неба вырисовывались заиндевелые полукруглые крыши ангаров. На большой территории летного поля здесь и там смутно угадывались очертания разнотипных самолетов.

– Все готово, – ответил Громадский.

– Здесь подождем?

– Да, лучше здесь.

Машина отошла в сторону, к кювету. Нерич прохаживался вместе с Громадским.

Поддувал морозный ветерок. Нерич поднял воротник. Как ни странно, он сейчас думал не о предстоящей опасной и дерзкой ночной операции, в успехе которой не сомневался, а о том, как лучше и вернее ликвидировать Божену.

Вскоре сo стороны города бесшумно подкатил закрытый пикап и из него вывалились восемь человек, одетых в форму чешских пилотов.

Громадский пересчитал людей.

– Почему восемь, а не одиннадцать? – спросил он у Нерича.

– Сколько есть.

– Ну вот! – недовольно буркнул Громадский. – А я подготовил машины на всех.

Тесной кучкой зашагали в сторону аэродрома. Часовой у входа козырнул коменданту, идущему впереди, и пропустил всю группу.

Пересекли летное поле. Остановились на стартовой дорожке. Здесь, вытянувшись гуськом, застыли двенадцать приземистых самолетов, готовых, точно птицы, оторваться от земли.

– Одну минуту внимания, – тихо, но четко произнес Громадский; пилоты окружили его. – Я пойду ведущим. Подниметесь один за другим с интервалом через полминуты. Не более. Никаких кругов. Ложитесь прямо на курс. Под Регенсбургом будут выложены сигналы. Впрочем, это вам хорошо известно. По машинам!

Пилоты быстро разошлись по самолетам.

Громадский подал руку Неричу.

– До лучших дней! Через сорок минут буду пить коньяк за ваше здоровье и успешное завершение начатого.

– Всего хорошего.

– Боюсь, мы прибудем на место раньше вашей депеши. Пока зашифруют, расшифруют, доложат… а мы этим временем уже приземлимся. Ну, я иду.

Загребая руками и ногами, Громадский направился к передней машине, но его остановил окрик одного из пилотов:

– Эй, комендант! На машине нет аккумулятора.

Громадский резко обернулся.

– Как это нет?

– А вот так – нету.

– И у меня тоже нет!

– Что за чертовщина?

– Вы нас в бирюльки собрали играть?

– О чем вы думали?

Громадский стоял, руки его повисли плетьми. Страшная догадка подобно электрическому току пронизала его. Машины были экипированы полностью, вплоть до боевого комплекта. Вечером он лично проверил все машины.

Пилоты в злобном молчании окружили его.

– В чем дело? – резко спросил один из них. – Кому это надоело болтаться на белом свете?

Громадский напряженно искал выхода.

– Скорей в машину, пока она не ушла в город! – сказал он каким-то чужим голосом.

Нерич опомнился.

– Вы что, с ума сошли? Что вы хотите этим сказать?

Громадский развел руками.

– Если только успеем…

Он был прав. Спереди, сзади, слева, справа – отовсюду послышался нарастающий треск мотоциклов. По меньшей мере полсотни мотоциклов неслось по территории аэродрома.

Кольцо их мгновенно замкнулось.

Из прицепов и с багажников спрыгивали бойцы и офицеры Корпуса национальной безопасности.

– Ни с места!

– Руки вверх!

С длинных поводков рвались злобные овчарки.

Силы были явно неравны. Сопротивляться не имело никакого смысла. Все же кто-то из пилотов успел сделать два выстрела. Спустя минуту он уже лежал на земле, сбитый с ног рычащей овчаркой.

Один из пилотов подбежал к Неричу и наотмашь ударил его в лицо. Нерич не устоял на ногах и рухнул на землю.

– Руки вверх, или откроем огонь! – раздался требовательный окрик.

Коротко хлопнул выстрел. Это пустил себе пулю в лоб комендант Громадский.

Вскоре на аэродроме восстановилась тишина. Млечный Путь побледнел. Из-за черного заводского корпуса, видного на горизонте, медленно выплывала луна. Мороз усиливался к утру.

4

Антонин Слива поднялся чуть свет. Обязательная утренняя зарядка, потом обтирание ледяной водой. Оделся. Потянулся к пачке сигарет, но тут же отдернул руку. Он дал себе слово не курить до еды, и приходилось этого правила держаться.

Несмотря на то что спал всего три часа, он чувствовал бодрость во всем теле, приток свежих сил.

Голова была ясна. Вспомнил Янковца. Вчера звонили товарищи из Моста. У Янковца в части не произошло никаких осложнений. Слива передал им, что приказом министра внутренних дел Янковец премирован большой денежной суммой. Потом в сознании возник образ Божены. Он припомнил минута за минутой тот вечер, когда провожал ее из Корпуса до квартиры.

Антонин по-прежнему держался с нею как старый, испытанный друг. Ни одним словом он не намекнул ей на свои надежды. И так честнее. Ей сейчас не до этого. А время – лучший лекарь…

Утро было на диво хорошо. И чудесна была спящая Прага. Слива емко, всей грудью, вдохнул в себя морозный воздух, чувствуя, как он дошел до самого дна легких. Отряхнув с борта штатского пальто клочок шерсти овчарки, он быстро зашагал по пустынной, еще затянутой предутренним сумраком улице.

Из первого же автомата он соединился с квартирой Гоуски. И долго стоял с трубкой возле уха, слушая безнадежные гудки.

«Не хочет вылезать из-под одеяла, жирный кабан. Но все равно подниму!»

И он продолжал держать трубку. Наконец Гоуска отозвался глуховатым, заспанным голосом.

– Это я. Слива, – сказал Антонин. – Через пятнадцать – двадцать минут буду у вас.

– А зачем? – опешил Гоуска.

– Дело не терпит никаких отлагательств. Я звоню уже второй раз, – соврал Слива.

– Ну что ж, – нерешительно сказал Гоуска.

Послышались отбойные гудки.

Не успел Гоуска умыться, как Слива уже звонил у подъезда его особняка.

– Я не знал, что вы такой нетерпеливый и рисковый человек, – впуская раннего гостя, пробурчал Гоуска. – Заявляться ко мне в такое время не совсем-то удобно.

– Бывают в жизни исключения, – заметил Слива.

Они прошли в кабинет. Гоуска шел на цыпочках, чтобы не наделать шума и не разбудить своих домочадцев.

– Что у вас такое? Что за пожар? – спросил он ворчливо.

– Именно пожар, выражаясь вашим языком. Сегодня ночью на этом пожаре сгорели врач Нерич, которого все считали покойником, комендант одного из военных аэродромов Громадский, бывший заведующий гаражом специальной автобазы Богацкий, доктор богословия из Карлина Кратохвил, инженер-химик из Моста Арнольд Тука, какая-то модистка и восемь пилотов, прибывших из Западной зоны Германии. Ни больше ни меньше – тринадцать человек.

Гоуска сидел как истукан. Его обвислые щеки позеленели. Из всех перечисленных Антонином он знал лишь одного Нерича, но все говорило о том, что произошла катастрофа. Он машинально потянулся к телефону, но отдернул руку и спросил:

– Всех вместе? Когда?

– Между часом и двумя ночи. Нерича, начальника гаража и восемь пилотов арестовали на аэродроме. Они пытались подняться в воздух на боевых самолетах. Комендант покончил с собой, а остальных взяли.

Гоуска нервно пощипывал свои коротенькие усы. Он не был посвящен в это дело. Почему смешались в одну кучу Нерич, модистка, какой-то доктор богословия, пилоты?

– Зачем было нужно поднимать самолеты? – спросил он.

– Нерич уже дает показания. Он говорит, что это делалось с определенной целью – скомпрометировать министерство обороны и показать народу, что офицерский состав военно-воздушных сил не согласен с существующим в стране политическим режимом. Своего рода обструкция.

Теперь Гоуска решительно взялся за телефон и начал названивать Сойеру.

5

Лихорадка начала трясти Сойера и Прэна с двух часов ночи. Не явился Нерич. Он не приехал и к трем, и к пяти. Он вовсе не приехал.

– Что бы это значило? – Сойер тревожно посмотрел на Прэна.

Тот неопределенно пошевелил пальцами. Откуда ему знать?

Они сидели на вилле Гоуски. У стола, опустив голову на руки, дремал радист с наушниками на голове. Перед ним лежала развернутая портативная рация.

Сойер растормошил радиста.

– А ну, послушайте еще.

Радист зевнул, потянулся, поправил наушники и включил приемник. Нет, никаких сигналов из Регенсбурга не подавали. По-прежнему тишина.

Наконец в половине шестого утра была принята и расшифрована радиограмма. Борн спрашивал: «Что помешало реализации плана “Динг”?»

Сойер и Прэн ничего на это не могли ответить. В голову лезла разная чепуха, и только звонок Гоуски, последовавший вскоре, внес в дело полную ясность. Провал! Опять провал!

Сойер, Прэн и радист сели в машину и уехали.

Гоуску они подобрали в городе, на условленном месте. Его трясло, как в лихорадке. Стуча зубами, он повторил слово в слово все, что услышал от Сливы. На малолюдной уличке его высадили…

– Кто же мог предать? – задал себе вопрос Прэн.

Он мысленно перебирал фамилии всех, кто имел отношение к плану «Динг». Нерич? Не может быть. Громадский? Тоже. Иначе незачем ему кончать самоубийством. «Раймонда»? Что она знала, кроме того, что в ее доме отсиживались пилоты, прибывшие из Баварии? Кратохвил ни при чем, как и Арнольд Тука. Всех их замели, видно, за компанию. Может быть, начальник гаража предал?

– Больше всех жаль Кратохвила, – сказал Сойер.

– Да, – согласился Прэн, сознавая, что Кратохвила теперь уже никто не выручит. Ни Шрамек, ни Гала, ни сам архиепископ. Если Носек вцепился в него, то уж, конечно, не для того, чтобы через неделю выпустить из рук. Влип «Орел», как кур во щи.

– Тебе следует немедленно отправиться к Борну, – сказал Сойер, – иначе разразится небывалый скандал. Не дай бог, Нерич назовет тебя.

Прэн заерзал в кресле. Он мысленно постарался представить себе встречу с Борном, и у него затряслись коленки.

– Может быть, сначала изложим все в телеграмме? – предложил он.

– Не вижу смысла. Только еще больше распалим его. Ты знаешь его характер.

Прэн молчал. Да, перспективы вырисовывались самые мрачные.

– Когда же мне выезжать? – спросил он, как только машина остановилась у квартиры Сойера.

– Чем раньше, тем лучше.

Прэн тупо глядел на пражскую улицу, потерявшую для него всякую привлекательность.

Глава тридцать третья

1

Над Прагой собирались грозовые тучи.

Политическая обстановка накалялась.

Тринадцатого февраля министры национально-социалистической, народной и словацкой партий пустили пробный шар. На очередном заседании правительства, категорически отказавшись обсуждать закон о социальном страховании, они навязали дискуссию о деятельности Корпуса национальной безопасности. И неспроста. Стоя на страже революционных завоеваний, охраняя труд честных тружеников, Корпус безопасности наносил решительные удары по отечественным и импортным врагам. Корпус путал все карты и ставил под угрозу провала планы реакционеров.

Министры-реакционеры неистовствовали:

– Корпус терроризирует мирных чехов!

– В стране произвол!

– Министр внутренних дел Вацлав Носек должен подать в отставку!

Заседание было сорвано.

В тот же день по городу поползли тревожные слухи о неизбежности формирования нового правительства. Слухи проникали на фабрики, заводы, в народные дома, учреждения, в частные квартиры, опережая радиопередачи и периодическую печать.

