Калейдоскоп

МОЖНО ЛИ НЕ СТАТЬ КАРПОМ, ИЛИ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О СТАНИСЛАВЕ ЗЕЛИНСКОМ

Наверное, книга эта кому-то может показаться странной. Тем более что почти все истории, собранные в ней, происходят неведомо где, а порой даже и неведомо когда. В какой-то стране, очень похожей на Польшу, но вроде бы и совсем не в Польше, хотя их автор, Станислав Зелинский, известный и охотно читаемый на берегах Вислы писатель. В какое-то знакомое время, очень похожее на наше, но вроде бы и когда-то в далеком будущем или вообще никогда. И люди, с которыми мы знакомимся, достаточно заурядны и напоминают, пожалуй, наших «среднестатистических» современников и сограждан. Одно только и настораживает: их почему-то не удивляют те фантасмагорические, а проще говоря, дикие происшествия, участниками или свидетелями которых они сплошь и рядом становятся. То, что с точки зрения здравого смысла смешно и нелепо, они воспринимают как должное, нормальное, необходимое.

Представьте себе, скажем, такое. Вы просыпаетесь с мыслью о том, что вам не хочется быть карпом. И это не шутка, не каприз, не самовнушение: вам и в самом деле не хочется, поскольку такая угроза вполне реальна. Вернее, вы точно чувствуете и знаете, что подобная перспектива вам кем-то на роду написана. Вы бросаетесь за советом к своему школьному приятелю, директору молочного завода в далеком провинциальном городке, а тот на ваших глазах опрометью несется на луг щипать травку: ему уготовано, как, впрочем, и всем горожанам, ежедневно давать по два литра молока. Почему? Так надо («Молочная культура»).

Или такое. В другом городе вам сообщают радостную весть: наконец-то после долгих мытарств, препирательств и интриг там решена транспортная проблема. Вас ведут на трамвайную остановку. Она есть, билеты продаются, народ нервничает в ожидании, нет только рельсов на мостовой. Зато на фонарном столбе — репродуктор. Раздается шум приближающегося трамвая, люди, вздрогнув, изготавливаются на посадку, стук колес все громче, визжат тормоза, и все кидаются… на мостовую. Выстраиваются парами, обмениваются, как сказал бы Зощенко, обывательскими фразами, толкаются, кондуктор объявляет, что мест больше нет, те, кому не повезло, ворча, возвращаются на остановку, а остальные под треньканье трамвайного звонка трусцой бегут к следующей остановке. Так тут тоже надо («Транспортная афера»).

Впрочем, бывает и не такое. В некой стране Упании (там все упанское и все очень большое и даже великое) преспокойно текла река — ровная, полноводная. Было, однако, решено, руководствуясь, естественно, высшими соображениями, закопать ее, а рядом пробить новое русло, извилистое. Вскоре выяснилось, правда, что кораблям по нему плавать стало неудобно. Тогда новое русло засыпали, а на месте старого проложили канал, прямой: сокращает путь, судоходство безопаснее и эффективнее, словом, выгода, как говорится, налицо. Тем самым, удовлетворенно констатирует важный чиновник, мы обосновали свое существование на всем течении реки. И все с этим согласны: так уж заведено в славной стране Упании, а значит, так и надо («Сны при Фумароле»).

Станиславу Зелинскому, творцу столь диковинного мира, сейчас чуть за семьдесят. Сам он относит себя к тому поколению польских писателей, которое родилось во время первой мировой войны, чтобы принять участие во второй, а остаток жизни посвятить борьбе за предотвращение третьей. Юрист по образованию, он стал артиллеристом в трагические для Польши сентябрьские дни 1939 года, затем долгие годы томился в гитлеровских лагерях для военнопленных. И когда в 1949 году выпустил свой первый сборник рассказов, его симпатии и антипатии, по собственному его признанию, определялись именно пережитым — крушением буржуазной Польши, героизмом и кровью на полях сражений, бесчеловечным миром за нацистской колючей проволокой. И его антивоенная тема в повестях и рассказах пятидесятых годов — это трагикомические картины «солдатчины» в досентябрьской Польше, это похожие на кошмарные сны рассказы-фарсы «из лагерной жизни». Четверть века назад издательство «Прогресс» выпустило в русском переводе книгу Станислава Зелинского «Черные тюльпаны» (повесть и несколько рассказов), познакомив тогдашнее поколение советских читателей в основном с этой именно стороной его творчества.

Но шло время, менялась на глазах писателя Польша, менялся на его глазах и весь мир. Приходили новый опыт, новые огорчения и тревоги, рождались и новые кошмары — человечество, вступив в ядерный век, продолжало жить по-старому. И война, как заметил один из новых героев Станислава Зелинского, «в нашем климате стала пятым временем года или дополнительным месяцем в календаре» («Двери»). Несколько иным стал и взгляд писателя на мир, а антивоенная тема нашла в его творчестве совершенно особое преломление. Главную угрозу разумной, справедливой, естественной жизни он увидел в обесчеловечивании человека — где бы, в чем бы и как бы оно ни проявлялось. Об этом, собственно, все рассказы, собранные здесь. Теперь у нас есть возможность познакомиться с уже немного другим Станиславом Зелинским, с таким, каким он стал в конце пятидесятых годов и остается по сию пору.

Кстати, он очень любит писать рассказы о… прочитанных книгах. Не рецензии, не статьи, не эссе, а именно остроумные и занимательные, очень личные заметки о появляющихся в Польше новинках. Он постоянно издает их и отдельными томиками под неизменным заглавием «Путешествия на воздушном шаре». Так вот, в одном из таких путешествий он поделился своими впечатлениями о вышедшем в Польше новом переводе зощенковской «Голубой книги». Станислав Зелинский вспоминает, что когда в тридцатые годы он впервые читал Михаила Зощенко, то смеялся до колик, смеялся безмятежно и в охотку. А теперь, спустя много лет, так смеяться уже не может. Наш сатирик не веселит его, а скорее вызывает грустные и даже горькие размышления.

Впрочем, Станислав Зелинский, думаю, тут не одинок и не очень оригинален. Хотя, безусловно, прав. Ведь давным-давно замечено, что грань между смешным и диким, между нормой и нелепостью не так уж четка. И к тому же подвижна: одни поколения, бывает, смеются над тем, что других повергает в ужас, рождает у них отвращение и ненависть. Когда-то излюбленной мишенью наших профессиональных юмористов был бюрократ с портфелем и неизменным графином воды. С годами, как ни старались фельетонисты, нам все меньше хотелось смеяться над ним. Да что там когда-то! Еще совсем недавно, в незабываемое время застоя, мы лихо потешались над сценками, живописавшими стандарты нашего обломовского бытия, или над изустно передававшимися анекдотами про тупых начальников и одряхлевших сановников. А сегодня нам все это что-то не смешно. Грустно, стыдно, страшно.

Листая «Голубую книгу», Станислав Зелинский приходит к выводу, что сегодня, когда о несовершенствах повседневной жизни не пишет разве только ленивый, Михаила Зощенко надо бы оградить от званий юмориста и сатирика. Ведь он вовсе не стремится заставить нас охать и ахать над еще одним проявлением глупости, еще одним свидетельством тупоумия, еще одним подвигом чванливого бюрократа, как это обыкновенно делают штатные разоблачители отдельных недостатков. Нет, считает Станислав Зелинский, Зощенко просто-напросто принадлежит к избранному кругу истинно больших писателей, которым свойственно поддаваться иллюзии, что литература в состоянии помочь улучшить мир. И потому в его «Голубой книге» больше отчаяния моралиста, нежели зубоскальства или сатирических наскоков.

Конечно, Станислав Зелинский ни по манере письма, ни по темпераменту, ни по характеру дарования не похож на Михаила Зощенко. Их, однако, сближает и даже роднит эта неистовая, искренняя, кому-то, возможно, кажущаяся детской вера в очистительную силу подлинной литературы, в нравственную мощь честного и горького писательского слова.

Есть у Станислава Зелинского рассказ, который называется «Пиф-паф» (он был опубликован у нас в упоминавшемся сборнике «Черные тюльпаны»). Меня бесит, признается в нем автор, когда спрашивают, зачем и для чего я пишу. Таких вопросов не задают, например, инженеру, который строит мост: известно, мост — это мост. «Я пишу, — замечает Станислав Зелинский, — ибо наивно верю, что упорное писание может привести к тому, что мост все-таки поставят там, где ему и надлежит стоять, а не в сторонке. Соблазн велик. Потому и пробую».

Не оттого ли смешные рассказы Станислава Зелинского не так уж безудержно смешны? Да, они написаны удивительно легко и просто, тон их изящен и легок, они остроумны и совсем не «серьезны», если под этим словом понимать скуку и педантичную обстоятельность. Но в них все-таки куда больше старательно укрытых под беспечной говорливостью рассказчика печали и скорбного сарказма. В них куда больше, чем может показаться на первый взгляд, горьких раздумий над беспредельностью человеческой глупости, невежества и близорукости, которые порождаются и воспроизводятся слепой верой в возможность иерархической организации всеобщего счастья, отсутствием или забвением нравственных начал, безоглядным и самоуверенным увлечением прогрессом, избавленным от уважения и любви к человеку.

Мир, созданный воображением Станислава Зелинского, неуютен, жесток и откровенно абсурден. Но он возник не из ничего. Он дело рук и воли населяющих его людей, которые всегда, в любой час безропотно готовы стать карпом, шестеренкой или кирпичиком в фундаменте собственной тюрьмы. Эти люди охотно соглашаются на абсурд, надеясь найти в нем лазейки, чтобы тайком нарушать — но в допустимых пределах, не затрагивая, избави бог, его основ, — установленный дикий порядок вещей ради ничтожных удовольствий, мелких радостей, сомнительных выгод и постыдных привилегий. Они еще могут взяться за перестройку, скажем, коровы, которая после этой удивительной операции начнет летать, разучившись, правда, давать молоко («Мельба VII»).

Эти люди, однако, никогда даже и не помыслят замахнуться на большее, они не рискнут перестроить чудовищный, но устраивающей их мир, потому что тогда им пришлось бы начать перестраивать самих себя. Такое им, впрочем, и не под силу: главная доблесть и основной закон выживания в мире, созданном Станиславом Зелинским, ничего не менять, все оправдывать и сохранять в полной неприкосновенности, и потому там «все такое, какое должно быть, ибо никто не знает, какое оно должно быть в действительности» («Сны при Фумароле»). А раз так, то здесь никто и никогда не может и не должен любить «непохожих», если, конечно, эта «непохожесть» не установлена начальством.

Рассказы Станислава Зелинского полны действия, в них вечно что-то происходит, неожиданности сменяют одна другую, его герои заняты по горло. Но мир, в котором они живут, — мир бездеятельный и праздный, он упивается торжествами и карнавалами (естественно, строго регламентированными), и маскарадный костюм стал здесь повседневным одеянием. Нервное ожидание и страх всяческих перемен, можно сказать, цементируют его. Здесь культивируется вера во внешние силы, которые побуждают людей добровольно держать себя в узде узаконенного порядка, а правители порой еще и придумывают эдакий «образ врага», чтобы поддерживать у подданных «патриотические» настроения («У Дескуров»). Самый большой и непростительный грех в этой химерической утопии — задавать вопросы: опасность, признается один из героев Станислава Зелинского, заключается не в самих вопросах, а в тех размышлениях, которые предшествуют ответу. Так замыкается круг, держащий в тисках этот выморочный и бесчеловечный мир…

Тринадцатилетняя девчушка в мрачный, дождливый осенний день несказанно обрадовалась незатейливой игрушке — калейдоскопу, в котором, она вдруг увидела сказочно цветастый клочок совершенно иного веселого и красочного мира. Рассказчик подарил ей эту нехитрую картонную трубочку и не рассердился, когда несколько дней спустя игрушка ей наскучила и девочка запустила калейдоскопом в огромных ворон, которые прилетали на дворовую помойку («Калейдоскоп»). Достижение вершин абсурда не моя страсть и не моя цель, заметил как-то автор этого, так непохожего на все остальные здесь собранные рассказы. Гротеск, добавил он, тоже должен служить чему-нибудь. Правда, Станислав Зелинский нигде, кажется — ни в интервью, ни в своих рассказах или повестях, — так и не обмолвился: чему же? Но он вообще не любитель ставить точки над «и», поучать, разжевывать написанное им. Он предпочитает положиться на своего читателя, приглашая его поразмыслить самому. Над тем, к примеру, можно ли — и как? — не стать карпом.

А. Ермонский

КАЛЕЙДОСКОП

Кто-то подвернул ногу, и в заказанном на четверг автомобиле было свободное место. Меня уговаривали не упустить случая, поскольку в городишке, это километров двадцать отсюда, раз в неделю бывает ярмарка, какой свет не видывал. Два дня я упирался. Охотников до поездки я едва знал по фамилиям, да мне и в голову не приходило, что бы такое стоило купить.

— Не поеду. Чего мне туда ехать? — отвечал я и старался умаслить улыбкой разочарование вопрошавших. Я понимал, что все дело не во мне, а в том, чтобы расходы на дорогу взвалить еще на одного пассажира.

До среды я держался твердо. А в среду — одно неосмотрительно оброненное замечание, и я проиграл. За обедом я сказал своей соседке по столу:

— У вас рукав в супе полощется. О, а другой уже в укропном соусе.

Тучная блондинка с плоским лицом поблагодарила меня нежным взглядом. Но женщин, которые чересчур полагаются на свои обильные прелести, так много, что я покойно поедал приносимое, и не предполагая, к каким последствиям приведет моя ровным счетом ничего не таившая в себе реплика.

Я встал из-за стола и не успел еще добраться до лестничной площадки, как услышал за спиной шаги и сдавленный шепот:

— Пан Павел!

Отродясь меня не звали Павлом, однако же я вежливо осведомился, чем могу служить.

— Вы за обедом выказали свое расположение столь деликатным образом… — говоря это, блондинка бюстом приперла меня к стене. Было такое ощущение, будто со всех сторон меня обложили сотней бантиков, петелек и пуговичек. Из-под нарядного платья бил резкий запах пахты, пеленок и французских духов. — Вы ведь с нами поедете, да? Вы ведь очень рады, что в машине есть место и завтрашний день мы проведем вместе?

— Может, в следующий четверг?

— Слишком поздно! Сейчас самое подходящее время. Горцам нужны деньги на уголь, чудесные вещи отдают за бесценок. Ах, какие вещи, ах, как дешево!

Я оказался в сложном положении. Душно, жарко, с трех сторон блондинка, а с четвертой стена, которая не дает возможности ни дать тягу, ни отступить. А в носу пеленки, пахта и что-то там еще. Ах да, духи.

— Ладно. Еду с вами. Вы позволите, я сяду? О, вот тут на лестнице будет всего удобнее. Что-то чувствую себя неважно.

Я сел. Блондинка осклабилась и вытянула руку, наверное, вознамерилась погладить меня по волосам. К счастью, увидела мужа, так что удовольствовалась глухим восклицанием:

— Ох, не вовремя!

Муж блондинки, человечек бесцветный и худосочный, производил впечатление подкаблучника. От волочившейся за ним тени его отличали лишь глаза, которые выкатились на самый кончик остренького носа. А вообще-то тощий муж был тенью толстой жены. Блондинка милостиво кивнула головой, и муж вполз на лестничную площадку.

— Едет, едет? — спросил он. — Очень мило. Великий Сильв тоже едет. Великий Сильв! Хо-хо-хо, великий Сильв! — Лицо его пренебрежительно скривилось. — Великий Сильв, камердинер всех режимов. — Голос его стал угасать, кончил муж уже захлебывающимся шепотом: — То же самое говорят и обо мне, да все это глупости, слишком молод я был до войны.

— Элиш тоже едет, — строго прервала блондинка излияния супруга. Тот поторопился язвительно добавить:

— Юноша очень услужливый, очень… Его даже называют пунктом бытового обслуживания, Хе-ха, как знать! Почему бы и нет? Не сердись, деточка, я тоже присяду.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что два места в автомобиле займут не ведомые никому дамы. Их пригласили за тем только, чтобы снизить нам расходы. При упоминании о деньгах я полез в карман. Выковырял из кошелька выпавшую на мою долю сумму и пообещал захватить термос с крепким кофе. После этого они оставили меня в покое и отправились восвояси. Удаляясь, блондинка насела на мужа:

— Видел? Я и на него действую: помнишь?

— Нет, но я сейчас вспомню. Что ты имеешь в виду, сердце мое?

— Ох, да ты же хотел облаять Бепчо за то, что он танцевал со мной оберек.

— Правда, было, было. Бепчо-вонючка.

— А за кофе и термос при случае надо угостить Павла вином.

«И кому в Польше какое дело, с кем танцевал Бепчо?» — подумал я, отряхивая брюки. Злой, как тысяча чертей, вернулся к себе. Чересчур уж я податлив на уговоры.

Никогда еще день не пролетал у меня так стремительно. И ночь тоже не затянулась. Рано поутру к дому подъехал остроносый автомобиль на больших колесах. Первой выскочила блондинка и с места в карьер затеяла спор с шофером, но и злотого не выторговала, поскольку все доводы водитель отвергал клаксоном. Когда все собрались, шофер принялся набивать машину. Блондинку посадил на заднее сиденье, а с каждого ее боку втиснул по незнакомой даме. Потом на колени женщин положил доску и велел сесть на нее Элишу, блондинкину мужу и мне. Мы ждали великого Сильва. Когда он, наконец, показался в дверях, шофер выругался и замотал головой. Туша Сильва значительно превосходила его славу.

— Еду с вами, а то за мной машину не прислали, — проговорил великий Сильв и уселся рядом с шофером.

— Я только за здешними предметами религиозного культа, — вздохнула блондинка.

— Бабушке бы на день рождения чего-нибудь, — прошептал Элиш.

— Праздники — вещь ненасытная, — пробурчал тощий муж.

Две не ведомые никому дамы молчали, так как не могли выдавить из себя ни слова. Вздохи блондинки они сопровождали тихим постаныванием. Им, наверное, было очень тесно.

Шофер отпустил тормоза. Машина, поскрипывая, покатилась. Потом заворчал мотор и что-то громыхнуло под нами.

— Изумительный экипаж, — восторгался Сильв, — еще помнит времена генерального штаба австро-венгерской цесарско-императорской армии!

— Если рессора лопнула, заплатите как следует, — проговорил шофер.

Выехав на шоссе, мы помчались полным ходом. Остроносый автомобиль легко обгонял пешеходов, велосипедистов и пароконные подводы. Темные тучи угрожали дождем. Дул холодный ветер, ведь стояла уже поздняя осень. Носы посинели. Охота угасала. Один только Сильв порой поворачивал голову и произносил с усмешкой:

— О, лиственница! Лиственница, лиственница, лиственничная усадьба…

— Ах, как красиво, — умилялась блондинка и тыкала в бок мужа, чтобы он погромче подлизывался, а то Сильв глуховат.

Парочка поворотов, два моста через ту же самую реку, чуток в горку, чуток с горки, словом, не прошло и часу, как мы были в городке. На рыночной площади уже отдыхало несколько столь же древних автомобилей.

— Жду два часа, — шофер хлопнул дверцей и пошел пить пиво.

Мы остались одни.

— Вся надежда на вас, — обратилась блондинка к Сильву. — Нашим мужчинам и рукой не пошевелить.

— Благодарствую за оказанное доверие, — без энтузиазма отозвался великий Сильв. Однако же вылез и открыл дверцу. Окаменевший Элиш вывалился на мостовую. Разумеется, все растерялись, и замешательство это тянулось несколько минут. Затем блондинка принялась колоть булавкой двух наполовину придушенных, никому не ведомых дам, а великий Сильв взялся массировать Элишу ноги. При виде милиционера все вновь обрели силы и бодро двинулись за покупками.

Про базар расспрашивать нужды не было. Лошадиные следы четко проложили дорогу, На ярмарке толпа нас разбросала. Меня несло от лотка к лотку, и я потерял своих спутников из виду. Только однажды среди незнакомых физиономий промелькнуло лицо разъяренной блондинки: она выдирала из рук худой брюнетки габардиновые брюки цвета кофе с молоком.

На другом конце площади, подальше от заграничных лекарств, шелков, мехов и нейлона, царило относительное спокойствие. Тут продавали из корзин или прямо с рук поношенные солдатские куртки, пожарницкие брюки с лампасами, сапоги с голенищами, но без каблуков, превратившиеся в камень сырки, яркие карамельки, погнутые гвозди и дырявые кастрюли. Были и еще вещи, менее достойные внимания.

Я прохаживался с видом знатока. Спрашивал цену, крутил носом, копался в куче всякого железа и, подняв проржавевшие кандалы, замечал, что выковал их бездарный кузнец. Торговцы взирали на меня с возрастающим уважением. Ломали головы, чего я тут ищу? Эх, если бы я и сам знал.

И вот за помятым ведром я увидел картонную трубку, оклеенную цветной бумагой. Красная бумага, золотой рисунок? Подошел поближе.

— А что это?

— Не знаете? Калейдоскоп.

Седой горец готовил на ладони табак для трубки. Растирал его, смачивал слюной, скатывал в шарик. Когда он покончил с этим, я протянул руку.

— Покажите, посмотрю, чего он стоит. Дайте калейдоскоп.

Я посмотрел в трубу: очень милые звездочки. Разноцветные, живые, рисунок приятный. Небо хмурое, почти мрачное, дождь вот-вот пойдет… А в калейдоскопе красочно и весело. Сказочно цветастый клочок совершенно иного мира. Понравился мне калейдоскоп. Потряс, значит, я трубку, пожелав посмотреть на другой рисунок, а звездочки ни с места.

— Эй, хозяин, хозяин, испорченный ваш калейдоскоп. Одни звездочки только и видно. Смотрите, вот даже о колено его, и ничего, хоть бы хны.

— Приложите-ка его еще разок к глазу.

Я приложил. Горец зашел сзади и ребром ладони ударил меня по шее.

— Хозяин, что вы делаете? Больно!

— А перемена в трубке есть?

— Переменилось, правда, да на кой черт такая перемена.

— Скажите, что видите?

— Петельки, а может, не петельки? Вроде бы петельки? Красные, зеленые и желтые.

— Ну, иначе и быть не должно. За звездочками всегда петельки.

— Но шея-то болит.

— Тут вы близки к правде. Коли уж хочешь перемен, то и боли не миновать. Не верите? Спросите женщин, которые с мужиками уже дело имели. Я вам советую, возьмите калейдоскоп, игрушка-то прекрасная.

Я осведомился о цене.

— Погодите, трубочка моя погасла. А вам какой нужен калейдоскоп? Для вас? Для ребенка?

— У вас же только один…

— Калейдоскоп один, а цены две.

— Для себя я покупаю, — пылко заорал я.

— Тогда дороже заплатите, но ненамного. А подойник вам не нужен?

— Не нужен. До свидания.

— Ну, тогда до свидания.

Я сунул калейдоскоп под мышку и позади лотков протолкался к выходу, два часа уже истекали. У ворот великий Сильв остукивал дубовую бочку, но так ни с чем и отошел. В государственном ларьке требовали взамен старую бочку.

Через четверть часа мы мчались обратно. Было еще тесней. Из пузатых свертков выглядывали яркие дамские тряпки и цветные упаковки заграничных вещей.

— Сплошь все мелочи. Дешевенькие мелочи и трое четок. Мне, мужу и прислуге, — бормотала блондинка с плоским лицом.

— На ярмарке сегодня шаром покати, — с готовностью подтверждали никому не ведомые дамы. — Корзинки, чеснок и копченая брынза.

Только Элиш откровенно похвалялся швейцарской клизмой.

— Вот это подарочек бабушке. Дорого, конечно, что и говорить, зато уж качество.

Шофер сплюнул — демонстративно и не сказать, что удачно. Сильв вытер лицо и заклеймил шофера за неуважение к родственным чувствам и плевание против ветра. Услышав решительную отповедь, задрал голову и уставился в тучи.

— Шофер обложил его, вот он и считает, будто из-за этого небо тут же разверзнется, — прошептал муж тучной блондинки.

Хоть и долго Сильв вглядывался в небо, дыры в нем так и не нашел. Разочарованно опустил голову.

— Там ничего нет, — поделился он своим горестным открытием.

А минуту спустя небо оплевало нас дождем. Шофер натянул плащ с капюшоном. О нас и не подумал.

— Пусть он верх поднимет. У меня по спине течет, — застонала блондинка, но ни у кого не хватило пороху и слова вымолвить. Мы добрались озябшие, злые и вымокшие. Дождь перестал, когда уже подъезжали к дому.

— Выходите, — шофер пересчитал деньги и под рев клаксона уехал.

— Перенеси меня, сы́ночка, — попросила блондинка, — такие ужасные лужи.

У мужа затряслись коленки, но он покорно подставил спину. Шатаясь и хрипя, понес блондинку к подъезду. Мы так и застыли на месте. Смотрели и глазам своим не верили: тощий скрипел, упирался в землю руками, носом, но не падал, шел!

— Шеловек плеквасен, — растроганно прошепелявил Сильв.

— Не брызгайся, обходи лужи, — визжала блондинка. — Живей, опять начинает накрапывать.

Элиш набирал из лужи воды в клизму и расстреливал задницу блондинки. Великий Сильв добродушно улыбался.

Тощий муж головой открыл дверь. За супругами вошли не ведомые никому дамы, затем Элиш и Сильв, замыкал шествие я с калейдоскопом. На лестнице я встретил Анку.

— Что это у вас под мышкой?

— Не знаешь? Калейдоскоп.

Экскурсанты сушили мокрую одежду и перебирали купленные на ярмарке вещи. Муж помчался в аптеку за сердечными каплями, так как тучная блондинка занемогла. Из кухни пахло капустой. В столовой накрывали на стол. А я с тринадцатилетней Анкой все еще стоял у окна на лестничной площадке.

— Как смешно, — говорила Анка. Она потряхивала калейдоскоп, радуясь, что в обыкновенной картонной трубке все так ярко, изменчиво и весело. Все рисунки ей нравились.

Я позабыл про дождь, про великого Сильва, тучную блондинку и осенний, пронизывающий ветер. Глядел на Анку, думал: через несколько лет она станет милой, очень изящной девушкой. Я подарил ей калейдоскоп. И не рассердился, когда несколько дней спустя игрушка ей наскучила и она запустила калейдоскопом в огромных ворон, которые прилетали на дворовую помойку.

Перевел А. Николаев.

РЕЗИНКИ

А то еще мы путешествовали по железной дороге. Друзья проводили нас на вокзал.

— Да, почему так темно?

— Потому что вы едете ночным поездом! — ответили они весело.

— Я не поеду со скотом, который лягнул меня в нос! — крикнул Влодек. — Пошли на другой перрон! Товарищ начальник, подать еще один состав!

— Ни перрона, ни состава!

После вальса-бостона мы пропели популярный вальсок: «Я не имею ничего, ты не имеешь ничего, все мы вместе не имеем ничего!» Вальсок я обожаю, но петь в лежачем положении плохо, и поэтому я не принял участия. Кроме того, я был зол на Влодека. Он назвал скотом меня, своего лучшего друга!

— Как я мог тебя лягнуть в нос? — сказал я, когда мои друзья перестали петь. — Я не в состоянии руку поднять, а о том, чтобы задрать ногу на метр тридцать один сантиметр, не может быть и речи!

— Обижаешь! Ты сказал метр тридцать!..

— И один сантиметр! Вино уже течет у тебя из ушей.

Несли нас с большим шиком. Держали над головами, как гребцы заграничную лодку. Разговор прекратился внезапно, потому что друзья начали засовывать нас в вагон.

— Раз-два, взяли! Дружно! Слишком широкий. В следующее окно! Ты почему мешаешь? Садись! А ну, взяли!

От посадки у меня разболелась голова. Все вели себя как дураки.

— Надо опустить окно! — крикнул я. — Ведь вы выбьете стекло!

— Правильно! — послушались толкового совета. Вслед за мной они забросили Влодека и всем шалманом протиснулись внутрь вагона.

Я попробовал стать на ноги. Влодек просил, чтобы не наступали ему на ухо, а то ему больно… Наорали на нас.

— Тихо, перестаньте вертеться. Мы сами все сделаем. Сейчас мы усадим вас удобно. Поедете по-королевски!

— Опять кто-то саданул мне в нос. Наверно, тот же скот… Я попрошу с меня сойти! Я не подам вам руки!

В этот момент меня подняли с пола, согнули соответствующим образом ноги и посадили на лавку возле окна. Из криков, которые издавал Влодек, я понял, что и с ним поступили так же. Переменив позу, я почувствовал себя очень хорошо.

— Влодек, а куда ты хочешь ехать? А ты билеты покупал? Ведь мы сидим в железнодорожном вагоне!

— Ваше тыкание неуместно. Тот, кто так лягается, навсегда теряет свое достоинство. Молчи или выходи. Я впервые слышу, что мы едем в поезде. Я приехал на свадьбу друга! Алло, ошибка! Где двери? Нет… Интересно. Наверно мы еще не сели и поэтому не можем выйти. Гуляем дальше! За здоровье молодых!

Влодек крикнул, что-то в нем забулькало, он вздохнул и, смирившись с судьбой, впал в дремоту.

Друзья сникли. На перроне раздались свистки, крики. Я слышал топот бегущих людей. Наверно, путейцы подали знак машинисту, что уже пора трогаться. Началось тарахтение и шатание, ужасное качание, рискованные наклоны и подпрыгивания. Или поезд тронулся, или началось небольшое местное землетрясение. Уже несколько дней как всюду не вовремя попадаем. У нас серьезные проблемы со временем. Не могу скумекать, что «завтра», а что «вчера». Пользуясь тишиной в купе, я решил установить факты. Поиски начала отняли немало времени. Приехали мы на свадьбу. Несмотря на многочисленность гостей, уже было видно, что торжества будут необыкновенно скучные. Невеста взгляда не приковывала: грудь у нее была плоская как доска, кожа какая-то полинявшая, глаза сенные, походка воображение не будящая. Никто эту девицу не знал. Она собрала несколько подруг, и они изображали семейную суету. Я давно знал жениха. Он играл хорошеньких женщин в нашем театре. Стройный, среднего роста, легко краснеющий. Для этих ролей он подходил прекрасно. А когда неожиданно кончились лагеря и театры, получил дрыном по лбу. Никто его ни о чем не просил. Может, кто-то, иногда, но и то лишь по старой привычке, а не по действительной необходимости. На свадьбе хорохорился и корчил физиономии. Он использовал свадьбу, чтобы напомнить о себе, прежде чем его навсегда забудут. Любопытство тоже играло известную роль.

Выпивки хватало, но свадьба как-то не клеилась. Хоп-гоп не получалось совершенно. Странные фигуры появлялись как из-под земли. «Кацпаненко, политик. Секретарь и правая рука покойного Коща. Это вам что-то говорит, я надеюсь?» Не успел я кивнуть головой, как Кацпаненко изложил мне свою политическую программу: «Я запишу вас и того второго (он показал пальцем на Влодека, который в это время организовал игру в салки, потому что танцы как-то не шли) в партию. Вы произвели на меня впечатление людей, которым можно доверять. У меня здесь блокнот, в блокноте двести тысяч фамилий». Он показал блокнот и еще раз рассказал о своей программе. А тем временем в настроении гостей произошел перелом. «Там посажена спаржа! Туда бегать нельзя!» — кричал Влодек. Кацпаненко держал меня за рукав и не пускал играть в салки. «Вы согласны?» — «Нет». — «Почему?» — «Потому что это старый дырявый горшок. Вы откопали его на помойке и теперь убеждаете людей, что это лучший горшок на свете. Ваши двести тысяч фраеров не помогут, потому что горшок перестал быть горшком. Это барахло. Запах еды давно выветрился. От этого черепка несет помойкой. Я не согласен».

— Са́лю! Догоняй! — подбежал смеющийся Влодек и хлопнул политика по руке.

— Кацпаненко, политик…

— А вот это мне нравится меньше, — сказал Влодек. — Вы портите игру. Вы сукин сын. Друзья, для очищения атмосферы предлагаю открыть окно.

— Вы отгадываете мысли! Пожалуйста! Браво! — посыпались хлопки. Оркестр заиграл туш.

— Бери его снизу… — шепнул Влодек. — Раз, два…

На «три» мы выбросили Кацпаненко в окно. Я выглянул вслед политику. Расхохотавшись, я сказал Влодеку:

— У Кацпаненко непарные ботинки. На левой ноге 11^1/2F, а на правой 11G.

Влодек уныло смотрел на общество. Салочки, несмотря на усилия оркестра, выдыхались. Гости беспомощно озирались по сторонам. Искали заводилу. Они уже забыли, кто им был.

— Посмотри, Влодек. Кацпаненко стоит на голове. Тоже выбрал форму протеста!

— Комедиант. Воткнулся в землю. Пойду переверну его, а то он имеет идиотский вид. Грядку заровняю завтра.

Влодек вернулся с поцарапанным носом. Я выразил другу свое сочувствие.

— Зацепился за ступеньку на лестнице. Кацпаненко там нет… Вероятнее всего, он потерял равновесие и пошел домой. Пора организовать вальс, а то здесь как в морге.

Исчезновение политика заметил только ксендз, капеллан Толо́мбас. Он стал выспрашивать у меня подробности. Я сказал, что грядка была свежевскопанная и что падение со второго этажа ущерба здоровью политика не принесет. Капеллана же интересовало нечто другое. Он крутил, крутил, пока не прокричал:

— А председатель Кацпаненко исчез один или в обществе дам?

— Отец капеллан, вы, должно быть, наслышались за свою жизнь всяких гадостей, да? Поэтому вас это интересует?

— Ха, с чем только люди не приходят.

— Вот именно! Те, что не приходят, могут рассказать больше. Исчезает, дорогой мой капеллан, атмосфера веселого любовного приключения. Массовые военные действия повышают сексуальность. Она носится в воздухе вместе с запахом пропотевших портянок. И еще не успеет снизиться, как поднимается снова.

— Некоторые армии перешли на носки…

— Что вы ищете?

— Не вижу красного вина. Нет, нет, я ищу марочное.

— Я же и говорю, пан ксендз, такими вещами можно уморить себя насмерть!

— Ошибся, опять полусладкое!

— Нам угрожает зловещая спешка, громкий смех идиота и засилье штампованных мозгов. Вы что, ксендз, уходите? Покидаете нас?

Толомбас подошел к окну.

— Поворачивай у часовни! — крикнул он шоферу. — Повернул? Езжай за красным! Помни, марочное! Нет, сударь, еще не ухожу. Я слушаю, слушаю, о чем это? Вы говорили о беззакониях? Не надо обобщать. А вот и председатель Кацпаненко!

— Вычеркиваю вас! Потерял доверие! — крикнул Кацпаненко. — И второго тоже!

— Не тряси головой над рюмками. Перхоть сыплется в вино.

— Вы пренебрегли моей политической программой!.. Единственная программа, которая дает ответы на все вопросы. В этом блокноте двести тысяч фамилий. А знаете, сколько у меня таких блокнотов дома?

Было видно, что Кацпаненко рисуется перед капелланом. Толомбас прислушивался, не едет ли машина. Я решил согнуть Кацпаненко в бараний рог.

— Почему уже более десяти лет меня преследуют следующие фразы: «Шестьдесят пять тысяч» и «Командир пехотной дивизии»? Я не могу от них отделаться. Они ничего не означают, ничего не напоминают. Вбивают в меня этого командира и те тысячи без всякой причины. Что говорит об этом ваша идеология?

— Это издевательство! — возмутился председатель. — Отец капеллан, вы слышите?

— К сожалению, это гудела какая-то чужая машина. Заключите перемирие. Когда вернется шофер, я вас помирю. Кажется, он едет…

— Ах, издевательство? Влодек, Влодек, Кацпаненко хочет за окно!

Влодек не услышал. Кацпаненко отбежал в другой угол комнаты.

— Выпрыгивайте сами, — крикнул я вслед председателю. Влодек занят танцем, а я должен разговаривать с капелланом!

Я составлял Толомбасу компанию до тех пор, пока красное вино мне совершенно не опротивело. Я рассказывал капеллану о победах жениха в лагере. Наиболее интересные подробности капеллан записывал на манжетах.

— Я это использую, сын мой. Он многое утаил.

Влодек мешал нам с настойчивостью маньяка. Каждую минуту он подбегал и кричал мне в ухо:

— Говорят, что это ты лягнул меня в нос!

— Глупые сплетни!

— Нет дыма без огня! Я должен буду реагировать!

Капеллан обиделся и исчез. Тогда я обратился к подруге невесты, интеллигентной шатенке с зелеными глазами.

— Пожалуйста, научите меня танцевать.

Она отвечала, что перед этим надо хоть минутки две поговорить. Например, о любимом цвете.

— В определенные моменты я вижу все в зеленом цвете.

Она допытывалась, какие это минуты и какого оттенка этот мой зеленый цвет. Я дал ей соответствующие объяснения. Она прерывала меня восклицаниями:

— А сейчас тоже? А сейчас… Теперь я понимаю, для чего вводят в школах зеленые доски!

Оркестр перестал играть. О танцах не могло быть и речи. Музыканты собрали инструменты и вышли надутые. Через минуту они вернулись и, показывая пробитый в двух местах большой бубен, потребовали возместить ущерб. Капеллан выступил в качестве посредника, а жених переговоры сорвал.

— Кость вам в глотку! — взвизгнул он в бешенстве, потому что ему уже показали записи, которые капеллан сделал на манжетах. — Выметайтесь, ничего я вам не заплачу!

А тем временем Кацпаненко кружил между гостями, нашептывал, науськивал, интриговал, поворачивая скандал в другую сторону…

— Давайте спрячемся, хотя бы в шкаф, — советовала шатенка прерывистым шепотом. — А то во всем окажемся виноваты мы.

— Через час последний поезд! Пусть они себе едут! На вокзал! В вагон! — кричали подвыпившие горлопаны.

— Вы с ума сошли. Никуда я не еду. В шкаф, дорогая!

Нас нашли. Принесли на вокзал и впихнули в вагон. Подозреваю, что это дело рук Кацпаненко. Кажется, мы едем. Вокруг абсолютная темнота. Это или длинный туннель, или опять ночь. Влодек спит, посвистывает. Может, наш паровоз с трудом ползет в гору? Но кажется, мы все-таки едем. Рядом с нами разговаривают так, как разговаривают в купе.

— Он хотел, чтобы его научили танцевать.

— Эту глупость повторяют с сотворения мира. Когда-то я брела два километра ночью, потому что мой вбил себе в голову, что я должна сначала увидеть луну в озере. Кончилось тем, что я смертельно испугалась. Только дома я поняла, что нас вспугнули кони. Ты танцевала?

— Пожалела парижские туфли.

— Была в Париже?

— На прошлой неделе. Я отговорилась от танцев и увела парня в сад. Он произвел на меня там большое дополнительное впечатление.

— Обещал писать? — Спрашивающая разразилась смехом.

— Письма? Ну это было бы смешно. Я вся под впечатлением. От dessous у меня остались только резинки. Честное слово.

— О, бедная девушка! — вырвался у меня крик, полный искреннего сочувствия.

— Что это?

— Один из англичан сквозь сон говорит по-польски. Подъезжаем. Поправь ему берет, видишь, съехал на нос.

— Последняя станция. Дальше не едем.

Поезд потарахтел еще минуту и остановился. Я разбудил Влодека. Он дал себя уговорить и вышел.

Надо подумать спокойно. В любом месте можно что-то делать. О, эта башня кажется мне знакомой… Мы опять приехали на свадьбу.

Женщин мы догнали у клуба Красного Креста.

— Добрый день, девушки! Идемте на донаце[1] и какао.

— Мы даже не знакомы. Да ведь это англичане!..

Старшую звали Бланка. Младшая, та, в парижских туфлях, представилась как Вика. Мы выбрали столик в темном углу и сели спиной к свету. После совещания с заведующей клубом я принес для Вики резиновый круг.

Вика вскочила с места.

— Для меня? Что это значит? Что я, по-вашему, инвалид?

Я надул круг и положил его на стул.

— Так вам будет удобней… Пожалуйста, ешьте, донаце еще теплый. Побольше сахара, сладкое вас взбодрит. — Я пододвинул пончики в форме бубликов. — Может, подушечку под поясницу?

— Это что, никогда не кончится? Дураки все понимают буквально! Не смотрите на меня! Вы ничего не высмотрите!

— Вика, у вас зеленые глаза!

— Мы в помещении! — крикнула Бланка. — Напоминаешь другу о довоенной зелени? Знаем мы это, знаем. Польское поле, польская верба и довоенная любовь. Перестаньте, а то я подавлюсь донацем.

— Я ему сейчас сделаю зелено под глазом.

— Мы приехали на свадьбу друга. Сейчас все время кто-нибудь женится, — примирительно вмешался Влодек.

— А мы на свадьбу подруги.

— Может быть, пойдем вместе? Это наверняка одна и та же свадьба.

— Хорошо. Подождите здесь. — Они пошли в женскую комнату освежиться и умыться.

— Ты понимаешь, что случилось? Сейчас мы пойдем на свадьбу, на которой были вчера. Ведь я с Бланкой танцевал вальс, а на Вику кричал, чтобы она не присаживалась на спаржевом поле. Боюсь, что мы будем вертеться в замкнутом круге. Нас опять отнесут на вокзал. Давай оставим женщин и убежим.

— Но, Влодек, ты хочешь потерять верный шанс? Мы испытаем то же самое, но в другом варианте. Избегай конфликтов с Кацпаненко, я не буду рассказывать капеллану непристойные подробности, и все пойдет как по маслу. Очень приятно проведем время. У нас есть возможность организовать будущее. Сто́ит!

— На твою ответственность. Бреемся и чистим ботинки. Бежим под душ.

Разгулявшееся общество встретило нас аплодисментами. Оно салютовало Бланке и отдавало честь Вике. «Танцоры никогда не лишние», — высказался дурачок, играющий роль жениха. Мы пришли немного раньше, чем в прошлый раз. Оркестра еще не было, веселились под радиолу. Танцы и восхищение дешевым вином заняли время до вечера.

— Мне не придется избегать Кацпаненко, — сказал Влодек, — потому что Кацпаненко вообще нет. Толомбас тоже какой-то другой, совершенно непохожий на вчерашнего. Организовать будущее будет трудно. Это они делают нам назло. Но кажется, это не та свадьба.

— Не каркай. Еще не вечер. Полно знакомых! А Бланка! А Вика! Вчера нас начало не интересовало. Отсюда эти сегодняшние несоответствия. Тащи Бланку на вальс и не вешай носа.

Несмотря на это, мне было не по себе. Разница между вчерашней и сегодняшней свадьбой становилась все более явственной. Когда Влодек крикнул: «Давайте берек![2] Берек!», гости ответили кретинским визгом «Да, да! Оберек[3], оберечек! Да, да». Тогда я нашел капеллана и спросил его без обиняков:

— Вы уже послали шофера за красным марочным? Не знаю, как вас, а меня после сладкого всегда рвет.

Капеллан крикнул и выбежал, хлопнув дверью. Вскочил в джип и уехал.

— Черт побери эту свадьбу, — сказал я, выглянув в окно. Красные огоньки исчезли за углом.

— Что вы вытворяете? — Вика дернула меня за руку.

— Пробую изменить ход событий. Ты единственная зеленоглазая шатенка в этой разнузданной банде. Прошу, умоляю!.. Вика, ты должна!..

— У окна я ничего не должна. Иди в сад. На воздухе тебе станет лучше.

Под деревом я упал на колени. Вика пробовала быть саркастичной. «Пожалуйста, не слюнявьте юбку». Потом она пришла в изумление. Были слышны крики Влодека: «Не меняйте пластинку! Прекрасная свадьба! Гоп-ля-ля!» Где-то далеко били в колокол, как на пожар.

— Боже, ну и визжат! Я, пожалуй, сяду? У меня уже голова идет кругом. Не воспоминание, ты говоришь, а предчувствие ближайшего будущего? Это с тобой-то я буду говорить об оттенках цветов? У тебя и сейчас зеленые вспышки перед глазами? Одна за другой? Это интересно! Безумно увлекательно! Послушай, ну а это как, абсолютно нормально? А там что происходит? Жирафа!!!

Странное существо двигалось в нашу сторону.

— Послушай, киска, на пленэре мне не везет, когда-то я влез на стреноженного коня… В другой раз пастушок поставил мне синяк из рогатки…

Бланка хохотала и через каждые два шага сбивалась с пути на газон. Тогда Влодек, держа ее за талию и уперевшись в спину головой, стал толкать ее перед собой как огромную статую. Странная пара прошла мимо нас, направляясь в глубь сада.

— Бедный, едва дышит, — шепнула Вика. — Что, Бланка с ума сошла?

— Идиот, не толкай меня в барбарис!

Влодек перепрыгнул через живую изгородь и помчался на вокзал.

— Куда он делся? Котик, гномик!.. Ну, погоди, мозгляк!.. — Бланка бросилась за Влодеком.

— Знаешь? Я сейчас сбегаю и погляжу!

Вика догнала меня за самшитом.

— Я должна снять парижские туфли… Там воспоминания, здесь предчувствия, а я посредине? — Она топнула босой ногой об асфальт. — Сейчас! Побежали вместе! Быстро! Быстрее!

Мы все успели на последний поезд.

— А куда, собственно говоря, мы едем? — спросил Влодек.

— На свадьбу.

— На свадьбу.

— Опять на свадьбу?..

В купе темно. Безлунное небо. От станции до станции далеко. С грохотом пролетаем туннель. Мы едем очень быстро. Потом еще быстрее — с гор в однообразие долины.

Перевел Вл. Бурич.

ТРАНСПОРТНАЯ АФЕРА

Узкой улочкой поднимались мы по склону. Дионисий нес корзину с провиантом, а я на правах гостя шел налегке. Делал вид, что с интересом разглядываю обшарпанные домишки. Сколько очарования для приезжего человека в таких живописно расположенных небольших городках, но в пору обеденную они просто невыносимы. Запахи кухни напрочь отбивают охоту к экскурсиям и прогулкам. Уже через несколько шагов совершенно явственно чувствуешь, у кого пригорел жир на сковороде, где начинают портиться остатки рыбы, откуда тянет подгнивающими овощами и кто острыми приправами пытается заглушить запашок не первой свежести мяса. Доносятся и иные ароматы, виною которым примитивная канализация. А все это в сочетании образует на редкость мерзкое зловоние. Тяжелая духота висит между домами и, как ревнивая жена, ни на шаг не отпускает прохожего. Идет так человек и думает: «Далеко еще? Ну сколько можно все вверх да вверх? Почему чем выше, тем сильнее этот нестерпимый смрад? Неужели эта улочка никогда не кончится? Не до неба же она тянется».

Наконец дошли. Милый мой проводник остановился перед воротами, над которыми висел жестяной фонарь с высеченным на нем номером.

— Это здесь, — сказал Дионисий и свернул в темную подворотню. Прошли лестничную площадку и, невольно прижмурив глаза, вышли на залитый солнечным светом двор. Еще несколько шагов, и мы перед трехэтажным флигелем.

— Вот и на месте. Это ее окна.

Дионисий снял шапку. Я машинально сделал то же самое. И, как выяснилось, зря поторопился. Дионисию шапка была велика и он снял ее, чтобы не лезла на глаза, мешая смотреть, когда он задирал голову вверх. Моя же шляпа сидела прочно. С обнаженной, как бы из почтения, головой смотрел я на грязные оконные стекла и выцветшие занавески. Создавалось впечатление, что квартира заброшена.

— Там никто не живет?

— Магистрат наложил лапу. Поговаривают о создании здесь музея и о мемориальной доске.

Я, должно быть, скорчил от удивления такую гримасу, что Дионисий, не дожидаясь вопросов, пустился в объяснения.

— Ведь благодаря ей мы имеем городскую транспортную сеть и нового бургомистра. Со старым она покончила с типично женской беспечностью. Нужно же это как-то отметить. Скромный мемориал кажется нам вполне логичным завершением дела.

Между окнами висела небольшая вывеска: на голубом фоне — женская ножка в розовом чулочке. У самой ноги надпись, сложенная из выведенных под наклоном букв: «Лоня Круй, педикюрша».

— Странная реклама. Почему нога в чулке?

— Поначалу нога была обнаженной, с красными ноготками. Голенькая, аппетитная и очень женственная… — Дионисий почесал за ухом. — И уж ни у кого не вызывало сомнения, что это молодая, стройная, девическая ножка. А потом Лоня велела подрисовать чулки и из дамской эта нога превратилась в никакую. Кажется, духовенство настояло на этом. Ну и те, другие, конечно, тоже.

На втором этаже дрогнула занавеска. Мелькнуло женское лицо. Потом окно тихонечко приотворилось. Я бы и дальше продолжал стоять спокойно, если бы не Дионисий.

— Живо! — крикнул он и втащил меня в подворотню.

Секундой позже кто-то плеснул из окна помоями.

— Все стареет, кроме ревности, — проворчал Дионисий. — Подумать, столько лет!..

На стенах я заметил гадкие обидные прозвища, начертанные в адрес Лони Круй и ее ближайших родственников. Нацарапанные гвоздем надписи представляла в крайне невыгодном свете взаимоотношения педикюрши с бургомистром.

— Можно высунуть нос. Теперь нам ничего не угрожает, потому что у старой ведьмы только одно помойное ведро.

— День добрый, мадам Оперкот. Как здоровье? Тьфу-тьфу, не сглазить, вы прекрасно выглядите.

— Это вы? А я вас сразу и не узнала. — Рослая, плотная женщина усмехнулась явно через силу. — О, да вы с товарищем, а я не одета! Прошу покорнейше прощения!

Оперкот скрылась за занавеской. Дионисий разразился проклятиями.

— Уходим. Она побежала к соседям за помоями.

— Одалживать помои? Забавно.

— Каждый для кого-то накапливает помои. Такие времена бывают, что ни за какие деньги не достанешь в городе даже кружки помоев.

С этими разговорами мы покинули двор. Узкой тропкой между садами вывел меня Дионисий на пригорок, под вековые дубы. Мы уселись в тени раскидистых деревьев и с превеликим аппетитом добрались, наконец, до вина и съестных припасов.

— Эта ведьма, — сказал Дионисий, открывая бутылку, — сыграла прескверную роль во всей этой истории. Как находишь вино?

— Великолепное.

— Так вот, эта Оперкот… Сперва оговорила Лоню перед исповедником. Голову даю на отсеченье, что так и было. А потом привела бургомистра в совершенно неподходящее для таких визитов время. Бывают ситуации, когда не до гостей, и уж кто-кто, а соседи должны об этом знать.

Дионисий задумался. Я терпеливо ждал.

— Рассказываю не по порядку. Неожиданный визит бургомистра предрешил дальнейшее развитие событий. Это был поворотный пункт. В один прекрасный день появился в городке черноокий молодец с нахальной физиономией. Приехал, походил там и сям и поселился в квартире под розовой ногой. Молодой человек оказался кузеном Лони. Все эти чужеземцы друг другу родня, хотя иной раз и поверить в это трудно. Кузен повел себя тактично. Не осложнял жизнь остальным жильцам. Большую часть дня проводил возле дома. Чем занимался по ночам, никого не интересовало. Лоня давала понять, что кузен приехал с кругленькой суммой денег и хочет ими с умом распорядиться. Поэтому отнеслись мы к молодому человеку доброжелательно и с участием. Разгоревшиеся было вокруг него пересуды скоро утихли, и жизнь пошла своим чередом. Так бы все продолжалось и дальше, если бы не Оперкот.

В один прекрасный день прибежала она в ратушу и совершенно бесцеремонно прервала бургомистрову дрему.

— Вы тут спите, а Лоня нагишом порхает по квартире. И кузен с ней заодно.

— Порхает? — удивился бургомистр. — Но ведь там же низко.

— Быстрее, а не то поздно будет! В таких делах каждая секунда дорога! — крикнула Оперкот и выбежала вон, покатываясь со смеху.

Вскоре выскочил и бургомистр. Без котелка и форменного сюртука мчался он со всех ног к Лоне, «на горку». С Оперкот столкнулся на лестнице.

— Поспешите-ка! — прошипела змееподобная соседка и подала бургомистру трость покойного Оперкота.

— Откройте! — заорал бургомистр, колотя тростью в двери.

Никто не отвечал, и бургомистр, устыдясь, опустил трость. В квартире царила тишина.

— Есть там мужчина или нет? — подзуживала Оперкот.

— Лоня… — шепнул бургомистр.

— Что?

— Открой!

— Так открыто же!.. — рассмеялась Лоня и впустила бургомистра. — Ой-ой-ой, что это за отвратительная вонючая трость? Выбрось сейчас же, а то весь дом сбежится на этот запах!

Бургомистр посмотрел на Лоню и почувствовал, как похолодело у него в груди. Никогда не видел он ее в таком насмешливом настроении. «Не та Лоня», — подумал он и без возражений оставил трость за порогом.

— Что так вдруг? Доконала мозоль на мизинчике?

Бургомистр не успел опомниться, как Лоня усадила его в кресло и велела снять ботинки. Потом подставила тазик с душистой водой. Бургомистр окунул туда ноги и с облегчением вздохнул. От ратуши до Лони путь неблизкий и все время в горку.

— Ты это порханье выбрось из головы, — сказал он уже почти добродушно.

— Подтяни штанины, замочишь.

Бургомистр, тронутый такой заботой, протянул руки, чтобы обнять или хотя бы похлопать Лоню по плечу. И вдруг наткнулся на мужские подтяжки, которыми был подпоясан домашний халатик Лони.

— А это еще что такое? — спросил он гробовым голосом.

Лоня скромно потупила глаза.

— Подтяжки. Не вынимай ноги из таза, я только полы помыла.

— Но ведь это мужские подтяжки.

Лоня склонила голову.

— Конечно.

— Где он? Где хозяин подтяжек? — грозно загудел бургомистр.

— Вечно ты мне все портишь. Я хотела сделать тебе сюрприз.

— Последний раз спрашиваю: где?

— Известно, где: в шкафу. Выходи, Уго. Наш бургомистр хочет с тобой познакомиться.

Кузен вышел из шкафа, уселся на козетке и положил ногу на ногу. Бургомистр приподнялся в кресле на локтях.

— Кто это?

Лоня тряхнула плечами. Она начинала сердиться.

— Вы не знакомы? Инженер Зазрак, мой кузен со стороны матери.

— Исключительно глупая ситуация, — пробурчал бургомистр и опустился обратно. — Пусть он оденется, пан Заз… и так далее.

— Лоня, вытащи из-под пана бургомистра мою одежду.

— А мне дай полотенце. Хватит вымачивать ноги. Довольно с меня сюрпризов. Хорош сюрприз! — Голос у бургомистра дрогнул. — Вылезаю, вылезаю из таза.

— Ты прервал наш разговор о городской транспортной сети. У Уго есть для тебя интересное предложение, — сказала Лоня, подавая полотенце и мягкие тапочки.

— Помогите распутать тесемки. Они затянулись в узелок. Ничего не могу с ними поделать.

Лоня разрезала узел ножницами. Бургомистр принялся растирать ноги.

— Город дает сто тысяч, и я дам сто, — пояснил инженер, застегивая брюки.

— Шутить изволите, О сумме меньше миллиона никто с нами и разговаривать не хотел. А миллиона у города не было и нет. Поэтому документация как лежала, так и лежит.

— Сто тысяч. И ни гроша больше. Лоня, подтяжки.

Бургомистр большими пальцами оттопырил полы жилетки. Молчал, крутил головой. Потом неожиданно спросил:

— А зачем вы залезли в шкаф?

— Мы думали, что это кто-то чужой колотит в дверь, — вмешалась Лоня. — В таких случаях ты всегда влезал в шкаф. Забыл, что ли?

Бургомистр кисло улыбнулся и махнул рукой, словно отмахнулся от назойливой мухи. Повернулся к инженеру.

— Вы говорите: сто?

— Сто.

— И ни гроша больше?

— Не будь занудой.

— А ты мне в следующий раз не путай ноги тесемками подштанников. Сядем за стол и поговорим серьезно. Сто тысяч — это не миллион.

Прелестная педикюрша накрыла стол. Вмиг, словно бы по мановению волшебной палочки, появились соответствующие этому времени лакомства и, конечно, бутылка доброго вина.

Дионисий с сожалением оглядел бутылку на просвет, вздохнул и вытащил из корзинки следующую.

— Открываем все, что должно быть открыто… Прежде чем вернемся к засевшему во флигеле неприятелю, я должен поделиться с тобой кое-какой информацией по поводу самого главного. Погляди, городишко как на ладони. Улочки крутыми ущельями сбегают с холмов, окружают ратушную площадь и, словно успокоившись, стекаются к реке. На другом берегу фруктовые сады и огороды. Их скромные плоды лишь немногим приносят доходы. Большинство жителей работают чуть подальше. Если посмотришь вдоль реки, то увидишь высокую трубу и красные черепичные крыши. Это наша гордость — фабрика знаменитого ГУГУ. В ближайшее время здешнее ГУГУ станет таким же знаменитым, как сыры из Бри, устрицы с Бюрфлит и швейцарские часы. Мы предвидим огромный спрос. Предвидят его практически все. Фабрика работает в три смены. Мы забросаем мировой рынок первоклассным ГУГУ. Я тебя уверяю, мир с нетерпением ждет ГУГУ. И, естественно, ГУГУ именно нашего производства. ГУГУ с другим фабричным знаком — это совершенно никчемное барахло.

Поскольку ГУГУ нельзя производить в центре города, работники фабрики ежедневно вынуждены совершать два долгих променада. Запыхавшись, приходят они на работу и, тяжело дыша, так, что сердце аж выскакивает через горло, возвращаются домой. Ничего, стало быть, удивительного в том, что когда в один прекрасный день в городе объявился какой-то ловкач и публично пообещал наладить транспортную связь между городом и фабрикой, проложив трамвайную линию, мы тотчас же со всеобщим энтузиазмом выбрали его в бургомистры. «Будете ездить до ГУГУ! Я вам это обещаю!» — провозгласил новый отец города. На руках мы внесли его в здание ратуши, С того времени вопрос о городской транспортной сети неизменно входит в репертуар нашего магистрата. У его членов забот полон рот. Обсуждают, в какой цвет надлежит покрасить наши трамваи, какого формата выпускать билеты, препираются из-за лампасов на штанах будущих кондукторов и спорят о форменных фуражках вагоновожатых, в зависимости от конъюнктуры понижают и повышают стоимость оплаты за проезд «туда и обратно». Дольше всего продолжалась ожесточенная дискуссия о предупредительном сигнале. Что лучше, клаксон или звонок? Радостных хлопот этих хватило месяца на два. Потом снова стало скучно. Объявили новые выборы. Бургомистром стал поклонник Лони Круй. Его предвыборный лозунг звучал так: «Разбираюсь во всем. Главное, чистые ноги», — он убедил нас. Новый бургомистр всем сердцем проникся обещаниями своего предшественника и всерьез решил их выполнить. Забыл, должно быть, что выполнить эти обещания невозможно хотя бы по той простой причине, что они для этого не предназначены. Каждый из нас обещал когда-то достать звезды с неба. А обещая, дознавался: «Какую хочешь, любимая?» И что? Чем кончалось? Да ничем. Иной раз свадьбой, иной раз пеленками, а чаще всего просто порванными чулками.

Но бургомистр упорствовал. Созвал экспертов, объявил конкурс с наградами. Съехались к нам проходимцы и рвачи со всего свету. Чего только не предлагали. Одни хотели запустить речной трамвай с пересадкой на узкоколейку с лебедкой. Другие собирались перенести город поближе к реке. Черт с ними, с домами, но вот ратуша и собор? Что с ними делать? Еще советовали разрушить фабрику и перейти на производство ГУГУ домашним способом. Хорошенькое дельце, что это было бы за ГУГУ, произведенное без песка и проточной воды? «Миллион, два миллиона, десять миллионов», — говорили эксперты, не моргнув глазом. Головокружительные суммы восхищали и ошеломляли нас. Повезло нам с бургомистром! Увы, ожидаемый спрос все не возникал. ГУГУ пылилось на складах. О миллионах мы могли только мечтать за воскресной рюмочкой винца.

Вот на такую почву и попало предложение кузена Лони — инженера Зазрака. Бургомистр, невзирая на свой романтический склад характера, был человеком деловым и дотошным. Он потребовал конкретных цифр.

Зазрак вынул блокнот и карандаш.

— Вот, пожалуйста. Я подробно и тщательно измерил трассу. Она на двадцать пять шагов короче предыдущих проектов.

— Невелика разница, — заметил бургомистр.

— Невелика в шагах, а в деньгах?

— Сиди тихо, кутенок, — сказала Лоня. — Уго прекрасно разбирается в транспортных коммуникациях. Он на этих делах собаку съел.

— Хотите трамвай?

— Да! — бургомистр прихлопнул себя по бедру.

— Обыкновенный, нормальный трамвай. Никаких лодок, никаких лебедок!

— Трамвай должен быть с клаксоном, а билеты из картона, как в поездах. Очень тебя прошу об этом, — добавила Лоня.

— Клаксон, билеты… — Зазрак все записывал в блокнот.

— Что касается клаксона, то мнения у нас разделились, но за трамвай все стоят стеной. Потому что, дорогой инженер… наши парни проходят воинскую службу в городе, где трамваев столько, что и через дорогу невозможно спокойно перейти. Мы, мужчины, с трамваями запанибрата.

Лоня прыснула со смеху.

— Тихо, так мы ни до чего не договоримся, — нахмурился инженер.

— Решение городского совета по поводу клаксона беру на себя. Или трамвай с клаксоном, или ни шиша… Так им и скажу, и придем к единодушию.

— Пан бургомистр, как реагируют горожане на сигнал звонком?

— Замечательно. Это же настоящие горожане. Дайте-ка мне клаксон, я сыграю вам сигнал «в атаку!». Полгорода, небось, оглянется с любопытством, а другая половина укроется в пивнушках. Реагируем замечательно. А сейчас сыграю: «Манерки взять — за водкой встать!» Та-ти, та-ти, та-та.

— Перестань дудеть, — крикнула Лоня, вырывая бутылку из рук бургомистра. — Оперкот разнесет сплетни по всему городу.

— Оперкот не интересуется сплетнями, — раздался голос под окном. — Слышите? Не касаются меня ваши безобразия!

— Ведьма, — проворчал бургомистр. — Проболтается, это уж как дважды два.

— Закрой окна и запахни занавески, — посоветовал инженер.

Совещание продолжалось до позднего вечера. Решено было нанять две фуры, устлать их сеном и каждое воскресенье отправлять в тот город женщин с детьми, чтобы привыкали к грохоту электротранспорта. Бургомистру идея понравилась. Внес одну только поправку: обязать также в принудительном порядке к таким экскурсиям «тех лодырей и прогульщиков, которые никогда пороху не нюхали», а стало быть, и с трамваями не были на «ты».

— Утром к нотариусу, — сказал бургомистр, поднимаясь из-за стола.

— А затем в кассу, — подвел итог инженер, — за вашими ста тысячами.

Кузен с кузиной проводили бургомистра вниз и, перескакивая сразу через две ступеньки, вернулись к себе. Оперкот предприняла попытку облить их помоями, но раньше, чем она обернулась со своим ведром, педикюрша и ее кузен были уже наверху.

Дионисий спрятал пустые бутылки в корзинку. Закурил сигарету и встал.

— Пойдем ко мне. Под коньячок дорасскажу тебе, что дальше было.

— Дело ясное. Черноокий аферист забрал деньги и дал тягу вместе с прелестной кузиной. А бургомистр? Бургомистр стал работать как простой смертный на фабрике ГУГУ. Выплачивал эти сто тысяч и грыз локти от досады до самой смерти.

— Не спеши. У нас тут все делается своевременно. Открытие первой городской транспортной линии состоялось как раз через месяц после разговора бургомистра с Зазраком. В этот день в ратуше был дан торжественный банкет. Лоня с Уго по-английски, ни с кем не попрощавшись, исчезли куда-то прямо с приема и уж не появлялись с тех пор. Чуть позже обнаружили мы и отсутствие бургомистра. Говорят, видели, как он что есть духу катил на велосипеде по направлению к городу. Кто знает, может, он и по сей день гонится за Лоней? Околдовала его Лоня, да и было чем околдовать… Мы ждали неделю. Через неделю объявили новые выборы. Избрали следующего бургомистра. Ничем не отличается от своих предшественников. Не стоит о нем и говорить.

— А транспортная магистраль?

— Функционирует. Вернемся через ратушную площадь. Там первая остановка. Увидишь линию в полном движении, ведь сейчас вторая смена отправляется на ГУГУ.

Мы медленно спускались по склону. Перепутали дорожки и долго плутали между садов. Наконец попали к ратуше. Возле зеленого столба стояли в ожидании трамвая несколько десятков человек. «Городская транспортная сеть. Остановка № 1. Посадка пассажиров».

— Дионисий, все в образцовом порядке — сказал я, оглядев табличку на столбе.

Дионисий довольно усмехнулся. Похвала порядку доставила ему явное удовольствие.

— У меня проездной. А за тебя я заплачу. Только спрячь сигарету, в трамвае курить не разрешается.

Трамвай уже было слышно. Пассажиры беспокойно зашевелились. Большинство из них были одеты в фабричные комбинезоны. Под мышкой многие сжимали портфели и свертки с едой. Из карманов торчали разноцветные крышки термосов и горлышки пивных бутылок. Мужчины притаптывали окурки. Женщины ворошили содержимое своих сумочек в поисках проездных билетов.

Дионисий застегнул пиджак и мне посоветовал сделать тоже самое.

— Будет давка.

Трамвай подъезжал с гулом и грохотом. Шум его становился все слышней. Еще мгновение, и я услышал характерный скрежет. Трамвай притормозил на остановке.

— Прошу садиться! — раздался мужской голос. Я догадался, что это был кондуктор.

Пассажиры, держа над головой билеты, гуськом выезжали на мостовую и парами расположились в направлении движения, которое указывала стрелка на столбе.

— Мест нет! Вагон трогается! — сказал тот же голос вежливо, но решительно.

Я услышал сигнал отъезда, поданный клаксоном. Пассажиры пригнулись и побежали в сторону следующей остановки. Вместе с ними удалялся и грохот трамвая. Дионисий бежал в последней паре. Он оглядывался и яростно размахивал руками. Я беспомощно пожал плечами. Закурил сигарету и не спеша пошел вниз по улице. Меня поразило отсутствие рельсов. О Зазраке я думал с неподдельным восхищением.

Около следующего зеленого столба стоял Дионисий.

— Ну что за ротозей! Почему не садишься?

— Но ведь ты слышал: «Мест нет».

— Один человек всегда как-нибудь может втиснуться.

— Если так хочешь, поедем. Снова слышится приближение трамвая.

Из репродуктора, расположенного на фонарном столбе, раздавался грохот и бренчание вагона.

— Отсюда пути два шага. Ехать не имеет смысла. Пойдем, покажу тебе фотографии Лони Круй! — Дионисий красноречиво потер ладони. Давал мне понять, что в этой трамвайной афере и у него рыльце в пушку.

— Когда все это было?

Дионисий приостановился. Ответил с раздражением.

— О, давно. Оперкот была тогда молодой и весьма аппетитной вдовушкой.

В молчании мы прошли несколько десятков шагов, отделявших нас от дома Дионисия. На лестнице Дионисий положил мне руку на плечо.

— Скажи честно, понравилось тебе у нас?

— Да, да. Городок ничего себе.

— А ГУГУ? Что там у вас об этом говорят?

— Ну, ваше ГУГУ — натуральное ГУГУ.

— Вот видишь! Придет на него когда-нибудь великий спрос. Заходи, коньяк уж заждался нас наверху.

— Говоришь, транспорт работает безупречно, — съязвил я. — Слыхал? Трамвай пролетел мимо остановки, не задержавшись ни на секунду. У меня хороший слух!

— Но зрение никудышное. Проворонил табличку на столбе: «Остановка по требованию».

— Прошу прощения.

До поздней ночи просматривали мы снимки Лони Круй, вспоминая и обсуждая события, связанные с зарождением городской транспортной сети.

Перевел В. Толстой.

У ДЕСКУРОВ

В саду перед домом под лиловым кустом восседал дедушка Базилий с утренней газетой в руках. Туманное утро неожиданно обернулось солнечным днем. (Обстоятельство, достойное внимания, ведь в последние несколько лет погода совсем испортилась. Тучи, грозы, вьюги и эти, как их там, вулканические пыльные бури не давали людям покоя ни в будни, ни в праздники. А на Юге, у свинтухов — как писали в газетах, — установился климат еще никудышнее.) И ничего удивительного, что Базилий часто поднимал голову и растроганно поглядывал на лазурь неба и белизну кучевых облаков. Они казались ему исключительно красивыми.

Только он дошел до некрологов, как из-за скопления облаков вынырнули самолеты. И начались гонки в молниеносном темпе. Со стонами, визгом, хрипом и болботаньем моторов. Базилий втянул голову в плечи, съежился и прикрыл глаза. Моторы ревели пронзительно.

— Этот чертов звук мне что-то напоминает, — простонал Базилий, затыкая уши. — Что-то пренеприятное, это уж точно. Ведь знал же когда-то, знал, но заставили забыть, вот и позабыл…

Самолеты, пометавшись недолго над виллой, помчались по небу вдаль. Базилий открыл глаза.

— Улетели… Слава… — он закашлялся и уткнулся носом в газету. И в этот момент загрохотало где-то за рекой. Дедуля навострил уши. Звук не повторился.

В некрологах — никого из знакомых. Базилий глянул в раздел «Происшествия».

— Ну вот, у свинтухов на Юге снова творятся страшные вещи. Трое детей погибли во время игры… Ужас, они забавлялись с неразорвавшимся снарядом… — Дедушка бормотал сам себе, чтобы не было так скучно. В это время в доме всегда пусто… — И что же наши женщины на это? А, вот, вот… «Свободные женщины Севера требуют, чтобы на месте десяти городов и двадцати селений, разрушенных взрывной волной, свинтухи Юга безотлагательно заложили детские игровые площадки. В воронке от бомбы должен быть создан пруд с детским корабликом и фонтан». — Базилий махнул рукой. — Э-э, ничего страшного. Как будто бы резко, а в сущности мягко. Отношения с Югом явно улучшились. О, Северное Агентство опровергает клеветнические сплетни. Что за сплетни? Не пишут. Собственно говоря, как там с этими свинтухами на самом деле быть? Может, мы должны им жизнь отравлять? Сам не знаю. Интересно, как они выглядят, эти свинтухи Юга? Как там себе поживают? Так, так, читаем дальше. О женщинах уже было. Ага, теперь пришел черед и детям высказаться. «Дети Севера требуют найти виновных и примерно их наказать. Предлагают виновников происшествия бросить в действующий вулкан». Ой, попахивает здесь Филипеком. Этот сопляк любит такие шутки. Ловкач, каких мало.

Базилий потер руки. Очень уж любил он внука.

— А у нас какие сегодня события и достижения? С завтрашнего дня упраздняются мосты. О, вот это, действительно, новость. Интересно, зачем? А какое мне, в конце концов, дело до мостов? Ни на шаг не отхожу от дома. Прочитаю-ка лучше об этой громкой горе. Ее вроде видно с крыши… Вот, пожалуйста, что-то у них там треснуло. Есть официальное сообщение: «Спецкомиссия объявила сегодня утром, что трещина неподалеку от вершины оказалась в итоге исследования лишь поверхностной царапиной. Царапина эта, у подножья превращающаяся в широкую долину, станет настоящим подарком для наших восходителей и туристов. Самая Высокая Гора будет отдана в пользование в назначенный срок. Список допущенных к восхождению на вершину и список имеющих право посещения Горы будут опубликованы в ближайшее время».

Дедуля покачал головой.

— Чихать мне и на гору! Старый уж, и что мне до нее.

Базилий уже откладывал газету, когда вдруг на первой полосе обнаружил фамилию зятя.

— «Интервью с профессором Дескуром. Подготовка к старту Великой ракеты подходит к завершению. Среди свинтухов на Юге замешательство и эпидемия сыпи на нервной почве». Тоже мне, велика важность. Если б велели, у меня тоже возник бы административный зуд… — Базилий быстро пробежал глазами описание ракеты. — Самая большая, самая лучшая, самая быстрая. Полетит так далеко, что невозможно выразить словами. О, черт возьми… Ага, здесь есть это интервью… «Вопрос: Возможно ли, что там, куда отправится ракета, есть основания предполагать наличие живых существ? Ответ профессора Дескура: Да, можно ожидать там наличие живых существ, насколько действительно возможно, что они там существуют».

Дедушка крякнул и долгим взглядом окинул лиловые цветы на кусте.

— Я и не предполагал, что доживу до таких сенсаций. Ракета полетит так далеко, что…. И здорово, и страшно одновременно. Но мне-то что с того? Живу, поживаю… Хорошо хоть не покидает меня жажда жизни. Ракета ракетой, а рюмочка рюмочкой. Самое время пропустить одну.

