ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

У входа в метро Степняк резко остановился. Наклон головы, выдвинутая вперед нога еще сохраняли стремительность движения, но на лице уже проступала рассеянность. Люди, спеша пройти, огибали его справа и слева. Кто-то раздраженно буркнул:

— Отошли бы, товарищ, в сторону!

Все с тем же рассеянным выражением лица, он послушно шагнул вправо и, расправляя широкие плечи, сунул руку во внутренний карман добротной полковничьей шинели. Рука нащупала корочку новенького, хрустящего паспорта. Повинуясь чувствам, которые сам не мог бы определить, Степняк вынул этот только что полученный паспорт и раскрыл его на первой странице. Все выглядело так, как он запомнил: в графе «действителен по…» значилось выписанное аккуратным казенным почерком: «Бессрочный». Дальше шли фамилия, имя, отчество: «Степняк Илья Васильевич». Время и место рождения, номер, его собственная, чуть менее упрямая, чем обычно, подпись.

Двадцать пять лет не держал он в руках паспорта, своего паспорта. Двадцать пять лет, с 1934 года, шинель, китель и погоны заменяли Степняку удостоверение личности. Впрочем, и погоны, и китель, и добротная полковничья шинель появились позже. Сначала была гимнастерка с четырьмя кубиками на петлицах и звание — младший врач полка.

Тогда, двадцать пять лет назад, Степняк, призванный в кадры из молодого, но, пожалуй, самого популярного в ту пору среди советских людей города Магнитогорска, с трудом привыкал к новой для него армейской жизни. Во всяком случае, пустячная неприятность, с которой началась эта жизнь, запомнилась навеки. Облачившись в только что полученное обмундирование, он шел по плацу с папиросой в зубах и ловко, как ему самому казалось, откозырял повстречавшемуся комиссару полка. Но тот, не отвечая на приветствие, негромко скомандовал: «Повторите!» Степняк оглянулся. На всем огромном плацу, кроме их двоих, никого не было, — значит, команда относилась к нему. Он отошел, как полагалось, на шесть шагов и снова поднес руку к шапке. Комиссар покачал головой: «Еще раз, товарищ младший врач!» Недоумевая и чувствуя себя оскорбленным, Степняк снова повторил движение. Комиссар холодно смотрел на него: «Плохо, товарищ младший врач! Старших по званию с папиросой в зубах не приветствуют». Степняк с бешенством отшвырнул папиросу и, печатая шаг, снова подошел к комиссару. Тот неторопливо ответил на приветствие и вдруг, доверительно улыбнувшись, взял Степняка за лацкан шинели: «И не злитесь. Это начало дисциплины. Скоро сами поймете…»

Да, скоро он понял. Начальники о нем говорили одобрительно: «Военная косточка!» Но и подчиненные не жаловались — он был справедлив. А дисциплину требовал: без этого не было бы в войну тех сортировочных госпиталей, которые он создал в немыслимых, казалось, условиях и которые пропускали по шесть — десять тысяч раненых в сутки, не было бы сотен тысяч спасенных жизней. Не было бы льстившей ему славы: «Поручи Степняку — он у самого черта хвост вырвет!» Не было бы всей прожитой жизни. Только вот Надя… Надя в иные горькие минуты умела с таким насмешливым превосходством произнести: «Солдафон!», что у него, уже седого человека, сердце исходило обидой и бессильным гневом, как тогда, на плацу, в первый день армейской жизни.

Надя… Ох, черт возьми, он же обещал не задерживаться! Гости званы к обеду и, вероятно, уже пришли, и Надя, преувеличенно вздыхая, должно быть, говорит: «Ну, вы же знаете Илью! Обнимается с начальником паспортного стола, потому что тот лежал у нас в госпитале… И хорошо еще, если действительно лежал, а скорее всего просто слышал от кого-то о докторе Степняке…»

Засунув паспорт обратно в карман, Степняк торопливо шагнул к дверям метро. Его обдало теплой струей воздуха. Смотри-ка, значит, наступила настоящая осень?

Гостей — своего бывшего генерала и его молоденькую, подчеркнуто оживленную жену Майю — Степняк встретил возле подъезда и по-мальчишески обрадовался: «Обойдется без нотаций!»

Маленькая передняя сразу наполнилась шумом голосов. Майя весело рассказывала, как они чуть не заблудились и тут видят — «вообрази, Надюша!» — шагает Илья Васильевич, да так, словно за ним гонятся фашистские танки.

Надя вдруг посерьезнела и, вздернув подбородок, вызывающе сказала:

— А танки, Маечка, штука очень страшная. От них не хочешь, да побежишь. Но Илья, между прочим, не бегал!

Степняк удивленно скосил глаза на жену. Давно, очень давно, наверное, с тех самых пор, когда им обоим и порознь и, главное, вместе случалось укрывать раненых от фашистских обстрелов, не слышал он таких ноток в голосе Нади. Ему захотелось дотронуться до Надиной руки, но он стеснялся быть ласковым на людях, да и хорошая минута прошла — Надя уже отгородилась от него своей обычной насмешливой болтовней, которая поднимала в Степняке желание сказать грубость. Подавляя это неуместное желание, Илья Васильевич вслед за гостями вошел в столовую.

2

Три дня спокойной, бездельной жизни. Той самой жизни, о которой в горькие часы неудач, обид, несправедливых начальственных окриков (чего только не бывало за годы службы!) Степняк с угрозой думал: «Ну, погодите, выйду на пенсию!..» И вот — вышел. Дослужился. Демобилизован. В сорок девять лет от роду, полный сил, энергии, во всеоружии огромного накопленного опыта — свободен и волен располагать собою как угодно. Хочешь спать — спи хоть целый день. Хочешь читать — читай с утра до ночи. А сколько книг оставлялось до этого блаженного часа… Сколько неувиденных спектаклей, кинофильмов, неисхоженных музеев… Сколько обещанных Петушку загородных прогулок: «Вот выйдет твой отец на пенсию — нагуляемся, брат, всюду!..»

Три дня, три огромных пустых дня, за которые с неумолимой ясностью установлено, что каждый человек в доме имеет свои обязательные и неотложные дела. Каждый — кроме него, Степняка. Даже Петушок, Петруха, Петька, одиннадцатилетний круглолицый сынишка со своими бесконечными: «Папка, а почему?», «Папка, а ты знаешь…» В восемь утра Петушок отправляется в школу. В час тридцать возвращается, переполненный впечатлениями, которые начинает выкладывать, еще не сняв ранца, не расстегнув пальто, озабоченный единственно тем, чтоб были слушатели. Лучший слушатель — Неонила Кузьминична, работница, живущая в доме с незапамятных времен (Степняк видел, как еще в госпитале Надя получала от нее аккуратно свернутые треугольничком письма). Неонила Кузьминична пришла в дом, когда Надя сама училась в школе. И так же, вероятно, слушала Надины торопливые рассказы о том, что сегодня вызывали Таню или Катюшу, а они — вообрази, Нилушка! — ничегошеньки… ну, ни единого словечка не знали… Теперь Петушок рассказывает о своих приятелях: «А он ка-ак даст! А тут сам директор… Понимаешь, Нилушка?» И Неонила Кузьминична мерно кивает седой, туго повязанной платком головой: «Понимаю, понимаю, Петенька… Шутка ли — дирехтор! Да ты с хлебом, с хлебом суп ешь, без хлеба никакой сытости!»

Степняк называет Неонилу Кузьминичну только по имени-отчеству. И того же требует от сына. Но Петушок удивленно таращит свои глаза-пуговки: «Нилушку — по отчеству? Разве она чужая?»

Обедает Петушок на кухне, и пока он, захлебываясь собственными рассказами, уписывает первое, второе и третье, Неонила Кузьминична успевает закончить готовку для «взрослых». «Взрослые» — это, во-первых, Надя, во-вторых, сам Степняк, в-третьих, теща, Варвара Семеновна. Все они обедают в разное время, и Неонила Кузьминична считает, что это непорядок. Только по воскресеньям семья собирается за столом вместе, и каждый раз Неонила Кузьминична во всеуслышание объявляет:

— Слава те господи, хоть по-людски отобедаем!

Впрочем, и воскресные дни приносят Неониле Кузьминичне огорчения: то Степняк с Петушком, отправившись с утра в Химки, в музей или в Кремль, запоздают к обеду; то Варвару Семеновну вызовут на работу — тяжелые роды, без старшего гинеколога не обойтись; то Надя позвонит, что она с Маечкой задержалась в ателье на примерке и лучше всего ее не ждать. А теперь, когда Степняк дома, Неонила Кузьминична никак не может войти в новый ритм жизни. Правда, Петушок и Варвара Семеновна по-прежнему с самого утра уходят из дому, да и Надя то и дело убегает в магазины («Надо же подыскать для Ильи приличную одежку!»), но сам Илья Васильевич тоскливо слоняется из комнаты в кухню, поглядывая на часы и донимая Неонилу Кузьминичну странными вопросами:

— А с каких это пор у нас на окнах появились шелковые занавески? Я что-то раньше не замечал…

Или:

— Куда девались фронтовые фотографии, которые висели над моей тахтой?

А шелковые занавески Наденька купила еще в прошлом году, когда Степняк был в санатории. И фотографии тогда же сняла, — ремонт делали, вот и сняла. И не повесила больше: жаль, дескать, новые обои дырявить… Удивительный человек Илья Васильевич — неужто за целый-то год не разглядел, что занавески новые? А впрочем, что он, что Варвара Семеновна — оба по дому ходят как потерянные. На работе, небось, пропади какая-нибудь нестоящая иголка от шприца — мигом заметят. А дома — безглазые.

Варвара Семеновна — та сроду такая. Выдаст деньги на хозяйство — и все:

— Сама, сама, Нилушка, ты хозяйка, ты и командуй.

Наденька — та нет, та в покойного папашу, самостоятельная женщина. Как вернулась с войны, так и принялась вить гнездо. Конечно, намыкалась по этим всяким землянкам да палаткам, к теплу потянуло. Ну, к тому же в Германии побыла, насмотрелась, как у этих немецких фрау все запасено да рассчитано. Бывало, станет рассказывать — даже поверить трудно: на кухнях у них, говорит, для всего белые банки с крышками, и на каждой банке написано: «соль», «перец», «сахар», «крупа» и другое разное. И банки стоят по росту, как солдаты, — слева самая высокая, справа самая маленькая. Сперва Неониле Кузьминичне понравилось: порядок! А пораздумала на досуге — и даже сплюнула: «Тьфу пропасть! Значит, и банку переставить не смей? Скукотища!»

Степняк тоже был в Германии, они с Надеждой и вернулись вместе. Степняк — тот совсем про другое рассказывал: как на этом ихнем рейхстаге наши солдаты мелом расписывались и еще как один немец к нам в лазарет попал. Офицер, что ли, какой, сильно раненный. Нужно ему кровь переливать, совсем помирает. Губы, говорит Степняк, синие, лицо желтое, еле языком ворочает, а трепыхается: только, мол, смотрите, не еврейскую переливайте! Вот до чего, дурак, запуганный, уже и война кончилась, уже и Гитлер на том свете, а все еще боится…

Неонила Кузьминична долго присматривалась к Степняку. Ничего мужчина, собою видный и хозяйственный. Это она сразу определила. В ванной кран с каких пор подтекал, а Илья Васильевич мигом исправил. Опять же — как он сапоги свои чистит. Полковник, а не гордый. И все: «Наденька, Надюша…» А Наденька знай себе командует: «Илья, так не едят, надо мясо кусочками, постепенно отрезать…» Или: «Илья, ты опять читаешь за обедом?» А он — ничего, отмалчивается. Другой бы, поди, гаркнул как следует. Ну, ясное дело, Наденька перед ним вовсе молодая — ей и сейчас сорока нет, а ему к пятидесяти идет. Когда они там, на войне, встретились, просто сказать — девчонка была. Но это даже правильно, чтоб мужчина постарше жены был. Одно не нравилось Неониле Кузьминичне — второженец. На второй женат. Первая, говорят, учителка, дочку от него имеет, взрослую уже. Подробностей Неонила Кузьминична толком не знает: Наденька до сих пор про его первую семью слышать не может. Она и с малолетства такая ревнивая была: стоило Нилушке какую из ее подружек похвалить — покраснеет вся, глаза свои круглые вылупит: «Не смей хвалить, она дура!» И больше той подружке ходу в дом нету. Варвара Семеновна сердится, бывало: «Этакая, скажет, собственница! В кого, спрашивается?» А Надя вскинет голову: «Ну и собственница, ну и ладно, — кому какое дело?»

Теперь, видишь, мужа совсем затуркала. Мало того, что о бывшей жене не позволяет словом обмолвиться, — дочку и ту не велит вспоминать.

Чуть чего не поладят — сейчас: «Может быть, хочешь назад вернуться? Пожалуйста, не задерживаю…» А куда, спросите, назад? Жена та — Варвара Семеновна рассказывала — давно опять замужем, да и дочка будто тоже уже обкрутилась. Степняк ей деньги посылал каждый месяц аккуратно, пока она высшее учение не кончила. Про это Надя не спорила. «Алименты, говорит, обязан платить, а раз ушел, то нечего, мол, оглядываться. И встречаться не смей!» А Нилушка один раз ехала через Пушкинскую площадь на троллейбусе и видит — под часами Степняк стоит, кого-то поджидает. Ну, вышла на остановке и не стерпела, до смерти захотелось посмотреть, кого это он там выглядывает. Только подошла, а к нему какая-то девушка бежит: «Папка, папка, прости, что опоздала, — у меня урок показательный был…» Ну, Нилушка, конечно, отошла тихо-спокойно и дома одной Варваре Семеновне рассказала. А та отвечает: «И очень правильно, что встречается. Нечего Надиным капризам потакать. И не вздумай, пожалуйста, ей сболтнуть — она из-за такой ерунды может человека загрызть».

Нилушка и сама знает, что Наденька крученая-верченая, — словечка не обронила. Одно жаль: не рассмотрела как следует девчонку эту. Видела — высокая, в отца, на голове вязаный колпак, волосы густые, так и торчат во все стороны. А лица не разглядела. Должна быть красивая, если в Илью Васильевича.

Вот уже четвертый день Илья Васильевич дома — и места себе не находит. Привык с утра до ночи работать, а теперь только и дел, что Наденькины команды слушать: «Едем костюм примерять» или: «Ты так и намерен в шинели ходить? Не надоело?» А он, должно, и в самом деле привык. Надел новый костюм — галстук повязать не умеет и жалуется, что в полуботинках холодно, то ли дело сапоги… Да скучно ему по магазинам бегать, это женская утеха, мужчине дело в руки дай. Какой он, прости господи, пенсионер! В самом соку мужчина! Вот как буфет передвигал — будто на колесиках. Это когда для Петеньки пианино привезли, так ставить негде было. А пианино напрокат взяли, музыке решили обучать. Илья Васильевич спорил: «Ну к чему это мальчишке?» А Надю аж в краску кинуло. «Откуда ты знаешь, может, у нас растет второй Ваня Клибг… Клиб…» В общем, какой-то там Ваня. И недели не прошло — пианино раздобыла. Уж если Надежда чего захочет, так быть по сему! Да не в музыке дело, а в том, как Илья Васильевич мебель переставлял. Залюбоваться можно! И такому мужчине сложа руки на пенсии сидеть?.. Нет, тут уж, сколько Наденька ни командуй, а не усидит. Нипочем не усидит!

И, словно в подтверждение раздумий Неонилы Кузьминичны, Степняк в шинели, в зеркально начищенных сапогах, с фуражкой в руке появляется на пороге кухни.

— Передайте Надежде Петровне, что я не дождался ее звонка и ушел до делам, — говорит он, щелчком смахивая с фуражки невидимую пылинку.

3

А ведь, по совести говоря, дел никаких нет. Степняк привычным крупным шагом идет по улице и с обостренным вниманием разглядывает встречных. Вот человек, который явно спешит, — взглянул с досадой на часы. И тот, в незастегнутом демисезонном пальто, который под самым носом у мчащейся машины пересекает мостовую. И эта, курносая, с книгами под мышкой, шагает так торопливо, что кажется, еще чуть-чуть — и она просто побежит… Опаздывает, очевидно. Все идут, спешат, стремятся куда-то. Только один он, Степняк Илья Васильевич, вчерашний полковник, вчерашний начальник госпиталя, вчерашний хирург, гуляет без дела.

«Стоп! — говорит себе Степняк. — Что за паника? Почему вдруг такие жалкие слова: вчерашний главврач, вчерашний хирург… ну ладно, полковник действительно вчерашний… Но — хирург? И главное — почему такое пренебрежение к собственным грандиозным планам: вот освобожусь, прочту и то, и это, и третье, обойду все музеи… Стыдно сказать — в Третьяковке не был лет… черт его знает сколько лет. Кажется, с возвращения из Германии. А в Музее изобразительных искусств? Да просто в кино не выберусь, пока Надя не объявит, что билеты куплены. Срам, позор, интеллигентный человек называется!»

Но ни в музей, ни в кино, ни в театр не хочется. Когда был занят по горло, когда возвращался домой, еле держась на ногах от усталости, хотелось до слез. С завистью говорил: «Люди все успевают, а я…» Мечтал об отпускном месяце: «Вот наверстаю». И отпускной месяц пролетал с такой непостижимой быстротой, как будто в нем не тридцать дней, а тридцать минут. А теперь, совершенно свободный, вольный наверстывать все упущенное, — раскапризничался, как истеричная девица. И то не мило, и это… За три с половиной дня дошел до истерики. Безобразие! Распустился окончательно!

Степняк решает начать с Третьяковки. Он даже идет к остановке троллейбуса, встает в очередь и старается припомнить картины, знакомые с детства. Но когда троллейбус подходит — полупустой, садись и поезжай! — Степняк вдруг отодвигает левый обшлаг шинели. Половина четвертого… А до которого часа вообще открыта Третьяковка? И почему идти туда в одиночестве, если обещал Петушку сходить с ним вместе в воскресенье? Троллейбус трогается, и Степняк ловит удивленный взгляд кондукторши: «Что же вы, гражданин?»

Ну ладно, в Третьяковку он пойдет в воскресенье с Петушком. А сейчас куда? Может быть, пройтись по книжным магазинам? Отличная мысль! В Москве их достаточно. На улице Горького, например… Впрочем, это слишком близко. Есть на Кировской, на Кузнецком. Ага, на Кузнецком! Там даже несколько… Приближается троллейбус, и на этот раз Степняк вскакивает на подножку с той деловитой поспешностью, которая отличает большинство москвичей. Вот как преображается человек, когда у него есть цель. Пусть самая маленькая, но определенная, точная цель.

Позвольте, а где же кондукторша? У Степняка отличный рост, он еще не забыл своих мерок — сто восемьдесят семь сантиметров роста, и, если бы не широкие, хорошо развернутые плечи, он казался бы очень высоким. В любой толпе он без усилия смотрит поверх голов. В кино сидящие сзади всегда просят его хотя бы фуражку снять. Но здесь, в троллейбусе, где и людей-то не очень много, кондукторши Степняк не видит.

— А где кондуктор? — удивленно спрашивает он, и тотчас со всех сторон ему охотно и оживленно принимаются объяснять. На этой линии пустили экспериментальные троллейбусы без кондуктора. Граждане сами платят, сами берут билеты. Вон там, видите? Так сказать, самообслуживание. А если у вас нет мелочи, кооперируйтесь с кем-нибудь. Билет стоит сорок копеек. Если у вас есть рубль, а у вашего напарника есть мелочь, он даст вам шесть гривен и заплатит за вас и за себя…

Пока Степняк роется по карманам, пока он отыскивает два двугривенных и опускает их в прорезь ящичка, все с любопытством следят за ним. Какая-то старушка снисходительно бормочет: «Приезжий, наверно?» И Степняк в самом деле чувствует себя в родном городе чуть-чуть чужим: уж очень редко приходилось ему за последние годы пользоваться городским транспортом. Привык, товарищ бывший полковник, к санитарной «легковушке» с красным крестом на лбу кузова!

В гражданских… ну, в общем в районных и городских больницах главврача называют коротко — главный. В госпитале его — он это знал — за глаза звали «Папаша». А как бы, интересно, его окрестили в больнице?

Пока Степняк уносится мыслями в воображаемую больницу, где, в сопровождении свиты ординаторов и сестер, он совершает традиционный утренний обход отделений, троллейбус то бежит, то останавливается, пневматическое устройство дверей действует безотказно и пассажиры сменяются. Кажется, кроме той старушки, которая приняла его за приезжего, уже никого не осталось… Степняк бросает взгляд в окно и изумленно произносит вслух:

— Позвольте, а как же мы попадем на Петровку? Мы же…

И тут снова хор голосов поспешно объясняет ему, что маршрут с первого числа изменен и этот троллейбус идет прямо от Манежа вверх, к площади Дзержинского, а затем на площадь Ногина! Степняк тихонько чертыхается, а старушка опять бормочет что-то насчет командировочных, которые все торопятся, торопятся, а сами толком ничего не спросят… Степняк, не слушая ее, пробирается к выходу. Вот балда, в самом деле! Уехал черт знает куда! И еще встали стеной, не дают пройти.

— Да не волнуйтесь, товарищ военный, тут все выходят — конечная остановка. Это же короткий маршрут — на площади Ногина кольцо.

Степняк выходит вместе с другими, все еще злясь на самого себя. Что теперь делать? Идти пешком? Или в самом деле робким голосом приезжего спрашивать у встречных-поперечных, как лучше проехать на Кузнецкий? Чтобы погасить раздражение, он достает из кармана непочатую коробку «Казбека» и закуривает. Этому он выучился на войне закуривать на любом ветру. Два человека обходят его, один — справа, другой — слева, и тот, что постарше, продолжая разговор, решительно объявляет:

— …сейчас прямо в горком, к Задорожному. Ну а если и он не поможет, тогда — в ЦК.

Задорожный! Случайно долетевшая фамилия словно обжигает Степняка. Вот с кем непременно нужно повидаться! Шутка ли — целых четырнадцать лет не видел он своего комиссара. И не то чтобы не хотелось встречаться или забыл товарища, а так по-дурацки складывались обстоятельства. Разбросала жизнь в разные стороны. Степняк сначала оставался в Германии, а Задорожный демобилизовался довольно быстро и уехал. Он же не кадровый был. До войны, если память не изменяет, где-то в Подмосковье работал в райкоме комсомола, туда же и вернулся. Первое время писал, но, нечего греха таить, Степняк отвечал не сразу, не любитель он отвечать на письма. Так и оборвалась ниточка. Теперь Задорожный в Москве, в горкоме партии. Заведует каким-то отделом. И вот уже люди надеются на его помощь. Ну что ж, если дело правое, Сергей поможет. Человек настойчивый, решительный и справедливый. В общем и человек и товарищ верный. Как он не вспомнил о Задорожном раньше? Нет, непременно, непременно надо увидеться!

Степняк вдруг снова оттягивает левый рукав шинели. Десять минут пятого… А что, если вот сейчас, не откладывая, пойти в горком? Это же здесь, рядом, в двух шагах. То-то удивится Сергей Митрофанович! И — обрадуется. Должен обрадоваться. У них, у фронтовиков, всегда так — можно не встречаться годами, а сойдутся и начинают: «А помнишь?.. А помнишь?..» Слава те господи, у них есть что вспомнить. Четыре года вместе. Четыре года войны. И отступали, было дело, и наступали. Да, наступали. До самого Берлина. И всегда, везде, всюду — комиссар Сергей Задорожный! Взять хоть ту бомбежку, когда их прямо в операционной накрыло: аппарат для переливания крови вдребезги, только стекла брызнули, палатка ходуном ходит, а Задорожный раненому кричит: «Держись, браток, держись, сейчас кончится!..» Зря кричал: все равно тот солдат выжить не мог, даже если бы аппарат не разбило…

А позже, на подступах к Восточной Пруссии, когда Алешенька, их с Надей первенец, родившийся там же, в госпитале, заболел… Никто как Задорожный доставал для Алеши противодифтерийную сыворотку… Да поздно было. Там они с Надей и схоронили шестимесячного сынишку на солдатском кладбище. Теперь, должно быть, и не найти той могилки. Столько времени… Петушку уже двенадцатый пошел, а он родился в мирное время, в Москве, в родильном доме у Варвары Семеновны. Задорожный, наверно, о Петушке и не знает: к тому времени их переписка совсем заглохла. А сам-то он, интересно, женился? И что он сделал с той девчушкой, которую подобрал чуть не в день отъезда?.. Кто-то принес эту крохотулю к дверям госпиталя, когда они стояли под Берлином. Худенькая, сморщенная, как обезьянка. Завернутая в тряпки. И записка: «Мать этой девочки белоруска, умерла от истощения в лагере. Девочку зовут Кира, ей восемь месяцев. Отец, по словам матери, партизанил и был убит, а ее тогда же схватили и отправили в лагерь. Мы, женщины, скрывали и подкармливали ребенка, теперь нас освободили союзные войска. Едем до дому, а есть ли этот дом — и сами не знаем. Ребенка больше держать не можем, отправьте Киру в детдом. Бывшие несчастные узницы и рабыни».

Задорожный первый наткнулся на этот писклявый комочек. Принес, помнится, в кабинетик к Степняку. Надя прибежала, заплакала, — наверное, Алешку вспомнила. Потом другие сестры и врачи подоспели. Ну, вымыли, конечно, накормили. И не такое в те годы случалось. А у Задорожного уже и литер был выписан. Он все ходил по коридору, притихший, задумчивый. Потом говорит: «Я ее с собой в Россию заберу. Что вам тут с ней делать?» Кто-то отговаривал: «Не довезете! Виданное ли дело — холостой мужчина с грудным ребенком…» А Сергей Митрофанович тихо сказал: «Виданное ли дело — такую войну выиграть? Выиграли. И девочку довезу».

И увез. Собирали их всем госпиталем. Советов надавали не меньше, чем подарков девчонке. А подарков было столько, что хоть на грузовике тащи. Потом прислал письмо: «Киру довез, она так быстро поправляется, что вы бы ее не узнали. Закаленная девица!» Интересно, знает ли он о ее судьбе теперь? Или свои дети пошли, не до нее?.. Вот так и теряем людей…

В «предбаннике», как непочтительно называл Степняк все начальственные приемные, гладко причесанная девушка вежливо осведомилась:

— По вызову? Из какой организации?

Степняк неизвестно почему окрысился.

— Не из какой. От себя лично. Степняк, Степняк, Илья Васильевич. Степ-няк! — раздельно повторил он и зачем-то добавил: — Скажите — «Папаша».

Девушка переспросила с еле уловимой насмешечкой: «Папаша?» — и Степняку сразу стало жарко.

— Это у нас в госпитале так называли… — начал он, но девушка, не слушая, ушла в кабинет.

В приемной молчаливо ожидали своей очереди несколько человек. Стараясь не глядеть на них, Степняк привычным движением проверил, все ли пуговицы кителя застегнуты. Девушка вышла и с прежней вежливостью сказала:

— Через две-три минуты… Только отпустит тех товарищей, с которыми разговаривает.

Кто-то в углу демонстративно вздохнул:

— Коли папаша пришел, сыновьям по шапке…

Девушка живо повернулась:

— Пожалуйста, извините Сергея Митрофановича, он просил объяснить: это фронтовой товарищ…

Но прошло и пять и десять минут, а из кабинета никто не выходил. Степняк с трудом сдерживал раздражение. «И с чего это я взял, что он обрадуется? Надо было хоть по телефону сговориться. Уйти, что ли?»

Но именно в тот момент, когда Степняк окончательно решил уйти, двери распахнулись и на пороге появились те двое, которые обогнали Степняка на улице. Он узнал их сразу, хотя теперь они были без пальто и шапок: он узнал старшего по возбужденному и чуть хрипловатому голосу, а потом и обоих по удивленно-радостным лицам, какие бывают у людей, готовившихся к долгим препирательствам и неожиданно быстро добившихся своей цели. «И у этих цель, — смутно подумал Степняк, — а я зачем пришел?» Но тут его мысли перебила знакомая торжественно-шутливая интонация Задорожного:

— Пожалуйста, папенька!

Задорожный, с улыбкой глядя на Степняка, широко распахнул обе створки своей двери. Лицо его на мгновение показалось Степняку совсем чужим, не тем, которое он так хорошо помнил, — округлившееся и все-таки очень постаревшее лицо с высокими залысинками, с веселыми щелочками глаз, с усами, которых никогда прежде Задорожный не отпускал.

И сине-серый в мельчайшую клеточку костюм, и узел нарядного в темно-красную полоску галстука — все было таким незнакомым, что Степняк даже отшатнулся внутренне. Но интонации Задорожного остались прежними.

Все еще стоя в дверях, он перевел глаза со Степняка на тех, кто ожидал в приемной, и, не то извиняясь, не то объясняя, сказал:

— Четырнадцать лет, с самой демобилизации, не видались, а всю войну проделали вместе…

И ожидавшие загудели, словно одобряя это откровенное нарушение очередности. Степняк шагнул вперед, поддаваясь возникшему полузабытому ощущению дружелюбия и взаимного доверия, которое в те далекие годы было главным в его отношениях с комиссаром, а Задорожный, отступая в кабинет, все повторял: «Рад, рад!» — и, захлопнув створки дверей, крепко обнял Степняка. Он был значительно ниже ростом, чем Илья Васильевич, но раздался в плечах, раздобрел, и рука его, которую взволнованно стиснул бывший «папенька», оказалась гораздо мягче, чем помнилось Степняку.

Потом они сидели на диване и оба одновременно говорили: «А помнишь?..», но при этом Задорожный как-то очень быстро и ловко расспросил обо всем существенном, что произошло за эти годы с Ильей Васильевичем: и о том, где работал, и о том, что они уже давно официально женаты с Надей, и что Надя не работает, а растит сына, и о том, наконец, что Степняк, демобилизовавшись, вышел на пенсию… Но тут Задорожный прервал расспросы и буквально покатился с хохоту:

— Ты? На пенсию! С ума сошел, честное слово! И что же, собираешься на бульварах в шашки играть? Или заведешь дачку с огородом, будешь клубнику разводить? Пенси-о-нер!

Он с такой насмешливостью произнес последнее слово, что Степняк немедленно разозлился и начал повторять все то, против чего всегда сам яростно спорил: поработал, дескать, — и довольно, и правительство, вероятно, лучше знает, зачем дает пенсии таким, как он, и, в конце концов, можно человеку когда-нибудь заняться чтением, ходить в театры и в музеи, и просто отдыхать, и делать то, на что никогда не хватало времени… Задорожный послушал-послушал и махнул рукой:

— Ладно, ладно, ты же сам во все эти сказки не веришь. Я на таких «отдыхающих» уже насмотрелся. И нечего с чужого голоса петь… Здоров, силен — как же ты без работы сможешь?

Степняк, уже остывая, хотел было признаться, что четыре дня отдыха показались ему невыносимо тягостными, но, перехватив взгляд Задорожного, брошенный на часы, опять помрачнел.

— Извини, Сергей Митрофанович, что задержал, — поднимаясь, сказал он и язвительно добавил: — Ты человек деловой, а я бездельник.

Задорожный язвительности как бы не заметил.

— Занятой, верно, люди там ждут, — подтвердил он, мотнув подбородком в сторону двери, — но только разговор наш мы не кончили. Есть у тебя телефон?

Он тоже встал с дивана и подошел к своему большому письменному столу.

— Телефон есть… — нехотя сказал Степняк.

— Дай-ка номер, — Задорожный раскрутил вечную ручку. — Надо же тебя с женой и дочкой познакомить.

Степняку вдруг стало стыдно: ворвался без предупреждения, добрых полчаса рассказывал о себе и словечка не спросил о том, как живет Задорожный. Тот угадал его смущение.

— Недавно женился. Два года с небольшим… А дочку ты знаешь. Помнишь ту девчурку, Киру?

— Неужели оставил у себя? Не сдал в детдом?! — изумляясь и опять всей душой отдавшись горячему чувству уважения, которое неизменно испытывал к своему комиссару, спросил Степняк.

Задорожный разглядывал кончик авторучки.

— Да, товарищ папенька, не отдал в детдом… Сначала всюду было переполнено, а потом… привык, что ли? В общем, не отдал — и все. Только вот что, Илья Васильевич, — резко сказал он, — будешь у меня дома — смотри, ни слова! И Надю предупреди. Моя дочь — и все. Мать ее погибла в войну. Так ей сказано, так и всем говорю… Ну кроме жены, конечно: та знает.

Степняку показалось, что Сергей Митрофанович не то вздохнул, не то проглотил что-то. Но через секунду это впечатление растаяло.

— Давай же свой телефон. — Задорожный повторил вслух названный номер и быстро записал его в единственном свободном уголке на страничке перекидного календаря. — Позвоню! — скупо пообещал он и протянул руку.

Пожимая эту мягкую руку, Степняк снова с досадой подумал: «Как же, позвонишь ты! Даже не вспомнишь, чей это номер!» И, расправляя плечи, вышел в приемную, недовольный собой, Задорожным и всем светом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В машине Бондаренко уселась по-хозяйски — рядом с шофером, предоставив Степняку устраиваться на заднем сиденье. Степняк вдруг поймал себя на мысли, что и он в своей машине неизменно усаживался впереди, с водителем, когда случалось ездить вместе с кем-нибудь по делам. И даже не по делам. А ведь, пожалуй, это не слишком вежливо: предоставлять сидящему сзади любоваться твоей спиной и этак барственно, через плечо, подавать короткие реплики. Поневоле короткие: не очень-то поговоришь с человеком, сидя к нему спиною. И откуда только взялась у нас эта снисходительно-начальническая манера поведения?

Но Таисия Павловна Бондаренко не дала Степняку довести до конца свою мысль. Тем чуть приподнятым, оживленным тоном, каким она вообще разговаривала с мужчинами, особенно с мужчинами высокими, статными, которые всегда нравились ей, Таисия Павловна вдруг заговорила, слегка повернувшись и поглядывая на Степняка в шоферское зеркальце:

— А Задорожный умница, что сосватал вас с нами, правда? Нельзя же допускать, чтоб товарищ с такой биографией, как ваша, сидел сложа руки.

— Биография обыкновенная, — хмуро отозвался Степняк, — а насчет рук… я еще не уверен, что подойду вам.

— То есть как — не уверен? — Таисия Павловна повернулась к Степняку. — Все решено и подписано! — она выразительно похлопала по коричневой кожаной папке, лежащей у нее на коленях. — Решено и подписано, и вы едете со мной в качестве главного врача, чтоб принять у строителей свою будущую больницу.

В самом деле, он ехал именно для этого и за этим. Все свершилось неожиданно и очень быстро. Задорожный, к изумлению Степняка, позвонил ему на следующий после их встречи день и без всяких предисловий заявил, что рекомендовал его такому-то райздраву на должность главного врача в больницу-новостройку.

— Это как раз для тебя, Илья Васильевич! — не давая Степняку опомниться, энергично и напористо говорил Задорожный. — Сейчас там одни стены. Ни людей, ни вещей. Все будешь делать сам и по-своему, — он подчеркнул последние слова и засмеялся. — Ты ведь еще не разлюбил делать по-своему?

Да, Задорожный знал, чем соблазнить Степняка. Степняк очень любил делать по-своему. Заканчивая разговор, Задорожный, словно поясняя что-то, сказал:

— Сейчас райздравом правит Бондаренко, заместительница Романа Юрьевича Гнатовича, не знаешь его? Стоящий дядька. Он в длительной командировке за границей. Послали руководителем одной врачебной делегации в малоразвитые страны. Бондаренко тоже, конечно, врач по образованию. Ну, а по характеру дама приятная во всех отношениях. Впрочем, сам увидишь… Она к таким, как ты, неравнодушна.

— Это как понимать?

— А очень просто. Любит людей с организаторской жилкой да еще с красивой биографией и хорошей внешностью.

— Ну, начинается! — Степняк разозлился. — И почему, вообще, ты за меня мою судьбу решаешь?

— Да потому, что знаю тебя, — спокойно ответил Задорожный.

Вот так это все случилось.

Домашние восприняли новость без всякой радости.

Надя, вскинув подбородок, насмешливо осведомилась:

— Значит, ради этого ты снял погоны?

Петушок обиженно допытывался:

— А как же в Третьяковку? И в Планетарий? И еще ты хотел сводить меня в Политехнический музей…

Варвара Семеновна пожала плечами:

— Я бы на вашем месте предпочла клинику.

И только на кухне Неонила Кузьминична проявила грубоватое сочувствие:

— Самостоятельный мужчина должон командовать. Новую-то больницу куда сподручнее на свой манер скроить!

2

А больницы не было. Были стены, окна, междуэтажные перекрытия, широкие коридоры и много дверей. Было здание, пахнущее олифой, известкой и сыростью, «коробка», как деловито и озабоченно называли его между собой строители. Чуть теплые трубы парового отопления не могли ни высушить, ни даже согреть эту четырехэтажную коробку. Температура не поднималась выше 8° по Цельсию.

Не снимая шинели, Степняк ходил по коридорам, распахивая одну за другой двери и дивясь тому, как непродуманно и безлико выстроено это здание, которое он в мыслях видел уже настоящей больницей, заполненной новейшим медицинским оборудованием, сверкающей белизной и никелем, светлой, красивой, удобной. Но именно об удобствах, о самых необходимых больничных удобствах, строители явно не задумывались. Все больше и больше хмурясь, Степняк старался не глядеть на неотступно следовавших за ним архитектора и прораба. Прораб, длинный, худой, в мешковатом желто-сером пальто, шел молча, не разжимая тонких губ. Архитектор, грузный и коренастый, в небрежно сдвинутой на затылок шляпе, с пестрым шарфом, кое-как замотанным вокруг шеи, тяжело дышал и все порывался сказать что-то, но Степняк притворялся, что не замечает его попыток. Все-таки, когда Степняк распахнул очередную дверь и через маленькую комнату вошел в большой зал, архитектор торжественно возвестил: «Операционная!»

И тут терпение Степняка лопнуло.

— А почему, собственно, вы решили, что этот сарай годится под операционную? — загремел он, оборачиваясь всем телом к своим спутникам. — Может быть, потому, что вот это напортачили?

Во всю длину одной из стен тянулись ребристые радиаторы отопления.

— Про антисептику ничего не слыхали? Специально не придумаешь такого прибежища для пыли! А то, что отсюда до лифта двести метров…

— Сто пятьдесят, — торопливо поправил архитектор.

— Сто пятьдесят! — возмущенно повторил Степняк. — Вот я вам простой аппендицит прооперирую, а потом поволоку вас на глазах у всех сто пятьдесят метров к лифту, — угодно?

— Так ведь на коляске… — неловко начал архитектор.

Степняк яростно взмахнул рукой:

— На ко-ля-ске! Это старые барыни на колясках ездили, товарищ архитектор, а в больницах каталки, понятно? Каталки! Черта лысого вы смыслите в больницах! И как только совести хватает браться за проектирование, когда ни уха ни рыла…

— А я и не проектировал, — вдруг спокойно сказал архитектор. — Я только привязывал проект больницы к типовому проекту школы. Напишите мне ваши замечания, в следующий раз учту…

— В следующий раз! — бешеным голосом закричал Степняк. — А теперь прикажете стены выламывать, да? Ведь у вас из приемного отделения в рентгеновский кабинет больной должен через третий этаж путешествовать, хотя, между прочим, и рентген и приемное отделение внизу. Прохода, видите ли, сделать не догадались! И выходит: вези человека на каталке в лифте на третий этаж, потом через все здание к другому лифту, потом спускай вниз… А вы за лифты поручитесь, что они не застрянут? А мусоропровод где? В ведрах, что ли, отбросы таскать сверху вниз? А водопровод! Воду вы подвели куда надо, я вас спрашиваю?

Вокруг Степняка и архитектора уже столпились все участники сдачи-приемки больницы.

— Ого, какой темперамент! — снисходительно, словно раскапризничавшемуся ребенку, сказала Бондаренко и улыбнулась ярко накрашенными губами. — Ну, товарищи, не будем терять времени, надо составить список недоделок…

— А кто подпишет акт приемки? — озабоченно спросил длинный прораб.

— Только не я! — Степняк рубанул правой рукой воздух.

— Горячка, горячка! — все еще улыбаясь, вздохнула Бондаренко. — Зачем так обострять вопросы? Война давно кончилась, и, я полагаю, тут сражаться не с кем. Строители устранят недоделки…

— В пределах возможного, — быстро вставил прораб.

— В пределах необходимого, — властно поправила Бондаренко и первая пошла к лифту.

В этот день Степняк неминуемо испортил бы отношения и со строителями и с Бондаренко, если бы не Лознякова. Он не сразу рассмотрел эту темноволосую, с легкой рыжинкой женщину. Она держалась чуть в стороне, незаметно и показалась ему совсем незначительной. Однако ее короткие замечания, когда составлялся список недоделок, были гораздо существеннее негодующих восклицаний Бондаренко, и в спорах со строителями она очень твердо отстаивала свое мнение. Степняк удивленно покосился, увидев в маленьких руках Лозняковой блокнот с перечнем тех самых строительных промахов, из-за которых он разбушевался наверху, у дверей операционной.

«Кто такая? И когда вообще она успела?..»

Бондаренко, словно прочитав его мысли, спохватилась.

— Да, я не познакомила вас, кажется? — сверкнув золотой коронкой, заулыбалась она. — Это же товарищ Лознякова, Юлия Даниловна, популярнейший человек в районе! Девять лет проработала участковым врачом. Но мы решили: больница-новостройка требует жертв. Лучшие силы вам отдаем!

— Вы терапевт? — спросил Степняк.

— Терапевт.

— И какой терапевт! Говорю вам, весь район завидует! — Бондаренко и вздохнула и руками развела, словно удивляясь собственной щедрости.

— Будет вам, Таисия Павловна! — поморщилась Лознякова.

— Все скромничаете! А сколько Гнатович уговаривал вас пойти главным? Но мое слово твердое: сказала — временно, и видите — не обманула. Действительный главный пожаловал!

Бондаренко сделала шутливо-торжественный жест в сторону Степняка и, стуча каблучками, заторопилась к строителям. Они стояли группкой в отдалении, о чем-то негромко переговаривались. Слышно было, как, едва подойдя к ним, Таисия Павловна заспорила с длинным прорабом.

— Выходит, я и дорогу вам перешел? — вполголоса, неловко пробормотал Степняк.

— Мне? Дорогу? — Лознякова тихонько засмеялась. — Да я «действительного главного» как спасителя ждала.

— Что так?

— Нет вкуса к административной работе. Люблю поближе к людям…

— Чего уж ближе — главврачом!

— Не всегда, — Лознякова не то поежилась, не то пожала плечами.

Разговаривая, она чуть запрокидывала голову, потому что была невысокого роста, и это движение показалось Степняку детски доверчивым. Так откидывал свою круглую головенку Петушок, делясь с отцом чем-нибудь важным.

Сейчас Юлия Даниловна настойчиво ловила взгляд Степняка. Он понял это и пристально посмотрел ей в глаза.

— Разве вы не считаете, что в работе главное — люди? — спросила Лознякова.

— Конечно.

— Ну вот, я и занималась тут подбором людей. Ничего, приходят понемногу. Только с сестрами и санитарками беда…

Степняк понимающе кивнул: сестер и санитарок всегда не хватает, это он хорошо знал.

— Я уж все больницы района обошла, чтоб поделились с новостройкой. Но кто же, согласитесь, отдаст опытную операционную сестру?

— Пусть Бондаренко прикажет.

— Прикажет? — губы Лозняковой насмешливо дрогнули. — Да ведь мы не в армии.

Она все еще стояла с запрокинутой головой. Степняк только сейчас рассмотрел на ее лице шрам, протянувшийся от правой брови через всю щеку к уголку рта. Шрам этот не уродовал Лознякову, но придавал особую характерность тонким и женственным чертам лица.

— Вы были на фронте?

— Была.

— Сестрой?

— Нет, почему? Врачом. Хирургом медсанбата.

— И после этого стали терапевтом?

Откровенное разочарование звучало в вопросе. Степняк хирургию предпочитал всему на свете.

Пришлось… — буднично сказала Лознякова. — Думала, что не сумею выстаивать полный операционный день на протезе.

Степняк внутренне охнул. В пустое, гулкое помещение, наполненное мирными запахами известки и олифы, залитое нежарким октябрьским солнцем, хлынула война со всей ее болью, кровью, непрерывным страданием, бессмыслицей смерти, обрывавшей каждоминутно тысячи молодых, непрожитых жизней. Все, что знал Степняк о войне, все, что испытал сам и что навеки отложилось в его памяти, разом вспыхнуло от простого ответа этой маленькой женщины с нежным и доверчивым лицом, пересеченным шрамом. «Пришлось! Пришлось! Пришлось!» — тупо повторял про себя Степняк, глядя куда-то поверх головы Лозняковой.

Пятнадцать лет прошло с окончания войны, а он все еще делил людей на фронтовиков и тыловиков. И хотя весь его нелегкий жизненный опыт говорил о том, что среди фронтовиков попадались и слабодушные и ничтожные, а среди тех, кто воевал за тысячи километров от переднего края, были истинные герои, он не мог не ощущать некоего фронтового братства с каждым, кто отведал окопной страды.

— Идемте же, товарищ главный, — услышал он вдруг негромкий голос Лозняковой, — Таисия Павловна давно зовет вас, не надо без толку нервировать начальство!

Он уловил насмешливую нотку за ровной интонацией своей собеседницы и с удовольствием подумал: «Эге, да ты вовсе не такая божья коровка, как выглядишь!»

3

На следующее утро, когда Степняк приехал в больницу, длинный прораб, еще более хмурый и молчаливый, чем накануне, командовал рабочими, которые пробивали в стене приемного отделения выход к рентгеновскому кабинету.

На втором и третьем этажах водопроводчики ставили дополнительные раковины и водосливы в тех местах, которые вчера показывал Степняк. Кирпичная пыль оседала на свежевыкрашенных подоконниках, и ожесточенный стук наполнял все здание.

Лознякова увела Степняка в отдаленную маленькую комнатку первого этажа, где можно было разговаривать не повышая голоса. В комнатке стоял простой канцелярский стол, три белые больничные табуретки и очень неказистый фанерный шкаф, запертый висячим замком.

— Временный кабинет врио главврача! — объявила Юлия Даниловна, приглашая Степняка сесть за стол. — Шинель снимать не рекомендую: выше восьми градусов, как вы вчера заметили, здесь не бывает.

— Почему?

— Истопники говорят, что плохой уголь.

— Истопники тоже временные?

— Нет, постоянные.

— А уголь?

— А уголь временный, какой удалось раздобыть у соседей. Райисполком обещает на днях завезти.

Степняк недоверчиво хмыкнул.

— А что вообще есть из оборудования?

Юлия Даниловна вздохнула:

— В основном — наряды на получение. Завхоз появился только позавчера, но он, понимаете, не совсем такой…

— Пьет, что ли?

— Нет, как раз не пьет. Застенчивый.

— Застенчивый?! — Степняк расхохотался. — Ну, знаете, застенчивых завхозов я что-то не встречал…

— И я, — серьезно подтвердила Юлия Даниловна. — А этот… Говорю ему: «Поезжайте прямо на завод, договоритесь о том-то и о том-то», — а он краснеет, мнется и отвечает: «Лучше уж вы сами договоритесь, а я, когда можно будет, привезу». Представляете себе?

Степняк окончательно развеселился:

— Так гнать его к черту! Затребуем другого.

— Затребуете? Где?

— Н-да… Привык, что в армии…

— А здесь не армия.

Он и не подозревал, как часто ему придется выслушивать эту спокойную фразу: «Здесь не армия». И странное дело — он покорно стихал даже в самые горячие минуты, едва Лознякова начинала свое: «Здесь…» Он даже научился шутливо перебивать ее: «…не армия, знаю, знаю!» Конечно, он знал это, но забывал на каждом шагу. Неприятные сюрпризы сыпались со всех сторон. Наряды на оборудование, выглядевшие так солидно в папках, аккуратно разложенных Лозняковой на полках фанерного шкафа, превращались в никчемные бумажки, едва их предъявляли в соответствующую инстанцию. Не только сложных и тонких медицинских приборов или инструментов, но даже кроватей, тумбочек, табуреток нужного образца не оказывалось в наличии, когда надо было их получать. «Застенчивый» завхоз оказался действительно скромным и непьющим молодым человеком, работавшим прежде штамповщиком на крупном заводе. Там по собственной оплошности он потерял руку — хотел обогнать товарища, не выполнил какого-то простейшего правила из инструкции по технике безопасности, и руку размозжило штампом. Когда его привезли в больницу, уже началось общее заражение крови, грозила гангрена. Хирурги спасли ему жизнь, но руку спасти не удалось. В больнице он, здоровый крепкий парень, впервые столкнулся с медициной-воительницей. До этого, как все молодые и здоровые люди, он считал, что врачи «все чего-то придираются» и что «работенка эта так себе, для очкариков». За месяцы, проведенные на больничной койке, прежние представления круто изменились. Размышляя над своей будущей судьбой (с одной рукой о штамповке и думать было нечего), он решил, что станет медиком. «Пусть пока хотя бы санитаром, — упрямо говорил он хирургу, который делал ему операцию. — У меня восемь классов образования, подготовлюсь и сдам на фельдшера…»

Хирург был человек душевный, паренек ему нравился, В один из посетительских дней он дождался матери своего больного и добрых два часа проговорил с ней в больничном саду. Мать плакала. Витенька два года учился в ремесленном училище и только-только стал на ноги. Были у нее еще младшие дети. Сама она работала уборщицей на почте. Главным кормильцем был Витенька. «Будет работать и учиться, — твердо сказал хирург. — Я его устрою».

Так Виктор Марочкин попал в больницу-новостройку завхозом. Застенчивым он был от природы, а искалеченная рука сделала его болезненно самолюбивым. Он готов был работать двадцать четыре часа в сутки, но не умел ничего «выколачивать» и не понимал, что в ответ на равнодушное «Нет у нас этого…» можно продолжать настаивать, идти к начальству или ловко намекать на какие-то таинственные блага, которые воспоследуют, ежели дефицитный предмет «вдруг» обнаружится на складе. Все это разузнала Лознякова, и когда Степняк, остервенев от бесконечных хлопот по поводу неполученного больничного белья, в очередной раз накричал на Витеньку, сурово и коротко изложила Илье Васильевичу историю их незадачливого завхоза.

— Ну как, будем гнать к черту? — деловито осведомилась она.

— Да я же не знал… — растерянно начал Степняк и вдруг снова вспылил: — А вы что, не могли вовремя предупредить?

— Во-первых, я тоже не знала, — строго сказала Лознякова, — и, во-вторых, я не замполит у начальника госпиталя, который привык только приказывать.

— Но мы же не можем…

— Мы можем Марочкину помочь, — не давая Степняку договорить, возразила Юлия Даниловна. — Пусть товарищи врачи тоже побеспокоятся, они, кстати, уже получают зарплату.

4

Врачи действительно уже получали зарплату. Их было еще не много, будущих хирургов и терапевтов, но люди приходили: одни — услышав от товарищей о приближающемся открытии новой больницы, другие — прочитав в газете «Медицинский работник» объявление о конкурсе на замещение таких-то и таких-то вакансий в больнице-новостройке. Еще до появления Степняка Юлия Даниловна успела договориться с двумя хирургами. Один из них, Андрей Захарович Рыбаш, претендовал на должность заведующего отделением. И после первой же встречи Степняк почувствовал, что этот человек, как и он сам, любит все делать по-своему. Быстрый в движениях, коренастый, он не страдал излишней скромностью. Он не говорил «я думаю», но «я считаю», не спрашивал мнения собеседника, а немедленно и решительно выкладывал свое; не интересовался, можно ли сделать то или другое, а заявлял категорически: «Надо!» Но он первый принимался хохотать, если обращенная против него шутка была остроумна, и высказывал очень дельные мысли по поводу действительно сложных и противоречивых медицинских случаев.

— Как я оперирую, можете узнать у… — Рыбаш перечислил несколько очень известных и уважаемых среди хирургов имен. — Последний год работал в клинике на Пироговке, но надоело ходить в коротких штанишках. Знаете эти нравы? Аппендицита не смей вырезать, ежели профессор не раскачался сообщить свое высоконаучное мнение. А я настоящие операции хочу делать. Меня грудная хирургия интересует, понимаете?

— А заведовать-то вы можете? — в упор спросил Степняк.

— Конечно, могу, — быстро ответил Рыбаш и, блеснув лукавыми глазами, добавил: — Если главный не бюрократ и не перестраховщик.

Прямота Рыбаша понравилась Илье Васильевичу.

— Ладно, попробуем, — сказал он. — А для начала займитесь-ка оборудованием операционной по своему вкусу.

Но проявить свой вкус Рыбашу удалось далеко не сразу. Правда, он добился от строителей, чтобы переделки велись в две смены, и ни на йоту не отступал от своих требований, но обещанного первоклассного оборудования не было. Завхоз Витенька торжественно приволок только лампу-рефлектор, электрики сделали проводку и после шумных споров с Рыбашом укрепили ее именно так, как он считал нужным, но ни опускающегося и поднимающегося операционного стола, ни многого другого пока не было. В поисках всего этого Рыбаш пропадал с утра до вечера.

А тут появился Львовский.

Для Степняка это оказалось самой приятной неожиданностью в дни предпусковой горячки. Он совершенно упустил из виду, что Лознякова говорила ему о двух хирургах, и после знакомства с Рыбашом даже не спросил фамилию второго. Львовский пришел в больницу к вечеру, когда Степняк ругался с Мосгазом по единственному телефону, установленному почему-то в вестибюле больницы. Он видел, как с улицы через вестибюль прошел какой-то худой и сутуловатый человек, чья фигура показалась ему знакомой, но тут же позабыл об этом. Через десять минут, так и не добившись от мосгазовцев толка, Степняк стремительно вошел в комнатку, которую все еще именовали кабинетом главврача. Сутуловатый худой человек, устроившись на подоконнике, дружески разговаривал с Лозняковой. До Степняка долетело:

— …Валентина Кирилловна жалуется, что с тех пор, как вы попали в больницу, вы и из друзей выписались.

Низкий, глубокий, но словно надтреснутый голос опять поразил Степняка мучительным сходством. С кем? Он все еще не мог вспомнить. Человек сидел спиной к свету, и в сумерках лица его не было видно. Илья Васильевич нетерпеливо повернул выключатель.

— Матвей!

— Илюха!

Они одновременно кинулись друг к другу и обнялись. Потом, положив руки на плечи один другому, одновременно отстранились и, как по команде, вместе заговорили:

— А время-то идет…

Каждому показалось, что другой постарел меньше, чем он сам, и каждому хотелось сразу об этом сказать, но оба только качали головами и улыбались, взволнованные нахлынувшими воспоминаниями.

Лознякова с веселой досадой всплеснула руками:

— И как я не сообразила, что Львовский и вы…

Степняк, все еще не снимая своей широкой ладони с плеча фронтового друга, повернулся к ней:

— А откуда вы могли знать?

— Да от Задорожного, — смеясь, ответил Львовский.

— Вы и Задорожного знаете?

Львовский пришел в неописуемый восторг.

— Папаша, очнись! Как, по-твоему, фамилия Юлии Даниловны?

— Лознякова.

— Урожденная Лознякова. В девичестве, как говорили раньше. А по мужу — Задорожная. Понятно?

Степняк растерянно глядел на обоих.

— Значит, это вы жена Задорожного? — с натугой спросил он.

Лознякова тихонько посмеивалась, запрокинув голову:

— Ох, товарищ главный, я три раза просила вас просмотреть личные дела! Вот они, на табуретке.

Степняк с вызывающим видом переложил груду папок на подоконник и ногой подвинул табуретку Львовскому.

— Садись, Матвей. Когда только мы разживемся стульями? А где же, черт подери, третья табуретка?

— Рыбаш унес. Говорит, что ноги надо беречь для работы у операционного стола.

Юлия Даниловна отвечала ровным голосом, но глаза ее смеялись.

— А что? Прав, пожалуй… — мысли Степняка все еще вертелись вокруг того, что он неожиданно узнал. — И много у меня еще будет таких открытий?

Лознякова пожала плечами.

— Это насчет меня и Задорожного?.. Думаю, больше не будет. А почему, собственно, это вас так тревожит?

— Да нет, просто занятно. В райздраве это знают?

— Конечно.

— Но там вас называют Лозняковой!

— Привыкли. Семь лет из девяти была для них Лозняковой. Да мне и самой… В общем, мне удобнее оставаться Лозняковой.

— Ваше дело. — Степняк, заложив руки в карманы, прошелся по комнате. — Ну, Матвей Анисимович, значит, опять будем вместе, а?

— Опять, — Львовский обладал даром в простые слова вкладывать удивительную сердечность.

— И отлично! Слушайте-ка, товарищи, надо это дело отметить. — Степняк вдруг загорелся. — Матвей, Юлия Даниловна, звоните своим половинам — и айда ко мне! Посидим, вспомним всякое-разное…

— Нет, нет, — беспокойно сказала Лознякова, — так это не выйдет. Вы, наверно, не знаете — Валентина Кирилловна…

Она запнулась. Львовский встал с табуретки:

— Не выйдет, к сожалению, Илюша… Валентина моя вот уже восемь лет прикована к постели.

— Как прикована? Что такое?

— Полиартрит, — докторским голосом сказала Лознякова. — Тоже результат войны. Вы должны помнить: Валентина Кирилловна была в партизанском краю…

Чувствуя, что у него перехватывает горло, Степняк торопливо кивнул:

— Как же, как же… Радости-то было, когда они с Матвеем нашли друг друга!

Львовский, отвернувшись, глядел в окно.

— Да, радовались, — глухо сказал он, и в низком его голосе резче обозначилась надтреснутая нотка, — а потом ревматизм… И вот… В общем, Илюха, плохо ей. Такая журналистка! Такой любопытный до всего человек…

— Валентина Кирилловна — человек редкого мужества и воли, — запрокинув голову и строго глядя в лицо Степняка, вмешалась Лознякова. — Она и лежа в постели не существует, а живет. Я могу это засвидетельствовать как врач, который…

Оборвав, она замолчала. Теперь никто из троих не мог ничего добавить. И, как в первый час знакомства с Юлией Даниловной, Степняку опять показалось, что в маленькую комнату, освещенную беспощадным светом двухсотсвечовой лампы, заглянула война.

5

Дома Степняк, глотая перестоявшийся суп, увлеченно рассказывал Наде о встрече со Львовским, о трагической судьбе Валентины Кирилловны и о том, что Лознякова — жена их бывшего комиссара. Надя слушала с молчаливым сочувствием: Львовского она знала хорошо и помнила, как преобразился он, получив первую весть о том, что его Валентина нашлась.

— И подумай только, — заново переживая все, что было в этот день, горячо говорил Степняк, — только представь себе: такая смелая, яркая, подвижная женщина навеки прикована к постели! Но Лознякова говорит, что она человек редкого мужества и воли, что она и лежа не существует, а живет…

Он сам не заметил, как в точности повторил слова Юлии Даниловны.

Надя вдруг резко поднялась с пустой тарелкой в руках:

— Огурец ко второму хочешь?

— Ты что? — недоумевающе посмотрел на нее Степняк.

— Ничего. Огурец, спрашиваю, дать?

— Я не понимаю…

— Где уж тут понимать! — насмешливо отозвалась Надя. — Там вокруг тебя сплошные герои, да ты и сам скоро героем станешь… На, читай!

Она кинула ему на стол «Вечерку» и, вскинув под бородок, вышла. В газете красным карандашом была обведена какая-то корреспонденция. Степняк, далеко отодвигая от себя газету (очки остались в снятом кителе), прочел сообщение о том, что «к празднику Великого Октября трудящиеся столицы получают замечательный подарок — новую больницу, оборудованную по последнему слову современной медицины». Дальше шло восторженное описание того, о чем сам Степняк мог бы только мечтать, а в заключение сообщалось, что «возглавляет больницу опытный хирург-организатор тов. Степняк, который еще в годы войны…». Степняк, не дочитав, скомкал газету. «Какому идиоту понадобилось?!» Слегка поостыв, он все-таки расправил лист, но последние строки заметки окончательно доконали его. Газета утверждала, что первую партию больных новая больница примет уже в канун праздника.

— Насладился? — появляясь в дверях кухни, спросила Надя.

— Ты в уме?! — закричал Степняк. — Или, может быть, думаешь, что это я водил корреспондента по нашей казарме?

— Не знаю, не знаю, — холодно возразила Надя. — Не ты — так кто-нибудь из твоих героев…

На следующее утро Степняк, размахивая смятой «Вечеркой», ворвался в кабинет Бондаренко:

— Читали?!

Таисия Павловна хитровато улыбнулась из-за своего почти пустого огромного письменного стола. На столе, в тонкой, прозрачной вазе осенние астры переливались всеми оттенками, от бледно-сиреневого до темно-фиолетового.

— Довольны?

— То есть как — доволен? Это же чистое очковтирательство! В операционной шаром покати, угля до сих пор нет, газ не подключен, лифты больше стоят, чем работают, телефонов на этажах нет, строители только сегодня закончат основные переделки, надо еще все мыть, чистить после них… Да и вообще… А тут написано: открываемся в канун Октября.

Бондаренко задумчиво поглядела на взъерошенного Степняка.

— Сядьте и успокойтесь, товарищ главный, — сказала она. — Больница откроется именно в канун праздника. Впереди еще восемь дней, и этого вполне достаточно, чтобы выполнить обязательство.

— Но я не брал никаких…

В улыбчиво-оживленном лице Таисии Павловны проступила неожиданная жесткость.

— Прошу не перебивать! Райздрав уже рапортовал городу, а город — министерству. Вам известно, надеюсь, что такое рапорт?

Степняк стиснул зубы.

— Вот таким путем… — Бондаренко сделала откровенное усилие, чтобы вернуться к своему обычному кокетливо-веселому тону. — И я полагаю, что вы, с вашим организаторским опытом… — Она немного отодвинула астры и доверительно перегнулась через стол: — Не надо волноваться, товарищ главный. Разве в войну вам не приходилось развертывать госпиталя гораздо быстрее и в ку-уда более трудных условиях?

— Тогда это диктовалось острейшей необходимостью!

— И теперь, и теперь, — с печальной значительностью сказала Бондаренко. — Не будем тратить время на препирательства. Чем я могу вам помочь?

Степняк, вытащив из внутреннего кармана длинный список всего, что требовалось больнице, молча протянул его Таисии Павловне. Она недовольно взглянула на сколотые скрепкой листы.

— Боже мой, целый роман!.. А у меня через полчаса президиум райисполкома…

— Нет уж, — настойчиво сказал Степняк, — будьте любезны прочесть.

Это был промах. Таисия Павловна принадлежала к той категории женщин, которые очень не любят признаваться в возрастных слабостях. Она неутомимо следила за своей внешностью, соблюдала строгую диету, пользовалась услугами косметических кабинетов и одевалась так, чтобы скрыть все недостатки фигуры. И, надо отдать должное, ей удавалось это. Но предательская дальнозоркость с некоторых пор одолевала ее. Читать без очков она уже не могла. А очки, по мнению Таисии Павловны, старили любую женщину. И потому каждый, из-за кого она бывала вынуждена пользоваться очками на людях, становился ей неприятен.

— Неужели обязательно читать все? — капризно протянула Таисия Павловна. — Возьмите свой список и называйте самое необходимое…

— Здесь вообще только необходимое.

Раздражение Таисии Павловны нарастало.

— Какая наивность! — Она откинулась на спинку кресла и насмешливо поглядела на Степняка. — Я думала, дорогой товарищ, мы будем лучше понимать друг друга… Самое необходимое для того, чтоб открыться, ясно? Мы не ждем от вас, что в канун праздника вы заполните все четыре этажа больницы. Одна-две палаты в хирургическом, одна-две палаты в терапии… На первых порах этого совершенно достаточно. Остальное доделается в рабочем порядке.

Из райздрава Степняк приехал в больницу злой и возбужденный. Правда, ему удалось заставить Таисию Павловну в его присутствии созвониться с несколькими организациями, от которых зависело получение оборудования и аппаратуры. Среди малых побед этого дня он числил и то, что для больницы-новостройки обещали уделить кое-какие приборы с закрывавшейся промышленной выставки.

Рыбаша, как всегда, не было, и Львовский, вооружившись нарядами, отправился за оборудованием для операционной. Завхоза Марочкина Илья Васильевич послал в Мосгаз.

— Сдохни, а добейся, чтоб сегодня же подключили!

Из медицинского училища явились всем выпуском молоденькие сестры. Они еще никогда не работали, только проходили кратковременную практику во время занятий и теперь с любопытством заглядывали во все углы пустого здания. Их смешки и возгласы звонко разносились по широким коридорам.

— Ну что делать с этим детским садом? — удрученно спросил Степняк Лознякову.

— Ничего, привыкнут. В медсанбате у нас такие же пичуги чудеса творили.

— Сравнили! Там война, кровь, ужас…

Лознякова вздохнула:

— Да, в терапии вообще трудно понять психологию больного. Лежит человек на койке, с виду все в порядке, а одно неосторожное движение — и конец.

Степняк внимательно поглядел на Юлию Даниловну:

— Возьмите над ними шефство, а?

Она не успела ответить — в дверь постучали.

— Да! — крикнул Степняк.

В кабинет заглянула хорошо одетая молодая женщина. Медно-рыжие волосы ее свободно ложились на плечи, маленькая шапочка оставляла открытым чистый, гладкий лоб.

— Ступина, Марлена Георгиевна, — мельком представилась она и без перехода, деловито спросила: — Вам еще нужны врачи?

— Нужны.

Степняк не без удовольствия оглядел вошедшую. Чуть вздернутый носик и аккуратные полукружия темных бровей показались ему очень привлекательными.

— Хирурги?

— Нужны и хирурги, и терапевты… — Он выдвинул из-под стола третью табуретку, отнятую у Рыбаша. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Одну минуту… — Ступина выглянула в коридор и громко позвала: — Наумчик! Товарищ Гонтарь! Ну где ты там застрял?

На пороге появился очень худой, узкоплечий молодой человек в очках, с большим, добрым ртом и копной густых черных волос над смущенной физиономией.

Улыбаясь, Ступина повела рукой в его сторону:

— Познакомьтесь! Это Гонтарь, Наум Евсеевич, хирург-травматолог. Стаж — четыре года. Работал в больнице на строительстве ГЭС. По семейным обстоятельствам вернулся в Москву… Наумчик, долго ты будешь молчать? Мне, что ли, за тебя договариваться?

Со вздохом комического отчаяния она опустилась на свободную табуретку. Степняк и Лознякова весело переглянулись.

— Супруги?

— Кто? Мы? — Ступина расхохоталась, а молодой человек мучительно покраснел. — Нет, нет, ничего похожего! Учились вместе в институте, только я на курс моложе, И четыре года не виделись. А сейчас встретились в метро. Оказывается, он едет сюда, к вам, по объявлению о конкурсе, но уже готов повернуть обратно. «Наверно, говорит, все места заняты…» Ну, я вижу, Наумчик все тот же! Он у нас был отличник из отличников, умница, а о себе слова сказать не умеет…

Она рассказывала легко, весело, как умеют рассказывать привыкшие нравиться и уверенные в себе женщины.

— Значит, вы тут в роли… буксира?

— Вот именно!

Степняк перевел взгляд на молчаливого Наумчика. Сняв очки и старательно протирая их носовым платком, он выглядел беспомощным; по-мальчишески тонкая шея усиливала это впечатление.

— Добре! Документы при вас, товарищ… — Степняк запнулся, позабыв фамилию Наумчика.

— Гонтарь, — сипло подсказал тот и заторопился, стараясь одновременно надеть очки, спрятать платок и расстегнуть болтавшуюся на нем, как балахон, короткую непромокаемую куртку с воротником из искусственного меха.

Лознякова, с любопытством наблюдавшая за ним, негромко обронила:

— Не спешите, Наум Евсеевич.

Как всегда, ровный и глуховатый ее голос подействовал успокоительно. Довольно успешно справившись с двумя верхними пуговицами, Гонтарь извлек из недр куртки конверт с документами.

Степняк взял конверт и, снова обернувшись к Ступиной, спросил:

— А почему бы и вам не пойти в нашу больницу?

— Потому, что я работаю.

— Где? Кем?

— В медчасти одного завода. Терапевтом.

— И вас это удовлетворяет?

Ступина шевельнула бровями:

— Работа как работа!

— Чепуха!

Степняк, разговаривая, перебирал документы Гонтаря. Документы были отличные. В трудовой книжке две благодарности: «За самоотверженное исполнение врачебного долга в условиях весеннего паводка и прорыва воды на плотине», характеристика, составленная в самых лестных выражениях: «Молодой, подающий большие надежды хирург, умело применяющий новейшие методы…»

— Что чепуха? — вопрос Ступиной прозвучал вызывающе.

— Да вот это ваше, «работа как работа»! Настоящий врач должен ощущать результаты своей работы. Мы же людей из беды, из могилы вытаскиваем… А что в медчасти? — Степняк потряс бумажками Гонтаря. — Вот он, я вижу, действительно работал! И как только отпустили?

Гонтарь опять страдальчески покраснел.

— Вы, наверно, думаете, что я рвался в Москву? А я как раз наоборот… Я уже там всех знаю, и меня немножко узнали. Но тут мама… В общем, мать очень тяжело больна, и, кроме меня, у нее никого не осталось… А на строительстве с жильем еще туговато, в общежитие ее взять нельзя…

— Понятно, понятно, — прервал Степняк. — А здесь жилье есть?

— У мамы комната, мне ничего не надо.

— Отлично! — Илья Васильевич встал, расправил плечи. — Знаете что, друзья, пойдемте, я вам покажу больницу. У нас такая больница будет, что другой клинике не снилось…

— Пока, правда, почти ничего нет, — осторожно вставила Лознякова.

— А воображение? — Степняк хитро подмигнул. — Воображение, Юлия Даниловна, у молодых людей…

Втроем они пошли к лестнице. У лифта на площадке были навалены тюфяки, одеяла, подушки. Сияющий Марочкин выскочил из спустившейся кабины:

— Вот… получили наконец! Перетаскиваем. Я медсестер мобилизовал… от вашего имени…

— Правильно. А с газом что?

— Через полчаса приедут подключать. Поварихи кухонное оборудование везут. И посуду.

— Молодец, Витенька! — Степняк похлопал завхоза по спине. — Ну ты тут подожди минутку, мы подымемся… Или вот что, ребята, — он обернулся к Ступиной и Гонтарю, — давайте поможем Витеньке погрузить эту штуковину…

Он первый схватил кипу одеял и втащил ее в лифт. Гонтарь тотчас последовал его примеру. Ступина, смеясь, подняла три подушки.

— Честное слово, как на институтском субботнике! Наумчик, помнишь?

— Живей, живей, девушка! — скомандовал Степняк. Он перетаскивал уже третью кипу.

— Вы, кажется, считаете, что я поступила к вам грузчиком? — Она все-таки взяла еще три подушки и, наморщив вздернутый носик, взгромоздила их поверх одеял.

— А что? Можно и грузчиком.

Кабина лифта быстро заполнилась, и Витенька, втиснувшись туда с тюфяком, спиной припер внутренние двери.

— Сейчас спущусь! — крикнул он, нажимая кнопку. — Там у меня сестрички на разгрузке.

Кривя пухлые губы, Ступина снимала пушинки, приставшие к ворсу ее модного пальто.

— А ваш Витенька бо-ольшой барин! Главврач кипу за кипой одеяла грузит, а он еле-еле какой-то тюфячок втащил…

— У этого б-барина одна рука, и та левая! — быстро и резко сказал Гонтарь. — Неужели не з-заметила, т-товарищ доктор?

Он тут же обмяк под испуганно-растерянным взглядом Ступиной.

— Честное слово… — начала она.

— Ладно, — перебил Степняк, — поработаете в нашей больнице — научитесь быть внимательной.

— Я не собираюсь работать в вашей больнице.

— Посмотрим, посмотрим… А что это у вас за имя — Марлена?

— Маркс — Ленин. Сокращенно — Марлена. В тридцать третьем году были, кажется, в моде такие имена?

— В тридцать третьем… — растерянно повторил Степняк, думая о том, что его Светлана тоже родилась в тридцать третьем и что жена не на шутку рассердилась, когда он предложил назвать дочку Индэлой — в честь индустриализации и электрификации. В общем жена, пожалуй, была права…

Ему вдруг захотелось побольше узнать о Марлене.

— Вы замужем?

— Представьте — нет. А вы всегда снимаете допрос, прежде чем показать больницу?

— Я люблю знать, с кем имею дело, — резковато ответил Степняк.

Лифт спустился.

— Теперь поезжайте вы, — сказал, выходя, Витенька. — Девочки пока там разбирают, а потом прибегут сюда грузить.

Ступина вдруг загорелась:

— А давайте все-таки нагрузим еще раз…

— Нет, нет, сейчас и принимать некому, — Витенька вежливо посторонился. — Входите.

— Поехали, — сказал Степняк, думая, что эта самоуверенная девчонка, должно быть, вовсе не плохой человек.

Они уже захлопнули металлическую дверцу подъемника, когда донесся чей-то требовательный возглас:

— Погодите!

— Ну, что там? — Степняк недовольно поглядел сквозь узорное переплетение металла.

Рыбаш с большими и, очевидно, тяжелыми свертками, шумно дыша, почти бежал по вестибюлю.

— Прямо с выставки! — возбужденно объяснил он, влезая в кабину. — Львовский сейчас получает все оборудование для операционной. Первый сорт — экстра! А я схватил инструментарий…

Он увидел Ступину и перебил самого себя:

— Нашего полку прибыло?

— Чьего нашего? — тихо повторила Ступина.

Рыбаш, не отвечая, пристально, смеющимися глазами смотрел на нее. Розовея, она по-детски приложила ладони к щекам и, спохватившись, тотчас опустила руки.

Гонтарь нервно кашлянул. Степняк обернулся и увидел, что Рыбаш с серьезным видом и смеющимися глазами все смотрит в лицо Марлены.

Никто больше не произнес ни слова, пока лифт медленно и плавно поднимался вверх.

Потом все они ощутили еле уловимый толчок, и кабина остановилась.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Как ни странно, а старшую операционную сестру для новой больницы раздобыла Надя. Это было тем более удивительно, что Надя последнее время старательно подчеркивала полнейшее равнодушие к деловым заботам и огорчениям мужа. «Не было у бабы хлопот, купила баба порося…» — лениво прерывала она попытки Степняка рассказать о своих затруднениях или, едва сдерживая зевоту, роняла: «По-нят-но!»

Но тем не менее именно она во время завтрака, за три дня до назначенного срока открытия больницы, как бы мимоходом сказала Илье Васильевичу:

— Сегодня в десять утра к тебе в больницу придет Мария Александровна.

— Мария Александровна? Кто это? — рассеянно спросил Степняк.

— Кто такая Мария Александровна? Ты забыл Машеньку Гурьеву?!

Степняк хлопнул себя ладонью по лбу:

— Надо же — Мария Александровна!

В госпитале она для всех была просто Машенькой, а за глаза ее называли Мышка. Она действительно была тихая, как мышка. Легкая, неслышная походка. Точные и быстрые движения. Аккуратность, доходящая до педантизма.

Степняк силился вспомнить, что еще он знает о Машеньке Гурьевой. В памяти всплывало ритмичное мельканье ее рук, неутомимо подающих зажимы, ножницы, корнцанги, кохеры, цапки, кетгут. Потом те же руки, пересчитывающие весь инструмент. И еще раз руки, ловко, почти неуловимым движением скатывающие бинт или вооруженные пинцетом, отделяющие одну от другой марлевые, примятые в стерилизации салфетки. Да, отличная, первоклассная операционная сестра. А ведь и она, собственно, была из пичужек, которых в госпитале, как теперь в больнице, называли «детский сад». Пожалуй, когда она впервые появилась в операционной, ей было не больше восемнадцати. Значит, теперь лет тридцать пять — тридцать семь…

Ох, как же он растерял всех фронтовых товарищей! Не мудрено, конечно: сперва работа в Германии, потом два года в Калининграде. И только затем этот подмосковный госпиталь, больше напоминающий санаторий, чем больницу. Да он и Надю-то едва не потерял за эти годы разлук и коротких, мимолетных наездов сюда, в Москву, в дом Варвары Семеновны — самой нетребовательной тещи, как он называл ее. Считается, что уже девять лет, как этот дом стал и его собственным домом. Девять лет, с пятидесятого года, он прописан здесь, и как бы поздно ни задержался на работе, а ночевать неизменно является сюда. Конечно, времени всегда не хватало, и всегда Надя обижалась на это, но почему же все-таки не разыскал он никого за эти девять лет — ни Львовского, ни Задорожного, ни Машеньки Гурьевой? Неужели и впрямь так очерствел или, чего доброго, зазнался к старости?

Степняк сидит в кухоньке, прихлебывает кофе из толстой белой фаянсовой кружки и пристально смотрит на голубые зубчики огня газовой плиты. Все четыре конфорки горят ровно и бесшумно.

Почему, когда человек задумывается, ему приятнее всего смотреть на огонь?

Степняк слышит, как часы в комнате Варвары Семеновны бьют восемь раз.

В десять придет Машенька Гурьева, а до десяти надо еще столько успеть!.. Надя показывается в дверях кухни:

— Ты не уснул?

— Как ты разыскала Машеньку?

Надя чуть медлит с ответом.

— Да я еще давно встретила ее в ГУМе… и записала адрес.

— И ничего не сказала мне?

Теперь Степняку кажется, что именно Надя виновата во всем: это она заслонила собою всех старых друзей, это она…

— Не сказала? — Надя возмущенно передергивает плечами. — А кто, интересно, докладывал тебе, что Мария Александровна замужем за тем самым капитаном, которого вы оперировали в последний день войны? И что у нее куча детей…

Степняк хмурится: в самом деле, что-то такое он слышал…

— Она работает?

— Работает. В какой-то ведомственной поликлинике. Но ей там скучно — настоящего дела нет. Я вчера ездила к ней…

— Ты умница, — растроганно говорит Степняк и обнимает жену за плечи.

Она осторожно высвобождается. Глаза у нее насмешливые и холодные.

— Как в лучших романах, да? Жена-помощник, жена-товарищ, жена полна делами и затруднениями мужа! Ох, Илья…

Она обрывает фразу и, круто повернувшись, исчезает в коридорчике.

2

Последние два дня перед открытием — самые трудные. В палатах уже стоят застланные новеньким бельем, аккуратно заправленные кровати, но нет мужских сорочек и все присланные тапочки почему-то одного размера — сорок первый номер. В широких коридорах вдоль окон выстроились столики и легкие, похожие на палубные, рейчатые кресла. Это — для ходячих больных. Но завхоз Витенька, чуть не плача, звонил со склада медицинского оборудования, что каталок нет и до праздника не обещают. Как можно открывать больницу без каталок?!

Газ подключили. Окна замазаны. Целая армия домохозяек-общественниц до неправдоподобного блеска отмыла полы, подоконники, стены, радиаторы парового отопления и вообще все, что нужно было отмыть после строителей. Домохозяек привела Лознякова — это все ее бывшие пациентки или матери, жены, сестры, дочери тех людей, у которых она девять лет была участковым врачом.

Степняк, глядя на них, недоверчиво покачивал головой:

— Хоть в газету пиши! Может, еще и от оплаты откажутся?

Лознякова нахмурилась:

— Конечно. Это же общественницы-активистки! Они приходят помогать своей собственной больнице. В прошлом году они так же убирали школу-новостройку на соседней улице, хотя вовсе не у каждой есть дети. Погодите! — остановила Лознякова, видя, что Степняк хочет возразить. — Неужели вы не понимаете, что больница касается каждого? Каж-до-го! Никто не застрахован от болезни. И своя больница в районе — своя, понимаете? — это и надежда на то, что тебе вовремя окажут помощь, и уверенность в том, что здесь-то к тебе отнесутся как к своему, и гордость, что ты сам к этому делу немножечко причастен.

— Ладно, — не вдумываясь, согласился Степняк. — Но у нас все-таки миллион недоделок. Звонила вам эта… как ее… Марлена Ступина?

— Звонила. Взяла расчет в своей медчасти. И даже обещает привести еще одного терапевта.

— Видите? — Степняк самодовольно усмехнулся. — Вот так и надо действовать…

Ему не сиделось на месте. Оставив Лознякову в их крохотном кабинетике, он поднялся наверх, где Рыбаш, Гонтарь и Львовский втроем занимались приведением в порядок будущей операционной и прилегающих к ней помещений. Вид сверкающих автоклавов для стерилизации привел его в отличное настроение.

— Налаживается дело, налаживается! Пожалуй, и правда откроемся шестого?

— А холодина какая! — быстро и свирепо сказал Рыбаш. — Неужели нельзя заставить истопников…

— Я как раз собирался поручить это вам, — безмятежным тоном перебил Степняк. — Львовский и Гонтарь теперь справятся сами. А вы ступайте в котельную и наведите там порядок…

— Это не входит в обязанности хирурга!

— Вы намерены заниматься хирургией при такой температуре?

— А вы? — Рыбаш независимо и насмешливо глядел на Степняка.

Чей-то незнакомый басок оборвал начинавшуюся перепалку.

— Разрешите представиться. Окунь. Окунь, Егор Иванович. Явился по указанию Таисии Павловны…

Степняк и Рыбаш обернулись одновременно.

Невысокий, плотный человек, в хорошо сшитом костюме, чуть склонив голову набок, улыбчиво смотрел на них с порога операционной.

Степняк оценивающе взглянул на пришельца:

— Хирург?

— Совершенно точно, — подтвердил Окунь. — Двадцать три года назад выбрал эту специальность.

Он протянул аккуратно сложенные документы.

Степняк, не разворачивая, взял бумаги и оглянулся на Рыбаша.

— Заведующий отделением у нас уже есть… — начал он, но Окунь все так же улыбчиво замотал головой:

— Помилуйте, я ни на что не претендую. Мы с Таисией Павловной…

— А кто это у нас Таисия Павловна? — грубовато и неожиданно вмешался Рыбаш; выражение его лица было по-прежнему насмешливо-независимое.

Внутренне Степняк ощутил некоторое удовольствие: этот Рыбаш, видимо, тоже не любит таких настойчивых ссылок на начальство. Но, не забыв еще предыдущего разговора с Рыбашом, Илья Васильевич хмуро буркнул:

— Не у нас, а в райздраве.

Окрыленный поддержкой, Окунь поторопился объяснить:

— Мы с Таисией Павловной, так сказать, однополчане, в одном институте учились. Таисия Павловна редкой души человек, старых товарищей не забывает…

Рыбаш, словно не слыша того, что говорил Окунь, вернулся к прерванному разговору:

— В котельную, товарищ главный, я не пойду. Ничего в этом не понимаю, и меня там обмухорят, как маленького.

— Да уж, истопники — народ тертый, с ними надо умеючи, — весело согласился Окунь и благодушно предложил: — Если желаете, я могу попробовать! У меня с подобными элементами полный контакт. Таисия Павловна предупреждала, что больница должна открыться шестого, и если у нас тут, как говорится, аврал…

Он сыпал скороговоркой, переступая короткими ножками, и по-свойски улыбался всем вместе. Слегка озадаченный Степняк вопросительно посмотрел на него:

— Да вы же не знаете, что нужно…

— Ну как не знаю? — Окунь потер пухлые руки. — Я же слышал, когда входил: в здании холодно, а истопники вола вертят… Разрешите?

Все еще не раскрыв документы Окуня, Степняк слегка приподнял плечи:

— Попробуйте… В случае чего…

— Помилуйте, я с заключенными умел! — Окунь слегка поперхнулся. — Можете положиться…

Он ловко повернулся на каблуках и исчез в коридоре.

Несколько секунд оставшиеся молчали.

— Н-ну гусь! — вдруг расхохотался Рыбаш.

Львовский вздохнул:

— Сколько еще сохранилось таких типов…

Степняк молча засовывал бумаги нового хирурга в карман пиджака.

У Гонтаря блеснули очки:

— Если б я п-понимал что-нибудь в этих котлах…

— Будет вам, Наумчик! — почти прикрикнул Рыбаш. — Почему вы вечно чувствуете себя за все виноватым?

— Н-нет, п-правда… — волнуясь, начал Гонтарь и замолчал, потому что на пороге операционной опять появилась незнакомая фигура.

Машенька! — воскликнул Степняк. — Значит, отпустили?!

Накануне утром они проговорили добрый час втроем — Машенька Гурьева, Львовский и Степняк. Собственно, Степняк со Львовским только задавали вопросы, а Машенька отвечала. Да, замужем. Да, тот самый капитан, которого ранило за полчаса до официальной капитуляции фашистов. Да, четверо детей (она чуть-чуть порозовела, подтверждая это), старшему уже скоро четырнадцать, а младшей три, отдала ее в детсад. Чем занимается муж? Техник-строитель. Хочет ли Машенька работать старшей операционной сестрой в больнице? Конечно хочет. Она вообще-то уже две недели назад подала заявление об уходе, думала немножко отдохнуть — и куда-нибудь в клинику. А тут приехала Надежда Петровна, говорит, что…

Львовский и Степняк наперебой принялись доказывать, что если уж идти куда, то только в больницу-новостройку. Но главное — надо с первого же дня. А лучше даже прямо сегодня… «Пойдем, Машенька, посмотрим наше хозяйство!» Но Машенька от осмотра уклонилась и со своей всегдашней рассудительностью объяснила:

— Сегодня я там все дела закончу, чтоб завтра с полным правом прийти на работу.

И вот она пришла. Явилась, как будто уже давно работает здесь, — в отутюженном, чуть подкрахмаленном халате и белой докторской шапочке, скрывающей ее пепельные косы. Белое к лицу Машеньке. Вчера Степняк с грустью отметил про себя морщинки на лбу, чуть опущенные уголки губ. Сегодня, то ли от белого халата, то ли от внутреннего возбуждения, Машенька выглядит моложе.

— Отпустили, значит?

— Уволилась, — скупо говорит Машенька и входит в операционную. — Все оформлено. Могу приступить.

Степняк шумно радуется. От радости он даже забыл свою стычку с Рыбашом и, весело поворачиваясь то к нему, то к Гурьевой, торжественно знакомит их:

— Вот вам, Андрей Захарович, правая рука! Львовский может подтвердить: Машенька… то есть Мария Александровна — лучшая сестра на свете! Вы убедитесь в этом при первой же операции. И у нее дар — воспитывать себе помощниц. Теперь я спокоен. Теперь, можно считать, вы обеспечены всем на свете…

Рыбаш внимательно разглядывает Гурьеву.

— Поработаем! — значительно обещает он. — Только заранее предупреждаю: без обид и прочих нежностей. Я этого не признаю.

— И я тоже, — невозмутимо отвечает Гурьева.

3

Вот и наступило шестое ноября.

Для всех — веселый и хлопотливый день, наполненный предпраздничным оживлением, смутным или отчетливым ожиданием радости, предвкушением интересных встреч и особой, свойственной только кануну праздника приподнятостью. Телефоны работают с тройной нагрузкой. Почтальоны сбились с ног, разнося поздравительные телеграммы, письма, открытки. Ребятишки тормошат родителей: «А в цирк билеты достали?», «А на демонстрацию я пойду?», «А в котором часу начало в Лужниках?» В парикмахерских толчея и суета; в женских залах гудят сушилки, мелькают щипцы для горячей завивки, сверкают ножницы, придавая милым девичьим головкам беспорядочный вид. Самые болтливые посетительницы в этот день сосредоточенны и молчаливы: скорей, скорей, скорей, — завтра праздник!

В магазинах — не протолкаться. Домашние хозяйки с озабоченными лицами сверяют содержимое своих раздувшихся авосек с составленными дома списками. «Батюшки, хрен-то не взяла!», «Неужели у вас нет натурального грузинского вина?», «Ой, чувствую — водки не хватит…»

У троллейбусов — длиннющие хвосты, в метро каждый поезд берут штурмом, шоферы клянут пешеходов, перебегающих улицы на красный свет, под носом у машин. На стоянках такси — столпотворение. Завидев издали зеленый огонек, вся очередь мчится навстречу, пытаясь на ходу перехватить машину. Скорей, скорей, скорей, — завтра праздник!

Так во всем городе.

А в больнице-новостройке с семи утра все на местах. Сегодня — открытие. На кухне в котлах и кастрюлях булькает закипающая вода, в палатах сестрички в десятый раз проверяют, хорошо ли натянуты простыни и наволочки. Степняк, перебравшись в свой настоящий кабинет — большую, еще почти пустую комнату с огромным столом, раскладывает в ящиках этого стола чистые блокноты, карандаши и папки. Он примчался сюда ровно в семь и был приятно удивлен, застав всех в сборе. Их еще очень мало, этих «всех», и хотя Окунь уже раза два торжественно говорил: «Наш коллектив», Степняк превосходно знает, что до настоящего коллектива им очень далеко. Еще будут разочарования и приятные открытия, еще предстоит ему с Лозняковой утихомиривать чьи-то страсти, улаживать пустяковые ссоры и узнавать о чьей-то самоотверженности. Еще пройдут недели, может быть месяцы, пока собравшиеся под этой новой крышей научатся думать «мы», а не «я», пока выяснится, что сестричка Раечка с ангельски чистым взором грубит больным, а пожилой, похожий на академика санитар дядя Вася украдкой выпивает на дежурстве. Ох, сколько еще надо сделать, сколько надо переволноваться, сколько усилий приложить, чтоб эти разные характеры обмялись, «притерлись» друг к другу, чтоб все здесь привыкли помнить: им доверяют люди…

Степняк срывается с места, подходит к коммутатору, вмонтированному в специальную панель у него в кабинете. Вчера поздно ночью во всех отделениях подключили внутренние телефоны.

Степняк — в который раз! — читает на панели надписи: «Перевязочная», «1-я хирургия», «2-я хирургия», «Терапия», «Рентген», «Лаборатория», «Приемное отделение», «Кухня», «Столовая», «Гараж». На столе у него городской телефон. Через несколько дней такую же прямую связь с городом установят у всех заведующих отделениями. Пока второй городской телефон висит в вестибюле; там, за стеклянной перегородкой поставлен стол; на перегородке надпись: «Бюро справок». За столом сидит Раечка с глазами цвета лазури. Она окончила десятилетку, не прошла по конкурсу в вуз и явилась предлагать свои услуги больнице. «Зарабатывает стаж!» — думает Степняк. У нее никакой специальности, но девчонка, кажется, грамотная, пусть посидит в справочном.

Степняк поочередно звонит в терапию, в рентгеновский кабинет, в приемное отделение. Терапия откликается немедленно ровным голосом Лозняковой. Степняк говорит: «Проверка! Что у вас, Юлия Даниловна?» — и слышит спокойное: «Все в порядке, Илья Васильевич». Рентген не отвечает, и Степняк с досадой выключает номер. Он же приказал этому стиляге быть сегодня с утра! Впрочем, с утра — это значит в девять. А сейчас еще нет восьми. К тому же рентгенолог совместительствует, рентгенологов мало, они знают себе цену, и этого-то еле удалось уломать… «Пусть Бондаренко достает, где хочет! Откуда, в самом деле, я могу взять?..» Он звонит в приемное отделение. Знакомое, надтреснутое «да?» Львовского. Львовский сегодня дежурит в приемном отделении. «Матвей, у тебя все ладно?» — «Все, все…» — после маленькой паузы говорит Львовский. «Нет, ты не успокаивай. Что случилось?» — «Да ровно ничего, прикидываю, кто завтра будет дежурить…»

Да, в самом деле — кто? Врачей катастрофически не хватает. Хорошо, если Бондаренко выполнит обещание и больницу будут заполнять постепенно. А вдруг?..

То ли от волнения, то ли оттого, что не высыпается уже несколько дней подряд, Степняку становится холодно до дрожи. А Окунь, между прочим, расторопный мужик: вчера к вечеру во всем здании температура поднялась до восемнадцати градусов. Сумел ведь этот толстяк договориться с истопниками!

В дверь легонько стучат, и она тотчас раскрывается. Круглолицая, улыбающаяся старушка в белом халате и аккуратно повязанной косынке вносит на подносе стакан крепкого чая с какими-то крендельками.

— Отведайте, — мягким, домашним голосом говорит она, — с кухни посылают. Велели вам пробу снять.

Она ставит поднос на стол. Над стаканом вьется легкий парок. До чего вовремя! Степняк, обжигаясь, прихлебывает чай и, отломив кусочек кренделька, старательно жует.

— Это что же, весь завтрак? — обеспокоенно спрашивает он.

— Как можно! — старушка всплескивает короткими ручками. — Еще каша овсяная, хлебушек, масло, кефир. Мы кашу Юлии Даниловне снесли на пробу, а масло с хлебом — в приемное отделение, ну и чайку всем, конечно.

— Правильно, — одобряет Степняк, разглядывая старушку. — А вы, значит, на кухне или в столовой работаете?

Старушка степенно поправляет косынку.

— Нету, — говорит она, — мы не в столовой, мы в терапии, с Юлией Даниловной. Санитарка я, тетя Глаша.

— Ох, верно, верно! — спохватывается Степняк, мысленно ругнув себя за рассеянность.

Тетя Глаша — гордость Юлии Даниловны.

Среди санитарок она своего рода Машенька Гурьева. Юлия Даниловна дней пять назад немного смущенно призналась, что сманила старшую санитарку из районной поликлиники.

— Дивная старуха, — объясняла она, — опытная, ловкая, умелая. В ином случае и сестру научит.

— Как же удалось? — поинтересовался Степняк, понимая, что если Машеньку Гурьеву мог соблазнить масштаб работы, то санитарке в больнице куда труднее, чем в поликлинике.

— Личное обаяние! — отшутилась Лознякова.

Теперь тетя Глаша, с ее круглым приветливым лицом, стоит перед Степняком, не то ожидая своего подносика, не то в чаянии обстоятельного разговора.

— А в хирургию вы бы не пошли? — с озорным любопытством спрашивает Степняк. — Там, тетя Глаша, люди после операций, им очень нужен хороший уход.

Лицо тети Глаши становится суровым.

— Нету, товарищ главный врач, — твердо говорит она, — уж мы с Юлией Даниловной вместе. Неразлучные мы. Вы, может, и не знаете, из какой ямы она меня вытащила: совсем помирала я, а теперь ее стараниями живу и радуюсь. Нету, — повторяет тетя Глаша, — в терапии тоже ласка нужна. Уж это я по себе знаю.

Степняк ощущает легкую неловкость, словно неумно поддразнил ребенка.

— Терапия так терапия! — поспешно соглашается он. — Я просто к слову… Но уж вы будьте так добры, подучите нашу молодежь вот этой самой ласке.

Тетя Глаша успокаивается.

— Подучить работе нетрудно, а вот ласка… она, товарищ главврач, от характеру бывает. Или там от переживаний. Больного, может, смертная тоска томит, ежели он, к примеру, сердечник. Его разговорить, ободрить надо, — тетя Глаша произносит «ободрить», делая густое ударение на втором «о». — А молодым это еще по большей части непонятно. Что, мол, за капризы? Лежишь себе — и лежи…

Телефонный звонок прерывает беседу. Тетя Глаша на цыпочках удаляется, прихватив свой поднос с пустым стаканом и тарелкой, а Илья Васильевич слышит в трубке оживленно-властные интонации Бондаренко.

— Товарищ Степняк? Доброе утро! Звоню, чтоб предупредить: в десять пятнадцать будем у вас. Кроме того приедет председатель райисполкома, один товарищ из горздрава и… Впрочем, нет, пока не скажу. Везу подарок, да такой, что пальчики оближете!

Таисии Павловне очень хочется, чтоб Степняк проявил любопытство, и он отлично понимает это, но в памяти всплывает полузабытая строка: «Бойтесь данайцев, даже дары приносящих». И Илья Васильевич еле удерживается, чтоб не произнести ее вслух.

— Боюсь сюрпризов, — говорит он с неискренним смешком.

— А этому обрадуетесь, — уверенно отвечает Бондаренко.

— Аппарат для наркоза?

— Ну какой же это подарок? Нет, дорогой товарищ, берите выше.

— Выше? — Степняк и в самом деле начинает испытывать некоторый интерес. — Не мучайте, Таисия Павловна!

— Ох, как жалостно… — она удовлетворенно смеется. — Ладно, ладно, не падайте в обморок: везу вам Мезенцева! В полное ваше владение! Довольны?

— Мезенцева?! Федора Федоровича?!

Степняк действительно поражен. Шутка ли — профессор Мезенцев, бог полостной хирургии, которого еще в годы войны берегли как святыню и дальше Москвы не отпускали. Мезенцев! Именно в войну он прогремел своими смелыми операциями, потом возглавлял клинику специального института; по его книгам учатся теперь студенты. Немыслимо, чтоб этот ученый согласился…

— Вы живы? — весело осведомляется Бондаренко.

— Мезенцев будет у нас консультировать? — все еще не веря услышанному, спрашивает Степняк.

— Мезенцев будет штатным работником вашей больницы! — торжествующе объявляет Таисия Павловна и, понимая, как ошеломлен Степняк, переходит на доверительный тон: — Ну, слушайте, я вам кое-что объясню. Его институт вместе с клиникой перебазируется на периферию. Между нами — к черту на кулички. Это решение очень высоких инстанций. А Мезенцев коренной москвич и не имеет ни малейшего желания менять местожительство. На шестьдесят шестом году жизни это в самом деле нелегко, — Таисия Павловна почему-то вздыхает. — В общем, сложилось так, что нам удалось перехватить его для вашей больницы. Понимаете, как вам повезло?

— Понимаю… — растерянно бормочет Степняк. — Значит, Мезенцев будет главным?

— Упаси боже! — слышно, что Таисия Павловна искренне негодует. — Неужели вы считаете меня способной на такой подвох? Да сам Мезенцев ни за что не согласился бы на главного… У вас же намечены два хирургических отделения. Первое возглавит Мезенцев, второе — ваш Рыбаш. Выдвижение молодых кадров, здоровое соревнование и так далее… Вы слушаете?

— Да, — говорит Степняк и от души благодарит: — Да, Таисия Павловна, это действительно дорогой подарок!

Бондаренко довольна:

— Вот видите, товарищ Степняк, я знала, что мы отлично сработаемся.

4

В четверть одиннадцатого они приезжают. Грузный, с тяжело нависшими веками и короткой шеей председатель райисполкома; белесый, с расчесанными на пробор редкими волосами, в модных очках со светлой оправой представитель горздрава, высокий, с сухим, аскетическим лицом Мезенцев. У Мезенцева крупная, красивая, совершенно седая голова, коротко подстриженные виски и очень черные брови под светлыми, насмешливо-проницательными глазами. Степняк видел Мезенцева в военные годы, на всесоюзном совещании хирургов. Тогда волосы у него были еще совсем темные, с легкой проседью, и эти черные брови не так выделялись на лице.

В строгом черном костюме, вырезанном как фрак, и белой блузке с пуговками-бриллиантиками, Таисия Павловна похожа на дирижера. Она и в самом деле упоенно дирижирует всей церемонией. Знакомит Степняка с приехавшими, говорит несколько слов о каждом из присутствующих врачей, мягко командует порядком представления и, наконец, улыбнувшись председателю райисполкома, объявляет:

— Иннокентий Терентьевич очень торопится. Да и товарищ Белявский (она делает легкий жест в сторону представителя горздрава) тоже. Так что покажите нам коротенько ваш дворец, а уж потом мы с Федором Федоровичем, — тут Бондаренко кладет пальцы на рукав Мезенцева, — досконально познакомимся со всем и со всеми…

Степняк покорно склоняет голову. При выходе из кабинета тетя Глаша поджидает приехавших с новенькими, подкрахмаленными халатами. Иннокентий Терентьевич с трудом влезает в поданный ему халат. Таисия Павловна забывает застегнуть свой. Зато Мезенцев аккуратно и неторопливо застегивает все пуговицы, даже на обшлагах. Белявский деловито спрашивает:

— Где брали халаты?

— Шили в ателье нашего района, — поспешно отвечает Бондаренко.

Ритуал соблюден. Четверо приехавших в сопровождении Степняка начинают обход.

Лознякова что-то шепчет Рыбашу и Гонтарю, и оба незаметно отстают от процессии. Зато Окунь, раскрасневшийся и хлопотливый, все время держится поблизости от Бондаренко и старается завладеть вниманием председателя райисполкома.

— Рентгеновский кабинет, — щелкая выключателем, бесстрастно поясняет Степняк и вскользь добавляет: — Пришлось пробивать стенку, чтобы соединить с приемным отделением.

Мезенцев понимающе одобряет:

— Очень правильно сделали. Типовые проекты этого не предусматривают.

Белявский сдвигает брови:

— Вы, Федор Федорович, сообщили бы нам свои соображения.

— Уже писал, и не раз, — суховато говорит Мезенцев.

В столовой председатель исполкома недовольно рассматривает легкие плетеные стулья, по четыре вокруг каждого столика.

— Роскошничаете, — цедит он, — можно бы обойтись табуретками.

Степняк порывается что-то сказать, но Мезенцев опережает его:

— Напрасно считаете это роскошью. За едой человеку надо сидеть удобно. Особенно больному человеку.

— Вам виднее, конечно… — Иннокентий Терентьевич обрывает фразу и бросает взгляд на круглые электрические часы.

— Кухню показывать? — спрашивает Степняк.

— Нет уж, давайте сразу операционную и что у вас там еще?

Идут к лифту. На площадке поджидает завхоз Витенька. Он отчаянно шепчет Степняку:

— Скажите ему про уголь — ведь так и не завезли, гады.

Степняк кивает. Теперь ясно, почему его все время знобит: температура, видимо, падает.

На председателе райисполкома под добротным пиджаком теплый, ворсистый джемпер. На Мезенцеве тоже что-то в этом роде. А как, интересно, чувствует себя Бондаренко в своем костюмчике с нейлоновой блузкой?

Степняк осторожно косится на Таисию Павловну: так и есть, покрытый слоем пудры остренький носик посинел, и она все время подносит к нему надушенный носовой платочек. «Вот схватишь насморк, тогда зашевелишься!» — злорадно думает Степняк.

— А как все-таки будет с углем, товарищи? — громко спрашивает он.

— Сейчас маленькая заминка, после праздников подвезут, — строго говорит Иннокентий Терентьевич.

— Тогда и открываться надо было после праздников, — не унимается Степняк.

Бондаренко твердо вступает в разговор:

— Открытие сегодня, как сказано. А с углем… ничего, дотянете как-нибудь.

Степняк понимает, что спорить бесполезно, и стискивает кулаки в карманах халата.

В коридоре терапевтического отделения на окнах цветы в горшках и веселые светло-зеленые полотняные шторы.

— Сразу чувствуется женская рука, — галантно поклонившись Лозняковой, встречающей их возле ординаторской, говорит Мезенцев.

— Женские руки, — подчеркнуто поправляет Юлия Даниловна. — Цветы принесли общественницы района, а занавески покрасили зеленкой наши сестры, — она оборачивается к стайке молоденьких девушек, толпящихся за ее спиной.

— Как трогательно! — роняет Мезенцев.

Непонятно, смеется он или серьезен. Вид у него невозмутимый.

Операционная. Председатель райисполкома впервые проявляет заметный интерес. Ни на кого не глядя, он задает несколько вопросов. Степняк предоставляет отвечать Рыбашу. Тот коротко и неохотно дает пояснения. Окунь назойливо вставляет свои шуточки. И снова Мезенцев разряжает атмосферу.

— Отличный рефлектор, — говорит он. — И стол хорош. С выставки?

— Ага! — радостно подтверждает Рыбаш. — Буквально из горла пришлось выдирать.

Председатель райисполкома снова смотрит на часы.

— Мне пора, — объявляет он, — могу подкинуть вас, товарищ Белявский.

Оба наскоро прощаются, и Степняк идет провожать их к лифту.

— Ну что ж. В добрый час! — говорит на прощание Белявский.

— Да, да, — рассеянно отзывается Иннокентий Терентьевич. — Это хорошо, что не нарушили сроков.

Когда Степняк возвращается в операционную, он застает там только Рыбаша и Мезенцева. Мезенцев с удовольствием рассматривает хозяйство Машеньки Гурьевой. Остальные ушли в перевязочную. Басок Окуня доносится между всплесками смеха Таисии Павловны. Гонтаря вообще не видно.

— Где ваш Наумчик? — спрашивает Степняк.

Рыбаш увлечен разговором с Мезенцевым. Они рассуждают об аппаратах для наркоза. Отвечает Машенька Гурьева:

— Наум Евсеевич пошел в котельную.

— Это еще зачем?

— Так ведь температура падает. А товарищ Бондаренко сказала, что после двенадцати начнут привозить больных.

— В такую холодину? — Степняк бледнеет от злости.

— Сообщено на центральный эвакопункт, что сегодня больница сможет принять двадцать — тридцать человек.

— А Окунь? Он же взялся уладить с истопниками.

Гурьева поднимает глаза и в упор смотрит на Илью Васильевича:

— Он и уладил на сутки. Поставил им пол-литра и распорядился, чтоб жгли — не жалели. Вот они и сожгли все, что было, осталась одна угольная пыль.

— Кто вам сказал?!

— Сам Окунь объяснил, что к приезду начальства все будет в порядке.

— Показуха проклятая! — шипит Степняк и чуть не бегом направляется в перевязочную.

В коридоре его перехватывает одна из молоденьких сестер:

— Товарищ Степняк, привезли!

У девушки испуганный вид.

— Что — привезли?

— Ущемление грыжи и острый аппендицит. Доктор Львовский звонил из приемного. И еще в терапию с инфарктом…

5

Позже Степняк признался Лозняковой, что в истории с углем был больше всех виноват он сам. Поверил обещаниям райздрава, что уголь завезут, приказал Марочкину, чтоб тот — кровь с носу! — реализовал наряд, и окончательно успокоился, когда Окунь взялся «уладить дело» с истопниками. А надо было самому, самому проследить до конца.

Но все эти самокритические соображения пришли позже. А в тот трудный день он сначала наорал на завхоза Витеньку и на Окуня, а затем разругался с Рыбашом и Бондаренко. Хуже всего было то, что из трех доставленных скорой помощью больных двум действительно требовалось срочное хирургическое вмешательство. Одна из них была совсем девочка, школьница лет пятнадцати-шестнадцати, большеротая, с круглым, как пуговка, распухшим от слез носом. С нею была мать — высокая, худая, черноволосая и черноглазая, стрелочница трамвая, в потрепанной форменной шинели с металлическими пуговицами. Девочке стало плохо еще ночью, «живот разболелся», — пояснила мать, но дома не было ни грелки, ни касторки, а матери надо было в четыре утра заступать на смену. Она ушла, пообещав девочке, что отпросится пораньше. Вернулась она к девяти утра, как только диспетчер нашел ей замену. Девочка плакала от боли, металась по кровати и была вся горячая. Мать кинулась в соседнюю квартиру за градусником. Температура оказалась тридцать девять и восемь. Из той же соседней квартиры по телефону вызвали неотложку.

— Такая молоденькая врачиха приехала, — говорила мать, — а разобралась сразу. «Аппендицит, — сказала. — Срочно в больницу». И все, знаете, сама сделала, не ушла, пока нас не отвезли…

Девочка опять громко заплакала, и мать кинулась к ней:

— Ну, Валенька, Валюша, ну что ты, доченька? Сейчас доктора все сделают… Ты и не почувствуешь ничего. Зине нашей прошлый год делали — она и мигнуть не успела…

Мать целовала и гладила свою Валюшу, искоса поглядывая на Львовского и Степняка, который спустился в приемное отделение.

Вторая больная, седенькая, плохо одетая старушка в теплом пуховом платке на голове, скорчившись, сидела на диванчике и тихо стонала. Рядом с ней топтался полный, выхоленный, в отличном демисезонном пальто мужчина. У него было умное, доброе лицо, но сейчас он выглядел пришибленным и растерянным.

— Мать? — спросил Степняк.

— Нет, нет… — засуетился мужчина и торопливо, словно боясь, что его не дослушают, назвал свою фамилию.

Фамилия была известная, Степняк тотчас вспомнил, что не раз видел это лицо на экранах и в телевизоре. Артист продолжал:

— Это Дуняша, то есть Евдокия Никифоровна. Она у нас уже почти тридцать лет. Хозяйка, домоправительница, добрый гений… В прошлом году умерла моя жена, и если б не Дуняша… — Артист откровенно всхлипнул. — Мы с Дуняшей теперь только вдвоем, да еще пес Фимка… Три дня назад Дуняша почувствовала себя плохо, слегла и ни за что — понимаете! — ни за что не давала вызвать доктора. Три дня не пила, не ела. «Умираю, говорит, Иван Федотович…» А сегодня я решился, вызвал неотложку. Приехал врач, мужчина. Она показываться не хочет. Еле уломали. И вот — ущемление грыжи. Говорят, необходима немедленная операция…

Старушка замотала головой.

— Дуняша, милая, раз нужно, так нужно, — склоняясь к старушке, жалобно сказал артист. — А я к вам ходить буду, голубчик, принесу все, что хотите…

— Да бог с вами, Иван Федотыч, ничего я не хочу, — заплакала старушка, — дали б умереть спокойно, Христом-богом прошу…

Степняк отвернулся к Львовскому, сказал ему что-то вполголоса и, забыв о лифте, через три ступени побежал по лестнице наверх. На площадке второго этажа его остановила Лознякова:

— Все в вашем кабинете, идите туда.

— Необходимо срочно делать две операции!

— Знаю. Сейчас распоряжусь у себя в отделении и тоже приду.

Степняк вошел в свой кабинет в ту минуту, когда Рыбаш в состоянии крайнего раздражения размахивал настенным градусником перед лицом Бондаренко:

— Вы убедились?! Двенадцать по Цельсию!

— Андрей Захарович, — с ходу сказал Степняк, — вам надо в операционную. Девочку с гнойным аппендицитом…

— Девочку, мальчика! — закричал Рыбаш и снова взмахнул градусником. — В этой арктической температуре можно оперировать только белых медведей!

— А оперировать придется! — Бондаренко вырвала градусник из рук Рыбаша. — Или вы предпочитаете, чтобы открытие новой больницы было ознаменовано двумя летальными исходами?

— А вы добиваетесь, чтобы двое соперированных больных тут же, на столе, наверняка схватили пневмонию?

При небольшой доле воображения Бондаренко и Рыбаша можно было принять за бойцов на ринге — они буквально наскакивали друг на друга. Краем глаза Степняк заметил, как осторожно, на цыпочках, отступает к двери Окунь и как Гонтарь с несчастным лицом отчаянно шевелит губами, силясь победить приступ заикания:

— Н-надо н-немедленно п-переотправить их в другую больницу!

— Ни в коем случае! — Бондаренко даже пристукнула каблучком. — Оперировать — и все.

— Я лично оперировать отказываюсь! — Рыбаш повернулся спиной к Таисии Павловне и уселся на диван.

— А я отказываюсь понимать, что здесь происходит! — Таисия Павловна негодующе оглянулась на Степняка. — Слышали тут когда-нибудь о долге врача? О производственной дисциплине?

Степняк ответить не успел. Его опередила Лознякова, тихо появившаяся в кабинете. Как всегда негромко и буднично, она предложила:

— Есть выход, товарищи, В нашем районе имеется завод, выпускающий электроприборы. Там делают отличные переносные камины. Нужно немедленно достать у них — хоть в долг — штук десять этих каминов…

Мезенцев, упорно разглядывавший что-то за окном, с любопытством оглянулся:

— Дельная мысль. И если уважаемая Таисия Павловна сама попросит директора о таком небольшом одолжении, я уверен…

Он не договорил, округлым жестом приглашая Бондаренко к телефону. Таисия Павловна положила наконец градусник и потянулась к телефону. Но тут же, сморщившись, опустила трубку.

— Пока дозваниваешься… Нет, я просто съезжу и сама привезу эти камины! — Она выпрямилась и с видом мученицы добавила: — Все самой… все надо самой! Ни на кого нельзя положиться!

С гордо поднятой головой она вышла из кабинета, распахнув настежь дверь. В коридоре топтался Окунь.

— Разрешите, я с вами? — умоляющей скороговоркой сказал он. — Как же вы своими ручками?! Тяжесть такая…

— Идемте, — милостиво согласилась Бондаренко. — Хоть один мужчина нашелся…

Рыбаш коротко хохотнул:

— Муж-чи-на!

Распахнутая Таисией Павловной дверь медленно, беззвучно закрылась. Степняк яростно тер левой ладонью подбородок.

— А они греют, эти камины?

— Греют, греют, — заверила Лознякова. — Штук пять — в операционную, остальные — в палаты.

— Все равно не буду оперировать! — стукнув кулаком по спинке дивана, вдруг снова выкрикнул Рыбаш. — Это же черт знает какая кустарщина… В Москве, в пятьдесят девятом году…

— Ладно, слышали! — грубо прервал Степняк. — Хотел бы посмотреть на вас во фронтовой обстановке!

Казалось, Рыбаш только и ждал этого возражения.

— Война кончилась четырнадцать лет назад. И если вам угодно утешаться фронтовыми воспоминаниями…

— Два неотложных случая в приемном отделении — это вы понимаете?

Мезенцев подошел к спорящим.

— Я думаю, молодой коллега прав в одном, — неторопливо, словно начиная лекцию, обратился он к Степняку: — в таком возбужденном состоянии оперировать не следует. Аппендицит и грыжу, если вы не возражаете, я соперирую с товарищем… — он вопросительно взглянул на Гонтаря.

— Гонтарь, — хрипло, как в первый день появления в больнице, подсказал тот.

— Именно, именно! — Мезенцев, улыбаясь, кивнул. — Ужасная память на фамилии, прошу не обижаться… Может быть, вы, товарищ Гонтарь, предупредите сестру, чтобы готовилась к операциям?

Гонтарь растерянно оглянулся на Рыбаша. Тот, отвернувшись, барабанил пальцами по колену.

— Идите, Наумчик, — посоветовала Лознякова. — Завод рядом, Таисия Павловна вернется быстро.

Степняк шумно высморкался и уселся за свой стол:

— Не так рассчитывал я открывать больницу…

Гонтарь вдруг обрел дар речи. Уже из коридора, заглянув на мгновение обратно в кабинет, он неожиданно весело и легко сказал:

— А ч-что? И очень хорошо о-откроемся! Если бы вы в-видели, в к-каких условиях я начинал на Куйбышевской ГЭС… Там т-тоже привезли двух сразу. Производственные травмы. Представляете?… А я один, и н-надо…

Он смутился, поймав любопытно-насмешливый взгляд Мезенцева, и отступил в коридор.

— Потом обязательно расскажете! — крикнула ему вдогонку Лознякова и в наступившей тишине задумчиво спросила: — Каждый, наверное, помнит первую операцию?

Рыбаш зло и резко возразил:

— Предпочитаю помнить последнюю. Полезнее для дела.

— Для дела полезнее всего сохранять спокойствие! — отозвался Мезенцев.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Уже три недели работает новая больница. Уже сделано больше сотни операций, и две первые соперированные больные — седенькая домработница Евдокия Никифоровна и большеротая школьница Валя Суворова — благополучно вернулись домой. Грузный актер, приехавший за Евдокией Никифоровной на такси, долго топтался в кабинете у Степняка, пожимая ему руку и силясь сказать что-то такое, чего говорить не полагалось. Наконец решился:

— Я понимаю, это не принято… Но если б я мог чем-нибудь… э-э-э… реальным отблагодарить… э-э-э… коллектив больницы?..

Степняк с неприязненным любопытством наблюдал, как немолодой и, вероятно, неглупый человек ищет приличную форму для некрасивой мысли. Степняк знал, что, выписываясь, многие больные стыдливо и поспешно суют в руки «нянечкам» пятерки и десятки. Другие перед выпиской долго шепчутся с родственниками и потихоньку от врачей вручают особо полюбившимся молоденьким сестричкам флакон духов, коробку конфет, какие-нибудь бусы, брошечку или клипсы «на память». Степняк знал и делал вид, что не знает. О таких мелких знаках внимания вообще было трудно говорить — они и в самом деле преподносились от всей души и доставляли тем, кто дарил, не меньше радости, чем тем, кто получал эти подарки. Деньги? Но деньгами большей частью благодарили «нянечек». А «нянечки», те самые санитарки, которых вечно не хватало в больнице и найти которых было труднее всего, получали такую мизерную оплату за свой тяжелый, грязный и бесперспективный труд, что Степняк малодушно притворялся ничего не ведающим. Он хорошо понимал, какую роль в бюджете санитарок играла каждая пятерка и десятка. Больше того — он довольно ясно представлял себе, что именно эта неопределенная добавка к зарплате удерживала некоторых из них на работе. Но, понимая все это, чувствуя себя бессильным поломать укоренившийся с незапамятных времен обычай, он буквально зверел от самого словечка «отблагодарить». И вот перед ним стоит уважаемый, известный человек, чей талант каждодневно дарит людям высокую нравственную радость. Стоит, конфузливо переступая с ноги на ногу, и ведет разговор о вещах, пачкающих душу, унижающих и того, кто предлагает, и того, кто слушает. «Как вы смеете!» — хочет крикнуть Степняк, но, увидев измученные глаза актера, отчужденно и холодно произносит:

— Вы имеете возможность, если вам так хочется, написать свой отзыв в книге жалоб и предложений.

— Ах, это уже сделано! — машет рукой актер. — Но вы понимаете, это так казенно…

— Нет, не понимаю! — взрывается Степняк. — Не понимаю, как вы осмелились даже подумать… Соваться в советскую больницу с этими старорежимными штучками…

— Полноте, полноте! — вдруг очень по-дружески перебивает актер. — Вот кипяток! Ну при чем тут «соваться»? Да еще со «старорежимными штучками»… Я тоже коммунист, батенька, и не первый день в партии. А по-человечески хочется ответить товарищам чем-нибудь очень хорошим за то дело, которое они творят. Неужели не ощущаете? Мы же вам самое дорогое доверяем — своих близких.

Самое дорогое! Степняк невольно вспоминает вспыхнувшее доверчивой радостью лицо трамвайной стрелочницы, когда под вечер памятного дня открытия больницы она снова появилась в приемном покое и он, случайно столкнувшись с нею у окошечка справочного бюро, счастливым голосом крикнул: «Порядок, мамаша! Соперировали вашу доченьку как раз вовремя… Тютелька в тютельку! Через месяц танцевать будет!»