В некоторых посольствах дипломаты переглядывались с понимающими улыбками, подмигивали друг другу и довольно потирали руки. Пора, пора…

Семнадцатого февраля министры-реакционеры повторили свой предательский маневр. Они снова отказались обсуждать вопросы, стоящие на повестке дня, – вопросы, требующие немедленного разрешения. Все их усилия сводились к тому, чтобы открыть дебаты о Корпусе национальной безопасности, о министерстве внутренних дел, о «самоуправстве» министра-коммуниста Носека.

Тогда выступил премьер-министр Клемент Готвальд.

Он сказал, что хорошо видит, чего добиваются господа министры. Он знает о готовящемся путче и может огласить состав чиновничьего правительства, утвержденный заговорщиками.

После этих слов установилась тишина. Все замерли в ожидании.

Премьер-министр обвел присутствующих спокойным взглядом и прочитал список лиц, выдвинутых реакционерами на министерские посты. Прочитал и покинул зал. Он отправился в Град, к президенту.

Заседание было прервано. Реакционеры сбились в кучку, стали перешептываться. Зачем таить, премьер попал не в бровь, а в глаз. Они уже выложили свои козыри на стол, сожгли мосты, по которым можно было отступить, поставили на карту все. Они пошли ва-банк.

Вечером того же дня на предгрозовом политическом горизонте Праги появился Борн – как стервятник, почуявший запах крови.

Прямо с аэродрома он поехал на виллу Гоуски. Следом за ним на второй машине ехали его личный секретарь, радист и повар.

Сойер ждал своего шефа, расхаживая у ворот виллы. Сегодня он выполнял роль и хозяина и дворецкого…

Машины подошли к вилле уже совсем затемно.

Сойер поспешно отворил ворота и впустил машины во двор.

Борн вышел, разминаясь, и кивнул головой Сойеру. Вслед за тем он направился в дом с таким видом, будто прожил здесь не меньше полувека.

Было бы ошибкой думать, что Борн не потерял присутствия духа, что последние события не отразились на состоянии его железных нервов. Он никогда не показывал своей взволнованности, но сегодня… В душе он рвал и метал. И Сойер, приглядевшись к шефу, не на шутку перетрусил.

Борн не пошел дальше гостиной. Сбросив шубу, шапку и перчатки на диван, он принялся кружить по комнате, соизмеряя шаги с рисунком черного с разводами ковра.

Сойер собачьими глазами следил за ним и старался себя успокоить: «Ничего… пусть покружит. Это успокаивает нервы».

Выкурив сигару и вдоволь находившись, Борн опустился в кресло и властно потребовал самого подробнейшего доклада о провале плана «Динг».

Сойер, пользовавшийся информацией Гоуски и ничего не выяснивший в дополнение к ней, не смог ответить на главный вопрос: что же сорвало план и погубило стольких людей? Он мог высказать лишь догадки и предположения.

Борн, вопреки привычкам, уже не сдерживал себя. Все кипело в нем, лицо его то бледнело, то становилось багровым. На шее вздулись жилы. В зрачках вспыхнули огоньки бешенства. Он с яростью уставился на Сойера.

– Гробокопатели! Узколобые деляги! Из вас надо палкой пыль выбивать! Все погубили на корню. В то время, когда должно действовать каждое звено, у вас вся цепь разлетелась к черту.

Борна прорвало. Он вскочил, налил себе стакан воды и отрывистыми глотками опорожнил его.

– Нерич!.. Громадский!.. Кратохвил!..

– Мы же неумышленно… – решился подать голос бледный Сойер.

– Неумышленно! – передразнил его Борн, бешено скривив рот. – Только умысла не хватало! Нас отрезали от всех объектов. На кого теперь рассчитывать, на чужого дядю? Носились со своим Прэном. Прожектер! Болтун! Бабник!.. При докладе он передо мной вас топил, а вы его до небес возносили! Оба вы стоите друг друга. Не успели лба перекрестить, а уж все разлетелось в прах.

Он с трудом перевел дух.

– Ну ничего. Карьера Прэна на этом закончилась. Уж я о нем позабочусь.

«Кажется, отходит», – подумал Сойер. И заговорил:

– Если вы припомните, я возражал против плана «Динг»…

– Что? – крикнул Борн.

Но Сойер сумел взять себя в руки и продолжал:

– План был очень рискован. Подготовка двенадцати самолетов не могла пройти гладко и не привлечь внимания. Очевидно, Громадский положился на непроверенных людей. Не мог же он самолично заправить все самолеты! И люди пошли на риск только ради обструкции, которая политически мало себя оправдывала. Если бы машины угнали подлинные чехи-патриоты, другое дело. А так – просто кража.

– Ну, ну! – одернул его Борн. – Не план плох, а вы со своим Прэном никуда не годитесь. Тыкаетесь, как слепые котята; куда ни ползете, всюду оставляете след. Дальше своего носа ничего не видите, а беретесь рассуждать. Мелюзга несчастная…

– За эти дни я прожил вечность. Я поседел за эти дни, – смиренно вставил Сойер.

Человек жестокого, деспотического характера, Борн любил унижать людей. Это доставляло ему неизъяснимое удовольствие, он наслаждался своей властью.

– Что-то незаметно по вашим волосам, – бросил он. – И упитанность выше средней. Вероятно, к вам применяли искусственное питание.

Сойер позеленел.

В гостиную ворвался секретарь Борна.

– Сейчас будут передавать по радио обращение коммунистов! – выкрикнул он.

– В кабинет! – скомандовал Борн.

Секретарь опередил шефа и склонился над «Телефункеном».

«Президиум Центрального комитета коммунистической партии Чехословакии…» – полился голос из приемника.

Борн, Сойер и секретарь разместились в креслах.

«…собрался 17 февраля сего года на внеочередное заседание для обсуждения серьезного внутриполитического положения, создавшегося за последнее время в стране. Уже несколько недель назад стало ясно, что представители некоторых политических партий в правительстве начали особые действия с тем, чтобы, несмотря на свои обязательства, вытекающие из постановлений национального фронта и правительственной программы, еще до выборов воспрепятствовать принятию и проведению в жизнь новой конституции и важных законов, которые составляют часть правительственной программы: государственное страхование для всех трудящихся города и деревни, новая земельная реформа, налоговые льготы для земледельцев и ремесленников, мероприятия в области распределения товаров и так далее.

Члены правительства – коммунисты во главе с премьер-министром товарищем Готвальдом приложили все усилия к тому, чтобы новая конституция и остальные пункты правительственной программы были проведены в жизнь еще до выборов в духе единого национального фронта…»

Сойер закашлялся. Борн бросил на него такой взгляд, что Сойер пригнулся и закрыл пухлой ладонью свой рот.

«…Члены правительства – представители других партий, прикрывшиеся различными второстепенными причинами и пустяковыми предлогами, старались вести подрывную работу против деятельности правительства с явной целью неожиданно вызвать правительственный кризис…»

«Готвальд… Готвальд, – думал Бори. – Где бы найти такие руки, чтобы достать до него?»

«…злонамеренные действия представителей некоторых политических партий имеют целью еще до выборов антидемократическим и антиконституционным путем привести к власти внепарламентское чиновничье правительство, которое должно было бы попытаться вырвать власть из рук народа и в атмосфере политического и экономического развала подготовить в интересах реакции антидемократические выборы…»

Борн уже не владел собою. Он достал новую сигару.

«…Необходимо, чтобы все трудящиеся, рабочие, крестьяне, ремесленники, интеллигенты, все демократические и прогрессивные люди без различия партийной принадлежности, все чехи и словаки были готовы всеми силами в самом зародыше уничтожать все подрывные попытки реакции и защитить интересы государства и народа…»

Сигара хрустнула в руке Борна, он смял ее и бросил в корзину для бумаг.

Сойер не отводил от шефа своего трусливого взгляда и пальцами-коротышками выбивал дробь на подлокотнике кресла.

Секретарь смотрел в потолок.

«…В связи с этим критическим развитием политической ситуации еще большее значение приобретает общечехословацкий съезд представителей заводских советов и профсоюзных организаций, созываемый на двадцать второе февраля, а также общечехословацкий съезд представителей крестьянских комиссий, созываемый на двадцать восьмое – двадцать девятое февраля сего года. Перед этими съездами…»

– Хватит! Довольно! – рявкнул Борн.

Щелкнул выключатель, свет погас, голос диктора умолк.

– Hу, как вам нравится? – с издевкой спросил Борн. – Вот это постановка вопроса! Вот это хватка! Пусть поучатся у них Крайны, Зенклы, Рипки, как надо брать быка за рога. Весь мир слушал этого коммунистического вожака, и в том числе осел Штейнгардт, который смотрит на окружающее сквозь розовые очки. Теперь маски сброшены, и остается одно: бить в лоб. Кто зевает, тот теряет. После таких событий рабочие не подпустят к себе Зенкла и на пушечный выстрел, а на одних монастырях, костелах и всей их церковной иерархии далеко не уедешь. Готвальд одним взмахом перечеркнул планы архиепископа пражского и нунция ватиканского. Корпус национальной безопасности сейчас так трясет Кратохвила, что от «Орла» только перья летят.

Борн гаркнул во все горло:

– Крайну мне доставить! Крайну!.. Немедленно найти и доставить. И поубавьте отопление – здесь задохнуться можно…

Сойер и секретарь выбежали из кабинета.

2

Крайна появился около часу ночи и застал Борна в гостиной за раскладкой пасьянса – десятого по счету. Стоя, Борн комбинировал карты. На столе в севрской вазе краснела горка крупных мандаринов. В пепельнице рядком лежали недокуренные сигары.

Крайна остановился в дверях. Бори не заметил вошедшего. Но и десятый вариант пасьянса не сошелся. Борн с негодованием сгреб карты и стал расшвыривать их в стороны. Они рассыпались, как осенние листья под порывами ветра.

Приглушенный кашель у дверей заставил его обернуться.

– А, господин Крайна! Прошу.

Крайна размотал шарф на шее и сел на тахту, покрытую персидским ковром. Под руку он подложил мутак, расшитый восточным рисунком.

– Ну и жара! Вы извините меня, – проговорил Борн, снял с себя галстук и расстегнул ворот сорочки.

Не ограничившись этим, он подошел к окну и распахнул его настежь. Но окно выходило на закрытую веранду, и приток свежего воздуха почти не ощущался. Борн взял из вазы мандарин, содрал с него кожуру, разломил надвое и половину положил в рот.

– Вы слышали обращение коммунистов? – спросил он Крайну, прохаживаясь по гостиной.

– Нет, не сумел. Был занят. Вкратце мне передал мой секретарь.

– Жаль. Стоило послушать. Вы понимаете, что они вас опережают?

«Почему “вас”, а не “нас”?» – подумал Крайна и ответил:

– Такой активности с их стороны я не ожидал.

– А это означает, что надо немедленно менять курс. Ждать больше нечего. Вас пришпоривают события. Они назначили на двадцать второе число съезд рабочих, а на двадцать восьмое съезд земледельцев. Надеюсь, об этом вы осведомлены?

– Конечно, – снисходительно заметил Крайна.

– Вы отдаете себе отчет в том, что сулят эти съезды?

– Безусловно. Они предполагают…

Борн прервал Крайну:

– Не предполагают, а точно знают, что рабочие и земледельцы сами разрешат все те вопросы, которые вы помешали разрешить Готвальду. Коммунисты не верят в предопределение судьбы, в церковь не ходят и не гадают на кофейной гуще.

Крайна сосредоточенно смотрел на карты, разбросанные по полу.

– Я думаю, что мы провалим рабочий съезд, – сказал он.