Базилий встал и пошел в дом.

Уже несколько минут кружил дедушка по комнате страшно разозленный.

— Это проделки Амелии… — прошипел он, стискивая кулаки. — Что ни день, находит новое место. Вчера под ковром, позавчера в диване. С ума можно сойти!

Наконец ключ от кладовки нашелся под горшком с лиловым цветком. Базилий подбежал к шкафу, сунул ключ в замок, повернул, и… раздался треск — ключ пополам.

— Четвертый за последний месяц! И из чего только они делают эти ключи? Черт их побери! — Дедушка прихлопнул рог ладонью и воровато покосился за спину (ругательства карались очень строго). Потом осмотрел испорченный замок. — Производство свинтухов. Вилкой не откроешь. — Попробовал открыть дверь шкафчика пинком, но та не дрогнула. У свинтухов Юга хорошие замки. Известное дело, сами воры, вот и приходится делать крепкие замки. Возле пруда плотина. — Базилий задумался. — Пруд? Плотина? Раньше это что-то обозначало.

Вдруг вспыхнул красный огонек, сигнализируя о том, что кто-то стоит у калитки и хочет войти в сад.

— Какого еще сукиного сына несет в такое время? — Дедушка подошел к столу и нажал нужную кнопку. (Были две: белая открывала калитку, черная производила взрыв маленькой газовой бомбы. Это устройство вошло в повсеместное употребление после ликвидации дворовых собак).

Базилий из окна наблюдал за тропинкой. Услышав быстрое топотание, улыбнулся растроганно. Однако состроил на лице гримасу строгости.

— Филип? Так рано? Конец учебного года на носу, а он прогуливает? Ну я тебе!..

— Дедуля, дедуля! Я получил пятерку!

— Иди ко мне сейчас же. Что все это значит?

В комнату вбежал внучек Филипек с ранцем за плечами. Десятилетний мальчуган, белобрысый с круглым личиком, взлохмаченными волосами и чуть вздернутым носом.

— Сбежал с последнего урока? И не вздумай отрекаться, как лягушка от болота. Эй, Филип, посмотри-ка мне прямо в глаза. Что взгляд по углам прячешь?

— Дедушка, пить хочется!

— Здесь ты первый. А в школе… — Дедушка осекся, потому что, по правде говоря, Филип переходил из класса в класс на одних пятерках.

— Пятого урока не было. Учитель географии помчался на открытие Самой Высокой Горы. Мировая, должно быть, гора, правда, дедуля? Нигде нет выше!

— Вот и попался. Гора еще не открыта. На, почитай газету!

— Э-э, дедушка, ты безнадежно устарел. Газета-то датирована задним числом. Сегодня было открытие.

— А, ну тебя… Где же эта твоя пятерка?

Филипек быстро открыл ранец и вынул кинопленку. Развернул на свету и, показывая пальцем, объяснял дедушке:

— Дудуш стартовал первым. Я на минуту позже. Еще через три минуты я принял сигнал с Земли и полетел в район Новой Пустыни, где появился чужой самолет. Дедуля, посмотри, пожалуйста! Почему, дедушка, не слушаешь? — Филип топнул ногой. Он чуть не плакал.

Базилий поцеловал внука. Придвинул нос к самой пленке.

— Да как же, все вижу, все слушаю. О, какие красивые облака…

— Пролетая над пустыней, все время набирал высоту. Я знал, что Дудуш не любит полеты на большой высоте. Всегда он был таким недотепой. То ему высоко, то ему быстро, а то боеприпасы не такие. Вот первый снимок. Дудуш удирает в тучи. А здесь моя атака. Уклонился он от нее ловко. Ничего не поделаешь, пришлось дать ему подняться, но через двадцать секунд он получил серию без промаха. Видишь, дедушка, вспышки на темном фюзеляже.

Дедушка сглотнул слюну. Спросил изменившимся голосом.

— А Дудуш?

— Он должен был прыгнуть после моей первой очереди. Не выпрыгнул, так я ему добавил вторую. Впрочем, дедушка, я вот что тебе скажу. У него всегда была замедленная реакция. Ну, и пошел себе вниз. Я снимал его до самой земли. Здорово грохнулся!

Базилий вытер пот.

— Это еще не все! — Филип дернул дедушку за руку. — Смотри сюда. Дата, подпись учителя физкультуры и отметка. Пятерка, пятерка!

— Вижу, чего вцепился в рукав. Слушай, Филип, а если бы он тебя сбил? — Базилий покряхтел, чтобы скрыть дрожание голоса.

— Он? Этот Дудуш — меня? Ты чего, дедушка, болтаешь! Они все неудачники. Старший брат еле-еле закончил лицей. Как не «пара», так «банан» за классную работу. В вуз даже и не пытался поступить.

— Да, конечно, но ведь в следующий раз можешь напороться на другого Дудуша, с более быстрой реакцией. Что тогда? А, вот ты уже и скис!..

Внучек рассмеялся и пригладил вихры.

— Ну тогда у папы с мамой будет новая задача.

— Лучше не рисковать. У папы есть и другие заботы.

— Ты прав. Вся надежда на маму. Да, нужно быть повнимательнее. Слышно было, как Дудуш разбился? Свалился за Новой рекой.

— Ну да, что-то грохнуло в той стороне. Хочешь пить? У меня самого в горле пересохло. Видишь только, ключ сломался. Сам не знаю, как и когда. Такие никудышные ключи.

— Да и дедушка тоже неизвестно какой. Сейчас принесу инструменты и открою шкафчик. Но сначала все-таки душ, я очень устал. Заставил меня попотеть этот Дудуш. Ага, дедушка! Нужно сменить раствор в цветах. Они должны быть оранжевыми. Праздник по поводу Самой Высокой Горы.

— Что ты говоришь? Я ничего не знаю.

Базилий, не мешкая, побежал к выключателю, скрытому за занавеской, повернул рычаг. Побледнели лиловые кусты в саду, цветы в горшках. Вся растительность потеряла цвет, стала почти прозрачной, а потом так же стремительно засверкала ярким апельсиновым цветом. (Определение «апельсиновый» было абсолютно непонятно поколению Филипа. Пытались названия цветов заменить номерами, но не прижилось. Незадачливых новаторов сурово критиковали.)

Филип быстро принял душ. Вернулся в комнату чистый, освеженный, аккуратно причесанный и с оранжевым праздничным бантом в волосах. Он мгновенно вспорол детским лобзиком стальной замочек кладовки и сел на диван. Болтая ногами, он наблюдал за дедушкой. Базилий долго и привередливо перебирал бутылки. Наконец выбрал и наполнил стаканы.

— Пей, а то выбежал в школу без завтрака. Наверное, очень проголодался. Где это видано, чтобы так, тяп-ляп, в последнюю минуту вскакивать с постели.

— В старости все такие мудрые. О, как вкусно!

— Не слишком крепко? Филип, я налью тебе немного воды?

— Нет, нет, — внучек поднял стакан и чокнулся с дедушкой. — Отличная смесь. В самый раз. У дедушки хороший глаз.

— Хороший, хороший, молодому все кажется хорошим. Зрение у меня становится все хуже. Слух тоже слабеет… Эх!

— Отдадим дедушку на свалку! Ха-ха! Вот будет потеха! Ну, дедушка, я ведь шучу! Дедушка, налей, только теперь я почувствовал настоящий аппетит.

— Ну, за то, чтобы у тебя в этом году в табели четверок не было! Физкультура — это еще не все.

— Будет, будет… Ого, Менеликова едет. Слышишь, дедушка, как у нее страшно грохочет велосипед? Развалюха.

— Да, да, теперь и я слышу. Что случилось? Должна была быть рано утром. О, черт… Амелия опять забыла позаботиться о талоне на новый велосипед. Менеликова будет недовольна.

— Да? Сейчас я ее успокою! — Филипп протянул руку к кнопке. Базилий в последнюю минуту стукнул его по руке.

— Не смей! Из-за твоих дурацких шуток мы можем потерять лучшую поставщицу! Нажми на белую кнопку!

На тропинке послышалось бренчание железа и сердитое сопение. Базилий высунулся из окна.

— Сюда, Менеликова! Заходите, пожалуйста. Что так поздно сегодня? Я уже очень беспокоился.

В комнату вошла полная смуглая женщина. Сняла узел со спины и села с облегчением.

— Потому что, уважаемый, это стало уже невыносимо. Что ни день — новая дурость. Здравствуйте.

Базилий быстро подсунул ей полный стакан.

Женщина выпила залпом. Стакан накрыла ладонью.

— Не спешите так, уважаемый. Я ведь не убегаю. Выпью и второй. Дайте только продышаться. Запыхалась сегодня… Ой, ты мой золотенький, солнышко мое кругленькое, с каждым днем хорошеешь… — обратилась к Филипеку. Мальчуган показал язык и недовольно подернул плечами. — Кругленький, яблочко наливное…

— Хе-хе, яблочко, яблоки, хе-хе. — Базилий облизнулся.

— Будут яблоки, пусть меня посадят на эту их Самую Высокую Гору, если и яблок не дождусь! Говорят, гора-то совсем никудышная, хлам.

Базилий многозначительно подморгнул и многозначительно вставил:

— Филип пятерку получил.

— Вот и славно. Я тоже сегодня отличилась на пятерку. Если бы не додумалась, до сих пор бы стояла за рекой, как дура.

— Что ж такое? Расскажите, Менеликова… — Базилий наполнил стаканы и придвинулся к женщине.

— Мосты разобрали до единого. Подъезжаю я к реке, смотрю и глазам не верю. Люди глазеют на реку, как бараны на новые ворота. Был мост, и нет моста!

— Дураки, — крикнул Филип, — газет не читают.

— Посмотрите, какой он умный стал в школе! Газеты выходят в полдень, а мосты уж на рассвете приказали долго жить. Что на это, Филипек, скажешь?

— И? Дальше? — расспрашивал Базилий.

— Ничего. Вместо моста стоят машины какие-то. Спрашиваю, что будет. Люди отвечают, что туннель. А чего машины не роют? А потому, что чего-то там еще не прислали и мастер не знает, какой должен быть туннель, одинарный или двойной. Только я спросила, как подходит ко мне один и говорит: «Ну чего шумишь? Чего?» «Туннель — хорошая вещь, — отвечаю, — но где же он?» Тот погрозил мне пальцем и отошел. Теперь я выпью, если вы, уважаемый, будете так любезны и тоже не откажетесь. Счастье, что люди меня знают. Поехала в музей, и знакомый хранитель перевез меня на экспонате, то есть на старинкой байдарке, на другой берег.

— Значит, туннели лучше, чем мосты? — Базилий покачал головой.

— Дедушка тоже дурак! — Филипек покраснел от злости. — Сколько было несчастных случаев на мостах? Тысячи людей вниз попадали!

— Из-за того, что перила сняли, — несмело отозвался дедушка.

— Перила не подходили к нашему пейзажу. Нельзя строить с перилами! Дедушка забыл и о болезнях, которые приносят ветры. А на мостах всегда дуло сильнее всего. Решение по поводу мостов правильное!

— Что-то в этом есть, — признала Менеликова. — Это факт, что по пьяному делу сыпались люди в воду. А что касается ветров — святая правда. И мне тоже один раз надуло. Целую неделю не могла голову повернуть, ни влево, ни вправо. А чего стоит человек, который не может повернуться ни вбок, ни назад? В постели ему только лежать. Но кто сегодня может себе это позволить?

— Покажи Менеликовой, — обратился Базилий к Филипеку.

— Менеликова не разбирается в отметках.

— Она разбирается, чтоб ты знал, разбирается. Менеликова хорошо знает, что, кому и почем!

Обиженная женщина наклонилась над мешком. Какое-то время копалась в узелках. Потом выпрямилась и на открытой ладони подала подарок. Дедушка и внучек захлопали в ладоши.

— Яичек, — крикнул Филипек.

— Не говори так — яичек, только яичко, — поправил Базилий.

— Подумаешь, если умеешь давить на гашетку «фауикшака», то можешь говорить «яичек» вместо «яичко». (Истребители «ФАУ-ИКС», полгода назад признанные чудом техники, были в последнее время сняты со штата. Их место заняли улучшенные «ФАУ-ЗЕТ». И устаревшие «ФАУ-ИКС» были отданы средним школам. Мальчики называли истребители «фауикшаками», а девочки — «фауиксятами».) Настоящее яйцо. Сейчас себе сделаю… Дедушка, что я хочу себе сделать?

— Гоголь-моголь! — подсказал Базилий.

— Подожди… — Менеликова дала удивленному мальчику второе, еще более красивое яйцо.

— Яичка, — прошептал Филипек.

— Опять плохо. Если одно — это яичко, если два — яички. Тьфу, надо мне еще выпить. Язык меня совсем не слушается. Яичка? Яички? Да. Правильно говорю: яички. Беги, миленький, на кухню за кружкой. По дороге отправь маме телеграмму. Пусть немедленно возвращается. Я чувствую, что в корзине есть творожок… — добавил он тише.

Внучек выбежал. Базилий погрозил женщине пальцем.

— Менеликова, ох, Менеликова… Нельзя мальчику морочить голову. Два яичка!

— Ну что вы, уважаемый, разве это много для такого парня? Ведь он же мой крестник.

Базилий застыл с бутылкой вина в руке, поднял брови и тихо присвистнул.

— Ах так, и вы тоже…

Менеликова опустила голову.

— Два раза. Да, пан Базилий.

— Так, значит, его крестили семь раз. Вы, я…

— Обойдемся без фамилий. Мне за любопытство не платят. Цифра семь приносит счастье.

— Вот и сегодня ему повезло. Пятерку схватил.

— Способный ребенок. Золотой мальчик.

— За его здоровье!

— Не откажусь. Пан Базилий, с вами как поговоришь, так лет на двадцать молодеешь… Но ненадолго. А жаль.

— Спасибо. Так выпьем за нашего Филипека.

— Ах, если бы это был действительно наш Филипек… Тогда бы у нас было больше того, о чем поговорить.

Базилий улыбнулся, кивнул головой и развел руками.

— Челина, милая, немного вы опоздали. Может, и не на двадцать лет, но уж, наверное, на добрых несколько. Нам остается радоваться на чужих детей, внуков, да и тому, что есть еще желание, которое с будущего года нам придется называть аппетитом. Извините, забыл о туннелях.

— Поговорить тоже приятно, если есть с кем. Что, опять за Филипека? Нет, пью за маму Филипека и его дедушку. Амелия женщина с головой — это видно по ребенку. Приятно посмотреть.

— А что, голова нужна в этом деле? Ох, Цеся, Цеся, совсем с памятью плохо дело.

— Нужна, дорогой мой Базик, нужна и очень даже нужна. Дурак все испортит, ко всему отобьет охоту. Поверь мне, я на этом собаку съела.

Они помолчали в задумчивости. Челина первая взялась за стакан.

— Говорят, что после этой ракеты многое изменится к лучшему.

— Что может ракета? Полетит, вернется. Разобьется или не разобьется.

— Не знаю. Что-то должно ведь быть в людской молве. Может, ракета и в самом деле полетит далеко и вернется с важным известием. А может быть, просто каждое изменение приходит после  ч е г о - т о  и поэтому люди говорят, что после запуска ракеты произойдет то или другое?..

— Ну, выпьем.

— Сейчас. — Челина отодвинула протянутый ей стакан. — Подожди, у меня что-то для тебя, — говорила, склонившись над корзиной. — Вот, пожалуйста.

— Анютины глазки!.. Не верится, настоящие анютины глазки!

— Немного завяли, бедненькие. Хотя я и везла их в мокрой тряпочке.

— Пунцовые лепестки, желтые сердцевинки, прекрасные, настоящие анютины глазки.

— Трах! — крикнул Филипек, вбегая в комнату. — Кто сказал анютины глазки? Если яичко, то уж и анютино глазко. Глазко, глазко! Трах! Вторая очередь — в дедушку!

— Ешь свой гоголь-моголь и оставь меня в покое. Золотое сердце, Челина, золотое сердечко…

— Сердце познается во время торговли творожком. Уже поздно, а профессорши как не было, так и нет. Мне нужно идти.

— Дочка скоро вернется. Подождите, Менеликова, еще немного. А цветок нужно засушить, правда?

— Лучше всего положить в книгу.

— Я поищу, может, есть еще где-то на чердаке. Пока засуну его под стекло на письменном столе.

— Барахло. Вот-вот развалится. Совсем завял, — насмехался Филипек, поглощая гоголь-моголь. — Ого, слышите, мама возвращается.

— Я подожду на кухне. Не хочу, чтобы профессор видел меня с корзиной. Догадываться и видеть — это две совсем разные вещи.

— Зять не придет к обеду. Он допоздна засиживается в институте.

Тихий, но усиливающийся шум за окном. Тень коснулась стекол и скрылась за деревом.

— Машина Легарта. Самый лучший пилот Севера, — пояснил Филипек. — Кажется, он полетит на Великой Ракете.

— Бедная Амелия. Останься, я сам выйду ее встретить.

Амелия и Легарт, прижавшись друг к другу, стояли под оранжевым деревом. Базилий спрятался за кустами. Решил минуточку подождать.

— Мне было очень хорошо с тобой. Никогда и ни с кем мне не было так хорошо, — сказала Амелия. — Жаль, что тебе нужно лететь. Зачем отправляют эту ракету? Не понимаю. Останься.

— Не умеют чувство выразить словами, — прошептал Базилий. — Ужас.

— Почему не хочешь остаться? Жаль терять время на полеты неизвестно куда. Ты и я. Я и ты. Вот что имеет какой-то смысл.

— Люди ждут очень многого от нашего полета. Даже те, которые ничего о ракете не слышали, хотят, чтобы она была запущена как можно скорее. Не могу тебе объяснить, но так говорят все вокруг. Поэтому нужно лететь. Похоже, нельзя не лететь.

— Надолго?

— Подробности я узнаю в последний момент. Недолго  т а м  может обозначать очень долго  з д е с ь. Впрочем, сам не знаю. Я чувствую, что должен сказать тебе что-то очень приятное. Послушай… — Легарт стал рыться в карманах. — Где же это? Оставил в машине. Подожди, принесу.

— Останься. Чего ты ищешь? Прошу тебя, останься. На расстоянии цена тебе значительно меньше. Не будь глупым.

— Хотел прочитать тебе старое письмо, написанное моей бабушке. Кто писал, не знаю, но писал очень красиво. Трудно повторить. Было там и о свидании на поляне, покрытой росой, среди елей и папоротников. О радостях и горестях. О нежности и обожании. Подожди, что еще? О том, что если не можешь жить с любимой, то нужно жить для нее… Много странных, красивых слов. Невозможно передать точно.

— Ты устал?

— Нет.

— Пойдем тогда в глубь сада. Там нас не увидят ни из окон, ни с улицы.

Вскоре после этого Легарт умчался.

Базилий подошел к дочери.

— Менеликова ждет. Ты не забыла о талоне?

— Забыла.

— О, нехорошо. Менеликова будет недовольна. Придется дать ей много дудок, иначе она больше не придет. (Дудками называли деньги, которые были в обращении в годы молодости Базилия. Вошло в привычку при частной торговле, помимо расплаты новыми деньгами, добавлять какую-то часть и старыми дудками, которые очень ценились. Ходили дудки, конечно, нелегально. Замеченное обладание ими сурово преследовалось по действующим законам.)

— Отстань.

— Понимаю. Ты не можешь справиться с чувствами. Неловкая ситуация.

— Я просто хочу привести в порядок свои ощущения. Хаос не облегчит мне ожидание. Я должна хорошо запомнить Легарта. Закрепить в памяти. Чтобы завтра не заменить его кем-то другим. Понимаешь теперь? Поэтому я вспоминаю, что было позавчера, вчера и сегодня.

— Да, я понял, наконец. К сожалению, Амелия, ничем не могу тебе помочь. Здесь я бессилен.

— Ты уже слишком стар для жизни. Не кривись, папа. Я права, это бросается в глаза.

К месту старта не допустили даже самых близких. Несмотря на непосредственное участие Дескура, Амелии пришлось остаться дома. Когда начало смеркаться, она села вместе с отцом у окна.

Филип спал. Была уже поздняя ночь. В темно-синем небе исчезла сверкающая полоса, последний след ракеты, видимый невооруженным глазом.

— Телефон. Наверное, Конрад. Слышишь, Амелия.

Амелия даже не повернула голову. Базилий поднял трубку. Дескур спрашивал о впечатлениях от старта.

— Что тебе сказать? Да, ничего, ничего. Только очень беспокоился. Первый раз так сильно. Не могу себе места найти.

— Не болтайте глупостей, а то место найдется очень быстро. Спокойной ночи.

Базилий положил трубку.

— Хочешь выпить? — спросил у дочери Базилий. — Нет? А мне нужно. Выпью и за тебя.

Просидели у окна до рассвета. Та же сцена повторялась и еще несколько ночей подряд. Ракета отдалилась уже на огромное расстояние и давно исчезла из поля зрения. Рапорты приходили регулярно. Легарт сообщал, что ракета идет точно по курсу, что на борту все в порядке, что скорость соответствует всем сделанным на Земле расчетам. Монотонная эта информация приводила Амелию в ярость, вызывала многочасовые истерики. А ведь машины были просто не в состоянии передать ни настроения, ни чувства пилота. К тому же распорядок полета строжайше запрещал личные переговоры.

Дескур получил отпуск и переехал на дачу. Его присутствие еще больше усложнило жизнь Амелии. Присутствие одного постоянно напоминало об отсутствии другого. Конрад, несмотря на разницу в возрасте, был очень, ну как две капли воды похож на Легарта. Рост, сложение, черты лица… Даже в жестах замечалось разительное сходство.

«Мертвый отлив с живого человека, — думал Базилий, наблюдая за зятем. — Не удивляюсь Амелии. И меня раздражает этот мнимый Легарт».

Амелия полюбила далекие прогулки. Выбегала из дому рано, возвращалась с сумерками. Возбужденная, с каждым днем все более взволнованная, останавливалась перед экраном, сжимая кулаки в бессильной злобе. (Для удобства ученого в окно был вмонтирован специальный экран, позволяющий следить за полетом ракеты. Место кладовой — того шкафчика, вскрытого Филипеком — заняли сложные приборы, поддерживающие связь с машинами ракеты и с Легартом.)

— Глупость это все. Пустая трата времени, — говорила Амелия, не обращая внимания ни на мужа, ни на сына. Серебряная точка медленно двигалась из сектора в сектор. — Я думала, что чем больше будет впечатлений, тем легче ждать. Но кого я именно жду? Что? Это пятно, ползающее по экрану. Жду того, чтобы дождаться самого худшего: встречи старой женщины с молодым мужчиной, возвращающимся из пространства, где время идет по другому счету.

— Ожидание очень тяжелое дело, — вдруг отозвался Дескур. — Я убедился в этом.

— Ты? А тебе-то откуда знать? — рассмеялась Амелия.

Базилий предусмотрительно вышел из комнаты. Через некоторое время открыл дверь и вызвал Филипека.

— Возьми учебник и принимайся за учебу. Забыл об экзаменах? На одной пятерке хочешь перескочить в следующий класс? Давай, давай, только мне без дурацких гримас!

Дескур достал из-под дивана бутылку и стаканы. (После ликвидации кладовки Базилий распихал запасы по разным углам.)

— Ты не голодна? — Не дождавшись ответа, он наполнил стакан и дал жене. Амелия выпила залпом. Профессор сел в кресло. Он пил мелкими глотками. Время от времени поглядывал на экран. Ничего особенного там не происходило. Вдруг Дескур зевнул. — Извини, но я не знаю, что с собой поделать. Отдых совершенно меня расслабил. Отпуск проходит в ожиданиях. Забавно.

— А чего тебе хочется? — Амелия подставила стакан и снова выпила, не отрывая губ.

— Чего хочется? — Конрад сморщил лоб. — Чего хочется? Ты знаешь, я очень давно об этом не задумывался. Хм. Ничего не приходит в голову.

Амелия расхохоталась.

— Браво, браво! Дескур, Дескур! Великий ученый, современный мудрец! Самый естественный вопрос приводит его в замешательство! Блестящий факт, не правда ли? О, ты великий ученый…

Незаурядность Дескура открыли много лет назад. В то время он работал с Гулькой II над усовершенствованием способов коммуникации. Ему пришла в голову интересная идея: зачем передвигать человека с места на место при помощи все более совершенных машин? Ведь можно разобрать человека на мелкие кусочки, и из этих самых кусочков собрать потом того же самого человека в любом назначенном месте. Тотчас же сконструировал необходимый аппарат. Гулька II сел в кресло с букетом цветов на коленях. Дескур повернул выключатель. Присутствующим на опыте стало не по себе: Гулька II исчез! От молодого ученого остался лишь недогоревший окурок в пепельнице, стоявшей вне досягаемости аппарата. В пятистах километрах от этого места аппарат-близнец должен был в тот же момент смонтировать Гульку II обратно. Дескур связался со Второй лабораторией и велел попросить к телефону Гульку. Короткий разговор с заведующим Второй объяснил ситуацию: аппарат не смонтировал Гульку II. К сожалению, до сих пор не установлено, где в конструкции аппарата заключалась ошибка. Несмотря на многочисленные попытки, Гульку II так и не удалось смонтировать. Половинчатый успех не сулил Дескуру ничего хорошего. Однако закончилось все благополучно. Нашлись любители аппарата с недостатком. Изобретение купили. Дескур получил большое вознаграждение. Над способным Гулькой II долго не плакали. Покупатели аппарата напомнили Дескуру о делишках Гульки I, старшего брата соавтора машины. Стало известным, вернее, заговорили об этом только теперь, что Гулька I отравился макаронами из сосны. По правде говоря, было это давно, и тогдашнее кулинарное производство оставляло желать много лучшего. Но потребление сосновых макарон было признано необходимым, несмотря на явные недостатки нового деликатеса. Ничего удивительного, что смертельные отравления выставляли в дурном свете самих же покойников.

Вместе с орденом — а это был очень хороший орден для ношения на шее — свалились на Дескура новые обязанности. Поручали ему теперь самые ответственные задачи. Почти ежедневно получал он приказы придумать новое изобретение. Он был не в состоянии вычислить все. Понятное дело, когда родилась ерунда, названная «теорией поворота», именно Дескуру поручили выработку успешного противодействия. Ни с того ни с сего стали распространяться слухи более-менее такого характера: прежнее движение вперед происходило не по прямой, а по кривой, составляющей фрагмент замкнутой окружности. Внезапное ускорение движения может привести к тому, что современники догонят своих прапредков. Современная техника предопределит исход поединка. Прапредки мгновенно потерпят поражение. Короче говоря, их уничтожат. Что тогда? Вот проблема даже для самой умной машины. Ученые смеялись до колик над «теорией поворота», но закон противодействия признавали правильным. Так как знали, что при определенном усилии можно найти научное оправдание любой самой откровенной ерунде. Поскольку наибольшие усилия приходились на долю машин, было решено еще старательнее их оберегать. И это еще не все. На основе «теории поворота» Дескур просчитал вымышленные данные от вымышленного замкнутого круга. Дальше дело пошло гладко. Построили соответствующей силы ракету и определили курс, выводящий за пределы «замкнутого круга». Замысел Дескура одним выстрелом убил двух зайцев. Положил конец назойливым сплетням, что было в тот момент самым важным, и гарантировал бесценную информацию в том случае, если бы ерунда оказалась не ерундой. После запуска, когда обнаружилось, что ракета благополучно оказалась вне круга, Дескура наградили отпуском.

Ничто не мешало покою на вилле — уважали отдых знаменитого ученого. А Дескур мучился, как осужденный. Он не знал, что с собой делать. Ему легче было просчитать несуществующую замкнутую окружность, чем обнаружить в себе желание к чему-либо. О делах, которые были для Амелии единственным смыслом существования, не беспокоился. Мог забыть. В этой области инструкций у него не было. А Амелия не видела нужды ему о том напоминать.

Не пытаясь объяснить жене своего настроения, Дескур пил и зевал. Кстати, для него самого не все было достаточно ясно.

Амелия после шумного взрыва прикрыла глаза. Пыталась при помощи алкоголя освежить воспоминания и стереть границу между тем, что было, и тем, что будет.

В соседней комнате Филипек зубрил что-то к экзаменам. С антенной на голове сидел над учебником. Из передатчика доносился приглушенный внушающий голос:

— Свинтухи Юга и есть свинтухи. Кусты, деревья и цветы красят в зеленый цвет. Зеленый цвет ни в какое сравнение не идет ни с лиловым, ни с оранжевым. Свинтухи они и есть свинтухи, а не жители благородного Севера. Свинтухов Юга кусают скотские оводы…

— Заткнись! — крикнул Филип. — Дедушка, что такое скотские оводы?

— Отстань! Ты видел корову в зоопарке? Были там и оводы.

Базилий прохаживался по комнате. Время от времени поглядывал через приоткрытые двери на экран и дремлющую в креслах пару. Амелия улыбалась, Дескур похрапывал. Сигнал тревоги прервал сонную скуку. Станция связи с ракетой предупреждала о чрезвычайном известии от Легарта.

— Амелия! Конрад! — крикнул Базилий.

«Трах!» Филип отшвырнул учебник и выскочил за дедушкой.

— Машины распознали планету на курсе. Машины точно определили, что эта планета, как близнец, похожа на Землю. Я начинаю передавать сигналы.

Базилий посмотрел на Дескура и, ни слова не говоря, каждому из присутствующих подал полный стакан. Предчувствовал сильные потрясения.

— Машины подтвердили, что Земля-II принимает сигналы. Сигналы стали понятными.

— Значит, я был прав, — прошептал Дескур, думая об интервью, которое дал прессе.

Следующее известие пришло вместе с отчетом о выполнении тайной инструкции. (В случае обнаружения живых существ ракета должна приготовиться к бомбежке. Однако, предварительно следовало передать «Краткий курс истории Земли», чтобы неизвестные существа знали, с кем они имеют дело.)

Дескур слушал и непроизвольно стискивал пальцы.

— Легендарное начало, Адам и Ева… Период макарон из сосны, искусственные ледники, новая растительность, Самая Высокая Гора…

— Забыл о туннелях, — вырвалось у Базилия.

— Туннели были ошибкой. Их уже засыпают. Послезавтра начнем строить новые мосты, — ответил машинально профессор.

— Боже мой, что за жизнь у нашей Менеликовой, — простонал дедушка. — Снова бедняжке придется бежать за байдаркой.

— Ты знаешь что-нибудь о женщинах с другой Земли?

— Ничего, Амелия. Обо всех подробностях мы узнаем от Легарта. Он вот-вот должен приземлиться. Тогда…

— Тебя туда нужно было послать. Тебя, старый дурак.

— Машины уже перехватывают мысли и настроения жителей Земли-II. Передают результаты непосредственно на Землю-I. Ракета готова к бомбардировке.

Сложная машина, установленная возле экрана, принимала посланные Легартом сигналы и переводила их на язык, понятный на Земле-I. Когда появились первые слова, соответствующие мыслям и настроениям неизвестных существ с Земли-II, Базилий вздрогнул.

— Посмотри, Конрад, что там думают о нас, — сказал он тихо.

— Вы когда-нибудь замолчите?

— Ну послушай меня хоть раз… Посмотри.

— Настроения жителей интересуют только дураков и слабаков. Ракета снабжена оружием, которое еще никому не снилось. Еще мгновение, и Легарт…

— Возвращается! Возвращается! — Амелия бросилась отцу на шею. — Папа! Дорогой папа!

Серебряная точка на экране описала полукруг. Ракета сбилась с курса и поворачивала в сторону Земли-I.

— Спокойно. Тихо, а то всех вас отправлю к Гульке II.

— Штурвал не слушается машин. Не могу удержаться на курсе, — сообщает Легарт.

— Небольшая авария. Все будет в порядке.

— А все-таки возвращается, — ликовала Амелия. — Вспомнил и возвращается.

— Начинай бомбить!

(Приказы Дескура через комнатную станцию связи попадали на центральную, а оттуда, после подтверждения, немедленно передавались Легарту.)

— Наконец-то дельное предложение! — завопил Филип. Воспользовавшись невнимательностью дедушки, он выпил две бутылки и поэтому был настроен оптимистично.

— Слишком далеко, — ответил Легарт.

— Передаем новый курс. Во что бы то ни стало нужно приблизиться на расстояние успешной бомбардировки.

— Возвращается… — Амелия сложила ладони на груди, прикусила губы, стиснула колени. Видно было, что она всеми силами старается притянуть ракету к Земле.

— Что там за чертовщина? — Дескур заволновался не на шутку. Знал, чем пахнет неудачная экспедиция.

— Приняли нас за свинтухов Юга и поэтому не разрешают приземляться. Я тебе точно, папка, говорю.

— Замолчи!

(Дескур принадлежал к тем немногочисленным людям, кто знал, что свинтухов не существовало. Не существовало и Юга. Веру в существование свинтухов поддерживали по-разному. Например, при помощи испорченных замков без ключей.)

— Легарт, Легарт! Во что бы то ни стало! — Дескур уже не владел собой. Еще минута, одна, другая — и центр выключит его станцию. Был уверен, что в любой момент руководство полетом может быть передано кому-то другому.

— Успокойся, ничего такого не будет, — сказал мягко Базилий. — Они нас считают сумасшедшими. Я просмотрел известия о настроениях жителей. Смотри: «нет, нет, нет» и… «сумасшедший дом». Обрати внимание, «сумасшедший дом» повторяется чаще всего.

— Снова несешь чепуху. Эти на той Земле не умнее нас. Они могут изменить направление полета ракеты, но не могут ее уничтожить. А так поступил бы каждый нормальный человек.

— Может, не хотят?

Дескур покрутил пальцем у виска.

— Филип тебе это объяснит.

— Что ж ты меня отсылаешь к Филипу? Этот сопляк наелся и почти спит. Поговорим спокойно. Согласно моим расчетам, там Земля-I, а мы — на Земле-II. Наших предков небось считали дураками с пагубными наклонностями. Вот и отправили во Вселенную. Ясно, что не очень приятно для уха и сердца, но очень правдоподобно. Даже легендарное начало с Адамом и Евой, их изгнанием из рая тоже играет мне на руку. Подумай об этом, Конрад. Мы здесь, а они там. Эх, они там спокойно жили долгое время, до этой ракеты. Наверное, и сейчас сидят над творожком и гоголем-моголем, рассматривают анютины глазки и не знают, что такое макароны из сосны… О, извините, уже узнали. Сидят, любят друг друга, а один дежурный наблюдает за машиной, которая отгоняет непрошеных гостей. Ну что ты на это скажешь? Ничего? Считаешь, что я тю-тю? Даже слушать не хочешь?

Базилий махнул рукой. Со злостью еще раз глянул на сообщения.

— Сплошной «сумасшедший дом»… Хм… Слушай, Конрад, ты только не пойми меня неправильно, слышишь? Да, болтай, мол, себе на здоровье, а мы тебя не слышим. И ребенок спит. Поговорю тогда с бутылкой. Ну что за разговор с пустой бутылкой?

Ракета неутомимо кружила над Землей. Ракета набирала скорость, разгонялась и внезапно поворачивала, чтобы через мгновение снова повторить безнадежную попытку.

Амелия и Конрад не сводили глаз с серебряной точки на темном экране. Смотрели, смотрели, каждый со своей надеждой в сердце.

Перевел В. Толстой.

АДМИРАЛ

К реке мы пошли в воскресенье. Празднично одетые люди смотрели с берега на вспененную воду. Она двигалась с шумом и грохотом, неся размозженные бревна, лед и деревья. Время от времени раздавался громкий треск. Лед ломался о быки и с хрустом ударялся в каменную набережную. Обрадованные дети тогда кричали «трах-тарарах» и хлопали в ладоши.

Катастрофа произошла в нескольких сотнях километров от города. Преждевременное тепло растопило снега. Внезапно двинулись горные потоки и ручьи. Массы воды хлынули из протоков. Вода в реке поднялась в мгновение ока. Прорвала валы, залила низины, нанесла огромный вред.

Высокая волна прошла в минувшую ночь. И хотя водомеры уже показывали незначительнее улучшение положения, течение все еще было быстрое. Шум воды не давал говорить и заглушал уличный грохот.

— Несется, грохочет, все ей нипочем, — сказал мой сосед, вытащивший меня из дому прогуляться по бульвару.

— Кажется, причинен большой материальный ущерб.

— В такие минуты о материальном ущербе не думают.

Все смотрели на реку с нескрываемым восторгом. Кто-то сказал, что под напором воды рухнула возведенная в результате многолетних усилий бетонная плотина. Ущерба, разумеется, никто во внимание не принимал. Импонировала безнаказанность огромной реки. Река являла собой резкий контраст нашей четко регламентированной жизни. В этом, кажется и была главная причина восторга. Определенную роль играл также беспрестанный шум. Мы все были им оглушены.

Я гулял, погрузившись в собственные мысли, наслаждаясь весенним солнцем. Замечания соседа пропускал мимо ушей. Вдруг мой болтливый спутник умолк и схватил меня за локоть. Я оглянулся. На мосту кричали люди. Они кричали, размахивали руками, показывали на что-то, что несла вода.

К мосту приближалась большая льдина. Я закрыл глаза. Не хотел видеть ее столкновения с мостом. Я был уверен, что через мгновение услышу треск ломающегося льда. Но произошло иное. Мой сосед громко вздохнул. Я открыл глаза: капризное течение развернуло льдину и вынесло на середину реки. Она, как плот, пронеслась между быками со скоростью моторной лодки.

— Это собака! Собака, собака! — кричали вокруг нас.

На льдине расставив лапы, стояла рыжая собака. Неподвижно, поджав хвост, напуганная наклонами льдины. Только острая мордочка была в постоянном движении. Собака взывала о помощи то к одному берегу, то к другому. Вой и скулеж покрывали шум реки.

— Мы должны ее спасти! — Растолкав зевак, мой сосед побежал к телефонной будке.

Я пошел за ним.

— Что вы делаете?

— Я набрал первый пришедший в голову номер. Вызвал пожарников. Они обещали приехать с самой большой лестницей.

— Уже едут.

Красные машины промчались мимо нас и погнались за уплывающей льдиной. Теперь завыли уже другие сирены. Вслед за пожарниками явилась полиция. Полицейские вошли в толпу и стали опрашивать, кто вызвал пожарников. Какой-то подхалим показал на меня. (Потом он оправдывался: «Я близорукий», А я ему на это: «Слепой в карты не играет»). Я исправил ошибку и направил претензии полиции по правильному адресу. Мой сосед опять повис на телефоне. Он совершенно обезумел: звонил на электростанцию, на газовый завод, требовал дирекцию городского водопровода. Извлеченный из кабины, он стал нервно шарить в бумажнике. Я молча дал ему небольшую сумму для оплаты штрафа.

— Здесь не поможет самая длинная лестница, — сказал я после того, как полицейский ушел. — Смотрите, и пожарники возвращаются не солоно хлебавши.

А тем временем другие полицейские, под руководством высшего офицера, начинали профессионально организованную акцию. Вызвали по рации вертолет. Первое донесение летчика было обнадеживающим: видимость хорошая. Несмотря на большую качку, собака на льдине держится. Озирается во все стороны. Смотрит вверх.

— У нее от этого верчения скоро вертячка будет, — проворчал я себе под нос.

Кто-то это расслышал и сообщил полиции, потому что через минуту приехал ветеринар с клеткой и собачьим санитаром.

— Быстро действуют.

Мой сосед не ответил. Кто-то одолжил ему бинокль, и он рассматривал выплывающие из затона моторные лодки. И все же эти мощные лодки вынуждены были вернуться. Первая столкнулась с невидимой преградой, и лишившись руля и винта, участвовать в операции уже не могла. Вторая лодка поспешила на помощь. Борясь с течением, теперь обе вместе пробивались назад в затон. Буксирный трос все время рвался. Перегруженный мотор переставал слушаться. Лодки оказались в трудном положении. За ними послали буксир.

Не тратя времени, в операцию ввели четыре новые единицы: два буксира и два катера. Буксиры вышли с базы в низовье реки. Катера продолжали погоню, начатую моторками.

— Вижу катера. Собака машет хвостом! — повторили громкоговорители очередное донесение летчика.

Увы. Из-за высокой волны катера к льдине приблизиться не смогли. Буксиры ужасно тащились. Они все время были вне поля наблюдателя в вертолете. Подводила и радиосвязь. На буксиры надеяться было нечего. На всякий случай на побережье объявили состояние боевой готовности: предполагали, что собака буксиры минует и поплывет дальше, к морю.

Солнце делало свое. Льдина уменьшалась, таяла. Катера возобновили попытки, но и на этот раз они кончились ничем.

В толпе кто-то сказал:

— Эта собака считает нас идиотами.

Мне удалось установить, кто не вовремя высунулся со своей остротой. Как раз в это время передавали коммюнике Руководства Операцией. Новое известие вызвало всеобщее волнение: адмирал выразил согласие. На помощь спешит монитор в сопровождении канонерки! На канонерке находится тысяча галлонов масла для погашения волн. Монитор везет специальную сеть. Если во время спасательной операции льдина будет уничтожена, собаку выловят сетью. Речь шла уже о чем-то бо́льшем, чем собака. Речь шла о нашей репутации. Чтобы ее спасти, в ход было пущено все. И адмиралу пришлось прервать обед.

— Теперь можно спокойно закурить, — сказал я своему соседу. — Собственно говоря, дело закончено.

— Тише, донесение!

В голосе наблюдателя чувствовалась полная растерянность. Он говорил заикаясь и запинаясь. Что-то сбило его с толку. Вот это донесение:

— От берега отчалил челн. Одинокий рыбак гребет в сторону льдины! Приближается! Собака… — громкий шум заглушил остальные слова летчика. Потом наблюдатель вновь обрел душевное равновесие. — Монитор сделал предупредительный выстрел. Осознав опасность, рыбак повернул с полпути.

Без новых известий время тянулось ужасно медленно.

— Ну как, масло это льют аль нет? — спросила женщина в средних летах.

— Нет там никакого масла! — рассмеялся какой-то озорник.

Я подумал, что было бы хорошо влепить ему штраф за оскорбление нашего славного флота (если масла нет, значит, его украли или пропили). Судьба распорядилась так, что в эту самую минуту рядом проходил полицейский. Он шепнул словечко, и озорник мигом заплатил наличными, доставая из портмоне купюру за купюрой.

— Внимание, внимание…

Сосед впился мне в плечо.

— Собака на борту монитора! Старший офицер в сопровождении офицеров, боцманов и матросов подносит собаку командиру корабля!

Через несколько минут летчик передал последнюю новость.

— Монитор поплыл в верховье реки.

Радио играло марши. Люди облегченно вздохнули.

— Ну и что! Ну и пожалуйста!

На бульвар въехали туристические автобусы, чтобы перевезти публику в район затона. Непродолжительная поездка привела нас в хорошее настроение. Выйдя из туристического автобуса, мы попали прямо в объятия кинохроники. И тут они за нас принялись.

— А это знаете? Ха, ха, ха!..

Шутки посыпались как из рога изобилия. Анекдот пошел за анекдотом. Некоторые мне показались слишком смелыми, но я должен был считаться с чрезвычайной ситуацией. Киношники смешили нас до слез, до упаду и ловили в объектив трясущиеся животы и лица весельчаков. Правда, за это они получали прибавку к зарплате, но им явно не хватало чувства меры, чем ставили меня в неловкое положение. Взвесив обстоятельства, я счел необходимым сделать соседу замечание.

— Смейтесь культурней. «Ха», «ха» — и хватит. Зачем мычать как недоеная корова? Еще немного, и наделаете в штаны.

В ответ он махнул рукой.

— Что вы тут выступаете!.. В порт входит монитор!

Собака сидела на капитанском мостике рядом с капитаном. Выглядела она здоровой и после всех испытаний держалась мужественно. Корабль причалил, спустили трап. Капитан отдал честь и представил собаку общественности. Киноаппараты рычали как бешеные. Оркестр сыграл что-то очень патетическое. Я когда-то слышал эту музыку в цирке, когда награждали победивших борцов.

Офицер, руководивший акцией, объявил:

— Операция «Адмирал» окончена!

На мониторе взревела сирена, и он отплыл, чтобы достигнув базы, ждать новых приказов и заданий. Не успели мы в пятый раз крикнуть «ура!», как корабль исчез. Все внимание сосредоточилось на собаке. Это была рослая рыжевато-желтая дворняжка. Вывалив язык на левую сторону, она во всю пасть смеялась. Беленькая девочка дала собаке конфету. Собака схрупала карамельку и красным языком обслюнявила ребенку всю мордашку.

— Можно мне полизать собаку? Мама, разреши, я полижу!

Мама и слышать об этом не хотела.

— Кто мне поручится, что собака здоровая?

Но тут вмешался ветеринар.

— Это самая здоровая собака в мире. И самая счастливая, — сказал он серьезно. Затем он сел в «скорую помощь» и уехал.

Пришли в движение и другие власти. Киношники перестали снимать фильм и уже спрятали аппараты. Неожиданно раздался крик (это крикнул человек, которого я уже видел):

— Стоп, стоп! Старушка несет тарелку супа!

Собака одним духом проглотила суп, пролаяла «спасибо» и стала принюхиваться, ожидая второе. Но другой старушки поблизости не было.

Прежде чем уехало начальство, выкатились туристические автобусы. Не могли же они ждать до бесконечности. Стали расходиться и многие зрители, ссылаясь на позднее время. Возле собаки остались: заместитель руководителя операции, унтер-офицеры и несколько низших сотрудников в мундирах или в штатском.

— Дорогие друзья, чья же это, собственно, собака? — спросил заместитель руководителя.

Говорят, что дворняжки умные. Верно говорят. Собака моментально поняла, в чем дело, замахала хвостом и стала бегать от человека к человеку. Бегала, прыгала, обнюхивая ноги, садилась, тыкалась мордой в колени. Лизала руки, терлась спиной, ласкалась, старалась понравиться.

— Взял бы я рыжуху, да, к сожалению, у меня кошка. Знамо дело, собака с кошкой не ладят.

— Я живу высоко. Ей будет плохо на такой высоте. Разве собаке годится по лестнице шастать?

— Собака любит свободу. Может быть, у кого-нибудь домик с садом?

— У меня маленькие дети. Что собака оближет, ребенок сразу же съест. Я не могу.

— Скажи, Рыжая, где твой хозяин?

— Каким надо быть негодяем, чтобы такую собаку оставить без присмотра.

Такие раздавались голоса.

Поскольку хозяин не нашелся, офицер повторил свой вопрос еще раз. После неловкого молчания (собака проявляла все большее беспокойство) вышеупомянутый тип выступил в роли советника.

— Возьмите ее в полицию. Она, видать, умная!

Офицер — заместитель руководителя — развел руки.

— У нас весь штат заполнен. Впрочем, это и не полицейская порода. К сожалению.

— Это правда, — сказал тип, которого я уже до этого где-то видел, — рыжих ксендзов тоже не бывает.

Дело остановилось на мертвой точке. Я начинал чувствовать беспокойство. Как я ни напрягался, я никак не мог придумать никакого разумного решения. Рядовые сотрудники постепенно начинали терять терпение. У них было желание приступить к разгону сборища, потому что это было уже только сборище и ничего больше. Тогда, растолкав ротозеев, в первый ряд зрителей вышел человек в кожаном фартуке. В руках у него была палка, на конце которой была петля.

— Большая и рыжая. Очень хорошо.

— Мама, кто это? — пропищала беленькая девочка.

— Не задавай глупых вопросов. Дай руку, пошли домой. Ой, да уже поздно!

Собака обнажила клыки и издала короткое ворчание. Ощетинившись, она отступала, не спуская глаз с петли. Человек в кожаном фартуке улыбался, уверенный в себе.

— Рожа палача, лица дьявольские, — отозвался мой сосед, глядя то на петлю, то на полицейских, которые в это время садились в автомобили.

— Вы так думаете? — Я повернулся на каблуке и, посоветовав соседу сделать то же самое, пошел домой.

Дожидаясь соседа с третьего этажа, я стал гулять по саду. Он вернулся очень возбужденный.

— Собака вырвалась из петли и побежала в низовье реки! — сообщил он, размахивая руками.

— Странно, ведь она приплыла с верховья…

— Я утверждаю, — кипятился мой сосед, — что мы к подобным случаям не готовы. Надо основать Товарищество помощи собакам. Черт побери, я сам создам такое товарищество!

— А я бы предложил слове «помощи» заменить словом «опеки».

— Правильно, я сейчас перепишу заявление. Правильно, «Товарищество опеки над собаками» звучит гораздо лучше.

С исправленным заявлением он пошел в ратушу. Вернулся он с кислой миной.

— Отказали.

— Почему?..

— Сказали, что нет Товарищества опеки над коровами…

— Молоко!

— …над телятами…

— Шницели.

— …над волами…

— Бифштексы.

— …над лошадьми…

— Извозчик и не извозчик.

— …и поэтому нельзя отдавать предпочтение собакам, забывая о других животных. С точки зрения общественных нужд корова важнее собаки. А поскольку никто не создал общества опеки над человеком, нельзя создать и общество опеки над собаками.

— Ха, ну и что?

— Попробую сформулировать заявление иначе. Но своего добьюсь.

Я пожал плечами. А сосед с новым заявлением побежал в ратушу. Он помешался на этой проблеме. «Сам он из этого не выберется» — подумал я, и жалко мне стало человека.

Упорство соседа, его заявления и постоянные уговоры властей наконец заинтересовали городской комиссариат. Однажды, когда соседа не было дома, пришел полицейский. Так случилось, что я оказался свидетелем разговора полицейского с дворником.

— Ходит в ратушу и ходит, а власти отказывают и отказывают. Что-то в этом есть, — сказал сторож, прижатый к стене. — Без причины не отказывали бы? Причина должно быть в жильце.

Полицейский посмотрел на меня. Придурковатость участковых превышает все, что на эту тему написано. Я не встретил ни одного, который умел бы мыслить самостоятельно. Я без звука покинул дворницкую и вернулся в свой маленький садик. На кустах распускались почки, зеленели грядки, становилось красивей. Вдруг я услышал казарменный стук каблуков. Полицейский выпрямился, взяв под оловянный козырек.

— Ах ты олух, — пробормотал я, так как он небрежно закрыл калитку.

Прошло время. Мое беспокойство сменилось стопроцентной уверенностью. Меня перестала радовать травка и молоденькие, покрытые весенним лаком листочки. Сосед из ратуши не возвращался. Вместо соседа к нашему дому подъехал мебельный фургон. Рослые рабочие стали вносить вещи в пустую квартиру на третьем этаже.

При первом же случае новый жилец показал себя. В передаче дворника, он выразился следующим образом: «Ваше счастье, что на этом все кончилось». Я знаю этот сорт людей. Они думают, что являются пупом земли, и всегда о себе хорошего мнения.

О моем соседе говорили, что он получил в наследство недвижимость, находящуюся в нижнем течении реки, и переехал туда с большой для себя выгодой.

— Ну, что же…

Иногда, в лунные ночи, я слышу далекий вой собаки. Этот вой напоминает мне операцию «Адмирал». Тогда я закуриваю сигарету и начинаю думать. Размышляю, сопоставляю. Бывает, для всего этого не хватает всей весенней ночи. И частенько сижу до утра, скорчившись, обхватив руками подтянутые к подбородку колени.

Перевел Вл. Бурич.

МОЛОЧНАЯ КУЛЬТУРА

Не хочу быть карпом. Проснулся однажды и понял, что не хочу. С кем я говорил о карпах? С Артмалем. Давняя, совершенно случайная встреча. Толковали мы, собственно, не о карпах, но у рыбного магазина. Артмаль торопился на вокзал. Я тоже поглядывал на часы. По совести сказать, и не разговор вовсе. Только и успели перекинуться двумя-тремя фразами.

«Если тебе это в конце концов обрыднет, плюнь и садись в поезд. Что-нибудь придумаем».

Я тогда отшутился. У меня и в мыслях не было уезжать. Тысячи дел не выпускали из города. Планы на будущее. Устроился я довольно прилично. Во всех отношениях. Это представлялось мне особенно важным.

«О, не горит. К тому времени мы обзаведемся канализацией. Не забудь, если что… Я все-таки предупрежу Какочину. Она не любит незваных гостей».

Артмаль остановил такси. Я помахал ему рукой вслед. Бог ты мой, без канализации…

Я мог поехать тотчас же, завтра или на днях. Решил, что коли уж ехать, то ехать сейчас. Ненадолго, неделя, может, две. Потом видно будет. Купил билет, поехал.

Артмаль жил далеко. Дорога долгая, стало быть, изнурительная, сплошь ненужные разговоры, пыль, пот и пересадки, гудки, стук колес и сдобренные вежливостью ссоры из-за места у окна. Наконец последняя остановка. Отблеск заката на каске башни и длинные, предвечерние тени на улицах.

Старая Какочина открыла дверь.

— Я думала, вы уж не приедете. Осточертело таскать тарелки взад и вперед.

— Не хочу быть карпом, — сказал я, здороваясь с Артмалем.

— Ах вот оно, значит, как… И когда же это? Ну, когда тебе надо стать карпом?

Спрашивал он всерьез, явно встревожившись. От такой его деловитости я несколько опешил.

— Срок роли не играет. Может, я и преувеличиваю, но… — Я заколебался. Говорить, не говорить? Потом выпалил одним духом: — Карпа хвалят, когда он на блюде. Причмокивают, хорош, мол, оттого, что на загладку. А перед этим гирей по голове. Какой мне прок, что меня слопают с изюмом и чавканьем? Вот я и не хочу. Навалилось это на меня ни с того, ни с сего, пришлось уехать. Понимаешь?

Артмаль кивнул головой. То ли понимал, то ли прикидывался.

— Садись.

Мы сели к открытому окну. В садике деревья и кусты уже наряжались ночными призраками, страхами и слухачами. Я выговорился, пустота какая-то. Артмаль что-то обмозговывал, молчал. Я не глазеть на погружающийся в темень сад приехал. Ощущение такое, как в чужом подъезде без лампочки. Никак не могу найти ногой следующую ступеньку.

— Приятный запах… — вытянул я из себя.

В самом деле, из окна чем-то несло.

— Левкои. Кому-то в голову пришла хорошая мысль. Сейчас все разводят в садах, в ящиках, даже в цветочных горшочках.

— Теперь куда ни кинь, всюду новшества. А с канализацией как?

— Должны были провести, да деньги все вышли. Левкои вместо канализации. Разводим, чтобы не так воняло.

— Левкои пахнут только вечером… — осторожно заметил я.

— Днем времени нет принюхиваться. Работаем.

— Ясное дело: одна у человека забота — работа.

— Деньги у нас все вышли, оттого что заводик открылся. Вбухали в него все до гроша. Говорю, «открылся», потому как идея явилась вдруг, просто с неба свалилась на рыночную площадь. Однажды все принялись друг друга убеждать. Высокая волна энтузиазма прокатилась по городу. Чудесное единомыслие задурило нам головы. Завод строился в умопомрачительном темпе. Я стал директором.

— Поздравляю.

— Мы выпускаем молочный порошок. Со всех сторон пишут: больше, скорее, возьмем любое количество. Тебе это неинтересно, а я читаю специальную литературу. Мир помешался на молоке.

Чтобы не выглядеть дураком, я сказал что-то о питательных свойствах молока. Артмаль словно и не расслышал.

— У меня такое впечатление, что повсюду интересуются прежде всего молоком. Молоко такое, сякое и эдакое. Что-то в этом есть.

— Конъюнктура. Экономические законы. Предложение, спрос и т. д.

— От первоначального запала остались рожки да ножки. Я охладел и к заводу, и к порошковому молоку. Порой прямо места себе найти не могу. Чувствую себя так, будто женился не на той сестре-близнеце.

— Никогда не знаешь, какая из близнецов та, а какая не та.

— На глазок вроде то самое, ан нет, не то. Странное чувство. Перейти на выпуск сгущенного молока? Делать кусковое? Не знаю, и все тут.

Молоко уже готово пойти было у меня носом. У каждого свой бзик. Так уж заведено, и ничего тут не поделаешь. Но бзик Артмаля был мне помехой. Я приехал по вопросу о карпе. А тут молоко и молоко. И левкои вместо канализации.

— Жизнь полна сногсшибательных неожиданностей, — сказал я, направляя беседу в более широкое русло. — В нашей семье недавно такое приключилось! Слышал, наверное, это с моими племянниками. Симпатичные ребята, интеллигентные, хороши, как ни посмотреть. А похожи — просто две капли воды! На конкурсе близнецов золотая медаль и восторги публики были бы им обеспечены. И эти чудесные молодцы вместо того, чтобы зарабатывать призы, в одночасье свихнулись. Они зациклились на особе, которая взялась невесть откуда. С неба упала, как это ваше молоко. Я спрашивал, что они в ней такого нашли? Близнецы насчитали столько достоинств, что мне даже взгрустнулось. Надо признать, девица весьма эффектная. Один глаз скромнюсенький, а в другом пышет такой пожар, что и дюжина близнецов на ногах не устоит. Свадьба устроилась вмиг. «Они прямо созданы друг для друга», — пошла гулять молва. Семье эта авантюра грозила жутким скандалом. «Надо с ними поговорить, — твердили мы каждое воскресенье. — Пусть один из них отправляется за границу». Но как начать разговор? С кем из них первым? Женился только один… Спустя год у близнецов зашевелилась совесть. Как-то вечером они решили выложить карты на стол. Натянули одинаковые пижамы и вместе вошли в спальню. Сказали красавице жене: «Так больше продолжаться не может. Выбирай!» — «А где третий? Заболел, что ли? — воскликнула жена, садясь в кровати. Оказалось, у близнецов был двойник, о котором, само собой, ни тот, ни другой не знал. Когда близнецы кое-как пришли в себя, красавица жена оттаскала их за вихры и велела сесть у себя в ногах. «Милые мальчики, я догадалась почти сразу. Что-то уж больно все здорово было». Прыткие ребята сидели, словно бараны. Потом принялись допытываться и вопить наперебой: «Каким образом? Что тебя навело? Ну и голова, ну и мудра!»… Красавица жена скромно потупилась: «Я оставляла на каждом отметины, вот все и открылось». Сидят они так, толкуют, а тут вдруг раздается скрежет ключа в замке. Кто-то открывает входную дверь. Подожди, это же не конец…

— И я не все тебе рассказал, — сердито оборвал меня Артмаль. — Анекдоты о близнецах стары как мир. Ежедневно, направляясь в свой кабинет, я прохожу мимо пожарного крана в коридоре. Уже несколько дней я отбиваюсь от искушения. Останавливаюсь перед краном и думаю: «Эх, разбить бы стекло, открутить вентиль, залить водой белый порошок». Чепуха, я не могу себе этого позволить. Сегодня замечаю, у секретарши руки трясутся, а у швейцара в глазах что-то не то. Застукал их возле крана. Пытались сорвать пломбу. Наврали, будто проверяют, инструкция, мол, требует. Мы делаем не такое молоко. Я в этом убежден. Помнишь игру в «тепло-холодно»? Я постоянно слышу: «тепло, тепло, горячо», но никак не могу обнаружить тайник. Хожу вокруг да около спрятанного предмета. Идиотское положение.

— Похоже.

Я еле сдержал зевок. Артмаль надоел мне и утомил. Кто-то забил ему голову всякой дрянью. Замусорил и завинтил. Винты заржавели. Залезть туда невозможно, а там все бродит. Конченый мужик. Разве такого чем проймешь?

Где-то далеко, раскатов слышно не было, сверкали зеленые и оранжевые молнии. Над нами горели звезды, и царила усыпляющая, почти деревенская тишина. Из полудремы вырвал меня брюзгливый голос Какочины. Она ворчала, что уже третий раз нас зовет, что все стынет, а мы уставились в небо, «как эта несчастная жена покойника Лота».

Ужин ждал нас в соседней комнате. Направляясь к столу, я обратил внимание на большой глобус. Цветные нитки, натянутые между иглами, напоминали какую-то красочную паутину. Я взглянул на Артмаля. Он пренебрежительно поморщился.

— Игрушка… Ребячество… Ну, садись, садись, а то Какочина… Слышишь, как гремит кастрюлями?

Пища была вегетарианская. Меня поразил салат из млечника, о свойствах этого растения я кое-что знал. Артмаль нахваливал травяной коктейль изобретения Какочины. Жидкость пахла сеном. Вкус паскудный, цвет мерзкий. Я отодвинул стакан и постучал пальцем себе по лбу.

— Сено. Отвар из сена.

Вид у Артмаля был неважный.

— А нам нравится. Скажи, что хорош, старая обрадуется.

Я и слова выговорить не успел. Окно сделалось оранжевым, в оранжевый цвет окрасились сад, улица и соседние дома. В комнату влетела Какочина.

— Это тот маленький пакостник… — сказала она, задергивая окно черной шторой. — Воспитания у бродяги, простите, ни на грош. Подглядывал за мной в уборной, а теперь в тарелки нос сует. Все они невоспитанные. Собственным зловонием живы, оттого и умны так.

— Первое впечатление: луна с неба свалилась.

— Прилетают все чаще. Смеешься? Это не коллективная галлюцинация. Их присутствие стало таким докучливым, что большинство жителей обзавелись черными шторами. Ни одна женщина не разденется, если смрадоглот светит в окно. Без шторы собака сдохла! Что скажешь?

— Я не смеюсь… — Я подошел к глобусу. — Это надо мной смеялись, когда я рассказывал о наблюдениях примерно двадцатилетней давности. Стучать в небо и взывать в пространство: «Есть там кто?» — такое не могло не спровоцировать ответа. Кое для кого он оказался горек. Может статься, мы не самые умные.

Разноцветные нитки пересекались в точке, более или менее совпадающей с местонахождением городка. Артмаль размахивал руками, трогал нитки, пояснял назначение иголок.

— Теперь понимаешь? Если они прилетают оттуда, то…

Я отмахнулся от расчетов, которые он подсовывал мне под нос. В известных случаях воображение важнее знаний. Впрочем, я был не в состоянии предложить Артмалю другую теорию взамен его собственной. Артмаль:

— Допустим, расчеты верны. Я знаю, почему они прилетают и носятся над городом. На второй вопрос я не умею ответить. Зачем? Чего они хотят от нас?

Я пожал плечами.

— На всем свете найдется каких-нибудь пять или шесть человек, которым есть что сказать на сей счет.

— Может, вы позволите, сначала уж я скажу, — проговорила Какочина, открывая дверь. — К нам, директор, большой прилетел. Тот, что был в день трех волхвов.

— Дело сдвинулось с мертвой точки, — машинально встрял я.

— Никогда еще не было так светло. Люди повысыпали на улицу. Приходский священник прогуливается перед своим домом, одет, словно в дорогу собрался. На руке плащ, в руке портфель и зонтик. Из портфеля термос торчит…

— Огненные колесницы, огненные колеса… — пробурчал Артмаль. — У кармелитов должны вот-вот зазвонить колокола.

— Звонят.

— Не так, как всегда. Никогда тут так не звонили. Какочина, милая, посмотрите-ка, что там новенького.

Хозяйка вернулась сама не своя.

— Большой висит над рыночной площадью, а этот маленький пакостник загоняет людей на завод. Я едва вырвалась, он со всех сторон ко мне подлетал. Кармелиты уже не звонят. Наверное, тоже пошли на МОЛПОРОШ.

— Загоняют? — спросил я. — Каким образом?

— Да, чудное дело. Каждый идет, будто корова за телегой. Выскочу еще на минутку…

По улице проехала пожарная машина. Прошло четверть часа, Какочина не возвращалась. Разнервничавшись, я выпил стакан этой мерзости из сена. Артмаль кружил вокруг стола.

— Пожарные поехали по направлению к заводу. Надо бы пойти посмотреть, — нерешительно проговорил он.

— Давай попробуем порассуждать спокойно. Чего они хотят? По всей вероятности, чего-нибудь совершенно невероятного. Потому-то так трудно догадаться.

— Их занимает завод. МОЛПОРОШ — это ключ ко всему… Ключ… К чему?

Зазвонил телефон. Артмаль дал мне трубку.

— Скажи, что я уже ушел. Так, пожалуй, лучше будет?..

— Звонит некий Сукот, — я прикрыл трубку рукой, — у него важное сообщение. Хорошо, передам, спасибо.

— Это наш полицейский комиссар. Чего он хотел?

— Просил тебя успокоить. Порядок был идеальный. Машины закопали в поле около старых картофельных буртов. Кирпичи сложили на опушке леса. Пожарники разобрали трубу и помогли возить дерн. Дерном покрыли всю заводскую территорию. Полиция очень довольна. Не отмечено ни одного происшествия. Население поодиночке или группами поспешает на луга за город.

— Такие вот пироги… Значит, завод их не устраивал. Я чувствовал, что тут что-то не так. Не хотят они молока. Это факт. Не хотят моего молока в порошке!

— Молока они хотят, но не в порошке, — внезапно осенило меня. — Два литра в день с каждого. Вот тебе и забота о траве, и ночная прогулка жителей на пастбище.

— Для этого существуют коровы, козы, кобылы и буйволицы.

— А наши дамы? А мы?

— Я должен давать молоко? Два литра? — Артмаль сдернул галстук и рванул воротник.

— Не хватало еще, чтобы меня доил всякий, кому не лень!

— И меня это не устраивает. Идешь? Погоди!

Я бросился за Артмалем. Яркий свет колыхался над обезлюдевшим городком.

— Исключено. И речи быть не может о дойке. Нет у меня таких условий. Это же просто физически невозможно, — бесился Артмаль, прибавляя шагу.

— Если будешь регулярно жрать траву, условия могут измениться к лучшему.

— Трава! Какая чушь!

— Сок травы содержит в себе ценные элементы. На луга, за витаминами, за минеральными солями, за белком и углеводами!

— Чушь, чушь, — твердил Артмаль, однако шел все быстрее. Мне пришлось поднажать, чтобы не отставать. Желания прогуливаться в одиночку у меня не было.

Я напомнил Артмалю про коктейль из сена, салат из млечника, про молодую крапиву, щавель, дикую петрушку и многие другие лакомства с хорошего пастбища.

— Молодая крапива вкуснее шпината. Это факт. Скорей, а то оставят нам один чертополох и всякую вонь.

Я предчувствовал, что кончится этим. Последние метры мы преодолели бегом. На лугу толчея была несусветная. Население городка ползало на четвереньках и поедало самую вкусную травку. «Они теперь точь-в-точь школьная экскурсия. Ученики и ученицы ищут шпильку, которую потеряла учительница».

Над пастбищем носился «маленький пакостник». Свет менялся — зеленый на оранжевый, оранжевый на красный. Чем быстрее вертелся «маленький пакостник», тем краснее делалось на пастбище. Я искал глазами Какочину, но тщетно. Надо долго прожить с этими людьми, чтобы разглядеть кого-нибудь в такой сумятице.

— Щавель, мама родненькая, щавель! — завопил Артмаль и рухнул на колени.

Он еще что-то крикнул и вдруг заревел, как голодная корова. У меня мурашки по спине побежали. Я понял, что времени терять нельзя. Аппетит разгорался, уже и слюнки потекли…

Последним усилием воли я заставил себя отскочить в сторону. Там была неглубокая водоотводная канава. Старые наставления очень пригодились. Я помнил: лечь в борозду, пятками к центру вспышки, тело накрыть плащом. Поскольку я выбежал из дому налегке, то натянул на голову пиджак и, не жалея ни локтей, ни колен, пополз, носом ощупывая дорогу. Я полз по дну канавы, втискиваясь в бетонированные туннели, потом, когда канава кончилась, пополз под кустами в гору. В конце концов голова моя уперлась в ствол. Сообразил, что я уже в лесу. Земля все еще поднималась вверх, но меж деревьями места было побольше, ползлось куда приятнее. Через какое-то время я почувствовал, что соскальзываю вниз. Я был уже на другой стороне небольшого холма. Вскочил на ноги и понесся куда глаза глядят.

Уже стало сереть, когда я доплелся до деревни. Нашел колодец и, зачерпнув воды, выпил целое ведро. Вдруг услышал стук деревянной колотушки. Ко мне направлялся деревенский сторож, которого привлек шум ворота. Еще мгновенье, и он уже склонился надо мной, посветил фонариком в глаза.

— Ты, парень, чего же тут делаешь?

Я узнал голос старого учителя!

— А я и понятия не имел, что вы еще… Простите, что вы уже на пенсии… Я вас не видел на встрече выпускников… Вы Артмаля помните? Вот-вот, он был директором, а теперь жрет траву на лугу за холмом.

Учитель расплакался.

Не переводя дыхание, я выложил ему все, что стряслось ночью. Потом добавил:

— Не хочу быть карпом, но это еще не значит, что я хочу быть коровой. Не в силах я, и все тут.

— Что собираешься делать? — спросил учитель.

— Помою ноги и погоню в столицу. Хотелось бы поглядеть, как оно все там будет.

— Я дам тебе велосипед. Он на другом конце деревни, в сарайчике стоит.

В путь, увы, я отправился пешком. Открыв сарайчик, учитель смущенно констатировал, что «велосипед разукомплектован». Украли седло, педали, раму, два колеса и еще несколько мелких деталей. Оробев от собственной беспомощности, учитель молчал. Потом взял меня под руку, проводил до околицы и показал, как спрямить путь. Я выпил полведра про запас и пошел, обходя стороной луга и рыбные пруды.

Перевел А. Ермонский.

ХУБА-ХВАТ

Комнату заливает солнечный свет. Но Хуба лежит пластом и ухом не ведет. А ведь давно уже проснулся. Скривился недовольно и ворчит про себя, уткнувшись взглядом в потолок. Злой, как черт. Вот и ищет в грязных потеках на потолке, на что бы свалить невесть откуда взявшуюся злобу.

Кухня разделена перегородкой из старого одеяла на две части. В одной — лежанка Хубы, в другой возле печки вертится худющая женщина с натруженными руками. Вовсю кипит чайник. Женщина кличет:

— Хуба! Хуба! Да что это с ним такое сегодня?

Хуба не отвечает, и женщина подсматривает за ширму. Жилец, понурив голову, сидит на краю постели в незашнурованных ботинках.

— Хуба? — повторяет хозяйка изменившимся голосом и неожиданно прозревает. Ведь говорят же, что на людей иной раз находит, видать, и на Хубу нашло, прямо сейчас, спозаранку. — Хуба, иди завтракать.

— Да отстаньте вы от меня и вообще катитесь отсюдова. Не в себе я сегодня. Так что убирались бы вы ко всем чертям, а не то как бы я еще до чего не договорился.

— Может, сон дурной привиделся?

Хуба лениво ухмыльнулся.

— Ничего мне не привиделось.

Хозяйка недоуменно повела плечами. Хуба поднялся, ткнул себя кулаком в грудь, самоизвиняюще ухмыльнулся и смачно выругался, да так грубо, как редкий пьяница на базарной площади. Женщина слушала с неясной, но усиливающейся тревогой. Вот-вот что-то произойдет эдакое, как это до сих пор ничего не стряслось? Не зазря же день так странно начинается.

Хуба с руганью отправился к выходу. У дверей вдруг приостановился и сказал почти уже спокойно:

— Может, кому-то не поздоровится сегодня. Сами знаете, какой я задира, когда не в духе. Ну, ладно, до свидания.

Уже на улице Хуба зашнуровал ботинки и двинулся на работу на большую фабрику, где делали кое-что из снаряжения для любителей туризма. Например, металлические колышки для палаток, по-простому говоря, «селедки». Каждый день их тысячами рассылали в ящиках по магазинам.

По дороге Хуба вспомнил о завтраке. Мысль о том, что весь день ему суждено теперь провести на голодный желудок, привела его в ярость. Еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться в горло первому же встречному-поперечному, подошел он к фабричным воротам. Глянул — и дар речи потерял от удивления. Рабочие толпой сгрудились вкруг переносной трибуны, вынесенной перед зданием дирекции. А что происходит, так и не сумел ему никто объяснить.

— Ждать велели, мы и ждем, — говорили люди, кивая на директорские окна.

А тут и директор вышел со своей секретаршей. Сам в галифе, в высоких сапогах. У секретарши в руках сверток, запеленутый в белоснежную бумагу. Хуба аж на цыпочки привстал. Чем-то интересным дело запахло. Директор взошел на трибуну. Лицо торжественное руки простерты к толпе. Заголосил:

— Братья, пришла беда!

Воцарилась пронзительная тишина.

«Наши распрекрасные «селедки» небось не нужны никому, — подумал Хуба. — Как пить дать, закроют фабрику».

Старик-рабочий, стоявший возле Хубы, вздохнул так шумно, что секретарша нахмурилась и приложила палец к губам, призывая к тишине. Директор опустил руки и картинно сбросил пиджак. Затем развязал галстук. Какой-то дурень не сдержал нервного смешка. Толпа как по команде осуждающе глянула в его сторону. Дурень смутился и присел на корточки. Секретарша тем временем развернула свой белоснежный сверток. Подала директору офицерский китель, ремень, фуражку с капитанской нашивкой и, наконец, револьвер и саблю. Директор смотрелся великолепно. Форма офицера была ему очень к лицу. По толпе прошла волна удивления. И тотчас же угасла; не все еще поняли, что к чему. Директор заложил руки за пояс.