Ох, если бы знала эта тихая черноглазая мать, насколько «тютелька в тютельку» была сделана операция! Если бы знала она все, что стояло за этим «как раз вовремя» — начиная с электрокаминов, от которых, пока они разогревались, в операционной тошнотворно пахло краской, и кончая той виртуозной ловкостью, с какой Мезенцев выудил через аккуратный разрез вздутый, набрякший гноем, багрово-синий бесформенный отросток, грозивший — затянись дело еще только на полчаса! — оборвать жизнь пятнадцатилетней Вали Суворовой. Но мать ничего не знала. Она наивно допытывалась, очень ли больно было ее Валюше, и доверчиво кивала, когда Степняк отвечал: «Да что вы — больно! И не почувствовала… Усыпили мы ее, а затем раз-раз — и проснулась уже в палате, на постели… Завтра посетительский день, с четырех до шести. Приходите — сами увидите. Только, кроме лимонов, ничего не приносите. Вашей дочке сейчас одни лимоны можно»… И тут он увидел словно нарисованные голубой эмалью, спокойные глаза вчерашней десятиклассницы Раечки. Чуть высунувшись из своего справочного окошка, она безмятежно разглядывала и раскрасневшуюся, взволнованную женщину, которая с молчаливым доверием слушала Степняка, и его самого, с такой радостью говорившего этой матери, что ее заплаканная, большеротая девочка проснулась в палате после того, как «раз-раз…» ей спасли жизнь. И, перехватив этот безмятежно-равнодушный взгляд, Степняк громко, настойчиво спросил:

— Да разве вам не рассказали в нашем справочном окошке?

А мать, заправляя свои блестящие черные волосы под платок, все с той же наивной доверчивостью ответила:

— Как же, как же, сказали: «Операция сделана, температура тридцать восемь и две, состояние средней тяжести». А я, извините, товарищ доктор, не так грамотная, беспокоюсь, конечно… Спасибо, что разъяснили.

Она широко улыбнулась и Степняку и Раечке и пошла к двери — высокая, в больших валенках, с выпирающими даже под жесткой шинелью лопатками.

Степняк повернулся к Раечке:

— Неужели трудно ответить как следует?

Девушка чуть приподняла тоненькие брови:

— Но я же отвечаю по форме, как полагается. Меня предупредили, чтоб никаких подробностей…

— Да, да, — сдавленно сказал Степняк, — но улыбнуться человеку, успокоить его улыбкой — разрешается… Ясно?

Он отошел от окошка, не дожидаясь ответа.

«Состояние удовлетворительное», «состояние средней тяжести», «состояние тяжелое» — вот все, что имеет право сообщить больничное бюро справок. И еще температуру. А мать, отец, жена, брат, товарищ звонят, приходят, замирая от страха, пережив в воображении и гибель близкого человека, и его неведомое страдание, и горе разлуки, и робкую надежду, что все еще может кончиться хорошо. Они идут сюда, всем сердцем доверяясь тем, в чьих руках осталось дорогое существо.

Но при чем тут «отблагодарить»?.. Илья Васильевич нажимает на раздражающее его слово, но вместо обычного возмущения приходит воспоминание, как уже в конце войны в госпитале, который он возглавлял, лежали знаменитый поэт и журналист, оба из фронтовой газеты. На своей редакционной «эмочке» они нарвались на группу немецких солдат, отсиживавшихся в придорожном лесочке между хозяйствами двух наших соединений. У немцев был пулемет, и последнюю ленту они в отчаянии и страхе израсходовали по мчавшейся машине. Поэта ранило в плечо, журналисту пуля угодила в шею. Шофер остался цел. Не растерявшись, он развернул машину и мигом доставил своих пассажиров прямо к Степняку в госпиталь. Ранения, к счастью, оказались не тяжелыми. К майскому празднику и поэт и журналист разгуливали по всему госпиталю, подолгу засиживаясь то в одной, то в другой палате. А Первого мая в госпитальной столовой, куда набились все, кто мог передвигаться, поэт читал свои стихи, которые любила и знала армия, а журналист рассказывал о задуманной им документальной повести, и этот импровизированный литературный утренник принес людям настоящую радость.

— Вот что, — следуя ходу своих мыслей, задумчиво говорит Степняк актеру, — если вы в самом деле хотите… Мы тут надумали пятого декабря, в День Конституции, устроить для персонала…

— Очень хорошо, — перебивает актер, — обязательно приеду и расскажу о съемках фильма, где действуют медики. Подходит?

Они расстаются, очень довольные друг другом.

2

У Степняка всегда была хорошая зрительная память, но в первую декаду существования больницы коллектив так буйно разросся, что, здороваясь с кем-нибудь в коридоре, он смущенно силился сообразить: «Сестра? Санитарка? Посетительница?» Все, кроме больных, носили белые халаты. И так как больница была новая, то даже на посетителях халаты выглядели еще вполне прилично — незастиранные, аккуратно выглаженные, более или менее пригнанные по фигуре. Впрочем, Степняк знал, что очень скоро эти халаты, переходящие в течение двух часов свиданий до десятка раз с одного посетителя на другого, превратятся в мятые, бесформенные тряпки. Он вообще считал изжившим себя это непреложное правило — без халата дальше вестибюля не пускать.

Чем, говоря по совести, чище этот кочующий халат того обычного платья, в котором приходят к своему больному мать, жена, отец, брат? Где гарантия, что именно этот халат, кое-как накинутый на плечи и только что снятый предыдущим посетителем, не перенесет ту неизвестную инфекцию, от которой должен защитить? Отменить бы их вовсе, эти «посетительские халаты», да заодно отменить два куцых «посетительских дня» в неделю, когда в вестибюле, задолго до впуска, все из-за тех же халатов, которых постоянно не хватает, собирается толпа взволнованных, раздраженных людей… Почему не пускать к больному человеку его близких в любой день — пусть в те же часы, от четырех до шести, но ежедневно, чтобы каждый мог спокойно, без всякой нервозности, выбрать удобное для себя время?

Эти крамольные мысли одолевали Степняка еще в госпитале, но там без разрешения командования он не мог ничего сделать. Здесь было проще. Конечно, когда Бондаренко узнает о его нововведениях, будет маленькая истерика. Но может он хоть пальцем двинуть, не согласовывая с нею? Главврач он или не главврач?

Подбадривая себя такими рассуждениями, Степняк решил посоветоваться с Мезенцевым и Лозняковой. Лознякова ответила коротко:

— Я сама уже об этом думала. Но крику не оберетесь.

Мезенцев, с которым Степняк заговорил о халатах и посетительских днях после очередной утренней конференции, когда они оба шли в операционную, вполголоса пропел:

Привычка свыше нам дана, замена счастию она…

Да ведь нелепая привычка?

Мезенцев неопределенно усмехнулся.

К Мезенцеву Илья Васильевич питал то чувство восхищенного уважения, с которым самая лучшая драматическая актриса современности думает о Комиссаржевской или Ермоловой. Он был по-настоящему счастлив, что Мезенцев работает в их больнице. Резковатый и вспыльчивый, с Мезенцевым он становился покладистым.

В день открытия больницы он сам ассистировал ему при операции Вали Суворовой и не мог не удивляться выдержке Мезенцева, его строгой учтивости со всеми — с Машенькой Гурьевой, с дававшим наркоз Наумчиком, с красной от волнения санитаркой Шурой, даже с Окунем, восторженно суетившимся в отдалении.

Мезенцев был учтив и невозмутим, хотя положение было очень серьезное и никто лучше его самого не понимал, как тонка ниточка, на которой висит жизнь большеротой девочки.

Потом, собственноручно наложив последний шов и не забыв поблагодарить Машеньку за «безукоризненную помощь», Мезенцев шутливо кинул Наумчику:

— Из вас, мой друг, выйдет блестящий анестезиолог!

Степняк пропустил его вперед в дверях. Но и в предоперационной, где обычно хирурги позволяют себе немножко распуститься, чтобы разрядить напряжение, Мезенцев все тем же ровным, размеренным шагом подошел к умывальнику. Намыливая руки и слегка повернув голову к Степняку, он заговорил с ним о деталях сделанной операции так, словно заслуга блестяще удаленного отростка принадлежала именно Илье Васильевичу. Он намыливал и намыливал руки, роняя короткие, профессиональные фразы и чуть-чуть улыбаясь, как хорошо воспитанный человек, который извиняется за повторение избитых истин. Он и в самом деле не делал никаких открытий, но направлял внимание собеседника на мелочи, которые могли ускользнуть от менее опытного хирурга.

— А если бы вы нашли разлитой гнойный перитонит? — раздался вдруг резкий и почти вызывающий вопрос Рыбаша.

Степняк не заметил, когда появился Рыбаш. Но самый тон вопроса, да и все, что делал и говорил в этот день Рыбаш, оскорбляло главного врача. Стремительно повернувшись и повысив голос, Степняк начал: «По какому праву вы вообще…» — но Мезенцев легким взмахом намыленной руки остановил его и, как добрый, терпеливый учитель непонятливому ученику, ответил Рыбашу:

— Если бы я нашел гнойный разлитой перитонит, я тампонировал бы. К вашему сведению, уважаемый коллега, я широко применяю тампонаду в подобных случаях. Практика показывает, что это дает наилучшие результаты.

Окунь не то охнул, не то подхихикнул. Но Рыбаш даже не заметил этого. Зато Гонтарь, не пропустивший ни одного словечка, сказанного Мезенцевым, обрадованно воскликнул:

— Вот и я д-думал то же самое! То есть однажды, в Куйбышеве, мне п-пришлось столкнуться с этим, и я, знаете, страшно п-перепугался… А потом сделал, к-как вы говорите, — и все обошлось.

— Из этого следует, что у вас правильное хирургическое мышление! — Мезенцев чуть-чуть склонил голову и принялся с прежним равномерным усердием намыливать руки.

Рыбаш вдруг рванулся к Степняку:

— Операцию этой старухе… с ущемлением грыжи, буду делать я.

И опять Мезенцев не дал Илье Васильевичу сказать ни слова.

— Ну что ж, отлично! — одобрил он. — А я, если коллега не возражает, предлагаю себя в ассистенты.

Вот так начался тот первый операционный день. Позже, когда начали действовать оба хирургических отделения, первое возглавил Мезенцев, а помощниками его стали Львовский и временно Степняк. Вторым заведовал Рыбаш, работая с Окунем и Гонтарем. И хотя Степняк не только добровольно, но даже охотно пошел под начало к Мезенцеву в практической хирургии, он вовсе не собирался поступаться теми правами единоначалия, которые были присвоены ему как главному врачу.

Зачем, например, Мезенцеву знать, какие головоломные ухищрения потребовались Степняку, чтобы избавить врачей отделений от бесконечной писанины, отнимающей у них драгоценное время? Теперь на обходах и даже при операциях неизменно присутствуют очень милые, аккуратные сестрички, которые имеют самое смутное представление об уходе за больными, но зато хорошо знают стенографию. После долгих боев с бухгалтером Фаиной Григорьевной, особой неулыбчивой и сурово охраняющей свой авторитет в финансовых вопросах, Степняк вырвал этим девочкам по полторы сестринских ставки за пятичасовой рабочий день. Конечно, это откровенное нарушение финансовой дисциплины, и Фаина Григорьевна, собирая в складки узенький лобик, не зря отказывалась подписывать первые ведомости на зарплату. Но Степняк умел убеждать. Он заставил Фаину Григорьевну облачиться в докторский халат и пройтись с Лозняковой во время обхода по терапевтическому отделению, а затем просидеть полдня в приемном покое. В приемном покое дежурили поочередно все врачи. Степняк выбрал дежурство Гонтаря, который по своей добросовестности, опрашивая больного или, как это называется на языке медицины — собирая анамнез, выпытывал такие подробности, что составленная им история болезни разбухала до размеров целой повести. Писал Наумчик аккуратным, крупным почерком, не позволяя себе ни сокращений, ни пропусков. Опрос каждого поступающего в больницу занимал у него около часа. Фаина Григорьевна сидела с неуступчивым видом в сторонке, но по желтовато-бледному, некрасивому лицу ее шли пятна.

— Видите? Видите? — спрашивал потом Степняк. — Это же дикость! Умнее бы всего завести магнитофоны: врач спрашивает, больной отвечает, а машинка пишет! Никакой потери времени! Никаких ошибок! И мы заведем у себя эти штуки, дайте срок. А пока — хоть стенографистки.

Фаина Григорьевна вздохнула:

— Но в случае чего отвечаете вы! Сделаем так: я напишу вам докладную с возражениями, а вы наложите письменную резолюцию.

— Идет! — согласился Степняк. — Мне не впервые отвечать.

Фаина Григорьевна свои возражения написала в очень приличной форме: дескать, по штатному расписанию иметь стенографисток не положено, хотя произведенный хронометраж подтверждает, что врачи тратят более трети рабочего времени, предназначенного для прямой производственной, то есть медицинской работы, на записывание данных. И даже приложила к докладной аккуратную табличку хронометража. Степняк был приятно поражен. Он показал эту докладную Лозняковой, с которой незаметно для самого себя привык делиться всем, что волновало его в работе.

— Отличный документ! — сказала Лознякова, пробежав докладную. — Теперь можете нарушать финансовую дисциплину, неприятности будут минимальные.

Степняк зорко поглядел на Юлию Даниловну. Лицо у нее было серьезное, но глаза смеялись.

— Значит, неприятности все-таки будут?

— А как же! Вы ведь только и делаете, что подготавливаете для этого почву.

— Не понимаю.

Юлия Даниловна вздохнула:

— Халаты для посетителей отменили? Отменили. Родственников пускаете каждый день? Каждый. Рентгенолога, которого прислала Бондаренко, не взяли?

— Еще бы! — перебил Степняк. — Машину за ним посылай, как за митрополитом, одна ставка его не устраивает! Профессор Мезенцев ничего похожего не требует, а вы хотите…

— Я ничего не хочу, — сказала Юлия Даниловна, — я просто перечисляю то, чем может быть недоволен райздрав. Стенографистки, безусловно, хорошее дело. Но ведь им нужны пишущие машинки?

— Конечно. Уже куплены.

— Значит, опять нарушение финансовой дисциплины?

Илья Васильевич крякнул:

— Я велел Витеньке провести их по статье медицинского оборудования. Ведь не для себя, черт возьми, я это затеял?

— Перестаньте ругаться. Я просто хочу посоветовать вам хоть часть ваших… мероприятий согласовывать с Таисией Павловной. Не стоит ссориться с нею по мелочам. Тогда в крупных вопросах сможете решительнее отстаивать свою точку зрения.

Впервые Лознякова говорила таким серьезным тоном.

— А вы думаете, будут крупные конфликты?

— Мы работаем в больнице, Илья Васильевич. Здесь всякое может случиться.

3

Степняк много думал об этом разговоре. Кроткая и тихая Юлия Даниловна была, пожалуй, дальновиднее, чем он сам. Может быть, менее принципиальна? Нет, по самой чистой совести, он не мог бы упрекнуть ее в недостаточной строгости к себе и другим. Наоборот, каждый раз, когда он сомневался в справедливости того или иного решения или в причинах, руководивших человеком при том или ином поступке, Лознякова судила и быстрее и точнее, чем он. Никогда, ни разу, ни на одно мгновение он не почувствовал в ее поведении той осторожной оглядки, которая сопутствует малодушным людям. Не случайно на первом собрании коммунистов больницы, когда выбирали парторга, имя Лозняковой назвали сразу несколько человек. Степняк, голосуя за нее, подумал, что лучшего парторга, пожалуй, не подберешь. Потом они остались вдвоем с Львовским, и Матвей сказал… Как же он сказал тогда? Ах, вот: «Ну, сегодня я знаю, что мы не ошиблись».

Добренькая? Нет, ни в коем случае! В неприятной истории с сестрой Груздевой Юлия Даниловна оказалась непримиримой до жестокости. Именно она настояла на увольнении Груздевой, хотя Степняк колебался. История, конечно, скверная. Груздева, молоденькая, хорошенькая девчонка, быстроногая, из тех, кого Илья Васильевич огулом именовал «детский сад», с самого начала попросилась в терапевтическое отделение. «Боюсь крови!» — объяснила она.

Степняк присутствовал при этом первом разговоре с девушками, только что окончившими медицинское училище и присланными в больницу-новостройку. Все они смущенно жались друг к другу, все были очень молоды и даже одеты были почти одинаково: юбки с джемперами, модные туфельки без каблуков, стриженые, чуть разлохмаченные головки. Груздева выделялась тем, что в ее маленьких ушах болтались длинные агатовые серьги и такое же агатовое ожерелье несколько раз обвивало тоненькую шею. «Как ошейник!» — подумал Степняк.

— Брезгливы? — спросила тогда Юлия Даниловна.

— Да нет, крови не люблю! — ответила Груздева. — А в хирургии сплошная кровь, правда?

— А в терапии и рвота, и уход за неподвижно-лежачими, и…

— И все-таки лучше, чем кровь, — Груздева мотнула головой, и серьги ее закачались, как маятники.

Другие девушки молча слушали этот разговор.

— А почему вы пошли в медучилище?

Груздева чуть помедлила, потом с легким вызовом поглядела на Юлию Даниловну:

— Ну, вы же знаете, как это бывает… Окончила десять классов, надо о специальности подумать. Хорошо, у кого талант к пению или хоть к шитью. А я — бесталанная. Вот и пошла в медицинское…

— Жаль, — коротко отозвалась Лознякова.

Впрочем, вначале все шло гладко. Груздева работала не хуже других, — во всяком случае, на нее не жаловались. И вдруг, когда, казалось, уже все утряслось и вошло в привычную колею, одна из больных, выписываясь, зашла к Лозняковой.

— Не могу уйти, не сказав правды. Ваша сестра… эта, с длинными серьгами… чуть не отравила Федосееву из восьмой палаты.

— То есть как это — чуть не отравила?

— Дала ей нашатыря вместо хлористого кальция.

Юлия Даниловна даже не поверила сначала. У нашатырного спирта острый запах, который ни с чем нельзя спутать. А хлористый кальций бесцветен и запаха не имеет. Но оказалось, что именно запах и спас Федосееву. Груздева принесла ей лекарство и, хотя больная дремала, настойчиво потребовала, чтоб та немедленно выпила. Полусонная Федосеева послушно приподняла голову, но вдруг оттолкнула мензурку — ей ударил в нос запах нашатыря. Лекарство пролилось, Груздева накинулась на больную с упреками, но тут вмешались другие больные — такой запах не скроешь.

— Почему же Федосеева мне сама не сказала? — спросила Лознякова.

— Пожалела девчонку. Уж очень та испугалась, просила прощения, говорила, что главврач очень злой, непременно отдаст под суд. А у Федосеевой самой такая дочка — мать ей все кисели и компоты сберегает. Сама не пьет, «не хочется», говорит. А дочка прибежит на пять минут, выпьет кисель, да еще оговаривает: «Не так сладко, как надо…»

— Ну а вы почему молчали?

Женщина пожевала губами.

— Федосеева нас просила: не выдавайте, мол. Это ей, говорит, и без того урок на всю жизнь. Ну, я и впрямь думала — устрашится девчонка. А сегодня вышла в коридор и слышу, как она другой сестричке, чернявой такой, Лизой зовут, выговаривает: «Что это ты их балуешь? Сделала камфару — и все. Еще, говорит, грелки им носи! Барыни какие! Обойдутся и без грелок, подумаешь, не рассасывается…» А у меня у самой на левой руке просто каменные желваки от этой камфары. Вы сколько раз говорили: «После укола пусть поставят грелочку». Да разве у такой девки допросишься? На нашу жалость она небось надеется, а сама ни капельки больных не жалеет. Ну, я и решила — расскажу вам все по правде…

Всю эту историю Юлия Даниловна, проверив сначала в отделении, доложила на утренней пятиминутке врачей. Ее сообщение вызвало неожиданно острый разговор о врачебном призвании вообще. Груздеву никто не защищал, предоставив Степняку решать вопрос о ее дальнейшей работе. Но то, что Лознякова связывала случайность выбора профессии с полным отсутствием жалости к больным, задело многих.

— Это, извините, уважаемая Юлия Даниловна, дамские разговоры, — басовито настаивал Окунь. — Как прикажете понимать жалость? Вот, допустим, при осмотре молодой привлекательной особы женского пола я обнаруживаю опухоль грудной железы. Что же, из жалости умалчивать о моих предположениях? Или не делать радикальной операции? Или не настаивать на срочности хирургического вмешательства?

— Не путайте божий дар с яичницей! — тотчас зашумел Рыбаш. — То, о чем говорите вы, не жалость, а преступление. А Юлия Даниловна утверждает, что настоящий врач любит больного, сочувствует ему, влезает в его шкуру.

— Влезай не влезай, а на стол-то ложится он! — напомнил Окунь. — И вашему сочувствию грош цена, если вы его зарежете.

Гонтарь, сдернув свои очки, вскочил с места:

— П-почему неп-пременно «зарежете»? Товарищ Рыбаш иногда по два раза ночью прибегает к б-больному, к-которому сделал серьезную операцию. И б-больные это очень ценят!

— Товарищ Рыбаш холостяк и живет в десяти шагах от больницы, а у меня, к примеру, семья и квартира на другом конце города, — сказал Окунь. — К тому же ночью дежурит врач, и ночные визиты товарища Рыбаша довольно обидный акт недоверия для его коллег.

Рыбаш даже поперхнулся:

— Ну, знаете!

Приложив ладошки к высокому гладкому лбу, Марлена Георгиевна Ступина сказала несвойственным ей задумчивым тоном:

— Мы отклонились, перешли на личности, а суть не в этом. Я не согласна с Юлией Даниловной. Элемент случайности в выборе профессии и равнодушие к больному нельзя связывать. Сама я врачом стала почти случайно, — она смущенно усмехнулась, — но больные для меня… В общем, я о них много думаю. Особенно с тех пор, как начала работать в больнице, — честно призналась она.

— Очень, очень похвально! — Мезенцев поднялся, поглядывая на часы. — Кстати, о больных следует думать даже сейчас, когда завязалась эта увлекательная дискуссия, Пора начинать операционный день, товарищи: больные ждут и волнуются…

Он сделал ударение на последних словах, и Степняк сказал себе, что Мезенцев как всегда прав.

В конце рабочего дня Лознякова опять пришла к Илье Васильевичу.

— Все думаю об утреннем разговоре. Не устроить ли открытое партсобрание на тему «Призвание медика»?

Степняк довольно скептически относился к такого рода собраниям.

— А кого докладчиком?

— Без докладчика… Вот, как сегодня…

— Хотите пустить на самотек?

— Хочу душевного разговора. Пусть люди поговорят откровенно, как Ступина сегодня. И надо, чтобы весь наш «детский сад» присутствовал. И санитарки.

Степняк неуверенно спросил:

— А вы убеждены, что это не подорвет авторитета врачей?

Лознякова ответила необычно резко:

— Я убеждена в одном — воспитывать можно только правдой.

Потом заговорили о Груздевой. Тут Юлия Даниловна оказалась безжалостной: она требовала увольнения.

— Не слишком ли? — усомнился Степняк. — Можно вынести выговор. Она комсомолка? Можно обсудить на комсомольском собрании…

Юлия Даниловна устало вздохнула:

— Либеральничаете, товарищ главный. Комсомольский билет у нее есть, а чувства ответственности нет. Простой порядочности нет, понимаете?.. Она намерена устраиваться в какую-то ведомственную поликлинику. Говорит, там тоже нужны сестры, а больные ку-уда приличнее, умеют ценить чужой труд, не то, что в паршивой районной больнице…

Этого Степняк стерпеть не мог:

— Паршивая районная больница? Ах, нахалка! Ну и пусть убирается на все четыре стороны!

Он размашисто подписал заготовленный приказ об увольнении Груздевой. Это был первый приказ в новой больнице, по которому коллектив уменьшался на одного человека.

До сих пор коллектив только рос. И, хотя почти все врачебные вакансии были уже заполнены, Степняк знал: люди работают с огромной перегрузкой, и долго так продолжаться не может.

4

Иван Федотович, тот самый немолодой грузный актер, который вел со Степняком неловкий разговор о «благодарностях», свое намерение выполнил дважды. Он приехал на вечер, который устраивали в больнице в честь Дня Конституции, и очень интересно рассказал, как ему, человеку, далекому от медицины, недавно пришлось исполнять роль начальника госпиталя. Картина еще не вышла на экраны, но по телевидению уже передавали отрывки, и об этих отрывках люди судили по-разному. Главное для него, актера, говорил Иван Федотович, было не служебное положение героя, а его характер, его взаимоотношения с остальными персонажами, его человеческая сущность. Он рассказывал, как замучил автора сценария дотошными расспросами о прошлом человека, который в войну оказался начальником госпиталя.

— Понимаете, — говорил Иван Федотович, доверчиво обращаясь к набившимся в столовую врачам, сестрам, санитаркам, поварихам, — понимаете, друзья, если я до войны был человеком штатским, хоть и хирургом, я ведь совсем иначе должен вести себя, чем кадровый военный. Если у меня есть семья и она в тылу, я за нее спокоен — это одно дело… а ведь может быть так, что семья осталась по ту сторону фронта? Или сын воюет? Или я одинокий человек, мне не о ком думать и волноваться… Не зная всего этого, как я могу создавать образ? Там, в фильме, есть эпизод, когда мне приходится решать…

Он рассказал о драматической коллизии, в которую попал начальник госпиталя, и все с той же душевной доверчивостью объяснял людям, непричастным к искусству, свои творческие поиски достоверности и правды. Его слушали так внимательно, словно каждый мысленно вставал на его место. И Степняк ловил себя на том, что Иван Федотович приоткрывает ему нечто столь сокровенное в людях, о чем он только смутно догадывался. Оглядываясь на товарищей, Степняк чувствовал, что и они испытывают эти тайные сокровенные открытия — каждый по-своему, каждый в тесной связи с тем обычным служебным делом, которым занимается ежедневно.

Позже, провожая Ивана Федотовича, Степняк спросил:

— А скоро картина выйдет?

Иван Федотович пожал плечами:

— Обещают — скоро. Сейчас начальство смотрит. А на днях должен состояться общественный просмотр в Доме кино. Прислать приглашение?

— Разве можно пригласить всех наших?

— Нет, всех нельзя. Но несколько приглашений сумею устроить, — он вдруг смешно подмигнул, — чтобы отблагодарить, а?

Степняк побагровел.

— Валяйте благодарите, — развязнее, чем следовало, сказал он. — Придем с женами.

В конце декабря на имя главврача пришел конверт с эмблемой Дома кино. Приглашения были отпечатаны курсивом на толстой, глянцевитой бумаге. «Первого января 1960 года в 19 часов 30 минут…» В углу каждого стоял штамп: «Годен на два лица». Всего в конверте было восемь одинаковых карточек.

— Как распределять? — спросил Илья Васильевич, показывая приглашения Лозняковой. — Жребий, что ли, кидать?

Лознякова задумчиво перетасовала карточки.

— Зачем жребий? Прежде всего — одно приглашение Рыбашу: он ведь оперировал старушку. Второе — тому, кто ассистировал, Мезенцеву, значит! Третье — Марье Александровне Гурьевой. Четвертое — Гонтарю: давал наркоз. Пятое… ну, пятое той сестре, которая дежурила первые сутки. Надо посмотреть по графику, чтоб без обиды…

— Значит, действительно отблагодарил?

— А что? Это очень хорошее поощрение. И раздавать приглашения надо так, чтобы все остальные знали…

Степняк прищурился:

— А я как раз думал…

— Плохо думали. В келейности всегда есть дурной запашок. Значит, еще три приглашения… Да, Львовскому надо — он тогда дежурил в приемном отделении. Ну, а два последних — нам с вами.

— Нам? — Степняк даже встал из-за стола. — По вашей шкале не вижу причин…

— Как не видите? — Лознякова говорила серьезным тоном, но в глазах ее опять мелькала смешинка. — Мы же начальство.

Упрямство вдруг одолело Степняка:

— Вот именно — начальство. Неудобно.

— Но мы же действительно начальство, — тем же серьезным тоном повторила Лознякова, — и, значит, отвечаем за все, что делается в больнице. Ведь если бы операция прошла неудачно, отвечал бы не один Рыбаш, а вы тоже? И даже я, парторг. Но главное, — она запрокинула голову и просительно улыбнулась, — главное, мне ужасно хочется посмотреть этот фильм. И вам, наверное, тоже. И первое января — праздничный день… И… вообще, все правильно. Держите!

Юлия Даниловна вынула из кармана халата вечную ручку и крупно надписала на одном из приглашений: «Товарищу Степняку». Потом на следующей карточке так же крупно поставила: «Тов. Лозняковой». И одну за другой надписала остальные, энергично встряхивая ручку, которая почему-то не хотела скользить по глянцевитому картону.

Был тот предвечерний час, когда фонари на улицах еще не зажглись, а в домах, то на одном этаже, то на другом, вспыхивают целые вереницы окон, словно разноцветные гроздья елочных лампочек. Степняк потянулся к белой кнопке своей настольной мягко изогнутой лампе, но нажать не успел — на пульте внутреннего телефона, расположенного слева от стола, загорелся красный глазок.

— Степняк слушает.

За четверть века работы в армии он привык отвечать по всевозможным — внутренним, междугородным, полевым и обычным городским — телефонам именно этой точной формулой.

Взволнованный до неразборчивости женский голос забормотал на том конце провода. Степняк уловил: «Очень плохо, задыхается… кислорода ни капельки…» — и с трудом понял, что это говорит Ступина.

— Возьмите себя в руки и объясните толком, что случилось, — строго сказал он, прикрыв трубку рукой, шепнул Лозняковой: — Марлена!

Очевидно, совет взять себя в руки подействовал. Во всяком случае, голос Ступиной зазвучал отчетливо и даже зло:

— Объяснять долго. Лознякова у вас?

— Да.

— Попросите ее.

Юлия Даниловна уже протягивала руку к трубке. Она не стала слушать, только сказала: «Сейчас приду!» И, не оборачиваясь, торопливо пошла к двери. Теперь, когда она спешила, ее хромота была заметна, и Степняк с раскаянием подумал, что в общем никто в больнице не щадит Лознякову. Да она, конечно, и не допустила бы никакой скидки на свое несчастье. Умеет держаться — даже очень близкие люди забывают об этом несчастье. «Хотел бы я знать, как у нее дома?» Он тут же рассердился на себя — за полтора месяца ни разу не нашел времени для домашней встречи с товарищами. «Надо было давно собраться у нас — Задорожный с Лозняковой, Львовский…» Он громко вздохнул: беда, постигшая жену Львовского, в сущности, и была той подспудной преградой, которая мешала встрече старых друзей. «Но ходит же Матвей куда-нибудь? Есть у него приятели, знакомые? Неужели изо дня в день, из года в год так и проводит все свободное от работы время у постели своей Валентины? Вот Лознякова надписала ему приглашение на просмотр — знает, наверное, что это можно?»

Степняк перебрал карточки, но в комнате уже стемнело, нельзя было даже разглядеть надписи, сделанные Юлией Даниловной. «Вот на просмотре все и встретимся, это хорошо. Но дома бы еще лучше! А где, интересно, встречает Новый год тот же Рыбаш? Числится холостяком. Неужели никогда не был женат? А Мезенцев? Окунь?..» Ему представилась жена Мезенцева, такая же владеющая собой, невозмутимая, как он сам, и дети — сын и дочь, холодно ироничные, и, наверное, собака — какой-нибудь дог или другой породистый, воспитанный и знающий себе цену пес. А жена Окуня, должно быть, стареющая, расплывшаяся, в мелких кудряшках перманента, но хорошая хозяйка и не надышится на своего муженька. Интересно, где Окунь работал в годы войны? Похоже, на фронт он не рвался… Надо наконец самому посмотреть личные дела товарищей. Анкета, конечно, человеческого характера не раскроет, но какие-то общие сведения может сообщить. Сегодня уже поздно заниматься этим, но завтра… И вообще поздно. Зачем он сидит тут в темноте, когда дома его ждут Надя и Петушок, и перестоявшийся обед, и телевизор? Но прежде, чем идти домой, надо, пожалуй заглянуть в терапевтическое отделение. Что там у них случилось? Почему Марлена, в общем довольно самонадеянная девица, так испугалась?

Мысленно он всегда называл Ступину только по имени. Ни при каких обстоятельствах он не назвал бы Лознякову Юленькой или Окуня — Егором. Но в этом были разные оттенки, и Степняк смутно догадывался какие.

Львовскому, по старой фронтовой дружбе, он говорил «ты» и «Матвей». Иногда, впрочем, — на конференциях врачей, при больных, — не переходя на «вы», добавлял отчество: «Матвей Анисимович». Гурьевой он с глазу на глаз говорил «ты» и «Машенька», но в операционной, каждый раз делая над собой усилие, величал ее по имени-отчеству. Мезенцев? Он невольно усмехнулся, представив себе, что называет Мезенцева Федей. Между тем все в больнице, включая санитарок и даже больных, за глаза называли Мезенцева «Фэфэ». Было ли это просто потому, что, подписывая любую бумажку, Мезенцев перед фамилией неизменно, с педантичной четкостью, выводил свои инициалы: «Ф. Ф.» — Федор Федорович? Как будто в больнице мог быть другой Мезенцев, кроме знаменитого хирурга, доктора медицинских наук, профессора Федора Федоровича!

Кличка могла родиться и оттого, что Мезенцев во время длительных операций как-то особенно выдыхал воздух, и марлевая маска на его лице чуть колыхалась в такт еле слышному «фе… фе…»

Так или иначе — кличка существовала. Она звучала иногда ласково, почти любовно, иногда насмешливо, иногда равнодушно. Но она неотлучно сопутствовала Мезенцеву. Интересно, знает ли об этом сам Фэфэ? Наверное, и у него, у Степняка, есть какое-то прозвище, что-нибудь вроде «сумасшедший рыбец», как однажды, не заметив подошедшего главврача, называли Рыбаша две сестрички из хирургического отделения.

Степняк не устоял тогда, спросил с откровенным любопытством: «Почему сумасшедший?» Девочки сперва смутились и даже струхнули; потом одна, побойчее, сказала: «Ну как же не сумасшедший? Во время операции рвет и мечет, ругает всех, даже того, кого оперирует, а потом звонит по ночам и прибегает посмотреть, все ли в порядке. И всем сестрам приносит леденцы, чтобы не скучали…» Нет, «сумасшедший рыбец» явно ничего плохого не обозначал…

Зазвонил городской телефон. Конечно, Надя! Сейчас начнутся иронические вопросы, за которыми кроется вздорная ревность к делу, к работе, ко всему тому, что составляет смысл его жизни.

Его вдруг пронзила мысль: да ведь он и сидит-то в этом темном кабинете, ничего не делая, не зажигая света, размышляя о каких-то пустяках вроде прозвищ и кличек потому, что ему не хочется идти домой. Не хочется видеть обиженно-холодное выражение Надиного лица, не хочется слышать ее плохо замаскированные колкости: «Петушок, зачем ты рассказываешь отцу о школе? Ты о больнице с ним поговори!» Надя все еще дуется потому, что он пошел в эту «простую» районную больницу: «Мог бы, кажется, подумать, оглядеться, выбрать работу поприличнее…»

Телефон мерно звонил.

— Не подойду! — со злостью сказал Степняк и, осторожно двигаясь в темноте, на цыпочках вышел из кабинета.

5

В ординаторской терапевтического отделения, уткнувшись лицом в валик дивана, горько плакала Ступина. Белая накрахмаленная шапочка сползла набок, растрепанные и словно потускневшие волосы уродливо торчали во все стороны.

— Что случилось? — с порога спросил Степняк.

Ступина зашевелилась, всхлипнула и, не поднимая головы, невнятно сказала:

— Не знаю… наверно, умер…

— Как это — не знаете? — Степняк вошел в ординаторскую и плотно закрыл за собой дверь. — Как вы смеете отвечать: «Не знаю… наверно, умер»?! Вы дежурите по отделению?

Девушка резко вскочила. Лицо ее было в пятнах, нос покраснел и распух, губы дрожали.

— Ох, разве это имеет теперь значение?!

— А что же, по-вашему, имеет? Вы врач, вы отвечаете за целое отделение — за восемьдесят пять больных, и вы позволяете себе настолько распускаться…

— Но там же Лознякова!

— Я не сомневаюсь, что она-то на посту. А вот вы… — Степняк грубо подтолкнул Ступину к умывальнику. — Умойтесь и приведите себя в порядок. Какая палата?

— Третья… — Марлена машинально потянулась к крану, но тут же отдернула руку. Ее измятое лицо отразилось в квадратном зеркале, вделанном в стену над раковиной. — А может, выживет?

Она умоляюще ловила в зеркале взгляд Степняка. Он отодвинулся так, чтобы она не могла его видеть. Его подмывало ответить: «Если и выживет, так не твоими стараниями». Но тут же подумал, что это, должно быть, первая смерть, с которой столкнулась девушка.

— Врачи до последней секунды бьются, — тихо сказал он, — понимаете, до последней секунды, чтобы человек выжил… чтоб вырвать жизнь! — Он не удержался и добавил: — А не ревут, как телята.

Она всегда умела постоять за себя, но сейчас просто не замечала его грубостей.

— Понимаете, он начал задыхаться, синюшность на лице… Я сделала камфару, кордиамин, говорю сестре: «Кислород!», а она: «Ни капли нету…» О-ох! — замычала Ступина и, вскинув руки, несколько раз стукнула сжатыми кулаками по своему высокому, красивому лбу.

— Как это — нет ни капли? — снова взорвался Степняк. — А установка?

— Ну в том-то и дело, в том-то и дело… — слезы опять залили ее подурневшее лицо. — А почему же я так мучаюсь? Кто-то… не знаю, наша сестра или из хирургии… набирала подушку и плохо завернула кран. И весь кислород… весь вытек или ушел, ясно? А Сушкевич… ну, этот бухгалтер из третьей палаты… у него инфаркт передней и задней стенки, и мы его так выхаживали, так выхаживали! Господи, я сама около него три ночи сидела… Мы думали, самое страшное уже позади. Жена сегодня приходила, такая милая, тихонькая, говорит: «Только бы выжил, я ему работать не дам, я его за… за… за город увезу…» И я ее успокаивала: «Конечно, конечно за… за… город!» Им до серебряной свадьбы два месяца осталось, сын в институте. И вот все насмарку, кто-то плохо закрыл кран, и человек погибает… Понимаете, из-за плохо закрытого крана! Крана!..

Марлена в бессильной ярости повторяла «кран», «крана», колотя сжатыми кулачками по раковине, и Степняк понял: потрясена она не просто смертью, но тем, что эта уже отодвинутая, уже почти преодоленная смерть наступала из-за чьей-то равнодушной нерадивости. Разве он сам не приходил в такое же исступление, сталкиваясь с безответственностью и небрежностью? Он даже почувствовал себя виноватым за свой грубый тон и теперь хотел приободрить Марлену чем-нибудь, но не умел.

— Умойтесь, — посоветовал он. — Я пойду туда.

Третья палата была маленькая, двухкоечная, для особо тяжелых. Вторую занимал Горнуш, мастер закарпатской мебельной фабрики. Смуглый, худощавый, с мягкой улыбкой на застенчивом лице, он впервые приехал в Москву по вызову Московского совнархоза, заинтересовавшегося образцами гнутой мебели, которую прислала на промышленную выставку закарпатская фабрика. Когда-то, до прихода советской власти, Горнуш с отцом и старшим братом втроем делали эту мебель, и ее охотно раскупали во Львове, в Черновцах и в других городах Закарпатья. Все трое были люди скромные, работящие, но, как объяснял Горнуш, «до коммерции неспособные». Они сбывали свои легкие, изящные выгнутые стульчики и столики перекупщикам, и те хорошо наживались на мебели Горнушей.

Во время войны отец умер, брат женился еще в армии к уехал к жене, а Михась Горнуш, как он сам называл себя, поступил на открывшуюся мебельную фабрику и тоже обзавелся семьей.

Вызов в Москву был для него событием чрезвычайным и необыкновенно волнующим. Он считал, что в Москву ездят только очень значительные люди, и все боялся, как бы не вышло какой-то конфузной ошибки и как бы его попросту не отправили обратно. Но все оказалось в порядке: его хорошо принимали в той организации, от которой пришел вызов, и на московской мебельной фабрике, где он подробно объяснял солидным инженерам, как и из какого дерева надо изготовлять легкую гнутую мебель, какие процессы можно механизировать, а в промежутках между обсуждениями бегал в своем легком коротеньком пальтишке по Москве, стараясь как можно больше увидеть и запомнить. И добегался: простудившись, стыдливо перемогал несколько дней болезнь, пока соседи по гостиничному номеру, такие же командировочные, как он сам, не обратили внимания на его надрывный, сухой кашель, на запекшиеся губы и темно-красные, почти бурые пятна на щеках. Раздобыли градусник. Температура оказалась под сорок. Вызвали скорую помощь, и вот он, с двусторонним воспалением легких, очутился на больничной койке. Он и здесь конфузился, смущался, чувствуя себя в чем-то виноватым перед московскими товарищами, стесняясь тех забот, которые принес незнакомым людям, и грустя об оставшейся во Львове семье.

Сушкевич уже лежал в третьей палате, когда привезли Горнуша. Лознякова распорядилась положить их вместе, рассудив, что к Горнушу ходить некому, а сам он настолько мягкий и непритязательный человек, что Сушкевичу это обеспечит необходимый покой.

Сейчас Горнуш лежал на своей кровати, тихий и испуганный, с тоской поглядывая на хлопотавших возле Сушкевича людей.

Палата была маленькая, и Степняк, не входя, заглянул в приоткрытую дверь. Ему бросилась в глаза подушка с кислородом, которую держала тетя Глаша. Он невольно пробормотал вслух:

— Значит, есть кислород?

Лознякова, на секунду повернув бледное, усталое лицо, слабо махнула ему рукой и снова склонилась над постелью. Чернявая сестра Лизочка со шприцем в руках, очевидно, ожидала команды Юлии Даниловны. Пахло камфарой и эфиром.

— Илья Васильевич, помогите мне чуточку приподнять больного, — негромко сказала Лознякова, и Степняк шагнул в палату.

Они вдвоем завели руки под спину Сушкевича и очень бережно, ловко подтянули его вверх. Лицо Сушкевича было измученное, с тяжелыми тенями вокруг рта и глаз.

— Кислород! — все так же негромко сказала Лознякова, и Степняк опять отступил к двери, пропуская тетю Глашу с подушкой.

Сушкевич дышал коротко, прерывисто, и от удушья, которое мучило его, на лице проступал тот тоскливый страх, который столько раз Степняк видел на лицах умирающих и к которому никогда нельзя привыкнуть. Ему самому стало душно, но в этот момент кислород с легким шипением пошел по трубке, и Сушкевич начал дышать глубже.

Лознякова, не поднимая его вялой, почти безжизненной руки, вытянутой поверх одеяла, сосредоточенно считала пульс.

— Укол!

Лизочка бесшумно придвинулась к постели. Сразу острее запахло эфиром. Игла быстро, словно клюнув, вошла в тело человека.

— Сейчас станет легче, — наклоняясь к лицу Сушкевича, отчетливо сказала Юлия Даниловна.

Он медленно опустил и снова поднял веки в знак того, что слышит, понимает. Скорбная тень возле рта еще сгустилась. Тетя Глаша, приподняв кислородную подушку, осторожно надавливала на нее, помогая кислороду выходить в трубку, и подушка медленно худела, опадая на углах.

Неожиданно Сушкевич рванулся, пытаясь приподняться.

В глазах его соединились детская обида с величайшим недоумением, и так, с этими обиженными, широко раскрытыми, стекленеющими глазами, он стал валиться назад, на согнутую в локте маленькую руку Юлии Даниловны.

— Нет, тут ему все-таки слишком душно! — выпрямляясь, громко сказала Лознякова; лицо ее словно замкнулось в отчаянном напряжении. — Илья Васильевич, зайдите с изголовья. Выкатим кровать…

Она продолжала стоять, как стояла, левой согнутой рукой поддерживая голову умершего, а правой держа мертвую руку, словно все еще считая уже оборвавшийся пульс.

Степняк послушно и неловко протиснулся за спиной Юлии Даниловны, загородившей проход между кроватями Горнуша и Сушкевича.

— Лиза, — тем же громким, ясным голосом сказала Лознякова, — беритесь за спинку. Тетя Глаша, вы оставайтесь в палате…

Горнуш впервые за все время зашевелился и мягким украинским говорком виновато предложил:

— Може, лучше форточку?.. Колы товарищу душно, я можу с головой укрыться.

— Форточка мала. Ему надо кислородную палатку, — не задумываясь и по-прежнему заслоняя своим телом неподвижное лицо мертвого, строго ответила Лознякова, и Степняк, уже сдвинувший кровать, понял, что эта маленькая женщина, на его глазах так упрямо, так отчаянно, так храбро боровшаяся со смертью, ни на секунду не забывала о другом больном, который лежал рядом и которому нельзя было видеть случившееся.

Когда тетя Глаша тихо и неторопливо закрыла за ними дверь, когда кровать с умершим откатили в изолятор, туда, куда не могли заглянуть ни ходячие больные, ни случайные посетители и где полагалось до отправки в морг, на вскрытие, держать покойников, Юлия Даниловна горько и страстно сжала руки:

— Всегда, всегда одно и то же! Ни смириться, ни привыкнуть… Ведь даже на фронте, да?!

Он тихо ответил:

— Да. Но вы молодец.

Она безрадостно покачала головой:

— Врач.

— Ступина тоже врач.

— Она не виновата. Ее выбила эта история с кислородной установкой. Вы знаете?

— Да. Где же вы достали кислород?

— В аптеке.

Степняк не понял:

— В какой аптеке?

— В ближайшей. Написала рецепт и послала санитарку с подушкой.

— Просто купили?

— Конечно. Я же участковый доктор… привыкла.

Они медленно пошли по коридору, направляясь в ординаторскую. Из какой-то палаты своей обычной легкой походкой вышла Ступина. Увидев их вместе, она сделала два быстрых шага навстречу.

— Умер?.. Конечно, умер! — не давая ответить, сказала она негромко. — И я подло взвалила это на вас…

— Прекратите! — тихо и резко приказала Лознякова. — Было сделано все. Увидите завтра по протоколу вскрытия.

— Если бы был кислород…

— Кислород был. Это оттянуло развязку на полчаса. Был кислород, понимаете?

— Кому вы это говорите? — Ступина даже отшатнулась.

— Вам! — Юлия Даниловна устало вздохнула. — Вот идет Лиза, она объяснит. Я пойду присяду.

Тяжело и откровенно хромая, она вошла в ординаторскую. Степняк задержался около Ступиной:

— Был кислород, Марлена Георгиевна, но и с кислородом умирают. Не устраивайте себе казни, вы тут ни при чем. И пусть Лиза вам расскажет, как Юлия Даниловна не дала ничего заметить второму больному…

— Горнушу? Боже мой, но как же?

Лиза, потупясь, шла мимо.

Степняк окликнул ее:

— Сестра, погодите! У доктора Ступиной есть к вам вопросы. — Он хотел отойти, но прибавил: — Вы хорошая сестра, девушка, я сегодня убедился в этом.

Она недоверчиво взглянула на него:

— Ой, нет… мне было так страшно!

Степняк похлопал ее по остренькому, мальчишескому плечу:

— Страшно, милая, всем. Мне тоже было страшно.

Она помолчала, подумала, прежде чем согласиться. Потом печально кивнула:

— Значит, такая уж наша специальность?..

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Надя захотела встречать Новый год в клубе актеров. Двадцать седьмого декабря, за воскресным семейным обедом, она завела разговор о надоевших складчинных встречах. Хозяйки, говорила она, устают от хлопот настолько, что и праздник не в праздник. И всегда кто-нибудь в обиде, а кто-нибудь подводит. И Неониле Кузьминичне весь этот тарарам просто не под силу. В общем, самое лучшее — пойти в клуб актеров.

Обедали, как всегда, в кухне, Варвара Семеновна, положив слева от своего прибора свернутую в восемь раз газету, искоса проглядывала какую-то заметку: она давно привыкла и любила читать за едой. Но в воскресенье, когда за столом собиралась вся семья, читать было и неучтиво и непедагогично — плохой пример для Петушка. И бабушка, якобы отложив газету, контрабандой, незаметно, как ей казалось, выхватывала разрозненные строчки. При этом она так уходила в свое недозволенное занятие, что совершенно теряла нить общего разговора. Петушок между тем вовсе не замечал бабушки: поглощенный полетом своей неистощимой фантазии и пользуясь странной рассеянностью матери, он устраивал в суповой тарелке морской бой. К обеду был бульон с клецками, а клецки у Нилушки почему-то выходили очень своеобразные — удлиненной формы и разной величины. При некоторой доле воображения самые маленькие могли сойти за морские катера, узкие и длинные становились подводными лодками, а крупные и толстые выполняли обязанности тяжелых кораблей. Поглядывая исподлобья на родителей, Петушок ложкой гонял клецки, мысленно воспроизводя недостающее звуковое оформление. Труднее всего было справляться с клецками-подлодками, они упрямо не желали опускаться на дно и, как ни старался Петушок, всплывали на поверхность янтарно-желтого куриного бульона.

Надежда Петровна увлеченно объясняла:

— Там тебе все подадут, не надо волноваться, хорошо ли взойдет тесто и как получится заливное. Кроме того, обещают отличный капустник, и ясно, что в актерском клубе для капустника все условия…

Неонила Кузьминична угрожающе загремела крышкой гусятницы и, повернувшись к плите, высказалась:

— Ну, ежели тебе, Наденька, на Новый год капуста понадобилась, то и ступай к своим актерам, а дома мы и в войну капустников не готовили.

Оторопев, Надя взмахнула ложкой и, стараясь не глядеть на закрывшегося салфеткой мужа, неудержимо расхохоталась.

— Вон как! — обиженно заворчала Неонила Кузьминична. — Сына бы постыдилась, не маленькая.

Варвара Семеновна, оторванная от своего запрещенного чтения, невпопад вздохнула:

— Конечно, конечно!

И в это мгновение Петушку наконец удалось утопить самую неподатливую и безусловно вражескую подводную лодку, распластав ее ложкой на дне тарелки. Как и при всякой подобной катастрофе, последовал взрыв, и фонтан брызг взвился над остывшим Петиным бульоном, оседая, к сожалению, далеко за пределами военной территории.

— Ты с ума сошел, Петька! — вскрикнула Надежда Петровна, с отчаянием глядя, как по ее бирюзовому джемперу расплывается жирное пятно.

— Когда мать про капустник мечтает, дитя всегда балуется! — тотчас вступилась за своего любимца Неонила Кузьминична.

— Да вы посмотрите, что он наделал!

Петушок, внезапно возвращенный к реальной и не очень приятной для него действительности, исподлобья, набычившись, поглядывал на взрослых. Объяснять происшедшее — это он хорошо знал из своего житейского опыта — не имело никакого смысла: родители никогда не одобрят интересную игру. Ладошкой он ожесточенно потер подбородок. Жест был отцовский. Степняк в затруднительных случаях поступал так же. Илье Васильевичу захотелось не то погладить, не то даже обнять сынишку, но вместо этого он хмуро сказал:

— Нечего безобразничать! Не хочешь есть — говори прямо.

— Я хочу, — упавшим голосом сказал Петушок и блеснул хитрым глазом на мать. — Прости, мамочка, у меня… ложка вырвалась.

— Весь джемпер испортил, — с обидой начала Надежда Петровна, но вдруг оживилась: — Ох, погодите… Надо сейчас же присыпать зубным порошком! Илюша, помнишь?

Илья Васильевич вспомнил: на фронте он посадил однажды огромное жирное пятно на парадный китель, а утром ему предстояло являться по вызову нового начальника в штаб фронта. И кто-то из старых, опытных санитарок посоветовал: «А вы мелом, мелом, ну, проще говоря, зубным порошком присыпьте! Все вытянет». Они с Надей не очень поверили, но другого выхода не было: не ехать же к начальству с таким украшением!

Надя высыпала на несчастное пятно чуть не всю коробку зубного порошка, а наутро, когда порошок стряхнули, никакого пятна не оказалось. Это выглядело как чудо… Степняк улыбнулся: запомнится же такая ерунда!

Надя выскочила из-за стола, побежала в ванную. Петушок, опустив глаза в тарелку, с усердием уничтожал подряд все катера, подлодки и тяжелые корабли.

Варвара Семеновна, словно невзначай, перевернула газету и снова погрузилась в чтение. Неонила Кузьминична с досадой передвигала кастрюли на плите.

— Капустников захотелось, — бормотала она, — надо же такое учудить — капустник на Новый год!

Степняк с трудом подавил улыбку.

— Неонила Кузьминична, да ведь капустник не блюдо. Не еда, понимаете? Капустник — это такой концерт… представление такое, шуточное. А называется капустником потому, что один старый русский актер собирал у себя гостей на кулебяки с капустой и устраивал всякие неожиданные шутки… что-то в этом роде, я не помню точно, но в общем теперь без всяких пирогов такие веселые представления называются капустниками…

Неонила Кузьминична, сложив руки под грудью, сначала недоверчиво, а потом все спокойнее и спокойнее слушала.

— Ну, ежели так, — вздыхая, сказала она, — пожалуй, у Надюшеньки есть резон! Дома куда хлопотнее, и никакого тебе представления… Идите себе с богом в этот ваш клуб, а мы с Петушком телевизор посмотрим, ситра выпьем — и на боковую. Варвара-то Семеновна небось опять дежурить вызвалась? Как праздник, непременное дело ей дежурить надо…

— А? Что? — всполошилась теща. — Когда дежурить?

Неонила Кузьминична терпеливо повторила:

— Под Новый год, спрашиваю, вы, что ли, дежурной будете?

— Видимо, я… — чуть виновато призналась Варвара Семеновна. — То есть точно — мое дежурство. Потому что молодым, знаете, обидно: хотят повеселиться. А в мои годы…

— А в ваши годы отдыхать пора! — грубовато отозвалась Кузьминична.

Надя вернулась в другой вязаной кофточке.

— Присыпала. Неужели опять вытянет? Ну, завтра увидим. Слушай, Илья, так решаем — в клуб актера?

— Я не возражаю, только у нас же там никого знакомых… и потом, вероятно, нужны пропуска?

— Знакомые есть, — решительно ответила Надя. — Маечка с мужем идут, чего лучше! Возьмем общий столик. А пропуска будут. Закройщица из костюмерной драмтеатра, которая нам с Маечкой шьет, твердо обещала…

Илья Васильевич насупился:

— Ну, знаешь, доставать пропуска через какую-то закройщицу…

Надя немедленно вздернула подбородок.

— Какая-то закройщица! — передразнила она. — Полковнику Степняку неприлично принять пропуск от какой-то закройщицы! Майкин муж — генерал и даже словечка не сказал, а тебе, видишь ли, неудобно…

— Ты все перевертываешь с ног на голову! — Степняк чувствовал, как его охватывает знакомое глухое раздражение. — Я с удовольствием буду встречать Новый год с истопником, с трамвайным кондуктором или с дояркой, если они умные и приятные люди. Но идти в клуб актеров с пропуском, который добывает костюмерша по блату…

— Никакого блата! — перебила Надя. — Театральная костюмерша имеет право… понимаешь, право… встречать Новый год в своем клубе. А она будет встречать дома, в семье. Ей, может, не по карману. И она передает свой пропуск знакомым…

— Ладно, — устало сказал Степняк, — только если выйдет какая-нибудь неловкость, я немедленно уйду. Поняла?

2

К праздникам больницы пустеют. Особенно под Новый год. Неизвестно, как это происходит, но тридцатого и тридцать первого декабря в каждой больнице, в каждой клинике есть пустые койки. Даже те больные-хроники, которые неделями, а иногда месяцами ждут открытки, извещающей их, что они могут лечь на очередное обследование или пройти повторный курс лечения, в эти дни всячески стараются избежать вызова. Никому не хочется встречать Новый год в больнице.

Не хочется встречать Новый год в больнице и врачам, и сестрам, и санитаркам. Графики дежурств составляются заранее, и все-таки в последний момент происходят какие-то перестановки, замены, уточнения. Молоденькие сестры тайком тянут жребий между собой, и та, которая вытащила туго свернутую бумажку с единственным словом «дежурство», потом долго с постным видом ходит по пятам за заведующим отделением, объясняя, что Анечке или Зое, которые значатся в графике, непременно надо быть свободными тридцать первого ночью, а вот ей до зарезу хочется дежурить именно под Новый год. И заведующие, после некоторого раздумья, делают вид, что верят этим внезапным приступам служебного рвения, спросив, однако, мимоходом:

— Но это уже, надеюсь, окончательно? Больше перестановок не будет?

Тридцатого вечером Степняк сам проверяет список дежурных. В больнице много пустых коек, но дежурство в последние сутки старого года — дело очень ответственное. Надо быть уверенным, что в эти сутки дежурят люди не только добросовестные, но и находчивые, опытные, которые в любом случае сумеют принять нужное решение, которые не растеряются и не подведут.

Степняк ничего не имеет против Григорьяна и Крутых, пришедших в больницу в начале декабря. И смуглый, быстрый в движениях Григорьян, и обстоятельный, неразговорчивый сибиряк Крутых — очень дельные молодые хирурги. Обоим немного за тридцать, у обоих семь-восемь лет стажа самостоятельной работы в подмосковных больницах. Про Григорьяна Рыбаш как-то сказал: «Легкая рука!» Мезенцев хвалил молчаливого Крутых: «Прочно работает!» Но все-таки Степняк предпочел бы, чтобы тридцать первого дежурил кто-нибудь из старых. «Старые! — он тут же ловит себя на бессмысленном определении. — Все мы здесь новые». Но те, кто открывал больницу, кажутся теперь Степняку людьми проверенными, на которых можно положиться, почти боевыми товарищами. Даже Марлена Ступина, всего несколько дней назад как девчонка рыдавшая в ординаторской терапевтического отделения, представляется ему сейчас именно таким врачом, которому он доверил бы новогоднюю вахту. А между тем Анна Витальевна Седловец, недели три назад присланная райздравом, и по стажу и по возрасту куда более опытный терапевт. У нее слегка оплывшее лицо стареющей и не думающей о своей внешности женщины; халат, обычно скрадывающий недостатки фигуры, почему-то подчеркивает полное, грузное тело, посаженное на тоненькие, сухие, как макароны, ноги. Раза два Степняк видел, как, Анна Витальевна, уходя с работы, тащила через вестибюль авоську, набитую морковкой, картошкой, мясом и другими продуктами. Конечно, нельзя запретить людям делать покупки в то время, когда им удобнее. У Седловец, наверно, большая семья, и после дежурства ей приходится дома готовить обеды, стирать, убирать, но было бы лучше, если бы посетители не видели врача с этой неряшливой авоськой в руках. Устраиваются же как-то другие? Надо поговорить об этом с Лозняковой…

Ладно. Пока что проверим списки дежурств. Степняк вооружается очками, закуривает папиросу и придвигает отпечатанную на машинке бумажку.

Приемное отделение… Гонтарь. Ну что ж, очень хорошо — Наумчик верный человек, даже с повышенным чувством ответственности. Хирургия… Рыбаш? Еще лучше, Это просто подарок главному врачу. Рыбаш несдержан, своеволен, но уж он не прозевает опасного случая и не будет прятаться за чужую спину там, где требуется смелое решение. Странно только, что Рыбаш согласился дежурить в новогоднюю ночь — молодой человек, веселый, свободный… Неужели у него нет компании, нет приятельницы, с которой он хотел бы встречать Новый год? Или поссорился, как это бывает, в последнюю минуту? Вероятно, так и есть. В списке тщательно зачеркнута чья-то фамилия, стоявшая прежде, и сверху напечатано: «А. З. Рыбаш». Выходит, перестановка сделана в последнюю минуту, даже не успели перепечатать всего списка. Ну, как бы там ни было, а Рыбаш — наилучший вариант.

Терапия… Ступина. Быть не может! Чтоб эта красавица, которая и по больничным коридорам разгуливает так, словно вот-вот пустится танцевать, чтоб эта рыжекудрая амазонка или Диана, как иногда с шутливой галантностью называет ее Мезенцев, чтоб она решилась пожертвовать новогодней встречей? Быть не может! Но в списке стоит черным по белому: «М. Г. Ступина». Никаких поправок, ничего не зачеркнуто. Степняк настолько удивлен, что достает из ящика стола график дежурств, составленный в начале месяца. Интересно, как выходило по этому графику? Он перелистывает страницу за страницей. Да, точно, Ступина дежурит в полагающийся ей день. Ох, бедная девочка, не повезло! И, видимо, она даже не пыталась что-нибудь изменить. Или все-таки пыталась, да никто не согласился? Кроме Седловец, присланной райздравом, в терапии теперь работают и старый врач Отто Карлович Бангель, рижанин, добрых двадцать лет живущий в Москве, но не отделавшийся от своего латышского акцента, и Нинель Журбалиева, подруга Марлены, которую Ступина привела вскоре после того, как пришла сама. У Нинель скуластенькое, монгольского типа лицо и неожиданно круглые серые глаза, прячущиеся за мохнатыми ресницами. Спокойные и очень умные глаза. Лознякова рассказывала, что у Журбалиевой склонность к научной работе и практическая медицина интересует ее с точки зрения будущей диссертации. В общем, у Марлены было с кем поменяться дежурством, но дежурит она. Отлично! Значит, понимает свой долг.

Степняк ставит в левом уголке списка внизу: «Утверждаю» и подписывается. Все как будто?

Ах, да, должен быть еще список на первое января. Тоже серьезный день: после новогодних встреч скорая помощь работает с немалой нагрузкой. Тут и пищевые отравления, и всевозможные травмы. Выпито будет в честь Нового года немало, — значит, кое-где не миновать драк. Хирургии предстоит поработать. По-видимому, это предусмотрели: в приемном будут дежурить двое — хирург Крутых и терапевт Бангель, в хирургии — Окунь и Григорьян, в терапевтическом отделении — Седловец. Н-да, из «старых» только Окунь… Все по графику. Но почему, собственно, нужно, чтоб в праздничный день график нарушался? И потом, в крайнем случае — в самом крайнем! — первого можно вызвать и Мезенцева, и самого Степняка, и Лознякову. После новогодней встречи все будут отсыпаться и вряд ли уйдут из дому. Главное — новогодняя ночь. Все правильно. Илья Васильевич зажигает потухшую папиросу и ставит свою визу на втором списке.

3

Степняк напрасно беспокоился. В актерском клубе никакой неловкости не вышло. Пропуска, с которыми они приехали, оказались точно такими, какие были у всей нарядной и веселой публики, толпившейся возле контролеров у нескольких входных дверей. В большом, хорошо натопленном и ярко освещенном вестибюле, где размещались гардеробные, пахло свежей хвоей и духами. Очень широкая белая лестница с пологими ступенями вела наверх. Сверху доносилась мягкая, чуть приглушенная музыка.

Скинув шубки на руки мужьям, сменив уличные меховые ботинки на остроносые туфельки с каблучками-шпильками и окинув друг друга чуть ревнивыми взглядами, Надя и Маечка, словно по команде, вытащили из сумочек пудреницы, предоставив мужчинам сдавать одежду, получать номерки и вообще выполнять всю ту черную работу праздничных сборищ, которой никогда не занимаются в театрах и в ресторанах молодые, нарядные женщины.

Потом, именно в то самое мгновение, когда мужья получили номерки и вручили гардеробщику неполагающуюся, но обязательную мзду, жены защелкнули свои сумочки и, оживленные, довольные, двинулись к лестнице. Степняк и Геннадий Спиридонович пошли за ними, отставая на полшага, как вышколенные адъютанты. Очевидно, им обоим сразу пришло на ум это сравнение, потому что не успел Степняк, улыбаясь, повернуться к своему генералу, как тот, хитро подмигнув, шепнул ему:

— Держи, брат, равнение, не зевай!

Все так же улыбаясь, Степняк расправил плечи и искоса взглянул на своего спутника. Геннадий Спиридонович был в штатском. Хорошо сшитый костюм скрадывал его брюшко, галстук был вывязан тонким узлом, как полагалось по моде, и все-таки Степняк угадывал, что в форме генерал чувствует себя свободнее и увереннее.

Широкая лестница, по которой они поднимались, упиралась в просторную площадку, вся стена которой представляла собой сплошное огромное зеркало. Дальше лестница расходилась двумя полукружиями направо и налево. Зеркало отражало и удваивало количество людей, поднимавшихся снизу, и Степняк, никогда не бывавший здесь, на какую-то долю секунды оторопел, увидев идущих ему навстречу, довольных и оживленных Надю и Маечку. Надя, мельком оглядев себя в этом бездонном зеркале, сделала шаг налево, Маечка — направо. Обе рассмеялись и остановились.

Невидимый радиорупор, из которого доносилась ненавязчивая, тихая музыка, проговорил приветливо и гостеприимно:

— На втором этаже, дорогие гости, вас ждут тайны новогоднего леса… Дед-мороз приглашает вас в свое обиталище!

Снова заиграла музыка.

— Правда, мило? — оборачиваясь к Степняку, спросила Надя и, не дожидаясь ответа, пошла к левому полукружию.

Маечка, весело упорствуя, свернула направо.

— Все равно сейчас там встретимся! — сказал Геннадий Спиридонович и покорно пошел за женой.

Степняк догнал Надю. Она с любопытством всматривалась в лица окружающих.

— Знаменитостей ищешь?

— Ага! — она кивнула. — Интересно, узнаю или нет без грима. А тебе тут нравится?

— Ничего… — Степняк все еще чувствовал себя не в своей тарелке.

— Надо сразу найти наш столик, чтоб потом не путаться, — озабоченно сказала Надя. — И, говорят, тут где-то выставка дружеских шаржей…

Обе лестницы, как и предсказал Геннадий Спиридонович, сливались на второй площадке, от которой сразу начиналась анфилада залов, превращенных на эту ночь в ресторан.

Елки и елочки, убранные с затейливой выдумкой, тянулись по стенам, а возле каждой из них стояло по три уже накрытых столика. Над столиками на шнурах, протянутых поперек зала, спускались шестигранные фонарики из бумаги, освещенные изнутри неяркой лампочкой. На всех гранях фонариков были размашисто, даже коряво, но очень четко и ясно написаны какие-то цифры.

— Ох как умно! — обрадовалась Надя. — Глядите, на пропуске номер — и на фонариках номера.

— У нас — сорок восемь, — развертывая разукрашенный веселым рисунком пропуск, сказала Маечка.

— И у нас.

— Значит, дальше. Здесь номера крупные… Толково придумано, — одобрил Геннадия Спиридонович.

Широкий проход в середине был оставлен для танцев. Громкоговорители, спрятанные не то в глубине елочных ветвей, не то просто в стенах, по-прежнему передавали музыку, то и дело прерывавшуюся для коротких, веселых сообщений.

— Курить можно везде — вентиляция действует безотказно. Сорить нельзя нигде, сорить — безобразно! — извещал любезный, чуть насмешливый голос, и снова возникала музыка.

Столик под номером сорок восемь оказался в самом дальнем от входа зале. Зал заканчивался полукруглой эстрадой, совершенно пустой, если не считать низеньких елочек, которые окаймляли ее основание.

Степняки и Маечка с мужем заняли свои места. За многими столиками уже провожали старый год. Геннадий Спиридонович, оглянувшись, предложил выпить за уходящий тысяча девятьсот пятьдесят девятый.

— Ничего был годик, приличный, — разливая водку, говорил он, — не грех добром помянуть! Маечка, тебе тоже водки?

— Конечно, папочка!

Илья Васильевич недобро кашлянул. Он всегда злился, когда эта молоденькая бабенка называла его генерала «папочкой». Разница в годах между ними была достаточно велика, и легкомысленное «папочка» звучало по меньшей мере бестактно. Степняку казалось, что на месте Геннадия Спиридоновича он бы обидно страдал от этого.

— Почему вы называете мужа «папочкой»? — наклоняясь к Майе, тихо спросил он. — Я понимаю, когда так говорят в семье, где много детей… но у вас?

— Так он же действительно папочка, у него дочь старше меня, — удивленно ответила Майя и хотела еще что-то добавить, но в зале внезапно потух свет, по стенам и потолку забегали веселые электрические зайчики, переплетенные разноцветными спиралями и молниями, потом медленно закружились белые звездочки и начался электрический снегопад. Казалось, хлопья снега оседают на столики, на ветви елок, на плечи смеющихся людей. — Смотрите, смотрите, как красиво! — воскликнула Майя. — Папочка, да смотри же!

— Вижу, вижу, — добродушно отозвался генерал. — Тебе нравится, детка?

Радио громко возвестило:

— Друзья, наполните бокалы шампанским. Новый год на пороге…

Захлопали пробки, послышался возбужденный женский смех, кто-то поблизости воскликнул: «Осторожней, осторожней, не облейте!» И мужской басовитый голос ответил: «Ну, матушка, где пьют, там и льют…» Радио смолкло. Вспыхнули лучи прожекторов и скрестили свои разноцветные лучи на пустой эстраде. В скрещении неизвестно откуда возникла и стала медленно истаивать фигура старичка в белом балахоне, на котором, как повторяющийся узор, чернели цифры «1959».

— Обожаю фокусников! — воскликнула Маечка.

Фокус действительно был забавный. Старичок в халате худел и на глазах уменьшался в росте.

Как всегда, мелодично и волнующе зазвенели куранты Спасской башни. В зале дружно задвигали стульями, все поднялись с бокалами в руках.

С последней хрустальной капелькой боя часов радио возвестило:

— С Новым годом, с новым счастьем!

Старичка на эстраде уже не было. Из балахона, мятой кучкой валявшегося на полу, деловито пыхтя, выкарабкался круглый, румяный мальчуган в розовом вязаном костюмчике. Широкая лента с цифрами «1960» опоясывала ему грудь и спину.

— Новый год, Новый год! — закричали и захлопали в разных концах зала.

Мальчуган, не обращая ни на кого внимания, спрыгнул с эстрады и уселся в маленький педальный автомобильчик, на бортах которого были выведены те же цифры «1960».

Когда и откуда появился этот автомобильчик, Степняк не заметил. Мальчишка помахал рукой и, с места взяв наивысшую скорость, с упоением сигналя, помчался по свободному проходу между столиками. Он катил из зала в зал, и было слышно, что его появление всюду встречают одобрительными возгласами.

Залы снова осветились ровным, ярким светом.

Все громко и оживленно разговаривали, чокались, смеялись, перебрасываясь от столика к столику поздравлениями и шутками.

— Это, конечно, лилипут, — авторитетно сказала Майя, накладывая себе на тарелку рыбу. — Но все равно хорошая выдумка.

— Почему лилипут? — удивилась Надя. — Обыкновенный мальчишка, лет пяти-шести.

— Откуда же взяли мальчишку?

— Господи, мало ли их в кино и цирке…

— Не знаю, не знаю… — Маечка поджала губы. — Вряд ли какая-нибудь мать позволит своему ребенку…

— А я тебе говорю — мальчуган, и никакой это не лилипут. Илья, правда?

Степняк пожал плечами:

— Я не разглядывал, но, по-моему, мальчишка, и очень славный.

На эстраде появился известный конферансье, которого все в Москве знали в лицо. Он поздравил всех, кто эту ночь проводит в клубе актеров, и своим обычным уверенно-легким тоном объявил, что обещанный капустник начнется своевременно на этой эстраде, но каждый из присутствующих сможет увидеть все происходящее на специальных экранах, установленных во всех залах.

— Техника тысяча девятьсот шестидесятого года, — говорил он, потирая руки и неуловимо, но мгновенно приобретая окарикатуренный облик профессионального лектора, — далеко обогнала фантастику тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, и это открывает перед нами сверхъестественные перспективы в области капустниковедения и капустникоформирования…

— Как хорошо, что Фрося достала нам пропуска именно в этот зал, — смеясь пародийно-постному виду конферансье, сказала Надя. — Все-таки одно дело — смотреть капустник на экранах, а другое — прямо на эстраде…

Маечка, уже охмелевшая, оттопырила нижнюю губку.

— Ну, мы достаточно дорого заплатили ей…

— За платья? — предостерегающе глядя на приятельницу, перебила Надя. — Зато как сшиты!

Степняк откровенно помрачнел. Поспешность, с какой Надя помешала Маечке выболтать правду о пропусках, вдвойне огорчила его. Во-первых, он все-таки не ожидал, что приглашения в этот чужой клуб попросту куплены, а во-вторых, Надина ложь, даже по такому, в сущности, мелкому поводу, была для него нестерпима. «Сама вечно твердит Петушку, что за правду полвины долой, а из-за какого-то дурацкого каприза…» Надя, понимая, что ее хитрость раскрылась, заискивающе наклонилась к мужу.

— Илюшка, перестань хмуриться! Весь год будешь сердитый…

— Оставь, Надя!

Геннадий Спиридонович ничего не замечал. Он влюбленно смотрел на Майю, которая, выстроив бокалы и рюмки по ранжиру, в такт музыке легонько постукивала по ним вилкой. Несколько пар, выйдя из-за столиков, уже танцевали в широком проходе.

— Я тоже хочу, — поднявшись, сказала Надя. — Идем, идем, грозный муж!

Она чуть не силой заставила Степняка встать. Нехотя, все с той же мрачной физиономией, он обнял ее за талию. Танцевал он хорошо и знал это. Первые несколько шагов они сделали молча.

— Не злись, Илюшка! Я бы сама потом тебе сказала… Мне так хотелось пойти сюда! — Надя на секунду крепче, чем следовало, прижалась к мужу и виновато заглянула ему в глаза. — Ну, улыбнись, улыбнись, пожалуйста…

— Я не выношу лжи.

— Ох, Илюша, давай хоть сегодня не ссориться! Подумай: если бы в ночь под сорок третий год нам показали этот зал и нас с тобою вот таких, надутых, ты бы поверил?!

Степняк не то зажмурился, не то просто закрыл глаза. В ночь под сорок третий?

Немецкие батареи в ту новогоднюю ночь нащупали их госпиталь и били без передышки до рассвета. А на переднем крае шла передислокация, о чем, вероятно, разузнала фашистская разведка, и госпиталь оказался под прямым ударом. Открытая, никем не защищенная цель. В ту ночь был убит Сема Левин, хирург госпиталя и дорогой дружок Степняка. И Степняк занял тогда его место у операционного стола, хотя землянку трясло, как карточный домик, а земля сыпалась через три наката. И мертвый Сема Левин, кое-как прикрытый простыней, лежал у входа, — живые не могли вытащить мертвого, если они хотели использовать свой последний шанс остаться в живых.

— Надюшка, неужели все это было с нами?

Она несколько раз серьезно кивнула:

— Было, было… Мы слишком редко вспоминаем…

Медленная музыка все продолжалась, и они, механически подчиняясь ее ритму, двигались в танце, которого не замечали.

— О, кого я вижу!.. Илья Васильевич!

Степняк оглянулся на знакомый голос. С бокалом в руке, поднявшись из-за столика, на него с вежливым удивлением глядел Мезенцев.

— Федор Федорович?

Меньше всего Степняк предполагал встретить здесь кого-нибудь из товарищей по работе. Он приостановился и вывел Надю из ряда танцующих.

— С Новым годом, дорогой коллега, с Новым годом и… — Мезенцев поставил бокал и, делая шаг вперед, очень вежливо поклонился Наде, — и с большим счастьем!

Он выглядел превосходно, со своей красиво посаженной седой головой и очень черными бровями, высокий, подтянутый, заметный в любой толпе.

— Моя жена. Профессор Мезенцев, — сказал Степняк.

Надя, слегка улыбнувшись, протянула руку:

— Я так много слышала о профессоре Мезенцеве…

Федор Федорович склонился над протянутой рукой и, выпрямившись, пристально, со спокойным вниманием оглядел обоих.

— Счастлив познакомиться. Знаете, Илья Васильевич, вы отлично танцуете…

Почему-то смутившись, Степняк сделал неопределенный жест:

— Это заслуга Надежды Петровны.

— Полагаю, что далеко не единственная?

Мезенцев и разговаривал и держался с приятной непринужденностью. Надя, по-прежнему улыбаясь, возразила:

— Ох, не знаю! Мужья редко отдают должное женам…

— Мужья боятся за свои сокровища.

— Вы тоже?

Мезенцев чуть-чуть усмехнулся:

— А я, Надежда Петровна, больше всех. И поэтому никогда не был женат.

— Никогда?! — Степняк вспомнил, как мысленно рисовал себе жену Мезенцева, и детей, и собаку. — Неужели никогда?!

— Вообразите, Илья Васильевич, никогда. Убежденный холостяк.

Музыка кончилась. На эстраде появился тот же конферансье.

— Товарищи, сядьте, сядьте, — сказал кто-то сзади Степняка, — загораживаете эстраду…

Степняк растерянно оглянулся. Они оказались возле самой эстрады, и к их столику надо было возвращаться, мешая всем, на другой конец зала.

— Садитесь с нами, — быстро сказал Мезенцев и, видя, что Степняк колеблется, добавил: — Нас всего двое, старых холостяков!

Тот, кого Мезенцев называл старым холостяком, оказался известным театральным режиссером, — о его влюбчивости и непостоянстве ходили легенды. С преувеличенным восторгом он расшаркался перед Надей, предлагая ей вино, коньяк, икру, фрукты и пломбир одновременно. Надя, сдержанно посмеиваясь, подвинула узенькую ликерную рюмочку, чтоб режиссер налил ей коньяка.

— Кто же пьет коньяк ликерными рюмками? — всерьез огорчился режиссер. — Коньяк полезен, он расширяет сосуды. Можете справиться у Федора Федоровича.

— Вы пьете только под врачебным присмотром?

— Только! — решительно сказал режиссер.

— Тогда вы поступили очень благоразумно, пригласив к столику нас.

Режиссер сделал испуганное лицо:

— Ваш супруг тоже врач?

— Хирург. И я, вообразите, тоже…

Степняк прислушивался к их тихой болтовне, заставляя себя смотреть на эстраду. Там происходило что-то забавное, но он никак не мог сосредоточиться. Почему-то ему было неприятно, что Надя и режиссер говорят вполголоса, хотя он понимал, что говорить громко рядом с эстрадой было неприлично. Фэфэ, наклонясь к уху Степняка, сказал:

— Здесь все-таки значительно лучше, чем в любом ресторане. Главное — однородная и воспитанная публика.

— Конечно, конечно, — пробормотал Степняк, мучительно соображая, как бы поскорее избавиться от этого режиссера, и неожиданно для самого себя спросил: — А вы-то почему сюда попали, Федор Федорович?

Светлые глаза Мезенцева насмешливо блеснули:

— Да, вероятно, потому же, почему и вы, дорогой коллега. Пригласил один благодарный пациент, которого мне посчастливилось не зарезать!

Степняк почувствовал, что краснеет. Нет, видно, публика здесь не совсем однородная и, главное, не столь уж воспитанная, если принять во внимание его собственный дурацкий вопрос.

— Я сморозил чушь, — искренне признался он, — просто удивился, что вы вдвоем с приятелем, без дам…

Мезенцев невозмутимо ответил:

— Так спокойнее. Дам надо провожать, а дамы, которых провожают, почему-то обязательно живут на другом конце города… Что же касается танцев, — он неприятно усмехнулся, — партнерш достаточно. Не все же мужья танцуют так, как вы, Илья Васильевич.

Номер на эстраде кончился, и конферансье заботливо посоветовал:

— Не теряйте времени, товарищи, веселитесь! А то мы опять что-нибудь покажем…

Степняк с облегчением повернулся к Наде, но тут заиграла музыка. Надя поднялась, кладя руку на плечо режиссера, который в почтительном поклоне уже стоял перед ней.

— Подумать только! — притворно удивился Мезенцев. — Даже хорошо танцующие мужья не гарантированы от происков убежденных холостяков!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Тридцать первого больница затихла к семи часам вечера.

В ординаторской терапевтического отделения тепло, светло, чисто. Дежурство обещает быть спокойным. Юлия Даниловна, пожелав Ступиной счастливого Нового года, сказала перед уходом:

— Вы умница, Марлена, что не пробовали ни с кем перемениться. Новогодние дежурства бывают очень интересными.

Марлена уже настолько изучила Лознякову, что знает: та называет ее по имени, когда все в порядке. Но почему у Юлии Даниловны лицо серьезное, а глаза смеются? И что она имеет в виду, говоря об интересных новогодних дежурствах? Неужели Лознякова догадывается?

Приложив ладони к щекам, Марлена сидит у письменного стола, возле телефона. Как может Лознякова догадываться о том, в чем Марлена еще не призналась самой себе?

Ну хорошо, она часто встречается с Рыбашом. Даже очень часто — почти каждый вечер. Ходит с ним в кино и в театр. И на каток. Но, во-первых, это никого не касается, а во-вторых, мало ли с кем бываешь в театрах и занимаешься спортом… Наумчик, например, уже третье воскресенье зовет ее в Измайлово походить на лыжах. Разве она отказывалась? Правда, каждый раз что-нибудь мешало, но ведь могла и поехать?.. В прошлое воскресенье совсем уже собралась, договорилась с Нинель Журбалиевой, что та захватит мужа и сына, но в последний момент прогулку пришлось отменить: позвонил Рыбаш и непререкаемым тоном объявил, что они идут на дневное представление в цирк. Там последний день показывают какую-то удивительную водяную пантомиму. В цирке Марлена не была с детства, и, когда сказала об этом Рыбашу, тот ответил:

— Тем более!

— Что — тем более? Я вовсе не скучаю без акробатов и зверей.

— А я говорю: тем более надо пойти!

И, хотя Марлена сердито объяснила, что она уже договорилась с другими о лыжной вылазке и вовсе не обязана подчиняться всем выдумкам Рыбаша, он даже как будто и не заметил ее возражений:

— В общем, без четверти два у входа в метро «Павелецкая».

Она со злостью бросила трубку, но через пять минут принялась названивать Нинель и Наумчику и неискренним голосом плела какую-то чепуху о неожиданно изменившихся обстоятельствах и очень срочном, неотложном совещании. Даже отчим, который никогда не вмешивается в ее дела, насмешливо поинтересовался:

— Требуют, чтоб пришла в больницу?

Она с вызовом ответила:

— В цирк.

Отчим отложил газету, снял очки и очень добродушно посоветовал:

— Так сочиняй поумнее. А то ведь всякому ясно.

Неужели действительно всякому ясно? Неужели Юлия Даниловна тоже подразумевала это?

А что, собственно, это? Она ни словом не обмолвилась Рыбашу, что ей предстоит дежурить в новогоднюю ночь. Наоборот, когда он строил планы новогодней встречи, она упрямо отвечала, что ресторанов не любит и вообще ничего еще не решила. Много, мол, вариантов, и она выберет в последнюю минуту. И пусть он не рассчитывает, в компанию своих старых друзей она его не потащит.

— Зачем нам компания? Встретим вдвоем.

— Только этого не хватало! Я и так имею удовольствие ежедневно видеть вас…

Сказала и испугалась: а вдруг всерьез обидится?

Но Рыбаш посмотрел на нее своими плутоватыми глазами и кротко согласился:

— Я тоже считаю это удовольствием!

Тоже! Скажите пожалуйста, какая самонадеянность!

Конечно, он мог заранее посмотреть график. Но тогда к чему были все эти бесконечные разговоры? Если ему действительно так важно провести эту новогоднюю ночь с нею, он мог бы предложить дежурить вместе. И доставить ей приятную возможность гордо отказаться: больница, дескать, не клуб, не ресторан и не личная квартира. Но он ничего не предложил и вообще в последние дни ни о чем не спрашивал. И вдруг сегодня утром, когда она принимала от Нинель смену, принесли утвержденный Степняком график праздничных и предпраздничных дежурств. Она хотела расписаться не глядя, но не вытерпела, взглянула в графу «хирургия». И увидела: чья-то фамилия густо зачеркнута, а сверху напечатано: «А. З. Рыбаш». Значит, он устроил это в последнюю-распоследнюю минуту, чтобы быть уверенным: уже ничто не изменится.

И вот весь день она ходит с ощущением счастливого ожидания. Они виделись только на утренней пятиминутке. И он не подошел, не обменялся с ней ни словечком, как делал это до сих пор при каждой встрече. Кажется, даже не посмотрел в ее сторону. Но она уже знала: он дежурит.

В начале месяца, когда составляли график, она не позволила себе поинтересоваться, кому из хирургов выпало новогоднее дежурство. Но, если быть совсем искренней, кажется, и тогда она смутно подумала о Рыбаше… И вообще думает о нем с той самой минуты, как увидела его с тяжелыми свертками в лифте, когда он спросил: «Нашего полку прибыло?» и когда она впервые почувствовала на себе этот тревожно-лукавый, смеющийся, пристальный взгляд.

Как радовался Наумчик, уверенный, что это его доводам она вняла, увольняясь из своей медчасти! Смешной паренек… Он так старательно расписывал ей перспективы профессионального роста в больнице. «Т-ты хочешь или н-не хочешь быть врачом? — допытывался он. — Только в больнице можно приобрести опыт и мастерство. В б-больнице ты видишь человека к-каждый день, видишь одну и т-ту же болезнь в различных проявлениях, к в-видишь…» Она, смеясь, прервала его: «И вижу тебя, неугомонная душа!» Он краснел, сердился, говорил, что ее легкомыслие непростительно, а через минуту снова начинал доказывать свою точку зрения. Она и без его доказательств знала, что он прав. И в своем заявлении начальнику медчасти написала именно так, как говорил Наумчик: «…поскольку врачу со столь небольшим стажем, как мой, для повышения квалификации абсолютно необходима работа в больнице, прошу отпустить…» И дома матери и отчиму говорила то же самое. И вот даже Нинель Журбалиеву сманила этими рассуждениями. Но в душе-то, в душе-то разве не было уже тогда затаенной мыслишки о Рыбаше?

Марлена сидит у стола в ординаторской, раскрыв ноябрьский номер «Иностранной литературы». Второй месяц она таскает этот номер журнала в большой, модной сумке, которой, как, посмеиваясь, утверждает отчим, не побрезговала бы и дореволюционная повитуха. Действительно, эта нарядная, в яркую клетку, сумка вместительна, как чемодан! Здесь мирно уживаются и аппарат, которым измеряют кровяное давление, и пара туфель, и килограмм апельсинов, и фонендоскоп, и книги, и множество всяких мелочей, которые нужны молодой женщине. Но от ежедневных путешествий в сумке обложка журнала истрепалась, корешок надорван, а Марлена все никак не может дочитать «Триумфальную арку». И не то чтобы ей не нравился роман. Да и вообще Марлена привыкла следить за книжными новинками: мать — редактор издательства, отчим — художник. Дома полно книг, об искусстве говорят много, горячо, с личной заинтересованностью. А по поводу «Триумфальной арки» даже крепко поспорили. Отчим тогда позвал Марлену: «Вот ты врач, скажи, как по-твоему, образ Равика…» Марлена не дослушала вопроса: «Дайте дочитать — тогда скажу!» Ее раза два потом спрашивали: «Ну как, дочитала?» Она почему-то обиделась: «Времени нет, неужели не видите?»

Ну вот, сегодня время есть — целый вечер и целая ночь. В отделении почти все выздоравливающие. В восемь, после того как больные отужинают, или чуточку позже Марлена пройдет по палатам и займется чтением. Ничто сегодня не помешает. В крайнем случае, кто-нибудь позвонит по телефону. Кто-нибудь?.. Марлена бросает взгляд на телефон. Телефон молчит. Неужели никто не позвонит? Глупости! Сердясь на себя, она косится на часы. Без трех минут семь. Как медленно тянется день…

Решительно открыв журнал, Марлена читает:

«Море. Море грохочущей тьмы, ударяющей со всего размаха в барабанные перепонки. Затем пронзительный звонок во всех отсеках ревущего, тонущего корабля… Снова звонок — и ночь. Сквозь исчезающий сон проступает побледневшее знакомое окно… Снова звонок… Телефон».

Она откидывается в кресле и с удивлением думает о том, какое место занял в современной литературе телефон. Нельзя найти книги, в которой телефонные звонки не играли бы значительной роли. Иногда эта роль драматическая, иногда, наоборот, комедийная. А как жили люди, когда телефона не было? Марлене становится смешно от этой детской мысли. Так вот и жили, не подозревая, чего они лишены. Жили-жили не тужили… Какие глупости лезут в голову! Она снова украдкой поглядывает на свой, до отвращения молчаливый телефон, а затем на часы. Две минуты восьмого! Неужели прошло всего пять минут?

Нет, так можно сойти с ума. И главное — совершенно не хочется читать. Чем бы заняться?

Она встает из-за стола, подходит к окну. Из окна виден больничный двор, слева приземистое одноэтажное здание — морг. Наумчик рассказывал, что они с Рыбашом часто бывают в морге. Рыбаш разрабатывает методику операций на сердце, а Наумчик с восторгом занимается в виварии. По мнению Наумчика, Рыбашу вообще предстоит огромное будущее. Уже и теперь каждой его операцией можно любоваться (все-таки страшный народ эти хирурги — у них совершенно отсутствует чувство языка: «любоваться операцией». Противоестественное сочетание слов!..). Но Рыбаш, вероятно, и в самом деле талантливый человек. Во всяком случае, ищущий и беспокойный. И настойчивый. И резкий. Недавно Нинель Журбалиева сказала мимоходом: «Я рада, что ты встречаешься с Рыбашом…» Марлена смутилась: «С чего ты взяла, что мы…» Нинель только еще больше округлила свои серые глаза и невозмутимо закончила: «У него есть что-то общее с Сашей, но он гораздо земнее. И это лучше. А вот характер, пожалуй, хуже…»

У Нинель странная манера: она никогда ни о чем не спрашивает, но в какие-то минуты высказывает свое мнение так, словно все вопросы давно заданы и ответы получены. В институте они, дурачась, называли это «ставить окончательный диагноз».

Нинель и Марлена дружат давно, с первого курса. Трудно сказать, отчего их потянуло друг к другу, — в общем-то они очень разные. Нинель — всегда спокойная, уравновешенная, твердо знает, чего хочет. У Марлены — семь пятниц на неделе. Нинель то, что называется глубже, Марлена — ярче. Но вместе им всегда интересно, и дружба у них сердечная. Настоящая дружба.

Забавно, что из-за круглого, скуластого лица все считают Нинель казашкой. А на самом деле казах ее муж, и Нинель приняла его фамилию, стала Журбалиевой, а сама из чисто русской семьи, Кислицыных. В институте все девчонки потешались, когда узнали, что она выходит за Таира Анурбековича Журбалиева. Острили, что долго искала мужа с такой фамилией, которая оправдала бы ее внешность!

Они на редкость удачная пара, Таир и Нинель. И мальчишка у них чудный, круглый, глаза отцовские — щелочки, а живчик, каких мало. Нинель как-то сказала про него, что он одновременно сидит, идет и бежит. Очень точно! Он всегда в порыве. А Нинель и Таир, наоборот, неторопливые, даже медлительные. Таир — физик. Наверное, атомник, потому что даже Нинель не знает толком, что он делает в своем номерном НИИ. И, наверное, талантливый, потому что в прошлом году получил какую-то большую премию и в этом опять. У него и оклад очень высокий; Нинель могла бы вовсе не работать, но ей это даже в голову не приходит. Вообще из их институтского выпуска все девчонки работают, хотя быстренько повыскакивали замуж.

Пожалуй, только Марлена и не обзавелась еще семьей. Вот она стоит в этот новогодний вечер, прижавшись высоким чистым лбом к оконному стеклу, и бессмысленно смотрит на пустой больничный двор. Была бы замужем, наверняка не осталась бы дежурить…

А ведь могла, могла бы иметь семью… В охотниках жениться на ней недостатка не было. Но странное дело — радуясь, что в нее влюбляются (она всегда радовалась этому), и даже влюбляясь (она и сама нередко влюблялась), Марлена неизменно знала: это еще не всерьез. Не то что думала так, но внутренне чувствовала: главное впереди.

Разве вот Сашка. Тот Сашка, про которого Нинель сказала, что у Рыбаша с ним есть нечто общее. Это, пожалуй, чепуха, общего — ничего. Может быть, только целеустремленность. И любовь к профессии. То самое призвание, о котором недавно заговорили на утренней пятиминутке.

Марлене не вдруг кажется, что телефон звякнул. Она подбегает:

— Алло?

Ровный низкий гудок. Почудилось. На часах двадцать минут восьмого. Осторожно положив на место трубку, Марлена возвращается к окну. Двор по-прежнему пуст.

О чем же это она думала? Ах, да, Сашка! Он, как и Наумчик, был на курс старше, чем она, и последний год они много времени проводили вместе. Очень много. Но Сашка с самого начала заявил, что после окончания института отправится куда-нибудь в глушь, где только-только создается больница. В какой-нибудь целинный совхоз. Ребята называли его «неисправимый романтик». Он огрызался: «Да я и не желаю исправляться!» Он в самом деле не желал.

Верил он, что Марлена приедет к нему? Во всяком случае, очень хотел. Очень. Это она знала. Но обещаний никаких не дала, хотя было трудно. Потом, когда он уехал, было трудно и горько вставать утром и знать, что он не позвонит. Было грустно уходить после лекций и знать, что его нет в Москве. Было даже одиноко. Она писала ему часто, очень часто и жадно ждала его писем. Сашка писал неровно: то раз в три недели, а то за три дня — пять писем. Никогда не пожаловался, что скучает; никогда не обмолвился, что ошибся, что лучше бы устроиться поблизости от Москвы. Или в каком-нибудь большом городе. Нет, наоборот, хоть в газету неси его письма: да, трудно, но в этом и счастье; да, не хватает и того и этого, но если не мы, то кто же? Потом — описание… Нет, целый трактат о том, как вдвоем с молоденькой акушеркой принимал первые роды в палаточном городке совхоза. И опять восторги: вот и есть коренной житель будущего огромнейшего — Сашка не сомневался в этом! — агротехнического центра. А в конце — несколько сумбурных, горячих слов: она, Марлена, лучшая девушка в мире, и когда они будут вместе…

Никогда!

То, что они не будут вместе, сама Марлена поняла окончательно лишь в ту минуту, когда в комиссии по распределению ей задали обычный вопрос: «Куда хотели бы получить назначение?» Секунду — одну только секунду — у нее на языке вертелось название палаточного городка (к этому времени он, впрочем, уже стал обычным одноэтажным поселком), где принимал роды, делал операции и лечил от всех болезней неисправимый романтик Сашка. Одну секунду! Но она совладала с собой и обычным, чуть вызывающим тоном, сказала:

— Вопрос, вероятно, уже решен? Куда назначат.

Какой-то человек, которого она не знала, перелистывал ее «дело». Он поднял усталые глаза:

— Ваш отец — тот самый политрук Ступин, который в войну с белофиннами…

Она сухо перебила:

— Да, тот самый.

Ей всегда было неприятно говорить о подвиге отца. Казалось, будто его именем она добивается себе каких-то преимуществ и поблажек. Она почти не помнила отца, он погиб, когда ей не было пяти лет.

— А ваша мать?

— В Москве.

— Вы живете с матерью?

— Да.

— Братья или сестры есть?

— Нет.

Она хотела добавить, что мать замужем, но не добавила. Это могли воспринять как осуждение, могли подумать, что в семье нелады. А она вовсе не осуждала мать, давно привыкла к отчиму и даже любила его.

Человек, задававший вопросы, наклонился к соседу слева, что-то негромко сказал, затем повернулся вправо и так же негромко поговорил с директором. Директор вытащил из-под вороха бумаг какой-то листок, и оба, проглядев этот листок, согласно кивнули. Человек с усталыми глазами опять посмотрел на Марлену:

— Нужен врач для медсанчасти будущего завода, который создается на базе… на базе одного экспериментального института в Москве. Хотите пойти туда?

Она растерялась. Про нее часто говорили: «Везучая!», «Ей везет!» — но о таком удивительном везении она даже и мечтать не могла. От неожиданности, от изумления она не нашлась, что ответить, и только повторила:

— Куда назначите.

— Отлично! — сказал человек, делая пометку на ее документах, и, подавив вздох, пояснил: — Я и не ждал от дочери Георгия Ступина другого ответа. Ваш отец был очень достойный и храбрый товарищ. Я воевал с ним.

Вот так случилось, что она осталась в Москве. В тот день она долго ходила по улицам, обдумывая происшедшее. С точки зрения студентов-москвичей ей необыкновенно повезло. Другие хлопотали, бегали, искали пути и способы, иногда очень сомнительные, чтоб «зацепиться за Москву». Шли куда угодно — санитарными врачами, врачами-диетологами и даже физкультурниками, приносили какие-то справки о том, что у них больные родители и они не могут их покинуть. Некоторые клянчили, бегали к профессорам, плакали. Она не делала ничего. Она коротко сказала: «Куда назначат!» Из гордости, из честности и чуть-чуть из суеверного желания испытать судьбу. У нее даже мелькнула озорная мысль: «Если распределят в какую-нибудь страшную дыру, попрошусь к Сашке: туда-то наверняка желающих не будет».

Вечером, за семейным ужином, она коротко рассказала, что получила назначение в Москве. Мать изумленно посмотрела на нее:

— Ты просила об этом?

— Нет.

— А Саша?!

У матери иногда не хватало терпения. Марлена молча отставила тарелку. Как можно отвечать на такие вопросы? Но мать, видимо, ждала ответа. И тут вмешался отчим:

— Я думаю, дорогие дамы, что говорить на эту тему больше не следует. Мы очень рады, Леночка, что ты остаешься с нами.

Он и в самом деле был искренне рад, хотя жили они тесно — в одной большой трехоконной комнате, перегороженной высокими, почти до потолка, книжными стеллажами. Стеллажи образовывали закуток, в котором стояла тахта Марлены, ее столик, не то письменный, не то туалетный, и старое мягкое кресло, которое она очень любила. Закуток этот называли каютой; одно из трех окон делало его светлым. Сюда к ней забегали подруги и товарищи, сюда в свое время приходил и Сашка. Конечно, все это было не очень удобно: отчим работал дома; книжный график, он иллюстрировал многие книги, и его большой стол из некрашеного, гладко ошкуренного дерева занимал самое светлое место — у центрального окна. Здесь вечно громоздились свернутые в трубку листы плотной бумаги, стояли флакончики с тушью, а из широкого и высокого кубка торчали кисточки, перья и всевозможные карандаши. Трогать на этом столе не разрешалось ничего.

Мать тоже частенько работала дома — в издательстве было шумно и тесно. Она приносила пахнущие типографской краской, еще влажные листы верстки или тяжелые папки с рукописями и читала их, ставя карандашом легкие птички на полях. У матери был секретер с откидной крышкой и множество разных ящичков и полочек в задней стенке. Читая, мать вздыхала, иногда бормотала что-то раздраженно и негодующе, но случалось — она весело и радостно говорила: «Как хорошо! Как свежо! Послушайте, послушайте!» — и принималась читать вслух понравившееся ей место. У матери и отчима было много друзей; они беспрестанно звонили по телефону, а иногда врывались шумной гурьбой с веселыми и занятными рассказами, требовали чай или приносили с собой вино и устраивали «сабантуй».

Готовясь к экзаменам на аттестат зрелости и потом, став студенткой, Марлена приучила себя заниматься в библиотеках. Мать иногда вздыхала: «Нам необходима трехкомнатная квартира!» Отчим страдальчески морщился, словно был виноват в том, что квартиры нет и неоткуда ее взять, а Марлена посмеивалась: «Вот погодите, „распределят“ меня куда-нибудь на Сахалин, там и квартира будет!»

Но ее оставили в Москве.

Два дня она ходила притихшая, не зная, что делать с удачей, свалившейся на нее. Самым трудным ей казалось написать об этом Сашке. Конечно, она ничего не обещала, но все-таки… все-таки…

На третий день она написала. Написала все так, как было, точно и беспощадно по отношению к самой себе. В конце письма стояли даже такие униженные слова: «Не тоскуй обо мне, Сашок, я не стою ни тебя, ни твоего прекрасного романтизма. Я просто московская обывательница и боюсь, что даже хорошего врача из меня не выйдет. И лучше об этом сказать честно. Желаю тебе настоящего, большого счастья. Марлена».

Ей было нелегко слезать с того пьедестала, на который он ее поднял, но она не дала себе ни малейшей поблажки и немного гордилась этим. В душе она надеялась, что он одобрит ее честность и напишет хоть несколько слов, из которых будет ясно, как он несчастен и как ценит ее благородную прямоту. Но ответа не было. Ни возмущенного, в котором он мог излить всю бурю охвативших его чувств, ни грустного, ни прощающего ее слабость. Никакого. Она даже поволновалась: а вдруг этот безумец с разбитым сердцем пустился на какой-нибудь отчаянный шаг? Но месяца через полтора Нинель Журбалиева рассказала ей, что получила письмо от Сашки, который просит раздобыть целую кучу лекарственных препаратов (список и рецепты прилагались) и отправить ему наложенным платежом.

— Он просто сумасшедший, — сказала Нинель, — как можно посылать почтой в такую даль ампулы? Но ты знаешь Сашку — он просит об этом так, словно делает мне одолжение.

Марлена с горьким удовлетворением помогала подруге доставать и упаковывать лекарства. Но адрес на посылке она надписать отказалась.

А года два спустя, когда Марлена только что пришла с работы, зазвонил телефон. Знакомый голос спокойно сказал:

— Узнаешь? Это я, Саша. Приехал в отпуск. Хочу тебя повидать, если не возражаешь.

Она с некоторым волнением ответила:

— Конечно!

И услышала:

— Так мы скоро придем. Я ведь не один — с женой.

Жена Саши была маленькая, худенькая, выглядела девочкой. Впрочем, это было лишь первое и довольно обманчивое впечатление. Зная болезненную Сашкину честность, Марлена не сомневалась, что девочке известно все об их прежних отношениях, и думала, что та пришла сюда из ревнивого любопытства. Но девочка с удовольствием уплетала сардинки, ветчину, сыр и вообще все, что нашлось у Марлены в холодильнике, с уважением разглядывала стеллажи с книгами («У нас в поселковой библиотеке, наверно, меньше!»), удивилась, что Марлена путается в объяснении цинкографического процесса («У вас же отец иллюстрирует книги?» — «Отчим!» — машинально поправила Марлена. «Не вижу разницы, — твердо возразила девочка, — вы же с малых лет вместе с ним?») и очень толково поправила раза два Сашку, когда тот пропустил важные подробности, рассказывая о каких-то трудных медицинских случаях.

— Вы тоже врач? — спросила Марлена.

— Фельдшерица-акушерка.

— Я же писал тебе, как мы с Танечкой принимали первые роды в поселке? — вспомнил Сашка.

Марлена с интересом поглядела на обоих.

А Таня, намазав ломтик ветчины горчицей, улыбнулась и сказала:

— Вы знаете Сашу? Я уже в ту ночь понимала, что быть нам с ним мужем и женой. А он все еще думал, что любит вас…

Сашка благодушно прихлебывал чай и вовсе не казался смущенным.

— Вы, женщины, как-то лучше разбираетесь в таких делах. Лена даже в институте говорила мне, что я люблю не ее, а свою фантазию… или как-то в этом роде…

— Вот именно! — Марлена принужденно рассмеялась. Она действительно однажды сказала ему, что он любит не ее живую, а ее выдуманную. Но сказано это было для того, чтоб заставить его возражать. И он возражал очень бурно. — В общем, все к лучшему в этом лучшем из миров… Обидно только, что я так волновалась, когда писала тебе о распределении и о том, что меня оставили в Москве. Почему ты не ответил?

Ей теперь действительно было стыдно тех чувств, с которыми она ждала ответа. Сашка погрустнел.

— Ох, это целая история! Ведь мы с Танечкой к этому времени уже зарегистрировались. Специально ездили за шестьдесят километров на попутном грузовике в город…

— Это он пожелал! — мимоходом вставила Танечка.

— Да, чтоб не было сплетен, — мотнув головой, упрямо сказал Сашка. — Там, знаешь, мало женщин, и оттого… Ну, в общем, поехали регистрироваться. И я из города отправил тебе авиапочтой большое письмо обо всем… Даже заказным послал, для верности.

— Я не получила, — удивленно и медленно сказала Марлена, думая о том, с какими мыслями она читала бы это письмо.

— Знаю! — Саша отставил стакан и закурил. — То есть узнал гораздо позже. Там на аэродроме произошел пожар. Один пьяный мерзавец швырнул спичку в неположенном месте. Жертв, к счастью, не было, а самолет сгорел. И грузы. В том числе почтовый мешок. Потом уж нас по квитанциям извещали. А те, кто посылал не заказными, наверно, и до сих пор не знают…

— В общем, известили-то нас недели через три, — деловито объяснила Танечка, — и тут как раз пришло ваше письмо… о распределении. И знаете, — она мягко улыбнулась, — я сказала Сашке: «Значит, судьба. Пусть лучше думает, что она (вы то есть) первая отказалась». Женщине так приятнее, правда?

Марлене стало жарко. Эта девчонка, кажется, намерена жалеть ее?

— Вы долго изучали психологию женщин? — надменно начала она.

Но Танечка не дала ей докончить, вскочила со своего места и, подойдя к Марлене, положила свои маленькие энергичные ручки ей на плечи.

— Ну зачем вы так? Мне очень хочется дружить с вами. Саша всегда говорит, какая вы умница… — Она подумала секунду и тихим, тоненьким голоском сказала: — Вы с ним замучились бы. Оба. Вы деликатная, а он сумасшедший. То есть его заносит. Понимаете? Нужно быть очень крутой и даже грубой, чтоб он не делал глупостей. А разве вы можете быть грубой?

— А вы? — невольно спросила Марлена и, опомнившись, засмеялась. — Ну, Сашка, берегись, сейчас мы тебя проанатомируем…

— Вы не стесняйтесь, не стесняйтесь, девочки, я могу и выйти, — сердито сказал Саша.

Но через десять минут все трое искренне хохотали, когда Танечка в лицах изображала, как Сашка ведет прием и в разгар уборки требует от здоровенных трактористов, чтоб они не пили сырой воды из тех водоемов и источников, которые им лично бактериологически не проверены.

Потом пришли вызванные по телефону Нинель с Таиром, и Сашка горячо благодарил Нинель за лекарства — тогда в их палаточном городке медикаменты были на вес золота. И главное — все дошло в целости — так ловко и аккуратно Нинель упаковала каждую ампулу, каждый флакончик… Нинель переглянулась с Марленой: даже в таком пустячном деле ей не хотелось присваивать чужую славу. Танечка вдруг всплеснула руками.

— Что я тебе говорила, Саша! — Она с детским оживлением поглядывала то на мужа, то на обеих подруг. — Я сразу сказала, что, если Марлена такая, как он рассказывает, она непременно поможет собирать посылку. Видишь теперь?

Они засиделись допоздна, благо мать и отчим Марлены совершали свой ежегодный рейс на теплоходе по Волге и можно было болтать хоть до утра, никому не мешая. На следующий день Саша с Танечкой отправлялись по туристским путевкам на Черноморское побережье: «Я ведь никогда не видела моря, — объяснила Танечка, — родилась в Акмолинске, там и жила, пока не послали в совхоз…» — она сделала жест в сторону Саши, как бы поясняя этим, что произошло дальше.

Расстались они искренне довольные друг другом. Позже, вспоминая с Нинель эту не совсем обычную встречу, Марлена не без юмора изображала, как она собиралась покровительствовать беззащитной девочке, которую притащил к ней этот невозможный Сашка, и как беззащитная девочка мигом уложила на обе лопатки столичную самоуверенную «штучку», какой почитала себя Марлена.

Теперь, в новогодний вечер, стоя в одиночестве у окна ординаторской, она думала о Сашке, который воображал, что любил ее, а женился на худенькой и в общем-то некрасивой девочке-фельдшерице, и который, по мнению Нинель, чем-то похож на Рыбаша. Глупости! Ничего общего! Рыбаш…

Дверь тихо скрипнула.

— Марлена Георгиевна, — позвала тетя Глаша, — половина девятого… По палатам пойдете?

Батюшки, с этими дурацкими воспоминаниями можно прозевать все на свете!

— Конечно, пойду, тетя Глаша. Почему спрашиваете?

— Да нет, — тетя Глаша отвела глаза, — я только посоветовать хочу: вы сегодня построже проверяйте. Вечер-то особенный, знаете.

— Ну и что же? Надеюсь, наши больные не собираются в рестораны? — Марлена под шуткой скрыла неопределенное беспокойство.

— Какие уж рестораны!.. — тетя Глаша вздохнула. — А все-таки народ разный, своей пользы не понимают, могут и учудить чего-нибудь…

— О чем вы, тетя Глаша? — нетерпеливо спросила Марлена. — Поужинали все? В столовой никого не осталось?

— В столовой уже и свет погасили, — тетя Глаша опять вздохнула.

— Ну и прекрасно. Ступайте. Я сейчас приду.

Она дала санитарке выйти, подошла к зеркалу, поправила шапочку и, с сожалением оглянувшись на молчаливый телефон, решительно направилась к двери.

2

В половине десятого Марлена возвратилась с обхода. Всюду полный порядок, даже ходячие больные сегодня улеглись вовремя и не докучали сестрам просьбами дать додумать один-единственный ход на шахматной доске и доиграть последнюю партию в домино. В каждой палате ей пожелали счастливого Нового года. Горнуш из Закарпатья, переведенный в общую палату на следующее утро после смерти Сушкевича (его убедили, что Сушкевича жена увезла за город, на воздух), с застенчивой улыбкой показал ей поздравительную телеграмму, которую он получил еще днем от товарищей с фабрики. В маленькой третьей палате для тяжелобольных пусто. Федосеева из восьмой палаты, та, которую сестра Груздева чуть не отравила нашатырем и которая сберегает компоты и кисели для дочки, сияя от удовольствия, раскрыла перед Марленой жестяную коробочку с монпансье.

— Возьмите, ну, пожалуйста, возьмите! Мне доченька к празднику принесла. — Она говорит громко и торжествующе оглядывает соседок: вот, мол, какая заботливая дочка!

Марлена пробует отказаться, но Федосеева волнуется и еще настойчивее просит:

— Вы уж не побрезгуйте дочкиным гостинцем, откушайте. — Она почти умоляюще протягивает коробку и, когда Марлена осторожно отколупывает один красненький леденец, доверительно сообщает: — Завтра-то дочке, может, и не успеть ко мне, они за городом в компании гуляют, так она сегодня принесла. Чтоб, значит, поздравить с наступающим…

Красненький леденец вдруг кажется Марлене горьким, как лекарство. Острая жалость подступает к горлу. Несчастная, слепая материнская любовь! Неужели и ее мать, мать Марлены, вот так же нищенски радуется какому-нибудь небрежному знаку внимания своей единственной дочери, какой-нибудь случайной улыбке, наспех сказанному ласковому словечку? Нет, нет, не может быть! Да и, кроме того, есть отчим, который всегда возле мамы, всегда готов разделить с нею… Ну хорошо, а если бы отчима не было?

— Вы замужем? — неожиданно для себя спрашивает Марлена Федосееву.

— Вдова, голубушка Марлена Георгиевна, вдова. Семнадцать лет вдовею. Дочке полтора годика было, как получила похоронную… — Она ласково смотрит на статную фигуру Марлены, на ее отливающие медью густые волосы, заботливо уложенные под белую шапочку, на гладкий высокий лоб. — Могла, конечно, опять выйти, тогда-то молодая совсем была, двадцать седьмой только пошел. Да побоялась, знаете: вдруг доченьку мою новый муж обидит?

«А моя мать не побоялась!» — сердито и поспешно думает Марлена, слушая журчащий по-домашнему говорок Федосеевой.

— Может, и зря, конечно, тревожилась. Это в старину больше отчимы да мачехи над неродными детьми измывались, — она произносит «неродными», делая ударение на «о».

— Зря, безусловно! — не вытерпев, вступает в разговор соседка справа, она уже давно порывается что-то сказать. — Всю свою жизнь дочке отдали, а она выскочит замуж — и поминай как звали. На старости лет одна-одинешенька останетесь. В лучшем случае — нянькой у внуков…

Дискуссия грозит разгореться не на шутку. С дальней кровати женщина лет сорока подает голос:

— Отчим не страшен, если он своих от неродных не отличает. Вот когда разницу в обращении делает, это очень на детях сказывается.

«А у моей мамы так и не было детей от отчима. Может быть, потому и не было, что боялась этой разницы?» — думает Марлена и вдруг смутно вспоминает, как давно, очень давно, когда ей самой было лет семь или восемь, несколько раз мать спрашивала: «Хочешь, купим тебе братишку? Совсем-совсем маленького? Или сестренку?» А она дулась, капризничала, топала ногами и кричала: «Не хочу, не хочу, он мои игрушки ломать будет!» И братишку не «купили». Марлена вдруг мысленно видит мать, очень бледную, вялую, в постели, и отчима, виновато-грустного, несчастного, на цыпочках проходящего по комнате с пузырем для льда. Неужели это было тогда же? Неужели из-за нее, из-за ее дурацких капризов, из страха, что маленький отнимет у Марлены какую-то частицу ее привилегий единственной дочери, или из боязни, что муж будет любить своего ребенка больше, чем неродную дочь — из-за всего этого мать сделала аборт? Сделала, хотя это строго преследовалось в ту пору, и значит, пошла на операцию не в больничных условиях? Рисковала всем — здоровьем, репутацией, отношениями с мужем! «А я в своем дочернем эгоизме только сейчас, сегодня, впервые призадумалась о ее жизни… Из-за случайного разговора…»

— Ну-ну, мои дорогие женщины, отложим эту беседу до завтра. Кстати, тут никаких общих законов нет, каждая мать решает эти вопросы, как ей подсказывает сердце!

— Золотые ваши слова, Марлена Георгиевна, — с чувством соглашается Федосеева. — По сердцу жить надо, как сердце велит…

Обход закончен. Разговор в восьмой палате — самое большое событие за вечер. Тетя Глаша неотступно провожает Марлену Георгиевну по всему коридору до ординаторской. Скучает, должно быть. Старушка словоохотлива, любит порассуждать о жизни, о нравах, обстоятельно высказать свое мнение о врачах, сестрах, больных. Но сегодня Марлене совсем не хочется выслушивать тетю Глашу. Каждую минуту может зазвонить телефон. А вдруг звонок уже был, пока она отсутствовала? Тогда тем более надо ждать второго.

— Можете идти, тетя Глаша, — деловито говорит Марлена санитарке. — Если что-нибудь понадобится, я вас позову.

Тетя Глаша молча шевелит губами и тихо прикрывает дверь. Обиделась? Но неужели надо тратить время на пустые разговоры, когда… когда можно наконец почитать интересную книгу!

Марлена опускает взгляд на раскрытый журнал. На чем она остановилась? Ах, вот:

«Равик снял трубку.

— Алло?»

Ну и везет ей, в самом деле! Обходились же Толстой и Достоевский без постоянных описаний телефонных разговоров? Пожалуй, надо было взять на сегодняшнюю ночь какой-нибудь старый-престарый спокойный роман, где действие развивается медленно и герои не произносят нетерпеливого «алло!», и звонки телефона не взрывают их благополучия.

Нет, видно, чтение сегодня не состоится. Что же делать? Опять заняться воспоминаниями? Написать письмо Сашке и Танечке? Позвонить кому-нибудь из друзей? Но сейчас все заняты: либо торопливо одеваются, боясь опоздать к новогодней встрече, либо накрывают столы и заканчивают последние хозяйственные приготовления. И вообще, не стоит занимать телефон, когда… А может быть, просто снять трубку и позвонить самой? Где сказано, что звонить должен обязательно он? Разве не естественно сказать: «Алло, Рыбаш? Как идет дежурство?..» Она негромко повторяет вслух: «Алло, Рыбаш». Нет, это глупо. Почему вдруг такое панибратство: «Алло, Рыбаш!» В последнее время она вообще избегает называть его как-нибудь с глазу на глаз. «Товарищ Рыбаш» — можно только в деловой обстановке. Он-то уже давно зовет ее просто Марленой, даже в больнице, а она никак не может выговорить «Андрей». Величать по имени-отчеству? Но это уместно по отношению к Лозняковой, к Степняку, к Мезенцеву, к новым товарищам — Анне Витальевне Седловец и Отто Карловичу Бангель. А называть Андреем Захаровичем Рыбаша, того Рыбаша, который похож на Сашку, того Рыбаша, который умеет смотреть так пристально и лукаво, того Рыбаша, из-за которого она дежурит сегодня… Нет, она сейчас поднимет трубку, наберет номер и скажет веселым тоном: «У вас там много работы? Я изнываю от безделья!» Или еще что-нибудь в этом роде.

Она кладет руку на телефонную трубку и, словно только это и надо было сделать, слышит звонок. Чудо! Чудо!

— Слушаю! — голос звучит немного сдавленно.

— Ну-с, товарищ доктор, как идет дежурство?

— Отлично. А у вас?

— Пока довольно спокойно, — Рыбаш покашливает. — Вы уже обошли палаты?

— Конечно.

— Имейте в виду: сегодня самые дисциплинированные больные могут подложить вам свинью.

Кажется, он предостерегает всерьез. Но чего, собственно, нужно опасаться?

— Я не понимаю. У меня все давно улеглись и спят, как грудные дети.

— Грудные дети? Ох, Марлена!.. Ладно, сейчас я приду к вам.

Он идет! Он сейчас придет! Но как странно он разговаривал… Ах, пустое, это просто маскировка! Может быть, там вошла сестра или санитарка…

Марлена подбегает к зеркалу. Шапочка на месте, волосы лежат ровно и красиво. А глаза блестят… Глаза просто сияют, словно у нее температура.

Она возвращается к столу, переставляет колбочку с душистой еловой веткой, которую ей кто-то (а кто, между прочим?) принес сегодня, и делает вид, что читает. Быстрые, отчетливые шаги по коридору. Его шаги, она всегда узнает их. Терпение, терпение! Сейчас он войдет, — не надо поднимать головы: она спокойна, она читает…

Рыбаш врывается в ординаторскую, словно за ним гонятся.

— Ну ясно! — раздраженно говорит он. — На столе елочка, дежурный врач на посту, дежурный врач поглощен интересным романом…

Он бесцеремонно поворачивает журнал к себе и бросает взгляд на раскрытую страницу.

— Все еще не прочли? Ну, сегодня вряд ли дочитаете. Водку изъяли?

Она с искренним изумлением глядит на него:

— Водку?! Какую водку?

Рыбаш негодующе отдувается.

— Какую? Не знаю. «Столичную». «Московскую». Красную головку. Вообще — водку.

— У кого я должна ее изъять?

— Марлена, вы действительно грудной ребенок! У больных, конечно.

— Вы с ума сошли!

— Ах, я сошел с ума? Ладно. Сейчас увидите. Идем.

— Куда идем?

— В ваши палаты, гражданочка. В уборные.