– Кто это «мы»?

– Вчера заседал Совет торговли и промышленности. По предложению господина Гоуски принято решение собрать внушительную сумму среди крупных оптовиков на подкуп рабочих и срыв съезда. Меня информировали, что уже собрано четверть миллиона крон.

Борн заколыхался от смеха, обнаружив белые ровные зубы.

– Господи боже мой, какие же у вас тут крохоборы! – воскликнул Борн. – Вопрос поставлен так: быть или не быть. А они думают отделаться четвертушкой миллиона! Если вам нужны деньги, почему молчите? Да и зачем припутывать сюда оптовиков? Эти рабские душонки завтра же растрезвонят о сборе денег по всему городу. Хватит вам двух миллионов на подкуп? Пришлите завтра человека к Гоуске. Обидно, что у вас все делается на живую нитку.

Слушая Борна, Крайна сознавал все свое безволие, видел непрочность и мелкоту своих планов.

«Поставить бы тебя на мое место!» – подумал он.

– А почему ваши министры не подают в отставку, как мы это наметили? Сколько времени прикажете их ждать? Три года готовились. Понадобится еще три года?

Крайна беспокойно повернулся в кресле.

– Нам еще не ясна позиция правых социал-демократов. Они сегодня заседали, но ни к чему определенному не пришли. Но время не ушло. Сражение мы начали, и мы его выиграем. В этом я могу вас заверить. Все произойдет скорее, чем вы предполагаете. Через пять-десять лет мы встретимся, и вы мне скажете, что…

«Жалкий тип, – думал Борн, слушая генерального секретаря партии национальных социалистов. – Заглядывает на пять лет вперед, а того, что творится у него под носом сегодня, не замечает».

Он спросил:

– Как обстоит дело с военными комиссиями?

– Все готово. Я же информировал господина Гоуску.

– А группу Правомира Райхля потеряли?

Крайна развел руками.

– Да, он арестован. И вся его группа. Жаль. Город Мост для нас потерян. Восстановить группу будет трудно. Виноват один простачок из группы Райхля. Сидя в тюрьме, он надумал вести переписку с теми, кто действовал на свободе и находился в безопасности. Это и привело к поимке Райхля.

Борн проводил гостя уже под утро. Отправляясь на отдых, он приказал Сойеру привезти к нему вечером на свидание Антонина Сливу.

Глава тридцать четвертая

1

Ярослав Лукаш встал утром восемнадцатого февраля немного раньше, чем всегда. Божена уже ушла в университет. Лукаш умылся, оделся, позавтракал на скорую руку и отправился на левый берег Влтавы, в Стракову академию – резиденцию Совета министров.

Там должно было состояться заседание малой комиссии Национального фронта, посвященное обсуждению новой конституции.

Лукаш не питал больших надежд на то, что малая комиссия соберется. А если даже и соберется – что толку? С конца января она уже собиралась четыре раза и ничего не решила. Делегаты – национальные социалисты – Зенкл и Буриан – из кожи лезли, чтобы вопрос о конституции не продвинулся ни на шаг вперед. Они разжигали бесплодные дискуссии, ставили по ходу дела сотни вопросов – и все это с прямой целью сорвать принятие проекта конституции.

Лукаш давно уяснил себе, что конституция, закрепляющая добытые в борьбе трудящихся завоевания и обеспечивающая дальнейшее прогрессивное развитие республики, не по душе реакционерам. Они мечтают о своей собственной конституции, которая восстановила бы старые порядки.

В курительной комнате Лукаш натолкнулся на Мораву.

– Пришел, Ярослав?

Лукаш безнадежно махнул рукой и стал набивать табаком трубку.

– А все-таки пришел? – подмигнул Морава. – Я тоже долго раздумывал, идти или нет, и решил пойти. Сегодня, мне кажется, заседание состоится. Вчерашнее обращение ЦК немного поубавило у них спеси. Они уже не так беззаботно смеются.

– Важно, чтобы обращение дошло до народа, – заметил Лукаш, – чтобы народ понял и встал на защиту того, что с таким трудом им завоевано…

2

Как и следовало ожидать, заседание малой комиссии Национального фронта было сорвано. Национальные социалисты продолжали гнуть свою линию. Их делегаты – министры Странский и Дртина – заявили в начале заседания, что не желают обсуждать конституционные вопросы. По их мнению, куда важнее поговорить о Корпусе национальной безопасности и министерстве внутренних дел.

В то время как сообщники Зенкла, Странский и Дртина устраивали обструкцию в Страковой академии, сам Зенкл находился в Граде, в приемной президента Бенеша.

Президент тоже мало интересовался конституцией. Его больше беспокоило внеочередное заседание президиума национально-социалистической партии, которое должно было состояться сегодня. Бенещ точно не знал всех пунктов повестки дня, но надеялся получить информацию от лидера национально-социалистической партии Петра Зенкла.

3

Антонин Слива понравился Борну. Бравый, крепкий парень, смелые глаза, твердые губы, тяжелый, слегка раздвоенный подбородок. Человек волевой, решительный.

– Вы давно знаете Гоуску? Какого мнения о нем? – спросил Борн в первую очередь.

«Хитер мужик, – подумал Слива. – Смотри, откуда заходит!» И отозвался о Гоуске положительно. Он подчеркнул его отличительные черты: энергичен, конспиративен.

Борн одобрительно помычал. Он придерживался такого же мнения.

Затем Борн проявил интерес к аресту Нерича, Громадского и Кратохвила. План «Динг», разработанный им лично и так позорно проваленный, не выходил у него из головы. Он добивался узнать: с чего все началось? На каком звене порвалась цепь? Какое именно звено оказалось непрочным? Это было важно знать на будущее, извлечь из провала предметный урок.

Выслушав Сливу, Борн спросил:

– А вы на задумывались над тем, кто их предал?

– Нет, – коротко ответил Слива.

– Как себя держит Нерич?

– Об этом я слышал краем уха. Очень постыдно. Как принято говорить, он решил разоружиться полностью. Человеком он оказался малодушным, неустойчивым. Всю вину валит на покинувшего Прагу американца Прэна и, пользуясь его отсутствием, завел разговор еще об одном американце, с которым якобы встречался в ставке Михайловича.

– Называет его фамилию? – насторожился Борн.

– Боюсь соврать. Не помню.

Борн почувствовал некоторое облегчение и предложил собеседнику сигару. Слива отказался. Он предпочитает сигареты, к которым давно привык.

И эта черточка характера понравилась Борну. Он ценил людей, стойко придерживающихся своих вкусов и не изменяющих им от случая к случаю.

Но прошлые встречи Нерича с американцем все же заинтриговали Борна. Он решил вернуться к этому вопросу.

– Что он там болтает об американце? – спросил он.

– Что-то не особенно лестное. Называет его мистиком и дельцом, а не разведчиком. Говорит, что он, этот американец, больше рассчитывает на тугой карман, нежели на свою голову, и считает, что за доллары можно купить все на свете. Рассказывает о странностях американца. Будто ему можно испортить весь день, если утром сказать, что он плохо выглядит. Не дай бог, если против его окна сядет ворона. Любит гадать на картах, ни одного решения не предпринимает без этого. Я лично словам Нерича не придаю значения. Нерич, очевидно, из таких людишек, которые, угодив в лужу, только и думают о том, как бы обрызгать грязью и других.

Борн сдерживал готовую прорваться ярость: такой едкой характеристики собственной персоны ему не доводилось еще слышать.

– Ну а как вы расцениваете свое положение в Корпусе? Я бы хотел знать все ваши возможности.

– Гоуска беседовал со мной об этом. Я состою в группе, которая выполняет специальные поручения руководства. Определенного, постоянного участка работы у меня нет. Если вы спросите, что я буду делать завтра, я вам при всем желании не смогу ответить. Не знаю сам. Как ни печально, мои возможности очень ограничены. Но я немедленно сообщал Гоуске все, что мне становилось известным.

Борн кивнул головой. Он поверил в откровенность Сливы.

– Это я знаю. Меня нисколько не заботит ваше положение. И я хочу дать поручение, соответствующее вашим возможностям. Оно укрепит ваши позиции в Корпусе и вместе с тем отвлечет на ближайшие дни его внимание от Праги.

Слива внутренне напрягся, но внешне ничем не выдал своего интереса. Он уже свыкся со своей ролью. Какое же поручение хочет дать Борн? Важно, чтобы он, Антонин, выслушав Борна, мог на месте решить, соглашаться или нет, не откладывая решения до свидания с Лукашем. Всякая нерешительность и оттяжка могут вызвать подозрение у американца.

Борн неторопливо обдумывал, в какой форме лучше преподнести Антонину свое поручение. Наконец, отложив в сторону сигару, он приступил к делу.

Ставилась задача дезориентировать Корпус, и с этой целью изощренный ум Борна разработал острую комбинацию. У них есть свой человек – инженер Лишка. Работает в Главном управлении МТС. Что про него можно сказать? Ни рыба, ни мясо. Его без всякого сожаления можно принести в жертву, отдать на съедение. Но не бесцельно, а с тонким расчетом. Надо устроить так, чтобы он попал в лапы Корпуса национальной безопасности с «багажом», а не с пустыми руками.

Допустим, завтра Лишка отправится на квартиру к доктору Кратохвилу. Он не знает Кратохвила и не знает, что Кратохвил арестован. Придет, а там засада. «Руки вверх!» – и деваться некуда. Пожалуйте «багаж»! Вот и все.

– Я не совсем понял, – признался Слива. – Чего этим можно достигнуть?

Борн рассмеялся.

– Все дело в «багаже», точнее – в пакете, который будет при нем. Содержание пакета следующее. В связи с назревающими в Праге событиями готовятся реакционные выступления в Братиславе, Моравской Остраве, Брно и Пльзене. Это заставит Корпус рассредоточить свои силы и оттянуть их от Праги. Это только нам и нужно.

– Гениальный план, – высказал свое одобрение Слива. – А схватить Лишку пустое дело. Я знаю, кто из ребят арестовывал Кратохвила, и сообщу им, что, проходя мимо его дома, видел подозрительного человека. Этот человек хотел-де войти, но испугался меня.

– Большего не требуется.

– Но я не знаю адреса Кратохвила.

– Я вам скажу. И запомните: Лишка появится в его квартире между пятью и шестью вечера.

Проводив Сливу, Борн сделал такое резюме: «Находка. Подлинная находка. Толков, без кривляний, умеет слушать».

Глава тридцать пятая

Следующий день и ночь Борн провел в здании посольства. В конце дня из Парижа на собственном самолете прилетел посол США Штейнгардт.

Утром двадцатого февраля Борн чуть свет вернулся на загородную виллу и застал там ожидавшего его Гоуску.

– Я голоден, как волк, – объявил Борн, переступив порог.

Гоуска при содействии Гофбауэра принялся за приготовление завтрака. Он сам спустился в холодильник и принес припасы.

– А где мой повар? – заинтересовался Борн.

– Попросил машину и уехал в город, – ответил Гоуска. – Он рассчитывал, что вы приедете позднее, и хотел приготовить вам любимые блюда.

Сели за стол.

– Рассказывайте по порядку, что произошло вчера, – сказал Борн, принимаясь за еду. – Все до мелочей. Кажется, политический барометр показывает нам «ясно».

Борн выпил рюмку виски и запил минеральной водой.

То, что Борн будет завтракать, а Гоуска рассказывать, не понравилось коммерсанту. Он сделал попытку совместить приятное с полезным и наполнил свой бокал вином.

– Ну, ну… я вас слушаю, – понукал его Борн, со вкусом разжевывая жирную ветчину. Потом снял пиджак и повесил его на спинку стула. – Опять у вас африканская жара!