— Капитан, шпоры, — напомнила секретарша, вынимая шпоры из сумочки.

Директор жестом отстранил ее.

— Пришла беда. Неприятель перешел пограничную реку!

Директор топнул ногой, секретарша серебристо блеснула шпорами. Вздох облегчения пронесся над толпой. А голос директора гремел:

— Солдаты, враг пересек реку и бесчинствует в нашем лесу на пригорке!

— Пойдемте же туда все вместе! — заорал Хуба. — Пойдем за реку и начнем бесчинствовать у этих прохвостов во всех лесах на всех пригорках! Пойдемте, с женщинами, с детьми!

— Детей таскать не будем, — директор улыбнулся Хубе, — а женщин за рекой хватит на всех.

Секретарша дьявольски стрельнула глазами и лукаво взмахнула шпорами.

— Лень баба, — проворчал старый рабочий, — даже этого ей не хочется. Все на других сваливает. Доблестный капитан, позвольте поинтересоваться, в каком это лесу они там опять напаскудили? Когда я последний раз был на границе, я этих лесов в глаза не видел.

— С границей-то вы маху дали. По глазам вижу — говорите честно, да память вас подвела, — ответил директор, хитро прищурив глаз.

Люди засмеялись. Сконфуженный старик почесал затылок.

— Ну, может быть. Границы повсюду одинаковые.

Директор повысил голос. Смех и гомон затихли.

— Переводим фабрику на военную продукцию. Женщины и дети встанут у станка вместо нас. Обслужить станок вполне по силам ребенку, так что дети отлично справятся. А мы — за реку! Не дадим врагу бесчинствовать в нашем лесу на пригорке, как, хлопцы?

— Не дадим! — откликнулись весело.

Хотели маленько покричать «виват», да со стороны города уже приближался оркестр, окруженный зеваками и детворой. Люди разом повернули головы в ту сторону. Кое-кто стал притопывать в такт мелодии. Перед воротами фабрики вдруг выросла полосатая будка. Откуда ни возьмись возникли два солдата. С оружием на плечах ходили туда-сюда, присматривая за входом. Когда оркестр зашел, часовые тут же заперли ворота.

— Вдоль двора, колонной по четыре, с песней, шагом марш, — распорядился капитан.

Из здания гурьбой высыпали работники администрации в форме офицеров, сержантов и ефрейторов. При оружии, в орденах и наградах. С завидной сноровкой делили толпу повзводно и разбивали на четверки.

— Левой, левой, — вопили ефрейторы. — Заткните пасти, держите шаг! Левой! Я тебе покажу правой, ты, песья морда!

Наконец собрали колонны и навели порядок в строю. Загудели трубы, затрещали барабаны и глухо, глухо отозвался самый большой барабан. Рота ровным шагом обогнула двор. Капитан, убедившись, что все в полном порядке, сошел с трибуны. Поднял ногу на ступеньку и выразительно глянул на секретаршу. Она тотчас подбежала. Прилаживая ему шпоры, должно быть, шептала какие-то пикантные словечки, потому что он посмеивался и поглаживал секретаршу по шейке и за ухом.

— Рота, запевай! — крикнул офицер, старший по чину после капитана.

И зазвучала старая военная песенка. Во второй четверке первого взвода маршировал Хуба. Он пел полной грудью:

Сабля,

Пушка

И граната,

Тра-та-та-та!

Та-та!

Та-та!

Рота вышагивала с песней, а за воротами дети вторили взрослым своими писклявыми голосами:

Шабля,

Пуска

И кланата!

Затем смешали строй и повзводно отрабатывали повороты в движении, команду «лечь, встать», порядок в стрелковой цепи.

Движение, ветерок и холодная вода (во время коротких перекуров люди пили из-под крана) сплотили роту в единое целое. После упражнений роту погнали в фабричную столовую на первый солдатский завтрак. Там же раздали мундиры, снаряжение и ром в походных фляжках. Обмундированным выдавали оружие. Рассмотрев штык, Хуба широко раскрыл глаза от удивления.

— Наша «селедка»! Вот ведь фабричный знак!

Бывалые, не впервые попадавшие в такую переделку, по-дружески посмеивались над новичком:

— Фабрика перешла на военную продукцию, и в два счета превратились наши колышки в штыки. Эх, Хуба, Хуба, какой из тебя мастер? Мучишься над колышками, а тут из них мигом штыков понаделали прямо в ящиках. Человек сам не ведает, что творит. Такая уж его доля, пока не познает жизнь как следует. Насмотришься еще, Хуба. Слышишь, труба играет тревогу! Эй, люди, строиться в шеренгу! Пошло дело. Идем за реку.

С песней «Сабля, пушка и граната» рота покинула фабрику-казарму. Штатские сгрудились на тротуаре. Почтительно склонялись перед капитаном и желали счастья воинам. Установилась добрая, почти домашняя атмосфера.

— Задайте-ка им жару, задайте перцу!

— Хуба, завтрак! — Хозяйка выбежала на мостовую, держа в руках бутерброды с колбасой и кофе в бутылке.

«Сабля, пушка и граната, тра-та-та-та, та-та, та-та!» — грянул Хуба.

Он прошагал мимо изумленной женщины и пошел дальше, счастливый и веселый.

Ром побулькивал во фляжке (несмотря на запрет, Хуба отхлебнул немного, все отхлебнули; комсостав на это неподчинение смотрел сквозь пальцы), шуршали сухари в ранце, поскрипывал полный патронташ, и плотно прилегал к телу вещмешок с гранатами.

Тра-та-та-та!

Та-та!

Та-та!

Рота вышла из города и свернула на шоссе, ведущее в сторону реки. По движению связных и патрулей можно было предположить, что вслед за ротой идет целая армия. Бывалые солдаты довольно потирали руки.

— Генералы все предусмотрели. Зададим неприятелю такую трепку, на всю жизнь запомнит!

Хоть и пришлось ему патрулировать и нести утомительную службу в передовом охранении, Хуба держался браво, солдатские тяготы переносил прекрасно. Его хвалили сержанты, обратили на него внимание и офицеры, даже ефрейтор пару раз похлопал его по плечу. Начал Хуба понемногу нос задирать, хоть и не был еще в битве и пороху не нюхал. Забыл Хуба, что солдатское счастье о двух концах: сегодня со щитом, а завтра на щите.

Маршировали долго, в постоянной боеготовности. Солдаты проявляли нетерпение. Поносили неприятеля, за то что притаился и скрылся где-то за горизонтом. В один прекрасный день, после одной прекрасной ночи (Хуба свято хранил военную тайну глубоко в сердце) сквозь утреннюю мглу вынырнули вдруг фигуры всадников, вооруженных пиками.

— Ура! Ура! — крикнул Хуба, что означало «В атаку!», и со штыком наперевес бросился на всадников.

Еле догнал его ефрейтор, усатый старый солдат с Малой Бронзовой Медалью на груди. Обругал Хубу, обматерил, чуть не убил в ярости.

— Я тебе покажу, — заорал он, — туды твою растуды! Дерьмо ты собачье! Это ж наша кавалерия. Чтоб больше мне и пукнуть без приказа не смел!

— Слушаюсь, — отозвался Хуба и поплелся обратно в шеренгу.

В это утро принял Хуба торжественную клятву: отличиться в бою, добыть ефрейторские нашивки, заслужить почетную награду, не меньше Средней Бронзовой Медали. Только он так решил, как заблистало солнышко и развеялся в воздухе утренний туман.

«Доброе предзнаменование», — подумал Хуба и крепче сжал карабин.

Рота преодолевала последний подъем, отделяющий от реки. С холмов, голых, как женское колено или ягодица (чем ближе к границе, тем больше думали о женщинах), солдаты увидели реку. Текла извилисто, поблескивая на солнце. Над дальним, пологим берегом еще стоял туман, а на этой стороне саперы сооружали переправу.

Отдых был недолгим. Как только туман рассеялся и открылась неприятельская сторона, взводы спустились с холмов и началась переправа. Для пехоты саперы построили фашинный мостик. С бьющимся сердцем и сапогами, полными воды, выбрался Хуба на неприятельский берег.

Рота двигалась медленно, с оружием на изготовку. Капитан почуял какой-то подвох. Офицеры предвидели возможность засады. Солдаты напрягли зрение. Проклятый туман застилал глаза. Это раздражало солдат. Погода была на руку врагам. Внезапно из потайного укрытия выскочили три фигуры и, крича что-то на незнакомом языке, бросились врассыпную по полю.

— Прицел сто и огонь, огонь! — раздалась команда.

Хуба взял на мушку самую правую фигурку. Застучали карабины. Убегавший пошатнулся и раскинул руки. Хуба выпалил еще раз.

— У тебя снайперский глаз, отличный выстрел, — похвалил старый ефрейтор, — и хоть ты туды твою растуды, все-таки подам на тебя рапорт офицерам. Может, даже отметим тебя в приказе. А теперь — бегом. Надо поглядеть, кого подбили.

Быстро подбежали к убитым. Ефрейтор поглядел на них и присвистнул.

— Грозные пташки. Это диверсанты. Погляди, в штатском и без оружия! Прикрой меня, а я проверю их карманы. У них могут оказаться важные секретные документы.

Хуба шлепнулся в борозду и взял на мушку чистое поле.

— Нет, ничего у них нет, — проворчал вскоре ефрейтор, застегивая вещмешок. — Никаких, говорю, секретных или других каких документов. Нужно доставить их во взвод.

После этой схватки рота двинулась быстрым шагом по направлению к постройке. Взяли ее без единого выстрела — в ней было пусто. Постройку подожгли, а поблизости выставили посты. Хуба поел сухарей, запил ромом и уже подбирался к подогретым на костре консервам, когда услышал странный, неизвестный ему звук.

— Скоро грянет бой, — объяснил ефрейтор. — Перед боем всегда здесь звонят.

По непонятным Хубе причинам капитан отложил время наступления. Отдых продлился до вечера. В сумерках увидели множество огней, окруженных большими шапками дыма. Стало быть, и другие роты благополучно форсировали реку и укрепились на неприятельском берегу. Далекие костры прибавили духу. Солдаты приободрились, они были не одиноки на чужой земле. Угасала заря. Пурпурные языки пламени светили все ярче. В тишине погромыхивали одинокие выстрелы. Однообразно причитали невидимые звоны. Наконец, капитан подал долгожданную команду. Офицеры собрали взводы и ободрениями подготовили к наступающему бою. Хубу удивило, что о лесе на пригорке никто не промолвил ни слова. Зато давали щедрые посулы после победы всех отметить милыми сердцу и телу наградами. Под прикрытием ночи рота подошла к городку и залегла в садах. В полной тишине ожидали сигнала к атаке.

Взвод Хубы должен был атаковать центр и, сломив сопротивление врага, оказать поддержку взводам, наступающим по флангам. Стояли так близко, что Хуба видел как на ладони улицу, дома и башню с раскачивающимися колоколами. Съеженные фигурки перебегали через площадь и скрывались в темных нишах ворот.

«Там, у ворот, будет жарче всего, — подумал Хуба, взопрев от волнения. — Город полон диверсантов. Ни одного мундира».

В это мгновение искрящаяся ракета взмыла в воздух.

— Ура! Ура! — крикнул Хуба и вырвался, чтобы быть впереди всех штурмующих.

Сопротивление было сломлено первой же атакой. Хуба не слышал ни выстрелов, ни взрывов, хоть не жалел гранат (и ничего не откладывал про запас). Не долетали до него ни крики, ни тупые отзвуки ударов, нанесенных прикладами. Видел только чужие лица, лица врагов и неприятельские силуэты, появлявшиеся вдруг в узком поле его зрения. Фигуры возникали совсем рядом с Хубой и, приблизившись, исчезали безвозвратно. Атака проходила в молниеносном темпе. Несмотря на ночную тьму, в городке становилось все светлей. Чад угара и блеск пожарищ добавляли Хубе сил.

— Молодец, Хуба! — услышал он вдруг спокойный голос капитана. — Ты, братец, хват! Назначаю тебя ефрейтором. Но пощады не давай!

Хуба устыдился, промелькнула мысль, что он, должно быть, кого-то проворонил или недостаточно сильно ударил прикладом, и капитан эту его халтурную работу заметил.

Он заорал «Ура! Ура!» и одним прыжком влетел в следующие ворота.

Хуба берет штурмом лестницу, взбирается на второй этаж, там бьет кого-то, пыряет штыком, рубит сплеча. Затем взрывает гранатой чердак и как на крыльях — по крышам — мчится завоевывать новый дом. Ожесточенная битва догорает и, как соломенная мочалка, внезапно гаснет. Только теперь берет верх усталость. Шатаясь, выходит Хуба из захваченного строения. Из ослабевших рук выскальзывает карабин. Хуба вздыхает и с облегчением опирается о стенку. Любой ценой необходимо отдохнуть. Нестерпимо хочется пить. Невыносимый зной жжет плечи и спину, постепенно охватывая все тело. Хуба дремлет, почти уже спит стоя. Но вдруг, охваченный недобрым предчувствием, очнулся и пришел в сознание. Повернул голову и нервно засмеялся: он опирается о горящий дом! Шапкой загасил загоревшееся сукно и, постукивая карабином, пошел искать воду. Его все больше мучила жажда, а фляжку с ромом он потерял, сам не знает где и когда.

На базарной площади неподалеку от колодца капитан со своим штабом осматривал вещи, вынесенные из огня. Искали то, что, по всей вероятности, награбил у них враг за то время, пока его не вытеснили за реку. Хуба подоспел как раз тогда, когда два солдата притащили огромное настенное зеркало. У командира был наметанный глаз. Лишнего себе он не позволял:

— Не наше, — сказал он, — ищите, ребята, другое зеркало.

Солдаты изобразили удивление на лицах. Капитан пригрозил пальцем.

— Наши зеркала бьются в порошок, а эти на кусочки. Бросайте, ребята. Разберетесь сразу: наше, не наше?

Солдаты размахнулись и грохнули зеркало о мостовую. Оно разлетелось на несколько довольно больших кусков.

Что-то звякнуло под ногами у Хубы, он наклонился и поднял эмалированный горшок. Так с ним в руке и направился прямо к колодцу.

— Ты что там тащишь, Хуба? — ехидно спросил капитан.

Хуба приостановился, облизнул сухие губы и доложил:

— Это вот, горшок несу, мой капитан, с целью напиться воды.

Капитан расхохотался.

— А ты знаешь, мой Хуба, что они, — капитан показал рукой в сторону горящих домов, Хуба понял, что он имеет в виду жителей городка, — в этот горшок делали? Знаешь? Нет? Ну, я тебе расскажу…

Хуба побледнел. Выслушал объяснения капитана и брезгливо отшвырнул посудину на кучу битого стекла. Сказал сквозь плотно стиснутые зубы:

— Что за подлые люди!..

Капитан с серьезным видом покачал головой. Отвернулся от Хубы и закричал солдатам, несущим следующее зеркало:

— Поближе, ребята. Не вижу…

И тут совсем рядом с базарной площадью, где-то в боковой улочке, раздались выстрелы. Их хаотичное перестукивание прерывали громкие взрывы гранат. Хуба забыл о воде, сне и усталости. Вытащил гранату и бросился к своим на подмогу. Из всех щелей двухэтажного каменного дома валил дым и пламя. Похоже, что в доме шла отчаянная перестрелка и дело принимало невыгодный для товарищей Хубы оборот. Обожженные солдаты выбегали из дверей и падали на землю, пытаясь загасить свои горящие мундиры. Хуба без раздумий бросился в самое пекло. Ослепленный огнем, задыхаясь в дыму, он распахнул двери и бросил гранату в глубину комнаты.

Был уверен, что это помещение на первом этаже и есть главный пункт сопротивления врага.

«Попал в склад боеприпасов…» — успел подумать Хуба, прежде чем яркая оранжевая молния ударила его в грудь и повергла в темноту.

Темнота длилась так долго, что Хуба потерял надежду когда-нибудь из нее выбраться. А все же не зря капитан назвал Хубу хватом. Справился Хуба и с окружавшим его мраком. В один прекрасный день раздвинулись бинты повязки. В узком лучике света увидел Хуба новешенькую, прямо с иголочки, гимнастерку с ефрейторскими нашивками. Возле гимнастерки, разложенной на кресле, стоял капитан в парадном мундире. У Хубы сердце замерло. Дыхание сперло. Так боялся он, что прекрасное видение это растворится, исчезнет, как исчезают сны, о которых говорила хозяйка. Капитан нагнулся и украсил гимнастерку столь желанной Средней Бронзовой Медалью.

— Медаль, — прошептал Хуба.

Капитан был явно растроган, едва боролся с волнением. Морщил брови, откашливался.

— Третья пуговица, слышишь, Хуба? Третья пуговица пришита криво. Нужно бы ее поправить. — Капитан отдал честь и на цыпочках вышел из комнаты.

Когда Хубу выписывали из госпиталя, люди уже понемногу начали забывать о войне. Фабрика опять стала фабрикой. Были спрятаны полосатые будки и сняты посты у ворот. Но о Хубе не забыли. Перед госпиталем собралась толпа. Кричали громко, от всей души: «Хуба! Хуба! Хуба — хват!» Мужчины подхватили Хубу на руки и с приветственными возгласами понесли его по улице. Каждый хотел подержать его хоть минутку. Таскали бы его день и ночь без перерыва, если бы не вмешался врач. Его решительные протесты положили конец овациям. Занесли Хубу домой и положили на постель за ширму из старого одеяла, препоручив опеке добропорядочной хозяйки. Но едва лишь двери закрылись, как снова потребовалось их открывать. Секретарша директора принесла большой сверток, перевязанный широкой бархатной лентой, и букет из пяти самых дорогих цветов.

— Там есть все необходимое, — сказала секретарша, ставя коробку на пол. — Это дар дирекции. Лента и цветы от меня.

Прелестная секретарша улыбнулась Хубе и присела на краешек его постели. Она явно не спешила уходить. Как могла, старалась продлить визит. Хуба вежливо благодарил и упорно глядел в потолок. Он решил, что они еще слишком мало знакомы и для таких вещей не пришло время. Секретарша повздыхала, постреляла глазками, на этом, собственно говоря, и закончился визит.

Вслед за ней зашел к Хубе усатый ефрейтор. Со старым боевым товарищем болтать было легче.

— Ну, дружище? Повезло тебе, взрывом выбросило из огня. Не каждому так улыбается счастье. — Ефрейтор глянул на подарок дирекции. — Ну, ну, побеспокоились о тебе, обеспечили всем, как положено. Протез первоклассный. Рука в перчатке из натуральной кожи еще лучше. Ого-го, фью-фью.

— А глаз?

— Есть в особой коробочке. Подобрали под цвет.

— Ухо только отсутствует.

— Ну, это чепуха.

— Конечно, конечно.

Ефрейтор покосился на медаль, поболтал о том о сем и убрался восвояси, пообещав забежать снова через пару дней.

— Завидует твоей медали, — сказала хозяйка.

Хуба снисходительно улыбнулся.

С того дня что ни вечер, на улице, ведущей к кабачку (после возвращения роты с войны получившему название «Под медалью»), слышен ритмичный стук протеза. Счастливый Хуба марширует на кружечку пива. Прямо с порога кричит он хозяину заведения:

— Привет, что слышно? Не нарушал ли кто там опять нашу границу?

— Похоже, тихо сидят, — отвечает весело кабатчик.

Хуба сдвигает шапку на затылок, усаживается за свой столик и, поднимая кружку пива, говорит, со значением процеживая каждое слово:

— Ну, я думаю…

В кабачке пока пусто. Люди только начинают сходиться. Когда пивнушка заполняется, хозяин кричит, стараясь перекрыть гвалт:

— Эй, Хуба, может, расскажешь о войне!..

И Хуба рассказывает. Поначалу слушают его люди вполуха, но затем, когда Хуба доходит до взятия второго дома, в зале устанавливается мертвая тишина. Краснеют щеки и загривки. В глазах слушателей загораются огоньки, похожие на отблески описываемых Хубой костров и пожаров. Зал замирает. Слушают разинув рты. Хуба безраздельно властвует надо всеми столиками. Травит байки о том, как сбрасывал диверсантов с крыши, как коварные диверсантки набрасывались на него в любовном огне, как выносили зеркала и как трещали горящие стропила. Хуба рассказывает, а в зале ни с того, ни с сего начинают постукивать кружками. Из этого постукивания постепенно вырисовывается ритм известной песенки. И кабачок ревет:

Сабля!

Пушка!

И граната!

Тра-та-та-та!

Та-та!

Та-та!

Пели и пили до полуночи. К полуночи кабачок постепенно опустел.

— Да здравствует Хуба! Хуба — хват! — все еще кричали оставшиеся гости.

Хозяин наполнил карманы Хубы хлебом, ветчиной и сыром.

— Завтра приходи пораньше. Не забудь, завтра суббота, — шепчет хозяин и похлопывает Хубу по плечу. — Приходи, Хуба, когда вздумается.

За его спиной прелестная кабатчица скромно опускает глаза:

— Пан Хуба, приходите, пожалуйста, на воскресный обед.

Вероятно, что-то между ними в конце концов и склеится, но не будем опережать события. Пока же хозяин потирает руки. Прелестная его жена и Хуба довольствуются вздохами. Пламенные взоры пересекаются в воздухе — вот и вся любовь.

А уже за полночь на своей кухне за старым одеялом, Хуба, напевая вполголоса старую военную песенку, до золотистого глянца начищает свою Среднюю Бронзовую Медаль. Начистив до блеска, засыпает. И спит до утра счастливым здоровым сном без сновидений.

Перевел В. Толстой.

ДВЕРИ

Мы проводим время, бродя по колено в воде. Мы занимаемся тем, что пугаем рыбок, находя в этом величайшее удовольствие. Рыбки вокруг вьются целыми стаями. После каждого удара ногой со дна поднимается песок, мутнеет вода, а маленькие рыбки улепетывают, оставив за собой шлейф пыли. Мы сеем среди увертливых косяков панику, и это прямо-таки великолепно действует на наше самочувствие.

Рыбки боятся не очень долго. После краткого замешательства они вновь собираются в стаи и опять начинают подбираться быстрыми как взгляд зигзагами. И игра возобновляется. Игра, а может быть, не игра? Пугая рыбок, мы сосредоточиваем на этом все наше внимание, что является само по себе обстоятельством очень важным, придает голове модный наклон, а также доставляет нам художественное наслаждение. Вода полна серебряных неспокойных бликов — это действительно красиво и стоит трудов.

Я развлекаюсь по-своему. Выбираю место потише. Становлюсь на одну ногу. А вторая, пальцами которой я слегла опираюсь о дно, находится в постоянной готовности. Стою и наблюдаю. Я жду терпеливо, пока рыбки не подплывут. Я не размахиваю руками и не кричу. Когда какая-нибудь большая туча наползает на солнце и вдруг становится холодно, я удерживаюсь от чихания и кашля. На гусиную кожу внимание не обращаю. Пугать рыбок мне это совершенно не мешает.

Я слежу за косяком. Он снует беспечно и смело, делает вид, будто меня не видит. В конце концов им овладевает любопытство. Вот они уже ближе. Рыбки пронеслись где-то возле колена, почти коснулись икр и вернулись. Теперь они спокойно плывут широким полукругом. Внезапно перед рыбьими носами разверзается ад водоворотов, огромных волн и подводных сотрясений. Рыбки убегают сломя голову. Какое наслаждение!

Поблизости, но на достаточном все-таки расстоянии, потому что каждый хочет пугать своих рыбок сам, стоит чернявый толстяк в полосатом костюме. Толстяка я не знаю. Костюм совершенно дурацкий: в вертикальную полоску! Кто на рыбную ловлю надевает костюм в полоску?

Полосатый копирует мою методику. Ничего не получается. На одной ноге он стоять не умеет. Поэтому он пугает рукой. А это никакое не пугание. Рыбки убегают, прежде чем толстяк опустит ладонь. Полосатый кусает губы и глотает слезы. Что поделать, он слишком толст и не слишком ловок. Время от времени я Полосатому улыбаюсь. Пентюх, он и есть пентюх, но кто знает, что под полосками?

— Это пираньи? — спрашивает с берега женщина в широкополой шляпе зонтиком.

Я мотаю головой, давая ясно понять, что маленькие рыбки с пираньями не имеют ничего общего.

— Мне хочется присесть. Если бы я наткнулась на пиранью, я была бы очень расстроена. Главнокомандующий приезжает в восемнадцать ноль-ноль. Я не могу показаться ему на глаза наполовину съеденной, то есть только с верхней частью фигуры. Вода притягивает меня и одновременно отталкивает.

Я отвечаю ей.

— Тогда не приседайте, если у вас такое предчувствие.

Поскольку ее приседание было мне по многим причинам не на руку, я сказал, что среди невинных рыбок вертится подозрительный экземпляр, похожий на тех, которые залезают в любое встреченное отверстие. Вытащить его оттуда очень трудно, потому что острые жабры впиваются как крючки.

— Это тоже было бы ужасно.

— О, конечно.

— Но я вынуждена.

Мне на помощь пришел Полосатый.

— Марш отсюда! — крикнул он. — Туда, за дюну!

— Да, что-то на нее похожее. Я не знала, что вы супруги.

Дама в огромной шляпе поспешно ретировалась. Исчезли и напуганные шумом рыбки.

— Как вымело, ни одной!..

Полосатый выругался и посмотрел на дюны испепеляющим взглядом.

— По всем приметам вечер будет холодным. Небо хмурится, жди ветра. Погода не для рыб.

Полосатый тихо свистнул. Потом приковылял и представился с некоторым оттенком униженности. Явление это достаточно распространенное. Мы инстинктивно тянемся к людям, которые что-то знают точно.

— Будет ветер, — повторил я.

Стоя в воде, мы наблюдали, как небо покрывалось тучами. Тучи плыли с севера. Они двигались высоко, создавая широкий темный вал.

— Тучи чужие.

Полосатый открыл рот. Я попросил его минутку потерпеть.

— Не рассчитывайте, что я отвечу на тот вопрос, который, как я вижу, вы собираетесь мне задать. Я узнаю чужие тучи так, как узнают ворон, прилетающих к нам с началом зимы. Открываю окно и вижу чужих птиц. Я в этом уверен, потому что вороны, сидящие в саду, другие. Эти тучи тоже другие.

Похолодало и потемнело. Солнце заслонили тучи. Они неслись со все большей скоростью. Небо клубилось, дымилось. Внизу царила тишина. Это была томительная тишина, как перед бурей. Внезапно яркая вспышка разорвала завесу. В тучах образовался узкий «коридор», открывающий голубое небо. Светлая полоса достигала горизонта. В следующую минуту я заметил три новые вспышки. По обеим сторонам «коридора» появились круглые «дыры». Количество вспышек соответствовало количеству «дыр». Сквозь «дыры» виднелось чистое небо. Несмотря на непрестанное движение туч, «дыры» сохраняли свою правильную форму. На какой-то момент тучи столпились, как если бы их задержало какое-то невидимое препятствие. Состязание длилось недолго. Несколько ослепительных вспышек ударило в колеблющийся вал и разорвало его в клочья. Через секунду тучи пошли назад, на север. Беззвучные вспышки гнали тучи до самого горизонта. Над нами светило солнце. Кое-где еще плыли остатки туч, быстро поглощаемые чистым небом.

— Мне кажется, — сказал я, потирая озябшие плечи, — что мы были свидетелями серьезного столкновения и не рядового успеха.

Полосатый тактично молчал.

— Я думаю, что у нас уже давно идет война. Только об этом не сообщают.

Полосатый был удивлен как ребенок.

— Война? С кем это у нас война, господин хороший?

— Вы оперируете устаревшими понятиями. Прошли времена, когда войны вели «за что-то», «с кем-то» или «против кого-то». Поэтому я сказал «у нас война» так, как говорят «у нас хорошее лето». Война в нашем климате стала пятым временем года или дополнительным месяцем в календаре. Мы имеем дело с «войной вообще», то есть войной внешнего порядка.

Полосатый хотел было рассмеяться. А кончилось цоканьем зубов. Для того чтобы согреться, мы сделали несколько приседаний.

— Раньше «дыры в небе» фотографировали. Снимки помещали в газете и показывали в кино как курьез, который может заинтересовать публику. Сегодня «дыры» явление такое же распространенное, как радуга после грозы. Одновременно вырастает количество явлений, на которые мы не можем найти убедительного ответа. Поэтому мы теряемся в догадках и, чтобы не потеряться окончательно, для психологической разрядки пугаем маленьких рыбок. В поисках объяснения из всех вариантов, которые приходят мне в голову, я выбираю вариант наименее правдоподобный. И именно тот, который на первый взгляд кажется абсурдным, через некоторое время оказывается ближе всего к правде. Что вы на это скажете? Ничего? Ну, тогда еще несколько приседаний. Вы подумайте. А я тем временем помассирую икры.

— Уважаемый, — сказал я через минуту, — если сумасшедшие притворяются нормальными и, что еще хуже, велят окружающим считать себя таковыми, то что должен делать человек действительно нормальный? Он должен притворяться сумасшедшим, потому что если он затеряется среди этих псевдонормальных, то автоматически тоже станет сумасшедшим. Ясно, n’est ce pas?[4] Мне кажется, вы француз, не правда ли?..

— Э, нет. Я двоюродный брат Главнокомандующего. Мой двоюродный брат прибудет в восемнадцать ноль три.

Полосатый хвастался родством, но взгляд его был направлен куда-то в сторону. Главнокомандующий был сегодня фигурой третьестепенной, и его авторитета могло хватить только на то, чтобы вызвать локальную войну и под ее предлогом перемолоть на рыбную муку несколько миллионов людей. Несколько десятков миллионов он уже не мог ни при каких обстоятельствах. Со старых времен у него остался список секретных телефонов и домашние адреса сановников. Никто не допускал, что в будущем Главнокомандующий дослужится до чего-нибудь бо́льшего.

— Наверняка ваш двоюродный брат привезет новости, — утешил я толстяка. — Высшие военные чины обычно много знают… Вам он расскажет.

Мы расстались сердечно, раскланялись. Вечером я встретил Полосатого снова. Он расхаживал по салону. Его жена сидела на диване. Я спросил о новостях:

— Ну, что он сказал?

— Сначала сказал: «Все хорошо», а потом, за ужином, крикнул: «Рыбья кость!» После этого ему сделалось плохо. Сейчас он спит.

— То, каким образом ему сделалось нехорошо, свидетельствует о том, что Главнокомандующий человек с характером, — вмешалась жена Полосатого.

— «Все хорошо…» — повторил я, — то есть успех. Я был прав.

Полосатый неохотно кивнул головой. В салон вошло несколько человек, и разговор перешел на пугание рыбок. Я оставил общество рано и лег спать.

Проснулся я от пронизывающего холода, закрыл окно и спал крепко вплоть до момента, когда чувство беспокойства совершенно лишило меня сна. Поскольку было темно, я зажег свет и посмотрел на часы: пятнадцать минут девятого.

— Проспал весь день? Почему так рано стемнело?

Я открыл окно. За окном — б е л о. Небо черное как смола. Ни луны, ни звезд. В темноте, где-то очень высоко, нарастал звук, подобный шуму налетевшего на лес урагана. Раскинулись пронзительные звезды. Все вместе выглядело довольно загадочно. Недолго думая, я сошел в салон. В большой комнате я почувствовал себя еще хуже. К счастью, несколькими минутами позже появился Полосатый. В руках он держал часы. Мы обменялись взглядами и молча сели в кресла. Потом прибежала завернутая в шелковое одеяло жена Полосатого. Она задала нам несколько идиотских вопросов. Не получив ответа, легла на диван. Сильный ветер опускался все ниже. Начинали шелестеть покрытые инеем деревья. Над крышей свистело и выло. Пробило девять, когда в салон вошел Главнокомандующий в шинели, накинутой на армейское белье.

— Что это за балаган? — проворчал он и так хлопнул дверью, что супруга толстяка подпрыгнула на диване. — Я спрашиваю: что это за балаган?

— Мы не знаем, — буркнул Полосатый.

— Похоже, Главнокомандующий, — сказал я, стараясь подавить дрожь в голосе, — что нас выбросили из Солнечной системы.

— Кто выбросил?! — крикнул Главнокомандующий. — Кто? Если даже в этом есть доля правды, то выбросились мы сами. О причине будет сообщено позднее.

«Выброситься» и «быть выброшенным» — это большая разница.

— Мы должны что-нибудь решить, — шепнул Полосатый.

— Да, да, обязательно! Я приехала без зимних вещей!

— Боюсь, — заметил я, — что в настоящей ситуации все решения расходятся с целью.

— О, тогда вы ошибаетесь. Где телефон? Работает… — Главнокомандующий набрал секретный номер и крикнул в трубку, чтобы его сразу же соединили с ночной сменой штаба. Его молниеносно соединили. С минуту он слушал, потом заслонил микрофон ладонью: — У них тоже темно. Побудку еще не играли.

За окном выло, свистело. Что-то происходило и под землей, потому что массивные стены из стали и бетона слегка дрожали. Напряжение спа́ло. Телефон функционировал, но слышно было плохо. Главнокомандующий кричал:

— Объявите тревогу. Немедленно выступайте на зимние ночные учения. Взять со складов полушубки и фланелевые портянки. Конец! — Он бросил трубку и обратился к нам: — Я свое сделал.

Жена Полосатого с головой накрылась пуховым одеялом и оплакивала свое меховое манто. Полосатый поглядывал на меня. Я отвечал ему взглядом, в котором он с легкостью мог прочитать мою оценку ситуации. Главнокомандующий поднял воротник и делал вид, что погружен в раздумье. Физиономия у него, несмотря на большие старания, была очень неважнецкая.

Он бормотал:

— Уже должны докладывать о выполнении приказов. Не докладывают… Почему?

Со всех этажей раздавались приглушенные крики. Люди просыпались и сразу же теряли голову. Они пользовались схемами, которые уже никуда не годились. Кто-то орал:

— Воды! Воды!

Кто-то другой вопил, чтобы немедленно вызвали пожарную команду. Какая-то женщина кричала:

— Я скажу об этом мужу! И не только мужу! У меня есть кому сказать! Это грандиозный скандал!

Все требовали помощи от спасательной команды, армии и полиции. Помощь, разумеется, не прибывала. А погода портилась.

К десяти часам положение не изменилось. В десять прекратилось дрожание стен и утих шум неба. Внезапная тишина вызвала в нас еще большее беспокойство. Она предвещала что-то необычное. Жена Полосатого села на диване.

— Ужасные сквозняки, — сказала она визгливым голосом.

Сначала повернулась ручка. Потом приоткрылась дверь.

— Если связной, то ко мне. — Главнокомандующий встал.

Я был уверен, что в доме одновременно открылись все двери.

Позднее я убедился, что так оно и было. Мы услышали голос, который потом, во время обеда, все дружно определили как «знакомый» и «очень убедительный». В открытую дверь нам было сказано:

— Это была шутка, но если не успокоитесь…

Полосатый вскочил с кресла. Сделал шаг в направлении дверей, но заколебался и вернулся в кресло.

— Я выбираю самый невероятный вариант, — сказал я.

В ответ послышался взрыв добродушного, с оттенком легкой иронии, смеха. Вскоре начало светать. Но двери остались открытыми. Их заклинило так, что нельзя было ни закрыть, ни открыть шире.

Главнокомандующий бросился к телефону.

— С песнями возвращайтесь в казармы. Полушубки можно снять, — приказывал он уверенным голосом, но лицо у него было помятое и серое.

Полосатый опять стал вертеться возле дверей.

— Вы бы лучше занялись окном. Тот факт, что за дверями никого нет, ужасно осложнил бы положение.

Мы просидели в салоне больше часа. Потом приставили лестницу и выбрались через окно. День был тихий и теплый. Возле дома я не заметил никаких серьезных изменений.

Главнокомандующий собрал вещи и уехал. Он сказал, что должен присутствовать при сдаче полушубков на склад.

После обеда я пошел с Полосатым пугать рыбок. Мы пугали их до конца сезона.

Перевел Вл. Бурич.

ХОББИ

Я сидел над быстрой рекой, думал о Рите Топ. Время тянулось медленно, я не мог дождаться завтрашнего дня. Рита должна была приехать только на следующее утро.

Я совсем сошел из-за нее с ума. Просто свихнулся. На одном дыхании, в любое время дня и ночи, готов был изобрести сто причин, оправдывающих мое состояние. А ближе к вечеру гораздо больше — сотню с гаком. Не стану вдаваться в детали, каждая из них могла бы обеспечить успех как минимум у дюжины женщин. Преувеличение, результат двухнедельной разлуки, не искажает, однако, фактического положения. Я потерял из-за нее голову. На более серьезные потери сейчас меня бы не хватило, так как мне скорее не везло.

«Завтра мы придем сюда вместе. Нет, никуда мы завтра не пойдем. Может, послезавтра, а может, и позже, смотря по тому, как долго продержится погода…»

За рекой пронизанный солнцем лес по-весеннему искрился. Шум воды заглушал шелест падающих листьев. Осень прикидывалась весной. Я любовался тем, как речка, подгоняемая склоном, вьется среди скал.

«Пожалуй, не сто причин, а двести…» Я все думал о Рите. В шум потока вкрались железнодорожные нотки. Речка неслась вниз с характерным перестуком колес разогнавшегося поезда. Я слышал прерывистые звуки гудка и грохот состава на мостах. Это не тот поезд. Рита приедет экспрессом. Только вечером сядет в вагон. Интересно, что она сейчас делает? Укладывает чемоданы?.. Когда мы вместе, я ей абсолютно доверяю. Рита, закрытая в комнате на ключ, — это шестьдесят пять процентов уверенности. Под воздействием расстояния и времени уверенность тает, проценты резко убывают. А если к этому прибавить еще и поездку! В обычном-то поезде — и то бабка надвое сказала, что уж говорить об экспрессе? Я слышал, что ракеты в таких ситуациях наиболее надежны. Вроде бы невесомость делает свое дело.

Я думал о Рите, вертел в руках незажженную сигарету. Боюсь, не дождаться мне ракет на этой линии… Ну а если даже? Не будет ли уже слишком поздно? Я терзал сигарету. Река перезванивалась в скалах. Перестук колес развеялся. Вдруг:

— Прошу вас.

Кто-то незнакомый, незнакомый, потому что я всех в окрестностях знаю, отозвался за моей спиной.

«У меня есть зажигалка». Я хотел сказать это таким тоном, чтобы он тут же все понял и убрался к чертям. В левой руке незнакомец держал сумку (Рита с такой ходит по магазинам), в правой — коробок спичек. Присмотревшись повнимательнее, я с удивлением воскликнул:

— Бондель Сварт!

— Бонгель, — поправил незнакомец. — Написано — Бонгель.

Говорил он тихо. Коробок лежал на открытой ладони. Ладонь, как три моих. Большая, но противная.

— Ручаюсь, что «д», а не «г». Ошибка в написании.

— Интересно. Вы разбираетесь в готтентотах?

Я отвернулся. «Какой лес золотой, какая речка звонкая».

— Это очень редкая этикетка. И ценная, для коллекционера, разумеется. Я ее давно ищу. Как раз ее-то мне и не хватает для комплекта.

— Понимаю. Вы коллекционируете. Мне такое никогда бы не пришло в голову. Это что же, модное увлечение?

— Не хуже других. Чего только люди не собирают!.. Мне рассказывали об одном чокнутом, который помешался на птичьих гнездах. Оступился на аистином. Крестьяне не любят, когда городские недотепы лазят по крыше сарая. А был еще такой, что пробовал коллекционировать женские уши.

— Ну это уж совсем глупо, — незнакомец пожал плечами. — Что стоит ухо без головы?

— И глупо кончилось. Ему пришлось сматываться за границу. Полиция вернула уши хозяйкам, и вся коллекция разлетелась к чертям за пару минут. Все усилия насмарку. Вы только представьте себе, как ему пришлось попотеть. Отрезать ухо не так-то просто. Женщины, вы знаете, обидчивы и визгливы.

— Подумаешь, ухо…

— Ну все-таки… Поговорим серьезно. Коллекционеры медалей, открыток, монет, экслибрисов, ящериц, печатей и филателисты живут спокойно, не подвергаясь насмешкам. Один мой приятель, морской офицер, собирал марки. Парню не повезло, в корабль, на котором он служил, в первый же день войны угодила бомба, корабль сел на мель. Вокруг падают бомбы, вода аж кипит от взрывов, а мой филателист ныряет, чтобы спасти свой альбом из затопленной каюты. Альбом он нашел и уже плыл к берегу, когда налетел какой-то кретин и дал очередь из пулемета прямо по центру альбома. Пуля попала в «Черный Мозамбик» и оторвала бесценной марке три зубчика. «Брак! «Черный Мозамбик» испорчен!» — крикнул моряк и потерял сознание. Дальнейшие события развивались уже после войны.

— Моряк дал пилоту по роже? Измордовал его? — Незнакомец заметно оживился. — Сломал ему что-нибудь?

— Нет. Пилот дал за «Черный Мозамбик» марку с жирафом и две с вампиром. Вот, пожалуйста, душа филателиста как на ладони. Подобная сильная страсть обогащает нашу незатейливую жизнь. Делает ее богаче. Вы согласны? И время летит быстрее, и есть к чему возвратиться после путешествия. Человек стоит ровно столько, сколько его коллекция. Одна бутылка, вторая, третья, десятая — грошовый приработок дворника, но сто тысяч бутылок — уже целая коллекция, прекрасное собрание, о котором судачит весь город. На общественные взносы возводится музей, жертвователи нацепляют ордена. Пустые бутылки, а слава на весь мир. Собирать что-нибудь необходимо. Один собирает этикетки, другой бутылки. Можно собирать и сучья.

— Или еще что-нибудь.

— Или еще что-нибудь. Вы отдадите мне этот коробок?

— Отдам. Этого я не собираю.

Вот, я искал его годами! На оранжевом фоне черный силуэт «женщины из племени Бондель Сварт». В глубине, на втором плане, готтентотская хижина «понток», коза и две овцы.

— Кстати, — сказал незнакомец, заглядывая мне через плечо, — стеатопигия — это на любителя. У меня бы с такой бабой дело не пошло. В профиль выглядит отвратительно. Где это видано, чтобы порядочную часть тела так переоформить?

— Анфас еще что-нибудь неподходящее вылезет. А впрочем, вкусы, вкусы, вкусы!.. Что мы знаем о вкусах жителей Юго-Западной Африки? Мы в собственных-то вкусах не очень уверены. Я знал одного человека, которого от отвращения выворачивало при виде волосатых женских икр. Он говорил, что такие ноги годятся на лето для ловли мух. А потом что-то в нем переменилось. «Косматые ноги, — говаривал он, — кружат мне голову, в положительном, разумеется, смысле». Что вы на это скажете? Вы были в Африке?

Незнакомец не слушал. Он прикрыл глаза. Он говорил как бы самому себе.

— Южная Африка… Когда-то я хотел туда поехать. У меня было дело как раз к этим готтентотам…

Надо было подладиться под его настроение. Я сказал:

— Бедный, несчастный, вымирающий народик. Не так страшен черт, как его малюют, ведь и пользоваться отравленными стрелами их научили бушмены, и, кстати, они совсем не так глупы… Вот, например: «Не раскуривай в степи трубку», «Не ешь зайца», «Если тебе попадется в степи какая-нибудь чужая вещь, отнеси ее домой, чтобы в селении хозяин смог ее забрать»… А эти их песенки!..

Здесь вылазит,

Здесь вылазит,

Здесь вылазит, здесь.

Или:

Без мужа невеста,

Без мужа невеста,

Без мужа невеста —

Хорошая добыча.

Ну кто бы сказал, что это готтентотское? И однако…

Я осекся, потому что незнакомец со страстью заговорил:

— Я мечтал о поездке в Виндхук. Но это так и осталось только желанием. Неожиданно все планы спутались. Нелепый случай надолго лишил меня возможности передвигаться. Я вынужден был от поездки отказаться. Потом я писал друзьям письма. Переписка продолжалась долго, но ничего из нее так и не получилось. Мне не повезло с людьми. Друзья меня высмеяли. Прижатые к стене, они написали, чтобы я это дело выбросил из головы, потому как не те времена и ничего не удастся сделать. Они полжизни провели в Виндхуке. У них были деньги, они знали этот район, людей… А как дошло до дела, отделались словами: не те времена. От бессильной злости я даже расхворался.

— Понимаю. Я знал одного человека, который чуть было не свихнулся из-за пустяшного листка бумаги. Он собирал бандерольки от сигар. Однажды он заявил, что добудет какую-то очень старинную. Выяснилось, что единственная такая находится в Чили. Коллекционер немедля туда отправился, и что за невезуха! В стране началось землетрясение. Бандероль пропала безвозвратно. Тогда коллекционер, чтобы не помешаться, пошевелил мозгами и заказал в одной типографии точную копию. Я не люблю имитаций и фальшивок. Менее щепетильные натуры без зазрения совести залатывают ими прорехи в своих коллекциях. Лучше копия, чем пустое место, говорят они. Махинация с сигарами прошла как по маслу. Всю коллекцию он продал за границей и женился на одинокой хозяйке типографии. Хозяин, вы только послушайте, печатал также и банкноты, бывшие тогда в обращении. Когда же дело всплыло, типографа осудили на каторжные работы. Супруга махнула на него рукой, сделала соответствующие шаги в нужном направлении и осчастливила коллекционера. Эта история вроде бы и не относится к разговору, но я рассказываю ее вам, чтобы вы знали, что иногда случается с коллекционерами.

— Интересно. Вообще любопытное стечение обстоятельств. Вы кого-то здесь ждете? — поинтересовался он, видя, как демонстративно смотрю я на часы.

— Угадали. Жду и еще как жду! Мы встретимся только завтра. Сюда я пришел, потому что это наше любимое место. Всегда пустынно. Никто не наступает на пятки и не чихает на ухо.

— Женщина? — усмехнулся он глупо и паскудно.

— Но не готтентотка.

И ежу было бы понятно, что пришло время закругляться. «Иди, приятель, своей дорогой. Не мешай предаваться думам о Рите. Ты дал мне коробок и взамен наслушался забавных историй. Ну а теперь ступай. Иди дальше или возвращайся назад. Что ты здесь торчишь?»

— Вы, видимо, никогда ничего не собирали? Коллекционер выходит из дома только за тем, чтобы как можно скорее вернуться к своей коллекции.

— Собирал. Меня сломала та история в Виндхуке. Споткнулся на мертвой точке и потерял покой… — Он надел перчатки. — Холодно…

— Осень… — проворчал я в ответ. «Что за идиот? Солнце греет, как летом».

Внезапно я почувствовал на своих плечах тяжелые ладони.

— Мне внушает уважение ваше знание готтентотов.

— Читать надо…

— Странное стечение обстоятельств, — начал он поспешно. — Вы подкинули мне замечательную мысль: недостижимый оригинал заменить хорошей имитацией. Да, это удастся. Несколько складок, немного красок… Перекроить нос и уши. Изменю прическу, будете вылитый готтентот.

— Да вы что?.. — закричал я в ярости. — Вы забываетесь! Я попрошу!

Он на шаг отступил.

— Ничего, ничего… Вы были правы. Здесь прелестно. Стоит посмотреть на это еще минутку.

Багрово-золотая волна перекатывалась с горы в реку. Вода переливалась зеленью леса и сверкающей лазурью неба. Действительно, было чудесно.

Яркая вспышка, как в зеркале, отразилась в потоке воды. Может, я успел ее заметить краем глаза? Золотой и багровый тона поразили взгляд. Я перестал слышать шум воды. Приглушенный голос незнакомца долетал еще достаточно ясно:

— Сделаю складки, расплющу нос, удлиню уши… Дам великолепную краску.

Мое тело (без головы) лежало в воде, затопленное по плечи. Краски на склоне пожухли. Солнце куда-то запропастилось.

— Я поставлю ее в свой коллекции на почетное место, в горке красного дерева, за хрустальным стеклом. Табличка будет серебряной с черными буквами. Ты будешь моим готтентотом! Напишу: «Гобандуш, вождь племени Бондель Сварт».

«Я попал в руки идиота. В руки халтурщика, коллекционера-невежды. Именем Гобандуш (в дословном переводе «Блестящая Задница») называют павиана. Где же тут вождь племени? Идиот, одержимый идиот. И кроме того, ему не следовало кричать мне на ухо некоторые вещи. Даже идиот должен выбирать слова. Кто же знает, что еще можно слышать, а чего уже не услышишь ни за какие коврижки?»

Когда волна раздражения схлынула, я попытался вспомнить образ Риты Топ. Хоть время и перестало играть свою роль, я сознавал, что в предыдущем значении его осталось совсем немного.

Перевела Н. Порошина.

КОВЫ-КОВОНЬКИ

Полутемь. Голоса какие-то. За окном башня вроде. Черт, в жисть такой не видывал. Комната незнакомая. И письменный стол, и кресло, да просто все чужое!

Голову ухватил рукой и в щелку между пальцами слежу за чужаками. Двое у дверей, выход, похоже, стерегут. Третий у стола. Этот что-то мне талдычит, остальные знай поддакивают, каблуками щелкают. Мигом смекаю: народ зависимый, верно, подчиненные.

Положение аховое: вся троица в мундирах. Мундиры, эхма, нечего обольщаться, полицейские. Провинциальная полиция, провинциальный комиссариат. Комбинация удручает: полиция и никаких знакомств. В городке со щербатой башней не знаю ни души. Придется налаживать связи. Но с умом и осторожно. Мало ли что переменилось за ночь?

Влип в историю. Увяз обеими ногами. Ночью что-то стряслось. Ну, ладно, ладно… Однако какого лешего вывезли меня? И аккурат сюда? Ба, спрашивает-то полиция. Полиция с чужих ответов кормится. А ты знай припоминай.

Сейчас, спокойно, все по порядку… Вечером я еще дома был. Ужин, два-три телефонных разговора. Отчетливо помню: зельц, селедка в масле. И под селедку. Разик-другой. Когда заводил будильник, снова подал голос телефон. Звонила Дополька фон Ангел. Разговор как разговор. Обычное цып-цып на сон грядущий. Через пять минут отправился на боковую. А будильник? Не помню. Боюсь, запамятовал.

Не раз сокрушалась старушка няня: «Я, чай, не права, но ты отродясь не те сны видишь, которые надо. На таких-то снах далеко не уедешь». Сперва меня посетила Дополька. Что-то читала мне перед сном, следом рванула пожарная команда. Хотел бы пояснить: пожарка у нас — пунктик, полнейший бзик. Город без ума от военных и пожарников. Стоит завыть сирене, все бросаем и бежать. Несемся за огненными машинами что есть мочи.

Разве ж удивительно, что помчался следом и я? Команда летела на пределе. О том, чтобы догнать, и речи не было. Сирены выли дальше, дальше, ну и вконец утихли. Покатили трамваи, автобусы. Нормальное уличное движение отгородило меня от пожарников.

Тут хлынул дождь. Диковинные дожди уже никому не в диковинку. Увесистые капли простреливали шляпы и зонты. Расцвечивали синяками носы. Заметил и продырявленные. Этого я опасался больше всего. Бросился к первым попавшимся дверям. Уборщица протирала зеркальные окна и медные ручки. Ко мне отнеслась сурово.

— Время вышло! Пускать не велено, закрыто.

Гундосила, что контора — не туалет, носятся всякие как приспичит. Ничего путного в голову не лезло, я представления не имел, какая это фирма. На крики тем не менее отвечал криками. Каждый пустит локти в ход, если не впускают. Я дергал дверь, призывал в свидетели законы и приказы.

— А академические четверть часа — это как?

Уборщица, видя, что имеет дело с солидным клиентом, пропустила.

— Что тут можно оформить?

— Ничего. Окошки заперты. Касса под пломбой. Деньги в банк отвезены, если вы за этим.

Я зациклился: хоть тресну, а что-нибудь получу. Что — сам еще не придумал. В дирекции тишина. Только сломанные часы показывали рабочее время.

— А что вы посоветуете?

Пристыженная вниманием уборщица провела меня к автомату за раздевалкой.

— Старье, но еще работает. Авось что из него и выскочит, как опустите жетон.

Автомат выбивался из последних сил. Жетон был брошен, захрустел и заскрежетал изношенный механизм. Верхом валил дым. Автомат фырчал и брызгал кипящим маслом. Потом что-то в нем треснуло, и выпал закопченный лист бумаги на предъявителя. Женщина зыркнула и давай меня начальником величать. Затараторила:

— Место завидное, потому как в торговом квартале, где поесть умеют и здоровье уважают. Но это занятие не про вас. Поди, еще что выдаст. Я щетку принесу, вдарим по нему как по счетчику.

Мы взяли старозаветный короб под перекрестный огонь. Женщина молотила щеткой, а я трубкой от пылесоса. Автомат тужился, исходил дымом, пока, наконец, не выдавил с натугой еще одну бумагу — побольше и с позолотой.

— Тащи, шеф! — гаркнула уборщица. — Это ваше. А мне уж эта, первая. Уличный сортир и тот без женской руки за день прогорит. Для каждого дела сердце требуется и голова. Вы зайдите как-нибудь. Буду очень рада. Пивко найдется и что покрепче.

Ткнув бумагу в карман и попрощавшись с уборщицей, вышел из конторы. Я был уверен, что в нужный момент затарахтит будильник и вызволит меня из «сонного царства». Куча народу проводила там свободное время. Никто не был в претензии. Никого не убыло. Будильник прерывал ход снившегося приключения, и человек возвращался к жизни наяву. Я любил свой будильник. Мне славно жилось под его бесстрастным циферблатом. Замечен за ним лишь один недостаток: слабая пружина требовала ежедневного завода.

А тут на тебе… Будильник молчит. Небо светлеет. Самому мне не выкарабкаться. Вместо знакомых крыш непривычная башня заполнила окно.

Сквозь пальцы разглядывая полицейских, я прикидывал, что делать дальше. Поразмыслив, встал и энергичным шагом двинулся к открытому окну. Первый этаж… Полицейские не шелохнулись.

— Вторая половина тринадцатого века, — выпалил тот, у стола. — Строил башню мой прадед.

— Строил и недурно построил.

Голос прозвучал непривычно. В окне как в зеркале видел я свою идиотскую физиономию и мундир высшего комсостава полиции. Да, физия безнадежно глупая. Повернулся на каблуках.

— Коллега…

— Комиссар Подмухел, инспектор.

Ситуация помаленьку прояснялась. Комиссарова личность показалась знакомой.

— Вот именно. Мы ведь знакомы? Ей-ей, не в горах ли это было? На турбазе, в ливень? Подмухел, вы тогда были с медведем.

— По делам службы, инспектор!

— Вот именно…

Комиссар смекнул, что сейчас не время для воспоминаний. Открыл несгораемый шкаф и выложил папку на стол. Я тыкнул в нее пальцем:

— Скверное дельце, а?

Подмухел притворил окно.

— Очень.

С деланным интересом я листал протоколы, рапорты, информации, донесения, счета. Мундир мундиром, но не ощущал я себя полицейским. Мое прежнее независимое существование приводило меня к умеренной критике полиции. Сколько раз задумывался над газетой: ищут, ищут, а поймать не могут. Дурни. Теперь из-за этого чертова будильника я попал в свои же сети. Оказался по ту сторону барьера. Знать бы, кого ловят в провинции.

— Ну, добро. Подмухел, вот этого я не понимаю. Послушайте: «Нынче в ночь, с пятницы на субботу, сызнова в лесу говорило». Подпись: «Лепус». Кто таков этот ваш Лепус?

— Лесничий, но… — комиссар скривился и пальцем покрутил, над носом, — увы, чуток того. Мы концентрируем любую информацию, так как след обрывается в лесу.

— За лесом я приметил железнодорожную станцию. Что говорит расписание движения?

Подмухел чувствовал себя уязвленным.

— След теряется по  э т у  сторону леса. Пятьдесят шагов вглубь, ни метра дальше. На пятидесятом метре обнаружена сумочка погибшей женщины за номером XI. Я посчитал употребление римских цифр более тактичным.

— Согласен. Пятьдесят метров и ни шагу больше. Что собаки?

— Ничего. И псы, и не псы — ничего… — Подмухел пододвинул фотографию и неожиданно взорвался. — Никогда ничего у нас не гибло, и вдруг получай! Двенадцать человек за месяц!

— Да ведь это дюжина, — проронил я достаточно сурово.

— Шесть пар, тютелька в тютельку, — ввернул сержант.

— Давайте карандаш. Подсчитаем. Двенадцать человек, недель — четыре. По трое на каждую?

— Точно, по трое, — отвечали хором комиссар, сержант и постовой.

— Многовато, коллега Подмухел, право, уж очень много.

— Я подавал рапорт, дело запутанное и гнусное.

— Двенадцать человек вошли в лес средь бела дня и что?

Комиссар развел руками.

— Сквозь землю провалились?

— В земле их нет. За это ручаюсь.

— Так улетели? Испарились? Растворились в воздухе без остатка?

— Точно подмечено, инспектор.

— Вообще-то говоря, — вставил сержант, — коль это не ковы-ковоньки, то невесть что и есть.

Подмухел ужаснулся, бросил на него грозный взгляд. Мне улыбнулся извиняясь. Видать, живут они запанибрата.

— Глупости, чушь.

Сержант с виду был не простак. Назло комиссару я его ободрил:

— Докладывайте смелее…

— Раз наш, тутошний, шел берегом реки…

Я посмотрел на комиссара, тот подтвердил:

— Точно, река имеется.

— Есть, следовательно, и берега. Дальше!

— Значит, шел он берегом, не прошел и ста шагов, как река спрашивает человечьим голосом: «Не знаете, который час?» Этот, кого спросили, заорал: «Скоро двенадцать!» — и бегом в город. За час все об этом узнали. Потом выяснилось, что не река спрашивала, который час, а дамочка одна. Купалась нагишом, чужого парня и застыдилась. Вода в реке чистая, такая прозрачная, камешки можно сосчитать, инспектор.

— А где эти ваши ковы-ковоньки?

— Поначалу все шумели, мол, они. Чему ж еще быть? Река спросит: который час? Ковы и только.

Подмухел торжествовал.

— Браво, сержант. Теперь инспектор в курсе. Думал было, на простофиль напал.

— Когда это произошло? — продолжал я как ни в чем не бывало.

— Давно. Та дамочка уже внуков нянчит.

— Любопытно. Весьма любопытно.

Постовой сгорал от нетерпения. Разрешил я и ему выговориться.

— Шла одна тут по полю против солнца. Смотрит, а две груши-дички в мяч играют. Застеснялись ее и перестали. Мяч куда-то запрятали. Она сама рассказывала. Выяснилось, у докторова сына на том поле новый футбольный мяч потерялся. Слух и пошел, что, мол, очередные ковы.

— У сына доктора тоже внуки?

— Шустер парень. Переходит из класса в класс на одних пятерках, — вмешался комиссар.

Я вернулся к изучению документов дела. Подмухел тревожно ходил взад-вперед, но я оправдывал это беспокойство естественной робостью в присутствии начальства. Я должен был отдать комиссару должное. Ничем не пренебрег. Местная полиция сделала все, что в ее силах. И несмотря на это…

— Двенадцать человек исчезли бесследно. Мотивы не установлены.

— Мотивы отсутствуют, — поправил комиссар.

Акт подтверждал его слова. Гибли люди, но не гибли вещи. Драгоценности и деньги лежали на своих местах. Ничего не исчезло. Было изучено прошлое погибших, проведен опрос среди знакомых, установлены склонности и слабости. По этому случаю всплыли на поверхность пикантные детальки и маленькие пакости, которыми так называемые приличные люди привыкли разнообразить монотонность жизни. Обильный материал был провеян полицией. Результат: куча сплетен, ни единой улики.

Для полного спокойствия сменили персонал пансионата, в котором жили погибшие. Тихий пансионат напоминает в эти часы улей. Повар, поварята, горничные, садовник, начальница и даже дочка начальницы были тактично заменены сотрудниками полиции. Из старого персонала уцелел лишь портье.

Комиссар отдал приказ прочесать лес, рощи, огороды, сады, поля, луга, дороги, тропы, придорожные канавы и лозняк у реки. Специальные наряды следили за железнодорожной станцией, перетрясали багаж, заглядывали в лица, дергали за бороды и усы. С колокольни костела агент в бинокль наблюдал дальнюю околицу. Суровее, чем обычно, контролировались телеги и механические средства передвижения. Подмухел привел в действие гигантскую машину. О любой мелочи — рапорты и отчеты, что свидетельствовало о четком функционировании машины.

— И ничего. Ни единого следа. Результат нулевой. Огромная мельница мелет сорняк.

Комиссар склонил голову.

— Сколько у вас людей?

— Один плюс еще двое. Итого со мной трое.

Я сорвался со стула.

— Подмухел, что за шутки? Трое? А эти, эта мельница?

— Привлеченка.

— Дорогое удовольствие. Кому-то придется оплачивать. Кому? Подмухел!

— Финансы, инспектор, есть финансы. Мы у себя рассчитываемся по-хозяйски. Сегодня люди нам, а завтра мы им… И кой-как концы с концами сходятся.

— А воз и ныне там… в лесу.

— До леса следы четкие, как шоссе. А там хоть плачь. Ищейки вертятся по кругу. Земля вся перерыта. Ни туда, ни сюда. Не за что зацепиться. Ничего, ничего, ни-че-го.

— Были, пропали. Пропали без следа. Улетели. Как — полиции невдомек. Что это значит? Объяснение должно быть.

Полицейские молчали. Повесив головы, изучали носки ботинок. Я догадался, о чем они мыслят.

— Итак, что? Ковы? Ковы-ковоньки?

— Наш человек! — рявкнул сержант.

— Так да здравствует, ура, ура! — тотчас вслед за сержантом заорал постовой.

Комиссар схватил меня за плечи и, несмотря на протесты, расцеловал в обе щеки.

— Спасен! Сегодня я должен был подать рапорт об отставке… — Подмухел выдернул из папки клок бумаги и разодрал на кусочки.

— След обрывается в лесу. А в лесу что-то говорит по ночам… Вот и зацепка. Я хотел бы услышать ваше мнение о лесничем Лепусе.

Комиссар впал в задумчивость на несколько минут, рассудил, что уместно отделаться общими фразами.

— Лепус слывет чокнутым, в молодости будто свалился в погреб на кучу свеклы. Не лечился, не судился. Отчетность, как говорится, в ажуре. Деревом больше, деревом меньше, кто разберется? И грибы у нас не считают.

Сержант:

— Тертый, шельмоватый. Его вся округа знает. Ушлый. О, еще какой ушлый.

Постовой:

— Лепус? Хо-хо… Знает штучки.

— Какие?

— А такие, разные. — Постовой раскидывал мозгами минуту и повторил: — Разные.

Комиссар:

— Факт, о Лепусе каждый судит по-своему.

— Поэтому я хотел бы с ним переговорить.

Комиссар дал указание сержанту. Сержант крикнул постовому:

— Лепуса к инспектору, одна нога здесь! Выдь на двор и покличь. Он в сквере пиво пьет. Повестку завтра получит.

— А пиво у вас ничего?

Комиссар облизал спекшиеся губы. Подчиненные разразились смехом.

— Вы шутите! А где ж лучше?

— Вода качественная, классные спецы. Пивзавод славится на весь мир. Пятьдесят лет традиции, — информировал Подмухел. — Я полагал, о нашем пиве все знают.

Мы переместились в сквер. Столики оказались свободными, только у одного — усач в выцветшей форме лесничего.

— Посмотрите влево, — шепнул Подмухел из-за пивной кружки. — Видите? В зеленом мундире. На левой щеке шрам. Вроде… Но дело в суд не попало. Это он и есть, Лепус.

Я пригласил лесничего на пиво. Он не отказался, но только о фотографии выспрашивал.

— Раз должна быть фотография, то за новым мундиром пойду и в парикмахерскую по дороге загляну. И чтоб не щелкал на ходу или из-под мышки. Не люблю. Что проку от такой работы. Шибко псы любилися, дак дети слепы и родилися. Снимать лучше всего у ратуши или на балконе. Против солнца не ставьте. Как нос припечет, моментом чихаю. После шоколада тоже.

Комиссар оборвал его:

— Инспектор желает вам задать вопросы кое о чем. Слышите, Лепус, что вам говорят?

— Слышу, слышу. На одно ухо лучше, на другое хуже. Вы про Клеопатра? Жаль, что не были с ним знакомы. Ему аплодировали в самых больших городах. Из каждого открытку присылал, дорогую, цветную. Начальник почты за голову хватался. Верить не хотел, что такие места есть на свете. Разлучили войны нас. Нынче не получаю уже открыток. То ли писать перестал, то ли произошло чего. Волнуюсь я. Мало ли что могло статься. Время тревожное для всех, даже для артиста.

Комиссара разбирало. Он пыхтел от злости. Выстукивал ногой какие-то бешеные марши. А я прикинул: пускай старик поговорит. Человек болтает, болтает, и всегда в конце концов чего-нибудь выболтает.

— Познакомились мы под осень. В четверг. Было так: возвращаюсь домой, гляжу — сидит. Подхожу ближе, а он дальше сидит. Ну, я с ним минутку побазарил. О зиме, что, слышно, ранняя будет. Так, в разговоре, он мне приглянулся. Сметливый, ухватливый, уважительный, сразу мне глянулся. Договорились завтра наперегонки бежать. У меня чуть сердце не разорвалось, но примчался первым. Клеопатр только головой вертел. Смекнул, что и я не промах, при мне кой-чего поднабраться сможет. Кончилось воскресенье, вытащил я инструмент во двор и давай наяривать, то неспешно, то весело и грустно. Потом так говорю Клеопатру: «Музыка — штука тонкая. Олуху по гроб жизни не смекнуть, в чем тут соль». Сказал так и вроде забывши оставил инструмент перед домом. Утром чуть рассвело, будит меня такая барабанная дробь, что образа на стене закачались. Ноги сами ходуном ходят. Я башмаки на ноги и во двор! А Клеопатр наяривает! Ай, мастер, подумал я и ни капли не ошибся. Он играл изрядно, разве что быстровато. С одной спешкой у него всю дорогу хлопоты были. Нервен и темперамент, дорогие мои, имел.

— Лепус научил зайца играть на барабане, — пояснил комиссар Подмухел.

Прищурился я — и Лепусу ни с того ни с сего, круто:

— Какая была погода в ночь с пятницы на субботу?

— А такая себе, ничего.

— Ветер?

— То дул, то не дул.

— А если дул, то деревья шумели и вам казалось, что в лесу кто-то есть и переговаривается?

— Гудели деревья.

Мы обменялись с Подмухелом парой слов, в сторону. И:

— Сейчас мы отправляемся в лес. Сержант, Лепус пойдет с нами.

Я, комиссар, а за нами, в нескольких шагах, Лепус и полицейские. На опушке леса Подмухел заботливо взял меня под руку.

— Мы на месте. Это здесь… Далее, за воткнутым в землю прутом, никаких следов. Тут на ветке висела сумочка. Там обнаружен след губной помады на коре. Забавно, будто кто-то нарочно поцеловал сучок. Тут замечены отпечатки туфелек, там валялся окурок, там зажигалка… Прошу, подробный план и фотографии.

Сквозь лупу я изучал деталь за деталью.

— К чему все это? — выговорил еле слышно комиссар. — Ведь вы, инспектор, доподлинно знаете, что ничего тут не сыщете. Ничего более найти невозможно.

Я поднялся, отряхнул брюки.

— Вы правы. Перестанем ломать комедию. Странное место.

— И мне здесь не по себе. Возвращаемся? Впереди — пустынный лес. Следов не было и не будет. Если что и произошло, то именно тут.

— Слышите?

— Ветер.

— Загадочное место, загадочный лес. — Против воли я почти шептал. — Белка!… Что-то ее спугнуло. Прыгнула было и передумала на ходу.

— Боязливый зверек.

— Птицы тоже чем-то взволнованы.

— Знать, чуют грозу. Давайте вернемся.

В эту минуту за нашими плечами раздался приглушенный мужской голос:

— Комиссар…

Я вправо, Подмухел влево: мы моментально кинулись между деревьев. Несколько шагов, и я ощутил холодный пот на спине. Пусто, ни души! И лес наг, видимость — на выстрел. Внезапно крик:

— Стоять, стоять!

Прямо передо мной Подмухел с пистолетом в руке. Комиссар бледен, пистолет дрожит.

— Не стоит стрелять. В этом правда толку ни на грош.

Подмухел пришел в себя.

— Прошу прощения.

— Мы слишком далеко убежали. Никого не видать, ничего не слыхать.

Медленно, озираясь по сторонам, возвращались мы к месту, где пропали следы. Снова:

— Комиссар, комиссар…

— И ты? Что ты тут делаешь?

Я привалился к дереву. Над ухом зазвенел знакомый смех. Я проревел нечто бессмысленное. Комиссар тряс меня за плечо.

— Вы ее знали? Вы тоже?

Прибежали полицейские. За ними не торопясь вышагивал Лепус. Словно не замечая нас, задрав голову, обозревал верхушки деревьев.

— Алло, Лепус!

— «Алло» у нас говорят телефону. А мне «лесничий».

— Послушайте, Лепус, вы в лесу как дома. Толкуют, что все деревья как свои пять пальцев знаете. Видите деревья, на которые птицы не садятся и которых сторонятся белки? Эти деревья росли тут год назад? Полгода?

— Ни год назад, ни квартал назад их в лесу не наблюдалось. Позже пришли. Полиция записала, когда.

— Какому дереву двадцать шесть лет? — Подмухел не мог совладать с нервами. Визжал.

— Березе, — выдохнул я.

— Березе.

Подмухел разинул рот, дыша как рыба, вытащенная из воды. Молниеносным движением вскинул пистолет.

— Бандит! Твои фокусы!

— Ковы, ковы… — бурчал лесничий отрешенно.

Пистолет не выстрелил. Комиссар таращился на пустой магазин.

— Сам заряжал… Где патроны?!

Отбросил оружие. Каблуком втоптал в песок.

— Ковы, ковы, — твердил Лепус с триумфом и благодарностью. Чуть, и перебрался бы на тот свет.

Подмухел обратился ко мне:

— Что теперь? Разве срубить и похоронить по-человечески на кладбище?

Снова ветер расшевелил деревья.

— Пентюх, я тебе рубану…

Голос шел не от нас. Подмухел посинел. Сорвал фуражку.

— А как же? Пересадить? На кладбище? А то в парк? Березу я хочу забрать к себе. В сад, под окна. Я должен взять ее любой ценой! Слышите? Любой ценой!

— Коллега, — я отвел его в сторону, — опомнитесь и возьмите себя в руки. Подумайте, жена, дети… Что об этой березе скажет общественность?

— Хочешь сам ее забрать…

Я пожал плечами. Лесничему:

— Вы сюда часто заглядываете, да? Мы вверяем деревья вашей опеке. Мы понимаем друг друга, Лепус…

— Может, деньги? Что другое? Скажите! — У Подмухела сдали нервы.

— А что другое? — Лесничий махнул рукой. Потом, что-то припомнив, добавил вполголоса: — Эта старая сосна просила запретить собак выгуливать. Льют ей на ноги.

— Я прикажу огородить, куплю сетку и сам покрашу импортной краской. Инспектор, какой цвет был бы уместен? Может, разноцветными полосами?

— А к чему огораживать? Закрывать? Стоят тишком, рядком, без ветра не шумят… Коли сетка, так калитка, как калитка, так и ключ. Чего стоит лес за забором? Не надо, господин хороший.

Лесничий приложил руку к козырьку и побрел домой. Через пару минут ушли полицейские. Подмухел дал им увольнительную до конца недели. Наконец и для нас пробил час. Комиссар спрятал испачканный песком пистолет в кобуру:

— Не откажите отобедать с нами. Жена отменно готовит.

— Я желал бы на некоторое время снять комнату в городе. С видом на лес, если можно…

— Я ничего не знал, что и вы… — выдавил Подмухел с подкупающей искренностью. — Она рассказывала мне о каком-то слесаре, а о вас и словом не обмолвилась.

Добродушный олух, что ты знаешь… Что вообще ты можешь знать о Допольке фон Ангел? Я не обо всем понятие имею, куда уж тебе?

— Я хотел бы остаться здесь до окончания дела.

Комиссар резко остановился.

— Вы еще надеетесь?..

Я не отзывался, Подмухел заткнулся, перестал спрашивать. Мы одновременно оглянулись. Лес стоит как стоял. Там еще ничего не переменилось.

Перевела М. Шилина.