— В уборные?!

— Не таращьте на меня свои младенческие очи. Пошли!

Как всегда покорная его требовательной воле, она поднимается. Они выходят в коридор, и Рыбаш, увидев тетю Глашу, окликает старуху:

— Вы санитарка? Очень хорошо. Идемте с нами, надо проверить кое-что…

Тетя Глаша понимающе кивает:

— Это насчет водочки?

— Вы видели у больных водку?! — Марлена ошеломлена.

— Видеть не видела, врать не буду, — говорит тетя Глаша, — но, конечно, догадаться можно.

— Почему же вы не сказали доктору? — резко спрашивает Рыбаш.

У тети Глаши немного обиженный вид:

— Не любят наш доктор, когда им свое соображение высказываешь. Сплетни, мол, это.

Марлена виновато смотрит на старуху. В самом деле, она как-то оборвала ее рассуждения о больных коротким: «Не люблю сплетен!» И сегодня, когда тетя Глаша туманно намекала ей на что-то, не вдумалась, не расспросила, а отправила: «Понадобитесь — позову!» В общем, плохо она знает жизнь, Марлена Ступина! А самонадеянности…

Марлена уныло плетется за Рыбашом. Куда девалась ее танцующая походка! Тетя Глаша степенно замыкает шествие.

В одиннадцать часов вечера стол доктора Ступиной в ординаторской представляет собою довольно странное зрелище. Три четвертинки, две поллитровки, одна бутылка «Столичной», портвейн и даже коньяк выстроились в ряд по росту. Изъятая закуска — копченая селедка, соленые огурцы, баночка маринованных грибов, колбаса в бумажке — дополняет натюрморт. Марлена с убитым лицом глядит на всю эту выставку. Тетя Глаша, сложив руки на животе, ждет дальнейших распоряжений.

— Уберите это куда-нибудь, тетя Глаша, — тихо говорит Марлена.

— Нет, постойте, — командует Рыбаш. — Вы запомнили, Марлена, у кого что взято?

— Кажется, запомнила.

— Возьмите карандаш… нет, лучше перо… и запишите точно. Ну? Пишите же!

— Зачем?

— То есть как зачем? Завтра надо все это вернуть родственникам. И, между прочим, объяснить, что за такие дела мы имеем право выписать их болящих на все четыре стороны…

Марлена вдруг взрывается:

— Нет, подумать только, какое варварство! Мы тут бьемся, ночи не спим, выхаживаем их печенки и язвы, на кухне дрожат, чтоб не нарушить диеты, а они…

Рыбаш снисходительно поглядывает на бушующую Марлену.

— А они, едва почувствовав себя лучше, уже не помнят о том, что было. И, кроме того, не понимают, что значит для их недолеченных язв и печенок даже один глоток водки!

— Ну как же не понимают! — возмущается Марлена. — Ведь каждому при выписке говоришь, объясняешь…

— При выписке! — подчеркивает Рыбаш. — А надо, на мой взгляд, здесь, во время пребывания в больнице, устраивать специальные беседы, хорошо бы с аллоскопом, с картинками, чтоб пострашнее. И еще жен или матерей приглашать, чтоб видели своими глазами… Да вы пишите, пишите, не задерживайтесь.

Марлена послушно пишет: «Водка, ¼ литра — Артюхов, 12-я палата. Водка, ¼ литра — Медведко, 12-я палата. Водка ¼ литра — Ляпушкин, 10-я палата…»

Рыбаш отошел к окну и, как недавно Марлена, прижался лбом к стеклу. Тетя Глаша, покашляв для приличия, вполголоса рассуждает:

— Такие несознательные, ужасти! Не знаю даже, куда прятать. Самое верное дело — запереть всю эту музыку в ординаторской. Сюда уж, знаете, никто не посмеет…

Рыбаш, не оглядываясь, одобряет:

— Разумно. А завтра по смене передадите, чего лучше!

Марлена с облегчением откладывает вечную ручку.

— Всё! Но подумать только — даже в женских палатах! Портвейн-то я у женщин обнаружила…

С неожиданным задором тетя Глаша спрашивает:

— Выходит, женщины — нелюдь?

Рыбаш стремительно поворачивается. На его физиономии откровенное удовольствие и нечто вроде сочувствия.

— А что, тетя Глаша, может, выпьете стаканчик портвейна в честь Нового года?

Но тетя Глаша, вздохнув, степенно отказывается:

— Никак невозможно, товарищ доктор. Случись, скажем, наклониться к больному, подушку поправить или что другое — непременно учует винный дух. И очень обидно ему покажется: сами, мол, празднуют, а нам не велят.

Рыбаш несколько секунд изучает добродушное лицо тети Глаши и вдруг, очень по-свойски, предлагает:

— Переходите ко мне в хирургию, а?

Марлена приглушенно ахает:

— Андрей Захарович, да что это такое?!

Впрочем, она напрасно возмущается. С достоинством поклонившись, тетя Глаша спокойно отвечает:

— Спасибо на добром слове, товарищ доктор, но только мы с Юлией Даниловной неразлучные. Меня и главный врач насчет хирургии просил, можете у него справиться. Но я, извините, этих фиглей-миглей не признаю. Пришла с Юлией Даниловной — с нею и работать буду.

Она снова наклоняет голову и искоса, вопросительно смотрит на Ступину. Та растроганно кивает:

— Благодарю вас, тетя Глаша.

— Не на чем, Марлена Георгиевна. Можно идти?

— Если хотите… пожалуйста…

Тетя Глаша оправляет косынку и неторопливо закрывает за собой дверь.

Рыбаш и Ступина остаются вдвоем. Оба молчат.

На часах половина двенадцатого.

В комнате очень тихо.

— Вам надо к себе? — тихо спрашивает Марлена.

— Понадоблюсь — позвонят.

Опять молчание.

Не поднимая глаз, Марлена сидит за своим письменным столом, отгороженная батареей бутылок.

Хорошо бы встать, убрать эти дурацкие бутылки, сказать что-нибудь смешное и незначительное. Но почему-то трудно шевельнуть рукой. Трудно и даже страшно.

Тишина как будто усиливается, становится плотной, весомой. И взгляд Рыбаша тоже: Марлена физически ощущает этот взгляд на своем лице, на шее, на лбу, на плечах — на всем теле. Сколько времени можно так молчать? Чего она боится? Ведь она хотела, чтоб он пришел. Мало сказать хотела — ждала. Ждала томительно и нетерпеливо. Ну вот, он здесь. Неужели он пришел только для того, чтобы раскопать эту водку и избавить ее от служебных неприятностей? Или он настолько любит свою профессию, своих больных, вообще всех больных, что во имя этой любви, во имя призвания решил пожертвовать новогодним праздником?

Чепуха, глупости! Сашке могла бы взбрести такая фантазия — дежурить под Новый год, чтоб быть уверенным: ни один язвенник, ни один гипертоник или печеночник в его больнице не сделает запретного глотка. Но Сашку… как про него говорила Танечка? Сашку постоянно заносит! Он всегда перебарщивает, он прирожденный донкихот. А Рыбаш… Нинель, пожалуй, права: Рыбаш земнее. Рыбаш очень земной, твердо знает, чего хочет. Чего же он хочет от нее?

— …Я хочу, Марлена, чтобы сегодня мы решили все! — внезапно долетает до нее голос Рыбаша, и она вдруг понимает, что это уже не первые слова, которые он говорит ей. А какие были первые?! Какие?!

Она только приподнимается, а он уже, оказывается, стоит рядом и крепко сжимает ее руки повыше локтей.

— Пустите! — машинально говорит она.

Но он не обращает ни малейшего внимания на ее слова. Теперь, кажется, ничего не слышит он. Какие у него глаза, боже мой, какие глаза, если глядеть в них так близко… Очень кружится голова, ожидание становится невыносимым. Ну, целуй же, целуй скорей, больше нельзя вытерпеть ни этого напряжения, ни этого чувства обреченности. Ну?..

— Никаких времянок, понимаешь? — сдавленно говорит он, оторвавшись от ее губ. — Сразу быть вместе. Немедленно. Завтра.

Он целует и целует ее, слабую, податливую, очень счастливую. Завтра? Хорошо, пусть завтра. Она не может ответить. У нее пересохло горло, пропал голос.

Он опять и опять целует ее в губы, в глаза, которые она закрывает, в ее высокий, гладкий лоб, в ямку на шее.

Телефон.

Она не сразу понимает, что произошло. Телефон трезвонит, надрываясь от ярости.

— Возьми трубку, — тихо, отстраняясь, говорит Рыбаш.

Конечно, это вызывают его. Что-нибудь случилось. Не могло не случиться. Все было слишком хорошо.

— Алло?

— Леночка, ты? Без одной минуты двенадцать. Мне хотелось п-первым п-поздравить тебя…

Наумчик! Надо же, чтоб он позвонил именно сейчас! Поздравить? Да, поздравить ее можно.

— С новым счастьем, Наумчик! — ликующе говорит Марлена. — С Новым годом, с новым счастьем! Спасибо тебе, милый…

— Леночка, дорогая, у т-тебя сегодня удивительный голос… Леночка, м-можно я поднимусь к тебе хоть на пять минут?!

— Нет, нет, — пугается Лена и сияющими глазами смотрит на Рыбаша, — никак нельзя, меня ждут…

Она слышит недоумевающий, чуть встревоженный вопрос:

— К-кто ждет? К-кто м-может…

Лена хохочет:

— Ты чудак, Наумчик. Я конфисковала у моих больных контрабанду…

— К-какую контрабанду?

— Вообрази — водку! Много водки. И даже портвейн у женщин. Должна же я… утешить их? Будь здоров, Наумчик! Спасибо!

Она не дает ему ответить и вешает трубку.

— Бедняга! — снисходительно говорит Рыбаш и подмигивает телефону. — Хотел прийти?

Он вынимает из кармана смятую пачку «Беломора», закуривает и тут же бросает папиросу.

Звонок Наумчика немного ослабил напряжение. Рыбаш берет Марлену за руку и ведет к дивану.

— Нет, нет! — пугается она.

— Глупенькая! — очень мягко, очень дружески говорит Рыбаш. — Ничего не будет. Я же сказал — никаких времянок. Просто мне хочется посидеть с тобой рядом…

— Но если войдут?

— Никто не войдет! — он садится первый и с силой тянет ее руку. — Никаких времянок! — упрямо повторяет он полюбившееся слово. — Я просто задумал, что в новогоднюю ночь мы все решим. И с завтрашнего дня — с первого дня Нового года — будем вместе. Поняла?

— Поняла… — слабо говорит Марлена. — Но это невозможно. Во-первых, мои домашние… нельзя же так, без предупреждения.

— Можно! Твои мать и отчим не слепые.

— Ты думаешь, они догадываются?

Он опять хохочет, потом запрокидывает ее голову.

— Погоди, — вырвавшись и торопливо поправляя соскользнувшую шапочку, просит Марлена, — ты можешь погодить одну минутку? Допустим, мои знают. А твои?

— Мне тридцать пять лет.

— Я могу им не понравиться…

— Ты?!

Ох, каким ёмким бывает одно коротенькое словечко! Ты — местоимение второго лица единственного числа… кажется, так учили в школьной грамматике? Второе лицо — кто? Он? Я? Господи, какие глупости могут лезть в голову… А он все что-то говорит, наверно важное…

— …ты выросла в московской интеллигентной семье, а я родом из Черкасс, — говорит Рыбаш и снова закуривает. — Тогда это был маленький городишко, ты и вообразить не можешь какой. Ни фабрик, ни заводов, конечно. Железная дорога в семи километрах, потому что в свое время черкасское купечество не дало взятки господам путейцам… В общем, центром Черкасс был базар. И отец мой был на этом базаре видной фигурой — он сапожничал.

— Он что? — не поняв, переспрашивает Марлена.

У Рыбаша злое, ожесточенное лицо. Он выпускает целое облако дыма.

— Сапожничал. Был холодным сапожником. Тебя устраивает такой свекор?

— Андрей!

— Погоди, — он отстраняет ее ласковые руки. — Отец прибивал набойки и косячки и ставил заплаты, а когда случалось поставить подметки, в нашей семье был праздник. В такой день мать варила мясной борщ на всю ораву. А нас было пять сорванцов. Понимаешь?

— Андрюша! — замирая от нежности, говорит она.

— Погоди, — сухо повторяет он, — это еще не все. Отец был калекой. Он вернулся с первой мировой войны без обеих ног. Соседки завидовали матери: их мужья вовсе не вернулись. Протезов тогда не существовало. То есть они были, но для богатых. Мой старший брат учился плотницкому ремеслу. Он сделал отцу деревяшки. Но отец не мог ими пользоваться — ампутация была неудачна, его мучили дикие боли. Тогда брат сделал тележку. Знаешь, такие тележки на роликах… Отец передвигался на тележке и просил милостыню. И все, что ему подавали, пропивал. Нищий, пропойца, поняла? Тебя устраивает такой свекор?

Марлена плачет, уткнувшись лицом в валик дивана, как в тот вечер, когда в третьей палате умирал Сушкевич.

— Погоди, — в третий раз говорит Рыбаш. — Я не знаю, кто и как образумил отца, но он бросил пить и стал сапожничать. Все это было до моего рождения. Я — последыш, как выражаются в народе. Матери было уже тридцать пять лет, когда я родился.

— Она жива? — сквозь слезы спрашивает Марлена.

— Жива. И отец тоже. А братья убиты — все четверо. Они были рабочие на элеваторе. Их призвали в первый день войны. А до этого все четверо вместе с отцом тянули меня. Я перешел в девятый класс, когда они ушли воевать. Они надеялись, что я стану врачом, что в семье будет свой врач…

Марлена выпрямляется.

— Довольно, Андрей, — тихо, настойчиво говорит она. — В семье будет два врача — ты и я. И я постараюсь заслужить любовь твоих родителей.

Рыбаш пристально, тяжело смотрит в глаза Марлены, а ей кажется, что он хочет проникнуть в такую глубину ее чувств и мыслей, которые неизвестны ей самой. Но она храбро выдерживает этот взгляд. И с удивлением видит, как смягчается, добреет, наливается радостью лицо Рыбаша.

Потом он протягивает руку и осторожно, еле прикасаясь, стирает ладонью след слезинки с ее щеки и гладит, гладит щеку, лоб, нежно проводит средним пальцем по круглому изгибу бровей, заправляет под шапочку выбившийся волос. Какими разными, оказывается, бывают одни и те же руки! То твердыми, уверенными, требовательными, дерзкими, то легкими, почти невесомыми, щемяще добрыми. Сколько открытий делает в эту новогоднюю ночь Марлена! И сколько еще нужно сказать друг другу! Вот и пришла любовь со всеми ее радостями, бедами, с болью ссор, со счастьем примирений, с невыносимой потребностью рассказывать и слушать, раскрываться и раскрывать.

— Я извел тебя? — покаянно спрашивает Рыбаш.

— Нет, — искренне отвечает Марлена, — я плакала оттого, что тебе было плохо.

— Мне еще много раз будет плохо, — честно предрекает он. — Ты должна сразу усвоить: я упрямый, нетерпеливый и не умею ладить с людьми.

— А с больными?

— С больными умею. Я умею ладить со всеми, кого люблю. Я буду ладить с тобой.

Марлена смеется:

— Отлично! Наконец-то ты сказал, что любишь меня!

— Я говорю это каждую секунду.

— Давно?

— Очень. С тех пор, как вошел в лифт.

Потом они снова целуются и снова разговаривают, и каждое невзначай оброненное словечко полно для них огромного смысла.

Опять телефон. И опять Марлена поднимает трубку, внутренне холодея от страха перед тем неведомым, что может разрушить пришедшее счастье. Неужели теперь всегда будет так сжиматься ее сердце от каждого нежданного звонка?

Но телефон сегодня добр. Просто Лознякова решила поздравить Марлену Георгиевну с Новым годом. Заодно она интересуется тем, как идет дежурство.

— Никаких происшествий, надеюсь?

— Происшествий?.. — Марлене очень хочется ответить, что происшествий нет, зато события грандиозные, но тут взгляд ее падает на бутылки, все еще украшающие письменный стол. — Были происшествия, Юлия Даниловна! Наши язвенники и печеночники, вообразите, задумали встретить Новый год и запаслись изрядным количеством спирто-водочных изделий.

— И успели выпить? — тревожно спрашивает Лознякова.

— Нет, нет, — торопится успокоить Марлена, — всё отобрано в закупоренном виде и еще… в прошлом году.

— Браво! А как вы обнаружили?

— Как? — Марлена растерянно косится на Рыбаша. — Мне… помог Андрей Захарович. И тетя Глаша.

— И тетя Глаша? — чуть-чуть насмешливо говорит Лознякова. — Теперь вы убедились, что новогодние дежурства бывают очень интересными? Передайте мои поздравления доктору Рыбашу.

Отбой.

— Что она сказала?

— Велела передать тебе поздравления.

— Больше ничего?

Марлена чуточку розовеет, но добросовестно повторяет:

— Она сказала, что новогодние дежурства бывают очень интересными.

— Правильно!

Он хочет обнять Марлену, но вся Москва, очевидно, сговорилась мешать им. Телефон звонит снова.

Теперь это Нинель Журбалиева. Требовательно-озорным тоном она допытывается:

— Ты все еще утешаешь, Ленка?

— Как это — утешаю?

Перекрикивая веселый гомон и музыку, доносящиеся в трубку, Нинель объясняет:

— Звонил Наумчик, поздравлял и жаловался, что тоскует в одиночестве. Говорит: «Ленка кого-то там утешает, а в хирургии никто не отзывается…» Я тебе помешала утешать?

— Нинель!!

Хохот. Шум. Кто-то кричит: «Постой, я ей скажу…» Опять хохот. И голос Нинель:

— Поздравь от меня Рыбаша.

Все смолкает. Марлена медленно опускает трубку.

— Андрей, лучше пойди в свое отделение, — неуверенно говорит она. — Завтра вся больница будет сплетничать.

Рыбаш беззаботно отмахивается:

— Не успеют! Завтра на просмотре мы сами объявим.

— На каком просмотре?! Что объявим?!

— Ах, да, я забыл. Завтра мы с тобой идем на просмотр в Дом кино… — Он вытаскивает из внутреннего кармана приглашение, надписанное крупным почерком Лозняковой. — Видишь, на два лица… Доктору Рыбашу с женой!

— Ты ненормальный! Кому мы там будем объявлять?

— Всем. Там будут Степняк, Мезенцев, Львовский, Наумчик, Лознякова, наша операционная сестра Гурьева… В общем вполне достаточно людей из больницы. И после просмотра мы пригласим их на свадебный ужин. В Доме кино очень приличный ресторан.

Марлена не на шутку испугана:

— Андрюша, умоляю тебя…

— Не спорь, Марлена!

Невозможно поверить, что железные руки, сжимающие ее, могли несколько минут назад так осторожно стирать со щеки следы слез.

— Ты права, я пойду, — не глядя, внезапно говорит он и уже с порога добавляет: — Не обижайся!

3

Она не обижается. Она просто не успевает этого сделать. Словно какой-то неведомый диспетчер действует этой ночью: не проходит и трех минут, как в телефоне звучит официальный голос Наумчика:

— Товарищ Ступина? Скорая д-доставила больную с п-признаками острого пищевого отравления. Она уже в лифте. Кроме того… Рыбаш у вас?

Марлена счастлива, что может честно ответить: «Нет!», но тут же с щемящей тревогой спрашивает:

— Что-нибудь случилось?

— Т-тяжелый хирургический случай. Разъединяю.

Потом ночь катится кубарем. Едва закончена трудная возня с отравившейся консервами женщиной, как скорая помощь привозит пожилого человека, потерявшего сознание в ресторане. Марлена выслушивает и выстукивает его, измеряет кровяное давление, следит за сестрой, которая по ее указанию делает укол, снова выслушивает сердце и снова распоряжается. Тяжелый гипертонический криз, — теперь Марлена уже твердо знает, как действовать в таких случаях. За два месяца ее работы в больнице она выходила десятка два гипертоников.

Больному как будто становится лучше. Марлена распрямляется. У нее ноет спина, дрожат колени, но этого никто не должен заметить.

Тетя Глаша таинственными знаками вызывает ее в коридор. Там неловко топчется молоденькая девушка, плачущая, испуганная и нетрезвая. Длинное вечернее платье выглядит на ней жалко и нелепо. По щекам тянутся потоки туши, которой были намазаны ресницы. Она ловит Марлену за руку и, всхлипывая, кается:

— Разве я могла думать? Разве я пошла бы с ним?.. Я его почти не знаю, он приехал в командировку в наш трест, я ему материалы печатала, отчеты. А он говорит, что в Москве никого знакомых, «пойдемте в ресторан»… А я никогда не встречала Новый год в ресторане… Хоть разок решила повеселиться. Мама думает, что я у подруги… Ой, мне тоже худо!

Марлена с брезгливой гримасой выслушивает это бормотание.

— Дайте воды с двумя каплями нашатыря, — отворачиваясь, негромко говорит она тете Глаше. — И пусть умоется.

Девушка отталкивает стаканчик, который, покачивая головой, подает ей тетя Глаша, и снова цепляется за Марлену:

— Но он будет жив, скажите? Я очень боюсь, что меня вызовут в милицию! Мне можно уйти?

— Выпейте то, что вам дают, и подождите меня в коридоре, — строго говорит Марлена.

Она возвращается в палату. Пожилой человек все еще не пришел в себя — сестра ставит ему горчичники на затылок и на сердце. Марлена в третий раз измеряет ему кровяное давление.

— Гипертонический криз, — повторяет она не то самой себе, не то сестре.

Наконец укол и горчичники действуют. Человек приоткрывает глаза и с изумлением осматривается.

— Это что же такое? — медленно, с трудом говорит он. — Как это?

— Пить вам нельзя, вот как, — сердито отвечает сестра. — Неужели не знаете? Теперь лежать придется.

Человек опускает веки, несколько секунд молчит. Потом на его лице проступает беспокойство.

— А где мои вещи? — слабым голосом спрашивает он. — Бу… бумажник? Там документы… партбилет.

— Лежите спокойно, — говорит Марлена. — Вещи сданы в нашу камеру хранения, а бумажник в сейфе приемного отделения. Все будет в порядке.

Но человек продолжает волноваться:

— В гостинице чемодан с отчетом… Гостиница «Будапешт»… Пожалуйста, позвоните туда… — Говорить ему трудно. — «Будапешт». Номер двести третий. Фамилия Михеев…

— Хорошо, хорошо, — обещает Марлена.

— Нет, уж вы будьте любезны, — настаивает Михеев.

— Я сказала, что позвоню. «Будапешт», номер двести три. А теперь лежите и не разговаривайте.

Она оставляет сестру в палате и снова выходит в коридор.

Девушка кидается к ней. Теперь, когда она умылась, у нее обыкновенное, миловидное и очень смущенное личико.

— Ну что? Ну что?! — повторяет она.

— Лучше, — сухо говорит Марлена. — Пришел в себя. У него гипертонический криз. Вы знаете, что такое гипертония?

— Знаю, — кивает девушка, — у нас в квартире один старичок гипертоник.

— Старичок? — зло переспрашивает Марлена. — Наверно, не старше этого… вашего спутника. И что за легкомыслие…

Она обрывает, не договорив. Девушка даже съежилась от ее тона. А кто, собственно, дал ей право читать нотации?

— Вы не думайте, — шепчет девушка, — у меня с ним ничего такого… Просто в ресторане шикарно…

— Ну хорошо, ступайте, — машет рукой Марлена. — Впрочем, погодите. У него в гостинице остался этот отчет, который вы печатали. Он беспокоится. Надо сообщить туда…

— Нет, нет! — пугается девушка. — Я же совсем его не знаю. Что подумают! Вы уж сами… То есть не вы, а больница…

Опять слышно, как поднимается лифт. Еще кого-то везут. Марлена, не глядя на девушку, торопливо идет в конец коридора. Так и есть, выгружают каталку. Санитар, тот самый, которого все называют «академиком» за его солидную и даже несколько надменную манеру держаться и который (теперь это уже точно установлено) не прочь выпить даже на дежурстве, торжественно толкает каталку.

— Товарищ Гонтарь и товарищ Рыбаш приказали, чтобы сдать больного вам на руки, — объявляет он.

— И Рыбаш? — не удерживается Марлена. — Разве он внизу?

— Профессора Мезенцева вызывают. Тяжелый хирургический случай! — наклоняясь к уху Марлены и мимоходом обдав ее спиртным запахом, доверительно шепчет санитар.

Вызывают Мезенцева! Значит, Андрей не умеет сам сделать то, что нужно? Растерялся? Андрей — и вдруг растерялся? Невероятно. Может быть, от того… от того, что произошло между ними сегодня ночью? Может быть, просто не может взять себя в руки? Вот и она ведь думает не о человеке, распростертом на каталке… Ох как трудно, оказывается, быть настоящим врачом! Как страшно, что ты не имеешь права ни на какие личные чувства, даже думать ты не имеешь права ни о чем, кроме своей работы, когда на тебе белый халат…

Марлена больно закусывает указательный палец левой руки. Это — с детства. Так она делала еще в школе, когда хотела сосредоточиться.

Теперь она внимательно разглядывает нового больного. Это человек в расцвете сил, лет тридцати. Гладко выбрит. Темные волнистые волосы откинуты назад. Лицо умное, даже значительное. Густые, широкие брови сходятся на переносице. Он не только в сознании, он возбужден. На Марлену смотрит требовательно и сердито. Она слегка наклоняется над ним. Как странно — дыхание у этого молодого человека нечистое. Нет, не водочный перегар, что-то другое… Она не понимает, что именно.

Санитар помогает переложить больного с каталки на кровать.

— Вас привезли из дома? — спрашивает Марлена.

— Нет, мы встречали Новый год в Доме ученых. Внезапная слабость, холодный пот, меня буквально согнуло. Извинился, вышел из-за стола и тут же, у дверей, упал… — Он делает попытку улыбнуться. — До сих пор я считал, что обмороки — привилегия слабонервных барышень.

Марлена сдвигает одеяло и осторожно нажимает то место, которое называется «подложечкой»:

— А сейчас больно?

— Терпимо.

— Внизу, в приемном, вас уже смотрели?

— Да, оба хирурга. Я слышал, как один, тот, что помоложе и немного заикается, спросил: «В хирургию?», а второй сказал: «Нет, в терапию». Им очень некогда — там тяжелораненый.

— Не говорите так много, вам нужен покой. Я сейчас вернусь.

Она выходит в коридор. У дверей ее поджидает санитар. Прикрывая из деликатности рот ладонью, он шепчет многозначительно:

— Гнилыми яблочками попахивает, учуяли?

В самом деле — запах гнилых яблок! «Академик» прав. И это какой-то симптом. На лекциях в институте профессор говорил им: «Принюхивайтесь, принюхивайтесь! Обоняние для врача иной раз не менее важно, чем слух и зрение»… Но что же значит этот запах? Она не помнит! Она решительно не может вспомнить!

Слабость, холодный пот, боль, внезапный обморок… Внутреннее кровотечение? Желудок? Тонкий кишечник? Но тогда Рыбаш не отослал бы его в терапию. А если все-таки внутреннее кровотечение? И если… если оно вызвано раковой опухолью? Тогда, значит, болезнь запущена и этот человек обречен?! Нет, нет, немыслимо!

Марлена тупо глядит вслед «академику», который катит пустую каталку к лифту. «Гнилыми яблочками попахивает». Симптом… симптом… Симптом чего? Внезапно ее осеняет: диабетическая кома! Да, да, именно так, диабетическая кома.

Тогда нужны грелки, инсулин, глюкоза, что-нибудь сердечное. Ну и, конечно, снотворное. Чтоб он заснул. Но все-таки сначала надо еще расспросить больного. Немножко подробнее. И посмотреть, что там записали, в приемном отделении.

Она подходит к сестре, поджидающей ее возле своего столика в коридоре. Коридор слабо освещен. На столике горит лампа с низко наклоненным абажуром. Сноп света падает на незаполненную историю болезни. Марлена берет карту. Сверху четким почерком Гонтаря проставлено: «Фельзе Витольд Августович. 33 года. Инженер-проектировщик. Место работы — архитектурная мастерская…» Адрес. Графа «диагноз» пуста. Ее должна заполнить Марлена.

Сестра хочет уступить ей свое место. Это единственная пожилая сестра в терапии и безусловно опытная. Но у нее всегда такой неприступный вид, углы губ презрительно опущены, а взгляд ускользает. Все-таки Марлена решается:

— Скажите, сестра (хоть убейте, Марлена не может в эту минуту вспомнить ее имя-отчество), вам приходилось наблюдать диабетическую кому?

— Приходилось.

— Вы видели этого Фельзе? — Марлена кивает на незаполненную историю болезни. — По-моему, здесь именно такой случай?

Они обе стоят у столика. Марлена по-ученически старательно перечисляет свои соображения. Сестра отчужденно слушает.

— Права я? — спрашивает Марлена.

— Возможно. Какие будут назначения?

Марлене хочется стукнуть эту бездушную бабу. Но она ограничивается тем, что резко приказывает:

— Грелки. Инсулин и глюкозу внутривенно. Потом кордиамин. И дайте таблетку мединала.

Затем она возвращается в палату.

Фельзе встречает ее встревоженным взглядом. Она ощупывает его ледяные ноги.

— Вам холодно? Сейчас сестра принесет грелки. Сделаем укол. И выпьете порошок… А как вы чувствовали себя в последнее время?

— Отлично. Вообще не помню, когда болел.

— Питаетесь хорошо?

Он недоумевающе смотрит на Марлену:

— Как все. Обедаю в столовой неподалеку от места работы.

— Аппетит?

Он опять слегка улыбается.

— Не жалуюсь. Наоборот, жалуются на меня: съедаю по два вторых. И через час опять хочу есть.

Марлена одобрительно поддакивает. Все признаки диабета.

— И пьете много?

— Пью? Если вы о водке, то почти не пью. А вообще меня считают водохлёбом.

— Вес? Вы не теряли в весе?

— Не взвешивался, но… — Глаза человека сужаются, он пристально и недружелюбно смотрит на Марлену. — Вы что же, доктор, полагаете, это рак?

— Какой рак? С чего вы взяли?

Марлена готова надавать себе пощечин. Сколько раз и Степняк, и Лознякова твердили молодым врачам, что есть больные не просто мнительные, но подозрительные и что поэтому требуется двойная, тройная осторожность при опросах. Не заронить подозрения! И даже в тех случаях, когда ты, врач, знаешь самую страшную истину, не позволить догадаться! Лгать, лгать до последнего, лгать убедительно, глядеть в глаза, находить доводы. «Весь МХАТ должен завидовать вашему актерскому мастерству!» — говорил Степняк. И вот, нате!

— Откуда вы взяли рак? — негодующе повторяет Марлена. — Простой обморок — это бывает даже при засорении желудка, — но пока нужен абсолютный покой. Никаких движений, ни в коем случае не вставать с постели… Тетя Глаша!

Старуха бесшумно приближается.

— Тетя Глаша, этого товарища поручаю вам лично. Ему совершенно нельзя шевелиться, понимаете?

— А кому из них можно-то? — вздохнув, говорит тетя Глаша и кивает на соседнюю койку, где, не то всхрапывая, не то постанывая, спит командировочный гипертоник. — Да вы не сомневайтесь, Марлена Георгиевна, услежу.

— Сейчас придет сестра и, пожалуйста, поскорее засыпайте, — с шутливой просительностью обращается Марлена к больному и делает шаг к двери.

— Постараюсь, доктор, вы меня чрезвычайно успокоили, — иронически отвечает он и прикрывает глаза.

В коридоре Марлену вновь охватывает острый приступ самокритики. «Идиотка! — говорит она себе. — Коновал, а не врач! На пушечный выстрел нельзя подпускать к больным…»

Она подходит к столику сестры и в графе «диагноз» пишет: «Диабетическая кома». Затем, после секундного колебания, ставит вопросительный знак. Перестраховка? Нет, честность. Она не имеет права считать свой диагноз окончательным.

Ох, была бы тут Лознякова! Да хоть с кем-нибудь из врачей посоветоваться… Пойти позвонить в приемное отделение? И Наумчик и Андрей — оба осматривали этого Фельзе. А опыта у них несравненно больше.

Она идет в ординаторскую и, открыв дверь, на секунду останавливается на пороге.

Неужели это было сегодня? Неужели сегодня Андрей целовал ее? Неужели сегодня так круто, так непостижимо прекрасно изменилась ее жизнь? Не надо больше сомневаться: позвонит — не позвонит… Не надо украдкой ловить его взгляд. Не надо притворяться равнодушной, когда хочется побежать навстречу. Случилось! Случилось! Случилось!!

Ей хочется запеть, закричать во весь голос о том, как она счастлива…

Нельзя. Нельзя. Она врач. Она на дежурстве.

В нескольких метрах отсюда лежит человек. Ему всего тридцать три года. Он, может быть, очень талантлив. Может быть, какая-нибудь Марлена, Нинель, Анечка, Оленька — та, с которой он танцевал, когда неожиданная боль ударила и согнула его, — может быть, она также ждала сегодняшней ночи?

Марлена хватает телефонную трубку, набирает номер приемного отделения. Гудок, другой, третий. Чей-то незнакомый голос отвечает:

— Приемное отделение.

— Попросите доктора Гонтарь.

— Он занят. Позвоните позже.

Хирургия вовсе не отвечает. Что же у них там творится?

Сжимая руки у горла, Марлена ходит по ординаторской. Значит, теперь всегда будет так? Теперь всегда она будет волноваться и мучиться за двоих — за него и за себя? Всегда — на дежурстве, дома, в гостях, в театре, на катке, на улице? Если они будут врозь, она будет думать, каково ему в эту секунду, что он делает, что чувствует; и когда они будут вместе — тоже. Вот это и есть любовь, да? Вот это нестерпимое, ни на минуту не проходящее, сжигающее — нет, испепеляющее желание быть рядом, дышать тем воздухом, которым дышит он, знать, что ему хорошо, и делать всё, чтобы ему было еще лучше. Болеть его болью, гордиться его гордостью, радоваться его радостью.

«А он? А он?! Будет ли он так же жить за двоих?»

Ей становится жарко, душно, и через минуту ее начинает бить озноб. Да что же это, в самом деле? Что там у него делается? И как быть ей в этом нетерпеливом смятении?

Неожиданно она обнаруживает, что так и не убрала бутылки, расставленные по росту на письменном столе. Хороша! А если сюда в ее отсутствие заглянул кто-нибудь посторонний? Хоть тот же санитар из приемного?

Она рывком распахивает дверцу письменного стола, хватает бутылки. Не лезут! Четвертинки еще можно поставить, а остальные? Положить? Но вдруг прольются? Их же надо отдать родственникам. А где список?… Тут, тут, никуда не делся. Как у нее хватило терпения выводить эти дурацкие строчки: «Водка, ¼ литра Артюхов… Водка, ¼ литра Медведко…» Андрей стоял у окна, спиной к ней, прижимаясь лбом к стеклу. Он ждал. Он ждал!..

Марлена подбегает к окну. Вот здесь он стоял. Вот так. И лоб его касался вот этого места… Она прижимается лбом к стеклу. Нет, выше. Он ведь выше ее. Она поднимается на цыпочки, вытягивает шею и, воровато оглянувшись, целует холодное стекло.

— Сентиментальная дура! — громко, презрительно говорит она вслух самой себе и тоненько смеется.

Но все-таки надо убрать бутылки.

Марлена оглядывается. Стенной шкаф! Там хранятся истории болезней тех, кто уже выписался. И тех, кто умер. Умер один Сушкевич. Один за два месяца. «Законный процент смертности!» — сказала бы Анна Витальевна Седловец. Она всегда говорит так, назидательно и скучно. Завтра она будет с удовольствием отчитывать родственников, возвращая им водку. Надо внушить ей насчет Фельзе… Этот несчастный парень совсем затоскует с Анной Витальевной.

Марлена опять набирает телефон второй хирургии.

Молчание. То есть, телефон исправно посылает гудки, но никто не берет трубку. Невыносимо!

Открыв стенной шкаф, доктор Ступина с бессмысленной старательностью выстраивает там четвертинки и поллитровки. И коньяк. И портвейн. И список туда же. Пожалуй, надо приколоть кнопкой, чтоб не пропал. Марлена яростно всаживает кнопку в стенку шкафа. Вот так, теперь все. Теперь можно идти.

В коридоре, у столика сестры, она останавливается и небрежно бросает:

— Я иду в первую хирургию, хочу проконсультироваться насчет этого больного… Фельзе. Если будет надо, вызовете меня оттуда.

— Хорошо, — равнодушно говорит сестра и так же равнодушно добавляет: — Но больной Фельзе все еще не уснул. Он очень беспокойный.

— Беспокойный? Чем?

Сестра пожимает плечами.

— Спрашивает, куда ушел врач. Спрашивает, какой ему поставили диагноз. Спрашивает, почему его положили в терапию. Спрашивает, как отсюда звонить по телефону.

— Почему же вы меня не позвали?

— А зачем было вас звать? Болей у него нет. Просто капризничает.

— Интересно, как бы вы капризничали на его месте!

Марлена отходит от столика, оставив сестру в состоянии крайнего негодования. Дверь в палату, где лежит Фельзе, приоткрыта. У его кровати на табуретке сидит тетя Глаша и журчит, журчит тихим, спокойным голосом. До Марлены доносится:

— Не привыкли болеть-то, вот и беспокоитесь. А страшного ничего нет, уж я вижу. Отлежитесь у нас маленько и встанете. Завтра позвоним, кому пожелаете. Навещать вас придут. У нас на этот счет вольготно: хоть каждый день ходи. И халатов не заставляют надевать. Не больница, а чистый дом отдыха…

Невольно улыбнувшись, Марлена подходит к постели. Тетя Глаша, завидев ее, хочет подняться.

— Сидите, сидите, тятя Глаша, я вот тут устроюсь, — Ступина присаживается на краешек кровати. — Уколы сделали? Грелки принесли?

Фельзе кивает.

— А порошок?

— А порошок они под матрац спрятали, — безмятежно сообщает тетя Глаша.

— Витольд Августович!

— Что за порошок? — подозрительно спрашивает Фельзе.

— Легкое снотворное. Вы возбуждены, а вам сейчас важнее всего покой.

— Я не хочу привыкать к наркотикам. Еще рано. — Он вызывающе и гневно смотрит на Марлену.

— Это не наркотик, — спокойно говорит она. — Люди, не употребляющие снотворных, спят от этого порошка, как грудные дети.

— Не успокаивайте меня.

— Я не успокаиваю, а говорю правду.

Фельзе вдруг оживляется.

— Правду? А для чего тогда вы спрашивали меня об аппетите и весе? Почему вы интересовались, не худею ли я последнее время? Вы и на это можете ответить правду?

Марлена отвечает без запинки:

— Могу. Потому, что проверяю признаки, которые не имеют ничего общего с опухолями.

Это та полуправда, без которой — Марлена внутренним чутьем угадывает взвинченность Фельзе — он ни за что не уснет. Но Фельзе и сам жаждет утешений. Недаром Степняк кричит им: «МХАТ! МХАТ!»

— Хорошо, — угрожающе говорит Фельзе, — я приму этот порошок, если вы мне дадите слово…

— Какое слово?

— Позвонить по одному телефону.

— Ох, с удовольствием! Сейчас запишу номер… Тетя Глаша, дайте водички, Витольд Августович запьет…

Тетя Глаша ловко нашаривает порошок под матрацем и подает пластмассовый зеленый стаканчик с водой.

— Не поднимайтесь! — предупреждает Марлена. — Тетя Глаша, лучше поильник… Откройте рот!

Она сама добросовестно высыпает ему на язык весь порошок, до последней крупинки, и Фельзе послушно запивает кипяченой водой из носатого, похожего на чайник поильника.

— Ф-фу! — морщится он. — Какая горечь!

— Мединал! — поясняет Марлена. — Ну, говорите номер и кого вызвать.

Он говорит и после паузы спрашивает:

— Вы утром сменитесь? В котором часу?

— В восемь.

— Могу я рассчитывать, что вы позвоните до ухода?

— Даю слово.

— А то она будет очень волноваться.

— Это ваша жена?

— Да. Она, конечно, помчалась вместе со мной, но я ее сразу отправил: внизу было очень страшно.

— Почему страшно?

— Я же сказал вам раньше: там тяжелораненый.

— А, да, да…

Марлена хочет подняться. Ей тоже страшно — за Рыбаша. Но Фельзе смотрит почти умоляюще:

— Посидите еще немножко! Я, кажется, в самом деле скоро усну.

— Тогда не разговаривайте…

Она сидит на краешке его кровати и думает о незнакомой женщине, жене этого человека, которую он сразу отправил домой, потому что в приемном отделении было очень страшно. Он не хотел, чтоб она видела страшное. А сейчас она, должно быть, мечется в ужасе и отчаянии по комнате и не знает, как дожить до утра, когда можно будет позвонить или прибежать в больницу и, замирая, спросить: «Ну, как?.. Что он?..» Интересно, какая она? Есть у них дети? Давно они женаты?

До чего странно все-таки, час назад она не подозревала о существовании инженера-проектировщика Витольда Августовича Фельзе. Он жил здесь же, в Москве, ходил по тем же, что она, улицам, может быть, сидел с нею рядом в троллейбусе или в театре, может быть, читал те же книги или в один миг с нею, услышав о запуске космической ракеты, восклицал: «Ух, здорово!» Но ей не было до этого никакого дела. И вдруг — неожиданная дурнота, холодный пот на лбу, боль, пронзительные гудки скорой помощи, и вот он лежит на больничной койке, среди незнакомых, чужих людей, и, как напуганный ребенок, цепляется за Марлену: «Посидите еще немножко!» И она сидит возле него и думает о его жене, которую никогда не видела, и о том, что будет с ними обоими, если… Пожалуй, сестра Зоя Богдановна (вспомнила, все-таки, как ее зовут!) сказала бы, что доктор Ступина потакает бессмысленным капризам больных. Да и Анна Витальевна Седловец недовольно поморщилась бы: «Ах, милочка, поменьше, поменьше сердца! Мы должны их лечить, но нянчиться нам просто некогда…» Как досадно, что завтра дежурит именно Анна Витальевна! С Нинель можно договориться, она рассудительна и суховата, но у нее есть душевный такт. Про Юлию Даниловну и говорить нечего, — деловитая, ровная, даже иногда суровая с виду, а сколько в ней горячего участия к каждому, кто лежит в этих палатах! Даже этот старик Отто Карлович Бангель с его розовой лысиной умеет так хитренько подмигнуть больному, что человек невольно расплывается в ответной улыбке.

«Одни видят больного, а другие — только болезнь…» Так, кажется, сказал на какой-то утренней пятиминутке Степняк. Тогда она не очень вдумалась в его слова. А ведь это так важно — видеть больного. Больного, который болен такой-то болезнью! Но именно этого больного. С его судьбой. С его характером. С теми его ощущениями, которые называются субъективными.

Тогда, на конференции, Мезенцев, слегка усмехнувшись, поправил: «Я бы предложил уточнить формулу — видеть больного, но знать болезнь. Ибо, в конечном счете, сам больной благодарен нам за излечение болезни, а не за проникновение в его психологию…» И вдруг с ним заспорил Львовский. Львовский всегда держится в тени, на конференциях помалкивает, а тут почему-то покраснел и очень громко сказал: «Знать болезнь и уметь ее лечить — это само собой разумеющаяся обязанность врача. Но есть врачи, которые любят побежденные ими болезни, а другие любят еще и больных». И тотчас снова спрятался в свою раковину. И Андрей, как всегда шумный, выкрикнул: «Правильно, Матвей Анисимович!» И даже демонстративно зааплодировал, так что Степняку пришлось унимать его.

Любить больного! Марлене кажется, что сегодня она впервые испытывает это чувство. Инженер Фельзе, который действительно тихо уснул под ее размышления, совсем не безразличен ей. Она хочет не только справиться с его болезнью, она хочет вылечить именно его. И вылечить так, чтоб он при этом не пугался порошков, не мучился бы тайными сомнениями, не страдал бы оттого, что сестра Зоя Богдановна считает бессмысленными капризами его нервные вопросы.

В общем, это ее первый настоящий больной. До сих пор она лечила вообще — лечила всех, кого обстоятельства привели сюда, в терапевтическое отделение больницы. Лечила «в очередь» с Юлией Даниловной, с Анной Витальевной, с Нинель, с Бангелем. Наступало ее дежурство — она принимала смену и делала то, что была обязана делать. Нет, она не может себя упрекнуть в невнимании, тем более в небрежности. Наоборот, Юлия Даниловна всегда хвалит ее точность. «На вас я могу положиться!» — говорит она. Но Марлена знает, что, уходя после суточного дежурства домой, она в следующие сутки могла не вспомнить никого из больных в отдельности. Она помнила, что завтра или послезавтра снова ее дежурство, она помнила, что в пятой палате скрипит дверь и надо проверить, смазали ли ее, она помнила, что в коридоре дует от окон и ходячие больные жаловались на это. Но кто именно жаловался? Кто из них боится сквозняка? Кого больше всех раздражала скрипучая дверь? До сегодняшней ночи ей и в голову не приходило, что это важно. Жаловались, боялись, раздражались больные. Вообще — больные. Какая тупость! Какая душевная безграмотность в этом «вообще»…

Что же случилось сегодня? Почему вдруг раскрылись ей такие новые стороны ее профессии? Неужели потому, что к ней самой пришла любовь и оживила ее сердце, сделала ее лучше, тоньше, умнее?

Марлена осторожно-осторожно поднимается с краешка постели инженера Фельзе. Он спит.

С порога Марлена еще раз оглядывает палату. Спят все. И этот пожилой командировочный, потерявший сознание в ресторане, и усатый язвенник Медведко, в чьей тумбочке Марлена нашла четвертинку водки, и мастер Горнуш из Закарпатья, которого через пять-шесть дней можно будет, пожалуй, выписать. Жаль, что она не сказала ему об этом сегодня. Для него такая новость была бы самым лучшим новогодним подарком.

В коридоре тишина. Зоя Богдановна недовольным взглядом провожает молоденькую докторшу, без толку околачивающуюся в палатах. Мысли у Зои Богдановны мелкие и низкие: «Не вздумала ли, чего доброго, завести шашни с этим Фельзе?»

К счастью, Марлена не подозревает о ее мыслях. Марлена спешит к себе в ординаторскую. Ночь на исходе. Круглые электрические часы в коридоре показывают шесть утра. С лестниц доносится звяканье ведер, хлюпают швабры — уборщицы моют полы. «Как скоро ночь минула…» — всплывает в памяти грибоедовская строчка.

Да, новогодняя ночь кончается. Что же было там, у Андрея? Неужели и сейчас не ответит телефон второй хирургии?

Марлена распахивает дверь и замирает. У ее стола, опершись подбородком на сжатые, поставленные один на другой кулаки, сидит Рыбаш.

— Что случилось?

Она спрашивает со страхом, с болью, с участием и все-таки ловит себя на том, что избегает местоимений. «Что случилось с тобой? У тебя? С вами? У вас?» То и другое немыслимо.

— Что случилось?

Он медленно, нехотя выпрямляется:

— Марлена, я не хирург, а сапожник.

— Андрюша, — теперь она уже не думает о местоимениях, — перестань! Что случилось? Ты давно здесь?

Он ждал ее, он терзался, он прибежал к ней, а она занималась дурацким философствованием…

Рыбаш бросает взгляд на часы:

— Да нет, я только что пришел. Пять минут назад.

— Но что случилось?! — в третий раз говорит Марлена и тихо подсказывает: — Неудачная операция?

— Не хватало бы! — Рыбаш возмущенно передергивает плечами. — Теперь вообще все в порядке. Но пришлось вызывать Фэфэ… Я… не сумел. Спасибо, Наумчик вызвал старика…

— А человек… жив?

— Жив. Я же сказал — все в порядке. Но, понимаешь, я струсил!

Марлена наконец догадывается подойти к нему. Она наклоняется к самому лицу Рыбаша. Ох какое усталое лицо!

— Расскажи, милый. Самое главное ведь, что человек жив.

Он быстро, пытливо взглядывает на нее.

— Ты права! Жив и будет жить. Не все ли равно, Фэфэ, Наумчик или я… Но как я не решился сам?

И он рассказывает: привезли тяжело раненного шофера такси. Встречный грузовик врезался ему в радиатор. Пятитонная туша! И главное — смылся. А таксист горлом упал на собственный руль. Поперечная рана шеи, гортани. Парень молодой… Наложили швы, а ему хуже…

— Марлена, ты понимаешь?

Она кивает.

— Мы с Гурьевой возимся с ним, и вдруг я слышу — Наумчик таким командирским голосом: «Сию же минуту приезжайте, без разговоров!» Как будто санитарке или сестре… Оказывается, Мезенцеву.

— Откуда же он его раздобыл?!

— Из актерского клуба. Фэфэ, видишь ли, имеет хорошую привычку сообщать, где его можно найти. Старая школа! И в общем — правильно…

Рыбаш умолкает. Он уже давно вскочил со стула и ходит, ходит по комнате. Марлена только успевает поворачивать голову.

— А дальше?

— Мезенцев приехал. Такой лощеный, парадный. И… пьяный.

— Пьяный?!

— Ну нет, не пьяный, конечно. Но ведь он встречал Новый год. Держится прямо, как палка. «Нуте-с, рассказывайте». А что рассказывать, — наш шофер вот-вот кончится. Одутловатый, лицо синее. Не лицо, а шар. Полусидит на перевязочном столе. Глаза выпучены. Фэфэ посмотрел — и этак небрежно Гурьевой: «Какие есть трубки?» Она подает. «Нож!» Раз-раз, мои швы долой — и вставил трубку. Так, без халата, не вымыв руки. Потом отодвинулся. «Доканчивайте!»

— Докончили?

Рыбаш несколько раз кивает.

— Марлена, это было как чудо. Разрезал, вставил. Точно. Молниеносно. Стоит, платком вытирает руки. Такой клетчатый большой платок. И запах духов. Вытирает руки, смотрит на моего таксиста. И этакая снисходительная усмешка. Бог!

Рыбаш останавливается:

— Ты меня презираешь, да? Неуч, трус, сапожник? Ну и ступай за «бога». Он тебя рыжекудрой Дианой называет. Ты это знаешь?

— Андрюша, милый, не сходи с ума!

Она закидывает руки ему на шею, тянется к нему. Он отстраняется.

— Неужели не презираешь? Странно… Я сам себя перестал уважать.

— Замолчи! — Марлена почти кричит. — Терпеть не могу истерик.

Ее крик действует неожиданно: Рыбаш начинает улыбаться.

— Ого! — восхищенно говорит он. — Да ты в самом деле молодчина…

Потом, обняв и прижав ее к себе так, что она вскрикивает, он с сожалением отпускает Марлену.

— Пойду в отделение. Посмотрю на таксиста. В половине девятого жди меня в вестибюле, у окошка справок.

И уходит.

В половине девятого, позвонив жене Фельзе и сдав смену Анне Витальевне Седловец, Марлена стоит у окошка справок. Раечка с глазами цвета лазури, высунув побледневшую мордочку, томно говорит:

— С Новым годом, Марлена Георгиевна. Неужели дежурили?

— Дежурила.

— Ох, как не повезло! Сегодня работать тоже никакого удовольствия, но я хоть потанцевала вволю!

Рыбаша нет. Марлена оглядывается. К ней спешит Наумчик. У него очень возбужденный вид.

— Леночка, ты знаешь, как Фэфэ…

— Знаю, знаю, — говорит Марлена.

— Рыбаш рассказывал? — Наумчик даже не задумывается, когда Марлена могла видеть Рыбаша. — Ну и старик! Бог, а не хирург… Жаль, что ты не видела своими глазами… Слушай, Лена, чуть не забыл! Идем сегодня со мною в Дом кино, на просмотр…

Он вытаскивает приглашение. Марлена неуверенно начинает:

— Наумчик, я, собственно…

— Она уже приглашена, Наумчик! — подойдя, весело объявляет Рыбаш и просовывает руку под руку Марлены. — Приглашена на этот просмотр и… вообще на все просмотры в жизни.

— К-как?

У Наумчика такое растерянное лицо, что Марлене делается его жалко. Очевидно, и Рыбаш чувствует, что удар нанесен в самое сердце.

— Наумчик, — серьезно говорит Рыбаш, — я к вам очень хорошо отношусь и потому хочу, чтоб вы первый узнали: мы с Марленой скоро поженимся. Очень скоро! — несколько угрожающе доканчивает он и, не отпуская руки Марлены, твердым шагом идет к выходу.

Длинный, несчастный Наумчик изумленно смотрит им вслед.

Из окошечка справок его с любопытством разглядывают лазоревые глаза Раечки.

— Наум Евсеевич, — вкрадчиво говорит она, — неужели у вас правда есть лишний пропуск на просмотр? Мне так хочется увидеть этот фильм!

Гонтарь поворачивается к девушке. Какие печальные, какие умоляющие голубые глаза!

— П-пожалуйста, — машинально говорит он, — п-пожалуйста, если вам так хочется… П-пойдемте вместе!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Жизнь больницы складывается из грустных встреч и радостных расставаний. Тот, кого привозят в больницу, всегда встревожен, страдает, ждет плохого. Тот, кто покидает больницу, счастлив своим выздоровлением, благодарен за помощь, жмет руки врачам и желает остающимся всего, всего хорошего. Не каждого, конечно, можно вылечить так, чтобы навеки забыл о своей болезни, но почти каждый выходит из больничных дверей с праздничным чувством освобождения.

Для Марлены и Рыбаша январь становится месяцем очень памятных прощаний. Из терапевтического отделения первым, сразу после Нового года, выписывается Горнуш. За ним приехали на машине товарищи с той фабрики, которой он передавал опыт закарпатской гнутой мебели. Приехали с добротной шубой и валенками. Горнуш растроган до слез и то кидается к Лозняковой и Марлене, чтобы мягким украинским говорком объяснить им, как он до конца дней своих будет вспоминать добрых московских докториц, то умоляет товарищей с фабрики забрать свои валенки, «до которых он вовсе не привычен».

Затем выписывают Федосееву. Ее ветреную дочку предупредили за два дня, что мать выпишут в одиннадцать утра, но и в половине первого Марлена, проходя по коридору отделения, видит тоскливо ожидающую Федосееву возле столика дежурной сестры. Марлена многозначительно переглядывается с сестрой. Дежурит та самая чернявая Лизочка, которая помогала Лозняковой, когда умирал Сушкевич. Этой же Лизочке в ее последнее дежурство досталась нелегкая задача — отвозить домой Марью Акимовну Лисицыну, пожилую женщину, за которой никто не пришел.

Марья Акимовна, узнав, что ее выписывают, долго плакала и все уверяла, будто печень опять «разыгрывается», но Юлия Даниловна в конце концов резко сказала: «Не прибедняйтесь, пожалуйста!» — и назначила на выписку.

Лисицына попала в больницу еще в ноябре. У нее хроническая болезнь печени, и приступ был тяжелый. Перед Новым годом Лознякова, да и все остальные врачи отделения говорили, что практически Марья Акимовна уже здорова, а коек в отделении всегда не хватало. Все-таки Новый год старуха провела в больнице. Лознякова, никогда не забывавшая о домашних обстоятельствах своих больных, знала: у Лисицыной три взрослые, замужние дочери, и она попеременно живет у каждой.

Правда, мать они посещали не часто, но всех трех известили по телефону и открытками, что мать выздоровела ее надо забрать такого-то числа. Однако ни одна из трех дочерей за старухой не явилась.

Дежурила сама Лознякова. Она добилась, чтоб Лисицыну накормили обедом, хотя кухня уже сняла ее с питания, а после обеда снарядила Лизочку отвезти Марью Акимовну домой на санитарной машине.

Лизочка отсутствовала почти четыре часа и вернулась обратно с Марьей Акимовной. Ни одна из дочерей матери не приняла. У Лизочки от возмущения прыгали губы, когда она рассказывала, как они катались по городу и как каждая из дочерей давала адрес другой, объясняя, что взять к себе старуху не может. Первая, жена военного инженера, не пуская Лизочку дальше передней, сообщила, что завтра уезжает с мужем на курорт и что ни в коем случае не оставит старуху одну в квартире: «Она все забывает, вдруг выйдет и не закроет двери… Нас обворуют! Нет, нет, и не просите!» Нарядная, с туго закрученными локонами, она крикливо повторяла: «Какое право имеет больница выписывать такую больную! Вы обязаны держать ее до полного выздоровления!»

— Да она же совсем здорова! — уверяла Лизочка.

— По-вашему, здорова, а по-моему, больна! — объявила дочь и, даже не спустившись к машине, в которой дожидалась испуганная Марья Акимовна, сунула Лизочке адрес младшей сестры, которая «вполне может» принять мамашу.

Но младшая дочь замахала обеими руками:

— У меня дети, у меня крошечная комната, мне даже на одну ночь положить ее некуда. Везите к Наташе — она только что получила отдельную квартиру, я дам адрес.

Наташа, средняя из трех дочек Лисицыной, жила в Измайлове. Шофер, ругаясь сквозь зубы, долго плутал по новопроложенным улицам, пока наконец нашел нужный дом. Лизочка, опять оставив старуху в машине, поднялась на седьмой этаж. Лифт еще не действовал. Звонки тоже. Из-за двери доносился веселый разноголосый шум, играли на баяне. Лизочка еле достучалась. Открыл вдребезги пьяный тучный мужчина, который долго не мог понять, чего хочет Лизочка, а поняв, крикнул что-то в глубь квартиры, где веселились и пели. Никто не отозвался. Тогда он, буквально вытолкнув Лизочку на лестницу и объявив: «У нас новоселье, неужели не ясно?», захлопнул дверь. Лизочка, покраснев от злости, принялась снова стучать. Наконец дверь приоткрылась. Какая-то заплаканная женщина быстро-быстро зашептала: «Ради бога, уезжайте, муж совсем захмелел, грозится, что и меня и мамашу пристукнет!..» Лизочка растерялась, а женщина, воспользовавшись этим, закрыла дверь, и было слышно, как она говорит кому-то: «Не обращайте внимания, это ошибка, не к нам!»

Лознякова выслушала этот горький рассказ молча. Марью Акимовну положили на запасной кровати в коридоре — ее место в палате уже было занято. Наутро Юлия Даниловна позвонила в партком той организации, где работал муж старшей дочери. А через три часа за Марьей Акимовной явился и сам зять, военный инженер, и его жена, старшая дочь Лисицыной. Оба были угодливо-любезны и твердили, что отказались от курорта, поскольку их дорогая мамаша, оказывается, выздоровела. Разговаривал с ними Степняк. Он выслушал все уверенья и хмуро пообещал:

— Помните: в случае чего — неприятностей не оберетесь. Я ручаюсь.

Теперь Лизочка, с опаской косясь на пригорюнившуюся Федосееву, переглядывалась с Марленой. Но дочь Федосеевой, хоть и с двухчасовым опозданием, все-таки явилась. Она была смазливенькая, с выпуклыми, чересчур честными серыми глазами. Лоб у нее был низкий, нижняя часть лица тяжелая. Марлена сухо спросила:

— Почему опоздали?

— Сама ходила в поликлинику, — быстро сказала та.

Марлена подумала, что девушка говорит неправду, но, взглянув на повеселевшую Федосееву, промолчала. Федосеева долго благодарила всех за внимание и заботу, а дочка торопила:

— Давай, давай, не канителься, у меня еще двадцать дел…

Так они и ушли, дочь — впереди, мать — позади, и Марлена с обидой глядела вслед молоденькой разбитной девице, позабывшей сказать даже «до свидания» тем, кто полтора месяца выхаживал ее мать.

Из хирургии выписался шофер, к которому в новогоднюю ночь Наумчик вызвал Мезенцева. Шофер лежал в отделении Рыбаша, и тот на обходе, слушая его неестественный дискант, всегда испытывал чувство виноватости. Но на прощание шофер сказал:

— Вы, товарищ доктор, не смущайтесь: мне вполне ясно, что вы хотели, как лучше… Ну, чтоб нормальное горло осталось. Даже, видать, на неприятности шли. Это же не каждый решится.

И тряхнул руку Рыбаша так, что у того свело пальцы.

Вечером Рыбаш говорил Марлене:

— Почему он понял, что я пошел на риск ради него самого? И почему этого не понимают некоторые врачи?

— Не понимают те, кто не хочет понять.

— Оставь, пожалуйста! Понял один Гонтарь.

На первой после Нового года врачебной конференции Рыбаш откровенно и добросовестно рассказал обо всем, что произошло.

— Вижу, парень молодой, — говорил он, — каково, думаю, ему всю жизнь маяться с трахеотомической трубкой! От жалости, в общем, чуть не сгубил человека. Рана поперечная. Зашил наглухо, узловыми швами, послойно, как полагается, — сперва трахею, затем кожу. Больному полегчало. Дышит ровно. Порозовел. Значит, порядок. А через полчаса гляжу — самочувствие ухудшается. Признаться, подумал: нет ли кровотечения в ране? Проверил. Нету. Шов разбухает. И, знаете, этот пергаментный шелест, когда воздух из дыхательных путей проникает в подкожную клетчатку… Но все-таки я еще надеялся. Дали кислород. Не помогло. В общем, ясно: недостаточный герметизм швов. Значит, единственный выход — вторично на стол, швы долой и вставлять трубку. Так?

Рыбаш перевел дыхание и посмотрел в ту сторону, где сидели хирурги. Львовский молча кивнул ему.

— Теперь-то ясно! — с упором на слове «теперь» сказал Окунь.

Остальные молчали. Рыбаш передернул плечами:

— Ну, судите как угодно, а я не мог решиться. И без того уж человек намучился. Спасибо Гонтарю, вызвал Федора Федоровича. Тот сразу снял швы, вставил трубку. Все. То есть не все: считаю себя виноватым в мягкотелости. Хирург не имеет права быть добреньким.

Марлена тогда, слушая Рыбаша, с тоской думала, что недобр он только к самому себе.

Первым попросил слова Гонтарь.

— Андрей Захарович с-слишком строго судит себя, — сказал он, не глядя на Рыбаша. — Н-настаиваю, что он с-сделал все наилучшим образом. А профессора М-мезенцева я вызвал потому, что понял: Рыбаш испугался за больного и п-потерял уверенность. Д-дежурство было очень беспокойное.

Марлена с благодарностью посмотрела на Гонтаря: нелегко, должно быть, далась несчастному, молчаливо ревнующему Наумчику эта маленькая защитительная речь.

Поднялся Мезенцев.

— Коллега Рыбаш действовал смело и решительно, — великодушным, почти отеческим тоном заговорил он, — и я готов понять, что молодому хирургу психологически трудно, едва зашив рану, снова вскрывать ее. На этот раз все кончилось благополучно. Больной, насколько мне известно, выздоравливает. Но я хочу воспользоваться случаем и, опираясь на многолетний опыт, дать небольшой совет Андрею Захаровичу: никогда не рискуйте при подобных травмах. Трахеотомическая трубка — старый, испытанный метод. Не следует, товарищи хирурги, излишне увлекаться новаторством. Особенно в районной больнице.

Никто тогда не возразил Фэфэ, но Марлена знала, как тяжело пережил Рыбаш и снисходительное поучение Мезенцева и осуждающее молчание остальных. Теперь он страстно повторял:

— Ну почему, почему у этого парня хватило ума понять, что я рисковал только ради него?!

Можно было бы ответить: «Потому, что он не врач», — по Марлена чувствовала, что сейчас Рыбаш воспримет такой ответ как оскорбление: «Ты, значит, тоже считаешь, что врачам районной больницы нельзя отступать от рутины и лучше придерживаться осторожненьких стандартов?» На эту тему они разговаривали очень много еще до Нового года; Марлена расспрашивала Рыбаша, чем занимаются он и Гонтарь в морге.

— Меня интересует грудная хирургия, а Наумчика — раковые опухоли, — объяснил он, — Наумчик не столько в морге, сколько в виварии торчит. Облучает там животных, делает опыты с радиохимическими препаратами. Да вы приходите, мы вам все покажем…

Она отшутилась тогда, что предпочитает любой, даже плохонький драматический театр театру анатомическому, и потом очень пожалела об этой шутке: Рыбаш перестал рассказывать о своих поисках.

Теперь, слушая, как он снова и снова возвращается к мыслям о праве хирурга на риск, Марлена вдруг сказала:

— Когда ты возьмешь меня с собою в морг?

Он пристально посмотрел на нее.

— Подлизываешься?

— При чем тут…

— Ну, в смысле утешаешь. «Я даже ямбом подсюсюкнул, чтоб только быть приятней вам…»

— А ты, оказывается, знаешь Маяковского?

— Стараюсь не отставать от своей высокообразованной супруги! — он зло и насмешливо раскланялся.

Шел январь — их медовый месяц и месяц памятных расставаний с людьми, которых они оба, в меру своих сил и умения, спасали от смертельной опасности. В то самое утро, когда выписывался шофер такси, Марлена прощалась с инженером Фельзе. Она продолжала считать его своим первым настоящим больным. И то, что его привезли в памятную новогоднюю ночь, и то, что она поставила тогда правильный диагноз, и, наконец, та глубина душевной ответственности, которую ощутила она возле его постели, — все вместе породило в Марлене страстную заинтересованность в его выздоровлении. Очевидно, жена Фельзе, худенькая, с мальчишеской фигуркой, сразу поняла это. Настойчиво, но ненавязчиво она выясняла все, что относилось к болезни мужа. Однажды она сказала Марлене:

— Мне нужно теперь, пока еще он в больнице, все подготовить, чтоб он не чувствовал себя… ну, неполноценным, что ли… Понимаете, ведь до сих пор мы оба никогда не задумывались о здоровье. Как будто болеют другие, а нас это вообще не касается… Вам, должно быть, странно?

По ее некрасивому личику мелькнула быстрая насмешливая улыбка. Марлена искрение ответила:

— Совсем не странно. Наверно, у всех здоровых такое чувство.

Фельзе прищурилась:

— А теперь все меняется, и надо сделать так, чтоб к диабету не прибавилась обида. Избежать психической травмы, выражаясь по-медицински. Права я?

Лознякова, которой Марлена пересказала этот разговор, назвала жену Фельзе умницей. Сама Марлена позавидовала: «Вот она умеет думать „мы“, а не „я“ и „он“. Как бы мне научиться?»

Ни она, ни Рыбаш этого еще не умели. Они часто спорили и даже обижали друг друга, а потом страдали и каялись втихомолку. Они умудрились поссориться даже в первое утро нового года, когда, оставив в вестибюле больницы потрясенного Наумчика, вышли на улицу.

— Вот видишь, как просто? — самодовольно объявил Рыбаш. — А вечером, после просмотра, закатим всем ужин и отпразднуем свадьбу.

— Ты всерьез? Тогда я вообще не пойду в Дом кино! — воскликнула Марлена.

Он поразился.

— Как это не пойдешь? Как ты можешь не пойти?

— Но нельзя же устраивать свадебное торжество из случайного кинопросмотра!

— А почему?

— Ну, если ты не понимаешь…

В эту минуту ей больше всего хотелось вырвать свой локоть из железной руки Рыбаша и, не отвечая, уйти. Однако он не разжал пальцев, и она, пересилив обиду, стала приводить всевозможные доводы. Он только посмеивался. Тогда, в отчаянии, она сказала:

— Неужели ты хочешь обидеть своих родителей? Ведь мы же не можем пригласить туда никого — ни твоих стариков, ни мою мать с отчимом…

Он пробормотал:

— Разве и в ресторан нельзя?

Она почувствовала, что он колеблется.

— Конечно! А они будут кровно обижены. Нет, я не могу, Андрюша… Я, наоборот, хочу заслужить…

— Ты уже говорила. А я не хочу ждать…

В нарядно-безмолвном утре голос его прозвучал слишком резко. Медленный снегопад начинался под зимним солнцем. Невесомые, редкие снежинки важно плыли и кружились в морозном воздухе, задумчиво оседая на сером асфальте. Бесшумное их падение рождало ощущение удивительного покоя и тишины. Марлена и Рыбаш шли под руку, тесно прижавшись друг к другу, и тротуар, убегая вдаль, становился всё белее и белее перед ними.

— Я не хочу ждать, — мягче повторил Рыбаш.

Марлена остановилась.

— Хорошо. Я тоже не хочу. Но вообще-то… как… где мы поселимся?

Он ответил мгновенно:

— Дурочка, неужели в Москве нельзя снять комнату? И мы ее сегодня снимем. И сегодня же переедем.

Но, конечно, это была одна из его безудержных фантазий. Им не удалось снять комнату ни в первый день нового года, ни через неделю, ни после того, как они побывали в загсе.

В загсе они снова чуть не поссорились.

Симпатичная, кругленькая девица с очень веселыми глазами, регистрируя их брак, как нечто само собою разумеющееся спросила Марлену:

— Принимаете фамилию мужа?

Марлена быстро ответила:

— Нет, оставляю свою! — И почувствовала, что Рыбаш насупился; не поворачиваясь к нему, словно объясняя девушке, она негромко добавила: — В память об отце… я не могу менять фамилию.

Наступила долгая пауза. Девушка выжидательно посматривала на обоих. Наконец Рыбаш не то шумно глотнул, не то перевел дыхание.

— Я очень сожалею, но она, видимо, права.

Потом, когда они уже вышли из загса, он задумчиво повторил:

— Ты действительно права насчет фамилии. Но в следующий раз предупреждай заранее.

Марлена расхохоталась:

— О чем предупреждать? О том, что я не могу менять фамилию? Но нам это никогда больше не понадобится!

Он ответил очень серьезно:

— Обо всем неприятном. Я тебе говорил: я человек грубый и несдержанный.

— Но ты же умный! — искренне возразила она.

Ему польстило ее возражение, и он милостиво согласился:

— Умные тоже бывают вспыльчивыми.

— Хорошо, буду предупреждать, — покорно сказала она.

Тем не менее они скоро снова поссорились.

Марлена очень старалась думать «мы» вместо «я», хотя внешние обстоятельства не способствовали этому: они жили врозь, и ей все еще не приходилось сталкиваться с теми милыми или раздражающими мелочами, которые рождают это «мы» и составляют совместный быт людей. По утрам, когда за окном еще темно и так не хочется поднимать голову с подушки, когда так дорога каждая минутка блаженной дремоты, ей не надо было вскакивать первой, чтобы приготовить хоть самый незатейливый завтрак. Ей не надо было после работы, как Анне Витальевне Седловец и даже спокойной, уравновешенной Нинель Журбалиевой, бегать по магазинам, чтобы купить хотя бы полуфабрикаты на обед. Она не знала, когда кончается у него запас чистых носовых платков, и не тратила драгоценного свободного времени на постирушку. Она еще ни разу не отвозила его белье в прачечную и очень стеснялась, забирая впервые у его матери целую груду порвавшихся носков Андрея, чтобы заштопать их дома.

— Что умею, то умею, — стараясь под шуткой скрыть смущение, говорила она, — это у меня вторая профессия — штопаю артистически.

Она не спала до четырех утра, выводя тончайшую паутинку на рваных пятках. На следующий день она небрежно сказала ему:

— После работы зайдем к нам, заберешь свои носки — задание выполнено!

— Какое задание? — удивился Рыбаш.

— Ну, я же вчера взяла у вас дома твои носки…

Он немедленно разозлился:

— Узнаю маму. Все еще мыслит черкасскими категориями — как бы сэкономить пятачок.

— Ну и правильно, — солидно возразила Марлена, сама для себя разыгрывая роль опытной хозяйки, — не выбрасывать же хорошие носки, если на каждом всего одна дырочка на пятке…

Рыбаш насмешливо прищурился:

— Ты очень деликатна. Во-первых, не дырочка, а дырища. Во-вторых, я терпеть не могу штопаные носки: они натирают ноги. В-третьих, если б ты пораскинула мозгами, то поняла бы, отчего все дырки на одном месте.

Ей стоило больших усилий ответить с той же насмешливой интонацией:

— Во-первых, моя штопка не может натереть ногу. Во-вторых, следовало бы сказать спасибо хоть за то, что я возилась. В-третьих, как это я могу раскидывать мозгами по поводу твоих дырок?

Рыбаш покаянно вздохнул. Оба они только что пришли в больницу, встретившись, как всегда, на троллейбусной остановке, и, сняв пальто, ждали, пока гардеробщица подаст им халаты.

— Я неблагодарный осел, — заявил он. — Но дело в том, что у меня порвалась подкладка в левой туфле, на заднике, и надо просто купить новые ботинки. И, — он плутовато взглянул на нее, — в последнее время я что-то никак не могу выкроить час-другой на это дело.

— Опять виновата я! — притворно огорчилась Марлена. — Ладно, сегодня пойдем покупать ботинки.

Вечером они отправились в совместный поход по магазинам. Рыбаш вел себя как мальчишка и все порывался вместо ботинок себе купить Марлене туфли, чулки и даже ботики.

— Ты сумасшедший, просто сумасшедший! — отбивалась она.

— Но я же не сделал тебе свадебного подарка!

— А у нас и не было свадьбы. И не будет. Знаешь, я не люблю свадеб. По-моему, в них что-то нескромное. Зачем выставлять напоказ самые сокровенные чувства?

— Чепуха! Свадьба — хороший обычай. Веселый и радостный. Только снобы не признают народных обычаев.

— Ах, значит, я сноб?! Благодарю!

Она в самом деле обиделась и, воспользовавшись толчеей в магазине, выскочила на улицу раньше, чем он успел найти формулу примирения. Это была их первая ссора, длившаяся до следующего утра. Она просидела у себя дома, ожидая его звонка, а он, побегав по улицам, вернулся в больницу и пошел работать в морг. Как всегда, работа его захватила настолько, что он опомнился лишь около полуночи. С раскаянием размышляя на тему «язык мой — враг мой», Рыбаш вышел из больничного двора. Звонить, а тем более идти к Марлене было поздно. Он побрел домой, проклиная свою несдержанность и не догадываясь, что в эту самую минуту его неопытная в семейной жизни жена проклинает себя за привычку думать «я» вместо «мы».

Об этой привычке ей снова напомнили супруги Фельзе в тот час, когда Марлена провожала своего «первого настоящего больного», выписывавшегося из больницы. Впервые она видела его в костюме, с галстуком, аккуратно выбритого и совсем не похожего на того несчастного, испуганного и пытающегося скрыть свой испуг человека, который лежал на постели в незабываемую новогоднюю ночь. Милочка Фельзе, которой удивительно подходило ее имя, встряхивая маленькой челкой, закрывавшей только одну сторону ее высокого, умного лба, со своей быстрой, слегка насмешливой улыбкой сказала:

— Не стану уверять, будто жалею, что больше мне не надо приходить сюда. Но с вами, Марлена Георгиевна, знакомства мы обрывать не намерены. Ждем вас. И не одну, а вместе с мужем. Условились?

Чуть смущаясь (она все еще смущалась, когда ей говорили «ваш муж»), Ступина неуверенно возразила:

— Он так занят, знаете…

Витольд Августович усмехнулся:

— Все мы заняты, но без людей не проживешь. Попробуем все-таки найти время?

И Марлена, которой очень нравилась эта пара, вдруг дружески протянула обоим руки:

— Хотите, я вас сейчас познакомлю? Погодите минутку…

Она побежала к внутреннему телефону, и Рыбаш спустился в вестибюль, где его ждали все трое. Он запросто хлопнул Фельзе по плечу.

— Выписываетесь? Рад. А то Марлена прямо извела меня заочными консультациями. Она считает, что от вашего здоровья зависит наше семейное счастье.

— Почему? — удивился Фельзе.

— Не слушайте его, он вечно выдумывает… — Марлена не глядела на мужа.

— Честное слово! — сказал Рыбаш. — Она суеверная. Вы попали сюда в ту ночь, когда… в общем, когда мы решили пожениться. И она вбила себе в голову, что, пока у вас все хорошо, у нас тоже будет полный порядок.

— Согласен поддерживать порядок! — сказал Фельзе. — Мне это нравится. Только встречаться давайте вне больницы. Приходите к нам. Или позовите нас к себе.

— Ох, пока некуда! — вырвалось у Марлены.

Милочка Фельзе понимающе взглянула на нее:

— Ничего, уладится. У нас тоже первый год был бездомный. А теперь имеется вполне благоустроенная скворечня. Даже с мусоропроводом.

— Получили квартиру? — с жадным любопытством спросил Рыбаш.

— Я квартиры только проектирую. Получают их другие. Например, она! — Фельзе показал на свою жену.

— Видали мужскую гордыню? — Милочка засмеялась. — Никак не может мне простить, что их организация строит медленнее, чем наша.

— А разве вы тоже… — Марлена хотела спросить «работаете», но вовремя спохватилась: — Тоже инженер-проектировщик?

Милочка сделала забавную гримасу.

— Нет, я конструктор самолетов, на которых летают другие. Например, он! — повторяя жест мужа, сказала она и пояснила: — Правда, правда! Он летал на самолете нашей конструкции за границу, а я тут тряслась от страха…

— Но благоустроенную скворечню проектировал именно он? — подхватывая шутливую интонацию разговора, спросил Рыбаш.

— Конечно. И теперь каждый день вынужден каяться, что не все предусмотрено…

Они расстались, обменявшись дружескими рукопожатиями и номерами телефонов.

— Пойдем к ним? — спросила Марлена, когда дверь захлопнулась.

— Пойдем, — сказал Рыбаш. — Мне понравилось, как они разговаривают.

— А мне — как они относятся друг к другу.

Рыбаш задумчиво почесал бровь:

— Ладно, рыженькая, я постараюсь запомнить.

2

Уже не раз Рыбаш давал себе зарок щадить чужое самолюбие. Но его благие намерения испарялись, едва он сталкивался с невнимательностью к больному. Невнимательности он не прощал никому. Он мог раскричаться тут же, в палате, если оказывалось, что сестра забыла дать лекарство, если санитарка не сразу являлась на зов, если врач с небрежной поспешностью выслушивал чью-то жалобу.

Его пытались усовестить. Степняк говорил ему:

— Андрей Захарович, вы ведь можете все это высказать товарищам у себя в кабинете. Зачем устраивать спектакли в палате?

— Они будут шкодить, а я должен покрывать?

— Да никто не просит покрывать. Но вы же подрываете доверие к персоналу! Вызовите к себе и отчитайте.

— Предпочитаю критику гласную, — огрызался Рыбаш. — Сумел провиниться — умей и ответ держать.

Спорить с ним Степняку было трудно. Он и сам считал, что откровенный и немедленный «разнос» действеннее любого выговора в приказе. Но число обиженных Рыбашом так быстро росло, что и Степняк начинал беспокоиться. К тому же некоторые с удовольствием раздували обиды. К числу этих некоторых принадлежал Окунь. На утренних пятиминутках Рыбаш и он вечно спорили; и так как Окунь был куда хитрее Рыбаша, то ему нередко удавалось оставлять за собой последнее слово. При этом Окунь добродушно ухмылялся, а Рыбаш злился так откровенно, что Мезенцев обычно ронял что-нибудь вроде: «Поменьше, поменьше темперамента!» или: «Ну и горячка же вы, уважаемый коллега!» И от этих мимоходом брошенных реплик Рыбаш совершенно терял самообладание.

Очередная стычка Рыбаша с Окунем произошла в отделении, во время обхода. Обход уже заканчивался, но у дверей последней палаты молоденькая сестричка вполголоса тревожно доложила, что у больного Клюшкина поднялась температура.

Клюшкин, пожилой человек с усталым, морщинистым лицом, работал носильщиком на вокзале. «Схватило» его, как он объяснял, прямо на платформе, когда он втаскивал чьи-то чемоданы в вагон. На багажной тележке товарищи отвезли его в привокзальный медпункт, а оттуда скорая помощь доставила Клюшкина в больницу. Все это было пять дней назад.

Дежурил Егор Иванович. Случай, по его словам, был классическим: он собственноручно вырезал Клюшкину воспалившийся аппендикс и заверил больного, что недельки через три тот снова сможет таскать чемоданы. Четыре дня все шло благополучно, операция принадлежала к числу тех, которые доверяют начинающим хирургам, и у Рыбаша не было никаких оснований особо интересоваться Клюшкиным. И вдруг — скачок температуры…

— Сколько? — спросил Окунь.

— Тридцать семь и шесть.

Егор Иванович пренебрежительно пожал плечами:

— Ну, это еще не температура.

Рыбаш ничего не сказал, но, обойдя палату, задержался возле кровати Клюшкина и стал расспрашивать, как он спал, что ел, что его беспокоит.

Клюшкин с виноватым видом признался, что аппетита у него вообще нет, а спал сегодня плохо — всю ночь болела рана.

— Привередничаешь, братец, — снисходительно успокоил Егор Иванович. — Ссадина и та болит, а тебе как-никак брюхо резали.

— Так ведь я ничего, не жалуюсь, вон товарищ доктор спрашивает…

— Ну и молодец, что не жалуешься! — Окунь, положив свои толстые пальцы на запястье больного и глядя в потолок, несколько секунд молча шевелил губами — считал пульс. — Частит маленько… Простыл небось?

— Откуда же простыл? — недоуменно спросил Клюшкин.

— Простыл, простыл! Вот и в нос разговариваешь… Надо ему пенициллинчик назначить, — Егор Иванович вопросительно обернулся к Рыбашу.

Тот, не отвечая на его взгляд, распорядился:

— Клюшкина в перевязочную.

Егор Иванович надулся. Рыбаш, не обращая на него внимания, мягко сказал встревоженному Клюшкину:

— Сейчас посмотрим вас и решим, что назначить.

Санитарка побежала за каталкой, а врачи, сестры и всегда присутствующие при обходе стажеры вышли в коридор. Окунь, догоняя быстро шагающего Рыбаша, обиженно начал:

— Андрей Захарович, Клюшкин — мой больной, и я не вижу причин для вашего вмешательства…

— А я вижу, — останавливаясь, резко ответил Рыбаш. — У соперированного больного на пятый день после аппендоэктомии повышается температура, а хирург, даже не проверив состояние раны, объявляет: «Простуда!» Это же знахарство какое-то, а не…

Окунь, все больше надуваясь, перебил:

— Я попросил бы…

Но Рыбаша уже занесло. Не замечая испуганных и любопытных взглядов окружающих, он сдавленным голосом продолжал:

— И запомните: тыканье больных запрещается! На каком основании вы называете Клюшкина на «ты»? Где вы с ним на брудершафт пили?!

— Но помилуйте — больной рад-радехонек, когда с ним по-свойски… — попытался улыбнуться Окунь.

Рыбаш махнул рукой. Мимо них на каталке провезли Клюшкина.

В перевязочной, едва отлепили наклейку, закрывавшую рану, обнаружился инфильтрат.

— Ясно? — спросил Рыбаш, показывая глазами на уплотнение вокруг шва.

Окунь пожал плечами:

— Обычная вещь.

Стажеры, заглядывая через плечи друг друга, перешептывались.

— Обычная? — Рыбаш осторожно, чтобы не повредить шов, слегка развел края раны.

Клюшкин беспокойно задергался и замычал.

— Всё, всё, дружище! — успокоил его Рыбаш и повернулся к побагровевшему Егору Ивановичу: — Теперь видите?

Из разведенных краев раны выступали капельки гноя и крови.

— Можно понимать и так и этак, — неопределенно сказал Окунь.

— Понимать можно только так! — Обернувшись к сестре, Рыбаш сделал необходимые назначения и вышел из перевязочной.

Окунь понуро поплелся за ним, его толстые, дряблые щеки обиженно вздрагивали.

— Андрей Захарович, я все-таки хотел бы объясниться, — начал он, переступая порог кабинетика Рыбаша и плотно прикрыв за собою дверь. — Если, по-вашему, я допустил ошибку, то разве нельзя поговорить спокойно, с глазу на глаз, не вынося, как говорится, сора из избы?

— В хирургии, как вам известно, сор ведет к катастрофам! — хмуро сказал Рыбаш.

— Надо же все-таки считаться с самолюбием своих товарищей! — возразил Окунь.

«Опять это проклятое раздутое самолюбие», — устало подумал Рыбаш. Ему до тошноты надоели обиды сестер, санитарок, того же Окуня, которые, казалось, только и размышляли, как бы не пострадало их драгоценное самолюбие, когда рядом мучились, замирали от смертельного страха и страдали настоящим страданием больные люди. Потом ему пришло в голову, что он никогда спокойно, без раздражения, не высказывал своих требований к тем, кто носит белые халаты. Сочувствовать больному! Всегда ставить себя на его место, ощущать его боль, страх, горькую и даже унизительную зависимость от окружающих здоровых людей! Самоотверженность — вот что необходимо любому врачу, любой санитарке. Самоотверженность и добросердечность, помноженные на знания, на умелость, на ловкость…

— Егор Иванович, — почти задушевно сказал он, — разве наше самолюбие… нет, разве наша честь не в том, чтобы лечить и вылечивать? Вы же опытный, старый врач (Рыбаш не заметил, что при слове «старый» Егор Иванович тяжело задышал), вы же знаете, как опасны в нашем деле небрежность, рассеянность, неточность! Люди доверяют нам свою жизнь. Так неужели личное самолюбие какого-нибудь Рыбаша или самого Мезенцева выше, важнее человеколюбия?

Рыбаш говорил и чуточку стыдился того, что произносит вслух самые сокровенные свои мысли. Но ему так хотелось, чтобы этот немолодой человек с водянистыми глазами на бабьем лице встал, протянул руку и сказал что-нибудь вроде: «Вы правы, прекратим наши дурацкие споры и будем…»

Однако Окунь сказал совсем другое:

— Извините, Андрей Захарович, но ваши разговорчики о человеколюбии ничего общего не имеют с нашим здоровым, советским гуманизмом. Я лично, знаете, никогда не слышал подобных рассуждений…

Рыбаш отшатнулся. А Окунь, с тайным злорадством подметив это, победоносно заключил:

— Кстати, очень рекомендую посетить сегодняшнее партсобрание. Поскольку оно открытое, вы там сможете изложить ваши идейки. А мы, если понадобится, вас поправим. Так-то!

Он уже сделал шаг к двери, полагая, что «последнее слово» осталось за ним, и был озадачен неожиданным смешком, раздавшимся за его спиной.

— Крайне благодарен! — шутовски раскланялся Рыбаш. — А пока прошу заняться Клюшкиным безотносительно к вашим представлениям о гуманизме. И смотрите, — угрожающе напомнил он, — чтобы без всяких простуд!

Окунь понял, почему Рыбаш благодарил за приглашение, только вечером. Партийное собрание, о котором он говорил, было назначено на восемь часов.

В пять минут девятого Лознякова появилась за составленными вместе двумя обеденными столиками, покрытыми куском кумача.

— Товарищи, начинаем! — Юлия Даниловна оглядела собравшихся.

Ярко горели все лампы, освещая выстроенные рядами плетеные стулья, про которые в день открытия больницы председатель райисполкома сказал, что они, пожалуй, слишком нарядны. В передних рядах то тут, то там зияли плешины: люди предпочитали устраиваться поближе к выходу, чтобы иметь возможность уйти незаметно. «Детские уловки… А вот не уйдут, не захочется!» — озорно подумала Лознякова и легонько постучала карандашом по графину с водой, стоявшему перед нею.

— Начинаем, товарищи! — повторила она. — Президиум выбирать не будем. И доклада тоже не будет. Попробуем просто, по душам, поговорить о нашем призвании и долге… А так как труднее всего выступать первым, мы условились с доктором Рыбашом, что для затравки он выскажет свои соображения. Андрей Захарович, идите сюда!

У Юлии Даниловны был дар всегда и во всех обстоятельствах держаться естественно. И сейчас та непринужденность, с какой она окликнула Рыбаша, сразу превратила официальное собрание в дружескую встречу людей, занятых одним делом. По рядам зашелестел говорок. Лознякова поймала несколько одобрительных улыбок.

Рыбаш поднялся в дальнем углу столовой. Он забрался туда вместе с Марленой, не подумав, очевидно, что ему надо сесть поближе. Теперь приходилось пробираться по стенке, к которой были сдвинуты обеденные столики.

Скрипнула дверь, и в образовавшуюся щель стали протискиваться студенты-стажеры. Сзади мест не оказалось, и они, несколько смущенные, гуськом потянулись по узкому проходу к передним рядам. За ними шел старик Бангель, привычно утирая платком свою ярко-розовую лысину. За Бангелем торжественно проследовала сестра Зоя Богдановна. На лице ее было написано: «Я готова вам сделать одолжение и послушать, как вы здесь будете переливать из пустого в порожнее!» Она уселась рядом с Анной Витальевной Седловец, для чего той пришлось снять со стула знакомую всей больнице хозяйственную сумку.

Затем, высоко держа седую голову, на пороге возник профессор Мезенцев. Приложив левую руку к груди, он чуть-чуть склонился всем корпусом, прося извинить его за опоздание. Юлия Даниловна оживленно помахала ему, приглашая пройти вперед. У дверей задвигали стульями, пропуская Фэфэ. Мезенцев шел неторопливо, кивая налево и направо и слегка улыбаясь. «Не идет, а шествует!» — вдруг подумал Степняк, искоса поглядывая на приближавшуюся к нему высокую и худую фигуру.

Дверь снова скрипнула. Лознякова на листочке, лежавшем возле нее, записала: «Смазать дверь в столовой» и, кинув взгляд на вошедшего, почти механически поставила птичку против фамилии Окуня в списке коммунистов. Егор Иванович был без халата, в хорошем просторном костюме.

Набычив голову и приговаривая: «Позвольте! Позвольте!», он решительно двигался к первому ряду. Одна из молоденьких сестричек его отделения по еще не выветрившейся школьной привычке встала, уступая ему место. «Сидите, голубушка!» — милостиво разрешил Окунь, выискивая местечко поближе к Степняку и Мезенцеву. Удобно расположившись, он поднял наконец голову, и на самодовольном лице его тотчас отразилась полнейшая растерянность. Лознякова с любопытством отметила, что Егор Иванович смотрит на стоящего возле ее кумачового столика Рыбаша. Тот ответил мимолетной язвительной усмешечкой и, тотчас повернувшись к Юлии Даниловне, громко спросил:

— Теперь, полагаю, можно начинать?

Она кивнула, размышляя о том, что это подчеркнутое «теперь» имеет какое-то отношение и к оторопелому виду Окуня и к той язвительной усмешке, которая не могла быть случайной.

Рыбаш начал с вопроса, кто из собравшихся медиков сам подвергался операции или хотя бы просто лежал в больнице. В рядах заулыбались, переговариваясь. Рыбаш протянул вперед энергичную крепкую руку:

— Нет, нет, не смейтесь, я не оговорился! Я хочу знать, кто из вас, товарищи, хоть раз был на положении больного. Такого больного, у которого, как у арестанта, сразу же отобрали обувь, которому не выдали халата и который — вчера еще совершенно свободный, взрослый, самостоятельный человек — за несколько минут оказывается в полном подчинении у целой армии незнакомых людей в белых халатах!

По столовой опять прокатился шумок, и Юлия Даниловна подумала, что шумок этот явно сочувственный. Рыбаш начал хорошо, сразу взял за живое.

Говорил он очень просто и об очень, казалось бы, простых вещах. На самом деле то, что он говорил, затрагивало тонкую и сложную сферу человеческих чувств. Страх. Боль. Стыдливость. Надежда. Болезненная подозрительность (больному всегда кажется, что от него скрывают страшную правду). Болезненная обидчивость (так легко обидеть больного человека). Болезненная потребность в утешении (вокруг всё чужое и все чужие).

Он приводил примеры из своего врачебного опыта. Он рассказал, как впервые понял психологию больного, когда лет десять назад ему самому делали операцию аппендицита.

— Понимаете, — посмеиваясь, говорил он, — лежу на операционном столе у себя в больнице. Оперирует лучший врач и хороший товарищ. Сам знаю наизусть, как и что он будет делать. Операция, считается, ерундовая. А сердце в пятки уходит. Обезболивание местное. Отгородили марлей. А я гляжу в купол бестеневой лампы и все вижу. Боли нет. А у меня каждый паршивый нервишко до того напряжен, что впору завыть. Потом и впрямь начало побаливать. В общем, даже терпимо, но от ожидания — нестерпимо. Говорю приятелю, тому, который оперирует: «Сашка, черт, больно, подбавь раствора». А он знай себе копается у меня в брюхе, да еще подсмеивается: «Ничего не больно, терпи!» Я чуть не реву: «Жалко тебе, что ли?» А он: «Ладно, не болтай, мешаешь!» Он меня режет, а я же ему, видите ли, мешаю!

Лознякова глядит на собравшихся. Опять смешок, но очень доброжелательный. Видимо, многие прикидывают на самих себя. Очень хорошо. Только Окунь почему-то хмурится. Может быть, и он вот так же, оперируя, отвечает больным: «Не болтайте, мешаете»?

Рыбаш говорит уже минут пятнадцать, не меньше, а слушают его отлично. Он давно перешел от воспоминаний к основной теме — призвание и долг.

— Человеку с холодным сердцем нечего делать в медицине, — сурово объявляет он. — Человеку, который, надевая халат, не умеет отказаться от своих домашних мыслишек, от мелочного самолюбия, от вздорной обидчивости, никогда не стать медиком. Самоотверженность и любовь к больному — вот фундамент нашей профессии. Проверьте себя — способны ли вы любить больного. И тогда знания, опыт, неустанное совершенствование помогут вам творить чудеса.

Еще пока Рыбаш говорил, по рукам поплыли записочки к Лозняковой — просят дать слово. Она глазами разыскивает в рядах тех, кто хочет выступить, и кивает им. Ох, до чего же правильно было, что она уговорила Рыбаша выступить первым, для затравки! А ведь подсказала Марлена. Смущаясь и краснея, посоветовала: «Не надо настоящего докладчика, попросите Андрея. У него есть что сказать, но сам он нипочем не предложит! И ни в коем случае не обмолвитесь, что мы с вами об этом разговаривали!» Ну, ясно — молодожены, еще и боятся и стыдятся полной открытости сердец. Еще у каждого свои маленькие секреты, своя — запретная для другого — зона чувств… Лознякова тихонько вздыхает: запретные зоны чувств бывают и не у молодоженов!

После Рыбаша к покрытому кумачом столику выходят многие. Гонтарь, заикаясь, говорит о том, как увлекает его работа над проблемами злокачественных опухолей и как хирургия стала главной страстью его жизни. Обычно молчаливый и замкнутый Крутых доверчиво рассказывает о своем жизненном пути. Родился и жил в сибирской деревне. Мальчишкой хотел стать трактористом, машинистом паровоза, летчиком, мечтал о мотоцикле. Рос без отца. Мать делала всю мужскую работу. Однажды отправилась в лес, в тайгу, за дровами. А принесли ее на следующий день — соскользнул топор, поранил ногу. Никто не чаял, что поправится. Повезли за сорок километров в город, в больницу. Через три месяца вернулась — только шрам остался. Самому Крутых было тогда двенадцать лет. И сразу пошли прахом все мальчишеские мечты о тракторах, паровозах и самолетах. Только хирургия! Так вот и стал врачом. И всегда помнит рассказы матери — о добрых и недобрых врачах, о ласковых и сердитых нянечках, о потрясшей ее воображение больничной жизни.

— У нас в деревне, — сказал Крутых, — старики считали больницу преддверием кладбища. О больнице и о тюрьме говорили с одинаковым ужасом. Все теперь знают: медпомощь бесплатная, заболел — не страшись, будут лечить. А одного бесплатного лечения мало, надо еще и доброе лечение.

После Крутых к столику протиснулась чернявая сестра Лизочка и, помянув Груздеву, едва не отравившую больную нашатырем, стала рассказывать, как трудно и горько видеть беспомощных больных, если не умеешь им помочь. Смысл ее сбивчивого, но горячего выступления сводился к тому, что сестрам часто не хватает знаний и что хорошо бы устраивать для них какие-нибудь семинары, потому что «по книжкам повышать квалификацию трудно». Санитарка Шурочка из второй хирургии наивно призналась, что сначала до ужаса боялась работать в операционной, а теперь убедилась, что люди после операций выздоравливают, полюбила свое дело и надеется когда-нибудь стать операционной сестрой, поскольку у нее «перед глазами такой пример, как Мария Александровна Гурьева».

Многие в своих выступлениях путали призвание и поведение возле постели больного, но все разговаривали увлеченно и откровенно. Юлия Даниловна кинула Мезенцеву записочку, скатанную в тугой шарик. Он поймал, неторопливо развернул, увидел два слова: «Хотите выступить?», с улыбкой отрицательно покачал головой: дескать, и без меня хватит.

Окунь громко сказал:

— Прошу слова.

— Хорошо. В порядке очереди, — ответила Лознякова и на том же листочке, где записала себе для памяти: «Смазать дверь», черкнула внизу «Окунь».

Марлена выступать не собиралась. Утром, в отделении, отшучивалась:

— От нашей семьи уже есть представитель. Какой у меня опыт, чтоб выступать?

И вдруг послала записочку: «Дайте слово. Ступина».

Сейчас, волнуясь и чаще, чем нужно, встряхивая своими рыжими кудрями, она добросовестно рассказала о размышлениях в новогоднюю ночь возле кровати инженера Фельзе.

— Я поняла, товарищи, что лечить больного, даже очень хорошо лечить — недостаточно. Вот недавно был случай… Одна сердечница у нас в отделении уже совсем поправлялась, и вдруг — ухудшение.

— Ваша больная? — с ударением на слове «ваша» перебил Бангель и белоснежным платком вытер розовую лысину.

— Нет, почему моя? Просто больная… А сестра мне говорит: «Капризничает весь день. Жалуется, что какой-то воробей стучит к ней в окно». Я пошла к больной. Лежит она действительно у окна. Присела около нее, разговариваю о том о сем — вдруг слышу: тук-тук, тук-тук! Взглянула — в самом деле воробей. Такой нахальный, прямо по стеклу стучит. А больная чуть не плачет: «Это он по мою душу приходит!» Чепуха, конечно, но если ей кажется?

— И вы полезли гонять этого воробья? — насмешливо подала реплику Анна Витальевна Седловец.

— Нет, лезть не пришлось, — быстро ответила Марлена. — А понадобилось — так, возможно, и полезла бы! Но я догадалась, что предыдущая больная, наверно, подкармливала воробья крошками, вот он и привык. Павловские рефлексы! Вышла в коридор, вижу — рядом с той палатой есть окно с форточкой. Раскрошила булку и высыпала через форточку на наружный подоконник. И договорилась с Журбалиевой — она после меня дежурит, — что она назавтра то же сделает. Вообразите — помогло! А больная как радовалась…

Ступиной неожиданно захлопали. Она смутилась и быстро пошла на свое место.

Последним выступал Окунь. После того как он попросил дать ему слово, все видели, что он уже никого не слушает, а торопливо исписывает страничку за страничкой в блокноте. Он так увлекся этими записями, что Лозняковой пришлось его дважды окликнуть:

— Егор Иванович, ваше слово.

У кумачового столика он долго пристраивался, положив перед собой блокнот и то надевая, то снимая очки. Без очков он не мог разобрать своих записей — мешала дальнозоркость. В очках он не видел зала, а хотелось видеть. Рыбаш не стерпел, крикнул:

— Да что вы словечко боитесь без бумажки произнести? Не смущайтесь, в случае чего поправим!

Окунь сделал вид, что не слышит, и наконец заговорил.

Он длинно, путано распространялся о высоком гуманизме советской медицины, о различии между врачами советскими и врачами в странах капиталистических. Все устали, поднялся легкий шумок. Юлия Даниловна, украдкой взглянув на часы, постучала карандашом о графин. Окунь даже не оглянулся. Он продолжал все так же многословно и назидательно рассуждать об авторитете и долге советских медиков. Смуглый, нетерпеливый Григорьян крикнул с места:

— Тэория хараша, гдэ практика?

Все притихли, думая, что Окунь обидится, но он снисходительно покачал головой: «Молодость, молодость!» — и очень ловко вдруг перешел к примерам. Впрочем, фамилий он не называл, только несколько раз повторял «всеми уважаемый профессор Мезенцев» или «наш замечательный учитель Федор Федорович», и выходило, что единственным медицинским авторитетом, хранителем высоких догм врачебного долга является именно Фэфэ. Сам Мезенцев при этом слегка морщился или укоризненно помахивал рукой, но Окунь искусно притворялся, что не замечает этого, и упрямо продолжал свое.

— Мы каждый день можем видеть великолепные примеры того, как должен вести себя хирург у операционного стола! — говорил он. — Кто станет отрицать, что уважаемый Федор Федорович сохраняет поразительное присутствие духа и непременную учтивость в самые трудные минуты? Разве когда-нибудь он позволил себе не то что резкое, но лишнее слово в адрес ассистента, сестры, даже санитарки? Я получаю эстетическое наслаждение, если мне удается присутствовать при операции, которую делает наш дорогой учитель! А между тем врачи куда менее заслуженные, чем Федор Федорович, допускают грубое покрикивание, нелитературные выражения вроде: «Ну что вы там копаетесь?» и даже, так сказать, физические методы воздействия на персонал…

Окунь вздохнул и с мелодраматическими паузами сообщил:

— Я сам видел, товарищи, как один хирург толкнул… да, да, представьте, толкнул!.. сестру, когда она на какие-то секунды замешкалась, подавая ему пеан…

— Так, может, от сэкунды жизнь зависела? — крикнул Григорьян.

Окунь даже не поднял глаз от своего блокнота:

— Возьмем другой случай…

Он говорил долго, хотя Лознякова уже довольно звонко постукивала карандашом по графину и напоминала: «Регламент! Регламент!»

Закончил Окунь эффектно:

— Будем же совершенствоваться, товарищи, будем ежедневно, ежечасно пользоваться великой сокровищницей опыта нашего бесценного профессора Мезенцева.

Выступление его всех утомило, и Юлия Даниловна не без удовольствия закрыла собрание.

Последними из столовой уходили Степняк и она. Степняк, почему-то считавший, что собрание не удастся, был в отличном настроении. Он многое записывал себе для памяти, и хотя сам не выступал, чувствовал себя так, словно выговорился от души.

Лознякова на прощание лукаво спросила его:

— Ну что, очень скучали?

— Вы умница! — не совсем последовательно ответил он и крепко тряхнул ей руку.

3

Собрание затянулось дольше, чем Степняк ожидал, и теперь он спешил к себе в кабинет, чтобы позвонить домой. Но Нади дома не оказалось. Неонила Кузьминична сказала, что Петушок спит, Варвара Семеновна на дежурстве, а Надя ушла в кино с Маечкой. Получалось, что торопиться домой ни к чему, и Степняк решил воспользоваться случаем — обойти больницу в тот час, когда его не ждут. Не то чтобы он страдал пристрастием к начальственным налетам, но внезапная проверка всегда наводила его на какие-нибудь интересные мысли. Выкурив папиросу, он провел расческой по своей очень густой и уже порядком седой шевелюре и не спеша отправился в обход.

В терапевтическом отделении стояла спокойная тишина. Нинель Журбалиева при появлении Степняка в ординаторской с удивлением поднялась из-за стола.

На столе, рядом с горкой мятных леденцов, лежала стопка исписанной бумаги, и Нинель, не завинчивая, положила сверху вечную ручку, которой, видимо, правила написанное.

— Диссертация? — кивнув на рукопись, спросил Степняк.

— Первые попытки.

— А какая тема?

Нинель легонько вздохнула:

— Трудная. О влиянии нервного фактора на состояние больного при язвенной болезни.

Степняк присел на диван.

— Это очень интересно, — искренне сказал он, — а мы, сдается мне, придаем нервному фактору недостаточное значение. В молодости, когда я только кончал институт, мне попалась статья профессора Быховского о значении психологического момента в хирургии. В хирургии, заметьте!

— И что же? — Нинель с любопытством глядела на Степняка.

— Теперь все, о чем там говорилось, общеизвестные истины. Но в тысяча девятьсот двадцать втором году, когда Быховский в весьма ученой аудитории делал доклад на эту тему, один из его оппонентов, профессор, заявил, что ожидал сообщения о переживаниях хирурга, а не больного… Звучит анекдотично, а?

Нинель задумчиво покачала головой:

— Мне кажется, и теперь случается…

Она принялась рассказывать о своих наблюдениях, перелистала рукопись, прочла вслух несколько строк и вдруг рассмеялась:

— Со мной нельзя разговаривать на эту тему. Я — одержимая. А вы, вероятно, зашли по делу?

— Никакого дела, просто решил пройтись по больнице. Только что кончилось партсобрание. Вы не были?

— Как же я могла отлучиться с дежурства?

— Извините. Было интересно, и я подумал…

— Мне завтра расскажут Гонтарь или Ступина. Проводить вас по отделению?

— Ни в коем случае!

Степняк прошел коридор терапии, заглядывая в приоткрытые двери палат, и спустился по лестнице на следующий этаж. Отсюда начиналась вторая хирургия. Ординаторская помещалась в другом конце коридора. Он увидел вдали освещенный наклоненной лампой столик дежурной сестры; сестра и санитарка стояли возле этого столика и о чем-то вполголоса совещались. Степняка они не заметили. Зато Степняк, заглянувший в приоткрытую дверь ближайшей палаты, заметил такой непорядок, что даже замер на пороге. Палата была на четверых, но в палате находилось пятеро. Четверо, как и полагалось им, лежали в своих кроватях, а пятая, женщина в белом халате, неловко изогнувшись на двух составленных вместе табуретках, пристроилась возле первой от входа койки и мирно посапывала, опустив голову на ту же подушку, на которой покоилась голова больного.

Ошеломленный Степняк несколько секунд не двигался. Индивидуальный сестринский пост у тяжелобольного?.. Бывает! Но какая сестра осмелилась так бессовестно нарушать самые основные правила пребывания на посту! Он широко распахнул дверь, и свет из коридора упал на лицо спящей. Не открывая глаз, женщина поднесла руку к лицу и беспокойно шевельнулась.

Степняку было достаточно сделать шаг, чтобы дотронуться до ее плеча. Он осторожно нагнулся и подергал женщину за полу халата. Очнувшись, она быстро села, привычным движением заправляя волосы под белую шапочку.

Все четверо больных продолжали безмятежно спать.

Отступая в коридор, Степняк знаком приказал женщине следовать за ним. Вздохнув, она подчинилась. Вдали, у столика, не было никого. Очевидно, сестра и санитарка ушли в палаты.

Все так же молча, стараясь подавить охвативший его гнев, Степняк шагнул к лестничной площадке. Там по крайней мере можно разговаривать — никого не разбудишь.

— Вы сестра или… — грубо начал он и запнулся.

Женщина была ему совершенно не знакома, а он знал если не по именам, то в лицо решительно всех сотрудников.

— Сестра, сестра, — охотно и даже с некоторым облегчением подтвердила она.

— Сестра, сестра! — раздраженно повторил Степняк. — А я вам скажу, что никакая вы не сестра, если могли так безобразно вести себя на дежурстве у больного! И кто, собственно, вас принимал на работу?

Женщина замялась:

— Видите ли, доктор…

— Ничего не вижу, кроме беспримерной наглости.

— Товарищ доктор, тут недоразумение…

Степняк окончательно разбушевался:

— Недоразумение? Может быть, вы будете отрицать, что спали?! Я еще кое-как представляю себе, что человека сморило, глубокой ночью человек задремал, но улечься на подушку больного?! Нет, честное слово, за четверть века ничего похожего не видел!.. Можете считать себя уволенной.

— Товарищ доктор, но я же у вас не работаю…

— Еще не легче! Промышляете, так сказать, в чужих больницах?

В полном негодовании он уставился на женщину. Дикая история! Куда смотрит Рыбаш? Надо сейчас же написать приказ и завтра на утренней пятиминутке… Ну вот! Теперь она, кажется, собирается реветь.

Женщина нервно свертывала в комочек маленький носовой платок.

— Вы главный врач? — неожиданно спросила она.

— Главный или неглавный, вас это не касается.

— Касается, — возразила женщина. — Если вы главврач, я расскажу все начистоту.

Неслыханно! Она еще ставит условия!

— Главврач. Рассказывайте!

Она помолчала, обдумывая, с чего начать.

— Понимаете, это мой сын…

— Кто ваш сын?

— Ну, тот мальчик, около которого я заснула.

— Какой мальчик?

— Господи, да сын же… мой сын. Костик. Ему доктор Рыбаш вчера снял ноготь с большого пальца на правой ноге. Костику второй раз снимают ноготь. Первый раз снимали год назад, в Лопасне. А теперь опять нагноение. Целый месяц не проходит. Костик очень терпеливый, но я же вижу — мается. Стал ногу кривить. Я рассказала Машеньке…

— Какая еще Машенька?

Честное слово, с этими женщинами можно сойти с ума! Сын Костик… Рыбаш… Машенька…

— Да Гурьева же, ваша операционная сестра. Мы с Костиком у них Новый год встречали. Я и рассказала ей про ноготь, а она говорит: «Чем в лопасненскую поликлинику ездить, лучше показать хорошему врачу в Москве. У нас, говорит, есть такой хирург Рыбаш… Уж он сделает, так сделает! Я, говорит, его попрошу». Вот вчера доктор Рыбаш и сделал… Он, оказывается, не весь ноготь снял, только часть. И шов наложил. Я сегодня приехала проведать Костика, а на обратный поезд не успела. Теперь только в полшестого утра будет — у нас поезда редко. Хотела пойти к Машеньке, но мне сказали, что она на партсобрании. А больше идти некуда. Дай, думаю, посижу у Костика в палате, пока Маша освободится. Но знаете, тишина, полутьма, все спят, а я такая усталая. И переволновалась… Не заметила, как сама заснула.

Выражение детской виноватости появилось на ее открытом и милом лице.

— Ну и проспали свою Машеньку! — все еще сердито сказал Степняк. — А зачем вы сестрой вырядились?

Женщина недоуменно поглядела на него.

— Так я же действительно сестра. Диетическая сестра в санатории… — она назвала известный подмосковный санаторий. — А халат… Это я действительно нарочно в своем халате приехала, чтобы не ждать в очереди. Но у вас, оказывается, ни очередей, ни халатов…

Она удивленно развела руками. Платок, свернутый в тугой комочек, выскользнул из ее пальцев. Оба одновременно нагнулись.

— Диетсестра? — выпрямляясь и подавая платок, задумчиво повторил Степняк. — Интересно! Ну-ка, пойдемте ко мне в кабинет.

Женщина неуверенно шагнула за ним. Еще на лестнице Степняк успел выяснить, что Костик чувствует себя отлично, что женщину зовут Ольгой Викторовной Кругловой и что Костик ее единственный сын.

В кабинете Степняк вдруг сообразил, что она, вероятно, целый день не ела.

— Вы когда выехали из Лопасни?

— В два часа дня. Другого поезда нет, а ехать до Москвы два часа. Да еще от санатория до Лопасни час на автобусе. И знаете, как бестолково устроено! Автобусное расписание не совпадает с железнодорожным. Так что пришлось на весь день отпрашиваться, с самого утра. Главное — обратный поезд в восемнадцать тридцать. А я к Костику попала только около пяти. Ну и… не успела.

Она рассказывала старательно и подробно, чтобы Степняк понял, почему она очутилась в неурочное время в больнице.

— Ясно… — Степняк усадил Круглову в кресло и поднял трубку внутреннего телефона. — Узнайте там, не осталось ли чего от ужина. Пусть принесут ко мне в кабинет.

Вспыхнув так же, как на лестничной площадке, когда он оскорбительно спросил ее: «Промышляете в чужих больницах?», Круглова замотала головой:

— Вы для меня? Совершенно напрасно! Я привезла бутерброды, и кусок пирога, и яблоки…

— И все это отдали своему Костику, — усмехаясь, сказал Степняк. — Я же понимаю, что после санаторного питания больничное ему не понравилось… Вы живете при санатории?

Она кивнула.

— А где учится ваш Костя?

Круглова заметно помрачнела.

— Учился в сельской школе — это недалеко, километра полтора. Но там семилетка, а он уже в восьмом. Теперь ездит автобусом в Лопасню. Утром-то еще ничего, автобус уходит от нас без четверти семь, так что успевает как раз к началу занятий. А обратно, когда шесть уроков, просто беда. То заночует у кого-нибудь из лопасненских ребят, то удерет с шестого урока… И сколько времени теряет — ужас!

Было видно, что для Кругловой это очень больной вопрос.

Принесли ужин — две остывшие картофельные котлеты с грибным соусом и стакан бледно-розового киселя. Санитарка долго переставляла тарелки с котлетами и с хлебом.

— Больше ничего нет? — нетерпеливо спросил Степняк.

— Еще винегретик был, да не осталось. Вы же, Илья Васильевич, никогда не ужинаете… — санитарка обиженно поджала тубы, искоса поглядывая на Круглову.

— Ну, правильно… Спасибо.

Он дождался, пока санитарка закроет дверь, повернулся к Кругловой:

— Угощение не богатое, но все-таки поешьте. До вашего поезда ничего другого не достанете.

Круглова поежилась:

— Право же…

— Ешьте, ешьте… — рассеянно повторил Степняк и зашагал по комнате.

— А вы?

— Слышали, что говорила санитарка? Я тут никогда не ужинаю.

— Дома вкуснее? — Круглова негромко рассмеялась; смех у нее был рассыпчатый, легкий и необидный.

Степняк только теперь как следует разглядел ее. Русые волосы, правильные черты лица, нос крупный, мягкий. Глаза горчичного цвета, смотрят ясно и прямо. Пожалуй, этот взгляд и придает всему лицу такое открытое, милое выражение. Славная женщина. А как он на нее накинулся там, на лестнице!

Она доела котлеты, выпила кисель и аккуратно собрала грязную посуду.

— Очень невкусно?

— Не очень вкусно, — улыбнувшись, поправила она. — Но ведь все перестоялось, остыло, что можно требовать?

— Бросьте! — Степняк закурил, присев на подоконник. — И требовать, и, главное, готовить из тех же продуктов можно лучше. У нас нет диетсестры. Давайте используем сегодняшнюю встречу… Переходите к нам, а?

Приглушенно ахнув, Круглова откинулась в кресле:

— Как это — переходите?

Степняк зажег погасшую папиросу.

— Что тут непонятного? Плюньте на свой санаторий и переходите работать к нам в больницу. Диетсестрой. Я не обещаю, что работать будет легче, но зато Костя ваш в смысле школы выиграет. Наверно, ведь нынче хуже учится, чем в прошлом году?

— Ох, да, да! — доверчиво откликнулась Круглова. — Пока был в сельской школе, я и забот не знала. Приносил четверки и пятерки. А теперь и тройка — радость. Я сначала думала, что требования выше. Но вижу — нет, просто устает от этой езды на автобусе, от раннего вставания, да и уроки готовить некогда.

— Еще бы! — Степняк слушал с искренним сочувствием, он думал о Петушке и о том, насколько легче живется Петушку, чем Косте Круглову.

— Я и сама понимаю, что придется расставаться с санаторием, а все тяну: жаль… — с той же задумчивой доверчивостью продолжала Круглова. — Когда-то из-за Костика пошла в санаторий… ну, чтобы лучше кормить, чтобы на воздухе рос. А теперь, видите, нужно снова менять жизнь. И опять для Костика. Так всегда бывает, правда?

Она явно не ждала ответа. Просто думала вслух.

— Почему вам не хочется уходить из санатория?

Вопрос прозвучал излишне резко, и Степняк тотчас пожалел об этом. Женщина, видимо, одинокая. Может быть, в санатории работает человек, который ей дорог. Но Круглова спокойно ответила:

— Почему? Да, наверно, потому, что привыкла. И немножко страшно: как это все будет на новом месте? Ну вот, вы сказали «переходите в больницу». А жить где?

— Жить? — Степняк прищурился. — Если вы не очень требовательны, жилье найдется. Подите сюда!

Он все сидел на подоконнике, докуривая папиросу. Круглова с детским любопытством посмотрела на руки Степняка, словно ожидая, что он, как фокусник, вытряхнет из рукава квартиру.

— Глядите! — Степняк показал на двухэтажный дом во дворе; в первом этаже окон не было, широкие, двустворчатые двери, обитые жестью, занимали почти весь фасад. Сбоку притулилась еще одна узенькая дверка с навесом. — Видите, гараж? А наверху будет общежитие для сестер. Не очень роскошное, но канализация, вода, электричество и газ проведены. И отопление. Через неделю закончим внутреннюю отделку.

Он рассказывал с нескрываемой гордостью. Общежитие было его детищем. Целый месяц он добивался в райисполкоме разрешения на то, чтобы второй, жилой, этаж гаража превратить в общежитие.

— Как же — с мальчиком… в общежитии? — запинаясь, спросила Круглова. — Все-таки ему уже пятнадцать. И он и девушки будут стесняться.

— Там четыре комнаты, каждая по восемнадцать — двадцать метров. И есть еще одна, маленькая, метров девять. Рядом с кухней. Я хотел в ней нечто вроде столовой устроить для всех, — Степняк тщательно и долго гасил окурок. — Но, если вы согласитесь пойти к нам, отдам эту девятиметровую вам с сыном.

— Отдельная комната? — недоверчиво переспросила Круглова.

— Я же сказал — отдельная! — Степняк нетерпеливо двинул плечом. — Дверь выходит в коридор. Есть окно. Ну, конечно, над гаражом жить не очень сладко — наши грузовики ходят во всякое время суток. То за продуктами, то еще за чем-нибудь. Но привыкнуть можно. В Москве — это неплохое жилье. А главное — школа рядом. Решайте.

Круглова молча глядела в окно на здание гаража. Подъехала машина. Водитель затормозил, выпрыгнул из кабины, было слышно, как хлопнула дверца. Потом распахнулись обитые жестью двери, водитель сел обратно в кабину, снова хлопнул дверцей, и машина, громко урча, въехала в гараж.

— Вот, сами видите, — сказал Степняк. — Конечно, это не ваш санаторий. И бензина тут больше, чем кислорода. Так что думайте. Только недолго!

Круглова медленно отошла от окна.

— Все это так неожиданно, даже голова заболела… Разве можно сразу решить?

Взглянув на часы, Степняк подумал, что уже скоро полночь, Надя, конечно, вернулась и сердится. Вслух он сказал:

— А я всегда решаю сразу. Начнешь советоваться — голова не только заболит, а закружится. Сколько людей, столько мнений.

Круглова опять принялась свертывать и развертывать платочек. Очевидно, это успокаивало ее. Молчание затягивалось.

— Ну вот что, — предложил Степняк, — мне пора идти, а вы оставайтесь тут, в кабинете. Можете взять сюда свое пальто. В шкафу есть подушка и одеяло. Прилягте и поспите. Я скажу, чтобы в четыре тридцать вас разбудили. А как вы доберетесь до вокзала?