Гоуска выпил бокал вина. Приятная теплота разлилась по телу. Откашлялся. Новостей много. Очень много. Вчера архиепископ Беран принял заместителя премьера Зенкла. Беран очень тепло отнесся к нему, одобрил и дал свое благословение. Он советовал не медлить. Действовать смелее и увереннее.

– Значит, святой отец еще не притупил ума, – проговорил Борн, усердно работая челюстями.

Гоуска продолжал рассказ. Беран намекнул, что ждать осложнений не следует. Он ручается за свою паству. Ну а если коммунисты начнут вооруженный конфликт…

– Тогда архиепископ снабдит своих попов щитами, мечами и сам поведет их на коммунистов, – расхохотался Борн, отвалившись на спинку стула.

Шутка не понравилась Гоуске, но он закатился щекочущим, угодливым смехом.

Беран обещал Зенклу взять на себя переговоры с монсеньерами Шрамеком и Галой. После свидания с Зенклом архиепископ встречался с папским нунцием, монсеньором Риттером. Риттер сегодня утром должен вылететь в Ватикан. Вероятно, уже вылетел.

Гоуска вынул из кармана записную книжку и перелистал ее, не полагаясь на свою память.

Готвальд вчера посетил президента. После этого президент принял председателя социал-демократической партии Лаушмана. Крайна провел заседание секретариата национальных социалистов. Он заверил, что выборы в Национальное собрание состоятся в марте.

Борн усмехнулся.

– Отлично. Значит, верит в то, что нынешний парламент распадается.

– Да, конечно. Крайна поставил также задачей призвать делегатов рабочего съезда к саботажу. Потом звонил Слива. Передавал, что ваш знакомый, какой-то инженер, уже у него в гостях. «Багаж» инженера произвел небывалый эффект. Уже намечены многолюдные экскурсии в известные вам города. В состав одной из этих экскурсий попал он сам.

Борн сделал легкое движение рукой. Сообщение Гоуски и обрадовало и опечалило его. То, что комбинация привела к намеченной цели, хорошо. Но то, что Сливы не будет в эти дни в Праге, плохо.

Он сунул руку в карман пиджака, висящего на стуле, и вынул колоду карт.

– Если все три карты выпадут красные, обеспечен полный успех.

Гоуска с трудом сохранил серьезное выражение лица. Первой Борн выбросил на стол десятку червей, затем бубнового валета, а последним вышел туз пик. Он разорвал карту пополам.

– Ничего, – успокоил он сам себя, – все-таки на успех больше шансов. Продолжайте.

Гоуска продолжал. Вчера заседал исполком народной партии. Католики не сомневаются в том, что коммунисты или отступят, или окончательно капитулируют.

– Это почти одно и то же, – заметил Борн, снова принимаясь за еду.

– А национальные социалисты вчера провели два собрания. В Городском доме и в Народном – на Виноградах. На первом выступал Дртина, на втором – Рипка.

– А социал-демократы?

– Заседали, но бесплодно. Карты путает Фирлингер. С ним никак не удается договориться. Ну, и последнее. Состоялся прием в посольстве.

– Это мне уже известно, – прервал Борн, вытер салфеткой губы и руки и швырнул ее на середину стола. – Поезжайте в город. Я останусь здесь. Свяжитесь с Крайной. Предупредите Сойера. Звоните мне сюда по телефону.

– Удобно ли? – высказал сомнение Гоуска.

– Удобно. Могу вас заверить: все, о чем вы будете докладывать мне, не явится секретом для агентства Юнайтед Пресс.

Гоуска поклонился.

Борн развязал галстук и развалится на тахте. Дела шли не так уж плохо. Наконец-то эти болтуны решили ринуться в атаку. Жаль, что провалились Райхль, Нерич, Тука, Кратохвил. Хорошо было бы сейчас ввести в бой все силы. Ну, делать нечего. В запасе еще осталось кое-что. Скомандовать Крайне – и все будет в порядке. Необходимо одним ударом оглушить коммунистов. Сбить их с ног, лишить возможности к сопротивлению. Правда, о многом они узнали заранее – о многом, но не обо всем. Кое-что для них и теперь грамота за семью печатями… Надо подготовить телеграммы в Вашингтон, Франкфурт-на-Майне, Регенсбург. Запропастились куда-то секретарь и радист… А интересно, что там надумал повар? У него умелые руки…

Мысли начали путаться. Борн захрапел.

Ему приснилось, будто посол Штейнгардт теребит его за рукав на вчерашнем приеме. «Скажите несколько слов. Вы видите, как католики смотрят на вас. Скажите, что эта затея принесет успех. Они вас считают личным другом Трумэна». Посол теребил так настойчиво, что Борн с усилием открыл глаза.

Перед ним стоял секретарь.

– Вас просят к телефону.

Борн вскочил и покривился: левая нога так замлела, что он не чувствовал ее.

– Который час?

– Половина первого. Получены две радиограммы из Регенсбурга.

– О чем речь?

– О поездах.

– Кто звонит?

– Гоуска. Он звонит уже третий раз.

Борн подрыгал ногой и, прихрамывая, проковылял в кабинет. Взял лежащую на столе трубку.

– Алло! Да, я.

– Чрезвычайное заседание правительства сорвано. Наши не явились. Министр Носек выздоровел и уже принял делегацию из Моста.

– Какую делегацию?

– Главным образом рабочие. Потом они пошли к Зенклу. Тот вместе с Дртиной дал им крутую отповедь. Тогда они полезли к Готвальду.

– И что дальше?

– Готвальд их заверил, что коммунисты не допустят повторения двадцатого года.

– Это все?

– Пока все.

Трубка ударилась о рычаг.

«Коммунисты не допустят! Ха-ха… поздно хватились, господа! Это вас больше не допустят к власти. Выкурим вас. Вытравим».

Борн прочитал радиограмму и сел писать ответ.

Потом принял горячую ванну и осведомился у секретаря, какие чудеса готовит повар на обед.

– Привез живую индейку, – ответил секретарь.

«Знает, бестия, чем угодить», – с удовольствием подумал Борн и пошел звонить Сойеру. Но Сойер не отвечал.

Ровно в четыре опять задребезжал телефон. Борн схватил трубку. Раздался захлебывающийся голос Гоуски.

– Началось… Началось… Уже началось! – твердил он.

«Идиот! Как он кричит… Что, глухой я, что ли?»

– Говорите спокойней и конкретнее, – потребовал Борн.

– Национально-социалистические министры Зенкл, Рипка, Дртина и Странский послали Бенешу заявление об отставке. Копию письма направили Готвальду. Я говорю из Страковой академии. Тут Крайна. Вы не желаете с ним побеседовать?

– Давайте… Это вы, Крайна?

– Да, да. Я повторять не буду. Надеюсь, в ближайшие два-три часа все окончательно определится. Готвальд и Носек отправились к Бенешу. Мы вас будем держать в курсе всех событий.

Настроение у Борна поднималось. Он шагал по кабинету, потирая руки. На вопрос секретаря, не пора ли обедать, копотко ответил:

– Подождем.

Поистине, Борн чувствовал прилив новых сил. Заглянул в гостиную – никого. Он подошел к стулу, опустился на корточки и попытался приподнять его одной рукой за ножку. Пыхтел, сучился, но стул не отрывался от пола и только ерзал. С покрасневшим от натуги лицом Борн выпрямился и плюнул. Некоторое время он массировал и разглядывал свою белую руку, крупную и по виду сильную, а на самом деле одряблевшую. Потом он взглянул на часы и включил приемник. Долго шарил в эфире, пока не услышал позывные гамбургского филиала Би-Би-Си.

– Что они, рехнулись? – не сдержался он, прослушав первые слова передачи.

Радио сообщило об отставке двенадцати чехословацких министров. А заявление пока подали только четыре министра.

– Никуда не годится такая работа! Поспешность не всегда на пользу.

Борн выключил приемник, сел за стол, взял чистый лист бумаги и, написав слова «заместители премьера», провел под ними жирную черту. Под чертой он четким, крупным почерком вывел три фамилии: Зенкл, Кочвара, Шрамек. Потом сделал надпись справа: «Министры». И под нею: «Министр внешней торговли – Рипка, министр юстиции – Дртина, министр школ, наук и искусств – Странский, министр транспорта – Пиетор, министр унификации законов – Франек, министр почт и телеграфа – Гала, министр техники – Копецкий, министр здравоохранения – Прохазка, статс-секретарь министерства национальной обороны – Лихтер». Долго любовался трудом своих рук, потом снова взял ручку и поставил птички против фамилии Зенклы, Рипки, Дртины и Странского.

Долго ждал телефонного звонка. А заслышав его, не мог сдержать волнения.

Гоуска сообщил, что к Готвальду явились министры – словацкие демократы Кочвара, Пиетор, Франек, Лихтер и подали в отставку. Готвальд и Носек снова поехали в Град, к президенту.

Секретарь еще раз спросил, не накрывать ли на стол, и получил тот же ответ:

– Подождем.

Борн склонился над столом и поставил еще четыре птички.

Наконец в семь вечера поступило последнее сообщение от Гоуски. Подали в отставку католики: Шрамек, Гала, Копецкий, Прохазка. Готвальд заседает с социал-демократами.

– И пусть себе заседает на здоровье. Приезжайте с Крайной обедать. Найдите Сойера и скажите ему, чтобы он мне позвонил.

Положил трубку и хлопнул в ладоши.

– Обед на четыре персоны!

Список обогатился последними четырьмя птичками.

«Что стоило Гамбургу, – с досадой подумал Борн, – задержать свою передачу на каких-нибудь два часа! Вот же бестолковая публика! Ничего не умеют сделать по-людски. Ай, глупо, ай, как глупо получилось!»

Опять звонок. Теперь у телефона Сойер. Наконец-то! Он все время крутился около социал-демократов.

– Ну, что наследники Каутского? – спросил Борн.

– Заседают.

– Что нового?

– Прибыли гости. Всего сорок два человека. Я сам встречал.

– Бросайте все – и ко мне. Жду обедать… А гости не новость.

Действительно, это не было новостью. О предстоящем приезде на правах туристов сорока двух американских офицеров Борн знал и без Сойера. И не мог этого не знать. Он лично отбирал их и инструктировал. Приехали – хорошо сделали. Пусть пока развлекаются и знакомятся со столицей чехов.

Первый тост за обедом провозгласил Борн. Все почтительно встали.

– За разумного и твердого в своих решениях президента! – проговорил Борн. – Слово теперь за ним.

– Бенеш не примет отставки, – сказал Крайна, осушив бокал. – Он заверил Зенкла и меня, что не примет отставки, пока мы не заставим подать в отставку коммунистов.

Гоуска наполнил бокалы вином.

– За правительство нового состава!

– За правительство без коммунистов! – поддержал Сойер.

– За настоящих друзей! – добавил Крайна и бросил на Борна благодарный взгляд.

В середине обеда Борн спросил с интересом:

– Кто же остался у Готвальда?

Крайна ответил:

– Опора у него еще есть. Четырнадцать членов правительства: коммунисты, социал-демократы и двое беспартийных.

– Да-а… – протянул Борн, – социал-демократы нас подводят.

Глава тридцать шестая

1

Далеко за полночь.

Мороз.

Кружится вьюга…

От здания Центрального комитета коммунистической партии одна за другой разъезжаются легковые машины и тонут в белесой замети. Посланцы партии мчатся во все районы столицы с инструкциями Центрального комитета.