ВЕТЕРАНЫ

По ночам нам снятся ракеты, но ездим мы поездами. В поезде, на вокзале или неподалеку от вокзала все время что-то происходит. Потому что люди ездят. Ездят без меры. Прутся в поездах с таким напором, о котором нашим дедам и прадедам и не снилось. «Народу больше, чем людей!» — ворчат старые крестьяне при виде постанывающих от напряжения паровозов. «Такая машина, — говорят они, — могла бы много хорошего сделать в хозяйстве, если бы не должна была, как дура, мотаться туда-сюда…» Мания езды продолжается, но когда-нибудь «молодой специалист» возьмет в руки карандаш, засучит рукава, помножит, прибавит и разделит. Свернет мании шею и придумает действенное средство от дорожной лихорадки. Подсчитано, что если бы удалось использовать энергию, которую жители Европы тратят в течение дня на перемещения, то Альпы можно было бы передвинуть в более красивое место.

Ездят и томятся. Едят крутые яйца и снова томятся. Оббивают себе бока мешками и так толпятся, что нормальный человек вынужден стоять на одной ноге. Вот если бы спросить: «Эй, ты, куда тебя несет? Зачем паровозу сердце портишь и рессорам жизнь сокращаешь?» В нашем купе, по инструкции восьмиместном, у окна сидит женщина. Сидит у окна, но на пейзаж даже не посмотрит. Зачем она вообще едет? Ни красивая, ни молодая. С тем же успехом могла храпеть дома. Рядом с женщиной молодой человек с покрасневшими глазами и потными ладонями. Он крутит мельничку, подтягивает носки и непрерывно вздыхает. Здесь и слепому видно, к кому он едет и зачем… За горами, за долами тоже вздыхает и ерзает вспотевшая девица. Разве молодой человек не мог бы решить этот вопрос неподалеку от места проживания? Ну, скажем, на расстоянии двух трамвайных остановок? Худой мужчина спешит в центр по делам. Такой же доходяга с подобным портфелем едет по второму пути в противоположном направлении. Три человека следуют на праздники. При наличии доброй воли они могли бы передвинуть праздники в своих семьях на более спокойное время, когда пройдет предпраздничная горячка. Об экскурсии харцеров я уж не говорю. В мое время харцеры учились вязать узлы, а на экскурсии ходили пешком. На верхних полках должен лежать багаж, а не харцеры. А один едет только потому, что билет нашел, а продать его не успел. Две женщины едут к портнихе. Третья везет пикули. С нами ехали еще два мужчины, но их забрали люди в мундирах. Они заспорили о том, как выглядит обратная сторона Луны. При помощи харцеров мы выпихнули их в коридор и там, пока не прибыла милиция, показывали, где кто у кого находится. Если бы они подрались перед отъездом, то сэкономили бы на билетах. И так почти каждый. Если бы с пассажиром поговорить, продискутировать вопрос о поездке, то многие бы от кассы отошли и спокойно вернулись домой.

Что же касается меня, то я еду за тазом для варенья. Его должны были нам привезти неделю тому назад, а тут уже вторая проходит, а таза не видно. Ценная вещь, если попадает людям в руки, прилипает как к смоле. Попутно мне хочется погулять в окрестных рощах. Я слышал, что до войны в тех местах росли прекрасные елочки.

Я еду окольной дорогой, растягиваю время и растягиваю путь. Я знаю, что через час останусь в купе один. Мои попутчики поедут дальше по основной магистрали к вымышленным целям и придуманным делам. Толпа утомляет, но хуже всего — зануды.

Я это хорошо знаю, потому что у моего приятеля был дядя, который все, что хотел сказать, предварял фразой: «Когда я, слышь, был у той Адели…» Без Адели он не мог ответить ни на один вопрос, о времени, здоровье, годе рождения, ключах, на любой бытовой вопрос. Аделя врезалась ему в память и сидела в ней полстолетия с лишним. Однажды дядя сказал: «Когда я был у Адели» и умер. Аделя перестала смешить. Теперь она начала волновать.

Я избегаю людей, опутанных воспоминаниями и переживаниями. Я смываюсь от зануд, которые говорят только о своем. Если вернется мода на камины, я сяду в удобное кресло, вытяну ноги к огню и только тогда разговорюсь на полную катушку. Есть что рассказать. Рассказывая, я буду делать вид, что не слышу, как молодые договариваются за моими плечами: «При счете «три» — засунем старика в холодильник!»

Зануда в поезде — это самое плохое, что может быть. Все начинается невинно. Купе уже пустое. Наконец я сижу возле окна, смотрю на голубое небо, на солнце, на раскисшую землю. Весенняя погода перешла в район зимы. Ни сугробов, ни смытых мостов. Поезд едет как по столу. Видно, рельсов хватает. Иногда станция, иногда полустанок. Минутная остановка, гудки, свистки и опять айда, давай, трогай. На последнем полустанке в мое купе вошли две девицы. Никакие, но молодые, и все-таки — девицы.

— Пожалуйста, очень приятно, — сказал я и закрыл глаза. Мне вспомнилось то да се. Я улыбаюсь своим воспоминаниям. Вдруг дверь опять открывается. Смотрю, отчаяние. В купе ввалился типичный зануда. Он обошел весь вагон и, разумеется, ему везде не понравилось:

— Добрый день. Можно?

— А если я скажу «нет», вы выйдете?

Он сделал глупую мину и вжался в угол. Я рассматриваю зануду исподлобья. Этот нам покажет. Уж так в поездах повелось с сотворения мира. Один зануда, только машинист свистнет, достает провизию и начинает набивать пепельницы яичной скорлупой. Второй и километра не проедет молча. Оба вызывают отвращение, но сказать ничего нельзя. Касса выдает билет каждому и экзаменов по правилам хорошего тона не устраивает. Я сижу тихо, жду, что из этого получится. Девушки таращат глаза, открывают рты. Ничегошеньки не понимают. Девушки попались абсолютно глупые. И я начинаю по-другому, весело. И все только для того, чтобы упредить удар зануды, заткнуть его, прежде чем тот раскроет свое хлебало.

— Собачья погода, — говорю я, — какое счастье, что мы едем в Африку. Там бананы и тепло.

Девицы переглянулись и закричали:

— Это не тот поезд, вам нужно пересесть!

А я давай смеяться. Потом рассказываю, что случилось с одной дамой, которая села одному мужчине на колени и так ехала некоторое время.

— Веселая история и мораль в ней неглупая.

Девицы пошептались и перешли в другое купе.

— Бабы с воза, кобыле легче. Что вы на это скажете?

— Ничего.

Болтун протер окно и уткнулся в него носом.

— Вы — ничего, а я скажу так: молодо-зелено. Закурим?

Он соврал, что не курит, и сделал вид, что дремлет. Вжал голову в спинку дивана. Прикидывается уснувшим и свистит носом. Но меня на мякине не проведешь. Я знал, что у него чешется язык и что долго он так не выдержит. Мне стало болтуна жалко. Пусть болтает. Меня не убудет, а ему принесет облегчение. Когда человек слишком долго сдерживается, его раздувает и он лопается.

— Вам ехать удобно, да? — крикнул я болтуну в самое ухо.

Тот вскочил.

— Что, что, что такое?

— Ничего особенного. Я спросил, удобно ли вам ехать? Вы садитесь.

— Я думал, чемодан упал. От узловой опять будет людно.

— Может быть по-разному. Зачем заранее расстраиваться? Давайте по яичку. Отказываетесь? Что за церемония? Что вы? Движение возбуждает аппетит. Вы думаете, я первый раз еду?

Выкручивался, мерзавец, отказывался. Притворялся, что ему яйца вредны. Но я взялся за него как следует, и он съел два яйца, проглотил их как индюк. Потом опять вжался в угол и осоловевшими глазами уставился в пейзаж.

— Да, конечно, красивые края, хотя я лично люблю местность более гористую. Равнины монотонны. Люди, как вам известно, делятся на сторонников гор и на энтузиастов моря. Это деление естественное, всякое другое — искусственное. Я предпочитаю горы. А вы? Говорите откровенно. Если бы все люди были одинаковыми, было бы ужасно скучно. И не было бы ни рыбаков, ни моряков. Одни горцы! Забавно. Я горячо агитирую вас за горы. Воздух, виды, кровь очищается и кора головного мозга дышит полной грудью. Море тоже хорошо, но на мой вкус слишком низко. Икота? После яиц? Абсурд. Может быть, кто-нибудь вспоминает, а может, это сердечное. Я забыл о соли, соль на сердце действует плохо. Отводит воду. Как у вас с сердцем? Средне, да? Ну, давай еще по яичку на здоровье! Очищу и посыплю солью и перцем. На яйцах мир стоит, хоть это кажется и смешным. Пошло? Ну, я же говорил. Сейчас хорошо бы кофе. Термос пустой… На станции сбегаем в буфет. Теплое пиво поставит вас на ноги. Где здесь ближайший буфет?.. Сейчас скажу. Лесок, там деревня, над деревней башня костела. Все сходится, еще немного и станция. Эти места мне знакомы. Пришлось повоевать… Вам, кажется, тоже? Все седые отбарабанили свое. Вот и мост. Раньше был деревянный. Сколько здоровья мне стал этот деревянный мост! Последний мост на реке. Все остальные взорвали саперы. Вы слишком хлюпкий для сапера…

— Интересно, — буркнул болтун, пользуясь небдительностью икоты.

— Да, очень, очень. Подъезжаем, уважаемый, к той деревне с колокольней. Ночь, холод. Отступаем, но отступаем в порядке и спокойно. Впереди наши отряды, а сзади сильное прикрытие. Ночь, в воздухе покой. Запах отличный. В сапогах навоз. Вдруг — выстрелы. Стучат винтовки, потом пулеметы начинают подливать масла в огонь. Колонна сходит с дороги. Садимся в кювет. Жужжание длится несколько минут. Лотом удаляется и затихает. Входим в деревню. Деревня ничего себе. Я вхожу в каменный дом. Заглядываю на кухню — что за сюрприз! Вы тоже старый солдат, вы поймете и оцените. В печке огонь бузует, а на плите, в горшке, подпрыгивает курица величиной с индюка. Бульон свербит в носу. В животе уже слышна серенада. Дом пустой. Хозяев распугали выстрелы. Возле горшка военная ложка. Под стеной вещевой мешок и какие-то военные манатки.

— Горшок голубой.

— Голубой, — согласился я неохотно, потому что я не люблю, когда меня перебивают. — Съели мы курицу, запили бульоном. Парим ноги, сушим портянки, хвалим деревню и ложимся наконец спать. И тут вдруг вопли, тревога. Что оказалось? Какой-то проклятый кретин поджег на реке мост. Вместо того чтобы поспать пару часов, взяли ноги в руки и айда искать переправу. Бродили целую ночь. Зубами вытаскивали из воды снаряжение. Вот видите, и один идиот может людям попортить крови. Даже на войне.

— Он поджег, потому что ему приказали.

— Икота прошла, поздравляю.

Болтун покраснел.

— Сжечь мост — это не шутки. Ни взрывчатых веществ, ни бензина, ни нефти. Дают тебе пару снопов соломы, ведро смолы и говорят: «Поджигай». Семь потов с нас сошло. В моем распоряжении пять людей и ни одного сапера. Потому что я, извольте знать, стрелок, а не сапер. Это был мой первый мост в жизни. Кто дела не знает, не должен обзывать людей кретинами.

— Надо было ждать, пока ситуация прояснится. Вы же знали, что мы идем за вами? Вы думали, что у нас ночью выросли крылья и мы со всеми пожитками на другой берег перепорхнем?

— Перестрелка выглядела грозно. Говорили, что вас разбили и от переправы отбросили.

— На то и война, чтобы стрелять. Уланы полезли на свою пехоту и, прежде чем договорились, сделали несколько приветственных выстрелов. Вот и вся грозная перестрелка. Хороший солдат сам производит грозные выстрелы. Так меня учили. Неприятельские выстрелы ему до одного места.

Болтун был свекольного цвета.

— Хорошо умничать с того берега.

— Да?.. Послушайте. Надо было выслать патруль и обследовать берег реки. От страха у вас ум за разум зашел.

— А почему пошли в сторону? — заорал болтун. — Почему не выслали разведку в направлении зарева? Мост горел как из милости. Ребенок мог загасить.

— Ладно вам. Все были уверены, что неприятель разогнал вас на все четыре стороны, вышел к реке и поджег мост, чтобы обезопасить себя от нас. И еще я вам скажу: война — это занятие для взрослых. Оставим детей в покое. Ребенок не для того, чтобы после вас мосты гасить, уважаемый бывший стрелок.

Тем временем поезд выехал на мост. Под ним промелькнула река, грязная, как помои. Мы со свистом приближались к станции, где нас ожидала пересадка. Портфели с полки мы стаскивали молча.

Болтун заметно обмяк. Сказал примирительно:

— Мы квиты. Вы съели мою курицу и позаботились о рюкзаке. В нем было полбанки тушенки и плитка прессованного кофе.

— Возможно. Кофе при случае я вам поставлю. Курица в бульоне мост не сквитывает. Мост, это, знаете ли, мост. Мосты и до войны на улицах не валялись.

Я хотел добавить еще несколько слов, но болтун схватил портфель и выбежал вон. Я избавился от болтуна по-хорошему.

Пересев в местный поезд, я поехал дальше. Родных я застал в предпраздничных хлопотах. Они натирали полы мастикой.

— Я только за тазом, — объявил я, целуя всех по очереди. — Не обращайте на меня внимания, дорогие.

Я сел за стол и, для того чтобы избежать церемонии, добавил:

— У вас всегда была отличная свекла с хреном. Постной свининки я, может, и съел бы кусочек, но ничего не ищите специально. Пусть кто-нибудь из ребят сбегает за елкой, а вы садитесь, потому что я не принес угля, чтобы самому сидеть. Расскажу, как я ехал… Вынесите эти тряпки и бутылки. Скипидар со свининой не в ладу. Тарелка есть, вилка есть, нож есть… Меня учили, что тут должна стоять рюмка. Вот, пожалуйста, нашлась и рюмка. Садитесь, зимовать у вас не собираюсь. Кто хочет слушать, пусть не откладывает на завтра. У вас нет скатерти. Этот замучил меня простыней: странные на ней пятна, видите ли. Значительно лучше и приятней, чем некоторые. А со здоровьем как? Физиономии вытянутые, скривившиеся. Наверно, опять требуха? Ну, так под требуху… Ну, что с елкой? Может, кто-нибудь сбегает за парнем и напомнит. А теперь слушайте. Ну кто там так галдит? Пылесос? Позор! Я должен перекрикивать машину. Ну, поехали мы значит. Вроде едем, но останавливаемся у каждого семафора. Вот я и думаю, что приключится на этот раз, потому что в поездах всегда что-нибудь случается…

Я рассказываю, а родичи сидят как кролики, слушают. Я прерываю на минуту рассказ, напоминаю:

— Таз вычистить, а то стыдно из порядочного дома в другой город грязь возить.

Потом я возвращаюсь к теме. Принимаюсь песочить болтуна. Объясняю родичам, что и как, потому что в каждом рассказе должна быть мораль, как в маринованной сливе косточка.

Перевел Вл. Бурич.

КАРНАВАЛ

Вначале она все время говорила: «Ну, пожалуйста…» — напевала марши и вальсики, ссылалась на устав. Звали ее Фумарола, она была сержантом морской пехоты, ее новый мундир пах нафталином.

Мы познакомились на карнавале. Среди искрящихся раскаленных белых стен, под лазурным небом, среди розовых и алых цветов, на фоне сотни оттенков зелени, я рассказывал Фумароле о Соломоновых островах.

— У каждого есть свой остров счастья, — шептал я, гладя ее смуглую руку, — и ничего с этим не поделаешь.

В сумерки короткие тропические ливни барабанили по крыше. Ночи были влажными и душными. Небо позолочено блеском звезд. На лицах блестели капли пота. Тогда я так себе представлял росу любви. Я все с большим воодушевлением рассказывал о далеких островах. Фумарола молчала. В какие-то моменты она становилась мне такой же далекой и чужой, как эти чертовы острова, о которых я говорил с упорством маньяка.

А в городе — балы, гирлянды, хороводы, букеты, фестивали, игры, танцы и турниры. Об обычной одежде жители города забыли. Нормальной одеждой стал карнавальный костюм. Карнавал в Упании длится сто лет. А может быть, даже и дольше.

Любовь расцвела с буйностью агавы.

— Ты чудесно пахнешь.

— Дураки, ни один мне этого не сказал, — промурлыкала Фумарола и опять удалилась на тысячу миль. Комплимент, который она отпустила минутой позднее, привел меня в ужас и оцепенение. Несмотря на все это, между нами еще ничего не склеилось.

Мы решили уехать. Упания расположена на берегу большой реки. Ночью, когда смолкают барабаны и свистульки, когда расходятся по домам уставшие оркестры, когда уже только свистки переговариваются между собою, сквозь закрытые ставни проникает шум большой реки. Теплый ветер шелестит в муслиновых занавесках, щекочет кожу, не дает сидеть на месте, заставляет открывать настежь двери, ставит приезжих в положение, противоречащее местным законам.

— Фумарола, мы уезжаем!

— Закрой дверь, а то что-нибудь влетит.

— Мы поплывем вверх по реке, мы будем счастливы! Фумарола, бежим на пристань!

— В это время суток можно прогуляться только в одно место. — Фумарола встала и заперла дверь на четыре оборота. — Ты еще ничего не знаешь.

— Значит, завтра…

— Трудно с билетами.

— Я знаю Будзисука!

— Ты? Будзисука? — Фумарола махнула рукой и повернулась спиной.

— Фумарола, почему ты мне не веришь? Я привез рекомендательные письма от Сукота. Мы вместе учились. Приятели, кореша. Фумарола!

— Ну, чего тебе? Я хочу спать.

Я сел в плетеное кресло возле кровати. Слишком рано я вылез со своей любовью, как агава. Решительно ничего еще не клеится.

— Но склеится, Фумарола…

Она ответила демонстративным похрапыванием. Я плакал слезами ревности, а Фумарола спала как убитая. На правом боку, с подобранными к животу ногами. Короткая ночь тянулась бесконечно. Я с трудом дождался утра. Растрескавшаяся лоза кресла щипала и колола. Никогда раньше мне не было так грустно.

На рассвете Фумарола вскочила, автоматическим движением протерла блестящие пуговицы и натянула мундир. На мое предложение ответила очаровательной улыбкой.

— Пиши заявление. Иду за билетами. Может, нас пропустят на теплоход.

Мои усилия достать билеты наткнулись на огромные трудности. Проблема оказалась более сложной, чем я себе представлял. Я вынужден был послать телеграмму Будзисуку, Вскоре пришел очень вежливый ответ. Будзисук приглашал к себе и обещал, что даст знать куда следует, чтобы ускорить наш отъезд. Слово свое он сдержал.

В пятницу я лежал на диване и отмахивался от мушек, похожих на наших оводов. День был исключительно жаркий. Мушки кусали до крови. Фумарола вбежала в комнату с бумагами в руках. Я бросил полотенце и сел.

— У меня билеты, билеты! Мы вместе!

— Фумарола!..

Фумарола обняла меня за шею и очень нежно прошептала:

— Теперь я уверена: мы будем любить друг друга. Знаешь где?

— На пароходе!

— Ты угадал, — и она с силой прижалась ко мне, — только чтобы не очень укачивало…

Оркестр весело играл, пока мы шли через город в порт. В порту нам указали на пустую площадь, прилегающую к набережной. На шестой день пришел старый моряк. Похлопал меня по плечу и большим пальцем показал на стоящий на якоре корабль.

— Я сразу обратила на него внимание, — шепнула Фумарола. — Я знала, что это наш корабль.

В порту стоял только этот пароход. Счастье, как хорошее вино, вступило в ноги. Шаг за шагом я приближался к трапу. Фумарола согласно обычаю держалась немного сзади. Капитан приложил руку к козырьку, из громкоговорителя полилась бодрая мелодия. И прежде чем я успел пожать руку бравому капитану, раздался испуганный крик Фумаролы.

Что-то треснуло, как будто над головой разорвался снаряд. Ужасная боль и непроглядный мрак. «Бог покарал меня и мою любовь…» — молнией пронеслось в голове. Путешествие началось ужасно, хотя и с музыкой.

Наш корабль называется «Торкаток»,

Наш корабль, наш корабль,

наш корабль «Торкаток»!

Гей, «Торка»,

Гей, «Каток»!

«Торка», «Торка», «Торкаток»!

Мы плывем. По обеим сторонам равнина. Правый берег зеленый, левый темно-синий.

— Люди долговечны, реки преогромны и в среднем течении широки как море.

Капитан Макардек развлекает меня беседой. Прикрыв глаза, я слушаю профессиональные объяснения:

— Порвался бом-шпиль. Если бом-шпиль порвется, бом-марс-штанга летит, потому что ее уже не держит левый шпринг бом-шпиля. Шпрунги должны быть дубельтовые. Оборвалась бом-марс-штанга и упала вместе с бом-марс-штанг-зайтлем. Так это и случилось. Зайтель наделал много бед, но виноват был шпрунг.

Я улыбаюсь и поддакиваю.

— Бывает, случается. Закажите усиленные шпрунги.

Макардек ударил кулаком по колену.

— Каждый год обещают. Теперь я им покажу. Я им задам!

Я отвечаю сонно:

— Обязательно подействует.

Капитан понял. Еще раз извинился и пошел к себе. Он обещал лекарство, «которое должно помочь».

Два винта движут нас против течения. Палуба вибрирует, мой шезлонг дрожит. Влажный ветер сдувает запах смазочных масел, сталкивает на воду верещание репродуктора.

— …«Торка», «Торка», «Торкаток»!

Я не протестую. По всей вероятности, репродуктор надрывается в мою честь. Второй источник шума мы тащим за собой. «Торкаток» буксирует барку с передвижной мастерской.

— Путешествие длинное, но ничто не остановит меня в пути, — похвалился Макардек, когда я спросил его о причине стука. — У меня такие ловкачи, что любую часть выкуют на наковальне. Из ведра трубу сделают, а из заступа — винт. Сделали бы и шпрунги, но на изготовление шпрунгов нет разрешения.

Жесть бренчит, сталь звенит, молот бьет по железу, а вдобавок ко всему что-то скрежещет и скрипит. Голова прямо раскалывается. Еще немного, и она бы действительно раскололась. Во время посадки я получил в лоб зайтлем. Бом-марс-штанга упала на грузчика.

— Голова грузчика разлетелась, и мужику крышка! — крикнул кто-то из экипажа, увидя, что стряслось.

— Эй, младший сержант, — кричали с берега — сейчас же бушлат в воду, а то не отстирается! Как он нас забрызгал, что же надо было иметь в голове?

Когда я пришел в себя, капитан Макардек вручил мне письменное соболезнование команды, от судовладельца и от механиков с барки. Несколько слов самым сочувственным тоном он добавил также от себя.

— Фумарола… — прошептал я.

— Тише, тише, не волнуйся. Багаж я сберегла. Ничего у тебя не украли.

— Фумаролочка, как ты…

— Здорова, здорова, и еще как! Солнце греет, ветер щекочет, я сама с собой ничего поделать не могу. Нескоро дождусь я радости. От тебя мокрое место. Заграничная голова, а так быстро испортилась!

У Фумаролы дрожали губы, но она все время пыталась легкомысленно шутить. Но ее шутки были такими же, как мои восторги, когда я однажды наткнулся на уже месяц не стиранные трусы. «Мне плохо, — подумал я, — это мне напомнило прошлое». Нервозность Фумаролы дала мне богатую пищу для размышлений. Удачным обмороком я прервал разговор. «Оборвалася бом-шпиль…» — гласит официальная версия. «Оборвалася, ведь шпрунги…», и поэтому железный лом прошел в сантиметре от меня? Хм… Этот случай нравился мне все меньше. Из вежливых писем было трудно понять, кто поврежден, пассажир-иностранец или флагманское судно «Торкаток».

Гей, «Торка»,

Гей, «Каток»!

Река называется Каток. Пейзаж не меняется, берега по-прежнему пологие, мы плывем на огромных распростертых крыльях. Вот уже капитан вызвал по радио врача. Вот от пристани отчалила к нам моторная лодка, везущая доктора, капли, пластырь и термометр. Я чувствую себя лучше, хотя у меня на голове шишка величиной с большую картофелину. Фумарола лечит меня по-домашнему: прикладывает к шишке разливательную ложку, взятую на время в кают-компании. Металл быстро нагревается, поэтому Фумарола охлаждает черпак в бадье. Бадья — голова, голова — бадья, вот и все разнообразие так неудачно начавшегося путешествия. Над головой трепещет полосатый тент. Я не могу собраться с мыслями. Ну, к тому же и этот черпак…

— Фумарола, положи черпак, а то я сойду с ума. Мне кажется, что ты залезаешь им мне в голову, как в горшок с супом. Сначала выберешь из головы жижу, потом начнешь выбирать гущу, и тогда мне конец. Гуща в голове самое важное. Фумаролочка, а что было до путешествия?

— Хлопоты.

— Это я помню четко. Фумця, а какие это были хлопоты?

— Разные.

— Хм… А что еще?

— Мы ездили в город на карнавал. Играли в разные игры.

— А как я себя вел, прилично?

— Задавал наивные вопросы, но не скандалил.

— Откуда эта тревога? Фумарола, откровенно говоря, я немного боюсь.

— Затем и бьют по голове, чтобы люди боялись.

— Фумарола… Намекаешь? Ты, наверно, шутишь? Скажи, что шутишь! Скажи, что во всем виновата перемена климата или путешествие на теплоходе. Скажи, что тебе стоит? Молчишь?

— Молчу.

— Ты очень усложнила ситуацию. Собственно говоря, почему мы плывем вверх по реке?

— Нас пригласил Будзисук. Мы должны были любить друг друга в каюте, на палубе и под мачтой. Эх…

— Плывем, потому что у нас есть билеты… Ну и качка, это корыто качается как пьяное!

— Ни ветра, ни волны́… Эх…

В эту минуту я почувствовал на голове приятный холод.

— Черпак?

— Полотенце. Черпак я отнесла в камбуз. Он нужен поварам, так как в котел что-то упало и они не знают что. У одного из стюардов пропали туфли, они ищут их по всему кораблю.

— Ты была на кухне? Жаль… Я так хорошо поговорил, мне показалось, что это мы с тобой так приятно поболтали.

— Перестань разговаривать сам с собой. В таком разговоре оправдаться труднее всего.

— И точно, потому что нет оппонента.

— Плетет, мой чудак, и плетет. Привязалась горячка, а врач по пути рыб рукой ловит. Ох уж этот врач, он так спешит, что хочется ему морду набить. Палка по нем плачет!

— Я немного вздремнул, Фумочка. Мне приснилось, что шишку у меня украли. Увы, шишка осталась…

— Немного даже выросла, паскуда. После обеда я снова принесу ложку. Металл лучше всего. Он вытягивает горячку, а когда горячка пройдет, то и опухоль уменьшится. Луна в полнолуние тоже против шишки помогает.

— Фумарола, откуда ты все это знаешь? Я спал, а ты ходила на медицинский факультет? Мне очень стыдно!

— Я советовалась с шеф-поваром. Умный человек. Два года был главным врачом в районном городке. Кого он там только не лечил!.. О каких болезнях он мне только не рассказывал!..

— Прости, но я не понимаю. Зачем капитан вызвал врача по радио, если у него под боком есть великолепный, как ты говоришь, специалист? Честное слово, я ничего не понимаю.

— Потому что ты не хочешь понять, ты все делаешь назло. При всем своем желании капитан не может повернуть время вспять. Год тому назад нынешний шеф-повар лечил кого ни попало. Год прошел, и разрешение на врачебную практику кончилось, потому что врача перевели по службе на должность шеф-повара. Понимаешь? Врачом сейчас он не является. Сейчас он следит за изготовлением пищи и далек от разбитых голов и эротических дезертиров. Хорошо было бы, если бы к пациенту пришел шеф-повар в белом колпаке и сказал: «Разденьтесь, пожалуйста, на что жалуетесь? Высуньте язык и скажите а-а-а». Смешно! Страшно подумать, что могло бы получиться из такой шутки.

— Бом-марс-штанг-зайтель разбил мне голову, а тебе заодно перекрутил шарики. Фумарола, я люблю тебя больше жизни, но подобной чепухи я не могу слышать, не промочив горла. Фумочка, подойди, пожалуйста, ближе, мне очень плохо… Где твоя ручка?

— Мы не одни, — шепнула Фумарола. — Может, ты, наконец, встанешь? Сразу почувствуешь себя лучше. Уменьшится давление на шишку. Встань, любимый, если человек залежится, даже лучшее лекарство не поставит его на ноги. Я не выношу мужчин, впустую тратящих время. От одного их вида мне делается плохо. И тогда я говорю не по делу, потому что мужчина должен быть мужчиной. И косить, и любить.

Фумарола сделала многозначительную гримасу. Поэтому я встал и, опираясь на плечо моего сержанта, подошел к балюстраде. На нижней палубе дети играли в оригинальную игру.

— А это что еще такое?

— Не узнаешь? Котик. Знаешь, когда я была маленькая, продавали собачек, зайчиков, мышек и крысят, но я всегда мечтала именно о такой прелести. Продавали также и большие игрушки. Но они стоили больших денег. Всех игрушек в магазинах не выставляли. Богачи забирали их в свои квартиры прямо с фабрики. Я смотрю на котика — и вижу свое детство. А ты? Ну да, ты всегда видишь что-то другое!

— Фумарола, что это значит? Из чего это сделано?

— Из кота, из настоящего кота. А ты думал, имитация? Нет! Настоящие кошачьи косточки на резиночках и пружинках. Смотри, как он крутит головой, как машет хвостиком на все стороны и ставит лапки, как живой! Я бы с большой охотой поиграла, прекрасный котик, чудесный!

Дети, ползая на четвереньках взад и вперед, таскали кошачий скелет. Мальчики скалили зубы. Один рычал и изображал собаку, второй палочкой бил по кошачьему черепу. Девочки каждую минуту хватали котика и, прижав, убаюкивали, как куклу. Мальчики пробовали оторвать хвост, но пружина держала его прочно. Кот был хорошего качества.

— Несчастные дети. Да, Фумарола, очень несчастные дети.

— Несчастные? На «Торкатоке» путешествуют самые богатые жители Упании. Ты опять заговариваешься.

— Фумарола, Фумарола… Верь мне, несчастные, хорошие дети. Действительно ли они хорошие? Не знаю.

— Конечно, конечно, это очень меткое замечание. — Капитан Макардек зашел к нам с тыла и вмешался в разговор. — Я собственными ушами слышал от одного крупного деятеля, что дети хорошие. Прошу ко мне. Закусим и побеседуем. Лекарство ждет.

Протяжно завыла сирена.

— Мы приближаемся к Акуку. — Макардек показал на едва заметную точку на горизонте. — Уже виден памятный обелиск. Не надо таращить глаза. Мы подплываем ближе.

— Акук? Минутку, что за Акук? — спросил я, силясь вспомнить что-нибудь по поводу Акука.

— Можно сойти с ума, ты все тянешь время! — вздохнула Фумарола. — Разве тебе не все равно? Ты что, сдурел? Кто об этом Акуке слышал?

— Прошу ко мне. У меня есть великолепная подзорная труба, найдется и бинокль, рассмотрим обелиск, поговорим за столом. Я, сударь, свое дело знаю. А тех, кто думает иначе, я немедленно переделаю в игрушки. И будет тишь, да гладь, да божья благодать. Сержант, поддержите гостя. Смелее, любезный, еще несколько шагов.

После этих слов мы вошли в капитанский салон. Макардек крикнул, чтобы выключили громкоговорители. Увы, в громкоговорителях что-то заело и выключить их не удалось. Громкое стрекотание затрудняло беседу. Фумарола сразу же попросила подзорную трубу.

— Фи, торчит себе и торчит, но какой маленький… У нас в Упании о таких мелочах вообще не говорят. У нас столичный размах. Я, например, без ума от цветов.

— Эх ты, подофицерская… — Макардек скверно выругался и протянул лапу.

— Старый волокита! — Фумарола прыснула и легким ударом смахнула с колена руку капитана.

Я с облегчением вздохнул. Я подумал, что должен буду дать капитану по физиономии, а чувствовал себя неважно из-за шишки и избытка впечатлений. Фумарола хлопнула в ладоши и полностью сняла капитанскую обиду. Непринужденная и вежливая беседа пошла дальше.

«Хум, хум, хум!» — гудит «Торкаток».

— Акук слева, Акук справа! — оповещает впередсмотрящий из корзины на мачте.

— Экзотика, — смеется Макардек и разливает суп.

Мы плывем, плывем… «Торкаток» вибрирует, трясется, напрягается. Трудно попасть ложкой в рот. Суп плещется. Стекло звенит. Капитанские медали бренчат. Шнелькорб подперт, бубелейны натянуты, а Акука пройти не можем, и все тут.

— «Каток» большой, течение сильное. Нас немного крутит.

Дрожание судна скверно влияет на мою разбитую голову. Шишка отбила аппетит. Суп мне не нравится, хотя он и жирный, и полон всякой всячины. В тарелке я обнаруживаю какие-то подозрительные частицы. Я закрываю глаза и глотаю, чтобы не огорчать Фумаролу. Она очень огорчена, что у меня нет аппетита. Фумарола уговаривает меня, в каждую ложку она вкладывает частицу своего сердца.

— Надо есть. Я знаю, ты не любишь разваренную ваниль в бульоне из селедки. Корабельная кухня всюду отвратительна. Подумай, вокруг вода, ни одного магазинчика поблизости. Придумать ничего нельзя. Ешь, уплетай, что дают. Здоровье входит через рот, ты сам мне это говорил. Не случайно у нас во рту зубы.

Я про себя чертыхаюсь, но глотаю. Фумарола вздыхает.

— Ах, далеко, далеко любимый пансионат… Далеко остались наши вкусные супчики… — Фумарола пододвигает тарелку, дует на шишку, «чтобы меньше болела».

— Фумарольчик… — я нежно похлопываю ее по бюсту. Фумарола краснеет, сжимает колени, обливается потом. — Эй, ты…

«Хум, хум, хум!» — время от времени гудит теплоход.

— Акук слева, — кричит впередсмотрящий.

— Опять слева? Капитан?

— Водовороты сбили нас с курса. Вода вливается в отверстие и создает Большую Воронку Катока, или Водоворот Акука.

— В отверстие? Это что-то похоже на… полюбуйтесь, полюбуйтесь…

Что-то черное, длинное прицепилось к ложке. Я не понимаю, то ли зелень, то ли ваниль, то ли вареный червяк?

— Эти дураки во время устранения подводных скал повредили дно. Три раза латали, вот латание… — Макардек махнул рукой. — Протекает, как и протекало. Водоворот все сильнее. Вода умеет бурить. «Торкаток» не виноват: когда его построили, здесь водоворотов еще не было.

— Простите, капитан, что протекает? Река?

— Немного, — нехотя признался Макардек. — Исследования продолжаются, поэтому мы не говорим об этом. Только последний подлец мог так испортить нам реку. Я бы этим подлецом и заткнул дырку. Тогда бы река успокоилась и водовороты исчезли. Вот такое мое мнение.

Я поднес ко рту ложку и, если бы не Фумарола, проглотил бы эту гадость. Она была уже у меня во рту, но в последнюю минуту Фумарола схватила ее за конец.

— Выплюнь! Это шнурок! Вы это не едите, — шепнула она.

— Суп пустой, как же его не заправить, — пробурчал Макардек извиняющимся тоном.

Я выбросил шнурок в окно, прямо в клюв огромной чайки. Птица схватила тесемку и взлетела ввысь. Другие чайки с писком пустились за ней в погоню. Капитан полез за второй бутылкой. Разливая, он говорил:

— Вот убьет кто-нибудь чайку, найдет шнурок и начнет распускать слухи, что у нас птицы заклевывают людей. А ведь это неправда.

Фумарола следит за тарелкой. Вилкой вылавливает подозрительные куски и бросает за шкаф.

— Ты это есть не будешь, это не диетическое. Подожди, я попробую… О, нет, об этом не может быть и речи! Ваниль ешь без гримас, даже переваренная, она очень тебе полезна.

А капитан подливает и подливает… Мы пьем «Океанку». Водка эта крепкая, но очень соленая. Наверно, на настоящей воде из океана. Фирменный напиток океанского флота.

— Деликатес, — причмокнул капитан, но сразу же помрачнел, потому что выловил из тарелки каблук. Он насадил каблук на вилку и поднес его к глазам.

— Чужие пропотевшие шлепанцы я пальцами брать не буду. Набойки не стесаны… Хе, да это новые ботиночки! Интересно, чьи? Вор у вора дубинку украл. За такие ботинки надо дать… — Макардек на минуту остановился. — Надо много дать. Подлый дурак, спрятал ботинки в котле. Может быть, испугался своего преступления? Хорошие ботинки на чужих ногах могут помутить разум. Пусть они лучше сварятся, пусть их лучше съедят, так он думал. А съедят — ищи, братишка, свои ботинки в реке! Сердце не болит, душа не ноет: новые ботинки в глаза не лезут. Хитрый, ловкач, дал вору по носу. Больше чем уверен, что эти ботинки куплены как краденые.

Капитан охотно продолжал бы разговор о ботинках и дальше, но я прервал его замечанием, что над котлами в кухне должны быть защитные сетки, предохраняющие пищу от приправ, неизвестных в других частях света.

— Кто даст гарантию, — говорил я, — что в завтрашнем киселе я не найду клозетной щетки? Как легко можно воспользоваться невнимательностью повара!

В ответ на это Макардек отложил вилку с каблуком и сказал, что такую гарантию он, капитан «Торкатока», может дать мне в любой момент, потому что ни одной щетки подобного типа на судне нет. Тогда я спросил его, распространяется ли гарантия, данная капитаном, на тряпки, матрасы и ночные горшки? Макардек ужасно разбушевался. Он почти прокричал, что он старый честный человек, морская косточка, и если он говорит «клозетная щетка», то он имеет в виду только щетку, а не тысячу других предметов. Он кричал, что у него ведро — это ведро, а матрас — это матрас, что богатство лексики состоит именно в том, чтобы каждую вещь называть иначе, чтоб матрас не путать со щеткой и чтобы можно было избежать всякого рода жульничества, в котором он, старый Макардек, слишком хорошо разбирается. И как еще разбирается!

Тогда я напомнил капитану, что он разговаривает с гостем. И в не менее резком тоне сказал ему о том, что в художественно оформленном конверте везу рекомендательные письма и приглашения от выдающихся личностей. Капитан должен знать, что я внимательно слежу за содержимым тарелок вне дома. В супе я встречал гвозди, кольца, белых червей, куски проволоки, тряпки для мытья посуды и даже парики. Однажды одна красавица, желая соединиться со мной, бросила мне в тарелку подкову на счастье. Я объездил сотню стран и не с одним идиотом пил дурацкую водку. Но шнурки и каблук увидел только на борту «Торкатока». У меня есть обоснованное опасение, что кухней флагманского судна заведует холодный сапожник, прирабатывающий мелким ремонтом.

Макардек скривился, упоминание о сапожнике ему не понравилось. Но он сдержался и новой порцией «Океанки» пробовал предотвратить неминуемый конфликт. Было похоже, что весь капитанский гнев обрушится на повара.

И тогда, без всякого разрешения, в бой ринулась Фумарола. Она утверждала, что преступник бросил ботинки в пустой котел, поэтому повар невиновен. Макардеку только это и нужно было. Он вызвал шеф-повара. Тот стал по стойке «смирно», открыл толстую книгу и прочитал рецепт супа. Фумарола шепнула мне, что рецепта надо придерживаться очень строго. Она кое-что в этом смыслит, потому что работала в перворазрядном пансионате.

Шеф-повар кивнул головой и положил книгу на стол. Подчеркнув ногтем нужное слово и отступив на шаг, он ждал, что скажет капитан.

Фумарола объяснила мне в сторонке, в чем состоит трудность всей проблемы. Подчеркнутое слово имеет двойное значение: «ботинки» и «вымя». Объяснения к рецепту нет. Ну и делай что хочешь!

Капитан долго молчал. Наконец он пробурчал, что только дурак мог бросить в котел новехонькие ботинки.

Шеф-повар ответил, что не привык вонючими лаптями портить блюда высшей категории. А потом вежливо спросил, откуда ему было взять вымя? Коров на судне нет, так что? Обрезать сиськи (старый лис поклоном извинился перед Фумаролой) у пассажирок первого класса, чтобы заправить знаменитый селедочный бульон? Макардек неохотно признал, что обрезание грудей пассажиркам в компетенцию судового шеф-повара не входит. Наиболее разумным было обойти спорный пункт рецептуры и заменить вымя ботинками. Сказав это, Макардек захлопнул книгу и отдал ее шеф-повару. Шеф-повар иронически усмехнулся.

— Для изменения рецептуры я должен иметь письменное разрешение Начальника Судовых Поваров из порта приписки.

— Правильно, я об этом как-то забыл. Дело, собственно, уже выяснено. Несколько часов не о чем будет разговаривать. Иди, иди, иди.

У Макардека грозно потемнели глаза. Конченый человек, — подумал я, глядя на выходящего шеф-повара. — Каблук каблуком, но жаль, что из-за рецептуры этот тип потеряет работу. Надо будет как-нибудь умилостивить капитана. Я посмотрел на Фумаролу, пусть только Макардек положит свою лапу ей на колено… Фумарола пожала плечами и отвернулась. Я понял, что дела шеф-повара пахнут керосином.

— Выпьем, — предложил я.

Неожиданный удар выбил бутылку у меня из рук. «Торкаток» закачался и сбавил ход. Только теперь мы почувствовали силу водоворотов. Обелиск Акука лишь промелькнул в окне, потом помчался к корме и неожиданно появился в окне с противоположной стороны. Макардек выругался.

— Что там случилось, черт побери!

— Лопнула шторм-шнупа, — ответил я спокойно.

Капитан покосился на меня, потом схватил рупор и вызвал помощника. Появился запыхавшийся первый офицер.

— Лопнула?

— Лопнула, капитан!

— Нас крутит?

— Крутит, капитан!

— Но мы не поддадимся, да?

— Не поддадимся, капитан!

— Пускайте контрпар! — Макардек приказал помощнику подойти и остальные приказы отдал шепотом, почти на ухо. Потом обратился ко мне: — Откуда вы знали, что лопнул шторм-шнуп?

— Пришлось поплавать, капитан… Кое-что в жизни я повидал, — издевался я над растерявшимся Макардеком.

— У вас там есть флот? У вас есть настоящие суда? Хе, что-то не случалось мне об этом слышать. Либо это открытие, либо вранье. Мне нужно на мостик. А как же голова? Я приказал моему помощнику немедленно проверить, что с врачом. Если утонул, пусть пришлют другого.

Вскоре мы услышали громкие команды, отдаваемые в рупор. Зазвенели звонки. Пускали пар, контрпар. Моряки бегали с носа на палубу и с палубы на нос. «Торкаток» умело боролся с рекой. Но водоворот держал, не давал передышки! Не помогал и «полный вперед» вплоть до опор шнелькорба. Машины слабели. Водовороты набирали силу. Отсутствие шторм-шнупа давало о себе знать. Барка плавучей мастерской осложняла положение и затрудняла маневр. Появилась угроза, что буксирный трос оборвется.

Капитан призвал всех сохранять спокойствие. Застрелил троих из туристского класса и отдал распоряжение, чтобы ликвидировать панику, если она неожиданно вспыхнет.

Появились стюарды с водкой. «Океанка» лилась как вода. Пили, не спрашивая о цене. Пустые бутылки катились по палубе. Из бара подносили все новые и новые.

Старшие стюарды рисовали мелом силуэты мужчин, профили с огромными «паникогасителями», чтобы отвлечь внимание женщин от опасности.

После того как пассажиры успокоились, капитан издал новый приказ:

— Шторм-вахта, на склад! Паклю и цемент в воду!

— Водоворот их затянет, и, возможно, дыра заткнется. Страшная дыра! — шепнула Фумарола, прижимаясь ко мне все теснее. Вдруг она отодвинулась и сделала обиженное выражение лица. — Ты совершенно не реагируешь на опасность!

Шторм-вахта сбрасывала за борт мешок за мешком, тюк за тюком.

— Смотри, какой странный мешок, — крикнул я, обняв Фумаролу за талию.

Из бумажного мешка с надписью «Portland Cement» высовывались босые мужские ноги. Матросы сделали замах, мешок взлетел над балюстрадой и плюхнулся в воду. Я посмотрел на Фумаролу. Злая как черт она смотрела в другую сторону.

— К веслам, братья! Раскачаем корабль! — гремел Макардек зычным, пронзительным голосом. — Бубелейны натянуты?

— Натянуты, капитан!

— Полный вперед! Хей, хо!

— Хей, хо, хей, хо! — повторили репродукторы, задавая гребущим темп.

Из кают раздались аплодисменты.

«Торкаток» вырывался из водоворотов. Капитан стоял на мостике и лично руководил акцией. Когда мы миновали опасную зону, Макардек вернулся в салон. Бухнулся на стул и снял фуражку.

— А вы ничего? — спросил он весело. — Смертельная опасность узнается как раз по тому, что мужчина лезет, невзирая ни на лицо, ни на возраст, вообще ни на что. Лезет и все!

— И меня так учили, — вздохнула Фумарола.

— Я не такой пугливый, как вам кажется. Капитан, а что было в том мешке с надписью «Portland Cement»?

Макардек задорно подмигнул.

Да не о чем говорить…

Хорошее настроение вскоре испарилось. В салон вошел помощник и шепотом доложил, что в большой спешке в цементный мешок всунули не шеф-повара, а кого-то из кочегаров. Фумарола обняла меня за талию и препроводила в нашу каюту. Там, закрыв дверь на ключ, я попробовал восстановить свою репутацию в глазах своей любимой. Агава вылетела из головы. Я все время ощущал тревогу и не мог найти себе места.

— Плохо, Фумарола. Мы погрязли в мелочах. Путешествие на теплоходе сузило наш кругозор. Я всерьез принимаю шнурок в супе и слушаю корабельные сплетни. Ваниль, цемент, каблук. И опять каблук, ваниль, цемент и кто-то в цементе, или же все это наоборот. А где обобщение? Мы обречены на мелкие наблюдения и принудительную солидарность. Там, где должны быть спасательные лодки, Макардек повесил качели. Вместо спасательного плота стоит ящик с песком.

— Песочница для детей.

— Увы, ею пользуются и взрослые. Из-за этих свиней нельзя спрятать голову в песок. Наша любовь тлеет, чадит, но так и не может воспламениться. А я мечтал об отдельной каюте и тихом шорохе волн…

— Хочешь «Океанки»?

— Нет. Меня беспрерывно тошнит. Мне все пахнет селедкой. Сегодняшний обед был неудачным от начала и до конца. Я думал, что капитан способен на нечто лучшее. Ну и он не занимался нами как следовало бы. Нам надо было лететь самолетом.

— В карнавальный сезон самолеты не летают.

— Отсутствие выбора — худшее, что может быть.

Фумарола вильнула задом и сказала:

— Ну? — В ту же минуту раздался страшный взрыв. — Ай, что ты делаешь?

— Это из пушечки на носу. Ого, уже и сирена завыла. Макардек валяет дурака. Подает сигнал «Судно зовет своего матроса». Речь, наверно, идет о кочегаре.

— Как раз вовремя начал свою стрельбу, дурак, — сказала Фумарола, вспотев от злости. — Первого механика тоже затянуло в водоворот. Мы проглядели второй мешок. В трюме ад. Капитан кричит, что это ошибка, что произошло трагическое недоразумение. И вообще он сошел с ума. Гребной винт работает как из жалости. Расписание движения можно выбросить за борт.

— Интересно, о чем этот Макардек думает?

Фумарола смотрела на меня как-то странно. Что-то буркнула себе под нос и вылезла из постели. Разбросанные части гардероба она собирала в молчании, так что был слышен стук двигателя. Старший стюард шел по коридору и трехкратным ударом ноги в дверь приглашал пассажиров на ранний ужин. Вслед за стюардом кто-то рванул за ручку.

— Подожди! — заорала Фумарола. — Не видишь, что дверь заперта! Лезет, как к себе домой, ганимед проклятый! Чего надо?

В каюту вошел Макардек.

— Как вы себя чувствуете?

— Плохо.

— Вы, наверно, сели уже больным.

Я пропустил это идиотство мимо ушей, так как в каюту вбежал мальчик, тот самый, который с таким азартом бил котика по голове.

— Ты, к тебе плывет лодка!

— Лодка? — я посмотрел на капитана.

— Лодка с врачом.

— Да, да, моторная лодка с красной божьей коровкой на белом флаге! Доктор едет! Ты откинешь копыта, да? Когда ты испустишь дух, я возьму кусок тебя для игры. Вот это да!..

— Бойкий пузырь. — Как назло ни кусочка сахара в кармане. Я протянул руку. — Спасибо тебе, мой мальчик.

Мальчик отпрыгнул. Пронзительно крикнул и чудовищно вытаращил глаза. Мне стало очень не по себе. Я давно не видел такого перепуганного ребенка.

— С виду бойкий, а на самом деле трус. Хи, хи, хи, такой большой парень и не умеет вежливо поздороваться.

— Подай лапу, — строго сказал Макардек. — Лапу! Дашь или нет!

— Нет!

Капитан разозлился и пинком вышиб мальчика из каюты.

— Смело начал, но потом смутился. Бывает. У меня у самого так бывало. Жалко нервов, капитан.

— Неслыханная невоспитанность! Откуда взялся этот довесок?

— Вы что, рехнулись? Ум за разум зашел? Ведь все здешние дети верят в то, что если к ним прикоснется чужой, то в теле сразу же образуется дыра, а если прикоснется к руке или ноге — то они отпадут. Ничего удивительного. В капкан предрассудков попадают и взрослые, особенно мужчины. Кто-нибудь мне поможет, наконец? Я не ребенок, ничего у меня не отпадет и у вас из-за меня ничего не отпадет.

— Фумарола, Фумаролочка… — шепнул я, растроганный слезами. С трудом справлялся я с пуговицей и петелькой. — Тесноват…

— Было хорошо, а теперь плохо?

— Фумарола! Наконец-то мы под агавой!

Макардек стоял, вцепившись в дверную ручку. Он о чем-то задумался или чего-то ждал. Прищурив глаза, он пристально смотрел в одну точку. Выходить он не спешил, хотя, по моему мнению, каждая минута промедления делала ситуацию критической. Старик к дверям прикипел, прирос, несмотря на брошенную через плечо фразу:

— Дорогой капитан, до встречи на палубе.

Капитан кивнул, но с места не сдвинулся. Поведение Макардека напомнило мне о ранее сделанных наблюдениях. Что-то, вероятно, было в здешнем климате, чего нет в других странах. Вот пример. Прежде чем я почувствовал известное смущение, вызванное присутствием Макардека, я осознал, что, кроме капитана, в каюте находятся табуретки, комод, пружинный биллиард, диаскоп, статуэтка гиппопотама и еще какие-то мелочи. Разве кого-нибудь на так называемом лоне природы, в парке или за городом смущает скачущая с ветки на ветку белка, или забавно скособочившая голову ворона, или девственность молодой березы в непосредственной близости? Никого не смущает ни выпяченный живот комода, ни бессовестный взгляд двустворчатого шкафа. Так почему, черт побери, меня должен смущать капитан Макардек? Вот именно! Это неожиданное открытие я приписал местным условиям и влиянию климата. Ни в каком другом месте мне не пришла бы в голову мысль, что Макардек может стать шкафом или комодом, когда это будет мне на руку. Никакой даже самый пронзительный взгляд шкафа не оставит на спине следа. Поэтому я не скосил глаз и не проверил, в какую сторону смотрит шкаф в стиле «макардек». Подавив смущение, я быстро вернул себе хорошее настроение и свободу движений. Я пришел к убеждению, что путешествие на теплоходе приведет меня и Фумаролу в тень вечноцветущей агавы. Начальный пессимизм я отнес на счет «Океанки» и разбитой головы. И что мне до того, чьи ноги высовывались из бумажного мешка? Без всякой причины я слишком близко к сердцу принял внутренние дела экипажа. Я неизвестно зачем влез в епархию капитана.

Вдруг на меня накатила новая волна депрессии. Опять разболелась голова. Вместо агавы я уже видел только Макардека. Капитан перестал изображать шкаф и заговорил нормальным тоном:

— Матрос второй раз кричит о приближающейся лодке. Доктор уже близко.

Фумарола обхватила меня за шею, и мы вместе вышли из каюты. Лодка была видна прекрасно. Команда бросила весла, и моторка, несомая течением, медленно плыла к нам. Пользуясь случаем, я спросил о спасательной лодке, отсутствие которой меня серьезно обеспокоило.

— Такого еще не было, чтобы «Торкаток» затонул. — Капитан схватил рупор и стал ругать команду моторки. — Почему вы, козлы вонючие, плывете на веслах? Почему не пользуетесь мотором?

— Потому что у нас нет топлива, — прокричал в ответ рулевой.

— А где топливо? — Макардек толкнул меня локтем. — Я их знаю, вылакали, пьянчуги…

— На «Торкатоке»! Вы же, такие-сякие, везете для нас горючее!

— Не вытирай грязную морду флагманским кораблем! Везу я или не везу, не твое дело. У тебя должен быть запас!

— А поцелуй ты нас в этот запас!

Лодка уже подплывала. С «Торкатока» бросили фалинь и штормтрап.

— А в буфет пустишь?

— Они хотят купить для детей гостинцев, — тихо объяснил Макардек. Одновременно он дал буфетчице распоряжение, чтобы гостям продавала «Океанку» третьего сорта, «ну ту, с осадком», по нормальной цене, но с океанской наценкой.

Врач уже поднялся по трапу на судно. Мы перешли в капитанский салон, чтобы принять доктора как можно лучше. За доктором шел фельдшер, неся под мышкой стойку для измерения роста и магазинные весы.

— В случае ампутации доктор должен точно определить размеры ампутированной части тела. Это имеет значение при взимании налогов. За каждый килограмм недовеса удерживается определенный процент… — объяснила шепотом Фумарола. Добрейшая женщина, она не отходила от меня ни на шаг.

— Где пациент?

— Здесь.

— Он уже приехал больным, — сказал Макардек. — На судне все здоровы.

— Ложитесь, пожалуйста, на кушетку, обитую клеенкой.

— У меня нет ни кушетки, ни клеенки.

— Тогда можно на пол.

— Я подстелю тебе мешок из-под цемента. Ложись, маленький, ну кто был прав насчет доктора? — вздохнула Фумарола, шелестя бумагой.

Фельдшер подставил мне ножку, «чтобы было быстрее».

Фельдшера я ненавидел больше всего. Вид его ног вызывал у меня отвращение. Я был уверен, что врачу достаточно было кивнуть головой, чтобы тот раздавил мне ухо своим массивным ботинком. Об этом трудно думать спокойно, без отвращения. Горизонтальное положение, в котором я оказался после подножки, не благоприятствовало моему интеллектуальному блеску. Разговор с врачом превратился в муку. С удивлением я вслушивался в свои ответы. Самые простые вопросы ставили меня в тупик. Странно, что внезапное изменение положения тела может так легко вызвать склонность к поддакиванию! Дискуссии лежа были мне не чужды. Но они касались совершенно других вопросов, и в них угадывались другие цели. По всей вероятности, «пропорция уровней» между собеседниками должна быть сохранена. Сохранение этой пропорции действует обескураживающе. Если один стоит, второй не должен касаться головой каблуков своего собеседника. Именно в такую ситуацию втолкнули меня перед указанным исследованием.

— Чувствуйте себя как на диване, обитом клеенкой, — советовал врач. — Я приехал лечить, а не мучить. Ваши претензии порождает отсутствие дивана, вот что!

— А где написано, что на «Торкатоке» должна быть санкушетка? — вмешался Макардек. — Здесь нет злой воли, не надо морщиться.

Я согласился, что в этом есть определенный смысл, но даже признание добрых намерений доктора, которое прошло сравнительно гладко, не изменило фактического положения. Под собой я ощущал мешок из-под цемента, а надо мной, расставив ноги, стоял фельдшер, тип, который, я в этом уверен, был способен на все.

Взгляды Фумаролы, успокаивающие и полные красноречивого призыва выстоять, приносили кратковременное удовлетворение. Врач рос на глазах, он разговаривал со мной со все большей высоты. Становился авторитетом. Я решил прибегнуть к испытанному способу, который я с успехом применял в других местах против так называемых светил и авторитетов. Я представил себе доктора в омерзительных подштанниках, с развязанными тесемками у щиколоток. Не меняя одежды, я провел врача через ряд сценок интимного характера. Безотказный метод на этот раз отказал полностью. Вместо осмеяния я придал доктору элегантность и очарование. Поглощенный визуальным противодействием, на очередные вопросы я отвечал невпопад. Оказалось, что это был тест на сообразительность. Я набрал такое ничтожное количество очков, что врач сказал фельдшеру:

— Даже для иностранца мало. Пиши в графе то, что я тебе продиктую.

Потом начались расспросы о предках.

— Болезни, причина смерти, наклонности. Об извращениях по возможности подробнее. Говорите, пожалуйста, откровенно. Гарантией правильного диагноза является правда.

Доктор спрашивал, я безучастно поддакивал, хотя большинство вопросов были весьма бестактными, а некоторые можно было квалифицировать как хамские и оскорбительные. Но и бездумному поддакиванию пришел конец. Бормоча: «Ага, конечно, да, в сущности», я машинально кивал головой. Ну и один раз сделал слишком большой кивок. Ударив шишку, я застонал от боли. Тогда я закричал:

— А не хватит ли этого, а?

Восклицание вырвалось у меня не вовремя. Врач возле оценки «посредственно» поставил жирный минус с восклицательным знаком. Потом крикнул фельдшеру:

— Учет членов! Голова?

— Есть!

— Руки, левая?

— Имеется…

— Правая?

— Простите, не расслышал?

— Правая!

— Имеется, имеется…

— Пальцы на левой, большой палец?

— Есть!

— Вместе?

— Пять штук!

— Дальше, ноги, левая?

— Есть…

С неумолимой пунктуальностью проверка двигалась от головы вниз.

— Что все это значит? Цирк устраиваете? Ты уберешь лапы или нет?

Я хотел встать, но фельдшер придержал меня ботинком. Старый практик знал свое дело крепко и уже успел взять меня за грудки.

— Показания свидетелей достаточно? — неожиданно спросила Фумарола.

Немного подумав, доктор кивнул головой.

— Достаточно. Кто подпишет вторым?

— Я… Да ладно, в конце концов, приезжий, — сказал Макардек: — Давай подпишу.

Доктор пододвинул анкету на подпись свидетелям. Фумарола подмахнула сразу, капитан на какой-то миг заколебался.

— Подписи заверят и готово. — Врач спрятал бумагу. Выражение лица у него было кислое. Он был зол, что я испортил ему распорядок приема. Фельдшер недовольно сопел.

— Оставь! Ампутации не будет. Весы можете убрать, — сказал доктор.

— Жаль, и инструменты стерилизованы, и болезнь интересная, заграничная. — Фельдшер завернул топор в тряпку и приставил к стене.

— А я так боялась, что тебе отрубят голову! Сложные болезни часто кончаются именно так, — Фумарола нежным движением руки согнала муху, лазившую у меня по носу.

— Что вас беспокоит?

— Шишка.

— Шишка? А какая?

— Шишка, обыкновенная шишка. На голове. Вот, здесь, здесь… — остыв от злобы, более спокойным тоном отвечал я, — это случилось при посадке на теплоход.

— Шишка, шишка… На шишку это не очень похоже. Я сказал бы, что это внешняя форма внутреннего недомогания. Вас что-то сжирает изнутри. Вам надо дать что-нибудь внутреннее…

— «Океанку» он уже пил.

Реплика капитана вызвала оживленный спор. Я слушал с интересом, речь шла о моем здоровье. Втроем (не считая Фумаролу. Хотя в тяжелые минуты союзник — на вес золота. Сколько же еще раз мне придется открывать эти древние как мир истины?) они могли вбухать мне любое лекарство. Врач советовал «Океанку», по три столовых ложки через каждые пятнадцать минут, или пятнадцать ложек через три. Фумарола запротестовала.

— После «Океанки» ему все пахнет водорослями. Надо приложить металл, вот мой совет.

Капитан привел примеры из жизни, когда «Океанка» вылечила тысячи людей.

— Только пить надо залпом. Бутылку за один присест, а после широко открыть рот, чтобы пары океанической соли не оседали на зубах. Опрокидывание рюмки за рюмкой не идет на пользу, а может даже повредить. Пить ложкой — чистое безумие. Это приводит к дурной привычке. Вы мне из пассажира сделаете алкоголика!

Практичный и примитивный фельдшер высказывался за металл, но в иной форме. Он хотел бить по шишке топором. Можно плашмя, можно обухом.

— Всегда что-то вобьется, — убеждал он басом, тоскливо поглядывая на лезвие топора.

Опасаясь, что дискуссия пойдет в ненужном направлении и что верх одержит топор, а это было не а моих интересах, я сказал:

— Дорогой доктор, выслушайте же меня, пожалуйста. Упала проклятая бом-марс-штанга и зайтлем ударила меня по лбу. Отсюда эта шишка на голове. Даю слово, это шишка, а не сыпь. Сделайте что-нибудь, чтобы не болело. Может быть, пластырь?

— Опять он о шишке… — Врач улыбнулся; Макардек рассмеялся; хохоча, вмешалась и Фумарола.

— Не упирайся, доктор знает лучше.

— Это шишка! — вскочил я с пола. — Люди, разве вы не видите шишку?

— По истории болезни получается другой диагноз.

— Меня ударил зайтель бом-марс-штанги… — Я начал кричать, топать и делать вульгарные предложения.

Фумарола побледнела.

— Имей в виду! Они могут тебя переосвидетельствовать на комиссии. Тогда конец. Ни один консилиум и косточек твоих не соберет. Сумасшедших разрубают на тысячу кусков.

— Шишка — это шишка! Мне зайтель штанги!..

Доктор что-то сказал капитану. Макардек пожал плечами и прищурил глаз.

— Шишка — это шишка!

— Иногда да, иногда нет, — ответил врач ледяным голосом.

Фельдшер засучил рукава и подошел к топору.

— Комиссовать его?

— Подождите. Капитан, что там с каким-то зайтлем?

— Так, болтовня. На «Торкатоке» нет таких чудачеств. Наш «Торкаток» приличное судно. Вы слышали, как о нем поют? — Макардек тихо запел.

— Нет штанги? Нет зайтля? Нет шпрунгов, которые вот уже год как должны быть дубельтовыми? — кричал я и прыгал перед Макардеком, словно паяц на ниточке.

— Нет и все.

— О, шишкина мать с шишками… Вранье! Врали! Свинство! Я дам знать в консульство! Этим займется Будзисук!

— Ах так, ладно! — капитан схватил рупор и крикнул в отверстие: — Повахтенно, к капитану!

Я сел рядом с Фумаролой.

Кочегары, стюарды, гребцы, механики, повара, рулевые, юнги, сигнальщики и канониры пушечки на носу — все в парадной форме, при орденах, с офицерами во главе поплыли цепочкой через капитанский салон. Каждому Макардек задавал вопрос:

— Есть ли на судне зайтель бом-марс-штанги?

— Нет, капитан, — отвечали подчиненные. Отдавали честь и выходили, освобождая место для следующих.

Макардек сиял. Он гордился своей командой. Обменивался с врачом улыбками. Они считали меня идиотом. Я это очень хорошо чувствовал.

Фумарола опустила голову. С деланным интересом она рассматривала ползающую по ее ноге муху. Муха запуталась в волосах. Запутавшись в волосах посреди икры, она отчаянно жужжала. Даже врач придвинул свой нос ближе.

— Вылезет или не вылезет? Интересно. А какое сильное насекомое…

Фумарола сквозь слезы улыбалась. Муху она не прогоняла. Тем временем опрос команды подходил к концу. Уже почти все высказались о зайтле и штанге. Как вдруг…

— Есть или нет? — спросил Макардек, уставший от установления правды.

— Здесь ее нет, но у нас на барке есть, — отвечал помощник кузнеца. Опешив от наступившей тишины и появления боцмана, он быстро добавил:

— Я сам варил штангу и клепал зайтель.

Капитан вскочил и с размаху ударил кузнеца по лицу. Боцман ударил по темени. Двумя ударами они свалили кузнеца с ног.

— В изолятор. Упился вусмерть. Врет прямо в глаза! Давай свидетелей, что пил, что выпил очень много.

Боцман свистнул пять раз. Сирена повторила сигнал.

Сразу же прибежали пять дежурных свидетелей.

— Вы видели?

— Видели!

— Слышали?

— Слышали!

Подозреваемые в краже якоря, свидетели свидетельствовали охотно. Они обвинили кузнеца в темных делишках. Когда соответствующие бумаги были подписаны, Макардек почесал за ухом.

— Боцман, — сказал он, — в краже якоря можно обвинить кузнеца.

— Исчезла и цепь. Около ста метров украли.

— Ладно, припишите и цепь. Проклятый алкаш способен и на это.

— Благодарим, командир! — гаркнули свидетели.

Мы остались одни. Макардек вытирал пот, вполголоса проклиная пассажиров и тяжелую работу. Наконец муха выпуталась из волос и улетела.

— Хорошая примета, — шепнула Фумарола.

— А что с шишкой? — спросил я доктора.

— Можно лечить ремешком. Под ремень надо положить дощечку и каждый час затягивать его на одно или два отверстия. Компресс держать, пока не сойдет опухоль. Ремень надо застегивать под подбородком.

— А как же тогда открывать рот?

— Да, вам угодить трудно, — доктор развел руками.

Фумарола вспомнила о разливательной ложке. Я подкинул мысль о мази и патентованной перевязке.

— Вы можете лечиться по-своему, но врач должен лечить согласно диагнозу.

— Ни мази, ни пластыря, ни перевязки? Может быть, хоть что-нибудь у вас есть?

— Я же предложил вам пояс с доской. Вы хотите топор?

— Никакого лечения, честное слово!

— «Океанка», топор, анкета, пояс, доска, этого что, мало?

Врач подал знак фельдшеру. Фельдшер достал из кармана трубку и затрубил.

— Та-татата! Визит окончен!

На анкете доктор поставил штамп: «Лечиться отказался. Претензий не имеет».

— Подпишите здесь, — сказал он, а когда я подписал, поставил еще один штамп: «Судимостей нет. Паспорт заграничный».

— Трудно шло, но пошло, — обрадовался Макардек и предложил водку, чтобы кончить дело так, как положено.

Я не переставал удивляться. Вдруг все сделались сердечными и дружелюбными. Фельдшер заключил меня в объятия и поцеловал в обе щеки.

— Еще немного, и ваша голова отлетела бы. Ну и хорошо, что она еще держится.

Капитан хлопал меня по плечу, врач пожимал мне руку, поцелуям не было конца. Откупоренную бутылку насильно засовывали мне в рот.

В стороне шептались Фумарола с фельдшером.

— Я достала пластырь, — сказала она мне потом, — почти что новый. Патентованный. Отдал за так. Теперь в каюту, делать теплые компрессы!

— Да, да, в каюту! Непременно!

— Мы остаемся… — сказал капитан. — Я хочу попросить доктора, чтобы он подписал мне несколько актов о смерти. Я еще не отчитался за пассажиров предшествующих рейсов.

— Подпишу, подпишу. Эти бланки?

Фумарола вывела меня на палубу. Светило солнце, дул приятный теплый ветер. А через минуту стали происходить очень странные вещи. Первое — это мучительный зуд. Было такое впечатление, что кто-то пощекотал мне шею. Я обернулся — никого. Фумарола стояла рядом. Руки у нее были заняты. Если это не Фумарола, то в таком случае кто же? Я никого не увидел, ни птицы над головой, ни мухи. Я даже заглянул в наполненную водой противопожарную бочку, но и там было пусто.

— Посмотри, что там у меня лазит по шее? Может, что-то капнуло с чайки?

Фумарола клянется, что ничего не видит, а я уже чувствую на шее дюжину мух. Щекочут, раздражают, ужасно нервируют, потому что они бегают от уха к уху и, как сговорившись, жалят в одно и то же место. Я машу рукой, отгоняю несуществующих мух. Это мало что дает, почти ничего.

— Есть ли у вас здесь невидимые оводы?

Фумарола удивляется, отрицает. Честное слово, ничего подобного в жизни не видела. А зуд усиливается. Непойманная блоха кусает сильнее.

Я оперся о перила. С верховьев реки дует ветер. Я подставляю лицо. Горячие порывы ветра вызывают головокружение. Я думаю: А может быть, ветер несет с собой бабье лето? Может быть, это его серебряные нити липнут к моей шее? Фумарола смеется, потому что не знает, о чем идет речь. О летающей паутине она никогда не слыхала. «Без разрешения и без цели здесь летать не разрешается».

После порыва знойного ветра прилетает холодный. Потом опять знойный. Ветер дует одновременно и из ледника, и из печки. Раздражающая переменчивость без перемены направления. Зуд стал таким нестерпимым, что я, забыв о шишке, энергично почесал шею. Щекотка перешла в боль. С шеи боль перешла на руку, а затем сконцентрировалась в кончиках пальцев. Меня охватил страх.

— Фумарола, Макардек нас отравил.

В ушах шум. Ветер опять едва шевелит флаг. Глаза горят, словно засыпанные песком, словно запорошенные горячим пеплом. Под ногтями нестерпимая боль. Шея деревенеет. Начинают дрожать колени.

— Яду дал, подлец. Не иначе как отравил.

С Фумаролой тоже плохо. Постанывая, она жаловалась, что у нее болит низ живота и что она «чувствует, что в организме что-то пылает». Она все хуже слышит. Шум растет, поглощает слова. Фумарола открывает рот, видимо кричит, и мягко оседает на палубу. У меня в глазах огонь, жар и молния за молнией. Я уже почти ничего не вижу. Все ближе скрежещет железо по стеклу. Здесь же возле головы грохочет пневматический молоток. Заработала воющая турбина. Вой заглушает лязг и скрежет. Нарастающий визг продирается в ухо, просверливает насквозь череп. Болит всё. Боль такая, как будто бы в каждом зубе дантист досверлился до нерва. Вой турбины.

Я лежу рядом с Фумаролой. Я знаю, что это Фумарола. Я упрямо повторяю:

— Я лежу на палубе рядом с Фумаролой…

Я повторяю, повторяю и вдруг в голове уже ничего не нахожу для повторения. Все выповторил. Вой турбины. Я жду, авось кто-нибудь придет, авось, перекричав вой, вспомнит то, что я хочу повторять? Может, кто-нибудь мне, наконец, скажет, что я должен говорить? Турбина воет, выжигая звуком внутренность черепа.

Турбина воет, захлебывается воем и внезапно замолкает. Тишина. Я мечтал о тишине, а теперь тишина невыносима. Исчезла единственная точка опоры. Тишина выбила единственную подпорку. Я перекатываюсь в абсолютной пустоте. И тогда раздается скуленье. Турбина молчит. Вместо турбины воют голодные собаки. Вой колеблется. Подкатывается к горлу и отступает. Приближается и опять убегает. Блуждает, окружает со всех сторон. Укрепляет в уверенности: от воя никуда не деться.

Воют, воют и не охрипнут. Внезапно смолкают. Видимо, в рот им забивают кляп, потому что сейчас время сов. Они кружат над головой так низко, что я чувствую омерзительное касание их крыльев. Кричат, кричат! И нет от этого крика спасения.

Потом турбина. После турбины опять собаки.

Я ощущаю на своем лице капюшон. Ощущаю на руках и ногах веревки. Ощущаю, что меня как тюк прячут в мешок и, раскачав, бросают в пропасть. Теперь я уверен, что лежу. Гудит гигантский мотор. Подо мной начинают вращаться колеса. Движется повозка, полная писка трущобных крыс. Их везут куда-то на большой скорости. По выбоинам, по колдобинам — вниз. Под колесами шипит вода, хлюпает, брызги стучат по жести и дереву. Хлюпанье превращается в шум, грохот. В любой момент вода может перелиться через край. Гудит мотор, тянет в глубину. Тяжелые как свинец струи падают на мешок.

Прошло, минуло… Утихло и исчезло. Даже кляп выпал изо рта, покатился по палубе. В кляпе что-то щелкнуло, и кляп исчез.

Я лежу на левом боку. Благодаря этой позиции я вижу господина в карнавальных брюках с лампасами. Он прикладывает к непокрытой голове руку и каждый раз, после того как отдаст честь, сразу же кланяется в пояс. Отдают честь и другие. Одни двумя руками, другие еще смешнее, — двумя руками и стоя на коленях. Одни бьют себя по физиономиям, другие плюют в зеркальце, которое они держат перед своим носом, а те, которые находятся вблизи пушечки, бьют лбом о палубу. Все обращены лицом к форштевню, не считая тех, которые бегают вокруг на четвереньках. Они толкают головой в зад ползущих впереди и резким визгом убыстряют темп бега. Это достаточно многочисленная группа, из всех групп она самая подвижная, но бег на четвереньках утомляет глаз, и очень скоро наблюдать за этой картиной уже неинтересно. Я также вижу, как два еще не старых пассажира, обливаясь по́том, тащат в сторону песочницы пухленькую дамочку. Они тащат эту женщину оригинальным образом: зубами за ноги. Женщина кричит, верещит, как бы протестует, но через каждые несколько метров поднимает голову и указывает мужчинам правильное направление: — Влево, прямо! Возьми, дурак, правее! — Женщин становится все больше. Они лежат в разнообразных позах, главным образом на спине. Некоторые уже двигаются, другие еще нет. Они находятся в беспамятстве или спят.