— Доберусь.

— Только обещайте мне не заходить в палату.

Она кивнула:

— Обещаю.

— И уходя, оставьте на столе записочку: «Согласна». Или: «Да». Условились?

Она все еще молчала, склонив голову набок.

Илья Васильевич потоптался у двери; как всегда, если ему чего-нибудь хотелось, он не умел этого скрыть.

Круглова снова подошла к окну.

— А действительно через неделю будет готово? Нет, раньше чем через две недели меня не отпустят, — тихо сказала она. — Вдруг снимусь с места, порушу все, а въезжать некуда…

Степняк просиял:

— Значит, по рукам? — Он быстро пересек комнату и встал рядом с нею у окна. — Люблю решительных людей. А насчет комнаты — мое слово твердое. Можете у Машеньки спросить.

Она серьезно пожала протянутую руку и вдруг рассмеялась своим легким, рассыпчатым смехом:

— До чего удивительно! Час назад вы меня разорвать готовы были… «Считайте себя уволенной!» А теперь и правда сможете уволить.

— Нет, — сказал Степняк, — теперь не уволю.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Львовский пришел в партком, чтобы заплатить членские взносы, и застал там плачущую Юлию Даниловну. Она сидела на своем обычном месте за столом, откинувшись на спинку стула, и слезы, как дождевые капли, сползали из-под ее опущенных век.

Эти безмолвные слезы и лицо, словно пропитанное горечью, были совершенно несовместимы с привычной, ровной сдержанностью Лозняковой.

Она, видимо, не слышала шагов Львовского по коридору, не заметила, как открылась слабо притворенная дверь. Она, наверно, даже забыла, что сидит в парткоме, куда каждый может зайти.

Первым движением Львовского было закрыть дверь, Так — легче всего. И для нее, и для него самого. «Ничего не видел, ничего не знаю…» Но Львовский не любил легких путей. Поэтому он пересилил себя и остался стоять в дверях, ожидая, когда Юлия Даниловна шевельнется, поднимет глаза, почувствует его присутствие. Но она продолжала сидеть неподвижно, и Львовский, нарочито громко хлопнув дверью, вошел в комнату.

— Это я, — сказал он будничным голосом, — хочу заплатить январский взнос. Но вот вижу… В общем, я сейчас уйду. Только сначала скажите: что-нибудь с Сергеем Митрофановичем?

Отвернув лицо и роясь в сумочке, она отрицательно помотала головой.

— Тогда, значит, Кира?

Уже не таясь, она быстро и настороженно посмотрела на Львовского:

— Почему вы решили?

— Понял кое-что на новогоднем кинопросмотре…

Снова опустив глаза, она с удвоенным вниманием принялась рыться в сумочке.

— Вы зря ищете свой платок там, — Матвей Анисимович вытянул из-под небрежно свернутой газеты сиренево-желтый мокрый носовой платочек. — Вот он.

Лознякова слабо улыбнулась:

— А вы всегда все угадываете?

— К сожалению, не всегда. Но насчет Киры я догадался сразу, только не осмелился… В общем, надо было раньше поговорить. Можно сесть?

Она кивнула.

— Боюсь, никакой разговор не поможет.

Матвей Анисимович неторопливо расстегнул халат и вытащил из брючного кармана портсигар. Это был старый, видавший виды серебряный портсигар с рельефной лошадиной головой на крышке.

— Хотите закурить?

— Нет, у вас действительно дар ясновидения! Я же не курю.

— А сейчас хотите. — Матвей Анисимович щелкнул зажигалкой. Зажигалка тоже была старая, похожая на слоеный мармелад, из разноцветных пластинок плексигласа.

— Фронтовая? — спросила Лознякова.

— Фронтовая.

— У нас тоже были такие. А потом их почему-то перестали делать.

Неумело раскуривая папиросу, она старалась увести разговор в сторону, но Львовский не поддался.

— Юлечка Даниловна, почему у вас не ладится с Кирой?

— Если б я знала!

— А история ее вам известна?

— Конечно. Но она считает себя родной дочкой Сергея. Ей всегда говорили, что ее мать погибла на фронте.

Львовский, запрокинув голову и пуская в потолок облачка дыма, ответил не сразу.

— Вы думаете, она ревнует?

— Не знаю… Я ничего у нее не отняла! Наоборот, стараюсь дать ей как можно больше…

— А она?

— Она ничего не хочет брать. Ничего!

— Она это говорит?

— Она всячески показывает. И чем дальше, тем хуже.

— В каком смысле?

Юлия Даниловна принялась складывать разбросанные на столе бумажки.

— Понимаете, в отдельности, всё — мелочи. А вместе — невыносимо. Дошло до того, что я боюсь… не решаюсь пригласить к нам Степняка с женой, хотя Илья Васильевич раза два уже заговаривал о том, что пора устроить встречу старых фронтовиков. Еще подумает, что Сергей не хочет или зазнался… А я не решаюсь из-за Киры. Она может поставить всех в очень неловкое положение.

— Сергей Митрофанович знает?

У Лозняковой опять глаза наполнились слезами.

— От меня он ничего не знает. А сам многого не замечает. Знаете, как мужчины дома… — Она, вдруг усмехнулась сквозь слезы. — Жалуюсь мужчине на мужскую слепоту.

Матвей Анисимович невесело вздохнул:

— Какой я мужчина? Я — врач, товарищ, подруга… В общем, удобная жилетка, в которую можно выплакаться.

— Что я и делаю. — Юлия Даниловна убрала в ящик стола собранные бумажки и достала ведомость. — Ну, давайте получу взнос. А то вы домой опаздываете. За январь?

— Погодите минутку… — Львовский встал, прошелся по комнате.

За окном уже стемнело, он и в самом деле опаздывал. Но разве можно оставить все это так? Зачем тогда было начинать разговор?

Лознякова покачала головой:

— Бросьте, Матвей Анисимович, все равно ничего не придумаете. И вообще, вам хватает своих забот.

Львовский, не отвечая на ее слова, спросил:

— Вы сегодня дежурите?

— Нет.

— Сергей Митрофанович дома?

— Он придет часов в одиннадцать. Его пригласили на общегородской вечер строителей.

— А вы собираетесь домой?

Она опустила глаза:

— Попозже. Столько всяких дел…

— Избегаете оставаться наедине с Кирой?

Юлия Даниловна, хмурясь, пробовала на полях газеты перо. Перо капризничало.

— Вечно засыхают чернила… Давайте же партбилет. С какой суммы платите?

Львовский глуховато засмеялся.

— Меня этим не проймете, я бесчувственный. — Он вернулся от окна и сел, удобно облокотившись на стол. — Скажите лучше, как вы впервые пришли в дом Задорожного?

От удивления Лознякова положила ручку.

— Впервые? Самый-самый первый раз?

— Вот именно. Кира уже знала?

— Что мы поженимся? Да мы сами не подозревали об этом!

Львовский опять вынул портсигар и, уже не предлагая Юлии Даниловне, закурил новую папиросу.

— Слушайте, Юлечка Даниловна, мы с вами оба врачи и понимаем, как важен точный анамнез. Расскажите хоть разок о себе. Все расскажите. И поподробнее.

Она недовольно спросила:

— Зачем?

— Затем, что ум — хорошо, а два — лучше.

— Есть и другая пословица: «Чужую беду руками разведу, а свою…» В общем, Матвей Анисимович, если говорить правду — не выношу, когда мне сочувствуют.

Помимо воли Лозняковой, последние ее слова прозвучали вызывающе. Она украдкой глянула на Львовского: обиделся?

Но он добродушно поправил:

— Вы, должно быть, хотели сказать, что не любите соболезнований? Русский язык очень богат: сочувствие, сострадание, соболезнование — понятия как будто и однородные, а сколько в них оттенков…

— Ох, не знаю! — Юлия Даниловна заколебалась.

Конечно, если уж рассказывать кому-нибудь, то именно Львовскому: и умен, и сердечен, все поймет. Но она и в самом деле боялась сочувствия. Сочувствие расслабляет. Если человек ищет сочувствия, значит, он перестал надеяться на себя. Она слишком привыкла к той ровной сдержанности, которой давно, пятнадцать лет назад, еще в госпитале, отгородилась от всеобщего сочувствия. Она возненавидела сострадание, когда, очнувшись на госпитальной койке, по испуганно-жалостливым лицам сестер и нянечек, по чересчур бодрым интонациям врача поняла: случилось нечто непоправимое и ужасное. Она еще не знала — что. Она еще не успела разобраться, где страшнее боль — в замотанной бинтами голове или в ноге, которой почему-то было немыслимо пошевелить; еще путались мысли, еще ей казалось, что она слышит нарастающий и гнетущий свист мины — последнее сохранившееся в ее памяти воспоминание.

— Не знаю, не знаю, — беспомощно повторила Юлия Даниловна. — Человеческая жалость, вот это самое сострадание чуть не сгубили меня однажды… Еще бы немножко — и я бы поддалась… Повисла на этом крючочке: «Пожалейте, люди добрые, меня несчастную…» А сдашься — и кончено!

Она взмахнула рукой, словно отрезая что-то.

— Это правильно, — кивнул Львовский, — только не надо путать жалость и дружеское участие. А что было раньше? До того, как вас чуть не подцепили на крючок сострадания?

Раньше? Зачем он мучает ее, этот лысоватый, усталый, немолодой человек с мудрыми, все понимающими глазами?

Раньше было шесть месяцев фронтовой жизни, трудной, страшной, которую все равно никакими словами не расскажешь. И была та ночь, когда в медсанбате наступило затишье и она вылезла из землянки на воздух, чтобы встретить Женю Киреева, инструктора политотдела, еще утром ушедшего на передний край. В медсанбате и в политотделе все считали, что Жене крупно повезло: «Отхватил первую красотку дивизии!» А сама Юленька Лознякова считала, что повезло ей: Женя был веселый, ласковый и умный. За Юленькой всегда увивались самые лучшие мальчики — и в школе, и в институте, и даже тут, в дивизии, но такого, как Женя, она не встречала. За год до войны он окончил философское отделение Московского университета, хорошо знал языки и работал в ВОКСе. Он вообще очень много знал, этот неугомонный Женя. А сколько стихов помнил наизусть! И так читал их, что у слушателей подкатывал сладкий ком к горлу. Или вдруг примется рассказывать о том, что будет после войны. Рассказы получались разные — шутливые и серьезные, но в них непременно фигурировали все те, кто слушал. «Дожить еще надо!» — вздыхал кто-нибудь, и Женя подтверждал: «Надо! Обязательно надо!» А однажды кто-то сказал: «Ладно, а если изувечит?» Женя быстро повернулся: «Но Гитлера-то раздавим?» — «Ослепнешь — не увидишь! — сказал тот. — А то, например, тебе или вот Юленьке руки-ноги оторвет?» И тут Юля не выдержала, крикнула: «Если мне — застрелюсь!» А Женя очень тихо, сквозь зубы, сказал: «Не позволю!»

Вот таким был Женя. И этого Женю она и вышла встречать в ту ночь из землянки медсанбата. Стоял ноябрь, слякотный и бесснежный. Только по ночам бугристая, взрытая земля покрывалась ледяной коркой. Идти в полной тьме по этой обледенелой, лысой земле было трудно, но Юленька Лознякова пошла в ту сторону, где на линии горизонта мутно багровело небо переднего края. Она шла медленно, оскальзываясь, и вдруг ее остановил чей-то приглушенный, страдальческий голос: «Медсанбат… где тут медсанбат?» Она нагнулась — почти у самых ее ног мучительными рывками полз человек. «Кто это?» — «Раненый я… рядовой Тищенко… Сперва шел, ничего, да обессилел…» — «Инструктора Киреева не встречал?» Раненый не понял: «Санинструктор наш с утра убитый. Тяжелых-то сестры на плащ-палатках тянут, а я сам пошел… думал, ничего. Да вот обессилел…» Она хотела сказать, что поможет ему, дотащит, но вдруг услыхала нарастающий свист мины и, крикнув: «Лежи!», сама кинулась к солдату, споткнулась, упала на него, и на этом все кончилось.

— Где мой пистолет? — были первые слова, которые произнесла Лознякова, когда, очнувшись в госпитале, по лицам окружающих поняла всю меру своего несчастья.

Она еще не знала, что прошло больше недели с той ночи, которая казалась ей сегодняшней, не знала, что в ее собственном медсанбате старший хирург, ворчливый, вечно недовольный Григорий Ефимович, сам произвел ей ампутацию ступни и потом долго, громко ругался так, что даже привыкшие ко всему сестры не решались взглянуть друг на друга. Не знала, что на рассвете ее отправили самолетом в тыл и что лежит она в московском знаменитом госпитале. Не знала, наконец, самого для нее страшного — того, что Женя Киреев умер от ран на плащ-палатке, которую, плача, тащила сестра полевого медпункта. Умер в двухстах метрах от того места, где мина застигла Юленьку Лознякову.

— Где мой пистолет? — медленно, невнятно повторила она, пытаясь повернуться, засунуть под подушку руку и вновь теряя сознание от нестерпимой боли.

Потом был год госпитальной жизни. Год, в течение которого ей пришлось привыкать ко многому. К мысли, что она осталась жить. К мысли, что никогда больше она не увидит смеющегося Женю Киреева и не услышит его голоса: «Вот побьем Гитлера…» К мысли, что в свои двадцать четыре года она, «первая красотка дивизии», непоправимо изувечена и изуродована.

В день, когда вся страна ликовала, празднуя победу, к спинке ее постели впервые прислонили легкие отполированные костыли. Под ободряющими, дружелюбными, сочувственными взглядами врачей, сестер, соседок по палате она попробовала в этот день подняться с постели. Она храбро уперлась костылями в пол и встала. Костыли немилосердно врезались под мышками, кружилась голова, и даже здоровая нога, которой она коснулась пола, не подчинялась ей. Самым страшным было то, что она отчетливо чувствовала отчаянную, оглушающую, мутящую сознание боль в отрезанной ступне, такую боль, какой не испытывала даже в первые дни перевязок.

— Не могу, не могу! — крикнула она и, выпустив костыли, рухнула на кровать.

Весь остаток дня и всю ночь она пролежала, отвернувшись к стенке, закутавшись с головой в одеяло, не отвечая на жалостливые вопросы соседок по палате.

Назавтра она снова попробовала встать. Так же давили и разъезжались костыли, так же не слушалась здоровая нога и так же дергало, кололо, жгло в несуществующей ступне. Но на этот раз Юленька не выпустила костылей. С перекошенным лицом, она стояла возле своей кровати и злым шепотом повторяла: «Не смейте жалеть меня! Не смейте!»

Через месяц она ходила на своих костылях по всему этажу, и костыли не разъезжались в разные стороны, и здоровая нога снова стала ее ногой, послушной, ловкой, удобной. Но боли в ампутированной ступне продолжались. Болел каждый из пяти несуществующих пальцев. Болела пятка. Это были такие боли, от которых желтели по-детски розовые щеки Юленьки и переносицу прорезали две глубокие, как шрамы, продольные морщинки. Юленька была врач. Она хорошо знала и природу этих болей, и то, что их можно погасить наркотиками, и их официальное, красиво звучащее название — фантомные боли. Фантом — призрак, так коротко и четко объясняла это слово энциклопедия. Значит, фантомные боли — призрачные боли. И в самом деле — разве может болеть то, чего нет у человека? Отрезанный палец, отрезанная ступня? Но Юленька Лознякова, врач, хирург фронтового медсанбата, отлично помнила, как истошно кричали от этих призрачных болей сильные молодые парни, умевшие молчаливо переносить и страх, и боль, и всю мучительную страду войны. Нет, призрачные боли оказывались настолько реальными, что терпеть их не умел никто.

— Как же вы-то справились? — тихо спросил Львовский.

Она испуганно взглянула на него. Значит, все это она вспоминала вслух? Значит, все-таки сдалась? Опять попалась на крючочек сочувствия?

Досадуя на самое себя, она попросила:

— Матвей Анисимович, забудем наш разговор. Не люблю, когда человек выворачивается наизнанку… Поверьте, что все это я рассказывала лишь однажды и лишь одному человеку — Сергею.

— Жаль, что не двоим — ему и Кире.

Юлия Даниловна вспыхнула:

— Не хватало только, чтоб я взывала к ее жалостливости!

Львовский поморщился:

— Я подумал, что это было бы полезно ей. Полезно узнать о настоящем страдании. Не понимаете?

— Нет!

— Она лелеет и холит свою грусть и нежно жалеет себя. А между тем она очень счастливая девочка. Она с младенчества окружена любовью и заботой. У нее прекрасная семья. У нее умно направленная жизнь впереди. Но ей кажется, что так — неинтересно и что интересно страдать.

— Она страдает потому, что ее мать убили. И ведь это правда: ее мать уничтожили фашисты в лагере. Вы же знаете…

Львовский опять поморщился:

— Знаю. Но она никогда не видела матери, не помнит ее, не может тосковать по ней. Она любит придуманную женщину и свое искусственно поддерживаемое горе.

— Это жестокое рассуждение!

— Зато честное. А вы пережили настоящее страдание и сумели не пожалеть себя. Почему вы не хотите научить этому Киру?

— Этому, наверно, нельзя научить.

— Можно. Вы не пробовали. Но как же все-таки вы справились с фантомными болями?

— Я попросила, чтоб мне сделали косметическую операцию.

Львовский удивленно посмотрел на Юлию Даниловну.

— Простите, не понял?

— Я же была ранена и в лицо. Шов получился грубый, стягивал щеку. Образовалась уродливая, неподвижная гримаса. Мне сказали, что это можно исправить косметической операцией, но будет больно. Даже мучительно. И вот, когда меня стали одолевать фантомные боли в ноге, я решила делать эту косметическую операцию лица.

— То есть решили переключить призрачные боли на настоящие?

— Да.

Матвей Анисимович долго, очень долго гасил окурок в пепельнице.

— А протез?..

— И протез начала носить в том же, сорок пятом. Во всяком случае, сорок шестой год встречала без костылей. Знаете, если уж осталась в живых, то жить надо, не позволяя себе никаких скидок.

— Потому и пошли участковым врачом?

— Ну, это не сразу. Сначала работала в том самом госпитале, где меня лечили.

— Но все-таки девять лет на участке, это уже я видел… — Львовский задумчиво покачал головой. — Вы знаете, что за глаза вас называют «маленький Маресьев».

Юлия Даниловна возмутилась:

— Глупости! Я самый обыкновенный инвалид Отечественной войны. Таких миллионы.

— Не совсем таких, — мягко поправил Львовский. И почти без паузы шутливо добавил: — А теперь, гражданочка, ответьте на последний вопрос: где же вы подцепили Задорожного?

— На районной партийной конференции.

— С ума сойти! — жалобно воскликнул Матвей Анисимович. — Вот уж неподходящее место для романтических встреч…

— А никакой романтики и не было, наоборот, мы чуть не подрались, — Юлия Даниловна рассмеялась. — В перерыве я пошла к книжному киоску. Вижу — лежит повесть Юрия Германа «Подполковник медицинской службы». Читали?

Матвей Анисимович утвердительно кивнул.

— Ну вот, а я тогда только слышала о ней и искала. Протягиваю руку, даже взялась уже за корешок, и вдруг чья-то рука с другой стороны цоп! Но у меня пальцы крепкие, не выпустила и говорю: «Простите, я первая…» А он: «Нет уж извините, первый я». Тянем книжку, каждый к себе, продавщица охает: «Разорвете, товарищи, нельзя же так…», кругом смеются. Я говорю: «Товарищ, помимо того, что я первая, мне эта книга необходима». Он говорит: «Почему?» — но все не отпускает. Я разозлилась: «Ну хотя бы потому, что это повесть о медиках на войне, а я сама медик и бывшая фронтовичка!» Он отвечает: «Довод серьезный, но я тоже бывший фронтовик и даже комиссар госпиталя». Вокруг уже не смеются, а хохочут. Продавщица причитает, что экземпляр последний. Кто-то подбивает меня: «Не сдавайтесь, фронтовичка!» Кто-то стыдит его: «Уступите, комиссар, женщине…» Целый спектакль! В общем, уступил, но с условием — как только прочту сама, дам прочесть ему первому. Я спрашиваю: «На следующей партконференции?» А он так серьезно: «Нет, на следующей неделе. За неделю прочтете?» И тут же берет у меня из рук книжку и на последней странице записывает свой номер телефона. «Конечно, говорит, это не очень красиво — писать на книжках, но случай исключительный. Позвоните и скажите: „Прочла“. А я уж найду способ получить у вас книгу и доставить обратно». Вы же знаете его, он на редкость убедительно разговаривает. И так на меня подействовал, что я же еще спросила: «А кого вызвать?» Он говорит: «Ох, простите!», берет опять книжку и приписывает: «Сергей Митрофанович». И очень учтиво осведомляется: «А вас как зовут?» И опять я так была удивлена, что назвалась полностью — имя, отчество, фамилия. Тут звонок, перерыв кончился, все повалили в зал, и я его потеряла из виду. Сидела я далеко, да мне и в голову бы не пришло искать его в президиуме — я же понятия не имела, кто такой Сергей Митрофанович.

— Ну, и позвонили? — посмеиваясь, спросил Львовский.

— Вообразите, позвонила! — удивленно, словно не веря, что так оно и было, сказала Юлия Даниловна. — Правда, не через неделю, а через месяц, когда затеяла генеральную уборку и наткнулась на эту книжку. Он сам снял трубку и даже не дал мне договорить первой фразы: «Долгонько же вы читаете!» Я рассердилась — что за выговор? «Могла и совсем не позвонить…» — говорю. «Нет, не могли, мы же условились! Да сейчас дело не в этом, я что-то приболел…» А у меня уже условный рефлекс. «Врач был?» — спрашиваю. «Вот профессиональный подход, — говорит он, и тут я поняла, что уже все обо мне знает. — Нет, врача не было. Я вчера поздно вечером приехал из-за города, видимо, простудился, а сегодня воскресенье, и наша поликлиника не работает…»

— Словом, он вас уговорил привезти ему книжку и заодно выполнить высокий врачебный долг перед любым и каждым страждущим? — насмешливо подсказал Матвей Анисимович.

— Уговорил, — покаянно призналась Лознякова.

— И тогда вы познакомились с Кирой?

— Да.

— А как она вас встретила?

— Представьте, настороженно. Я думала, что мне почудилось, но позже — много позже — поняла, что именно так и было.

— Значит, он чего-то не учел… Может быть, просто слишком радовался, что вы придете… — Львовский вздохнул. — Сложная штука — психология подростка.

— Вы-то откуда знаете?

— А я, дружочек Юлия Даниловна, старый пес. Я много чего знаю. И, между прочим, люблю детей. — Он похрустел пальцами, встал и деловито вынул из внутреннего кармана партийный билет. — Ну-ка, получите взнос, товарищ парторг, а то занимаетесь тут посторонними разговорами… И поторопитесь, пожалуйста, потому что нам надо спешить.

— Спешить? Куда? — придвигая к себе ведомость, спросила Лознякова.

Львовский, не отвечая, подал ей деньги, назвал сумму, расписался в ведомости, подождал, пока она поставит штампик в партбилете, и только тогда сказал:

— Вы сейчас поедете к моей Валентине Кирилловне и объясните ей, что… ну, скажем, что я задержался из-за срочной операции. Так лучше всего. А я поеду в гости к Кире.

— К Кире? — ахнула Юлия Даниловна. — Зачем?

— Ну зачем люди ходят в гости? Она меня звала тогда, на просмотре. И я обещал. Вот и пойду, благо наверняка знаю, что ни вас, ни Задорожного не встречу…

— Погодите, — сказала Лознякова. — Вы хотите говорить с Кирой обо мне? О нас? Пожалуйста, не делайте этого. Будет только хуже…

— Я не сделаю ничего такого, от чего может стать хуже, — неуступчиво ответил Львовский, — а вы со мной не спорьте. Эту болезнь надо лечить.

— Погодите, — снова повторила Юлия Даниловна. — А откуда вы вообще… как вы поняли тогда, на просмотре, что у нас с Кирой неладно?

— У меня есть глаза и уши, дорогой мой товарищ, — резковато сказал Львовский. — И если в первый день нового года товарищ Лознякова звонит мне из уличного автомата, имея собственный телефон дома…

— Как вы узнали, что из автомата?

— По грохоту, который вы перекрикивали. Звонит и отчаянным голосом спрашивает, как я намерен использовать второе место на просмотре. И умоляет сейчас же перезвонить к ней домой и пригласить ее падчерицу… Вы думаете, этого недостаточно для размышлений?

Лознякова не согласилась:

— Я же объяснила, что нам не хочется в праздничный день оставлять девочку одну…

— И я бы вполне поверил, если бы вы звонили из дому. Ладно, Юлия Даниловна, тут не надо быть Шерлоком Холмсом. Не спорьте по пустякам. Уже девятый час, и нам в самом деле пора.

Он решительно пошел к двери, и Лознякова, догнав его в коридоре, спросила:

— Значит, сказать Валентине Кирилловне, что вы задерживаетесь из-за срочной операции?

— Да, — медленно ответил Львовский. — И, в общем, это почти правда. Операция действительно срочная.

2

Кира в самом деле приглашала Матвея Анисимовича в гости, когда прощались с ним после просмотра в Доме кино. Она сделала это потому, что помнила и любила дядю Матю с незапамятных времен. Приходя к папе, он, в отличие от других гостей, не донимал ее рассеянными вопросами: «Ну как живешь, Кирюха? Отметки хорошие?», а сам рассказывал что-нибудь интересное и неожиданное. Двенадцать подвигов Геракла перемежались захватывающими и вполне современными событиями из жизни кота Тимофея и собаки Лады, которые принадлежали соседу дяди Мати, бородатому профессору Александру Александровичу. Мифы древней Греции поразили ее воображение, но увлекательные подробности собаче-кошачьей дружбы заставляли Киру хохотать до слез, и, провожая дядю Матю, она частенько совала ему пакетик с какими-нибудь лакомствами для его четвероногих приятелей, а он совершенно серьезно обещал объяснить Тимофею и Ладе, что это гостинец от Киры. Словом, у Киры с Матвеем Анисимовичем с давних пор были свои, независимые от папы и от тети Мани отношения.

Тетя Маня занималась хозяйством в доме Задорожных. Кира знала, что это дальняя папина родственница, но особой дружбы с нею не водила. Тетя Маня появлялась по утрам, готовила обед, отправляла в прачечную белье и убирала обе комнаты, из которых состояла квартира Сергея Митрофановича. У тети Мани была своя комната в другом доме, и она ни за что не соглашалась переселиться к Задорожным. Правда, когда Кира была еще совсем маленькая и целую неделю проводила в детском саду, а домой попадала только в субботний вечер, тетя Маня ночевала у них с субботы на воскресенье и с воскресенья на понедельник. Она расставляла в Кириной комнате для себя раскладушку, стелила тюфячок и долго кряхтела, перед тем как заснуть.

Папа всегда был с тетей Маней вежлив и доброжелателен, но разговоры у них были скучные. Тетя Маня жаловалась, что хорошее мясо продавцы прячут для себя и что кефиру в молочной опять не было, или рассказывала неинтересные истории про дочку дворничихи, которая привела мужа, а он все пропивает и теще никакого уважения. Папа выслушивал эти рассказы с тем выражением лица, которое Кира называла «застегнутым».

— Опять у тебя было застегнутое лицо, папка! — говорила она отцу, когда дверь за тетей Маней захлопывалась.

— Я об одном срочном деле подумал, — оправдывался Сергей Митрофанович.

Кира лукаво подсмеивалась:

— А почему, когда ты меня слушаешь, ты ни об одном срочном деле не думаешь?

— Разве? — удивлялся Сергей Митрофанович. — А я думаю, что ты хвастуша и зазнайка.

Но Кира понимала, что папе с тетей Маней просто скучно.

Сама она к тете Мане относилась равнодушно: ну готовит, ну убирает — подумаешь, трудно! У всех дома кто-нибудь готовит и убирает. Став постарше, она разобралась, что у большинства ребят готовят и убирают мамы или бабушки. У нее не было ни мамы, ни бабушки — ей объясняли, что они умерли. Их убили фашисты. Сначала Кира даже несколько гордилась своей особенной судьбой. Однажды в детском саду несколько детей заболели свинкой, и их тотчас разобрали по домам, а Киру оставили. Она слышала, как воспитательница говорила доктору: «У этой девочки никого, кроме отца, а он в командировке!» Киру поместили в изолятор, и она провела там несколько дней, пока приехал папа, которому дали знать о ее болезни. Папа тотчас взял ее домой и вызвал тетю Маню. Тетя Маня заботливо ухаживала за Кирой, но приговаривала:

— Хоть бы уж ты женился, что ли, Сергей Митрофанович. Стара я становлюсь…

— Непременно женюсь, тетя Маня! — отшучивался папа. — Вот только освобожусь немножко и займусь этим делом.

Кира понимала, что папа шутит, но на всякий случай строго сказала:

— Я не хочу, чтоб ты женился.

— Почему? — спросил папа.

— Потому.

На этот раз «застегнутое» лицо было у нее. Папа не стал ни о чем допытываться, а она думала о Золушке и боялась мачехи, которая заставит ее работать и будет держать замарашкой. Чтоб тетя Маня не ворчала и папа в самом деле не надумал жениться, она решила понемножку заниматься домашними делами. Тетя Маня это очень одобрила — девочка, мол, должна быть хозяйственной — и с охотой учила ее готовить, убирать и стирать. Кира оказалась понятливой. Ей даже было приятно, когда папины товарищи похваливали:

— Смотри, Митрофаныч, какая у тебя хозяюшка растет!

Плохо было только с одним — с одеждой. Не то чтобы у Киры не было обуви, платьев, пальто, бельишка. Было все. Но другие девочки в школе (Кира быстро разглядела это) одевались лучше. Все носили форму, но пальто у большинства были красивее, туфли и шапочки тоже. Тетя Маня покупала ей все на вырост, и случалось, что Кира успевала сносить платье раньше, чем оно становилось ей впору. Папа, видно, тоже замечал это, потому что иногда вздыхал: «Надо бы тебе, Кирюха, другое обмундирование…»

Кире было около двенадцати лет, когда папа, приехавший накануне из подмосковной командировки, весело сказал:

— Ну, дочка, постарайся сегодня блеснуть угощением! К нам такая гостья придет…

— Гостья? — переспросила Кира.

У них бывали в гостях жены папиных товарищей вместе со своими мужьями. Но тогда папа говорил: «Тетя Маня, сообразите нам ужин получше — придут товарищи с женами». Они приходили, почти всегда приносили Кире конфеты или пирожные, ужинали, слушали долгоиграющие пластинки, разговаривали, смеялись и уходили вместе со своими мужьями. Всех вместе их называли «гости». Но никогда не случалось, чтоб приходила одна «гостья». Кира предприняла легкую разведку:

— А кто такая эта «гостья»?

— Она доктор! — все так же весело объяснил папа.

— Она придет тебя лечить?

— Нет, она придет в гости.

— Разве доктора ходят в гости?

— А как же! Дядя Матя ведь ходит.

— Она жена дяди Мати?

— Нет, — сказал папа и с откровенным удовольствием прибавил: — Она, кажется, пока ничья не жена.

У Киры почему-то ёкнуло сердчишко.

Гостья пришла под вечер и принесла папе какую-то книжку. Это бывало и раньше, что папе приносили книжки или большие деловые конверты. Курьерши открывали разграфленную толстую тетрадь, и Кира, случалось, расписывалась за папу. Курьерши говорили: «Какая умница! А звать тебя как?» — и уходили. Но эта гостья никакой толстой тетради не открывала, а папа, который приехал совсем простуженный, выскочил в переднюю и очень радостно пожал гостье руку.

— Знакомьтесь, Юлия Даниловна. Это моя дочка Кира. Прошу любить и жаловать.

Никогда папа никого не просил «любить и жаловать» Киру. И никогда никому так торопливо не помогал снимать пальто, как этой гостье. Юлия Даниловна протянула Кире руку:

— Здравствуй, Кира.

Кира хмуро сказала: «Здравствуйте» — и убежала на кухню, а папа, даже не заметив этого, увел гостью к себе в комнату.

Тети Мани не было (она теперь приходила через день, по утрам, а в воскресенье и вовсе не появлялась), и Кира долго сидела на кухне, одинокая и расстроенная. Круглый простой будильник, который днем жил на кухне, а на ночь переезжал в Кирину комнатку, тикал особенно громко. Кира сидела у стола, покрытого прозрачной с веселыми цветочками скатертью из пластмассы и обижалась. Она еще сама не знала, на что обижается, но ей казалось, что у папы, если б она сейчас позвала его, было бы такое же «застегнутое» лицо, как при разговорах с тетей Маней.

Надо было накрыть на стол, вскипятить чайник, достать из холодильника масло, ветчину, печеночный паштет, творожный торт, который ее научила печь тетя Маня. Но Кира сидела не двигаясь и горевала, пока не услышала какой-то очень оживленный и смеющийся папин голос:

— Ну, Кирёнок, ты долго будешь нас голодом морить?

Тогда Кира воровато чиркнула спичку, зажгла конфорку на газовой плите и, ставя чайник, ответила:

— Чайник еще не закипел.

Потом они все втроем ужинали на кухне. Кира церемонно угощала «гостью» и злилась, что та ест без стеснения, с аппетитом. Особенно понравился гостье творожный торт, и она спросила папу:

— Вот вкусно! Это ваша жена такая кулинарка?

Ответить папа не успел. Покраснев все от той же непонятной обиды, Кира громко сказала:

— А у папы нет жены. Нашу маму убили фашисты.

Она думала, что «эта» смутится, но гостья, помолчав несколько секунд, задумчиво покачала головой.

— Да, уже двенадцатый год пошел, а на каждом шагу… — И опять спросила: — Вы сами на каком фронте были?

И разговор пошел о войне, о фронтовых товарищах, о том, о чем в доме Задорожного говорили часто. Кира молчала. Ей было неприятно и досадно даже то, что «гостья» тоже, оказывается, была на фронте, и она не смягчилась, когда та, чуть порозовев, вскользь добавила:

— Всего полгода, пока не потеряла ногу.

Папа растерянно заморгал:

— А я вас заставил тащиться сюда!

И гостья небрежно ответила:

— Пустяки! Я же участковый врач. Вы представляете себе, сколько ходит участковый врач?

Довольно скоро после ужина гостья ушла. Папа хотел ее проводить (простуженный-то!), потом хотел вызвать машину — она не позволила ни того, ни другого. Когда они остались вдвоем, папа, задумчиво щурясь, спросил:

— Правда, славный человечек?

У Киры мурашки побежали по спине.

«Человечек»! Так папа называл только ее: «Хороший ты мой человечек!» или: «Ты у меня надежный человечек!» Она выпустила из рук чашку, которую вытирала, и чашка разбилась в мелкие дребезги. Она уронила ее нарочно, теперь можно было и поплакать. Она шумно задышала, и папа принялся стыдить ее:

— Кирёнок, да ты что? Плакать из-за чашки? Фу, позор какой!

— Сервизная… — всхлипывая, ответила Кира.

Чашки ей было совсем не жаль, и то, что папа не понял этого, показалось очень обидным.

— Тем более! Если бы еще последняя, а то вон их сколько у нас…

Он сам собрал черепки и выкинул в ведро на лестнице. О гостье больше не говорили (может быть, папа все-таки что-то понял?).

Месяца через два праздновали папин день рождения. Ему исполнялось сорок лет, и Кире казалось, что об этом даже стыдно вспоминать вслух: такая старость! Но, к ее изумлению, гости все время говорили: «Вот и стукнуло тебе наконец сорок, Сергей Митрофанович!», как будто это очень радостно.

То ли от запаха сдобного теста и ванили, стоявшего в кухне, где с утра возилась тетя Маня, то ли от целой груды смешных и забавных подарков, которые Кира не успела еще толком рассмотреть, то ли, наконец, от оживленного говора гостей, но Кире стало весело и свободно, Она даже подумала, что, может быть, для взрослых сорок лет вроде как для девчонок и мальчишек шестнадцать, когда они получают паспорт. Или как для дошколят то первое сентября, когда они — очень важные, с цветами в руках — переступают порог школы. Впрочем, папа вовсе не выглядел важным. Наоборот, он казался помолодевшим, озорным и все бегал в переднюю открывать дверь.

Гостей было много, некоторых Кира даже не знала. Она совсем сбилась с ног, изображая гостеприимную и опытную хозяйку. В папиной комнате был накрыт стол к ужину, на столе теснились закуски и вина, но кто-то еще не пришел, и в ожидании гости слушали рассказы одного старого папиного приятеля, кинооператора, только что вернувшегося из поездки по Вьетнаму. Он рассказывал очень хорошо, и Кира так заслушалась, словно ей уже позволили заглянуть в будущий документальный фильм. В этом фильме были и высоченные кокосовые пальмы, и пальмы низкорослые — банановые, и штабелями сахарный тростник, и прозрачные домашние ящерицы, которые поедают комаров и москитов, и всевозможные плетеные изделия (кинооператор как раз и подарил сегодня папе добрый десяток многоцветных корзин и корзиночек разной формы и разного плетения), и тропические шлемы из банановых листьев, и бананы, которые во Вьетнаме все равно что в Москве хлеб — их все едят и почти не замечают, и бесконечные переправы на паромах через ручейки, речонки и реки, и парусные лодки, в которых годами, иногда от рождения до смерти, живут целые семьи. У Киры разыгралась фантазия: вот бы жить в такой лодке, среди буйной вьетнамской природы, носить похожую на перевернутую глубокую тарелку с острым донышком соломенную шляпу и спать на плетеных циновках под москитным пологом… Она бы учила вьетнамских ребятишек русскому языку и сама бы училась у них ловить рыбу…

Кира так размечталась, что до нее даже не сразу дошел радостный папин возглас: «Ну, наконец-то!» Она выглянула в переднюю, и все ее приподнятое, радужное настроение исчезло. Папа стоял спиной к ней, сжимая обеими руками маленькие ручки Юлии Даниловны. Разрумянившаяся с мороза Юлия Даниловна улыбалась папе и что-то негромко говорила, очевидно объясняя свое опоздание. Кира видела, как бережно взял папа ее легкую полосатую шубку из искусственного меха, а она, повернувшись к зеркалу, поправила темные, с бронзовым отливом волосы и вынула из своей мягкой кожаной сумочки мохнатого игрушечного песика.

— Собака — друг человека, вот вам в знак дружбы! — по-прежнему улыбаясь всем своим нежным, доверчивым лицом, сказала Юлия Даниловна.

— Какая прелесть! — любуясь игрушкой, сказал папа.

Песик и в самом деле был уморительный — с мягкой, густой шерсткой, очень похожей на настоящую, с одним задранным ухом и сверкающими бусинками вместо глаз. Лапы у него разъезжались, а хвост, сделанный на пружинке, неуверенно подрагивал, словно щенок размышлял — завилять им или подождать.

— Правда, нравится? Я колебалась: можно ли дарить такую ерунду серьезному человеку? Вдруг еще обидится?

— Вы что же, полным болваном меня считаете? — Папа взял Юлию Даниловну под руку и, поворачиваясь к распахнутой двери своей комнаты, увидел Киру, которая загораживала проход. — Кирёнок, смотри, какую собаку притащила нам Юлия Даниловна!

Кира, стараясь не глядеть на подарок, равнодушно ответила:

— Не люблю игрушечных зверей! — и, словно забыв поздороваться, ускользнула в глубь комнаты.

За ужином папа и Кира сидели на разных концах стола. Папа рядом с собою усадил Юлию Даниловну, а по другую ее руку сел дядя Матя, который все удивлялся и повторял: «Я и понятия не имел, что вы знакомы! Понимаешь, Сергей, Юлия Даниловна уже несколько лет лечит мою Валентину. И вообрази — стоит ей появиться, как Валя просто оживает!» А папа отвечал каким-то особенным, глубоким голосом: «Очень хорошо себе представляю!»

На этот раз Кира придирчиво рассматривала Юлию Даниловну и за столом и позже, когда ужин кончился. Она говорила себе: «Кривляка!», если Юлия Даниловна чуть запрокидывала голову, но в глубине души знала, что это неправда. Она думала: «Вырядилась и задается!», хотя видела, что темно-зеленое платье гостьи сшито очень строго и держится Юлия Даниловна с подкупающей естественностью. Заметив, как ласково дядя Матя разговаривает с нею, совсем обозлилась: «Подлизывается, потому что она его жену лечит!»

После ужина кинооператор, приехавший из Вьетнама, поставил танцевальную пластинку и подошел к Юлии Даниловне:

— Потанцуем!

У Киры перехватило дыхание: она же без ноги, он не знает! И тотчас она увидела испуганные, страдальческие глаза папы — он, значит, подумал о том же. Подумал и ужаснулся. И тут Кира, поражаясь самой себе, злорадно усмехнулась: «Вот сейчас все увидят, какая она!» Но Юлия Даниловна спокойно поднялась: «С удовольствием!» В комнате было тесно, хотя тетя Маня уже успела унести грязную посуду и раздвинутый для ужина стол принял свои обычные размеры. Пока Юлия Даниловна танцевала, Кира разглядела, что у нее обыкновенные модные туфли да небольшом каблуке. «Как же это?..» — изумленно подумала она. Пластинка кончилась, и папа сказал: «Нет, друзья, площадь моя для танцев плохо оборудована!» Танцевать действительно было неудобно, никто не настаивал, даже кинооператор.

Было шумно и накурено, у Киры слипались глаза. Она вышла в кухню к тете Мане.

— Помогать пришла? — обрадовалась та. — Ну-ну, ты у нас умничка! Бери-ка полотенце, будешь рюмки вытирать.

— Позовите эту… докторшу! Она все умеет! — сказала Кира и отвернулась.

Она думала, что тетя Маня удивится, станет спорить, а тетя Маня недовольно нахмурилась:

— Забаловал тебя отец, вот что. Другая бы радовалась: хорошая женщина повстречалась, приветить надо. Думаешь, не видно, как ты гримасы строишь?

Кира схватила полотенце и принялась вытирать рюмки.

Совсем поздно, когда все гости уже разошлись и Кира, усталая, но без сна, лежала в своей кровати, а тетя Маня еще возилась в комнате отца, папа пришел к Кире. Он сел на краешек постели и, помолчав, пригладил ее растрепавшиеся вихры.

— Ты… ты, пожалуйста, женись, если хочешь, я могу к тете Мане переехать, — тоненьким, сдавленным голосом сказала Кира.

— Зачем же тебе к тете Мане переезжать? — неестественно быстро спросил папа, словно вопрос был только в этом, а остальное уже решено.

— Ну, ей же будет нужна комната? — изо всех сил сдерживаясь, чтоб не расплакаться, спросила Кира.

— Ох, чудасик-мордасик! — искренне рассмеялся отец, называя ее так, как звал в раннем детстве. — Не волнуйся, мы моей комнатой обойдемся. И вообще не так это просто. Надо еще, чтоб она согласилась…

Не открывая глаз, Кира вдруг спросила:

— Она похожа на нашу маму?

Вопрос застал Сергея Митрофановича врасплох. Он ответил не сразу и не очень уверенно:

— Похожа.

Кира прерывисто вздохнула:

— Нет, не похожа, я знаю. Ну, все равно… спокойной ночи, папа, я хочу спать.

Она повернулась носом к стенке и с головой закрылась одеялом.

Это было зимой. А летом, когда Кира отправилась в пионерский туристский поход по Северному Кавказу, Сергей Митрофанович и Юлия Даниловна поженились. Отец написал Кире об этом, но она получила письмо лишь в последний день, вернувшись на базу, перед самым прощальным костром.

У костра Кира сидела задумчивая, притихшая, обхватив руками колени и неотрывно глядя в огонь. Потрескивали сухие сучья, и пламя взвивалось высоко в черное небо, отблески его перебегали по крутому, почти отвесному склону горы. Синие сатиновые брюки туго стягивали резинками загоревшие лодыжки Киры. Каждый день она собиралась втянуть другие резинки, послабее, но утром, на привале, было некогда, а вечером она засыпала, еле добравшись до палатки. Теперь менять резинки уже не имело смысла, завтра утром автобус отвезет их к поезду — и прощай, Кавказ! Кире казалось, что от тугих резинок у нее болит все тело. Она переменила позу, вытянула ноги, потом снова поставила их и оперлась подбородком о колени. Что-то зашуршало в заднем кармане брюк. Папино письмо! Кире вдруг показалось, что она невнимательно прочла его, может быть, пропустила самое главное. Она торопливо вытащила сложенный в несколько раз листок. Всегда аккуратный, ровный папин почерк на этот раз стремительно летел по бумаге.

«…вот и наступил конец нашей одинокой жизни, дорогой мой Кирёнок…» — писал папа этим новым, летящим, счастливым почерком. Да разве они когда-нибудь жаловались друг другу на одинокую жизнь? Не было такого.

«…помнишь, как мы мечтали об этом в день моего рождения…» Мы мечтали?! Кто — мы?! Уж во всяком случае Кира ни о чем похожем не мечтала! Папа просто… говорит неправду. До чего же довела его эта…

Кира скомкала письмо и занесла руку, чтобы швырнуть листок в костер, но вдруг раздумала. Там есть еще приписка этой…

Ясные, свободно бегущие буквы:

«С нетерпением ждем твоего возвращения домой, дорогая Кирюша! Тетя Маня кланяется. Она обещала испечь к твоему приезду пирожки с капустой…»

Хотят, как маленькую, подкупить пирожками? Нет, не выйдет!

Кира приготовилась к борьбе. «Ни в чем ей не уступлю, ни капельки!» — твердила она про себя всю дорогу.

Но уступать ни в чем не пришлось и бороться, оказалось, не с кем. Папа встретил Киру на вокзале, ласковый, веселый, помолодевший. Он прямо с площадки вагона ловко подхватил Киру вместе с ее рюкзаком, приподнял так, что она заболтала ногами в воздухе, и громко удивился:

— До чего же чернущая стала! И похудела… Или это от загара кажется?

Других ребят тоже встречали. В общем радостном гомоне Кира подозрительно оглядывалась: «Где же эта?..» (теперь она мысленно называла Юлию Даниловну не иначе, как «эта»). «Этой» не было.

Папа снял с Киры рюкзак и, накинув лямки себе на левое плечо, правой рукой обнял Киру. Так, в обнимку, они и прошли всю платформу. На вокзальной площади их ждала папина служебная машина. Шофер Герасим Антипович широко распахнул дверцу:

— С благополучным прибытием!

Папа уселся вместе с Кирой сзади и сказал:

— Отвезете нас домой, Герасим Антипович, и можете быть свободны. В горком я сегодня больше не поеду — соскучился по дочке…

Кира прижалась загорелой щекой к папиному рукаву.

Как всегда после долгого отсутствия, и передняя, и кухня, и собственная комната показались Кире теснее и меньше, чем помнились. Может быть, это происходило потому, что Кира росла? В папину комнату она не зашла — там, наверное, «эта». Из ванной выбежала тетя Маня.

— Ну, Кирочка, чистая африканка! — она даже руками всплеснула.

— Боюсь, не очень чистая! — засмеялся папа. — Ступай-ка, Кирёнок, прямо под душ, а то я никак не разберу, где загар, а где пыль…

— Погоди, Кира, сейчас банное полотенце тебе дам! — крикнула вдогонку тетя Маня.

В ванной Кира заметила первые перемены. На никелированной вешалке висели незнакомые большие полотенца — одно полосатое, розово-зеленое, другое с яркими цветами по голубому фону. На стеклянной полочке под зеркалом стояла незнакомая белая эмалированная кружка, из которой торчали зубная щетка и паста. На мыльнице лежало душистое белое мыло. Такого тетя Маня никогда не покупала. Слева, на стенке, появился висячий ящичек, похожий на аптечку, но с зеркальной дверцей. На ручке дверцы болталась резиновая голубая шапочка.

«Этой», — подумала Кира.

Тетя Маня, приоткрыв дверь, просунула ей полотенце. Оно тоже было махровое, мягкое, с пестрым узором из цветов и птиц, с широкой сиреневой каймой по краям. Кира и раньше видела такие полотенца у подруги; они ей очень понравились — китайские. Но тогда тетя Маня заворчала: «Выдумки! И вафельным можно вытираться!» Сейчас Кире хотелось спросить: «А где же вафельные?» — но тетя Маня уже ушла в кухню. Кира щелкнула задвижкой. Разговор о полотенцах можно отложить на потом. Ей не терпелось поглядеть, что спрятано в ящичке с зеркальной дверцей. Осторожно, чтоб ничего не сломать (не хватало только провиниться перед «этой»!), Кира приоткрыла дверцу. В ящичке стояли баночки с кремом, флаконы с духами и одеколоном, губная помада в позолоченном футляре, большая хрустальная пудреница с крышкой. Кира все обстоятельно понюхала, повертела в руках.

В их доме никогда ничего похожего не было. Хорошо это или плохо? Запах духов и пудры понравился ей и как-то примирил Киру с мыслью об «этой»… Впрочем, она тут же гневно тряхнула головой: сперва пирожки с капустой, теперь духи? Не будет этого!..

После ванны она, однако, с удовольствием уписывала свои любимые пирожки — тетя Маня напекла целую гору! — и взахлеб рассказывала о двадцатидневном походе… Впечатлений было много, папа слушал с неподдельным интересом и, как прежде, все понимал. Но что бы ни говорила Кира, ее ни на секунду не оставляла мысль, что сейчас придет «эта» и все хорошее, привычное, милое кончится.

Вечерело. Тетя Маня посоветовала Кире лечь пораньше («Устала небось с дороги-то?») и ушла. И тут папа, взглянув на часы, озабоченно сказал:

— Опаздывает Юля… Что ж ты, Кирёнок, даже не спросишь о ней?

Кира вся напряглась внутренне:

— О ком?

— Как это — о ком? О нашей Юлии Даниловне!

И Кира, холодея от того, что делает, вызывающе ответила:

— А я даже забыла про нее.

— Кира, Кира! — горестно вскрикнул отец.

Но Кира не откликнулась.

Так она начала свою «холодную войну» с мачехой.

С тех пор прошло два года, и война эта не прекращалась ни на час.

Но знали об этом лишь они обе. Сергей Митрофанович, во всяком случае, не знал: жена слишком любила его, слишком оберегала его покой и, главное, была слишком горда, чтобы хоть намеком выдать то постоянное и мучительное напряжение, в котором прошли для нее эти два года. А Кира, которая вначале из детского ревнивого упрямства встретила в штыки «злую мачеху», теперь уже нарочно убеждала себя, что Юлия Даниловна отравила ей жизнь.

Эта убежденность была ей необходима. Как иначе могла она оправдать ту враждебную отчужденность, которую воздвигала между собой и Юлией Даниловной? Кира, та Кира, которая в школе, среди ребят, славилась своей прямотой, откровенностью и справедливостью, в глубине души давно готова была, даже хотела сдаться. Не хватало только внешнего толчка. Если бы хоть раз между ними произошло открытое объяснение! Если бы хоть раз Юлия Даниловна догадалась в упор спросить девочку: «За что ты меня мучаешь?» Но Юлия Даниловна не догадывалась, ей недоставало материнского опыта.

Львовский позвонил в дверь Задорожных в ту минуту, когда Кира, поставив на плиту чайник, намеревалась поужинать в одиночестве. Не открывая, она крикнула:

— Кто там?

— Это я. Дядя Матя.

Она распахнула дверь и удивленно сказала:

— А папа будет поздно.

— Не очень-то гостеприимно… — Львовский улыбнулся и снял пыжиковую шапку. — Нет, я не к папе.

Все еще не переставая удивляться, Кира сказала:

— Но дома я одна, дядя Матя.

— А я к тебе и пришел. Ты ведь приглашала меня?

Опомнившись, Кира засуетилась:

— Конечно, конечно… Сейчас вскипит чайник, будем ужинать… — Ее оживление вдруг погасло. — Вы правда ко мне, дядя Матя?!

Львовский, вешая пальто и доставая портсигар, кивнул:

— Конечно, правда. И, кстати, очень хочу чаю. Только завари покрепче.

Они вместе пошли в кухню. Кира быстро поставила тарелки, чашки, насыпала в чайник три ложки чая. Что-то все-таки тревожило ее.

— Вы какое варенье больше любите — вишневое или земляничное?

— Если без косточек — вишневое. Сама варила?

Кира отвела взгляд:

— Нет, летом… пока меня не было… сварили.

— А-а! Тетя Маня научилась?

— Не знаю, право.

— А ты варенье ешь?

Кира удивилась:

— Конечно. Почему вы спрашиваете?

— Просто так… — Львовский закурил и сел на один из плетеных стульев, стоявших возле стола. — Смотри, какие подушечки сделали… сидишь как в мягком кресле! Это ты смастерила?

— Нет.

Львовский не разговаривал, а как будто лениво болтал, но Кире почему-то чудился подвох в каждом его слове.

Чайник зафыркал, из носика повалил пар.

— По-моему, кипит, — сказал Матвей Анисимович. — Заваривай.

Кира молча налила немного кипятку в маленький чайничек и водрузила его на большой, сняв крышку.

— Сейчас настоится. Ешьте, пожалуйста, дядя Матя. Вот марокканские сардины, очень вкусные. А тут карбонат и холодные котлеты. Могу котлеты разогреть, хотите?

— Зачем? Я их лучше на хлеб. Дай-ка горчицы…

Несколько минут оба с удовольствием жевали.

— Вы прямо из больницы, дядя Матя? — спросила Кира.

— Ага… — Он подцепил вилкой сардину. — Подумать только — марокканские! Это в таких маленьких овальных коробочках?

Кира кивнула — рот у нее был занят. Мало-помалу она успокаивалась. О чем, собственно, беспокоиться? Даже очень хорошо, что есть с кем поужинать. Она вскочила, налила чаю, подвинула вазочку с вареньем и хрупкие хрустальные розетки.

— Красивые розетки. И у тебя, вижу, обновка! — сказал Матвей Анисимович, переводя взгляд на Кирины туфли.

Туфли были замшевые, кокетливые, на светлом каучуке.

Кира спрятала ноги под стул.

— Чего прячешь? Очень милая обувка. Сама выбирала?

— Нет, не сама.

— Неужели у тети Мани прорезался вкус?

— Тетя Маня мне ничего теперь не покупает.

— То-то я вижу, как ты стала хорошо одеваться. Конечно, тетя Маня очень почтенный человек, но… она, знаешь, любит моды девятнадцатого века.

— Я не знала, что вы так хорошо разбираетесь в модах! — голос Киры слегка дрогнул.

Львовский, казалось, не заметил этого.

— А нечего разбираться… Налей-ка мне, Кирюша, еще чаю. Только, пожалуйста, такого же крепкого. — Он протянул свой стакан и внимательно следил, как Кира наливает. — Довольно, спасибо… Нет, в модах я, конечно, мало смыслю. Но, понимаешь, прежде мы все тебя немножечко жалели: уж очень неуклюже ты была одета… И отец огорчался, а что он мог сделать? Ему по магазинам бегать некогда.

Кира, опустив голову, перебирала бахрому нижней скатерти, которую закрывала прозрачная, пластмассовая, с тонкими цветочками. В самом деле, сейчас она одета не хуже других девочек. Юлия Даниловна шьет ей и себе у одной портнихи и если покупает что-нибудь для себя, то одновременно покупает и для Киры. «Она не смеет иначе…» — оборвала самое себя девочка, но не успела докончить мысли — дядя Матя, отодвигая стакан, сказал:

— Слушай, Кира, я ведь по делу пришел. Я тебя хочу кое-что спросить. Только имей в виду: дело очень серьезное, и ты отвечай подумав.

Он откинулся на спинку плетеного стула, щелкнул портсигаром и закурил. Кира машинально пододвинула ему пепельницу.

— Спасибо, Кирюша… — папиросный дым облачком повис между ним и девочкой. — А дело вот какое: скажи мне по совести, хороший или плохой человек Юлия Даниловна?

— Она вам жаловалась? — быстро спросила Кира.

Львовский сделал удивленное лицо:

— Жаловалась?! На что?

Кира храбро посмотрела ему в глаза:

— На меня.

Матвей Анисимович медленно покачал головой:

— Нет, не жаловалась. А разве похоже на нее — жаловаться?

Криво улыбаясь, Кира снова принялась за бахрому. Ей не хотелось отвечать, но дядя Матя глядел на нее строго и требовательно.

— Не знаю, — нехотя сказала она.

— Не знаешь? — брови Матвея Анисимовича поползли вверх. — Как это может быть? Живешь с человеком вместе два года и не знаешь, какой это человек?

— Не знаю.

— Неправда, — сухо и холодно сказал дядя Матя.

И Кира подумала, что в самом деле неправда. Она знает, какой человек Юлия Даниловна. Но упрямство одолевало ее.

— Не знаю.

— Очень жаль… — Матвей Анисимович смахнул ладонью хлебные крошки в пепельницу. — Выходит, я зря на тебя надеялся. Видишь ли, мы, коммунисты больницы, хотим доверить Юлии Даниловне одно важное общественное поручение. Но доверить его можно только очень принципиальному и очень душевному человеку. Ты понимаешь, что такое душевность?

— Понимаю.

— Ну вот, мы считаем, что Юлия Даниловна именно такой человек… Но я давно замечаю, что ты с нею не ладишь. Я и подумал: с чего бы это? А вдруг дома она совсем не такая? Дома-то человек не стесняется, какой есть, такой и есть. Верно?

Матвей Анисимович говорил медленно, доверительно, словно рассуждал вслух.

— Верно.

— Вот я и решил: схожу к Кире, спрошу ее напрямик. Ты ведь у нас правдолюбец. Я твою справедливость знаю…

Кира тяжело дышала.

— А какое поручение? — спросила она.

— Этого я не имею права сказать. Да не все ли равно? Важно одно: ошибаемся или не ошибаемся мы в Юлии Даниловне?

Львовский смотрел на девочку в упор и видел, что она страстно борется сама с собой.

— Дядя Матя, я не могу по справедливости. Я ее ненавижу!

— За что?

— Она отравила мне жизнь!

Кира почти выкрикнула эти слова.

— Отравила жизнь? — сурово переспросил Львовский. — Чем?

— Всем.

— Это не ответ. Ты бросаешь чрезвычайно серьезное обвинение и обязана объяснить. Она мелочна? Скупа? Придирчива?

— Нет.

— Она обижает тебя? Возводит на тебя напраслину?

С трудом, еле разжимая зубы, Кира повторила:

— Нет.

— Она мешает тебе жить, как ты хочешь? Не позволяет приглашать друзей? Ходить в театр, в кино, в гости?

— Попробовала бы!

Львовский сделал вид, что не замечает ее тона. Он уже не спрашивал, а допрашивал:

— Может быть, она слишком требовательна к твоим школьным делам?

Кира фыркнула:

— Я учусь только на пятерки!

— Она отняла твою комнату? Твои вещи?

— Она отняла у меня папу!

Слезы брызнули из глаз Киры, и она кулаками, сердито, стала вытирать их так, словно хотела вдавить обратно.

— Отняла папу? — задумчиво повторил Матвей Анисимович. — Как странно… Я всегда думал, что никто не может вытеснить из сердца Задорожного любимого человека… Значит, папа разлюбил тебя? Но тогда, выходит, плохой он…

Кира с ужасом посмотрела на Львовского:

— Как вы можете?!

— Ты же сама говоришь.

— Я? Я говорю?.. Да папа самый лучший на свете! Мне было так хорошо с ним вдвоем…

— Тебе? А если папе лучше втроем?

Глаза Матвея Анисимовича насмешливо и зло блеснули. Под этим презрительным взглядом Кира тоскливо сжалась. Львовский поднялся.

— Вы… вы уходите, дядя Матя?

— Да.

Он сунул портсигар в карман пиджака и пошел в переднюю.

— Вы забыли зажигалку! — Кира, схватив зажигалку, кинулась за ним.

— Спасибо.

— Дядя Матя, не уходите!

Надевая пальто, он покачал головой:

— Нет, Кира.

— Вы… торопитесь?

— Ответить правду?

— Конечно.

Она исподлобья смотрела на него.

— Правда будет неприятная, Кира… — Львовский сделал паузу. — Я не умею дружить с эгоистами.

Кира прижала ладони к запылавшим щекам:

— Дядя Матя!

Матвей Анисимович молча взял свою пыжиковую шапку с подзеркальника. Нестерпимо жаль девочку. Бедный маленький звереныш! И все-таки операция принесет пользу. А жалости поддаваться нельзя.

— Прощай, Кира.

Не поворачиваться! Не видеть этого пылающего, испуганного личика!..

Он уже спустился на целый марш, когда услышал:

— Дядя Матя, минуточку!.. Скажите только: ей доверят это поручение?

— Безусловно!

Молчание. И снова робкий, тихий вопрос:

— Вы еще придете когда-нибудь, дядя Матя?

Ох как трудно удержаться, не взбежать наверх…

— Это зависит от тебя, Кира.

Опять молчание. И вдруг звонкий, словно освобожденный от непосильной тяжести голос:

— Тогда — до свидания, дядя Матя!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

К концу февраля никто в районе уже не говорил «новая больница». К больнице привыкли. Ее называли просто «наша больница». Помимо тех, кого доставляла скорая помощь, районная поликлиника каждый день направляла несколько человек, нуждавшихся в больничном лечении. И если это не было связано с необходимостью срочной операции, люди предпочитали ждать, пока освободится место в «своей» больнице, чем ложиться в «чужую».

Степняк из этого сделал приятные для коллектива выводы.

— Завоевываем авторитет! — гордо объявил он на очередной врачебной конференции.

Мезенцев с легкой улыбкой предположил:

— Быть может, родственникам тут ближе навещать?

— Да еще пускаем ежедневно! — тотчас поддакнул Окунь.

— Ну что же? — Степняк не хотел сдаваться. — Не без этого… Но они бегали бы на край света, если бы мы плохо лечили.

Федор Федорович многозначительно кивнул:

— Согласен.

И Окунь опять подал реплику:

— А в какой другой районной больнице есть профессор Мезенцев?

Степняк и сам думал, что имя Мезенцева обладает большой притягательной силой. Он все еще был благодарен Таисии Павловне за ее «подарок» и даже прощал ей некоторые мелкие обиды, помня, как она привела Мезенцева. Впрочем, теперь, когда организационный период миновал, штат был более или менее укомплектован, поводы для разногласий с Таисией Павловной заметно сократились. В ноябре и декабре они, бывало, спорили при каждой встрече. Особенно вознегодовала Таисия Павловна, узнав, что женские и мужские палаты расположены на одних и тех же этажах. «Это совершенно недопустимо!» — объявила она. Степняк доказывал, что размещение мужчин и женщин на разных этажах вызывает путаницу в работе.

— Допустим, — объяснял он, — Львовский сделал сегодня резекцию желудка женщине. Львовский работает в первой хирургии, следовательно на третьем этаже. А к своей больной он должен бегать на второй этаж? И Мезенцев тоже? А Рыбаш, оперировавший кого-то из мужчин, будет со второго этажа подниматься к больному на третий? А как же утренние обходы? А назначения? А кому должны подчиняться палатные сестры?

Таисия Павловна, беспомощно зажав ладонями уши, мотала головой:

— Вы меня совсем оглушили! Я не могу вдаваться в детали, но устраиваются же в других больницах… А пребывание мужчин и женщин на одном этаже безнравственно.

— Да у нас монастырь или больница? Во всем мире…

— Во всем мире, — важно сказала Бондаренко, — существует узаконенная проституция.

— Сравнили!!

Помирил их присутствовавший при споре Фэфэ. Мимоходом он обронил два-три слова о том, что, по его сведениям, в Министерстве здравоохранения теперь не возражают против размещения мужских и женских палат на одном этаже, поскольку практика показывает…

— Делайте как хотите! — устало сказала Бондаренко. — Но помните: отвечать придется вам.

Это она повторяла не раз. И тогда, когда Степняк вместо полагавшегося ему по штатному расписанию секретаря пригласил опытную стенографистку, чтоб она обучала стенографии молоденьких сестер, Таисия Павловна тоже напомнила: «Отвечать будете вы!»

— Все модничаете, Илья Васильевич? — спрашивала она, узнав о каком-нибудь очередном новшестве Степняка. — Глядите, как бы не пришлось пожалеть.

Но теперь, когда больница работала уже четвертый месяц и никаких особых происшествий не случилось, Таисия Павловна, как и в первый день знакомства, кокетливо и мило улыбалась Степняку. Он и сам научился обходить острые углы и две недели назад был неожиданно удостоен приглашения к Таисии Павловне на именины.

— И непременно с женой! — многозначительно, словно намекая на что-то, сказала Бондаренко. — Мы с вашей Натальей Петровной…

— Надеждой Петровной, — поправил Степняк.

— Да, да, конечно, с Надеждой Петровной… Ужасная память на имена!.. Познакомились в Доме кино, на новогоднем просмотре, и она мне очень-очень понравилась!.. А с каким вкусом одевается…

— Она, между прочим, врач, — несколько невпопад бухнул Степняк.

— Да что вы? — искренне удивилась Таисия Павловна. — Никогда бы не подумала! Такая изящная женщина…

Степняку было и досадно и смешно, но он уже изучил характер Бондаренко.

— А вы сами? — улыбаясь, но мысленно ругая себя и за улыбку и за галантный вопрос, сказал он.

Таисия Павловна самодовольно усмехнулась:

— Вы делаете успехи!

Дома Степняк рассказал Наде о приглашении.

— Конечно, идти туда нечего, — сказал он, — пошлем телеграмму — и все.

— Ты с ума сошел! Обязательно надо пойти!

— Зачем?!

— Затем, что нужно же когда-нибудь вылезать из берлоги.

— Надя, ну что у нас общего с этой дамочкой? — пробовал возражать Степняк.

— Какая же она дамочка? Она заведующая райздравотделом. Коммунистка.

— Хороша коммунистка, которая празднует именины… И никакая она не заведующая, а заместитель. Настоящий заведующий — Гнатович, он вернется из своей заграничной командировки к первому мая. Вот это, говорят, умный мужик.

Надю незнакомый Гнатович не интересовал.

— А насчет именин — надо же понимать: она женщина. Если сказать — день рождения, найдутся невежи вроде тебя, начнут спрашивать, сколько исполнилось. А так — именины и именины. Никаких неприятных вопросов.

Надя, конечно, настояла на своем, и они, вооружившись цветами, отправились в гости. Надя от себя лично присоединила к цветам раздобытую через Маечку парижскую губную помаду и этим окончательно завоевала расположение Таисии Павловны.

В знак этого расположения та увлекла Надю в спальню и показала флакон духов «Суар де Пари».

— Как вы думаете, кто притащил?.. Конечно, профессор Мезенцев! Он на такие штуки великий мастер. А мой старый приятель Окунь — мы с ним один институт кончали, только он… гораздо раньше, вы понимаете?.. Так вот, Окунь раздобыл для меня эту прелесть.

Она, как продавщица в магазине, взмахнула рукой и раскинула перед ошеломленной Надей нейлоновую заграничную косынку очень яркой расцветки, изображавшую географическую карту Европы.

— Да, мой Илья Васильевич совершенно не понимает толку в этих вещах, — с сожалением сказала Надя.

— Зато красавец. И рост великолепный. Вы, должно быть, очень счастливая женщина? — Хозяйка слегка вздохнула, но тут же снова защебетала: — Ах, да, Надежда Петровна, вы не знаете, где можно достать спермацет? Моя косметичка делает замечательные кремы, но ни в одной аптеке…

Бондаренко многозначительно посмотрела на Надю.

— Попробую… — медленно сказала та.

Туалетный столик Таисии Павловны и без этого замечательного крема напоминал отделение косметического кабинета.

Впрочем, это нисколько не удивило Надю. Она считала естественным, что всякая женщина стремится выглядеть помоложе. Ее поразило другое: и спальня и столовая напоминали магазин случайных вещей. Давно вышедшая из моды бронза мирно уживалась с лаковыми и бумажными китайскими безделушками, на стенах висели плохие копии с картин передвижников в тяжелых золоченых рамах, современная полированная мебель соседствовала с тяжелыми плюшевыми портьерами, никелированный, капризно изогнутый торшер выглядел просто вызывающе рядом со старым кожаным креслом, а в изголовье двуспальной, красного дерева кровати с резными амурами на спинках высилась стеклянная горка, битком набитая всевозможными сувенирами из хрусталя, металла, майолики, слоновой кости и малахита.

Именины прошли торжественно и скучно.

За ужином провозглашались бесконечные тосты в честь хозяйки, и она улыбчиво чокалась с каждым, кто поднимал такой тост. Разговоры велись о назначениях и увольнениях, о том, что такой-то ловко устроился в научно-исследовательский институт, где, конечно, без труда защитит диссертацию и получит желанную ученую степень. Окунь рассказывал старые и несмешные анекдоты. Его жена, с морщинистым, старообразным лицом, на которой из-за ее непомерной худобы платье болталось, словно с чужого плеча, манерно отставив мизинец, старалась попробовать все блюда и в промежутках жаловалась на «неразрешимую проблему домработниц» и на «ужасные требования», которые начала предъявлять к детям школа…

Конечно, включили проигрыватель, конечно, кто-то рассуждал о том, что необходима легкая музыка и что на эстраде нет настоящих талантов. Степняк с трудом сдерживал зевоту и только раз усмехнулся — когда Таисия Павловна, захмелев, пожаловалась ему на эту гордячку Лознякову.

— Звала же! Говорю: «Приводите мужа…» Так нет, прислала телеграмму. А мне так хотелось встретиться с этим Задорожным в неофициальной обстановке…

Ушли Степняки рано, сочинив что-то насчет несчастного, покинутого Петушка. Илья Васильевич ворчал:

— Отвратительный вечер!

Надя отмалчивалась.

В метро они встретили Рыбаша и Ступину. Те возвращались из кино — смотрели последние выпуски кинохроники. Рыбаш был переполнен впечатлениями.

— Нет ничего интереснее документальных фильмов! — повторял он. — Посмотришь такое — и вдруг заново постигаешь и нашу роль в мировой политике, и отношение к нам простых людей. Достаточно увидеть кадры встречи… Какие лица, какая экспрессия! Первейшие актеры не сыграли бы ничего похожего…

Ступина улыбалась.

— А меня, — сказала она, — пленили ребятишки в Бхилаи. Такие задорные, ласковые, непосредственные! И как танцуют!

— Дети везде дети, — перебил Рыбаш. — Но ты обратила внимание, что некоторые металлурги-индийцы говорят по-русски?

— Так ведь комментатор или как его — диктор? — объяснял, что они учились у нас в Запорожье и в Макеевке! А кроме того, в Бхилаи сейчас много наших, советских. Мартеновскую-то плавку вел днепропетровец Курочкин…

— Ох, с каким бы удовольствием я поехал туда поработать! — воскликнул Рыбаш и, взглянув на Марлену, поспешно добавил: — Ты тоже?

— Вот что значит молодожены! — не то насмешливо, не то грустно сказала Надя. — Мой Илья Васильевич никогда не спросит: «Ты тоже?»

Они стояли возле киоска с кондитерскими изделиями. Продавщица спросила:

— Граждане, покупать будете? Сейчас закрываем.

Марлена спохватилась:

— Будем, будем! У вас есть какие-нибудь булочки?

Рыбаш снисходительно пояснил:

— Это называется — Марлена Георгиевна занимается хозяйством!

— А что поделаешь? — доставая из сумочки деньги, сказала Ступина. — Пошли в кино, — значит, остались без ужина и без завтрака. Или прикажешь, как Седловец, ходить в больницу с морковкой?

Степняк с острым любопытством наблюдал за обоими. Молодожены! Недели три назад Рыбаш ворвался к нему в кабинет с заявлением, в котором категорически требовал жилья.

— Мне тридцать пять лет, — горячился он, — я женатый человек — и должен, как бродяга, скитаться с законной женой по улицам!

Илья Васильевич развел руками:

— Но вы же знаете — у нас нет никакого жилфонда.

— Говорят, что у райздрава вот-вот будут квартиры.

— Не слышал. А если даже будут, то нам их вряд ли дадут, — Степняк не любил зря обнадеживать. — Я для сестер-то еле отвоевал это, с позволения сказать, общежитие…

Он показал подбородком в сторону окна, через которое виднелся второй этаж гаража. Там уже светились окна с одинаковыми розовато-желтыми занавесками.

Рыбаш плюхнулся на диван и с неподдельным отчаянием стиснул голову руками:

— Ума не приложу, что делать!

Он выложил Степняку все — и про закуток Марлены за книжными стеллажами, и про свои двенадцать метров в коммунальной квартире.

— Мои старики предлагают, чтоб я снял им какой-нибудь угол за городом. Но я не подлец: отец — калека, мать тоже еле ползает…

— Ясно!

Степняк слушал тогда Рыбаша, морщась от сочувствия и думая о своей дочери. Вот так и Светлана, выйдя два года назад за старшего штурмана одного из волжских теплоходов, все еще скитается по чужим углам. И притом ведь ее муж семь месяцев в году проводит в плавании! Летом, когда в музыкальной школе, где работает Света, каникулы, они плавают вместе. Тогда их домом становится двухместная каюта на теплоходе. А зимой они маются, как Рыбаш. Худо, худо еще у нас с жильем! Когда-нибудь, конечно, заведут такой порядок, что в загсе вместе с брачным свидетельством молодым супругам будут вручать ордер на квартиру. Или хотя бы на комнату. Но что делать до той счастливой поры?

Теперь Степняк смотрел, как Ступина покупает зачерствевшие булочки с маком, и думал о том, где же будут ужинать своими булочками эти бедолаги.

— А мы все-таки сняли комнату! — угадав, видимо, его мысли, сказал Рыбаш.

— Ну? Вот здорово! — Степняк искренне обрадовался. — Где? Как?

— Ох, это была целая эпопея… — весело начала Ступина, собираясь рассказать все по порядку, но, заметив рассеянное и скучающее лицо Надежды Петровны, мигом изменила свое намерение. — В общем, свет не без добрых людей! Идем, Андрюша…

Она передала кулек с булочками мужу и, помахав рукой Степнякам, своим обычным танцующим шагом пошла к выходу.

2

Только подойдя к дому, Рыбаш спохватился, что они как-то слишком быстро распрощались со Степняками. Все еще поглощенный кадрами кинохроники, он весь путь (правда, очень недолгий) от метро до Лебяжьего переулка без умолку вспоминал понравившиеся ему куски фильма.

— Индия! Индия! Неужели в детстве ты не мечтала попасть в Индию? — спрашивал он Марлену и, не давая ей ответить, принимался рассказывать, какую власть над его мальчишеской фантазией имели одни лишь географические названия: Калькутта, Мадрас, Дели, Бомбей, Бенарес…

Марлена слушала, тихонько посмеиваясь: он и сейчас, сам того не замечая, произносил эти чуждые русскому уху созвучия, как заклинание. И глаза у него не плутоватые, не упрямые, не бешеные, как бывает, а задумчиво-мечтательные. Вот уж не думала, что у нее окажется такая неожиданная соперница — Индия! «Ты тоже?» — спросил он в метро, когда говорил, с какой охотой поехал бы туда поработать. А жена Степняка позавидовала. Неужели и она когда-нибудь позавидует таким незначительным вещам?.. Размышления ее нарушил неожиданный вопрос мужа:

— Почему ты не позвала их к нам? И вообще — вдруг так заторопилась…

Ей хотелось ответить: «А ты ничего не понял?» — но она удержалась. Андрей слишком вспыльчивый. Зачем ему портить отношения со Степняками? И потом, жена Степняка — это ведь не сам Степняк, а Илья Васильевич, кажется, и обрадовался, и спрашивал с искренним интересом. Как большинство женщин, в маленьких, житейских делах Марлена была мудрее мужа. Поэтому вместо насмешливого «А ты ничего не понял?» она потерлась щекой о его плечо и жалобно протянула: «Хочу домой!»

Они все еще не переставали удивляться этому чуду: у них есть свой дом! Пусть ненастоящий, временный, но все-таки дом! Им доставляло огромное удовольствие говорить друг другу такие простые слова: «Чай будем пить дома…», или: «Когда мы придем домой…», или: «У нас дома очень тепло…» И Марлена, отвечая Степняку, откуда взялась комната, определила совершенно точно: «Свет не без добрых людей». Потому что именно добрые люди помогли раздобыть им эту маленькую комнату, за которую, правда, надо было платить, но плата была доступной, и в которой хоть и было темновато — единственное окно упиралось в стену соседнего дома, но существовала добротная, крепкая дверь, отгораживавшая их восхитительное «вдвоем» от целого мира. Словом, здесь, в этой темной и очень скромно обставленной комнатке, был рай. Их земной, удивительный, счастливый рай.

Они обрели его всего десять дней назад, обрели тогда, когда Рыбаш потерял последние крохи терпения. А сколько раз до этого, блуждая с Марленой по вечерней Москве и глядя на освещенные окна домов, он со страстной тоской спрашивал: «Ну неужели ни одно из этих окон не будет нашим?»

Он издергался, и это сказывалось на его отношениях с персоналом отделения. Сестры и санитарки, заслышав его быстрые шаги по коридору, замирали в ожидании очередного разноса; студенты-стажеры умолкали и обдергивали халаты при его приближении; горячий Григорьян бледнел от колючих, придирчивых взглядов заведующего и однажды огрызнулся в присутствии больных:

— Андрэй Захарович, как хирургу отдаю вам должное, но работать с вами нэмыслимо!

Впрочем, ко всеобщему удивлению, Рыбаш ответил мирно:

— Не обижайтесь, Арутюнчик, я, кажется, действительно зря придрался.

И этим признанием окончательно покорил молодого врача.

Легче всего Рыбашу было с Наумчиком. Он искренне привязался к долговязому чистосердечному «очкарику» и очень уважал его за многое — за педантичную добросовестность в работе, за неутомимость, за то, что Наумчик никогда не позволял личным чувствам брать верх над деловыми отношениями.

Казалось бы, наибольшую опасность в этот нелегкий для Рыбаша период представлял Егор Иванович. Но после январского партийного собрания Егор Иванович заметно притих. Он перестал докучать Рыбашу своими обидами, прекратил с ним всякие разговоры о необходимости щадить самолюбие товарищей. Правда, он вел эти разговоры с сестрами и стал частенько наведываться в отделение к Мезенцеву, но Рыбаш этого не знал. А если б и знал, считал бы ниже своего достоинства интересоваться этим.

И все-таки они поругались.

Произошло это после операционного дня, когда оба, усталые и взвинченные трудной операцией, которую делал Рыбаш, а Окунь ему ассистировал, скинув заляпанные кровью и уже потерявшие свою стерильность халаты, сидели в предоперационной.

Скинутые халаты, чтоб их, не дай бог, как-нибудь не спутать с неиспользованными (после стерилизации все халаты выглядели мятыми и желтыми), валялись тут же, прямо на полу. Румяная санитарка Шурочка, та самая, которая на партийном собрании признавалась, что «до ужаса боялась работать в операционной», сейчас старательно мыла эту самую операционную. Через открытую дверь слышно было, как льется вода и шлепает тряпка по плиточному полу. Машенька Гурьева, у окна в предоперационной, пересчитывала все бывшие в употреблении зажимы — кохеры, пеаны, корнцанги, цапки. Это был железный закон: до и после каждой операции зажимы педантично пересчитывались. Счет должен был совпадать. Если бы из всех этих зажимов (а при некоторых операциях общее число их достигало и сотни штук), из всех цапок, пеанов и прочих замысловатых штучек, похожих то на ножницы, то на крючочки, не хватило бы только одного, это считалось бы катастрофой. Пропажа зажима могла означать лишь одно: его забыли в теле человека. В зашитой наглухо ране.

Все знали, что такое случается чрезвычайно редко. Может быть, один раз на миллион операций. Может быть, еще реже. И все-таки это могло случиться. Пеан, сжимающий кровоточащий сосудик, мог ослабеть, расстегнуться и скользнуть в глубь брюшной полости. Хирург мог, торопясь окончить операцию, не заметить этого.

Человек идет в ясный летний день по улице. Человек спокойный, аккуратный. Осторожно, только на зеленый свет, переходит мостовую. Оглядывается, как положено, по сторонам на перекрестках. Шагает только по тротуару. И вдруг бац — из чьего-то открытого окна ему на голову падает цветочный горшок с фикусом, разросшимся до размеров настоящего дерева. Фикус годами стоял на этом окне, и, чтоб сдвинуть его с места, хозяйке приходилось звать на помощь кого-нибудь из мужчин. Тысячи, сотни тысяч людей проходили тут раньше, и ничего не случалось. А с ним — случилось.

Катастрофа! Катастрофа, в которой никто не виноват. Которую нельзя предотвратить, хотя каждый понимает: горшок с фикусом вообще-то, теоретически рассуждая, может свалиться.

Вот так же, «теоретически рассуждая», и пересчитывает в предоперационной Машенька Гурьева все свои цапки, пеаны, кохеры до и после каждой операции. Тихо и равномерно звякают зажимы, падая на дно продолговатых белых эмалированных тазиков. Шлепает Шурина тряпка по полу операционной. А хирурги, усталые, потные, обессилевшие после многочасового стояния на ногах, после того нервного напряжения, которым наполнен каждый операционный день, сидят на табуретках и перебрасываются малозначащими словами.

Рыбаш курит, жадно затягиваясь. Окунь не курит. Он вообще бережет здоровье. Приносит из дому розовую пластмассовую коробочку с бутербродами и ест их в строго определенный час, запивая кефиром, который тоже приносит из дому. Бутерброды густо намазаны маслом, проложены домашними котлетками, кружочками крутых яиц, ноздреватым сыром, вареной осетриной. Окунь ест вдумчиво, старательно и деловито жует, а доев, вздыхает: «Толстею все-таки! С чего бы это?»

Сейчас он, широко расставив толстые ноги, сидит на табуретке, выкрашенной белой эмалевой краской, и, благодушно похохатывая, рассуждает:

— Нет, что ни говори, а любите вы, Андрей Захарович, всякие неприятности… А на ловца и зверь бежит! Разные там прободные язвочки, непроходимость кишечника, внутрибрюшные кровотечения… Кто оперировал? Андрей Захарович! Ночью ли, днем ли — вы, как тот пионер: «Всегда готов!»

— Так ведь есть же случаи, не терпящие отлагательства… — Рыбаш лениво прикуривает новую папиросу от еще не погасшей старой. Он устал. Ему не хочется спорить.

— Э-э, батенька, бросьте! — круглое дряблое лицо Егора Ивановича складывается в хитренькую улыбочку.

Все знают, что в свои суточные дежурства Егор Иванович предпочитает аппендициты и всячески избегает сложных операций. То затянет обследование до утра, когда можно передать больного следующей смене, то из-за перегруженности палат перебросит его в первую хирургию, к безотказному Львовскому, то с озабоченным лицом объявит, что без консилиума с Фэфэ или, на крайний случай, с Рыбашом оперировать считает невозможным. На отговорки и оправдания он мастак, объяснения его звучат веско.

— Вас, дорогой Андрей Захарович, хлебом не корми, только дай хорошенький перитонитик! — посмеиваясь, продолжает он.

Рыбаш начинает раздражаться.

— Настоящий хирург должен оперировать и оперировать, — говорит он. — Иначе пальцы разучатся. Иногда ведь пальцы умнее головы.

— Слепой инстинкт пропагандируете? — позевывая, осведомляется Окунь.

— При чем тут слепой инстинкт? — сердится Рыбаш. — Мне рассказывали, как Ван Клиберн говорит о себе. «Если, говорит, я только день не упражнялся, вечером, на концерте, это замечаю я один. Если два дня — это замечают мои друзья. А если три — замечает уже публика».

Окунь восхищен:

— Вот это, я понимаю, реклама! Но мы-то с вами, батенька, не пианисты, а только хирурги. По-русски выражаясь — костоправы.

Народные словечки, которыми любит щеголять Окунь, бьют по нервам Рыбаша. Он ненавидит всякую нарочитость.

— А вы думаете, пальцы хирурга менее совершенный инструмент, чем пальцы пианиста?

Улыбка, постоянно присутствующая на лоснящейся физиономии Окуня, тускнеет: пальцы у него толстые, похожие на сардельки. Сунув руки в карманы брюк, он спрашивает:

— По-вашему, хирурга определяют этакие аристократические длинные и худые пальцы?

Рыбаш протягивает свои крепкие, короткопалые руки:

— Как видите, ничего аристократического! А в хирургии я кое-что сделал и еще сделаю. Во всяком случае, одними аппендицитами ограничиваться не намерен!

Это уже прямой выпад. И нельзя подобные выпады спускать безнаказанно.

— С такими взглядами, — тянет Окунь, — не в районной больнице, а в аварийной службе… например, у Склифосовского… работать.

— Пройденный этап, — отвечает Рыбаш. — И к тому же там по самым условиям работы немыслимо экспериментировать…

— А вам угодно экспериментировать на людях? — в благодушном баске Окуня вдруг проскальзывают угрожающие нотки. — На людях, которые доверяются вам? Странная позиция для советского хирурга…

Егор Иванович озирается, ища не то свидетелей, не то единомышленников. Напрасно, в предоперационной по-прежнему никого нет, кроме Гурьевой, которая все так же сосредоточенно пересчитывает свои зажимы.

Рыбаш небрежно машет рукой. Он сидит далеко от окон, в уголке, где уже начинают сгущаться тени февральского пасмурного дня. Огненный кончик его горящей папиросы делает острый зигзаг в воздухе.

— Каждая операция — эксперимент, — говорит он. — Надо постоянно обновлять методику. И прослеживать до конца результаты. И не осторожничать ради собственной спокойной жизни.

Блеклые глазки Егора Ивановича неожиданно вспыхивают.

— То-то, Андрей Захарович, вы вашей обновленной методикой чуть не угробили того таксиста… в новогоднюю ночь. Если бы не уважаемый Федор Федорович…

Удар хорошо рассчитан. Запрещенный удар, как выражаются спортсмены. Рыбаш до сих пор казнится в душе за то, что потерял тогда присутствие духа. Вскочив, он делает шаг по направлению к Окуню:

— Слушайте, вы, костоправ…

Испуганный возглас Гурьевой останавливает его.

— Что такое?

— Беда, Андрей Захарович. Не хватает пеана.

Рыбаш мгновенно забывает про Окуня:

— Как не хватает?

— Не хватает. Кохеры и цапки все, а одного пеана нет.

— Сколько было?

— Тридцать.

— Сколько есть?

— Двадцать девять.

На впалых щеках Гурьевой проступают слабые розовые пятна.

— Не может быть! Считайте еще раз.

— Я уже три раза считала.

— Все равно считайте.

Машенька, перекладывая окровавленные пеаны из одного эмалированного тазика в другой, принимается считать вслух:

— Раз… два… три…

Пеаны, звякая, падают в тазик. Растет металлическая горка. Рыбаш напряженно следит за руками Гурьевой. Окунь подходит с другой стороны.

— Не заслоняйте свет.

Егор Иванович послушно встает рядом с ним.

— Двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь… двадцать девять.

Всё. Тазик, из которого Гурьева вынимает пеаны, пуст.

— Действительно, двадцать девять, — деловито, словно этого от него и ждали, подтверждает Егор Иванович.

Из надорванной с одного угла пачки «Беломора» Рыбаш вытряхивает папиросу и чиркает спичкой.

— Считайте снова. По десяткам.

Гурьева начинает покорно перекладывать пеаны в первый тазик.

Руки ее двигаются необычно медленно, как на учебном фильме. Рыбаш успевает докурить папиросу до самого мундштука и, не отводя глаз от пеанов, тушит ее о собственную подметку.

— Два десятка и девять, — тихо говорит Машенька.

Пеаны лежат в тазике тремя кучками. В двух кучках — по десять пеанов. В третьей — девять. Это можно увидеть не считая. В третьей кучке пеаны лежат по тройкам. Три тройки. Девять.

— Еще раз! — хрипло приказывает Рыбаш. — Кладите парами.

И опять мелькают сухие, с коротко остриженными ногтями руки Гурьевой. Теперь пеаны ложатся почти беззвучно — Машенька раскладывает — их на столе по две штуки, оставляя между парами заметное расстояние. Рыбаш снова закуривает. Когда на стол ложится тринадцатая пара, он заглядывает в тазик. Там — три пеана. Три вместо четырех.

— А, будь оно проклято! Пустите!

Он грубовато отстраняет Гурьеву и смешивает пеаны в кучу.

— Андрей Захарович, перестаньте нервничать, — заботливо советует Окунь. — Очевидно, Марья Александровна ошиблась в подсчете перед операцией.

Пятна на щеках Гурьевой становятся бурыми.

— Нет, я не ошиблась.

— Но, дорогуша…

— Не ошиблась, — твердо повторяет Гурьева. — Их было тридцать. Мы считали вместе с санитаркой.

Рыбаш, раскладывая пеаны по тройкам, быстро спрашивает:

— Где санитарка?

— Убирает операционную.

— Позовите ее.

Он снова смешивает пеаны в кучу.

Гурьева подходит к дверям операционной.

— Шура, иди сюда!

По выложенному плитками полу операционной шлепают быстрые шаги.

— Вы меня, Марья Александровна?

Шура, румяная, коренастенькая, держа в руках мокрую тряпку, высовывается из-за стеклянных дверей операционной.

Загораживая спиной стол с пеанами, Рыбаш испытующе смотрит на санитарку:

— Это вы вместе с сестрой считали зажимы перед операцией?

— Ага, я. Мы всегда с Марьей Александровной…

— Вы знаете, что такое пеан?

Шура самолюбиво поджимает губы:

— Конечно, знаю.

— Сколько их было?

— Тридцать.

— Ладно, — сникает Рыбаш, — можете идти.

— Нет, погодите, — голос Егора Ивановича из вкрадчивого становится строгим, начальническим. — Вы там, в операционной, все уже убрали? Как следует?

— Все, — торопливо кивает Шура, — пол домываю.

— А где пеан?

— Какой пеан?

— Мы там пеан оставили. Почему вы не принесли его сюда?

Шура испуганно моргает:

— Ой, что это вы, Егор Иванович?..

Договорить она не успевает. Грохнув кулаком по столу так, что дребезжат не только все зажимы, но и тазики, стоящие на табуретках, Рыбаш бешено кричит:

— На девчонку валять? Провокациями заниматься? Не позволю!

Окунь чуть не падает, отпрянув и запутавшись в скомканных на полу халатах. Его душит злость. Поддав ногой один из халатов, он отшвыривает его. Халат, вздувшись пузырем, ложится к ногам Рыбаша. Что-то приглушенно звякает.

Гурьева и Рыбаш переглядываются. В их взглядах недоверчивая надежда.

Неужели?..

Оба нагибаются одновременно, и Марья Александровна, присев на корточки, обеими руками похлопывает по халату, прижимая его к полу.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Рыбаш.

— Вот он! — Гурьева протягивает пеан, лицо у нее блаженно-счастливое.

Рыбаш вертит в руках находку:

— Каким же образом?..

— Должно быть, когда снимали с сосуда, во время операции, соскользнул в карман… — Гурьева медленно поднимается и тыльной стороной ладони проводит по лбу. — Ф-фу!

— Только это не мой халат, — торопливо говорит Окунь, — я отлично помню — мой был без карманов.

— Ваш, не ваш, какая разница? — Рыбаш швыряет пеан в общую кучу и с откровенным облегчением потягивается. — Главное, нашелся тридцатый, проклятый!.. А не найдись — пришлось бы сейчас тащить того беднягу на рентген.

— Все хорошо, что хорошо кончается! — глубокомысленно изрекает Окунь, считая за благо воспользоваться случаем и не углублять конфликтов.

Румяная Шура чуть не нарушает неустойчивое равновесие.

— А халат-то как раз Егора Ивановича, — сердито сверкнув глазами, сообщает она, — я же им подавала…

— Шура! — прикрикивает Гурьева. — Что за посторонние разговоры! Иди считать пеаны.

— Еще раз считать? — шумно изумляется Окунь.

Марья Александровна отвечает обычным бесцветным голосом:

— Я должна своими глазами видеть все тридцать вместе.

Она опять стоит спиной к врачам. Спина эта узенькая, почти детская. Тихо и равномерно звякают пеаны, которые Гурьева пересчитывает теперь уже вдвоем с Шурой. Всех охватывает мирное, благодушное настроение. Окуню хочется закрепить это чувство взаимного дружелюбия, возникшее после пережитого вместе волнения.

— Слушайте, коллега, — говорит он Рыбашу, — с комнатой все еще не устроились?

Рыбаш бросает на него подозрительный взгляд. Какой-нибудь подвох? Но нет, Егор Иванович выглядит размягченным и сочувствующим.

— Черта с два устроишься! Либо какие-то подвалы сдают, либо проходные комнаты, а по одному адресу ездил, так — верите ли! — хозяйка предложила тахту в своей комнате со всеми услугами! Так и сказала, нахалка!

— Ох-хо-хо! — гогочет Егор Иванович. — Ну ладно, идемте в ординаторскую, у меня там записная книжка. Вроде есть один подходящий адресок.

В ординаторской он достает из стола модную, лимонного цвета кожаную папку-портфель с «молнией» и извлекает оттуда объемистую записную книжку. Книжка аккуратно перетянута аптечной резинкой. Рыбаш с любопытством следит за Егором Ивановичем, пока тот, перелистывая книжку, бормочет:

— На какую же букву у меня это записано? Жилплощадь? Ж… Женский парикмахер, железнодорожные билеты, жилконтора, живая рыба… Нет. Комнаты? К… Киноадминистраторы, кондитерские товары, косметика, комиссионные магазины… Не то, не то! Может быть, на С? Свободные комнаты? Ну-ка… Санаторно-курортное управление, скупочные магазины, стройматериалы, стадионы…

— Не записная книжка, а справочный киоск, — не удерживается Рыбаш.

Егор Иванович самодовольно похлопывает ребром книжки по левой ладони.

— Ручаюсь, что ни в одном справочном киоске… — Он принимается вновь перелистывать густо исписанные странички. — Ага! Вот оно. Записывайте адресочек. Считайте, что комната у вас в кармане.

3

Еле дождавшись вечера, Рыбаш и Марлена отправляются по записанному адресу. Все правильно — улица, дом, квартира. Очевидно уже предупрежденная Егором Ивановичем, хозяйка встречает их очень любезно.

— Вот комната! — говорит она, открывая дверь и отодвигая свободно скользящую на кольцах тяжелую портьеру.

Комната хороша во всех отношениях и сдается на длительный срок — хозяйка едет к мужу в Норильск.

— Он инженер-строитель, — объясняет она, — пробудет там целый год. И представьте — требует, чтоб я жила с ним!

— Представляю! — нечаянно говорит Марлена.

— Да это же за Полярным кругом! — нервно восклицает женщина, но тут же пытается себя утешить: — Впрочем, комната бронируется, поскольку он там в командировке. Мы заключим с вами нотариальный договор…

Рыбаш и Марлена согласно кивают.

— В договоре, — продолжает женщина, — укажем, что вы обязуетесь оплачивать жировки домоуправления и вносите мне за… как это?.. за амортизацию мебели единовременно…

Она называет довольно скромную сумму.

— За год? — неуверенно спрашивает Марлена.

— Так будет указано в договоре, — у женщины невозмутимый вид. — Мне ведь придется платить налог с договорной суммы. Я дам нотариальную расписку, что получила все сполна за год вперед. Но, конечно, фактически вы уплатите мне… — И она называет цифру, в шесть раз превышающую договорную.

— Сразу?

— Странный вопрос! Как же иначе?

Марлена встает.

— Простите, — грустно говорит она, — нас это не устраивает.

— Не устраивает? — женщина передвигает на круглом полированном столе глиняный кувшинчик с сосновой веткой. — А я полагала, что рекомендация Егора Ивановича гарантирует серьезные намерения.

— Дело не в намерениях, а в возможностях, — сухо поправляет Марлена и тянет за рукав Рыбаша, который порывается что-то сказать.

Но он уже кипит:

— Очевидно, Егору Ивановичу следовало рекомендовать вам не врачей, а удачливых спекулянтов!

Женщина еще раз передвигает глиняный кувшинчик.

— Почему же? — спокойно отвечает она. — Есть очень удачливые врачи.

На следующий день Окунь непритворно удивляется:

— Неужто не столковались?

— Не сторговались! — вспоминая вчерашнее унижение, вновь распаляется Рыбаш. — Эта ваша спекулянтка потребовала…

Окунь с отеческой укоризной наставляет:

— Сразу же и спекулянтка! Каждый, голуба, соблюдает свою выгоду. А мне, признаться, и в голову не пришло, что вы существуете без всякого, так сказать, жирового запаса. Тем более — не мальчик, женились, вот комнату ищете… Должны же быть накопления?

— Да откуда, откуда? — беспомощно спрашивает Рыбаш.

Егор Иванович ухмыляется:

— Ну как же! Хирург вы хороший, оперируете много, беретесь за самые сложные случаи. Даже, если можно так выразиться, не беретесь, а жадно хватаетесь… Кто же не отблагодарит своего спасителя?

Что-то в лице Рыбаша заставляет Егора Ивановича резко изменить тему.

— А бесплатную жилплощадь, дорогуша, получают либо начальники, либо герои! И заметьте: начальники — чаще!

Рыбаш с ненавистью смотрит в голубенькие, словно вылинявшие глазки Егора Ивановича.

— Вы это мне как коммунист беспартийному разъясняете?!

И выбегает в коридор, хлопнув дверью.

В этот день Марлена узнает, как трудно быть женой Рыбаша. Он не в духе. Он не желает опять сидеть весь вечер в ее закутке за книжными стеллажами и разговаривать полушепотом, чтоб не мешать «старикам». Его не интересует ни один из фильмов, которые идут в кино. Намеченный поход в Планетарий отменяется, хотя недавно оба не без раскаяния признались друг другу, что о вымпеле, посланном на Луну, знают лишь в самых общих чертах из газетных сообщений. И вообще — он не хочет тащиться куда-то, с кем-то разговаривать, кому-то улыбаться!

— Чего же ты хочешь? — неосторожно спрашивает Марлена.

— Я хочу быть дома, у нас дома, понимаешь? Хочу снять пиджак и галстук. Хочу валяться на диване. Хочу целовать тебя не оглядываясь. Хочу, чтоб у нас был свой угол, просто угол. Неужели не ясно?!

Эта страстная декларация звучит как истерика.

— Ну хорошо, — говорит Марлена, — давай уедем из Москвы куда-нибудь подальше, где мало врачей и много жилья.

Она предлагает это так просто, что Рыбаш внезапно успокаивается. В самом деле, есть ведь и такой выход! Нет, она действительно умница и молодец. Конечно, но стоит очертя голову завтра же мчаться неведомо куда. Надо все взвесить, разузнать и обдумать…

— Подумаем и об этом, — он слегка смущен, — но я не хочу сдаваться без боя!

— Ладно, — мирно соглашается Марлена, — не будем сдаваться.

Они сидят на диване в ординаторской терапевтического отделения. После новогодней ночи оба относятся к этому дивану как к доброму другу. За окном серое, низкое небо. По стеклам потеки: с утра не переставая лепит противный, мокрый снег. Февраль, ничего не попишешь! Закон природы. Но куда все-таки деваться в такую погоду бездомным супругам?

Звонит телефон. Марлена неохотно встает, берет трубку. Собственно, она имеет право не делать этого: по графику уже добрых полчаса, как ее нет в больнице. Но и телефон в ординаторской после новогодней ночи причислен к числу добрых друзей. Как же можно не отозваться на его голос?

— Слушаю, — говорит Марлена. — Да, да, конечно! Здравствуйте!

Рыбаш следит за выражением ее лица. Какая же у нее богатая мимика! Вот чуточку поднялись брови, дрогнули уголки рта — удивилась, обрадовалась. Взгляд в его сторону — колеблется! По-детски, трубочкой, вытянула губы — озадачена, не знает, что ответить.

И вдруг он слышит:

— А я передам ему трубку… Андрюша, тебя!

Через двадцать минут они входят в подъезд того дома, где живут Витольд Августович и Милочка Фельзе. Они уже были здесь, в этой благоустроенной скворечне с мусоропроводом. Действительно скворечня — крохотная однокомнатная квартирка на девятом, мансардном этаже нового дома. Лифт доходит только до восьмого. Потолок в скворечне слегка скошен — над головой крыша. Но в комнате очень светло, кухонька выглядит игрушечной: двухконфорочная газовая плита, над раковиной навесная сушилка для посуды, на стенах навесные шкафчики.

— Здесь почти как в кабине летчика, — сказала Милочка Фельзе. — Каждый винтик-шпунтик приделан с учетом наиболее рационального использования площади…

— Это говорит самолетостроитель! — пояснил Витольд Августович. — А я утверждаю, что здесь всё для женского счастья…

— Совсем не все, — живо возразила Милочка. — Можно было кроме навесных шкафчиков спроектировать и откидные столики и, главное, антресоли. Нам пришлось потом доделывать…

Рыбаш отнюдь не ангел. Уходя от Фельзе, он мрачно сказал:

— Люди вы милые, но моей ноги здесь больше не будет, пока мы сами не устроимся. Иначе я лопну от зависти!

И вот они все-таки входят в этот подъезд.

— Что он тебе сказал? — в десятый раз спрашивает Марлена.

— Не допытывайся. Сейчас сама услышишь.

Оказывается, их ждут обедать. Милочка, в брюках и передничке, выходит из кухни.

— Живо, мойте руки — и к столу!

— Сначала скажите…

— Нет, сначала я налью суп.

И во время обеда выясняется: Милочка вчера съездила к той женщине, у которой они сами целых полтора года снимали комнату. Женщина эта сейчас живет в Кунцеве, у дочки-учительницы, которая, выйдя замуж, безостановочно рожает детей…

— То есть как это — безостановочно?

— Ну конечно, с некоторыми промежутками… — смеется Милочка. — Но мы там жили, когда эта дочка как раз родила мальчика. И вытребовала к себе бабушку… Бабушка отправилась выполнять святые бабушкины обязанности, а свою московскую комнату сдала нам. Потом мы обзавелись вот этой скворечней, а бабушкиного внука отдали в ясли, и бабушка вернулась восвояси…

Суп съеден. Милочка раскладывает по тарелкам второе, и это целиком поглощает ее внимание. Объяснения продолжает Витольд Августович. Несколько дней назад им пришло в голову: а вдруг чадолюбивая кунцевская учительница подарила Советскому Союзу еще одного гражданина и бабушка снова призвана к исполнению своих обязанностей? И вдруг при этом она еще не успела сдать свою комнату? Позвонили туда по телефону. Квартира коммунальная, телефон в передней, люди живут разные. Ответили: «Она в Кунцеве». — «Скоро вернется?» — «А кто ее знает…»

И бряк трубку.

Но подумаешь, велика беда — повешенная трубка. Позвонили еще раз. Подозвали знакомую соседку. Та объяснила поподробнее. Да, уехала в Кунцево. Дочка опять рожает. Комната?.. Вроде пока никто не живет. И тут Милочка недолго думая отправилась в Кунцево.

— Как же вы… в рабочий день? — растроганно и смущенно спрашивает Марлена.

Милочка встряхивает своей однобокой челкой.

— Отпросилась. Дело-то ведь серьезное: вдруг сдаст кому-нибудь другому…

Она опять вскакивает из-за стола и принимается колдовать над кофейником: «Такого кофе, как у нас, вам нигде не дадут!» А Витольд Августович снова продолжает рассказ:

— Сегодня в семь вечера старуха приедет в Москву. Она сказала, что вообще-то побаивается сдавать, но уж если мы рекомендуем… И так далее. Словом, после обеда мы отвезем вас туда и представим друг другу высокие договаривающиеся стороны. Думаю, все будет в порядке.

Рыбаш и Марлена переглядываются.

— Ну, — неуклюже начинает Рыбаш, — получится или не получится, а ваших… вашего…

— Стоп! — перебивает Витольд Августович. — Излияния чувств переносятся на следующую семилетку. Пейте ваш кофе и не забудьте похвалить за него хозяйку…

Марлена вдруг вспоминает вчерашнюю поездку по «адресочку» Окуня.

— А платить надо помесячно или… вперед? — расхрабрившись, спрашивает она.

— Помесячно, помесячно, — говорит Милочка, — и притом очень по-божески. Вообще там все хорошо… Только один недостаток: комната темновата.

— А хоть бы и вовсе без окон! — щедро провозглашает Рыбаш.

И на следующий день темноватая комната становится для него и Марлены сияющим раем. Старухе не только уплачены деньги за месяц вперед, но и торжественно обещана пожизненная медицинская помощь. Марлена привозит из своего закутка любимое кресло, настольную лампу и разные смешные безделушки, которые быстро придают безликой чужой комнате почти свойский вид. Рыбаш, перевернув диван вверх ногами, тщательно обследует его и радостно объявляет:

— Чистоплотная бабка — клопов нет!

Так они начинают свою совместную жизнь. Свет не без добрых людей! Это та самая эпопея, которую не услышали Степняки из-за скучающих глаз Надежды Петровны.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Степняк принадлежал к тому поколению советских людей, которые в юности устраивали наивные комсомольские пасхи и, дружно горланя: «Долой, долой монахов, долой, долой попов…», были искренне убеждены, что занимаются антирелигиозной пропагандой. Материалистическое мировоззрение было его единственным символом веры, и, если бы кому-нибудь пришло в голову заподозрить его в склонности к мистицизму, он попросту обозвал бы такого человека болваном. Однако, несмотря на все это, он нередко повторял поговорку: «Пришла беда — отворяй ворота». Или переводил ее на более современный лад: «Не заладится — так уж не заладится во всем».

В этот день «не заладилось» с утра. Надя за завтраком встревоженно сообщила, что у Петушка неприятности в музыкальной школе — вызывают родителей.

— Я хочу, чтоб пошел ты, — сказала Надя.

— Но помилуй, я же не могу бросить больницу и мчаться… А что там такое?

— Не знаю. Петушок принес записку в запечатанном конверте.

— Покажи.

— Я разорвала и выбросила.

— Почему?

— Потому что… — у Нади был смущенный и растерянный вид, — потому что там подпись: «Светлана Мухина».

— Что? Что?!

Надя вдруг разозлилась:

— Вероятно, ты понимаешь, что я бы не отдала Петьку в эту школу, если б знала…

— Ты уверена, что там действительно стояла подпись Светланы?

— Я, кажется, грамотная. Очень ясно и четко: «Светлана Мухина».

Действительно, надо же случиться такому: его собственная дочь, его Светка — учительница Петушка! Мухиной она стала, когда вышла замуж за этого штурмана и приняла его фамилию. И вряд ли можно предположить, что в Москве есть две Светланы Мухины, преподающие в музыкальных школах.

— Но как же ты раньше не выяснила?

— Как, как! — раздраженно передразнила Надя. — Разве ты не знаешь, что дети всегда называют своих учителей по имени-отчеству? Петька тысячу раз говорил «Светлана Ильинична», но мне и в голову не приходило…

Надя заплакала.

— Ну вот!.. О чем тут плакать? Ну, я схожу, выясню. Ерунда, наверно, какая-нибудь. Ты чего хочешь? Чтоб он там остался? Или перевести его в другую школу?.. Да перестань же, вот чудачка…

Степняк неуклюже топтался возле жены. Слезы всегда обезоруживали его, в особенности Надины слезы.

— Я сама не знаю, что делать, — тоненьким голосом сказала она. — В музыкальные школы такой наплыв, туда попасть почти немыслимо. И как мотивировать просьбу о переводе?

— Да уж, мотивировать трудно.

— А оставить — тоже нельзя. Рано или поздно он узнает. Это будет такой удар для ребенка…

— Почему удар? — Степняк искренне удивился. — Ну, узнает, что у него есть старшая сестра…

— Никакой сестры у него нет, слышишь?! — закричала Надя. — Я тебе сто раз говорила. Я поэтому и не хотела, чтоб ты с нею встречался. И вот — пожалуйте!

— Но я же не виноват, что так вышло.

— Виноват! Виноват! Нельзя иметь детей в двадцати местах…

— Надя, Надя!..

— Да, нельзя. Это безнравственно! Одну семью развалил, теперь другую разваливаешь…

Степняк потерял терпение:

— Это я разваливаю? Из-за кого, скажи на милость, я бросил жену и дочку? Да, бросил. Вел себя как последний хам. Посылал деньги и, чтоб не тревожить твоего спокойствия, в гости зайти не смел. И я же еще виноват?

Они поссорились. Илья Васильевич не доел завтрака и ушел, хлопнув дверью. Это было глупо, потому что ни в малейшей степени не разрешало проблему, а только запутывало ее.

В больнице его встретили испуганные лица. Ночью на операционном столе скончалась девушка, которую доставили с ножевой раной. Оперировал Рыбаш, ассистировал Григорьян.

Не поднимаясь к себе в кабинет, Степняк пошел в приемное отделение. Его никто не заметил, и он несколько минут молча наблюдал за тихой обычно процедурой сдачи смены. Сегодня все нервничали, было шумно и людно.

Окунь, который сейчас должен был находиться во второй хирургии, почему-то вертелся в приемном отделении, жадно расспрашивая о мельчайших подробностях ночного происшествия и бормоча:

— Пахнет прокурором, пахнет прокурором…

Григорьян, дежуривший в ночной бригаде хирургов, тоже был тут и все порывался что-то сказать Рыбашу, который, не слушая его, спорил с сестрой, регистрировавшей этой ночью поступавших больных.

— Вы обязаны были записать их фамилии и адреса, — громко говорил Рыбаш.

— Я обязана записывать только больных, а не сопровождающих!

— Вы дура и формалистка! — крикнул Рыбаш.

— Андрей! — вскрикнула Ступина, которую Степняк сначала не заметил — ее скрывала полотняная занавеска, отделявшая смотровую часть приемного отделения от стола регистрации.

— Погоди, Марлена, — нетерпеливо отмахнулся Рыбаш и снова обрушился на сестру: — С вашими куриными мозгами газировкой торговать, а не в больнице работать! Неужели вы не понимаете…

Сестра побагровела:

— Вы не имеете права оскорблять, я буду жаловаться… у меня свидетели…

Степняк уловил мгновенную злорадную усмешечку Окуня и угрожающе тихо сказал:

— Прекратите базар.

Все сразу замолчали. Только Рыбаш, еще не остыв, возмущенно повернулся к нему:

— Илья Васильевич, она…

— Прекратите, — повторил Степняк, сжимая кулаки в карманах халата. — Почему здесь столько посторонних? Вы, например, Егор Иванович…

— Такие тяжелые события в нашем отделении, — начал Окунь.

Степняк не дал ему договорить:

— Тем более следует быть на месте. Товарищ Ступина, а вы что тут делаете?

Марлена вызывающе вскинула голову:

— Жду Рыбаша.

— Напрасно. Он сегодня сильно задержится. Товарищ Григорьян, вы?

Осунувшийся и пожелтевший за ночь Григорьян упрямо мотнул головой:

— Я ассистировал Андрэю Захаровичу и никуда нэ уйду, пока нэ выяснится…

— Ладно, — сказал Степняк, — выяснять будем у меня в кабинете. Сестра, вы сдали смену? Идемте с нами.

Не глядя на Окуня и Ступину, он распахнул дверь.

В кабинете Рыбаш сухо и скупо доложил о том, что в первом часу ночи трое мужчин принесли на руках раненую девушку. Рабочие того самого завода, откуда в день открытия больницы Таисия Павловна Бондаренко привезла электрокамины. Возвращаясь с вечерней смены, они услышали отчаянный женский крик и бросились на голос. Почти у самых больничных ворот лежала девушка. Торопясь оказать ей помощь, они не стали искать милицию, не вызвали скорую помощь, а на руках притащили раненую в больницу. По-человечески рассуждая, это было естественно и разумно.

Дежурную бригаду возглавлял Рыбаш. Он сразу определил, что рана тяжелейшая. Пока санитарка и сестра стаскивали с девушки намокшую от крови одежду, Рыбаш по телефону велел готовить операционную и вместе с раненой поднялся в лифте. Она все время была без сознания.

Рыбаш в нескольких словах описал характер ранения — ножевая рана в области сердца — и уже начал подробно объяснять ход операции, но его перебил Григорьян. Вскочив со стула и ероша свои жесткие, мелко вьющиеся волосы, он убежденно воскликнул:

— Товарищ Стэпняк, Андрэй Захарович прэуменьшает свою работу! Клянусь, он сдэлал все возможное и нэвозможное…

— Погодите, Григорьян, — остановил его Илья Васильевич. — Никто в Рыбаше не сомневается. Но операцию мы будем обсуждать подробно на врачебной конференции и сопоставим ваши данные с протоколом вскрытия. Таков общий порядок. Кто из вас первый видел рану?

— Я, — сказал Григорьян. — Ее принэсли при мне, и я сразу вызвал Андрэя Захаровича.

— Ясно. А из-за чего, собственно, был спор с сестрой?

Сестра, только и ожидавшая этого вопроса, скороговоркой зачастила:

— Доктор Рыбаш вообще считает, что он один умный, а кругом дураки. Спросите кого хотите…

Степняк резко оборвал ее:

— Помолчите! — Он повернулся к Рыбашу: — Прошу, Андрей Захарович.

Рыбаш ответил неохотно.

— Оказалось, что в одежде умершей не было никаких документов. Неизвестно, кто она. И неизвестно, кто ее принес.

— Вы же сказали — рабочие…

— Они назвались рабочими электрозавода, — хмуро объяснил Рыбаш, — но сестра даже не спросила их фамилий и адресов.

Сестра тотчас огрызнулась:

— А вы велели? Откуда я знала, что вы ее зарежете и вам понадобятся…

— Молчать! — гаркнул Степняк.

История оборачивалась очень скверно. Он был достаточно опытен, чтобы мгновенно представить себе все неприятности, грозящие не только Рыбашу, но и больнице. Смерть на операционном столе — что может быть хуже с точки зрения Бондаренко?

Степняк даже зубами заскрипел: уж если не заладится…

Он не успел додумать. В дверь настойчиво постучали и, хотя он крикнул: «Я занят!», дверь отворилась. Лознякова с непроницаемым видом (очевидно, уже все знает!), негромко сказала:

— Я бы не тревожила вас, Илья Васильевич, но тут товарищи из Госконтроля.

Поднимаясь с кресла, Степняк механически ответил «Пожалуйста!» — и даже зло повеселел в душе: «Ну и денечек выдался!»

Товарищи из Госконтроля оказались двумя не очень молодыми, но и не старыми еще людьми. Держались они суховато и несколько отчужденно. Отрекомендовавшись, объяснили, что им желательно беседовать именно с товарищем Степняком, и мельком скользнули взглядом по лицам тех, кто находился в кабинете.

— Понятно, — Степняк тоже посмотрел на Григорьяна и Рыбаша. — Значит, с вами, товарищи, обсуждение вопроса мы отложим до вечера. Вернее, до врачебной конференции. Кстати, уже будет и протокол вскрытия. А вы, сестра, — он повернулся к женщине, — придете сюда завтра до начала своей смены. Ясно?

— Но я хочу… — начала она, встряхивая кудряшками и выразительно поглядывая на представителей Госконтроля.

— Я, кажется, сказал ясно? Завтра, перед сменой. Можете идти.

Первой из кабинета ушла Лознякова, за нею — Рыбаш и Григорьян. Сестра еще помешкала в дверях, всем своим видом показывая, что появление представителей Госконтроля ей только на руку.

Когда дверь наконец закрылась, Степняк жестом пригласил своих посетителей занять кресла перед его столом, затем раскрыл и придвинул коробку «Казбека» (оба, кивнув, тотчас вынули и закурили свои папиросы) и сдержанно спросил:

— Чем могу быть полезен?

Тот из пришедших, который показался Степняку совершенно безликим, ответил, затаенно усмехаясь:

— Полезными стараемся быть мы… До Госконтроля дошли сведения, что в больнице систематически нарушается финансовая дисциплина.

2

Выйдя из кабинета Степняка, трое врачей, не сговариваясь, остановились у окна в коридоре.

— Врачебная конференция, как всегда, в два тридцать, — сказала Лознякова, провожая тяжелым взглядом удаляющуюся фигуру сестры с кудряшками.

Рыбаш перехватил этот взгляд.

— Она вредная дура! — убежденно сказал он.

Лознякова повернулась к нему:

— Увидим… Вскрытие не раньше двенадцати?

— Да. Вы же знаете, наш патологоанатом с утра по совместительству работает еще и…

— Знаю, — Юлия Даниловна кивнула. — Патологоанатом придет в двенадцать. Но там, кажется, уже назначено одно вскрытие. Судебно-медицинская экспертиза, если не ошибаюсь…

— Можете не сомневаться, я приложу все усилия, — у Рыбаша был очень решительный вид.

— А я и не сомневаюсь… Значит, вам и Григорьяну уходить нет смысла. — Юлия Даниловна мельком взглянула на свои ручные часы. — Сейчас десять… А вот Марлену Георгиевну я бы на вашем месте отправила домой — поспать до врачебной конференции.

Григорьян горячо поддержал:

— Правильно! Зачэм ей тут бэз дэла мыкаться?

Рыбаш, несмотря на подавленное настроение, усмехнулся.

— Ох, Арутюнчик, какой вы разумный юноша! — Он посмотрел Лозняковой в глаза: — А вы, Юлия Даниловна, на ее месте поехали бы поспать?

— Один-ноль в вашу пользу! — ответила Лознякова. — Ну, тогда разыщите ее поскорее… Она, между прочим, сказала, что будет ждать вас на вашей площадке. Вы знаете, какая площадка — ваша?

Он знал.

Слабо улыбнувшись Лозняковой и бросив Григорьяну: «Ровно в двенадцать в морге!», Рыбаш чуть менее энергичной походкой, чем обычно, отправился на «их» площадку. Это была площадка второго этажа запасной лестницы — самое тихое и безлюдное место в больнице. Лифт здесь останавливался только в исключительных случаях, а двери на этой площадке запирались на замок. Лифт запасной лестницы назывался грузовым. Им перевозили весь постоянно добавляющийся и обновляющийся инвентарь, перевязочные материалы и провизию, ящики с минеральной водой. И этим же лифтом на рассвете отправляли в морг тех, кто умирал в больнице. Сегодня, ранним утром, лифт увез в морг тело неизвестной девушки.

На площадке было окно с высоким подоконником, на который было удобно опираться локтями и, повернувшись спиной к лестнице, смотреть во двор — прямо на приземистое здание морга.