В обращении коммунистов, выпущенном накануне, говорится:

«…Президиум ЦК коммунистической партии решил, что безотлагательно должны быть мобилизованы все силы трудящихся для поддержки правительства Готвальда, которое, не колеблясь, остается на своем посту для того, чтобы защитить дело народной демократии и осуществить все необходимые мероприятия для сохранения безопасности, спокойствия и порядка в государстве…»

Бушует вьюга. На улицах растут снежные сугробы. Ветер обрывает телефонные провода. Но машины настойчиво пробиваются вперед, на север и юг, на запад и восток, в Кладно и Бероун, в Збраслав и Бенешов, в Чески Брод и Кралупи, в Лесу и Брандес, в Челаковице и Мельник. В районах партийные организации и каждый коммунист в отдельности, все подлинные патриоты должны узнать, какая острая обстановка сложилась в столице, какая серьезная опасность нависла над республикой.

2

Машина Моравы пробивалась в Кладно. За рулем сидел Владислав Морганек, изъявивший готовность везти Мораву.

Снежные надувы завалили дорогу, машина ныряла в них, точно в морских волнах, разметывая в стороны мириады белых пылинок, искрящихся в свете фар. Каждый километр давался с бою. В отдельных местах так замело шоссейную дорогу, что ее не было видно под снегом. Морганек вел машину наугад.

Неистово метался ветер, ударяясь о кузов и стекла. То он жалобно плакал, то безутешно рыдал, как обиженный ребенок, то стонал, как смертельно раненный человек, то завывал, будто рассвирепевший зверь. Ну и погодка!

Машина воткнулась радиатором в огромный сугроб, вздрогнула, подобно живому существу, и остановилась. Мотор заглох. От преломившихся на снежной стене лучей фар в кабине стало необычно светло.

– Кажется, сбились с дороги, – нерешительно проговорил Морганек, выключил свет и стал вглядываться в пляшущую вокруг них муть.

– Сиди, я погляжу, – сказал Морава и открыл дверцу.

Порыв ветра тут же сорвал с него шапку. Морава едва успел схватить ее на лету и покрепче натянул на уши. Он обошел высокий сугроб и, оставляя позади себя глубокий след, двинулся вперед. Пройдя несколько метров, он оглянулся и уже не увидел машины. Разгреб ногами пушистый, еще не улегшийся слой снега – шоссе! Значит, не сбились.

– Владисла-а-в! Морга-а-нек! – крикнул Морава, сложив руки рупором. – Едем правильно! Включи свет!..

Ветер рвал голос, заглушая его звук. Морганек не услышал.

Морава покричал еще раз, и так же тщетно. Тогда он стал пробиваться к машине по старому, еще не заметенному следу.

Морганек тоже не терял времени даром. Убедившись, что они стоят на шоссе, он лопаткой с выгнутой, гладко отесанной ручкой раскидывал сугроб, преградивший им дорогу.

А вьюга не унималась. Ветер бушевал с прежней силой, забрасывал лицо горстями снега, врывался в рукава, за воротник и обжигал тело.

– Вторая лопата есть? – спросил Морава, чувствуя, что начинает замерзать.

– Ну а как же! Морганек всегда берет с собой в дорогу все, что положено. И цепи есть на худой конец. Сейчас начнем чертоломить, как танк, и чихать нам на всю погоду…

Сугроб таял на глазах. Снегопад не поспевал за двумя парами энергичных рук. Высвобождался проход.

– До чего ж неладная ночь выдалась, – недовольно ворчал Морава, стараясь держаться спиной к ветру.

Морганек не унывал. Он любил препятствия, неожиданности, игру случая, и такая поездка вполне устраивала его. Протерев ослепленные снегом глаза, он весело отозвался:

– Ничего, перебедуем! Мы с вами и похуже дела видели.

«Молодец! Настоящий мужчина. Этот не продаст», – подумал Морава. Его лицо, иссеченное, исхлестанное снегом и морозным ветром, горело. Руки тоже прихватило морозом, и они окоченели. А Морганек и не замечал таких пустяков.

Он разогнул спину и сделал несколько шагов вперед.

– Садитесь, поедем. А то как бы вода в радиаторе не замерзла.

Спустя несколько минут в беснующейся мгле показались окраинные строения шахтерского города.

3

Зал был набит до предела. Предупрежденные за два часа о приезде представителя Центрального комитета кладненцы терпеливо ждали его, разместившись на стульях, на подоконниках, заполнив все проходы у стен и дверей.

От негромкого говора в помещении стоял гул, напоминающий рокот мотора.

В половине третьего ночи послышались голоса:

– Приехал, приехал!

– Машина подошла!

– Ну, наконец-то.

Зал затих.

– Товарищи шахтеры! – начал Морава. – Вы все, конечно, слышали и первое и второе обращение Центрального комитета коммунистической партии. Мы, коммунисты, ничего не скрываем от народа. Вчера двенадцать министров-реакционеров подали в отставку. Они образовали блок трех политических партий: народной, национально-социалистической и словацкой демократической. Этот блок стремится свергнуть правительство Готвальда, ликвидировать режим народной демократии, аннулировать все завоевания рабочего класса, лишить нас всех прав, восстановить домюнхенские порядки, вернуть в страну ротшильдов, ларишей, сименсов, маутнеров, рассорить нас с братским Советским Союзом и странами новой демократии…

Гневные крики прервали Мораву:

– Не сдадимся!

– Они клейменые подлецы, эти министры! Порядочные люди на такое предательское дело неспособны!

– Долой предателей! Мы не потерпим их!

– Нет такой силы, которая бы заставила нас повернуть обратно!

– Мы честно работаем и требуем, чтобы в правительстве были честные министры!

– Мир и труд не дешево нам дались!

Долго звенел колокольчик председателя, долго взмахивал рукой Морава, прежде чем ему дали возможность продолжать.

– Друзья! В трудный для родины час коммунисты всегда обращались к народу, и народ верил коммунистам и шел за ними…

– Линию коммунистов мы знаем! – опять раздался голос. – А какие заслуги у Зенклы, Шрамека, Странского?

Морава поднял руку.

– И такой трудный час снова настал. Положение серьезное. Основания для тревоги есть, но для паники – нет. Мы не желаем повторения двадцатого года. Не желаем повторения тридцать восьмого и тридцать девятого годов. С болью в душе мы вспоминаем время проклятого протектората. В тридцать восьмом нам разбивали головы за то, что мы кричали: «Наздар Сталин! Наздар Готвальд!» В годы оккупации вы, рабочие, жили как на каторге в своем собственном городе.

Морава говорил просто, без ораторских приемов, без красивых жестов, не повышая и не понижая голоса. Каждое его слово было взвешено, обдумано, прочувствовано, пережито и поэтому глубоко западало в душу рабочих.

– Мы идем вперед, навстречу свету и жизни, а они, эти отщепенцы, хотят отбросить нас назад, во тьму, в смерть. Но они сами мертвецы. Их уже похоронила история. Они пытаются и нас тянуть за собой, но мы не пойдем за ними. Вы посмотрите, как бурно растет авторитет нашей партии, передовой партии рабочего класса! Только за первую половину февраля подали заявлений о вступлении в ее ряды тридцать одна с половиной тысяча человек. И среди них почти три тысячи национальных социалистов, около полутора тысяч членов народной партии…

– Мы национальные социалисты, но нам не по пути с Крайной, Зенклом, Дртиной, Рипкой! – раздался выкрик.

– Я уйду из народной партии, если министрами останутся шрамеки и галы!

– Если бы они заботились о народе, то не думали бы о своих барышах!

– Они нас ни в грош не ставят!..

После Моравы на трибуну стали подниматься рабочие. Выступали социальные демократы, национальные социалисты, католики, коммунисты, беспартийные. Разными словами они говорили об одном:

– Если президент не примет отставки министров-реакционеров, то мы бросим работу. Пусть спускаются в шахту сами господа заговорщики…

– Мы будем охранять то, что нами завоевано, как мать хранит ребенка под своим сердцем. И с Советским Союзом останемся друзьями навеки. Он делится с нами тем, в чем мы жизненно заинтересованы, в чем мы нуждаемся, и ничего не навязывает нам. Он настоящий друг Чехословакии.

Усталый, но возбужденный Морава слушал и думал: можно ли сказать лучше, чем говорят эти люди. Они думают сейчас о судьбах родины и понимают друг друга по одному взгляду…

Последним выступал старый шахтер, которого встретили бурными хлопками и возгласами одобрения. Он прошел к трибуне, разгладил рукой морщинистое лицо. Сказал он немного:

– Мы – народ. Мы – люди, а потом уже коммунисты, социалисты, демократы и так далее. Для народа нет ничего невозможного. Требования народа должны выслушивать не только министры, но и президент. Бенеш обязан принять отставку реакционеров, не место им в правительстве. А не примет, начнет уговаривать их, тогда мы сами их прогоним с превеликим треском. Пока еще только ветерок дует. Но ветер может родить бурю, а буря перерастет в ураган, который все сметет на своем пути. Так и передайте президенту! От нас требуют единства. Заверьте товарища Готвальда, что это единство уже достигнуто. Мы – солдаты Готвальда. Мы – Готвальдова гвардия…

Шахтер продолжал говорить, но его можно было понять только по жестам, которыми он подкреплял свои доводы. А голос его потонул в море криков.

– Мы желаем Зенклу и Шрамеку того самого, чего они нам желают, а Клементу и себе – хорошего здоровья!

– Привет товарищу Носеку!..

– Наздар Готвальд!

– Отставку предателям! Долой их!

У председателя собрания уже онемела рука. Он переложил колокольчик из одной руки в другую и продолжал названивать. Улыбка не сходила с его влажного лица.

Когда возбуждение спало, председатель ограничился двумя фразами:

– Сегодня в десять утра в Праге, на Староместской площади выступает Клемент Готвальд. Собрание считаю закрытым.

И снова смерч голосов:

– В Прагу! В Прагу!

– На Староместскую площадь все как один!

– Готвальда слушать!

– Мы скажем ему, что пойдем за ним – и только за ним!

– И господам министрам скажем несколько теплых слов!

– Поможем президенту побыстрее думать!

4

Так порешили шахтеры Кладно.

Так или почти так высказались в эту ночь все честные чешские и словацкие рабочие: модельщики, кузнецы, молотобойцы и конструкторы, механики и столяры, сталевары и сцепщики, машинисты и пивовары, водопроводчики, фрезеровщики и кочегары, мыловары и токари, литейщики и слесари, шлифовальщики и цементщики, холодильщики и оружейники.

Так высказались районы Праги: Винограды и Смихов, Перштынь и Высочаны, Малая Страна и Бубенеч, Пржикоп и Карлин, Жижков и Либень.

Так высказались заводы и фабрики: «Шкодовка» и «Вальтровка», «Аэровка» и «Пал», «Зброевка» и «Колбенка», «Татра» и «Ява», «Кабель» и «Батя», «Авиа» и «Арфа».

Так сказали: Злин, Брно, Братислава, Пльзень, Моравская Острава, Мост, Кралово поле, Витконицы.

Народный гнев нарастал и выходил из берегов.

5

Садясь в машину, Морава заметил, что Морганек навеселе. Протирая концами залепленное снегом и промерзшее лобовое стекло, он во все горло распевал какую-то сводную песню из русских и своих собственных песен.

– «Ты не спрашивай, не выпытывай, жар безумный в груди затая…»

– Успел? – спросил Морава.