Среди взрослых вертятся дети. Они весело играют. Сыплют песок в глаза, тыкают друг друга палками. Хлопают в ладоши, подпрыгивают, показывают висельникам язык, пробуют качаться. Висельников двое. Один в галстуке, второй, как мне показалось, в подтяжках. Они скромно висят в стороне, никто не берет их себе в голову, потому что «кто повесился однажды, тот погиб для жены и мира».

Молчит репродуктор, и не слышно привычного стука из барки. Птицы обсели мачты и, словно приготовившись ко сну, спрятали головы под крылья. Флаг распрямился еще раз и бессильно повис. В воздухе полная тишина. Обстановка на палубе изменяется моментально. Все перестали плевать, отдавать честь и бить друг друга по физиономии. Беситься вокруг перестали. Постепенно возвращается нормальная жизнь. Кто-то вытирает нос, кто-то чешет ноги. Только висельники висят, как и висели (судя по выражениям их лиц, они не притворяются), и над песочницей не опускается пыль.

А надо мной склонился старший стюард. Фумарола стоит на коленях, умоляет меня, чтобы я поднялся, и нежно щиплет за щеки. Стюард неизвестно над чем смеется. Самовлюбленный дурак.

— Ну вставайте, вставайте. Единственный выход — это закрыться в каюте и запереться на ключ. В каюту, в каюту! Веселый Юп может начаться снова.

Внизу, когда стюард запер дверь снаружи и мы остались в каюте вдвоем, Фумарола сказала совершенно убежденно:

— От Веселого Юпа не убежишь. Кого ветер раздражает, тот немедля должен запереться сам. Запирание снаружи, как это сделал стюард, приносит колоссальное облегчение. Сразу же возвращается хорошее настроение и самочувствие.

Я спросил, почему Веселый Юп, местный аналог фена и сирокко, не донимает стюардов? Фумарола недоуменно пожала плечами.

— Может, потому, что у стюардов ключи от всех кают. Если бы они сами болели, то не могли бы запирать пассажиров.

— Ага, значит, что-то похожее на морскую болезнь. Волны качают всех, но не все ею болеют. Один уплетает за двоих, а у другого кишки выворачивает.

Фумарола в открытом море не плавала и еще не знала, что такое шторм. Но сцены, происходившие на палубе, она должна была видеть. Я засыпал Фумаролу вопросами. Я не мог понять, почему два таких солидных пассажира таким странным образом обошлись со случайной партнершей?

— Запыхались, вспотели, дышали, как загнанные собаки.

— Потому что старые хрычи! — Фумарола прыснула.

— Но они искусали ей ноги!

— А тебе-то что? Может быть, Веселый Юп напомнил им дом? В верховье реки другой климат, другие нравы и темперамент.

Я исподлобья посмотрел на Фумаролу. Увидев хорошо знакомую гримасу, быстро переменил тему.

— Пропади они пропадом, эти шесть баб в песочнице. Меня не интересуют ни дураки, зараженные вертячкой, ни оплевыватели зеркалец, ни маньяки с руками для отдавания чести, но что с висельниками? Они не выходят у меня из головы.

— А я знаю? Они могли повеситься сами, их мог кто-то повесить. Может, они очень устали и их доконал Юп?

— У тебя каждое второе слово «кто-то» и каждое третье «что-то».

— Ах, оставь меня в покое. Откуда я могу знать? Веселый Юп каждому несет свое. Висельники… Тоже тему нашел! Какое мне дело до этих висельников?

Фумарола свернулась калачиком, уткнула нос в подушку. Она сказала сонным голосом:

— Эх, тащили их, тащили… Затащили в песок. Эх… Старая грымза дождалась своего счастья. А ты, бедная, глотай слезы и пыль. Старуха наткнулась на порядочных людей, бывавших в свете. Эгоисту в жизни лучше. Ляжет на спину, притворится мертвым, а потом вопросами просверлит дыру в животе. Как раз место для сверления. Эх, за что мне, несчастной, глотать черную пыль…

Черт меня дернул слегка захрапеть. Фумарола пришла почти в бешенство.

— Только попробуй спать! Вот до чего дошло… И зачем я, дура, разевала рот? Одной песок, а другой слезы…

— Несправедливость, ужасная несправедливость! — крикнул я во весь голос. — Я видел, как ей в песочнице вырывали волосы!

Фумарола села в постели.

— Ну и что? Ну и что, что волосы? Что у нее, ноги вырвали? А хотя бы и ноги? Она просила тебя ее защищать? Даю слово, не над теми волосами, над которыми надо, ты плачешь. Иди, беги, ищи и приклеивай, только купи сначала клей!

— Я прямо ушам своим не верю. Все это очень странно.

Мы молчали минут пятнадцать.

— С волосами дело обстоит, собственно, так… — продолжила разговор Фумарола. — Там, в верхнем течении реки, волосы применяются для ловли зла. Как будто бы правильно. С гладкого зло соскользнет, а за косматое уцепится. Я знаю об этом, потому что моя бабушка из тех мест.

— Теперь я все понял. Ого, кажется опять задул Веселый Юп…

Веселый Юп, ветер из глубины материка, ветер «веселых страхов» и «самых странных импульсов», несколько раз давал о себе знать. Я решил из каюты не выходить. В дверь ногой постучал стюард и оставил на пороге еду. Заигрываниям с Фумаролой не было конца. «Торкаток» плыл. Макардек пил с врачом. Немного позднее выяснилось забавное недоразумение. Пополнив горючее при первом дуновении Веселого Юпа, доктор отчалил. Капитан же, занятый своими мыслями, его исчезновения не заметил. Иначе говоря, проморгал. И продолжал пить с пустым стулом.

— Из расхода водки следует, что толкатель задов был со мной еще пятнадцать минут тому назад, — сказал Макардек, когда мы встретились с ним на палубе. — Как прохвост исчез — это его тайна. Я никогда не испытывал к врачу симпатии.

Мы встретились с капитаном, потому что шум и крик «высаживаемся» выманили меня из каюты. Теплоход плыл по середине реки. Берега были едва видны. Несмотря на это, пассажиры вели себя так, как если бы от причала их отделяли считанные метры. На палубе громоздились тюки, ящики, мешки. Женщины хватали детей и помещали в плетенные из прутьев клетки цилиндрической формы. Во время высадки (и посадки) дети везде причиняют много хлопот.

Все вывалили на палубу. Переступали с ноги на ногу. Едва не лезли за борт в воду.

— В это время мы обычно путешествие заканчиваем, — объяснил мне Макардек. — Пассажиры чувствуют, что пришел их час. Они забыли про опоздание. А опоздание, что и говорить, большое. Водовороты, шнуп и прочее.

Какое-то время путники еще стояли. Но потом желание высаживаться у них прошло так же быстро, как и появилось, поэтому они затащили багаж назад в каюты и открыли корзины. Выпущенные на свободу дети (пока они сидели в корзинах, было тихо) загалдели с удвоенной энергией. Желая нагнать упущенное, Макардек начал срезать путь.

— В этом месте Каток делает большое S, но мы наполовину сократим путь, потому что махнем по прямому как стрела каналу.

Вскоре мне показали косяки старичков, которых я сначала принял за рыб.

— Бригада по охране канала. Они обнюхают нас и пропустят.

Так и было. Обнюхали и пропустили. За старичками приплыл плот. Лоцман вошел на мостик и направил судно на видимые издалека створные знаки. Капитан отдал соответствующие приказы, и «Торкаток» медленно вошел в большой шлюз. Служащие закрыли шлюз и спустили воду. «Торкаток» осел на подпорки. Шесть с половиной тысяч босоногих, по данным, полученным от Макардека, взяли корабль на плечи. В такт ударам бубна мы двинулись по неглубокой траншее, растрассированной с завидной точностью. Капитан бегал от борта к борту и ужасно нервничал.

— Я боюсь, чтобы они не уронили «Торкаток». Не люблю каналы. Держи, сукин сын, держи!

Пейзаж не восхищал. Понаблюдав некоторое время, я вернулся в каюту. Фумарола пробовала растравить меня рассказом о бабушке. Она была влюблена в свою бабку сверх меры.

Нас долго несли. Потом мы ждали барку. Наконец громкий всплеск оповестил о конце перехода. Застучали машины, судно ожило и бодро поплыло вверх по реке.

Услышав крик: «Тирбушоны летят!» — Фумарола начала упаковывать вещи.

— Тирбушоны держатся близко к истокам. А мы к ним плыли, плыли и приплыли.

Над судном кружили яркие птицы. Чайки остались на канале, потому что там была граница их района. В тирбушоне, птице на первый взгляд красивой, видной, стройной, было что-то искусственное. В нем есть какая-то черта, не имеющая с птицей ничего общего. Странной была бы, например, ворона с мясорубкой вместо хвоста. Орел, скрещенный с соковыжималкой, тоже выглядел бы неестественно. Так же дело обстояло и с тирбушонами. Трудно уловить что, но есть в тирбушоне что-то такое, от чего глаза человека ползут на лоб. Крик тирбушона для человека ужасен. Не то жалоба, не то звук, который издает магнитофонная лента, пущенная с большой скоростью в обратном направлении. В крике тирбушона звук «хви-хви-хви» повторяется чаще всего. Тирбушон летит быстро, но тяжело.

Изгадив палубу и одежду, тирбушоны улетели, а мы бросили якорь, чтобы переждать ночь и увидеть город в лучах восходящего солнца. Утром на теплоходе и на барке ударили в бубны. «Торкаток» пошел медленно и, не увеличивая скорости, направился в порт.

Капитан, весь в золоте и белом, пригласил нас к себе в последний раз.

— Как вы находите наш знаменитый карнавал?

— Превосходный, — говорил я убежденно, — Превосходный, дорогой капитан.

С зеленых холмов к синей воде, из-под голубого неба, стекает каскад белых стен, украшенных букетами красных, фиолетовых и розовых кустов.

Берег уже близко. Над зеленым скалистым островом на солнце мерцает желтый туман. Опять странное стечение обстоятельств: здесь тоже цветут пахучие агавы.

— Фумарола…

Фумарола закрывает лицо и плачет. На этот раз я уже ни о чем ее не спрашиваю. О причинах подлинных чувств так быстро не расскажешь.

Играет оркестр, слышен вой сирены и свистки. За спиной покашливает Макардек. Это конец путешествия или продолжение карнавала? Надо высаживаться, потому что теплоход дальше не идет.

Перевел Вл. Бурич.

КОРСО[5] В НАУСЕОСЕ

Погода очень хорошая. Ни жарко ни холодно. Тишина. Ни ветерка. Ни духоты, ни пыли. Барограф чертит прямую линию, а стрелка барометра все время показывает «ясно».

Над городом синь, а над рекой величественно громоздятся и клубятся два десятка кучевых облаков. Розовеющих, позолоченных, местами васильковых, местами сиреневых, с вишневыми лепестками посредине, по краям абрикосовых, как цветы на старых вышивках, очерченные контуром цвета индиго и земляники. На фоне неба цвета незабудки составлен большой букет из больших цветов. Этот странный букет — без стеблей, так как функцию стеблей в нем выполняли солнечные лучи. Все это вместе перевязано горизонтом, цикламеновой лентой в три банта, а на каждом из бантов — бантики: лиловый, синий и оранжевый. В букете происходили постоянные перемены. Менялся состав, форма, способ завязывания бантов, менялись цвета. Даже завидно, что в Наусеосе из нескольких облаков и лучей умеют делать такие чудеса.

На противоположной стороне неба, наверняка для контраста, громоздятся дождевые тучи. Темные, угрюмые, навьюченные, уже издалека угрожающие бурей и ливнем.

Повсюду сверкает и грохочет. Между тучей и землей пробегают яркие зигзаги. Небо гудит, громыхает. Кажется, льет? Где, какая буря? Не надо верить в бурю. Здесь, в Наусеосе, молния сверкает только к хорошей погоде.

Медленно, не спеша, мы идем, держась за руки. Над нами прекрасное небо с ливнем к хорошей погоде и облаками для украшения. Мы идем по улице, с улицы сворачиваем в аллею. Потом через парк, улочку, переулок попадаем на бульвар, обсаженный пальмами. Не успели мы сделать и нескольких шагов, как почти одновременно ударили две молнии. Сломанная пальма придавила полицейского и женщину, а от другой молнии загорелся небольшой домик и погиб человек, просивший на пороге милостыню.

— Вот это удар!

— К хорошей погоде, — сказал нам прохожий. — Идите спокойно дальше, дорогие.

— Знаешь что, Дополюся? Давай воспользуемся погодой, давай пойдем погуляем за город, мы там ни разу не были, — крикнул я Дополе на ухо, потому что опять близко прогрохотало и в носу запахло паленым.

Мы уже давно оба думали об этом. Вся программа экскурсии была у меня в голове и в сердце. Сразу же за городом, не оглядываясь, мы войдем в высокие хлеба. Мы будем идти между полями, по полям, как по морю, будут перекатываться волны. Дополя нарвет маков, васильков, всего, что растет в хлебах, а я спокойно выкурю хорошо набитую трубку. Кончится межа, начнется тропинка, мы пойдем по тропинке через луг, а то какая же это прогулка, если по дороге не будет луга? Кузнечики устроят концерт и вызовут между нами забавный спор. Кто это прыгает в траве, кузнечик или сверчок? После непродолжительного спора мы пойдем дальше, чтобы послушать, как течет ручей.

Мы с облегчением садимся. Мы на месте. Дополя первая сбрасывает туфли и советует мне ополоснуть ноги в ручье. Я сразу чувствую себя бодрее. Можно сказать, холодная вода прибавляет голове ума. И действительно, доброжелательность переполняет мое сердце и там же растет потребность в нежности, но мы сидим, словно два каменных изваяния, и только наши ноги как бы нехотя касаются во взбаламученной воде.

Дополя вздыхает. Она смотрит на ручей и видит море.

— Когда я снова услышу цикад? — шепчет она про себя, а потом громче: — Когда нам обоим заплещут волны? Море так хорошо целует пляжи…

Смешно, не смешно, но мы стыдимся старой вербы. Нам мешает птичка с красной грудкой. Вот уже несколько минут она буйствует на ветке и наблюдает за нами своим зеленым глазом.

— Послушай, Дополя, кто это там раскачивается на вербе?

— В первый раз вижу.

— Хорошо бы в первый и последний.

— Уже улетел.

— Но, Дополя, он спрятался за листья. Обернись, только осторожно.

— Это сук.

— Сук с красной грудкой?..

— Сейчас брошу камень, прогоню нахала.

— Ты с ума сошла?

Румяный услышал и улетел. Я подозревал, что он притаился в траве и что из-за укрытия продолжает следить за нами. Вжал в землю брюшко и наставил уши. Дополя поднялась. По выражению ее лица я понял, что она теряет самообладание.

— Сейчас, быстро!..

— О, дорогая… Представляешь ли ты себе, что если кто-нибудь терпеливый с хорошим биноклем засел в жите, то оттуда он будет участвовать во всем, что будем делать мы?

— Ничего не хочу слышать!

— Не хочешь слышать? Ну тогда посмотри в противоположную сторону. Там на горизонте, на фоне неба вырисовывается какая-то неестественная выпуклость ландшафта…

— Роща, дерево…

— Дерево? Мы попались! С дерева из обычного бинокля (Доля, надо, наконец, сходить в театр) можно увидеть даже самый невинный флирт. В бинокле все увеличивается. Можешь себе представить, как увеличится флирт. Одинокое дерево притягивает молнии и удлиняет зрение любопытных.

— Возможно ли это?

— А что ты знаешь невозможное? Она молчала, уставившись в землю.

На небе появился ржавый тирбушон. Я вовремя заметил его и вовремя сообщил об этом Дополе. Тирбушон описал большой круг, потом описал меньший, а после меньшего еще меньший, прямо над нами. Тень крыльев скользнула по воде и пощекотала икры. Тирбушон снизился. Он кружил над нами с упорством коршуна.

— Тирбушон фульвус, омерзительная порода… — пробормотал я как можно тише.

Дополя совсем повесила голову.

— Никто не знает, что в мыслях у этого тирбушона. Я знаю случай, когда прирученный, вскормленный в одной богатой семье с птенца, он перед самой смертью, движимый тирбушонским чувством долга, все-таки полетел в полицию. Наговорил с три короба. Перепутал факты, даты, людей. Наделал ужасных бед и только тогда спокойно сдох. А показания остались. И нет никого, кто бы их опроверг. Неприятности длятся до сих пор… Дополя, какая странная наша жизнь!..

— У меня замерзли ноги.

— А у меня озноб подбирается уже к крестцу.

Маки ни к чему. Мы бросаем в воду увядшие лепестки. Мы с удивлением видим, что плывут они так медленно, что не тонут, а солнце сегодня движется быстрее, чем вода. На подобные открытия уходят последние минуты.

Ноги у нас чистые, можно надевать ботинки. Не получилось. Не могло получиться, поскольку мы оба решили не утруждать полицию нравов.

Солнце становится все резвее. Убегает и день с собой забирает. Дополя снова вздохнула и на десерт поцеловала божью коровку в попку. Я отворачиваюсь. Печаль, слезы и очень расстроенные чувства.

Мы возвращаемся.

Под ногами путаются печальные тени. Мы топчем свои повешенные носы. В траве тишина. Кузнечики разбежались или пошли спать. Может быть, они уже все сыграли и больше не хотят? Тропинка не та, луг не тот, все вокруг не то. Дополя бросает васильки в хлеба́, может быть, при́мутся, может быть, приживутся и не пропадут, как те маки? Дополя опять видит море, но на этот раз волны шумят только ей, только ей стрекочут цикады. Она даже не спрашивает, будем ли мы когда-нибудь слушать кузнечиков.

Мы возвращаемся в город. Мимо нас с выражением удивления на лицах проходят люди с цветочными горшками на голове. Мы ничего не знаем, а здесь тем временем начался веселый праздник цветов.

— Не польете ли вы мою азалийку? — просит старушка и втыкает мне в руку бутылку. Цветок немного привял. Прежде чем она дойдет, а идти ей далеко, он у нее весь осыплется.

Я поливаю его, опрыскиваю, окропляю, улыбкой отвечая на благодарность. Дополя кокетничает, хихикает и хлопает в ладоши при виде любого балбеса. Но на нас уже оглядываются, уже ворчат. На нас обращают внимание.

— Я устала, я боюсь неприятностей. Полетим лучше на шаре, — тихонько шепчет Дополя.

Мы идем на ближайшую остановку.

— И, разумеется, ни одного шара!

— Подождем минуту.

Из тени высовывается кондуктор. Он потрясает сумкой и билетами.

— Пожалуйста нормальный, а также военный, льготный дамский, пятидесятипроцентный.

Он выслушал меня с уважением. Но спросил очень сухо:

— Класс?

— Первый.

Кондуктор разменял нам деньги, а банкнот спрятал в карман.

— Без сдачи.

Потом кондуктор исчез. Мы ждем минуту, ждем другую и третью. На каждый звук в воздухе задираем голову.

— Алло, вы свободны?

— К сожалению, к сожалению!

Кто-то плюет сверху и со смехом улетает. Ах это праздничное, адское движение! Кондуктор опять выходит из тени и зачитывает приколотую к столбу записку:

— Ждать строго воспрещается!

Мы бежим дальше, на следующий перекресток, где должны стоять верблюды. На другом перекрестке та же самая сцена. Билеты и никакой надежды. Из-за корсо верблюдов с линии сняли. Кондуктор верблюжьей линии предупреждает нас, чтобы мы не потеряли билеты.

— Без билетов не пропускают из района в район.

Мы крадемся вдоль улицы. Черт, зачем надо было выбрасывать васильки. Сейчас бы они пригодились, по нескольку цветков на голову. Может, в парке удастся втихую слямзить что-нибудь цветущее. Но до парка далеко. О том, чтобы что-то купить в цветочном магазине, и мечтать нечего. Цветочные магазины замуровывают сразу же после полудня, так как согласно здешним обычаям после продажи товара магазинную витрину и вход закладывают кирпичом и оштукатуривают.

Непосредственно перед парком, буквально в двух шагах от спасительного куста (что-то еще цвело; даю голову на отсечение, я видел мелкие белые цветочки!), мы попадаем в средоточие скандала. Полиция схватила какого-то оборванца. Вытаскивает его из подворотни и хочет увести с собой. Тот орет благим матом, кричит, что его только что освободили, что он был уже почти дома, что ничего не знал о сегодняшнем празднике. Плачет, что никто не хотел поделиться с ним цветочным горшком.

— Рецидивист!.. — смеются полицейские и забирают оборванца с собой.

Отчасти из любопытства, отчасти влекомые толпой, мы идем в том же самом направлении. Парк окружен, улицы перекрыты. На каждом шагу проверка билетов. Уже начинают цепляться к Дополе. Я кричу:

— Нельзя! Эта женщина экстерриториальна!

Ничего не помогает. Я вижу, что нас все ближе подталкивают к оборванцу в наручниках. Толкали и дотолкали до толстого комиссара. Комиссар орет и злится. Я спокойно и обстоятельно даю ему объяснение. Он разводит руками, даже улыбается, но через минуту начинает все сначала:

— Корсо! Фандамула корсо!

Полицейские потащили оборванца дальше. Нам кажется, что нас уведут тоже. Комиссар машет шапкой.

Слышны приветственные возгласы. Одновременно загораются все фонари и цветные рефлекторы. Город выглядит как ковер, сотканный из экзотических цветов. Веселые толпы перекатываются через площади и улицы. Хоровое пение на кончике языка.

Над крышами летит золотой шар. Эй, это не Будзисук ли высовывается из корзины?

— Гей, пан Будзисук! Пан директор!

Последняя надежда на Будзисука. Он нас узнал? А было ли ему выгодно узнавать Дополю и меня?

Эх, не вышло, не вышло, потому что и не могло выйти. Мы вообще не можем выйти. К счастью, мы сидим в соседних камерах. Произошло какое-то фатальное недоразумение. Говорят, с минуты на минуту все выяснится.

Погода, кажется, очень хорошая. Кажется, ни холодно ни жарко. А еще якобы тихо. Не дует сильный теплый ветер. Один из функционеров обнадеживает меня. Говорит, что можно будет послать открытку. Открытка это тебе не записка на волю. Я пишу Будзисуку. Получив открытку, он наверняка будет смеяться до слез. А потом? Ну что может быть потом?.. Мне становится немного грустно. Я стучу в стену и сразу же прикладываю к стене ухо. В ответ слышу стук Дополи.

Перевел Вл. Бурич.

СНЫ ПРИ ФУМАРОЛЕ

1

На углу цветочный магазин.

— Из цветочного магазина на углу принесли цветы.

— Очень приятно.

— Пожалуйста, поздравьте тетку генерала.

— Сейчас надену брюки.

Повторяю во время бритья «Краткий туристический разговорник», так как даже вне дома плохо переношу так называемое общение при помощи жестов. Я живу в пансионате «Рай Упании». Путешествие на теплоходе, хотя и более продолжительное, стоило дешевле, таким образом, на «Упанском Орле» я завернул в большой порт. Потом в глубь страны какой-то «Стрелой», кажется «Серебряной», разумеется, «Упанской», так как в Упании все упанское и все очень большое и даже великое.

Поезд прибыл утром. На перроне ждал полицейский. Он сразу же заключил меня в объятия и ласковой рукой прошелся по карманам.

«У нас с иностранцами случались неприятности, — шепнул он, — отсюда эти меры предосторожности и определенные предписания». В ответ я улыбнулся, потому что форма этой предосторожности была безупречной. Тем временем собралось много интересующихся. Разогнав зевак, он сунул дубинку за пояс, поправил фуражку с гиппопотамом под тульей (здесь носят кокарду в виде головы гиппопотама в венце желтых роз) и вызвал такси. Напрасно я высматривал машину. Оказалось, упанские такси отличаются от наших. По свистку четыре босоногих балбеса принесли к вокзалу лодку на двух жердях.

— Садитесь, пожалуйста. Оплата по счетчику. Таксометр у переднего над ухом.

— Но… — мне не хватило слов, легкое удивление я выразил… жестом.

Полицейский бешено завертел дубинкой.

— Понять простую вещь, — сказал он, — труднее всего. Вид транспорта нам диктует традиция. Давным-давно, много лет тому назад, когда строили город, главную улицу для симметрии провели точно по руслу реки. Так уж вышло, как привыкли говорить старые люди. Трудности были, но они кончились. Река уж несколько десятков лет течет рядом. И ей хорошо, и нам удобно.

— Интересно.

Полицейский придвинулся ближе. Сощурил глаза и кончиком языка облизал верхнюю губу.

— Вас интересуют мосты?

В кучку зевак, стоявших на изрядном расстоянии и напрягавших слух, словно бы попал снаряд. Они мгновенно исчезли. Полицейский гнул свое, а я свое. Неприятный вопрос повис в воздухе.

— Я хотел бы знать, почему колеса здесь заменяют людьми? Разве это практично?

— Надо признаться, у нас проблема с покрышками. Мотор? А зачем? Еще мотор гонять. От выхлопных газов и шума одни болезни! А так и воздух чистый, и тихо. Ну, счетчик стучит. Я бы на вашем месте давно уже сел и уехал.

Он свистнул — я сел. Свистнул второй раз — босоногие помчались галопом. Они прекрасно подражали автомобильному сигналу и на бешеном ходу делали повороты. Не успел я выкурить сигарету, как они домчали маня к пансионату. Тарифную плату я бросил в запломбированную банку. Чаевые дал в руки.

— На углу есть цветочный магазин…

Я получил номер, выходящий на улицу. Из окна был виден цветочный магазин. По всему его фасаду золотыми буквами шла надпись: «ГРОБЫ НАПРОКАТ», но золото облупилось, стало крошиться, и старая надпись: «ГРОБЫ. СКЛАД И ПРОДАЖА» была видна лучше, чем новая. Перед «прокатом», несмотря на раннее время, уже стояла очередь. Многие клиенты, как я слышал, опаздывают с возвратом и вследствие их беспечности другие вынуждены тратить много времени и нервничать. Вначале я думал, что в городе трудно с пиломатериалами. Но оказалось, что дело не в этом. Кто-то неуловимый упорно плюет на золотую краску упанцев. И поэтому «склад» и «продажа» пугают клиентов своей адской чернотой, хотя золотые буквы и подновляются регулярно в первый понедельник каждого месяца. Черное отпугивает, растут задолженности по возврату, намеченный порядок превращается в балаган.

Эти сведения я получил от консьержки, то есть из первых рук. Она плотная, упитанная девушка, заглядывает ко мне каждую минуту и спрашивает, не нужно ли мне еще чего-нибудь для счастья. Я обращаюсь к ней на «вы», хотя она при этом каждый раз краснеет. Дело в том, что на ее пикейной блузке знаки отличия младшего сержанта, а к сержантам надлежит обращаться на «вы».

Хозяйка пансионата имеет звание майора. Телефон не работает, оборванный кабель болтается за окном. В ванной сохнут мундиры. Большая стирка замаскирована табличкой «Ремонт». В туалете стоит кастрюля с настойкой на упанской вишне. На каменном сиденье кто-то нацарапал сердце и сентенцию: «Эх, жизнь жестянка…» Ну что ж, карнавал так карнавал. Я приехал в Упанию в разгар карнавала. В городе повсюду гирлянды, хороводы, букеты, фестивали, игры, танцы и скачки. Жители забыли об обычных одеждах. Карнавальный костюм стал повседневным одеянием. Карнавал в Упании длится без перерыва сто лет. А может быть, даже дольше.

— Из цветочного магазина принесли цветы.

— Очень приятно. Поздравьте, пожалуйста, тетку генерала, — отвечаю я, намыливая лицо. — Сейчас надену брюки.

Я понял, что брякнул глупость, потому что это консьержка просто сказала фразу из «Краткого разговорника». Я уже собрался было извиниться, как девушка сделала страшные глаза и большим пальцем показала на дверь.

В дверях стоял посыльный с огромным свертком.

— Цветы? Для меня?

— Для вас, для вас! — Младший сержант смеялась, стреляла глазами. Слово «брюки» привело ее в прекрасное настроение.

— Простите, но по какому случаю?

— Потому что сегодня ваши именины. Ага, мы все знаем, все!

— Но от кого?

— Вы находитесь среди друзей, и это от друзей или, может быть, от приятельниц. Куда поставить? Здесь поставить? Там? Где вы хотите?

Я нерешительно двигал кисточкой. Возле дивана стоял прелестный столик.

— Может быть, там? Там было бы неплохо. Как вы думаете, сержант?

Но у младшего сержанта на уме был только диван.

— Конечно, там было бы не плохо, но сначала надо покончить с одним. Эй, дорогой наш ветеран, поставьте на окно, пусть видят с улицы.

Посыльный, человек в годах, с бородой до половины груди, поставил корзину на подоконник. Потом неторопливо расчесал бороду и принялся распаковывать цветы. Сначала снял конскую попону, потом серую бумагу, потом толстый слой газет, затем три куска картона и решетку из палок. Наконец снял с себя шапку и протянул руку. Консьержка ударила его по руке ключами. Он ушел сердитый. За дверью он злобно пробормотал, что еще вернется.

— Ах, как запахло сиренью!

Младший сержант вздохнула так глубоко, что под пикейной блузкой сделалось все как-то удивительно симпатично и совсем не казарменно, как-то пахнуло уик-эндом.

— Ах, — говорила она милым шепотом, — эти знаки отличия у меня пришиты. А со знаками отличия ничего нельзя. Нельзя под страхом строгого наказания. Меня уже один раз понижали в звании за неношение бюстгальтера! Нитки такие слабые, обычная наметка. Нитка рвется, сердцу помогает. Вот они надпороты, вот они отпороты… Ах, эти цветы вызывают такие чувства!

Цветы, цветы, а здесь морда в мыле и небрита. И не хватает самых нужных слов. А ответить что-то надо.

— А сирень действует все сильнее. От сирени горячий дух идет, такой, что на ляжках чувствую змия.

Сирень стояла посреди комнаты. Куст полметра высоты, с наклоненной желтой кистью, рос из горшка, скрученного проволокой. Большой, как бочонок, горшок в глаза не бросался, так как был закрыт рогожкой, украшенной бантиками, тоже из рогожки, только более темного оттенка. Под сиренью красовались три примулы, а над примулами качалась упанская фиалка с пятью лепестками. Каждый цветок в массивном горшке, глиняном, натурального цвета. Горшки стояли на двухдюймовой доске, из которой, как мачты, поднимались вверх чугунные стержни. К стержням был прикреплен обруч из металлической полоски. Горшки были зажаты как в тиски, но на всякий случай дополнительная полоса двойной ширины держала их вместе, как хороший корсет держит пышные формы. Ленты были соединены болтами с гайками. На болтах, разумеется, муфты на цепочке. Над конструкцией, удерживавшей горшки, возвышался медный прут, поддерживающий ветви сирени. Горизонтальные планки в четырех местах схватывали ветви четырьмя прищепками из мягкого металла. Спираль из проволоки, — здесь ловко использовалась обычная взбивалка белков, — придавала пожелтевшей кисти правильный наклон. Кроме того, на том же самом стержне была вмонтирована маленькая емкость с поливальным устройством вверху и краником сбоку. Если открыть кран, вода пятью струйками начинала стекать в горшки. Металл блестел от масла. На муфтах краснела ржавчина. Поливальное устройство было серебряного цвета, сборник — зеленого. Благодаря этой конструкции, сложной в описании, простой в исполнении, корзина для цветов была абсолютно не нужна. Большое количество рогожки создавало впечатление, что корзина все-таки есть, хотя ее и не было, потому что она была совсем не нужна.

Цветы издавали едкий запах. В нем то преобладал навоз, масляная краска, то опять сильно свербило в носу от запаха колесной смазки. Донюхаться до сирени я так и не смог; правда, на корабле я схватил катар. Поэтому я должен был верить младшему сержанту на слово, что это из-за сирени у меня затрудненное дыхание, пот на лбу и неистово стучит сердце.

А тем временем мыло сохло, сыпалось на диван. Потом очень энергично постучали.

— Сейчас, сейчас, только надену брюки!

Человек, желая того или нет, когда у него не хватает слов, отпускает остроты наобум. Младший сержант пружинистым шагом отошла в сторону, а в дверь просунул голову старый посыльный. В руке он держал французский, то есть упанский, ключ.

Я подкручивал на сирени гайки.

Долбил, смазывал, регулировал. Что-то мысленно взвешивал, подбирал слова. Вдруг он близко придвинулся ко мне и спросил шепотом, откуда я приехал и не встречал ли я где-нибудь на свете его брата, который тридцать лет тому назад вышел из дому и с тех пор не появлялся и не подавал о себе вестей. Я отвечал, что у меня есть знакомые в соответствующем учреждении, что завтра пошлю телеграмму и что как только расследование даст какие-нибудь результаты, дам ему знать. Старик схватился за голову.

— Нет, нет, ни за что на свете! Посылать телеграммы не надо, нельзя, запрещено!

Он выбежал, повторяя: «Я к человеку со всей душой, а он — телеграмму!» Я наблюдал за ним из окна. Старик дергал бороду, бил себя по лбу. Потом в отчаянии махнул рукой и с поникшей головой поплелся на угол, к цветочному магазину.

Я продолжал бриться. Через несколько минут в дверь снова постучали, на этот раз тихо, деликатно, без солдатских ударов. Младший сержант с порога стала хвастаться усовершенствованием карнавального костюма.

— Знаки отличия на кнопках. Раз — и готово! — Подбежала и сунула мне в нос три красные гвоздики. — К счастью! Второй букет!

— О! — простонал я от боли. — Цветы гвоздики на вязальных спицах?

Консьержка нервно щелкала застежками. Я улыбнулся и театральным жестом прижал букет к сердцу. А что, в конце концов, в этом плохого? Из-за куска проволоки задирать нос и строить гримасы? «Не поправляй цветы в чужом вазоне» — гласит старая пословица.

— Спасибо за чудные цветы, — сказал я тихо, потому что настало время сказать теплые, сердечные слова. — Пехота ты моя морская, моя ты воздушная кавалерия!

— Меня зовут Фумарола. Поскольку мы на «ты», называй меня Фумой.

Спустя некоторое время по совету Фумы я обратился к хозяйке пансионата, требуя починить диван.

— Выпирающая пружина насквозь пробила мой портфель и дипломатический туристский паспорт. Что вы на это скажете?

— Паспорт? — хозяйка побледнела. — Даю слово майора, вы больше не потерпите здесь никаких неудобств. А ты, девка, приведи себя в порядок и на склад, живо, одна нога здесь, другая там, за проволокой и за козлами! Диван огородить, сделать так, чтобы он даже не пробовал на него сесть. Потом написать письменную заявку на ремонт. А что на завтрак? Опять яйца? И опять два? Хорошо, будут два яйца. Да, дорогой постоялец, «Рай Упании» — это настоящий рай, хотя я очень сомневаюсь, что в настоящем раю разбрасываются яйцами направо и налево. Да, сударь, мир полон чудаков, притворяющихся нормальными людьми. Мы все об этом знаем. Не ты, мой милый, первый и не ты последний. Не бей копытом, стерпится-слюбится.

2

На углу находится цветочный магазин, а за углом киоск. И когда я туда прихожу, из будки высовывается продавец и с астматическим придыханием свистит мне какую-то знакомую мелодию. Мелодия как будто бы известная, но за все сокровища упанского мира (ничего не поделаешь, упанство засасывает…) я не могу вспомнить, откуда я эту мелодию знаю. Прогуливаюсь, туда и обратно, иду, возвращаюсь, а киоскер «та, та, та» — все время щебечет возле уха. Где-то я это слышал… Где? Когда?

Я хожу в город пешком, без Фумаролы. В лодке на шестах мне было не по себе, и мое озабоченное лицо смешило прохожих. Под предлогом того, что я болен и меня тошнит как на верблюде, я отослал босоногих.

Однажды я пошел с Фумаролой, но Фумарола со своими знаками отличия оказалась вне дома невыносимой.

— Фумарола, — сказал я, — ты что, сошла с ума? Почему ты отдаешь честь даме, несущей жмых?

— Потому что у женщины со жмыхом Гиппопотам с розой. А меня обидели, дали с одним бутоном. Поэтому, хоть у нас звания не разные, старшинство принадлежит ей. Отдавая честь, надо смотреть на награды.

— А почему женщина с коляской раскланивается первая?

— Это мать, которую лишили звания матери. Очевидно, у нее отобрали звание за аборты или другие грехи. Лица без звания должны отдавать честь всем. Подумай только, что это за мука в таком большом городе!

Оказалось, что после расформирования армии между жителями разделили все степени, чины, ранги, почетные места, знаки отличия и ордена. Отсюда такая сложная иерархия, для посторонних непонятная, но правильная и справедливая.

— Разве можно жить иначе? Представь себе наш славный карнавал без регламента и порядка!

Я не ответил, потому что из ворот учреждения выбежала овчарка в ошейнике, инкрустированном золотом. Фумарола вытянулась перед ней, как перед полковым знаменем. Я опешил.

— Фума, а это что такое? Собаки не видела?!

Стоя по стойке «смирно», она молчала. Шов на юбке лопнул, и уже начала расползаться ткань. Овчарка покрутилась возле фонаря, рявкнула и побежала дальше.

— Комиссар в звании полковника. О, это шишка! Такая много может, — прошептала Фумарола с искренним восхищением.

— O, ponts et chaussées! O, merde doublé![6] — выругался я по-французски. — Кругом, к пансионату шагом марш! Там заняться приседаниями, наклонами и постановкой ног на ширину плеч!

Она отошла. Я посмотрел ей вслед, и мне стало ее жаль. «Уходит, — подумал я, — женщина, как обыкновенный новобранец. Сено — солома. Жалко». Она почувствовала мою минутную слабость и вернулась.

— Приседания, наклоны и что еще?

— Постановка ног на ширину плеч, Фумарола, на ширину плеч. Послушай, а что с котами? Коты тоже?..

— Коты не привыкли и не полюбили нас. Пошли куда глаза глядят и пропали.

— Ничто в природе не исчезнет, может, и эта постановка ног на ширину плеч не пройдет даром. Ну иди же, иди.

Хожу пешком, один, никому не отдаю чести. Без Фумаролы попадаю всюду, так как мне везет на старичков. Они всегда появляются на моем пути. Энергичные, вежливые, великолепно информированные, появляются как из-под земли и заменяют план города. Первого я встретил на углу, второй вышел из ворот, третий спал в водосточной трубе и сквозь сон закричал:

— В парк прямо, потом первая улица направо!

Едва я оказался в парке, с тополя спрыгнул четвертый старичок.

— Алё, вы приезжий? Очень приятно, привет, гость из-за границы! — И сразу дал стрекача через газон.

— Браво! Вы спортсмен? Догадываюсь, олимпиец?

— Нет, пенсионер. — Старичок хлопнул в ладоши и опять прыгнул туда и обратно. Поклонился, опустил глаза. — В будущем году мне исполнится сто шестьдесят лет.

— И что из этого? — Я попросил, чтобы он больше не скакал, потому что это меня смущает.

— Полное пенсионное обеспечение! — выпрямился он, весь преисполненный чувства собственного достоинства. — Живя долго, я поднимаю среднестатистические данные продолжительности жизни. Вот что из этого!

После короткой беседы он вывел меня из парка к гигантскому дому.

— Прекрасный, а?

— Да неплохо. Что в середине? Таблица «Соединитель разъединенных сердец» ничего мне не говорит.

— Входите, входите. Жаль каждой минуты! Прикройте глаза, блеск может повредить зрение!

Старичок вцепился мне в рукав и втянул вовнутрь. В темных очках я пробегал галереи, залы и вестибюли. Я поднимался на семиэтажные скалы, чтобы увидеть искусственную радугу или маленький вулкан. Я должен был удивляться водопадам, ледникам и фонтанам, озерцам и фарфоровым уткам, которые с тихим урчанием электрического мотора каждые двадцать минут ныряли в воду. В гуттаперчевых гротах я касался сталактитов, замечательно имитировавших настоящие (настоящие еще не поступили).

— Дальше! Дальше! — Старичок вцепился в мою штанину и не отпускал ее.

— Хватит! Я уже ног не чувствую… и вообще сыт по горло. Отцепитесь от меня!

Вырываюсь, ищу лавку. И тут вдруг белый медведь спрыгивает со льдины и, грозно рыча, гонит меня в сторону Полярной звезды. Убегая от медведя, я осмотрел оставшуюся часть чудесного дома. Мой провожатый только смеялся и потирал руки.

— Хитрая штучка, а? Хороший приемчик для ленивых.

— Послушай, старик, хватит шутить. Где мы, собственно, находимся? В луна-парке?

На этот раз старичок был искренне удивлен.

— Как это где? В «Центральном Соединителе»! На главпочтамте.

— Почта? Это где окошечки, чиновники, телефоны, клиенты и почтовые ящики? Где штемпели и бланки? Где марки? Где марки, черт побери?

— А, это все есть… — Старичок отодвинул портьеру из апельсинового вельвета. Я увидел крутую лестницу, ведущую вниз. — Кто бы чиновниками дворцовые интерьеры поганил? Там сидят, подвал просторный и сухой. Почты вы не видели? Вот и хорошо. Не надо нам в подвал лазить. Я старый, мне уже по лестнице ходить трудно.

— Где выход?

— Прямо, за апельсиновой рощицей. Прощайте. Мы, пенсионеры, не любим ходить в гости. Каждый держится своего квартала. Мое почтение и до свидания.

Благодаря любезности нескольких других старичков я вернулся в пансионат кратчайшим путем. Когда я проходил мимо киоска «за углом», продавец опять тихонько засвистел. Я отвечал ему беспомощной улыбкой. Где-то, когда-то… Это все, что я мог сказать. С обрывком мелодии связывались здесь какие-то надежды. Мой приезд напомнил их и оживил. Только и всего.

Я остановился, как будто хотел купить папиросы.

— Хорошая точка, движение, наверно, большое…

— Карнавальное, так, как везде. А что касается того, — пропел он тихо, — говорят, он очень окреп, много теперь значит.

Я слушал, не поддакивая и не споря. Я как-то не мог отважиться спросить прямо: о ком речь и что это значит?

— Обещал, что вернется. Еще живы те, кто слышал обещания собственными ушами. Должен был дать знак. А вы как думаете? Ландшафт сейчас красивее, и время года хорошее.

Я что-то пробурчал в ответ. Киоскер оживился и повысил голос.

— Да, именно так! Дел много! Итак, до завтра!

В пансионате уже звенел гонг, приглашая к столу. Киоскер захлопнул киоск и поплелся к цветочному магазину. Ну да, что-то началось или в любой момент начнется. Внезапно я почувствовал беспокойство. Я вздрогнул, как если бы мой нос задела летучая мышь. Беспокойство быстро прошло, ко раздражение осталось. В плохом настроении я вернулся в «Рай Упании».

Я застал Фумаролу с широко расставленными ногами.

— Довольно, — сказал я, с трудом сохраняя спокойствие, — а то будет худо!

— Ты как ребенок! Я и шпагат умею делать!

— Достаточно! Слышишь? Достаточно! Что с диваном?

— Все в порядке. Заявление приняли. Во всяком деле самое трудное — начало. Теперь надо терпеливо ждать.

Я открыл окно и выбросил на мостовую испанские козлы вместе с колючей проволокой. Потом связал пружины шнуром, покрыл их сверху листом картона, газетами, а на самый верх положил сложенную вчетверо рогожку. В конце работы прибежала майор-хозяйка. Попахивало небольшим скандалом.

— Диван качается. Пожалуйста, немедленно подложите картон под эту и ту ножку. Я не выношу ничего хромоногого. Спасибо. Привет.

— Инженерская душа, ничего не поделаешь. — Послала мне воздушный поцелуй и на цыпочках вышла из комнаты.

А вечером знакомая мелодия опять послышалась под окном. Она то отдалялась, стихала, то снова возвращалась, более громкая и настойчивая. Таинственные фигуры, едва заметные в темноте, упорно кружили вокруг пансионата. Ждали какого-то знака? Фумарола поднялась на локте.

— Что тебе нарассказал старый киоскер?

— Абсолютно ничего.

— Не вступай в разговоры с внутренними инвалидами. Им все еще мечтается о странных вещах. Как будто винегрет в голове, но после такой закуски можно поехать на поиски котов. Подожди, я должна глянуть. Есть такие, которые всегда рядом.

Она схватила таз с помоями и выплеснула в окно. Таинственные фигуры исчезли, но через пятнадцать минут появились снова. Засвистели ту же мелодию злобно и фальшиво. Несмотря на данный им отпор, шныряли возле дома до поздней ночи. Их спугнул только грохот бубнов. Грохоча барабанными палочками, дудя в пищалки, компания старичков шла на ночную прогулку. После их шествия ночь показалась темнее. Все объяла тишина. Стало так тихо, что было слышно, как на лице спящей Фумы проступает пот.

3

В сумерках налетали короткие тропические ливни. Били по крыше, гудели в трубах. Ночи стали влажными и душными. Позолоченное блеском близких звезд небо опустилось на город. Моя миссия в Упании, несмотря на известный процедурный прогресс, остановилась на мертвой точке. Сюда примешивались и другие заботы.

— Каждое время имеет свой период, — вот уже несколько дней повторяет Фумарола, чем приводит меня в еще большую растерянность, потому что здешние пословицы можно толковать по-разному, так как их смысл кроется в мнимой бессмыслице.

Отсутствие календаря усиливает беспокойство. Мой куда-то исчез, местных не продают в магазинах. Хотя газеты ежедневно под шпигелем пишут, например, «Сегодня среда, завтра четверг», но очень часто бывает так, что пятница идет как вторник, а среда как суббота. Какую этим преследуют цель, почему так делается, не знает ни Фума, ни майор-хозяйка. Однако нарушенный счет времени, вначале раздражавший меня, вскоре перестал мне мешать. И только теперь, под влиянием вздохов Фумы, я попробовал сосчитать и сложить в недели проведенные вместе дни. Оказалось, что это невозможно. Время вырвалось из рук.

Я полюбил Фуму и желал ей всего самого наилучшего. Я бы не простил себе, если бы из-за меня какой-нибудь орден прошел бы мимо ее носа или ее обидели бы при повышении. Фума с черной птичкой на юбке!.. Ужасная была бы история. «Эх, ты… — так я себя тихонько отчитывал. — Этого только не хватало». И это как раз сейчас, когда в городе со дня на день делалось все более неспокойно. Приближалась Сезонная Кульминация Карнавала. В Упании, как, впрочем, и везде, возбуждение аборигенов обрушивается на иностранцев. Все чаще перед пансионатом раздавалось скуление свистулек и сухой треск барабанов. Улицу перебегали собаки в серебряных и даже в золотых ошейниках. Они обнюхивали ворота, пороги и каблуки, хватали босоногих за лодыжки и с тихим ворчанием убегали прочь. Старичков стало больше. Улицы выглядели так, точно их припорошило снегом, потому что то и дело мелькали седые бороды стариков. Их молчаливая подвижность, подобная возне муравьев, вызывала головокружение. В сапогах на резине, с резиновыми палками, старики перерывали помойки, дворы, чердаки и подвалы. С беличьим проворством они взбирались по водосточным трубам, чтобы простучать крыши и трубы. Некоторые, наверное, приехавшие из дальних мест, нападали на прохожих, требуя от них еды и питья. Говорили, что прямо из поезда многих погнали на занятия. Эти теснились на лавках в парке, слизывая остатки еды с промасленных газет.

Свистки безумствовали по ночам. Слух о поющих тенях пропал. Я перестал выходить из пансионата. После того как были отправлены соответствующие докладные записки, вручены рекомендательные письма и сделаны торговые предложения, мне ничего не оставалось делать как ждать, вооружившись терпением. Но вскоре, несмотря на заверения, что первая категория гарантирует тишину и покой, в нашем «Рае» начался подозрительный шум.

— Крысы, — утешала меня хозяйка.

— Кто-то работает под крыс, — вставлял я, прищуривая глаз.

— Откуда я знаю, кто бегает под полом. Я туда не заглядываю. Не знаю и знать не хочу.

А тем временем старички с каждой минутой становились все более нахальными. Один продвинулся так далеко, что я с криком выбежал из укромного места.

— Привидения, — смеялась Фума. — Обыкновенные любители пунша.

Она села на табуретку и стала весело болтать ногами. Вдруг вскочила, как ужаленная. Из унитаза высунул голову старичок в остроконечном колпаке. Но Фумаролу никто бы не мог провести.

— А ты куда лезешь? Не видишь, какая категория?

Старикан начал оправдываться. Он шепелявил, что приезжий, что перепутал колонки и влез не в ту трубу. Он что-то бормотал, просил прощения у Фумы, у меня, но в его бегающих глазах горела злоба. От него за километр пахло фальшью, поэтому Фумарола резко оборвала его:

— Короче, паскудник, — и спустила воду.

С шумом пронеслась вода, колпак исчез, но тишина длилась недолго.

— О, это уже слишком! — крикнула Фумарола и, не слушая оправданий, крышкой сиденья прищемила старикану нос. — У нас почетный, экстерриториальный гость, а ты опять лезешь?

Гном завыл. Прибежала майор. У нее был отличный нюх!

— Наливка! Наливка!

И только тогда мы заметили, что маленький негодяй в красном колпаке вылакал кастрюлю до самого дна.

— Даже вишни сожрал! — убивалась хозяйка и стала лупить старикана портянкой по морде, от чего тот задергался и запищал крысиным голосом.

— И серную кислоту выпил, а кислота по талонам, — подстрекала Фума.

— О, проклятый!.. — майор бросилась звонить по телефону.

Остроконечный колпак воспользовался замешательством, вырвал нос из-под сиденья и нырнул в трубу. В то время как майор по телефону жаловалась по поводу серной кислоты и наливки, Фумарола засыпала унитаз толченым стеклом и пошла в магазин. Вернувшись, она рассказала, что по пути встретила старика пропойцу. Он сразу же взял ноги в руки и крадучись куда-то ушел.

— Будет ему урок, — сказал я для поддержания разговора, — черт с ним. Не считай полицейских, если ты не шериф. Так у вас говорят?

— Да, но при совершенно других обстоятельствах. — Она перехватила мой беспокойный взгляд и добавила, искусственно смеясь: — Ничего. Фатальный застой в деле. Каждый час должен… — и махнула рукой. — Зависит, какой нам влепят параграф.

— Профессор Шурумбурум приглашает сегодня к себе. Пригласительный билет лежит на диване. Не знаю, пойти ли?

— Идем немедленно! Если профессор даст тебе рекомендательное письмо… — Фума быстро строила проекты и, пробегая по лестнице местной иерархии, провела меня в своих мечтах к самому Губернатору. — Краткая аудиенция, и дело сделано! Пошли!

Обходя многолюдный центр, мы вошли в старый район города. Среди убогих строений стоял огромный дом, выделяющийся стеклянными куполами. Со стороны главного фасада, на высоте нескольких метров, из стены современного дома, как балкон, торчал старомодный двухэтажный домик.

После небольшой церемонии нас впустили. Профессор ждал в зале.

— Наш известный ученый, — шепнула Фумарола.

Шурумбурум улыбнулся и пошел впереди, показывая дорогу. Мы вошли вовнутрь гигантского механизма. Под стеклянными куполами работала самая большая машина в мире. Тысячи колес, шестерней и шестеренок вертелись в разные стороны. Сложные трансмиссии передавали движение все выше и выше, куда-то под стеклянные своды. На середине спиралеобразной лестницы я почувствовал головокружение. Все вокруг вращалось и кружилось.

— Я двадцать лет работал над проектом.

Машина тикала тихо, как часы. Через несколько минут раздавалось «пуф-пуф». Это был самый громкий звук, взлетающий под высокие своды зала.

— Укажите, пожалуйста, какое-нибудь колесико, — сказал ученый.

— Ну вот хоть это.

Шурумбурум хлопнул в ладоши. Явился одетый в белое техник и извлек указанное колесико при помощи маленького долота. По предложению ученого я дважды просил повторить эксперимент. Каждый раз машина останавливалась.

— Все целесообразно и необходимо. Ни одной лишней детали. Проверка всех колес заняла бы у нас десять лет. Возле маленького колесика дежурит квалифицированный техник, возле больших их двое или трое.

— Сколько рабочих работает у вас?

Шурумбурум положил мне руку на плечо. Этот вопрос привел его в прекрасное настроение.

— Много. Больше чем много. Идемте выше.

С этажа на этаж, все выше, все ближе к небу, по все более крутой лестнице шаг за шагом мы шли за ученым. С самой верхней площадки, судорожно держась за перила, наблюдал я за вращением многих тысяч шестерней и колес. Монотонное движение действовало угнетающе, утомляло зрение.

— Моя Дупа, моя…

— Какое нежное имя…

— Окрыляющее, звездное.

— Конечно, Кастор и Поллукс, Кассиопея и Дупа!

Шурумбурум засопел. На лбу у него выступил пот, затылок стал красным, глаза заблестели и вылезли из орбит, как у рыбы. Руки от напряжения дрожали, дрожали под нагрузкой ноги. Так он вибрировал с минуту. Потом сгорбился и обмяк. Откашлявшись, буркнул:

— Большая вещь, значение огромное.

Меня внезапно осенило, но я не высказал свою догадку вслух.

— Я плохо переношу высоту. Может, кто-нибудь меня проводит? Извините, профессор, я боюсь потерять сознание. Фумарола, где ты?

Меня злило блаженное выражение ее лица. Дупы не видела! Посторонние люди помогли мне войти в лифт. Мы спустились в гостиную в старосветском доме. Оказалось, что это дом-памятник. Шурумбурум уже пришел в себя (коньяк всем пошел на пользу) и с воодушевлением рассказывал, как в этом доме полвека тому назад чертил первые чертежи. По этому случаю на фронтоне Дупы повесили мемориальную доску.

Я пытался направить беседу ближе к подлинной цели визита. Профессор признался, что уже слышал о моих хлопотах. Но потом неожиданно сменил тему разговора. Предложил: «А может быть, на минуту зайдем в контору?» За столами сидело пятьсот сотрудников. Я спросил, над чем они так напряженно работают и что вообще они делают?

— Вычисляют, сколько раз обернулось каждое колесо в течение часа, суток, недели и года. Полученные данные суммируют и записывают.

— Для чего служит ваша машина?

— Для вращения шестерней, колес, колесиков, шестеренок.

— Хорошо, но какую работу выполняет большая Дупа?

— Вращает колеса, шестерни.

— Зачем?

Шурумбурум подмигнул Фумароле:

— Техник из него никудышный!

— Выбирай слова, — прошипела Фума мне в ухо. — Это великий ученый.

Я извинился перед ученым и задал вопрос по-иному:

— Каким образом приводится в движение первое, самое большое колесо?

Шурумбурум потащил меня к окну. Я увидел цех в виде тарелки. К ней вели сбитые из досок трапы, На трапах толпились люди.

— Во время перевозки повредили мотор Дупы. Поэтому я разработал вариант, позволяющий использовать альтернативный источник энергии. Туда энергия входит, отсюда выходит, здесь минуту отдыхает, попьет и опять по первому пандусу возвращается под крышу, в цех. Там работает довольно простое приспособление, основанное на принципе конного привода. Это большой конный привод, очень большой. Один его оборот соответствует трем оборотам самого большого колеса. Вот и весь секрет.

Немного осмотревшись, я спросил, какое вознаграждение получает альтернативная энергия. Профессор ответил, что и вопрос оплаты надо обговаривать в соответствующем порядке. Техникам платят согласно простой формуле: РГ×(ДК + ВК). Первый символ, легко догадаться, означает размер головы, второй — диаметр обслуживаемого колеса, а третий — вес того же колеса. Исходные данные работающих внизу, на конном приводе, более сложные. В них играет роль рост, состояние мышц, потребление воды и что-то еще. Шурумбурум не помнил ставок, потому что двигателями конного привода занимался не он, а кто-то другой.

— Кто?

— Электростанция. Мы платим как за электроэнергию. Ведь я проектировал электродвигатель. Трудные расчеты.

— Вы вовремя, профессор, напомнили мне о трудностях, — начал я издалека, но по-деловому, имея в виду мою миссию, трудности, которые я встретил, мертвую точку, с которой без посторонней помощи не сойти. Шурумбурум дремал, но когда я произнес фамилию «Будзисук», он поднялся с кресла.

— Вы знаете Будзисука?

— Еще бы, отлично. Я помню его еще по международным соревнованиям на воздушных шарах. Большой шар, тяжелый пилот, ах, как нам прекрасно леталось. Вы считаете, что Будзисук?..

— О да. Ну хорошо… Я дам вам талоны, они облегчат вам путешествие и начало. Дальше пусть действует Будзисук. Надо будет его прижать. Всегда занят, сто дел в голове. Сто, а может быть, тысяча? Может, даже сто тысяч? О чем тут говорить? Будзисук, именно так, Будзисук. Сержант, сейчас же спуститесь в секретариат. А мы, пока будут готовить бумаги, вспомним кое-что за коньяком.

Толстяк оказался милым собеседником. Он знал множество анекдотов, умел рассказывать. Я спросил его, откуда возникла идея большой Дупы. Можно всю жизнь думать и ничего такого не придумать.

— Я увидел ее во сне. Сон был таким отчетливым, что я вскочил с постели и как спал, так и стал за кульман. В кальсонах делал первый эскиз.

Еще по одной рюмке, и пришло время прощаться.

— Плывите пароходом. Очаровательное путешествие, что за пейзажи, покой и тишина.

Мы возвращались в значительно лучшем настроении. Фума беспрерывно говорила и следила, чтобы в толпе у меня не свистнули письмо профессора. Такое на карнавале порой случается.

— Вот видишь, а ты удивлялся, что машина такая большая, что все в ней крутится и вращается, что неизвестно, зачем ее Шурумбурум придумал. А сейчас уже знаешь зачем: у тебя прошел катар? И мне она помогла! И нам двоим облегчила путешествие. Я поплыву с тобой, у меня уже есть командировка. У майора будет удар, пусть будет, получит взамен новобранца. У каждого времени свой период. В условленное время мы пошли к профессору. И пожалуйста, как тут не верить пословицам! Слушай, Будзисук тебя узнает?

— Узнает. Но, честно говоря, я в этом не убежден.

Итак, в среду на корабль и — к Будзисуку. Поплывем вверх по большой реке. В среду? Сегодня пятница, но на этой неделе среды еще не было, значит, может быть завтра, может послезавтра, может через три дня?.. Факт, что день назначен, что билеты и письма в кармане, что дело наконец сдвинулось с места.

4

После счастливого путешествия мы завернули в порт в Хопсе. С зеленых холмов к синей воде под голубым небом спадал каскад белых стен, украшенных букетами красных, лиловых и розовых кустов.

Отель был в двух шагах. Уладив формальности с багажом, мы пошли пешком. Директор приветствовал нас с балкона. Он махал флажком, сыпал конфетти, пускал фейерверк. Из дверей выбежал портье и из детской клизмы окропил Фумаролу мускусом.

— Слепец, не отличаешь сержанта от приезжей дамы?

— О, это мне не понравилось.

— Я сейчас тебе дам такого сержанта, что у тебя ухом моча пойдет! Прыгай с балкона, лысый пудель!

Фума была права: с хопсичами надо говорить только резко и решительно. Директор спрыгнул и в позе, полной уважения, выслушал урок хороших манер, а также указания, объясняющие наши требования, вкусы и привычки.

— …и чтобы немедленно был здесь посыльный. Он отнесет письмо барону Будзисуку. Слышал, обезьяний король?

В это время мы вошли в зал. Директор Сукот (Сукот его звали, даю слово) распластывался все омерзительней. А я почувствовал что-то недоброе. Правда, Фумарола позднее утверждала, что это она обратила внимание на щуплого человека в кресле под пальмой. Я почувствовал что-то недоброе. Изысканная наглость, с которой незнакомец рассматривал шведский журнал, давала богатую пищу для размышлений. Услышав, что я говорю о бароне, он поднял голову. Лицо без выражения, кожа смуглая, в глазах усталость.

— О, барон!.. Привет, старик, сколько лет, как я рад, ты ничуть не изменился!

— Я инкогнито, — ответил он неохотно.

— Знаю, знаю, заработался!..

Я продолжал его обнимать, чмокать, хлопать. Но Будзисук, надо сознаться, принимал все это без особого энтузиазма. Он даже чуть скривился. Сначала он оказывал некоторое сопротивление, старался увернуться, не давался, прикрывался забывчивостью, загруженностью делами. Потом вдруг обмяк. Дал себя уговорить, что мы знакомы, что знает о шарах и международных соревнованиях на самый большой кубок.

— Может быть, ты прав? Шар? Большое, круглое и летает по небу? Шар с желтыми и красными полосами? Хм, не исключено. Чего в жизни не делал. И все с успехом… Знаешь, я, кажется, действительно выиграл соревнования и завоевал Кубок. Да, это очень правдоподобно.

Возобновив дружбу, мы перешли к текущим делам. Будзисук, все прекрасно понимая, не дал мне и слова оказать. Обещал все моментально устроить.

— Представится случай — узнаешь старика. Большой размах, незаурядная личность.

Будзисук уехал, а мы пошли на лифт, чтобы подняться к себе в апартаменты. Поскольку лифт был испорчен, служащие гостиницы разносили гостей по этажам и комнатам. Под Фумаролой в три погибели согнулся директор (нагоняй не прошел даром!), меня на закорках понес старый портье. Толковое и четкое решение вопроса. Надо только помнить о том, чтобы не стукнуться в дверях головой о притолоку.

Едва закрылись за нами двери, как Фумарола упала к моим ногам и обняла колени.

— Вижу тебя, — кричала она пророческим голосом, — в лампасах, аксельбантах, с биллионами! Ты был прекрасен! Вижу тебя с большими наградами, вижу в чине генерала! Толпа расступается и кланяется! Вижу!

Лопнула натянутая струна. Я опять почувствовал себя иностранцем без права на ношение большого мундира, беспомощным касаемо окружения, мира, климата, обычаев. Если бы не Фумарола, я плюнул бы на всю мою миссию и служебные последствия. Фумарола… Редко встречается девушка, которая бы так прекрасно реагировала на жару.

Фума дала мне пить, растерла виски, раздела и уложила в постель, нежно шепча: «Ты только держись, держись молодцом». Ни на что другое времени уже не было. Будзисук должен был прийти с минуты на минуту.

— Ты приехал на день раньше, — пробурчал я, натягивая штаны. — Дай же девушке одеться.

— Я здесь ни с кем не на «ты». — Выражение лица у него было официальное, он говорил слегка в нос, как барин. — И она тоже? Ха, как-нибудь устроится. Сержант будет идти в трех шагах сзади.

— Что хорошо в постели, плохо на службе! — гаркнула Фума и стала по стойке «смирно».

— Обученная… Ну, готовы? Тогда идем.

Из гостиницы направо, среди пальм и нарциссов, шла аллея, ведущая к большой лестнице. Будзисук говорил громко, как в трубу:

— Всего ступеней, изволите знать, семьсот семьдесят шесть. Обратите внимание на знаменитую хопскую полировку и нежные краски. Мы идем по лестнице, высеченной в радуге. На одну больше, и было бы семьсот семьдесят семь? Очень тонкое наблюдение. Так запроектировал архитектор. Три семерки застряли в его голове. Он мыслил возвышенно, но наивно. Поскольку семерка считается счастливой цифрой (так излагал он суть вопроса), то три семерки были бы весьма кстати, потому что тот, кто идет к Губернатору, рискует счастьем и играет с судьбой. Наивность привела архитектора на грань роковой ошибки. Я присутствовал при этом разговоре. Помню гримасу старика и гениальные слова, разрешившие вопрос. Губернатор сказал: «Слишком много».

В Главной Канцелярии надо мыслить быстро. Я сразу увидел архитектора в совершенно ином свете. Я заметил то, чего не замечал до этого. Несмотря на известную профессиональную подготовку, архитектор был абсолютным нулем. Ему не хватало твердых убеждений. А без твердых убеждений, как известно, нет твердости в человеке. Я, разумеется, не буду повторять известную истину, что замечать надо только то, что в данный момент должно быть замечено.

Архитектор побледнел. Все зависело от продолжения. Слишком много чего? Ступенек? Или архитекторов? Разница существенная. Исправить проект или вернуться домой с головой на пике? Губернатор имел в виду ступеньки. Инженер облегченно вздохнул. Умер он, насколько помню, в другое время и по совершенно ерундовой причине.

Итак, ступеней будет семьсот семьдесят шесть. По окончании работ, когда огласили Год Посещения Лестницы, гениальная поправка Губернатора дала начало новой отрасли науки.

Посетители говорили: «Построили лестницу, потому что когда насыпали гору, должны были сделать и лестницу. До Губернатора высоко, но дорога удобная. По этой лестнице и хромой поднимется без одышки». Болтая, считали ступени. Насчитав семьсот семьдесят шесть, терялись и сбегали вниз, чтобы начать считать, сначала. «Почему семьсот семьдесят шесть? Почему на одну меньше? Что это может означать?»

Вспоминаю, что происходило это давно. Привычка, что все должно быть чем-то, должно что-то означать, более чем сегодня осложняла жизнь. Губернатор гениально предвидел последствия уменьшения количества ступеней. Он говорил: «С мышлением будут трудности. Привычка ставить вопросы вроде: «Зачем?», «Почему?», «Что это такое?», «Что это значит?», «Чему это служит?» нескоро вылетит из голов. Кто хочет погасить лесной пожар (тогда как раз горели леса в разных частях страны), тот разжигает огонь в удобном для себя месте и пламя посылает против пламени. Некоторые спрашивают: «А зачем эти ступени?» Ошибочный, вредный вопрос. Правильно вопрос должен быть сформулирован так: «Почему у лестницы семьсот семьдесят семь ступеней?» Было бы, пожалуй, хорошо, если бы наши ученые заинтересовались этим вопросом. Может быть, они тоже придут к правильному выводу, что надо создать специальные исследовательские институты и лаборатории. Создали центры, которые координируют работы. Количество научных работников возросло в сто пятьдесят раз. Интерес к исследованиям задержал земляные работы в нескольких местах. Поставили мы там научно-нейтральные элементы, и работы пошли. А лестницу тем временем для публики закрыли, потому что во все институты нахлынули делегации. Будущие знаменитости и профессора с именем ползали на коленях снизу вверх и сверху вниз. Для многих это было началом блестящей научной карьеры. Измерения длились год. Они продолжались бы и дольше, если бы не пожарники. Однажды мы вызвали пожарные машины. Они вымыли лестницу дочиста, смыли нумерацию ступеней, заметки и записки, сделанные химическим карандашом. Ученые высушились на солнышке и разъехались каждый в свою сторону. Лестницу открыли для публики. Вы спрашиваете об итогах исследований? Я начинаю сомневаться, внимательно ли вы слушали. А, вы пошутили, понимаю.

А сейчас, пожалуйста, посмотрите назад. Мы находимся на самой высокой террасе. Весь Хопс как на ладони. Обычно я пользуюсь лифтом, который поднимает меня к дверям кабинета, поэтому и я посмотрю с удовольствием. Зрелище стоит прогулки. Вы сравниваете город с бабочкой, обращенной к реке. Бабочка, приколотая булавкой? А, эта башня в центре. Я не разделяю вашего мнения. Губернатор сказал: «Хопс — это цветок». О бабочке никогда разговора не было. Вы не считаете, что сравнивать большой город, известный своими памятниками и учреждениями, с бабочкой немного бестактно? Бабочка невольно ассоциируется с чем-то непостоянным, ветреным, легкомысленным и капризным. Доверимся же лучше мнению Губернатора и будем называть Хопс так, как следует его называть, то есть цветком.

А теперь сюда. Войдем в прихожую. Оставьте там трость, портфель и сержанта. Фотоаппарат? Да, разумеется, вы можете взять его с собой. Правила, насколько мне помнится, рекомендуют вынуть кассету и вывинтить объектив. Других ограничений я что-то не припомню. Идите на середину. Ну, смелее!

Будзисук открыл двери. Три человека из обслуживающего персонала выбежали навстречу.

— Сейчас все будет хорошо, — сказал старший. — Мягкое кресло дорогому гостю! А мы уже бежим выписывать квитанцию.

Самые большие хлопоты доставил фотоаппарат.

— Мы не можем его принять. Аппарат надо иметь при себе. Ничего не поделаешь.

На вывинчивание объектива я не согласился. Ситуация становилась комически безнадежной. Будзисук не скрывал раздражения.

— У нас всегда что-нибудь испортят. Ох уж эти законники со своими предписаниями! От параграфов может голова лопнуть. Тащатся в хвосте жизни. Пройдет целый век, пока они заметят, что какое-нибудь предписание устарело. Что поделать? Возьмите аппарат под мою ответственность.

— Поймите, досточтимый барон, нельзя. — Старший достал толстый том и ногтем подчеркнул соответствующее предписание. — Вот здесь: «Запрещается…» — Остальной текст он заслонил пальцем. — Не обижайтесь, там дальше секретное предписание.

— Секретное, несекретное, время идет. Поздно!

— Часы нами не правят, — огрызнулся старший.

Опять загвоздка. Положение спасла Фумарола.

— Дай аппарат мне.

— Прекрасная идея! — Будзисук потер руки. — Знаешь, я бы ее повысил. За такой бюст и за такие идеи.

Старший гардеробщик держался более сдержанно.

— Аппарат не может быть на виду. Пусть сержант спрячет его под юбку, под блузку или куда хочет.

— Осторожно, Фума, телеобъектив!

Персонал повернулся спиной.

— Нам на такие вещи смотреть нельзя.

Поместив аппарат в безопасное место, я поцеловал Фуму и призвал к стойкости.

— Возвращайся быстрее. Мне с этим аппаратом будет скучно.

Старший взял Фуму под руку и повел в сторону пронумерованных нар.

— Мужское отделение! — Фумарола рванулась назад.

— Верно, но в женском у нас две старухи. Никто не является за получением их, и старух уже не слышно. В мужском пусто, вам будет свободней.

Фумарола вошла, старший захлопнул дверь.

— Я тебя прошу, только не потеряй квитанцию… — шепнула она сквозь железную решетку.

Из гардероба в Главную Канцелярию мы сделали еще несколько шагов. Я обратил внимание на застекленные будки, стоящие возле ворот.

— Телефоны?

— Нет, это не телефоны. Раньше под стенами Главной Канцелярии собирались разные мошенники. Мошенники внушали посетителям, что несколько ударов по физиономии — это прекрасная подготовка к аудиенции у Губернатора. Они выманивали последние гроши за то, что халтурно били морду. Просители ворчали, но платили, потому что никто сам себе хорошо этого не сделает. Я видел старушку, которая отдала «строителю», — так называли этих воров, — довольно большой мешок с провизией. Потрясенный бессовестным грабежом, я подал рапорт Губернатору. На следующий день мошенников прогнали. На площади поставили эстетического вида кабины. Опустите мелкую монету, и начнет действовать автомат. Выдвинется правый рычаг и схватит клещами за шею. А в это время второй, металлический прут, оканчивающийся полоской толстой резины, бьет наотмашь шестьдесят шесть раз. Хотите попробовать? Я не уговариваю, но плата очень низкая. Нерентабельное предприятие. Мы доплачиваем за каждое мордобитие. Клиенты? А что? Как везде, одни хвалят, другие ругают. Жалуются, что надо стоять в очереди, что трудно с мелочью. Правда, аппараты очень часто портятся, и тогда вместо резины бьют металлическим прутом.

Будзисук сквозь стекло заглянул в ближайшую кабину.

— Ну вот. Так и знал. Кровь на полу, в углу женское ухо. Этого не должно быть. Консерваторы тоже хороши субчики.

Пройдя охраняемые ворота, мы вошли во двор.

— Я рассказал обо всем, о чем, по моему мнению, вы должны быть информированы. Теперь займемся цветами. Они достойны внимания. Губернатор имеет слабость к крупным предметам. Нигде вы не увидите таких огромных роз. Ружье Губернатора занимает половину павильона, возле которого мы находимся.

— Ружье? Скорее пушка?