У этого подоконника Марлена и Рыбаш в свой бездомный период назначали друг другу свидания. «На нашей площадке в четыре…» — говорила она, уславливаясь о встрече после работы. В зимние дни, когда рано темнеет, здесь иногда забывали зажечь лампочку, и площадку освещал сквозь окно свет уличного фонаря, стоявшего внизу у подъезда. Один раз, когда сумерки уже сгущались, Рыбаш минут пятнадцать измерял шагами площадку, дивясь, что Марлена опаздывает, — она всегда отличалась неженской точностью. Он шагал, курил и злился, что она не предупредила о возможной задержке. Урны для окурков на площадке не было. Докурив папиросу и по старой привычке загасив окурок о собственный каблук, он решил положить его на подоконник, чтобы потом унести и выбросить. И только тогда заметил лоскуточек бумаги, белевший впотьмах на подоконнике. Машинально он взял в руки этот лоскуток, оказавшийся клетчатой страничкой из маленькой записной книжки. Поперек этого лоскутка было написано всего одно слово: «Жди!»

Он недоуменно повертел бумажку в руках, перевернул обратной стороной — она была чистая — и уже хотел бросить, как вдруг сообразил, что эти три буквы с восклицательным знаком написаны почерком Марлены. Помнится, он почему-то очень обрадовался ее находчивости. Оставила записочку, которую мог понять только он: «Молодец! Умница!» Он положил листок в карман — собственно, это ведь была ее первая записка к нему! — и, опершись локтями на подоконник, снова закурил. Он ждал ее тогда очень долго, больше часа, но при всей своей нетерпеливости ждал мирно и спокойно. Ясно, ее задержало что-то серьезное. Он ждал и думал о том времени, когда кончится их бездомность и не надо будет караулить друг друга на глухой площадке запасной лестницы; о том, как обрадовалась его старая тихая мать, узнав, что он все-таки наконец женится, и как, всплакнув, она сказала: «Теперь бы мне только внука понянчить…» Он ждал, курил, представлял себя отцом, а Марлену — матерью и улыбался, воображая, как рыжеволосый мальчишка с его глазами и с высоким, чистым лбом Марлены говорит ему: «Папка!» Потом переносился мысленно на Черноморское побережье, куда они обязательно поедут с Марленой этой осенью, и снова курил, и снова думал, что самое главное — обзавестись жильем… А она все не приходила и, когда при свете фонаря он разглядел стрелки на своих часах, был уже седьмой час, а на подоконнике скопилась целая груда окурков. И, увидев эту груду, он вдруг обиделся, разозлился, сложил все окурки колодезным срубом, вытащил из кармана бумажный лоскуток со словом «Жди!», перевернул его чистой стороной вверх и обгорелой спичкой нацарапал: «Ждал!!!» — с тремя восклицательными знаками, которые должны были выразить все его негодование. Он засунул записочку в свой колодезный сруб из окурков и только повернулся, чтобы уйти, как по лестнице — цок-цок-цок! — застучали каблучки Марлены. Она прибежала запыхавшись, сразу увидела и окурочный колодец и заткнутую туда записочку, рассмеялась, схватила лоскуток бумаги и, приблизив к его губам свой удивительный, свежий рот, шепнула:

— Я так боялась, что ты не дождешься…

И потом они долго стояли в темноте, целуясь, говоря друг другу какую-то милую чепуху, и были очень счастливы, хотя им казалось, что они несчастны, потому что у них нет своего угла и некуда идти, когда хочется никого не видеть.

Теперь этот угол есть. Теперь все, казалось бы, в порядке, а вот он опять стоит у высокого подоконника и не отрываясь смотрит на здание морга. И Марлены, которая просила передать, чтоб он ждал ее на «их» площадке, почему-то нет, хотя сейчас она ему нужна, как еще никогда в жизни. Где она может быть?!

Утро. Ясное, каких давно не было, совсем не похожее на февральское утро. Небо яркое, наполненное весенним солнцем. Высохший асфальт. На улицах уже продают мимозы и бледные подснежники. А он стоит и смотрит на здание морга, где лежит тело девушки, умершей несколько часов назад под его руками. Для нее уже никогда не будет ни солнечного, ни серого неба, ни весеннего сухого асфальта, ни этих чахлых подснежников. А как он хотел, как страстно хотел ее спасти!

Нет, он действительно сделал все возможное и невозможное — Григорьян не преувеличил. Сам Фэфэ не мог бы сделать больше. Он боролся и тогда, когда остановилось дыхание, когда руки и ноги девушки начали холодеть, когда уже не прослушивался ни один толчок сердца.

Он вспоминал все подряд, секунду за секундой.

Переливание крови под давлением прямо в левую плечевую артерию. Эфедрин. Искусственное дыхание. Кислород. Массаж сердца.

Все было применено и сделано. И ничто не помогло.

Может быть, через год или через два, когда в больничный обиход войдут те новейшие приборы — электростимуляторы, биостимуляторы, аппараты для искусственного кровообращения, сосуды из капрона и других пластмасс, опытные образцы которых им недавно показывали в Научно-исследовательском институте экспериментальной хирургической аппаратуры, — может быть, тогда удастся спасать людей при таких ранениях! Степняк тысячу раз прав, добиваясь, требуя, раскапывая все новинки, гоняя хирургов, чтобы они сами искали и узнавали все новое, организуя экскурсии вроде той, в Институт экспериментальной аппаратуры. Степняк радуется, как мальчишка, когда ему случается вырвать какой-то удивительный кардиографический или рентгеновский аппарат. Деньги?.. Да, средств на это всегда не хватает, но Степняк, видать, смекалистый мужик, что-то выжимает из их больничной сметы.

Но всего этого мало, мало, мало! Девушка умерла.

Рыбаш видит так отчетливо, словно это происходит сейчас, сию минуту, руку Григорьяна, приподнимающего веки девушки.

Яркий свет бестеневой лампы, укрепленной над операционным столом, бьет прямо в остекленевшие, расширенные зрачки. Зрачки не сужаются. Глаза мертвы.

— Все, — хрипло сказал Григорьян.

Рыбаш медленно разогнулся. Девушка была совсем молодая, тоненькая, хрупкая на вид.

Не удалось! Не мог спасти!

Но для чего же тогда проводил он долгие часы в морге и в виварии, разрабатывая методику именно таких операций? Для чего бесконечно повторял и повторял этот круговой шов кровеносных сосудов? Для чего соревновался с самим собою на скорость, пока Гонтарь с хронометром в руке отсчитывал каждую выигранную им секунду? Значит, то, что удается на трупе или на собаке, еще невозможно, недоступно на человеке? Или он все-таки чего-то не предусмотрел?

Лицо умершей застывало. Кто она? Только в эту минуту Рыбаш подумал, что там, внизу, когда девушку принесли, он не поинтересовался даже тем, как ее зовут. Он видел только рану, которую необходимо оперировать.

Теперь его торопливость могла обернуться против него. Придется доказывать, что с врачебной точки зрения он не мог терять ни минуты.

Он потому и спешил с операцией, что, вопреки очевидности, надеялся… Не вообще надеялся, а верил, что его многочисленные эксперименты уже позволяют ему переходить к операциям человека. Рыбашу вдруг вспомнился голос Окуня: «Экспериментировать на людях, которые доверяются вам? Странная позиция для советского хирурга!..»

А ведь, пожалуй, в больнице никто, кроме него, Рыбаша, не стал бы делать такую операцию. Никто. И девушка наверняка умерла бы внизу, в приемном отделении. Но это была бы «естественная смерть», смерть от тяжелой ножевой раны, а не «смерть на операционном столе». Гораздо более удобный вариант для райздравовской статистики!

А, к черту все! Рыбаш положил очередной окурок рядом с предыдущим. Во рту пересохло, и такая горечь, что самому противно. Где же все-таки Марлена?

Из морга кто-то вышел — пальто внакидку, на голове белая докторская шапочка… Перебегает двор — прямо к запасному подъезду. Батюшки, да это же Марлена! Что она там делала?

Внизу гулко хлопает дверь. Быстрые-быстрые шаги по лестнице, шаги, которые не спутаешь ни с чьими.

— Милый, — говорит Марлена, робко и ласково беря Рыбаша за руку, — не сердись, пожалуйста. Я бегала уговаривать, чтобы это вскрытие делали непременно первым. Я же понимаю, каково тебе ждать… Оно начнется ровно в двенадцать.

3

Из уважения к возрасту, имени и званию Федора Федоровича Мезенцева он с самого начала был освобожден от суточных дежурств, которые несли поочередно все хирурги больницы. Никто не возражал против такой льготы профессору. Но Степняк знал, что из-за этого Львовскому приходится дежурить чаще, чем другим, и что никто, кроме Матвея Анисимовича, не мирился бы с подобным положением. В первую хирургию нужен был еще один хирург, это не вызывало сомнений.

Предлагали свои услуги многие. Но одни были недостаточно опытны, другие хотели совместительствовать, третьи требовали квартир. И, в ожидании подходящей кандидатуры, безотказный Львовский продолжал работать с перегрузкой. Сам он никогда не жаловался. Это Степняк помнил еще по фронтовым временам. Львовский обладал той настоящей скромностью, которую окружающие начинают понимать только тогда, когда человека нет среди них. Пока же он тут, пока изо дня в день тихо и молчаливо делает свое полезное дело, большинство даже не замечает, какой воз тянет эта серенькая рабочая лошадка.

Конечно, цену Львовскому лучше всех знал Мезенцев. Знал, но не понимал Матвея Анисимовича. И где-то в самой глубине души, никогда и ничем не выказывая этого, слегка презирал своего первого помощника. Он презирал его уже за одно то, что к пятидесяти годам, обладая огромным практическим опытом, хорошими знаниями, отличной биографией, Львовский не удосужился защитить хоть самую простенькую диссертацию и не обзавелся кандидатским званием. Сам чрезвычайно честолюбивый (честолюбие было главной движущей силой в жизни Мезенцева), Федор Федорович не верил, что есть люди, равнодушные к своему официальному положению, к внешним знакам отличия, тем более — к известности и славе.

Холодный, даже черствый по натуре, он не понимал людей, у которых сердце берет верх над рассудком. Сам он всю жизнь, с юношеских лет, со студенческой, а пожалуй и со школьной скамьи, подчинял чувства рассудку. Рассудив однажды, очень давно, что если уж быть врачом, то только первосортным, таким, попасть к которому считается счастливой удачей, он упорно и неуклонно принялся двигаться к намеченной цели. Он выбрал из многих врачебных специальностей хирургию не потому, что она особенно влекла его, а потому, что считал результаты хирургической деятельности наиболее эффектными. «Одна удачная операция стоит сотни добросовестно вылеченных пневмоний», — сказал он в ту пору женщине, на которой чуть было не женился. И был поражен, когда эта женщина в ответ назвала его циником. Кстати, именно этот давний эпизод привел его к двум серьезным решениям: во-первых, никому не поверять своих сокровенных мыслей, во-вторых, не соединять свою жизнь ни с одной женщиной. «Все они сентиментальны и лишены здравого смысла… К чему мне такая обуза?»

Совершенствуясь в хирургии, он пришел к выводу, что и здесь надо выбрать какую-то узкую, но непременно эффектную область. Так его «коньком» стали брюшнополостные операции. Он много работал, развивая свои способности, набирая опыт, углубляя знания. Но он никогда не думал, насколько это необходимо людям. Это было необходимо ему самому, чтобы выдвинуться, утолить ненасытное честолюбие, чтобы, отходя от операционного стола, слышать почтительный шепот: «Бог!»

Было время — он даже шел на риск, ища и находя новые пути в своей узкой специальности. Мезенцев был достаточно умен, чтобы предвидеть: иначе славы не завоюешь. Но уже несколько лет он жил этой немного выдохшейся, немного поблекшей славой, ничего к ней не прибавляя.

Он не был корыстолюбив в прямом понимании этого слова. Никогда бы не совершил беззакония ради денег. Никогда бы не позволил себе взять деньги за операцию, которую делал в клинике или в больнице. Такие вещи обязательно раскрываются, а он слишком дорожил своей репутацией, чтобы рисковать ею ради денег.

К тому же он не нуждался в деньгах. Его диссертации — сначала кандидатская, позже докторская — давно превратились в учебники. Учебники эти переиздавались из года в год. Он слегка дополнял их — ровно настолько, чтобы на титульном листе можно было поставить: «Издание дополненное и переработанное», и гонорары, которые он получал за эти учебники, давали ему полную возможность жить с комфортом.

Он посмеивался, узнавая, что один известный медик увлекся дачестроительством и развел у себя на участке целые плантации клубники, а другой к шестидесяти годам стал вдруг заядлым автомобилистом и меняет «Москвича» на «Победу», «Победу» на «Волгу», а «Волгу» на «Чайку», переплачивая при этих обменах каким-то спекулянтам бешеные деньги. Сам он был начисто лишен мелких страстишек, если не считать пристрастия к хорошей одежде, вкусно приготовленной еде и удобной квартире. Но и здесь его потребности были, в общем, достаточно умеренными. Двухкомнатная квартира, в которой он жил еще с довоенных времен, вполне устраивала его, а старушка-домоправительница за двадцать лет отлично приноровилась к чревоугодническим вкусам своего хозяина. Что же касается машины, которая, конечно, могла бы сделать более комфортабельным его быт, то он со своей иронической полуулыбкой говорил, когда его об этом спрашивали:

— Помилуйте, при моем, так сказать, ранге мне надо обзаводиться минимум «Волгой»! Ну неужели вы думаете, что я успею до конца жизни проездить на такси больше сорока тысяч? А сколько хлопот: гараж, шофер, запасные части, техосмотр, резина, бензин… Нет, нет, зеленый глазок и шашечки на дверце меня совершенно удовлетворяют!

Первая трещина в заботливо возведенном здании собственного благополучия появилась тогда, когда институт, который он возглавлял, выставил его кандидатуру на выборах в Академию медицинских наук и после тайного голосования выяснилось, что ему не хватило белых шаров. Внешне он отнесся к этому с удивительным безразличием. Недаром долгие годы вырабатывал в себе Федор Федорович Мезенцев восхищавшую всех невозмутимость. Внутренне это было для него большим ударом. Но так как среди множества знакомых он не имел ни одного друга, строго следуя принятому когда-то решению — никому не поверять своих сокровенных мыслей, то этот удар Фэфэ перенес в одиночестве. Он немало поразмышлял над тем, отчего его не выбрали, но при всем своем холодном и отточенном уме так и не понял истинных причин. А причины заключались именно в том рассудочном благополучии, в том окаменевшем мастерстве, которое, достигнув известной точки, уже не прогрессировало. И хотя Мезенцев полагал, что знает это он один, многие понимали: остановка — всегда шаг назад.

Второй удар постиг его в середине прошлого года, когда возглавляемый им институт, в силу очень серьезных и веских соображений, было решено перебазировать на Восток. Сначала Мезенцев довольно легкомысленно отнесся к этому намерению. Затем, убедившись в том, что решение окончательное, категорически объявил о своем нежелании уезжать куда бы то ни было. «Коренной москвич… возраст… и, наконец, полагаю, что в Москве я еще смогу кое-что сделать!» Он был уверен, что его имя, его репутация, его заслуги (которые он даже перед самим собой несколько преувеличивал) дадут ему возможность выбрать новую, может быть еще более почетную работу. Этого не произошло. Он уехал в отпуск, а когда вернулся, института в Москве уже не было и сам он, к собственному изумлению, оказался не у дел.

Впервые за многие годы смутная тревога заползла в сердце Федора Федоровича. Как поступить? Уходить в отставку, на пенсию? Ему шел шестьдесят пятый год, он имел право на это. Но уходить на пенсию не позволяло честолюбие. То же честолюбие мешало предлагать свои услуги какому-либо московскому институту. И тут подвернулось предложение пойти ведущим хирургом в новооткрывающуюся больницу.

Знакомый из министерства, который «сватал» его, был не глуп. Он понимал психологическое состояние Мезенцева и сумел преподнести ему свое предложение в очень привлекательной форме: больница хоть и районная, но оборудуется по последнему слову техники, будет не хуже клиники, заведующая райздравом — его старая приятельница и мечтает создать для Мезенцева райское житье, главврач — полковник медицинской службы, только что демобилизовался из кадров и, конечно, готов носить профессора Мезенцева на руках.

Выбирать было не из чего. Мезенцев милостиво согласился.

В больнице он со своей точки зрения оценил обстановку и людей. Он сразу понял, что Рыбаш — самый одаренный из всех хирургов и способен на «большое плавание», но нетерпелив, грубоват и слишком нянчится с больными. Последнее, по мнению Фэфэ, было главным просчетом Рыбаша; с больными надо держаться вежливо — и только. Больные — тот материал, на котором ты, хирург, строишь свое положение. Их надо оперировать наилучшим образом, и тогда приходит слава. Все остальное — никчемная трата времени.

Мальчики, как Мезенцев мысленно называл Гонтаря, Григорьяна и Крутых, его не интересовали: очень уж молоды. Впрочем, он угадал в Гонтаре хорошие способности, но считал Наумчика чрезмерно робким и неуверенным в себе. Такие всю жизнь маются и даже спасибо не слышат: Молчаливую исполнительность Крутых Мезенцев воспринимал как должное: повезло юноше, работает в его, Мезенцева, отделении. С Григорьяном он встречался только на врачебных конференциях и попросту не замечал его.

Другое дело — Окунь: человек немолодой, а ходит в помощниках у этого крикуна Рыбаша. Мезенцев даже снисходительно сочувствовал Егору Ивановичу, тем более что тот никогда не забывал подчеркнуть свое благоговейное восхищение уважаемым профессором. Раненое честолюбие Федора Федоровича очень нуждалось в таких знаках внимания.

Мезенцев и к Степняку относился благосклонно потому, что Илья Васильевич искренне и откровенно обрадовался, заполучив его в больницу. То, что Степняк воюет с Таисией Павловной, то, что он вводит в больнице всякие новшества, Мезенцев считал проявлением честолюбия. Каждый делает карьеру по-своему — ну и пусть делает! Ему эти новшества не мешали, и он иногда, чтобы поддержать хорошие отношения со своим главврачом, становился на его сторону. Конечно, в мелочах. Конечно, не влезая ни в какую ведомственную драку. Так, мимоходом, полушутя и лишь постольку, поскольку на него самого это не накладывало никакой ответственности. Своим прямым помощником — Львовским — Федор Федорович был очень доволен. С первых же дней он убедился в редкостной добросовестности этого тихого, спокойного человека и понял, что на него можно положиться.

Это вполне устраивало Фэфэ.

До поры до времени и Львовского устраивало то положение, которое существовало в первой хирургии. Ему было действительно безразлично, что все лавры пожинает Мезенцев. За четыре месяца он понял Фэфэ куда глубже, чем кто-либо другой в больнице. Он знал и непомерное честолюбие Фэфэ, и его равнодушие ко всем, кроме себя, и его умение придать видимость неожиданного творческого озарения давно отработанному ремесленному приему. Все это, по мнению Львовского, не играло никакой роли, поскольку Мезенцев оставался Мезенцевым — «богом» полостной хирургии.

Но с недавних пор Львовский стал замечать нечто такое, чего, видимо, и сам Мезенцев еще не знал о себе: у Мезенцева начинали дрожать руки.

Нет, это еще не была беспрестанная склеротическая дрожь, трагичная для любого стареющего хирурга. Но если Мезенцев уставал, если он почему-либо был не в духе, большие пальцы его рук начинали мелко-мелко, почти незаметно, вибрировать. Пока — только большие пальцы. Пока — только при усталости. Пока — лишь на весу и до того мгновения, когда Мезенцев брался за инструмент.

Уловив впервые эту тончайшую вибрацию, Львовский не поверил самому себе. Он вглядывался до боли в глазах: Мезенцев оперировал как всегда уверенно, бросая короткие реплики стажерам, неизменно присутствовавшим на его операциях, «обращая их внимание» то на одно, то на другое, «Померещилось!» — обрадованно подумал Львовский.

Но через два дня все повторилось сначала: обтянутые тончайшей резиной перчаток большие пальцы обеих рук Федора Федоровича, поднятых над операционным полем, еле-еле вибрировали. Через несколько секунд эта страшная дрожь исчезла, как наваждение: Федор Федорович приступил к операции.

Прошло еще несколько дней, прежде чем Львовский в третий раз увидел эти чуть вздрагивающие пальцы. Значит, никакого наваждения нет? Что же делать?

Он механически продолжал действовать так, как полагается действовать во время операции второму хирургу. Но поймал себя на том, что не только внимание, а и зрение его как бы раздваивается. Перехватывая пеаном сосуд, отодвигая пинцетом ткань, ловя ускользающую мышцу, он вместе с тем неотрывно следил за руками Мезенцева. Это было ни с чем не сравнимое напряжение. Когда операция кончилась и они вдвоем с Фэфэ вышли в предоперационную, Львовский испытывал такую усталость, словно в полной боевой выкладке пробежал пять километров в гору. Даже Мезенцев, никогда не замечавший или не желавший замечать настроение товарищей, удивленно приподнял свою не по возрасту черную бровь:

— Какие-нибудь неприятности, Матвей Анисимович?

Что ответить? Мезенцев явно не понимает того, что с ним происходит. Львовский не допускал мысли, что Фэфэ позволил бы себе оперировать, понимая… А если не понимает, то и не поверит. Просто не поверит.

Он отвернулся, скидывая халат.

— Устал немножко, Федор Федорович.

— Да, да, — рассеянно отозвался Мезенцев, — все мы устаем понемногу…

В этот день Львовскому не удалось поймать ни Юлию Даниловну, с которой он хотел посоветоваться, ни Степняка, которому он считал обязательным сообщить о своих опасениях. Обоих зачем-то вызвали в райком. Значит, до завтра. Жаль Фэфэ, но каждая следующая операция всемогущего Мезенцева может оказаться роковой для человека, вверяющего ему свою жизнь. А раз так…

Но и на следующее утро Львовскому не удалось поговорить ни со Степняком, ни с Лозняковой. Уже в раздевалке по хмурому лицу гардеробщицы он понял, что в больнице случилась какая-то неприятность. На площадке лестницы Анна Витальевна Седловец поджидала ушедший наверх лифт. Халат ее, как всегда, был застегнут криво, из переполненной хозяйственной сумки вызывающе торчали рыбьи хвосты.

— Свежих карпов достала! — радостно сообщила она, но тут же озабоченно вздохнула: — Слышали наши новости?

— Какие?

— Очень печальные. — Она понизила голос: — У Рыбаша на столе под ножом умерла больная.

— Когда? Кто сказал?

— Сегодня ночью. Вся больница знает.

Лифт дошел до верхнего этажа. Похожие на змеи металлические тросы перестали двигаться. Гулко хлопнула дверь. Львовский нажал кнопку вызова, и тросы опять задвигались. Лифт опускался с негромким, ровным гудением.

— А подробности?

— Подробности услышим на врачебной конференции.

— Но вы-то откуда знаете?

— Это неважно, — Анна Витальевна обиженно поджала губы. — Можете не сомневаться, информация точная. Я здесь с восьми утра, забегала за старыми газетами — в этом паршивом магазине рыбу без бумаги отпускают.

С легким пощелкиванием темная кабина лифта остановилась перед ними. Львовский открыл дверь, пропуская Анну Витальевну вперед.

Приняв дежурство и с сожалением узнав, что информация Седловец действительно правильная, он позвонил по внутреннему телефону Лозняковой. Она отвечала скупо — «да», «нет», потом сказала:

— Думаю, что пятиминутки у Ильи Васильевича сегодня не будет. К нему тут пришли… по делу.

— Насчет ночного происшествия?

— Нет, нет, безотносительно, — голос Юлии Даниловны звучал чересчур ровно. — Я вам позвоню. Врачебная конференция в два тридцать.

Однако до начала операций она не позвонила, и Львовский опять испытал то же немыслимое напряжение, что накануне. Сегодня, впрочем, пальцы Мезенцева не дрожали. «Все не так страшно, — мысленно уговаривал себя Львовский, — а в случае чего я всегда успею перехватить инициативу… Надо только неотступно следить…»

Это «только» оказалось таким выматывающим, что, когда операционный день кончился и Фэфэ ушел в свой кабинет, Львовский еле дополз до ординаторской. До врачебной конференции оставался час. Следовало хотя бы перекусить. Конференция могла затянуться, а он с восьми утра ничего не ел. «Кофе бы сейчас крепкого…» Набрав номер кухни, он назвался и спросил, не найдется ли стакана черного кофе. Незнакомый приветливый голос ответил:

— Вы в ординаторской первой хирургии? Сейчас вам принесут.

Опустив руки и расслабив мышцы, чтобы дать отдохнуть всему телу, Львовский откинулся на спинку стула. Почему не позвонила Юлия Даниловна? Почему она так странно разговаривала? Может быть, его визит к Кире только ожесточил девочку? Но дней пять назад Лознякова, заглянув к нему во время суточного дежурства (по графику их суточные дежурства совпадали), сказала:

— Можете сообщить в райком — я становлюсь суеверной. Во всяком случае, я убедилась в существовании одного доброго волшебника. Это — вы.

— Домашний барометр поднимается?

— Да… Ничего пока не спрашивайте. Боюсь верить.

— Не бойтесь. Все войдет в норму.

— Ох, дядя Матя!..

Она схватила его руку и крепко сжала…

Нет, вряд ли дело в Кире. А в чем?

Дверь тихонько открылась, Матвей Анисимович лениво обернулся. Диетсестра Круглова, с которой он уже несколько раз сталкивался в палатах, несла на подносике стакан дымящегося кофе и две пышные подрумяненные булочки.

— Ох, зачем же вы сами? — поднимаясь, смущенно спросил Львовский.

— Затем, что это гораздо удобнее, чем гонять санитарку. — Она поставила подносик на стол. — Пейте скорее, пока горячий.

Кофе был ароматный и сладкий, булочки пахли ванилью.

— Как вам удается кормить больных такой прелестью?

В горчичных глазах Кругловой мелькнула насмешечка:

— Не надо делать слишком быстрые выводы. Кофе не наш, а, так сказать, частный…

— Что это значит?

— Одному больному в терапии разрешили пользоваться своим кофе. Он лежал с воспалением легких. И уверял, что без настоящего кофе жить не может…

— Выходит, я обобрал больного?

— Опять быстрый вывод! Больного сегодня выписали, а заварка осталась… Вам повезло, вот и все.

У Львовского в самом деле появилось ощущение, что ему повезло. Он с удовольствием рассматривал бесхитростное лицо Кругловой. Ему захотелось еще поговорить с нею.

— Нет, мне и больные рассказывали, что еда стала вкусной.

Она поправила:

— Вкуснее… Стараемся сдабривать чем можно. Уж очень скучная диета для язвенников и печеночников! Я и в санатории придумывала…

— Вы работали в санатории? Почему же променяли…

Она откровенно объяснила: сын, школа… И, засмеявшись, рассказала, как познакомилась со Степняком.

— Узнаю Илью Васильевича! Ничего не прозевает. Он и во фронтовых условиях умудрялся добывать нужных людей.

— Да, мне Машенька Гурьева говорила. — Круглова подошла к окну и, приподнявшись на цыпочки, оглядела сквозь стекло двор.

— Кого вы ищете?

— Костика. Сына… Вот он, видите?

Львовский поглядел через ее плечо. Высокий худощавый подросток в куртке, из которой он явно вырос, гонял по асфальту облезлый футбольный мяч.

— Увлекается футболом?

— Как все мальчишки. И уж лучше футболом, чем… — она замолчала, хмурясь.

— Чем что?

— Понимаете, на днях подошла вот так же к окну, а он с какими-то парнями играет в карты. Парни взрослые, на вид хулиганистые… Я очень расстроилась. В Лопасне этого вроде не случалось.

Львовский, не то соглашаясь, не то объясняя, сказал:

— В Москве соблазнов, конечно, больше.

Она быстро возразила:

— Но и хорошего ведь больше?

— В этом возрасте ребята не всегда умеют выбрать хорошее.

Круглова ничего не ответила. Повернувшись к столу, она молча взяла свой подносик и, пока Львовский придумывал, как бы ее утешить, ушла, аккуратно прикрыв за собою дверь.

4

На врачебную конференцию, где обсуждался протокол вскрытия, Львовский так и не попал. Без десяти час его перехватил на лестнице запыхавшийся Окунь. Прижимая к груди толстые руки, он умоляюще попросил:

— Матвей Анисимович, сделайте божескую милость — подмените меня часочка на полтора в приемном отделении!

— Когда подменить? — не понял Львовский.

— Да сейчас, Матвей Анисимович, именно сейчас, пока врачебная конференция не кончится.

— Помилуйте, Егор Иванович, я же сам хочу…

Окунь не дал ему договорить.

— Понимаю, отлично понимаю, Матвей Анисимович. Но ведь тут вопрос чести второй хирургии! Я никогда не осмелился бы затруднять вас, — Окуня вдруг осенило, — если бы не Андрей Захарович. Мы, его товарищи, просто обязаны присутствовать сегодня на конференции, чтоб он не чувствовал себя одиноким и покинутым…

Неожиданный прилив товарищеских чувств у Окуня удивил Львовского. Но в общем этот толстяк прав, Рыбашу сегодня нужна поддержка своего отделения.

— Довод серьезный, — нехотя признал Матвей Анисимович, — но неужели некому, кроме меня?

Вопрос был риторический: он и сам понимал, что некому. Окунь только развел руками.

В общем в два тридцать Львовский спустился в приемное отделение, а Окунь, очень возбужденный и довольный, пообещав обязательно «отслужить одолженьице», умчался в кабинет Степняка.

Из приемного отделения Львовский позвонил домой: надо было предупредить, что он задерживается. Телефон в квартире был общий. Соседка сказала, что ей к шести надо на родительское собрание в школу, а женщина, которая занималась хозяйством у Львовских и ухаживала за прикованной к постели Валентиной Кирилловной, сегодня, как на грех, отпросилась домой пораньше. Львовский крякнул и сказал, что постарается вернуться до шести. Однако сдержать обещание ему не удалось. Был шестой час в начале, когда Окунь наконец снова появился в приемном отделении.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Матвей Анисимович. — Почему так долго?

— Вы бы посмотрели на этого бешеного! — Окунь выглядел очень возмущенным. — Можете себе представить, даже с уважаемым Федором Федоровичем заспорил: надо или не надо в подобных случаях браться за операцию? Сел на своего конька: дескать, долг хирурга — бороться до последнего дыхания и даже тогда, когда дыхание остановилось. Дескать, не зря разрабатывается новая аппаратура… Ну конечно, ссылался на Неговского, приплел эту экскурсию в Институт экспериментальных хирургических приборов… А Федор Федорович — знаете его манеру? — очень культурненько, очень вежливо и говорит: «Вот когда эти приборы перестанут быть экспериментальными…» Ну, тут наш герой окончательно, простите, осатанел. «Если, кричит, у вас есть время, вы и ждите. А мы, кричит, будем не ждать, а спасать людей». А Федор Федорович ему: «И много у вас таких спасенных, как сегодня?» Андрей Захарович аж позеленел. «У каждого, говорит, хирурга свое кладбище! И я, говорит, ваших могил не считал!..»

— А что показал протокол вскрытия? — перебил Львовский, которого меньше всего интересовали подробности перепалки между Рыбашом и Фэфэ.

Окунь сразу увял. Его, наоборот, всегда волновали именно споры, передряги и склоки.

— Ну что особенного мог показать протокол вскрытия? — недовольно возразил он. — Андрей Захарович человек опытный, прямых нарушений, понятное дело, не допустит… Но все-таки и патологоанатом указывает, — голубенькие глазки Егора Ивановича слегка оживились, — что для результативного хирургического вмешательства неизвестная была доставлена слишком поздно.

— Тем более, значит, Рыбаш ни при чем.

— Да ведь как сказать… — бормотнул Окунь. — Зачем причинять бессмысленные страдания?

Львовский торопился, но в болтовне Окуня проскальзывали смутные полунамеки, которые нельзя было оставлять без ответа.

— Какие же бессмысленные, если Рыбаш делал попытку спасти?

— Безнадежную попытку! — с ударением поправил Окунь. — И, как опытный хирург, не мог не понимать этого… Скажите лучше — обрадовался случаю поэкспериментировать.

Он уселся на месте сестры за столом регистрации, а сестра, опустившись на корточки, перебирала какие-то толстые канцелярские книги на нижних полках стеллажа, тянувшегося вдоль стены. По ее спине можно было догадаться, что она с любопытством прислушивается к разговору врачей. «Вот так и рождаются сплетни», — подумал Львовский. Он уже стоял в дверях, машинально играя веревочкой с ключом, надетой на указательный палец. Очевидно в такт его мыслям, ключ то начинал бешено вращаться, образуя сияющий в электрическом свете круг, то медленно раскачивался, и тогда веревочка завивалась вокруг пальца.

— Слушайте, Егор Иванович, а вы соображаете, что за такую клевету…

— Почему же клевета, Матвей Анисимович! — лицо Окуня дышало невинностью. — Доктор Рыбаш постоянно твердит, что каждая операция — эксперимент!

— Тогда, значит, случаев для экспериментирования у него больше чем достаточно? У вас концы с концами не сходятся… — Львовский увидел, что Егор Иванович хочет возразить, и опять бешено завертел веревочку с ключом. — Ладно. Я спешу. Спокойного дежурства!

Это было традицией: передавая смену, врачи неизменно желали друг другу спокойного дежурства.

Уже в раздевалке, сдав халат и получив пальто, он услышал испуганный оклик:

— Матвей Анисимович, а ключ?

Запыхавшаяся сестра приемного отделения бежала к нему.

Львовский сконфуженно посмотрел на свой палец, туго обмотанный закрутившейся веревочкой.

— В самом деле, чуть не унес.

Ключ от несгораемого шкафа, куда убирали документы доставленных скорой помощью больных, был в приемном отделении своего рода символом: вместе с пожеланием спокойного дежурства врачи, сменяясь, передавали этот ключ друг другу.

— А нам бы пропадать! — укоризненно сказала сестра.

Она была очень молоденькая и потому напускала на себя излишнюю деловитость.

— Так уж и пропадать? — поддразнил ее Матвей Анисимович. — До утра не дожили бы?

— Да, а вдруг вы утром сказали бы, что отдали ключ…

Львовский брезгливо поморщился:

— И давно вы всех подряд в подлецы записываете?

Ойкнув, девушка стала оправдываться:

— Матвей Анисимович, мне же велели вас догнать… Я, честное слово, ничего не думала… А он говорит: «Догоните, не то еще на нас свалит…»

Теперь уже она скручивала и раскручивала многострадальную веревочку. Но Львовский умел быть безжалостным.

— Идите и постарайтесь не потерять ключ по дороге. А то потом скажете, что не догнали меня…

Он круто отвернулся и, не прощаясь, пошел к выходу. Когда одна за другой ухнули обе уличные двери, гардеробщица осуждающе сказала:

— Так тебе, дурехе, и надо. Самый что ни на есть справедливейший доктор, а ты ему мораль читаешь!

А справедливейший доктор трясся тем временем в автобусе, размышляя сразу об очень многом. О том, например, какая скользкая гадина этот Окунь. О том, что молоденькие сестры, работающие в больнице, нуждаются не только в повышении своей медицинской квалификации, но и в воспитании чувств. Чем иным, кроме душевной безграмотности, можно объяснить тот коротенький, но такой удручающий разговор, который произошел сейчас в раздевалке? Надо поговорить с Лозняковой и с Гонтарем. Наумчика выбрали комсоргом, комсомольская организация в больнице не маленькая, а чем она, собственно, занимается? И нечего, в общем, винить одного Наумчика! Вот он сам, Львовский, коммунист, который скоро сможет отпраздновать четверть века партийного стажа, чем он помогает этой неоперившейся молодежи? И разве не мог бы он найти важные, сердечные темы для разговора с этим «детским садом»?

Потом, может быть по ассоциации со словом «детский», в памяти Матвея Анисимовича возник высокий, выросший из своей поношенной куртки парнишка, которого он видел сегодня через окно. Славная эта Круглова, глаза хорошие. И, видать, вся жизнь — в сыне. Ради него променяла спокойную работу в санатории на очень нелегкий труд в больнице. Мальчику лет пятнадцать. Вероятно, отец погиб на фронте. А может, и не погиб, — мало ли как случается в жизни… Ясно только, что Круглова растит его одна, и не так это просто — одинокой женщине вырастить сына…

Автобус бежит, бежит по улицам. Львовский, щурясь, смотрит в окно: еще три остановки — и он дома. Как там Валентина? Уже добрых два часа она совсем одна. Одна, беспомощная, навеки обреченная на эту страшную неподвижность. Валя, та Валя, которую товарищи называли «Волчок», «Живчик», «Перпетуум-мобиле»… Та Валя, для которой ничего не стоило за четверть часа собраться в любую редакционную командировку — хоть в Горную Шорию, куда до войны добирались на допотопных неповоротливых баркасах по бурной Томи, хоть за Полярный круг или в Якутию, где московская корреспондентка была такой же редкостью, как женщина на подводной лодке. А ведь именно Валя перед войной ходила с черноморскими подводниками в плавание, именно Валя, еще совсем девчонкой, была корреспондентом на Магнитке, именно Валя давала в газете первые корреспонденции из кубанских степей, когда там начиналась коллективизация. В одной из журналистских поездок ее схватил острый приступ аппендицита. Он как сейчас помнит: Валю с искусанными от боли губами привезли на санях, укрытую овчинами, в маленькую больничку, которой он ведал в те далекие времена. И он сам вырезал ей этот аппендикс.

«Мой милый доктор Калюжный…» — писала ему Валя, вернувшись в Москву. Тогда шел фильм «Доктор Калюжный» — о враче, вернувшем зрение слепой девушке. А иногда она называла его: «Дорогой мой Платон Кречет…» Нелегкая была у них семейная жизнь: больше врозь, чем вместе… Он очень хотел ребенка, а она говорила: «Еще, еще немножко — и я стану оседлой! Дай мне еще чуточку надышаться движением!»

«Разве ты когда-нибудь изменишься, кочевница?» — спрашивал он. А она словно чувствовала: наступит день, когда жизнь оборвет ее ненасытную жажду новых встреч и новых впечатлений… И могла ли она, Валя, пройти войну иначе, чем прошла? Она рвалась на фронт, с первого дня обивала пороги ПУРа, умоляла послать ее кем угодно — журналистом, машинисткой, переводчицей, выпускающей. На ее заявлениях ставили аккуратные резолюции: «Женщин в армию не берем!» А он уже работал во фронтовом госпитале, у Степняка, и измышлял способы забрать ее в этот же госпиталь. Но, когда способ был изобретен, когда разное высокое начальство дало твердое обещание помочь, Валя исчезла. Ее газета эвакуировалась из Москвы, а Валя исчезла. Она не поехала в тыл, и никто из товарищей не имел представления, куда она делась. Почти три года Львовский не имел никаких сведений о жене. Она нашлась в конце тысяча девятьсот сорок четвертого года в одном из партизанских соединений. Там она была и бойцом, и разведчицей, и журналисткой, и даже медиком. Она нашлась, но лишь для того, чтобы еще через год, когда вся страна праздновала победу, слечь навеки в постель.

Сперва, впрочем, они надеялись на выздоровление. Даже он, Львовский, надеялся. Врачи, когда дело касается их близких, верят в чудеса.

Ох как она боролась! Как боролась! Ей казалось, что, если она не сдастся морально, здоровье вернется.

Но болезнь оказалась сильнее Валентины. Организм, подорванный годами неженской, выматывающей все силы работы, работы на износ, сдал. Сперва отказали ноги. Она писала лежа: «Мог же Николай Островский?!» Потом отказали руки. Болезнь завоевывала ее медленно и упорно. Был период отчаяния. «Оставь меня, — твердила Валя, — я мучаюсь вдвое оттого, что вишу на тебе камнем…»

Наверное, в те страшные дни она покончила бы с собою, если бы не Юлия Даниловна.

Именно Юлия Даниловна придумала для нее новую цель в жизни — помочь ему, Львовскому, защитить диссертацию. Это стало мечтой Валентины, той тоненькой ниточкой, которая привязывала ее к жизни. Она заставляла его прочитывать вслух труднейшие для нее медицинские исследования. Невероятным напряжением воли она запоминала прочитанное… Сил не хватило у него. Да, у него.

Он приходил с работы усталый, иногда просто разбитый. А надо было еще делать десятки мелких повседневных дел, от которых, как правило, освобождены мужчины. Для работы над диссертацией просто не было времени. И не было стимула. Львовский знал себя — он с детства был начисто лишен честолюбия. Валя поняла бесполезность их общих усилий раньше, чем он. Она ни разу не обмолвилась, каким это оказалось ударом для нее. Она тихо покорилась.

Чем жила она теперь? Она жадно выслушивала все, что он рассказывал о работе. Она вникала во все детали. Она никогда не видела Фэфэ, Рыбаша, Гонтаря, Крутых, даже Степняка, но знала о них почти столько же, сколько Матвей Анисимович. Но эта отраженная жизнь угнетала ее.

Она никогда ничего не просила. Ни на что не жаловалась. Она жила, читая, слушая радио, слушая его рассказы, слушая болтовню Марфы Григорьевны, ухаживавшей за ней. Однажды, с полгода или даже больше назад, Марфа Григорьевна сказала при Львовском:

— Телевизор бы вам завести — все веселее Валентине Кирилловне.

И Львовский увидел, как на секунду оживилось лицо Вали. Значит, у нее есть желания, о которых она молчит? И он, толстокожий болван, не догадывается об этом? Но, когда он обмолвился, что возьмет у товарищей взаймы и немедленно купит эту желанную игрушку, Валя взбунтовалась: «Нет!»

Она не стала объяснять своего «нет». Нет — и все. Никаких долгов. Кончено. А на днях, когда он принес домой очередную получку, Валя с лукавой улыбкой, какой он уже давно не видел на ее лице, сказала:

— Ну-ка, открой мою палехскую коробочку.

Эту шкатулку ей подарил он сам в первую годовщину женитьбы, и она чудом уцелела в годы войны в их московской комнате.

Когда они оба вернулись домой, многих вещей недоставало, а те, что сохранились, были покрыты толстым слоем мохнатой пыли и бледно-зеленой плесени. Дом не отапливался, зашторенные окна не открывались. Только эта шкатулка, едва ее обтерли сухой тряпочкой, засияла, засверкала первозданной яркостью сказочного рисунка, блестящей чернотой лака, нежными и сочными тонами красок.

— Как наша любовь! — вскрикнула Валя. — Все превозмогла и сохранилась нетронутая…

Его поразило это сравнение: «Как наша любовь!..»

Да, они пронесли свою любовь сквозь горе и беды войны нетронутой. Любил ли он теперь Валентину, теперь, когда…

Многие считали его жизнь подвигом. А он знал только одно: Валя — часть его самого. Любит ли человек свою руку? Свой палец? Свои ноги?

— …Открой же мою палехскую коробочку!

Он, удивленный ее возбуждением, открыл шкатулку. В шкатулке лежали деньги — разные купюры, аккуратно сложенные по сотням.

— Что это? Откуда?

Она тихо и блаженно посмеивалась:

— Мы с Марфой Григорьевной накопили. Экономили на хозяйстве, как плюшкины. А ты ничего не замечал, да?

Действительно, он ничего не замечал! Приносил домой зарплату, ел завтраки и обеды. Иногда удивлялся, почему Марфа Григорьевна стала налегать на макароны и картошку, но в общем не интересовался этим. А они экономили на всем, копили рубли и трешки. Зачем?

Задавать вопроса не пришлось. Со свойственным ей прежде оживлением Валя заговорила сама:

— Теперь, я думаю, на телевизор хватит… Надо покупать «Рекорд». Он не очень дорогой и, говорят, хороший. Если прибавим половину сегодняшней получки… Ты не сердишься, Матвейка?

Она даже назвала его тем давним, юношеским именем — Матвейка. «Ты не сердишься?..» Он вздрогнул, как от пощечины. Пришлось откашляться, чтоб ответить:

— Завтра же, Валюша, пойду в ГУМ…

Но они оказались наивными, как дети. В ГУМе и в специальных магазинах продавцы равнодушно отвечали:

— «Рекордов» нет. Вы что, гражданин, приезжий?

— Разве их сняли с производства?

— Почему же обязательно сняли? Производят, — с ленивой величественностью разъясняли неопытному покупателю продавцы. — Спрос большой, гражданин…

Сегодня он, собственно говоря, собирался в очередной рейс по магазинам. Надо же, черт возьми, достать этот «Рекорд»! Но происшествия в больнице совершенно вышибли из его памяти все «небольничные» мысли.

…Тьфу, так и есть! Проехал свою остановку! Да еще как проехал — теперь либо шагай назад километра полтора пешком, либо жди встречного автобуса. Он предпочел шагать: ему хотелось еще подумать на свободе. О многом подумать.

На следующее утро, когда Матвей Анисимович появился в своем отделении, ему доложили, что на рассвете старший дежурный ночной хирургической бригады доктор Окунь положил к ним, в первую хирургию, больную Расторгуеву. Ее привезла скорая помощь около пяти часов утра с диагнозом «ущемленная грыжа». Требовалась срочная операция, но Окунь операции делать не стал и передал по смене, будто родственники больной настаивают на том, чтобы операцию непременно делал Мезенцев.

Львовский не удивился: такие случаи уже бывали, в больнице знали об этом. Окунь не без основания говорил о громком имени Фэфэ, когда Степняк радовался возраставшей популярности больницы. Но теперь Львовскому было известно о Мезенцеве то, что не было еще известно никому, и Матвей Анисимович ощутил колкий озноб на спине и плечах. Как быть?

Впрочем, через три минуты сестра сообщила ему, что шеф приедет только во второй половине дня — с утра он приглашен на консультацию в одну из клиник, где работали его бывшие ученики.

Львовский сам осмотрел Расторгуеву и мысленно ругнул Егора Ивановича, согласившегося на просьбу родственников отложить операцию до утра. Расторгуева была старая женщина, лет за семьдесят. Самочувствие ее ухудшалось с каждым часом.

Коротко распорядившись: «В операционную!», Матвей Анисимович вместе с Крутых срочно приступил к операции. Немногословный Крутых, делавший все очень добротно и прочно, нравился Львовскому. В чем-то, — Львовский вряд ли сумел бы объяснить, в чем именно, — они были похожи друг на друга. У Крутых было излюбленное выражение: «Надо — так надо!», он произносил его на разные лады, но обозначало оно, в общем, ту же безотказность, которую исповедовал Львовский.

Операция Расторгуевой прошла благополучно.

Кругленькую, малорослую старушку еще не перевезли в палату, когда снизу позвонили и попросили кого-нибудь из врачей спуститься в вестибюль. Львовский пошел сам.

Плотный, круглолицый и такой же малорослый человечек, как Расторгуева, кинулся ему навстречу:

— Профессор Мезенцев? Я насчет своей мамаши…

— Я не Мезенцев, — поспешно сказал Матвей Анисимович. — А вы, по-видимому, товарищ Расторгуев?

— Точно, точно, именно Расторгуев, — отступая на шаг, подтвердил человечек. — Меня ночью дежурный доктор заверил, что мамашу с утра будет оперировать сам профессор Мезенцев…

— К сожалению, профессора Мезенцева сегодня с утра не было, да и сейчас еще нет. Он придет позже. А откладывать операцию вашей мамаше было бы неблагоразумно. Можете не беспокоиться, товарищ Расторгуев, операция сделана, и все будет в порядке.

— Сделана?! — Расторгуев как-то странно заюлил, словно не зная, о чем говорить дальше. — А кто же, извиняюсь, делал?

— Да я и делал, — сказал Львовский. — Завтра после четырех приходите навестить. Еды никакой не надо, а вот лимончиков захватите…

Развязная и в то же время заискивающая улыбочка появилась на лице Расторгуева.

— Вы, значит, и делали? Вот ведь какая история… — он был явно растерян и чего-то не договаривал. — Лимончиков принести — это мы и сегодня можем. Лимончики, извиняюсь, для нас тьфу, ерунда! Очень вам благодарен, доктор…

Львовский всегда смущался, если родственники больных начинали изъявлять ему благодарность.

— Я передам вашей матушке, что вы заходили справляться, — быстро сказал он, — а до девяти вечера можете звонить в наше справочное. Номер телефона знаете?

Он назвал номер, пожелал Расторгуеву всего хорошего и, еще раз повторив: «Не волнуйтесь, все будет в порядке!», ушел наверх.

Расторгуев задумчиво потоптался на желто-красных плитках чисто вымытого пола, повертел в руках добротную каракулевую шапку и, оглядевшись, увидел окошечко с крупной надписью: «Справочное бюро». В окошечке виднелась бело-розовая, кукольная физиономия Раечки.

— Извиняюсь, девушка, — заглядывая в окошечко, сказал Расторгуев, — не знаете ли, как будет фамилия того доктора, с которым я разговаривал? Лысоватый такой, и голос слабый…

— Доктор Львовский, — холодно отчеканила Раечка и, подумав, добавила: — Заместитель профессора Мезенцева.

— Ах, так? — неизвестно почему обрадовался Расторгуев. — Очень, очень приятно! Не угодно ли полакомиться?

И он высыпал на подоконник Раиного оконца несколько конфет «мишка на севере». Раечка слегка улыбнулась:

— К чему это, право?

— Угощайтесь на здоровье! — сказал Расторгуев и весело зашагал к выходу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Прошла неделя с того злосчастного утра, когда Степняк сказал себе: «Уж если не заладится…», а неприятности все продолжались. Неприятности были разные, пока не очень значительные, если не считать сообщения Львовского, которое буквально ошеломило Степняка. У «бога» дрожат руки?! «Бога» надо отстранять от операций?! Это не укладывалось в голове. И это даже нельзя было назвать неприятностью. Удар! Удар по больнице. Удар по всем тем, кто рвался сюда именно потому, что здесь оперировал Мезенцев. Удар по самому Фэфэ, который — если верить Львовскому — ничего не подозревает о своем несчастье.

Не верить Львовскому Степняк не мог. Он слишком хорошо, слишком давно знал Матвея. Будь у того хоть капля сомнения, он не пришел бы к Степняку с этой убийственной новостью.

Львовский, Лознякова и сам Степняк, запершись в кабинете Ильи Васильевича, держали совет: как быть? Как, под каким предлогом, отстранить старика от операций? Все трое, не замечая этого, вдруг начали называть блистательного Фэфэ стариком.

— Придется сказать прямо. Разве обманешь такого первоклассного хирурга? Все равно поймет с полуслова… — Степняк вскочил со своего кресла и, как всегда в минуты волнения, стиснув кулаки в карманах халата, зашагал по кабинету.

Юлия Даниловна, запрокинув расстроенное, утомленное лицо, легонько вздохнула:

— Нет, нельзя. Это убьет старика.

Львовский, уже десятки раз передумавший все то, о чем сейчас думал Степняк, согласился:

— Нельзя. Слишком честолюбив.

— При чем здесь честолюбие?!

Степняк остановился перед Львовским. Тот, нахохлившись, пристроился в уголке дивана.

Был вечер. На столе Степняка горела неяркая лампа. Верхнего света не зажигали, и от теней, сгустившихся в глубине большого кабинета, было еще грустнее.

— При том… — тихо сказал Львовский. — Ты, Илья Васильевич, не представляешь себе, какое у этого человека честолюбие. Мне иногда кажется, что он лишен всяких иных чувств.

— Надо сделать так, чтобы он сам отказался от операций… — Юлия Даниловна совсем ушла в большое низкое кресло, на которое обычно никогда не садилась: с такого кресла ей было неудобно и больно вставать.

— Надо, надо! — с раздражением повторил Степняк и снова зашагал по диагонали, из угла в угол. — А как?

— Погодите, — вдруг звонко сказала Лознякова. — Мезенцев говорил мне, что непрочь бы поехать в заграничную командировку. И что, согласившись работать в нашей больнице, он упустил такую возможность…

Степняк насмешливо и зло посмотрел на Юлию Даниловну.

— А там он зарежет какого-нибудь иностранца. Куда как отлично!

— Но там он вовсе не будет оперировать! Он ученый, и сейчас, когда так расширяются культурные связи, мы просто должны организовать ему эту поездку.

Не переставая злиться, Степняк перебил:

— Просто должны? Вы забываете, что районная больница не Министерство иностранных дел.

Юлия Даниловна с видимым усилием выбралась из кресла.

— Я ничего не забываю, — упрямо сказала она, — но я считаю, что Мезенцев заслужил такое… такое деликатное решение вопроса. А после поездки он, может быть, и сам не вернется в больницу. Я даже, представьте, готова поговорить обо всем этом с Задорожным…

Львовский и Степняк одновременно с удивлением взглянули на нее. Впервые она предлагала использовать такой путь.

— Вы… готовы? — запинаясь, переспросил Степняк.

— Готова. Я не знаю, сможет ли он… помочь. И главное — ускорить. Но я знаю, что он будет со мной согласен: Фэфэ слишком много сделал для нашей хирургии, чтоб вот так просто сбрасывать его со счетов. — Лознякова помолчала и задумчиво добавила: — Даже если он делал это из эгоистических побуждений. Ради собственной славы. Объективный-то результат все-таки очень велик, а?

— Если б еще драгоценная Таисия Павловна поддержала… — мечтательно сказал Степняк.

У Лозняковой был трезвый ум.

— Поддержать-то она поддержит, предоставьте все это дело мне. А вам, — Юлия Даниловна подчеркнуто произнесла это коротенькое «вам», — сейчас не стоит просить ее… Не тот момент.

Степняк лучше чем кто-либо понимал, что момент «не тот».

Как раз накануне, стуча наманикюренным ноготком по копии протокола вскрытия трупа неизвестной, умершей на операционном столе, Бондаренко не свойственным ей скрипучим голосом допытывалась:

— Неужели этот Рыбаш такой невежда, что не мог в приемном отделении определить состояние раненой?

Степняк, набравшись терпения, снова и снова принялся объяснять ей, как было дело, но его объяснения только ожесточили Таисию Павловну. Она просто не желала ничего слушать.

— Больница не научно-исследовательский институт, даже не клиника. Будьте любезны не выходить за рамки дозволенного!

Ее наставления вдруг взбесили Степняка.

— Я полагал, что попытки спасать умирающих не только дозволены, но и обязательны для всякого лечебного учреждения.

Таисия Павловна не осталась в долгу:

— Эти прописные истины будете излагать родственникам покойной. Кстати, выяснилось, кто она такая?

Пришлось ответить, что еще ничего не известно и что органы милиции ведут следствие. Степняк ждал нового взрыва, но Таисия Павловна, помолчав, спросила:

— Представители Госконтроля уже закончили работу?

— Нет.

Прищурясь, Таисия Павловна побарабанила пальцами по настольному стеклу.

— Ну что ж, подождем. Тогда уж все сразу.

В словах ее звучала недвусмысленная угроза. Сомневаться нечего, поддерживать Степняка, тем более защищать его, Бондаренко не будет. И для каких бы то ни было просьб момент безусловно «не тот». Пусть действует Лознякова. А главное — пусть действует побыстрее. И вообще, пусть это «все сразу» произойдет побыстрее! Ждать неприятностей Степняк совсем не умел.

Но представители Госконтроля не торопились. Они продолжали ежедневно являться в больницу. Приходили ровно в девять утра, молча направлялись в помещение парткома, отведенное им для работы, и в загадочном молчании шелестели там различными документами, которые они то и дело требовали в бухгалтерии.

Если бы при этом ревизоры хоть разочек вызвали Степняка, он, без всяких уверток, сам указал бы им на все нарушения финансовой дисциплины. Нарушений было достаточно, но Степняку казалось, что всякий здравомыслящий человек, не бюрократ, не замшелый чинуша, должен понять: нарушения эти сделаны для блага больных и больницы.

Да, он перебрасывал деньги из одной статьи сметы в другую, чтоб купить новейший прибор для наркоза. Но от этого повышалось качество операций, это спасало жизнь людям. Да, он отказался от секретаря и взял стенографистку, которая обучала стенографии палатных сестер. Но это освобождало врачей от ненужной писанины, и они могли больше времени уделять больным. Да, он…

Однако его не вызывали. Наоборот, контролеры приглашали то завхоза Витеньку, то старшую повариху, то истопников, то плотника, который по штатному расписанию значился санитаром и без которого больница не могла существовать, а чаще всего бухгалтера Фаину Григорьевну. Фаина Григорьевна при каждом таком приглашении менялась в лице и шла в партком, где работали контролеры, с обреченным видом. Возвращаясь, она старалась прошмыгнуть так, чтобы не попасться на глаза Степняку, и это злило его донельзя. «Неужели думает, что буду расспрашивать? Или, чего доброго, боится, как бы не стал подбивать на какие-нибудь махинации…» От этих мыслей он приходил в неистовство.

А по больнице уже полз слушок, что ревизоры обнаружили неслыханные злоупотребления, и если самому Илье Васильевичу никто об этом не говорил, то по разным косвенным приметам он догадывался о сплетнях и пересудах. Дома он не то чтобы скрывал свои неприятности, но рассказывал о них очень скупо, и Надя, не зная, сколько сложного и трудного обрушилось на Илью Васильевича, сердилась, что он никак не выберется в музыкальную школу.

— Не понимаю! — негодовала она. — Неужели главврач не имеет права на час отлучиться из больницы?

— Право имеет, времени не имеет, — отвечал Степняк.

— Значит, что же, мне ехать на поклон к твоей дочери?

— Я съезжу. Имей немножечко терпения.

— С тобой и ангельское терпение не спасет.

Разговор, как всегда, происходил за утренним чаепитием. Петушок уже сидел в школе на первом уроке; не было и Варвары Семеновны, которой до ее родильного дома нужно было добираться целый час. Степняку очень не хотелось снова ссориться.

— Твердо боюсь обещать, но попробую сегодня вырваться, — примирительно сказал он, намазывая маслом баранку.

Но вырваться не удалось и в этот день.

После обычной пятиминутки Лознякова не ушла из кабинета и, едва они остались вдвоем, сказала:

— Две новости. Первая — о Мезенцеве. Сергей обещал помочь. Фэфэ завтра-послезавтра вызовут в министерство и поручат готовить доклад для поездки по странам народной демократии. Таким образом, пока суд да дело, ему волей-неволей придется отстраниться от практической работы в больнице… Доклад за границей — дело нешуточное.

— Но кто же все-таки будет оперировать?

Юлия Даниловна усмехнулась.

— Вот тут уж… В общем, когда Мезенцев придет к вам с этой новостью, вы должны очень естественно расстроиться. Дескать, это огромный удар для больницы и только он сам может подыскать себе замену… на время своего отсутствия… Сам, понимаете?

— Ладно, — покорно сказал Степняк, — буду естественно расстраиваться. Вторая новость?

Вторая новость заключалась в том, что милиция установила имя и фамилию девушки, умершей на операционном столе. Мать была в морге и опознала тело.

— Девушка, оказывается, жила в том доме, который за нашим гаражом, — Юлия Даниловна подошла к окну и показала на торцовую стену скучного пятиэтажного дома, высившегося за гаражом больницы. Фасад дома выходил на параллельную улицу.

— И что же?

— Мать рассказывает, будто весь вечер девушка провела дома, уже собиралась ложиться спать, но ее вдруг кто-то вызвал, и она, не надевая пальто, в одной жакетке, выбежала на черную лестницу, которая выходит в наш двор. И обратно не вернулась.

Степняк пожал плечами:

— А мы тут при чем?

— Тут — ни при чем. Но Рыбаш и Григорьян с самого начала заявили, что в ноль тридцать начали оперировать, а в час она умерла. Между тем в журнале приемного отделения сказано: «Доставлена в ноль сорок пять…»

— С ума сойти! — Степняк отшвырнул пустую коробку «Казбека» и полез в стол за новой. — Кто же, по-вашему, врет?

Лознякова вертела в руках карандаш.

— Вот это как раз интересует милицию. Они не объясняют почему, но для следствия важно установить точное время, когда раненую принесли к нам.

— Ну и пусть устанавливают!

— А вы считаете, что нас это не касается?

Чиркая и ломая спички, Степняк раздраженно сказал:

— В конце концов, каждый занимается своим делом.

Не отвечая, Лознякова взяла ту коробку из-под «Казбека», которую отшвырнул Илья Васильевич, и с бессмысленной старательностью принялась заштриховывать буквы названия. Оба молчали.

— Постойте! — спохватился Степняк. — Это ведь действительно и для нас очень важно. Если ее принесли в ноль сорок пять, а в час она умерла, то приступать к операции было поздно, и Рыбаш не мог этого не знать…

— Я верю Рыбашу! — быстро сказала Юлия Даниловна.

— Почему? — Степняк завороженно следил за ее карандашом. — Кому выгодно, чтоб операция началась раньше? Одному Рыбашу, потому что только это и оправдывало операцию… А для чего регистратору врать в журнале? Совершенно незачем.

— А почему регистратор отказалась записать фамилии рабочих, которые доставили раненую?

Буквы на коробке «Казбек» уже покрылись штриховкой и вдоль и поперек. Лознякова подняла глаза на Степняка.

— Она не отказывалась, — сказал Степняк. — Она не догадалась. Это разница.

— А вот рабочие утверждают, что отказалась.

— Разве их нашли?!

Юлия Даниловна опять опустила глаза и, повернув коробку, начала обводить на оборотной стороне кружок с фабричной маркой «Ява».

— Их и искать не пришлось — сами на следующий день явились в милицию. И объяснили, что регистратор в больнице отказалась записать их адреса и фамилии. А вот точного времени, когда принесли раненую, не помнят. Знают, что после двенадцати, — и все…

— Так что же вы думаете? — Степняк сжевал почти весь мундштук своей папиросы и с отвращением раздавил окурок в пепельнице.

— Думаю, что надо верить Рыбашу и наводить порядок в больнице.

Степняк встал:

— Юлия Даниловна, мы можем верить или не верить Рыбашу, а в райздраве и вообще в любом учреждении поверят журналу.

Рисунок вокруг фабричной марки «Ява» стал резче. Маленькая рука Лозняковой напряглась.

— Я привыкла драться за то, во что верю.

— И всегда с успехом?

— Если дралась безоглядно, то да.

Когда она ушла из кабинета, Степняк закурил очередную папиросу, хотя курить ему не хотелось. «Как это она сказала? Безоглядно? Умное слово. Безоглядно. Но все-таки это очень по-женски — „верить Рыбашу!“. Ну, мы будем верить, а райздрав прикажет…»

Степняку было противно думать о том, что может приказать райздрав. Наманикюренный ноготок, постукивающий по протоколу вскрытия, так и стоял у него перед глазами. И эта угроза в скрипучем голосе: «… тогда уж сразу!» А контролеры, чего доброго, соорудят такой акт, что Таисия Павловна и самого Степняка, и Рыбаша, и ту же Лознякову в преступники запишет. Вот и дерись безоглядно…

К черту! Все равно он сейчас ничего не в состоянии изменить. И вообще ему до тошноты надоел этот кабинет и это дурацкое ожидание неизвестных неприятностей. Не съездить ли, пока есть время, в Петькину музыкальную школу? Интересно, в котором часу они там начинают работу, — школа-то ведь считается вечерней…

Илья Васильевич придвинул к тебе телефон, набрал ноль девять. Справочная ответила не сразу и потом довольно долго выясняла нужный номер. Степняк не знал точного наименования школы, да и адрес был известен ему весьма приблизительно. Наконец номер сообщили. Минуты две он слушал густые, низкие гудки, но едва собрался положить трубку, как гудки прекратились и и чей-то недовольный голос сказал ему прямо в ухо:

— И чего звонят в такую рань? Только от дела отрывают!

Поперхнувшись от неожиданности, он спросил:

— Это музыкальная школа?

— Ну, школа, — ответил все тот же недовольный голос, — а в школе покамест одна я… окна мою.

Отвечала, по всей видимости, уборщица, которую он действительно оторвал от дела.

— А когда же у вас занятия начинаются?

— В два часа с половиною, гражданин. Первый урок аккурат в два с половиною.

Отбой прозвучал раньше, чем он успел сказать спасибо. Ну вот, он хотел поехать, он выбрал время, а в школе никого нет. Сейчас он позвонит и скажет Наде…

К удивлению Степняка, Надя спокойно выслушала его сообщение и, когда он предупредил, что во второй половине дня вырваться не сможет, ответила очень благодушно:

— Ну, хорошо, хорошо, только не нервничай.

Совет был полезный, но невыполнимый.

Пришел завхоз Витя Марочкин и ворчливо пожаловался, что три санитарки из второй хирургии требуют увольнения. Причины были разные: одна вышла замуж и уезжает к своему трактористу в подмосковный колхоз; вторая завербовалась на далекую стройку; третья, пожилая и опытная, стала бабушкой, дочь и зять работают, не с кем оставлять внучку.

Степняк вызвал к себе всех трех. Он твердо держался правила, что нельзя отпускать людей, не поговорив с ними подробно. Случалось, что после такого разговора человек забирал свое заявление и оставался работать.

Но эти три санитарки упорно настаивали на расчете. Степняку подумалось: а вдруг кроме выдвинутых личных причин есть у них на душе какие-то общие обиды? Та, которая вышла замуж, и пожилая, ставшая бабушкой, ничего не объяснили. А самая молоденькая, уезжавшая на далекую стройку, внезапно разоткровенничалась.

— А что, в самом деле? — вызывающе говорила она. — Зарплата наша, сами знаете, ерундовая, работа неинтересная и без всяких видов… Даже знакомым говорить неудобно — горшки таскаю. А я восемь классов кончила. И еще кричат на тебя.

— Кто кричит?

— Заведующий, конечно. Доктор Рыбаш. С больными он небось ласковый, а сестры и санитарки от него плачут. Он требует, чтоб мы как автоматы… не засмейся, не оглянись. А уж если какой больной пожалуется, что два раза звонил, а санитарка не пришла — ну, тогда конец! Разорется тут же, при всех, обзывать начнет…

Степняк не понял:

— Как это — обзывать?

— По-разному — и деревянной душой, и балаболкой, и вертихвосткой… Да разве все вспомнишь? Нисколечко с людьми не считается.

Это была известная песня. О том, что Рыбаш крикун, говорили все. Степняк и сам слышал, как в то утро, когда «все не заладилось», Рыбаш кричал этой сестре с кудряшками: «Дура! Мозги куриные!» — и еще что-то в таком же роде.

Назавтра сестра явилась к Степняку перед сменой, и он долго втолковывал ей, что доктор Рыбаш был просто невменяем накануне, что надо же понять врача, у которого на операционном столе умер человек. Сестра монотонно повторяла: «А оскорблять все равно не имеет права…» — и прямо из кабинета Степняка пошла жаловаться представителям Госконтроля. Те, объяснив, что занимаются тут только финансовыми и хозяйственными вопросами, посоветовали обратиться в райздрав. Наверное, она бегала и к Таисии Павловне…

В общем, в то утро Степняк решил, что эта кукла с перманентом принадлежит к довольно распространенной категории людей, для которых их мелкое самолюбьице, их личная обида — превыше всего. Но сегодня ему пришло в голову, что обида обидой, но не хочет ли она этой обидой прикрыть свой собственный промах? Почему она отказалась записать фамилии и адреса тех рабочих? И почему у нее в журнале значится, что раненую принесли в ноль сорок пять, когда Рыбаш и Григорьян в один голос утверждают, что начали оперировать в ноль тридцать?

Степняк так задумался, что даже вздрогнул, услышав голос молоденькой санитарки:

— Подписывайте на расчет, товарищ главный врач, все равно не уговорите остаться…

— А я и не собираюсь уговаривать, — вдруг зло и недоброжелательно сказал он. — В больнице могут работать только люди отзывчивые. Вы сами это поймете… когда заболеете.

Он твердо надписал в левом верхнем углу каждого заявления: «Произвести расчет», поставил дату и подпись.

Девушка, уезжавшая на стройку, поджала губы:

— А вот и не заболею!

Другая, которая стала бабушкой, вздохнула:

— Насчет отзывчивости оно, может, и верно. Только работа уж очень невыгодная.

Они хором сказали: «До свидания!», и Степняк снова остался один в своем кабинете. Едва ли не впервые за четыре месяца существования больницы ему не хотелось выходить отсюда. Обычно он носился по этажам, отыскивая себе повсюду десятки дел. Он любил больницу — всю целиком и каждый прибор, каждый аппарат в отдельности: операционные столы; холодильники, в которых хранились ампулы с консервированной кровью; светящуюся надпись на дверях рентгеновского кабинета; сверкающие стерилизационные автоклавы; «титаны» с кипящей водой; кислородную установку; аптеку, в которой хозяйничала строгая старая Софья Семеновна, фармацевт первого класса. Он любил перевязочные, любил молоденьких приветливых сестричек, которые — он уже знал — дали ему за непоседливость кличку «Вездеход». Он любил врачей: Львовского с его надтреснутым, глухим голосом и рыжеволосую Марлену Ступину с ее танцующей, счастливой походкой; невозмутимого, снисходительно-высокомерного Фэфэ и черноглазого, с девичьей талией Григорьяна; розовую лысину Бангеля и скуластую мордочку Нинель Журбалиевой. Он любил стажеров-пятикурсников, которые с многозначительным видом разговаривали между собой, злоупотребляя латынью. И больше всего он любил тех, кого привозили сюда испуганными, измученными болью, поразившей их тело, с желто-серыми лицами и которые уходили отсюда осчастливленные, еще робеющие, еще недоверчивые и все-таки уже возвращенные к жизни.

Сегодня Степняку впервые не хотелось окунаться в напряженную жизнь больницы. Когда-то, такой же ранней весной, он водил Петушка в зоопарк. Многие зимние помещения — клетки, загоны — уже освобождались, животных переводили на летнее положение, в условия, как это называется, приближенные к естественным. Петушок вместе с другими детьми бегал по влажным еще дорожкам, останавливаясь то тут, то там, сам чем-то похожий на развеселившегося жеребенка. У загона с зебрами Петушок замер от восторга: «Папка, папка, смотри, у них будто полосатые пижамы!» Кто-то из стоявших поблизости взрослых рассмеялся, и Петушок, как все дети, почувствовавшие, что старшим нравится их болтовня, запрыгал, повторяя: «Правда, пижамы? Правда?» Соскучившиеся за зиму зебры гонялись друг за другом по выгону, отгороженному от посетителей высокой решеткой. «Папка, — приставал Петушок, — они лошади, да?» Степняк рассеянно кивнул: «Да!» В глубине загона, в конюшне с распахнутыми настежь дверьми, грустно переминалась в стойле одна зебра. У нее был тоскливый, понурый вид, и Степняку показалось, что животное боится солнечного света. К решетке подошел служитель. Степняк, неожиданно для самого себя, спросил: «А вот та, в конюшне, больна, что ли?» — «Да нет, ее вчера одна молодая кобылка покусала. Вот и жмется». Сейчас это, казалось бы навеки позабытое, впечатление вдруг ожило в памяти. И он, Степняк, нынче жмется, как та искусанная зебра.

Ему стало неловко от собственных мыслей. Черт знает, до чего можно распуститься!

Он с притворной молодцеватостью расправил плечи, заставил себя подтянуть узел галстука, провести гребенкой по волосам.

Теперь нужно выйти в коридор и начать обычную «пробежку» по больнице.

2

Ни в следующий день, ни в четверг Степняк в музыкальную школу не попал. Как назло, к двум часам дня начинали скапливаться неотложные дела, и, когда Илья Васильевич освобождался, ехать в школу было уже поздно.

Он чувствовал себя виноватым и перед сыном и перед Надей, тем более что она, словно приняв решение не тревожить его, решительно ничего не говорила по этому поводу. Вообще Надя последние три дня была с ним очень ласкова, душевна и всей своей повадкой напоминала ему те времена, когда во фронтовом госпитале он ежесекундно ощущал ее верную поддержку.

В пятницу без четверти два он все-таки вышел из больницы и сел в троллейбус, который довозил до самой школы.

В школьном вестибюле было пусто. Сверху доносились сдержанный шум детских голосов и неуверенные звуки настраиваемой скрипки. Гардеробщица окликнула его:

— Вам кого надо, гражданин?

Он, с непривычки запнувшись, назвал дочку по имени и отчеству:

— Это товарища Мухину? Сейчас вызову, раздевайтесь.

Пока он снимал пальто, Светлана сбежала вниз по широкой и отлогой лестнице, устланной двумя параллельно идущими ковровыми дорожками.

— Ты? Вот уж нежданный гость!

Какая-то девочка торопливо прошла мимо них к лестнице, держа за шнурки папку с нотами. Папка раскачивалась в такт ее шагам.

— Здравствуйте, Светлана Ильинична!

Девочка уже ступила на первую ступеньку, но Светлана остановила ее:

— Я, может быть, немного задержусь. Пусть Петя Степняк начинает то упражнение, которое было задано к прошлому занятию.

— Которое он тогда не выучил? — девочка серьезно и доверчиво глядела на учительницу.

— Да, то самое. Ты ведь сможешь его проверить?

— Смогу, Светлана Ильинична.

Илья Васильевич живо представил себе, как эта аккуратно причесанная, деловитая девчурка входит в класс и говорит Петушку: «Светлана Ильинична велела тебе…» и как Петушок оттопыривает нижнюю губку: «А я не хочу, чтоб ты проверяла!» Вот и готово — обида, оскорбленное самолюбие. Неужели Светлана не понимает?

— Первая ученица? — суховато спросил он, кивая вслед девочке.

— Нет, просто они с Петей дружат. Вообще-то очень способная девочка, но дома у нее нет инструмента, негде заниматься. Она остается здесь после уроков.

— Могла бы приходить к нам…

— Не знаю, — медленно сказала Светлана.

Она провела его в маленький буфет, соединенный аркой с вестибюлем. Сейчас здесь было пусто. Пять столиков, накрытых клетчатыми бело-розовыми клеенками; стойка, где под стеклом высились горкой жареные пончики, булочки с маком, дешевая карамель, вафли в пачках. Стояли бутылки с кефиром и воткнутые один в другой бумажные стаканчики. Буфетчицы не было.

— Тетя Саша пошла на кухню за бутербродами. Сейчас вернется. Садись. Хочешь есть? — Светлана выбрала столик в углу, у окна.

— Нет. А ты?

— Я возьму кефир. — Она посмотрела отцу в глаза. — Что-нибудь случилось?

— Ничего, Ты же сама вызвала повесткой родителей.

Светлана снова удивилась:

— Но ведь третьего дня была бабушка. Разве ты не знаешь?

— Варвара Семеновна?!

Только теперь Степняк сообразил, почему Надя прекратила разговоры о музыкальной школе. Но не сказать, что Варвара Семеновна ездила сюда вместо него? Поставить его в такое глупое положение? Черт побери эти бабьи фокусы!

Светлана, по-видимому, угадала мысли отца и великодушно объяснила:

— Она говорила, что у тебя какие-то неприятности в больнице и ты пропадаешь там круглые сутки. Очень разумная женщина.

— Да, — Степняк облегченно перевел дыхание. — А зачем все-таки ты…

За стойкой появилась буфетчица.

— Сейчас! — Светлана легко поднялась, прошла к стойке и вернулась с бутылкой кефира в одной руке и двумя бумажными стаканчиками в другой. — Может быть, выпьешь все-таки?

Степняк, не отвечая, глядел на дочь. Они всегда встречались на улице, и здесь, без пальто, она показалась ему очень повзрослевшей, раздавшейся в плечах и в бедрах.

— Ты толстеешь, Светка!

— Толстею? — Она легонько засмеялась и аккуратно разлила кефир по стаканчикам. — Значит, толстею? А еще врач!

Он недоуменно поднял глаза:

— При чем тут моя профессия?

— При том, что месяцев через пять ты будешь дедушкой.

— О-о!

Его даже бросило в жар. Светка беременна! Светка будет матерью! А чему, собственно, удивляться? Она уже два года замужем. Но где они будут жить? Ведь никто не сдаст комнату молодой паре с грудным ребенком.

И опять Светлана угадала мысли отца:

— Пароходство дает Алексею комнату в Горьком. Может быть, и придется уехать.

— А твоя работа? Или надумала осесть дома?

Признаться, он не представлял себе Светлану, занятую только семьей, ребенком, домашними делами. Ему всегда казалось, что Светлана взяла от него неуемную страсть к общественной жизни. Но что, в общем, он знает о Светлане? Женщины — странный народ. Если бы во время войны, в госпитале, кто-нибудь сказал ему, что Надя откажется от работы, он бы только посмеялся. Тогда это представлялось ему немыслимым. А она очень легко, без всяких переживаний, ушла в свою семейную норку и, кажется, ни разу не пожалела.

— Ну, сначала будет отпуск, — услышал Степняк спокойный голос дочери, — а потом — ведь и в Горьком есть музыкальные школы.

— Значит, решаешься расстаться с Москвой?

Ему вдруг стало тоскливо.

И снова, уже третий раз за эту короткую встречу, Светлана ответила так, словно он сказал вслух о своих ощущениях:

— Мы и здесь, отец, не слишком часто с тобой виделись… Во всяком случае, от комнаты в Горьком отказываться нельзя. А дальше — посмотрим! — Она тряхнула коротко остриженными, слегка разлохмаченными по моде волосами. — Я бы охотно посидела с тобой еще, но уроки уже начались…

— Да, да, — торопливо сказал Степняк. — Но что же насчет Петушка? Лодырничает или хулиганит?

— Нет, совсем другое, — Светлана слегка нахмурилась. — В общем, Варвара Семеновна в курсе… Понимаешь, он хороший паренек и не без способностей…

— Стоит учить?

— Отчего же? Рихтер из него не выйдет, но ведь музыка обогащает человека, делает его тоньше, как всякое искусство. Не согласен?

— Согласен.

— Пока о профессионализме думать нечего. И не в этом дело. Но в последнее время Петя начал хвастаться. И нехорошо хвастаться.

— Нехорошо?!

Она вздохнула. Потом быстро и деловито объяснила, что Петину болтовню с товарищами можно было бы принять за невинную склонность к фантазированию, но беда в том, что все его россказни сводятся к бахвальству. У моего папы, мол, квартира из пяти комнат (а Светлане точно известно, что комнат две и обе, собственно говоря, принадлежат Варваре Семеновне). Или такое: «А у моего папы знакомые только генералы, он даже с полковниками не водится…»

— С ума сойти! — воскликнул Степняк.

Светлана усмехнулась:

— Есть, конечно, и детские выдумки. Скажем, что к обеду у вас всегда мороженое и пирожное, а по воскресеньям — торт с майонезом.

— Торт с майонезом?!

— Ну да, он, очевидно, решил, что майонез — это какое-то редкостное сладкое блюдо. Девчонки его подняли на смех, и он с ними рассорился. Даже вот с этой, которую ты видел, а вообще он с нею дружит. Назавтра она ему говорит: «Петя, можно я к тебе приду?..» У него есть один нотный сборник легких пьесок, которые я советовала разучить. А он надулся и отвечает: «Нет, нельзя, у нас во всех комнатах шелковые ковры и даже на лестнице ковер, ты можешь испачкать!»

Илья Васильевич побагровел:

— Выдрать его надо — и все!

— Это, по-твоему, педагогика? — Светлана тоже покраснела, и Степняк вдруг обнаружил, что, рассердившись, она становится похожей на него.

— Но откуда такая пакость в мальчишке?

— Вот это надо осторожно и умело выяснить. И лучше всего, если выяснением займутся твои женщины. Ты для этого слишком… крут.

Лишь на улице Степняк оценил деликатность дочери, «Крут!» — сказала она. А ведь думала-то, поди, «груб». Случалось, и Надя упрекала его в грубости. Он отвечал: «Я — солдат», разумея под этим солдатскую простоту обращения. Однажды, в пылу ссоры, Надя крикнула: «Не солдат, а солдафон — большая разница!»

Ну хорошо, пусть груб. Но уж зазнайства, чванливости, хлестаковщины за ним не водится. Это точно. Откуда же в Петьке?..

Он чертыхнулся, прибавил шагу. Мерзость, мерзость! Неужели предел Петькиных вожделений — эти дурацкие торты и ковры? Такие дешевенькие, жалкие мечтаньица? А о чем, интересно, он сам мечтал в Петькином возрасте? Давненько это было, пожалуй, и не припомнишь.

Мартовское солнце, словно пробуя свою силу, пригревало осторожно и бережно. Небо, по-весеннему высокое, ровно синело над городом. В прозрачном воздухе с геометрической четкостью рисовались контуры зданий. Весна молодила и прихорашивала Москву. Степняк шагал по чистому, сухому асфальту, уйдя мыслями в далекие годы. Асфальтом в те годы он не интересовался. В то время самым желанным был, кажется, буланый конь, на котором он, Илюшка Степняк, в буденовке и с маузером на боку, лихо скачет по главной, хоть и немощеной, улице родного города. И еще сабля… такая, с которой, по его тогдашним представлениям, не расстается настоящий кавалерист: «Мы — красная кавалерия, и про нас…» В мечтах он совершал необыкновенные подвиги на этом буланом коне, размахивая отточенной, как бритва, саблей… Еще, если память не изменяет, он завидовал популярным тогда среди мальчишек героям ковбойских фильмов. У тех было сколько угодно необъезженных коней в распоряжении! На их месте всех этих укрощенных скакунов он, Илюшка, сдал бы Семену Михайловичу Буденному. Сперва, конечно, гонялся бы за ними по диким степям, ежеминутно рискуя жизнью и ловко накидывая лассо на каждого коня; потом, справившись с самыми горячими, слегка прихрамывая, явился бы в Кремль: «Вот, Семен Михайлович, примите для вашей красной конницы…» — и ушел бы, не сказав своей фамилии, чтобы никто не подумал, будто он ждет награды. В крайнем случае назвал бы школу. «От учеников такой-то школы…» А когда в школу прислали бы серебряный горн с письмом: «В благодарность за табун кавалерийских коней…», он вместе со всеми скромно стоял бы на линейке и ни словечком не обмолвился бы, кому обязана школа этим дорогим подарком!..

Да, вот так или примерно так мечтал Илюшка Степняк в том счастливом возрасте, когда ему было столько, сколько сейчас Петушку. Ну, может быть, еще иногда мечтал о том, чтобы билеты в кино были бесплатные: родители не слишком поощряли его страсть к самому массовому из искусств. Но ковры? Торты? Конечно, Илюшка Степняк не отказался бы в ту пору от торта, поскольку и хлеба не всегда ему хватало. Но ведь Петушку-то всего хватает. Всего — и хлеба, и пирожных, и ботинки у него целехонькие, и книжками не обижен. Может быть, слишком легко, слишком само собой все это дается? Может, отсюда и беды?

Да нет, почему отсюда? Разве обязательно испытывать лишения, голодать и холодать, чтоб в сердце крепли благородные чувства?

Вокруг происходят такие удивительные события… В конце прошлого года сам же Петушок замучил Илью Васильевича расспросами об устройстве лунника и о том, как же все-таки удалось сфотографировать обратную сторону Луны. Как ни был занят тогда Степняк устройством больницы, а все-таки вырвал время, чтобы сходить с сыном в Планетарий. Мальчишка прыгал от удовольствия, и после чуть не целую неделю только и было разговоров о том, готовят или не готовят уже будущих космонавтов и каким должен быть тот человек, который первым полетит в космос. «Ну, смелым, это ясно, — рассуждал Петушок. — А еще каким?» — «Дисциплинированным!» — строго сказала Варвара Семеновна. «Почему?» — недовольно удивился Петушок, который очень не любил, когда речь заходила о дисциплине. Варвара Семеновна объяснила. Петушок отмахнулся: «Ладно, дисциплинированным. Но я вот умею нырять и могу целую минуту не дышать — это важно?»

Значит, мечтает о полете в космос? Или не мечтает, а в тот момент заразился общим волнением?

Собственно, ведь испытания атомного ледокола тоже вызвали у него немалый интерес.

Разглядывая иллюстрации в «Огоньке», Петька допытывался, почему механики ледокола носят белые халаты: «Они что, врачи? Как ты, папа? Ты мог бы управлять этим ледоколом?» Кажется, ему очень хотелось, чтоб отец ответил: «Да». Во всяком случае, он недовольно умолк, услышав решительное «нет», а назидательный рассказ о том, сколько надо учиться, чтоб управлять таким ледоколом, и вовсе погасил Петино возбуждение. Пожалуй, следовало призадуматься над этим. У Петушка маловато настойчивости. Он всегда готов сделать рывок, чтобы получить желаемое. Но ему становится скучно, если продвигаться вперед надо постепенно, со ступеньки на ступеньку. Он ведь и учится так же: рывок — пятерка. Потом кое-как перебивается на тройках, случаются и двойки. А перед концом четверти опять рывок, опять пятерки. Почему Надя не замечает этого?

Степняк на мгновение облегченно вздохнул: конечно, виновата Надя. Слепа, как все матери. Только и дел что заниматься воспитанием сына, а главного не видит. Однако через минуту чувство справедливости восторжествовало. Ладно, Надя не замечает. А он сам?

Теперь ему вспомнилось многое, что подтверждало сегодняшние мысли. Летом, на даче, всей семьей ходили в лес собирать грибы. Надя — отличная грибница, да и Неонила Кузьминична в этом деле не промах. Сам Илья Васильевич не очень-то любит поминутно кланяться и высматривать грибные места. Отшучивается: «С моей высоты ничего не видно!» Ляжет с книжечкой в тенечке и объявит: «Я лучше почитаю, вы меня тут найдете».

А ведь Петушок, пожалуй, берет пример с отца. Разве он, Степняк, не смеялся со всеми вместе, когда Петька важно заявил: «Грибы — занятие женское, что вы из меня девчонку делаете?» Но жареные грибы уплетал за обе щеки. Тут бы и сказать ему: «Грибы — блюдо женское», но почему-то никто этого не сказал.

«Ладно, грибы — мелочь. Но почему никто…» — Степняк мысленно поправил себя: — Почему я, отец, не обращал внимания, как загорается мальчишка каждый раз, когда по радио или в газетах начинают повторять чью-нибудь фамилию? Недавно, когда штангист Юрий Власов поставил мировой рекорд, Петушок буквально замучил всех домашних расспросами: «А как Власов стал чемпионом? А чем он отличался от других ребят в школе? Было тогда заметно, какой он силач?» Теперь, когда газеты и журналы полны сообщений о шахматном матче на первенство мира, Петушок уже не вспоминает о Власове. В шахматах он ничего не понимает, но с трепетом принес из школы изрядно устаревшую новость о том, что Ботвинник в тринадцать лет от роду сделал мат Капабланке. Пришлось объяснить ему, что такое сеанс одновременной игры и что сам великий кубинский гроссмейстер Хосе Рауль Капабланка шестилетним мальчуганом уже владел правилами шахматной игры. После этих разъяснений Петька приуныл, а когда узнал, что существует целая шахматная наука, и вовсе расстроился.

Нет, никакой устойчивой мечты у Петушка не существует. Впрочем, в его возрасте это естественно. Но вот устойчивое желание хоть чем-нибудь выделиться — это есть! Петьке всегда хочется, чтоб его хвалили.

Но кто же этого не хочет? Положа руку на сердце, разве сам Илья Васильевич не любит, когда говорят:

«Степняк может, Степняк умеет»! Еще как любит! Честолюбие? Да, честолюбие. Но ведь в том-то и дело, что Степняк жаждет одобрения своих способностей, а Петька выдумывает несуществующие знакомства и богатство родителей! Выдумывает и бахвалится! Скверно, скверно…

Степняку вдруг вспомнилась интонация Светланы: «Нехорошо хвастается…» Да уж куда хуже… А вдруг, с дрожью подумал он, это только наивное, детское подражание ему самому? И Наде? Ведь слышал же мальчишка, как Надя говорила: «Неужели для того снял погоны, чтоб заведовать районной больницей?» И как он отвечал: «Зато сам буду себе хозяином!» Было это? Было. Наверное, и еще что-нибудь было. Может, эта дура Маечка, с которой неизвестно почему дружит Надя, разливалась соловьем насчет каких-нибудь ковров, которыми она украшает свою генеральскую квартиру… А вот, кстати, откуда и похвальба: «Мой папа только с генералами водится!» В самом деле — кто у них бывает в последнее время? Только Геннадий Спиридонович с Маечкой. Товарищи из подмосковного госпиталя в Москву ездят редко. Товарищи по больнице… Пятый месяц, как работает больница, а он все не удосужится позвать к себе хотя бы того же Львовского, или Лознякову с Задорожным, или Рыбаша с его Марленой. Значит, прав Петушок, отец его ни с кем, кроме генералов, не водится?

Прохожие с удивлением оглядывались на высокого, широкоплечего человека в хорошем драповом пальто, который размашисто шагал посередине тротуара, повторяя вслух:

— Сам виноват! Сам! Сам!

3

— Ума не приложу — кого им порекомендовать на время моего отсутствия? — задумчиво говорил Мезенцев, сидя напротив Таисии Павловны за овальным обеденным столом в ее квартире.

Таисия Павловна в розовом пуховом джемпере, который был бы очень хорош на молоденькой девушке, угощала Мезенцева чаем. Она пригласила его к себе с тайным намерением собственными глазами убедиться в том, о чем рассказывала Лознякова. Конечно, трудно заподозрить Лознякову во лжи, — даже Бондаренко при всей своей мелочности понимала благородную натуру Юлии Даниловны. Но с этой больницей столько неприятностей: там и нахал Рыбаш, и вечно выдумывающий какие-то неслыханные новшества Степняк, а теперь эта беда с Федором Федоровичем. Мало ли чем помешал тому же Рыбашу профессор Мезенцев… А Юлия Даниловна доверчивая душа, ее вполне могли обвести вокруг пальца. Что-то уж очень быстро все решилось: неожиданное появление Лозняковой в кабинете Таисии Павловны, потом звонок из министерства…

— Дорогая хозяюшка, нельзя ли покрепче? — вывел Таисию Павловну из задумчивости медленный, с бархатистыми переливами голос гостя.

Она мельком взглянула на тонкий хрустальный стакан с чаем, который Федор Федорович, чуть щурясь и не ставя на стол, держал на уровне глаз.

Рельефный рисунок стакана искрился то фиолетовыми, то зеленоватыми, то оранжевыми отблесками, какими загораются в электрическом свете драгоценные камни. Но не искорки и даже не бледный, словно обесцвеченный лимоном, соломенно-желтый чай привлекли внимание Бондаренко. Нет, не чай, и не стакан, стоящий на хрустальном, с тем же тонким рисунком блюдце. И даже не снисходительно-фамильярная интонация, с какой была произнесена эта просьба: «Нельзя ли покрепче?»

Таисия Павловна глядела и видела то, что ей очень не хотелось видеть: стакан вибрировал. Чуть-чуть. Еле заметно. Оттого и загорались оранжево-фиолетовые огоньки в его рисунке. Оттого и звенела тихо-тихо, как отдаленное комариное «з-з-з-з», серебряная ложечка на блюдце.

— Покрепче? — машинально повторила Таисия Павловна, вслушиваясь в непрекращающееся комариное «з-з-з-з».

— Вот именно! — своим обычным невозмутимым баском сказал Фэфэ. — Я ведь не прелестная дама, которая ради эстетического наслаждения ближних бережет цвет лица. Впрочем, если это затруднительно…

Он все еще держал стакан на весу и, не понимая замешательства хозяйки, удивленно приподнял свою жгуче-черную бровь.

— Нет, нет, что вы, пожалуйста! — спохватилась Таисия Павловна, беря стакан и поднимаясь из-за стола. — Только придется минуточку поскучать, пока я заварю свежий…

— О, но тогда не стоит беспокоиться! — Мезенцев опять протянул руку, и Таисия Павловна отчетливо увидела, что эта рука… нет, не вся рука, а именно большой палец, как и говорила Лознякова, мелко-мелко дрожит.

— Одну минуту, одну минуту…

Она бессмысленно повторяла эти слова, не в силах оторвать глаз от дрожащего пальца. Самое удивительное заключалось в том, что сам Мезенцев ничего не замечал. Не хотел замечать?!

Опомнившись наконец, она натянуто улыбнулась и, подойдя к буфету, несколько секунд нервно искала ключи. Ключи оказались в кармане ее кокетливого фартучка, перекинутого через спинку стула. Открыв дверцу и достав большую металлическую коробку, в которой хранились аккуратно уложенные непочатые цибики чая, она, стараясь говорить непринужденно и весело, спросила:

— Какой сорт вы предпочитаете? «Цейлонский»? «Индийский»? «Краснодарский»? «Грузинский»?

Мезенцев с ироническим любопытством наблюдал, как Таисия Павловна ищет ключи, как достает коробку, и размышлял о том, что ее замешательство вызвано, очевидно, необыкновенной скупостью.

— Я не подозревал, что моя бестактная просьба вызовет столько хлопот, — медленно сказал он. — И, право, мне все равно, какой сорт… какой не жалко!

— Почему жалко? — недоумевающе спросила она.

— Но, бог мой, если вы от самой себя запираете буфет! — он легонько засмеялся, чтобы придать видимость шутки сорвавшейся колкости.

Бондаренко и не подумала обидеться.

— От самой себя? Вот что значит мужчина! Ко мне, дорогой друг, по утрам приходит лифтерша убирать квартиру. Зачем вводить человека в соблазн? Проще держать кофе, чай, конфеты под ключом… Но что же все-таки заварить? — она задумчиво разглядывала цибики чая. — Пожалуй, «краснодарский». Он хорошо настаивается…

Вытащив из коробки пачку чая в золотисто-красной обертке, Таисия Павловна вышла из столовой. За дверью застучали ее каблучки-гвоздики. Мезенцев откинулся на спинку стула, вытянув длинные ноги: «И зачем, интересно, я понадобился сегодня этой дамочке? Вероятно, жаждет каких-нибудь конкретных знаков внимания из заграничной поездки!»

Он снова вернулся к мыслям о больнице.

Как расстроился толстяк Окунь, узнав о его предстоящем отъезде! «Федор Федорович, да что же это такое? Да как же мы без вас?.. Ведь больные буквально осаждают больницу, умоляют, чтоб оперировали именно вы…»

Он еще долго прочувствованно говорил о том, какое счастье для каждого из хирургов присутствовать на операциях, которые делает «наш дорогой профессор». Потом дрогнувшим голосом обмолвился насчет надежд, которые питал… когда-нибудь… со временем… перейти в первую хирургию. И тут же, конечно, принялся жаловаться на невозможный характер Рыбаша. Да, несладко, видать, живется Егору Ивановичу под начальством этого крикуна…

За дверью опять застучали каблучки-гвоздики. Федор Федорович выпрямился, привстал. Движения были механические: с самого раннего детства Феденьку Мезенцева учили тому, что в те далекие времена называлось «хорошими манерами».

На этот раз чай, налитый в такой же тонкий, с таким же замысловатым рисунком стакан, был красновато-коричневого цвета. Над стаканом плыл ароматный парок.

— Тронут, тронут! — слегка склоняя свою седую голову, сказал Мезенцев и, чтобы облегчить цель их свидания, добавил: — Какими заморскими редкостями смогу я отблагодарить вас за этот нектар?

К его удивлению, Таисия Павловна, ставя перед ним нектар краснодарского производства, небрежно отмахнулась:

— Ничего мне не надо… Лучше скажите: как быть с больницей?

«Эге, дело-то, оказывается, серьезнее…» Федор Федорович внимательно посмотрел на Бондаренко и удивился расстроенному выражению ее лица.

— А что… с больницей? — осторожно спросил он, принимаясь за горячий, душистый чай.

— Ну как что!

Таисия Павловна нервно передернула плечами, обтянутыми розовым пуховым джемпером. Жалобы хлынули потоком. Эта чудовищная история со смертью на операционном столе! В наше время, в новехонькой столичной больнице, где собраны лучшие силы, у заведующего отделением — нет, вы вдумайтесь: у самого заведующего отделением! — на столе, во время операции, умирает человек! Какие-то эксперименты, какие-то новаторские методы… Больница не завод: больница не плацдарм для научно-исследовательской работы, не правда ли? И вообще — кто такой этот Рыбаш? Почему он позволяет себе издеваться над всеми? Сестры и санитарки из его отделения бегут, никаких кадров для такого Рыбаша не напасешься. Заслуженных, уважаемых хирургов он ни во что не ставит… («Нажаловался-таки, толстяк!» — мельком отметил про себя Мезенцев.) Этого Рыбаша надо бы просто гнать вон. Мало того, что у него невыносимый характер, мало того, что он там своевольничает и занимается недопустимыми экспериментами, — он ведь еще и на подлоги пускается…

— На какие подлоги? — искренне удивился Фэфэ.

Он допил свой чай и с досадой подумал, что неудобно просить хозяйку о втором стакане, когда она из домашнего чаепития устроила этакое производственное совещание в двух лицах.

— Неужели не знаете? — Таисия Павловна недоверчиво посмотрела на своего собеседника.

Мезенцев сидел, чуть опершись локтями о край стола. Кисти, слегка приподнятые, — он только что отставил пустой стакан, — еще свободно висели в воздухе. Красивые, удлиненные, с заботливо подпиленными ногтями полусогнутые пальцы казались такими надежными, такими умелыми и крепкими. Восемь надежных и крепких пальцев из десяти. Восемь! Потому что два — оба больших — пальца, этих удивительно белых рук хирурга еле-еле дрожали.

Таисия Павловна едва сдержала испуганный возглас.

— Хотите еще чаю? — торопливо сказала она, чтоб только отвернуться, не видеть, не смотреть на эти руки.

— Буду очень благодарен, — не без удивления ответил Мезенцев и, внутренне усмехаясь, подумал, что Бондаренко куда больше подходит разливать чай, чем управлять райздравом.

На этот раз она вернулась быстрее, но чай был крепкий, цвета натурального красного вина, и парок снова вился над стаканом.

— Я коренной москвич: мне бы самоварчик, полотенце, вареньице… — размягченно признался Мезенцев, принимая из ее рук стакан.

Не глядя на него, она воскликнула:

— Любите варенье? Я угощу вас «ералашем»!

— Чем, чем? — переспросил Мезенцев.

— «Ералаш»! Мое собственное изобретение… увидите.

Отвернувшись, она наклонилась к нижним полкам буфета. Опять звякнули ключи (очевидно, и варенье входило в тот ассортимент продуктов, который, чтоб не создавать соблазнов, проще держать под ключом), и через минуту Таисия Павловна торжествующе поставила на стол литровую банку с вареньем. Горловина банки была аккуратно покрыта белой бумагой и обвязана веревочкой. На бумаге крупными буквами значилось: «Ералаш» — и число.

— Я вам положу на большое блюдце, это так вкусно… — она щедро выложила полную ложку варенья. — Ну, пробуйте же!

«Вот и не скупа как будто! — подумал Мезенцев, придвигая к себе блюдце. — Или авторская гордость?»

Он подцепил ложечкой «пробу» и, зажмурившись, как истый дегустатор, медленно распробовал варенье.

— Прелестно! Но из чего состоит этот «ералаш»?

— Нравится? Таисия Павловна радостно улыбнулась. — Я ведь очень люблю кухарничать. Если б не революция, была бы поварихой в богатом доме.

— Хорошие поварихи нужны и при советской власти… — не удержался Мезенцев.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что в качестве поварихи я была бы полезнее, чем в должности заведующего райздравом?

Он хотел сказать именно это и потому запротестовал с удвоенной энергией:

— Я хотел сказать, что счастлив узнать ваши скрытые таланты! Но не томите же меня: здесь клюква, это я вижу… кажется, яблоки? А еще что?

«Ералаш» был действительно очень вкусен.

— Клюква, яблоки, апельсиновые корки и грецкие орехи! — голос Таисии Павловны звучал так, как звучит голос профессора, когда он демонстрирует студентам особо сложный хирургический случай.

— Нет, в самом деле прелестно! — повторил Мезенцев. — Но о чем мы все-таки говорили до «ералаша»?.. Да, вы сказали что-то о подлогах Рыбаша.

Теперь, когда руки Федора Федоровича были заняты стаканом и ложечкой, Таисия Павловна вновь обрела способность разговаривать.

— А разве не подлог? В регистрационном журнале записано черным по белому: «Раненая доставлена в ноль сорок пять». Но Рыбаш, вопреки очевидности, вопреки документу, — журнал-то ведь документ? — Рыбаш кричит, что уже в ноль тридцать начал операцию. Каково?

Таисия Павловна задыхалась от возмущения.

— Людям свойственно ошибаться, — успокоительно сказал Мезенцев. — От ошибок никто не застрахован. Даже регистрационный журнал.

По своему обыкновению, он слегка иронизировал. Но Таисия Павловна иронии не оценила.

Мы обязаны верить документу! — твердо сказала она. — Дежурила опытная сотрудница, не девчонка. Я сама разговаривала с нею. Утром, при сдаче смены, Рыбаш неслыханно оскорбил ее именно по поводу записи в журнале. У нее несколько свидетелей.

— А зачем ей свидетели?

— Ну просто там было много народа, все слышали. Орал на нее, топал ногами — словом, вел себя недопустимо. Она говорит, что только потом поняла, почему он так бесновался. Вспомните: смерть зафиксирована в час ночи. Значит, если раненую доставили в ноль сорок пять, то было вопиющей медицинской безграмотностью…

Мезенцев старательно собирал с блюдечка остатки варенья.

— Но если ее доставили до половины первого, то брать на стол было не лишено смысла, — по своему обыкновению, Федор Федорович высказывался предположительно; с шутливым вздохом он отодвинул опустевшее блюдечко. — Впрочем, всему есть предел, даже такому восхитительному «ералашу»…

— Берите еще! — Таисия Павловна подвинула к Мезенцеву банку и снова вернулась к тому, что ее грызло: — Я не понимаю, почему вы так упорно защищаете Рыбаша?

— Помилуйте, где же я защищаю? — Мезенцев, колеблясь, поглядывал на банку. — Мы с вами просто рассматриваем вопрос со всех точек зрения. Если угодно, возьмем для примера ваш деликатес, — он все-таки положил на блюдечко новую порцию варенья. — Отличная штука, не правда ли? Однако я не стану прописывать этот «ералаш» послеоперационному больному… Диалектика, так сказать, в действии!

— Ох, Федор Федорович, мне сейчас не до шуток! — Бондаренко залпом выпила свой бесцветный остывший чай. — Вам придется… уехать, Рыбаша надо гнать из больницы поганой метлой, Степняку Госконтроль предъявляет серьезнейшие обвинения… С кем же работать, я вас спрашиваю?!

Мезенцеву вдруг пришло в голову, что все это чаепитие задумано с единственной целью — отговорить его от заграничной поездки. Он насторожился. Предстоящее турне по Европе не только само по себе обещало много интересного, не только льстило Федору Федоровичу, но и сулило в будущем различные весьма приятные перспективы. И отказываться от всего этого он никоим образом не собирался.

— Не так трагично, не так трагично, дорогая! — с нарочитой медлительностью допивая чай, сказал он. — Во-первых, я уезжаю не навеки. Во-вторых, до отъезда еще добрый месяц. Правда, оперировать, боюсь, будет некогда, но от общего руководства отделением я ведь не отказываюсь…

Таисия Павловна опустила глаза. Что толку в этом «общем руководстве», когда главное — оперировать?

Беспокоясь лишь о том, чтобы «энергичная дамочка», как он мысленно называл Бондаренко, не помешала его планам, Мезенцев продолжал:

— Теперь по поводу Рыбаша. Поверьте, уважаемая Таисия Павловна, этот Рыбаш, при всех недостатках его характера, очень дельный хирург. Ошибкой было, очевидно, поручать ему заведование отделением. Тут нужен человек, прошедший большую жизненную школу. Такой, например, как Егор Иванович Окунь…

— Окунь? — округляя глаза, переспросила Бондаренко.

Мезенцева осенило вдохновение.

— Именно, именно, — задумчиво покачивая головой, повторил он. — Я, конечно, ничего не советую. Я просто, так сказать, размышляю вслух… Если бы Окунь заведовал второй хирургией, думаю, у вас было бы куда меньше огорчений. А Рыбаша, для вашего спокойствия, я бы взял в свое отделение…

— Чтобы после вас… то есть в ваше отсутствие… он стал заведующим первой хирургией?! Ни за что!

Таисия Павловна даже кулачком пристукнула по обеденному столу. Посуда отозвалась разноголосым дребезжанием.

— Какой темперамент! — насмешливо восхитился Мезенцев. — Вам очень идет, дорогая, когда вы гневаетесь. Эти сверкающие глаза, этот румянец… А что касается Рыбаша — дело хозяйское. В административных делах я ничего не смыслю. Но почему, собственно, он стал бы в мое отсутствие заведовать первой хирургией? У меня есть заместитель — доктор Львовский, человек добросовестный и знающий. Я просто говорю, что взял бы Рыбаша в свое отделение рядовым хирургом… для вашего спокойствия!

Таисия Павловна несколько минут сидела молча. Мезенцев спокойно и невозмутимо глядел на нее.

— Что же получается? — негромко и озабоченно сказала она. — Окунь, Гонтарь и Григорьян — во второй хирургии, Львовский, Рыбаш и этот… как его… молодой…

— Крутых, — подсказал Федор Федорович. — Львовский, Крутых и Рыбаш — в первой. Вообще-то говоря, хирургов маловато. Но об этом уж пусть заботится Степняк.

— Ах, Степняк! — снова приходя в волнение, воскликнула Таисия Павловна. — Вы забываете про Госконтроль. Я же вам говорю — серьезнейшие обвинения…

Но рассуждать о главном враче Мезенцев считал излишним. Поэтому он встал, обогнул стол и, подойдя к Бондаренко, дружелюбно-ленивым жестом взял ее руки в свои.

— Не терзайте себя заранее, дорогая, — сказал он тоном доброго старого дядюшки. — Помните, у Толстого камердинер Стивы Облонского говорит: «Все образуется!» Великие слова! Предоставьте взрослым людям самим улаживать свои делишки…

Он слегка встряхнул мягкие, ухоженные ручки Таисии Павловны и с тем же дружелюбно-ленивым видом поднес поочередно — сперва правую, потом левую — к своим губам.

— Мне пора, к сожалению. Спасибо за прелестный «ералаш» и за то, что балуете старого холостяка! Вы одна из самых очаровательных женщин, каких я знаю!

Он улыбнулся и, прямой, подтянутый, горделиво неся свою седую голову, пошел к двери.

В передней, уже держа в левой руке мягкую шляпу из темно-синего велюра, которая выгодно оттеняла его благородную седину, Мезенцев еще раз улыбнулся и повторил:

— Главное, не забывайте: все образуется!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Львовский, как большинство мужчин, не любил и не умел ходить по магазинам. Толчея, разноголосый шум, необходимость пробиваться к прилавку, оттеснять кого-то и не давать оттеснять себя — все это раздражало его. Но с того дня, как Валентина Кирилловна, счастливо посмеиваясь, отдала ему накопленные в палехской шкатулке деньги для покупки телевизора, Львовский считал себя обязанным каждый свободный час посвящать поискам «Рекорда». Он знал, что, перешагнув порог их комнаты, увидит немой вопрос в глазах жены и услышит смущенную скороговорку: «Опять пришлось задержаться в больнице, Матюша? Ну ничего, наверно, завтра выберешься…»

Впервые за многие годы он чувствовал такую нетерпеливость ее желания. Однажды, когда, вернувшись из очередного рейса по магазинам, он с досадой сказал: «И откуда у людей столько денег? Продавцы уверяют, что даже самые дорогие марки нарасхват…» — она со страстной тоской воскликнула: «А наверно для них это вовсе не так важно! Ведь пойми, Матюша: я столько лет… столько лет как в тюрьме… Ничего не видеть, кроме этих стен! Ты понимаешь, я завидую даже тому, что люди влезают в автобус. Что их толкают, жмут, но они двигаются и видят…»

У нее оборвался голос. Откинувшись на подушки, она крепко зажмурилась, чтоб удержать слезы. А Львовский отвернулся, с горькой иронией размышляя над тем, что, если бы в наш материалистический век можно было заключать сделки с нечистой силой, он продал бы душу первому попавшемуся черту-дьяволу за телевизор!

В ту пятницу, когда Степняк, громко повторяя: «Сам виноват! Сам! Сам!», возвращался из музыкальной школы, Львовский, закончив суточное дежурство, решил прямо из больницы отправиться в ГУМ. Может, с утра больше шансов раздобыть эту окаянную машинку?

На троллейбусной остановке он нос к носу столкнулся с Кругловой и не узнал ее; оказывается, халат и белая шапочка совершенно меняют человека. Сейчас Ольга Викторовна (Львовский с трудом вспомнил ее имя и отчество) в свободном светло-сером пальто и пестрой шелковой косынке на своих неярких русых волосах выглядела совсем иначе, чем в больнице. Не хуже, не лучше, не моложе, не старше — просто иначе. Сейчас это была не диетсестра Круглова, а милая молодая женщина, которая тихонько пререкалась с угловатым мальчишкой, своим сыном.

— Да не хочу я никакого пальто, — хмуро твердил мальчишка, — вырасту опять — и выбрасывай. Давай не поедем?

— Ну как же «не поедем»? — убеждала мать. — Ты погляди, у тебя рукава чуть не до локтя и хлястик сзади под лопатками.

— А ты срежь хлястик и надставь рукава.

Круглова рассмеялась, и тут Львовский узнал ее. Вернее, узнал этот легкий, рассыпчатый смех, который нравился всем, кто его слышал. Он окликнул ее, спросил, далеко ли она собралась, и, узнав, что в ГУМ, обрадовался. Все-таки куда приятнее таскаться по магазинам со знакомым человеком, чем одному. Костя, слушая их разговор, хмуро ковырял носком башмака маленькую выбоинку в асфальте.

— Ты что это такой сердитый? — спросил Львовский, поворачиваясь к нему.

— Да на кой мне это пальто? — угрюмо отозвался мальчик. — Придумала тоже: пальто, пальто… Через неделю вообще никакое пальто не понадобится.

— А осенью?

— А к осени я опять из всего вырасту.

— Значит, пока растешь, одежду покупать не стоит? Завернулся в одеяло и пошел, да?

Мальчик пренебрежительно дернул плечом:

— Ну что вы из меня маленького строите?

— Костя! — укоризненно сказала Круглова.

Подошел троллейбус, и Львовский подсадил сначала Ольгу Викторовну, а потом шутливо подтолкнул Костю:

— Не задерживайся, товарищ взрослый!

По дороге Костя несколько смягчился. Разговор шел о телевизорах, и оказалось, что он неплохо разбирается в этом деле.

— Знаете, как мы сделаем? — сказал Львовский. — Сперва все втроем пойдем за пальто, а потом Костя мне поможет покупать телевизор. Согласны?

Костя опять помрачнел:

— Да ну его, это пальто! Давайте сразу за телевизором.

В отделе телевизоров и радиоприемников, как и всюду у прилавков, толпилось множество людей. Слышалась музыка. За спинами покупателей было немыслимо разобрать, что именно демонстрируют продавцы. Костя оказался проворным парнишкой и, протиснувшись к прилавку, через минуту вернулся с радостным сообщением:

— Есть телевизоры! Какие марки — не рассмотрел, но вообще-то есть, это точно.

Телевизоры действительно были. Когда очередь дошла до Львовского и он вместе с Ольгой Викторовной и Костей законно очутился у прилавка, Костя возбужденно зашептал:

— Глядите, глядите, вон там, налево, «Рекорды» и «Старты», видите?

— Пожалуйста, выпишите мне чек на «Рекорд», — сказал Матвей Анисимович молодому быстроглазому продавцу в синем халате.

— Открыточку! — ответил тот.

— Какую открыточку? — удивился Львовский.

— Ну, заказ ваш, открыточку, — повторил продавец.

Львовский с недоумевающим, даже растерянным видом глядел на продавца.

— Мне нужен телевизор «Рекорд», — стараясь говорить внятно, как разговаривают с иностранцем, плохо знающим русский язык, снова сказал Матвей Анисимович. — Вон они у вас там стоят, налево…

— Налево-направо! — нагловато усмехнулся продавец. — Я, гражданин, сам знаю, где у меня что стоит. А вот вы, видать, не знаете, что телевизор продукт дефицитный, отпускается по предварительному заказу… Заказ делали?

— Значит, без предварительного заказа никакие телевизоры не продаются? — Львовский слышал сзади недовольные реплики, чувствовал, как на него напирает очередь, но сдаваться не хотел.

— Отчего же? — скучающе ответил продавец. — Вот, пожалуйста, комбайн «Жигули». Телевизор, радиоприемник, проигрыватель — все вместе. Очень хорошая вещица.

Львовский посмотрел на «вещицу» — огромное сооружение, которое и поставить в его комнате негде.

— Великовата штука…

Ольга Викторовна, привстав на цыпочки, зашептала ему на ухо:

— Может, у вас денег не хватает? У меня есть семьсот рублей, если хотите, я дам. А пальто можно и завтра или через неделю купить…

Костя, услышав ее шепот, вдруг взволновался:

— Да что вы — такую махину брать! Это для клубов хорошо, а в комнате замучаетесь…

— Правильно, Костя, — согласился Львовский и снова повернулся к продавцу: — Товарищ продавец, мне крайне нужен телевизор типа «Рекорд» или «Старт». А заказ — это, наверно, долго?

Кто-то сзади злорадно посочувствовал:

— Да уж, полгодика, не меньше, подождете…

Матвей Анисимович вздрогнул:

— Полгодика?! Я же для очень больного, неподвижного человека покупаю, она может не дождаться… полгодика.

Он сам не знал, как это у него вырвалось. И сразу наступила тишина. Те самые люди, которые только что перебрасывались на его счет издевательскими замечаниями, вдруг замолчали, чтоб через минуту разразиться возмущенными возгласами: «В самом деле, безобразие!». «Спекулянты тут же, в магазине, чуть не в открытую торгуют, а честный человек…»

Быстроглазый продавец, словно стерев с лица нагловатую ухмылку, доверительно наклонился через прилавок:

— В апреле будет новый завоз. Вы наведайтесь. Случается, кто-то своего заказа не выкупит — мы тогда в продажу пускаем…

Он выпрямился, посмотрел на расстроенного Львовского и уже обычным, профессиональным тоном добавил:

— Или, если угодно, могу еще предложить телевизор «Заря». Очень недорогой и компактный. Они без всяких заказов… стоят.

— Именно — стоят! — насмешливо подхватил кто-то сзади.

— Не берите, не берите! — отчаянно зашептал Костя. — У него корпус металлический, звук как из трубы и вообще… да они всюду есть, никто не покупает.

Львовский, сняв шляпу, отер платком высокий, с большими залысинами лоб.

— Ну что ж, приду в апреле… — грустно сказал он.

Первой отошла от прилавка Ольга Викторовна, за ней — Львовский; Костя еще замешкался, с увлечением смотря, как продавец демонстрирует кому-то работу комбайна «Жигули».

— Вы для жены… ищете? — спросила Круглова, поднимая на Матвея Анисимовича свои широко расставленные горчичного цвета глаза.

— Да. Глупо вышло, что…

— Нет, не глупо, — твердо возразила Круглова, — вы же видели, как все… В общем, я не раз наблюдала: вот очередь, толпа, все врозь, каждый о себе, готовы, кажется, затоптать друг друга. И вдруг откроется чья-то беда — и как живой водой людей омоет!

Матвей Анисимович с любопытством слушал ее.

— Живой водой?

— Ну да… в сказках так говорится. А я в жизни видела. Вот недавно в пригородном поезде ехал такой старичок… даже не очень, я бы сказала, симпатичный. Ворчал все, зачем молодежь поет да зачем девушки брюки носят. А ехали строители — штукатуры, маляры, им же без брюк невозможно… Он ворчит, а они, конечно, в долгу не остаются, отвечают, и даже довольно грубовато подсмеиваются. И тут контроль: «Предъявите билеты». Все предъявляют, а старичок шарит, шарит по карманам, в лице переменился, даже вспотел весь — нет билета! Уж и контролер его успокаивает: «Вы, папаша, не волнуйтесь, ищите спокойненько и найдете…» А старичок, наверно от этой доброты, совсем размяк, как заплачет! Но плачет, а рыдает даже… и приговаривает: что, мол, билет, я весь кошелек потерял, теперь и в Москву не попасть, и домой не вернуться… Ну, и что ж вы думаете? Эти самые ребята с девчатами, которые над ним только что потешались, тут же собрали ему денег и на штраф и на билеты туда-обратно и, кажется, еще десятку выдали про запас… И проводить его вызвались!

Она рассказывала бесхитростно, не сообразив, как обидно для Львовского даже отдаленное сравнение с расплакавшимся стариком. Но Львовский и не подумал оскорбиться. Он с удовольствием смотрел в доброе, открытое лицо женщины и думал: «Сама ты, наверно, очень хорошая, если умеешь видеть, когда человека живой водой сбрызнули!»

Подбежал Костя:

— А «Жигули» эти все-таки здорово сделаны! И экран там не чета рекордовскому! — Он мельком взглянул на Львовского и торопливо добавил: — Но, конечно, эта штука не для квартиры..

— Ладно, теперь пошли наверх, за пальто, — сказала Круглова.

И тотчас все оживление Кости как рукой сняло.

— Ой, мам, далось тебе это пальто! — заныл он. — Ну не хочу я пальто, можешь ты это понять? У нас в школе ни один мальчишка пальто не наденет.

— А в чем же они ходят?

— В куртках.

— Хорошо, купим куртку.

— А куртка у меня есть, зачем покупать?

Львовский прервал спор:

— Давайте поднимемся, посмотрим, что есть. Никто же не заставит нас покупать, если не понравится.

В отделении мужской верхней одежды было не менее людно, чем там, откуда они только что пришли. И опять Костя, быстро ныряя то в одну, то в другую группу людей, толпившихся у барьеров, где длинными рядами висели всевозможные пальто и полупальто, вернулся очень довольный:

— Ничего тут нет!

— Вот и неправда, — сказала Ольга Викторовна. — я сейчас видела хорошую куртку на байковой подкладке… Ну-ка, иди сюда.

Она уверенно двинулась куда-то в сторону, и Костя уныло потащился за ней.

Куртки были двубортные, из толстого полудрапа, который назывался как-то мудрено, но выглядел очень прилично. Даже Костя, как ни старался привередничать, не нашел убедительных доводов, чтобы опорочить серую, в крупную елочку куртку, которую продавщица обдергивала на нем, приговаривая:

— Будто на него и шили! Вы поглядите, мамаша, — сидит свободно, рукава длинные… А карманы — видите? — как на бекеше, продольные, не так быстро оттягиваются…

Костя, которого женщины вертели во все стороны, молча кусал губы. Львовский, издали наблюдая за процедурой примерки, сказал:

— Куртка, по-моему, хорошая, но действительно через недельку в ней будет жарко.

— Я же говорю, ни к чему это! обрадованно воскликнул Костя.