– Немножечко. Да и вам бы не мешало. Уж больно здорово шахтеры настроены. Вот бы им сюда сейчас Крайну или Рипку, разделали бы под орех. Я поначалу пригрелся в уголке, вздремнуть думал, а потом, как открыл рот, так и не перестал кричать до самого конца. Давайте поедем скорее. Боюсь, что кладненцы раньше нас окажутся в Праге. Вот народец эти шахтеры! Ведь глаз не сомкнули со вчерашнего дня, а сейчас готовят знамена, плакаты, транспаранты…

– Да, горячо прошло собрание, – сказал Морава, – а на Староместской еще горячее будет.

Глава тридцать седьмая

1

Мороз к утру не стал мягче, но снегопад прекратился.

Прага проснулась рано. Открылись ворота фабрик, заводов, и стройные колонны рабочих под сенью красных революционных знамен двинулись к Староместской площади.

Почернела и как бы раздвинулась Прага от невиданного множества народа. Потоки людей, как кровь к сердцу, устремлялись к старинной площади столицы.

На площади, против запорошенных снегом стен сожженной гитлеровцами ратуши, у памятника великому Гусу, у могилы неизвестного солдата уже толпились тысячи пражан. Люди не спускали глаз с балкона Кинского дворца.

Холодно. Лютый мороз. Пражане растирали уши и щеки, постукивали ногой о ногу, попрыгивали, чтобы согреться. Еще целый час надо ждать, но они не разойдутся, пока не услышат премьер-министра Клемента Готвальда.

Лукаш, Морава, Божена и Слива держались вместе.

– Вот оно, единство трудящихся, чего так боятся наши враги, – сказал Антонин.

– А католики каркали, что в такую стужу никто не придет, – заметил Морава.

– Им очень бы хотелось этого. А народ пришел на зов коммунистов. – Лукаш энергично потер окоченевший подбородок.

– Этим все сказано, – продолжал Слива. – Это боевой фронт, которого никому никогда не сломить.

В морозном воздухе, выливаясь из громкоговорителей, разносились бодрые звуки маршей. А народ все прибывал и прибывал.

Внезапно музыка смолкла. На балконе показался Клемент Готвальд.

Долго и восторженно рукоплескали тысячи людей. Наконец премьер-министр смог заговорить.

– Граждане и гражданки, товарищи, сестры и братья, дорогие друзья!

Площадь замерла. Глаза людей прикованы к Готвальду. Многие плачут и не стирают слез с обмороженных лиц. Плачет и Божена. И так легко ей, так радостно от этих горячих слез. Через час она должна выступать на собрании студентов – бывших партизан и подпольщиков. Божена долго обдумывала свою речь, а теперь решила: ничего не говорить от себя, а прочитать партизанскую клятву, под которой подписались почти два года назад все участники движения сопротивления.

– Разрешите мне, – продолжал Готвальд, – как главе правительства, сделать, во-первых, краткое сообщение о некоторых причинах и некоторых скрытых пружинах нынешнего правительственного кризиса и, во-вторых, наметить пути к его ликвидации таким образом, чтобы это было в интересах народа, нации и республики…

2

Борн спал болезненным, тяжелым сном. Секретарю стоило больших усилий разбудить своего шефа и заставить его подняться с постели.

Вчерашний обед неприметно перешел в ужин, а ужин затянулся до утра. Сейчас голова Борна разламывалась от боли.

– Ну, в чем там у вас дело? – раздраженным и глухим голосом спросил он секретаря, осмелившегося потревожить его. – Я же предупреждал вас: не беспокоить меня до часу дня. Сколько сейчас времени?

– Десять с минутами, – почтительно ответил секретарь.

– Черт бы вас побрал! – зарычал Борн и откинулся на подушки.

– Выступает Готвальд.

Этого было достаточно, чтобы Борн окончательно вернулся к действительности.

– Готвальд? В десять утра? Что-то ему плохо спится! Где он выступает?

– На Староместской плошали. Там митинг.

– Митинг! – передразнил Борн. – И что он говорит на этом митинге?

– Я только отдельные места успел схватить и застенографировать.

– Ну-ка!..

Секретарь стал читать:

– «…Внутренняя реакция, по наущению и при поддержке международной реакции, предпринимает упорные попытки ликвидировать наш народно-демократический строй и постепенно ликвидировать все, что принесли народу национальная революция и освобождение. Внутренняя и иностранная реакция боится результатов свободных демократических выборов, и поэтому она еще до выборов старается создать такую обстановку, при которой она могла бы в своих интересах безнаказанно терроризировать народ. Кроме того, внутренняя и внешняя реакция хочет превратить нашу республику в вотчину шпионов и заговорщиков, присылаемых в Чехословакию для борьбы против нашей республики и наших союзников, в том числе и Советского Союза…» Тут я перестал записывать: позвонил господин Сойер. Дальше Готвальд сказал вот что: «Они хотят овладеть Корпусом национальной безопасности, превратить его в орудие реакции против трудящихся, вернуть его к безвременью Черных, когда в народ можно было безнаказанно стрелять. Но я думаю, что вы со мной согласитесь, если я скажу по адресу реакционеров: “Никогда, господа, Корпус национальной безопасности мы в ваши руки ни за какую цену не отдадим. Корпус национальной безопасности никогда не пойдет против народа, а всегда будет идти вместе с народом против реакционеров, саботажников, шпионов, врагов республики…“». Вот все, что я успел записать, и пошел вас будить.

– Поздно спохватились, – сказал Борн злобно. – Подайте мне сигару. Этот Готвальд чересчур самоуверен. Кажется, без бою он не сдастся.

С незажженной сигарой во рту, в нательном белье Борн пошел из спальни в кабинет, шлепая домашними туфлями.

Голос Готвальда звучал уверенно и спокойно. Борн слушал у приемника.

«…призываю вас к бдительности и готовности. Призываю всех честных чехов и словаков, всех вас – рабочих, крестьян, ремесленников и интеллигентов – к единству и сотрудничеству. В деревнях, в окружных и областных центрах, повсеместно создавайте комитеты действия Национального фронта из демократических и прогрессивных представителей всех партий и общественных организаций. Уничтожайте в самом зародыше любые провокации агентов реакции. Будьте едины и решительны. На нашей стороне правда и эта правда победит».

Вслед за Готвальдом выступила социал-демократка Коушова-Петранкова. Она призывала уничтожить изменников.

Национальный социалист Ян Матл потребовал единства и защиты правительства Готвальда.

Потом говорили крестьянин Кутиш, профсоюзный работник Климент, писатель Ян Дрда.

В их речи врывались выкрики из толпы:

– Обломаем зубы реакции!

– Долой реакционеров из правительства!

– Мы с Готвальдом!

– Они напали на всех нас, и от всех получат ответ!

– Требуем сохранения правительства Готвальда без министров-реакционеров!

Борн выключил приемник. Его оптимизм, кажется, начал выдыхаться. Почему их не слышно? Где Крайна? О чем он думает? Что предпринимают сейчас Зенкл, Шрамек, Кочвара?

В туалетной комнате Борн принял холодный душ и начал торопливо одеваться. Секретарь прислуживал ему как лакей.

– Говорите, звонил Сойер? – спросил его Борн.

– Да, звонил господин Сойер. Он просил передать, что Мейер не оставляет попыток склонить социал-демократических министров подать в отставку. Кроме того, звонил Крайна. Я понял его так: президент Бенеш до сих пор не принял еще ничьей отставки и продолжает вести переговоры.

– Пусть только попробует принять! – заметил Борн. – Тогда он не удержится на своем посту ни минуты… Вызовите машину!

3

Собрание студентов подходило к концу. Морава, которого знали как партизана многие из присутствующих, сошел с трибуны под шум одобрительных выкриков и аплодисментов.

– Надо принять решение!

– Резолюцию!

– Пора переходить от слов к делу!

Слова попросила Божена Лукаш.

– Я думаю, не стоит писать резолюцию… – сказал она.

Ее прервали недоумевающие голоса:

– Почему не стоит?

– Как же без резолюции?

Божена попросила выслушать ее до конца.

– На партизанском митинге в апреле сорок шестого года мы приняли новую партизанскую присягу. Некоторые, возможно, уже забыли о ней. Скажу по правде, и я забыла. Но вот недавно советский офицер майор Глушанин, дравшийся с гитлеровцами в горах Брдо, бок о бок со многими из вас, в своем письме попросил прислать ему текст присяги. Мы исполнили его просьбу. А сегодня, слушая Клемента Готвальда, я подумала, что присяга будет лучшей резолюцией нашего собрания. В ней сказано все, что мы, бывшие подпольщики и партизаны, должны сейчас делать. Разрешите мне прочитать текст присяги?

Тишина. Потом возгласы:

– Согласны!

– Правильно!

– Читай, Божена, нашу клятву!..

– Встать! – раздалась повелительная команда Моравы.

Студенты поднялись как один человек.

– «Клянемся самым для нас дорогим, – начала читать взволнованная Божена, – что на всю жизнь останемся верными принципам партизанской традиции и идеалам, за которые мы боролись с целью освобождения Чехословацкой республики и за которые погибли тысячи самых лучших наших товарищей. Так же беспощадно, как мы боролись против немецких оккупантов, их подручных и предателей, будем бороться против всех врагов республики. Теперь и в будущем мы будем стоять в первых рядах борцов против реакции, против остатков нацизма и фашизма. Мы не допустим, чтобы в свободном народном государстве чехов и словаков была допущена какая бы то ни было антинациональная, реакционная идеология. В борьбе за самые высокие идеалы нашего народа мы создали железное единство наших рядов, без которого мы не могли бы с успехом бороться против иностранных оккупантов. Это единство мы будем беречь как зеницу ока и сохраним его навсегда. Будем неустанно и бдительно сторожить единство нашего народа, единство равноправных народов – чехов и словаков. Вместе со всеми патриотами, со всем нашим народом, вместе с нашей новой демократической армией превратим Чехословацкую республику в неприступную крепость, сделаем нашу республику защитницей революционных достижений нашего народа, опорой славянского братства и мира между народами. Будем вечно верны и благодарны нашим геройским советским братьям, которые принесли самые большие жертвы в борьбе за освобождение нашей родины. Клянемся, что будем стоять на страже вечного братства между нашей республикой и СССР. Клянемся все наши силы и способности отдать на дело строительства новой республики. Приложим все наши силы к тому, чтобы успехи национализированной промышленности и хозяйства служили на благо всего народа. Будем образцово трудиться на полях, навсегда освобожденных от иностранных захватчиков и предателей, чтобы наше сельское хозяйство процветало и было неисчерпаемым источником благосостояния всей страны. Мы будем примерными рабочими и крестьянами, неутомимыми физически и духовно тружениками. Раньше мы стояли во главе борьбы против оккупантов, теперь мы будем стоять на страже завоеваний нашей республики. Будем образцово исполнять свои обязанности в нашем послевоенном союзе. Мы останемся верными нашим товарищам, погибшим в борьбе за освобождение нашего народа. Мы торжественно присягаем, что наша жизнь принадлежит нашей прекрасной, свободной родине. Будем самыми верными ее защитниками, такими, какими мы были в самое тяжелое время нашей национальной истории. Клянемся быть в первых рядах строителей новой и лучшей жизни, строителей сильной, счастливой и социально справедливой республики».

В зале стояла тишина, а потом из задних рядов долетел чистый, звучный девичий голос, запевший «Интернационал».

И сотни голосов подхватили его.

Глава тридцать восьмая

1

Борн не мог не сознавать, что политическая погода меняется, стрелка барометра упорно клонится к красной надписи «Буря». Надо было принимать срочные и самые решительные меры. Нарушая элементарные правила конспирации (которую Борн чтил, как святая святых, с того самого дня, как связал свою судьбу с Управлением стратегических служб), он вел довольно рискованные переговоры по телефону, встречался не только с Крайной, но и с Зенклом, Галой, Рипкой и даже отважился посетить вожака католической паствы, пражского архиепископа Берана. Борн до седьмого пота загонял своего помощника Сойера, чуть не избил секретаря за нерасторопность, достаточно испортил крови Владимиру Крайне. Он грозил, предупреждал, советовал, поощрял, плевал, ругался, даже умолял – и все это не достигало цели. Почва уходила у него из-под ног.