— Нет. Говоря «ружье», я имею в виду ружье. Большой пушкой никого не удивишь. И наоборот, обычная двустволка, увеличенная до размеров дальнобойного орудия, доводит зрителей до умопомрачения. Кто больше увидит, великан, который по штату, скажем так, должен быть высоким, или же карлик сверхчеловеческого роста? Разумеется, карлик. Ружье Губернатора — это не прихоть властителя, как нам кажется, и не чудачество любителя оружия. Ружье является доказательством гениального знания человеческой психики. Большое ружье оказывает нам огромную пользу во время ответственных служебных поездок. При виде ружья толпа впадает в задумчивость, неспособна на эмоциональные порывы и более склонна к рефлексии. Конечно, заряды есть, но никто из этого ружья стрелять не пробовал. При первом выстреле оно разлетелось бы на куски. Вы морщитесь, улыбаетесь. Догадываюсь, по какой причине. Вы убеждены, что колесо должно быть круглым, а ружье служить выбрасыванию пули в определенном направлении на определенное расстояние. Наша концепция иная. Колесо может быть треугольным или квадратным. Мы придаем колесу такую форму, какую мы хотим. У нас нет ни кривых колес, ни прямоугольных наугольников. У нас все такое, какое должно быть, потому что никто не знает, какое оно должно быть в действительности. Безумно удобно! Опять улыбочки. Интуитивно чувствую крупную ошибку, вы хотите понять. Желание все понять влечет за собой тысячу вопросов. Они порождают безвыходную ситуацию, то есть порочный круг, худший из кругов. Надо избегать таких ситуаций. Опасность вопросов заключается не в самих вопросах, а в тех размышлениях, которые предшествуют ответу. Случается, что размышления порождают сомнения. А сомнения, даже самые скрытые, угрожают потерей сил. Поэтому надлежит отвечать только на вопросы, которые ты придумал сам на основе имевшегося перед этим ответа.

Я вас не утомил? Прекрасно. С верха лестницы мы смотрели на дома нового жилого района. Вы заметили сады на крышах и лестницы, приставленные к некоторым окнам, но существеннейшая деталь, название района вы пропустили мимо ушей. В новых домах нет лестничных клеток, нет дверей. Нет, потому что дома так построены. Безразлично, то ли это недосмотр, то ли сознательное упрощение. Важен сам факт существования домов, приспособленных к характеру района. Чудесный Уголок — это курортно-туристичеокое место. Тихие пустынные улочки без назойливых лучей солнца спланированы обдуманно, с учетом удобства посетителей и гуляющих. Жители с кухонным запахом, с вонью забитой канализации, со смрадом засоренных раковин и подгоревшей пищи здесь никому не нужны. Сады теперь не зависят от населения. Деревья, кусты, цветы — все из лучших солнцеустойчивых и морозоустойчивых материалов. Когда-нибудь я приглашу вас в свой шар. Может быть, вы слышали — в молодости я завоевал большой кубок и выиграл несколько международных первенств. Вы убедитесь, как красиво выглядит новый квартал с птичьего полета! Это ничего, что упрямый мещанин приставляет нелегальную лестницу и лезет внутрь. Привык к жизни в ящике, и, завидев ящик, лезет, чтобы жить. Естественно, пентюх, упавший с лестницы, проклинает отсутствие ступеней и задает себе вопрос, почему не пробить двери. Он носится с вопросами так долго, пока не забудет или не привыкнет. С большим трудом нам удается ослабить сеть навыков и привычек. Но все это продолжается и еще будет продолжаться. Будущее не летит навстречу. Надо к нему идти.

Будзисук достал блокнот и посмотрел на страничку, исписанную каллиграфическим почерком.

— Да, я не обошел ни одного «пункта откровенности». Я рассказал все, что надо было рассказать о нашей красивейшей лестнице и современных тенденциях в нашей урбанистике. Спасибо за внимание. А теперь нас приглашает к себе Губернатор.

Из-за ствола белой розы вышел в изящном костюме функционер.

— Его превосходительство ждет.

Будзисук поспешно припудрил лицо.

— Старик не любит красных физиономий. Хочешь немного пудры? Будь добр, маршируй в ногу. Раз, два, левой!..

Что куст, то функционер, что дерево — два функционера. Улыбающиеся, яркие, блестящие, окружили нас и замкнули в сказочно живописном четырехугольнике. Угощали ментоловыми пастилками, расспрашивали о семье.

— Спокойно. Если я говорю «спокойно», значит, спокойно. Ошибка исключается. Мы идем прямо к Губернатору.

5

Мы шагали в глубь дома. Это был дом без лестницы. Широкие пандусы соединяли этажи, подвал и чердак. На перекрестках стояли дорожные указатели. Конная полиция (на вороных пони румяные лилипуты) охраняла дороги.

— Манекены?

— Нет, чучела. Давнишняя слабость его превосходительства. Сувенир и ничего больше. В каждом из нас есть что-то от коллекционера.

Железная проволока под потолком — это вторая особенность Главной Канцелярии.

— Полная электрификация. Всё на электророликах. Вы видели трамвай или троллейбус? Принцип тот же.

Командор, опережая эскорт, крикнул:

— Левая свободна, едут директора!

Три чиновника, звеня как трамваи, гнали прямо на нас. У каждого был кабель, прикрепленный к плечам, звонок вместо галстука, на плечах коробка с мотором. Акты они везли в руках. Посыпались искры, запахло смазкой и разогретой изоляцией. Директора бросили песок, рванули рукоятку на девятку, зазвенели на вираже, пролетели, исчезли.

— Беда с полотном, опять что-то рвется. Поезда опаздывают или не ходят вовсе. Один взгляд на подпись под актами — и я сразу знаю, откуда ветер дует. Я знаю здесь все портфели.

Вплоть до таблицы «Объезд» мы маршировали в молчании.

— Случайность или повреждение сети. Нас это не касается. Господин командор прямо.

В нескольких шагах от нас, посреди дороги, стоял чиновник с опущенным пантографом. Один монтер рылся в моторе, другой проверял провода.

— Привет, коллега. Опять дефектик?

— А, чтоб его черти взяли. Вверх, к его превосходительству, я еду прекрасно, а на обратном пути пробка за пробкой. Час здесь стою.

— Директор потеет, пот заливает кабель, плохая изоляция, ток бьет на массу, и получается замыкание. Весь зад залит, — объяснил первый монтер.

Второй монтер поднес пантограф. Вспышка, грохот! Директор вскрикнул и упал на колени. Монтеры посмотрели друг на друга, развели руками.

— То же самое. Плохая изоляция.

— Она и будет плохая, потому что современная. Дрянь, воду сосет как песок. А брал с запасом. Поищи в сумке, может, вчерашней изоляции найдется кусочек?

— Пригодилась бы позавчерашняя.

— Пробки тоже слабые. Надо с директором поехать в мастерскую. Господин директор, встаньте, не мешайте, здесь затор образуется.

— Подожди, пусть придет в себя. Ударило его сильно.

— Разумеется, из-за мокрого. Ну и пот у директора, как у опоросившейся свиньи. Резкий.

— Идем, — сказал Будзисук. Когда мы немного отошли, он выпалил: — Знаю мерзавца. Карьерист, негодяй. Потеет, когда потребуется. Посмотрит на его превосходительство, и сразу весь мокрый. Он специально это делает, потому что его превосходительство ценит эмоциональное отношение к своей особе и директорский пот отмечает наградами. Что за подхалим… За орден готов мокнуть с утра до вечера. Потеет и мочится. Что у него, параша внутри? Хорошая гадина. Ему снятся ордена, ленты и на лентах звезды. На прошлой неделе получил две медали. За влажность!

Будзисук разговорился об отношениях в Главной Канцелярии. Послушав минуту, я прервал его, потому что в потоке таких излияний легко ввернуть каверзный вопрос.

— А где эскорт? Перед нами никого нет. Не заблудились ли мы?

— Да, да, никого. Может, свернули на поперечную улицу, может, опустились? Время от времени мы встречаем обслуживающий персонал. Смелее, пожалуйста, не беспокойтесь. Лучшие стрелки́ не спускают с нас глаз. Здесь тоже есть ловушки и другие штучки. Ну и я в рукаве несу шесть гранат. Для порядка, на всякий случай, чтобы быть в полном соответствии с предписаниями.

Без эскорта идти было приятней. Будзисук неутомимо объяснял, какие мы проходим секретариаты, отделы и департаменты. Мое внимание остановила табличка с надписью «Переработка тел». Что-то я слышал об этом. Якобы всю партию вернули с границы, кажется, импортер порвал контракт, направив оскорбительное письмо.

Будзисук заметил мое смущение. Он приказал открыть двери департамента настежь. Я должен заглянуть в середину, чтобы убедиться, что «это порядочное учреждение, а не какая-нибудь бойня». В большом зале сидели старцы в темных очках и перекладывали бумаги с левой стороны стола на правую.

— Мы изучаем просроченные дела. Ищем пробелы в целом. Рассматриваем дела, которые не рассмотрены из-за проволочки, — проскандировали они хором.

— Это ошибка на табличке! Не тела, а дела! — Будзисук смотрел на меня с презрением, как на сплетника из дворницкой. Потом обратился к старцам: — Что в работе у достопочтенных господ?

— У каждого свое, глупышка!

— Браво, глупый вопрос, глупый ответ! — Будзисук несколько раз хлопнул в ладоши. — Ну а теперь серьезно, что нового?

— Готовим постановление по такому вопросу. Один мужчина, направляясь в город, споткнулся о камень. Не заметив никого поблизости, он крикнул: «Ты, губернаторский хвост!» Когда из-под камня вышел полевой функционер, мужчина стал выкручиваться — мол, это вовсе не оскорбление, а комплимент. Но запутался в показаниях и потерял голову. Дело попало в суд. Суд колебался пять лет. Что это? Оскорбление губернатора или попытка подкупа служащего при исполнении служебных обязанностей? Дело попало к нам. Мы должны разрешить сомнения, чтобы наконец решение вступило в законную силу. Копаемся в актах, думаем.

— А что с этим мужчиной?

— Ась? — Референт приложил ладонь к уху. — Что вы сказали? Что вы сказали?

Старцы с поспешностью перекладывали бумаги на левую сторону стола. Референт ковырял в носу.

— Скажи, что саблей, — советовал сенатор с бородой клинышкам.

— Скажи, что из винтовки, из служебного ружья.

— Скажи, что из пушки. Скажи, что хочешь, ведь все равно!

Охваченные непонятным возбуждением, они размахивали руками, пробовали вскочить со стульев. Бумаги разлетелись по всему залу, со столов падали портфели, падали массивные чернильницы. Будзисук морщился, покашливал.

— И зачем их раздражать? Ничего не найдут, потому что не могут. Не ответят, потому что не знают. Слух плохой, зрение слабое. Читать не умеют.

— Акты, акты!

— Без актов наша старость была бы более печальной.

Старцев охватил чиновничий амок. Они кричали, дергали себя за бороды.

— Я придумал Большое Ружье!

— А я насос для картофеля, чтобы был крупный!

— Я новые дома! Тише, меня уже не слышно!

Накричавшись, они вдруг сникли. Тогда из глубины зала раздался голос старца, на его тонком носу блестели золотые очки:

— Я изобрел что-то великое, но что это? Ага, вспомнил, клей! Посмотрите, коллеги, держит как железо! — Он хлопнул в ладоши и со стулом, прилипшим к брюкам, проковылял вокруг стола. Раздалось завистливое шиканье и язвительные замечания.

— Неглупо. У такого никто стул не выбьет из-под зада. В учреждениях это, пожалуй, будет принято.

— Ах, значит, это те самые Любимые Склеротики, о которых мне рассказывали на корабле?

— Нет, — Будзисук сжал мне локоть и вывел из департамента. — Это кандидаты. Один, два, три самое большее, у остальных нет никакого шанса. Вот, тот, который приклеился, у того будущее обеспечено. Железный Склеротик. Получит патент еще в этом квартале. Но ведь это же автор теории, обосновывающий существование. Гениальное открытие, оно оказывает нам колоссальные услуги. Его превосходительство очень его ценит.

Я попросил рассказать подробнее.

— Некоторых надо бить по голове лопатой. Простите, но когда я встречаюсь с тупостью, это выводит меня из равновесия. Вы помните путешествие на пароходе? Так вот, раньше, неважно когда, река плыла прямо. Ничем не отличалась от других больших рек. Мы ломали голову, что с этим фактом делать. Посредственность показательной реки не давала нам покоя. Мы решили реку разнообразить. Было выкопано новое русло с эффектными излуками. Вода потекла по новому руслу, старое было засыпано. А через некоторое время на месте старого русла был построен канал. Цель была достигнута. Мы обосновали наше существование во всем бассейне реки. Новый канал сокращает путь, облегчает судоходство.

Я молчал. Будзисук наблюдал за мной исподлобья.

— Надеюсь, этого примера достаточно. Это не совпадает во времени? Не тот Склеротик? О, какой вы зануда. Склеротики не реализуют идеи. Породив их, они чаще всего их забывают. Чья идея — безразлично. Важной является сама идея, а не личность изобретателя. Но пока идея не забыта, должен существовать автор. На всякий случай, чтобы в случае необходимости можно было сказать: «Это придумал тот», а не «вот тот, которого нет, потому что он давно умер». Идеи оценивает его превосходительство. Часто трудно отличить плевелы от зерна. Вы слышали того болвана, который хвастался насосом для картофеля? Из-за этого кретина мы потеряли половину урожая. Надутые картофелины лопались и гнили изнутри. Наверно, их надували слишком быстро, при резком ветре. Мне не хочется ничего предвосхищать, но к накачиванию у меня больше сердце не лежит. Проведем испытания в этом году. Если не повезет, насосы вместе с документацией окажутся в мусорной яме. Надувая картофель, мы выдумали резиновый глобус. Такой глобус можно надуть до натуральной величины!

— Это был бы самый большой глобус в мире.

— Мы строим специальный павильон с раздвигающейся крышей.

— Неслыханно!

— А какая польза! Можно обойти весь земной шар, не уезжая из родного города. Приставляешь лестницу, включаешь насос, и через несколько минут ты на другом полушарии! Не сомневайся, чудак. Уже близко, всего несколько шагов. Вот тебе моя рука.

То, что я увидел, меня ошеломило. Если бы не рука Будзисука, идти бы мне шатаясь от стены к стене, а стены, наверно, под напряжением или заминированы. Я перестал отличать виденное мной от того, что мне рассказали и внушили.

— Близко, очень близко… — пробурчал Будзисук и быстрым движением ощупал мои карманы.

— Господин Будзисук, осторожнее… Уберите грабли!

Еще раз вверх, еще вниз. Налево. Направо. Вверх. Вниз. Как вдруг мы остановились перед стеной без каких-либо признаков двери. Будзисук хлопнул в ладоши, и стена тотчас раздвинулась.

— Здесь это будет, здесь.

— Что именно?

— Аудиенция.

— Ага, конечно. — Я на минуту задумался.

— Браво. Я восхищен. Я привел вас на аудиенцию в соответствующем настроении. Браво. Поправьте галстук, высморкайтесь на всякий случай и с левой ноги вперед.

Зал большой, очень большой, больше, чем те залы, которые мне довелось видеть до этого. Безусловно, в нем находились вещи ценные, бесценные, уникальные, но я видел только кресло. Удобное, мягкое кресло. Ног я уже не чувствовал.

Будзисук теребил, щипал, не позволял лечь на ковер, говорил, шептал, обслюнявил мне все ухо.

— Туда смотрите, туда, — показывал он на инкрустированный рычаг, торчащий над столом.

— Центральный стрелочный пост. Я видел его на железной дороге.

— Тише. И больше уважения. При помощи рычага его превосходительство управляет всей страной. То подтянет, то отпустит, иногда что-то переведет на холостой ход. Здесь одно движение руки, а там, на другом конце рычага, землетрясение, головомойка, земные поклоны и икота у представителей верхнего эшелона. Если рычаг оказывает сопротивление, если не помогает рукоятка и толкатель, это означает, что механизм плохо работает, что положение требует быстрого вмешательства. Тогда посылается специальный поезд с Большим Ружьем на платформе и Губернатором в салоне. Когда-то пришла мне такая мысль: воспользоваться случаем, переставить рычаги. Установить их на холостой ход, на ноль, на задний ход и ждать, что будет. Эта мысль, хотя и не высказанная, едва не отправила меня на тот свет. Я пролежал несколько недель. И только телефон его превосходительства: «Ну, пожалуй, хватит» — поставил меня на ноги. Внимание, уже слышны звонки. Сейчас отзовутся фанфары, посыплются лепестки роз. Вот, уже пришли в движение распылители аромата и красок. Пролетели колибри, двинулась радуга, над столом образовались нимбы. Еще одну минуту. Внимание, сейчас зацветут агавы!

И действительно, из всех углов грохнуло. Его превосходительство нас совершенно ошеломил. Он вышел из боковой, невидимой стены. Посмотрел на наши лица, улыбнулся и сказал:

— Здесь обожают церемонии. Я должен подчиняться.

Вместе с Будзисуком я считал узоры на ковре. Губернатор сразу не заметил мокрое пятно. Увидев, что пятно растет, он погрозил мизинцем.

— Неисправимый романтик. Эх, Будзисук, Будзисук!

Потом поздоровался со мной и вежливым жестом показал мне на кресло возле круглого стола. Пошел довольно гладкий разговор о погоде. Будзисук еще три раза потел на ковре.

6

Я застал Фумаролу в хорошей форме. Мне ее выдали без задержки вместе с папкой и тростью.

— Как прошло?

— Средне, но могло быть и хуже.

— А Будзисук?

— Мерзавец. Знаешь, он хотел свистнуть квитанцию!

— Что-то в этом роде, — не очень испугалась она. — Если бы хотел, то свистнул. Вернемся в гостиницу. Что с тобой?

— Я должен собраться с мыслями и отдохнуть. Сядем на скамейку.

— Давай примем естественную позу. Ну хотя бы для виду. Хопсаки, проклятые, высмотрят — все извратят. Вот так, не смотри на меня. Говори тише, здесь у людей резиновые уши. Чего хопсак не расслышит, то он придумает и донесет. Ну, делай что-нибудь, говори.

— Что тут много говорить? Я скомпрометирован, уничтожен. Понимаешь? Каюк. Выбросят, это точно, вышибут с работы. А Будзисук, каналья, заработал на мне еще один орден.

— Опять пошел в гору… Если не хочешь, не рассказывай. Не расскажешь днем, расскажешь ночью. Ты не знал этой поговорки?

— Да что там рассказывать? Было так:

— Кажется, — говорит Губернатор, помахивая хлыстом, — наших экспортных гиппопотамов вы запираете в зоологических садах. Это прискорбно.

Я тут же проинформировал его о наших зоологических садах и об условиях, в которых содержатся животные. Подчеркнул и их воспитательное значение. Пользуясь случаем, я показал ему доверенности, уполномочивающие меня закупить нескольких гиппопотамов, в том числе двух-трех молодых.

— На вашем месте я заказал бы у нас передвижных гипсогуттаперчевых. Мы не навязываем свои вкусы, но гипсогуттаперчевых гиппопотамов вы получить можете. Будзисук, что ты на это скажешь?

Будзисук на одном дыхании продекламировал:

— В настоящее время у нас имеются серебряные и бронзовые гиппопотамы. Один в один, масляная краска первый сорт. Позы стандартные: животные на задних лапах, пасть открыта, клыки золоченые. Серебряный гиппопотам сочетается с туями. Туи по желанию мы доставляем с комьями земли. Есть на складе и бронзовые типы на серебряной скале, покрытой искусственным мхом лилового цвета. Гиппопотама можно поместить в гроте. Подсвеченный прожектором, он может удовлетворить любой, даже самый изысканный вкус. Других моделей временно нет.

— Меня интересуют гиппопотамы живые, я бы сказал, натурального цвета. — Я полез в карман за доверенностями. — Да, самец, самка, два-три молодых, выращенных, оторванных от груди.

— Скорее всего речь идет о серебряных, — вмешался Будзисук, хотя его никто не просил.

Губернатор кивнул головой.

— И мне так кажется. Но ты, Будзисук, ничего не навязывай, не форсируй. Хотят бронзовых, дадим бронзовых.

— Директор зоопарка, этот листок как раз его письмо, желает установить контакты по вопросам закупки в здешних откормочных пунктах самца, самки, а также нескольких штук молодняка.

— Если его превосходительство дает согласие?..

— Хорошо. Дадим вам серебряных.

Видя, куда все клонится, я встал с кресла.

— Ваше превосходительство, директор зоопарка предостерег меня от покупки больных и старых зверей, а также зверей с одышкой. Вот доказательство, что речь все время идет о гиппопотамах живых, а не гипсовых или гуттаперчевых.

— Его превосходительство согласился, что же вы волнуетесь? Все в порядке.

— Что, он опять изменил желание? Ему захотелось бронзовых? Понимаю. А ты, Будзисук, не нажимай!

— Значит, бронзовые! — Будзисук схватил меня за брюки и прошипел, чтобы я сидел на заднем месте, если не приказано встать.

— Не внушай, не уговаривай, какое тебе дело до чужих вкусов? Ого, серебряные берут верх!.. Кажется, я отгадала?

— Бери серебряные. Подпиши здесь, и я сразу поставлю печать. — Будзисук пододвинул бумагу. Вся канцелярия, не считая гранат, была у него в кармане. — Вот здесь, здесь! Подписывай, и гиппопотамы твои!

— Во избежание дальнейших недоразумений, а также траты дорогого времени я позволю себе, ваше превосходительство, прочитать доверенности моей дирекции от доски до доски.

— На досках пишут, невероятно! Будзисук, подумай о скидке. Какая страшная нужда.

— Пощади нервы, — шипел Будзисук, вцепившись в меня мертвой хваткой. Письмо директора зоопарка выпало у меня из рук. Губернатор ненароком наступил на него ногой. — Быстро, его превосходительство готов передумать! Серебряные, бронзовые?

— Самца, самку, трех молодых.

— Что я слышу? Внезапное изменение. Вернулись к бронзовым?

— Самца, самку и двух молодых!

— Никто не возражает, что серебряные хорошие.

— Самца, самку!

— И бронзовые неплохие.

— Самку! Ваше превосходительство, Будзисук откусит мне ухо! Да, да, и самку, и самца!

— У всех наших товаров есть установившееся реноме. Дорогие склеротики, неисчерпаемые в своих идеях, выдумали все, что только можно было выдумать. Все, кроме гиппопотама. Гиппопотам выдумался сам. Об этом надо знать, — сказал Губернатор, глядя в потолок.

В это время Будзисук вспрыгнул мне на спину. Он кусал мне ухо, бил меня по локтю, царапал ногтями шею. Пот его капал мне за воротник. Он мял меня коленями, вырывал волосы, попадал каблуками в самые нежные места. Ковырял большим пальцем в носу, бил по темени гранатой со снятым предохранителем. Двоился, троился, употреблял изощренные приемы.

— Серебряные? Бронзовые? Говори, каких хочешь? — шипел он в ухо, дышал смрадом, едкой слюной плевал в глаза. Я удивлялся его изобретательности и неистощимым силам.

В конце концов я согласился на серебряных гиппопотамов, но в ту же самую минуту Будзисук всунул мне в рот кляп.

— И что? Подписал? — спросил сонно Губернатор.

— Подписывает.

Будзисук все свои силы направил на мою правую руку. В онемевшие пальцы вложил перо. Пальцы сжал и размашистым движением поставил под договором мою собственноручную подпись. Когда чернила высохли, Будзисук кляп вынул.

— Дело сделано, — сказал он и спрыгнул с моей спины.

Без сопротивления я поддался дальнейшим операциям.

— Пробор с левой стороны? — спросил Будзисук, приклеивая синдетиконом вырванные волосы. Причесал, освежил одеколоном, смазал йодом, припудрил, подклеил надгрызенное ухо. Потом карманным утюгом выгладил костюм и морщины на лице.

— Направь ему глаз. Косоглазия, кажется, не было, — пробурчал Губернатор и достал из ящика стола довольно эффектный орден. — Приколи его себе сам.

— Ваше превосходительство! — Будзисук рухнул на колени, мокрый от пота, как пожарный кран.

После награждения принесли мороженое с кремом и хрустящим картофелем. Будзисук кормил меня с ложечки.

— Следует поблагодарить, — шепнул он. — Я прямо ошеломлен любезной доброжелательностью его превосходительства. Мы не заключаем торговых соглашений с кем попало.

Поскольку я не мог извлечь из горла ничего, кроме хрипа, Будзисук пошел мне навстречу и обещал, что от моего имени вручит Губернатору письменную благодарность. Я подписал in blanco еще одну бумагу, а Будзисук дал слово, что чувство моей благодарности заключит в нескольких изящных и сердечных предложениях. Я прикрыл глаза.

— Что за манеры? Спать при его превосходительстве? — возмутился Будзисук и сунул мне в ухо кусок проволоки.

Губернатор добродушно улыбнулся.

— Я рад, что наш крем вам нравится. О, да он лакомка, пускает мороженое носом!

— Ваше превосходительство, он нарочно давится картофелем!

— Так заткни ему нос и ребром ладони дай несколько раз по шее. Вот, уже лучше.

Остатки растаявшего мороженого при помощи лейки влили мне в горло. Потом Губернатор встал.

— Мы едем в служебную командировку. Мне было бы очень приятно, если бы вы изъявили свое согласие. Будзисук, не забудь.

Аудиенция близится к концу.

Вот и все. Собственно, говорить больше не о чем. Надо будет воспользоваться приглашением. Отказаться невозможно. Фумарола тоже так считала.

— Отказать его превосходительству? Ты сошел с ума? Ты бы сам себя не узнал, если бы ему отказал.

— Возвращаемся в гостиницу.

— А действительно. На виду я тоже не люблю. Идем. А Будзисук? Он тоже поедет? Это ведь относится к его служебным обязанностям.

— Хватит! Ни слова о каналье. Присядь! Возьми меня на закорки, я плохо себя чувствую. Не качайся как верблюд! Неси ровно и смотри под ноги.

Я вмешался резко, решительно и — как я думал, — в нужный момент. Сомнения по-прежнему тревожили сердце. Я совсем не был уверен, что надолго отогнал будзисучью тучу от нашего счастья. Я мог ждать от Будзисука чего угодно.

7

Перед самым рассветом прибежали скоростные верблюды.

— Как там на дворе? — спросил я Фумаролу.

— Зеленая муть, — отвечала она, — и очень холодно.

А потом вдруг вскочила с постели, сбросила ночную рубашку, стала, широко расставив ноги, и всунула голову между коленями. Я знаю все это наизусть, но всегда зажмуриваю глаза, потому что всегда боюсь, что у Фумаролы что-нибудь лопнет.

— Раз, два. Нога, бедро, шея. Раз, два. Рука, ухо, пятка. Раз, два, три.

— Три?

— Я спутала упражнение. Раз, два и ничего больше.

Фумарола занимается, а я, укрывшись с головой одеялом, дремлю и размышляю. Ехать надо, потому что мы находимся в постоянном путешествии, а вставать не хочется, потому что последняя ночь была очень скверной. Страшный грохот не давал нам спать. Весь персонал вбивал крюки, и мы лишились сна. Последний крюк на четвертом этаже вбил сам директор Сукот. Старая кухарка держала стремянку, но, наверно, держала плохо, потому что, засыпая, я услышал грохот. Может быть, это директор упал со стремянки, может быть, обвалился потолок, может быть, старая кухарка рассыпалась в моем первом сне? Все возможно, все делалось в спешке, а, как известно, поспешишь — людей насмешишь. Ясно, что крюки эти вбивали халтурно.

Шипит примус на табурете, бурлит вода. Фумарола уже одета, уже помешивает в кастрюльке. За окном погонщики верблюдов ругаются с портье. Трещит разламываемый штакетник, побрякивают котелки. Погонщики высекают огонь и расставляют треноги. Поэтому я могу еще немного полежать в теплой постели и из-под прикрытых век смотреть на Фумаролу, блуждающую по комнате. Она что-то готовит мне на десерт. Я понимаю это, потому что она сыплет в кастрюлю много сахара, и каждый раз, оборачиваясь, многозначительно подмигивает.

— Если со мной по-хорошему, то я тоже по-хорошему.

Я отвечаю ей улыбкой, но не встаю. Считаю секунды, жду, пока в окне не появится солнце. О Будзисуке я стараюсь не думать.

А скандал по поводу крюков разразился вчера во второй половине дня. Возникли большие беспорядки по вине чиновника, который пришел в город с реестром опоздавших поездов. Ничего об этом не зная, мы спокойно возвращались с прогулки, довольные собой, видами, погодой и всякими мелочами, радующими туриста в большом чужом городе.

Перед гостиницей толпа. Голова к голове, плечо к плечу. Плотная стена зевак, протиснуться невозможно. Висят на деревьях, молодежь обсела балконы, парапеты и фонари.

— Вы опоздали, — улыбнулась нам рослая женщина с бегонией за ухом, — скоро кончится. Мы ждем еще, потому что в дело вмешалась важная особа. Интересно, что он постановит, как разрешит спор.

— Так что? — посмотрел я на Фуму.

— Крикни: «Комиссар прав!»

Так я и сделал и, держа фасон, врезался в толпу. Фума шла вслед за мной, тихо напоминая мне, чтобы я следил за штанинами, потому что если кто-нибудь увидит носки, то произойдет грандиозный скандал, все обернется против нас, они будут готовы растерзать нас на куски. Но никто не смотрел под ноги. Ведь не для этого сюда сбежались люди.

На мое восклицание отреагировал товарищ женщины с бегонией.

— Вы честный и справедливый человек, — сказал он, целуя меня в обе щеки, — меня покорила ваша откровенность, я нигде не служу и торчу здесь из обычного любопытства. Благородство проявляется перед лицом власти. Что толку от ворчуна, у которого низ верный, хребет образцовый, но двух слов связать не может. Но особенно язык не распускайте. Там кто-то есть повыше комиссара. Вам видно? Размахивает кулаком у комиссара перед носом! Стыдно смотреть, он комиссару нос кулаком массирует. Вот какая ситуация. Ну, я частное лицо, и все-таки стыдно смотреть.

— Препирается с полицией? А на каком это основании?

— У него концессия.

— Ах, так. Из-за чего все это началось?

— Собственно, не из-за чего, а если честно, то из-за этого негодяя. Посмотрите вверх.

Из окна пятого этажа на красной веревке висел толстяк в железнодорожной форме.

— Интересно, — сказала рослая женщина, — в этих толстых силы ни на копейку. Он и пятнадцати минут не продрыгал. И стоило так далеко ходить? В провинции вздернуты одни недомерки. Говорят, что в толстом только вода и нездоровый пот.

— Точно, — поспешно подтвердила Фумарола, потому что женщина с бегонией методично ударяла ее в спину. — И я по толстым не плачу. С толстыми тоска да и только.

Смешки и слишком громкий разговор обратили внимание толпы. Посыпались колкие замечания.

— Эй, бабы, бабы, бабы, тише, ничего не слышно, что комиссар говорит! Раскаркались, чертовы воро́ны! Граммофоны не доенные! По хохотальникам их! Ну, кто там поближе?

— Давай организуем артель, твоя шея, моя веревка, и будет нам весело! — шутил парень со светлым чубом. А тем временем второй, чернявый, накинул той, с бегонией, ремешок на шею.

Мой собеседник побагровел от возмущения.

— Привязались, сопляки. Посинеет баба, а я на синее с детства смотреть не могу. Ну что же вы, дурьи головы, ума лишились. Душить на людях вам захотелось? Я ему говорю, а он коленом уперся и свое делает, как глухой. А здесь иностранец стоит, смотрит. Я о нем плохо не скажу, попался нам человек прогрессивный, но я знаю такой случай, что чужак заглянул в колодец и вся вода сразу забурлила, завоняла и почернела. И колодец испортил, и людям вред причинил, потому что забурлившую воду никто пить не может.

— Где этот чужак? Кому он загадил воду?

— А у меня вчера трубу разорвало над краном!

Толпа напирала. Фума побледнела. Среди смешков становилось все теснее, неприятнее. Не мешкая, потому что ждать уже было нечего, я схватил Фумаролу за руку и щукой нырнул в толпу. На четвереньках, мелкой рысью, пробрались мы счастливо до самого полицейского кордона. Я даже не должен был показывать паспорт. Полицейские моментально расступились, вежливо отдали честь.

Перед входом на каменных ступенях горячо спорили директор Сукот, комиссар и тот, третий, якобы самый главный. Это был широкоплечий верзила, с гладкой, как у ксендза, кожей, седыми волосами и нахальной мордой. На нем была канареечного цвета куртка с черной отделкой.

— Немедленно снять. Устав воспрещает вешаться на фасаде! — кричал комиссар.

Сукот умоляюще складывал руки.

— Он повесился на шнуре от портьеры главного зала. Где же я сейчас, в разгар сезона, достану новый шнур для портьеры? Ну где? В комиссариате?

— Не перерезать, запрещаю. Не перерезать, а то он упадет и навредит себе. Это все ж таки пятый этаж, — умничал тот, в желтой куртке.

Я отряхнул брюки, взял Фуму за локоть, и мы пошли к дому. И так эта история отняла у нас много времени.

— Еще дергается, — шепнула Фума. Но это только ветер раскачивал толстяка то влево, то вправо.

— А вы кто такие? — неожиданно спросил желтый.

— А кто ты, вонючая кошачья яичница? — закричал я, преодолевая хрипоту после мороженого и жареного картофеля. — Ну, говори, кто?

— Я в жизни ничего подобного не слыхала. Ты не можешь себе представить, что я сейчас ощутила. Как я тебя люблю, и нет ничего такого, чего бы я не сделала для тебя! — нежно шептала Фума, а меня несло, будзисучья туча перестала нависать над моей головой.

Сукот быстро вполголоса что-то объяснял. Желтый постанывал от ярости.

— Концессионный попечитель граждан и приезжих, — представился он, протягивая руку.

— Обойдешься.

— Трех иностранцев я имел удовольствие знать ближе, — добавил он с глупой миной. Затем посмотрел на руку и спрятал ее за спину.

Я обратил внимание на оригинальные значки, нашитые на рукавах и немного напоминающие скаутские знаки отличия. Миниатюрные силуэты людей, человечек за человечком, мужчины, женщины, дети, покрывали рукава от манжет до плеча.

— Я сорок лет на этом деле, — буркнул комиссар, — много лет, много работы.

— Ну, ну, — желтый посмотрел на комиссара, и комиссар отвернулся. — Дайте совет, господа, как тут быть, ведь тот там как висел, так и висит.

У директора гостиницы в глазах стояли слезы. Комиссар строго придерживался устава. Из толпы раздавались иронические выкрики. Полицейские расселись на проезжей части. Время шло, Сукот говорил о портье, полицейский об уставе, попечитель об угрозе падения с пятого этажа на мостовую. Усталые, мы слушали все это из вежливости.

— Кочергой за воротник и тягай в окно! — предложила Фума.

— Браво, это меня устраивает.

— Так и надо сделать, — согласился комиссар.

— Из другого города, а говорит как наша! — крикнул желтый балбес.

— Плюнь ему под ноги, я немного боюсь…

— Не преувеличивай. Надо знать меру.

— Послать людей с кочергами на пятый этаж, — поторапливал комиссар. — Пусть наконец кончится это оскорбление закона.

— Только осторожно — не порвите ему одежду! — Желтый достал лорнет и стал рассматривать толстяка. — Ну так, бедняга. Заместитель начальника Восьмой станции на Южном участке. Видно по печатям на штанах. Он такой заместитель, что сам передвигает стрелку и по воскресеньям подрабатывает подбиванием шпал. Я знаю Южный участок. Бедность, нужда и никакой пунктуальности.

В это время, воя сиреной и раздвигая зевак, к гостинице подъехала красная машина с лестницей на кузове. Из кабины вышла женщина в высоких сапогах, а с лестницы спрыгнули два господина в белых теннисках и с черными крагами на ногах.

— Ну, наконец, — обрадовался попечитель, — санитарная комиссия пожаловала. Вовнутрь, мои милые, одна нога здесь, другая там! Обойдем комнату за комнатой! А ты, — погрозил он комиссару, — пиши все, сопляк, ни одного слова не пропусти!

Мы побежали к гостинице. Хлопая дверьми, бегали из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Попечитель явно злился.

— Нет крюков! Нет шнуров в шкафах! И где эти бедные постояльцы должны вешаться в случае необходимости? На чердаке? В уборной?

Несколько позднее на четвертом этаже с треском открылось окно. Сановник высунулся из окна и гаркнул на весь город:

— И здесь тоже нет! Гостиница первой категории! Скандал!

— Он оплевал вам брюки, — сказал я тихо. — Отодвиньтесь, пожалуйста, наверное, он плюнет опять.

Директор махнул рукой.

— Жить после этого не хочется.

— Кто это такой?

— Сами видите. От новой должности у него разум помутился. Должность!.. Синекура, сударь. У него есть знакомства, надо думать. Выхлопотал себе место. Раньше было иначе, делал свое дело.

— Что делал?

— Ты как ребенок, — вздохнула Фумарола.

Директор рассмеялся.

— Что делал? Ну да, вы не здешний. У него вся карьера на рукавах. Что делал? Делал хорошо себе! Отрывал головы по приказанию. Сорок лет, господин хороший. А теперь над каждым нищим трясется и плачет. Холит, лелеет, всех целует. Изменился, наверно, сам себя не узнает в зеркале. Надо думать. У него же концессия!

— Короче говоря, палач на пенсии?

— Как звали, так и звали. Но откуда я ему найду крюки, веревки?

— Крюки найдутся, — раздался из толпы хриплый голос.

— А веревки?

— Поговорим.

— Идите в контору. Простите, господа.

Комиссия постановила: или крюки, или гостиница. Срок — до ужина. Вот откуда этот еженощный адский тарарам, отсюда головная боль, озноб, недосыпание. Вот так, из благих намерений родились серьезные преступления. Я зевнул в последний раз и встал, чтобы поесть сладкой кашки, которую приготовила незаменимая Фумарола.

Мы за ложки — директор в двери. Глаз Подбит, а в волосах кирпич и штукатурка. Общее впечатление: человек в ужасном состоянии.

— Вы готовы? Я бы советовал ехать, потому что погонщики пьют подогретую водку. Они готовы пить ее до потери сознания. Тогда и до несчастного случая недалеко.

— Правильно. Едем немедленно.

Фума кастрюльку с кашкой накрыла думкой и дважды обернула одеялом. Держась за руки, мы сбежали по лестнице. Возле дверей лежали верблюды. Мы мгновенно заняли места.

— Ада, уда! — завопили погонщики.

Топча костры, помчались мы на большой скорости среди стрельбы кнутов и бренчания колокольчиков. Мы неслись следом за проводником, потому что только он знал дорогу на вокзал. Во избежание толчеи в поездах и для рационального использования лагеря местоположение дворца покрывала глубокая тайна. Мы мчались так быстро, что на поворотах погонщики хватались за хвосты, чтобы не свалиться, были моменты, когда мы чудом не врезались в дерево или в стену дома. Во все более головокружительном темпе кавалькада выкатилась за город и понеслась в направлении стогообразного холма. Собственно, это был вокзал, умело замаскированный зелеными гирляндами, окруженный широким рвом, прекрасно вписанный в равнинный, плоский как стол пейзаж.

За рвом стоял Будзисук. В дороге меня укачало, и я с трудом смог поздороваться. Фумарола перенесла поездку значительно лучше. Она очаровательно улыбнулась и угостила Будзисука кашей. У меня потемнело в глазах. Барон едва прикоснулся к каше, так как к вокзалу подъехали запряженные волами возы с лестницами.

— По сигналу тревоги я вызвал к себе директоров и начальников важнейших отделов, — сказал Будзисук, показывая на мешки, которые с большой поспешностью бросали на перрон.

На перроне специальные рабочие отстегивали ремни, развязывали веревки и вытряхивали из мешков ответственных чиновников железной дороги. Некоторые из них были привезены в белье, некоторые вообще в чем мать родила, а одного директора доставили вместе с женой бухгалтера, что, разумеется, вызвало язвительные комментарии и остроты. Ослепленные солнцем железнодорожные спецы щурили глаза и кланялись на все стороны. Не обошлось и без забавного инцидента. После того как был развязан последний мешок, барон подпрыгнул, как кот при виде мыши. И сразу с бранью набросился на эскорт возов:

— Вы что, с ума сошли? Это директор другого ведомства! Кого вы, так-перетак, привезли? Назад в мешок и отставить в сторону. Когда вернемся, я его отвезу.

Приближалось время отъезда.

— Пожалуйста, садитесь, — шептали кондукторы. Губернатор спал в салон-вагоне, не хотели его будить.

Половина бригады нашего поезда носит тулупы и меховые шапки. Вторую половину одели в шорты и пробковые шлемы. От Будзисука я узнал, что это для лучшего сохранения тайны, чтобы до последней минуты никто не знал, куда мы едем, на юг или на север. Когда поезд двинулся, барон сообщил мне по секрету, что мы едем на юг и в районе Восьмой станции будем делать генеральную проверку. Отправляющиеся оттуда поезда опаздывают на десять и даже на двадцать месяцев, то есть, практически, совсем не приходят в Хопс. Начальник станции подозревается в различных мерзостях.

Едем. Пых, пых, дых, дых, чих, чих. Купе удобное, за окном скука. Для того чтобы убить время, играем в дурака. К нам часто захаживает барон. Посмотрит в карты, глянет Фуме за декольте, задумается, зевнет и возвращается в салон-вагон, где вокруг спящего Губернатора шепотом совещаются привезенные в мешках. Едем так день, ночь, ничего не происходит, кроме монотонного постукивания колес. Только на второй день около полудня внезапное торможение подняло нас с мест. Мы остановились в чистом поле. Будзисук выпрыгнул из салон-вагона и побежал в сторону паровоза. Пошел и я из любопытства.

Машинист разводил руками и не хотел ни о чем слышать.

— Я не смогу. Не буду рисковать. Может быть авария. Вы же сами, господин барон, видите, что не хватает левого рельса.

— Не рассказывайте. Есть левый рельс.

— Это правый. Левого нет.

— Есть!

Так они попрепирались немного и успокоились, потому что действительно не хватало одного рельса. К счастью, мы везли с собой большой запас рельсов, поэтому после двухчасовой проволочки двинулись в путь, но уже значительно медленнее, потому что надо было укладывать, разбирать и снова укладывать путь. Прошло несколько дней и ночей, прежде чем мы достигли Восьмой станции. Уже издалека были видны стоящие под парами паровозы. Из большого железнодорожного узла в разные стороны света расходились пути. К сожалению, однорельсовые.

— Это экспресс, — вскипел Будзисук, — который год тому назад должен быть в семнадцать ноль три в Хопсе! Вот вам, пожалуйста, полюбуйтесь — пеленки в окнах, на крышах примусы, на паровозе белье сушится! Пассажиры вместо того, чтобы ехать, размножаются в купе. Это должно прекратиться. И это прекратится!

После того как был уложен недостающий рельс, мы на полной скорости въехали на станцию. За окном промелькнул стоящий на перроне оркестр и начальство участка в парадных мундирах. Несмотря на то, что дата нашего приезда хранилась в тайне, наш приезд ни для кого не был неожиданностью. «Мерзавцы! Не только мерзавцы — жулики!» — вырвалось у Губернатора.

Машинист проскочил станцию, остановился у семафора и дал задний ход. Вагоны величественно катились между перронами, украшенными зелеными гирляндами и розами. Оркестр грянул приветственный марш, и в ту же самую минуту из обоих клозетов салон-вагона грянули тяжелые пулеметы.

Генеральная проверка длилась недолго. Не успел еще поезд остановиться, как стрельба прекратилась. Чиновники покинули салон-вагон и быстрым шагом направились производить проверку опоздавших поездов. Существовало обоснованное предположение, что у большинства пассажиров просрочены билеты или они вообще едут зайцами.

Будзисук открыл окно и покачал головой, глядя на оркестр, на железнодорожников в парадных мундирах и на все то, что произошло здесь минуту тому назад.

— Ха, ничего не поделаешь. Доигрались. Может быть, здесь воцарится наконец порядок. Не вижу начальника станции. Я надеюсь, что он лежит где-нибудь внизу.

И что бы вы думали, надежда барона оказалась такой же, как надежда кролика на роман с жирафой. Из-за колонны, поддерживающей навес над перроном, высунулся рябой доходяга и до земли поклонился салон-вагону. Хоть он старался скрыть лицо в поклонах, барон моментально узнал его.

— Пятая экспедиция и все зря! Он опять скрылся за колонной!

И тут послышался голос Губернатора:

— Ближе. Еще ближе.

Рябой начальник подполз к самому вагону.

— Встанешь?

— Встану, ваше превосходительство.

— Организуешь?

— Организую, ваше превосходительство.

— Чего хочешь? Чего нет? Говори, каналья, чего нет?

Начальник оглянулся, и ответ был уже готов.

— Нет большого бубна и большой трубы. Они прострелены пулями дум-дум, и починить их невозможно. Нужны бы новые, ваше превосходительство…

Губернатор отступил в глубь салон-вагона. Будзисук выглянул и погрозил кулаком.

— Приказываю снести колонны. Я издам такие предписания, что ты спокойного места не найдешь под солнцем. И не стыдно тебе, гнида ты однорельсовая! В следующий раз ожидай нас с пушкой.

После того как были обилечены новорожденные и оштрафованы пассажиры, живущие в опоздавших экспрессах, мы отправились в обратный путь. Губернатор был в прекрасном настроении. Он считал инспекционную поездку целесообразной и удачной. Хорошее настроение Губернатора передалось окружающим. Только Будзисук крутил головой. Он предчувствовал, что трудности на Южном участке будут длиться еще долгое время.

Фума отсыпалась, а я уговаривал Будзисука, чтобы он не отправлял нас с вокзала в гостиницу скорыми верблюдами. Барон хохотал до упаду и рассказывал всем издевательские анекдоты об иностранце на верблюде. Потом он дал понять, что «некоторые вопросы удастся уладить» в интересах обеих заинтересованных сторон, что контракты, подписанные в Главной Канцелярии, «требуют определенных дополнений», что совокупность проблем стоило бы обговорить на товарищеской основе. Так в приятном обществе мы прибыли в Хопс.

— До скорой встречи, — сказал мне Будзисук на прощание.

У него были какие-то планы. Были они и у Фумы. Я боялся новых осложнений, но знал, что их не избежать.

8

После этой поездки мы спали как дети. Около двенадцати часов дня нас разбудил стук в дверь.

— Кто там?

— Будзисук.

— Войдите, пожалуйста. Привет. Как здоровье?

— Я приглашаю вас в мою тайно-частную резиденцию на пороге джунглей и у ворот пустыни. От меня всюду близко. Налево, в нескольких шагах, джунгли. Вы любите тропики в это время? Я обожаю. А направо — голые пески до горизонта. Чудные прогулки, спокойствие, тишина. Рекомендую и от всей души приглашаю.

Будзисук щелкал пальцами и после каждого щелчка вонзал взгляд в Фуму, по самый локоть. Это мне не нравилось. Я решил обидеться. Сделал вид, что мне все равно, но не очень, что да, но, собственно, зачем? Всю игру испортила Фума.

— Там должно быть прекрасно. О тропиках очень много мне рассказывала бабушка.

— Это нужно пережить. Итак, я жду вас в холле. Можно вас на пару слов?..

Барон многозначительно подмигнул. Я вышел в коридор.

— Сразу же по прибытии поедем в пустыню. Я покажу вам нечто очень большое. Не буду рассказывать, все равно не поверите.

Будзисук спустился вниз, я вернулся в номер. Фума перед зеркалом потягивалась и изгибалась.

— Что это, это не надо! Парадное белье немедленно прошу положить в чемодан.

Она скромно опустила глаза.

— Все в стирке. Последняя пара… Если хочешь, я поеду без ничего, но что будет, если подует ветер? Почеши мне под лопаткой. Ниже, выше, здесь.

Горячее дуновение сечет лица.

— Я избрал сани, потому что ночью мне снилась зима. Эгэй! Э-гэ-гэй! Эгэгэкайте и вы, мы за городом! — кричал барон и подбрасывал шапку.

— Милый, такой непосредственный…

Черт бы его побрал. Я напомнил ей шепотом некоторые прискорбные инциденты. Никакого впечатления.

— Ах, успокойся, это же было в служебное время.

Пейзаж проносился со скоростью экспресса. Оски, здешние круторогие волы, мчались как паровоз.

— Ох, какой ветер! Ох, как дует! Приеду вся в пыли!

— Может быть, медленнее?

— Нет, зачем? Я люблю быструю езду. Барон, прошу вас, нельзя ли еще быстрее?

Возница смеялся и погонял. Будзисук говорил.

— Нас везет кучер-рационализатор. Он открыл, что пара волов может выполнить работу трех пар. А это безумно важно на транспорте и в сельском хозяйстве. Вы не представляете себе, сколько времени тратили на то, чтобы запрячь три пары волов вместо одной. Рационализатор, вам префект уже подписал диплом?

— Подписал, хорошо подписал. Еще спина чешется.

— Покажешь на постоялом дворе. Красивая татуировка — произведение искусства.

— Красный немного линяет. Баба ругается, что не настирается рубашек.

— Красители, рационализатор, красители!..

— Кто выдумал цвета? Никакой пользы, кроме оптической! Одни пятна и неприятности! Ах, мчимся! Куда мы домчимся?

Заслышав такие слова, Будзисук скривился, но продолжал дальше о том, как после смерти рационализатора его семья (или наследники) снимут со спины диплом и вставят в рамку. Кучер внимательно слушал.

— У нас, барон, иначе. Дочка хочет сделать из диплома сумочку, сын кричит, что я ему обещал портфель, а жене он пошел бы на туфли. Они ей даже снились. Сейчас все такие нетерпеливые. Просят и просят, но я не соглашаюсь. С живого себя снять не позволю.

— Ваше право. Предписание запрещает расставаться с дипломом.

— Вот именно. Я дам им предписание, пусть ознакомятся.

— И у меня есть спина! У меня тоже чешется! — снова прорвалась Фума.

— Сейчас мы будем на месте, — сказал барон и хрюкнул. От таких хрюканий получаются близнецы.

— О, это хорошо.

Тон Фумы, ее поведение оставляли желать лучшего. Без всякого умысла я ударил ее по щиколотке. Не дрогнула. Мне показалось, что она вообще не почувствовала удара. «Что она видит в этом холуе? Болезнь или внезапное умопомрачение». Ничего другого мне в голову не приходило.

Несмотря на уверения: «Близко, близко», мы ехали очень долго. Меня удивляла дьявольская сила осков. Они рвались вперед без отдыха, без воды и без еды. Я спросил, каким это образом волы выносливее, чем машины.

— Фокус, — кучер улыбнулся и свистнул кнутом.

— Удачная порода, — добавил барон.

— Они знают, что мы очень спешим.

Больше об этом мы не говорили, потому что на горизонте появился дым и как из-под земли выросли крыши строений. Резиденцию окружала изгородь из колючей проволоки. На шипах, по случаю нашего приезда, прикрепили новые яркие цветочки. Дорогая декорация. Глянцевая бумага очень поднялась в цене.

— Видна женская рука, с женским вкусом подобраны цвета, — сказал я, не скрывая удовлетворения.

— Если послушать тебя, ты считаешь, что барон после тяжелой работы должен отдыхать с козой. Только это было бы нормально и уместно.

А тем временем сани, объехав клумбу, остановились перед крыльцом. Навстречу бежала прислуга, чтобы приветствовать и целовать руки.

Дом был солидный. Под мрамором чувствовался железобетон. В огромных стеклянных шарах резвились рыбки. Из-под дивана выглядывало фаянсовое ухо, на стенах — серебро, старое оружие, трофеи, часы и цветные порнографические картинки из зарубежных журналов. В глубине, возле большого зеркала, стояли на голове две смуглые девушки. Удачным дополнением к скульптурным фигурам были хрустальные вазы. В одной сладости, в другой экзотические фрукты. Слуги уже сняли верхнюю одежду. «А это для шляп и для зонтов», — объяснил барон, подделываясь под безразличный тон магната. Да, дом солидный, богатый, аристократический.

— Мрамор, имитация? — спросил я, чтобы сделать приятное барону.

— Ну, ты, только не по икрам! Я боюсь щекотки! — прошипела позолоченная вешалка.

— Не из мрамора, не из гипса. Просто из балета! — Барон был в восхищении. — Милая шуточка, правда?

Он взял меня под руку, повел в комнаты. Фума еще раньше вырвалась вперед, без церемоний поочередно открывала двери и совала нос в самые интимные закоулки дома. Я с сожалением подумал, что Фума уже не та, тихая, юная, обязательная и заботливая. Раньше она не позволила бы себе кричать и хлопать дверьми.

— Совсем как в сказке о Марципановой Горе! Доска обита серебряным авраамовым деревом! Посмотри, это чудо!

Она металась по чужому дому с взбесившимся бюстом и пламенем в глазах.

На более внимательный осмотр не хватило времени. Будзисук показал нам комнаты и ушел, попросив как можно скорее спуститься на ленч, так как пришло время промочить горло и закусить.

За столом барон засидеться не дал.

— Идем, пока видно.

— Ладно. — Я спрятал котлету в карман. — Идем, разумеется, втроем? Фума, подавишься паштетом.

— Путь будет трудный. Может быть, она в это время примет ванну? Предписания, запреты, все это не для женщин. Пустыня в ведении его превосходительства.

Барон финтил. По его глазам было видно, что он замышляет какую-то большую пакость. Но я этому твердо воспротивился. Я не хотел терять Фуму из виду. «Могу идти, могу искупаться». Этой своей фразой она только укрепила меня в моем упорстве.

Мы пошли втроем. За нами устремилась дворня. Она несла канапе и бивачные мелочи. Будзисук говорил правду: до ворот пустыни пешком было пятнадцать минут. Входить туда надо было через калитку, закрытую на золотой ключик.

За трехметровой стеной лежало бескрайнее пространство, покрытое дюнами. Кое-где из песка вылезали сорняки и рос одичавший овес. Хозяин печально улыбнулся.

— Бездонная бочка, ничего не помогает. Бурьян все заполонил. Надо снова насыпать песку, чтобы поляна опять стала пустыней.

— Плохая травка!

Мы шли дальше прямо по сорнякам. Изрядно намучившись, мы, наконец, достигли самой высокой дюны. На вершине слуги установили диван, открыли бурдюки, вручили нам серебряные чарки. Под нами со дна песчаной квашни поднималось необычное строение. Рука у меня дрожала, шипящий напиток ручьем стекал в песок. Барон старался быть приветливым.

— Еще кумыса? Или шампитра?

— Послушай, Будзисук, что это такое? Огромное стекло? Стеклянная стена? Будзисук!..

— Это зеркало. В нем отражается диван.

— Не умничай, как кошачья акушерка. Итак, барон?

— Не зеркало, не стекло. Форточка.

— Пардон, саракерат, я не ослышался?

— Это не зеркало? — Фумарола села на диване. Обмахиваясь юбкой, она заплетала косу. — А я отражаюсь.

— Молчи, сердабо! — По непонятным причинам я ругался, переводя с китайского на татарский.

— Форточка, — повторил барон. — Очень большая форточка.

Вокруг форточки началось движение. Из ям и нор стали выходить люди. Летели вверх шапки, тряпки. Нам махали портянками. Люди задирали головы, открывали рты, но на вершину дюны не доходило ни звука. Кто-то важный, так как был в шляпе и с толстой палкой, поднимался по откосу наверх.

— Наш главный стекольщик. Приветствую вас, маэстро. Я привел к вам гостей.

— Очень приятно, очень приятно. Вам нравится наше произведение?

— Позвольте, разве это форточка?

— Форточка. Пятьдесят восемь на пятьдесят три. Во сто крат увеличенная. По нашим сведениям, это самая большая форточка в мире.

Надо было хвалить. Но Будзисук молча теребил губу. Стекольщик помрачнел, он шел сюда за поощрением.

— А почему она еще не покрашена? — спросила Фумарола.

— Ждем краску. Леса поставить пара пустяков.

— Маэстро, нет сомнения, что это форточка. Но напрашивается вопрос: к какому окну?

Стекольщик сделал вид, что не слышит.

— Моя работа, — сказал он, постукивая о землю палкой. — Я сам резал и стеклил.

— Зачем?

— Вы видите, сколько замазки пошло! — обвел он палкой окрестность. Показал на терриконы, образовавшиеся из пустой тары, и опять стукнул палкой о землю. — Эта гора — это тоже замазка. Ее привезли слишком рано и она окаменела.

— Колоссально! — Мне показалось, что я, наконец, нашел нужное определение. — Барон, маэстро, виват! Пью за форточку пятьдесят восемь на пятьдесят три!

— Выпить можно.

Чокаясь и произнося тосты, мы вскоре осушили бурдюки до дна. Стекольщик, умиротворенный хмельным, расспрашивал барона, откуда я приехал и какая власть гонит меня по чужим странам. Он даже решился на два неудачных комплимента.

— А эти внизу? Вижу, что шевелят губами, а слов не слышу!

— Они, наверное, уже выговорились или им нечего сказать, — отшутился Будзисук.

— Или работать, или браниться, — сказал стекольщик строго. — Если бы они могли говорить, то вместо форточки здесь выросла бы куча навоза, а у меня отсохли бы уши. Все к лучшему.

Будзисук посмотрел на часы. Потом причмокнул, и это означало, что пришла пора прощальных поцелуев и рукопожатий. Стекольщик возвратился под форточку, а мы, воспользовавшись еще оставшейся свободной минуткой, махнули через пустыню по узкоколейке для подвоза замазки.

— Размеры притягивают и очаровывают, — говорил Будзисук во время езды. — Таким же образом действует магнит и зло. Наслаждение от воплощения — это высшее наслаждение. Нонсенс? Нонсенса таких размеров не существует. Абсурд? Нет абсурдов в этих границах.

— А что потом?

— Покрасим краской, дадим экстра-лак. Зато у нас будет возможность объявить: мы построили самую большую форточку в самой большой искусственной пустыне.

Узкоколейка привезла нас к калитке в трехэтажной стене.

— Прощай, милая форточка! — Фума сделала реверанс и послала поцелуй в сторону величайшей дюны.

Будзисук повернул ключ, открыл. Я увидел реку. На другой стороне находились джунгли. Огромное дерево над путаницей экзотических лиан. Смарагдовая тень колебалась на воде.

— Гиппопотамы! Смотрите, целое стадо!

Барон обратил внимание на табличку. «Фабричная территория. Купаться запрещается. Осмотр запрещен». Он предложил нам вернуться на лодке. Мы охотно согласились. Прислуга с диваном потащилась домой, а мы сели на спящую черепаху, чтобы отдохнуть и окунуть в воду ноги.

Гиппопотамы резвились посреди реки. «Будзисук, Будзисук, разве нельзя было бы облегчить процедуру покупки и закончить дело по-человечески!» Гиппопотамы резвились и проказничали. Только один, больной или хромой, как дурачок кружился на одном месте. Будзисук при помощи зеркальца пустил трех зайчиков, и тотчас с противоположного берега отчалила шлюпка. Кто-то махал нам с рифа.

— О, так мы знакомы! У вас промок кабель в Главной Канцелярии, — сказал я, пожимая протянутую руку. — Какая неожиданность.

Директор «Цехипа» — так назывались предприятия в джунглях, — привез напитки и сигары. Я положил себе котлету, хотя она немного отсырела, вкус у нее был отличный. Директор развлекал нас беседой, угощал, Фумаролу дразнил соломкой, но ни на минуту не спускал глаз с гиппопотамов. Больной гиппопотам перевернулся на спину и, подталкиваемый течением, поплыл вниз по реке.

— Отплывайте. У меня здесь кое-какие дела.

Мы сели в шлюпку. Директор подошел к черепахе и бесцеремонно пнул ее два раза. Панцирь отлетел, вышел вооруженный часовой.

— Ты спишь, а там пьянка! — В бинокль рассматривали гиппопотама, уносимого течением.

— На моем участке подача электроэнергии не прерывалась, — защищался часовой. — Самая большая контрабанда идет через верфь.

— Вызови моторную лодку. Надо отбуксировать его в док, извлечь живой элемент, а после того, как протрезвится…

Громкий всплеск весел заглушил последние слова директора. Я посмотрел на Будзисука. Он ответил мне таким взглядом, что у меня пропало желание задавать вопросы. Фума сидела осовевшая. Она смотрела на воду, словно бы в лодке не было ни меня, ни Будзисука, ни атлетически сложенных гребцов.

Шлюпка сделала поворот и вошла в канал, ведущий к самой резиденции. За нами нарастал шум моторов.

После захода солнца мы были на месте. Уставшие, брели мы по саду, не щадя любовно взращенных цветов. Смеркалось, день уже угасал, но неожиданностям не было конца. Над джунглями, в сторону «Цехипа», заблестели фары. В их лучах сто или более баллонов двигало вверх предмет в форме миски. Большой таз, светясь лучами заходящего солнца, медленно поднимался на небо.

— Ты спрашивал, что будет потом, после форточки? Будет как раз это. Большая Лампа. Мы вытесним ночь из нашей страны.

— Ночи не будет? Даже с субботы на воскресенье? Не знаю, так ли уж это разумно, — Фума пожала плечами и пошла в комнату.

Будзисук придержал меня за руку.

— Первая проба. Лампочка еще не ввинчена.

— А ввинтят?

— Обязательно.

Мы смотрели на Большую Лампу, подпертую лучами прожекторов.

— Что производит «Цехип»? — спросил я тихо.

— Гиппопотамов. Настоящих, за которыми ты приехал, давно уже нет.

— А как же живой элемент?

— Возникла необходимость соединения сложного механизма с живым организмом. Ты слышал, что я сказал? Теперь постарайся забыть.

— Добровольцы? Или за деньги?

— По-разному. Но все они думают только о водке. Несмотря на запреты и контроль, контрабанда продолжается.

Большая Лампа поднималась все выше. Она напоминала паука с огромным светящимся туловищем.

— Не люблю я пауков, особенно вечером. Эта штука когда-нибудь оборвется.

— Я исключаю ошибку в расчетах.

— А я тебе говорю, Будек, что все это кончится большим пшиком. Она перегреется и грохнется в воду.

— Ну, так уж плохо, пожалуй, не будет.

— Будет значительно хуже. Ударная волна смоет все. Понимаешь? Всех! Ливни прикончат уцелевших.

Будзисук долго не отвечал.

— Спишь стоя?

— Нет. Забавно, но я того же мнения. Послушай, может быть, у тебя в багаже есть резиновая лодка?

— Конечно. Хочешь сейчас?

— Это не срочно. Дашь мне за ужином. Пойдем переоденемся.

В комнате Фумарола очень основательно готовилась к ужину. Что-то плела, я старался не слушать. Бывают минуты, в которые наши мысли никак не могут встретиться.

9

Стол был накрыт на четыре персоны. С Будзисуком была стройная девушка, в платье, облегающем ее, как мокрый купальный костюм.

— Фалена, — представил спутницу барон.

— Привет, — сказала девушка.

В первую минуту я ее не узнал.

— Ты, остряк. А кто меня гладил по ляжке?

— Стояние на голове приводит к ошибкам, — вмешалась Фума. — У тебя ничего не жмет?

— Давайте сядем, я в этом фраке, наверно, сварюсь. Вентиляторы, вертеться быстрее!

Горячее дыхание джунглей проникало сквозь москитные сетки и завесы из цветного бисера. Размягчались воротнички, увлажнялись корсеты, с орденов стекали струйки. Барон чертыхался, что весь шик и элегантность стекли по икрам на пол. Дамы, несмотря на декольте, потели обильно и с удовольствием.

— Есть пот от болезни, а есть — от жары. Пот от жары — здоровое явление.

— Я уже это где-то слышал.

И хотя от пикантных яств ломился стол, разговор был вялый и как-то не клеился.

— А где твоя подруга? Та, что со сластями стояла по ту сторону зеркала? — спросил я, потому что мне осточертели жалобы на погоду, перемену давления и нездоровые испарения джунглей.

— У Суйеты выходной. Понимаешь, запасной игрок. Тебе понравились сласти? Фрукты не хуже. Что любишь, как любишь?

— Смотри к себе в тарелку и не слушай это собачье помело! — буркнула Фума. — Еще один желтопузик влез тебе в рукав. Господин барон, вы решили меня споить!

Фигли-мигли оживляли прием. Недомаринованные лягушки удирали от вилки, по тортам ползали дождевые черви, желтопузики расширяли дыры в сырах, и тихо похрапывал странный фарш в индюшке. Для куража и поднятия настроения прислуга издавала веселые восклицания и неожиданно пускала под стол небольшие петарды. Вечер налаживался и, несмотря на изнуряющий зной, можно было надеяться на его дальнейшее продолжение. Уже веселье сдвигало бретельки с плеч, уже крем из фыркающих ртов летел на носы и ордена, уже руки опережали слова. Когда хозяин рукояткой ножа ударил в румяную грудь индейки, я подумал, что надо толкнуть речь, так как брудершафты уже нависали над столом и чувствовалась необходимость сказать несколько слов персонально о каждом. Будзисук ударил один раз, два, и только на третий из индюшки à la Ekscelencja выбежала заспанная крыса с брюссельской капустой в зубах и звоночком на хвосте. Прыжкам и подпрыгиваниям просто не было конца. Крысе аплодировали, и на бис она прыгнула в соусницу с коричным соусом. Чихнув, она зазвонила как к поздней обедне и, сделав отчаянный прыжок, исчезла в окне.

— Наверно, дрессированная? — крикнула Фума. — Господин барон, как вы ее дрессировали?

Алкоголь управлял жестами и раскачивал горизонт. Во фраках нам было тесно. Барон встал.

— Пенка, розовая дымка, глазурь, глянец. Видел я это… в гробу! И этот фрак, и вообще! Подать капусту и колбасы! — Он сбросил фрак, сорвал рубашку и смял ее в клубок. — Раздеться всем до трусов! Подать таз с холодной водой, будем мочить ноги!

Дамы в крик, что барон пьян или сошел с ума.

— Трусы в такое время? Это не принято!

— Выпьем на «ты».

— Ага, хочешь перед этим? Пожалуйста. Выпьем, но без поцелуев. Таз скользкий, можно скопытиться!

Фума, пошептавшись с Фаленой, встала из-за стола.

— Пойду проветриться.

— И я тоже.

Нежно обнявшись, они вышли, как две задушевные подруги. Будзисук махнул рукой.

— Пенка, глянец…

— Розовая дымка, но с глазурью. Эта Фалена…

— Ну, да. Почти новая. А лодка у тебя есть?

— В заднем кармане брюк.

— Такая маленькая? Куда дуть?

— Нажимаешь кнопку и готово.

— Действительно, растет, надувается сама.

— Там мешочек с порошком против акул, здесь два весла и зонтик.

— Зонтик? Зачем?

— Чтобы потерпевший кораблекрушение не чувствовал себя одиноким. Осторожно, ты топчешь парус.

При помощи нажатия кнопки патентованная лодка сама сложилась и влезла в мешок. Будзисук спрятал лодку в карман и принял равнодушный вид.

— Потом переложу из фрачных брюк в костюм. Иди на террасу. Может быть, наконец, потянет с реки?

— А дамы?

— Подсохнут и тоже придут.

Нас сбила с толку крыса. После корицы она кашляла в кустах. Ветер стих. Ему даже не снилось дуть. Лампа с неба исчезла. Может быть, ее стянули на землю, а может быть, улетела к звездам?

— Небо на голову давит. Свет бьет в глаза. Рассматривание неба деморализует. Это следует запретить.

— Потому что звезд много. А у вас столько же?

Мы стояли плечом к плечу, вертя носами от созвездия к созвездию. У меня разболелась спина, барона замучила икота.

— Фалена, — буркнул он, — или… — Икота прошла моментально. — Что-то долго они сохнут.

Фума раздвинула завесу и подошла к нам.

— Я прикончила Фалену! Ха, ха!

— Она была почти новая, — повторил барон. — Сейчас пошлю за Суйетой.

— Как тебе не стыдно? — крикнул я. — В чужом доме?

— Успокойся. Так получилось, и ничего не поделаешь, — примирительно сказал Будзисук. — Я в это время их не различаю.

— Сейчас различишь! — вбежала зареванная Фалена и стала нам тыкать в нос свою грудь, которая стала синей, как баклажан.

— Я учила ее пируэтам. Она стояла близко к стене и отломила кусок штукатурки. С таким размахом клопов давят по пьянке.

Фалена опять разревелась. Фума облокотилась о Будзисука.

— Как ты с ней можешь? У нее задница и та плачет.

— Надо ее чем-нибудь занять, потому что это никогда не кончится.

— Пусть займутся кофе.

— Прекрасная мысль, — буркнул Будзисук.

На стеклах замерцали отблески далеких огней. Опять за стеной джунглей что-то происходило.

— Несмотря на позднее время, мастерят… — Будзисук сосал незажженную сигару. — Может быть, уже ввинчивают лампочки?

Волнение ожидания передалось даже женщинам. Искры появлялись и исчезали. Никто не заметил, когда они окончательно погасли. Лампа не стартовала. Будзисук дал мне прикурить.

— Оборвется, говоришь?

Я опять повторил все аргументы. Будзисук слушал внимательно. Яростно куря, мы прогуливались по террасе. Слуги меняли бутылки с напитками. Смертельно обиженные женщины не мешали нам беседовать.

— Высокая волна, внезапные ливни… — бурчал барон. — Локальный конец света, конец цивилизации. Я не могу на это влиять! Лампой, форточкой старик командует лично. Что делать?

Так прошел остаток ночи. Когда в «Цехипе» завыли сирены, Будзисук, поняв всю безнадежность ситуации, разрыдался как ребенок. Широко раскрыв объятия, я пошел навстречу Будзисуку, чтобы утешить его.

— Берем лодку, берем патентованную соломинку для утопающих, потому что это наша последняя надежда. Да возьми что-нибудь пожрать. Будек, где ты? — Неожиданно произошла страшная вещь. У Будзисука отлетела голова. — Кто оторвал голову моему другу? Кто здесь такой сильный?

Я поднял такой скандал, что разбудил Фумаролу.

— Это не барон, это ведь Фалена. Она от усталости заснула на голове. — Фума зевнула и перевернулась на другой бок. — Ты опять за ляжки? Я боюсь щекотки.

— Погасить свет, — каким-то чужим голосом кричал Будзисук.

Несмотря на щелканье выключателя, становилось все светлее. Над пустыней всходило солнце. Это стало причиной всеобщего веселья. Вскоре все смеялись над всеми. Мы находили все новые причины для смеха и самодовольных улыбочек. Но по-настоящему развеселила нас только Суйета. Она прибежала спросить, кому яичницу с ветчиной, кому с беконом. Ей аплодировали почти так же, как крысе.

С той же самой террасы мы отправились в обратную дорогу. Прощание изобиловало волнующими моментами. Не обошлось без обмена адресами, обещаний как можно скорее приехать в гости и других легковоспламеняющихся комплиментов. Суйета принесла большую корзину фруктов, Фалена мешок изысканных сладостей. Провиант занял полгондолы и затруднил отплытие.

Приближается минута отъезда. Прислуга начинает тоскливо выть, крыса под ногами начинает реветь белугой. Босоногие хватают канаты, капелла исполняет «будзисучье». Барон долго держит мою руку в своей, повторяет «до свидания, чтобы» и наконец отворачивается. Сквозь слезы он спрашивает:

— Готово? Тогда… запускайте!

Баллон дрогнул и начал подниматься. Фума махала шалью, я платком, пока резиденцию не поглотил клубившийся над землею мрак.

— Странный дом, странные женщины, — начал я разговор.

— Живут на широкую ногу. А вместе с тем самые нормальные люди в мире… — Уставившись в синеющий горизонт, она пыталась избавиться от нахлынувших чувств, хотя после того, как был выброшен балласт, в гондоле стало просторно.

Миновав Хопс, мы взяли курс на Упанию. Все шло как по маслу. Вскоре мы увидели реку, а минуту спустя — стадо гиппопотамов, плывущих под эскортом корабля, на котором мы плыли в Хопс. Шаль и платок вновь пришли в движение. Славный капитан сразу же заметил нас. Он ободряюще гудел нам сиреной, соблазнял открытой бутылкой. Но мы полетели дальше, оставляя за собой белые облачка, чернильную полосу и знакомую трубу.

В городе нас встретили перемены. Хозяйка «Рая Упании» стала подполковником. Ликвидировали киоск на углу. В цветочном магазине сплошь новые лица. В газетах — кампания за ультразвук, заменяющий туалетную бумагу. Остальное более или менее по-старому.

Хозяйка замучила нас вопросами. Я отвечал ей что попало, потому как в голове у меня было совсем другое. Вдоволь наговорившись, я сделал конкретный шаг. «Может быть, мы уедем вместе». Она отвечала: «Это интересно. Очень интересно». В тот же самый день Фумаролу понизили в чине за неявку на обязательные учения и маневры.

Ситуация обострялась.

— Одевайся, поговорим в парке.

Мы гуляли вокруг сухого фонтана.

— Понижение — это наказание за барона, за Будзисука, — говорила Фума, шмыгая носом. — Я сглупила! И как! Надо выехать до большого пшика. Здесь в любой день все может пойти к черту. На Будзисука плюнь.