— А осенью не достанете, — недовольно возразила продавщица. — Куртка, ничего не скажу, осенняя. И если зима не суровая, то и зиму проходит. Можно следующий размер взять, тогда и на два года хватит.

— Это разумно, — согласился Львовский.

Продавщица выписала чек, и Круглова, сказав: «Подождите меня здесь, хорошо?», пошла к барьеру напротив, где торговали прорезиненными плащами.

— Ну к чему еще плащ? — беспокойно сказал Костя.

— Характер, я вижу, у тебя неважный, — засмеялся Львовский. — Что это ты все споришь?

Но Костя на вопрос не ответил и, стараясь не смотреть в сторону матери, с деланным равнодушием заговорил о том, что в сестринском общежитии, где они живут, девушки тоже поговаривают о покупке телевизора в складчину.

— Дельная мысль, — одобрил Львовский, — только если потом будут разъезжаться, то как же?

— Ну, одни уедут, другие приедут, — не задумываясь сказал Костя. — Там общежитие на восемнадцать человек, это по сотне на человека приходится. Кто же откажется дать сотню, чтоб у всех был телевизор?

Матвей Анисимович подумал, что вот так, незаметно, в быту рождается коллективистское мышление: «Кто же откажется дать сотню, чтобы у всех…» У всех! Он с интересом поглядел на высокого паренька, стоящего рядом с ним.

— Нравится тебе в Москве?

— Ничего. Я только еще мало где был… — Костя выглядел невесело, и Львовскому показалось, что он скрывает какую-то тревогу.

— А школа хорошая?

— Ну ясно, лучше, чем сельская.

— С кем-нибудь подружился?

Костя исподлобья, быстро взглянул на Матвея Анисимовича.

— Да так, особенно ни с кем. Я всегда за городом жил, привык — зимою на лыжах, летом купанье, рыбалка или за раками ходили. А здесь ребята городские, они этого не понимают.

— Ну ведь и московские ребята спортом занимаются.

— Так то в кружках, с инструктором, а я привык на воле…

Выражение «на воле» почему-то резануло Львовского. Он хотел еще порасспросить Костю о его московском житье-бытье, но мальчик опять начал беспокойно оглядываться, бормоча: «Где же мама? Почему она так долго?»

И в это мгновение они увидели Ольгу Викторовну. Она шла к ним с чеками в руках, но лицо у нее было такое странное, будто она узнала невероятную, непостижимую и, может быть, очень скверную новость. Костя, вобрав голову в плечи, тоскливо смотрел на приближающуюся мать. Львовский сделал шаг навстречу.

— Что случилось?

— У меня украли деньги.

Львовский спросил быстро:

— Сейчас? У кассы?

И услышал, как Костя осторожно перевел дыхание.

Ольга Викторовна покачала головой:

— Нет, не думаю. То есть наверняка не у кассы.

— Почему вы уверены?

По-прежнему держа чеки в руке, она объяснила:

— Я открыла у кассы сумочку и увидела.

— Все деньги украли?

Она секунду помедлила и опустила глаза:

— Нет, не все. Половину.

— А как они лежали?

— Вот так, — Круглова открыла сумочку и показала ее содержимое — носовой платок, гребеночка, пудреница, маленькая записная книжка.

На самом дне, под носовым платком, лежали пятидесятирублевые купюры. Они были аккуратно сложены пополам, как тетрадка, и перегнуты еще раз, чтобы не занимать много места.

Матвей Анисимович на мгновение оглянулся: Костя стоял по-прежнему, вобрав голову в плечи, и с ожесточением смотрел на мать.

— Я говорил, не надо мне этого пальто! — почти выкрикнул он.

— При чем же здесь пальто? — тихо спросила Круглова.

— Не ездили бы сюда, и денег у тебя не вытащили бы!

Львовский задумчиво и грустно смотрел на мать с сыном.

— Они у вас лежали врозь или вместе?

— Вместе, — еще тише сказала Ольга Викторовна. — В том-то и беда… то есть в том-то и странность, что вместе.

— Вы твердо помните?

— Да. Когда я одевалась и взяла сумочку, то взглянула: деньги лежали, как всегда, на дне.

— Вы пересчитывали их?

Губы Кругловой чуть дрогнули:

— Зачем? Я же знала, сколько там.

— А надо было пересчитать! — хрипло сказал Костя. — Может, их еще дома… споловинили? Дверь же на честном слове, любой ключ подходит.

— Ну что ты городишь, Костя! У нас иголки не пропадало…

— Нужна твоя иголка! — все так же хрипло и грубо сказал Костя. — Да я не говорю, что обязательно дома. Может, в троллейбусе или здесь, внизу, когда за телевизором стояли…

— Но как же вор мог взять… отделить половину? Он бы уж все забрал… — недоумевающе спросила Ольга Викторовна. — И сумочку я под мышкой держала, а запор тугой, щелкает громко…

— Щелкает, щелкает! — передразнил Костя.

Львовский молча наблюдал за обоими. В Костином грубом и хриплом голосе слышалось какое-то странное облегчение. Круглова огорченно посмотрела на чеки, которые все еще держала в руках:

— Надо, пожалуй, вернуть чеки, а то что же, кому-то, может быть, из-за меня откажут…

— Нет, погодите, — вдруг спохватился Львовский. — Сколько вам не хватает? Триста? Четыреста?

— Триста пятьдесят… Как раз половину украли. А что?

— У меня же есть деньги при себе, идите и платите, а потом рассчитаемся.

Он полез во внутренний карман пиджака.

— Не надо, не надо! — испуганно вскрикнула Круглова. — Вам же самому…

Но Львовский уперся. Взяв Ольгу Викторовну за руку, он настойчиво твердил, что до первых чисел апреля эти деньги ему вообще не могут понадобиться, будут только зря лежать, да и тогда вилами по воде писано. Она же сама слышала, что говорил продавец. А в крайнем случае он всегда достанет такую сумму. Это же пустяки, совсем немного, а она ему постепенно выплатит.

— Я вам даже лучше пятьсот дам, — говорил он, — нельзя же без гроша оставаться. А раз нашли подходящие вещи, надо купить. Потом и в самом деле не будет…

Ольга Викторовна, растерянная и смущенная, повторяла:

— Право, не стоит. Ну при чем тут вы, если я такая растяпа?

— В конце концов, — сказал Львовский, — я и виноват. Ясно, что украли именно там, внизу. Может быть, вор услышал, как вы предлагали мне взаймы…

Он мельком взглянул на Костю. Тот жадно слушал то, что говорил Львовский, и вдруг обрадованно закивал головой:

— А верно, мам, должно быть, услышал…

— Да как же он мог половину-то отделить?! — с отчаянием воскликнула Ольга Викторовна. — И еще сумочку закрыл…

Матвей Анисимович рассмеялся:

— Ну, это уж вы у меня не спрашивайте. Не обучен! А как воры часы с руки срезают — и люди даже не чувствуют?

Костя влюбленными глазами глядел на Львовского.

— Это точно, мам. И бумажник из внутреннего кармана вытягивают, а человек и не трёхнется, — возбужденно сказал он. — Карманники — такие мастера! Мне ребята рассказывали, целые воровские школы есть. Вот сплетут сеть из веревочек, навяжут на каждую клетку колокольчики, развесят и заставляют молодого карманника руку так просунуть, чтоб ни один колокольчик не звякнул…

Он вдруг осекся под испытующим взглядом Львовского.

— Кто же это такие подробности знает? — удивленно спросила Ольга Викторовна.

— Да один парень в школе… он читал где-то, — отводя глаза, нехотя ответил Костя.

Львовский достал деньги.

— Идите платить, Ольга Викторовна. Тут пятьсот. И поглядывайте, чтоб еще кто-нибудь не позарился.

Круглова неуверенно взяла деньги.

— А вы правда можете? Мне ведь сразу не отдать…

— Идите, идите, — решительно сказал Львовский, — не тратьте зря времени. Мы вас тут подождем.

На обратном пути Костя без умолку болтал о ловкости карманников. Львовский расстался с матерью и сыном на площади Революции. Костя проводил его долгим взглядом.

— А он ничего дядька, да, мам? Добрый, видать?

— Наверно, добрый, — рассеянно подтвердила Ольга Викторовна.

— У него дети есть?

— Кажется, нет. А зачем тебе?

— Да он сказал, пока ты платила, чтоб я приходил к нему. «Коллекцию, говорит, интересную покажу и познакомлю, говорит, с одной хорошей девчонкой. Кирой зовут». Я думал — дочка.

— Может, и дочка, — медленно сказала Круглова. — Я не знаю.

2

Семейный совет по поводу Петушка сильно затянулся. Степняк ожидал, что Надя будет бурно заступаться за Петьку, но, вопреки обыкновению, Надя вела себя очень кротко — не спорила, не вздергивала насмешливо подбородок, не бросала колючих и обидных реплик. Зато Варвара Семеновна, тоже вопреки обыкновению (она считала, что вмешиваться в семейные дела дочери и зятя бестактно), выложила обоим свои далеко не лестные мысли об их жизни. Выражений она не выбирала.

— Сами обмещанились и парня уродуете! — говорила она, то сдергивая, то надевая очки. — Стыдно сказать — врач, фронтовичка, не дура как будто, а чем занимается? Бегает по магазинам за нейлонами-перлонами, и одна забота — чтоб не опоздать к маникюрше.

— Мама, ну при чем тут маникюр? — попробовала вставить Надя.

— Молчи! — приказала Варвара Семеновна. — Прекрасно понимаешь, при чем! Маникюр не грех, а вот если маникюр — единственное дело, тогда скверно. Тебе газету прочитать некогда, если правду говорить. Ну-ка, ответь, что ты знаешь про Конго?.. Молчишь? То-то и оно. Интеллигентная советская женщина называется! Много ты можешь дать сыну…

— Я виноват не меньше Нади, — хмуро заступился Степняк.

— И виноваты! — энергично согласилась Варвара Семеновна.

Она опять сдернула очки и высморкалась. Без стекол ее усталые глаза казались куда добрее. Сейчас, впрочем, она сердилась не на шутку.

— Но он же не пьет, не за бабами бегает, а работает с утра до ночи! — неожиданно обиделась Надя.

— Только не хватало! — взмахнула очками Варвара Семеновна. — Интересные, я погляжу, у вас теперь представления о добродетелях… Скажи еще — не ворует! Ежели не пьет, не распутничает, не лодырничает, — значит, герой? Ну и ну! А в мое время, знаешь, это был минимум требований, которые предъявляли человеку. Минимум! И не коммунисту, а самому рядовому рабочему или там служащему… Но ведь Илья Васильевич, сдается мне, партийный товарищ. И голова вон уже седая…

— Чего ты от него хочешь, мама?

— А немногого, — вдруг со спокойной насмешливостью ответила мать. — Пустяков, собственно говоря: чтоб он не только на работе, но и дома коммунистом был.

— Не понимаю… — тяжело краснея, выдавил Степняк.

Варвара Семеновна напялила очки и, щурясь, хитровато посмотрела на зятя.

— Будто? А только что говорили: «Виноват, виноват…» В чем же, собственно, виноваты? Или уж такая привычка завелась: раз критикуют, давай скорее каяться, — авось и не взыщут?

Степняк привычно стиснул кулаки в карманах.

— Я, кажется, не давал вам повода… — Он сдержался. — Виноват, что недостаточно думал о воспитании сына.

— И в этом виноваты, — согласилась теща. — А больше всего в том, что из жены куколку сделали. Распустили жену. Почему позволяете ей бездельничать, а?.. Была человек человеком. Специальность, слава богу, в руках. Баба здоровая. И вдруг нате, в иждивенки записалась!

Надя сидела на тахте, опустив голову, и обводила пальцем замысловатый рисунок обивки.

Разговор шел в их комнате. Виновник разговора, Петушок сладко спал на своем диване в комнате у бабушки. Неонила Кузьминична, переделав тысячу незаметных хозяйственных дел, которым никогда нет конца, улеглась в своем уголке, отделенном от кухни легкой, выкрашенной в белый цвет перегородкой.

В квартире было по-ночному тихо. Через открытую форточку в комнату шел ощутимо свежий весенний воздух.

Выдержав паузу, Варвара Семеновна горько усмехнулась:

— Молчите? Нечего сказать?.. А я еще добавлю. Насчет вашей дочери Светланы…

— Мама! — предостерегающе сказала Надя.

— Нет уж, начистоту так начистоту! — Старая женщина вскинула голову, и Степняк впервые увидел, что своенравное движение подбородком, которое он так хорошо знал у жены, когда-то, видимо, было свойственно ее матери. — Я считаю, что тут вы постыдно смалодушничали. Как это вы позволили Надежде оторвать себя от дочери?!

— Мама! — снова крикнула Надя.

Старуха живо повернулась к ней:

— Ну что — мама? Что? Чем можешь похвалиться? Лишила Петьку сестры, лишила дочь отца — и чего ради? Какие такие чувства спасала? Какие семейные устои охраняла? Я все твои доводы наизусть знаю, не первый раз спорим… Вот теперь я к этой Светлане ездила. Да она в десять раз умнее тебя, хоть на десять лет моложе! Могла бы за Петьку так тебя отчехвостить, а ведь словечка о тебе не сказала…

— Еще бы она матери про дочь…

— А ты отцу про дочь могла?! — Варвара Семеновна встала, задохнувшись от гнева. — И вы, Илья Васильевич, просто тряпка, хоть и зять мне!

Закрыв лицо руками, Надя всхлипывала. Степняк подумал, что женщинам легче: они имеют право плакать.

Варвара Семеновна устало махнула рукой:

— Вот и побеседовали по-семейному. Эх!

Она пошла было прочь из комнаты, но на пороге остановилась со сконфуженным и неуверенным видом.

— Добивайте уж, добивайте сразу, — криво улыбаясь, сказал Степняк.

— Да нет, какое «добивайте»… — Варвара Семеновна схватилась за свои спасительные очки и принялась протирать их. — Вот поругалась с вами, а совсем забыла, что мне ваша консультация нужна, сперва бы о деле спросить, а потом ругаться…

Илье Васильевичу стало смешно. Старуха, видно, всерьез боится, как бы он не отказался дать деловой совет. Он подошел к ней:

— Ну а мы наоборот — сперва поругались, а теперь о деле… Что-нибудь насчет хирургии?

— Нет, собственно, не хирургия, а… Вы, конечно, знаете, что называется роды по-королевски?

— Понятия не имею! — чистосердечно признался Степняк.

— Да бросьте вы! — Варвара Семеновна искоса взглянула на зятя: то ли подсмеивается над ней, то ли действительно не знает?

Надя перестала всхлипывать и отняла от лица руки.

— А я тоже никогда не слышала! — удивленно сказала она.

— Чему вас только учили! — возмутилась старуха, прочно усаживаясь на то самое место, с которого вскочила две минуты назад.

Илья Васильевич подавил улыбку.

— Ну, мы же все-таки не гинекологи. А в чем суть?

— Суть в аппарате для газового наркоза, — назидательно ответила Варвара Семеновна. — Об этом, надеюсь, слыхали?

— Не только слыхал, но искал по всему городу и нашел…

Обычно о таких трофеях Степняк рассказывал с ликованием страстного охотника, но сейчас при воспоминании об аппарате, добытом с такими трудами, он заметно помрачнел: приобретение этого аппарата несомненно будет фигурировать среди многих других обвинений в акте представителей Госконтроля.

Варвара Семеновна, наоборот, повеселела:

— Значит, вы им пользуетесь?

— Пользуемся. Превосходная штука. Но, конечно, надо умеючи. У нас есть такой молодой хирург Гонтарь, он специальные курсы посещал. И еще готовим специалиста анестезиолога…

— Понятно, — кивнула Варвара Семеновна. — Вот, видите ли, нам этот аппарат выделили и доставили вчера…

— Везет некоторым! — процедил Степняк.

— Почему же везет? Вы ведь получили?

— Неправедным путем. Без разрешения райздрава. И с нарушением финансовой дисциплины.

— Обойдется! — уверенно сказала Варвара Семеновна. — Вы же не себе отрез на пальто покупали? В крайнем случае заставят написать объяснение — и все… Так вот, нам привезли. И велят выделить двух врачей на эти самые курсы. Значит, стоит?

— Еще бы!

Степняк принялся рассказывать, какое облегчение для больного и для хирурга дает применение газового наркоза. Варвара Семеновна слушала с жадным любопытством.

— Ох как все-таки шагает техника! — вдруг воскликнула Надя. — Я даже не подозревала о существовании этого аппарата. Подумай, Илья, если бы у нас в госпитале под Вязьмой была такая штучка…

Она замолчала, не то поддавшись воспоминаниям, не то удивившись собственному интересу к какому-то аппарату, который никак не касался ее теперешней жизни.

— А при чем все-таки здесь королевские роды? — спросил Степняк.

— Поразительная невежественность! — рассердилась Варвара Семеновна. — Не королевские роды, а «роды по-королевски». Так в Англии называют роды, обезболенные с помощью газового наркоза. Сами понимаете, что название не случайное, рожать с такими удобствами у них могут очень немногие… Ну а у нас по-королевски рожать будут все ткачихи-поварихи, сватьи-бабы Бабарихи…

Она весело подмигнула Степняку.

— Будут, будут! — рассеянно сказал он, думая о том, что не сегодня-завтра представители Госконтроля призовут его к ответу как раз за то самое, чему так радуется эта немножечко наивная, немножечко старомодная, а в общем великолепная старуха, которая и в шестьдесят лет не утратила комсомольский задор своей юности.

Этот комсомольский задор Варвары Семеновны и ее уверенное «обойдется» странным образом поддерживали Степняка в тот неприятный час, когда его вызвали давать объяснения ответственному товарищу в Госконтроле.

Содержание акта, составленного ревизорами, было ему уже хорошо известно. Все в этом акте соответствовало действительности, ни один из многих пунктов нельзя было назвать лживым, и все-таки Степняк, читая акт, вспоминал восточную поговорку об одеяле лжи из лоскутьев правды. Он представил себе резкий след отточенного, покрытого сиреневым лаком ноготка Таисии Павловны — вот здесь, и здесь, и еще там… Он видел, как, сжав тонкие губы, она барабанит пальцами по настольному стеклу, как придвигает блокнот, чтобы записать себе для памяти язвительные и злобные мысли… Впрочем, нет, зачем ей какие-то мысли, когда весь акт и каждая его строчка — основание для сокрушительного административного приказа… А ведь кроме акта у Таисии Павловны есть на вооружении еще и эмоции. Теперь она, наверно, с удовольствием вспомнит все их стычки, споры, все ее, как она выражается, предостережения.

Ну что ж, наступил час безоглядной драки. Безоглядной! Степняку вдруг вспомнилось, как в начале войны его генерал, не тот огрузневший Геннадий Спиридонович, которого теперь молоденькая пустозвонка жена величает «папочкой», а былой Геннадий Спиридонович, грубоватый и прямодушный вояка, напутствовал молодого военврача второго ранга Степняка, отправляя его формировать первый в ту пору, невиданный, неслыханный, небывалый по размерам и задачам сортировочный госпиталь: «Я тебе верю, действуй! Только действуй! И не оглядывайся!»

Степняк вошел в кабинет ответственного товарища, куда был вызван, с этой мыслью: «Не оглядываться!»

А не оглядываться было очень трудно.

Огромный, как зал, и оттого казавшийся почти пустым кабинет был начинен холодом — именно такое ощущение поразило Степняка, когда точно в назначенный час перед ним открылись двустворчатые тяжелые двери этого кабинета. Нет, его не заставили ждать ни минуты. Его вежливо спросили, правда, издали, правда, не протянув руки:

— Товарищ Степняк? Проходите. Садитесь.

Он шел по кабинету, от двери к столу, массивному, солидному, такому, какой и должен был стоять в этом помещении; он шел и видел те немногие обязательные предметы, в отменном порядке расположенные на столе так, как надлежало им быть расположенными; шел под испытующими, холодными взглядами трех пар глаз.

В кабинете, кроме его хозяина, находились оба контролера, которые больше десяти дней ежедневно являлись в больницу и у которых не нашлось ни желания, ни времени, ни простого любопытства, чтобы заглянуть в палаты, в операционные, в рентгеновские кабинеты, в кабинеты физиотерапии — куда-нибудь, где каждоминутно совершалось чудо возрождения человеческой жизни. Они, эти контролеры, занимались проверкой финансовой и хозяйственной деятельности больницы. И, строго сверяясь со сметой, записывали: «Приобретен аппарат для газового наркоза стоимостью… сметой не предусмотрен», «Имеется стенографистка с окладом… штатным расписанием не предусмотрена», «Имеются два электрика… штатным расписанием предусмотрен один…» И так строка за строкой, страница за страницей. Но ни слова о том, зачем приобретен аппарат для газового наркоза, как он действует, что дает тем людям, которые доверяют больнице самое драгоценное — свою жизнь. И тем, которые спасают, восстанавливают, возвращают истерзанному болью человеку эту единственную, неповторимую жизнь.

Нет, не задавали себе такого вопроса два человека, укоризненно и холодно глядевшие теперь на Степняка, шедшего по сверкающему, как лед, паркету. Ибо задай они себе хоть раз этот вопрос, пожелай они хоть краем глаза увидеть, как действует преступный аппарат и чем занят второй, не предусмотренный штатным расписанием электрик, не могли бы глядеть они на Степняка такими недовольно-равнодушными глазами.

В этих глазах, в глазах ответственного товарища, перед которым лежал точный и лишенный живого дыхания акт.

Степняк прочитал уже продуманный, уже вынесенный приговор не просто себе (он почему-то не думал о том, как сложится его собственная жизнь завтра, даже сегодня, даже через час или через десять минут), — нет, приговор всему тому, что было, по его мнению, целью и существом огромного дела медицины. Приговор поискам, приговор дерзанию, приговор неустанному стремлению бороться за жизнь людей, двигаться вперед, не останавливаясь ни на минуту, и действовать, действовать, не оглядываясь на чиновничий холеный пальчик с сиреневым лаком на кругло отточенном ногте… Не оглядываясь!

Позже Степняк не мог вспомнить первые минуты разговора, первые вопросы ответственного товарища и свои с трудом выдавленные ответы. Только когда хозяин кабинета (контролеры так и не произнесли ни одного слова за весь этот знаменательный час) спросил, есть ли у Степняка конкретные возражения по какому-нибудь из пунктов акта, он словно встряхнулся, и тот внутренний монолог, который он безмолвно начал, едва переступив порог кабинета, вдруг зазвучал громко, пожалуй даже слишком громко для этих привыкших к вежливой сдержанности стен.

— …доверяют сотни человеческих жизней, доверяют материальные ценности на миллионы рублей, — услышал он собственный возмущенный голос, — и в то же время не доверяют самому определить такой простой вопрос: что нужнее сегодня больнице — аппарат для газового наркоза или запас халатов, простыней, наволочек и кальсонов… Да, я купил этот непредусмотренный аппарат за деньги, ассигнованные по смете на подштанники. А больница новая, подштанники еще не износились, и нечего мне у себя устраивать склад мягкого инвентаря, когда люди гибнут из-за отсутствия такого аппарата… Кстати, я и доставал его не слишком законно. Ваши контролеры этого не отметили. Или способы раздобывания их не касаются?..

Степняк, подавшись вперед, глядел в лицо слушавшего его человека.

— …Они еще прозевали другие нарушения. Заметили, что держу двух электриков, когда по штату полагается один, и не заметили столяра, который значится санитаркой… Если б спросили меня самого, я бы сразу сказал. Но меня почему-то не спрашивали. Повариху вызывали, истопников, сестер, а главврача не вызывали! Значит, уже пришли к нам уверенные, что главврач не то ворюга, не то… Впрочем, это не важно, гораздо важнее, что за бумажками — дела не разглядели. Поинтересовались бы: зачем понадобился второй электрик? Поинтересовались бы: какой техникой оснащена современная больница? — Степняку показалось, что лицо ответственного товарища вдруг выразило явную заинтересованность, и он продолжал, загибая пальцы: — Аммиачно-холодильная установка — раз. Кислородная станция — два. В кухне, в дезинфекционной камере, в механической прачечной, в физиотерапии больше сорока действующих электромоторов — три. Работа круглосуточная, как вы понимаете. Может справиться один электрик? А в штатном расписании — один. Что же, операции по ночам не делать?

— При чем здесь ночные операции? — перебил хозяин кабинета.

— При том, что у нас только электрических автоклавов около десятка. А в них стерилизуется операционный материал. И они, бывает, портятся. У нас примерно сорок сложнейших клинико-диагностических приборов… Ну, про электрокардиограммы знаете? Вот, приборы такого типа. А в лабораториях… Да что, я вам иначе скажу — за месяц мы расходуем больше тридцати тысяч киловатт-часов электроэнергии. Можно управиться с одним электриком, как вы думаете?.. Вот я говорил про холодильную и кислородную установки. Современная больница без них существовать не может. А ведь по штатному расписанию ни кислородчиков, ни холодильщиков нет. Спро́сите, как устраиваемся? А вот как — в ведомости на зарплату пишется: «Сестра на кислородной установке». А сестра эта с усами и бородкой и очень внушительным басом требует себе отнюдь не сестринскую зарплату…

Ответственный товарищ неожиданно и коротко хохотнул. Степняк почти физически ощутил, как согревается ледяная атмосфера кабинета.

— Почему на соседнем заводе слесарь-водопроводчик получает почти вдвое больше, чем в больнице? Почему я должен идти на махинации и комбинации, чтоб удержать его у себя в штате? Почему мой завхоз должен довольствоваться грошовой зарплатой, хотя ответственности у него втрое больше, чем у любого снабженца на предприятии? Вы думаете, только я один среди главврачей нарушаю святую райздравскую смету? Как бы не так! Я просто не скрываю этого, не желаю скрывать. И я всюду готов кричать, что штаты больниц не предусматривают специалистов, которые обслуживали бы новую технику.

— Значит, по-вашему, надо увеличить количество обслуживающего персонала?

— Вовсе нет, — быстро сказал Степняк. — На мой взгляд, главному врачу надо предоставить право в пределах годового бюджета самому решать, что сегодня нужнее — полотенца или новые препараты, санитарка или столяр, сестра или кислородчик. Мы же, как малые дети, на помочах… А спрос-то за жизнь людей — с нас!

— Спрос всегда с нас! — подчеркивая каждое слово, сказал хозяин кабинета.

Но Степняк не хотел униматься.

— Откуда такая подозрительность? Чуть передвинул деньги из одной статьи в другую — крик: «Преступление, преступление!» Почему преступление? Много ли вы назовете врачей-растратчиков? Почему мне доверяют делать операцию на сердце… вы это вообразить можете? На сердце! — проскандировал он и для убедительности приложил руку к груди. — И не доверяют премировать санитарку за самоотверженный труд… А она ночей не спала, ухаживая за тем больным, которому вырезали желудок, перелили литр или два крови, у которого уже не было пульса, которого мы буквально из могилы вытащили… Но премировать санитарку какой-нибудь сотней рублей за то, что она возвращенного к жизни покойничка выходила, — преступление. На это я права не имею. Вы об этом знаете? А между прочим, послеоперационный уход иногда важнее самой операции!

Забывшись, Степняк вскочил со стула, на котором сидел возле заседательского стола, упиравшегося узким своим краем в письменный стол хозяина кабинета.

— В акте, — сказал он, нагибаясь и энергично тыча пальцем в бумаги, лежавшие на письменном столе, — все пункты отвечают действительности. Все до единого. У меня нет никаких конкретных возражений ни по одному из них. Но все вместе — это образцово-показательный пример того, о чем Ленин говорил: формально правильно, а по существу издевательство.

Мысль о том, что акт формален и бюрократичен, давно мучила Степняка. Он не собирался высказывать это вслух, но определение выскочило помимо его воли. «Ох, зарвался!» — пожалел он.

— Силён, брат! — с насмешечкой сказал ответственный товарищ, и Степняк почувствовал, что за насмешечкой скрывается нечто вроде симпатии.

«А как же выводы? — подумал он. — Ведь когда я пришел, все было уже предрешено, в этом я не мог ошибиться…»

— Это правда! — Степняк подергал ставший вдруг тесным воротник рубашки. — Впрочем, считайте как хотите. Я могу добавить еще очень многое, да… нужно ли?

Он хотел сказать «да что толку?», но удержался.

— Пожалуй, не нужно, — серьезно, задумчиво ответил хозяин кабинета, — ваши доводы убедительны. Но помочь вам мы не можем — это дело органов здравоохранения. Что касается акта, — товарищ взял со стола акт и положил его на раскрытую левую ладонь, как бы взвешивая, — мы укажем, что никакого своекорыстия не было и что смета райздрава, на наш взгляд, недостаточно гибка. Только еще один, последний вопрос. В акте этого нет, — быстро добавил он, снова опуская акт на стол и отводя глаза. — Нам передали заявление, будто вы… получили взятку от диетсестры Кругловой, чтобы прописать ее с сыном в Москве…

— Что?! Что?! — отступая, спросил Степняк.

— Заявление без подписи, — поспешно сказал ответственный товарищ.

— Вы доверяете анонимкам?!

— Я ничему не доверяю и все проверяю, — сказал хозяин кабинета. — Кроме того, это не совсем анонимка. Сперва нашим контролерам было сделано устное сообщение, и они посоветовали обратиться в райздрав. А уж потом пришло неподписанное заявление.

«Кукла с кудряшками! — догадался Степняк. — Это же ей советовали пойти в райздрав… До чего подлая баба. Но что ей нужно?» Его затошнило от злости.

— Вы не желаете отвечать?

— Не желаю. Как можно отвечать на такую ложь и клевету?.. Вот я сейчас сделаю заявление, что дал вашему контролеру взятку, просил смягчить акт…

— Товарищ Степняк, этим не шутят.

— Я и не шучу. Дал, конечно, одному из контролеров! И, конечно, с глазу на глаз — разве взятки дают при свидетелях? А он взял. Оттого я и не обвинен… как это вы сказали?.. в своекорыстии.

Степняк с мрачным удовольствием увидел исказившееся лицо того контролера, на которого он посмотрел особенно пристально.

— Вы не волнуйтесь, — поднимаясь с кресла, сказал хозяин кабинета, — у нас к вам претензий нет. А со сметой рекомендую в дальнейшем не вольничать.

Он стоял, выпрямившись, опираясь кончиками пальцев о край стола.

— Не обещаю, — вздохнув, ответил Степняк. — Если опять попадется редкий и нужный аппарат, непременно приобретем. Во всяком случае, пока я в больнице.

— Н-да… — почесывая переносицу и силясь подавить улыбку, протянул ответственный товарищ. — Тогда ведь нам не миновать новой встречи?

— Будем встречаться, — спокойно подтвердил Степняк.

Ответственный товарищ несколько мгновений внимательно разглядывал Степняка, стоявшего перед ним. Оба были примерно одного роста и одного возраста. У обоих сильная проседь в волосах. Но у хозяина кабинета набрякшие мешочки под глазами и нездоровая желтизна кожи. И смягченная высоким ростом грузность — первый вестник надвигающегося ожирения. Степняк вдруг посмотрел на хозяина кабинета взглядом врача.

— На воздухе мало бываете, — привычно начал он и усмехнулся. — Прошу простить, профессия заговорила.

— Мало, — согласился хозяин кабинета и огорченно пояснил: — Никак не получается…

Он переменил позу, протягивая Степняку на прощание руку. Движение было широкое и дружелюбное. Контролеры тотчас молча наклонили головы. «Как автоматы!» — подумал Степняк и, отвечая на рукопожатие, не удержался, спросил:

— Значит, до нового свидания?

Ответственный товарищ опять коротко хохотнул и встряхнув руку своего подневольного гостя, ответил:

— Я не настаиваю.

На улицу Степняк вышел с ощущением, что действовал не оглядываясь и что человек, у которого он был, оценил это. Ощущение было приятное. Потом он вспомнил об анонимке и снова с недоумением спросил себя: «Чего же все-таки добивается эта гадина?» Но думать об «этой гадине» ему не хотелось. «Ладно, после!» — мысленно отмахнулся Степняк и зашагал в больницу.

3

В вестибюле родственники больных, как всегда, поджидали врачей. То, что посетителей пропускали ежедневно, устраивало всех. Но после четырех, когда разрешались посещения, в больнице оставались только дежурные врачи, а жены, мужья, отцы и матери обычно стремились поговорить со «своим доктором», особенно если дело касалось тех, кто лежал в хирургии. И около двух, когда кончался операционный день, в вестибюле, на длинных деревянных скамьях, ткнувшихся вдоль стен, ежедневно можно было увидеть несколько человек, с волнением поглядывавших в сторону лестницы.

Степняк считал это естественным. Он знал, конечно, что иногда врачей осаждают вздорными просьбами, что кое-кто предъявляет немыслимые требования. «Я не могу допустить, чтобы мой сын-школьник лежал бог знает с кем в общей палате!» — кричала ему одна разодетая барынька, когда Рыбаш привел ее к Степняку в кабинет. Степняк долго втолковывал ей, что в больнице отдельных палат не существует, что он, главврач, не имеет права создавать особые условия для кого бы то ни было. Она ушла, пообещав жаловаться. А после ее ухода выяснилось, что этого «школьника» доставили со свернутой челюстью и вдребезги пьяного после гнусной попойки в сомнительной компании.

В другой раз какой-то холеный мужчина устроил скандал дежурившему Крутых: тот удалил воспалившийся аппендикс его супруге, не дожидаясь профессора Мезенцева.

Крутых тоже привел этого холеного нахала к Степняку.

— Я совершенно определенно договорился, что оперировать будет не первый попавшийся лекарь, а именно Мезенцев! — негодующе рокотал посетитель.

— Как чувствует себя больная? — спросил Степняк.

— Вполне удовлетворительно, — скупо сказал Крутых.

Степняк повернулся к посетителю:

— Вы были у жены? Видели ее?

— Это не суть важно…

— Позвольте, — Степняк был искренне озадачен, — только это и важно. Когда сделали операцию?

— Три дня назад, — у Крутых от злости и обиды словно одеревенели губы.

— А когда думаете выписывать?

— Через шесть-семь дней.

— Полный порядок. Не понимаю ваших претензий, — Степняк пристально поглядел на человека, с недовольным видом сидевшего перед ним.

— Если я специально договаривался, — многозначительно сказал тот, — и если мне было гарантировано, то нарушать условия по меньшей мере непорядочно.

Степняк взорвался:

— Выйдите вон!

Но такие истории случались очень редко. А чаще всего люди с горячей тревогой ловили врача, чтобы узнать, чем грозит операция или как она прошла и как их дорогая, милая, несчастная или дорогой, милый, несчастный чувствуют себя в эту минуту.

Вернувшись после разговора с ответственным товарищем из Госконтроля, Степняк будто заново увидел вестибюль больницы. Чисто промытые стекла окон, скамьи вдоль выкрашенных светлой масляной краской стен, пустая еще раздевалка для посетителей, помещавшаяся в дальнем углу гардеробная врачей, узорчатая шахта лифта и даже безмятежная бело-розовая физиономия Раи в окошке справочного бюро — все показалось Степняку прекрасным. Он с нежностью прикоснулся к накрахмаленному халату, который ему подавала гардеробщица.

В зеркале, висевшем в глубине гардеробной, отражался вестибюль. Расчесывая гребенкой густые, примятые шляпой волосы, Степняк видел в зеркале не столько себя, сколько двух стариков — женщину и мужчину, — неподвижно и молчаливо сидевших на одной из тех деревянных скамей, где постоянно ожидали врачей родственники больных. Мужчина был костлявый, узкий в плечах, с большими, тяжелыми руками. Он сидел очень прямо, прижимая кепку к своим худым, выступавшим даже сквозь пальто коленям. Ежик редких и тусклых, словно соль с перцем, волос стоял над его морщинистым лбом. Женщина, тоже худощавая, в немодном пальто, с подбитыми ватой плечами, сидела так же прямо, как старик, и руки ее тем же движением прижимали к коленям потрескавшуюся лакированную сумочку. Они не переговаривались, не переглядывались, но было несомненно, что они охвачены одним общим волнением и ждут чего-то с одинаковым страхом и одинаково робкой надеждой. Чуть поодаль сидел плотный человек низенького роста. В отличие от стариков, он непрестанно двигался, то обмахиваясь шляпой, хотя в вестибюле вовсе не было жарко, то вынимая из кармана газету и тут же засовывая ее обратно, то сверяя свои часы с круглыми электрическими часами на стене и даже прищелкивая при этом языком. В тот самый момент, когда плотный человек, казалось, окончательно потерял терпение, послышались торопливые шаги по лестнице.

На лицах стариков мгновенно возникло одинаково боязливое и напряженное выражение, и оба привстали, не глядя друг на друга, не произнося ни слова и, видимо, не решаясь шагнуть навстречу тому, кто спускался с лестницы. Зато нетерпеливо ёрзавший человечек вскочил и, дробно стуча каблуками по каменным плиткам пола, побежал к лестнице. Степняк, пригнувшись к зеркалу, увидел Львовского, который, кивнув человеку со шляпой и слегка отстранив его, быстрыми шагами подошел к старикам.

— Никакой опухоли! — сказал он, и его глухой голос неожиданно громко прозвучал в вестибюле. — Операция сделана, все будет в порядке. Никакой опухоли, понимаете? — ликующе повторил он.

У старухи вдруг мелко-мелко задрожало лицо, и, не то вздохнув, не то ахнув, она обвила шею Львовского своими худыми, слабыми руками. Потрепанная лакированная сумочка выскользнула из ее разжавшихся пальцев и упала на пол. А старик, склонившись, схватил руку Львовского и благоговейно, как святыню, поднес к губам.

— Что вы? Что вы? — вскрикнул Львовский, вырывая руку и стараясь в то же время поддержать старуху, которая как-то сразу отяжелела и бессильно повисла у него на шее.

— Этой рукой… этой рукой… вы сделали… — торжественно сказал старик и снова выпрямился. — Этой рукой! — полным голосом, отчетливо повторил он, словно главное было в руке Львовского.

Плотный человечек со шляпой, остервенело обкусывая ноготь, смотрел то на старика, то на Матвея Анисимовича. Тот бережно повел старуху к скамье, приговаривая:

— Сядьте, сядьте, успокойтесь!

Они сели все трое — Львовский посередине, старики с обеих сторон, молитвенно глядя на него.

Человечек со шляпой сделал странно неуверенный шаг, потом нагнулся, поднял валявшуюся на полу сумочку старухи и прежней быстрой, мелкой походкой подбежал к сидящим:

— Обронили, гражданочка, а тут, может, деньги или, того хуже, документы…

Он положил сумочку на колени старой женщины и принялся обмахиваться шляпой, отступая на цыпочках. Ему, видимо, очень хотелось послушать, что будет говорить Львовский, и было неловко проявлять такое откровенное любопытство.

— Нет опухоли! — повернувшись к нему, счастливо сказала старуха вместо «спасибо» и тотчас снова вся потянулась к Львовскому: — А как же, доктор, рентген-то…

Львовский стал объяснять, почему рентген обманул врачей и как шла операция. Женщина кивала, по лицу ее текли слезы. Старик слушал, силясь понять и запомнить все сказанное. Большие руки его теперь беспрестанно шевелились, перебирая края кепки.

Степняк вышел наконец из своего укрытия. Он понимал, как будет сконфужен Львовский, если догадается, что Илья Васильевич видел всю сцену, и потому чересчур небрежно сказал:

— Привет, Матвей Анисимович!

Но именно по этой несвойственной Степняку небрежности Львовский понял, что тот видел и слышал все. Он быстро встал, говоря:

— Вот наш главный врач, товарищ Степняк, он вам куда лучше объяснит, а меня еще товарищ Расторгуев ждет…

Расторгуев егозливо откликнулся:

— Да пожалуйста, пожалуйста, товарищ доктор, разве я понять не умею? Я сам неделю назад готов был вам руки целовать! Мамашу, можно сказать, со смертного одра подняли…

— Ох, перестаньте! — досадливо замотал головой Львовский. — Что вы хотели у меня узнать?

Оказалось, что Расторгуев пришел выяснить, можно ли его мамаше домашний хлебный квас — она все просит принести — и когда вообще ее выпишут.

— Потому что, понимаете, доктор, — веселой скороговоркой объяснял он, — детишки у нас очень по бабке скучают, привыкли, поганцы, поскольку она с ними нянькается… А жена, как на грех, на аборт, извиняюсь, должна ложиться, абсолютно некому за детишками присмотреть, и по хозяйству тоже…

Львовский нахмурился:

— Извините, товарищ Расторгуев, вашей матушке ни о каком хозяйстве сейчас и думать нельзя. Она еще в больнице дней восемь пролежит, но и потом ей надо очень остерегаться. Как-никак семьдесят первый год…

— Конечно, конечно, — забормотал Расторгуев, — разве мы изверги? Просто обстановку выясняю… Опять же аборт этот… Да и мамаша, знаете, здесь скучает. Привыкла дома вечером у телевизора посидеть, такая любительница. Почему бы в больнице эту штуковину для отвлечения не завести?

Степняк, услышав про телевизор в больнице, рассмеялся. Не говоря о всем прочем, он живо представил себе сиреневый ноготок Бондаренко.

— Ну, знаете, у нас все-таки не клуб и не дом отдыха!

Но у Расторгуева по этому поводу было свое мнение:

— Извиняюсь, товарищ главврач, а чем рыбки в аквариуме лучше телевизора? Я сам видел, как выздоравливающие больные у этого вашего аквариума гнездятся.

— Аквариум хорош хотя бы тем, что рыбы в нем молчат. А телевизор кричит, — отмахнулся Степняк.

Расторгуев заулыбался:

— Во-первых, можно на слабую громкость включить. Во-вторых, извиняюсь, разнообразие! А рыбы только шморк туда-сюда, никакого интересу.

— А где его вообще достанешь, этот телевизор? — с досадой сказал Львовский. — Я сам с ног сбился, гоняясь за «Рекордом»!

— Для больницы?

— Да нет, зачем для больницы? Для жены. Она ходить не может, ей телевизор вот как нужен. И нигде нет!

Лицо Расторгуева вдруг стало хитровато-довольным.

— Умеючи надо! — назидательно сказал он. — На все, товарищ доктор, умение требуется. Вы, к примеру, любую операцию умеете произвести, а другой не то что телевизор — автомобиль «Волгу» в одночасье достанет.

Львовскому претила развязная болтливость Расторгуева.

— Это разное умение, — сухо сказал он. — Есть у вас ко мне еще вопросы?

Расторгуев мгновенно уловил изменившийся тон Матвея Анисимовича.

— Не смею отнимать драгоценного времени, — отводя правую руку таким движением, словно держал не современную велюровую шляпу, а по меньшей мере наполеоновскую треуголку, сказал он. — Значит, дней восемь еще ожидать мамашу? Прискорбно, прискорбно… Она, знаете, уверяет, что вполне нормально себя чувствует, однако, поскольку медицина против, ничего не попишешь.

— Всего хорошего, товарищ Расторгуев, — сказал Львовский. — И помните, прошу вас, насчет того, что я сказал о возрасте вашей матушки. В этом возрасте после любой операции надо беречься. И жене своей это объясните.

— Как же, как же! — пообещал Расторгуев.

Львовский, проводив его долгим взглядом, неодобрительно сказал:

— До чего дремучее невежество! А ведь вначале показалось мне, что и любит он мать, и волнуется за нее…

Степняк пожал плечами:

— Что ты хочешь, Матвей Анисимович? Очевидно, сам очень здоровый человек.

— Точно заметили, — сказал старик, который уже овладел собой. — Гром не грянет — и так далее, по поговорке. Вот пока наш сынок сам не заболел, ни он, ни сноха даже не понимали, для чего это лекарства делаются. А теперь, конечно…

Он поджал губы и позвал жену:

— Пойдем, мать… Сноха-то от младенца отойти не может, — объяснил он врачам. — А небось все слезы выплакала. Как бы молоко не перегорело…

Старая женщина встала.

— До завтра, значит, — сказала она и беспокойно поглядела на Степняка. — Но это верно, что завтра пустят? Правда, каждый день пускаете?

— Правда, правда, — в один голос ответили Степняк и Львовский.

— Правильно делаете! — похвалила старуха, лицо ее светилось нежной улыбкой. — Опухоли-то нет, господи! Счастье какое!..

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Таисия Павловна поторопилась: приказ по райздраву с выговором Степняку она подписала, не ожидая результатов его беседы с ответственным товарищем из Госконтроля. Копия акта, заставившего Степняка вспомнить восточную поговорку об одеяле лжи из лоскутьев правды, лежала у нее на столе, и при каждом взгляде, который Таисия Павловна бросала на тщательно пронумерованные пункты этого акта, она приходила в священный административный гнев. Не меньшее негодование вызывала у нее мысль об испорченной «этим болваном Рыбашом» статистике райздрава. Смерть на операционном столе, которой могло бы не быть, если бы Рыбаш не воображал себя современным Пироговым, приводила Таисию Павловну в бешенство. Будь у нее малейшая возможность, она вообще с наслаждением выставила бы из района и Рыбаша и, пожалуй, Степняка, державшегося, по ее мнению, чересчур независимо. Но такой возможности у Таисии Павловны не было, и потому всю накопившуюся злость она вложила в параграфы приказа. С мстительной мелочностью подбирала и раздувала она случайные фактики, чтобы подкрепить ими суровые выводы. Собственное произведение чрезвычайно нравилось Таисии Павловне, и, перечитывая его, она удовлетворенно покачивала головой:

— В другой раз неповадно будет!

Конверт со штампом райздрава Степняку принесли в тот момент, когда у него сидел Мезенцев. Сказав мимоходом: «Вы извините?», Илья Васильевич ножницами отрезал от конверта узенькую кромочку и вынул сложенный вчетверо приказ. Не надевая очков, он мельком проглядел первую страничку, заглянул на вторую и, чувствуя, как в висках пульсирует кровь, медленно опустил бумагу на стол.

Мезенцев, вытянув длинные ноги, молча наблюдал за Степняком. Тот вынул из коробки новую папиросу и, хотя в пепельнице еще дымился довольно большой окурок, резко чиркнул спичкой. Первая затяжка вышла глубокой и долгой.

— Не стоит так жадно курить, даже когда получаешь приказы Таисии Павловны, — ровным голосом произнес Мезенцев.

Если бы это был кто-нибудь другой, Степняк попросту послал бы его к черту. Но перед невозмутимостью Фэфэ он всегда особенно остро ощущал собственную несдержанность.

— Вы знаете содержание приказа?

— Догадываюсь.

Степняк снова глубоко затянулся.

— Нет, вы прочтите! — он протянул приказ Мезенцеву.

Тот отрицательно покачал головой.

— Зачем? Вероятно, вы опротестуете этот приказ, и, скорее всего, формулировки, касающиеся вас, будут изменены.

— Беспокоитесь о моем самолюбии? — Степняк неприятно засмеялся. — Конечно, я так не сдамся… опротестую, как вы выражаетесь. Но дело не во мне. Она снимает Рыбаша с заведования и переводит его в ваше отделение рядовым хирургом. А Окуня назначает на место Рыбаша!

— Правильно, — тем же ровным голосом сказал Мезенцев. — Кстати, виновник этой перегруппировки в некоторой степени я.

— Вы?!

Делая вид, что не замечает воинственной интонации Степняка, Федор Федорович сочувственно вздохнул.

— Увы — да… Из-за предстоящей моей поездки Таисия Павловна совсем потеряла голову. А тут еще эта история у Рыбаша…

— Никакой истории нет, Рыбаш ни в чем не виноват, — перебил Степняк.

Федор Федорович несколько раз кивнул:

— По существу — не виноват, но видимость, видимость! Учтите к тому же дамское восприятие Таисии Павловны, и вы поймете, что предлагаемый вариант отнюдь не из худших.

— Да Рыбаш в жизни не согласится…

— Все зависит от того, как преподнести… — медленно сказал Мезенцев. — В мое отсутствие кто-то должен заменить меня? Честно говоря, это не такое уж оскорбительное предложение…

Степняк снова схватился за приказ.

— Но тут сказано черным по белому — за то-то и за то-то перевести Рыбаша рядовым хирургом в отделение…

— А к чему Андрею Захаровичу знать все, что тут сказано?

— По-вашему, значит, я должен скрыть приказ?!

Мезенцев, поставив локти на подлокотники кресла и сцепив пальцы, задумчиво рассматривал собственные руки.

— По-моему, любой руководитель не должен поддаваться эмоциям.

— Не понимаю — при чем здесь эмоции?

— При том, что сейчас вы раздосадованы… э-э-э… некоторой предвзятостью Таисии Павловны и судите обо всем с этой позиции. Между тем Рыбаш и Львовский сработаются гораздо лучше, чем Рыбаш и Окунь. Не правда ли?

— Возможно, — буркнул Степняк.

— А Егор Иванович и по возрасту и по стажу работы может претендовать на должность заведующего отделением. Вас же, насколько я понимаю, главным образом не устраивают мотивировки приказа. Вот и не стоит оглашать их, пока вы не договоритесь с Таисией Павловной.

— Договорюсь?!

По губам Федора Федоровича скользнуло подобие улыбки.

— Илья Васильевич, дорогой мой, — доверительно наклоняясь вперед, сказал он, — мне ли вам объяснять, что у нашей начальницы, как у всякой женщины, мягкое сердце?.. Если вы не будете упорствовать по поводу перестановки Окуня и Рыбаша, остальное, поверьте, уладится при первом любезном разговоре. Дамы так ценят любезности!

— Ну, знаете, — багровея, пробормотал Степняк, — я привык к иным методам…

Мезенцев тотчас откинулся на спинку кресла, и лицо его приняло обычное невозмутимо-равнодушное выражение.

— Вам виднее, — холодно и четко произнес он. — Значит, вернемся к вопросу, по которому я позволил себе вас побеспокоить. Подготовка к докладу, который мне поручено сделать за границей, потребует много времени, и соответственно, сохраняя за собой общее руководство первым хирургическим отделением, я вынужден прекратить практическую операционную деятельность…

— Да, да, — с трудом овладевая собой, рассеянно сказал Степняк.

— Таким образом, необходимо позаботиться о хирурге, который мог бы немедленно войти в график.

— Кого же вы предлагаете? — все так же рассеянно спросил Степняк.

Наступила пауза. Потом, слегка кашлянув, Мезенцев повторил:

— Кого предлагаю я?

В памяти Степняка, продолжавшего думать о приказе, крепко засело то, о чем несколько дней назад он уславливался с Лозняковой и Львовским: надо изобразить естественное огорчение и просить Фэфэ, чтобы тот сам нашел себе замену.

— Конечно, Федор Федорович, без вас как без рук… — монотонно выдавил он заранее приготовленную фразу. — И если нельзя отменить поездку, то только вы сами можете…

В глазах Мезенцева мелькнуло искреннее удивление: уж очень не соответствовал монотонный голос Степняка тем словам, которые он произносил. Затем ему пришло в голову, что Степняк хочет таким способом переложить на его плечи тяжесть собственной капитуляции, и, подавив обидную усмешку, Мезенцев беспечно ответил:

— Ну кого же, как не Андрея Захаровича… Я как раз и намеревался, с вашего разрешения, поговорить с ним об этом…

К Степняку вдруг вернулось ощущение действительности. Черт побери, может быть, и в самом деле это выход? Может быть, прав старый иезуит? (Степняк нечаянно наградил «уважаемого Фэфэ» не слишком лестной характеристикой.) Может быть, надо добиваться отмены формулировок приказа, не затрагивая вопроса о переброске Рыбаша в первую хирургию? И если Фэфэ сумеет уговорить Рыбаша, то… это не будет выглядеть снятием? Ведь ясно, что, узнай Рыбаш правду, он при его бешеном характере сегодня же уйдет из больницы.

— Вы хотите, — неуверенно сказал Степняк, — сами предложить Рыбашу перейти в первую хирургию, не ставя это в зависимость от… приказа?

Мезенцев наконец потерял терпение:

— Илья Васильевич, да я же целый час толкую вам об этом! — Он все-таки дал волю своей обычной насмешливости: — А уж Окуня, поверьте, долго уговаривать не придется.

Его тонкие губы дрогнули, и на мгновение лицо приобрело то ироническое выражение, которое знали все соприкасавшиеся с профессором Мезенцевым. Еле опираясь на ручки глубокого и низкого кресла, которое так не любила Юлия Даниловна, он легко поднялся и протянул руку Степняку:

— Я рад, что мы разрешили этот вопрос.

Илья Васильевич тоже встал. Он чувствовал себя разбитым, и ему почему-то очень хотелось вымыть руки. Идя к дверям кабинета рядом с Мезенцевым, он вдруг спросил:

— Федор Федорович, скажите откровенно, почему вы выбрали именно Рыбаша?

Левая бровь профессора поползла вверх.

— Потому что Андрей Захарович хоть и горяч, но хирург весьма дельный. А я, знаете, дорожу честью своего отделения.

Он слегка улыбнулся на прощание и, не оглядываясь, высокий, подтянутый, пошел по коридору свободной походкой уверенного в себе человека. Степняк долго смотрел ему вслед. Потом, захлопнув дверь, подошел к фаянсовой раковине умывальника, такой же, как те, что были установлены во всех врачебных кабинетах и ординаторских.

Моя руки, намыливая лицо и обеими пригоршнями старательно смывая мыло, он не переставая думал о том, что вот и изменил той безоглядности, которая наполняла его гордостью и радостью, когда он прощался с ответственным товарищем из Госконтроля. На душе было скверно. Сухо-насухо вытерев лицо и руки, он вернулся к столу. Приказ лежал, перегнутый пополам. В пепельнице громоздилась гора окурков.

«Действительно, курю без передышки… Безобразие!» — мельком подумал он и тут же потянулся к коробке с папиросами.

Загорелся сигнал внутреннего телефона. Голос Лозняковой спросил:

— Вы не хотите меня видеть?

Удивительное дело! Единственный человек, которого ему хотелось видеть, была Юлия Даниловна. Как она догадалась? Или ей тоже прислали этот приказ?

— Хочу, — сказал Степняк. — Как вы это узнали?

— Просто подумала, что мы давно не разговаривали. Сейчас приду…

Перекатывая незажженную папиросу из одного угла рта в другой, Илья Васильевич уперся локтями в настольное стекло и запустил обе пятерни в свою густую шевелюру. В этой позе и застала его Юлия Даниловна.

— Острый приступ меланхолии? — шутливо осведомилась она, усаживаясь на диване.

— Вы видели приказ?

— Есть какой-нибудь приказ?

— Прочтите.

Степняку пришлось выйти из-за стола, чтобы не заставлять подниматься Юлию Даниловну. Пока она неторопливо и внимательно читала одну за другой обе страницы сплошного, без интервалов, машинописного текста, Степняк подошел к окну и раскрыл обе его половинки.

— Вы не возражаете? Душно!

Не отвечая, она утвердительно кивнула. Степняк, облокотившись на подоконник, с удовольствием глотал свежий апрельский воздух. Закатное солнце вспыхивало в стеклах того пятиэтажного дома, который высился за больничным гаражом. Широкие, обитые жестью двери гаража, распахнутые настежь, открывали покатый цементный пол с переливающейся на свету жирной лужицой посередине. Двое парней в пестрых рубашках навыпуск развинченной походкой прошли мимо дверей гаража и с любопытством заглянули внутрь. Один, белесый, с длинным носом, сказал что-то другому, и тот ухмыльнулся толстыми, словно распухшими губами. Они обогнули гараж и скрылись на черном ходу пятиэтажного дома. Потом из второй, маленькой дверцы гаража, которая вела в сестринское общежитие, выскочил длинный, угловатый паренек, оглянулся влево и вправо и побежал туда, куда скрылись парни. «Наверно, это и есть сын Кругловой», — догадался Степняк. Все трое вернулись обратно и устроились за одной из распахнутых створок гаражной двери. Не прошло и минуты, как мальчишка, взъерошенный и красный, снова появился во дворе.

— Сказал — не буду, и все! Хватит! Оставьте меня в покое! — громко и возбужденно крикнул он.

Из-за гаражной двери послышался глумливый смех. Парень с длинным носом высунулся вслед мальчику.

— А это уж нам лучше знать, хватит или не хватит! — лениво сказал он и снова скрылся за створкой.

— На что вы там засмотрелись? — услышал Степняк голос Лозняковой.

— Да вот тут какие-то верзилы с мальчишкой связались… — Он повернулся к Юлии Даниловне: — Прочитали?

— Прочитала. Все сшито белыми нитками. Нужно добиваться, чтобы приказ отменили.

Степняк с трудом сдержал раздражение:

— Вы наивный человек. Неужели Бондаренко отменит собственный приказ?

— Кроме Бондаренко, существует советская власть. Райисполком и райком, например.

— Значит, драться?

Лознякова с удивлением посмотрела на Илью Васильевича:

— А вы собираетесь подставить другую щеку? Никогда не замечала у вас таких христианских добродетелей.

— Я, кажется, сделал одну глупость, — нерешительно признался Степняк. — У меня был Мезенцев, и…

Он принялся рассказывать о том, что полчаса назад произошло в этом кабинете. Юлия Даниловна выслушала не прерывая.

— Узнаю Фэфэ! — спокойно сказала она. — Но в чем, собственно, вы себя вините? Рыбаша надо удержать в больнице, и Мезенцев нашел хороший ход…

— А как же после этого драться?

Юлия Даниловна слегка прищурилась:

— Так же, как в Госконтроле. Безоглядно.

2

Теперь Марлене часто не удавалось возвращаться с работы вместе с мужем. Даже их несложное хозяйство требовало от нее и времени, и главное, изворотливости. Нужно было в короткие послерабочие часы справляться со множеством мелких, невидных дел: забежать в магазины и купить продукты, съездить в прачечную, состряпать хоть самый незатейливый завтрак и ужин, убрать комнату, что-то зашить, что-то погладить — и к тому же быть всегда готовой выслушать подробный доклад Рыбаша о том, как прошла та или иная операция, и о том, какой молодец Григорьян, и о том, какая самонадеянная бездарь Окунь. А хотелось ведь и самой рассказать о своих больных, и пойти в кино, и не прозевать интересной театральной премьеры, и — больше всего — просто не зависеть от всяких скучных домашних обязанностей, когда можно быть вдвоем с Андреем. Она поймала себя на том, что стала гораздо снисходительнее относиться к рыбьим хвостам и петрушке с укропом, которые постоянно торчали из хозяйственной сумки Анны Витальевны Седловец, и тут же испугалась этой снисходительности. Неужели пройдет время, и белоснежный подкрахмаленный халат, так ловко обрисовывающий ее фигуру, окажется в одно несчастное утро криво застегнутым? Неужели белая докторская шапочка, чуть-чуть прикрывающая ее тщательно уложенные темно-рыжие волосы, станет похожей на бесформенный колпак? Неужели танцующая походка Марлены Ступиной когда-нибудь превратится в торопливо семенящие шаги, по которым вся терапия угадывает приближение Анны Витальевны? Нет, нет, нет! Ни за что! Ведь умудряются же другие… вот хотя бы Нинель Журбалиева! Она тоже замужем, и сколько у нее хлопот с сынишкой! А всегда свежая, спокойная, уравновешенная. Да еще диссертацию готовит. Нет, наверное, есть какой-то секрет, которого Марлена не знает. Спросить у Нинель? Неловко. И все-таки, пожалуй, придется спросить. Это очень-очень важно, и нечего стесняться… Нинель — добрый дружок, она поймет.

Трудно поверить, но Марлене случалось не то чтобы радоваться, а испытывать тайное облегчение, когда Рыбаш чуть смущенно говорил ей: «Ты не обидишься, Марлёнок? Мне сегодня вечером надо бы поработать в морге…» В первый раз, когда он сказал это, Марлена поспешила ответить: «Конечно, конечно, ты так запустил свои опыты…» — но не утерпела и, уходя после работы из больницы, спросила, стараясь говорить небрежно: «Придешь часов в десять? Или позже?» В следующие разы (они, эти вечерние занятия в морге, случались не так уж часто — Рыбашу и самому было еще жаль каждой минутки, проведенной врозь) Марлена говорила: «А у меня накопились всякие хозяйственные дела, займусь ими…» И, наконец, вышло так, что она сама напомнила: «Ты давно не был в морге… Закончил работу?» — и он полушутя, полусерьезно упрекнул ее: «Надоел уж? Говори прямо!..» Ну, понятно, она нашла способы разубедить его. Однако сегодня, когда они ехали в больницу, Андрей сказал: «Вечером у тебя увольнительная — обещал Наумчику вместе с ним поработать в виварии».

В три часа дня, сдав дежурство, они, как всегда, должны были вместе пойти обедать в столовую, где обедали каждый день. Но когда Марлена позвонила Рыбашу по внутреннему телефону, он сказал:

— Знаешь, иди обедать одна. Звонил Фэфэ, просил задержаться, у него ко мне какой-то серьезный разговор.

— О чем?

— Не объяснил. Говорил очень таинственно и пригласил отобедать с ним в «Национале».

— В «Национале»?! И ты пойдешь?

— А почему нет?

— По-моему, нам не стоит бегать врозь по ресторанам.

— Но это деловой разговор.

— Я не знаю, почему деловой разговор надо вести за… тарелкой супа.

— Неужели я не могу один раз пообедать в обществе Фэфэ? У старика свои причуды.

— Ну и… потакай им!

Она повесила трубку. В общем, конечно, ничего страшного не случилось. Но ей показалось очень обидным обедать одной в столовой, когда он сидит в «Национале». Потом она решила, что ни в какую столовую не пойдет, съест дома что-нибудь на скорую руку или съездит к матери… Нет, там она застрянет, а он после «Националя» вряд ли вернется в морг. Ну все равно, она поедет домой и займется пришиванием пуговиц к его рубашкам. Удивительно, как эти мужчины умудряются терять пуговицы! И еще надо перебрать свои чулки. Отвратительно делают капроны: раз наденешь — и готово, петля поехала! Марлена уже давно научилась несложной женской уловке: покупает сразу две совершенно одинаковые пары; спустилась петля на одном чулке, остаются целых три — носи вперемежку… Но все равно с чулками мучение. И еще надо, наконец, распечатать окно. Вот какая благодать на улице — на бульварах и в скверах из всех щелей вылезает молоденькая озорная травка, на деревьях набухли почки, а у них окно все еще законопачено по-зимнему. Правда, она думала, что они сделают это вдвоем с Андреем, и по совести сказать, она не очень-то знает, как взяться за дело. Дома (Марлена часто еще про себя говорила о комнате, в которой выросла, «дома») окна распечатывала женщина, приходившая для «большой уборки». Может быть, надо было пригласить эту тетю Полю? Но как-то стыдно звать чужого человека, когда у самой Марлены здоровые, сильные руки. Конечно, мама уже не в том возрасте, чтобы лазить на подоконники, отмачивать и сдирать бумажные полоски, которыми на зиму заклеиваются щели в оконных рамах, и, стоя одной ногой на карнизе, протирать вымытые стекла. И потом… деньги. Раньше Марлена как-то не думала о деньгах. Отдавала матери большую часть получки (на хозяйство), оставляла себе на мелкие расходы, а все остальное ее не касалось. А если было нужно купить Марлене туфли, пальто, платье или вязаную кофточку, мать говорила: «Я не трогала твоих денег, которые ты дала прошлый раз. И сегодня не давай. Пора тебе обзаводиться новым джемпером, этот совсем расползается!» И Марлена с легким сердцем отвечала: «Спасибо, мамочка, я уже сама подумывала…»

Теперь обдумывать надо было совсем другое. Как купить новый костюм Андрею, — его выходной выглядит уже неприлично… Или — как обзавестись холодильником, без которого неизвестно, что делать: масло, даже подвешенное на веревочке между стеклами, горкнет на третий день. Вчера прокисла гречневая каша, стоявшая в кастрюльке на окне. Но на холодильники запись в магазинах, и ждать надо очень долго. А пока?

Она подумала об истории, разыгравшейся у них в терапии. Анна Витальевна Седловец, по обыкновению, пришла на работу с какими-то покупками и спрятала свои съестные припасы в холодильник, предназначенный для хранения тех передач, которые приносят больным из дому. Такие холодильники, большие, вместительные, стояли на каждом этаже, точнее — в каждом отделении. И в них всегда было тесно, санитарки жаловались: на поиски чьего-нибудь киселя, или морса, или творога уходит уйма времени. Надо все вытащить, пересмотреть, чтобы не спутать и не принести чужое, да еще снова упихать все обратно. Санитарки так и говорили «упихать», нисколько не заботясь о внешнем виде хранившихся продуктов. И вот у Анны Витальевны в больничном холодильнике пропала сметана. Она очень горячилась и нападала на дежурных «нянечек», а те, естественно, огрызались, и дело дошло до Юлии Даниловны. Лознякова увела всех к себе в кабинетик и чрезвычайно сурово сказала Анне Витальевне, что если бы весь персонал, по ее примеру, вздумал пользоваться больничным инвентарем для себя, то больным, очевидно, пришлось бы лежать на голом полу. «А что касается вашей сметаны, — сказала Юлия Даниловна, — то, надеюсь, вы не собираетесь устраивать обыск по палатам? Ну, считайте, что угостили сметаной кого-то из больных, и поставьте на этом точку. А в дальнейшем будьте добры обходиться без больничных холодильников». Марлена была целиком на стороне Лозняковой. Но вечером, обнаружив прокисшую кашу, подумала, что, в общем, можно посочувствовать и Анне Витальевне.

А история со сметаной сегодня имела такое продолжение, о котором ей очень хотелось рассказать Андрею. Выяснилось, что сметану присвоила семидесятипятилетняя старуха Анна Васильевна Синяева, лежавшая в третьей палате. И главное — для чего присвоила!

У старухи было четверо сыновей и бесчисленное количество внуков. Все они часто навещали ее и всегда приносили фрукты — апельсины, бананы, яблоки, виноград. А старуха просила сметану. Да как просила! Просто умоляла! Но сыновья и внуки приходили почти каждый день, притаскивали новые и новые кулечки с фруктами, а по поводу сметаны смущенно разводили руками: «Ох, забыли!» Эта странная забывчивость объяснялась тем, что Синяева была хоть и на редкость красивая, но тучная старуха и ей никоим образом нельзя было прибавлять в весе. «Только фрукты!» — строго сказала Юлия Даниловна, когда кто-то из многочисленных внуков Синяевой спросил ее, чем можно побаловать бабушку.

Синяева была давнишняя больная Юлии Даниловны, еще с тех пор, когда сама Лознякова работала участковым врачом. Собственно, благодаря Лозняковой она и попала в больницу. Старуха страдала тяжелой хронической гипертонией, уже неизлечимой в ее возрасте. Таких стариков-хроников больницы принимали неохотно: во-первых, не хватало мест, во-вторых, существовала опасность увеличить проклятый процент смертности в райздравовской статистике. Об этом никто прямо не говорил, но начальники вроде Таисии Павловны бдительно следили за тем, чтобы в больницах «не либеральничали».

Однако и Степняк и Лознякова твердо держались единственного правила: можно помочь человеку, — значит, надо помогать. А больничный режим, больничное лечение безусловно могли хоть на время снизить давление у Синяевой. И, как только появилась возможность, ее вызвали открыткой: «С такого-то числа есть свободное место…»

Вчера, когда пропала сметана Анны Витальевны Седловец, ее тезка, семидесятипятилетняя Анна Васильевна Синяева, уже получила халат и туфли. В больнице это означало очень многое: можно встать, можно выйти в коридор, можно посидеть у окна и поглядеть на улицу. А главное — это означало: скоро на выписку! И Синяева в превосходном настроении отправилась в коридор.

Там ее увидела санитарка тетя Глаша и радостно поздравила: «Вот и встала, Анна Васильевна! А тут ваш внучек забегал, да некогда ему посетительского часа дожидаться… А гостинцы я в холодильник спрятала, у вас же еще в тумбочке всякого добра много».

Тетя Глаша тоже спешила и не стала объяснять, какие гостинцы принес внук Синяевой. «Там все надписано, не спутаем!» — сказала она.

Синяева тихонечко добрела до холодильника, стоявшего в дальнем конце коридора, открыла его и, аккуратно пересмотрев все содержимое, обнаружила очередной кулечек с апельсинами, на котором было написано: «Анне Васильевне Синяевой, III палата». Рядом с кулечком стоял пергаментный стаканчик со сметаной, и на крышке его были отчетливо выведены три буквы: «А. В. С.». Наконец-то вспомнили! Старуха засунула апельсины обратно в холодильник и, не помня себя от радости, унесла сметану в палату.

Может быть, никто и не узнал бы об этом незначительном происшествии, если бы в третьей палате не лежало еще несколько выздоравливающих женщин, которые изнывали от скуки и слегка завидовали Анне Васильевне — во-первых, за то, что все ее разветвленное потомство явно любило и уважало старуху, а во-вторых, за то, что даже в свои семьдесят пять лет Синяева сохранила добродушное жизнелюбие и очень гордилась остатками былой красоты. «У нас в роду все высокие и статные, а полнота в старости даже красит: морщин меньше!» — весело объясняла она.

Ночью, когда, по мнению Синяевой, все ее соседки заснули, она извлекла из тумбочки стакан со сметаной и принялась старательно втирать ее в кожу лица. Она не торопилась, руки ее двигались спокойно и плавно. По коридору мимо палаты кто-то прошел. Старуха чуть смущенно поглядела на незакрытую дверь, опустила голову на подушку и, сделав из одеяла нечто вроде навеса, который мог защитить ее от любопытных взглядов, продолжала свою работу.

Но ближайшая соседка не спала. Это была очень ехидная и самая неприятная из всех обитательниц третьей палаты. Она постоянно сплетничала и заводила склоки с больными, придиралась к сестрам и санитаркам, доводя их до слез, и осуждала подряд всех врачей. Доктор Ступина, по ее мнению, была опасная кокетка, у которой одни амуры на уме; доктору Журбалиевой работать бы у себя в кишлаке или где там эти киргизы живут, а нет, зачем-то приперлась в Москву; доктор Бангель, наверно, из пленных немцев, а выдает себя за латыша; эта хромоножка Лознякова себя-то вылечить не сумела, чего ж ей доверили заведование? Все эти разговоры она вела с соседками по палате, получая искреннее удовольствие, если ей удавалось кого-нибудь перессорить или посеять недоверие к персоналу. На этот раз она едва дождалась утра, чтобы поведать палате свои ночные наблюдения.

— …Бессонница, значит, мучает, но лежу себе тихосенько, чтоб кого, не дай господи, не потревожить, — с упоением рассказывала она. — Я ведь страсть не люблю, чтоб из-за меня другим беспокойство… лежу, поглядываю. И вдруг, значит, вижу: подымается наша дорогая бабуся Анна Васильевна, товарищ Синяева, шарит чего-то в тумбочке… Ой, думаю, никак худо старушке. Возраст, сами понимаете, такой, что об успокоении души надо помышлять. Уж хотела нянечку позвать, как бы беды не вышло…

Анна Васильевна слушала рассказ соседки, лежа на спине и смотря в потолок. От стыда, от огорчения, от обиды ей стало жарко и душно. «Опять, проклятое, поднимется!» — думала она о давлении и старалась не шевелиться, надеясь этим утихомирить своего злейшего врага — гипертонию. Но волнение не унималось, а соседка, все повышая и повышая голос, продолжала:

— И мажет, и мажет, смотрю. Этак втирает в кожу-то, вроде невеста какая. Не иначе, думаю, замуж наша молодочка собралась, сметанкой белится, красоту наводит. В семьдесят-то пять годков, гражданочки, позор такой…

Тут Анна Васильевна заплакала. Сперва беззвучные слезы покатились по ее старым, скользким от сметаны щекам, потом она, не удержавшись, всхлипнула, а всхлипнув, зарыдала горько, громко и безутешно. Теперь ей самой все происшедшее представлялось не только постыдным, но и действительно позорным — таким позорным, что зачеркивало всю ее чистую, честную, трудовую жизнь. И в ответ на эти рыдания все обитательницы палаты, только что с интересом слушавшие сплетницу, зашумели, закричали, застучали ложечками о стаканы и кружки, стоявшие на их тумбочках.

— Язык бы тебе свело, собаке брехливой! — кричала молодая женщина, лежавшая у входа. — Ишь до чего бабусю довела, змеюка ядовитая!

Марлена, только что пришедшая на работу, вбежала в палату, откуда доносились угрожающие выкрики и непонятный шум. Ничего не зная и видя только содрогающуюся от отчаянных рыданий старуху Синяеву, она кинулась к ее постели.

— Уберите ту собаку от нас, уберите! — кричали сразу со всех кроватей.

А старуха Синяева по-прежнему рыдала во весь голос, и грузное тело ее судорожно вздрагивало.

Только через полчаса, кое-как успокоив Анну Васильевну и угомонив расходившиеся страсти, Марлена сумела выйти из палаты, оставив вместо себя тетю Глашу и пообещав скоро вернуться.

Ей и самой хотелось не то плакать, не то смеяться. Наивное признание старухи, что она боялась, как бы «от вашей диеты с лица не спасть», и вся история со сметаной (ни сама Анна Васильевна, ни ее соседка-сплетница, ни остальные женщины, к счастью, не подозревали, что сметана к тому же оказалась краденой) были безусловно комичны. Но в то же время было и нечто очень трогательное в горести старухи и в поведении других женщин. Их яростное требование «убрать злыдню», их неожиданная солидарность с бабусей, опасавшейся лишних морщин, их испуг за нее — все было, по мнению Марлены, значительным и волнующим. Ей так хотелось поделиться с Андреем этой историей, она весь день предвкушала, как расскажет ее за обедом и как в его плутоватых глазах возникнет та глубокая сердечность, которую она больше всего ценила в нем. И вот извольте! Он уехал обедать в ресторан с блистательным Фэфэ, а она, как дура, сидит и пришивает пуговки к его клетчатым рубашкам и вынуждена в одиночестве размышлять о том, что же такое эта неувядающая жажда жизни у семидесятипятилетней женщины, и о том, как Юлия Даниловна мгновенно распорядилась перевести «злыдню» в изолятор, и о том, что у бабуси Синяевой действительно подскочило давление и у нее снова отобрали халат и туфли, и о том, наконец, что Анна Витальевна Седловец, узнав о происшедшем, прежде всего воскликнула: «Но там же стояли мои инициалы!» А когда Юлия Даниловна с подчеркнутой вежливостью напомнила, что инициалы Анны Васильевны Синяевой тоже «А. В. С.», то доктор Седловец только и нашлась сказать: «Ах, как нелепо, надо мне было полную фамилию надписать!»… Это называется врач! А Марлена вчера чуть ли не посочувствовала этой дуре… Ох, как легко, оказывается, стать обывателем, когда… когда ты не умеешь приподняться над стаканчиком сметаны или над кастрюлькой с прокисшей кашей!

3

Пришив все пуговицы к рубашке Рыбаша и даже разобрав на три кучки свои капроновые чулки: эти можно носить, эти — просто выкинуть, а эти — отвезти в мастерскую, где поднимают петли, — Марлена взглянула на часы. Ого, уже начало девятого! Неужели Андрей до сих пор в «Национале»? И зачем Фэфэ понадобилось угощать его обедом?

Она не успела придумать никакого вразумительного ответа — в дверь постучали:

— К телефону!

Наконец-то! Спасибо, хоть догадался позвонить! Все равно, она будет холодна к невозмутима, как этот самый искуситель Фэфэ.

Трубка лежала на сундуке. В незапамятные времена кто-то выставил сундук в переднюю, чтоб не загружать своей комнаты, и тогда все жильцы квартиры возмущались. А теперь привыкли и ведут деловые, сердечные и прочие телефонные разговоры, сидя на сундуке. Попробуй убери его сегодня опять будут негодовать и возмущаться.

— Слушаю, — сказала Марлена, усаживаясь на сундук.

— Вы дома? Какое счастье! Пожалуйста, сделайте одолжение, приезжайте немедленно к нам. — Голос был женский, задыхающийся.

— Простите, не узнаю. Кто это?

— Марлена Георгиевна, это я, Фельзе. Витольду очень плохо. Умоляю вас приехать.

— Плохо?! Но тогда надо неотложку…

— Он не позволяет. Он никому, кроме вас, не верит. Вы можете сразу?.. Возьмите такси!

— Хорошо, — сказала Марлена, — я сейчас приеду. Но у меня даже шприца нет. Позвоните все-таки в неотложку.

— Ох, вы не знаете, какой он упрямый… Вы приедете?

— Еду, еду, — повторила Марлена, кладя на рычаг трубку.

Она бегом вернулась в комнату, вырвала из блокнота страничку и, написав: «Я у Фельзе. Позвони!», стремглав помчалась по лестнице, на ходу надевая пальто. «Что я смогу там сделать? Что там случилось? Опять кома? Но отчего?.. Верит только мне, а я ничегошеньки не смогу…»

Светло-серая машина с зеленым глазком и шашечками на дверце вынырнула из-за утла. Марлена кинулась наперерез, отчаянно размахивая сумочкой. Машина круто свернула в сторону. Визгливо заскрипели тормоза. Водитель высунулся из окошка, заворчал:

— На тот свет торопитесь?

— Человеку плохо! — крикнула Марлена. — Давайте скорее…

Последний этаж до комфортабельной скворечни, куда лифт уже не поднимался, Марлена бежала через две ступеньки.

— Что случилось?

У Милочки Фельзе, открывшей дверь, было измученное, постаревшее лицо.

— Не знаю. Вдруг — страшная слабость и дрожь. Весь в поту. Жалуется, что во рту пересохло… Я ему еще раз дала его таблетки, но, по-моему, стало только хуже…

Марлена, с трудом выравнивая дыхание, прошла из крошечной передней в их единственную комнату. Витольд Августович, в шелковистой темно-зеленой пижаме, лежал на тахте. Домашние, мягкие туфли, очевидно сброшенные впопыхах, глядели носками в разные стороны.

Не замечая, что подражает Лозняковой, Марлена деловито свела брови:

— Что это вы придумали, Витольд Августович?

Фельзе бледно, через силу, улыбнулся:

— Без придумывания… кажется, на этот раз финиш.

— Какая чепуха! — Марлена присела на тахту и взяла руку Фельзе, чтобы сосчитать пульс. Рука была вялая, холодная, влажная.

Несколько секунд она молча шевелила губами, лихорадочно силясь сообразить, что же это все-таки может быть.

— Болей не было? — отпуская руку Фельзе, спросила Марлена.

— Болей? Нет… — его голос звучал устало; казалось, человек делает неимоверное усилие, чтобы ответить.

— Слабость, да? — Марлена внимательно глядела на него. — Вы не отвечайте, я вижу.

Он приспустил веки: «Да».

— Режим, диету не нарушали? — она обернулась к Милочке.

Та отрицательно помотала головой, точно и ей было не под силу говорить.

— И эта дрожь! — вдруг громко сказал Фельзе.

Его трясло. На лбу выступил пот.

Милочка быстро нагнулась, вытерла ему лоб платком. Он с трудом сделал глотательное движение.

— Сухо во рту?

— Шерстяной язык… — Фельзе попытался облизнуть губы, но губы остались сухими.

Марлена вскочила:

— А после таблеток стало хуже, да? — Она спрашивала торопливо, повторяя про себя: «Гипогликемия! Гипогликемия!»

Ответила Милочка:

— Да, я дала сверх нормы, думала — будет лучше…

— У вас есть чай? Горячий чай с сахаром? Только побольше, побольше сахару! — Марлена потащила Милочку в кухню. — Давайте побыстрее. Может быть, и сметана есть?

Милочка недоверчиво смотрела на Марлену:

— Марлена Георгиевна, душечка, он же диабетик… Вы сами говорили…

— Ох, не спорьте! Быстренько, быстренько!.. У него сейчас падение сахара. Не избыток, а падение, понимаете? Наглотался своих таблеток. Это бывает… — Марлена уже орудовала у плиты. — Не пугайтесь, все пройдет… Где у вас сахарница?

Она положила шесть кусков сахара на стакан чая и принялась размешивать. Милочка по-прежнему недоверчиво и опасливо глядела на нее. Чай был горячий, но сахар оттого, что его было много, таял медленно. Марлена ложечкой давила пористые, уже потерявшие форму куски.

— Идем! — она первая вошла со стаканом в комнату. — Ну-ка, выпейте…

— Что это? — неохотно открывая глаза, спросил Фельзе.

— Просто чай. Нечего разглядывать, пейте! — Марлена старалась говорить весело, но внутри у нее все сжималось от страха: а если ошиблась?

Она опять присела на край тахты и поставила стакан на низенький узорчатый столик.

— Ну-ка, давайте! — Приподняв одной рукой голову Фельзе, она осторожно, ложечкой, лила ему в рот чай. — Так… Вкусно?.. Я всегда вкусно лечу. У меня правило: больному лечение должно нравиться…

Она болтала не думая, чтобы заглушить собственную тревогу. Фельзе молча глотал сладкий, как сироп, чай.

— Вы сказали, сметана? — вдруг спросила Милочка.

— А есть?.. Насыпьте туда песку побольше, — сказала Марлена и поглядела на Фельзе. — А теперь можно прямо из стакана. Что это вы, словно грудной ребенок, с ложечки?

Она поднесла стакан к его губам. Он охотно и широко глотнул.

Милочка побежала на кухню. Было слышно, как хлопнул холодильник.

— У меня сегодня весь день сметана! — нечаянно сказала вслух Марлена.

— Что? — отрываясь от стакана, удивленно спросил Фельзе.

— Пейте, пейте, потом расскажу. Очень интересная история… Ну как, нравится мой чай?

Он допил последний глоток и откинулся в изнеможении на подушку. Пить ему тоже было трудно. Но в лице уже произошло какое-то неуловимое изменение. Еще явственно поблескивала испарина на висках и на лбу, у самых корней волос, еще не унялась дрожь, и все-таки это было другое лицо. Марлена отставила пустой стакан на столик. Внутри все по-прежнему было стиснуто страхом: вдруг ошиблась?

Фельзе тихо сказал:

— Вы — мой доктор. Я вам верю.

Марлена поспешно ответила:

— Врачу полагается верить.

Он досадливо сморщился:

— Не то… Бывает удача: больной встречает своего врача, — он слегка выделил слово «своего», — и тогда этот врач… может делать чудеса.

— Не разговаривайте. Полежите спокойно.

Но ему хотелось объяснить свою мысль:

— Вот вы — мой доктор, и я верю, что вы способны на чудеса… Психотерапия.

Он попытался улыбнуться, но опять откинулся на подушку.

— Отлично, я буду делать чудеса! — пообещала Марлена, замирая от ужаса: ей показалось, что ему опять становится худо.

Вошла Милочка с кружкой в руках.

— Очень сладко, я попробовала, — робко сказала она.

— Отлично! — повторила Марлена. — Будем есть очень сладкую сметану. Любите?

Она, как бы подкрепляя вопрос жестом, трогает руку Фельзе. Рука не дрожит и потеплела.

— Давайте! — неожиданно бодро откликается он.

И снова Марлена ложечкой, терпеливо и бережно, кормит его, а Милочка, став так, чтобы муж ее не видел, с надеждой глядит на эту ритмично двигающуюся ложку.

— Теперь надо немножко вздремнуть, — собрав остаток сметаны в опустевшей кружке, решительно говорит Марлена. — Укройте его чем-нибудь теплым и погасите верхний свет…

Она командует, не понимая, откуда у нее самой берутся на это силы.

Милочка, которой труднее всего оставаться бездеятельной, бесшумно и быстро двигается по комнате. Мягкий клетчатый плед появляется в ее руках.

Фельзе послушно закрывает глаза и слегка отворачивается, устраиваясь удобнее. Жена укрывает его, подтыкая плед со всех сторон.

— Так достаточно? Хорошо?

В голосе женщины звучит та вера, о которой говорил Фельзе, и это потрясает Марлену: «А если все-таки я ошиблась?!»

Она безмолвным движением глаз вызывает Милочку из комнаты. Повернув выключатель, та выходит за Марленой на кухню. Марлена предостерегающе прижимает палец к губам и довольно громко произносит:

— Он поспит, и все будет в порядке.

Довольно долго они сидят молча. Потом Марлена осторожно заглядывает в комнату. Фельзе лежит, повернувшись на бок и ровно дыша. Она возвращается к плите. Милочка, очевидно, забыла погасить газ, одна из конфорок светится маленьким голубым пламенем. Марлена протягивает руки к огню.

— Озябли?!

— Да.

Она бросает взгляд на часы — половина одиннадцатого. Еще не поздно позвонить Лозняковой домой.

— Людмила Наумовна, у вас есть тут где-нибудь поблизости телефон?

— Кроме нашего?

— Кроме вашего.

— Двумя этажами ниже. Я вам оттуда звонила.

— А мне… можно позвонить оттуда?

Милочка на секунду задумывается:

— Сейчас сделаем. Вместе ведь нам уйти нельзя? Я сначала спущусь, предупрежу, что вы придете. Тогда…

— Понятно, — Марлена кивает. — Пожалуйста, устройте это.

Через несколько минут Милочка, чуть запыхавшись, возвращается. В глазах ее тревога.

— Ничего не произошло, пока меня не было?

Марлена старается ответить как можно беспечнее:

— Что же могло произойти? Витольд Августович спит. А я не стащила у вас даже кусочка сахара.

— Неужели не стащили? Ну, тогда идите звонить — квартира двести сорок два, Гурадзе. Хозяйка ждет. И… скажите Андрею Захаровичу, что я вас не отпущу, пока…

Она не договаривает.

— Андрею? Ладно! — Марлена довольна: тем лучше, что эта маленькая, испуганная и надеющаяся женщина не понимает, насколько не уверен в себе «их доктор». — Хорошо, скажу… Гурадзе? Квартира двести сорок два?

Ее действительно ждут — дверь не заперта. Очень стройная женщина с разлетающимися черными бровями стоит на пороге:

— Сюда, сюда, пожалуйста!

Телефон висит на стене в передней. Марлена, набирая номер, мысленно твердит, как заклинание: «Только бы Лознякова была дома!» Но заклинание не помогает. Звонкий девичий голосок отвечает:

— Юлия Даниловна в больнице. У нее суточное дежурство.

— Простите!

Как она могла забыть? Конечно, сегодня Лознякова дежурит. Марлена поворачивается к хозяйке:

— Вы разрешите позвонить еще?

— Конечно! — Гурадзе очень любезна. — Я одна. Вы никому не мешаете.

Она тактично уходит в комнату, но дверь оставляет открытой.

Марлена набирает номер дежурной сестры, — неизвестно, где сейчас Юлия Даниловна.

— Она не может подойти, — говорит сестра, — она в палате.

— Это Ступина, — объясняет Марлена, — мне очень нужно. Никак не может?

— Никак, Марлена Георгиевна. Привезли больного с тяжелым инфарктом.

— Да… — она в растерянности опускает трубку.

Что же делать? С кем посоветоваться?.. Господи, да с Андреем же! Пусть он хирург, но у него огромный опыт.

Марлена в третий раз начинает крутить наборный диск. Долгие, протяжные гудки… пятый… седьмой… десятый. Вот что значит общий телефон! Наконец квартира отзывается недовольным и заспанным голосом:

— Слушаю. Кого надо?

— Пожалуйста… Это говорит Марлена Георгиевна. Будьте добры, позовите Андрея Захаровича.

— Да он уже спит, верно.

Марлена умоляющим тоном просит:

— Разбудите. Очень нужно!

В трубке что-то ворчливо хрипит, потом раздаются удаляющиеся шаги. Проходит минуты две, прежде чем она слышит негодующее:

— Ну?!

— Андрей, почему ты не позвонил?

— Потому что не счел нужным.

— Ты видел записку?

— Видел. Зачем ты будишь людей?

— Слушай, я у Фельзе. Приезжай сюда.

— И не подумаю. Я уже сплю.

— Андрей, Витольду Августовичу очень плохо. Мне необходима… консультация…

— Вызови неотложку. Или скорую…

— Андрей!

— Ну?

— Я говорю из чужой квартиры… Ты понимаешь?

— Нет.

Ох, если бы она могла его стукнуть! Но нельзя даже ответить как следует: в соседней комнате эта стройная красавица слышит каждое слово. Марлена берет себя в руки.

— Андрюша, я полагаю, что у него резкое падение сахара: страшная слабость, пот, дрожь, сухость во рту… — она торопливо перечисляет симптомы, боясь, что ее бешеный муженек попросту повесит трубку. — Я дала очень сладкий чай, сметану с сахаром, сейчас он задремал… Милочка совсем потеряла голову. Она очень просит, она умоляет, чтоб ты приехал…

Молчание. Неужели разъединили? Что там происходит? Наконец по-прежнему злой, но уже чуточку менее негодующий голос:

— Надо было вызвать неотложку.

— Он не хотел. Он никому не верит, кроме… нас.

Снова пауза. Потом горькое:

— А ты волнуешься за всех, кроме меня!

— Почему?

— Даже не поинтересовалась, зачем я был нужен Фэфэ.

Ну и характер! У Марлены онемела рука — с таким ожесточением она сжимает трубку. Ее голос угрожающе вздрагивает, когда она повторяет почти шепотом:

— Андрей, я говорю из совершенно чужой квартиры, от Фельзе звонить нельзя. Ты приедешь?

Этот вздрагивающий, яростный шепот приводит его в себя.

— Марлёнок, я чурбан… Сейчас буду.

Медленно положив трубку, Марлена несколько раз сжимает и разжимает побелевшие пальцы.

— Благодарю вас за любезность! — говорит она в пространство.

Чернобровая, стройная красавица возникает на пороге:

— Бедный Витольд Августович… Я невольно слышала. Это очень серьезно?

Марлена отвечает уклончиво:

— Надеюсь, что все обойдется. Сейчас приедет опытный консультант…

— Да, да, — вздыхает хозяйка, — мы, женщины, как-то отзывчивее…

Она тонко усмехается и закрывает за покрасневшей Марленой дверь.

Милочка с тревогой в глазах встречает Марлену наверху:

— Я совсем извелась… Почему так долго?

— Не могла дозвониться. Сейчас приедет Андрей Захарович.

— Он… он считает, что это очень опасно?

Марлена заставляет себя правдиво ответить:

— Ничуть. Просто, когда мужья свободны, они не любят, чтобы их жены были заняты. — И смущенно добавляет: — Я все свалила на вас. Сказала, что это вы его вызываете…

Они обмениваются понимающими взглядами, и Милочка Фельзе усмехается почти так, как чернобровая красавица из двести сорок второй квартиры:

— Да я просто умоляла. Разве вы не заметили?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Последние предмайские дни. Как быстро идет время! Давно ли, кажется, ждали октябрьских праздников и открывали больницу? Впрочем, нет — давно, очень давно. Степняк, оправдывая свое прозвище «Вездеход», носится по всему зданию. Он полон энергии. Он начал нешуточную драку с Таисией Павловной и сдаваться не намерен. Собственно, Таисия Павловна и сама теперь понимает, что несколько поторопилась: из Госконтроля официально сообщили, что «ничего преступного или корыстного в деятельности главного врача больницы Степняка не обнаружено, а имевшие место нарушения финансовой дисциплины вызваны целесообразным передвижением средств в пределах сметы». Выходит, что выговор Степняку райздрав объявил напрасно. Но Таисия Павловна считает, что отмени она собственный приказ — и кончено, авторитет ее будет безнадежно подорван. А Степняк требует именно отмены приказа!

Сначала, правда, он настаивал на изменении формулировок и больше всего почему-то возмущался тем пунктом, где говорится о снятии Рыбаша.

— За что, объясните конкретно, за что вы его снимаете? — кричал он на следующий день после получения приказа.

— Во-первых, извольте вести себя прилично и не повышать голоса, — отвечала Таисия Павловна, — а во-вторых, в приказе ясно сказано: за недостаточную медицинскую квалификацию для должности заведующего отделением, за неумение работать с людьми, за разгон кадров, за оскорбление лиц среднего и младшего медперсонала.

— Это же ложь! Лучший хирург больницы…

— Хорош лучший! В новогоднюю ночь чуть не погубил одного больного, теперь зарезал девушку на операционном столе…

— Опять ложь! Акт вскрытия…

— Акт вскрытия не может установить, в котором часу раненая была доставлена в больницу. А журнал приемного отделения…

— Я верю не записям этой склочницы Стахеевой, а тому, что говорят мне оба хирурга, производившие операцию.

— А я верю документу! — Бондаренко многозначительно посмотрела на Илью Васильевича. — И, кстати, почему регистратор Стахеева склочница? У меня, например, имеются документы по поводу склочного характера вашего лучшего хирурга, заявления врачей, сестер, санитарок о его недопустимом поведении…

— Каких врачей? Каких сестер? Почему у меня нет этих жалоб?!

— Потому, что вы сами действуете теми же методами запугивания и окрика.

Степняк выскочил из кабинета Бондаренко, не попрощавшись, и Таисия Павловна даже улыбнулась ему вдогонку. Ярость, в которую привел Степняка ее приказ, доставила ей мстительное удовлетворение. Так, так, пусть побесится! Слишком много о себе думает! Считает, что умнее его никого нет… Надо сбивать спесь с таких самонадеянных и чрезмерно независимых товарищей.

Но все это было до бумажки из Госконтроля. Бумажка, по мнению Таисии Павловны, сильно меняла дело. Теперь Бондаренко, пожалуй, согласилась бы смягчить некоторые формулировки. Во-первых, можно было вместо объявленного Степняку выговора ограничиться куда более удобным: «Поставить на вид…» Скажем: «Поставить на вид главврачу такой-то больницы т. Степняку за передвижку средств в пределах сметы без согласования с райздравом…» Пойди докажи — согласовал или не согласовал! Мало ли что в первые месяцы он приходил и звонил, доказывая необходимость купить какой-то там аппарат, или взять в штат второго электрика, или еще что-то… Надо знать порядок: напиши мотивированную бумажку, дождись письменного ответа. А так мало ли кто будет звонить по телефону… Телефонный звонок в дело не подошьешь.

Можно бы, пожалуй, смягчить и формулировку относительно Рыбаша. Не «снятие», а «перевод в первую хирургию ввиду отъезда профессора Мезенцева». И сам Мезенцев тогда, у нее дома, намекал, кажется, именно на такой вариант. В общем, если бы Степняк пришел еще раз… Если бы он не возмущался, не кричал, а постарался бы договориться… Попросил бы как следует…

Но Степняк больше не приходил.

У Таисии Павловны был изрядный опыт во всяких ведомственных передрягах. Даже торопясь подписать приказ, она прекрасно понимала, что Степняк будет его оспаривать. И в предвидении этого приняла свои меры: забежала к председателю райисполкома «согласовать» с ним проект приказа. Правда, она заранее знала, что Иннокентий Терентьевич сейчас очень занят и в подробности вникать не станет: к маю готовились заселить три новых жилых дома в районе. Бесконечные составления и обсуждения списков очередников отнимали все внимание председателя. Поэтому, выслушав Таисию Павловну на ходу, он сказал: «Уверена, что виноват? Ну и поступай как положено…» Заглянула Таисия Павловна и в райком партии, к инструктору Катюше Селезневой, с которой давно приятельствовала и которая, как верная подруга, каждое ее слово обычно принимала за чистую монету. Селезневой Таисия Павловна принялась горько жаловаться на этого несносного Степняка, которого ей «навязали сверху» и который просто разваливает больницу: «Ну что ты так расстраиваешься, Таечка? — в простоте душевной посочувствовала Селезнева. — Потерпи еще две-три недельки, вернется ваш Роман Юрьевич и все наладит!» — «Как ты не понимаешь, Катюша? — кисло возразила Бондаренко. — Если я оставлю фокусы Степняка безнаказанными до приезда Гнатовича, все будут говорить: „Сразу видать, баба, ничего сама сделать не может!“ Мало мы с тобой таких попреков хлебнули?» Никаких таких попреков Таисия Павловна не хлебала, но ход был рассчитан верно: Катюша Селезнева, человек недалекий и на большую работу не способный, любила при случае порассуждать, что женщинам «все-таки настоящего ходу нет». И на этот раз она немедленно откликнулась: «Тогда не жди, действуй решительно!» — «Я и сама думала, — словно советуясь, сказала Таисия Павловна. — Да и Иннокентий Терентьевич благословил. А райком в случае чего поддержит?» Селезнева даже руками всплеснула: «О чем речь, Таечка? Будто ты меня не знаешь! Неужто я когда-нибудь подводила?» Таисия Павловна про себя подумала: «И ты не райком, и подводить было не в чем…» Но вслух сказала: «Правда, правда, Катюша!» — и скрепила свои слова крепким рукопожатием.

Обеспечив таким образом тылы, она и подписала приказ. Но дальнейший ход событий опрокинул ее расчеты. После первого взрыва Степняк несколько дней вообще не давал о себе знать, а затем в райздрав пришло его письменное заявление, в котором он пункт за пунктом, очень обоснованно и деловито, опровергал этот приказ и в конце категорически требовал полной его отмены. Самым неприятным было, конечно, то, что наверху заявления значилось: «Копии — секретарю РК КПСС и председателю райисполкома». Иннокентий Терентьевич, к которому Таисия Павловна сунулась в тот же день, замахал обеими руками: «После праздников, после праздников, товарищ Бондаренко!». А «никогда не подводившая» Катюша Селезнева довольно раздраженно ответила по телефону: «Да что ты, Таисия, будто, кроме твоего Степняка, у райкома никаких дел нету? Понадобится — вызовем!»

А майские праздники приближались, и с ними приближалось возвращение из дальних, жарких стран настоящего заведующего райздравом, Романа Юрьевича Гнатовича. И возвращение это ничего хорошего Таисии Павловне в истории со Степняком не сулило. Роман Юрьевич славился как человек строгой справедливости; старый коммунист — его партийный билет был на два года старше советской власти, он признавал в жизни только прямые пути, а всякие «двоюродные соображения» вызывали у него отвращение. И Таисия Павловна не зря побаивалась, что в ее распрях со Степняком «старый чудак» может взять сторону строптивого главврача.

Степняк же не то чтобы специально ждал возвращения Гнатовича для окончательной схватки с Таисией Павловной, но, наслышавшись о Романе Юрьевиче от Лозняковой, ничего не имел против разбора своего заявления в присутствии этого человека.

Дня через два после того, как он отослал заявление в райздрав с копиями для секретаря райкома и председателя райисполкома, его вызвал к телефону незнакомый женский голос:

— Товарищ Степняк? Сейчас с вами будет говорить Леонид Антонович, секретарь райкома.

В трубке щелкнуло, — очевидно, девушка перевела телефон, — и секретарь райкома, с которым Степняк за полгода существования больницы встречался раза три-четыре, сказал:

— Илья Васильевич, мы получили ваше заявление. Мы считаем, что, помимо личных дел, вы затрагиваете очень серьезные вопросы общего порядка. О том, например, как отстают сметы от практической жизни. Не хотелось бы комкать разговор на такую тему, а до праздников — сами понимаете… В общем, вы не будете возражать, если мы перенесем встречу примерно на десятое — двенадцатое мая?

— Долгонько… — вздохнул Степняк.

— Зато вы успеете подготовиться, а? — в трубке раздался легкий смешок. — Не съедят вас за это время?

— Кто меня съест? Несъедобный.

А еще через день раздался звонок Иннокентия Терентьевича.

— Слушай, Степняк, — сказал тот, — до праздника ни малейшей возможности…

— Мне уже звонил Леонид Антонович.

— А-а… Тем лучше. А там, кстати, Гнатович приедет. Он человек объективный и в здравоохранении дока. С ним сподручнее.

— Ясно, — согласился Степняк, — подождем Гнатовича.

Илья Васильевич опасался лишь одного: как обернутся отношения с Рыбашом? Узнав о том, что Окунь назначается заведующим вторым хирургическим отделением, Рыбаш вне себя ворвался к Илье Васильевичу, но тот успокоил его: во-первых, назначение временное, а во-вторых, вынужденное. И не кто иной, как сам Рыбаш виноват в этом: не поддался бы на просьбы Фэфэ, ничего, мол, и не было бы… Степняк говорил это, испытывая неприятное чувство, будто приказ Таисии Павловны шевелится и шуршит в запертом ящике его стола. Но Рыбаш стих. Он ощущал себя немного виноватым: как-никак согласие-то Мезенцеву он дал, не поговорив со Степняком.

А Фэфэ оказался хорошим психологом: приглашение на обед в «Националь», неторопливая мужская беседа за чашкой кофе с коньяком — все это поднимает человека в собственных глазах. Особенно когда так доверительно журчит голос маститого профессора:

— Вы же понимаете, Андрей Захарович, поездка важная и лестная, отказываться нельзя. Но и уехать, оставив отделение на одного Львовского, я не могу… Согласитесь, вы бы тоже не смогли?

Потягивая коньяк, Рыбаш пробует быть объективным:

— На Львовского можно положиться.

— Бесспорно, — говорит Фэфэ, — но ведь один Львовский? Крутых не в счет, он еще сосунок. Нужна верная, смелая рука. Кто же, кроме вас?

Рыбаш польщен: у него верная и смелая рука. Сам о себе он думает именно так. Но одно дело — сам и совсем другое, когда такую лестную оценку тебе дает профессор Мезенцев… Впрочем, он еще слабо барахтается:

— Разве мало знающих хирургов?

— Где? Где?! — почти патетически восклицает Мезенцев и подливает коньяк в опустевшую рюмку Рыбаша. — В больнице, кроме вас, ни одного. Не возражайте, это было бы с вашей стороны дамским кокетством. Звать варягов? Но, во-первых, не так-то просто найти подходящего человека, а во-вторых, кто из уважающих себя врачей пойдет на два-три, максимум — на четыре месяца? И, наконец, это, если хотите, даже не по-товарищески: во второй хирургии четыре хирурга, а в первой остаются два, и вы не желаете выручить старшего коллегу?

— Степняк не согласится!

Мезенцев, запрокинув голову, медленно цедит из рюмки последние капли коньяка.

— Дайте мне только слово, что перейдете, и я берусь все уладить. Ведь это же временно, Андрей Захарович, временно! Поверьте, я не собираюсь… стать невозвращенцем…

Легкая ироническая улыбка. Опустевшая рюмка профессора, описав ровную дугу, опускается на столик рядом с рюмкой Рыбаша. Тот с завистью следит за непринужденными, округлыми движениями Мезенцева. Старик хорошо воспитан. Это сказывается во всем — в его неизменной учтивости, в невозмутимости, которая вошла в поговорку, в умении красиво есть и пить, вовремя улыбнуться, вовремя встать, вовремя прийти и уйти. Рыбаш, размягченный приятным разговором, вкусным обедом и выпитым коньяком, лениво думает: «В общем, Фэфэ прав, надо соглашаться!»

Фэфэ сидит против него, чуть наклонившись всем корпусом вперед и опираясь запястьями обеих рук на столик. Это его любимая, до некоторой степени профессиональная поза: кисти рук свободно висят в воздухе, пальцы полусогнуты — как будто он только что, готовясь к операции, пятнадцать минут мыл их горячей водой, мылом, спиртом и ждет, чтоб ему подали стерильные резиновые перчатки.

Красивые руки у Фэфэ! Красивые и умные! Сколько жизней спасли они! Сколько сделали удивительных, тончайших, даже ювелирных операций! Рыбаш смотрит на эти руки с уважением и гордостью: их владелец доверяет ему то, что делает сам. Как это он сказал: «Нужна верная, смелая рука. Кто же, кроме вас…» В самом деле, кто же, кроме него? Рыбаш выпрямляется, чтобы произнести решительное «Да!» И леденеет от ужаса: большие пальцы обеих рук Мезенцева мелко-мелко дрожат.

В пепельнице дымится недокуренная папироса Рыбаша. От резкого движения вперед дым попадает ему в глаза, он невольно зажмуривается. Чертовски щиплет, немыслимо разжать веки. Когда Рыбаш наконец справляется с собой, он видит, как Фэфэ тупым фруктовым ножичком аккуратно надрезает кожицу золотисто-красного апельсина.

— Федор Федорович… — запинаясь, начинает Рыбаш.

Мезенцев не дает ему закончить. Старательно отдирая лепестки надрезанной кожицы, он делит апельсин на дольки и говорит чуть-чуть иронично:

— Без излияний, коллега, без излияний! Я очень рад, что уговорил вас.

Вот так это и случилось.

О том, что ему померещилось, Рыбаш никому не сказал ни слова. В конце концов, они оба выпили, да еще этот дурацкий дым папиросы… Нет, конечно, померещилось… Он, правда, собирался подробно рассказать Марлене и о том, как шел разговор, и о том, как умеет держаться старик, и о том, с каким тактом он заказывал обед, словно советуясь с Рыбашом, а на самом деле выбирая меню по своему вкусу, и, главное, о том, что померещилось ему напоследок… Но подробно рассказать не удалось — вместо Марлены он нашел дома дурацкую, чисто бабью записку: «Я у Фельзе…» Не могла подождать один разок, обиделась, видите ли! Убежала! С досады он улегся спать… Потом уже, когда на рассвете они вместе возвращались домой по пустым, с редкими горящими фонарями улицам, Марлена без умолку говорила о Фельзе, о том, как ему было плохо, и как она вдруг подумала: «Гипогликемия!», и как решилась дать сахар, и как смотрела на нее Милочка, и как она бегала звонить к незнакомой чернобровой красавице, и как… Только у самого дома, опомнившись, она с раскаянием воскликнула:

— Я свинья! Зачем Фэфэ кормил тебя обедом?

Но рассказывать во всех подробностях уже не хотелось. Он скупо объяснил суть дела, и Марлена убежденно сказала:

— Конечно, кто же, кроме тебя?

И вот уже десять дней он работает в первой хирургии. Работать со Львовским одна благодать: умен, точен, отлично знает и дело и больных. Фэфэ заезжает через день, через два, иногда делает обход, выслушивает, что говорят ему Рыбаш и Львовский, сосредоточенно хмурится, рассматривая на свет рентгеновские снимки, но в общем почти ни во что не вмешивается. И это даже хорошо.

Правда, сейчас, перед праздниками, оба они со Львовским с ног сбились, выписывая выздоравливающих. Как и перед Новым годом, больница к майским праздникам пустеет. А у Рыбаша в эти дни двойная нагрузка. Во всяком случае, прощаться ему приходится с очень многими: из второй хирургии — непрестанное паломничество. Все, кого он успел прооперировать сам и кто сейчас выписывается, считают своим долгом зайти попрощаться. Мнутся, улыбаются, жмут руки и растроганными голосами благодарят дорогого доктора за возвращенное здоровье, за ласку и заботу. На что уж самоуверен Рыбаш, а тут он смущается и, покашливая, мямлит: «Ну-ну, не о чем говорить!» Или неловко шутит: «Постарайтесь-ка больше не попадаться ко мне в лапы!»

Львовский тоже замучился от рукопожатий и пожеланий. На днях, выйдя из ординаторской, Рыбаш видел, как маленькая, низкорослая старушка, которая медленно семенила по коридору, вдруг кинулась обратно к Матвею Анисимовичу:

— Уж так вы меня, доктор, хорошо вылечили, уж так поправили!

Страдальчески скривив лицо, Львовский сам повел ее дальше и, осторожно подталкивая к лифту, забормотал:

— При чем тут я? Вы только запомните: полы мыть, стирать, тяжести поднимать — это вам никоим образом нельзя. Поняли меня?

Рыбаш пошел за ними, глядя, как кивает и плачет от умиления старушка:

— Послал мне господь бог доброго доктора — даже про стирку мою думает…

У лифта, передав старушку с рук на руки такому же, как она, кругленькому, низкорослому человеку, рассыпающемуся в благодарностях, Львовский опять страшно скривил лицо и строго сказал:

— Вашей мамаше, товарищ Расторгуев, теперь очень беречься надо. Не забудьте объяснить это жене.

Он сам захлопнул за ними дверцы лифта и с облегчением обернулся. Рыбаш с плутоватой усмешкой смотрел на него.

— А вы, Матвей Анисимович, просто страдаете, когда вас благодарят?

— Не люблю, — согласился Львовский, — не знаю, что отвечать и куда деваться.

— Ощущение действительно дурацкое… — Рыбаш засмеялся. — Вот Фэфэ — тот, должно быть, и благодарности выслушивает с олимпийской невозмутимостью?

— Мезенцев? — медленно переспросил Матвей Анисимович. — Не знаю, не видел. Но, по-моему, он любое человеческое чувство умеет раздавить иронией.

— Раздавить… иронией? — Рыбаш с любопытством поглядел на Львовского. — Интересное определение. И, пожалуй, точное.

2

Тридцатое апреля пришлось на субботу — короткий, предпраздничный день. Все, кому не надо дежурить, торопятся по домам. У всех какие-то увлекательные планы: одни собираются за город, другие решили прокатиться по Москве-реке или по Московскому морю, третьи просто предпочитают бродить по нарядной, расцвеченной флагами и транспарантами Москве. А вечером — в зависимости от вкусов, наклонностей и возможностей — кто-то пойдет в театр, кто-то будет танцевать до тех пор, пока держат ноги, кто-то приглашен на свадьбу (становится традицией «подгонять» свадьбы к майским дням), у кого-то просто собираются друзья и знакомые.

Тридцатого утром Анна Витальевна Седловец является на работу уже не с одной, а двумя разбухшими до угрожающих размеров сумками, и Лознякова отворачивается, делая вид, что не замечает этого.

Тридцатого утром голубоглазая Раечка из справочного бюро напряженно следит за хлопающей то и дело входной дверью. Завидев Наумчика, она высовывается из своего окошечка:

— Наум Евсеевич!

Гонтарь, как всегда, рассеян и не сразу понимает, кто его окликнул. Наконец он догадывается:

— Вы м-меня звали?

— Звала, звала! Вы не забыли?..

— Не забыл? О ч-чем, с-собственно, я д-должен…

Раечка нетерпелива:

— Вы несносный человек! Разве мы не едем завтра в Лужники, на спортивный праздник?

Наумчик спохватывается:

— Д-да, д-да, конечно…

— Так надо же условиться, где и когда мы встретимся!

С этим Гонтарем просто беда. Он славный, он добрый, у него хороший рост и приличная внешность. Заикается, конечно, зато хирург, а Раечкина мама уверяет, что холостые хирурги на полу не валяются. Все это так. Но он невероятно рассеян. Из-за своих кроликов и собак в этом мерзком виварии он может забыть о том, что Раечка хотела посмотреть новую картину. Так было с фильмом «Нормандия — Неман», на который он обещал достать билеты. Правда, потом он очень извинялся и принес Раечке духи «Вечер» — хорошие духи. Сказал: «Э-это жертвоприношение разгневанной богине з-за з-загубленный вечер!» Ничего, вывернулся. Она простила. Но теперь все билеты покупает она и не стесняется несколько раз напомнить, что сегодня они идут в театр или кино. В первый раз, когда она купила билеты, он очень смутился и, видимо, не знал, как отдать ей деньги. Но она нашлась. Сказала: «Давайте создадим специальный фонд культурных мероприятий, чтоб всегда, если идешь в город, можно было взять билеты…» Он очень обрадовался и тут же засунул ей в сумочку сотенную бумажку: «М-мой п-первый взнос!» И потом не раз добавлял еще. Он не жадный, скорее даже наоборот — нерасчетливый. Ну, потом, когда они… Впрочем, будет ли это «потом»? Он ходит с ней по кино и театрам, аккуратно провожает ее до дома, иногда приглашает в кафе или в ресторан (большей частью днем, в воскресенье, во время их совместных прогулок), как-то повел ее на выставку чехословацкого стекла — и все. Однажды, месяца полтора назад, она пригласила его к себе: «Надо же вам познакомиться с моими?» Он пришел, был вежлив и любезен, но сидел недолго и, когда она опять пригласила его, сказал, что лучше пойти на лекцию о западной живописи.

Раза два она пыталась заговорить с ним об этой гордячке Ступиной, но при всей своей мягкости Наумчик сумел решительно отклонить эту тему и даже прямо объявил: «Если в-вы хотите, Рая, д-дружить со мной, то Марлены Георгиевны не касайтесь!»

Дружить? Смешной человек! Пятиклассники они, что ли?

В общем, пора, пора подтолкнуть его! Он просто застенчив. В майские дни она заставит Гонтаря высказаться.

— Так вы не забудете?

— Нет, нет, Раечка, раз вам хочется…

Они условливаются о часе и месте встречи, и Раечка милостиво отпускает Наумчика, тем более что телефон на ее столе просто беснуется. До чего надоели эти бесконечные справки! «Как провел ночь Смирнов из второго хирургического!» — «Инициалы?» — «Не понимаю, что вы говорите?!» — «Инициалы, инициалы какие? У нас, может, десяток Смирновых…» — «Да ему вчера операцию делали, невысокий такой, с лысиной…»

Хоть завтра не будет для Раечки этих невысоких, высоких, с инфарктом, с сотрясением мозга, с переломом бедра, с холециститом, с грыжей… Откуда только берется столько болезней? А попробуй ошибись — Степняк голову снимет: «Вы обязаны любить больных, сочувствовать им!..» Только не хватало — сочувствовать! Может, еще плакать вместе с женами и мужьями? От этого в двадцать пять лет станешь старухой. Мама всегда говорит: «Нечего о чужих бедах думать, своих достаточно…» И правильно. Когда Рая провалилась на экзаменах в институт, ей никто не сочувствовал. Даже отец пожал плечами и сказал: «Сама виновата, надо было лучше готовиться. Пойдешь работать».

И пошла. Отец у Раи такой, что с ним не поспоришь. Мама и та при нем помалкивает. Сам он работает с утра до ночи. И что хорошего? Ровно ничего. Даже квартиры не дали, когда завод выстроил дом. Мама плакала, а отец сказал: «У нас жилье сносное, другие с детьми в подвалах мыкаются. Нечего реветь». И все.

…Ох, опять телефон! Нет, сегодня ее просто решили извести. «Синяева? Анна Васильевна?.. Да, на выписку… Нет, ничего не изменилось… Не понимаю, что вы волнуетесь? Приходите к двум!»

К двум в вестибюле скопляется много народа.

Рая из своего окошка видит всех. Некоторых она знает в лицо. Вот эти двое костлявых стариков приехали за Патрикеевым из первой хирургии. Патрикееву делал операцию Львовский — удалил часть желудка. Боялись рака, но оказалась язва. Старуха тогда плакала от радости, а старик поцеловал Львовскому руку. Даже Рая растрогалась: это было как в кино.

А вон там, у самой лестницы, красивая и нарядная женщина. Лицо у нее надменное, губы сжаты. Сегодня выписывают ее мужа. Фамилии Рая не помнит, какая-то нерусская. Его привезли с тяжелыми ожогами; он — химик, делал в лаборатории опыт, и произошел взрыв. Девочки из хирургии рассказывали, что жена предлагала дать для пересадки свою кожу. Безумная просто! Хорошо, не понадобилось, а вдруг бы? Такая красавица, а на теле рубцы и швы… Нет уж, Раечка никому своей кожи не предложит.

А это что за девчонка примостилась в углу, на скамейке, и неотрывно смотрит на лестницу? Рая видит ее первый раз. Странно, что она не подошла к окошечку справок. Те, кто приходят впервые, обязательно лезут со всякими вопросами. А девчонка сидит и сидит не двигаясь. Ну и пусть сидит, подумаешь! Одета хорошо, вон какие туфельки… У кого это Рая видела такие же точно туфли? И шарфик на шее неплохой, даже просто красивый. В таких вещах Рая понимает. Лицо у девчонки тонкое, худощавое, глаза чернущие. А волосы словно выгорели, с рыжеватым отливом. Занятная девчонка, на вид ей лет пятнадцать, не больше, а держится, будто все восемнадцать. Сидит себе и сидит, точно домой пришла.

Хлопает дверь спустившегося сверху лифта. Ага, это Синяева, та самая, насчет которой звонили. Высокая, важная старуха. Голова совсем седая, а лицо гладкое. Говорят, ей семьдесят пять лет. Ужас какой! Кому нужен человек в семьдесят пять лет?

К старухе бросается уже очень немолодой и тоже седой человек, — это, кажется, ее старший сын, — он несколько раз целует мать и сияет, будто невесть какой подарок получил. Чудак человек, — ну подлечили ее тут, а все равно возраст такой, что уж только о смерти думать… Смотрите-ка, сама Лознякова провожает старуху! Ишь ты какой почет! Остановились, разговаривают. Теперь сын пошел к скамейке, на которой сидел, за свертком. Интересно, что у него такое? Старуха уже одета, даже в пальто, непохоже, что это ее вещи. Синяев возвращается, неловко срывает бумагу, — батюшки, да это букет сирени! И какой огромный! Где он только раздобыл сирень тридцатого апреля? Наверное, привозная, с юга. Бешеные деньги надо иметь, чтоб покупать старухе матери такие букеты!

Рая от любопытства совсем высунулась из окошечка. Теперь она уже не только видит, но и слышит все происходящее. А происходит нечто странное… Сын Синяевой комкает бумагу, в которую была завернута эта сочная, темно-лиловая, словно бархатная, сирень, и подает всю охапку Лозняковой.

— Что вы! Что вы! — пугается та и даже делает шаг назад.

Но Синяевы настаивают, наступают, старуха вся покраснела от волнения. Слышно, как она громко, ясно говорит:

— Не обижайте нас, Юлия Даниловна, в цветах корысти нет, одна красота и уважение. Вас весь район уважает за ваше сердце. Будьте такая любезная, примите цветочки!

Теперь и Юлия Даниловна покраснела, руки у нее беспомощно опущены, лицо запрокинуто — старуха Синяева на голову выше Лозняковой.

— Да не могу же я, не могу! — растерянно повторяет она, но, видя, как мрачнеет старуха, протягивает руки. — Хорошо, дайте мне веточку, а остальное везите домой, уберете праздничный стол.

— Это почему же — веточку можно, а пять веток нельзя? — победоносно смеется Синяева. — Я, Юлия Даниловна, может, весь месяц об этой сирени для вас мечтала, а вы мне такую радость убиваете!

Она насильно всовывает качающиеся, тяжелые грозди цветов в маленькие руки Юлии Даниловны и широким движением обнимает Лознякову вместе с сиренью. Вокруг них собралось уже несколько любопытных. Люди одобрительно улыбаются, кто-то прочувствованно говорит:

— Для вас, товарищ Лознякова, целого цветочного магазина мало — такой вы есть человек и доктор!

— Да перестаньте же, товарищи! — умоляюще просит Юлия Даниловна, пряча сконфуженное лицо в махровых гроздьях.