Вчерашний день, с которым связывалось так много надежд, вызвал в нем отчаяние и злобу.

Борн надеялся, что съезд представителей заводских советов и профсоюзов, созываемый двадцать второго февраля, не состоится, но… невзирая на снег, который валил с самой ночи, невзирая на мороз и ветер, ко Дворцу промышленности на Старой выставке с самого утра потянулись людские толпы.

Съезд собрался.

Выступал Готвальд.

Борн хорошо запомнил отдельные места его речи. «Я думаю, что реакция переоценила свои силы. Ее план никогда не осуществится». Или: «Если кто-нибудь думает, что лозунг, самопроизвольно и стихийно выдвинутый за последние двадцать четыре часа нашим народом и гласящий, что агенты внешней и внутренней реакции не смеют вернуться в правительство, брошен на ветер, тот дьявольски ошибается».

«Дьявольски ошибается», – повторил Борн.

А делегаты съезда скандировали: «Мы с Готвальдом», «Запотоцкого в правительство!», «Республику защитим, изменников из правительства удалим!».

Из восьми тысяч делегатов за резолюцию голосовали семь тысяч девятьсот девяносто человек, а против десять.

Позор и срам! Куда же уплыли деньги, собранные Советом торговли и промышленности? На что ушли огромные суммы, ассигнованные Борном?

Но вчерашний черный день на этом не кончился. В пражском Национальном театре открылся второй съезд Союза чехословацко-советской дружбы. Прямо как снег на голову. И там кричали с места: «Наша дружба скреплена кровью!», «Всегда идти вместе с Советским Союзом!». И опять выступал Готвальд. На этот раз он закончил свою речь так: «Наш народ в будущем не потерпит антисоветской клеветы, какая бы газета ее ни распространяла и какие бы политики этим ни занимались. Он должен заботиться о том, чтобы суровая рука закона покарала каждого, кто захотел бы подорвать нашу внешнюю политику и тем самым основы нашего государства…»

Готвальд провозглашал здравицу за Советскую армию, за нерушимый союз народов Чехословакии и Советского Союза.

Борн не находил себе места. Он закусил удила. Целый день звонки, телефонограммы, депеши, шифровки, радиограммы.

Казалось, корреспонденты иностранных газет потеряли головы. Они засыпали свои издательства и редакции телеграммами, в которых пророчили провал всех планов «министров-оппозиционеров». Или Готвальд навел на них панику? Или перепугала московская «Правда», заявившая, что усилия чехословацкой реакции обречены на провал? А может быть, деньги, предназначенные на то, чтобы разложить делегатов рабочего съезда, попали в карманы корреспондентов? Борн не мог прийти в себя от злобы и негодования.

На границе уже задержали первую группу бегущих вожаков национальных социалистов. Трусы! Сволочи! Они надеются, что всю эту кашу будет расхлебывать за них Борн? Ну уж нет, дудки! А министерство внутренних дел Чехословакии приказало запереть на замок границу с Баварией и Австрией. Этого еще не хватало! Теперь выезд возможен лишь по специальным пропускам Корпуса национальной безопасности.

Вчера весь день неизвестно где пропадали Зенкл и Крайна. Где их черт носит? А сегодня они решили выступить перед кучкой студентов. Смешно! Нашли, на кого опереться.

Вся надежда только на Бенеша. Если он струсит и примет отставку «двенадцати», не добившись отставки коммунистов, надо браться за оружие. Крайна должен дать команду штабс-капитанам Тейхману и Благе и своим военным комиссиям. Чего не смогли добиться болтуны, того добьются автоматы и пулеметы. Надо ориентировать Регенсбург, Франкфурт. Пусть везде будут наготове.

– И тогда посмотрим, что удастся сделать коммунистам, – процедил сквозь зубы Борн, садясь за письменный стол.

Раскрылась дверь, и вбежал Сойер.

Несколько мгновений он стоял с поднятыми вверх руками, будто просил пощады, а затем пробормотал:

– Конец!

– Чему конец? – вздрогнул Борн.

– Конец! – повторил Сойер. – Вооруженное выступление сорвано… Арестованы Тейхман и Блага… и все их люди… Изъяты документы, списки, оружие… Корпус национальной безопасности окружил здание президиума национальных социалистов и производит обыск. На заводах рабочим-милиционерам раздают оружие…

Борн поник. Его сухое, костистое лицо исказила гримаса ярости. Он судорожно сжал пальцы.

Потом встал, сделал два шага, но сердце сжала спазма боли. Хватая руками воздух, он начал падать.

Перепуганный Сойер подхватил тяжелое тело шефа и потащил его на диван.

Спустя десять минут Борн поднялся, оправил пиджак, галстук и неуверенной походкой направился в кабинет посла.

– Я сейчас вернусь, – сказал он Сойеру.

Вернувшись, Борн приказал Сойеру сесть за стол. Сойер повиновался.

– Пишите, – начал Борн. – «Расшифровать немедленно. Точка. Ситуация резко изменилась. Точка. Все планы сорваны. Точка. Я и “друг” считаем нецелесообразным продолжение маневров наших войск в районе Пасова и приграничной зоне. Точка. Отряд судетских немцев под командованием фон Термица просим задержать в Регенсбурге. Точка. Транзитные поезда с вооружением, следующие в Польшу, желательно вернуть в Париж. Точка. Дайте указание в нашу зону пропускать всех преследуемых чехами. Точка».

– Перепечатайте и дайте мне. Вы видели сегодня Гоуску?

– Нет…

2

Гоуска был, как всегда, предусмотрителен. Еще вчера он сообразил, что пожар охватил все стены дома, но не поздно выбраться через крышу. «Пора!» – сказал он себе и, усадив в машину все свое семейство, погрузив наиболее ценные вещи, отправил их к границе. Сегодня он сам собирался последовать за ними. Разница состояла лишь в способах передвижения: они отправились в автомобиле, он должен был лететь на самолете.

Аресты организаторов намечаемого вооруженного выступления, обыск в помещении президиума национальных социалистов только укрепили его в решении.

На этот раз у Гоуски было предчувствие, что в Прагу ему, пожалуй, никогда уже не вернуться.

Размышлять о том, как и почему произошла катастрофа, кто виноват в срыве так хорошо выношенных планов, он не имел никакого желания. К чему заниматься бесплодными анализами? И что это даст, чему поможет? Только забьешь себе голову всякой чепухой, забудешь о себе самом и упустишь подходящий момент.

Гоуска решил предпринять маневр, уже оправдавший себя в предмайские дни сорок пятого года. Он вызвал с виллы своего верного Гофбауэра и заявил ему:

– Ровно через четыре часа я должен быть в воздухе. Улетаю.

– Навсегда? – осведомился простодушный старик.

– Возможно. На всякий случай я оставил на ваше имя доверенность, заверенную в министерстве юстиции. Вы остаетесь полным хозяином дома и виллы. Деньги вам тоже оставляю. И доверенность и деньги – на столе. Как только я пришлю телеграмму, продавайте с молотка все имущество, а деньги переведите мне. Адрес я сообщу.

– Ну что ж, – проговорил Гофбауэр. – Я привычный к этому делу.

Гоуска улыбнулся, подошел к старику, потрепал его по плечу.

– Вы у меня молодец. Столько раз выручали из беды, за это Бог наверняка продлит вам жизнь лет до ста.

Гофбауэр разделил эту уверенность в милосердии Бога.

– А теперь помогите мне уложиться, – сказал Гоуска.

В два больших, из свиной кожи, перепоясанных обручами чемодана укладывали только самое необходимое: костюмы хозяина, шерстяные отрезы, шелковое белье, драгоценности.

Укладывая, мирно беседовали.

– Счастливый вы человек, пан Гоуска, – проговорил Гофбауэр, старательно встряхивая старинный фрак хозяина. – Вы словно в рубашке родились. Всегда вам удается уехать вовремя.

– Подождите, еще не уехал, – отозвался Гоуска, пытаясь закрыть чемодан, набитый доверху. – Не дай бог, зацеплюсь за какой-нибудь сучок.

– Да нет, уж вы не зацепитесь!.. А вообще-то, конечно, не мое дело, но мне хочется спросить: не рановато ли уезжаете? Может быть, все обернется по-хорошему?

– Вернуться никогда не поздно. Поздно бывает выехать. Если Бенеш на этот раз не поддастся на уговоры и не примет отставки «двенадцати», то еще можно надеяться на возвращение. Если же…

Чемодан никак не хотел закрываться, и Гоуска выругался.

– А Бенеш не опередит всех, как это было в тридцать восьмом году?

– Вряд ли… Впрочем, все может быть, – Гоуска засмеялся. – Бенеш, как и я, поскачет, поскачет, обернется – да опять в президентское кресло. Ну-ка, Гофбауэр, помогите мне закрыть этот проклятый чемодан.

Когда крышка чемодана захлопнулась и щелкнули замки, Гофбауэр спохватился:

– Эх, чуть не забыл! Вчера пани Гоуска – она уже в машине сидела – просила передать, чтобы вы обязательно захватили пакетик, тот, что за зеркалом в туалетной… Обязательно просила захватить.

– Что же вы молчали? Что там, в этом пакетике?

– Не знаю. Надо полагать, что-нибудь ценное. Она мне два раза напомнила.

– А ну, пойдемте.

– Пойдемте, пан Гоуска.

Гофбауэр, как человек воспитанный, пропустил хозяина вперед, но как только Гоуска вошел в туалетную, захлопнул за ним дверь и трижды повернул ключ в замке.

– Эй, старина! Что это вы шутить вздумали? – послышался голос хозяина. – Никакого пакетика за зеркалом нет. Зачем вы дверь заперли? Что за глупые шутки? Эй! Слышите?! Ну-ка, откройте!

Гофбауэр рассмеялся.

– Не затем я запирал, чтобы тут же отпереть. Зацепились за сучок, пан Гоуска. Много полетали на своем веку, пора отдохнуть. Вы пока посидите там, я сейчас вернусь.

Не обращая внимания на стук и вопли хозяина, старик прошел в кабинет и соединился по телефону с Корпусом национальной безопасности.

– Ты, Антонин? Здравствуй, сынок! Это я. Да. Да. Ты был прав. Уже навострил было пятки. Приезжай, да побыстрее. Нет, никуда не уйдет. Я его в туалетной запер.

Глава тридцать девятая

1

В полдень 25 февраля Сойер снова ошеломил своего шефа новостями: арестован личный секретарь Крайны; сотрудники выгнали из министерств Галу, Копецкого и Пиетора; Зенкл и Кочвара предпочли удалиться сами.

– Значит, Зенкл еще в Праге? – спросил Борн.

– Да. Я его видел.

– А позавчера где он прятался целый день?

– У своей приятельницы, в Моравии.

Борн плюнул.

– Мерзавцы! Запутались в бабьих юбках!

– Крайна дал указание всем своим местным организациям – провести сегодня массовые демонстрации. По всей стране. И еще…

Сойер замялся.

– Что еще? – уставился на него Борн.

– Я сейчас видел в городе Сливу.

– Ага! Уже вернулся?

– Он никуда и не выезжал из Праги.

Борн встал и нервным жестом положил руки в карманы.

– Не выезжал?