— Ты говоришь, плюнуть? Значит, я уже не должен стыдиться и жалеть? Какое облегчение! Я еще раз плюну, чтобы быть совершенно спокойным!

Мы сели на скамейку. На меня нахлынули воспоминания первых дней. Нас смутил шорох, раздавшийся в кустах.

— Простите за невольное вторжение, — раздался голос как будто из-под земли, — упало давление, и фонтан не работает. Если подойдете ближе, я окроплю вас вручную из бутылки.

— Не слушай, это говорит машина.

Я вскочил со скамейки, потому что увидел за кустами высунувшуюся из земли руку и голову. Я узнал киоскера.

— Вы теперь здесь?

— Я хотел переговорить с вами с глазу на глаз.

— Но ведь это Фумарола из пансионата!

— Я ее узнал.

— Я побегу по малой нужде, а вы здесь поговорите, — шепнула Фума.

— Работает только первая кабина. В других уже живут, — сказал киоскер.

— Что вы здесь делаете?

— Работаю в качестве автомата. Упало давление, и поэтому практически я ничем не занят. Киоск ликвидировали, это вы знаете.

Я спросил о посыльном из киоска. Оказалось, что он внезапно выехал неизвестно куда. Киоскер долго молчал и наконец отважился спросить:

— А там, в верховье реки, как? Тоже ничего? Ага, идем ноздря в ноздрю, потому что здесь тоже ничего.

— Никто не свистит возле пансионата.

— Некому свистеть.

— Ах вот как!

— А что вы думали?

Киоскер сделал неловкое движение. Я посмотрел в глубь небольшого колодца.

— У вас что с ногами?

— Слишком быстро построили. Я не помещался, доложили. Вы бы когда-нибудь зашли!..

Я побежал за Фумаролой. Перед входом дремала клозетная старушка.

— Иди, иди. Я дам тебе настоящую бумагу!

Я дернул дверцу первой кабины — пустая!

— Минуту тому назад сюда приходила… — я описал Фуму. — Где она?

— Идите в другое место. У меня порядочный клозет.

Я схватил ведьму за плечо. Я не выжал из нее ни слова. Потом несколько раз обежал дом, вызвав панику среди одичалых постояльцев. Не знали. Не слышали. Не хотели со мной разговаривать. Фумарола исчезла.

Я начал поиски сначала. И неожиданно возле дверей кабины увидел пуговицу и лоскуток от пикейной блузки. Теперь все стало ясно. Я побрел в пансионат.

Хозяйка не дала мне сказать ни слова. Она заткнула уши и, крикнув: «Для этого есть полиция», заперлась у себя. Я пошел в полицию.

Там посоветовали подождать несколько дней. «Пошляется и вернется. Темперамент имеет свои права». Усомнились даже в идентичности личности. В ответ на гипотезу о том, что это мог быть мужчина, переодетый девушкой, я расхохотался. На это комиссар с каменным лицом сказал: «Ну, ну, у нас умеют переодеваться». Рискуя быть обвиненным в неуважении к властям, я хлопнул дверью и вышел вон.

Я получил аудиенцию у главного шерифа. Шериф выслушал меня. Он обещал помочь и очень любезно говорил о погоде. А вечером я нашел под подушкой мятый листок бумаги: «Уезжай!!!» Я узнал почерк Будзисука.

Фумарола исчезла бесследно. Единственными уликами были пуговица и пикейный лоскуток.

На границе я узнал от таможенников, что Большая Лампа зажжена. Это не очень меня интересовало.

10

От моей должности мне осталось полставки. Директор подает мне руку раз в неделю, в то время как о здоровье спрашивает каждый день. При этом он говорит: «Потому что это ужасное положение. Я знаю одного бродячего фокусника, который до войны проглотил холодный огонь. И, представьте себе, от того огня в этом году загорелась у него тенниска, а также пиджак. По-прежнему никаких известий? Это плохо». И действительно, плохо. Если бы он знал Фумаролу, то выразил бы свое сочувствие более искренним тоном.

Да, никаких известий. Но однажды в аллее, ведущей к дому дирекции, кто-то назвал меня по имени. Я остановился как вкопанный.

— Ты был прав. Лампа перегрелась и упала в воду. От удара большой волны рухнули города и населенные пункты. Рухнул весь ландшафт. Ветер угнал лодку далеко в море. Я плохо перенес смену климата. Сначала меня поражали происходящие перемены. Потом мне стало все безразлично. Я не предполагал, что состав воздуха играет такую большую роль. На уровне Лампрофиров я заметил корабль, плывущий в мою сторону. Я пустил ракеты и помахал зонтиком. У капитана было очень удивленное лицо. Он принял меня вежливо, но вежливость эта была очень, очень сдержанной. Он высадил меня в первом же порту. Из порта я направился сюда.

— Ты ничего не знаешь о ней?

Будзисук почесал ногу.

— Ничего. Ходили слухи, что ее послали за границу в гиппопотаме, сделанном на экспорт. Это должно было произойти перед большим пшиком.

— Сплетни, слухи!.. Со времени возвращения я ничего другого не слышу. Сигарету?

— Я бросил курить. А что у тебя? Выглядишь ты паршиво. Здоровье, да?

Мы замолчали, сконфуженные тем, что быстро исчерпали тему.

— Может, тебе чем-нибудь помочь?

— Будь добр, купи в киоске несколько бананов и немного карамели. Я буквально без гроша. Только сегодня мне удалось отправить письмо в банк.

— Будет сделано.

— И еще одна просьба. Дорогой мой, не рассказывай, что я секретарствовал у старика. Я нахожусь здесь инкогнито; как Мажо Второй, или Мажо Морской, потому что они вытащили меня из моря. Идиоты.

— Да, полные.

— Идет директор. Я хотел бы избежать шума.

— Понимаю. Привет, старик!

Директор опять угостил меня своим сочувствием.

— Выглядите вы неважнецки. Синяки под глазами, грустный взгляд. Бедный человек… — буркнул он на прощание.

Я отвечал успокоительным жестом, но на мой жест директор не обратил никакого внимания. Бросил Будзисуку морковку и свернул в боковую аллею, к любимым попугаям и шимпанзе.

Я шел, постепенно замедляя шаг. Возле дирекции силы оставили меня. Сплетни? А если в сплетне, привезенной Будзисуком, есть частица правды? Что делать? Это не так легко, как кажется, постучать в зад гиппопотаму и спросить: «Фумарола, ты здесь, любимая?» Что делать?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Храпите, пожалуйста, тише!

Это еще во сне или это уже наяву? Осторожно открываю глаза: ага, терраса. С террасы вид на Старую Шею и куполообразную Мацотшебу. Все в порядке. Ориентиры на месте.

Из сада доносятся монотонные шлепки. Это кухарка на жирном бедре лепит котлеты. В воскресенье помидоровый суп, во вторник котлеты. Сегодня вторник. Все сходится. Пейзаж, меню, календарь, ситуация.

— Храпите, пожалуйста, тише!

Кто-то вмешался, нарушил свободу сновидений. Я проснулся, вскочил с кровати.

— Наконец-то!

— Кто там? — поднялась она с шезлонга. Пятнадцать минут назад шезлонг был пуст. Я слышал, как ветер трепал полотно.

— Фумарола!

Рассеялись последние сомнения. Только она так великолепно реагировала на жару.

Она сделала большие глаза. Ох уж эти игры! Не могла без этого обойтись. Встала, высвободилась из объятий, вела себя так, как во время полета от Будзисука в Упанию. Пошла в дом. Разумеется, я пошел за ней.

Сел как можно ближе.

— Помнишь корабль? Капитана? Послушай, тогда в парке я думал, что сойду с ума.

— В каком парке?

— Ничего не помнишь? Понимаю, Фума, Какие ужасы ты пережила в гиппопотаме. Не будем сейчас говорить об этом.

Поскольку она все время настаивала на том, что ничего не помнит, я показал ей пуговицу и пикейный лоскуток.

— Фума, очнись! Ты помнишь белую пикейную блузку?

Она открыла шкаф, достала белую блузку. Разумеется, на ней не хватало пуговицы.

— Прямо невероятно. Где это случилось? В парке? Мы молчали.

— Надо будет навестить Будзисука. Он просил прийти утром, когда на улицах небольшое движение.

— Хорошо. Но, несмотря на все… Да, очень странно и непонятно. Поверни ключ.

Мы опять решили смотреть сны вместе.

Перевела М. Павлова.

ГАПАКС

К полудню шаги мои удлинились. Спервоначалу подумалось: вот замедленное воздействие перемены климата, уже долетающих горных ветерков, а также тех пятен на солнце, про которые писали в газетах. Столь очевидные признаки силы и бодрости не могли не радовать.

Однако вскорости, через какие-то четверть часа, хотя продолжал я марш в среднем туристическом темпе, окрестный пейзаж дружно стал ускоряться. Едва высунет дерево свой нос из-за горизонта, уж мелькает сбоку, шумя и шелестя, чтоб напрочь исчезнуть за спиною.

Не пригляделся к одинокой груше, как строем подлетают ивы, угрожая врезаться тебе в лоб. К счастью, они прошли низом, лозою хлестнув по лодыжкам, отделался испугом и нездоровым потом.

Так-то удовлетворение от того, что собственными силами возмещаю время, растраченное на вокзалах и в поездах, быстро сменилось обоснованным непокоем. Даже в чистом поле идешь на глазах у людей, а Земля таки не Луна, чтобы позволять себе кенгуруподобные прыжки.

Держась проселка, достиг я местности в целом миловидной и весьма населенной. Тут усадьба, там выселки, по садам много вросших в землю двухэтажек, заметны простенькие домики с огородами. Затем понесло меня на ряд старых деревьев, мигнули надворные постройки и самый двор, длинная веранда. Вовремя проскочил я этот парк, ибо из кустов вырвалась овчарка, притянула за собой типа с двустволкой. Не успел он прицелиться, а я вновь — над полями, выстрелом меня уж не достать.

Чем выше, тем голубее, серебристее, нечто вроде полнейшей услады, да только с изъяном. Внезапные взлеты и настолько же неожиданная потеря высоты становились с каждой минутой для меня все тяжелее. Ведь уже не шаги, не скоки-подскоки, а скачки на несколько, на несколько десятков и более метров. И всякий раз выше и выше! Благо, держал я направление, не то врежешься в фабричную трубу, в колокольню или в линию электропередачи.

Опять собака, на сей раз свойская, добродушно хвостом виляет, ну и я ей рукой помахал. Приплетаются какие-то детские воспоминания. Но тут подкинуло меня и так опустило, что последним усилием спасся я от беззвездной душной темноты.

Во что это я вляпался, с чего эдак меня носит? И таковое ношение заметно издалека, все больше хлопот доставляет. Ладно, пока никого нет, но ведь в любой миг зевнет кто-нибудь во весь рот, выйдет на порог, обалдеет, и оборонительный инстинкт возьмет верх над пресловутым гостеприимством. Кому понравится лицезреть чужака над головой или над своим жилищем.

Скоки-подскоки, когда сердце ежеминутно готово выскочить, а в глазах прямое затмение Солнца, крайне затрудняют качественный самоконтроль. И вправду ж поговаривали у нас в семье о подобных склонностях, точнее свойствах, но касалось это якобы лишь отдаленной родни, да и то по женской линии. По сути, ничего конкретного на эту тему я не слыхал, она размывалась в намеках, недосказанности, ограничивалась понимающими улыбочками, все будто условились не выдавать правды. Может, впрочем, сами не очень-то верили?

Ну, прикидываю, чем это меня наградило и какова причина сей доли? Все такие прикидки, убежден, гроша ломаного не стоят, разве ж в полете рассудишь как следует? В первый момент я счел, что на станции мне подменили ботинки. Народу там толкалось слишком много, чтобы ко всем отнестись с доверием. Ботинки, одначе, мои. Глаз может ошибиться, а нога никогда.

Дорога вьется себе средь полей, рощ, построек, перебегает мостиками через речки и ручейки, а я, срезая путь, беру курс прямо на железнодорожную линию.

Правду поведали на вокзале, что этой линией не проехать ни сегодня, ни завтра. Шпалы еще на местах, но рельсы скинуты вбок, некоторые из них, дочиста протертые, блестят как новенькие. Даже профан поймет, что полотно на капитальном ремонте.

Рельсы — надежда моя и спасение. Насыпь гасит разгон, сплевываю песок и хватаюсь за ближайшую рельсу. Смежив веки, наконец-то мирно отдыхаю. Рельса удерживает.

Потом, не выпуская железо из руки, осторожно проверяю спину. На ощупь — порядок, ни крыл, ни пропеллеров. Настроение маленько поднялось, я повеселел, хоть мне и не до шуток, ведь причины по сю пору не доискался. На всякий случай снимаю ботинки, внимательно осматриваю свои стопы. Тоже полный порядок, ни изменений, ни значимых новшеств. Добрался я и до рюкзака, вынимаю вещь за вещью, однако нет ни прибыли, ни убыли, заново укладываю барахлишко, красные носки прячу в карман. Значит, что в ботинках, что без ботинок, все едино. Хорошее настроение к чертям улетучилось, растет беспокойство, солнце все выше, надо собираться в путь. Явится какой умник, которому все не по нраву, прицепится к рельсе или ко мне, тогда ни уйти с балластом, ни улететь мирно, плюнувши на рельсу. Честно сказать, скок-поскок мне начисто опротивел. Однако ж в путь, пока кругом пусто!

Шевелюсь помаленечку, дабы не обострять положение, рельсу беру на плечо, старательно уравновешиваю и подпираю рюкзаком. Теперь с гордо поднятой головой могу себе идти промежду людей. Хотелось бы, конечно, чтоб встретились они в некотором отдалении от железной дороги, поскольку рельса на плече излишне легко ассоциируется с разобранным полотном.

Была бы возможность выбора, я бы выбрал рельсу покороче и поостойчивей. А эта пляшет, пружинит и распружинивается, на поворотах норовит скинуть с насыпи. После нескольких малоприятных ситуаций открыл я наконец способ преодолеть докучливую вибрацию балласта. Ухватил ритм нога — рельса — нога и с этой минуты зашагал столь свободно, словно без рельсы никогда из дому не выходил. Утешал себя, пусть и без особой уверенности, что прыгучесть сама пройдет или удастся подавить ее форсированным маршем.

До цели оставалось меньше чем полпути, когда пришло мне на мысль нечто отменное по своей простоте: было б гораздо ближе, откажись я от мостов, которых вынуждены придерживаться дороги. Дюжину речек я мог бы перескочить без разбега. Колоссальное сокращение пути и сбережение времени! Это меня и сбило. Уж в воздухе сориентировался-таки, что рельса осталась в ракитах. Напрыгался я на целую жизнь, пока удалось воротиться и приземлиться близ рельсы.

Хоть бы избежать сенсации при моем появлении на улицах, но не тут-то было. Дорога привела в городок, застроенный нескладно — дома теснятся с обеих сторон. Иду посредине проезжей части, боюсь, как бы звону рельсой не наделать. К счастью, навстречу никого. Пусто, тихо, однако краешком глаза примечаю отодвинутые занавески и фрагменты лиц над пеларгониями. Окна, впрочем, закрыты, никто не окликает, но я их, жителей здешних, начинаю слышать. Язвят, понятное дело, что если склад металлолома закрыт, то отделение милиции зато работает; что железо у чужого на улице никто не купит, а только если пойдешь по дворам; что на конце груза, выступающего сзади более чем на один метр, должен быть размещен предупредительный знак в виде флажка или таблички с указанием размеров.

Охота мне вскричать, что не краденое, что не на продажу, что речь идет о сложных исследованиях изменений, происходящих под влиянием движения и температуры, а равно о других исследованиях, практикуемых в обычном процессе научных экспедиций. Ради мира и покоя, уперся рельсой в бордюрный камень, вынимаю красные носки. Левый привязываю спереди, правый — на конец рельсы. Сейчас же открывается окно:

— Параграф сорок второй, пункт восемь!

Сам знаю, носки нарушают указание этого параграфа. Однако ухожу без единого слова. А дальше рыночная площадь, тоже мне площадь! Ларек, остановка, газон под памятник да пара колченогих скамеек. Сажусь с рельсой на коленях. Ох как мечтается о пиве с малиновым соком, Изображаю дремоту, для убедительности даже похрапываю, но мысль продолжает работать ровно вентилятор. С рельсой к ларьку? Глупее некуда. При первом же глотке балласт может вырваться из руки, и вместо пива с соком — провал, компрометация, осмеяние. Скакнуть без рельсы — дикий риск, могу разминуться и с кружкой, и с ларьком. Продремать до сумерек? В темноте все кошки серы, рельса обратит на себя не больше внимания, нежели складной зонтик, но ввечеру не добыть пива. И затем, язык на плече, возвращаться на шоссе голодным, изжаждавшимся, без хвостовых огней!

Кого послать за пивом, кого попросить принести большую кружку пива с соком?

Объявились. Могли бы и чуток пораньше проявить интерес к человеку в горькой нужде.

— А, это тот, с афиши. Будет гнуть рельсу на концерте в дискотеке.

— Артист — и пешком, и без администратора? Тот человек похож был на нашу бухгалтершу, а у этого с ней никакого сходства.

— Афиша целый год висит. За такой период человек может измениться, а то и вовсе переиначиться.

— Ну, ну, он самый. Звали его Гапакс, он разгрызал рельсу напополам. А рельсы были ого! Кусищи ого-го! А эта рельса на один укус, самое большее на полтора.

— Вы знаете его?

— Гапакса все знали. Грыз он так, что на другой стороне улицы слыхать.

— Ишь ты ишь ты! Один жвачку жует с самого утра, а другой — грызи железо ради куска хлеба!

— Гапакс этакое дерьмо в рот бы не взял. Даже на бис.

— Дрянь оно дрянь, а вес имеет. Не пустяк. Кабы с трубой был, сразу б все заметили. Рельса — для отвода глаз.

— Сегодня свет замечает только самые большемерные трубы, холодного проката.

— Что в свете, то в свете, а в жизни бывает и так и сяк. Ходил тут один с трубкой и на каждом празднике вежливости получал призы. Сперва выбранного давил трубкой, потом падал на колени и всякий раз так изливался в извинениях, что никому с ним не сравниться. В конце концов столько набрал, что первым классом полетел в Америку.

— Гапакс никуда не летал. В Америку прибыл пароходом зять Гапакса, Арбуз, И в тот же день прокурор застрелил Арбуза из автомата на главном американском мосту. После вытащили из воды, невесть зачем. А вышло так, потому что Арбуз мордой был на кого-то там похож. Говорю ж, на свете бывает и так и сяк.

— Значит, рельса — для обману?

— Может, и так.

Я решил: еще слово, два или три, и бросаю дремать. Рельсу швырну им под ноги, а дальше… Не очень-то было мне ясно, каково поступать дальше — убегать ли с рельсой, улетать ли без нее?

— Если б вы поставили ее торчком, я бы села поболтать немного.

Объявилась девица в полуденном расцвете. Я открыл глаза. Святой Христофор и юность без бюстгальтера гарантируют счастливое путешествие. Общеизвестно.

— Вы всегда спите с рельсой? Врач прописал железо? Чего-чего, а рецепта на рельсу мне видать не приходилось. Я буду Лиля Фляк. Конечно, здешняя, хоть и с недавних пор.

— По определенным мотивам вынужден обеими руками держаться за балласт. Прошу извинения, не желал бы я в момент знакомства рвануться вверх, в таком случае посыпались бы всяческие там выражения. К вашему сведению, меня не зовут Гапакс. Выступление с рельсой выбросьте из головы. Площадь была по пути, я присел отдохнуть, сон одолел, задремал я, вот и все, собственно.

— У кого собственные сны, тот в чужие не лезет. Сбываются-то собственные.

— Я, знать, в чужие влез, мне ведь снилось пиво с малиновым соком, а ларек на засове и на замке.

Один неосторожный жест, и рельса чуть-чуть не сбежала из-под руки. Спасла меня блистательная реакция, если б среагировал долею минуты позже, был бы уже в воздухе. Прыгучесть заметно возросла.

Лиля Фляк не могла прийти в себя от удивления. А меня понесло:

— Будьте свидетелем, в каком я трудном положении. Иметь бы пролесник да папоротник, а еще бы золотую розгу…

— Травами это не снимешь, — возразила Лиля, искренне мне сочувствуя. — Вам нужен хороший механик-электрик.

— Прежде всего нужна добрая душа и что-нибудь выпить. Прошу не сердиться на меня, если погибну здесь от жажды. Ларек по-прежнему закрыт? Тяжко, ближайшие минут пятнадцать будьте уж со мною подобрее. Потом, что касается меня, свет напрочь погаснет. Никаких восходов-закатов, темень беззвездная, и ничего кроме. Вы поняли, вы вообще хоть слушаете меня?

— Сиди, питейщик, где сидишь, чтоб нам не разминуться в этом большом городе. А я покамест схожу за пивом. В принципе все есть, но в основном не там, где должно быть, чаще чуток в сторонке. Всего-то разговоров — о пиве для тебя. Пожалуйста, веди себя хорошо и ни под каким видом не убирай с себя железяку.

В скором времени, не выпуская рельсу из рук, я утолял жажду пивом с малиновой добавкой. Лиля Фляк наклоняла кувшин с нежностью заведомо интимной. Я пил, пил, аж дно ткнулось мне в нос.

Лиля, между нами будь сказано, была особа совершеннолетняя, юность ее насчитывала свои годы, притом годы из солидного календаря. Конечно, было б верхом неблагодарности, кабы я именно в такой момент позволил себе гримасы или намеки. Сидел я рядом с женщиной по-хорошему ядреной, женщиной из ласковых снов, из средиземноморской ночи.

Лиля Фляк разглядывала меня с умеренным интересом. Подобное отношение вызвал бы кролик с мордой марабу либо павиан в финсчетном отделе.

Еще раз от души поблагодарил я за пиво, повторил, что я не Гапакс, и, не дожидаясь расспросов, подробно изложил все свои приключения. Вспомнил даже об овчарке, о человеке с охотничьим ружьем, о прыжках без рельсы через реку и о скачках за рельсой. Напоследок повторил, какие голоса слышал сквозь сон на площади.

— И что… — заколебался я, — ты на это скажешь?

— У брата мастерская. Авось он тебя поправит.

Ну, могла бы вдохновиться на большее — и не зевать. Слегка задетый, дернулся я от этой затеи, словно от кислого пива.

— Брат по маме или по Еве Первой?

— Не ковыряйся своими ручищами в моих фамильных чувствах. У меня если брат так брат. Тех единокровных, от дяди и от тети, от дедушки и так далее я называю кузенами, а они меня кличут Лиль либо чаще Лилька. Отнесу кувшин, и давай двигаться.

Площадь мы покинули без столпотворения и сенсаций. Какой-то парнишка помог мне на трудном повороте, я крикнул «Спасибо!», а он в ответ «Тоже мне, недоделанный!». У Лили шея побагровела, мне тоже стало не по себе. Затем еще пара наклонов-уклонов, и мы на месте. По сути дела, от площади до мастерской оказалось совсем близко.

Обед был подан на цементе. Жили они на окраине, в презентабельном доме с гаражами. При нем — палисадничек, огородик, дальше вполне настоящий фруктовый сад, а во дворе гора разбитых машин, всевозможных запчастей, двигателей, механизмов, вагонных каркасов и банок из-под пива. Все в беспорядке, ржавчине, запустении. По виду утиль, ожидающий отправки на переплавку. Я вздрогнул при единой мысли, что после ремонта могу оказаться в той самой компании.

Сидение за столом исключить пришлось изначально. Войти в комнаты — о том и толковать нечего. Оставалась мне лишь лавка под окном. От скамьи на площади она отличалась и цветом и обликом. Перед глазами — кусты крыжовника и смородины. А на обед что? Мое кулинарное воображение уткнулось в котелок горохового супа и кус хлеба. Вдался я тогда в наиэффектнейшие пункты меню, а именно: бифштекс, фляки, кровяная колбаса по-домашнему, ростбиф, пирожки с капустой и с грибами, бульон с мясом, шницель по-венски, яйца с беконом, капуста с горохом, тушеная рулька, рольмопсы, вестфальская ветчина, яичница по-деревенски, блины из гречневой муки, рыжики на сковородке, ботвинья, пражухи, кулебяка, кукуруза, клецки, сом, судак, форель, миноги, пельмени, язык, сардельки, бигос, корейка с шалфеем в луковом соусе и булочка с мармеладом.

А где супы, сыры, фрукты и десерт? Я, что ли, переел в фантазиях, потому что пропал и аппетит, и интерес к меню. Удивляюсь людям, знающим все блюда по имени и отчеству. Удивляюсь, а как съем гороховый суп, то уж не завидую им.

Десерт с детства я не признаю. Если съем «сладкое», чтоб полакомиться или же по рассеянности, сейчас же отбиваю сладкий вкус черным хлебом с солью, а то и малосольным огурцом.

От меню у меня голова пухнет, а Лиля Фляк в это время ломает голову, как одолеть сложности, которые с самого начала были очевидны. Задуманный обед натолкнулся на серьезные технические трудности. Как накормить гостя, коль он не может расстаться с железнодорожной рельсой?

— Не расстраивайся по пустякам. Я и на подоконнике поем, а то и вовсе не поем. Напьюсь кофе, какой-нибудь бидон найдется в той рухляди — и сразу отпустятся тебе грехи по блюдам, закускам и тому, что наметила на десерт. Заяви, что кухарка сожгла печенку, кот выпил ботвинью, а шарлотку уворовали средь бела дня ночные бабочки. Я тебе по-хорошему советую, отменяй обед. Ешь сама спокойно, без угрызений совести. Не один день прожил я на пустой желудок. Не смущайся, по-людски тебе говорю. С истинным удовлетворением я просто погляжу на добрый обед.

— Но не в этом доме. Сейчас что-нибудь придумаю, сама не знаю что. Ты тоже живо шевели мозгами! Обед не поезд, чтоб ночевать под семафором, должен быть вовремя.

— Живость исключается. Рельса мешает.

— Рельса, рельса… Глянь, а две головы — не одна. Это не должна быть рельса, и чтоб покороче. А ну ее вбок!

Пока сориентировался я, о чем речь, она швырнула мне на колени два мешка цементу.

— Держит?

— Держит, но как бы не перестало держать, поскольку из нижнего мешка струей сыплется.

— Тряпка у тебя есть, заткни лоскутом. Уже накрываю, уже подаю.

Накинула она на мешки скатерку в цветочках, и сразу я почувствовал себя будто за столом.

Лиля Фляк принадлежала к тем редкостным женщинам, чье совершенство во внешнем облике сочетается с отличным кулинарным искусством.

За шарлоткой (сдается, я трижды брал добавку) застал нас брат. Стукнул дверцей «вольво» и с ходу явственно заудивлялся, ибо вместо того, чтобы сказать «добрый день» или «приятного аппетита», спросил: «Это еще что и почему?»

— Хорош хозяин! Собственный цемент не узнал без очков.

Они промеж себя расхохотались, на мой взгляд, крайне громко. Потом Фляк заявил сестре, чтобы та немедленно убирала со стола, то есть с мешков, и обратился ко мне:

— Чем могу служить?

— Помогите, не прошусь в капитальный ремонт, но был бы благодарен за устранение некоторых докучливых дефектов. Лиля сказала, что вы можете меня исправить.

— Слушаю, слушаю вас.

Сызнова я изложил все с самого начала. Естественно, описывал события менее эмоционально и с меньшим пылом, ведь по-разному говоришь с женщиной и с ее братом, о котором тебе известно лишь то, что он имеет мастерскую и техническое образование.

Фляка интересовали только подскоки и прыжки. Он спрашивал, случались ли они через регулярные промежутки времени, мог бы я указать в метрах высоту отдельных взлетов, и вообще видел ли кто-нибудь это? И кто?

— На рыночной площади так его подбрасывало, словно хотел вскочить на колокольню, — подтвердила Лиля.

— На колокольню, прямо на колокольню? Действительно, высоко. — Фляк задумался. — Ну это, извините, вот что… Меня ценят за интуицию и чувство материала, но я-то понимаю, что в теории слабоват. Собирался в вуз, да не собрался. Оттого, пожалуй, и имею все это, что у вас перед глазами, а не просто мопед с ручным насосом? Как знать. Поутру нашел я на тропке вот такой кусочек металла — Лиля, дай папку. На вид латунь, но что ж это за латунь, которая легче пуха? И откуда взялась?

— Напоминает птичье перо, маховое.

— Напоминает, напоминает… Вроде вашего случая, известны факты, но не ведаю причины. Перед вами самодеятельный практик. И не больше. Ничего сверх интуиции.

Заведомо хотелось ему разговориться, покрепче выразиться, но в какой-то миг он будто опамятовался, махнул рукой и сменил тон.

— И так каждый день с самого ранья. Понедельник по всем статьям. Перед выездом — тот кусочек, по приезде — вы.

— Понедельник? Я и не заметил, когда воскресенье превратилось в понедельник.

— О, вот высказывание прямо-таки ценнейшее…

Фляк подпер голову руками, снова погрузился в медитацию, что-то просчитывал, прикрывши глаза. Потом…

— Лилюся, убирай посуду и снимай с него цемент.

— Он взлетит!

— Не успеет. Лиля, очень прошу, поскорее. А вам, по собственному желанию, сейчас захочется встать.

Я поднялся, осоловелый, и непроизвольно начал отряхивать запылившиеся брюки. Как тут Фляку не взорваться!

— Чего дергаетесь, как гусь перед быком? Встаньте по-человечески, пиджак на утиных лапах!

С места он перевел меня в галоп, во все стороны поворачивал, будто с новобранцем обращался со мной добрые четверть часа. Затем я набрался смелости запротестовать. Фляк скомандовал «вольно» и позволил мне присесть.

— Уж извините, но иначе нельзя. Чую, лишились вы гравитации. Лилюха, дай нам малый кобольт и бибиту с длинным кабелем. Они лежат вместе с гейгеровым счетчиком. Лиля, попрошу, одна нога здесь…

Оказался я в сетях кабелей и кабельков.

— Не заболит и не защиплет. — Фляк пластырем прикреплял электрод за электродом. Перед включением тока пожелал удостовериться, в точности ли у меня по техпаспорту 220 вольт.

— Как у всех.

— Отлично, поехали.

Далеко не уехали, поскольку сразу меня во всю мочь тряхануло. Фляк перевел рычаг дуплексера.

— Пробивает обмотку? Может, от простуды?

— Ничего не пробивает. Просто я чихаю после цемента. Действуйте, продолжайте.

Едва включились вновь, Фляк зачмокал от восторга.

— Гравитация! Гравитация! Приборы мое чутье подтверждают. Вот она, интуиция моя!

Он позвал сестру, чтобы та тоже надивилась.

— У здорового должны быть одни плюсы, а пациент в шкалу не укладывается, все стрелки на красном поле!

— Чини его скорей, а то ужин будет на завтрак, — сказала Лиля и ушла.

Со всяческими кабелями на руках и ногах лежал я под током на раскладушке. Ежеминутно забегал Фляк, чтобы, потирая руки, проконтролировать гравиманометры.

— Идет как по маслу. Вы смещаетесь с красного поля, а мне того и надо. Ну, бодрей!

И уходил к себе, брался за штамповку барельефов горячим способом (заказов было полным-полно), чтобы зря время не тратить. Штамповать-то можно было б и холодным способом, но доводка такой продукции занимает больший срок, чем горячее изготовление. Потому-то Фляк придерживается своего метода, и с успехом — заслуживающий доверия товар отличается же от проскребанной дешевки.

Лиля в этот час занималась домашними делами. Из кухни долетал звон то горшка, то кастрюли.

Лежал я ровно кролик. «Полное расслабление и дольчефарниенте». Я не забывал о том, ведь надо было свести до минимума напряжения и натуженность. «Никаких операций в уме, ни подсчетов, ни калькуляций! Сопротивление возрастет, температура подскочит, придется подключать охлаждение, а это нам сильно затянет работу». Вот и лежал я ровно кролик, изображал кролика после первой брачной ночи. Шел навстречу себе и Фляку, чтобы поскорее освободиться от противного недуга, то есть спонтанного подскакивания.

Полеживаю, ни о чем не думая, а тут вдруг чик-трак! Контрольные лампочки ярко взблеснули и погасли, утихло и монотонное гудение аппаратуры.

Фляк появился тотчас.

— Нет тока, все встало. Понедельник, трудно быть в претензии. Лиля, свяжи-ка меня с Колодзеем! Это наш сосед, не ближний, но, будь вы стоймя, увидели бы его дом около леса. У Колодзея есть собственный агрегат, порой очень нас выручает. Но, понятно, денег стоит.

Лиля стала перед домом с оригинальным тамтамом. Оборотилась к лесу. Удивило меня то, что в барабан она не ладонями ударяла, а пользовалась палкой с войлочным набалдашником.

— Стесняется по некоторым причинам, — пояснил Фляк и поднес палец к губам. — Послушаем ответ.

От леса забарабанило явно похуже.

— У Колодзея тамтам старого типа, у которого в нашем климате часто садится голос. Впрочем, отбарабанил-то нам внук. Сообщает, что дедушка еще не вернулся из очереди, а родители уже отправились в очередь. Ему запретили трогать агрегат, и он трогать не станет, хотя в нем и разбирается. Нынешние сопляки — просто жуть, во всем разбираются, страшно подумать, чем это кончится. Переведу вас на питание от батареи. Это несколько продлит дело, а все же завтракать вы будете за столом вместе с нами. Перед завтраком — контрольная прогулка (Лиля, возьмешь его на веревку и пойдете на лужок за каштан), потом ванна. Слегка поболтаем о пустяках, а уж перед отъездом получите вы нечто отменное. Мой посошок не имеет себе равного в округе! Батарея работает, так что спите спокойно. Прошу спать крепко, на спине, и не утомлять себя снами. Доброй ночи!

Фляк все дожидался тока. Поначалу кружил у дома (подозреваю, искал другой кусочек наподобие пера. Металл этот имел свойство светлячка, в темноте становился еще заметнее), минут через пятнадцать услыхал я его голос из кухни.

— Все стоит из-за отсутствия тока.

Она, вероятно, сажала противень в духовку, ибо забренчало на весь дом.

— Лилюська, ну пойми… в отсутствие тока…

— А почему тебе не заглянуть к младшенькой? На машине обернешься за несколько минут. Пускай пошевелится! Что, вечером ей брат не брат?

— Ну пойми, время позднее, немного странно, будто на пожар. Тут работа разложена, могут ток включить и на барельефы.

— Так уж и включили! Знаешь, где я видала твои барельефы!

— Ну, Лилюха, сама понимаешь…

Вот придурок, подумал я, почти стемнело, а он болтает, словно с совой. Она, должно быть, что-то узрела, поскольку через минутку голос у нее сильно изменился.

— Веди себя солидно! Чтоб мне не позировать по пять минут. Ну, ну, ну!..

Я тогда рявкнул: «Спокойной ночи вам обоим!» Бетонированный двор обладал, одначе, удивительной акустикой. Они меня не услышали.

А я слышал их целый час, да и позже.

— Ты сегодня опять спишь у стенки?

— Да надо за ним приглядывать. В случае чего не перелезть через тебя, обязательно ко мне приклеишься. Не лягу к стенке.

— Глянь, уговаривает… Я тебе кое-что скажу. Слушаешь?

— Слушаю, Лиля, слушаю, правда, почти сквозь сон.

— Говорили на площади, что «рельса для отвода глаз». В этом что-то есть. Я тебя уверяю, он пришел ради барабана.

— А рельса? Он же скакал.

— Мог из дому выйти больным, мог прыгучесть схватить в дороге. Такие прыжки не бывают ни с того ни с сего. Послушать бы его старые записи, сразу бы ниточка привела к барабану.

— Допустим. А мне этот металл покою не дает… Вроде бы я его уже где-то видел, в руках держал… Перо? Чье перо? Убей, не помню.

— Ты у него проверил предохранители?

— Подключил его к будильнику.

— Башка варит у тебя, ах и башка…

— И у тебя все на уровне…

До рассвета я не сомкнул глаз. Фляк добудился меня с трудом. Кружку кофе я принял с благодарностью. Не успел допить, Колодзей отозвался со стороны леса.

— Вернулся за провиантом и сейчас снова уезжает в очередь. — Фляк высвобождал меня из кабелей и переводил мне язык барабанов. — Очень услужливый и выдающейся обходительности человек. Извиняется, что не удалось ему вчера мне помочь. Лиля, поблагодари хорошенько и поприветствуй его от всего сердца.

Сестра забарабанила с поражающей лихостью.

— Образцовый тамтам, — заметил я. — Вчера мне было не до экзотических инструментов, и я его толком не осмотрел. Преотличная резьба… Откуда здесь такой барабан?

— Одна знакомая привезла прямо из Африки. Похоже, подлинный, да разве в тех краях скажут правду белому?

— Декором напоминает священный барабан Гдеду, используемый племенем йоруба. И к такому барабану — палка из первого попавшегося магазина? К барабану с таким голосом?

Фляк отправил сестру собираться на прогулку. Когда остались мы одни, он сказал тихо, совсем шепотом:

— Я ж вам говорил, сестра стесняется. Не может себя превозмочь, бить голой рукой. Пробовала в перчатках, но сбивалась, что ни слово, и никто ничего не понимал. Вы же схватываете, почему так?

— Барабан Гдеду обтянут человечьей кожей. Это предписывает традиция, передаваемая из поколения в поколение. В последние годы производство таких барабанов сильно сократилось, чем и объясняется их столь высокая цена.

— Наверное, — Фляк ткнул в дно тамтама, — наверное, миссионер. Какой-нибудь златоуст-проповедник. И Лиле про то известно.

Я еще раз обследовал барабан.

— Миссионера исключаю. Даже невооруженным глазом можно заметить следы татуировки. То есть ни миссионер, ни вообще духовное лицо.

— Уж вы ей скажите это. Вон она идет.

Лиля возвратилась с альпинистской веревкой.

— Отныне барабанить прошу как ни в чем не бывало. Это не  т о, про что вы думали.

— Все равно чья-то кожа.

— Ну, разумеется…

— Вы так детально интересуетесь, — она выразительно взглянула на брата, желая напомнить ему ночной разговор. Про себя я подумал, что ее подмывает сказать: «А что я говорила!» Понятно, при мне этого не скажешь.

— Раз так, меняю тему. Собственно, почему вы не пользуетесь телефоном? Вещь удобная и в целом надежная.

— На средних расстояниях телефон не лучший вариант. — Фляк решительно отверг переход на телефонную тему. — Вы ходили в горы? Тогда прекрасно. Привяжитесь, пожалуйста, веревкой. Слышь, Лиля, в пути подстрахуешь его у бедер. Ничего дурного я не предвижу, но все может статься. Тогда не дергай, ослабь чуточку и сразу же тяни помалу.

— Как в горах?

— Как на рыбалке! Веди его, словно крупного сома.

— Да это ж не сом! Крупные сомы охотятся после захода солнца.

Развеселились они до слез, у обоих было одинаковое чувство юмора, чему оставалось только удивляться, ибо редко промеж братьев и сестер наблюдается подобное согласие.

— Веревку привяжи к дереву. Пусть он походит, сядет, встанет, пробежится. Внимательно следи и контролируй. Случись беда, я буду там в два счета. Идите, все окончится лучшим образом. Соберетесь возвращаться, веревку скатайте. С помощью коротких пробежек восстанавливается вера в себя.

Пошли мы под каштан. Она обкрутила ствол веревкой, завязала тройным узлом. Потом расселась на брошенном муравейнике. Командовала мною с мастерством дрессировщика. Я бегал туда-сюда; садился, чтобы вмиг вскочить на ноги; приседал, шагал и маршировал, и опять бегал, а при всем при том надлежало мне следить, дабы веревка не натягивалась.

— Пожалуйста, все то же самое еще раз. Мне нужно заняться собой, прошу не отвлекаться, секундочку… — Она сняла блузку. — Муравей иль жучок какой-то бегает у меня по спине… Испытания продолжаются!.. А это что такое творится?

До бюста не хватило мне всего-то метра полтора. Натянувшаяся веревка не подпускала далее ни на сантиметр.

— Чувствую себя как на поводке, — произнес я в полном разочаровании.

— Ух какой впечатлительный после ремонта!.. Оставь дерево в покое, осень без твоей помощи отрясет с него листья в положенный срок. Ослабь веревку, шагай себе!

С носом застрял я под каштаном.

— Развязывай узлы, скатывай веревку. Не пришло оно тебе в голову раньше? Ты уж запрограммирован с отсутствием воображения.

Мы возвращались в молчании. Я был задет за живое и зол на себя.

Фляк поджидал со счетом и с посошком. Золотистая жидкость искрилась в рюмках.

— Это не помба… — сказал я, наслаждаясь букетом. — Скорее мандрагора…

— В десятку вы попали, — Фляк явно огорчился. И мне стало неловко, лишил человека малой радости. Было бы вежливей отгадывать и в конце концов не отгадать. — Сестра отвезет вас на остановку. Посоветовал бы садиться за городом, надо ль вновь устраивать представление на площади? Как ваше мнение? Вот и прекрасно. Еще одна мелочь: рельса. Хотел бы я избежать пересудов и подозрений… Короче, надо бы рельсу вернуть на место. Пригодится кому-нибудь достойному. Вновь меж нами появился бумажник.

— Достаточно за хлопоты и за подводу. Не позже чем завтра рельса воротится на свое место, и у меня с плеч спадет забота. Не знаю, как вы, а я испытываю укоры совести. Лиля, пора собираться.

Она вывела свой автомобильчик из гаража. Фляк помог загрузить рюкзак и прочие пустяки, придержал дверцу.

— Мы тут не любим любезности без взаимности. Не забывайте нас, пожалуйста. Уезжает клиент, возвращается он гостем.

— Постараюсь, хоть трудно предвидеть загодя… Я искренне вам благодарен, и хотелось бы вернуться сюда без рельсы.

— Мы будем рады видеть вас даже с рельсой.

Прощались мы со всею сердечностью. Как-никак, он меня основательно исправил, взял с меня умеренно, сделал все, чтобы поставить меня на ноги. Когда я вспоминал о ночлеге и о пище, отгонял недавние картины. Нечасто встретишь ныне специалиста с интуицией и с открытой душой.

— Лиля, шевелись, пора. Счастливого пути и до свидания!

Доехали мы до остановки, не произнеся ни слова. На остановке с некоторой натугой поддерживали разговор в той манере, какая водится на перроне перед отходом поезда. Просто уж не мог дождаться автобуса.

— Пожалуйста, навещайте нас. Даже если вам и не по пути будет.

— Обязательно, непременно. Еще раз благодарю. И за ремонт, и за шарлотку, и за прогулку.

— Братова жена вернется из Гонконга через недельку-другую. У меня станет больше времени для себя и для гостей, ведь две бабы в доме не то, что одна. А всего нас трое. Сама младшая совсем девчоночка, хоть по-своему, по сути, хорошая, и добрая, и уважительная, но договориться с ней трудно, а девушка ладная, во всем теле горячка. Как бы это объяснить? — Она залюбовалась собою, родственные чувства были в ней недоразвиты.

Наконец-то автобус. Лиля Фляк повторила свое приглашение.

— Повспоминаем, будет весело!

Очень любезно она покивала мне при расставании.

В автобусе не случилось ничего примечательного. Сошел я там, где должен был сойти, и двинулся в нужном направлении. Снова проселок, мостик, насыпь, железнодорожная линия и — рельсы, рельсы! Показалось мне, что из дальнего далека долетают звуки тамтама. И подумалось: как мило с ее стороны, однако я моментально внес поправку, чтобы думалось: как мило с их стороны.

Увы, это было очередное заблуждение. Источник барабанящего тамтама оказался в ближних кустах. Оттуда вылез пьянчуга в форменной фуражке. Что касается слов, то этот тип был на них исключительно щедр.

— Опять? И вы за рельсой? Неудержимый поклонник сувениров из путешествия? — Кричал он, кричал, расплакался, ровно малец. — Не мои рельсы, не мои, бери и иди подальше!

Молчаньем я продемонстрировал максимум презрения.

— Приходят и уходят! Мошенник, люди, держи меня, вон мошенник! — Он швырнул в меня бутылку, порожнее стекло звякнуло далеко за спиной.

С каждым шагом прибавлялось весу в рюкзаке. Вот аверс и реверс жизни, думал я, отирая пот. Один при виде рельсы приходит на помощь, а другой… Махнул я рукой на другого.

Начинала досаждать усталость, я скорее чапал, нежели шел. У цели с истинным облегчением снял с плеч тяжелый рюкзак.

Перевел Св. Котенко.

МЕЛЬБА VII

— Опять мы решили взяться за рационализацию. Выбор пал на корову, — сказал мой друг крестьянин.

Близился полдень. Сидели мы в закусочной «Под каштаном». За окном, посеребренный осенней дымкой, колыхался пейзаж: темнела пахота, густела желтизна, под серой пылью гнулся лес.

Каштанов в этих местах и долгожители не упомнят, название закусочной приписывали фантазии безвестного корчмаря, а на постой тут останавливались исстари, уж не скажешь, сколько лет или веков. Однажды старая корчма исчезла, и никто не мог указать точной тому даты.

Как ни в чем не бывало, новой постройке сохранили старое название. Новостройки всегда возбуждают интерес. Тогда сразу припомнилось, что в тринадцатом веке здесь пролегал татарский «желтый шлях». Татары, как известно, обращали внимание и на климатические условия. Вешали на деревья отрубы конины и пристально наблюдали, где мясо долее сохраняет свежесть. Где процесс гниения шел всего медленней, разбивали полевые лазареты, биваки для выздоравливающих, этапы.

Едва покинули шлях последние отряды орды, только-только замело следы татар, выросла тут, под вековыми липами, придорожная корчма. И скоро прославилась благодаря своему азиатскому уклону. Названия у корчмы не было, но путники сразу окрестили ее «Под каштаном», поскольку местный бифштекс по-татарски с каперсами и шафраном не имел себе равных в округе.

Добрая эта слава держалась во многих поколениях. А потом ни с того ни с сего судьба повернулась павианьим задом к Татарскому ключу. Началось с того, что родник с ключевой водой ушел под землю. От живой воды осталось одно воспоминание — в виде глубокого яра с колючим кустарником и мертвенными тусклыми валунами. Не успели отсохнуть корни, как от корчмы и следа не осталось.

За яром идет подъем, горбатый взгорок прогнут тяжестью гибнущего леса, а сразу за хребтом — сочная зелень лугов, щедрые поля с гвардейскими хлебами.

С этой же стороны, хоть краски не совсем еще поблекли, от года к году наступает сушь и степь. Трудно поверить, что меж двумя такими местностями расстояние всего в три выстрела из хорошей рогатки.

Крестьяне не могли не заметить очевидных перемен. Без задержки они взялись за рационализацию. Когда на них веет ветер от высоких заводских труб, надевают скоту маски, подобные конским противогазам эпохи первой мировой войны. Когда дождь желтоват или зеленоват, прибегают к специальным намордникам, которые предохраняют коров и овец от искушения слизывать вредные осадки. Если цветастая, но ядовитая морось зарядит надолго, крестьяне сажают четвероногих в грузовики и кружной дорогой, чтоб объехать яр, везут рогатый скот на безопасные пастбища по ту сторону гор. Дополнительные затраты отражаются на рентабельности скотоводства и вообще всего хозяйства.

Бывали нам за эти рационализации и почет, и медали, и дипломы, и даже премии, рассказывал мой друг. Случались, правда, и побеги. Однажды ночью бараны составили заговор, втянули в него овечек, под утро протаранили ворота кошары и целым сообществом ушли в лес. Часть вернулись, ведь лес все-таки не для барана, многие беглецы поддались настойчивости наших овчарок, а также волков, водивших романы с нашими сучками. Самые смекалистые преодолели все-таки заслоны на дорогах и вскорости достигли железнодорожной станции. Там они смешались с толпой пассажиров, разъехались поездами в неизвестных направлениях, след беглецов совершенно затерялся, скотоводство упало, потому что после бегства баранов-производителей не удалось овечек удержать на месте. Остались нам лишь статистические овцы, и ни одной живой. У нас тут такие овцы, которых давно у нас нет. Что же касается коров…

Мой крестьянин все о своем да за свое, а я, глядя на пологий выгон, раздумывал, что бы посоветовать, с чего вообще-то начать? Честно говоря, и без рационализации корова мне виделась вполне совершенным животным.

— Загляни в хлев, кинь свежий, городской взгляд. Мельба будет рада. Она городских всегда хвостом приветствует.

— Посмотрим, что бы такое сделать. Ну так пошли в хлев.

Я был представлен корове. Не вызвал у нее особого интереса. Хвост не дрогнул.

— Приняла тебя за своего, это здорово. В два счета договоритесь.

— Она, похоже, не из разговорчивых.

— Войди в ее положение: двенадцать тонн молока ежегодно, то есть четыреста пятьдесят килограммов жира и триста пятьдесят белка! Не разболтаешься.

Мельба вздохнула. Настала неловкая тишина. Потом мой друг устроил доклад о статях и о молочности равнинной черно-белой породы. Я отложил принятие решения.

— Впутался я когда-то в поганую аферу с молоком. Чудом уцелел. Не говоря уж о молоке.

— Воровали, такое практикуется. Между молоком деревенским и городским течет река мутной воды. Много доливали?

— Таскали на выгон, это заносилось в общий удой. Вырвался я от них в последнюю минуту.

— Я серьезно, а ты шутки шутишь.

Обследовал я Мельбу еще раз и не обнаружил у нее никаких недостатков.

— Упитанность кондиционная, хвост в норме, морда симпатичная, копыта и концы рогов темные, породиста сверху донизу. Чего ты от нее, черт дери, хочешь?

— Выбор пал на корову.

Смотрю на Мельбу сзади, время идет, Мельба дремлет, крестьянина забирает раздражение, хоть пока он сдерживает себя в словах и в жестах.

Вдруг осенило: Леонардо да Винчи! Его знаменитые пропорции!

— Не помню таких, — проворчал мой друг. — Поспешай, а то у меня нервы…

— Правильно расположенный бюст должен находиться на уровне вытянутой руки собеседника. Вот что утверждает Леонардо. А к коровьим соскам надо на корточках подбираться. Явная ошибка природы и одновременно повод для перестройки коровьей фигуры!

Поскольку Мельба все беспокойнее прядала ушами, мы вышли из хлева, чтобы обсудить вопрос в сторонке, с глазу на глаз. Моего друга одолевали сомнения:

— Если оборудуем Мельбе ноги подлинней, надо будет одновременно удлинять ей шею, иначе до травы не дотянется. Тут выше, там длинней, в конце концов получится из коровы вроде как жирафа.

— Черно-белая жирафа не будет выпадать из пейзажа предгорья.

Легче разохотившуюся барышню ублажить, чем удовлетворить крестьянина.

— Жирафа, — сказал он, — вызовет гибель садов, поскольку объест все листья. Да еще надо будет переделать хлев — укрепить фундамент и поднять стены на два этажа. Быку доступ к жирафе сильно затруднен, слишком ему получится высоко. И вся рационализация ограничится одним поколением.

Я признал, что такую рационализацию не оправдать ни перед людьми, ни перед Мельбой.

— Вместо этого… — я вырвал листок из блокнота и нарисовал перестроенную Мельбу.

Мой крестьянин пришел в восторг.

— К компьютеру! — вскричал он. — Вот это оно самое!

Ввели рост, вес, длину и температуру Мельбы, но машина отвечала ровно дурочка. Тогда мой друг вырвал кабель из гнезда и пнул компьютер в самое чувствительное место.

— Каждый день одно и то же! Переключу на ручное управление, должен ты, задрипа, разогреться! А ну-ка испытаю тебя на умножение.

Шестью шесть дало нам двадцать пять.

— Мало! — возопил крестьянин и попросил компьютер крутиться пободрей.

С меня семь потов сошло, пока тот разогрелся и приступил к работе.

Но скептическое настроение меня не покинуло:

— И что с того? Кто это сделает? Из какого материала?

— Купим готовое. Завтра базарный день, все достать можно. Мыло, контрабанду, повидло и массу прочих вещей.

На следующий день в предвидении крупных закупок мы отправились грузовиком в город на базар.

Глаз у моего друга наметан необыкновенно. Средь утиля и металлолома углядел он парашютную вышку в достаточно хорошем состоянии и совсем новую лебедку для планеров. Сделав кое-какие покупки, мы подошли к скромно одетой женщине, продававшей в так называемом ручном ряду тигровую мазь, мандрагору, змеиную наливку и некий порошок в аккуратненьких пузырьках.

— Оставь меня… — сказал крестьянин и завел беседу о погоде, о меняющемся давлении, о ломоте в костях. Слово за слово, от погоды к предмету интереса.

Моего друга интересовал белый слон, конечно, карликовый. Обещал, мол, слоника крестнице на именины. Такой она удачный ребенок, словно свой собственный. Женщина вынула калькулятор, написала свою цену, крестьянин в ответ свою. Молча перешучивались, пока через какой-то срок не сторговались, и вот уж до оплаты дошло. Но тут мой крестьянин спросил для верности:

— Мальчик?

— Нет, барышня.

— Девочка мне не подойдет. Вот так незадача.

Оба были огорчены. Друг спрятал деньги, а женщина на прощанье сказала, чтоб справился про самца на той неделе, хоть наверняка обещать она не может. Отошла на шаг, на два и вдруг вернулась.

— А этого вот не имеется случайно? — Крестьянин показал ей перфокарту из компьютера.

Женщина изучила ее очень внимательно. Потом быстро перевела в уме данные электроники на язык торговли.

— Нужна добротная семерка. А сейчас трудности с большими размерами.

Мой друг дал понять, что знает цену товару и не отрицает права на хороший приработок в пределах здравого рассудка. В ответ женщина распахнула плащ и вытащила из-под мышки рацию.

— Это я. У вас там ангельская семерка еще есть? Приготовьте, сей момент за ней буду… — Потом крестьянину: — На семерке не смогу, а на слоне вам сбавлю, коль на той неделе сыщется юноша.

Вернулись мы еще до полудня. Вечером согласно инструкции приделали Мельбе большую ангельскую семерку. Ужинать сели поздно, изрядно усталые. Целый день словно в строгий пост!

— Откуда они там на базаре берут такие вещи? — удивлялся я, посыпая селянку перцем и карри.

— А я знаю? Наверно, из импорта, но такого, понимаешь, не очень-то официального. У торговцев свои ходы, знакомства, контакты. Поди дознайся…

— Контакты, говоришь?

— Ничего я не говорю, что мне за дело? Узнай человек все враз, без парашюта прыгнул бы с нашей вышки.

— Ну а если семерка не приживется? Организм Мельбы может ее отторгнуть, что тогда? Мельба лишится молока, ты — денег, мой грошовый вклад, ладно, во внимание не принимаем…

— Ты читал инструкцию и гарантию? Видел, кто документы подписал? Так выбирай выражения и не греши без надобности. Напрасные грехи — самые глупые из грехов. Их тебе не отпустят ни на земле, ни значительно выше.

Ради приличия я уставился в потолок, точнее — на люстру, в которой кургузые орлы соседствовали со светцами в виде свечек.

— У меня такое впечатление, что лезем мы не в свое дело.

— Нашим намерениям вроде бы ничто не препятствует.

— Откуда же беспокойство?

— Из-за селянки. Теперь жди цветных снов. Селянка, хоть и вкусна и питательна, не одного горожанина вывела из равновесия.

Заснул я перед самым рассветом. Разбудил меня громкий стук: мой крестьянин прибивал на воротах хлева табличку «Ангар № 1».

Позавтракав, мы смонтировали парашютную вышку. Установили ее на краю луга.

Мельба состроила нормальную мину, на аппетит не жаловалась, все свидетельствовало, что семерка прижилась и держится крепко.

— Камень с сердца свалился, — проговорил мой друг. — Давай следовать инструкции.

В срок, до минуты определенный инструкцией, вывели мы Мельбу на первую прогулку.

— Она должна попривыкнуть к высоте. Подтянем ее на два — три этажа.

Пошли с коровой к вышке. Сделали что положено, взволокли ее на высоту второго этажа. Хоть стропы были удобные, Мельба жалобно порыкивала и вместо того, чтобы наслаждаться открывшимся видом, явно тосковала по земле. Мы чуть было рукой не махнули на затею.

— Скажи ей что-нибудь! Что угодно, только искренне, от души!

— Слушай, Мельба! — закричал я сколько было сил. — Слушай:

Землю рогами пашет бык и бьет копытом,

Свое пугая стадо рычаньем сердитым.

А корова лишь к небу подъемлет око,

Рот, дивясь, открывает, вздыхая глубоко.

Слушала она с интересом, а потом вдруг!..

— Ах ты, парнокопытная!..

Не успел я увернуться. Влепила на полускоке.

— Пронял ты ее, — заявил мой крестьянин с каменной солидностью. — Теперь и я вижу, на что способна литература. Пойди к колодцу, мигом смоешь.

В подобных приключениях прошло два дня. И наконец, при безоблачном небе, Мельба ступила на взлетную полосу. Обошлось без планерной лебедки, хоть пробные опыты оставляли поначалу мало надежды. Мельба на старте упиралась и взамен того, чтобы отправиться в воздух, мычала в наш адрес какие-то невнятные претензии.

— Чего-то ей не хватает, — бросил я между прочим.

— Конечно же, колокольчика! Что за недосмотр!

Получив колокольчик, Мельба воспряла духом. Потопталась на месте, а потом двинулась бодрой трусцой, через минуту пустилась полным ходом, словно бык при виде мулеты. Ангельская семерка действовала безупречно.

— Летит!

— Летит!

Мельба набирала высоту, ангельские крылья блистали на солнце.

— Летит! — кричали мы оба. И упали друг другу в объятья. А тем временем Мельба, описав круг над двором, взяла еще выше. Потом внезапно снизилась, чтобы распугать стаю грачей и галок.

— Мельба, Мельба, Мельба! — неустанно слали мы ей свой привет, а Мельбе уже надоели ландшафты по эту сторону гор. Проплыла она над яром и, сколько было в крыльях сил, пошла к гиблому лесу выше по склону.

— В машину! За ней!

Не успел я хлопнуть дверцей, друг дал полный газ. Помчались в сторону пышных лугов. Мельба кружила величаво, как аист, высматривающий ужа себе на десерт. А на пастбище разгуливал бык, знакомый всем окрестным телочкам.

— Ух ты распутница! — выругался мой крестьянин, потому как Мельба сложила крылья и камнем рухнула к ногам быка. Приземлилась с изяществом десантника, однако застала быка врасплох, он при виде коровы, падающей с неба, зашатался, а затем, словно пораженный молнией, свалился на правый бок. Мельба, опустив крылья, глядела на быка с горечью и разочарованием.

— Тряпка, а не ухажер, — заметил мой друг. — Выбрала же ты кавалера, разбей его паралич!

От ближних строений уже бежал селянин в фетровой шляпе. Он размахивал колом, вопил «Бандиты!», выкрикивал что-то о скоропостижной смерти и о тюрьме. Мельба оказалась в смертельной опасности. Не мешкая, мы кинулись на помощь.

У Мельбы слезы лились ручьем. Бык лежал замертво. Я подал своему крестьянину горящую газету.

— Эй, кыш! — гикнул он и взгрел быка под хвостом.

Покоритель телок сразу вскочил на ноги и без всяких возражений удалился с луга, скуля, как побитая дворняга. Селянин приподнял шляпу и ушел устыженный, опираясь на кол, будто на обыкновенную трость.

Мельбе мы приказали возвращаться немедленно в хлев. Сами тоже поспешили обратно.

Мельба совершенствовалась от полета к полету, худела, о дойке и слышать не желала, к вымени не подступишься.

— Что теперь будет? Где возьмешь ты двенадцать тонн в год? Ведь на вымени Мельбы висят обязательные поставки.

— Организую платные показы… — неуверенно промолвил мой друг. — С билетов авось выручу не меньше, чем за контрактованное молоко.

— А что заявишь на пресс-конференции?

— Ой, это мелочи. Скажу, что тут не молочная лавка и не вернисаж кормилиц.

Упихал я как попало свой рюкзак, не терпелось уехать. Мой крестьянин развлекал меня легкой беседой.

— Удалось бы рационализировать овцу…

Я старался не слушать, хотя знал, что мой друг шутит. Сидели мы в закусочной «Под каштаном», и уже слышен был грузовик, одолевающий серпантин горной дороги.

— Едет Чок-Чок, — сказал крестьянин и непроизвольно сверил время. — Когда водитель крикнет «Приехали. Чок-Чок», часы на колокольне начнут бить двенадцать. Так у нас издавна повелось.

Ждали мы, ждали автобуса — ни слуху ни духу. Захватит меня с собой Чок-Чок, уж условились.

Перевел Св. Котенко.

ПОВИДЛО АРХИТАСА

Архитас из Тарента, друг Платона, был всесторонне одаренным человеком. Он прославился как государственный муж, философ, стратег, математик и астроном. Его рассудительность и готовность к самопожертвованию, мудрость и трезвость, проявленные при решении важнейших для города проблем, ставились всем в пример. Он командовал на трех войнах, семь раз доверяли ему пост стратега. Он решил задачу с квадратом куба и открыл аналитический метод, стяжав таким образом славу выдающегося математика. Был также хитроумным и ловким механиком. Изобрел блок, винт и погремушку. Искусственную птицу, созданную Архитасом, встречали на Балканах, а потом в Восточных Карпатах якобы даже в середине тридцатых годов нынешнего столетия.

Архитас принадлежал к пифагорейской школе, его философским наследием занимались многочисленные исследователи, в том числе Гартенштейн (1833), Группе (1840), Бекманн (1844—1850). К сожалению, существует обоснованное мнение, что большинство трудов, приписываемых Архитасу, было фальсифицировано сразу же после его кончины либо значительно позже. Достоверное определение — что принадлежит Архитасу, а что его продолжателям, по-прежнему сопряжено со значительными трудностями.

Архитас погиб при крушении корабля, который разбился и затонул у берегов Апулии.

Две с лишним тысячи лет спустя я сидел у камина, нагреваясь приятным теплом, струившимся от догорающих березовых щепок. Хотя уже недели три держалась хорошая погода, но здесь, в предгорье, солнце уже пригревало скуповато, от предутренних заморозков подергивались ледком лужи и вечера были пронизывающе холодными.

Мы перерыли всю домашнюю библиотеку, заглянули во все книги, где говорилось о травах, бальзамах или чудодейственных снадобьях. Наконец осталась только старая поваренная книга. Верминия листала ее небрежно и рассеянно. И приговаривала:

— Кто ныне способен вчувствоваться в атмосферу и антураж старинной кухни? Послушай: «Молоденького барашка запекают целиком на вертеле, и целиком подают к столу, коротко обрезав шею и украсив папильоткой. Хорошо пропеченный и подрумяненный барашек выглядит вполне аппетитно». Или: «С телячьим окороком поступают точно так же, как и со свиным». Лет тридцать-сорок назад эти строки еще что-то значили, а теперь они не более чем образчики кулинарной прозы начала девятнадцатого века. Сколько живу, не видала барашков в папильотках и ничего от этого не потеряла.

— Ищи среди джемов, варений; мармеладов, желе. Может, наше повидло затесалось в высшие кулинарные сферы?

— К чему эти глупые шуточки? Ладно, еще раз просмотрю сначала, а ты помешай в камине, у меня ноги мерзнут. Может, тебя интересует рецепт пюре из айвы? Послушай: очищенные плоды нарезать, залить в кастрюле водой и варить да размягчения. Протереть сквозь сито… Слушаешь? Нет, это не то, — Верминия захлопнула книгу, пододвинула кресло к камину. — Единственная польза, что дом вспомнился и домашние варенья. Кажется, я очень любила варенье из белой черешни, в него клали массу ванили, а вычищенные ягоды начиняли дольками миндаля или ядрышками из косточек абрикоса. У нас ценились черешни «канареечки», «сердечки» и «эсперены». Разве теперь что-нибудь чистят? А прежде и крыжовник, и даже смородину…

— Перестань, Верминия. Не стоит забираться в дебри-малинники.

— Дорогой Кароль, я ни словом не обмолвилась о малине.

— Какой еще Кароль? Верминия, с кем ты беседуешь у камина?

— С тобой беседую, но когда кто-либо в моем присутствии несет вздор, я всегда вспоминаю моего дорогого Кароля, первого мужа и законченного болвана. По-моему, фрукты деградировали вместе с картошкой. Не только у нас, во всем мире. Крупные, увесистые, яркие. Клубника, как репа, яблоко, как тыква, вишни, как сливы, сливы, как антоновки, персики, как дыни, но все безвкусное. У дыни вкус мороженой брюквы.

— Верминия, вернемся к нашим баранам.

— Все время о них и думаю. Только еще словечко. Обратил ли ты внимание, что нынешние девушки тоже пострадали от всеобщего помешательства на серийности? Все до ужаса на одно лицо, все в благоухающей синтетике и варенке.

— Этот вопрос не решишь, раз-другой потянув носом. Слишком серьезная тема, чтобы с ней походя справиться. По-моему, унификация девушек не зашла еще слишком далеко.

— Бедный Кароль, видимо, ты прав, ибо принадлежишь к мужчинам, которым, собственно, все безразлично. Большинство из вас не отличит брюквы от тыквы. Извини, если задела тебя за живое. О чем думаешь?

— Ах, пустяки. Просто задумался.

— Ну, тогда я тебе скажу: помышляешь о моей трагической гибели. Схватить бы кочергу, потом поджечь дом, маленького Буля вынести из огня… Дерзкие мысли у тебя в голове, но ничего не выйдет, никогда на такое не решишься. Подведет фантазия — прежде, чем что-либо сделаешь, начнешь казниться последствиями.

— Не приписывай мне намерений Кароля!

— Ослышался, что ли? Я вовсе не думала о Кароле. У тебя руки дрожат, я это сделаю. Нет, я сама.

Она взяла кочергу, разгребла угли. В нашей беседе образовалась досадная брешь.

— Он этого не придумал, — сказал я, немного повременив.

— Знаю, что не придумал, но как быть?

— Поищи у старых аптекарей. Если кто-нибудь из них помнит комариное сало и эликсир из костей летучей мыши, то наверняка будет помнить и рецепт нашего повидла.

Верминия отказалась наотрез. Хотела любой ценой избежать сплетен, домыслов, огласки. Я согласился с ее доводами и мы решили ждать. Чего? Дальнейшего развития событий? Каких?

Наш разговор у камина был следствием событий минувшего дня. После завтрака, как обычно, я вышел в сад. Тут же появился маленький Буль, сын Аськи. Спросил, не желаю ли немного полетать перед обедом? Я ответил: почему бы нет? Летать очень полезно.

Я был убежден, что на лавке под старым каштаном мы минут пятнадцать поиграем в завоевателей Луны, а затем вернемся на землю и к земным делам. В ответ на детские вопросы мы обычно мелем чепуху и поэтому дети, прежде чем подрастут и тоже поглупеют, считают взрослых законченными недоумками.

— Нет ничего прекраснее мальчишек в нашем возрасте, — сказал я, поскольку Верминия крутилась поблизости. Но, пожалуй, она ничего не расслышала, ибо только пожала плечами и объявила, что идет замачивать белье. Буль увлекал меня в глубь сада. Я последовал за ним, в саду была взлетная полоса.

— Станьте здесь, дядюшка.

— Стою, говори.

— Десять шагов — бегом, потом отталкиваетесь — и вы в воздухе. Только берегитесь телефонных проводов и аиста. Аист перед отлетом недолюбливает посторонних.

Буль нырнул в кусты крыжовника, вылез с жестяной баночкой. В ней было красное месиво, густое и воняющее на расстоянии.

— Теперь намажемся, только прутиком, пальцем нельзя!

Буль смазал левую пятку, потом правую. Потом отдал мне прутик, чтобы и я намазался. Я кое-как мазнул один каблук и отдал прутик. Игра игрой, но не будет же мною вертеть какой-то шпингалет. Между тем Буль вовсю распетушился, топал ногами, вопил.

— Стойте по-человечески, я же начинаю отсчет!

По команде «ноль» я рванул вперед, исполненный благих намерений. Буль остановил меня на полдороге.

— У вас, что ли, свинец в заднице? Слишком медленно, вернитесь!

Он покрикивал, как старый капрал на новобранца. Я вернулся на старт сам не свой. Хотел как следует отшлепать негодяя. Но Буль не дал мне и рта раскрыть.

— Убрать сигареты! Курение на стартовой площадке строго воспрещается!

Во мне уже все кипело.

— Буль, что в банке, спрятанной под кустом крыжовника? Ну, Буль?..

— Красное и вонючее. Без этого не полетишь. Оставьте меня в покое, дядюшка.

Я настойчиво добивался ответа. Буль старался не смотреть мне в глаза, сопел, переминался с ноги на ногу, темнил, но вывернуться не мог.

— Без этого не полетишь. Это такое повидло и все.

— Повидло всегда было для еды, а не для полетов. Ты что-то темнишь, Буль.

— Повидло, повидло Архитаса! — крикнул он и вдруг смягчился. — Я, собственно, ничего не знаю. Но помните, дядя, об аисте. Наш аист может непрошеному гостю превратить попу в дуршлаг. На вашем месте я бы это принял к сведению. Начнем отсчет?

— Сделай милость.

Я снова припустил бегом, по команде «пошел» как можно старательнее подпрыгнул. И тут нечто странное приключилось с моей правой ногой. Может, споткнулся на старте, может, наступил на шнурок? Ни высоко, ни далеко не полетел. Грохнулся головой о ствол дерева, и только нашатырный спирт кое-как привел меня в чувство.

— Где я?

— Под черешней, и вся физиономия в синяках со сливу.

Верминия смазала мне лицо гуталином, который, как известно, самое эффективное средство от синяков и кровоподтеков. Потом помогла встать. Я огляделся, ища Буля и мою правую туфлю. Ни того, ни другого в поле зрения.

— Найдется, найдется, порукой тому моя голова, а его коленки, поскольку Булю придется искать на четвереньках под кустами.

— Я ему вкручу пропеллер, он еще меня узнает. Ты знаешь, туфли были совершенно новые.

Я погрозил кулаком черешням и заковылял в тень, к шезлонгу.

Верминия принесла сердечные капли и газету.

— Мы знаем друг друга столько лет…

— В том-то и дело! Знаем и не знаем. Я хочу читать, а ты мне загораживаешь лицо газетой и говоришь, что я смахиваю на недокрашенного негра. Слышишь, Верминия?

Я прикрываю лицо столичной газетой и прошу прогнать грача, который дерет глотку на трубе и напоминает мне о полетах.

— Я уже сказала галкам.

— Галкам? Ну да, в трубе всегда гнездились галки.

О сне не может быть и речи, самочувствие хуже некуда, тяготит поражение, которое претерпел в присутствии ребенка. Что скажет Буль Аське?

Будит меня Рафачиха, которая нам стряпает и снабжает тем, о чем мы тщетно допытываемся в магазинах. Пришла она веселая и шумная, словно только что вернулась из Турции, куда ездит каждый год. Благодаря этим вояжам ей новый дом подводят под крышу.

Рафачиха рассказывает, что смехом могла бы целое кладбище поднять на ноги, пришлось даже малость отдохнуть — до того ее смех вымотал. А было так: шла она торопко по дороге, глядь — кто-то скачет по лугу, то ниже, то выше, то дальше, то ближе…

— Мне сразу же этот «кросс» показался знакомым, я — за ним, поскольку он уже достаточно вывалялся в грязи.

— Что вы сказали?

— Я знаю, что это чудно́ звучит, но иначе у меня не получается; ведь туфля-то мужская? Кроссовкой не назовешь, хотя дамскую обувь теперь совершенно не отличишь от мужской. «Кросс» скакал-скакал, пока не влетел в отару овец. Овцы разбежались, тут я его и накрыла платком. Оглянуться не успел, как попался. Сами поглядите, каков он есть.

Я отложил газету и спросил Рафачиху, принесла ли она правую туфлю, поскольку именно такой недостает.

Рафачиха внимательно ко мне присмотрелась, перестала смеяться.

— Вы вроде бы тоже скакали. Если бы я знала, что у вас тут с утра черная пятница, зашла бы завтра.

Она поставила кроссовку возле шезлонга, легонько пнула ногой.

— Шевелись, недотепа, а то получишь! Прыгай, иначе наподдам!

Кроссовка моя не дрогнула. Рафачиха, безмерно удивленная, обратилась к Верминии:

— Дайте мне ореховой настойки, без сердечных капель не очухаюсь.

Они ушли на кухню, чтобы опомниться.

Ореховая сделала свое, вскоре из кухни донеслись нестройные дамские голоса. Воспользовавшись этим, я встал с шезлонга и заковылял наверх, чтобы вознаградить себя за начало дня, который хоть и не был черной пятницей, однако начался для меня неудачно. Стер гуталин с лица и сразу же мне полегчало настолько, что погрузился в дремоту. Дремота — не сон, разбудил меня шепот за стеной.