На столе Раечки заливается телефон, но она ничего не слышит. Такое зрелище! Прямо как артистку чествуют! Она боится упустить малейшую подробность и вдруг замечает еще одну пару глаз, с жадностью наблюдающих за всем происходящим. В отличие от лазоревых глаз Раечки, эта, вторая пара глаз, чернущая-пречернущая: девчонка в красивом шарфике, которую давеча разглядела Рая среди скопившихся в вестибюле людей, не только вскочила со скамейки, но даже на цыпочки приподнялась и, вытянув шею, смотрит, смотрит, как завороженная, на Юлию Даниловну. Она выглядит растерянной и взволнованной не менее, чем сама Лознякова, но к этому примешивается еще что-то, чего Раечка понять не может. Изумление? Нет, это не изумление. Сочувствие, радость? Да, в этом «чем-то» есть и радость, и восхищение, и — странным образом — пристыженность.

Пока Рая недоуменно разглядывает девчонку с шарфиком, Синяевы успевают окончательно проститься с Юлией Даниловной. Двойная, с тамбуром, входная дверь гулко хлопает за ними. А Лознякова, отвечая на вопросы окруживших ее людей и держа обеими руками охапку цветов, идет обратно к лифту. И тут она замечает девчонку с шарфиком. Бог мой, да у них же совершенно одинаковые туфли! Вот, значит, на ком их видела Рая… Но раздумывать о туфлях некогда, потому что лицо Лозняковой становится испуганным, и она делает несколько быстрых шагов навстречу широко раскрытым чернущим глазам.

— Кирюша, ты?! Что случилось?!

А девчонка уже сама бежит к Юлии Даниловне:

— Ничего, ничего! — звонко говорит она, и глаза ее сияют, как два маленьких прожектора. — Я дядю Матю жду, он позвал меня свою коллекцию смотреть… И вдруг вы… тетя Юля!

Раечка ясно слышит, как странно, словно не веря себе, переспрашивает Лознякова:

— Кирюша, как ты сказала?

— Тетя Юля! Тетя Юля! — настойчиво, громко повторяет девчонка с шарфиком и смотрит на Юлию Даниловну так, будто ждет ответа.

А Юлия Даниловна почему-то жмурится, и бархатная, густая сирень сыплется на пол из ее разжавшихся рук.

Больше Раечке ничего не удается увидеть — сутуловатая спина Львовского, появившегося неведомо откуда, заслоняет от нее и Лознякову, и сирень, и девчонку с шарфиком.

Через три минуты Кира с веткой сирени, которую сунула ей Юлия Даниловна, уже бежит по улице за широко шагающим Львовским. Она страшно возбуждена и тараторит без умолку:

— Дядя Матя, если б вы видели, если б вы видели! Такая высокая, красивая старуха, и ее сын, совершенно седой, и этот куст сирени… А Юлия Дани… а тетя Юля даже отшатнулась, но все кругом улыбаются и кричат: «Да для вас цветочного магазина мало, такая вы хорошая…» Дядя Матя, это замечательно, правда?

— Главное — заслуженно! — отвечает Львовский. Затем Кира видит, как он делает знак высокому мальчишке, поджидающему их у ворот больницы. — Здравствуй, Костя! Давно ждешь?

— Да нет, ничего, — отвечает мальчишка.

— Ну, знакомьтесь, — говорит Матвей Анисимович, — это моя старая приятельница Кира, а это мой новый приятель Костя… Я уж решил вам обоим сразу показать коллекцию.

В другой раз Кира, может быть, и закипела бы от ревнивой обиды: она так давно умоляла дядю Матю показать ей эту необыкновенную коллекцию, а тут вдруг какой-то чужой мальчишка, и дядя Матя сам говорит, что это его новый знакомый… За что же такая честь? Впрочем, сегодня настолько счастливый день, что Кире не хочется ни обижаться, ни ревновать. Сегодня все вокруг улыбается — и щедрое солнце, и промытая до блеска синева неба, и даже дома, а завтра Первое мая, и папа, наверно, возьмет Киру с собой на Красную площадь, и главное, главное — у нее есть тетя Юля, замечательная, удивительная тетя Юля с таким добрым сердцем, что за это сердце ее уважает целый район и в знак уважения люди приносят ей цветы и радуются, если она только посмотрит на них, а ведь она ее, Кирина, тетя Юля…

Кира прикрывает глаза и останавливается, пораженная этой мыслью, и втягивает легкий аромат, льющийся от ветки сирени, которую ей сунула тетя Юля.

— Так и под машину попасть недолго, — слышит она сердитый голос дяди Мати и чувствует, что он с силой тянет ее за рукав.

Оказывается, она остановилась посреди мостовой.

— Я задумалась… — тихо говорит Кира.

— Задумывайся, пожалуйста, на тротуаре! — дядя Матя действительно сердится. — Может быть, ты не хочешь сегодня смотреть коллекцию?

— Как это — не хочу?!

Столько ждала, столько слышала… Когда она еще была маленькая, папа однажды сказал: «Святая коллекция!» Она, помнится, очень удивилась: папа — коммунист, ни в каких богов не верит, и вдруг «святая»! Но папа объяснил: «Святая — в смысле святыня. Мы же говорим: „Красное знамя — наша святыня!“» И она даже тогда поняла: святыня — это то, что очень чтут и берегут. И еще папа говорил, что никогда не слышал о второй такой же коллекции. Редчайшая, может быть единственная в мире…

Немногие знали о ее существовании. Еще меньше людей видели это собрание тусклых осколков металла, извлеченных руками Матвея Анисимовича из живых кровоточащих, страдающих человеческих тел.

Коллекция фронтового хирурга… Скоро двадцать лет, как Львовский начал собирать ее. Нет, правильнее сказать так: на днях минет пятнадцать лет с того часа, когда в этой коллекции появился последний экспонат. И, вопреки обычным чувствам коллекционера, Львовский страстно желал, чтоб никогда, нигде и ничто не могло быть добавлено к его собранию.

Поймут ли дети весь глубочайший смысл того, что он собирался показать им?

Ну, Кира — та поймет. Это девочка с горячей душой, с чувствами сильными, бурными и тонкими. А Костя? Грубоватый подросток, стоя́щий — Львовский увидел это еще в тот день в ГУМе — на скользком и губительном пути. Мальчик, выросший без отца, вся надежда и весь смысл жизни мягкой, ласковой матери. Мальчик, которого необходимо любыми способами оттащить от пропасти, по краю которой он уже ходит… Собственно, именно поэтому Львовский и позвал сегодня Костю. Позвал в надежде, что подвиг и горе, высочайший взлет человеческого духа и величайшее страдание, скрытые в этих мертвых обломках металла, заставят паренька по-новому взглянуть на спокойную, мирную жизнь, завоеванную для него в год его рождения.

Для Львовского его коллекция была как бы фронтовым дневником. Беря в руки осколок, крохотный, как булавочная головка, или громоздкий и неуклюжий, который — теперь трудно даже вообразить это! — пробив кожу, мускулы, кости, застревал в сильном и здоровом теле, Львовский с удивительной отчетливостью вспоминал историю каждого. Не все, далеко не все эти истории обрели счастливый конец. Окончания многих Львовский просто не знал — раненых переправляли в тыловые госпитали, и связь с ними обрывалась. Но среди осколков были и такие, которые навсегда связали Матвея Анисимовича со спасенными им людьми.

Отец Киры не только знал о существовании этой необычной коллекции, но даже способствовал ее зарождению. Случилось так, что первый экспонат своего собрания — маленький, не больше полусантиметра в диаметре, и такой мирный на вид осколочек — Львовский извлек из шеи раненого солдата в тот день, когда политрук Задорожный прибыл в развертывавшийся под Вязьмой госпиталь. Осколок застрял возле самой сонной артерии. Пройди он всего два-три миллиметра вбок — и солдата не было бы в живых.

В госпитале еще не хватало медиков, и молодому политруку, вчерашнему комсомольскому работнику, пришлось помогать молодому хирургу.

Делая операцию, Львовский негромко приказывал:

— Держите вот тут… Перехватите… Возьмите кохер — вон ту штуковину, слева… Так, молодцом…

Когда осколок был извлечен и Львовский принялся зашивать рану, Задорожный наклонился над тазиком, в который Матвей Анисимович во время операции бросал окровавленные тампоны и вату.

— Что вы ищете?

— Потом скажу.

Но это «потом» наступило не скоро. Раненые все прибывали, и Львовский с Задорожным так и проработали вдвоем больше десяти часов подряд.

— Не могу! — разгибаясь, сказал Львовский, когда очередного раненого сняли со стола. — В глазах двоится.

Их сменили и отправили поесть и поспать. Они оба не могли есть. Сняв сапоги и завалившись на нары, они с наслаждением вытянулись. Каждому казалось, что он заснет мгновенно, но и сон пришел не сразу — перед глазами мелькало развороченное человеческое тело. Нервное напряжение было так велико, что даже физическая усталость не могла его победить.

— Что это вы там, в тазике, искали? — вдруг спросил Львовский.

— Осколок, — неуверенно сказал Задорожный. — Осколок, который вам удалось выудить. Насколько я понял, это ваш первый осколок?

— Первый, — удивленно подтвердил Львовский. — И что же?

— Да ничего… — У политрука был смущенный голос. — Может быть, вам покажется сентиментальным, но я подумал, что вы захотите сохранить этот первый осколок на память.

Львовский даже приподнялся на локте, хотя в полной темноте мог только слышать, но не видеть Задорожного.

— А ведь верно, — сказал он. — Жаль, не догадался…

— Так вот он, — тихо сказал политрук. — Я его нашел, нате.

И в темноте ощупью он передал крошечный обломок металла лежавшему рядом Львовскому.

Так и началась его коллекция. Несколько раз, при срочных передислокациях госпиталя, он намеревался выбросить изрядно мешавший и все тяжелевший ящик с осколками, и каждый раз не мог решиться на это. Собственно, ящик, разделенный на крошечные ячейки и сделанный для него из обрезков досок одним выздоравливавшим солдатом по просьбе все того же Задорожного, составлял почти все фронтовое имущество Матвея Анисимовича. Последний осколок он положил в этот ящик девятого мая 1945 года, в день, когда фашистская Германия подписала капитуляцию. Этот последний осколок был извлечен Львовским из плеча немецкого семнадцатилетнего паренька, взятого в армию по тотальной мобилизации и успевшего провоевать всего одни сутки. Он был смертельно напуган этими единственными сутками своего военного опыта и все повторял: «Ich bin kein Soldat, ich bin ein Schüler…»[1] Он действительно был школьником, напичканным до отказа страхом перед Советской Армией, и долго не верил, что Herr russischer Doktor[2] действительно намерен лечить, а не убивать его. Когда же он узнал, что Herr russischer Doktor к тому же ist ein Jude[3], то совсем замолк от ужаса.

А около года назад через Министерство здравоохранения Львовскому пришло письмо из Германской Демократической Республики. Писал незнакомый немецкий хирург Вольфганг Хольцбейн. Он сообщал глубокоуважаемому Genosse Lwowski[4], что единственный способ, которым автор письма считал возможным отблагодарить Genosse Lwowski за спасение своей жизни, — это пойти по стопам гуманного русского доктора. Он избрал своей профессией медицину и уже пять лет работает врачом и пять лет состоит в СЕПГ. Он хирург и хотя, конечно, не смеет сравнивать себя с таким человеком, как Genosse Lwowski, но живет и работает в восточном секторе Берлина, в больнице, которая по удивительному совпадению расположена в том самом здании, где в мае 1945 года помещался советский госпиталь и где Genosse Lwowski извлекал ему из плеча осколок. Теперь и на его собственном счету уже немало удачных операций, и он был бы счастлив узнать, как живет и работает незабываемый Genosse Lwowski и каково его мнение насчет… Дальше шли очень толковые, чисто профессиональные вопросы о методике различных операций, и Матвей Анисимович с чувством удовлетворения подумал, что не зря вытаскивал свой последний осколок из плеча немецкого мальчишки в великий День Победы.

Получив письмо, Матвей Анисимович рассказал о нем у Задорожных, и Кира окончательно загорелась: «Дядя Матя, покажите свою коллекцию!» Сперва он отнекивался, потом сказал: «Ладно, когда-нибудь покажу…» И вот это «когда-нибудь» наступило. Для Киры оно пока что обозначает полное и бесповоротное восстановление дружеских отношений с дядей Матей. Львовский втайне полагал, что даже самый вид осколков, тем более кое-какие истории, которые он намеревался рассказать, пробудят в девочке добрые и справедливые чувства к Юлии Даниловне. Но, судя по сегодняшней встрече в вестибюле, это уже и не требуется. Все равно, может быть, ее впечатлительность повлияет на этого замкнутого паренька, отвлечет его хоть немного от картежа и… всего прочего, что несут такие дружки, как те верзилы, которых Львовский в тот же день, что и Степняк, видел из своего окна во дворе, за распахнутой дверью гаража.

…Автобус, который вез их, подходил к очередной остановке. Львовский всю дорогу молчал, погруженный в свои мысли, и не слышал, о чем разговаривали ребята. Впрочем, разговаривала Кира. Костя только отвечал ей скупо и коротко. Но, в общем, у обоих довольный вид.

— Приехали! — сказал Матвей Анисимович, вставая. — Я только забыл предупредить: Валентина Кирилловна, моя жена, человек очень больной, она быстро утомляется. Так что давайте без… галдежа. Условились?

— Я уж знаю, дядя Матя, — серьезно сказала Кира. — Тетя Юля рассказывала…

Ей доставляло удовольствие лишний раз произнести «тетя Юля». Она опять понюхала свою веточку.

— Мы в санатории жили, привыкли помалкивать, — отозвался Костя.

Автобус остановился.

Все трое вышли и, с наслаждением подставляя лица весеннему солнцу, зашагали по переулку. Львовский показал на хороший, но не новый пятиэтажный дом:

— Вот здесь и живу. Видите, в третьем этаже два раскрытых окна с полосатыми занавесками? Это окна нашей комнаты.

Занавески колыхались от легкого ветерка. Из окна доносился ровный дикторский голос.

— Приемник? — поинтересовался Костя.

— Обыкновенная радиоточка, — ответил Львовский и, пропуская ребят в подъезд, вошел следом за ними.

3

В коридоре Матвей Анисимович снял пальто, повесил его на вешалку и, сказав ребятам: «Раздевайтесь!», отворил дверь в комнату.

— Валюша, я привел моих молодых приятелей… Ты не забыла?

Он остановился, изумленный сияющим лицом жены.

— Конечно, конечно, входите! — быстро ответила она и счастливо улыбнулась мужу. — Матвейка, родной, спасибо тебе, спасибо за чудесный подарок…

— Подарок? Какой подарок? — недоуменно спросил он.

Она засмеялась блаженно и чуть насмешливо.

— Да проходите же… Здравствуйте, ребятки! Ох, Матвейка, я так и знала, что ты будешь притворяться! Я и Марфе Григорьевне сказала: «Он сделает вид, что ничего не знает! Он всегда любил удивлять сюрпризами…» Матвейка, да ведь его уже установили, гляди…

Она повела своей сухонькой рукой со сведенными судорогой пальцами, и Матвей Анисимович увидел, что справа от ее кровати на той тумбочке, где обычно лежали книги, которые она читала, стоит телевизор. Обращенный к изголовью экран казался голубовато-сиреневым, как рассветное небо. Четкий круг испытательной таблицы со множеством цифр и делений еле заметно дрожал на этом нежном, светящемся фоне.

— Все-таки достали «Рекорд»? — деловито осведомился Костя. — Здорово!

— Ага, Матвейка, попался! — все так же счастливо смеясь, сказала Валентина Кирилловна. — Даже Костя знает…

— А как же, — подтвердил Костя, — мы и в ГУМ вместе ходили. «Рекорд» для комнаты лучше всего. И управление простое. Вам показали?

— И мне, и Марфе Григорьевне, но только, боюсь, мы на радостях не все запомнили. Ты в этом понимаешь, Костя?

Львовский вдруг обрел дар речи:

— Он-то понимает. Но вот я действительно не могу понять…

— Да перестань же, Матюша! — с легкой досадой перебила Валентина Кирилловна. — Этот твой Расторгуев так ловко и быстро все наладил…

— Расторгуев?!

Прислушайся Валентина Кирилловна к интонации мужа, погляди она в ту секунду на его растерянное и испуганное лицо — все, пожалуй, стало бы ей ясно. Но именно в это мгновение снова возник тот самый размеренный дикторский голос, который дети слышали на улице через раскрытые окна:

— Прекращаем демонстрацию испытательной таблицы до восемнадцати часов сорока пяти минут. Товарищи телезрители, испытательная таблица будет снова демонстрироваться в восемнадцать часов сорок пять минут по московскому времени.

Экран померк. Валентина Кирилловна перевела взгляд на гостей.

— Кирочка, Костя, что же вы стоите? Проходите, садитесь на тахту… Матюша, достань из буфета коробку шоколада. Может быть, хотите есть, ребятки?

— Пока надо выключить, — ломающимся баском сказал Костя, показывая на телевизор.

— А я боюсь — вдруг потом не сумею включить?

— Сумеете, это пустое дело. Я покажу.

Кира тихо прошла к тахте. Из всех четверых, находившихся в комнате, она единственная видела лицо Матвея Анисимовича, когда он повторил: «Расторгуев?!», и лицо это показалось ей таким странным, что она еле удержалась от вопроса: «Вам плохо, дядя Матя?» Теперь Львовский стоял у буфета, спиной ко всем, и его выпирающие лопатки, его сутуловатость вызывали у Киры необъяснимое чувство жалости. Он медленно и, видимо, думая совсем о другом шарил на полке, где ничего, кроме посуды, не было.

— Матвейка, ну где же ты ищешь? нетерпеливо сказала Валентина Кирилловна. — Слева, слева смотри!

Он послушно закрыл среднее отделение и открыл левую створку. Коробка шоколада стояла на самом виду. Рассеянно достав ее и все еще не поворачиваясь, Львовский спросил:

— А что он сказал, этот Расторгуев?

Валентина Кирилловна опять засмеялась.

— Ну, знаешь, он такой разговорчивый… Говорил, что очень старался доставить к празднику. Говорил, что выбрал самый лучший из всей партии. Говорил, как ты жаловался, что «Рекордов» нигде нет, а он тебе сразу сказал: надо, мол, умеючи…

— А, ч-черт! — глухо выругался Львовский.

— Матюша, что ты?

Стремительно повернувшись, он увидел три пары удивленных глаз. Нет, немыслимо сказать правду: немыслимо убить эту сияющую радость, которая светится во взгляде больной женщины; немыслимо объяснять при детях, что даже в самом лучшем случае, если он сегодня же, не откладывая ни на минуту, отвез бы деньги Расторгуеву и за телевизор и за установку, то и тогда это все-таки та самая омерзительная благодарность врачу, от которой тошнит каждого порядочного человека. А ведь к тому же и денег нет: пятьсот он дал Кругловой, сотни полторы разошлись по мелочам. Ведь известно, стоит тронуть «целевые деньги» — и пошло-поехало, они сами уплывают неведомо куда. Отчаянное положение!

Он стоял, кривя тесно сомкнутые губы и по-прежнему держа в руках коробку шоколада. Кира не вытерпела, рванулась с тахты:

— Вам… больно, дядя Матя?

Он опомнился, подавил вздох.

— Уже прошло, Кирюша. Кольнуло вдруг в боку. Это у меня бывает… после войны.

Валентина Кирилловна встревожилась:

— Ты никогда не жаловался…

— А зачем жаловаться? Ерунда. Невралгия. — Матвей Анисимович открыл коробку, протянул ее Кире. — Ну, ребята, угощайтесь. И, пожалуйста, без стеснения. Может, правда, хотите есть?

— Я обедала, — быстро соврала Кира.

Костя торопливо поддержал ее:

— Я тоже.

— Тогда ешьте конфеты… — Стараясь не глядеть на телевизор, Матвей Анисимович спросил жену: — В котором же часу он был?

— Расторгуев? — Она наморщила лоб. — Примерно в одиннадцать. И минут сорок тут возился. Ждал, чтобы проверить, как работает — в двенадцать показывали эту же таблицу.

— Ну да, — снисходительно сказал Костя, — ее несколько раз в день показывают, для настройки. Вам надо выписать программу телевидения, тогда заранее будете знать….

— Расторгуев то же самое сказал, — оживленно подтвердила Валентина Кирилловна и добавила: — Ну, это уже мелочи, главное — есть телевизор… Так я о нем мечтала!

Кира исподлобья поглядывала на Матвея Анисимовича — у него опять искривились губы.

— Неужели он ничего не велел мне передать? И телефона не оставил?

— Ох я безголовая! — спохватилась Валентина Кирилловна. — Конечно, оставил. Вон там, на твоем письменном столе… Понимаешь, я хотела ему заплатить… ну, за доставку, за установку, но он сказал, что рассчитается с тобой, и дал телефон. «Только, говорит, пусть звонит после праздников, а то телефон служебный», дома у него телефона нет.

«Значит, раздобыть деньги надо за два дня праздников», — с некоторым облегчением подумал Львовский, складывая и пряча в карман пиджака листок, на котором мелкими кокетливыми буковками было выведено: «Кузьма Филиппович Расторгуев».

Костя все-таки выключил телевизор и, присев на корточки, с интересом рассматривал заднюю панель.

— Тут пломба, смотрите не сорвите, — сказал он. — Если что-нибудь испортится, вызовете мастера из ателье: в паспорте есть гарантия… А он оставил вам паспорт, не забыл?

— Оставил, оставил, — Валентина Кирилловна с удовольствием отвечала Косте. — Ты, я вижу, просто молодец, все знаешь.

— Ну что там, обычное дело, — с нарочитой скромностью отмахнулся он и метнул быстрый взгляд на Киру: оценила ли? — Еще зарегистрировать надо. На почте. Хотите, я схожу зарегистрирую?

— И я могу сходить, — вдруг вызвалась Кира.

— Ладно, сходите оба, — сказал Львовский. — Так будем смотреть коллекцию или, может быть, настроение пропало?

Настроение пропало у него, но об этом не догадалась даже Кира.

— Как можно, дядя Матя! — обиженно сказала она.

— Правильно, нельзя, — отвечая больше себе, чем ей, согласился Львовский. — Ну, тогда иди-ка сюда, Костя, поможешь мне снять с буфета ящик. Я встану на стул, а ты принимай. Только имей в виду — он очень тяжелый.

— Я помогу, — вскочила Кира.

— Сам справлюсь, — буркнул Костя.

— Не задавайся, ты еще не Юрий Власов! — Кира насмешливо передернула плечами.

Валентина Кирилловна с грустной нежностью смотрела на ребят. И у них с Матвейкой могли бы быть такие, даже постарше… Матвея постоянно тянет к детям, он всегда находит с ними правильный тон. До чего же обделила его жизнь! Чистая, светлая душа, ни одного сомнительного поступка, ни одного дурного помысла — и как мало радостей! О себе Валентина Кирилловна не думала, это была запретная зона. Но Матвейка, Матвейка…

Девочка и мальчик вместе приняли тяжелый, потемневший за годы деревянный ящик и, стараясь не показать, как он тяжел, потащили к тахте.

— Сюда, что ли? — натужно спросил Костя.

— Ставьте на обеденный стол, — посоветовал Львовский, спрыгивая со стула. — Удобнее будет смотреть.

Ящик был заперт маленьким висячим замком. Львовский достал из письменного стола ключ, торжественно повернул его в замочке. Валентина Кирилловна знала, что будет дальше: сейчас откинется крышка, и дети увидят эти пятиэтажные аккуратные деревянные ячейки, выстланные ватой. В каждой ячейке осколок, завернутый в мягкую маслянистую бумагу. Ячейки пронумерованы. На внутренней стороне крышки, в специальном холщовом кармане, толстая тетрадь. В ней, под номерами, повторяющими номера ячеек, скупые записи, сделанные Матвеем. Фамилия, имя человека, из тела которого осколок извлечен, название пункта, где стоял госпиталь, дата, И еще графа — примечания. В примечаниях — самое главное, по мнению Валентины Кирилловны: жив, погиб, судьба неизвестна. А если жив, то где находится сейчас, что делает…

Валентина Кирилловна лежит тихо, прикрыв глаза. Она очень устала сегодня. Но это радостная усталость. Все-таки удивительный человек Матвейка! И как долго живет в человеке мальчишество… Разве не мальчишество — это стремление во что бы то ни стало сделать сюрприз, удивить и потом еще притворяться, что ничего не знает! Но сегодня он даже несколько переиграл. Еще бы немного — и вся радость от подарка пропала! Чудак Матвей, честное слово, чудак!

— …Вот этот осколочек, Кирюша, — слышит она вдруг надтреснутый утомленный голос Матвея Анисимовича, — отдал мне твой отец. Это было под Вязьмой. Сергей Митрофанович только-только прибыл к нам…

Чернущие глаза Киры не мигая смотрят в лицо дяди Мати. Губы полуоткрыты, поблескивает полоска мелких, ровных зубов. У этой девочки богатое воображение, она не только слушает, она видит то, что ей рассказывают! Интересная девочка, впечатлительная и, наверно, опрометчивая. А мальчик — на перепутье, Матвей кое-что рассказывал. Это он хорошо придумал — познакомить их. Если они подружатся, обоим будет лучше…

— А маму мою вы никогда не видели? — вдруг спрашивает Кира.

— Нет, никогда, — быстро отвечает Львовский.

— Странно… — Кира задумчиво смотрит куда-то вдаль. — Всю войну работали с папой, а маму так и не знали.

— Ничего странного, — вмешивается Валентина Кирилловна. — Вот мы с Матвеем даже друг о друге ничего не знали до самого конца войны. Война — время страшных разлук…

— Да, — кивает Кира, — да… я понимаю.

Она вдруг вскакивает и бежит к двери.

— Кира, куда ты? — удивленно спрашивает Львовский.

— Сейчас, сейчас, одну секундочку, дядя Матя… Только ничего не рассказывайте!

Она выбегает в коридор и действительно через секунду возвращается. В руках у нее ветка сирени.

— От тети Юли, — застенчиво говорит Кира и протягивает сирень Валентине Кирилловне.

Та молча смотрит на чистую, тяжелую, бархатистую кисть, Потом лицо ее снова освещается робкой и нежной улыбкой.

— Какой у меня сегодня удивительный день! Только надо сразу же поставить ее в воду. Матюша, будь добрый… — А когда он выходит из комнаты, тихо добавляет: — Кира, знаешь, ты сейчас чем-то похожа на тетю Юлю. И это делает тебе честь.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Праздники у всех прошли по-разному.

Рыбаш и Марлена первого дежурили — так вышло по графику. И с улыбкой вспоминали свое предпраздничное дежурство в новогоднюю ночь. На этот раз все шло гладко. Марлена, наученная новогодним опытом, без намеков и напоминаний произвела конфискацию горячительных напитков (конечно, и теперь нашлись среди ее язвенников, печеночников и гипертоников такие, которые считали, что не «отметить» праздник нельзя); Рыбаш вместе с Григорьяном оперировал тех, кого доставила скорая помощь, но ни сложных, ни трагических случаев не было. Григорьян дежурил в приемном отделении, Рыбаш был старшим по хирургической бригаде. Со своей обычной страстной жестикуляцией Григорьян успел рассказать, что теперь самые трудные операции во второй хирургии легли на плечи Гонтаря, что Наумчик молодец, справляется, но осунулся, плохо выглядит и недавно даже пожаловался на усталость. А Окунь, который по-прежнему оставляет себе только аппендициты, прочел по этому поводу Наумчику целую лекцию: в его возрасте, дескать, он, Окунь, даже слова «усталость» не знал.

— Конечно, нэ знал, — насмешливо сверкая глазами, объяснил Григорьян, — поскольку очэнь сэбя любит, утомляться всю жизнь избэгает!

— Ну-ну, Арутюнчик, — остановил своего помощника Рыбаш, — не надо злословить. Вы же мужчина!

— Я нэ злословлю, я критикую.

Часов в шесть вечера в больницу неожиданно пришел Львовский. У него был озабоченный вид. Даже Рыбаш, не отличавшийся особой чуткостью, подумал, что Матвей Анисимович чем-то сильно встревожен.

— Случилось что-нибудь?

— Нет, так, пошел пройтись по улицам и заглянул…

Рыбаш сочувственно подумал: «Плохо же у тебя, брат, дома, если в такой день притопал в больницу», — и, не зная, что сказать, протянул Матвею Анисимовичу свою надорванную с угла пачку «Беломора». Спасительная штука папироса! Оба покурили вместе, и Рыбашу показалось, что у Львовского на душе полегчало. Во всяком случае, тот с некоторым оживлением рассказал о военном параде на Красной площади.

— Знаете, Андрей Захарович, ненавижу все, что относится к войне. Ничего не забыл, ничего не простил. Но сегодня, когда смотрел нашу технику, восхищался.

— У вас что, пропуск был? — удивился Рыбаш.

— Какой пропуск! По телевизору.

— А говорят, по телевизору даже лучше: ничего не пропустишь, сидишь в теплой комнате, ноги не устают…

— Да! — Львовский опять помрачнел и вдруг, без всякого перехода, спросил: — Слушайте, Андрей Захарович, вы не богаты?

— Богат? Чем?

— Деньгами, конечно.

— Рублей тридцать при себе есть. Хватит?

Львовский вздохнул:

— Нет, голубчик, мне много надо. Хорошо бы тысячу, ну, на крайний случай — восемьсот.

Рыбаш смутился: у него никогда не было запасов, а со времени женитьбы он вообще все деньги отдавал Марлене, беспечно предоставляя ей самой выкручиваться из всяческих житейских забот. «Мне ничего не надо, — великодушно объяснил он вначале, — только не забывай, что старикам моим уменьшать доплату к пенсии нельзя. Как давал двести пятьдесят, так и дальше будем давать. Согласна?» — «Конечно, конечно, даже прибавить надо бы!» — поспешно ответила Марлена, и искренне огорчалась, что с прибавкой ничего не выходило: зарплату они оба получали довольно скромную, а стоимость комнаты, хоть и «божеская», как выразилась когда-то Милочка Фельзе, съедала изрядную часть их заработка. Все это Рыбаш изложил Львовскому.

— Понятно. Да я и не рассчитывал, что у вас есть. Откуда? — Львовский словно размышлял вслух. — А у кого из наших могут быть деньги?

Рыбаш выпятил губы, пожал плечами. В самом деле — у кого?.. Он вспомнил Окуня, удивлявшегося, что «такой хороший хирург, как Андрей Захарович, живет и даже вздумал жениться без всякого жирового запасца». У него-то самого наверняка отложены денежки на черный день. Только занимать у этого фрукта не больно приятно. Впрочем, Львовский с Окунем, кажется, ни по какому поводу не сталкивался.

— Егор Иванович? — вопросительно сказал Рыбаш.

— М-да, — промычал Львовский. — Это уж у Мезенцева легче попросить.

Рыбаш обрадованно подтвердил:

— А пожалуй, у Фэфэ есть. И он, по-моему, не жадный.

— Не жадный, — согласился Львовский, — только безразличный.

— Ну, знаете, если так разбираться, у кого занимаешь…

— Ох, тут-то и надо разбираться… — Матвей Анисимович встал, щелкнул своим портсигаром с лошадиной мордой, угостил папиросой Рыбаша, закурил сам и мельком спросил: — Кабинет Мезенцева не заперт? Хочу позвонить по телефону…

Он начал с Лозняковой и Задорожного. Их номер был свободен, но никто на звонок не подходил. Вешая трубку, Львовский вспомнил, что Кира вчера говорила ему, что они все втроем — папа, тетя Юля и она — уедут после парада за город, на дачу к папиным друзьям, и останутся там до третьего числа. «Я сперва не хотела ехать, а теперь очень хочу!» — объясняла она и значительно поглядывала на Матвея Анисимовича.

Так. Значит, Лознякова и Задорожный уехали. Степняк?.. Львовский позвонил Илье Васильевичу. Тот с огорчением ответил, что Надя три дня назад купила ему совершенно ненужный импортный костюм, а себе — какое-то пальто, и они сидят без копейки.

— Илья, а ты не мог бы… ну, аванс мне, что ли, дать? Или вперед за отпуск выплатить?

— Сейчас — никак нельзя, — сказал Степняк. — Понимаешь, только что этот акт ревизоров Госконтроля, и Бондаренко мечтает, как бы меня прищучить. А я с ней драку затеял… Да что у тебя стряслось?

— Беда, — коротко ответил Львовский.

— С Валентиной Кирилловной?

— Нет, другое… Ну ладно, Илья, нельзя так нельзя. Передай привет Надежде Петровне.

Глядя в окно, Львовский несколько минут молча думал о том, что — ничего не поделаешь! — придется обращаться к Мезенцеву.

Тот сразу снял трубку.

— Матвей Анисимович?.. Благодарю, что вспомнили… Как празднуете?

Львовского обдало жаром: Фэфэ принял его звонок за первомайское поздравление… После этого было еще труднее перейти к просьбе о деньгах. Все-таки, запинаясь и ненавидя самого себя, он кое-как изложил дело и даже, сгорая от стыда, добавил:

— Крайняя необходимость… жена…

После секундной паузы Мезенцев, как всегда непринужденно и учтиво, ответил:

— Матвей Анисимович, я вам откровенно скажу. Если бы не предстоящая поездка, с удовольствием выручил бы. Но, понимаете, больших накоплений у меня нет, а ехать советскому ученому за границу надо в приличном виде. Приходится заново экипироваться. Да и с собой, конечно, нужны деньги. Так что и рад бы услужить, но…

— Да, да, конечно… Не подумал… извините, — забормотал Львовский и еле выдавил: — Всего хорошего!

Он закрыл лицо руками и несколько минут сидел неподвижно, поставив локти на стол того самого Мезенцева, который только что отказал ему так спокойно и равнодушно. «Я же знал, знал…» — мысленно повторял Львовский, мучаясь пережитым унижением. Потом, немного успокоясь и уговаривая себя, что в общем Фэфэ по-своему прав, он отнял от лица руки. Что же все-таки делать? Неужели звонить Окуню?

«А ведь так легко рассуждал, что душу продал бы любому черту-дьяволу за этот телевизор, — насмехаясь над самим собой, размышлял Матвей Анисимович. — Чем Окунь хуже черта? Для Фауста сделка с Мефистофелем тоже наверняка была достаточно омерзительной…»

На столе Мезенцева, под стеклом лежал отпечатанный список телефонов райздрава и врачей больницы. «Окунь, Егор Иванович… И-1…» Львовский набрал номер.

— Ал-ло-о? — жеманно сказал женский голос.

— Можно Егора Ивановича?

— Кто спрашивает?

«Ого, как поставлено!» — подумал Львовский и назвался. Слышно было, как жеманный женский голос повторяет: «Сказали — Львовский! Ну да, Львовский…» — и вслед за тем в трубке зазвучал жирный басок Окуня:

— Матвей Анисимович?! Чему обязан?

Львовский, мысленно твердя себе: «Держись, Фауст!», ровным голосом сказал:

— Я позволил себе побеспокоить вас, Егор Иванович, в силу исключительных обстоятельств… Не можете ли вы срочно выручить меня деньгами?

— Деньгами? — изумленно переспросил Окунь.

— Именно деньгами, — Львовский стиснул трубку, — и даже немалыми. Я, конечно, дам вам расписку, если хотите — нотариальную… Словом, мне необходимо послезавтра утром иметь тысячу рублей.

— Тысячу? — Окунь явно раздумывал.

— Да.

— Гм… А… надолго?

Стараясь не изменить деловито-бесстрастному тону, Львовский сказал:

— На полтора месяца. До пятнадцатого июня.

Он не рассчитывал заранее, за какой срок сумеет отдать деньги, но сейчас мгновенно прикинул: «Буду дежурить за всех, кто пожелает. За полтора месяца наберу».

Окунь, однако, успел принять решение:

— Матвей Анисимович, дорогуша, на полтора месяца — никак! Верьте совести — никак!

— А на сколько? — Львовский еще крепче сжал трубку.

— Да не устроит вас, голубчик, не устроит… Жена должна не позднее пятого ехать за дачу платить… Знаете этих проклятых частников? — в баске Окуня зазвенело благородное негодование. — Требуют при найме минимум половину. А ведь у нас детишки, без дачи нельзя… До пятого мог бы, а больше — никак. Устраивает?

— Нет, не устраивает, — еле владея собой, ответил Львовский. — Извините. До свидания.

Итак, продажа души не состоялась. Очевидно, надо ждать возвращения Лозняковой. Третьего она выйдет на работу в девять утра. Сразу же попросить и, если у нее есть, звонить Расторгуеву: «Дежурю, смогу привезти только завтра…» Это ничего, один день — ничего. Еще один день!

Ну а если у Лозняковой нет, тогда что? Как тогда? Отвезти тысячу двести и сказать, что остальные — через неделю?

Львовский грохнул кулаком по столу. Задребезжала металлическая крышка на чернильнице. Профессорская чернильница! А он, конечно, ни разу не пользовался ею. Он пишет только вечными ручками, у него паркер с золотым пером, две китайские — черная и серая; да и кто нынче употребляет эти вставочки с перышком? Даже у первоклассников «самописки». Но по учрежденческой смете положены чернильные приборы, тяжелые, неудобные, дорогие. И летят на них государственные денежки…

Деньги, деньги! Где взять эту окаянную тысячу?!

Львовский вышел из кабинета Мезенцева, и, мечтая не попадаться никому на глаза, тихо пошел к выходу. У лифта он налетел на Рыбаша.

— Ну, дозвонились? — спросил тот.

— Дозвонился.

Вид у Львовского был не только озабоченный, а просто скверный.

— Я уж хотел для вас у тестя взять, — сказал Рыбаш, — да ни его, ни тещи нет в Москве. В Крыму, — они всегда весной в Крым ездят… Такая незадача.

— Да, — сказал Львовский и слабо улыбнулся. — А вы, оказывается, хороший товарищ.

Он пожал ошеломленному Рыбашу руку и зашагал к лестнице.

Третьего утром он пришел в больницу минут за пятнадцать до срока и, раздевшись, стал поджидать Юлию Даниловну. В окошке справочного бюро уже мелькала бело-розовая Раечка: ее рабочий день начинался в восемь, чтобы родственники больных могли наводить справки с самого раннего утра. В вестибюле было пустынно и прохладно. На желтых и красных плитках пола, отмытых до неправдоподобного блеска, лежали солнечные квадраты. Солнце косыми потоками лилось сквозь высокие окна, к в этих дрожащих золотых потоках рябили, как живые, еле видимые пылинки.

Львовский, не спуская глаз с входной двери, увидел, как Наумчик в одном костюме, с перекинутым через руку плащом, едва появившись в вестибюле, двинулся к окошку Раечки. «Неглупый парень. Что он в ней нашел?» — подумал Матвей Анисимович.

Рая со злым, надутым лицом глядела на Гонтаря.

— В-все еще с-сердитесь, Раечка? — спросил тот. — Ч-честное с-слово, зря. Я н-не умею ходить в гости к чужим людям, и я плохо т-танцую. Н-не з-зная ваших д-друзей…

— Узнали бы! — резко сказала Рая.

Она добавила что-то еще, но Львовский не расслышал — в дверях появилась Лознякова. Он кинулся ей навстречу:

— Юлия Даниловна, у вас есть тысяча рублей?

— Какая тысяча? — изумленно спросила она. — Во-первых, здравствуйте.

— Здравствуйте, здравствуйте! — Львовский не мог сдержать нетерпения. — Юлия Даниловна, все объясню потом. Есть тысяча рублей?

— Нету, — грустно сказала Лознякова. — Если бы три дня назад… Сергей купил у приятеля моторку и вчера отдал все деньги. Он с ума сходит от моторных лодок!

— Так… — Львовский не побледнел, а как-то посерел сразу. — Ну, значит, нет.

— Очень нужно?! — Лознякова испытующе взглянула на Матвея Анисимовича. — Какой-нибудь заграничный препарат для Валентины Кирилловны? Скажите — какой, я, может быть, достану…

— Нет, нет, совсем другое, — он помотал головой. — Ладно, Юлечка Даниловна, перестаньте об этом думать. Я как-нибудь устроюсь.

Лознякова встревоженно смотрела на него.

— Мне не хотелось бы допытываться, но, если это очень важно, Сергей продаст лодку. Наверно, дней за пять найдется охотник…

Львовский решительно сказал:

— И думать не смейте! Еще лодку из-за меня продавать! — Он взглянул на часы. — Пора наверх…

Они вместе подошли к лифту. Лознякова вдруг нежно и радостно улыбнулась:

— Матвей Анисимович, а ведь вы Кирюшку просто подменили!

— Не я, не я, — Львовский силился ответить улыбкой. — Лучше скажите, сирень еще стоит?

— Ох, — засмеялась Лознякова, — стоит! И та-ак пахнет… В общем, видите, на каждого из нас находятся свои борзые щенки.

— Какие борзые? — не сообразил Львовский.

— Ну, помните: не деньгами, так борзыми щенками.

Матвей Анисимович внутренне содрогнулся:

— Да, вы правы. На каждого.

2

Крутых, сдававший Львовскому суточное дежурство, как всегда докладывал скупо. Напоследок сказал:

— В девятой палате подкидыш.

— Что значит — подкидыш?

— Больная Фомичева. Привезли с острым аппендицитом. Оперировал Окунь с дежурным стажером. Положил к нам.

— Почему к нам?

— Сказал — у него в отделении мест нет.

— А почему оперировал не с вами?

— Я в приемном отделении вправлял вывих. Привели на десять минут раньше.

— Как это — привели?

— Ну, пьяный. Вывих локтя. Его привели соседи. Мы сделали рентген, я вправил и послал домой.

— Одного?

— Нет, его ждали. С этим пьяным все в порядке. А у Фомичевой плохое самочувствие.

— Боли?

— Слабость. Рвота. Головокружение.

— Когда делали операцию?

— Вчера. В двадцать два пятнадцать.

— Егор Иванович приходил к ней?

— Нет, не приходил.

Львовский отвел глаза. Обычные фокусы Окуня! Уж если сделает ночью сам операцию, обязательно подложит в первое отделение. Так спокойнее: случись осложнение — отвечать будет первая хирургия.

— Ладно, я сейчас посмотрю ее. Фомичева? Девятая палата?

— Да. Мне остаться?

— Зачем же? Ступайте отдыхать.

Отпустив Крутых, Львовский сел за стол, раскрыл журнал операций и, не читая сделанных за два праздничных дня записей, тупо уставился в чистую страницу. Мезенцев, конечно, сегодня не приедет. Рыбаш, наверное, уже в палатах, у тех, кого сам оперировал. У него никогда не хватает терпения дождаться обхода — непременно забежит спросить: «Как спали?.. Плохо?.. Ну-ка, что скажут соседи: небось так храпел, что стены дрожали?.. Нет, не храпел? Ну ладно, дадим сегодня таблеточку — на всю больницу захрапите!» А во время обхода снова остановится у койки, и даже присядет: «Сестра, почему товарищ плохо спал?.. Боли? Что же вы сделали?.. Так, ясно. Правильно». И опять к больному: «Ну, дружище, она не виновата. Хотел ей выговор влепить — не за что. Или все-таки есть за что?» Больные очень ценят и грубоватую шутливость Рыбаша и его разговоры, хотя вопросы он задает быстро, словно мимоходом, в выражениях не стесняется, может и съязвить ненароком. А Мезенцеву отвечали коротко, осторожно, хотя тот был неизменно вежлив и внимателен. Стеснялись? Чувствовали спрятанное за корректной вежливостью равнодушие? Скорее последнее.

Но что же он сам-то сидит, думает о всякой ерунде, когда пора начинать обход? Не забыть бы об этой Фомичевой из девятой палаты. Слабость, рвота — еще не страшно: организм бунтует против хирургического вмешательства. А почему головокружение?

«Ну, вставай же, вставай, старик, пора начинать дежурство…» Однако он продолжает сидеть за столом, все так же бессмысленно глядя на пустую страницу журнала. Что-то надо было сделать, прежде чем идти в палаты… Что-то очень неприятное… Да! Позвонить Расторгуеву.

Львовский медленно достает из внутреннего кармана листочек с кокетливыми буквами: «Кузьма Филиппович Расторгуев», медленно снимает телефонную трубку, медленно, через силу, набирает номер.

Жизнерадостный тенорок откликается мгновенно:

— Расторгуев на проводе.

— Добрый день, Кузьма Филиппович, — с усилием произносит Львовский. — Это говорит…

— Как же, как же, с добрым утречком, доктор! — перебивает тенорок. — Первомайский приветик! Работает наша штучка?

— Работает, спасибо, — еле ворочая языком, отвечает Матвей Анисимович. — Только зачем же вы такие сюрпризы устраиваете? Я ведь, кажется, не давал вам повода…

Расторгуев сыплет скороговоркой:

— Помилуйте, товарищ доктор, для хорошего человека мы всегда с огромным удовольствием… Сам выбирал, сам доставил, сам установил, никакого чужого глаза, не извольте беспокоиться…

Львовского кидает в пот и от того тона, которым говорит Расторгуев, и от смысла сказанного. А самое худшее впереди.

— Простить себе не могу, что тогда… в вестибюле… сказал про телевизор! — нечаянно вырывается у Матвея Анисимовича.

Кажется, Расторгуев не только озадачен, но даже оскорблен:

— Отчего же это простить не можете? Разве мы поганые какие-нибудь? Мы вам, доктор, за мамашу премного благодарны, и, конечно, к празднику — самое милое дело… Хотел, можно сказать, как лучше…

Спохватившись, что со своей точки зрения Расторгуев действительно сделал ему одолжение и что он просто не в состоянии понять, почему терзается Львовский, Матвей Анисимович быстро говорит:

— Вашу любезность я очень ценю… Но, понимаете, так глупо вышло… я сейчас не при деньгах.

— Господи! — радуется Расторгуев. — Да разве я за деньги…

— Нет, нет, — в голосе Львовского появляется металл, — не может быть и речи… Сколько я вам всего должен — за телевизор, за установку, за доставку?

— По казенной цене, по казенной цене! — торжественно отвечает Расторгуев. — Ни копеечки больше…

Только тут Львовского осеняет, что за такие одолжения Расторгуев, очевидно, привык получать солидную мзду.

— Сколько я вам должен? — сухо повторяет он.

Расторгуев неохотно перечисляет:

— «Рекорд», сами знаете, тысяча семьсот пятьдесят да антенна шестьдесят — вот так.

— А доставка? А установка?

— За установку, увольте, денег не возьму, — решительно говорит Расторгуев. — А доставил на попутной машине, прямо из универмага. Так что тысяча восемьсот десять рублей — и точка.

— Кузьма Филиппович, — смущенно начинает Львовский, — я, поверьте, очень тронут вашим… бескорыстием. Беда, однако, в том, что сегодня у меня есть только тысяча двести рублей…

— О чем разговор?! — восклицает Расторгуев. — Это последнее дело. Когда сможете, тогда и рассчитаетесь. Над нами, как говорится, не каплет.

— Нет, — возражает Львовский, — давайте уж условимся. Сегодня у меня суточное дежурство. Завтра с утра я завезу вам эти тысячу двести, а остальные… ну, в течение двух недель? Согласны?

— Мы на все согласные! — весело говорит Расторгуев. — Хоть две недели, хоть два месяца, хоть два года!

Львовский обескуражен. В голосе маленького человечка, которого он так отчетливо представляет себе сейчас, немного самодовольное, но явно искреннее расположение.

— Ну что вы, что вы… — смущенно говорит Матвей Анисимович. — Скажите только, куда завезти деньги? Где вы работаете?

Расторгуев отвечает поспешно:

— Вот уж извините, доктор, но я вам домашний адресок дам. Без чужих глаз нам спокойнее.

Матвея Анисимовича опять начинает мутить. В какую грязь он залез, в какую грязь! Но, сказав «а», надо говорить «б». И он отвечает почти развязно:

— Тем лучше, тем лучше… Заодно вашу матушку посмотрю. Как она себя чувствует?

— Вашими молитвами вполне нормально, очень даже хорошее самочувствие! — убежденно восклицает Расторгуев. — Тут, знаете, участковая врачиха приходила, очень замечательно про вас отозвалась… Первосортный, сказала, шовчик, чисто профессорский!

— Ну-ну, — перебивает Львовский, — давайте адрес.

Он записывает на том же листке, где танцуют кокетливые буковки Расторгуева, улицу, номер дома, номер квартиры и, повторив, что завтра непременно заедет, вешает наконец трубку.

Фу, какая тяжесть на душе! Если бы все-таки достать сегодня эти несчастные нехватающие шестьсот — семьсот рублей! И еще не хочет брать за установку! Где же он работает, этот Кузьма Филиппович? Ясно — в торговой сети. «Попутная машина из универмага»! «Без чужих глаз нам спокойнее»!.. «Нам»! Впервые в жизни ко Львовскому обращено такое «нам». Никогда не надо было ему думать о «чужих глазах», никогда ничьи глаза не пугали его… Как мерзко! Как отвратительно!

Дверь в ординаторскую стремительно распахивается. Испуганная молоденькая сестричка кричит с порога:

— Матвей Анисимович, идите скорее! В девятой палате… Фомичевой… очень плохо!

С этой минуты и до конца операционного дня у Львовского не остается ни мгновения на мысли о себе, о Расторгуеве, о телевизоре, о чем-нибудь вообще, кроме жизни женщины, которую он увидел уже обескровленной и без сознания.

В два часа дня, когда он вместе с Рыбашом выходит из операционной, оба выглядят так, будто это их, а не Фомичеву, только что сняли с операционного стола. Молча, усталыми движениями они скидывают перчатки, маски, халаты. Молча закуривают: Рыбаш — как всегда, из надорванной с уголка пачки, Львовский — из потускневшего портсигара с лошадиной мордой. Оба опускаются на выкрашенные белой эмалевой краской табуреты.

— Могли потерять, — говорит Львовский.

— Все-таки отстояли! — откликается Рыбаш.

Тихо звякают цапки, кохеры, пеаны, которые пересчитывает операционная сестра.

Два студента-стажера, помогавшие при операции, копируя движения хирургов, тоже снимают стерильные доспехи и тоже присаживаются на табуретки. Рыбаш протягивает им свою измятую пачку «Беломора».

— Курите?

Он вытряхивает из надорванного уголка каждому по папиросе, и Львовский щелкает для них своей многоцветной, как слоеный мармелад, фронтовой зажигалкой. Эти две папиросы, предложенные Рыбашом, этот мигающий огонек зажигалки Львовского означают: «Молодцы ребята, хорошо поработали!». Студентам хочется улыбнуться во весь рот, но, полагая, что это неприлично, они деловито и сосредоточенно дымят.

Тишина.

Первый не выдерживает Рыбаш.

— Вот, молодые люди, — лекторским тоном говорит он, обращаясь к студентам, — сегодня вы имели возможность наблюдать, к чему приводит легкомысленная забывчивость хирурга! Тот, кто делал этой женщине аппендоэктомию, не соизволил произвести ревизию малого таза. В результате — упущенная внематочная беременность, разрыв фаллопиевой трубы, внутрибрюшное кровотечение и вообще все, что вы видели…

Распаляясь, Рыбаш от бесстрастного лекторского тона переходит к тону прокурорскому.

— Но скорая доставила ее с диагнозом «острый аппендицит», — робко вставляет один из студентов.

— Мало ли с каким диагнозом привозят! Скорую вызвали потому, что у Фомичевой были сильнейшие боли. Она, может быть, и дома теряла сознание, — почти кричит Рыбаш. — Врач скорой видит одно: острый живот, надо немедленно в больницу. Он же внутрь не лазил, так?

— Так, — кивают студенты.

— А у операционного стола надо не только орудовать руками, но и мозгами шевелить. Женщина молодая, жалуется на боли в животе, — значит, думай о гинекологии! Если уж полез в брюхо, смотри в оба! Все проверь! А тут, видите ли, хирург сделал красивенький косметический разрез, выволок аппендикс, чик-чик — и готово!

Он размахивает руками, показывая, как сделал «чик-чик» хирург. Перед стажерами неэтично называть фамилию врача, допустившего ошибку, хотя через пять минут они ее все равно узнают по списку дежурных. Он презрительно раздувает ноздри. Он уже вскочил с табурета, этот неугомонный Рыбаш.

Студенты тоже встают.

— Тише, товарищи! — глухо говорит Львовский. — Ошибка действительно безобразная, но криком не поможешь. Все, что было возможно, мы сделали. Согласны. Андрей Захарович?

— Мы-то сделали! — кричит Рыбаш. — Но если бы вчера этот олух…

— Андрей Захарович!

— Вы же понимаете, если бы вчера произвели ревизию, Фомичева могла бы рожать!

Именно в эту минуту входит Степняк. Он был в операционной, когда Львовский начинал операцию. Потом его вызвали. Через полчаса он прибежал снова. Операция продолжалась. Фомичевой переливали кровь. Он стоял, сжав кулаки в карманах, с лицом, как у всех хирургов, закрытым наполовину марлевой маской. Он сам видел страшные разрушения, которые были вызваны двенадцатичасовым опозданием… Если бы вчера… Если бы…

Его снова вызвали, и ему удалось вернуться только через час. Операция все продолжалась. Львовский, Рыбаш, врач-анестезиолог, операционная сестра, два студента-стажера работали с предельной быстротой, со всей мыслимой согласованностью, с ловкостью виртуозов. Бестеневая лампа, соперничая с заливавшим операционную солнцем, светила во всю мощь. Инструменты в руках хирургов казались живыми. Но операция все длилась и длилась. Степняка опять поманили сквозь стеклянную дверь. Он вышел, проклиная свои многочисленные обязанности, хотя понимал, что его присутствие ничем не может помочь ни Фомичевой, ни хирургам. Теперь он входит в четвертый раз.

Хирурги курят.

— Ну?! — спрашивает Степняк.

Львовский опережает Рыбаша. Он отвечает коротко, строго. Один из студентов поднимается, уступая Степняку табуретку. Тот отрицательно качает головой и говорит негромко:

— Муж ее звонил, сейчас приедет… Я объяснил, что оказалось необходимым делать вторую операцию, очень срочную. Без согласия больной… А он мне: «Какое там согласие, была бы только жива!»

— Будет! — решительно объявляет Рыбаш. — Жива будет. А вот рожать — нет. Если бы вчера…

— Понятно… Матвей Анисимович, ты поговоришь с мужем?

Львовский задумчиво открывает и закрывает свой портсигар: щелк-щелк, щелк-щелк…

— Трудновато, Илья Васильевич.

Рыбаш неожиданно предлагает:

— А вы Окуня вызовите. Его рукоделье — пусть и объясняется.

Стажеры скромно опускают глаза, Львовский особенно громко щелкает портсигаром. Степняк холодно спрашивает:

— Жаждете крови?

— Кровь уже была, — огрызается Рыбаш, — хочу простой справедливости.

Степняк ответить не успевает. В дверь предоперационной просовывает голову дежурная сестра:

— Илья Васильевич, вас просят спуститься вниз. К вам пришли.

У дверей кабинета его поджидает светловолосый гигант на вид лет двадцати пяти, не больше. Он очень высок ростом, выше Степняка, плечи развернутые, лицо то ли загорелое, то ли обветренное, как у всех, кто много бывает на воздухе. Ворот клетчатой рубашки расстегнут, — видимо, узковат.

— Вы главный врач?

— Я. А вы?..

— Моя фамилия Фомичев.

Ого, вот он какой, этот муж, крикнувший в телефонную трубку: «Была бы жива!» Только теперь Степняк соображает, что во время операции даже не поинтересовался возрастом женщины, не взглянул на ее лицо. А она, вероятно, еще моложе. Может быть, вообще они вот-вот поженились? И у этого здоровущего парня не будет детей?! Надо же случиться такой беде!

Илья Васильевич не понимает бездетных браков. Он был бы счастлив, нарожай ему Надя полдюжины ребят. Он никогда не упустит случая сказать что-нибудь шутливое, ласковое детишкам, приходящим в больницу навестить отца или мать. Он прощает многие грехи Анне Витальевне Седловец за то, что у нее трое детей и пятеро внуков. Машенька Гурьева, которую в годы войны он искренне уважал за молчаливую стойкость и первоклассную работу, неизмеримо выросла в его глазах, когда он узнал, что у нее теперь четверо ребят. Ольга Викторовна Круглова в ночь их не слишком приятной первой встречи в хирургическом отделении купила его сердце рассказом о сыне. Он хорошо отзывался о Нинель Журбалиевой за то, что она совмещает работу в больнице с работой над диссертацией. Но она стала ему вдвое симпатичнее, когда восьмого марта он увидел в вестибюле ее круглолицего, с глазами-щелочками сынишку, явившегося с веточкой мимозы поздравлять дежурившую маму с женским праздником. Да он и собственную тещу-то, Варвару Семеновну, пожалуй, больше всего ценит за то, что она целую жизнь отдала рождающимся человечкам. Словом, Степняк чадолюбив в подлинном смысле этого понятия. И вот именно ему предстоит сейчас сказать молодому, пышущему здоровьем парню: «У вашей жены никогда не будет детей!»

— Проходите, товарищ Фомичев, — говорит Илья Васильевич, пропуская вперед своего посетителя.

Пугаясь этой предупредительности, тот неловко топчется у двери и, наконец решившись, входит.

Степняк усаживает Фомичева, садится сам, мысленно подбирая первые слова, которыми он начнет разговор. Но слов нет, и, как все курильщики, он хватается за спасительные папиросы. Раскрыв коробку «Казбека», он протягивает ее Фомичеву:

— Пожалуйста…

— Не курю, спасибо, — отказывается Фомичев. — Жена не позволяет: детишки, знаете…

— У вас есть дети? — живо интересуется Степняк.

— А как же! Сыновья, — отвечает Фомичев и, чуть смутившись, добавляет: — Двойняшки.

— Вот и хорошо! — с облегчением говорит Илья Васильевич; теперь то, что надо сообщить, кажется ему не столь ужасным.

— Маленькие еще, — тоскливо поясняет Фомичев и вдруг, набравшись духу, требовательно спрашивает: — Да уж не томите, доктор, говорите правду… безнадежна?!

— Что вы! Что вы!

— А я, как вы сказали — вторая операция, к тому же и срочная, так чуть не сомлел. Все, думаю, конец… — капельки пота выступают над обветренными губами Фомичева. — Да вы не обманываете? То есть в смысле — утешаете?

Он робко смотрит на Степняка.

— Разве так утешают! — Степняку все больше нравится этот парень со светлыми доверчивыми глазами; он, неожиданно для самого себя, задает вопрос: — Сколько вам лет?

— Тридцать первый пошел.

— Никогда бы не сказал. А жене?

— Веруне-то? Двадцать семь будет.

— И давно женаты?

— Да-авно! Сыновьям нашим нынче осенью в школу идти, им в августе семь лет сравняется.

Фомичев отвечает охотно, даже не задумываясь, зачем главному врачу знать, сколько им с Веруней лет и давно ли они женаты.

А Степняк осторожно подбирается к тому, что раньше или позже надо сказать:

— Значит, решили — отдадим сыновей в школу, и можно опять обзаводиться маленьким?

— Почему маленьким? — удивляется Фомичев.

— Ну как же… Вторая-то операция из-за чего?

Мигая светлыми ресницами, Фомичев простодушно смотрит на Степняка.

— Не знаю, товарищ доктор, вы же не объяснили…

От этого простодушия у Степняка начинает щемить сердце.

— Ох, беда мне с такими несведущими! — грубовато бросает он. — Что такое внематочная беременность, знаете?

Видно, как под загорелой кожей на лице Фомичева проступает бледность. Он боязливо, почти шепотом отвечает:

— Слышал маленько. Веруня говорила — у них в деревне одна женщина кровью истекла. Не распознали вовремя, думали, просто животом мается… — Он вдруг с ужасом смотрит на Степняка: — Так это что ж, у Веруньки…

Он не решается докончить.

— Ну, здесь не деревня, — быстро говорит Степняк, — и кровью истечь не дали. Но тоже не сразу распознали. Скорая-то привезла с диагнозом «аппендицит».

Илья Васильевич начинает объяснять помертвевшему от страха Фомичеву, что вчера его жене срочно удалили аппендикс. А сегодня утром поднялась рвота, потом обморок, и по этим и по разным другим признакам поняли — внематочная. Сразу взяли на стол…

— Так вчера-то, когда этот… отросток резали, разве нельзя было заметить? — недоуменно перебивает Фомичев. — Ведь там все рядышком, в животе-то…

— При аппендиците один разрез, а при внематочной другой, — отвечает Степняк.

— Вот оно что! — с прежним простодушием говорит Фомичев. — Какое хитрое дело, оказывается…

Степняк закуривает. Парень, конечно, ничего не понимает в хирургии и в анатомии, но Окунь-то обязан был произвести ревизию малого таза. И если бы он выполнил эту свою простейшую обязанность, не случилось бы того непоправимого, о чем Степняк все еще не решается сказать этому доверчивому, наивному, чуть неуклюжему здоровяку.

А у здоровяка вдруг начинают вздрагивать плечи, и он принимается тереть глаза своими тяжелыми кулачищами. Степняк потрясен: этот огромный детина, этот гигант плачет?

— Ну-ну, — неуверенно говорит Илья Васильевич, — что же вы так?.. Все-таки двое сыновей у вас есть.

— Веруню-то… Веру-то мою как искромсали! Сколько натерпелась за одни сутки! Такую муку приняла!

Забыв о Степняке, он всхлипывает, как несправедливо наказанный ребенок. И странное дело — Степняк, тот самый Степняк, которого под горячую руку Надя называет солдафоном, почти с нежностью смотрит на всхлипывающего Фомичева.

Нет, он не желает спасать честь мундира. Пусть этим занимается Таисия Павловна. А он будет говорить правду. И Степняк резко, скупыми словами рассказывает, как было дело.

Но Фомичев в своей наивности понимает не многое.

— Так ведь и мы с Веруней ничегошеньки не знали… Она как родила двойняшек, так больше ни разу тяжелая и не была. Вы, может, думаете, мы эти… аборты допускали?

— Значит, абортов не было?

— Ни-ни! — мотает головой Фомичев. — По чистой совести говорю, верьте слову. А тут что получилось? На праздники к теще поехали всем семейством, под Звенигород. Ну конечно, поели, попили, как полагается, а к вечеру Веруню замутило. И в животе болит. Я мальчишек у тещи оставил, а сам Веруньку на руки — и на станцию. Ну вы же видели, она, как девочка, легонькая, мигом донес. Только в поезде ей еще хуже стало. Еле до Москвы добрались. Я ее в вокзальный медпункт. Вызвали оттуда скорую помощь — и прямо сюда. А в медпункте тоже сказали: «аппендицит!».

— Н-да… — говорит Степняк; у него нет больше сил растолковывать этому человеку, в чем виновата больница.

Нет, не больница, а Окунь. Послезавтра, на врачебной конференции, Степняк заставит его признать свою вину. От этого Егор Иванович не уйдет. Но толку-то, толку? Признает Окунь или не признает свою ошибку, а Фомичева рожать не может.

Степняк резко поднимается.

— Я не сказал вам еще вот что, — жестко, отчетливо произносит он. — После внематочной… после такой операции, которую перенесла ваша жена, детей у нее больше не будет.

— Детей? — переспрашивает Фомичев. — Да у нас же, я вам говорил, двое. При нашей специальности и двое-то нелегкая штука. Мы же строители: Вера — крановщица, я — монтажник.

— Скитаетесь?

— Да вот вроде осели. Москва так строится, что нас с Веруней три стройуправления друг у дружки отбивают. Даже вон комнату дали к Новому году… — он замолкает и долго о чем-то думает, потом с беспокойством спрашивает: — Неужто ей в двадцать семь на инвалидность переходить?! Не вытерпит она этого, работящая очень.

Степняк с любопытством вглядывается в лицо Фомичева. Что у человека на уме — тревога за здоровье жены или расчетливость? Или в самом деле эта Веруня такая, как он сказал, работящая?

— Зачем же на инвалидность? говорит Степняк. — Швы зарубцуются, потом еще отдохнет и может снова приниматься за дело.

— Сможет? — радостно повторяет Фомичев и доверчиво объясняет: — Я вам скажу, в чем загвоздка. Мы с Веруней в одной бригаде и целый год бились за звание. И притом она зачинщица, учтите. Как же ей теперь обидно: столько сил положено, столько старалась — и нате, пожалуйста, звание присвоили, а она вроде ни при чем.

— Какое звание? — не понимает Степняк.

— Как это какое? — удивляется Фомичев. — Звание бригады коммунистического труда. Как раз к майским праздникам определилось.

— А бригадир кто? — не зная, что сказать, спрашивает Степняк.

— Да Веруня же! дивясь непонятливости этого седого, красивого и, видать, серьезного человека, говорит Фомичев. — Она и есть бригадир.

Несколько минут оба молчат. Степняку почему-то вспомнился Магнитогорск дней его юности. Нет, не потому, что здоровяк Фомичев внешне похож на тех пареньков в ватниках, которые в тридцатые годы стекались со всех концов СССР на стройку прославленной Магнитки. Внешне он как раз совсем не похож. На нем не юнгштурмовка, а модная светлая куртка с «молниями», узкие, тоже модные, брюки. У него выгоревшие на солнце, зачесанные назад, длинные волосы. По внешнему виду Фомичева и не скажешь, кто он — рабочий, студент или мастер спорта. Но то, как говорит о своей жене-бригадире этот парень, напоминает Степняку его молодость, и он широко улыбается Фомичеву:

— Будет, будет ваша Веруня опять бригадиром! Да еще каким знатным! Не сомневайтесь!

3

Четвертого утром, к большому удовольствию Раечки, в вестибюле опять разыгрывается спектакль. И этот спектакль, по ее мнению, много интереснее, чем предпраздничная история с сиренью.

Правда, и действующие лица другие.

Первым, минут за десять до начала смены, появляется Егор Иванович. Солидно улыбаясь и мелко перебирая своими короткими ножками, он не спеша проходит к раздевалке врачей. Гардеробщица принимает щеголеватое пальто Егора Ивановича и заботливо вешает его на плечики. Плечики Окунь принес из дому через день после того, как стал заведующим второй хирургией. Облачась в халат, Егор Иванович подходит к зеркалу и все так же солидно, не спеша, поправляет пробор в белесых реденьких волосах. Потом он приближает лицо к самому стеклу, чтобы рассмотреть крохотный порез от бритвы. Но пореза уже не видно, и Егор Иванович удовлетворенно улыбается собственному отражению. Он в отличном настроении: вчерашний, свободный после суточного дежурства день он посвятил любимейшему занятию — шатался по комиссионным магазинам. Покупает он в этих магазинах не часто. Но потолкаться среди покупателей, посмотреть на чужие вещи, от которых люди избавляются по разным причинам, послушать, как товароведы оценивают какой-нибудь мудреный дорожный несессер, хрупкий и не очень удобный кофейный сервиз или палку с причудливым набалдашником, доставляет Егору Ивановичу истинное наслаждение. Придя домой, он со вкусом, подробно излагает свои впечатления худой, морщинистой жене и назидательно объясняет, как неразумно поступают люди, приобретая всякую ерунду, вместо того чтобы откладывать деньги на черный день. Жена слушает молча, соображая, под каким предлогом ей лучше всего выпросить у мужа сотни две или три, чтобы купить эту самую ерунду. В отличие от Егора Ивановича, она любит покупать и считает, что копить деньги опасно: вдруг опять будет денежная реформа, как тринадцать лет назад? А вещь — всегда вещь.

Егор Иванович отходит от зеркала, и тут его перехватывает Рыбаш.

Он только что пришел вместе с Марленой, небрежно сунул гардеробщице свой плащ и, на ходу напяливая халат, устремляется наперерез Егору Ивановичу.

— Как вы могли даже не позвонить насчет Фомичевой?

— Насчет какой Фомичевой? — искренне удивляется Окунь.

Ох, если бы голубенькие глазки Егора Ивановича не выражали в этот миг детской безгрешности! Если бы в его памяти, затуманенной видениями вчерашней прогулки по магазинам, мелькнула хоть одна-единственная мыслишка о худенькой женщине с искусанными в кровь губами, которую он оперировал в праздничное дежурство! Но у Егора Ивановича самодовольный, спокойный вид и полная уверенность в благополучии всего окружающего. И Рыбаш взрывается.

Не помня себя от возмущения, он выкладывает разом все, что у него накипело. Он хватает Окуня за лацканы его подкрахмаленного начальственного халата и кричит на весь вестибюль о трусости, с какой Егор Иванович подбрасывает своих больных в первую хирургию, о самонадеянности, с какой Егор Иванович делает свои неизменные «косметические разрезики», хотя даже практикантам ясно, что при остром животе у молодых женщин нужно помнить о гинекологии, о каменном равнодушии Окуня к больным, о том, что он просто опасен в хирургии.

— Да, да, опасен! — повторяет Рыбаш и отпускает наконец лацканы Егора Ивановича.

— Это вы опасны! Вы буйный сумасшедший! — визгливо вскрикивает Окунь.

Вид у него самый плачевный: отвороты халата висят, как тряпки, побагровевшее лицо дрожит, галстук съехал к левому уху.

Раечка, высунувшись из своего окошка, с азартом футбольного болельщика следит за происходящим. Кажется, она сейчас выпрыгнет из своего фанерного теремка. Больше всего ей нравится, что перепуганная насмерть гордячка Ступина не в силах угомонить этого бешеного Рыбаша.

А Рыбаш от визгливого выкрика Егора Ивановича неожиданно успокаивается.

— Я — буйный сумасшедший? Я — опасен? — почти весело переспрашивает он. — Отлично! Бегите к Бондаренко и сообщите ей об этом… Только узнайте предварительно, жива ли еще Фомичева, которую вы сделали инвалидом.

Повернувшись на каблуках, Рыбаш подхватывает под руку Марлену и, как ни в чем не бывало, направляется к лифту. А Егор Иванович, внезапно обессилев, тяжело опускается на деревянную скамейку. Теперь он смутно соображает, что Фомичева, должно быть, та самая женщина, которую второго, поздно вечером привезла скорая помощь и которую после операции он положил в первое отделение. Как ни разъярен Окунь, но где-то в глубине души его начинает грызть тоскливый червячок сомнения. Почему Рыбаш сказал: «Сначала узнайте, жива ли Фомичева»? Простой аппендицит, — с чего бы ей помирать?.. Потом всплывает другая фраза: «…которую вы сделали инвалидом…» Инвалидом? Как это он мог сделать ее инвалидом? Допустим наихудшее — перитонит. Откуда же все-таки инвалидность?.. Ох, да, он еще говорил что-то о гинекологии…

Окунь воровато оглядывается по сторонам. Так и есть — на него с любопытством глазеет эта девчонка из справочного. Прошла со своей кошелкой Седловец и бросила удивленный взгляд в сторону скамьи, на которой он сидит. Перешептываясь, пробежали две сестрички из первой хирургии. И в довершение всего в вестибюле появляется Степняк.

Торопливо поправляя галстук и застегивая халат до самого горла, Егор Иванович пытается проскользнуть к лифту, но голос Степняка останавливает его:

— Подождите!

Ого! Не «здравствуйте», не «Егор Иванович», просто «подождите». Окунь приостанавливается и, вспомнив, что самый верный способ защиты — нападение, решительно поворачивается к главному врачу.

— Вас и дожидаюсь, Илья Васильевич! — с плохо разыгранной оскорбленностью начинает он. — Только что гражданин Рыбаш позволил себе хулиганский выпад… даже нападение…

У Степняка колючие, прищуренные глаза. Левой ладонью он ожесточенно трет свой хорошо выбритый подбородок.

— О выпадах потом. Пройдемте в мой кабинет…

— Но я должен принимать смену…

— Я позвоню, что задержал вас.

Через десять минут Егор Иванович трусливой рысцой выбегает из кабинета главного врача. Только бы застать Львовского! Завтра, на врачебной конференции, от Львовского будет зависеть очень многое. Все-таки первый заместитель Мезенцева именно Львовский. И операцию делал Львовский (будь они прокляты, эти бабы, с их внематочными и прочими беременностями!), а Рыбаш только ассистировал… Ах, какая неудача, какая неудача! Надо же, чтоб именно ему, Окуню, эта бабенка подложила такую свинью! Степняк рвет и мечет. Рожать, видите ли, не сможет! Жива осталась — и пусть радуется. Это тебе не смерть на операционном столе… Надо непременно уговорить Фэфэ, чтоб он пришел завтра на разбор этой истории, то есть на врачебную конференцию. Фэфэ не подвержен разным там сантиментам — рожать не рожать, подумаешь!

В своем кабинете Окунь по внутреннему телефону вызывает Львовского. На этот раз ему везет, трубку снимает именно Матвей Анисимович.

— Привет, дорогуша, — сладким тоном начинает Окунь. — Хочу вас поблагодарить за, так сказать, выручку в бою… Что? Не понял?.. Да, да, увы, и на старуху бывает проруха. Недоглядел, каюсь… Что? Как вы говорите?..

Лицо Егора Ивановича опять угрожающе багровеет. То, что отвечает ему Львовский, разве только по форме отличается от сказанного там, внизу, Рыбашом. Даже Степняк, пожалуй, не брал так круто. «Ладно, ладно, потерпим, иногда и это помогает…»

— Матвей Анисимович, пощадите, родной! Разве я не чувствую? — проникновенно говорит он вслух. — Но неужели у вас никогда не случалось ошибок… промахов? Все ведь, как говорится, под богом ходим… Да, да, это, конечно, правильно: на бога надейся, а сам не плошай. Святые ваши слова. Что?.. Ах, вы про бога не говорили? Ну, виноват, виноват, сами понимаете — у меня сейчас голова кругом идет… Что? Почему про Фомичеву не спрашиваю? Ну, дорогуша, если она в ваших руках, чего же спрашивать! У вас рука профессорская, не хуже Мезенцева, между нами говоря… Простите, не понял… Торопитесь?.. Одну, одну минуточку! Вы, конечно, будете завтра на конференции? Так вот я что хотел сказать: бейте меня, вздрючьте по-нашему, по-боевому, по-партийному, без стеснения, но только помните, умоляю вас, помните — каждый может ошибиться…

Егор Иванович отирает пот и, слушая вполуха Львовского, вдруг счастливо улыбается. Ему приходит в голову неожиданная идея.

— Матвей Анисимович, — окрепшим голосом перебивает он, — зачем нам до конференции об этом рассуждать? Я ведь, собственно, намеревался не о себе разговаривать. Вы первого числа, помнится, звонили мне насчет небольшого займа. Тысяча, что ли, вам была нужна? Так вот, понимаете, обстоятельства изменились в благоприятную сторону. Я могу вам эту тыщонку хоть сегодня подкинуть… Что?! Алло! Алло!.. Матвей Анисимович!..

Окунь отнимает от уха взмокшую трубку и ошалело глядит на нее. Кто бы мог подумать, что этот тишайший Львовский умеет так ругаться?

А тишайший Львовский тем временем, швырнув трубку и схватившись за голову, продолжает ругаться непечатными словами, которые обладают странной способностью облегчать страдающую мужскую душу. Впрочем, Окунь кое в чем прав: ругается Матвей Анисимович редко и из-за недостаточной тренировки неквалифицированно. Поэтому он быстро иссякает и, добавив на всякий случай: «Негодяй! Ну и негодяй же!», собирается покинуть больницу. Надо ехать к Расторгуеву.

А до чего не хочется… Если бы еще все деньги… Не попробовать ли все-таки еще раз поговорить со Степняком? Может, тогда, по телефону, Илья сгоряча сказал: «Не могу», а сейчас что-нибудь придумает…

Но Степняк с мрачным видом шагает взад-вперед по кабинету, потирая подбородок левой ладонью.

— Ты что такой? — спрашивает Матвей Анисимович.

— Казнюсь за собственное легкомыслие.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Только после истории с Фомичевой поинтересовался, где шлифовал свой хирургический опыт наш драгоценный Окунь.

— И оказалось?..

— Оказалось, что заведовал медициной в лагерях и тюрьмах. С самого тридцать седьмого по пятьдесят четвертый. Пока его оттуда не выкинули. Понятно, что за фигура?!

Степняк снова принимается шагать по кабинету. Львовский щурясь смотрит куда-то в угол.

У Львовского в тридцать седьмом году был арестован старший брат, партийный работник, больной человек. В пятьдесят четвертом его посмертно реабилитировали. Он не был ни в чем виноват, кроме того, что свято исповедовал ленинские нормы жизни. Год спустя после реабилитации брата Львовский оперировал язву желудка одному пожилому инженеру. Перед выпиской тот зашел к нему в ординаторскую:

— У вас не было брата Григория Анисимовича?

— Был! Вы знали его?!

Инженер помедлил. «Светлый был человек, коммунист до кончиков ногтей…» Инженер рассказал Львовскому, что Григорий до последнего часа верил в торжество справедливости. «Я не доживу — доживут другие!» — твердил он, умирая от истощения. «Он умер на кровати, на кровати, — как бы успокаивая Львовского, сказал инженер. — За два дня до смерти его положили в лагерную больницу… Если бы положили раньше, может быть… — инженер не договорил. Потом добавил: — Врач там у нас был неуч и зверюга! Бериевский выкормыш, всех подряд обвинял в симуляции…»

Уставясь глазами в угол, Львовский размышлял, что таким бериевским выкормышем был, очевидно, и Окунь.

— А в последние годы что он делал?

Вопрос Львовского озадачивает Степняка, который все еще бегает из угла в угол.

— В последние годы? — Степняк берет со стола тоненькую синюю панку. — Прыгал с места на место. Санитарный врач в тресте вагон-ресторанов. Спортивное общество в Караганде. Медпункт аэродрома… И — пожалуйте, рекомендован райздравом в нашу больницу.

— Таисией Павловной?

— А кем же еще?

Оба умолкают. Потом Степняк снова принимается тереть ладонью подбородок.

— Вот, скажи на милость, — требует он, останавливаясь перед Львовским, — что с таким делать? Диплом у него есть. Стаж работы — двадцать три года. Ошибка? Но у кого из врачей не случалось ошибок! Сам знаешь… А нужно, просто необходимо дисквалифицировать его, на пушечный выстрел не подпускать к больному человеку. Прав я?

Львовский молча кивает. Он все еще думает о погибшем брате. Степняк продолжает бушевать.

— Завтра на конференции я так прямо и скажу. И пусть Таисия Павловна забирает куда хочет это не́щечко…

Львовский вздыхает.

— Ну, допустим, заберет… И направит в другую больницу.

— Я за всех не печальник. У меня своих неприятностей хватает.

— Что еще?

— Ты на улице сегодня не был?

— Я только что кончил суточное дежурство.

— Ну вот, выйдешь — увидишь.

Оказывается, чинят мостовую. Это, конечно, хорошее дело. Скорая уже давно жалуется: асфальт растрескался, ухабы такие, что не только на высшей скорости, а и ползком не подберешься к больнице. Степняк весь апрель надоедал и Бондаренко и райисполкому, что необходимо срочно отремонтировать подъезды к больнице. Наконец вняли! И за сегодняшнюю ночь раскопали улицу так, что теперь и вовсе подъехать нельзя. Оставили узенький проезд у противоположного тротуара, а по стороне больницы вырыли длиннющую и широченную траншею — будут менять не то телефонный кабель, не то электрический, не то трубы Мосгаза, а скорей всего и то, и другое, и третье.

— Ну так хорошо же, — удивляется Львовский, — сколько мы читали фельетонов, что сперва одна организация разроет, потом другая, потом третья, а людям…

— Ты меня не агитируй! — перебивает Степняк. — Конечно, хорошо, что сразу. Но вся беда в том, что кто-то с кем-то не договорился и разрыть-то разрыли быстро, а вот когда зароют…

Илья Васильевич рассказывает, что звонил в райздрав, но Бондаренко не пожелала разговаривать — у нее там, видно, что-то стряслось: «Мне сейчас, право, не до вашей мостовой, Илья Васильевич!», а в райисполкоме пообещали дней за десять вопрос утрясти. Хоть больницу закрывай!

— Ну-ну, — усмехается Львовский, — сначала давай вылечим тех, кто лежит.

— Нет, придется хоть самим перекидной мостик через траншею делать.

— Как это — самим? Субботник, что ли, устраивать?

Львовский ведет этот бесцельный разговор, лишь бы еще немножко оттянуть поездку к Расторгуеву. Правда, самого Расторгуева все равно нет, он на работе, «Передайте мамаше или супруге, это никакой разницы, — сказал он, — только, ежели не затруднит, в конвертике, они моих дел не знают!» И вот деньги уже лежат в конвертике — тысяча двести вместо тысячи восьмисот десяти, которые он должен.

— Илья, — говорит Львовский, не замечая даже, что перебивает Степняка на полуфразе, — значит, никак не можешь устроить мне хотя бы шестьсот рублей? Только — сегодня, сейчас.

Степняк удивленно смотрит на старого товарища. Он же еще первого мая ясно объяснил ему, почему именно теперь решительно ничего не может. Да, попросту говоря, бухгалтер Фаина Григорьевна не подпишет кассового ордера. Но, видно, Матвея здорово прижало.

Внезапно ему приходит в голову одна мысль:

— Постой-ка, попробуем…

Он вызывает к себе завхоза Витю Марочкина.

За полгода Витя заметно повзрослел, держится куда свободнее, чем прежде. Он занимается в школе рабочей молодежи, готовится сдавать экзамены за девятый класс: теперь ведь и фельдшером не станешь без десятилетки! С помощью Лозняковой (она куда-то бегала, добивалась — в Институте протезирования ее хорошо знают) Витеньке сделали превосходный протез. Теперь его пустой рукав уже не ранит ничьих взглядов.

— Витюха, — с излишней небрежностью говорит Степняк своему завхозу, едва тот появляется в кабинете, — как у тебя с подотчетными деньгами?

Витенька с некоторым удивлением смотрит на главврача:

— Полный порядок, Илья Васильевич.

— Да я не сомневаюсь, что порядок. Есть у тебя шестьсот рублей наличными?

Пауза.

Марочкин колеблется. Степняк, конечно, может в любой момент проверить по бухгалтерским документам. Но почему-то Витеньке очень не хочется говорить, что у него есть наличные деньги. Все-таки он отвечает:

— Есть.

— Дай мне, Витя, в долг… недельки на две. В общем, до получки.

Опять пауза. Степняк старается не глядеть на своего завхоза. Он делает вид, что ищет в ящике стола какую-то бумажку.

— Илья Васильевич, извините, — слышит он тихий голос Марочкина, — не обижайтесь… Не дам.

— Как — не дашь? Да я же приказом могу…

Степняк готов закипеть. Он поднимает голову. У Витеньки испуганное, но решительное лицо.

— Не можете вы… приказом, — почти шепотом говорит он, — если в долг, то не можете. Вы не подумайте, я не сомневаюсь — вы отдадите. А я… Простите, Илья Васильевич, я все равно не могу. Не положено.

Все трое молчат, и теперь молчание становится почти невыносимым. Степняк чувствует себя так, словно ему надавали пощечин. Львовский внутренне казнит себя за то, что доставил другу такие скверные минуты. Наконец Степняк криво усмехается.

— Ладно, Виктор. Ступай! — И, когда тот уже толкает плечом дверь, говорит ему вдогонку. — Ты молодец, Витька. Спасибо.

— Не на чем, — серьезно отвечает Марочкин и уходит.

Львовский и Степняк молча курят. Потом Степняк вздыхает:

— Я сделал все, что мог, Матвей. Сам видел.

— Больше, чем мог, — покаянно признает Матвей Анисимович и от всего сердца просит: — Прости!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Никто потом не мог вспомнить, где прежде всего появился Гнатович. Юлии Даниловне казалось, что она первая увидела его ранним утром в приемном отделении и от радости чуть не кинулась Роману Юрьевичу на шею. Рыбаш уверял, что, обнаружив в предоперационной неизвестного пожилого человека в очках и с бородкой, хотел уже устроить разнос сестрам, пропускающим посторонних в святая святых первой хирургии, но, пораженный удивительным сходством незнакомца с покойным Михаилом Ивановичем Калининым, буквально онемел и потому не успел разбушеваться. Рентгенолог Усачев клялся, что заведующий райздравом в первую очередь побывал именно у него, поварихи уверяли, что он самолично снимал пробу на кухне, и даже Раечка из справочного бюро возбужденно рассказывала, как она из своего окошка раньше всех заметила «очень приличного старичка» с такой же точно папкой-портфелем, как у Окуня. И будто бы этот старичок, подойдя к справочному бюро, очень галантно сказал ей, Раечке: «Если вы так любезны, как кажетесь, то растолкуйте мне, пожалуйста, где можно найти главного врача». И она, конечно, не ударила лицом в грязь, стала объяснять, но тут откуда ни возьмись сам Степняк…

Степняк был убежден, что узнал Гнатовича мгновенно, хотя понятия не имел, как тот выглядит. Узнал и пригласил к себе в кабинет, но Роман Юрьевич, не дойдя до кабинета, заинтересовался переходом, пробитым по настоянию Степняка из приемного отделения в рентгеновский кабинет, и, сказав: «Я вас разыщу, Илья Васильевич, занимайтесь своими делами», немедленно улизнул от него. В кабинете же он появился лишь после двух часов, облазив все этажи и побывав даже в подвале, где хозяйничали истопники, электрики, кислородчики, слесари и прочие официальные и неофициальные представители технической мощи больницы. Таким образом, каждый из утверждавших, что именно он первым увидел и приветствовал вернувшегося из дальних странствий Гнатовича, был по-своему прав. Даже Рыбаш, если признать за приветствие его молчаливое изумление при виде человека, столь похожего на Калинина. Кстати, Гнатович в кругу близких людей шутливо каялся, что сознательно подчеркивает это сходство, подстригая свою бородку по-калинински. «На такого большевика приятно хоть с виду быть похожим!» — объяснял он.

Гораздо позже Степняк сообразил, что именно это сходство толкнуло его к Роману Юрьевичу, когда тот стоял у справочного окошка. Раечка, воскликнув: «Да вот и сам товарищ Степняк!», заставила посетителя обернуться. «Гнатович», — быстро назвался он, протягивая руку и пытливо вглядываясь сквозь очки в лицо Ильи Васильевича, а Степняку казалось, что, уже подходя, он знал, с кем имеет дело.

Так или иначе, Гнатович пришелся по душе и Степняку, и Рыбашу, и многим другим, кто впервые увидел его в этот день. Он с живейшим интересом рассматривал оборудование физиотерапевтических кабинетов, требовал объяснений от сестер, почему они применяют одно и не применяют другое, одобрительно хмыкнул, увидев стенографистку в операционной, которая записывала под диктовку Григорьяна только что законченную операцию, полюбовался аппаратом для газового наркоза и дотошно расспросил Наумчика, какую пользу он извлек из посещений курсов анестезиологов. Окунь, знавший Гнатовича в лицо, кинулся к нему, бормоча:

— Роман Юрьевич, давно ли?..

Гнатович ответил суховато:

— Приехал перед праздником, на работу вышел третьего. А вы, простите, тут кто?

— Заведую, — скромно сказал Окунь, — всего две недели, как заведую. Позвольте напомнить: Окунь, Егор Иванович.

Вид Окуня, как ни старался он казаться обрадованным, выдавал его растерянность и даже испуг: на три тридцать была назначена врачебная конференция с разбором операции Фомичевой.

Гнатович молча поклонился и, кивнув всем, ушел.

Потом его видели в столовой первой хирургии. Он обедал вместе с ходячими больными, весело удивляясь: «А, знаете, ничего кормят. Всегда так или только сегодня?» Кто-то из больных ворчливо ответил: «А что сегодня за праздник? Всегда!» — и он еще веселее сказал: «Молодцы! Райздрав-то ведь их деньгами не балует». Больные так и не поняли, кто этот бородатый старичок, обедавший с ними, «Новый доктор, верно?» — предположил один. «Ну да, будет тебе доктор в столовую ходить! — возразил другой. — Санитар или, в крайнем случае, фельдшер». Гнатович, к сожалению, этого обмена мнениями не слышал, а то получил бы большое удовольствие. Но он уже шел к Степняку, который с утра ждал его довольно нетерпеливо, а потом успокоился, решив, что так, пожалуй, лучше — пусть сам все посмотрит, без подсказки, — и действительно занялся своими обычными делами.

— Ну-с, Илья Васильевич, полазил я у вас тут, — дружелюбно сказал Гнатович, входя в кабинет главного врача, — и скажу сразу: славная у вас больничка, очень славная.

Расплываясь в невольной улыбке, потому что и сам считал больницу весьма недурной, Степняк все-таки ответил:

— Могла бы быть лучше.

— Э-э, милый, и мы с вами могли бы быть куда лучше! — отозвался чуть дребезжащим смешком Гнатович. — Ну-с, хорошо. Чем будем заниматься дальше?

Илья Васильевич вдруг вспомнил о своих обязанностях хозяина:

— Пообедать вам надо! Сейчас позвоню…

— Ни-ни! — остановил его Гнатович. — Уже обедал.

— Где это?

— А в столовой первой хирургии, вместе с больными. Попросил Львовского, чтоб без… показухи.

Степняк пристально поглядел в прикрытые очками глаза.

— Очень рад, — медленно сказал он.

— Чему рады?

— Тому, что не любите показухи.

Гнатович опять отозвался своим дребезжащим смешком:

— А если я притворяюсь?

— Непохоже. Ну и… слышал, конечно, про вас кое-что. И даже ждал.

— Ага! — обрадовался Гнатович. — Значит, сейчас будете жаловаться на приказ Таисии Павловны, на то, что вас издергали, что хорошим людям ходу не дают…

— Зачем жаловаться, если вы уже все знаете? — перебил Степняк. — Я свое мнение изложил письменно, мне добавлять нечего.

Очки Гнатовича блеснули:

— И отлично. Значит, разговаривать не о чем?

Степняк открыл и закрыл коробку «Казбека».

— Разве жаловаться и разговаривать — одно и то же?

— Да вы курите, курите, не стесняйтесь! — Гнатович показал глазами на папиросную коробку и, словно мимоходом, добавил: — Теперь и я могу сказать, что рад.

— Чему?

— А не люблю работников, которые, чуть завидят начальство, начинают выкладывать все обиды.

Илья Васильевич усмехнулся:

— Угодил, следовательно?

— Не ершитесь! — старик вытащил из кармана какую-то бумажку. — У вас сегодня по плану врачебная конференция?

— Да.

— Есть вопросы, не терпящие отлагательства?

— Есть. Один.

Степняк коротко и сдержанно изложил все, что произошло с Фомичевой.

Роман Юрьевич снял очки и потер багровую вмятинку, оставшуюся на переносице.

— Сломал свои старые очки там, перед самой отправкой на аэродром, — объяснил он, — пришлось наспех покупать вот эти. И — неудачно, никак не привыкну… А в котором часу конференция?

— В три тридцать.

Гнатович все еще держал в левой руке очки, а правой растирал переносицу.

— Сделаем так, а? — предложил он. — Разберем эту историю, а потом я расскажу немного о поездке. Очень уж интересные и значительные дела вершат там наши медики. Согласны?

— Еще бы!

Врачебная конференция началась в назначенное время. За исключением Мезенцева, который сообщил, что улетает завтра утром и присутствовать не сможет, собрались все врачи, свободные от дежурства. Да и дежурившие то и дело заглядывали в кабинет Степняка, чтобы хоть немного послушать Гнатовича. Но прежде, чем Гнатович принялся рассказывать о поездке, разбирали случай с Фомичевой. Львовский, который терпеть не мог публичных выступлений, на этот раз первым взял слово и заговорил очень резко:

— До каких пор будет Егор Иванович подбрасывать своих больных в первую хирургию? До каких пор мы будем прощать ему казенное отбывание службы? Случайная ошибка возможна у любого. Но в истории с Фомичевой нет случайности. Это закономерный результат самонадеянности и безграмотности хирурга Окуня. Да, безграмотности! Пора назвать вещи своими именами!

После Львовского, даже не попросив слова, вскочил Рыбаш. Он начал с того, что, если бы не Матвей Анисимович, Фомичевой уже не было бы в живых, потом подробно рассказал весь ход второй операции, а под конец, не утерпев, обозвал Окуня коновалом. Впрочем, обиднее всего, пожалуй, был его тон — презрительный, даже гадливый.

Степняк, порядка ради, постучал карандашом по настольному стеклу — в душе он сочувствовал неистовому Рыбашу. Несмотря на открытое окно, в кабинете было душно. Лицо Егора Ивановича, дрожащее и потное, побагровело. Он хрипло спросил:

— Может, и мне дадут слово?

— Я полагал, что вы захотите говорить последним. Есть еще желающие? — Степняк обвел глазами знакомые лица, никто не откликнулся. — Ну что ж? Я хочу только добавить, что ход операции Рыбаш изложил объективно, но не сказал одного: Фомичевой двадцать семь лет, а рожать она не сможет. Вот чего стоит ей ошибка Окуня. Будь моя воля, за такие ошибки я бы дисквалифицировал врачей, отбирал бы у них диплом. Теперь, — он повернулся к Окуню, — можете говорить…

Несколько секунд Окунь молчал, словно собираясь с духом. Марлене показалось, что он силится даже заплакать.

— Сейчас начнет каяться, — шепнула она Лозняковой.

Та задумчиво покачала головой:

— Нет, скорее будет кусаться.

Окунь заговорил непривычно тихо:

— Доверился диагнозу скорой помощи, и в этом, конечно, виноват. Но надо учесть, что оперировать мне пришлось без второго хирурга, со стажером, на которого я не мог положиться… Товарищ Львовский сказал, что ошибки возможны у любого. Почему же меня лишают этого естественного права? Ведь за полгода это моя первая ошибка…

— П-первая, к-которую обсуждаем, а с-сколько ск-крытых? — неожиданно громко сказал Гонтарь.

— Клюшкина вспомните! — поддержал Рыбаш.

— Не знаю никакого Клюшкина! — быстро огрызнулся Окунь.

— Вы и Фомичевой вчера утром не знали! Режете безымянные животы, а чуть что посложнее — спихиваете другим или в первую хирургию.

Окунь вдруг разразился визгливой скороговоркой:

— Давно ли вы стали патриотом первой хирургии? Да вас же туда взяли из милости! Будто вы этого не знаете? Будто не вы в новогоднюю ночь чуть не угробили таксиста! Будто не у вас под ножом умерла на операционном столе девчонка! Себе вы все прощаете? Ну, так я вам скажу, что это не ошибки, а преступные эксперименты над доверившимися вам людьми! Или, может быть, в ночные дежурства, которые у вас почему-то совпадают с дежурствами доктора Ступиной, вы слишком заняты личными делами, а?

— Какая низость! — воскликнула Марлена, прижимая ладони к запылавшим щекам.

— Лишите его слова, это подлая клевета! — звонко, упрямо потребовала Нинель Журбалиева.

— З-замолчите! — крикнул Гонтарь.

Степняк, поднявшись во весь рост, тщетно стучал по своему стеклу. Окунь той же визгливой скороговоркой продолжал:

— Нет, не замолчу! Не заткнете рта! Я все скажу. Львовский клянчил у меня в долг тысячу рублей, а я сразу не дал — вот он и мстит мне. Рыбаш меня поучает. Да кто такой этот Рыбаш? Против Рыбаша в райздраве гора материалов, он переведен рядовым хирургом к Мезенцеву по приказу райздрава…

— Ложь! — крикнул Рыбаш.

— Заведующий райздравом здесь, спросите у него! — торжествующе ухмыльнулся Окунь и повел рукой в сторону Гнатовича.

Тот не спеша, спокойно погладил свою бородку. Стекла его очков недобро блестели.

— У меня никто и ничего спрашивать не будет, — отчетливо сказал он. — Зато спрошу я: почему хирург Окунь вместо сколько-нибудь удовлетворительных объяснений своей ошибки обливает грязью товарищей? Почему главный врач Степняк допускает это? Отвечайте.

Сообразив наконец, что зарвался и навредил себе, Окунь прижал толстые пальцы к груди.

— Прошу извинить… сердце, — бормотнул он, из-под опущенных век поглядывая на Гнатовича. — Разрешите выйти?

— Пожалуйста, — брезгливо сказал тот и отвернулся.

Пробираясь к выходу, Окунь дрожащим голосом спросил Лознякову:

— Юлия Даниловна, что мне принять?

— Вы, кажется, сами врач? — пожала она плечами. — Впрочем, в терапии дежурит доктор Седловец, обратитесь к ней.

Когда дверь за Окунем закрылась, Степняк, все еще не садясь, сказал:

— Роман Юрьевич, такого, прошу верить, у нас никогда не бывало. Я крайне сожалею, что именно в вашем присутствии…

— Сожалеть надо о том, что подобная мерзость вообще могла произойти в советской больнице, — сухо возразил Гнатович. — А мое присутствие или отсутствие роли не играет.

Все подавленно молчали. Даже Лознякова сидела, виновато опустив голову и выщипывая нитки из кусочка марлевого бинта, который нашла у себя в кармане.

— П-правильно, в-вообще м-мерзость! — вдруг убежденно сказал Гонтарь, словно все только и ждали его подтверждения. — Н-но вы не п-правы, товарищ Гнатович, что в-ваше присутствие н-не играет роли. Он же п-поэтому и к-клеветал. Он д-думал, вы, к-как…

Наумчик вдруг поперхнулся и не слишком естественно закашлялся; у него чуть не слетело с языка: «…как Бондаренко». Понял или не понял Роман Юрьевич то, что не договорил Гонтарь, но он усмехнулся.

— Пожалуй. Ладно, поставим точку. Во всяком случае, обсуждать эту архибазарную склоку нечего. А о поездке моей рассказывать? Или пропала охота слушать?

Все сразу зашевелились. Юлия Даниловна сунула растерзанный бинтик обратно в карман:

— Вы правда не раздумали? Вот хорошо!

Она с такой непосредственностью подвинулась ближе к Гнатовичу, что все заулыбались. Роман Юрьевич начал очень скупо. Он рассказывал о маленькой стране, где в непроходимых джунглях недавно найдены развалины древнейших городов и даже развалины эти потрясают воображение лучших современных архитекторов. А народ этой страны ютился в жалких тростниковых хижинах, голодал, терпел нужду, лишения и погибал от бесчисленного множества болезней. И вот среди этих хижин возник первоклассный госпиталь, выстроенный и отлично оборудованный советскими людьми. И работают в этом госпитале советские медики рука об руку с местными молодыми врачами. Бедняков лечат бесплатно. А главное — обучают местных врачей всему, что умеют сами.

Гнатович рассказывал деловито, без трогательных подробностей; мимоходом обмолвился, что ему самому пришлось в день открытия госпиталя принять семьдесят больных, и что вначале вообще было как на фронте; мимоходом сказал, что директор госпиталя — местный врач, очень талантливый; мимоходом назвал непривычно звучащее для русского уха имя другого молодого врача, тоже коренного жителя страны, который за год стал специалистом по резекции желудка. А до него эту операцию во всей стране вообще делал только один частнопрактикующий иностранный медик, и потому доступна она была лишь немногим богатым людям.

— Популярность нашего госпиталя среди местного населения настолько велика, что описать ее я не берусь, — сказал Гнатович. — Но я вам расскажу про одну операцию на сердце, которая породила легенды буквально во всей стране. Операцию делал ведущий хирург госпиталя, товарищ…

Он назвал распространенную русскую фамилию и добавил, что ведущему хирургу тридцать восемь лет, но грудной хирургией он занимается давно и у себя дома, то есть здесь, в Советском Союзе, сделал немало подобных операций. А там вдруг заколебался…

— Говорят же, дома и стены помогают! — неожиданно сказал Рыбаш.

Он сидел возле Марлены, забыв и о ней, и о скандале с Окунем, и вообще обо всем на свете. То, что рассказывал Гнатович, примеры, которые он приводил, мимолетные картины далекой, почти невероятной жизни маленького народа и белый оазис — советский госпиталь — в центре этой чужой страны, волновали его больше, чем давнишняя детская мечта об Индии — стране чудес, чем самые смелые замыслы будущих уникальных операций, чем все его будущее, которое еще расстилалось перед ним.

Гнатович мельком глянул на Рыбаша и поразился той страстной захваченности, которую прочел на его лице.

— Да, дома — одно, а там…

И он стал рассказывать, как готовилась эта первая в стране операция и как важно было, чтоб она удалась.

— Там есть врачи-европейцы, приезжающие, как у нас говорится, за длинным рублем. Поживут лет пять, нагребут капитал — и улетают на свои континенты. Наш госпиталь для них опаснейший конкурент. Им, конечно, наплевать на бедняков, которых мы лечим бесплатно, — от бедняков какая нажива? Но дело в том, что многие богачи и даже крупнейшие чиновники стали заглядывать к нам… А с тех пор, как парнишка, задыхавшийся от десятка медленных шагов, после операции на сердце запрыгал козленком, сами понимаете…

— Ах, какие дела! воскликнул Рыбаш. — И что же, за все время это была единственная операция на сердце?

— Нет, — ответил Гнатович, — не единственная, и все удачные.

— Так расскажите же, расскажите толком! — нетерпеливо потребовал Рыбаш. — Еще расскажите. Нет ничего интереснее грудной хирургии. Тут такие перспективы, понимаете…

— Вообразите, понимаю! — слегка улыбнулся Гнатович. — К сожалению, сейчас нет времени рассказывать подробно. Впрочем, кое-что…

Он добавил несколько очень существенных деталей и услышал довольную реплику Гонтаря:

— А Р-рыбаш т-так именно и д-делал!

Роман Юрьевич живо повернулся, — этот очкастый паренек с мальчишески тонкой шеей и с копной черных волос понравился ему еще в ту минуту, когда решительно заявил, что именно из-за его, Гнатовича, присутствия Окунь порочит товарищей. Не всякий, далеко не всякий, при первой встрече с начальством решился бы сказать: «Вы не правы».

— Тоже поклонник грудной хирургии? — спросил Гнатович у Гонтаря.

— Нет, м-меня больше интересуют опухоли, — сразу увядая, ответил Наумчик; он не любил говорить о себе.

— Откуда же вы знаете, как именно делал Рыбаш?

Наумчик скупо пояснил:

— М-мы п-помогали д-друг другу в в-виварии.

— А у вас и виварий есть? — заинтересовался Роман Юрьевич.

— Маленький! — быстро сказал Степняк, вспоминая, сколько допекала его из-за этого вивария Таисия Павловна.

— Ладно, заглянем и в виварий! — бодро пообещал Гнатович, потирая руки.

Конференция окончилась довольно поздно; вопросам к Гнатовичу, казалось, не будет конца, и Степняк, полагая, что старик устал, решительно объявил:

— Надо, товарищи, и честь знать.

Но, когда собравшиеся разошлись и в кабинете остались только Гнатович, Степняк и Лознякова, выяснилось, что старик отнюдь не устал и вовсе не собирается уходить. Он сказал Юлии Даниловне, что ужинать будет с ее печеночниками и язвенниками («Надо же попробовать, чем вы их потчуете!»), походит по отделениям, посидит в приемном и, если успеет, заглянет в виварий.

— Я так уж решил, — объяснил он, — весь день до ночи проведу в новой больнице.

— Хотите быть во всеоружии к разбору моего конфликта с Таисией Павловной? — напрямик спросил Илья Васильевич.

— И это! — согласился Роман Юрьевич.

Степняк положил руку на трубку телефона.

— Тогда, разрешите, я предупрежу жену, что задерживаюсь…

— Нет, нет! — Гнатович снова снял очки; очевидно, они изрядно досаждали ему. — Вам задерживаться ни к чему. Предпочитаю ходить без почетного эскорта.

Степняк повел плечами:

— Как угодно.

— Не ершитесь! — ответил своим любимым словечком Роман Юрьевич. — Вы ведь, наверно, тоже не любитель всяческих гидов?

Илья Васильевич не удержался от улыбки. Гнатович, пожалуй, не только внешностью был похож на Калинина. Тот, по рассказам, тоже не жаловал чересчур усердных провожатых.

— Не любитель. Просто беспокоюсь, как вы отсюда будете в темноте выбираться. Видели, что сделали с мостовой? Ни пройти, ни проехать!

— Давно это?

— Нет, но, кажется, надолго.

— Ладно, — сказал Гнатович, — постараюсь не сломать шею.

Чуть покачивающейся, утиной походкой Роман Юрьевич отправился в приемное отделение, а Степняк и Лознякова еще несколько минут разговаривали в вестибюле.

— Понравился? — спросила Юлия Даниловна.

— Ничего как будто, — осторожно сказал Степняк.

— Не «ничего», а прекрасный человек: умный, справедливый, честный. Неужели не почувствовали?

— Боюсь ошибиться… — он пристально взглянул на Лознякову: — А вы отчего сегодня такая… встревоженная? И молчали все время.

— Сначала из-за Окуня: очень уж противно и стыдно было перед Гнатовичем. А потом действительно встревожилась.

— Из-за Гнатовича?

— Из-за Львовского. Вы слышали, как этот мерзавец сказал, что Львовский клянчил у него тысячу…

— Ну, слышал. Львовский и у меня просил, да я обезденежел — жена всякого барахла накупила.

— Нет, — озабоченно сказала Лознякова, — вы понимаете, до чего ему нужно, если он даже к Окуню обратился?! Это он только с отчаяния мог.

Степняк не принял всерьез слова Лозняковой.

— Ну-ну, Юлия Даниловна, мало ли какие обстоятельства бывают… А вы уж сразу — с отчаяния! Не ждал от вас такой женской паники!

Лознякова задумчиво покачала головой.

— Хорошо, если так… Да, слушайте-ка, чуть не забыла: девятого обязательно приходите к нам с Надеждой Петровной. Сергей просил предупредить заранее, чтоб никаких отговорок.

Впервые Лознякова приглашала к себе домой. Степняк подосадовал в душе, что не опередил ее.

— С удовольствием, — медленно сказал он. — Но почему именно девятого? Чье-нибудь рождение? День свадьбы?

— Эх вы! — Лознякова сделала насмешливую гримаску. — Девятое мая… не соображаете? Девятое мая — День Победы. Пятнадцать лет, как кончилась война. Не пора ли встретиться старым фронтовикам?

У Степняка по спине побежали мурашки.

— Действительно, пятнадцать лет!.. Невероятно…

Он сделал шаг к зеркалу в гардеробной и с недоверчивым испугом стал вглядываться в свое лицо. Лицо было привычное, еще не тронутое старческой вялостью. Но волосы… волосы… А ведь пятнадцать лет назад он был чернее Наумчика.

— Значит, не забудьте: девятого, — донесся до него голос Юлии Даниловны, и, как всегда слегка прихрамывая, она пошла к лифту.

2

Кире было весело как никогда.

Прежде, до появления в их доме Юлии Даниловны, она была слишком мала, чтоб участвовать в разговорах папиных гостей. Она просто играла в «маленькую хозяюшку», как ее называли товарищи отца, и, в общем, хотя эта игра ей льстила, Кира быстро уставала именно потому, что смысл разговоров часто ускользал от нее и все удовольствие сводилось к нескольким случайным словам, обращенным специально к ней. Потом, когда хозяйкой в доме стала Юлия Даниловна, Кира при появлении гостей демонстративно запиралась у себя в комнате, отказывалась от вкусных вещей, не выходила к ужину и всячески старалась показать, что ее все это не касается. Каждый раз, когда Сергей Митрофанович звал товарищей, Юлия Даниловна внутренне холодела: она боялась какой-нибудь Кириной выходки. Но с тех пор, как Кира в вестибюле больницы оказалась нечаянной свидетельницей истории с сиренью, все опасения Юлии Даниловны кончились.

Теперь Кира, казалось, только и была занята тем, чтобы тетя Юля не устала, чтобы тетя Юля не огорчилась, чтобы тетю Юлю кто-нибудь не обидел. Она даже на отца набросилась, когда он, вернувшись поздно с какого-то совещания, пришел в кухню и, потрогав ладонями стакан налитого ему чая, сказал:

— А погорячее, Юля, не найдется?

— Неужели нельзя попросить меня? — дрожащим голосом вступилась Кира. — Тетя Юля сама весь день на ногах, и такая нервная работа, а ты как падишах…

— Кирюха, ты в уме? — весело ахнул Сергей Митрофанович. — Почему падишах?

Но уж такой был характер у Киры: если ей что-нибудь не нравилось, то она не умела просто отстраниться, а уж если любила, то любовь эта была самозабвенная, самоотверженная и такая бурная, что окружающие пугались за самое Киру. Она вообще ничего не умела делать наполовину.

И утром девятого, когда Сергей Митрофанович уехал в горком, а Юлия Даниловна, вернувшаяся после суточного дежурства, хотела заняться хозяйственными делами, Кира чуть не силой увела ее в комнату.

— Вы ляжете и будете спать, тетя Юлечка, — говорила она, — а мы с тетей Маней все-все сделаем. В школу мне не надо, я еще в субботу отпросилась, сказала: «Девятого, в понедельник, ну никак не могу быть на уроках». В школе знают — зря я не прогуляю, разрешили… Значит, до трех… нет, до четырех мы вас даже не впустим в кухню, слышите? Гости в котором придут?

— В полдевятого, не раньше, — растерянно сказала Юлия Даниловна.

— Ну вот, видите, видите? Ложитесь спать — и все! Хотите, я вам постелю? Хотите…

Счастливая и растроганная, Юлия Даниловна рассмеялась:

— Ты, кажется, меня в древние старухи записала? Ладно, я сейчас лягу. Только сначала скажи, что вы там с тетей Маней…

— Ничего не скажу: встанете и увидите.

— А вино?

— Вино папа сам привезет, я ему сказала, что, во-первых, это мужская обязанность, а во-вторых, он на машине… Заедет на обратном пути в магазин и привезет. Не хватало вам бутылки таскать!

Юлия Даниловна про себя отметила, что еще месяца два назад такая мысль просто не пришла бы в голову Кире, а вслух спросила:

— Кирёнок, ты очень любишь дядю Матю?

— После папы и вас — больше всех! — пылко объявила Кира.

Юлия Даниловна кивнула:

— И я, после тебя и папы, больше всех. Давай скажем ему сегодня об этом?

Кира немедленно загорелась:

— Давайте! Поднимем за него тост и скажем, да?

До половины четвертого Кира, лепя с тетей Маней на кухне пирожки, перемешивая рыбный салат с маслинами и майонезом, пробуя паштеты, жаркое, холодец, нарезая тоненькими, почти прозрачными ломтиками сыр, открывая банки с сардинами и шпротами, перекладывая из бумаги икру и семгу, думала о том, какая замечательная пошла у них жизнь! Настроение у Киры было отличное, все у нее спорилось, все ладилось сегодня, и она бы с удовольствием запела полным голосом, если бы не боялась разбудить тетю Юлю.

Тут она подумала: а что же наденет Юлия Даниловна вечером? Ей очень хотелось, чтобы тетя Юля была сегодня красивее и наряднее всех. Папа говорил, что у этого Степняка жена очень красивая и большая модница. Так вот, пусть они сегодня увидят — тетя Юля лучше всех красавиц! Кира, бросив кухонные дела, помчалась в коридорчик, где в стене против ванной комнаты, в большом стенном шкафу, висели на плечиках пальто, костюмы и платья всей семьи. Распахнув обе створки, Кира принялась задумчиво перебирать вещи. Вот это зеленовато-желтоватое платье из тонкой шерсти очень идет тете Юле. Но уж слишком оно строгое, скромное. Вообще тетя Юля выбирает для себя всегда такие строгие, простые фасоны, как будто нельзя сделать позамысловатее! Наверно, у этой жены Степняка есть настоящие бальные платья, до полу, с большим вырезом, из дорогих и необыкновенных материй, вроде того переливающегося золотой ниткой бледно-сиреневого «жемчуга», который они с тетей Юлей видели в ателье, когда ходили заказывать ей, Кире, летнее пальто. Кира постаралась представить себе тетю Юлю в таком, бледно-сиреневом, с золотистой прожилкой платье… Нет, пожалуй, ничего хорошего не получилось бы. Тете Юле в самом деле как-то больше подходит строгая одежда. А как ей идет этот новенький силоновый джемпер цвета морской волны, который три дня назад привезла из Венгрии ее старая подруга! Он и действительно очень хорош, хотя совсем прямой, без всяких выкрутасов, с длинным рукавом. А выглядит — как будто из тоненького бархата, и такой нежный… Тетя Юля очень огорчалась, что подруга привезла всего один джемпер, и даже хотела отдать его Кире. Но Кира воспротивилась и стала уверять, что он вообще ей не годится — широк — и что она терпеть не может, когда вырез по горлу — душно, мол.

Лучше всего, если тетя Юля и наденет этот джемпер со своей темно-серой плиссированной юбочкой. Очень красиво.

Да, значит, или то светло-зелененькое, шерстяное, или джемпер. Она вдруг вспомнила, как тетя Юля объясняла ей, что хозяйка дома всегда должна быть одета скромно, чтоб не оказаться наряднее кого-нибудь из тех, кто пришел в гости. Иначе, мол, гостям обидно.

Это она уже давно объясняла, в прошлом году, а Кира тогда, помнится, фыркнула: «Подумаешь, новости!» Но ведь, по совести-то говоря, она и тогда понимала, что Юлия Даниловна права, просто не хотела ни в чем с нею соглашаться.

Кира вытаскивает из шкафа джемпер. Да, да, это именно то, что надо! Только примялся чуть-чуть, вот тут, на спине. Наверное, еще в чемодане… Ну, это пустяки. Кира его в одну минутку выгладит, и, когда тетя Юля встанет, все будет готово.

Включив электрический утюг, Кира приносит из ванной к себе в комнату гладильную доску, надевает на нее вывернутый наизнанку джемпер, кладет доску на спинки двух стульев и ждет, чтобы утюг нагрелся. Пусть будет погорячее, сбрызгивать опасно — вдруг от воды останутся пятна? Хотя, кажется, тетя Юля говорила, что их стирают… но все равно осторожность никогда не мешает.

Кира слюнявит палец и пробует утюг. Шипит! Ну, еще минуточку — и можно гладить. А с изнанки джемпер вовсе не бархатистый и даже не очень красивый. Где же это смявшееся место? Ага, вот! Ну-с, начнем!

Перекинув шнур от утюга через шею, Кира решительно проводит утюгом по чуть примятой ткани джемпера и старательно, изо всех сил, нажимает на черную пластмассовую ручку. Утюг такой легкий! Минуту или две она держит его неподвижно, чтобы прогреть как следует и в то же время не вытянуть эту вязаную материю, потом отрывает утюг — и замирает от изумления.

На том месте, где стоял утюг, зияет дыра. Ровная, словно вырезанная бритвой и точно повторяющая контуры утюга.

Еще не веря собственным глазам, еще не постигнув всю меру случившегося, Кира растерянно смотрит то на дыру, то на утюг. Переворачивает его блестящей, гладкой поверхностью вверх. Ничего!..

А дыра зияет. Как будто свершилось какое-то злое чудо: там, где Кира так старательно, так крепко прижимала раскаленный утюг, ткань растворилась, или испарилась, или растаяла без следа, без дыма, без запаха и без остатка. Просто исчезла, словно в дурном сне. Тиковая полосатая обивка гладильной доски нагло выпирает через дыру, как плешь.

— Тетя Юля, тетя Юля, что я наделала! — отчаянно кричит Кира и разражается рыданиями.

На ее вопль Юлия Даниловна откликается испуганным возгласом:

— Кирёнок, что случилось?! Кирёнок?!

И стремительно входит в комнату Киры.

Сама она только-только поднялась с постели. На ней длинный купальный халат в красно-синюю полоску, пушистые темные волосы, отливающие бронзой, еще не заколоты. Она протягивает к Кире свои маленькие сильные руки.

Кира, с проводом на шее, не выпуская утюга, безутешно рыдает.

— Обожглась? Где? Покажи… Очень больно, Кирюшенька, милая?

От этих ласковых, встревоженных вопросов Кира плачет еще горше. Юлия Даниловна отнимает у нее утюг и, оглянувшись, куда бы его поставить, видит гладильную доску с прожженным джемпером.

— Кирюшка, глупенькая, ты из-за этого?! Перестань сейчас же! Ф-фу, как я испугалась!

— Д-да, — заикаясь и всхлипывая, бормочет Кира, — вдруг вы п-подумали бы, что я нарочно… А я хотела для вас… для вас, тетя Юлечка!

Потом они сидят обнявшись на Кирином диване и шепчут друг другу какие-то не очень вразумительные, но бесконечно нужные и важные слова. Кира еще изредка всхлипывает и принимается объяснять, как она перебирала все, что висит в шкафу, чтобы решить, в чем будет тетя Юлечка сегодня вечером, и как ей хочется, чтобы тетя Юля выглядела в тысячу раз лучше, чем эта красавица и модница жена Степняка, и как сначала она думала про зеленовато-желтоватое шерстяное платье, а потом вспомнила о новом джемпере…

Но Юлия Даниловна не дает ей вернуться к злосчастному джемперу.

— Ты совершенно правильно выбрала! оживленно говорит она. — Именно зеленовато-желтоватое я и надену. И знаешь что? У тебя ведь тоже есть платье из этой шерсти… Хочешь надеть его?

Кира даже подпрыгивает от радости.

— Еще бы! — говорит она. — Мне так нравится, когда одинаковые платья у мамы и дочки…

Она вдруг замолкает, потрясенная тем, что сама сказала.

Не шевелясь, ждет Юлия Даниловна: она своими руками сожгла бы все, что висит в шкафу, лишь бы еще раз услышать слова, вырвавшиеся у Киры. Но Кира молчит. «Мама и дочка, мама и дочка!..» Как это она могла сказать такое? И, не давая молчанию затянуться, Юлия Даниловна очень просто, словно все дело только в платьях, говорит:

— Значит, условились? Зеленовато-желтоватое… А теперь я пойду мыться.

Сергей Митрофанович приезжает в шесть. Он нагружен свертками и кульками — привез вино, фрукты, конфеты.

— Умаялись, дорогие мои женщины? — спрашивает он с порога.

— Кирёнок и тетя Маня не дали мне шагу сделать! — жалуется Юлия Даниловна. — Всё сами.

— Наверно, не заслужила доверия… — Задорожный выкладывает свои покупки и обнимает за плечи сразу жену и дочку.

Обе с одинаковым увлечением рассматривают покупки.

— Трюфеля! — провозглашает Кира.

— «Мишка на севере»! Халва в шоколаде! — радостно объявляет Юлия Даниловна.

— Бананы! Ох, молодец папка! И апельсины купил?

— Вот апельсины, Кирёнок, — говорит Юлия Даниловна. — Тащи большую вазу. Только посмотри, хорошо ли она вымыта.

Кира убегает на кухню, а Сергей Митрофанович берет жену за подбородок и заглядывает ей в глаза:

— Все хорошо, Юленька?

— Очень хорошо! — улыбаясь, отвечает она и, вдруг вспомнив, предупреждает быстрым шепотом: — Но не вздумай спрашивать про этот джемпер, который мне привезла Зина.