– Не выезжал. Это я установил точно. Он принимал участие в аресте секретаря Крайны и Тейхмана. Он изловил в Находе штабс-капитана Благу, ускользнувшего было от ареста. Он позавчера днем… да, днем арестовал Гоуску.

Борн был потрясен.

– Что же это значит?

А Сойер испытывал истинное наслаждение, информируя шефа по вопросам, в которых тот проявил полную близорукость.

И продолжал злорадно:

– Слива – разведчик. Слива – партизан. По заданию подполья в годы протектората он работал под видом гестаповца, которого они схватили на каком-то острове. Слива орудовал под фамилией Барабаш.

Борн в полной растерянности смотрел на Сойера.

– Вы вчера говорили со Штейнгардтом о самолете для меня? – внезапно спросил он.

– Да. Самолет в вашем распоряжении.

– Предупредите пилота… – Борн не закончил фразы и погрузился в размышления.

Молчание тянулось долго.

– О чем предупредить? – напомнил Сойер.

– О том, что вы и я вылетим через час. В Регенсбург. А как ведет себя Бенеш?

– По-прежнему. Пока держится.

Борн закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Можно было подумать, что он задремал. Но это было не так. Его мозг напряженно работал. Все ли учтено и сделано? Не упущена ли какая-нибудь возможность повернуть ход событий в другую сторону? Нет ли надежды осуществить намеченные планы? Да, такая возможность есть! Убрать, ликвидировать президента Бенеша. Именно сейчас, пока он не уступил натиску Готвальда, пока он упрямится и не принимает отставки «двенадцати». При такой ситуации его смерть нетрудно объяснить стремлением коммунистов поскорей избавиться от президента. Возвести на них тягчайшее обвинение. В Вашингтоне такие крайние меры одобрят. В этом можно не сомневаться. Не станет Бенеша – кто примет отставку министров? Они и думать забудут о министерских портфелях. Начнется хаос, неразбериха. Вот тогда и можно вмешаться. Великолепная идея! Кто может реализовать ее? Крайна. Нельзя терять ни минуты.

Борн открыл глаза. Сойер попрежнему стоял перед ним.

– Самолет отменить. Вызовите для меня машину, – отрывисто приказал Борн и снял с телефона трубку.

2

Владимир Крайна, генеральный секретарь национально-социалистической партии, прикрыл за собой дверь конспиративной квартиры. Стрелка на стенных часах показывала одиннадцать тридцать. Крайна вытер платком вспотевшее лицо.

В этой квартире Крайна провел уже две ночи. Расположенная на Пальмовке, она не была на виду у любознательных глаз. Здесь Крайна располагал и телефоном и репродуктором, что позволяло ему знать о всех событиях в столице.

Крайна от переутомления буквально валился с ног. Его тянуло прилечь и, быть может, вздремнуть немного. Но с минуты на минуту он ждал появления Борна, с которым только что сговорился по телефону.

Впрочем, неразумно было терять несколько свободных минут. Крайна прилег и с наслаждением вытянул ноги.

Несмотря на то что срыв и провал всех планов был очевиден, Крайна еще на что-то надеялся. Он цеплялся за любой повод. Во-первых, Бенеш не подпишет отставки «двенадцати». Бенеш лично заверил его вчера в этом. Сегодня эти заверения повторил начальник канцелярии президента. Во-вторых, в случае крайней нужды в Чехословакию войдут американские войска. Его удивляло: почему Борн собирается покинуть Прагу? Вчера ему сказал об этом Сойер. Интересно послушать – что сейчас станет говорить Борн?

Стук в дверь.

Вошел Борн, бодрый и энергичный.

– Приветствую вас, мой друг, – сказал Борн, пожимая руку Крайне.

Затем подошел к окну и слегка раздвинул штору.

Беспрерывным потоком двигались по улице автобусы и грузовики, в которых, подняв воротники, низко нахлобучив шапки, сидели и стояли люди. На древках, прикрепленных к бортам машин, плескались на ветру стяги. Красный цвет их приводил Борна в ярость.

– Вы, кажется, назначили на сегодня массовую демонстрацию? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да, да, – ответил Крайна.

– Не ваши ли это демонстранты? – усмехнулся Борн.

Крайна подошел к окну, посмотрел и порывисто задернул штору.

– Нет. Эти едут на Вацлавскую слушать Готвальда.

– Мне тоже так кажется.

Они вернулись к дивану и сели.

– Итак, что же вы надумали? – спросил Борн.

Раздался телефонный звонок.

Крайна схватил трубку.

– Да… Что?! – трубка выпала из его рук. – Бенеш принял отставку «двенадцати».

Борн положил трубку на рычаг и набрал номер Сойера.

– Это вы, Сойер? У телефона Борн. То, что я отменил, должно остаться в силе. Ровно в пять вечера. Немедленно дайте указание.

– Я знаю, о чем вы сейчас говорили, – растерянно произнес Крайна. – Возьмите и меня с собой. Еще вчера господин Сойер уведомил меня о вашем предстоящем отъезде.

Борн насупился. Этому болтуну Сойеру придется сделать серьезное внушение.

– Техника вашего отъезда разработана. Ею занимаются специальные люди, – сказал Борн.

– А почему я ничего не знаю? – заносчиво и с обидой спросил Крайна. – Почему французы уже уведомили Шрамека, Галу, Рипку и Духачека, что пришлют за ними самолет?

– Ваши французы дураки, – бросил Борн. – И Рипка дурак.

Крайна покраснел, а Борн продолжал:

– Я вижу, вы только и помышляете о бегстве. А над тем, что еще можно предпринять, как выправить и спасти положение, как выполнить план, – об этом вы и думать не хотите. Это вы провалили верное дело. Разговоры о терроре, диверсиях, вооруженных выступлениях так и остались разговорами. План превратился в фикцию.

Крайна, бледный, сжал кулаки и, набравшись смелости, перебил Борна:

– Ваши обещания тоже остались пустыми обещаниями. Все ваши планы помощи… они тоже лопнули, как мыльный пузырь. Где отряд фон Термица? Где так называемые транзитные поезда с вооружением? Где сорок американских дивизий, подтянутых к границе? Чем занимаются в Праге сорок два ваших офицера?

Борн ощетинился. С такими вопросами и в такой форме к нему еще никто никогда не обращался. Это было наглостью. Он сжал пальцы в кулак и занес руку. Но ударить помешал телефонный звонок. Крайна дрожащей рукой приложил трубку к уху и молча слушал. Новые сведения обессилили его.

– Все кончено… Носек наложил арест на банковские вклады нашей партии. И на вклады других партий.

Он обхватил голову руками.

Борн вынул бумажник и, отсчитав несколько стодолларовых бумажек, бросил их на стол. Ни слова не говоря, он пошел к двери.

3

Божена стремилась на Вацлавскую площадь – послушать Клемента Готвальда. Она позвонила Морганеку.

– Владик, дорогой… ты пойдешь?

– Обязательно.

– Заходи за мной. Отец будет ждать нас у входа в Национальный музей. С ним Антонин и Морава.

– А знаешь, у меня гости.

– Кто?

– Труска и Ковач.

– О-о! Тогда пойдем все вместе. Да?

– Конечно.

4

Площадь чернела от народа. В центре ее, возле автобуса, была наспех сооружена трибуна. Всюду реяли знамена.

Столбик ртути в градуснике упал до четырнадцати градусов. В воздухе кружились сухие, едва видные глазу снежинки.

Но ни один человек не ощущал холода. Людей согревал душевный подъем, сознание силы, вера в общую солидарность.

Ярослав, Божена, Слива, Морганек, Морава, Труска и Ковач стояли тесной кучкой.

Вначале говорил Зденек Неедлы, потом коммунист Вацлав Копецкий.

Слушая ораторов, люди оглядывались: когда же подъедет Готвальд? Что он скажет народу?

На трибуну поднялся заместитель приматора Кроснарж. Но он не успел закончить речь.

Площадь пришла в движение.

– Готвальд!

– Наздар Готвальд!

– Сто раз Готвальд!

– Тысячу раз Готвальд!

И снова тишина. Напряженная и глубокая. Готвальду подали руки. И вот он уже на трибуне.

– Товарищи, дорогие друзья! – начал Готвальд. – Только что я возвратился из Града, от господина президента. Сегодня утром я предложил ему отставку министров, которые двадцатого февраля подали заявления об отставке. Одновременно я представил господину президенту список лиц, с помощью которых должно было быть пополнено и реорганизовано правительство. Могу вам сообщить, что господин президент принял все мои предложения в том виде, как они были представлены. Товарищи, декреты об отставке старого и утверждении нового Кабинета министров подписаны господином президентом и будут подписаны мной. Реакция, которая собиралась нанести как раз в эти дни сокрушительный удар нашему народно-демократическому режиму, сама понесла поражение…

5

Когда митинг закончился, Ярослав, Божена, Антонин, Морганек, Морава, Труска и Ковач, взявшись под руки, пошли серединой улицы, по трамвайным путям.

– Пойдемте все к нам! – воскликнула возбужденная Божена и посмотрела на Антонина, который шел рядом с нею, прямо в его счастливые глаза.

– Хорошо придумала, дочка, все к нам, – поддержал ее Ярослав.

Друзья согласились, не раздумывая.

– Вот она, победа народа! – взволнованно заговорил Ярослав. – Большая, настоящая, заслуженная победа…

– И недешево она нам далась, – добавил Морава. – Совсем недешево. Мы потеряли таких бойцов, как Юлиус Фучик, Ян Шверма, Франтишек Молак, Иозефа Файманова. Казнены и замучены в застенках гестапо сорок пять членов Центрального комитета, руководивших подпольной борьбой. Сложили в боях свои головы свыше двадцати пяти тысяч коммунистов, а шестьдесят тысяч прошли через тюрьмы и лагери. А сколько погибло простых, честных патриотов, словаков, чехов…

– Но впереди, на пути к прочному и полному счастью народа, нам предстоит выдержать еще много испытаний и битв.

– Выдержим, Ярослав, мы люди крепкого сплава, – ответил Антонин и крепко сжал руку Божены.

Снег падал все реже и реже. Уже трудно было проследить глазом кружение белых звездочек в тихом морозном воздухе. И вдруг на заснеженные улицы плеснул ослепляющий солнечный свет.

– Солнце! Солнце! – по-детски радостно вскрикнула Божена.

Прага преобразилась.

1950–1954

Нальчик – Ташкент – Москва

Content

Георгий Михайлович Брянцев
Это было в Праге. Том 2. Книга 3. Свет над Влтавой

Книга третья СВЕТ НАД ВЛТАВОЙ

Глава первая

1

2

Глава вторая

Глава третья

1

2

Глава четвертая

1

2

Глава пятая

1

2

Глава шестая

1

2

3

Глава седьмая

1

2

Глава восьмая

1

2

3

Глава девятая

1

2

Глава десятая

1

2

Глава одиннадцатая

Глаза двенадцатая

1

2

Глава тринадцатая

1

2

Глава четырнадцатая

1

2

Глава пятнадцатая

1

2

3

Глава шестнадцатая

1

2

Глава семнадцатая

1

2

3

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

1

2

3

Глава двадцать вторая

1

2

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

1

2

Глава двадцать пятая

1

2

3

4

5

Глава двадцать шестая

1

2

3

4

Глава двадцать седьмая

1

2

3

Глава двадцать восьмая

1

2

3

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

1

2

3

Глава тридцать вторая

1

2

3

4

5

Глава тридцать третья

1

2

Глава тридцать четвертая

1

2

3

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

1

2

3

4

5

Глава тридцать седьмая

1

2

3

Глава тридцать восьмая

1

2

Глава тридцать девятая

1

2

3

4

5