Верминия отчитывала Буля вроде бы шепотом, но от такого шепота гремучая змея упала бы замертво. Она отчитывала мальчишку тихо, язвительно и была во многом права.

— Знаешь, сколько было бы неприятностей, если бы дядя свернул себе шею? Мы все понесли бы невосполнимую утрату, а ты до конца жизни не смел бы людям на глаза попадаться.

— Тетя, а если бы попался?

— Пожалуйста, молчи и спи.

— А почему дядюшка не слушался? Видел же, что смазываю пятки повидлом, чуть мазнул правый каблук и хорош? Не тут-то было! Именно поэтому кроссовка порвала шнурок и помчалась на выгон.

— Не так уж далеко.

— Тетя, скажу всю правду: я боялся аиста. Он нас не любит, клюет и велит убираться прочь, поскольку луг и лягушки принадлежат ему. Так он мне сказал. Если бы дядюшка меня послушался, не угодил бы башкой в черешню и ничего бы не случилось.

— Башкой? У барана башка, у дяди голова! Думай, что говоришь, Буль!

— Я знаю, у барана такая башка, что весь сад одним ударом разнес бы в щепки. Дядюшка слабее барана, раскорячился у первого же деревца, но я в этом совсем не виноват!

— Ты слишком умничаешь. Отодвинься к стене. А теперь поговорим о повидле. У кого украл?

— Тетя, он все слышит!

— Неужели?

— В дырке от сучка я вижу его ухо.

— Хватит заговаривать зубы! Это же подушка!

— Если подушка, будет тихо, а если ухо, то дядюшка заорет и весь дом перебудоражит.

В дырке от сучка появилась дамская шпилька. Ну, это было уже слишком. Я грохнул кулаком в стену, крикнул:

— Дурак, портишь наволочку!

Верминия торжествовала.

— Я же говорила, что не ухо, а подушка. Слышал, что сказал дядя? Я твое повидло сожгу, зарою, утоплю в унитазе!

За стеной сделалось вдруг так тихо, что я счел целесообразным нарушить молчание.

— Если вы заткнули дырку, следовало бы меня об этом уведомить!

За стеной притворились, будто это их не касается. Странная женщина и еще более странный ребенок.

— Тетя, я его совсем не слышу. Может, позвоните в похоронное бюро? Мне так жалко дядюшку…

— Негодный мальчишка, вернется мать, уж она тебя приструнит!

— Если повидло пропадет, то ты, тетя, никогда больше не полетишь…

— Ладно, спи уж, сынок.

— Я сплю, но ты мне все время мешаешь. Все-таки он послушался и действительно уснул. Перед ужином явился ко мне в отличной форме.

— Простите меня, дядюшка, — шаркнул ножкой, спросил, достаточно ли извинения?

— Достаточно, но чтобы это было в последний раз.

— Как хотите, дядюшка. Можем не летать.

После ужина мы уселись возле камина. Верминия баловалась трубкой. Она питала отвращение к табаку, но, как повторяла частенько, ей нравилось время от времени «подержать нечто подобное в руках».

— Откуда он выкопал этого Архитаса?

— Буль здесь всех знает.

— Архитас — это четвертый век до рождества Христова. И жил не здесь, а совсем в другом месте.

— Да, помню, это именно Архитас выдумал что-то такое, о чем постоянно спрашивали в гимназии.

— Вероятно, ты имеешь в виду Пифагора?

— Разумеется, сам же сказал, что Архитас был пифагорейцем.

— В данный момент меня интересует Буль и его мазь, которую он называет повидлом Архитаса.

— Оставь ребенка в покое. Вернется Аська с малышкой и наведет порядок. Буль, должна тебе сказать, весьма считается с мнением сестры, хотя она не намного старше его.

— Если Архитас на самом деле построил искусственную птицу и эта птица…

Верминия перебила меня на полуслове:

— Все теперь строятся за свои или чужие, но никто по этому поводу не жалуется на бессонницу.

— Ну, идем спать.

— Мне еще надо пройтись по дому, проверить ставни, засовы, замки. И я не испытываю ни малейшего желания, чтобы ты увязался за мной. Сама справлюсь.

Довольно долго шаги ее доносились из разных уголков дома. Разбудил меня шум и слабый подземный толчок. Создалось впечатление, что могучий ураган задел нас крылом и свалил какое-то засохшее дерево.

— Был ветер, но недолго, — сказал я за завтраком.

Верминия подняла глаза.

— Ни капельки ветра за всю ночь. Я проснулась совершенно сухая, как порох.

— Пододвинь овечий сыр, право, нет ничего лучше брынзы.

Буль прибежал вовремя.

— Овечка в клумбе с флоксами! Так грохнулась, что убилась! Упала с высоты!

Когда Буль управился с подслащенной овсянкой, мы вышли в сад. У забора, возле клумбы с флоксами, уже стоял какой-то незнакомый горец. Учтиво поздоровавшись с нами, он завел речь о погоде, предсказал вёдро вплоть до перемены к ненастью. Потом попросил огоньку, после чего выяснилось, что у него нет и сигареты. Глубоко затянувшись, он осведомился:

— Не моя ли овечка лежит в ваших цветочках?

— Может, и ваша, — сказала Верминия. — Если узнаете.

— Если вам без разницы, то я бы пошел бы и забрал эту овечку.

— Увел у нас манну небесную из-под носа, — сказал я, глядя вслед удалявшемуся горцу.

Когда он пропал из виду, заговорил Буль.

— Пожалуйста, снова на меня не сваливайте. Я ничего не знаю. Но постараюсь разузнать, тетя.

— Ты хороший мальчик, — Верминия прижала его к бюсту, который повидал многое.

— Надо согласовать показания прежде, чем приедут из отделения милиции, а приедут наверняка. Ведь этот горец долго не проживет. Забрал чужую овцу.

— Буль, ступай играть в сад, прошу тебя.

Мы остались одни.

— Летала ночью?

— Вздорные наветы! Впрочем, это мое дело.

— Ночь была светлая. Ты должна была что-то увидеть.

— Могла забыть.

— Вспомни. Может, видала что-либо, имеющее какую-то связь с Архитасом?

— Архитас? Это кто же?

— Я же говорил: Архитас из Тарента, друг Платона… Верминия? Верминия!

Тщетно я звал ее. Она пошла угощать Рафачиху сердечными каплями.

Перевел М. Игнатов.

КОРЧМА

Предложил мне Сальва погостить у него пару дней. Я категорически отказался, дело было на исходе лета, а в преддверии осени передумал. Как раз в эту пору кто-то пустил слух, якобы Сальва малость свихнулся. Это послужило поводом для пустопорожнего трепа, нелепых домыслов, хватало, разумеется, и злорадных комментариев. В разговорах повторялась некая деталь. Она показалась мне настолько интригующей, что я решил ехать.

Вылез из автобуса и прямехонько угодил в объятия Сальвы. Он тут же сообщил мне, что телеграмму доставили буквально в последнюю минуту, что едва успел побриться, а намыленную Аську оставил под душем.

— Она всегда хватается за мыло не вовремя, — сказал я.

— Теперь я отрабатываю гараж, ванную и паровое отопление. У меня нет ни времени, ни возможности для подобных наблюдений.

Я понял: гоняется за заработками по белу свету, дома — редкий гость. Переночует и снова айда за этими проклятыми деньгами, настоящими и теми, которыми жалованье выплачивают.

Эта супружеская пара, люди порядочные и вполне заурядные, были помешаны на доме, зелени, воде, которая ничем не воняет, съедобных овощах и фруктах и лесе, из которого еще не удрали птицы. Так их допекло, что отреклись от города.

«Обращаетесь в бегство», — попробовал я пошутить при расставании с ними, но на сердце был камень. Всегда в подобных ситуациях невольно подытоживаешь убытки и барыши. Видишь все неиспользованные возможности, несбывшиеся мечты и неосуществленные задумки, руины дерзновенных планов, которые рухнули из-за отсутствия твердого характера, а также планы, заброшенные в ходе их реализации, ибо в тот критический момент, когда одолевали сомнения в собственных силах, не хватило доброго слова, брошенного со стороны, не хватило бескорыстного сочувствия.

Уехали. Потом кто-то рассказывал, что Сальва по дешевке купил делянку леса. А когда настоящим лесом обзавелся, приглядел какую-то старую, но еще крепкую корчму, продававшуюся за гроши. Сам разобрал избушку, а потом с помощью водителя погрузил в рефрижератор, возвращавшийся порожним рейсом, и привез приобретение в свой лес. Свил, как говорили, теплое и уютное гнездышко, однако…

Ехали мы медленно. Сальва ободрился, радовался моему приезду, но это была притворная радость. Поэтому я несколько раз повторил, что заглянул на минутку, что у меня куча неотложных дел в здешних краях. Наконец попросил, чтобы он прибавил газу.

— Меня тут все знают, поэтому не могу носиться, как чумазый гонщик. Должен ехать не спеша, кланяться и отвечать на поклоны. Кто нынче может себе позволить проглядеть пешехода?

Если Сальва действительно свихнулся, то не от хвори, а от серьезных, тщательно скрываемых неприятностей. Что его снедало? Если бы знать? По-прежнему не пахло откровенной исповедью.

За околицей городка Сальва прибавил газу, а я похвалил цвет его новой машины.

— В этих краях, — заговорил я, ибо в конце концов о чем-то надо было говорить, — мне доводилось ловить раков, мелких, как крокодилы.

— Мы не ходим за раками. Нам раков приносят. А ты уже путаешь животных. Что общего у рака с крокодилом?

— По-твоему, рак — животное?

— А кто же? Не граф же татарский, который якобы хозяйничал тут когда-то по соседству.

Разговор явно не клеился. Для его поддержания я упомянул о деревьях, чьи ветви сгибались под бременем цементной пыли, а также о высоченных трубах, загораживавших горизонт.

— Не ожидал, что их тут столько.

Ехали мы как будто быстрее, но все еще на слишком малых оборотах, исключающих какую-либо поспешность. Так везут гостя, чтобы доставить его на место «после обеда». Это не походило на Сальву, отличавшегося гостеприимством, но я сидел смирно, ждал, когда все само собой прояснится.

Вдруг зарокотало над головой. Большой вертолет без труда обогнал нас.

— Большой, и кажется, частный?

— К соседу летит. Он построился ниже по течению. Благодаря ему у нас чистая вода. Сосед не позволит испоганить реку. Аська и дня бы не выдержала возле сточной канавы. Ожидался прилет бобров, видимо, они и летят.

Что-то донимало Сальву, причем основательно. Довлело над разговором, сковывало фразы, не давало мысли развиваться непринужденно. Расстояние постепенно сокращалось.

— Бобры, — произнес я, подумав, — симпатичные, трудолюбивые и умные. Если бы все люди им уподобились, то ого-го, кто знает? Может, весь мир выглядел бы иначе. Какие это бобры? Ты забыл мне сказать.

— Самки как будто из Финляндии, а самцы из Канады. А может, наоборот? Всякое тут болтают. Ты знаешь, что это значит? Бобры — строители, следовательно, построят плотину, и уровень воды подымется. Тогда у соседа появится живописное озеро, а у нас вода в погребе зальет картошку и квашеную капусту.

Я хотел возразить, что квашеная капуста не является подходящим мерилом для оценки мира в целом и отдельных вещей. Но ограничился демонстративным вздохом и ничего не значащим «н-да!..». Охотнее всего я бы покинул машину и пешком вернулся в городок. Несмотря на приятные улыбки, беседа зашла в тупик.

Поэтому ехали долго, нудно. Но вдруг издали, из-за леса, донесся зловещий шум. Загудело так, словно могучий порыв урагана наткнулся на вековые деревья.

Сальва отреагировал довольно странно, съехал на обочину, выключил зажигание, выскочил из машины, поднял капот и принялся обнюхивать двигатель.

Никакой бури в округе. Тихо, спокойно. Так тихо, что я уловил голоса насекомых, резкие и отчаянные, какие слышатся с приходом осени. И весьма кстати вспомнил о том, что у Сальвы неладно с головой.

— Дружище, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие, — это не автомобиль. Громыхнуло в лесу или за лесом. Может, упал старый дуб, может, рухнула какая-нибудь никчемная труба. Подъедем поближе, и все выяснится.

Возможно, это прозвучало не слишком убедительно, но ничего более умного не приходило мне в голову. Порой говоришь, лишь бы говорить, и затаить то, чего нельзя высказать.

Сальва, уткнувшись носом в двигатель, бормотал о каком-то знакомом, от которого осталась лишь расплавленная мелочь и страховой полис, хранившийся в сейфе. Стал убеждать меня, что от перегревшейся изоляции пахнет паленым и возникли какие-то неполадки в электропроводке. Все это выглядело весьма скверно. Я был склонен поверить не только в завихрение, но и в то, что у него не все дома.

Машина стояла спокойно, ничем от нее не пахло, а Сальва, неестественно возбужденный, плел небылицы о засухе в лесу и гибели урожая грибов.

О грибах даже с кретином можно вести непринужденную беседу. Увы, Сальва перебил меня довольно бесцеремонно. Крикнул, что только в глупых сказках грибы бегают наперегонки с зайчатами и седлают диких улиток. Я прямо онемел, никто до сих пор не ставил под сомнение общеизвестных фактов. И осенило меня вдруг, что если бы сейчас же пошел кратчайшим путем, то успел бы попасть на последний автобус и вернулся бы домой до наступления темноты. Я сделал несколько шагов в сторону городка.

Сальва наконец опамятовался. Грохнул капотом, открыл дверцу.

— Садись.

С минуту я колебался. Сумасшедшие с детства внушали мне страх.

— Ну, садись. Скоро я тебе все объясню. Попросту мы переступили грань между правдоподобием и неправдоподобием.

Это, собственно, ничего не означало. Я рискнул, сел в машину. Поехали, да так, что сонная улитка запросто бы нас обогнала. Я сочувствовал коробке скоростей, но не проронил ни слова. Держался за ручку дверцы, готовый выпрыгнуть на ходу, если бы осложнилась и без того сложная обстановка. Сальва вел машину как нормальный человек, только медленно, чертовски медленно. Вдруг я сообразил: тянет время.

Немного проехали по шоссе, потом по дороге, ведущей к лесу. Внезапно лес с женской грацией расступился. Я увидел речушку, впадающую в озерцо, рыжеватую купу буков, ограду из сетки и настежь распахнутые ворота. Построился Сальва в очень живописном уголке.

Мы были на месте. Сальва повернул ключ зажигания и закрыл лицо руками. Я чувствовал себя все более сконфуженным, все более лишним. У Сальвы слезы струились по щекам, он расплакался вовсю.

— Каждый должен отплакать свое, если есть причины.

— Именно, сам видишь, что они налицо.

Наконец мы вышли из машины. Я стал в воротах и воззрился на обнаженные своды подвала, на цоколь, облицованный булыжником. Безусловно, следовало потребовать какого-либо толкового объяснения всей этой бессмыслицы. Но я не мог решиться. Терпеливо дожидался, пока Сальва сам найдет слова, которые я был вправе от него услышать.

Он поплакал еще немножко, потом — что меня успокоило — принялся сквернословить однообразно, без выдумки.

— Третий раз за этот месяц. Прежде — раз в квартал. Ну, может, два или три… Видишь, якоря закреплены надежно, бетон держит, а троса лопнули ко всем чертям! — Сальва ругался и плевал на растрепанные концы стальных канатов.

— Труха, не сталь! Видал, как меня обманывают?

Выхода не было, пришлось сочувствовать. Немного повременив, я поинтересовался причиной. Почему старая корчма время от времени срывается с фундамента и летит бог весть куда? Чем-то должны объясняться эти странные причуды.

— Заколдованная халупа! — Сальва развел руками. — Стояла, ветшала не один десяток лет, никто на нее не польстился. Должен признаться, что люди мне не советовали покупать, предупреждали о возможных неприятностях. Каких? Отделывались недомолвками, усмешками. Думал: грибок, древоточцы? Дерево было здоровое. Ставил бутылку: говорите, какая тут тайна? Все напрасно. Сам понимаешь, что каждый, кто знает правду, приберегает ее для себя. Правды дорожают. Чем больше повременишь, тем больше за правду получишь. Узнал только, что за небольшие деньги приобрел большие хлопоты.

— Летающие корчмы известны по легендам.

— Легенды!.. — Сальва махнул рукой. — В прошлом году взвилась как-то после обеда и мягко приземлилась на выгоне в соседнем районе. Просто чудо, что коровы вовремя разбежались, не расплатился бы до конца жизни, если бы плюхнулась в середину стада. А коровы тут молочные, дорогие… С мужиками не столкуешься, а деньжат маловато…

— Я знаю легенду о хорошей корчме. Завидев недругов, она улетала по воздуху, спасая хозяев и постоянных посетителей. Подробное описание найдешь в секретной истории монголов, опубликованной в печатном виде.

— Легенды, легенды… Какой толк в легендах? Мне самые разные мысли приходят в голову. Дом, купленный на свои кровные и такой желанный, ведет себя как воробей. Денежки расходятся, а дом как летал, так и летает. Даже Аська не знает всей суммы расходов за последний год.

Вот и весь Сальва как на ладони. Предотвращал симптомы, оплачивал дураков с дипломами, тратился на патентованные скобы, клинья, тросы и якоря, но не поинтересовался причинами.

— Дело явно запутанное, А не знаешь ли случайно, как эта корчма называлась прежде? Ведь у них бывают свои названия!

— Меня интересует современность. Почему летает, как противодействовать полетам? Остальное, откровенно говоря, меня не колышет.

— Может, стоило бы избавиться от хлопот? Потерять деньги, но обрести покой?

— Аська категорически исключает счастливую случайность, то есть поджог для получения страховки. Мы не способны заниматься поджогами. Думай, что хочешь, но я разделяю мнение Аськи.

«Какое гиблое стечение обстоятельств, — размышлял я, стараясь держаться молодцом. — Это же надо, чтобы именно их угораздило. Их, которые мечтали жить оседло в уютном доме и радоваться детям».

— А детки? Я давно их не видал, должно быть, подросли?

— Дети уже с месяц у бабушки. Здешние передряги им не под силу.

Так болтали мы о том о сем, а между тем на лесной дороге нарастал рокот мотора.

— Лесник везет Аську. Всегда так кончается, ведь Аська летает вместе с корчмой. Дома, даже в воздухе, не оставляет без присмотра. Пожалуй, пойду встречу?

— Разумеется! — Что же я еще мог сказать в данной ситуации.

Аська, несмотря на бешеную скорость, сидела уверенно. Крикнула: «Эй, эй!» — и изящным жестом поправила волосы. Купальный халат цвета осенних буков, кленов и лиственниц живописным крылом плескался за мотоциклом.

— В ванной меня прищучило. Если бы халат висел чуть дальше, бежала бы к вам три километра босиком, ведь голая не села бы на мотоцикл.

— Три километра по воздуху — это более четырех по земле, — уточнил лесник.

— Привет, Иллюминатор, — склонил я голову. Так когда-то называли Аську, ибо наряжалась она броско и прозрачно, и как иллюминатор, охраняла свою каюту от волн и ветров. Постоянно царила вокруг нее штормовая атмосфера, поэтому отъезд Аськи с Сальвой почти все восприняли с явным облегчением, ибо только Сальва мог с ней поладить. — Привет, сколько лет, сколько зим, я искренне рад.

— Глупо получилось. Пожалуй, впервые в жизни собрался проведать и не застал дома?

Я машинально хотел возразить, сказать, что нечто подобное уже несколько раз пережил, но, к счастью, вмешался лесник.

— На этот раз приземлилась жестко. Придется вставлять стекла, закреплять фрамуги и не только фрамуги. Так крепко плюхнулась, что супруга ваша, когда я приехал, была в плохой форме. Но я привел ее в чувство.

— Где села? — Сальва от волнения всегда пускал петуха.

Лесник уронил голову.

— За новым выгоном…

— За выгоном… — Сальва был близок к полнейшему отчаянью. Побледнел, дышал с трудом. — Значит, не затащишь ее сюда и дюжиной тракторов! По пути лесопитомники, молодняк, заповедники и сотни других препятствий! Всю дорогу узко, чертовски узко!

Лесник грустно поддакивал, не обнадеживал.

— Узко и вдобавок крутые повороты. Я послал за людьми, поскольку коллектив — сила, хотя и не всегда разумная. Пока соберется народ, не мешало бы вам, пан Сальва, отдохнуть. Нынче не слишком тепло…

Поскольку немного белья осталось на веревках, Аська направилась в сад, чтобы осмотреться и надеть что-нибудь под халат. Сальва, разумеется, помчался за ней.

— Вот, полюбуйтесь, какая жизнь, да еще за свои же деньги, — молвил лесник, набивая трубку.

Я схватил его за форменную пуговицу.

— Послушайте, я ничего не знаю. Оставьте меня в покое!

Он попытался отделаться гримасами, жестами и минами, избегал смотреть мне в глаза.

— А если бы вас, дремучий вы человек, кто-нибудь схватил за горло и придушил до потери сознания? Ну, что бы тогда?

Лесник призадумался, помолчал с минуту. Потом сказал:

— Ну, тогда бы я такого наверняка стукнул либо угостил зарядом крупной дроби из моего любимого ружьеца.

— А если бы он, дремучий вы человек, придушил вас еще крепче?

— Еще не случалось, чтобы пришлось добивать. Сказано — сделано. В таких делах лучше верить мне на слово.

— Трудный у нас с вами диалог. Свой человек в лесу, знающий здесь все и всех, мог бы поведать многое не только о корчме. А вы не желаете говорить.

— А это окупится?

— А жизнь, пан лесник, положа руку на сердце, всегда ли окупается?

Он глянул испытующе, видимо, понял, что говорю дело, ибо проворчал: «Человек не грач», — и снова занялся своей трубкой.

— Что касается корчмы, — заговорил он, выдержав паузу, — то трудновато доискаться правды: все на словах, ни документов, ни следа в архивах. Лично мне известны с три дюжины летающих недвижимостей. Древние строения, особенно деревянные, любят, когда прохладно и светит луна, полетать для сугреву. Халупе тоже иногда требуется разминка. Маленько полетает, перед рассветом тихонечко вернется и делает вид, будто, как девица, проспала всю ночь на одном боку. А эта их корчма порхает в любое время дня и ночи, невзирая ни на луну, ни на погоду. Уж очень норовистая и к тому же ленивая. Сама ни за что не вернется. Мечтали о доме, а получили самолет без расписания полетов. Вот какая она, жизнь-то.

— Пан лесник, кажется, вы мне…

— Помилуйте, разве осмелюсь! Приглашаю всех на ужин.

Лесник оседлал мотоцикл, а мы за ним — на автомобиле. Сальва разговорился в машине. Он становился все несноснее.

— Дом обязан стоять на месте, а не скитаться по чужим выгонам. Не правда ли?

— Конечно, только следи за дорогой. Я чуть не пробил головой крышу.

— Домой люди добираются и в кромешной тьме, и на непослушных ногах, а за нашим домом надо гоняться по всей округе. Скажи, Аська, что мне делать?

— Ехать медленнее, лесник пылит.

— Целиком ее не дотащишь, придется разбирать на части. А как иначе?

— Обыкновенно. Вертолет ухватит халупу за шиворот и через пятнадцать минут доставит. Перед обедом пойдешь к соседу, потолкуете о плотине и бобрах, а потом о корчме.

— Вот тебе раз, что же я ему скажу?

— Постарайся не сказать того, что мы о нем говорили. Остальное утрясется. Осторожнее, лесничиха не простит тебе раздавленной индюшки.

Застолье на заимке, как и следовало ожидать, благо хозяева славились гостеприимством, затянулось до рассвета. Я пробовал завести речь о корчме, но ничего не получалось. Лесничиха моментально вскакивала из-за стола и убегала на кухню, а лесник тут же обрывал разговор.

— Хозяйка дома летучая, вот и дом летучий.

Это могло что-то значить, могло ничего не значить. Атмосфера была семейная и приятная, но все более зловещая. Сальва пил, Аська все заметнее замыкалась в себе. Меня растрогала лососина в маринаде, а колбаса по-польски, поданная к раннему завтраку, и вовсе восхитила. Лесничиха сияла и, кажется, в конце концов я ей понравился.

На Аську я даже не осмеливался взглянуть. Разговаривал с ней, уставившись в тарелку, на которой, к моему удивлению, вдруг появился копченый язык и ломтик соленого арбуза.

— Гром может грянуть и с ясного неба, — поднял я голову, чтобы поблагодарить хозяйку.

— Вы задумались. А зачем? — Лесник приглядывался ко мне весьма недоброжелательно. — Зачем?

Сальва все-таки продержался до завтрака, собрал манатки с проворством коммивояжера и поехал к соседу, чтобы потолковать о бобрах и договориться насчет вертолета.

Вернулся не в себе, рюмка-другая коньяка поставила его на ноги.

— Снова кто-то произвел салют холостыми патронами, — буркнул лесник.

— А вертолет когда будет? — спросила Аська.

— Через полчаса. Сосед давал мне людей… Я отказался, побоялся огласки.

— Созову своих, — лесник встал и направился к телефону.

Вертолет управился в два счета. Корчма приземлилась идеально, рабочие из лесничества рьяно (лесник не скупился на обещания, превышавшие финансовые возможности Сальвы) взялись за дело, налаживали оборванную проводку, сращивали трубы, вставляли стекла, шпаклевали, закрашивали заплатки.

Во время ремонтных работ Сальва переоделся в темное. Появился с папкой и записной книжкой.

— Заодно постараюсь достать тросы покрепче, чтобы надежнее закрепить ее на месте.

— Я поеду с тобой.

— Сбегаешь? — Аська подала Сальве термос и повторила: — Сбегаешь?

— Зря говоришь. У каждого имеются свой график поездок и свои планы, которые надлежит реализовать. Я напишу вам.

— Тогда поезжай и удачи тебе.

Корчма сгорела на следующую ночь. Огромное зарево было видно издалека, поэтому съехались пожарные команды со всей округи, ведь огонь в лесу — не шуточки. И каково было изумление пожарных, когда вместо пепелища они увидали холодный фундамент. Не нашли ни пепла, ни головешки.

Из дома я послал пару любезных слов Аське и обстоятельное письмо леснику. Старый лесник ответил, не мешкая: «Я съездил в ее родные края. Корчма вернулась на свое старое место малость опаленная. Здешние жители говорили, что это след от молнии, которая сто лет назад расколола высокий каштан, стоявший через дорогу. Если ее снова потянет летать, меня уведомят, поскольку обещал угощение».

А Сальва пропал без вести. По этому делу велось тщательное расследование, но было прекращено по истечении положенного срока, так как соответствующие органы беспомощно развели руками. Никаких следов ни в машине, брошенной на шоссе, ни в радиусе пятнадцати километров не было обнаружено.

Аська, потеряв дом и мужа, по понятным причинам личного порядка перебралась в город.

Порой мы предаемся воспоминаниям, говорим о старой корчме и таинственном пожаре без огня, о порядочном леснике и его домовитой супруге, а также о той невыносимой атмосфере, полной недоверия и изобилующей досадными намеками, которая, особенно в начале расследования, крайне нам досаждала. Поскольку задавали нам вопросы, на которые, будучи в здравом рассудке, никто не должен был ожидать ответа.

Перевел М. Игнатов.

ПОЛНОЛУНИЕ

Зять Президента приехал со зловещей физиономией. Хряснул дверцами и с места в крик. Ко всему у него имелись претензии и такие громогласные, что проснулись собаки в поселке за лесом. Сначала они отвечали сонно, вялым лаем, но скоро набрали темп, разгавкались на всю округу, словно учуяли волка или шайку конокрадов.

Песья перебранка грозила оборотиться насмешкой, потому Зять Президента скорехонько пришел в себя и извинился уже на полтона ниже. Он вправду притих, но настроения не поднял. Мы чувствовали себя как грибы из сказки о шмеле-хулигане, который так костерил лошадь, что даже мухоморов тошнило. Да-с, однако Зятю тоже досталось, от души выдали ему собаки. Словцо не добавить.

— Выручили нас лохматые, — процедил Ротмистр, все с облегчением вздохнули.

Поводом для раздражения была Шнелля Лоз. Конечно, у нее и святой бы согрешил, хотя с другой стороны — раз нервишки шалят, нечего зайца учить игре на мандолине. Девица Лоз, несмотря на усилия Ротмистра и массажистов, на практических занятиях спотыкалась. Теряла равновесие, а потом, как разваренная галушка, шлепалась на дорожку модного цвета «песок Сахары». Не помогало ни деликатное подстегивание кнутом, ни иные способы, припомнившиеся Ротмистру с прежних выездок. По чести говоря, с Мельбой хлопот у нас было значительно меньше.

— Прославленная вольтижерка, актерка номер один! — Зятьпрез драл бороду зеленым гребнем, уж как хотелось ему выразиться покрепче, но удержался. — Ты как на детском празднике!

— На Луну тоже не сразу попали, — ответствовала девица с достоинством. Потом обратилась к Ротмистру: — Вы придумали слишком рискованное седло для чувствительных дам.

Я решил, что тут Ротмистра хватит удар. Он лишь повысил голос и щелкнул кнутом.

— С таким задом вам сидеть как влитая!

— А у нее рахат-лукумы переливаются в том самом месте.

Слух у Шнелли был исключительный. Вырвавшись от массажистов, она вернулась с таким выражением лица, что Зятьпрез отступил на шаг.

— Ты чего? Люди смотрят!

— Как садану крышкой по сатуку!

А тот в ответ — ни гугу, как язык проглотил, так Шнелля, прихватив за бороду, боднула его коленкой, пригрозив сатуком еще разок-другой, оставила его в конце концов в покое, удалилась, угрожающе колыхая бедрами. В следующую секунду ласковым шепотом напомнила, что массажировать следует от всего сердца, но без нахальства, поскольку она ужасно взбудоражена и ни за что не ручается.

— Я арабского не знаю, но «сатук» мне совсем не нравится, — Ротмистр, ковыряясь в трубке, бурчал себе под нос, однако на Зятьпреза позыркивал. — А у вас как с арабским? Неважно? Очень жаль, трудный случай. А она у меня получит кнутом и без знакомства с языком. Вытяну по знакомству и за седло, и за сатук. Уж будьте спокойны, вытяну.

— И — синие полосы? В цвете, на широком экране?

— Припудрится, припудрится… Немного синяков — весьма пикантно. Зрителям понравится.

— Что должно понравиться, решаю я. Слышь, конюх? И с огнем поосторожней, у тебя сегодня голова соломой набита, а не мыслями.

— Так и у вас. Собаки вон до сей поры лают.

— Тебе кто платит?

— Н-но, вы… Пусти, за форму не вами плачено!

— Еще слово, и я на тебя намордник надену. Походишь у меня на поводке. — Зятьпрез ткнул, Ротмистр, пошатнувшись, едва не перевернул микрофоны.

— Безумный день, безумная ночь… — проворчал Ротмистр, заталкивая рубаху себе за пояс.

— Шнеллечка наслушалась и повторяет как попугай, но вы не должны утруждать себя повторением вслед за ней.

С этим «наслушалась» Зять Президента хватил через край и хватил крепко. Что правда, то правда. Шнелля какое-то время повертелась за границей, однако тотчас по ее возвращении, вопреки надеждам, дела обернулись такими убытками, что стало не до разговоров. Девицу Лоз не приняли в гарем. И следовательно, провалились ее прожекты на послегаремную будущность. Она-то планировала использовать спокойный образ жизни и тишину восточного уединения, чтобы овладеть двумя языками — сама еще не знала, какими, задумывалась о «в меру экзотических» — так блестяще, чтобы по истечении контракта перейти без задержки на дипломатическую службу. Но прилипла неудача, все перевернулось вверх тормашками, удовольствия пошли ко дну, а всплыли неприятности. Перед отъездом Шнелля пала жертвой непрофессионализма, а потом по цели поездки ударили последствия преступного бракодельства.

Началось с фатальной ошибки чиновника, который от имени экспортной фирмы курировал контракты. Слабое знание языка он старался восполнить фантазией, недопустимой в деловой переписке. В результате перевод удалился от оригинала и стал собранием визуальных домыслов. «Этому господину, — толковал чиновник Шнелле, — в данный момент требуются для комплекта особы определенного, но дифференцированного сложения. Значит, вы должны пополнеть, чтобы замечательная разница была признана контрагентом. Пишет еще что-то о волосах, затем особое внимание просит уделить прическе». Шнелля тотчас же набросилась на «наполеоны», сладости, на жирное, на мучное и все, от чего поправляются. Успехи свои она контролировала в рекреационном кресле. Когда оно стало в меру тесно, поняла: фигура у нее что надо. Собралась и полетела.

Первая встреча протекала драматически. Сперва шейх потерял дар речи, потом Шнелля лишилась чувств. Контрагент не мог взять в толк, отчего солидная фирма занялась глупыми шутками? Он ожидал, в соответствии с заказом, рослую блондинку с мужской фигурой, даму с пробивающимися усиками и волосатой грудью.

Девица Лоз представляла собой совершенно иной тип красоты. Ее богатые формы, можно сказать, претили условиям соглашения.

Шейх, плюясь финиками, разодрал контракт на мелкие кусочки. Обрывки бумаги посыпались на лежащую без сознания Шнеллю.

Очнулась она в темнице среди стаи евнухов. Увы, по вине какого-то халтурщика евнухи оказались фальшивыми. Шнелля сориентировалась с лету. Пыталась переговорить, демонстрировала разумную уступчивость и стремление к примирению, но темнота и незнание языка сводили на нет все попытки достичь взаимопонимания. Когда в ход переговоров включились руки, Шнелля вздохнула со смирением: «Видно, не гожусь я для дипломатии».

Зять Президента обитал через два дворца и, таким образом, прознал, в чем дело, через две недели, выяснив в общих чертах тайны шейховой темницы. Судьба Шнелли, хоть несостоявшуюся одалиску он знал только понаслышке, потрясла его. Зятьпрез прервал кругосветное путешествие, привел в движение знакомства и связи, задействовал мощные общественные фонды. Оплатил достоинство шейха (кое тот оценил очень высоко, требовал также замены Шнелли подходящим кадром), успокоил алчность греховодников-евнухов и вообще истратил кучу денег.

Возвращались они в салон-вагоне. Зять Президента был не в силах скрыть возбуждение. Шнелля, смущенная и грустная, упорно глядела в окно. «Я не способна даже на минимальный реванш. У меня, кажется, мигрень после этих живодеров». Но Зятьпрез не уступал, все настойчивее требуя рассказа со всеми подробностями. Шнелля пожала плечами и, подразнив Зятьпреза минутку, развила свои подвальные переживания в бурное и захватывающее сказание. Под конец даже сама поверила в приключение, которому позавидовали бы юные девы и образцовые жены. Еще до прибытия на место Шнелля стала хозяйкой ситуации. Сбылось присловье: «Позолотишь ручку, скажу, каков ты есть». Девица Лоз держала Зятьпреза в руках и могла снова вернуться к мечтам, связанным с дипломатической карьерой. С мыслью о будущем приняла она роль первой вольтижерки. Гаремная афера была повсюду известна, но лишь в общих чертах: мало кто имел доступ к счетам.

Зять Президента чертыхался, поднимал на смех, но Шнеллечка всегда оказывалась на высоте. Интриги Ротмистра были заранее обречены на провал.

— Я питаю к ней слабость, прошу с этим считаться.

— Ответственность за результаты тренировок без хлыста я на себя не беру. — Ротмистр вскинул голову высоко, но — помня науку — голос не повысил.

— Радуга хороша на небе, но не на Шнеллечке. Запомните.

— Как пожелаете.

Внучок г-на Рожи сгорал от нетерпения у микрофонов.

— Вы закончили? Пора объявлять перерыв.

— Объявляй, я иду к прессе. Барашек, верно, уже готов.

Зять Президента направился к костру, но в последнюю минуту повернул к палатке, где массажисты ставили Шнеллю на ноги перед очередным испытанием.

Я вышел из-за дерева.

— Ротмистр…

— Арагац, к вашим услугам.

— Вы, собственно, из какого заезда?

— Редактор, к чему эта комедия? — Ротмистр выбил трубку о каблук. — У моего дяди, если угодно знать, были дрожки в гарнизонном городке, то есть он возил ротмистров уланских полков и ротмистров легкой кавалерии. А о кнуте…

— Это ваше личное дело.

— Спасибо. Тут все так: фальшивый Ротмистр, фальшивая вольтижерка, фальшивый Зять фальшивого Президента. Только деньги настоящие и какие деньги! Он для нее, говорю вам, все это придумал. — У Ротмистра мстительно заблестели глаза. — Только для нее! А раз платит наличными, значит, есть из-за чего… Вы меня поняли?

Ошибался фальшивый Ротмистр. Предприятие вымыслил Внучок г-на Рожи. Он же, несмотря на решительные протесты, просто силой затянул меня в команду Зятя Президента.

Г-на Рожу я помнил смутно. Как из тумана выплыл субчик, который наглость коммивояжера подкреплял сутенерской ухмылочкой. Поскольку Внучок явился без предупреждения, сперва мы беседовали через закрытую на цепочку дверь. Много их после недавней амнистии шаталось по городу, под любым предлогом высматривая, выискивая случай поживиться. Он представился, поэтому я отстегнул цепочку, дольше продержать его на пороге не вышло. Едва он уселся, я зажал большие пальцы в кулаки: чтобы убрался поскорей.

— Помню, а как же. Ваш дед — светлая ему память — …вероятно… уже давно? — был колоритной фигурой. В будни носился по экономии: высокие ботинки и бриджи в тон пиджаку из альпаки, полотняная кепка с козырьком. Что еще? А, раз или два видел г-на Рожу в соломенной шляпе.

Я подумал, он поблагодарит, обменяемся адресами, и Внучок оставит меня в покое, провалится ко всем чертям. Но он наивыразительнейшим образом затягивал визит, у него было такое выражение лица, будто он надеялся на большее или приехал надолго.

— Итак, мой дорогой, мы остановились на соломенной шляпе, но время не остановилось вместе с нами. Нет уже ни шляпы, ни вашего деда, ни одноэтажной экономии, в которой он жил и вел бухгалтерские книги. От нашего поселка уцелело всего лишь несколько деревьев. А людей? Тоже горстка. Так время летит, жизнь из-под ног убегает, дьявол следы заметает, всюду огромная нервность глобальная и спешка. Едва заглотишь завтрак, уж должен срываться с места: пора, автобус, самолет или поезд. Я сам себе выговариваю за бесхозяйственность, каждый день констатирую потерю пятнадцатиминуток и суток. Как гляну на часы, глазам не верю. Откровенно, между нами: порой такого галопа нам, мой друг, через край. Что мне в этой современности, ежели ни единый сон нет возможности досмотреть до конца по-человечески? В самый интересный момент будильник глушит по лбу, а человек высовывает ноги из-под одеяла и отмечает: холодновато, холодновато… Чем дольше живу, тем мне отвратительнее студеные рассветы.

Он вежливо поддакивал, но с места не двигался. Тем временем мне уже начала докучать хрипота, росла раздражительность и прибывало мыслей. Если он приехал из провинции, наверняка негде ночевать. До ночи еще далеко, но пока время есть, стоит задуматься о том, как выйти из положения. Выпроводить на ночь глядя? Нехорошо. Оставить? Рискованно, знакомство шапочное. Просить гостя о предъявлении удостоверения личности мне смелости недостанет. Может, конечно, он и Внучок, а может, и нет?

Вздыхаю, прикрыв глаза, пытаюсь вспомнить, как действительно выглядел г-н Рожа? Толку от этого мало.

— Ваш дед, — продолжаю, выждав минутку, — запрещал играть с огнем, шарахался от горячей смолы и с этой точки зрения напоминал мою бабушку, которая таких забав тоже не терпела. При виде лица с нормальными черными родинками бабуся забывала о родственных чувствах. Кричала: «У него черная оспа!» — запиралась в своей комнате, а потом с неделю садилась к обеду в нитяных перчатках. Оспа в те времена — это не шутка, можете мне поверить.

Внучок г-на Рожи потянулся за папкой. Я не мешкая встал с кресла.

— Весьма сожалею, я понимаю и не смею задерживать. Вероятно, неотложные дела?

Внучок бесстрастно раскрыл папку, пачку бумаг положил на колени.

— Если вы закончили, перейдем к делу.

Этого я ожидал меньше всего.

— В бумагах, оставшихся после деда, я нашел календарь с описанием события, в котором участвовали вы, Тадеуш и некая девочка.

— О, это нечто новое!

— Я вам напомню. Именно она побежала за Тадеушем и вызвала помощь в последнюю минуту.

Внучок нравился мне все меньше и меньше. Натуральный грубиян и нахал.

— Может, и так. При армии всегда крутятся особы женского пола. Может, и вправду побежала? Я ее не просил.

— В детстве не было у вас памяти на женщин и девчушек, а она, будучи вас постарше, уже чувствовала под свитерком напор нежнейшего сердца.

— В самом деле, некие особи женского пола болтались около нас во время великих войн.

— У той девчушки теперь в Канаде внуки и четвертый муж.

— Н-да, Канада есть Канада.

— Я установил адрес, завязал переписку, выяснил у бывшей девчушки, откуда родом бывшая тетка Тадеуша и какого она дома. Интересует вас фамилия? Уморникова.

— Возможно. Фамилия как фамилия.

— Это был первый знак, вторым я обязан вам, — порылся в папке и подал мне бумагу: «Много лет назад я посетил разрушенный замок в Кресах. На вытоптанных земляных валах паслись красные коровы, галки вышагивали по стенам…» Ваше?

— Мое, но никого нельзя навечно привязать к когда-то написанному. На всякий случай прошу вычеркнуть галок.

— Коров я тоже вычеркну, потому что не коллекционирую литературные зарисовки. В этом же тексте вы повторяете, надеюсь, точно, слова проводника! «Пойдемте, пойдемте, работа ждет. Я должен метлы отвезти на железную дорогу. Поезд ждать не будет, мы тут сверхпунктуальны, вторник у нас вторник, а не пятница или, не дай бог, суббота. Высылаем метлы до востребования, получит их одна женщина из деревеньки в горах».

— Нечто похожее… — Я осознал, что меня ждет нелегкий вечер в компании сумасшедшего Внучка г-на Рожи. А он все о своем.

— Я справился в предвоенном железнодорожном расписании, и круг чудно замкнулся. Поезд вез метлы на север, в район той местности, от которой до Уморников всего два шага.

— Вас обуяла концепция, как кота март. На этой линии довольно станций. Метлы могли отправить до той или иной, ближе, дальше, вы понимаете?

— Если б их отсылали недалеко, был бы выбран пассажирский поезд, где плата пониже. Раз уж решили скорым, должен иметься в этом резон.

— Ба, разве это был скорый?

— На вашем месте я бы не сомневался в довоенном расписании поездов, а также и в собственных воспоминаниях. Из того, что вы написали, следует, что метлы были доставлены на послеобеденный поезд. В это время ходил только один: скорый, поезд дальнего следования.

— Нечего рыться в моих воспоминаниях, в моем прошлом, вы не сват, я не девица на выданье. Ясно, если послеобеденный, то дальнего следования. Этого и запоминать не стоит, это общеизвестно.

— Если вы позволите…

— Я позволяю уже час… Давай, слушаю…

Конечно, значительная часть диалога произносилась вполголоса. Потому что я сразу заключил, что имею дело с прохвостом подозрительного поведения. Впрочем, г-н Рожа также был фигурой одиозной. Алкаш в нечищенных ботинках, таков был г-н Рожа. В должности его держали из милости, или по знакомству, или из иных соображений. Н-да, что это за администратор, который с утра пораньше ходит зигзагами?

Внучок пьяницы трещал как заводной. Рассказывал, что отправился в фамильные места Уморников и хоть нашел там родную тетку Тадеуша, прозванную Уморничанкой из-под Псока, выведал мало, потому что та жизненный путь свой уже прошла и размышляла о вечном. Признала в конце, что да-с, помнит посылки до востребования, а также и то, что часть женщин в семье гордилась определенными способностями, или искусством, или — говоря точно — искусством использования врожденных способностей, но на этих общих местах разговор угасал, хотя Внучок г-на Рожи уговаривал Уморничанку бумажником и стопочкой. А происходило все так потому, что после войны Уморничанка, опьяненная свободой, все ночи с четверга на пятницу показывалась на фоне полной луны. Власть тем временем крепла, а как вполне окрепла, приписала Уморничанке статью. Вот и почуяла Уморничанка тяжесть лихого взгляда. Защищалась поначалу глупо и наивно, но с течением лет набралась ума-разума, отреклась от вранья и призналась, что высотные наблюдения проводила по поручению некоего марсианина. Дело раскрутилось, но по истечении определенного срока приобрело благоприятный оборот. Уморничанка вернулась к себе, а там здоровье вернулось. Из соображений возраста она не имела охоты переживать то же снова. Отделывалась поэтому от Внучка г-на Рожи историями из жизни марсиан, а еще тривиальными сценками, иллюстрирующими беспомощность земной женщины.

— Простите, но к чему все это? К чему?

— А к тому, — он протянул мне листок бумаги с рисунком. — Набросок на основе описания в календаре моего деда. Узнаете?

Я склонил голову, чтобы скрыть румянец и замешательство.

— Узнаю, — буркнул я без энтузиазма. — Узнаю, потому что не могу себе позволить не узнать. Это наш цеппелин, это был цеппелин. А сейчас? Сейчас всего-навсего примитивная метла. Каждому свое, вы живы идеями.

— Идея — отец дела, но всякому делу, чтобы сдвинуться с мертвой точки, требуется еще и крестный. И я обратился к Зятю Президента, поскольку он единственный, обладающий возможностями по нашей идее. «Где же тут дело?» — размышлял я, изучая рисунок. Я видел метлу и ничего больше. Гость будто мысли читал.

— Зять Президента тоже высказал подобные сомнения. Сперва он считал, что я явился просить о строительстве фабрики метел для кузины, которая хочет добиться самостоятельности на руководящей должности. Я ему резонно возразил, что если б и имел кузину, то подыскал бы для нее место чище директорства над метлами. Я противник рутины и не играю по мелочи. Мы постоянно и бережно перекладываем из пустого в порожнее традиционную рухлядь. Охота, отдых в седле, пасхальные яйца и татранский топорик-чупага, подгальский сыр в форме сердца, художественные вырезки из бумаги и прочая дребедень. Традиция? Сколько угодно, но в замкнутом кругу. Оживим древнюю гравюру, вместо уродливой старухи посадим статную девку верхом на метлу! Полмира сбежится! Он поинтересовался, есть у меня кто на примете? Я к этому был готов: «Публичные взлеты пригодятся г-же Лоз перед выходом на дипломатическое поприще». В тот же день Зять Президента развернул соответствующие действия. Мы твердим, ничего нет, но это неправда. Есть все, но не там, где привыкли искать, а чуть в стороне. Нужно поэтому начинать с поисков человека, который сразу идет по нужному адресу.

Он меня утомил и оглушил. Тем не менее я постановил не дать себя прервать.

— По вашему мнению, эта Лоз оседлает метлу и полетит? И вы в это верите?

— Шутите. Под ней самолет прогибается. Несомненно, если создать благоприятные условия, может случиться какая-нибудь милая неожиданность. Однако не будем ничего строить в расчете на чудо и счастливый случай. Чудесами занимается другой консорциум. Мы заказали в Японии — я не стану утомлять вас техническими подробностями — нечто вроде подъемника для горнолыжников. Благодаря специальным рефлекторам и маскирующим средствам дорогое оборудование, уникальное, кстати, успешно создает видимость свободного полета. Говорю вам, никто не догадается, а хоть и так, востроглазых в буфет, милости просим…

Я резко прервал его. Молодчик явно злоупотреблял правами гостя. Сидел и самым бесстыдным образом заговаривал меня своими комбинациями.

— Вы пришли по поводу деда. Нуте-с, прошу послушать. В те времена я играл с пареньком, рыжим, голова у которого была напичкана идеями. Как-то раз он сунул мне лампочку в руки и спросил, хочу ли я светить как взаправдашняя лампа? Естественно, я хотел и без колебания сунул два пальца в розетку. Через несколько дней рыжий паренек отправился с мамой к жестянщику, потому что эмалированная кастрюля с одной ручкой застряла на голове пониже ушей и нужно было резать жесть специальными ножницами. Извольте — к разным финалам ведут гениальные идеи.

— Рыжий испортил все дело. Сказал бы он вам, что по ошибке дал перегоревшую лампочку. В нашем предприятии нет и не будет перегоревших лампочек.

— У вас на все готов ответ. А я вам замечу, что это плохо кончится, однажды перегорит вся система. Впрочем, ваши головы, ваши шишки. Что мне до этого?

— Именно… — он подсунул мне бумагу одну, вторую, третью, — сейчас все станет на место.

— Посмотрим, посмотрим…

— Посмотрим? Ух ты!.. Если б я в этом сам разбирался, лучше б кто-то другой выискивал среди этих плотно запечатанных страниц, содержавших конкретные сопоставления цифр и фактов о кредитах, сальдо, а также о соблюдении планов и сроков. В первую минуту я подумал о главбухе, вот взял бы он на свою ответственность всю эту панаму. Потом я стал прикидывать, какой прокурор сделает на этом головокружительную карьеру? И неожиданно пришел к выводу, что обвинение вынесет женщина смуглая и хрупкого сложения. Итак, совсем непроизвольно, интерес к фигуре прокурорши вдруг обратился в думы о Шнелле Лоз.

А то как же! Для этой девицы массово задействованы комитеты, коллективы, редакции, ателье, мастерские, пункты и санитарные посты в фургонах и палатках. Пущены агрегаты, движки и сетевые электростанции. Да, я желал увидеть даму, перед которой половина здешнего мира падет на колени. Желал так сильно, что заранее пошел на уступки. Я смирился с метлой и зрелищем Шнелли в полете. Ничего удивительного ведь нет, если незнакомку хотят увидеть вблизи?

Махина, созданная Зятьпрезом, вобрала в себя советников, консультантов, смежников, скульпторов, аферистов, костюмеров, балетмейстеров, декораторов, композиторов, архитекторов, энергетиков, поваров, кондитеров, ротмистров, специалистов по дорогам и мотелям, по кинотехнике и осветительным приборам, знатоков рекламы и массовых зрелищ. Так не глядя кооптированы были все, кто достоин кооптации.

Шнелля Лоз? Натуральная блондинка, даже грива Тициановой меди. У кучерявой брюнетки недостало бы отваги дурачить шейха краской или париком.

Для Шнелли Лоз заключены контракты с солистами и капеллами, оркестрами и хорами, уборщицами, курьерами и связистами, иллюзионистами, тренерами, гинекологами, массажистами, продавцами шоколадных наборов, ассистентами, а также с определенным количеством девчат и парней — на всякий пожарный.

Установлены предупреждающие дорожные знаки: в стандартном треугольнике девичий силуэт на изящной метелке. Предупреждены станции слежения с радарными установками: сохранять спокойствие и не вступать в ракетную полемику, когда на экранах появится неопознанный объект.

Реклама заглотила сотни тысяч. Фирма Зятьпреза связала в единый узел десятки фамилий и сотни титулов. Все для Шнелли Лоз. И вправду для нее? Небесполезно обменяться с ней парой слов наедине.

Да, действовали с размахом и умели показать товар лицом. Дороги, тропки, зонты, автомобили, мотели, кафе, буфеты… Палки для метел из Финляндии, из Африки сафьяновые ботфорты двадцати цветов. Остановились на пунцовых.

— Ботфорты и больше ничего?

— На плечах темно-синяя накидка. Не обойдется, естественно, без кой-чего из белья плюс кораллы.

Ботфорты — пунцовые! — влияли на воображение, поэтому я быстро сменил тему и начал расспрашивать о палках, импортируемых из Финляндии.

— Цвет натуральный, светлого дерева. Это, считают художники, удачно сочетается с пунцовым.

— Разом по одному процессу не пройдете. Придется объявлять амнистию, бандитов — в отпуск, чтобы для вас очистить места. Всюду теснота, строят сейчас мало.

— Вы упустили из виду одну деталь. Вот тут.

Взглянул — и меня чуть удар не хватил, потому что я рассмотрел «многоцветный букет», а при нем свою фамилию, имя, телефон, подробный адрес и почтовый индекс.

— Вы думаете…

— Я? Выдумаете вы, и, я уверен, это будет то, что надо. Буклет? Скорее изящный фолиант. Импортная бумага, заграничные краски и печать, миллионный тираж на нескольких языках, реклама на весь свет. Можете писать обо всем и ни о чем, потом вычеркнем, нам важна традиция, прошу обратить внимание, женщины в тех краях в старину носили пунцовые юбки и темно-синие накидки; мы очень заинтересованы в личных воспоминаниях, посему — смело о Тадеуше, его тетке, цеппелине. Смело, и с фантазией, кто проверит? Вы обратили внимание, абсолютно справедливо, на финские палки.

При подготовке площадки ушло много леса, страсть как много. Работа в лесу сейчас крайне трудная; тут национальный парк, там заповедник или частный надел за металлической сеткой. На каждом шагу капканы и настоящие волчьи ямы. Поэтому о палках из Финляндии я бы просил более всего. Их импорт доказывает, что забота о родимых насаждениях не чужда нам. Чем больше озабоченности, тем выигрышнее текст.

Я с минуту решал, что каналье ответить? Внучок г-на Рожи приводил в порядок бумаги, впихивал их в папку, вел себя так, будто дело он уже обстряпал и мог удалиться.

— Вы любите английский юмор? Если б я был англичанином, то сказал бы: через пятнадцать минут вернется мой слуга и проводит вас на четвертый этаж. Да, на четвертый, потому что мы живем на первом, а здесь невозможно никого толком спустить с лестницы и прогнать взашей. Четвертый этаж — это уже кое-что.

— Все-таки вы не англичанин, и присутствия слуги в этом доме я тоже не ощущаю.

Перед уходом заметил:

— Что до гонорара, дело выглядит так: вы подадите счет, я помножу сумму на десять, а главный бухгалтер поделит на два. Возможно, если текст будет вправду недурен, то бухгалтер в это время будет в отпуске и на два делить будет некому.

— Вы встали на пороге и устраиваете сквозняк.

— Никто этого не напишет лучше. Прошу вас быть самим собой с начала и до последней точки. Я объявлюсь через три дня, сроки поджимают.

Прежде чем я смог закричать: «Вон, нахал!» — он исчез. Закрыв дверь, я долго не мог успокоиться. Прежде всего распахнул окно, чтобы проветрить комнату после этой гнусной аферы. Потом… Ну, что, задержался перед полкой с многотомной энциклопедией на иностранном языке. Что сказал Внучок г-на Рожи? «Никто этого не напишет лучше…» Всегда мне импонировала интеллигентная молодежь и симпатичные рожицы. Зять Президента подбирал людей умелых. Что он еще говорил? А, что на такой бумаге никто пока здесь не издавался. На хорошей бумаге хорошеют самые банальные слова… Я захлопнул мини-бар, скрытый за бесполезной энциклопедией.

Во всем этом деле, нечистом и весьма омерзительном, нужно было искать ориентиры. Что делает мореплаватель, обреченный на шторм и ночь? Выглядывает вспышки маяка. Я принял решение вести себя так же.

Люди Зятьпреза проняли меня заботой о словесности. Подумали о буклете и в поисках автора попали по точному адресу. Может быть, им не хватало изящных манер в финансовых сделках. Более чем вероятно, что в своих стремлениях к намеченной цели они не были строги в выборе средств, однако и большинство пирамид было построено в атмосфере бесправия, эксплуатации, принуждения, привычных тогда злодейств. И все же эти обстоятельства довольно скоро канули в Лету.

Прежде пунцовые юбки, пунцовые ботфорты. Вроде пустяк, но очаровательный, связывающий и с традицией и с тенденцией. Темно-синие накидки и пунцовые юбки сохранились лишь в каталоге народной одежды, в литературных памятниках. Мне не нравились в людях Зятьпреза их наглость, апломб, жестокость, но было бы несправедливо отказать им в организаторских способностях и последовательности в делах. Стоит ли этого Шнелля? Если мы начнем оспаривать целенаправленность усилий, доходить до оценок, что стоит много, а что стоит мало, скоро всем всего расхочется. Шнеллю Лоз я знал по слухам; женщины, которых себе воображаешь, распаляют интерес и самые бурные чувства. По этим, собственно, причинам мое отношение к афере проделало путь между крайними мнениями, от полного отрицания до продиктованного рассудком одобрения.

Ботфорты носят для верховой езды и на охоте. Шнелля в ботфортах до середины ляжки? Шнелля на метле в яркой обуви? В старину охотились на ведьм, старух трухлявых и неприглядных, а теперь на такой же метле, вызывая удивление и симпатию, стартует Шнелля Лоз, а ля пейзанка!

Тем временем в комнате стало совсем темно. Уличный фонарь, испорченный морозом в нашумевшую «зиму столетия», загорался и гас, отбрасывая на потолок равномерные блики. Я зажег свет, присел к письменному столу и долгонько возился со счетами. Итог оказался счастливым.

Внучок г-на Рожи относился к срокам серьезно. Позвонил, как было уговорено, прислал машину, чтобы я посмотрел генеральную репетицию. Шофер, отлично вышколенный, прибыл минута в минуту. Я приказал везти себя к Уморниковой.

Перед домом какой-то здоровяк без рубахи (сросшиеся брови, лоб высотой в два пальца, но торс гладиатора) грузил в пикап картонные коробки с надписью «Бывш. Э. Ведель». — «Дома?» — «А где ж еще?» Гладиатор очень торопился или просто был неразговорчив. Я постучал в приоткрытые двери, вошел. Уморникова в мужском обществе пила зеленый чай винного цвета.

В двух словах я вспомнил Тадеуша, его тетку, цеппелин, объяснил также цель неожиданного визита. Уморникова — глаз хитрый — с ходу все схватывала, обошлось поэтому без лишней болтовни. Пригласила сесть, подала чай в стакане и пирожное с фруктами из крюшона: «Домашнее, не отказывайтесь».

Слева — Уморникова, справа — гость, мужчина в летах, но крепкий, загорелый, с медной лысиной, просвечивающей сквозь седой ежик. Я явно помешал их разговору, поэтому теперь: погода ничего, но надолго ли? Что нынче постоянно?

— Натура человеческая, — заметил Седой Еж и ложечкой указал на окно. Пикап как раз выезжал со двора. — Только вернулся, и опять…

— Работает, потому что работу получил. Чайку? И пирожное непременно!

— Ворье, — Седой Еж не дал мне заговорить. — Ворье, — повторил и со злостью отхлебнул чая.

— Бытруд, сегодня все зовется иначе. Ну, Малинке с другого бока кричат нынче Мелисса, корова таращит глаза, ей и в голову не придет, что это к ней обращаются. Чайку?

— Только не очень крепкого.

Бытруд допил стакан и перевернул его в знак того, что больше ни капли.

— Уморникова, сделайте это для меня, я вас прошу.

— Вы рассказываете сегодня очень странные вещи. Не те времена, не те годочки, мне уж пора туда…

— В той стороне приходское кладбище, — проинформировал вполголоса Бытруд.

— Вы сами запрещали!

— Правда… — он склонил голову. — Было и так. За половину того, что сейчас говорю, в старые времена сам бы себя запер. Налейте, Уморникова, за согласие и исполнение желаний.

— Да разве ж я знаю, чего себе желают?

— Мне пора.

Поднялся и Бытруд.

— Я вас провожу.

Аккуратно взял меня под руку и свел с дороги на лесную тропку, поднимающуюся навстречу шуму движков и голосам перекликающихся людей. Я брезгую панибратством, пробовал освободить руку, но Бытруд держал крепко. В какой-то момент он остановился и заглянул мне в глаза.

— Продались?

— Ничего не знаю.

— А я знаю все. Вас тоже впишу, но двумя буковками. Уморничанка просила, раз вы приехали, чтоб без фамилии, из понятных личных соображений. Сегодня дело не мое. Дальше сами дойдете.

Он извинился и под предлогом, что «за надобностью», исчез среди деревьев.

Я попал в водоворот интенсивных приготовлений.

— Рекомендую вам холодные закуски в буфете, — заметил Внучок г-на Рожи, — тут атмосфера — с ума сойти недолго.

Наступила, наконец, ночь, и с ней осечка. Замечание мадемуазель Лоз о том, что с луной тоже не все получилось с первого раза, вызвало ликование. После перерыва мы встретились у микрофонов.

— Давайте Ротмистра, — закричал Зять Президента. — А, вот и наш моральный авторитет!

— Исключительно в делах отсидки. Мадемуазель Лоз, — Ротмистр вздохнул, — плохо переносит воздушный океан. Как кверху зад, как почует с исподу воздух, оборачивается, такая у нее оригинальная привычка, и мгновенно теряет равновесие. Ввиду этого я заменил деликатное седелко глубоким седлом с высокой лукой, добавил стременной ремень и стремена. Сидеть ей будет как Стефану Баторию подо Псковом.

— Расхождение с традицией. Седло с высокой лукой не найти ни на старинных гравюрах, ни в моем тексте. Вы мне испортили текст.

— На голой палке ее не удержать даже кнутом, — Ротмистр развел руками.

И мне этот солдафон начинал действовать на нервы. Вместо того чтобы как человек щелкнуть каблуками, удалиться и заняться делом, он перебирал ногами, как девка на троицу.

— Чего еще? — бросил Зять Президента без обычной вежливости в голосе.

— Она хочет шпоры. В ботфортах без шпор не выйдет на старт.

— Так будьте любезны, дайте ей шпоры, а нам покой. Белибердой голову нам забиваете.

— Мадемуазель Лоз имеет в виду золотые шпоры. Высокой пробы и приличного веса.

Внучок г-на Рожи стукнул пальцем в циферблат своих достославных часов.

— Решай и в темпе.

— Она получит золотые шпоры.. — пришел к заключению Зять Президента, а едва Ротмистр удалился, покатил на Шнеллю…

Я внес свою лепту — досталось и Ротмистру. Потом полюбопытствовал, как дела с моим текстом? Буклет обещали к генеральной репетиции, а книжки как не было, так и нет.

— В самом деле, нет. Мотеля и золотых рыбок тоже нет, и что из этого? Гонорар инкассирован? Ну, так и не будьте ребенком. Если вас интересуют печеные на углях крабы, советую поспешить.

У столов шумели всё активней, кричали «виват» и поднимали тост за тостом. Внучок г-на Рожи подмаргивал, чтобы я шел туда как можно быстрее.

— Отличное настроение у всех, отменные аппетиты. Некоторые берут столовое серебро на память.

— Пусть берут, — Зять Президента махнул рукой. — Это накладывает обязательства.

Из буфета я вернулся крепко рассерженный. От крабов остались панцири, а от жареных поросят убогие остатки каши. Какой-то тип скандинавского вида вызвался: «Я вам помогу», — и выдрал у меня из рук тарелочку со страсбургским паштетом и блюдо с остатками черной икорочки. Я перекусил внебрачным судаком и, полный отвращения к слабостям людским, вернулся к микрофонам.

— Все по местам! — объявил Внучок г-на Рожи. — Разносчик конфет ко мне!

Я узнал гладиатора, который так быстро управлялся с пикапом. Сейчас его шатало от горилки, от парня разило первачом на добрых три метра.

— Шнелля стартует с последним ударом часов. После старта войдешь к гостям и заграничным дамам раздашь конфеты.

— Не раздам, потому как конфеты уже разошлись.

— О, снова приятная неожиданность… Рыдай, бандитская харя! Ты вернешься, откуда появился, но перед этим отработаешь экспортные конфеты до последней коробки. Массажисты тобой займутся.

— Это не настоящая свобода! — заорал парень и заплакал. — Не хочу к массажистам!

— Захочешь, захочешь, придержат. Уверен, не один из наших гостей клюнет на пикантное приключение с «лесным человеком». Держись, лесовик!

Массажисты поднялись с травы, ухватили парня за шкирку и повели в кусты.

Зять Президента не отрывал глаз от часов.

— Начинай. Будь что будет.

Внучок г-на Рожи решительным движением нажал на красную кнопку. Я услышал, что хриплю от волнения, Зятьпрез вдруг побледнел. Прошла секунда, и отозвались неясыти, записанные так натурально, что их пронзительное «ухух-ху-хух» и «кувик» моментально перекрыло шум разговоров и крики. В полной тишине — такая тишина бывает в лесу перед самым началом бури — часы стали бить полночь.

— Раз, два, три… — считал я машинально.

После третьего удара Зять Президента вскрикнул: «Невероятно», — и упал в кресло, подставленное рыжей ассистенткой.

Я пришел в себя, когда лес уже бурлил виватами. Иностранцы аплодировали, скандировали:

— Прекрасная страна! Прекрасная ночь! Прекрасные люди!

Внучок г-на Рожи тут же выдал распоряжение немедленно откупорить шампанское.

Через диск идеально полной луны проскользнула в беззвучном полете старая женщина на невзрачной метле, мелькнула раз, другой, третий, снизилась прямо над кронами деревьев и улетела к селению в долине.

— Вы помните наш разговор в Варшаве? — Внучок г-на Рожи принимал прежний вид, но руки у него тряслись и порядочно коньяку пропало, прежде чем он наполнил туристские стопки. — Я сказал тогда: если будут созданы соответствующие условия…

Налил снова:

— К тебе дама.

Зять Президента поднялся с кресла. Шнелля Лоз с каменным выражением лица, в дорожном вельветовом костюме. Под мышкой пунцовые ботфорты, в руках шпоры червонного золота.

— Ты нарочно мне это подстроил?

Бац — один башмак, бац — другой. Бац, бац, — шпоры. Зятьпрезу под ноги. Шнелля повернулась на каблуках и двинулась в сторону автомобильной стоянки.

Я резво спускался тропкой, на которую еще светила полная луна. Из мрака вынырнула тень и загородила дорогу. Конечно, Бытруд.

— Я провожу вас коротким путем. Купили и дурно обошлись? Такие они все, но…

Уморничанка изображала спящую, но чайник клокотал на плите, селедка и заливное оказались наготове, да и бутылка недалеко.

Я похвалил гостеприимство и сердечность, но от угощения отказался наотрез, потому что для ужина — слишком поздно, для ленча — слишком рано, время скорее для первого завтрака, но кто сейчас этим балуется? Я хотел подремать минутку и уехать первым автобусом.

Бытруд тоже, едва присел на табурет, давай выписывать носом.

Не улыбалось мне топать до автобуса. Правда, Бытруд выразил готовность отвезти на велосипеде, но как потом с этим велосипедом? Украдут. Конь сам в конюшню вернется, велосипед вряд ли. Предложение Бытруда было из пустой учтивости. Жалко отказать, неловко воспользоваться.

— Редактор, спи спокойно, я тебя вовремя разбужу. Разуйтесь, Бытруд, я на диван-кровать свежее постелила.

Поспали всего ничего, проснулся на том же боку.

— Одевайся скоренько. — Уморничанка подала мне харцерский костюмчик, вычищенный и отглаженный. — Пей молоко, пока горячее.

— Не люблю молоко.

— А в ухо?

Старушку, несмотря на раннее утро, не подводило чувство юмора.

Бытруд, словно бы смущенный разговором о молоке, повернулся бочком и скрытно глотнул полстакана, чтоб не завтракать на пустой желудок.

— Бытруд отвезет тебя на велосипеде. Не шали по дороге. Теперь скажи: «Чао, чао», да и поезжайте себе.

— Вам удобно, Редактор?

— Как собаке на жирафе.

— Я хотел раму обмотать детским одеяльцем, но времени не хватило. Сейчас будет асфальт, поедем гладко.

— Я беспокоюсь, Бытруд. На мой взгляд, Уморникова при прощании слишком разыгралась.

— Пожалуйста, думайте о приятном. Еще два километра, и остановка. За Уморникову я ручаюсь. Сердце золотое, а голова на чистых рубинах.

На лавочке под козырьком остановки храпел какой-то забулдыга.

— Покурить бы, — сказал я и соскочил с рамы. Запускаю руку в карман, в одном — носовой платок, в другом — мятные лепешки. Снова сую руку, и снова только леденцы.

Бытруд был на седьмом небе.

— Такие у нас люди, и такая у нас Уморничанка! Обо всем помнит! Угощайтесь моими, Редактор.

Мы прогуливались невдалеке от навеса, беседуя о событиях минувшей ночи, о талантах истинных и талантах мнимых, а также о том, встретимся ли мы в суде как свидетели по известному делу. Да и когда?

Разговор прервал забулдыга.

— Наконец-то кто-то знакомый! Наконец-то есть перед кем поплакаться! Выбросила меня из экипажа прямо на ходу, меня, который не жалел для нее сердца и кнута не жалел. Добрый день, Бытруд, а где Редактор? Голову даю на отсечение, что слышал голос этого писаки. Во сне? Исключено!

— Вы сами видите, Арагац.

— Еще, кажется, трубку потерял… А ты, щенок, по какому праву с папиросой? Харцер с папиросой в такую пору? Бытруд, вы злоупотребляете… — Ротмистр заколебался. — Ну, этим, чем нельзя злоупотреблять.

— Я дал ему только подержать.

— Конечно, вранье, но сносное. Подойди, щенок, ближе, прочитай мне какой-нибудь хороший стишок.

— Расскажи, внучок. — Бытруд погладил меня по шевелюре. — Говори, а то это плохо кончится.

Донна-прелесть едет лесом,

В свадебном она уборе,

А наймиты злого гранда

Ждут ее на косогоре.

Ротмистр был не в восторге. Буркнул: «Так себе стишок, никудышный», — а потом вдруг схватил меня за харцерский пояс.

— Признайся, сопля, ты переодетый Редактор!

— На вашем месте я оставил бы ребенка в покое, — вступился Бытруд таким тоном, что солдафон отступил на шаг.

— Где моя трубка? — Он снова шарил по карманам.

— Вы отходили?

— Ах, да, конечно.

— На ту сторону шоссе? На эту? Ну, так вперед, искать. Редактор, пора… — Бытруд подал мне рюкзак, а я не мешкая вскочил на насыпь с противоположной стороны шоссе, потому что мундирчик уже трещал по швам и нельзя было терять ни минуты.

Я переоделся, прежде чем Ротмистр нашел трубку.

— Благодарю, Бытруд, благодарю! Есть трубочка, есть! — Он выбрался из подлеска на шоссе и выпучил глаза…

— Редактор? Приветствую и целую ручки!

— Не целуй, не целуй… — Бытруд возражал. Меня тоже Ротмистр выводил из равновесия. Лодырь и есть лодырь, но не круглый дурень. Потому что, пожалуйста, пыхнул дымом и спросил:

— Это вы стишок читали?

— Предположим.

— Отвечу более подходящим:

Ангельской ближе душа в человеческом теле,

Коль грустная, теша других, дарует веселье.

Я ему, однако, побрешу. Это уже становится невыносимым.

— Был внучек, стал Редактор. Если дети будут подрастать в таком темпе, на них не напасешься. И прошу нас, взрослых, не обвинять. Слыхать автобус. Самый сердечный привет.

Подъехало такси с одним свободным местом.

— Вы были первым.

Ротмистр поблагодарил и тотчас сел.

— Автобус застрял, — крикнул, отъезжая, таксист. — Ждать нечего.

Я уехал трейлером-холодильником.

— Вы со свадьбы? Да больно потрепаны. Пожалуйста, говорите подольше, кофе кончился, еду сквозь сон.

— Вы возили когда-то старый трактир для некоего Сальвы?

— Я не левак. Вылазь или смени пластинку.

Я сменил тему и в распрекрасном согласии мы добрались до места.

— И это не басни? — водитель внимательно приглядывался ко мне.

— А разве я похож на баснописца?

— Вообще-то нет. Ну, здоровья и благоденствия, черт возьми, досталось же вам.

Перевела М. Шилина.

Примечания

1

Донаце — благотворительный завтрак.

2

Берек — вид вальса.

3

Оберек — польский народный танец.

4

Не так ли? (франц.).

5

Корсо — карнавальное шествие украшенных цветами экипажей (главным образом в Италии и на юге Франции) (итал.).

6

О мосты и шоссе! Дерьмо на дерьме! (франц.).

Content

Калейдоскоп

МОЖНО ЛИ НЕ СТАТЬ КАРПОМ, ИЛИ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О СТАНИСЛАВЕ ЗЕЛИНСКОМ

КАЛЕЙДОСКОП

РЕЗИНКИ

ТРАНСПОРТНАЯ АФЕРА

У ДЕСКУРОВ

АДМИРАЛ

МОЛОЧНАЯ КУЛЬТУРА

ХУБА-ХВАТ

ДВЕРИ

ХОББИ

КОВЫ-КОВОНЬКИ

ВЕТЕРАНЫ

КАРНАВАЛ

КОРСО В НАУСЕОСЕ

СНЫ ПРИ ФУМАРОЛЕ

ГАПАКС

МЕЛЬБА VII

ПОВИДЛО АРХИТАСА

КОРЧМА

ПОЛНОЛУНИЕ

Примечания