— А зачем мне твой джемпер? — удивляется Задорожный.

— Ну, так, нечаянно, мало ли… Словом, нет его и не было!

— Что-нибудь случилось?

— Ровно ничего, потом объясню… — Юлия Даниловна видит встревоженное лицо мужа и настойчиво повторяет: Даю слово, ничего. Все отлично!

Он облегченно вздыхает. В последнее время дома так покойно и счастливо. Конечно, и раньше не бывало никаких скандалов, но он всегда чувствовал глухую неприязнь Киры к мачехе. Раза два или три он пробовал заговаривать с Юлией об этом. Она успокаивала: «Не форсируй событий. И возраст у нее переходный, и жизнь круто изменилась, а главное — натура ревнивая… Дай время, все само наладится». И вот действительно наладилось! А после майских праздников, после этой поездки втроем за город, Кира неузнаваема: так и вьется около Юли, просто в рот ей глядит…

Кира входит с большой плоской вазой, похожей на круглую чашу.

— Апельсины и бананы вместе? — спрашивает она.

— Вместе, вместе! — отвечает Юлия Даниловна, и они в четыре руки принимаются накладывать фрукты в вазу.

3

К девяти вечера гости в сборе. Стол давно уже накрыт, и Юлия Даниловна с Кирой, обе такие весенние в своих зеленовато-желтых платьях («Какие умницы, что одинаково оделись!» — мимоходом думает Сергей Митрофанович), вполголоса совещаются, как лучше посадить пришедших. Ни Степняка с женой, ни Марьи Александровны с мужем Кира не знает, но для папы они, видно, очень дорогие люди. Он заключает в объятия и Марью Александровну и Надежду Петровну, едва они появляются в передней.

— Девушки, до чего же вы обе выросли! — громко говорит он и чуточку отодвигает их от себя, чтобы рассмотреть получше.

А «девушки» (Кире они кажутся довольно пожилыми женщинами) растроганно повторяют: «Комиссар!.. Милый, милый наш комиссар!» и еще что-то в этом роде.

Да, эта Надежда Петровна Степняк действительно красива. А как одета! На ней светло-серое, шумящее от каждого движения платье с широкой юбкой, остроносенькие, в тон платью, туфельки на каблуках-шпильках, тончайшие дымчатые чулки. «Если бы не протез, тетя Юля носила бы такие же и еще лучше!» — ревниво думает Кира. Потом она слышит, как папа произносит: «Мышка, да ты все такая же… Илья, такая же она?» — и догадывается, что Мышкой называют Марью Александровну Гурьеву. У Мышки очень тихий голос, а глаза милые, спокойные. И вдруг что-то вспыхивает в этих глазах — какой-то отблеск далеких-далеких дней.

— Боже мой, неужели это Кира! — говорит она, и у Киры отчего-то начинает часто-часто биться сердце.

— Разве вы меня знаете?

Хорошо, что Кира не видит отца. Он стоит сзади нее, и лицо у него такое напряженное, что Степняку кажется, будто фашистские «юнкерсы» делают второй заход на бомбежку.

— Конечно, знаю! — говорит Марья Александровна и невозмутимо добавляет: — Все мы слышали про дочку нашего комиссара…

Какая странная тишина в передней… И все смотрят на нее, на Киру. Этот высокий, с седой шевелюрой, с плечами, которым тесно даже в просторном костюме, Степняк. У него добрый, внимательный, но почему-то и испытующий взгляд. А его красивая, нарядная жена перестала улыбаться, и глаза ее становятся очень блестящими, как будто она хочет заплакать. Наверное, оттого, что, глядя на нее, на Киру, вспомнили ее мать и то горе, которое тогда пережил папа. И, может быть, думают сейчас, как было бы, если бы… Да, конечно так. Но это же нехорошо по отношению к тете Юле! Тете Юле сейчас, должно быть, так неприятно и одиноко. А разве она виновата?

Кира порывисто оборачивается к Юлии Даниловне:

— Тетя Юлечка, что ж мы стоим в передней? Давайте, давайте за стол… Приглашайте, тетя Юлечка…

И словно отпустили какую-то пружинку — все начинают шумно разговаривать, со смехом пропускают друг друга у дверей, на ходу знакомятся с тетей Маней, с любопытством разглядывают всякие смешные игрушки, до которых папа такой охотник.

— Вот уж не думала, комиссар, что вы любите игрушки! — не то насмешливо, не то и впрямь удивленно говорит Надежда Петровна.

— А я, Надюша, теперь наверстываю то, чего недобрал в детстве! — отвечает, улыбаясь, папа. — Ты спроси Юлию Даниловну, как я недавно лодку-моторку покупал! Тоже, знаешь, юношеская мечта. — И, повернувшись к Степняку, добавляет: — Уж ты извини меня, Илюха, а Наденьку я просто не в силах величать на «вы» и по отчеству. Да и Мышку — увольте тоже!

— Зачем же величать? — басовито говорит муж Марьи Александровны, и Кира думает, что этот низкий, хрипловатый голос совсем не подходит к его невидной, почти тщедушной фигуре.

— А ведь мы с вами тоже фронтовая родня! — вдруг весело вспоминает Степняк. — Вас же, помнится, привезли к нам в госпиталь в последний день войны?

— Фронтовая родня… — задумчиво повторяет Надежда Петровна.

— Родство кровное, — тихо вставляет дядя Матя.

Он сегодня очень молчалив и выглядит утомленным.

Когда рассаживались за столом, Кира крикнула:

— Дядя Матя, дядя Матя, идите сюда! Вы будете между мной и тетей Юлей, согласны?

— Чего же лучше? — сказал дядя Матя и сел между ними.

Первый тост поднимает хозяин дома.

— Ну, — говорит он, — вот и прошло пятнадцать лет. Пятнадцать лет, друзья мои, товарищи! Всех нас опалила война. Все мы знаем, почем фунт военного лиха. И всех нас война помиловала: остались живы. Выпьем за мир. За мир, за мир на планете Земля! За то, чтоб мир этот был прочен, как… ну, как прочно фронтовое братство. И за то, чтоб дети наши знали об этом братстве только понаслышке. За мир, старые фронтовики!

Он чокается — сначала со своими соседками Надей Степняк и молчаливой Мышкой, потом со своей дочерью Кирой, к которой ему приходится тянуться через весь уставленный закусками стол. И со своей женой, которая сияет ему навстречу счастливыми глазами. И со своим другом Матвеем Львовским, которому он, ничего не смысля в медицине, ассистировал у операционного стола в первый фронтовой день. И с мужем Машеньки Гурьевой, про которого красивая Надежда Петровна сказала «фронтовая родня». И с плечистым, седеющим Степняком, которого Кира видит первый раз, но который так испытующе смотрел на нее в передней. Степняк и папа молча обмениваются длинными взглядами. Что они вспомнили? О чем думают?

Рюмки опустели, тетя Маня подвигает то одному, то другому свои знаменитые слоеные пирожки, и домашние паштеты, и салат из мелко нарезанных соленых грибочков, заправленный сметаной и луком, и рыбный салат с маслинами, приготовленный Кирой.

— Отведайте, отведайте, — повторяет она и ревниво оглядывает тарелки: не пустует ли ненароком какая?

Но гости едят и пьют исправно. Рассеянно поблагодарив тетю Маню, они вновь и вновь обращаются друг к другу с задумчивым: «А помните, товарищи…», — и называют чьи-то имена или города, в которых стоял госпиталь, или принимаются спорить о каких-то полузабытых пустяках, вроде того, в три или в четыре наката была землянка, в которой располагалась операционная в сентябре сорок первого года. А то вдруг хохочут, как дети, когда Сергей Митрофанович, подмигнув Степняку, гнусаво произносит: «В игрушки играете, полковник? Мячиками забавляетесь? Дезертиров укрываете?»

Кире тоже хочется посмеяться, но она не понимает, в чем дело, и тихонько спрашивает дядю Матю: «Что за мячики?» А он тихонько же отвечает: «Это в госпитальной физиотерапии раненым давали теннисные мячи, чтобы кисти рук разрабатывать. Ну, вроде гимнастики. И, как на грех, приехал один чересчур усердный инспектор из тыла, увидел, что здоровые на вид парни подбрасывают и ловят эти мячики, ну и накинулся на Илью Васильевича…» — «Дурак!» — возмущенно восклицает Кира. Но разговор с крамольных мячиков уже перекинулся на неизвестного ей Филатьева, о котором Степняк и его жена с живейшим интересом расспрашивают папу. Оказывается, этот Филатьев заведовал снабжением госпиталя, а теперь чуть не министр торговли в какой-то республике.

— Но все-таки многих потеряли из виду, — грустно говорит Надежда Петровна. — Кстати, комиссар, почему вы нашего генерала сегодня не позвали? Он же в Москве!

Кира видит, как сужаются папины веселые глаза.

— Геннадия Спиридоновича? — медленно переспрашивает он. — Да уж очень не люблю эту балаболку Маечку!

Надежда Петровна вскидывает голову:

— Стареете, комиссар? Не прощаете молодым их беззаботности?

— Не передергивай, Надюша, — серьезно отвечает Задорожный. — Ты же понимаешь разницу между беззаботностью и пустотой. Ты, фронтовичка, врач, кавалер ордена Красной Звезды, ты-то своей молодости не пожалела? А поверь, и тогда были такие… беззаботные.

Ох как прислушивается к этому разговору Степняк! Даже оборвал на полуслове Машеньку-Мышку, которая сидит между ним и папой.

Тетя Юля чуть нагибается через прибор Львовского к Кире:

— Что же это мы с тобой, Кирёнок? Хотели выпить за дядю Матю?

— Ой, да, да! — Кира мгновенно отвлекается от происходящего напротив них. — Дядя Матя, где ваша рюмка? Вам что налить?

— Почему за меня? — удивляется Львовский.

— Это уж позвольте нам знать! — Юлия Даниловна наливает слабое, бледно-розовое вино Кире, себе и Матвею Анисимовичу. — За вас, дорогой волшебник!

— За то, что мы с тетей Юлей очень-очень вас любим! — шепотом говорит Кира.

И все трое выпивают свои рюмки до дна.

У Киры чуть-чуть кружится голова. Словно издалека до нее доносится голос Надежды Петровны:

— Нет, я с нею не знакома. Хотя, знаете, комиссар, наверно, не миновать знакомиться! Вообразите, она оказалась учительницей нашего Петушка в музыкальной школе…

— А если б не это, то и знакомиться не надо? Ну-ну, Надя, не ожидал от тебя!

Неужели это папа говорит так сухо, даже неприязненно? И о ком это они?

— Кирочка, вы в каком классе? — Машенька-Мышка задает этот вопрос гораздо громче, чем говорит обычно, словно хочет отвлечь девочку от других разговоров.

— Перехожу в девятый, — отвечает Кира.

— Ну да, ну да, — все так же громко соглашается Мария Александровна, — вам же пятнадцать, я знаю.

— В ноябре шестнадцать! — поправляет Кира. — В ноябре паспорт получать.

— Вот уж устроим торжество! — мечтательно произносит Юлия Даниловна. — Всех твоих подруг и товарищей созовем… Шутка ли, шестнадцать лет! Это, Кирёнок, такая радость в семье…

— Тетя Юля, — вдруг тихо и быстро говорит Кира, — тетя Юля, хотите… Тетя Юлечка, можно мне выпить с вами на брудершафт?!

И, скрестив руки, глядя друг другу в глаза, они залпом выпивают все то же слабенькое, бледно-розовое вино.

— Ругаться не стоит, а поцеловаться обязательно! — командует развеселившийся Львовский.

Он отодвинулся от стола, чтоб не мешать им, и теперь с насмешливой нежностью следит за Кирой, которая чуть не душит поцелуями Юлию Даниловну.

— Что там происходит? — удивляется Задорожный. — Кирюха, да ты никак совсем опьянела?

— Вовсе не опьянела! — звонко объявляет Кира. — Мы с тетей Юлей на брудершафт выпили…

И в это мгновение звонит телефон.

«Меня нет!» — знаками показывает Сергей Митрофанович.

Юлия Даниловна берет аппарат и уносит его в переднюю. Хорошо, что шнур восьми метровый — гуляй с телефоном хоть по всей квартире. Она плотно закрывает за собой дверь.

А за столом уже принялись за жаркое, которым тетя Маня может гордиться не меньше, чем пирожками. Мясо, нашпигованное свиным салом и чесноком, аппетитно зарумянившееся, с пропитанной густым коричневым соусом картошкой дымится и дразнит обоняние гостей.

— Вы его с огурчиками, с огурчиками, — угощает тетя Маня. — А то, ежели угодно, капуста провансаль…

— За сегодняшний вечер прибавлю три кило! — с комическим ужасом восклицает Надежда Петровна. — Комиссар, что вы со мной делаете?!

— Ешьте, ешьте, дорогие гости, — уговаривает тетя Маня, — сегодня разговеетесь, завтра попоститесь — все в свою норму и взойдет. Ведь посты-то, они небось не зря были — вроде разгрузочных дней, как теперь называют.

— Интересная точка зрения! — смеется Степняк.

— А что? — басом говорит муж Машеньки Гурьевой, налегая на ароматное жаркое. — Очень может быть. Древние обычаи не такие уж глупые. Один мой знакомый, этнограф…

Глядите-ка, даже этот молчун разговорился, а Кира и не заметила, когда он вылез из своей скорлупы. Вообще у всех голоса стали громче, за столом весело и очень дружелюбно. Но по-прежнему то один, то другой начинает: «А помните…» Правда, теперь больше вспоминают смешное. Дядя Матя тоже вступает в общую беседу:

— А помните, товарищи, того немца… ну, мальчишку этого, которого я оперировал в день капитуляции?

— Последний осколок? — спрашивает Задорожный.

— Ну да. От него год назад письмо пришло, помните?

Сергей Митрофанович объясняет обеим своим соседкам сразу:

— Он в честь Матвея хирургом стал. И даже членом СЕПГ…

— Так вот, мне вчера из министерства звонили, — продолжает Львовский, — он будет в Москве с какой-то делегацией. И жаждет меня разыскать. Что вы на это скажете?

Степняк усмехается:

— А что можно сказать? Ты же его вроде вторично родил! Принимай крестничка.

Кира так и ерзает на стуле от любопытства. Подумать только! Всего десять дней назад она видела осколок, извлеченный дядей Матей из шеи этого немца. И вот он едет сюда, и будет ходить по Москве, и, в общем, очень верно сказал Илья Васильевич — крестник! Вторично рожденный! Как интересно, как удивительно интересно жить на свете!..

А тети Юли все нет и нет. С кем она может так долго разговаривать? Даже папа чуть встревоженно поглядывает на дверь.

Гости уже справились с жарким. Пустые, с остатками огурцов и капусты, тарелки доказывают, что жаркое удалось.

— Кому добавку? — весело предлагает Кира.

— Да что вы, Кирочка? — смеется Марья Александровна. — И так дышать нечем… Давайте лучше помогу убрать тарелки!

— И думать не смейте, я сейчас… А вы принимайтесь за фрукты! — Кира вскакивает, освобождает место, приносит с окна круглую вазу с бананами и апельсинами и вместе с тетей Маней — раз-раз! — очень ловко собирает грязную посуду. — Тетя Маня, ничего не надо, я сама…

Она хватает груду тарелок, плечом открывает дверь — и каменеет от страха.

Тетя Юля сидит на маленькой табуретке в передней, под вешалкой. Телефон почему-то стоит на полу. Трубка аккуратно положена на рычаг. Тетя Юля сидит неподвижно, и лицо у нее такое… Никогда в жизни не видела Кира такого лица!

— Тетя Юлечка! Тетя Юлечка, что случилось?

Две вертикальные тяжелые морщинки, как шрамы, рассекают лоб Юлии Даниловны. Она отвечает очень ровным голосом:

— Большое несчастье, Кира. Поди поставь тарелки и позови папу.

— У нас несчастье? С кем? С вами… с тобой, тетя Юлечка?

Тетя Юля чуть морщит губы, пытается улыбнуться Кире.

— Нет, не со мной. С одним хорошим другом. Но смотри, — никому ни слова! Я сейчас уеду, а ты должна как ни в чем не бывало… Держись, Кирёнок, слышишь? Только позови сюда папу.

Кира бросается в кухню, не глядя, как попало ставит тарелки и возвращается в комнату.

Там по-прежнему шумно, весело, дымно — все курят и разговаривают. Как вызвать папу, чтоб никто не заметил? Кира, не поднимая глаз, с озабоченно-нахмуренным лицом ставит на поднос наполовину опустошенные салатницы и вазочки.

— Тетя Юля все еще разговаривает? — мимоходом спрашивает папа.

— Ой, папочка, я совсем ополоумела… Тетя Юля велела позвать тебя! — Она с грохотом роняет ножи и наклоняется за ними, чтобы по ее лицу никто не понял, как она испугана.

— Меня? — удивляется Задорожный. — Я же просил…

— Иди, иди, — говорит из-под стола Кира, медленно собирая рассыпавшиеся ножи и вилки.

Когда она поднимается, папы за столом уже нет. Лицо девочки покраснело, но, если человек долго стоял нагнувшись, может краска прилить к лицу?

Теперь Кира так вяло, так неумело собирает остатки посуды, что тетя Маня теряет терпение.

— Да что это ты, Кира, будто на поденщине?

— Я сейчас, сейчас, — кротко, вполголоса, отвечает Кира. — Вы не сердитесь только…

Никто не замечает их быстрого обмена репликами.

Дядя Матя о чем-то увлеченно разговаривает с мужем Марьи Александровны. Надежда Петровна держит за руки Машеньку-Мышку и убежденно твердит: «Нет, нет, четверо детей — это геройство. И еще такая работа!» Степняк посмеивается и говорит: «А я бы и от полдюжины не отказался».

И тут входит папа. Надо быть Кирой, надо знать его так, как знает Кира, чтобы понять: случилась непоправимая беда. С виду это все тот же Задорожный. Ну, может быть, чуть-чуть огорченный.

— Дорогие друзья, — говорит он, — я должен извиниться перед вами от имени Юлии Даниловны. Ей пришлось уехать. Прислали машину. Впрочем, я уверен, что вы дождетесь ее…

Все изумлены, замолчали, переглядываются.

— Как это — уехать? — недоуменно переспрашивает Степняк. — Куда?

— К больному.

— В больницу?! — в голосе у Степняка откровенное беспокойство.

— Нет, нет, не в больницу. К… частному больному.

Все по-прежнему молчат. Только Степняк продолжает настаивать.

— Разве у Юлии Даниловны есть частные больные? — недоверчиво и сердито говорит он.

— А ты не знал? — Задорожный выдавливает подобие улыбки. — Она частнопрактикующий врач.

— Папа, как ты можешь?! — не выдерживает Кира; она возмущенно смотрит на отца.

— Папа шутит, — тихо говорит Мышка, — но, наверно, близкий товарищ заболел?

Сергей Митрофанович серьезно склоняет голову.

— Да, очень. — Помолчав, он обращается к Кире: — Сооруди-ка нам кофейку, что ли, Кирюха…

Но все начинают шумно отказываться.

Разговор уже не ладится, хотя папа старается изо всех сил. Он даже рассказывает какую-то историю, похожую на анекдот, но никто не смеется. Первой поднимается Надежда Петровна:

— Мы пойдем, комиссар. Было очень хорошо, и жаль, что не встречались раньше. А сейчас пойдем…

Задорожный пытается удержать гостей, но Кира видит, что делает он это из приличия. Только Матвею Анисимовичу он не дает уйти. Он кладет ему руку на плечо и буквально прижимает к стулу.

— Юля мне никогда не простит, если ты ее не дождешься. Сиди, Матвей… Кира, стереги дядю Матю.

Сам он выходит в переднюю провожать остальных.

Слышно, как Надежда Петровна говорит:

— Дайте слово, что придете к нам всей семьей. У меня сегодня сердце перевернулось… Фронтовая родня…

Наконец хлопает лестничная дверь. Папа возвращается.

Матвей Анисимович молча курит, а Кира — тоже молча — прибирает комнату. Тетя Маня незаметно исчезла; слышно, как на кухне льется вода из кранов.

— Дай-ка мне закурить, Матвей, — говорит Задорожный.

Львовский щелкает портсигаром и пристально смотрит на Сергея Митрофановича.

— Куда она поехала?

— К близкому товарищу, — упрямо повторяет папа.

И опять оба умолкают. С каждой минутой тишина становится все тяжелее. Кире кажется, что она физически ощущает эту тяжесть. Но и уйти из комнаты она не в состоянии. Что-то должно случиться! Что-то непереносимо страшное!

Телефон.

Кира и Задорожный одновременно бросаются в переднюю, но отец опережает. Он поднимает трубку.

— Да? — говорит он и долго слушает, не отвечая. Лицо его темнеет. Кира, стоя на пороге, видит: отец стареет на глазах. Именно так: стареет.

— Понятно, — наконец произносит он. — Мы сейчас приедем.

Отстранив Киру, он входит в комнату. Львовский медленно поднимается со стула.

— Матвей, — тихо говорит Задорожный, — ничего нельзя было сделать. Валентина Кирилловна скончалась.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Из крематория Кира пошла пешком с Костей Кругловым. Папа, правда, звал их обоих в свою машину, но в этой машине ехали и он сам, и тетя Юля, и пожелтевший, ссутулившийся Матвей Анисимович, так что еще двоим там было бы трудно поместиться. И главное — у Киры не хватало мужества глядеть на дядю Матю. А сесть в тот похоронный автобус с черной широкой полосой, опоясывающей кузов, который увозил всех остальных и в котором всего два часа назад стоял гроб с телом Валентины Кирилловны, казалось Кире и вовсе немыслимым.

Она не только впервые была в крематории, но и в первый раз за свои пятнадцать лет увидела смерть. И безысходность смерти потрясла ее. Конечно, она уже давно знала, что все живое рано или поздно умирает. Но это знание было таким далеким, таким отвлеченным, что как бы и не входило в круг ее представлений. Кто-то где-то умирает. Грустно, больно, но ее, Киры, это не касается. «Мою маму убили фашисты!» — иногда думала или говорила она, и сладкая грусть охватывала ее. Даже когда, ненавидя Юлию Даниловну и нарочно растравляя эту сладкую грусть, она старалась вообразить убитую маму, в мыслях ее мелькали разрозненные кадры виденных кинофильмов, не больше. Ей казалось, что она представляет себе все, но только сегодня, кладя в гроб охапку желтых нарциссов и нечаянно коснувшись руки умершей, Кира ощутила ни с чем не сравнимый холод тела, из которого ушла жизнь.

Ощутила и поняла.

Открытие пронзило ее. Отпрянув от гроба, она еле удержала крик ужаса. И с этой секунды у Киры появилось как бы второе зрение. Она вспомнила и по-новому услышала тост отца: «За мир, за мир!» Всех, кто сидел за столом, сказал отец, опалила, но помиловала война. Все они — и папа, и дядя Матя, и широкоплечий Степняк, и его красавица жена, и тихонькая Мышка с мужем, и тетя Юля, у которой такие маленькие, сильные руки, — все они прошли войну и каждый день видели смерть. Каждый день! Может быть, десять, сто, тысячу раз в день… Нет, не просто видели: они еще и боролись со смертью. Да как! Скольких людей спас один дядя Матя! Коллекция осколков, вынутых его руками из живых человеческих тел, — она же кричит, вопиет об этой неустанной борьбе.

А сейчас? Разве сейчас и он, и Мышка, и тетя Юля, и все те товарищи из больницы, которые пришли проводить Валентину Кирилловну, разве они отступились?.. Они с утра до ночи бьются за жизнь. За чужие жизни. Нет, почему с утра до ночи? Круглые сутки, каждый час, каждую минуту…

— Слушай, Костик, — говорит Кира шагающему рядом с ней пареньку, — твоя мама тоже медик?

— Ну да, — Костя немножко удивлен вопросом, — разве ты не знаешь?

— Нет, я просто подумала… По-моему, медики — самые благородные люди!

Как всегда, Кира, открыв для себя что-то, жаждет немедленно поделиться своей находкой. Костя, наоборот, не любит откровенничать и побаивается девчоночьей восторженности. Кроме того, он с трудом принимает чужие мысли.

— Почему это медики — самые благородные? Я, например, знаю вовсе не благородных, а даже последних гадов.

— Почему гадов?

— Потому. Вот в санатории, где мы жили, одна врачиха и фрукты, и сметану, и сливки у больных таскала. Придет на кухню, будто пробу снимать, и командует: «Это прокисло, это сгнило, больным не годится!» А потом к себе уносит. Мать из-за нее вечно плакала… Это, по-твоему, благородство?

Костя торжествующе смотрит на Киру.

Но Киру не так-то легко сбить.

— Никакой она не врач, а просто воровка!

— Я тебе говорю — врачиха. С дипломом.

— Ну и что? — Кира даже останавливается от возмущения. — А если в партию или в комсомол проберется предатель, так, значит, коммунисты плохие?!

— Идем, — говорит Костя, — чего встала?

— Нет, ты ответь.

— Ну при чем тут коммунисты?

— Ага, не можешь ответить! А я тебе говорю: медики — самые благородные люди. Они беспередышно бьются за чужую жизнь. Понял?

Костя задумчиво сопит. В общем, в Кириных словах есть что-то правильное. Поразмыслив, он уклончиво тянет:

— Да я не спорю, полезная профессия.

— Благородная! — Кира упряма. — Вот дворник тоже пользу приносит. А разве это можно сравнивать?

Несколько минут они идут молча. Потом Костя спрашивает:

— Ты раньше была в крематории?

— Нет, — Кира чувствует, что, несмотря на жаркую погоду, у нее по спине ползут мурашки озноба. — Там, знаешь, даже красиво: эти елочки, и прямая дорога, и зал строгий. Но как будто зима. Правда?

— А эта музыка называется орган, да?

— Да. То есть не музыка, а самый инструмент… — Она хмурится. — Без музыки было бы очень страшно. А от музыки хочется плакать, и делается легче.

— Когда гроб начинают опускать, все равно скверно.

— Очень!

И опять идут молча.

Она ничего была, правда? — говорит Костя. — Я к ней несколько раз заходил насчет телевизора. Ей самой все-таки трудно было. Включить-выключить еще кое-как могла, а если там частоту строк или линейность по вертикали надо подправить, то ей уже не дотянуться… они же сзади, видела?

Кира отрицательно мотает головой.

— Помнишь, Костя, как она тогда, тридцатого, радовалась? Просто сияла вся, правда?

— Ага, — говорит Костя, — она давно хотела, а достать трудно. Даже удивительно, как он раздобыл!

— Да он и не доставал вовсе. Это такая история… — Кира спохватывается и, проклиная собственную болтливость, крепко-накрепко стискивает зубы.

— Как не доставал?! — Костя поражен. — Да я же с ним вместе еще ко-огда в ГУМ ходил… Но «Рекорд» только по предварительному заказу, а он хотел немедленно.

Кира молчит.

— Ну что ты воды в рот набрала? Какая история?

— Костя, не спрашивай. Папа сказал, что, если об этом болтать, то у дяди Мати могут выйти неприятности.

— Зачем болтать? Я и вообще-то не больно разговорчивый.

— Ну и очень хорошо.

Опять молчание. Уже скоро Калужская площадь.

— Не понимаю! — начинает Костя. — Мы же с тобой тогда вместе пришли. И она сказала: «Расторгуев привез». А он спросил, не велел ли ему чего-нибудь передать этот Расторгуев. Значит, доставал?

— В том-то и дело… Она же из-за телевизора и умерла! — вырывается у Киры.

— Что-о?! Почему из-за телевизора!

— Ой, Костя, перестань допытываться, а то я не выдержу, — Кира умоляюще смотрит на мальчика. — Я же говорю тебе, вышла ужасная история.

Костя решительно заглядывает в лицо Кире.

— Это даже нечестно, — объявляет он, — ты должна сказать. Раз мы решили дружить…

Это сегодня, в крематории, когда так торжественно и щемяще звучал орган и над медленно уходившим вниз гробом сомкнулись створки, Кира вдруг шепнула Косте: «Давай поклянемся: дружить всю жизнь!» Она и сама не знала толком, отчего вырвались у нее эти слова. Может быть, дыхание смерти слишком близко коснулось ее и ей стало непереносимо одиноко. А может быть, просто вспомнилось, как они вместе пришли к Львовским и какая радостная была Валентина Кирилловна. Как смотрели коллекцию осколков и как хорошо, душевно поговорили потом, возвращаясь домой. Но и для Кости, видимо, все это не прошло даром. Во всяком случае, он тихо ответил Кире: «Если вправду хочешь дружить — давай!»

Кира не знает, что Костя презирает девчонок и сделал для нее огромное исключение. Но и не зная этого, чувствует, как горько звучит его упрек: «…даже нечестно… раз мы решили дружить». Пожалуй, и правда нечестно.

— Ладно, — говорит она, — я расскажу. Только дай мне честное комсомольское…

— Я еще не комсомолец, — отводя глаза, сипло перебивает Костя. — В Лопасне у нас с этим неважно было, а здесь не успел…

Он лжет. В Лопасне ему казалось, что и без комсомольских дел времени не хватает — автобусные поездки из санатория и в санаторий ломали весь день. А здесь… эти дворовые парни, которые гораздо старше его, когда он обмолвился про комсомол, дружно заржали: «Так ты, значит, из пай-мальчиков?.. Дурак, зачем тебе комсомол?! Туда не взгляни, сюда не пойди… Уздечки захотелось?» И, бравируя перед ними своей самостоятельностью, он ответил: «А и правда, чего я там не видел?» Но признаться в этом Кире он не может.

Впрочем, Кира сразу поверила: не успел так не успел. Папа всегда говорит, что о человеке надо судить не по анкете, а по его поступкам. А Костя, по ее мнению, поступал хорошо: сразу предложил покойной Валентине Кирилловне научить ее пользоваться телевизором и еще приходил несколько раз, а какой интерес мальчишке ходить к старой, неподвижной, больной женщине!

— Ну все равно, — говорит она, — дай просто честное слово, что никому не выболтаешь.

— Честное слово! — решительно отвечает Костя.

И Кира принимается рассказывать все, что ей удалось понять из разговоров папы, тети Юли и дяди Мати, которого они уговорили вчера ночевать у них, чтобы не оставаться одному в своей пустой комнате, когда тело Валентины Кирилловны увезли в морг.

Оказывается, в тот самый вечер девятого мая, когда у них дома собрались старые фронтовые товарищи папы, часов около десяти, к Львовским явился Расторгуев, да не один, а с каким-то еще приятелем. Марфа Григорьевна гладила на кухне, а Валентина Кирилловна смотрела телевизор. Она, по словам Марфы Григорьевны, ни одной передачи не пропускала, соскучилась, видать, за годы болезни. Дверь Расторгуеву с приятелем открыла соседка. Соседка и проводила их по коридору до комнаты Львовских, а потом заглянула на кухню и сказала Марфе Григорьевне, что там к Матвею Анисимовичу пришли какие-то двое, она им объясняет: «Его нет, вернется поздно», — а они все равно лезут. И, кажется, пьяные. Марфа Григорьевна даже не поверила: в жизни к Матвею Анисимовичу пьяные не ходили, — а потом все-таки встревожилась, пошла в комнату. Открыла тихонечко дверь и видит: один — этот самый Расторгуев — стоит посреди комнаты и, размахивая руками, в чем-то упрекает Матвея Анисимовича. Вроде он самовольно сделал операцию, которую должен был какой-то профессор делать, и еще что-то насчет благодарности. Марфа Григорьевна толком не поняла. Но тут Валентина Кирилловна как крикнет: «Неправда!» Да таким голосом, какого Марфа Григорьевна у нее никогда не слыхала! И побелела вся. А этот Расторгуев говорит: «Как же, говорит, неправда, когда вот он, телевизор-то, стоит, а мы, говорит, с товарищем к вам прямо с поминок… Скончалась, говорит, три дня назад мамаша, в одночасье не стало, уже и поминки справили!» А Валентина Кирилловна дрожит и все повторяет: «Неправда, неправда…» Но этот Расторгуев не унимается, бубнит, что пришел специально все начистоту выяснить.

— И понимаешь, Костик, — чуть не плача, говорит Кира, — такой подлец, сказал: «Доктор называется, а собственную жену вылечить не может». Это Марфа Григорьевна в точности запомнила. Тут Валентина Кирилловна вскрикнула и часто-часто задышала…

— Попадись он мне, я бы ему всю физиономию расквасил! — угрожающе бормочет Костя.

— Конечно! — соглашается Кира. — Но что могла Марфа Григорьевна? Они же действительно совсем пьяные были. Она их выпроваживает, а они опять насчет профессора и насчет дяди Мати. И как будто дядя Матя не даром вместо профессора оперировал, а за то, чтоб ему телевизор устроили. Понимаешь?!

— А откуда он в самом деле про телевизор узнал? — вдруг хмуро спрашивает Костя.

— Погоди, дай по порядку, — отмахивается Кира. — Словом, Марфа Григорьевна побежала за соседкой, и вдвоем они кое-как этих пьяных хулиганов вытолкали. А когда вернулись в комнату, то Валентина Кирилловна была уже без сознания. Тут Марфа Григорьевна позвонила к нам, то есть к тете Юле, потому что тетя Юля Валентину Кирилловну лечила много-много лет… Тетя Юля велела немедленно вызывать скорую помощь или неотложку, я не помню, и, конечно, сама тоже помчалась на такси. Но поздно. Она приехала вместе с неотложкой. То есть одновременно. А Валентина Кирилловна даже не пришла в сознание, так и умерла…

— Это лучше, когда без сознания, — говорит Костя, — значит, ничего не чувствовала. А телевизор?

— Что — телевизор? — Кира недоуменно смотрит на товарища. — Ах, откуда Расторгуев узнал?.. Дядя Матя вчера папе говорил, что один раз, давно уже, когда еще мать этого Расторгуева лежала в больнице, тот все допытывался, скоро ли ее выпишут. Будто она без телевизора скучает. И почему в больнице нет телевизора? Это все при главвраче, при Степняке было. Тот сказал, что в больнице телевизор вреден, а дядя Матя добавил, что телевизоров вообще не достать, он сам пробовал. И всё. Но папа говорит, что могут найтись такие люди, которые всю эту историю так представят, будто дядя Матя… ну, намекал, что ли! И вдобавок, оказывается, дядя Матя пробовал-пробовал достать, а когда увидел, что безнадежно, то часть денег, накопленных для покупки телевизора, одолжил какому-то человеку. И поэтому не смог полностью рассчитаться с Расторгуевым. А тот, наверно, со злости, сказал об этом Валентине Кирилловне. Конечно, она не выдержала, умерла.

Костя вдруг втягивает в плечи голову и еле слышно спрашивает:

— Он сказал, кому одолжил?

— Нет, просто сказал «одному человеку». А что?

— Значит, выходит, это все… из-за того человека? — шепчет Костя.

— Ну, почему? — простодушно отвечает Кира. — Кто же мог знать, что выйдет такая история?

— А сейчас как? — боязливо спрашивает Костя.

— Что как?

— Да насчет денег?

Кира удивленно смотрит на Костю.

— Я не понимаю, почему ты так разволновался насчет денег? Главное, что Расторгуев обвиняет дядю Матю в смерти своей матери! И припутывает… ну, пойми: он обвиняет дядю Матю, что тот нарочно сам делал операцию, из-за телевизора, и что если бы делал профессор…

Костя безнадежно машет рукой:

— Ох, Кира, ничего ты не знаешь!

И замолкает надолго.

— Лучше бы я тебе не рассказывала! — с обидой говорит Кира. — Ты, кажется, готов поверить во все гадости…

Только тут Костя обретает дар речи:

— Я?.. Это я поверю?! Ума рехнуться!

— Так что же ты молчишь?

— А то, что… — Он круто обрывает, опять машет рукой и вдруг страстно, захлебываясь, грозит: — Ну, я теперь себя не пожалею, но выведу их на чистую воду…

— Кого выведешь? При чем здесь ты-то? — пугается Кира.

— Узнаешь, — говорит Костя. — Погоди капельку, все узнаешь. И вообще нечего тебе со мной дружить, можешь считать, что…

— Костя, ты с ума сошел!

— Мне некогда, — грубо отвечает Костя и резко сворачивает к автобусной остановке. — Прощай!

— Костя, Костя! — кричит ошеломленная Кира и видит, что он уже вскочил на подножку уходящего автобуса.

Еще минута — и автобус скрывается из виду.

Какое свинство! Из-за Кости она не поехала с папой и тетей Юлей, а он попросту бросил ее одну посередине дороги: «Мне некогда!..» Кира обижена до слез. Только сейчас она чувствует, как измучилась и устала. В довершение всего у нее, кажется, нет ни копейки денег, нельзя даже сесть в троллейбус. Кира обшаривает карманы своего пальто. Ни гроша! А до дома еще так далеко.

2

В машине Задорожный неожиданно спрашивает Львовского:

— Ты что намерен делать сейчас?

Матвей Анисимович уточняет:

— Когда сейчас? Сию минуту? Или вообще?

— Нет, именно сейчас, сию минуту.

Львовский равнодушно пожимает плечами:

— Поеду домой.

— А у меня, — говорит Сергей Митрофанович, — есть другое предложение.

— Только не занимайся, пожалуйста, благотворительностью, — чуть-чуть раздраженно перебивает Львовский. — Довольно вы оба со мной повозились за эти двое суток…

Задорожный как будто не замечает раздраженной интонации.

— Наоборот, — говорит он, — предложение мое довольно грубое. И как будто неуместное. Но я считаю, что с этим лучше покончить сразу. Ты знаешь адрес Расторгуева?

Видно, как вздрогнули плечи Юлии Даниловны. Она сидит рядом с водителем и за всю дорогу не вымолвила ни слова.

— Адрес Расторгуева? — в голосе Львовского слышно слабое удивление. — Знаю.

— Отлично. Поехали к нему. Вернешь ему деньги при свидетелях и под расписку.

— Но у меня же нет денег.

— Деньги есть, я достал, — мельком, как нечто незначительное, говорит Задорожный и вынимает из внутреннего кармана пиджака пачку денег. — Возьми, тут тысяча.

— Но надо же только шестьсот.

— Возьми, — строго говорит Сергей Митрофанович, — и заплати ему за доставку, за установку, не знаю за что. Говори адрес…

Расторгуев сам отворяет дверь и, узнав Львовского, испуганно прикрывает рот ладонью. Задорожный, не давая ему опомниться, суховато спрашивает:

— Кузьма Филиппович Расторгуев? Покажите, как пройти в вашу комнату.

— У нас, извините, уборка. Все разбросано… — растерянно лепечет Расторгуев, загораживая вход в квартиру. От его обычной развязности не осталось и следа.

— Неважно, — говорит Задорожный, тесня Кузьму Филипповича.

Квартира старая, большая. Пока Расторгуев молча ведет своих незваных гостей по длинному коридору, то из одной, то из другой двери высовываются любопытные лица.

Комната, в которую приводит Расторгуев, большая, в два окна, светлая. Из этой комнаты выход во вторую. Широкая, ничем не занавешенная арка, сквозь которую видна низкая, почти квадратная двуспальная кровать. На кровати разбросаны меховые шубы, костюмы, какие-то отрезы. То же самое на двух диванах в первой комнате. Огромный обеденный стол напоминает прилавок посудного магазина: хрусталь, сервизная посуда, серебряные кубки, жбаны и кувшины. Даже на стульях у окон посуда и большой поднос с ножами и вилками. Телевизор — комбайн «Жигули», такой точно, какой предлагали Львовскому в ГУМе, почему-то соседствует с холодильником «ЗИЛ». Через спинки кресел переброшены давно вышедшие из моды, но не утратившие ценности черно-бурые лисы. На подоконниках выстроились всевозможные вазы для цветов — пустые и изрядно запылившиеся. Настежь распахнуты створки буфета, битком набитого посудой попроще.

— Переезжаете? — с затаенной иронией осведомляется Задорожный.

— Н-нет, — запинаясь, бормочет хозяин, — после кончины мамаши перестановочку делаем…

Львовский болезненно кривится. Ему противно до тошноты, и Сергей Митрофанович понимает это.

Он меняет тон и говорит очень быстро:

— Давайте к делу. Сколько, значит, остался вам должен доктор Львовский за телевизор?

— Помилуйте, — юлит Расторгуев, — это, так сказать, наше личное полюбовное соглашение с Матвеем Анисимовичем, и я, извиняюсь, желал бы…

— Сколько?! — нетерпеливо перебивает Задорожный я угрожающе добавляет: — Никаких полюбовных соглашений у вас с доктором Львовским нет и быть не может. Сколько?

— Шестьсот десять… по казенной, так сказать, расценочке, можете где угодно проверить, — испуганно отвечает Кузьма Филиппович.

— За доставку? За установку?

— Это уж, позвольте…

— Не позволю! Сколько?!

Расторгуев до того растерян, что способен лишь безмолвно шевелить губами.

— Быстрей, быстрей считайте! — насмешливо торопит Задорожный. — Не впервой ведь.

У Кузьмы Филипповича багровеет шея.

— Шестьсот десять, как сказано.

— Долго вы будете нам голову морочить? Я вас ясно спрашиваю: сколько всего?

— Шестьсот десять, — упрямо повторяет Расторгуев; ему кажется, что в этом — его единственное спасение.

Задорожному надоело, да и пора кончать омерзительную сцену. Он поворачивается к Львовскому:

— Матвей Анисимович, давайте семьсот рублей. А вы, Расторгуев, пишите расписку, я продиктую… Перо, бумага есть?

— К-какую расписку? — запинается Расторгуев.

— Обыкновенную. Берите бумагу.

Львовский отделяет от пачки денег, данных ему Задорожным, три сотни и остальные протягивает Расторгуеву.

— Погодите, Матвей Анисимович, сперва расписка, — твердо говорит Задорожный и отстраняет руку Львовского.

— Что же это вы со мной, как с жуликом каким… — обидчиво начинает Расторгуев.

— А вы хуже жулика, но об этом мы еще поговорим. Взяли бумагу? — Сергей Митрофанович хмуро следит за тем, как Расторгуев дрожащими руками вырывает листок из клетчатой школьной тетрадки. — Пишите: «Расписка». Написали? Так. Дальше: «Я, Расторгуев Кузьма Филиппович, получил сполна от доктора Львовского, Матвея Анисимовича…» Аккуратней, аккуратней пишите! «…одну тысячу девятьсот рублей…» Повторите сумму прописью. Повторили?

Он заглядывает в тетрадочный листок, который заполняется мелкими кокетливыми буковками, и продолжает:

— «…за телевизор марки „Рекорд“, его доставку и установку…» Так. Поставьте подпись. И дату: «Одиннадцатое мая шестидесятого года, Москва». Все.

Задорожный берет расписку, внимательно перечитывает написанное и, спрятав листок к себе в карман, говорит Львовскому:

— Теперь, Матвей Анисимович, можете отдать деньги.

Львовский молча кладет пачку денег на край заставленного посудой стола.

— Пересчитайте! — приказывает Задорожный.

Кузьма Филиппович неохотно, очень неохотно берет деньги, но пересчитывает их квалифицированно и молниеносно.

— Счет верен, — говорит он.

— Отлично. Матвей Анисимович, теперь я попрошу вас спуститься в машину, а мы тут немного задержимся. Обождите нас.

Голос Задорожного звучит мягко и вместе с тем непререкаемо. Львовский, ни на кого не глядя, как автомат, идет к двери. Он не замечает, каким отчаянным взглядом провожает его Расторгуев.

Когда дверь за Матвеем Анисимовичем закрывается, в разговор вступает Юлия Даниловна:

— Вам известно, что жена доктора Львовского скончалась через полчаса после вашего хулиганского вторжения?

Кузьма Филиппович пятится. Отмахиваясь обеими руками и силясь что-то сказать, он с неподдельным ужасом смотрит на Лознякову.

— Упаси бог… упаси бог! — наконец выдавливает он.

— Бог не упас, — ровно, почти бесстрастно отвечает Юлия Даниловна. — Она скончалась из-за вас, по вашей вине. Она была тяжело больной человек, для которого малейшее волнение означало смерть. Ваша грязная клевета на ее мужа убила Львовскую. Понятно вам это?!

— Не надо метать бисер перед свиньями, — тихо роняет Задорожный.

— Свинья я, свинья и есть! — слезливо соглашается Расторгуев. — Пьяные мы были, выпили, как положено, на поминках, а приятель и подначил, извиняюсь за выражение. «Если бы, говорит, не пожалел ты, Кузьма, две тысячи на профессора, была бы, говорит, твоя мамаша жива-здорова…»

— Стойте, стойте! — перебивает Задорожный. — Какие две тысячи? На какого профессора?

— Господи! — восклицает Кузьма Филиппович. — Да с чего же весь сыр-бор? А разве я пожалел? Я с милой душою…

Кое-как, спотыкаясь на каждом слове, то возвращаясь назад, к тому моменту, когда «мамашу схватило» и он вызвал скорую помощь, то снова принимаясь покаянно твердить: «Пьяные мы были. Какой с пьяного человека спрос?», Расторгуев рассказывает всю историю.

— Ну, а насчет профессора-то вы откуда взяли? Что ему две тысячи надо давать? — не выдерживает Лознякова.

Маленький человечек всплескивает руками.

— Да доктор же… дежурный доктор и сказал. Такой немолодой уже, лицо круглое, солидный такой, — старательно объясняет он.

— Точно повторите… Слово в слово! Что он вам сказал? — требует Задорожный.

— Ну, как мамашу взяли в ванную, — торопится Расторгуев, — а мы с доктором в вестибюль вышли, я и спрашиваю: «Опасная, извиняюсь, будет операция?» А он говорит: «Всякая операция опасна, а в этом возрасте — втройне». А я объясняю: хотелось бы, мол, чтоб первейший специалист резал. Ничего бы, говорю, не пожалел. А он, значит, очень пристально смотрит и говорит негромко: «Можно, говорит, чтоб и сам профессор Мезенцев делал операцию, только, говорит, сами понимаете, профессору тоже неинтересно за спасибо лишнюю работу производить!»

Теперь отшатывается Юлия Даниловна. Мезенцев брал деньги за то, что оперировал?! Немыслимо! Но Задорожный намерен выяснить все до конца. И это удается ему. Все так же слезливо Расторгуев рассказывает, как он спросил доктора, сколько будет стоить операция, и тот ответил: «Ввиду срочности — две тысячи». Потому что на утро у профессора другие операции назначены. И еще объяснил, что деньги надо будет принести ему через три дня, когда он снова будет дежурить ночью.

— Но я, знаете, тертый калач, — вдруг очень оживленно, забыв о слезливых интонациях, сообщает Расторгуев, — надо же, думаю, проверить, профессор делал операцию или нет. И пришел назавтра к двум часам…

Он охотно и многословно рассказывает о встрече с Матвеем Анисимовичем, о том, как был озадачен, когда Львовский в ответ на осторожные слова благодарности сказал: «Лимоны для матушки своей принесите, больше ничего нельзя», и как барышня из справочного объяснила, что этот доктор — помощник самого Мезенцева…

— А того, солидного, который вам про две тысячи сказал, вы еще раз видели? — перебивает Задорожный.

Кузьма Филиппович сразу увядает. Он мнется, ему очень не хочется отвечать.

— Да ведь зачем же? — наконец говорит он. — Поскольку с профессором не состоялось, зачем же? Я только вот не знал, как насчет доктора Львовского… надо его благодарить или он, извиняюсь, из чудаков? А потом, как зашел тот разговор про телевизор, вот, думаю, чем можно услужить! Нам это раз плюнуть, а им полное удовольствие…

— Да уж, по-царски вы его отблагодарили! — зло и грубо говорит Задорожный. — Жену убили.

Расторгуев, возвращенный к действительности, зеленеет от страха.

— Так ведь пьяные же были, пьяные! — бормочет он.

— Вас предупреждали, что вашей матери после операции никакой тяжелой работы делать нельзя? — резко прерывает Лознякова.

— А мы ее, хоть соседей спросите, целую неделю, как архиерея, под ручки водили! — радостно спохватывается Расторгуев.

— Соседей уже спрашивали в милиции, — ровным голосом говорит Юлия Даниловна. — Все они в один голос показали, что Расторгуева-старшая в день смерти все утро стирала, затем кипятила белье, одна снимала бак с плиты. И ей тут же, на кухне, стало дурно. А когда приехала скорая помощь, она была уже мертва. Точно?

— Так ведь полную неделю… полную неделю… — шепчет Кузьма Филиппович и неожиданно опускается на колени. — Помилуйте! Детишки малые…

— Встаньте! — брезгливо говорит Сергей Митрофанович. — Доктор Львовский может привлечь вас к суду за клевету, повлекшую гибель его жены. Я не знаю, будет он это делать или нет, но знаю, что тогда вам придется отвечать по совокупности…

Задорожный весьма недвусмысленно обводит глазами меха, отрезы, хрусталь и посуду, загромождающие комнату.

— По совокупности… господи боже мой! — стонет Кузьма Филиппович, не поднимаясь с колен и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Встать, вам сказано! — гремит Задорожный.

Его окрик приводит Кузьму Филипповича в более или менее человеческий вид.

— Явитесь завтра в больницу с письменным заявлением по поводу того, что вам сказал дежурный врач об оплате операции профессору, — раздельно и четко говорит Сергей Митрофанович. — Не забудьте точно указать цифру оплаты, дату и час разговора с дежурным врачом и его приметы. Понятно?

Расторгуев собачьими глазами глядит на Сергея Митрофановича.

— Понятно… Завтра с заявлением в больницу… А к кому явиться?

— К главному врачу или вот к парторгу, — Задорожный делает жест в сторону Юлии Даниловны и мимоходом добавляет: — Это единственное, что еще может несколько облегчить вашу вину.

— Слушаюсь, — торопливо кланяется Кузьма Филиппович. — Не сомневайтесь, с самого утра приду. К восьми или к девяти?

— В девять, — говорит Лознякова и встает со стула, на котором сидела. — Пошли!

Расторгуев, растерянный и жалкий, семенит по коридору за Лозняковой и Задорожным. Из дверей опять высовываются любопытные физиономии соседей.

— Будьте здоровеньки, — нараспев тянет Расторгуев, бесшумно и плотно закрыв дверь; пожелание предназначается для соседских ушей, чтоб не подумали, упаси бог, чего лишнего.

Затем Расторгуев возвращается к себе, запирается на ключ и негромко окликает:

— Ксюша? Жива?

Из второй комнаты показывается пышнотелая, желтоволосая женщина в расшитом драконами кимоно.

— Ой, Кузя, натерпелась я страху! — плаксиво говорит она. — Я ж думала, они с обыском…

— В кладовке сидела? — деловито осведомляется Кузьма Филиппович.

— В кладовке, Кузя. Схватила чемоданчик с деньгами — и туда.

— Все слышала?

— Все, Кузенька, все. И зачем только понесло тебя тогда к этому чертову доктору?! Зачем, спрашивается, ходил? Лучше бы твои шестьсот пропали, чем такой беды наделать.

Кузьма Филиппович отплевывается:

— Разве я за деньгами? Меня же Самохвалов раззадорил. Сама небось ему поддакивала: «Все они, эти доктора, одна шайка-лейка…» А теперь — зачем, зачем!

— Выпившие мы чересчур были, — горестно объясняет жена.

— Выпившие, это верно. Разве трезвый я бы пошел?

Оба грустно замолкают.

— Заявление-то это понесешь завтра? — боязливым шепотом спрашивает Ксюша.

— Попробуй не понеси! — хмуро отвечает Кузьма Филиппович. — Слышала: по со-во-куп-ности!

— А может, зря стращает?

— Этот — не зря. Если б вся загвоздка в докторе, я бы и не сомневался. Я бы тебя с ребятами к нему наладил. Разжалобить… А этот — нет, — Расторгуев качает головой. — Этот — кремень. С пустяка начал, с расписки. А до чего довел?

— Думаешь, из Обехаэс? — робко гадает Ксюша.

Кузьма Филиппович презрительно смотрит на жену.

— Из Обехаэс! — передразнивает он. — Разве в Обехаэс такие? Выше поднимай, Ксюша. Выше. До самого верху!

И Расторгуев вздымает к потолку жирный указательный палец.

3

Надя, взобравшись на неустойчивую стремянку, рылась на антресолях. Как и во всякой семье, на антресолях у Степняков годами скапливались отслужившие свой век вещи, с которыми почему-то все-таки было жаль расставаться. Здесь мирно сосуществовали последние военные Надины сапожки, маленькие, ловко сидевшие на ее стройных ногах, и кокетливая, но безнадежно вышедшая из моды бархатная шляпка, которую она носила еще в десятом классе школы. Здесь неизвестно зачем хранился первый, трехколесный, с обломанными педалями и оторванным звонком велосипед Петушка, и сюда Неонила Кузьминична упорно запихивала прохудившиеся эмалированные кастрюли, которые никому и никогда не могли понадобиться. Туго скатанные и перетянутые военным ремнем, лежали тут две серо-зеленые, с пятнами и разводами камуфляжа, трофейные плащ-палатки, а рядом покоился вытянутый и местами порванный дачный гамак, который, конечно, давно надо было выкинуть.

Дверцы антресолей выходили на кухню, и, роясь в старых, вызывавших легкую грусть вещах, Надя слушала воркотню Нилушки:

— Ну, чего, скажи на милость, ты там потеряла? Возишься, возишься, пыль столбом подняла, а я обед приготовлять должна. Попадет, оборони бог, какая-никакая бацилла ребенку в суп, кто тогда виноватый будет?

— Сейчас, сейчас, Нилушка, — рассеянно отвечала Надя, вороша комплекты журнала «Вестник хирургии», который Илья Васильевич регулярно выписывал из года в год и который она, Надя, несмотря на возражения мужа, упрямо отказывалась держать в нарядных застекленных полках, занимавших целую стену их комнаты.

Неонила Кузьминична с грохотом закрыла крышку кастрюли, в которой варился ароматный грибной суп.

— Да что хоть ты ищешь, скажи?

— Нашла! Нашла! — обрадованно воскликнула Надя, выгребая из-под засыпанных нафталином, подшитых толстым войлоком Нилушкиных валенок пакет, завернутый в пожелтевшую газету. — Держи, Нилушка!

— Всё? — хмуро спросила Неонила Кузьминична, обтирая пакет фартуком и кладя его прямо на пол.

— Еще минуточку… — Надя перелистывала попавшийся ей в руки номер журнала «Вестник хирургии».

— Батюшки-светы! — окончательно рассердилась Неонила Кузьминична. — Теперь, значит, как курица на шестке, читать приладилась? Мало у тебя книжек в комнате?

Надя засмеялась:

— В самом деле!

Она аккуратно, аккуратнее, чем когда-либо, засунула журнал на старое место, закрыла дверцы антресолей и легко спрыгнула со стремянки.

— Сорок лет скоро, а скачешь, как коза! — неодобрительно покосилась Нилушка.

— Так это же хорошо, если ноги держат… Захочу — смогу опять часами у операционного стола простаивать.

— Как же, пустили тебя к тому столу! — грубовато отозвалась Неонила Кузьминична. — Ты небось и названия болестей забыла, не то чтобы резать человека…

Надя молча понесла лестницу в переднюю и вернулась за пакетом. Он был старательно обвязан тонким шпагатом.

— Маечка твоя звонила, велела отзвонить, — вдруг вспомнила старуха.

— Когда же она звонила? — удивилась Надя. — Я сегодня из дому не выходила.

— Вчера звонила, как вы на похороны уехали. Я ей говорю: «Они в крематорию уехали», — а она: «В какую санаторию?» Балаболка пустая!

Надю поразило, что три дня назад «милый комиссар» Сергей Митрофанович этими же словами охарактеризовал Майю. Не удержалась, спросила:

— Почему балаболка пустая?

— Балаболка — она и есть балаболка.

Ответ был в духе Кузьминичны — она не затрудняла себя объяснениями.

Подняв пакет с пола, Надя пошла в комнату.

Там, усевшись на тахту, она попробовала, не разрезая, распутать веревку. Узел был крепкий, она обломала ноготь и рассердилась: вот к чему приводит ненужная сентиментальность!

Все-таки ей удалось справиться с веревкой без ножниц. Из пожелтевшей газеты на тахту посыпались старые, тоже пожелтевшие фотографии. С задумчивой улыбкой Надя принялась перебирать их. Вот эта сделана в селе Романцеве, недалеко от Бородина, когда она с назначением в кармане новенькой гимнастерки впервые ехала к месту расположения госпиталя. Их было три девушки, свежеиспеченные докторицы, как сказал кто-то в поезде, и, по забавному совпадению, все три Нади: Надя беленькая, Надя длинная и Надя кудрявая. Надя длинная — это была она, прошедшая всю войну. А Надя беленькая и Надя кудрявая погибли под Смоленском.

Она отложила эту фотографию, взяла следующую. Группа. Какие у всех молодые лица! А в центре — Илья, тоже еще совсем молодой, с густой шевелюрой черных волос над высоким лбом. Таким вот она и увидела его первый раз. А рядом… неужели Львовский? Да, да, те же грустные глаза, те же не по-военному опущенные плечи, та же не то печальная, не то ироническая улыбка большого рта. Бедняга Матвей! Вот уж не сложилась у него жизнь! Так любил свою Валентину, так тосковал о ней в войну, когда они потеряли друг друга, так беззаветно был предан ей все эти годы непобедимой болезни — и так горестно-страшно три дня назад закончился его тихий, молчаливый подвиг.

Перебирая старые фотографии, Надя продолжала думать о Львовском. «А может быть, и к лучшему?» — мелькнула у нее мысль, от которой ей самой на секунду стало стыдно. И все-таки она не могла отделаться от ощущения, что горе утраты минует, а потом… мало ли… хоть на склоне лет Матвей может встретить тепло и заботу… Уж он-то заслужил и сам полон нерастраченных чувств. Только бы попалась хорошая, милая женщина, не балаболка вроде Маечки…

Надю кинуло в жар от того, с какой легкостью повторила она сама презрительную характеристику своей подруги. Вот так, наверное, и предают товарищей… Вокруг нее все еще лежали старые фотографии. А разве не предательство, что эти свидетели самых чистых, самых гордых дней ее жизни очутились на антресолях, в пожелтевшей, старой газете? Илья очень сердился, когда она сняла со стены вот эту, сделанную под Оршей в тысяча девятьсот сорок четвертом. Она уверила его, что расклеилась окантовка. Окантовка действительно расклеилась, но ведь, по правде, дело было не в этом. Просто Майка сказала, что это дурной вкус — развешивать старые фотографии по стенам — и за границей никто так не делает и что гораздо моднее прибить какую-нибудь легкую полочку и поставить на ней керамические игрушки — всяких там расписных петухов и баранов… Но почему же от одного взгляда на фотографии щемит сердце и в памяти поднимается то, чему сегодня трудно поверить? Неужели и в самом деле тут ее прошлое — ее, и Ильи, и комиссара Задорожного, и Мышки, и Львовского, и тысяч, тысяч других?

Ладно, как это говорится, в карете прошлого далеко не уедешь… Но у них у всех — у Задорожного, у Ильи, у Мышки, у Львовского — есть и настоящее и будущее, которое рождается именно их настоящим. Даже у мамы, которая в шестьдесят с лишним лет бежит по утрам в свой родильный дом, как будто там ее ожидают захватывающие новизной события. А у нее, у Нади?

Глупости, глупости! У нее есть сын, есть муж, дом, семья, о которой надо заботиться. И Майка тут вовсе ни при чем. Она перестала работать не из-за Майки, а из-за Петушка. Ей казалось вообще немыслимым рожать после того, как схоронили Алешу на далеком солдатском кладбище. Но Илья так хотел ребенка. Илья помешан на детях. А она сразу сказала: «Будет ребенок — брошу работу!» Кажется, он тогда не очень поверил. Ну что ж, она честно предупредила… Она искренне считала, что у работающих матерей дети безнадзорны.

Ну вот, бросила. А что вышло? По совести говоря, мало хорошего. Разбаловала Петьку. Прав был Илья, когда бушевал по поводу Петькиного хвастовства в музыкальной школе. Кое-что после этого Надя, конечно, исправила. Петька, как и она сама, очень чувствителен к насмешке. Есть в нем такая гордость: что угодно, только не быть смешным! А она после разговора Ильи со Светланой не раз и не два довольно беспощадно высмеивала Петушка. Входят с улицы в подъезд (а на улице солнце, благодать!), она испуганно предупреждает сына: «Вытри, вытри как следует ноги — ковры испачкаешь!» Он оторопел: «Какие ковры?» — «Как это — какие? У нас же вся лестница в шелковых коврах… Разве ты не видишь?» В другой раз на обед Нилушка испекла пирог с яблоками. А Надя потребовала, чтобы Нилушка открыла банку с майонезом и густо намазала Петину порцию. Нилушка ахает: «Ты, Надя, в уме ли? Это ж сладкий, с яблоками!» Но Надя и глазом не моргнула: «Конечно, с яблоками. И с майонезом. Любимый Петин торт!» И заставила бедного Петушка съесть все до крошки, как он ни давился.

Ну, не будет он теперь больше хвастаться несуществующими коврами и тортами, да разве в этом главное?

Главное! Неужели она утратила это главное? Но ведь главное — семья. Нельзя работать, не обкрадывая семьи. Вот первая жена Ильи работала и… потеряла мужа. И бывшая жена Геннадия Спиридоновича тоже. Сколько раз они обсуждали этот вопрос с Майкой…

Но почему же ей так хорошо было в доме у Задорожных, где работают оба? Почему она вытащила сегодня эти старые фотографии и не может оторваться от них? Почему в последнее время она со странным сожалением вспоминает о своей полузабытой профессии?

Может быть, и в самом деле попробовать…

Надя отодвигает ворох старых фотографий, вскакивает с тахты. Где у Ильи «Вестник хирургии» за нынешний год? Ага, вот там, в углу самой нижней полки. Она же сама отвела ему это темное, неудобное место. Надя присаживается на корточки, с трудом отодвигает стекло. Отчего это стекло идет так туго? Ах, да, конечно, давят верхние полки с этими нарядными подписными изданиями, за которыми Надя ревниво охотилась… Конечно, там есть нужные и хорошие книги. Но зачем, например, она выписала ярко-оранжевого Майн Рида, занимающего всю полку? И Элизу Ожешко? И даже Шиллера? Ведь, по совести говоря, ни она, ни Илья, ни мама, ни уж конечно Петушок ни разу не раскрыли ни одного из этих томов. Зато Майка завистливо спрашивала: «Неужели достала подписку на Шиллера? Молодец! Выглядит солидно, просто подарочное издание…»

Ну ладно, к черту Майку! Сейчас нужен «Вестник хирургии»… Ох, какая досада, есть только два номера — первый и второй. А должно быть минимум четыре — уже середина мая. Наверно, Илья утащил в больницу. Надо будет сказать, чтоб принес…

Надя вытаскивает январскую и февральскую книжки журнала, идет с ними к тахте. Так. О чем же тут пишут? Она нетерпеливо перелистывает одну страницу, другую, третью. У нее дикое ощущение, будто все это написано на чужом, малознакомом языке. Несколько ясных, понятных строк, а дальше — сплошная абракадабра. Даже читая протоколы хирургических обществ, она то и дело спотыкается. Что это за сосудистые протезы из полицитона и капроновой ткани? И почему они хуже каких-то гофрированных сосудистых протезов из лавсана? Как производится гофрировка этих протезов термическим способом при помощи токов высокой частоты? И при чем здесь хирургия? Это физика, химия, что угодно, только не медицина!.. Она читает дальше и обнаруживает, что это все-таки медицина! И именно хирургия. И что Институт переливания крови, оказывается, инициатор создания этих неведомых ей сосудистых протезов…

А Нилушка-то права: нельзя ее, Надю, дипломированного врача, близко подпускать к операционному столу. Она просто ничего не смыслит в современной хирургии. Пожалуй, сейчас фельдшер понимает больше, чем она. Та же Мышка, должно быть, отлично разбирается в этих капроновых и лавсановых протезах! А она, Надя, из капроновых изделий только и знает что блузки, чулки да шарфики…

В передней с автоматическим упорством звонит телефон. Отбросив журнал, Надя бежит туда:

— Слушаю!

— Господи, я думала, вас опять дома нет! — капризно восклицает Майка. — Кого это вы вчера хоронили?

— Жену… — Надя вдруг чувствует, что ей не хочется рассказывать подруге ни о Львовском, ни о его трагической судьбе, ни о самой Валентине Кирилловне. — В общем, одну знакомую Ильи.

— А-а… — равнодушно отзывается телефонная трубка; затем голос Маечки приобретает деловитость: — Сегодня просмотр французского фильма…

Надя еще не остыла от своих самокритических размышлений.

— Видишь ли, — колеблясь, начинает она, — я хотела кое-что почитать…

— С ума сошла! — Майка всерьез возмущена. — Я ей говорю — есть пропуска на просмотр французского фильма, а она — почитать! Завтра не успеешь?

Надя молчит. У нее смутное ощущение, что от ее ответа зависит нечто очень важное.

— Алло! Алло! — надрывается Маечка. — Ты что, обиделась?

— Почему — обиделась? Просто думаю… — вяло отвечает Надя.

— Да о чем ты думаешь?… Только оденься как следует. Там будет актриса, которая играет главную роль. И потом… тебе велел кланяться Аркадий Савельевич.

— Кто, кто?

— Аркадий Савельевич! — Маечка лукаво смеется. — Неужели не помнишь? Тот режиссер, с которым ты танцевала в новогоднюю ночь…

Надя оживляется:

— Где ты его видела?!

— Это я тебе расскажу по дороге. Значит, ровно в шесть у меня, договорились?

В голове Нади мелькает: сосуды из лавсана, сосуды из лавсана… Нет, все это слишком сложно. Она безнадежно отстала. И, честно говоря, у нее нет настоящей охоты нагонять. Недобро сжав губы, она со странной лихостью отвечает:

— Договорились.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

— Так что же именно вы намеревались сообщить? — спрашивает Роман Юрьевич.

Окунь сидит на кончике стула, подавшись всем телом вперед, с выражением крайней готовности на дряблом лице.

— Я полагал, Роман Юрьевич, что в связи с моей предыдущей информацией, которой интересовалась Таисия Павловна, у вас будут ко мне дополнительные вопросы.

Разговор происходит в райздраве, в кабинете Гнатовича. В том самом кабинете, где до возвращения Романа Юрьевича из дальних странствий Окунь чувствовал себя спокойно и уверенно и куда теперь он пробивался целую неделю, неутомимо названивая секретарю и осведомляясь, когда примет его заведующий райздравом. Вчера наконец последовал ответ: «Завтра в двенадцать». И нынче утром, едва появившись в отделении, он многозначительно объявил Гонтарю:

— Меня на двенадцать вызывает заведующий райздравом. Придется вам тут управляться самому.

— Об-бойдемся! — равнодушно ответил Наумчик.

И вот Окунь сидит лицом к лицу с Гнатовичем. Лимонно-желтая папка-портфель, которую он держит на коленях, мешает ему. Колени у Егора Ивановича толстые, круглые, ноги короткие, а брюшко изрядно выдается вперед. И при каждом движении Окуня папка-портфель норовит сползти на пол. Он судорожно подхватывает ее, водружает обратно, но через минуту все начинается сначала. Гнатович наконец замечает эти судорожные движения. Широкий письменный стол, на котором теперь нет вазы с цветами, но зато появились свежие медицинские журналы и последние книжные новинки, мешает Роману Юрьевичу разглядеть, почему Окунь поминутно дергается.

— Да что у вас там такое? — с легким раздражением спрашивает он.

— Портфель… то есть папка. В общем, скользит, — несколько смущенно отвечает Окунь.

— А-а! Так положите ее куда-нибудь, — говорит Гнатович и, пока Егор Иванович неуверенно оглядывается, показывает: — Ну хоть сюда, на стол, положите. Этак же разговаривать невозможно.

Окунь торопливо кладет свою папку возле телефона и облегченно вздыхает:

— О чем, бишь, мы?..

— Я вас спросил, зачем вы добивались приема, — поблескивая очками, сухо напоминает Гнатович. — А вы, оказывается, ожидаете каких-то вопросов от меня!

— Я думал…

— Вы уже сказали все, что думали. Или не все?

— То есть… когда сказал? — теряется Окунь.

Он совсем иначе представлял себе эту встречу. Не может быть, чтобы Таисия Павловна не объяснила Гнатовичу о доброхотных и неофициальных сведениях по поводу больницы, которые неизменно поставлял ей Егор Иванович. Не может быть, чтоб она не ознакомила заведующего райздравом с характером этих сведений. И уж конечно, по мнению Окуня, не может быть, чтобы Роман Юрьевич не нуждался в такой исчерпывающей информации.

— Значит, не все? — задумчиво повторяет Гнатович, поглаживая усы и забирая в кулак бородку. — Так, так. Ну, попробуем выяснить некоторые дополнительные вопросы… Давно вы знаете Мезенцева?

— Помилуйте! — расплывается в лучезарной улыбке Егор Иванович. — Кто же из советских хирургов не знает уважаемого Федора Федоровича?

Приторные интонации Окуня вызывают у заведующего райздравом такое чувство, будто он по ошибке хлебнул неразбавленного сиропа.

— А лично давно знакомы?

— Лично? — Егор Иванович чуть-чуть настораживается: черт его знает, этого Фэфэ, он ведь за границей, мало ли что может быть… Надо держать ухо востро.

— Да, да, лично! — нетерпеливо говорит Гнатович.

— Лично — с момента прихода в больницу, — четко отвечает Окунь.

— Вот как? — Роман Юрьевич отпускает бородку. — И за столь короткое время успели сблизиться?

«Нет, нет, явно он там что-то натворил!» — быстро соображает Окунь и с коротким смешком переспрашивает:

— Сблизиться?.. Не такой человек Мезенцев, чтобы с кем-нибудь сближаться! Вежлив — не спорю. Но всех держит на космическом расстоянии.

Гнатович снимает очки и начинает массировать переносицу. Случайно или не случайно, лицо его прикрыто рукой.

— Однако вы нашли путь к сердцу уважаемого профессора?

Теперь Егор Иванович окончательно убежден, что от Мезенцева лучше отмежеваться.

— Где уж нам! — обиженно качает он головой, и вдруг мстительная идейка осеняет его. — Я для Мезенцева ноль без палочки. Если он кого и выделял в больнице, то это Рыбаша. Ну, и… Львовского, — на всякий случай добавляет он.

— М-м-мда… — тянет Гнатович; он уже надел очки и, перегнувшись через ручку кресла, достает что-то из правой тумбы своего широкого и тяжелого письменного стола. Егор Иванович видит только его затылок и плечи. — М-м-мда… значит, выделял Рыбаша и Львовского? А гонорары для него все-таки вы получали?

Гнатович уже выпрямился. В руках у него лимонная папка-портфель, точно такая же, как та, с которой пришел Окунь. Но Окунь ничего не замечает, кроме устремленных на него в упор поблескивающих стекол очков.

— Что?! — в непритворном ужасе шепчет он и чувствует капельки пота, выступившие на лбу; впрочем, через секунду голос возвращается к нему: — Какие гонорары, Роман Юрьевич?

— Ну как это какие? Профессорские. По две тыщонки за операцию, — насмешливо объясняет Гнатович.

— Понятия не имею! — восклицает Окунь, спрашивая себя: «Какая сволочь продала?»

— Уж будто никакого понятия? — почти благодушно посмеивается Гнатович.

Он тоже положил свою папку на стол возле телефона и откидывается на спинку кресла с таким видом, словно разговор только начинается.

Но в это мгновение приоткрывается дверь. Девушка-секретарь просовывает свою стриженую головку:

— Леонид Антонович звонит. Что ответить?

Окунь знает, что первого секретаря райкома зовут Леонидом Антоновичем.

Гнатович молча протягивает руку к трубке, но шнур придавлен обеими папками, и от нетерпеливого рывка портфели соскальзывают вниз, застревая в узенькой щели между боком стола и окном.

Пыхтя, Окунь старается вызволить обе папки. Однако у него слишком толстые и короткие руки, да и папки, видимо, заклинило, необходимо хоть на сантиметр отодвинуть стол.

— Слушаю, — говорит тем временем Гнатович. — Уже собрались?.. Сейчас приду.

Он кладет трубку на аппарат и, отстранив Окуня, сам одну за другой выуживает обе папки.

— Как жаль, что мы не успели… — сдавленно начинает Егор Иванович.

Гнатович берет свою папку, которую выудил первой, и мимоходом советует:

— А вы пока постарайтесь припомнить… насчет гонораров. Вам это скоро понадобится.

Когда Гнатович входит в кабинет секретаря райкома, все уже в сборе — председатель райисполкома Иннокентий Терентьевич, Степняк, Лознякова и Бондаренко.

Леонид Антонович, не прерывая тихого разговора со Степняком и Лозняковой, делает Гнатовичу приветственный знак и показывает на кресло возле своего стола. Секретарь райкома — еще молодой, темноволосый человек, ему лет тридцать восемь — сорок. Он невысок ростом, у него быстрые, но не резкие движения, спортивная фигура. Его легко представить себе на теннисном корте, отбивающим трудный мяч. Грузный, бритоголовый Иннокентий Терентьевич кажется куда старше. Внешне они выглядят полной противоположностью друг другу. Но в районе знают, что до войны оба учились в автодорожном институте, что с пятого курса оба ушли добровольцами на фронт: Иннокентий Терентьевич — в инженерные части, а Леонид Антонович — радистом на подводную лодку; что после войны восстанавливали разрушенные города: один — на Украине, другой — в Белоруссии, а несколько лет назад жизнь свела их здесь, в Москве, в одном районе. И отношения у них наилучшие, хотя по характерам, по манере работать, даже по вкусам и наклонностям это люди совершенно разные, действительно не похожие друг на друга.

У Иннокентия Терентьевича есть известная всем слабость: дорожные работы. Это — дань прошлому. Он до сих пор в глубине души грустит, что ему не удалось стать настоящим специалистом в той области, которую выбрал в юности. И очень ревниво относится к мостовым в «своем» районе. Поэтому сейчас он довольно бесцеремонно перебивает тихий разговор Леонида Антоновича со Степняком и Лозняковой:

— Ну что, товарищ главврач, доволен скатеркой, которую мы тебе настлали?

— Какой скатеркой? — не понимает Илья Васильевич, мысли у него крутятся совсем в другом направлении.

— Какой, какой! — сердится Иннокентий Терентьевич. — Улицу-то твою небось выутюжили до блеска?

— А-а! — спохватывается Степняк. — Да вроде ничего теперь, только ведь еще не кончили.

— Как это не кончили? Мне сегодня дорожники докладывали: работы завершены полностью и даже на день раньше срока.

— По-моему, не кончили, — повторяет Степняк. — У больницы действительно все заасфальтировано, а подальше, к переезду, вчера еще и траншея не была зарыта.

— Чепуха! У тебя, брат, устарелая информация. Все заделано до зеркальной гладкости! — Иннокентий Терентьевич самодовольно усмехается. — Поедешь обратно — не забудь полюбоваться.

— Приступим к делу, товарищи? — чуть повышая голос, говорит секретарь райкома. — А то ведь нынче день субботний, короткий, многие, вероятно, за город собираются.

— Кому — за город, а кому и в городе занятий хватает, — ворчливо отзывается Иннокентий Терентьевич. — Мне хоть умри, а надо съездить в квартал новых домов: оттуда сигнал за сигналом, что дома новые, а дороги непроезжие…

Все переглядываются, гася мимолетные улыбки: председатель райисполкома сел на своего любимого конька.

Но секретарь райкома твердой рукой направляет беседу в нужное русло: обсуждается письменное заявление главврача больницы-новостройки по поводу приказа по райздраву, изданного и подписанного еще в апреле Таисией Павловной Бондаренко.

У Таисии Павловны сегодня на редкость слинявший вид. Куда девалось ее обычное оживленное щебетанье, где кокетливые улыбки и многозначительные взгляды?.. Таисия Павловна сидит чуть-чуть в стороне, на диване, нахохлившаяся и сумрачная. Обсуждение приказа не сулит ей ничего приятного. Придется признать, что с приказом она несколько поторопилась. И хорошо еще, если дело ограничится только этим. Гнатович проторчал целый день в больнице и вернулся очень довольный нововведениями Степняка. И о врачах отозвался хорошо. Обо всех, кроме Окуня. Когда она, Таисия Павловна, сказала, что сама направила его в больницу, Гнатович ответил: «А я думал, вы разборчивее!» Не слишком ли она, в самом деле, доверяла Егору Ивановичу? Как бы это теперь не обернулось против нее…

— Предлагаю принять такой порядок, — слышит Таисия Павловна голос секретаря райкома, — сначала обсудим те общие вопросы, которые затрагивает заявление товарища Степняка, а потом уже перейдем к делам персональным.

Обсуждение длится долго, гораздо дольше, чем предполагала Бондаренко. К ее изумлению, и «дед» (так называет она мысленно Гнатовича), и Леонид Антонович, и даже скуповатый (это свойство председателя исполкома известно всему району) Иннокентий Терентьевич признают, что типовая больничная смета не отвечает современному уровню медицины и что Степняк справедливо требовал ее пересмотра. Затем начинается раздражающий Таисию Павловну разговор о мелочной опеке райздрава, о расширении прав главного врача, о доверии, которого он фактически был лишен. С ума он сошел, этот Степняк, что ли?! Разве она могла допустить, чтобы без согласования с нею передвигали в больнице врачей, премировали каких-то санитарок и сестер, устраивали семинары для повышения их квалификации или покупали неизвестные ей аппараты? Этак, пожалуй, можно договориться до того, что она, Таисия Павловна, вообще была не на месте…

Пока Таисия Павловна размышляет о том, что лично для нее означает обсуждение этих «общих» вопросов, разговор становится все шире. Вот уже неизвестно откуда взялась идея, что при больнице должна быть развернута поликлиника и что вторую очередь строительства, запроектированную еще в прошлом году, необходимо вести с учетом этой будущей поликлиники. «Бред! Бред! — мысленно восклицает Таисия Павловна. — Это же гораздо труднее для руководства…»

— Это гораздо больше приблизит районную медицину к людям, населяющим наш район! — слышит она убежденный голос Степняка. — Если человек, обратившийся в поликлинику, в случае необходимости может быть немедленно госпитализирован, хотя бы для всестороннего обследования, если врачи поликлиники смогут сами наблюдать его в стационаре, то насколько же действеннее станет наша помощь!

— А как вы представляете себе это практически? — раздается сочувственно-заинтересованный вопрос Леонида Антоновича.

И Степняк начинает развивать какие-то планы, тут же на большом блокноте рисует схему здания, объясняет, приводит примеры, ссылается на опыт бывшего участкового врача Лозняковой.

— Сколько должна стоить такая штуковина? — спрашивает Иннокентий Терентьевич.

Называют цифры, спорят о том, нужны или не нужны такие-то отделения, опять говорят о действенной помощи людям, о доверии людей… Каких людей? При чем здесь доверие? «Дед» после этой поездки совсем с ума сошел, только и рассуждает о праве врача на риск, о самоотверженности медиков, о врачевании подлинном и показном. Откуда это все? Годами устанавливались известные порядки, и не нам их менять. Прикажут сверху, спустят установку — тогда и будем думать, а самим лезть на рожон — донкихотство! Кажется, Роман Юрьевич не мальчишка, что же он молчит? То есть он как раз не молчит, он прямо поддерживает этого сумасброда и выскочку…

У Таисии Павловны разболелась голова, она больше не к состоянии слушать беспочвенные фантазии. Сейчас она вмешается и спросит: «Есть тут хоть один здравомыслящий человек? Нужно же смотреть на вещи трезво, — скажет она, — никто нам не позволит…»

— Допустим, мы решим так, как вы предлагаете, — задумчиво говорит Леонид Антонович, — допустим, вторая очередь строительства больницы, которая должна начаться в конце июня, будет вестись в расчете на присоединение поликлиники. Но ведь строителям в таком случае нужно продумать очень многое вместе с медиками. Правильно?

— Правильно, — Степняк энергично кивает.

— Это ляжет на вас и на ваших товарищей. И ответственность за результат тоже.

Секретарь райкома испытующе смотрит на Степняка.

— А я не привык пугаться ответственности, — почти грубо отвечает Степняк.

Таисия Павловна не выдерживает.

— Как можно, — нервно вмешивается она, — как можно даже теоретически обсуждать такие… идеи без согласования с горздравом?!

Леонид Антонович с любопытством оборачивается к Бондаренко. С легкой улыбкой он объясняет:

— Теоретически, может быть, и нельзя. Но мы рассуждаем, видите ли, вполне практически. Мы рассуждаем, как наиболее целесообразно использовать отпущенные нам средства на вторую очередь строительства больницы. Как сделать, чтобы людям, которых мы призваны обслуживать, было лучше.

Он объясняет очень вежливо и терпеливо.

— Неслыханно! — восклицает Бондаренко и прижимает пальцы к вискам.

Смуглое лицо Леонида Антоновича как бы твердеет.

— Неслыханно — что? Что именно, по-вашему, неслыханно? — переспрашивает он. — Думать о том, чтобы людям было лучше?

И, не ожидая ответа, секретарь райкома отворачивается.

Таисия Павловна забивается в угол дивана.

А через час она уже и не думает о донкихотских планах по поводу второй очереди строительства. Что там планы, когда ей прямо в лицо сказали: «Вы не справились с порученной вам работой…»

Ее приказ отменен по всем пунктам. Ее ссылки на поступившие в райздрав жалобы, ее почти истерическое возмущение по поводу пресловутой «смерти на операционном столе» приняты до странности холодно.

— Кто кляузничал? — упрямо допытывается Гнатович. — Окунь, что ли? Так его же на порог больницы нельзя было пускать. Вот тут мы запишем Степняку за мягкотелость…

— Записывайте, — соглашается Степняк, — это хоть за дело.

— Люблю самокритичных товарищей, — усмехается секретарь райкома.

— Чего уж! — вздыхает Степняк. — Когда я увидел заявление этого мошенника Расторгуева… И все-таки поверить не могу, что Мезенцев брал взятки.

— Какие взятки?! — вскрикивает Бондаренко. — Клевета! Гнусная клевета на старого, уважаемого ученого!

— Хотел бы, чтобы это оказалось клеветой, — грустно говорит Роман Юрьевич, Бондаренко окончательно потеряла самообладание.

— Но откуда вы взяли… — она чуть не плачет.

— Да, вы же еще не знаете! — Гнатович наспех рассказывает суть дела.

— Поверили заявлению какого-то жулика? Роман Юрьевич, вы ли это?

Бондаренко дерется за Мезенцева горячее, чем за самое себя. Мезенцев — ее гордость. Мезенцева достала для больницы она. И никто не виноват, что у него начали дрожать руки… Нет, Мезенцева она не уступит!

— Да вы прочтите, прочтите это заявление, — говорит Гнатович, — любопытнейший документ, я даже оставил себе копию…

Он быстрым движением открывает «молнию» на своем лимонном портфеле и, заглянув внутрь, застывает в безмолвном изумлении.

— Что там еще? — недовольно спрашивает Иннокентий Терентьевич; он давно уже поглядывает на часы, но уйти, пока разбирается эта история, нельзя.

— Это не моя папка! — с остолбенелым лицом сообщает Гнатович и вытряхивает содержимое лимонного портфеля прямо на стол Леонида Антоновича.

Пухлая, перетянутая аптекарской резинкой записная книжка. Розовая пластмассовая коробка для бутербродов. Какие-то сшитые канцелярской скрепкой, довольно потрепанные бумажки. Футляр с очками. И — что вызывает крайнее удивление всех присутствующих — три сберегательные книжки.

— Сейчас мы выясним, чье это имущество! — говорит Гнатович.

Он решительно подвигает к себе сберкнижки, открывает первую, затем вторую, третью. У него по-прежнему озадаченный вид.

— Чьи же? — спрашивает Степняк.

— Безымянные. На предъявителя… — начинает старик и вдруг, стукнув кулаком по столу, кричит: — Все ясно! Папка эта окуневская!

И торопливо рассказывает, что произошло в его кабинете, когда позвонил Леонид Антонович.

— Да вот и доказательство, — подтверждает Степняк, перелистывая сшитые скрепкой бумажки. — Это все копии его заявлений вам, Таисия Павловна. Значит, по всем правилам, с копиями, писал… свои донесения! — с издевкой добавляет он.

У Бондаренко подавленный вид.

— Послушайте-ка, а ведь, пожалуй, эти сберкнижки — реабилитация Мезенцева! — задумчиво говорит Роман Юрьевич, нещадно тиская в кулаке свою бородку. — Глядите, товарищи! Окунь, видимо, брал за профессора. Откуда иначе у этого прохвоста такие… регулярные доходы?

Сберкнижки переходят из рук в руки. Все они новенькие, одна открыта полгода назад, двум другим еще нет и трех месяцев. Все выданы разными сберкассами, в разных районах. И в каждой только взносы — по две тысячи, реже по полторы.

— Со скидкой случалось работать, — отталкивая сберкнижки, гадливо замечает Гнатович. — Сначала, значит, осторожненько пробовал, а потом вошел во вкус. Смотрите по датам…

— Сколько же тут всего? — деловито интересуется Иннокентий Терентьевич и, быстро прикинув, объявляет: — Сорок тысяч, как копеечка. Ох и сволочь!

Все молчат. Лознякова и Степняк пришиблены больше всех.

— Дело уголовное, и этот негодяй ответит по суду, — медленно говорит Леонид Антонович; он встал из-за стола и ходит по кабинету. — Но вы-то, вы-то, товарищи? Как вы могли прохлопать? Руководители! Коммунисты!

Отвечать нечего. Степняк остервенело трет ладонью подбородок. Юлия Даниловна сидит неподвижно, плечи ее опущены, шрам на щеке вдруг стал заметнее. Она с трудом разжимает губы:

— И мы ответим за слепоту.

Степняк кивает. Этот короткий кивок стоит ему огромных усилий. Он всегда считал себя неплохим руководителем. Смелым. Опытным. Проницательным. А выясняется, что его обвели вокруг пальца. Как это могло случиться? Он вспоминает появление Окуня за день до открытия больницы. Вспоминает, как тот твердил на каждом шагу: «Таисия Павловна, Таисия Павловна…» Как с ходу взялся устранить неполадки с отоплением (и что из этого вышло!). Как выступал на партийном собрании о призвании медика. Как вечно занимался подсиживанием Рыбаша, наушничая, кляузничая. Как, наконец, погано вел себя после операции Фомичевой. У Степняка сжимаются кулаки: «Слепец я, слепец, ничего не видел!»

— За слепоту, ясно, ответите! — ровным голосом обещает секретарь райкома. — И всенародно придется отвечать, чтоб другим польза.

— Кстати, — не очень вежливо прерывает секретаря Гнатович, — вы, Таисия Павловна, на днях заверяли меня, что знаете Окуня много лет и самолично рекомендовали в больницу?

Бондаренко взбешена и напугана.

— Мы учились в одном институте, — лепечет она. — У него большой стаж… Я думала…

— Ничего вы не думали! — резко говорит Гнатович. — Для вас главное, чтоб снаружи гладко. А остальное…

Он машет рукой и отворачивается.

— Доверять, но проверять! — вдруг громко объявляет Иннокентий Терентьевич. — Своими глазами проверять!

Грузный, с короткой шеей, он высится, как тяжелая глыба, посреди кабинета.

— На сегодня всё, — подытоживает Леонид Антонович. — Окуня, само собой, от работы отстранить, а материалы немедленно передать следственным органам. Пусть разбираются те, кому положено. Что касается строительства второй очереди — утвердим на исполкоме. Ну, а насчет слепоты, — он слегка вздыхает, — придется товарищам Степняку и Лозняковой объясняться на бюро райкома. После того, как закончится следствие. А вам, товарищ Бондаренко, тем более.

Первым уходит Иннокентий Терентьевич. За ним еле бредет Таисия Павловна. Сегодня модные туфельки с каблуками-шпильками выглядят на ее ногах, как орудия пытки.

Степняк снова подносит ладонь к подбородку.

— Роман Юрьевич, — озабоченно говорит он, — что бы там дальше ни решили, а больнице буквально завтра нужны новые хирурги. Работать некому: Мезенцев улетел, да и вообще… вы же знаете… Окуня снимаем. Львовский работает, но…

— Львовского сейчас надо загружать как можно больше, для него это единственное лекарство, — решительно отвечает Гнатович. — Но хирурги вам действительно нужны. В понедельник постараюсь…

Все трое прощаются с Леонидом Антоновичем и выходят в коридор, Гнатович вглядывается в измученное лицо Юлии Даниловны.

— Ну-ну, голубушка, — негромко обращается он к ней, — история, что и говорить, пакостная, однако падать духом не следует.

Лознякова слегка улыбается. Степняк кается бурно:

— Она что, это я болван!

Все трое идут по тихому и чинному коридору райкома. И вдруг Гнатович разражается веселым смехом:

— Знаете, что я сейчас представил себе? Физиономию вашего милого Окуня, когда он раскроет мою папку… Нет, вы только вообразите, что с ним делается!

Старый человек, заведующий райздравом, хохочет, как мальчишка.

2

Кто сказал, что суббота — короткий день, тихий день? В больнице нет ни коротких, ни спокойных дней. Илья Васильевич снова убеждается в этом, когда поздно вечером он с Надей возвращается из театра. После того просмотра французского фильма, на котором Надя побывала вдвоем с Маечкой, она чувствует себя виноватой перед мужем; ничего не произошло в ее жизни, ей не в чем упрекнуть себя, и все-таки ощущение виноватости не покидает ее. Может быть, оттого, что она окончательно поняла: уже никогда больше не стоять ей у операционного стола, уже не нагнать растраченных на пустяки лет, не шагать в одной шеренге со старыми товарищами… Надя не высказывает этих мыслей и только старается ничем не раздражать Илью Васильевича. Ему и без того сейчас не сладко.

Сегодня, когда за обедом он, не сдержавшись, выложил все, что произошло в райкоме, она даже хотела отказаться от театра, хотя билеты были взяты давно и, конечно, по ее настоянию. Но Илья, тронутый такой внимательностью, сказал: «Ну вот еще! Из-за всякого подлеца портить тебе настроение? Идем, идем, рассеемся…»

И вот они возвращаются в свою сонную квартиру. Не зажигая света, Надя вешает пальто на плечики в передней.

— Стары мы, видно, стали, — шутливо вздыхает она, — в такой чудесный вечер не догадались побродить по улицам…

— А что? И в самом деле стары!

В подтверждение Илья Васильевич совсем не по-стариковски сжимает плечи жены и поворачивает ее лицом к себе.

— Илюша, с ума сошел!

— Разве?

— Илюша, перестань!

Она высвобождается и первая входит в комнату.

Горит маленькая лампочка в рожке над тахтой.

На круглом столе стоит розовый китайский термос с горячим и крепким чаем, сахарница, две толстые фаянсовые кружки и тарелка с чем-то, прикрытая салфеткой. Неонила Кузьминична всегда оставляет им чай и что-нибудь вкусное — пирожки, булочки с вареньем, домашнее печенье, — если они уходят в театр. Но сегодня к салфетке приколота булавкой какая-то бумажка.

— Записка! — встревоженно говорит Надя. И залпом прочитывает вслух: — «Илья Васильевич, как придете, немедленно позвоните к себе в больницу». Почерк мамин. Но что там могло случиться?!

Вопрос явно риторический. Степняк уже в передней; слышно, как щелкает диск телефона — Илья Васильевич набирает номер.

— Наум Евсеевич? Это я, Степняк, — приглушенно говорит он. — Вы просили позвонить?

Тишина длится довольно долго, и затем снова голос Ильи Васильевича:

— Сейчас приеду.

Он возвращается в комнату.

— Два несчастных случая: автомобильная авария и опасное ножевое ранение, — Илья Васильевич говорит, не глядя на жену.

Он проверяет карманы пиджака. Ключи, папиросы, спички, деньги, носовой платок — все на месте. Можно идти. И он уходит, не сказав всей правды: в автомобильной аварии, случившейся неподалеку от больницы, пострадал не кто иной, как Иннокентий Терентьевич, председатель исполкома. А с опасным ножевым ранением в области сердца принесли из больничного двора Костю Круглова. Выехав из гаража, шофер едва не раздавил распластанное у самых ворот тело. Должно быть, раненого мальчика нарочно кинули там, чтобы создать видимость катастрофы.

Поймав такси почти у собственного подъезда, Степняк мчится по ночным пустынным улицам. Водитель молодой, сам не прочь прокатиться «с ветерком», а тут еще и пассажир попался подходящий. Как сел, так и заладил: «Жми, браток, жми… очень некогда!»

В приемном отделении на месте дежурного врача сидит один из студентов-стажеров. При виде «главного» он вскакивает.

— Где Гонтарь? — с невольным ожиданием новой беды спрашивает Илья Васильевич.

— Поднялся наверх. Сейчас вернется. Председатель исполкома уже в палате.

— А… раненый мальчик?

— Операция еще не кончилась. Оперируют товарищи Рыбаш и Львовский.

— Откуда их взяли?

— Наум Евсеевич вызвал.

Через две минуты Степняк выясняет, что события развертывались так. В двадцать два часа в приемное отделение ворвался человек с ссадинами на лице, сказал, что он шофер председателя исполкома, что машина, в которой он вез Иннокентия Терентьевича, провалилась в плохо засыпанную и незаасфальтированную траншею возле переезда, что председатель ранен, но он, шофер, один не смог его вытащить и прибежал за помощью в больницу.

— Наум Евсеевич немедленно послал туда санитаров с носилками, — рассказывает студент, — а сам распорядился готовить операционную и вызвал по телефону Рыбаша и Львовского.

— Разве такое тяжелое ранение?

— Неизвестно же было, а знаете, какой Наум Евсеевич… Пока не дошло до дела, он себе не верит… — Студент бросает опасливый взгляд на главврача: «Не подвести бы, чего доброго, товарища Гонтаря!»

Но, кажется, «главный» недовольства не выказывает.

— Он ведь и вам звонил, — добавляет на всякий случай студент.

— Понятно. Дальше?

— Принесли его на носилках, но ни Львовский, ни Рыбаш еще не успели приехать, и Наум Евсеевич все сделал сам…

Студент подробно, пожалуй, чересчур подробно, словно на экзамене (а может быть, для него все это — первая проба знаний и душевных сил?), рассказывает, что ранение оказалось не очень сложное: открытый перелом предплечья правой руки и поверхностные порезы стеклом; потом так же подробно излагает, что и как сделал Гонтарь («Молодец Наумчик!» — думает Степняк), объясняет, что Иннокентий Терентьевич все время в полном сознании, потеря крови невелика, и, наконец, переходит к Косте Круглову.

— Товарищи Рыбаш и Львовский приехали, и тут как раз принесли мальчика, — говорит студент, но замолкает, видя входящего Наумчика.

— Д-да, — с порога подхватывает Гонтарь, — эт-то п-просто счастье, что Рыбаш п-подоспел вовремя! Т-такое же т-точно ранение, к-как у той д-девушки, п-помните?

Степняк делает огромное усилие, чтобы спросить ровным тоном:

— Закончили операцию?

— Н-нет еще.

У Гонтаря несчастное лицо, будто он лично виноват и в том, что операция тянется более часа, и даже в самом ранении.

— Наумчик, перестаньте чувствовать себя ответственным за все зло, которое еще есть на свете! — говорит Илья Васильевич и вспоминает, что однажды кто-то уже говорил при нем Гонтарю именно эти слова.

Кто же? Наверно, Рыбаш. Ну, все равно. Сейчас у них у всех одна задача — спасти мальчика.

— Я пойду в первую хирургию.

— З-зайдите п-по дороге к Иннокентию Т-терентьевичу. Он н-не спит и ругается.

— Ругается?! Чем он недоволен?

— Н-не ч-чем, а к-кем. О-очковтирателями.

— Какими очковтирателями?!

— К-которые д-доложили ему, что н-наша у-улица…

— А-а! — соображает Степняк. — Ладно, зайду. В какой он палате?

— В ш-шестнадцатой. Н-на двоих, Н-но он т-там од-дин.

Степняк привычно трогает левой ладонью подбородок. Это жест, оставшийся от военных лет. При всяких начальственных наездах он прежде всего проверял, достаточно ли чисто выбрит. Теперь он трет подбородок в затруднительных случаях.

— Вы сами решили, что его надо положить одного? Или он потребовал?..

— Н-нет, п-просто там он никого н-не стеснит. В-все-таки — начальство, — смущенно говорит Наумчик, — я и п-подумал, что д-другим при нем будет трудновато.

Степняк невольно улыбается. Многие, — пожалуй, даже все врачи больницы, — постарались бы положить председателя исполкома в отдельную палату. Шутка ли — сама советская власть в масштабе района! Но каждый (Степняк готов прозакладывать голову!) при этом думал бы именно о председателе, о том, что его могут потревожить, ему могут помешать другие больные. А Наумчик — не угодно ли? — побеспокоился, чтоб высокое начальство не смутило этих других. Ох и парень!

— Наумчик, вы уникальный экземпляр! — говорит Илья Васильевич и, не вдаваясь в объяснения, отправляется наверх.

Но сам он не Наумчик, и, как ни тревожит его судьба Кости Круглова, он все-таки по дороге заходит во вторую хирургию.

Иннокентий Терентьевич лежит на кровати с открытыми глазами. На щеке у него наклейки («Внешние поверхностные порезы стеклом!» — вспоминает Степняк обстоятельный доклад студента), правая рука в гипсе. Лицо свирепое.

— Что, уже и главврача вызвали? Председатель исполкома ручку повредил? — тотчас набрасывается он на Степняка.

— Меня, Иннокентий Терентьевич, вызвали потому, что в больнице два «чепе». Кроме председателя, есть тяжело раненный парнишка.

— А твой этот… дежурный заика возился со мной, будто больше никого на свете нет. И еще, в порядке подхалимажа, в одиночку сунул.

У Иннокентия Терентьевича грубый и небрежный тон. Степняк мгновенно вспыхивает. Напрасно он мысленно напоминает себе, что председатель исполкома только что перенес травму, что ему просто больно и, как всякий больной человек, он капризничает.

— Положили в отдельную палату, чтоб не мешать другим, — неожиданно для себя говорит Степняк.

— А?! Что?!

Иннокентий Терентьевич так изумлен, что Степняку становится стыдно.

— Ну, — мягко объясняет он, — другие больные, возможно, стеснялись бы председателя исполкома.

— Выдумал? Признайся, что сейчас выдумал? — с надеждой спрашивает председатель.

— Это не сейчас и не я выдумал, а дежурный врач. Он сам очень застенчивый человек и всех мерит на свой аршин.

— Заика?

— Какая разница, Гонтарь или другой, — пытается увернуться от прямого ответа Илья Васильевич.

— Ты не крути, — снова начинает злиться председатель. — Если правда, так он же умница! Мне и в голову бы не пришло…

— Больным ночью не думать и не разговаривать, а спать надо… Завтра обо всем потолкуем. Семье-то сообщили?

— Семья моя в Крыму, — говорит Иннокентий Терентьевич, — а то бы уж было тут визга… Но хороши мои дорожнички! Ох, разделаю я под орех этих брехунов! Ох, будут они помнить, как очки втирать… Ты можешь себе представить: «За день до назначенного срока!»

Степняк не на шутку обеспокоен возбуждением председателя. Это может задержать заживление раны, просто повредить человеку.

— Иннокентий Терентьевич, сначала нужно выздороветь. Я сейчас пришлю сестру с лекарством…

— Да иди ты, знаешь…

— Очень болит? — сочувственно спрашивает Степняк.

— Ну, побаливает. Можешь сделать, чтоб не болело? — насмешливо спрашивает Иннокентий Терентьевич.

— Могу, — спокойно отвечает Степняк.

— А? Как это «могу»?

— Пришлю лекарство, которое притупляет боль.

— Морфий какой-нибудь? — подозрительно спрашивает председатель.

— Не отравлю, — себе дороже! — усмехается Степняк. — До завтра…

— До завтра, — несколько растерянно говорит Иннокентий Терентьевич и, когда Степняк уже выходит за дверь, кричит вдогонку: — Лекарство-то не забудь прислать, слышишь, товарищ главный?

Степняк идет по коридору со странным чувством, что за последние пять минут он лучше понял председателя исполкома, чем за предыдущие полгода. У сестринского поста он останавливается.

— Отнесите в шестнадцатую палату порошок промедола и последите, чтоб товарищ принял, — говорит он дежурной сестре.

— Наум Евсеевич то же самое велел, — отвечает она, — но больной наотрез отказался.

— А теперь примет.

И идет дальше.

Из палат, как всегда, доносятся приглушенные стоны послеоперационных больных. Кто-то плачущим голосом зовет санитарку. Кто-то дышит прерывисто, с хрипом. А кто-то, вероятно, лежит с открытыми глазами, молча и боязливо прислушиваясь к своей боли, с тоской ожидая, не придет ли все-таки благодетельный сон. Грустная штука больница, вдвойне грустная ночью, когда измученный страданием человек остается один на один со своими мыслями. Какой отзывчивостью, каким терпением, какими душевными силами должен обладать каждый пришедший сюда работать! Степняк идет и размышляет, что именно с очень серьезного разговора об этих качествах должны бы начинаться вступительные экзамены в медицинских институтах…

Вот и предоперационная первой хирургии.

Илья Васильевич торопливо надевает шапочку, маску. Даже для того, чтобы издали посмотреть на операцию, он обязан это сделать. И вдруг он видит Круглову.

Он, собственно, не узнает ее в первую секунду. Круглова сидит на низенькой табуретке в углу предоперационной, обхватив руками голову. Сидит совершенно неподвижно, немая от ужаса, с лицом белым, как ее халат. Посеревшие губы кажутся светлее, чем тени вокруг прикрытых глаз.

— Ольга Викторовна! Зачем вы здесь?

Задав вопрос, Степняк понимает, что спрашивать об этом глупо. Впрочем, Круглова и не отвечает. Приоткрыв глаза, посмотрела невидящим взглядом и снова опустила веки. Илья Васильевич на цыпочках входит в операционную.

Все очень похоже на то, как было во время операции Фомичевой. Только на этот раз оперирует Рыбаш, а Львовский помогает. И тут же Машенька-Мышка. Очевидно, она сегодня дежурит в ночной хирургической бригаде. Два стажера-студента помогают врачам.

Степняк видит, как с помощью наркозного аппарата Косте делают искусственное дыхание чистым кислородом. Видит, что справа в заднюю большеберцовую артерию нагнетают кровь. Видит большой шприц, которым, очевидно, вводили раствор глюкозы. И только тут замечает, что хотя операционное поле отгорожено стерильными салфетками, но Костя лежит на столе одетый. А это архистерильный стол, краса и гордость больницы, тот самый, который полгода назад Рыбаш и Львовский «вырвали» с промышленной выставки и который так снисходительно похваливал блистательный Мезенцев, когда Иннокентий Терентьевич в сопровождении кокетливо оживленной Таисии Павловны торопливо и без особого интереса осматривал открывающуюся больницу-новостройку. А сегодня — занятные штуки устраивает жизнь! — сегодня Иннокентий Терентьевич лежит в маленькой палате этой самой больницы, и теперь все, что здесь есть, все, что здесь происходит, вдруг стало жизненно важным для него самого…

Эти мысли скользят в сознании Степняка словно второй, далекий план перспективы. А видит он, чувствует, ощущает только то, что происходит в беспощадно ярком свете куполообразного рефлектора.

Двигаются уверенные, крепкие руки Рыбаша, им помогают худощавые пальцы Львовского. Время от времени в напряженной тишине раздаются негромкие, отрывистые приказания, и тогда в беспощадно яркий круг света вступает еще одна пара рук, быстрых и точных рук Машеньки-Мышки.

…А мальчик лежит одетый. Значит, не было ни минуты времени, чтобы снять с него одежду. Значит, его положили на стол в таком состоянии…

Рыбаш резко выпрямляется:

— Вытрите мне пот. Всё!

Степняку становится на мгновение так душно, словно это он, а не Костя Круглов лежит на столе. Что «всё»?! Он делает большой шаг вперед, тот шаг, на который, по правде говоря, не имеет права, и останавливается, потрясенный счастливым взглядом Львовского:

— Дышит!

И, как хор в древнегреческой трагедии, два студента-стажера торжественно подтверждают:

— Дыхание самостоятельное!

У обоих такой вид, словно на их глазах сотворено чудо воскрешения. Впрочем, почему «словно»? Именно это и произошло. Было мертвое тело, было то, что еще недавно, еще так недавно считалось непоправимым, то, что медики в своей специальной литературе называют: клиническая смерть. И вот в обыкновенной районной больнице два обыкновенных хирурга, не академики, не доктора наук, даже не кандидаты и не доценты, просто два врача-лечебника, две рабочие лошадки от медицины, воскрешают человека. Чудо, чудо, чудо!

— Прекратите артериальное нагнетание крови. Продолжайте внутривенное, — это командует Рыбаш.

Он снова склоняется над столом, быстро делает еще что-то — от волнения Степняк не разбирает, что именно, и снова слышится его властный голос:

— Давление? Какое давление?

— Сто на семьдесят. Пульс — сто четыре… — радостно отвечает Львовский.

— Костя! — ласково окликает Рыбаш. — Костя, ты меня слышишь?

— Слышу… — негромко, словно со сна, говорит мальчик и после паузы спрашивает: — Их поймают?

— Еще бы! — уверенно обещает Рыбаш.

У Степняка в голове одна мысль: чудо! Он не мальчишка, он сам хирург, он видывал виды, но то, что сделали этот коренастый крепыш с лукавыми, сияющими глазами, и этот еще не пришедший в себя от пережитого горя сутуловатый, лысеющий Львовский, — чудо. Нельзя бояться слов, которые точно выражают суть вещей. Умершему мальчику вернули жизнь, осиротевшей матери вернули сына…

Белое, неподвижное лицо Ольги Викторовны возникает в сознании Степняка. Она же еще не знает!.. Он опрометью кидается в предоперационную, рывком поднимает с табуретки оцепеневшую Круглову и, держа ее за локти, смотря в отчаянно раскрытые и ничего не видящие глаза, повторяет:

— Жив! Понимаете! Жив! Будет жить!

3

Наумчик не ошибся, сказав, что ранение Кости Круглова — точно такое же, как у девушки, которую Рыбашу не удалось спасти. Ранение было точно таким, потому что оно было нанесено тем же ножом и той же рукою. Об этом Степняк узнал от вежливо-сдержанного молодого человека, явившегося к нему в понедельник утром «для выяснения, — как он выразился, — некоторых щепетильных обстоятельств».

А «щепетильные обстоятельства» заключались в том, что угрозыску было крайне желательно уточнить, какое именно ранение нанесено мальчику. Степняк вызвал Рыбаша, и тот подробно рассказал посетителю не только о ранении, но и о том, что первый вопрос Кости, когда к нему вернулось сознание, был: «Их поймают?»

— Уже пойманы, — серьезно сказал молодой человек.

— Можно сообщить об этом мальчику? — впервые Степняк услышал в голосе Рыбаша просительные интонации.

— Безусловно. Это и его заслуга, что мы наконец выловили всю шайку. Кажется, именно вы оперировали раненую…

— Я, — не давая молодому человеку договорить, подтвердил Рыбаш. — Но, хотя ранения совершенно одинаковые, спасти девушку не удалось…

— Мы знаем, — слегка наклонил голову посетитель.

— А какой смысл в убийстве паренька вроде Кости Круглова или той девушки? У них же копейки за душой нет… — удивленно начал Рыбаш и оборвал свои рассуждения, встретив чуть насмешливый взгляд молодого человека.

— Еще идет следствие, — сказал тот. — Круглов — сын вашей сотрудницы?

— Да, — ответил Степняк, — они живут в этом дворе, в общежитии сестер. Как-то я сам видел в окно, что мальчик пытался отвязаться от двух подозрительных типов…

Молодой человек кивнул:

— Я же говорю, что он и помог нам напасть на их след. К сожалению, несколько поздно.

— И для чего, скажите на милость, преступникам вовлекать в шайки таких мальчишек? Какой от них прок? — думая о Петушке, сказал Степняк. — Поймите, все, у кого есть дети…

— Но не у всех детей есть отцы, — суховато заметил молодой человек. — Кстати, Круглов в шайке не состоял. Однако в карты играл на деньги. А деньги в таких случаях бывают немалые. И мальчишки берут их у взрослых, конечно — без разрешения. Вот вам и прок.

Посетитель встал. Поднялся и Степняк.

— Можем мы рассчитывать, что после окончания следствия вы нам сообщите…

— А зачем? — молодой человек слегка пожал плечами. — Все необходимое вам уже известно… Да, между прочим, регистратор Стахеева продолжает работать в больнице?

— Стахеева? — переспросил Степняк, припоминая «куклу с кудряшками». — Да, работает. А разве она имеет касательство к… этому делу?

— К этому — никакого! — с ударением ответил молодой человек. — Но тогда, при регистрации раненой, она допустила ошибку. Раненая была доставлена не в ноль сорок пять, а в ноль пятнадцать.

— А?! Что я говорил?! — Торжествующе взглянув на Степняка, Рыбаш повернулся к посетителю: — А почему бы вам не выяснить, как произошла ошибка?

— Потому что мы уже выяснили: к этому делу ошибка никакого отношения не имеет, — терпеливо повторил молодой человек и очень вежливо откланялся.

Степняк спохватился, когда он уже был на пороге:

— Я вас провожу…

— Не стоит трудиться, — слегка улыбнулся молодой человек, — я неплохо ориентируюсь.

После его ухода Рыбаш решительно заявил:

— А я убежден, что эта кудрявая дура ошиблась не случайно.

— Но он же сказал, что к этому делу… — не очень уверенно начал Степняк.

— Да, к этому! — Рыбаш о чем-то раздумывал. — Но почему он спросил, продолжает ли она работать? Такой парень слов на ветер не бросает.

— Ого! — Степняк нахмурился, потому что и сам думал нечто в этом роде, но признаваться не хотел: «куклу с кудряшками» он явно упустил из виду. После разговора с ответственным товарищем из Госконтроля о ней не следовало забывать.

— Что «ого»?

— Вам бы детективные романы писать, Андрей Захарович.

— Ладно, смейтесь! — Рыбаш, вопреки обыкновению, не стал спорить. — Лучше скажите, кому работать?

— Как это — кому?

— А вот так: я и Львовский еще не уходили из больницы после операции Кости. Это — вторые сутки. Гонтарь тоже вчера тут крутился, тревожился за своего Иннокентия Терентьевича. А Окунь — не угодно ли? — ни вчера, ни сегодня вообще не показывался.

— И не покажется! — энергично сказал Илья Васильевич. — А насчет хирургов Гнатович обещал мне…

Именно в этот момент появился Гнатович. Широко растворив дверь и повернувшись к кому-то, кто шел за ним, Роман Юрьевич гостеприимно пригласил:

— Входите, входите, вам тут безусловно будут рады.

Шагнув навстречу, Степняк увидел очень высокую женщину с крупными и значительными чертами лица.

— Святогорская, хирург, — коротко представилась она, встряхивая руку Ильи Васильевича.

— Вместо бесценного Егора Ивановича, — пояснил Гнатович и дружески заулыбался Рыбашу. — А! Вот он, именинник! Весь район уже гудит… Как себя чувствует ваш вторично рожденный?

— Лучше, чем я мог ждать! — с откровенным удовольствием объявил Рыбаш. — Хотите взглянуть?

— Потом обязательно зайду. Но расскажите-ка мне…

Они отошли к окну и вполголоса, чтоб не мешать знакомству Степняка со Святогорской, заговорили о том, как велась операция и что было после.

— Если бы не Львовский… — успел услышать Илья Васильевич и подумал, что Рыбаш при всей его самоуверенности добрый товарищ: чужих лавров, во всяком случае, не присвоит.

Святогорскую Степняк знал только по фамилии; она работала в соседней больнице, встречаться им не приходилось.

— Не хотелось бы заведовать, — прямо сказала она, — но Роман Юрьевич уверяет, что у вас сложилось безвыходное положение.

— Правда, — грустно подтвердил Степняк. — Во второй хирургии осталось два хороших, но очень молодых хирурга.

— Действительно хороших?

По-видимому, Святогорская не любила тратить время на окольные пути: спрашивала она так, словно лицемерия на свете не существовало.

— Действительно. Вы сами убедитесь, что вообще-то коллектив у нас сильный.

Степняк запнулся: сильный коллектив, а не сумел раскусить одного Окуня… Но тем не менее, перебирая мысленно тех, кого считал ядром коллектива, — Лознякову, Рыбаша, Львовского, Наумчика, Машеньку Гурьеву, вспоминая доброе, круглое лицо и степенную речь тети Глаши, быстрые и ловкие руки чернявой сестры Лизочки, думая о молодых врачах — о Григорьяне и Крутых, о Ступиной и Журбалиевой, он не мог не повторить:

— Коллектив хороший. Я буду рад, если вам понравятся наши традиции.

— А вы уже обзавелись традициями? — насмешливо спросила Святогорская.

Илья Васильевич ощутил смутную досаду. В самом деле, больница ведь существует всего полгода… Он потер левой ладонью подбородок.

— У нас есть одна традиция, — отчетливо сказал он: — у нас любят людей, которых лечат.

Святогорская помолчала, прежде чем ответить.

— Буду считать, что это не декларация. К работе надо приступить сегодня же?

— Да.

Она слегка вздохнула:

— А я только со вчерашнего дня в отпуску.

— В отпуску?

— Ну да. Роман Юрьевич этим и воспользовался. А то бы разве наш главный… В общем, будут неприятности! — Она еще раз вздохнула и поднялась с того глубокого, низкого кресла, сидя в котором даже гигант Фомичев, чью жену едва не погубил Окунь, казался просто обыкновенным здоровяком.

Степняк, гася папиросу, тоже встал. «Честное слово, она со мной одного роста!» — с оттенком уважения подумал он.

— Познакомились? — живо обернулся к ним Роман Юрьевич. — Тогда идем. Я хочу Иннокентия Терентьевича проведать, а потом на этого парнишку взгляну… Вот только, — с веселым сомнением спросил он, — халат на Веру Карповну вряд ли найдется.

Рыбаш невежливо фыркнул. Святогорская критически оглядела Илью Васильевича.

— Ваши халаты мне будут впору, — спокойно сказала она. — Запасные, конечно, есть?

Иннокентия Терентьевича они застали в момент бурного объяснения с Наумчиком.

— Н-не м-могу разрешить! — размахивая руками, упрямо повторял Гонтарь. — П-потом х-хоть выгоняйте меня, а с-сейчас б-будьте д-добры п-подчиняться моим т-требованиям!

Святогорская нахмурилась и шепнула Степняку:

— Уйдемте отсюда, а то я вмешаюсь и подведу вас. Лучше покажите мне отделение.

Илья Васильевич удивленно посмотрел на нее, но спорить не стал. Гнатович буркнул в дверях:

— Я вас нагоню, ступайте…

— Что за шум? — громко спросил он, входя в палату.

Оказалось, что председатель исполкома желает вызвать на расправу тех самых дорожников, которые в субботу докладывали о полной готовности мостовой на день раньше срока, а Наумчик в этой простой просьбе отказывает. Гнатович, выслушав обоих, посоветовал Наумчику заняться более важными делами, а сам, оставшись с беспокойным больным наедине, начал ему выговаривать:

— Ну чего ты, Иннокентий Терентьевич, бушуешь? Он тебя лечит, он за твое здоровье отвечает, а ты, как малое дитя, капризничаешь… Не нравится тебе здесь — скажи, переведем в спецбольницу. Тут небось и сами рады будут от такого пациента избавиться.

Иннокентий Терентьевич совсем расстроился:

— В какую там спецбольницу? Никуда я отсюда не поеду. Этот заика дельный парень. И вообще — хоть раз без парада с людьми пообщаюсь. Только скажи им…

— Кому «им»? — позевывая, спросил Гнатович.

— Ну, врачам этим…

— Нет, милый друг, давай условимся: либо ты остаешься тут на общих правах и никаких тебе исключений не будет, либо давай вызову машину — и айда в спецбольницу. Между прочим, Леонид Антонович велел тебе кланяться, он попозже заедет. Рука-то болит?

— А то нет!

— Так ты побушуй, побушуй еще, совсем расклеишься.

Побывав у Кости Круглова, Гнатович снова вернулся в кабинет Степняка.

— Ну, так, — сказал он, усаживаясь за стол, на место Ильи Васильевича, и с интересом разглядывая фотографии Петушка и Светланы, которые Степняк держал под настольным стеклом, — значит, сейчас будем разговаривать о неприятных делах… Это ваш сын? — неожиданно перебил он самого себя, показывая на фотографию Петушка.

— Сын.

— А барышня кто же? — старик зорко и пристально посмотрел на Илью Васильевича.

— Барышня? — Степняк усмехнулся. — Какое слово старинное… Это дочь. Она, кстати, скоро сама мамашей будет.

— Ага! — Роман Юрьевич всмотрелся в карточку Светланы. — Похожа на вас. Значит, в деды готовитесь?

— Пока только привыкаю к мысли… Да и какой я дед — на расстоянии? Она с мужем, видимо, уедет в Горький.

— Из-за квартиры?

— Из-за квартиры.

— Да, неважно у нас еще с жильем. Неважно. — Гнатович побарабанил пальцами по стеклу. — Ну, сейчас выправляемся, конечно… А все-таки мно-ого еще надо…

— Очень много. Возьмите хоть Рыбаша. Хирург первосортный, — Илья Васильевич вдруг разгорячился, — под Новый год он женился на одной нашей врачихе. Славная и стоящая девушка. И вот мыкаются, снимают у частной бабки какую-то комнатенку, платят ей бешеные деньги. Им бы — квартиру на блюдечке, они ведь какую пользу приносят, а я угла предоставить не могу!

— Не агитируйте меня, — блеснув очками и забирая в кулак бородку, сказал Гнатович, — квартир у райздрава нет.

Степняк, обозлившись, грубовато сказал:

— А вы не путайте меня с Окунем. Я ничего у вас не выпрашиваю. Просто к слову пришлось.

Роман Юрьевич засмеялся:

— Если к слову, так я с вами согласен. Но кстати, к слову, поговорим об Окуне. Это ведь и есть наше неприятное дело…

Разговор вышел длинный и для Степняка действительно неприятный: Гнатович ни в малейшей степени не смягчал своих мыслей. Илья Васильевич, сидя в том глубоком и низком кресле, в котором обычно сидели его посетители, чувствовал себя в собственном кабинете почти что непрошеным гостем. А Роман Юрьевич, прочно обосновавшись на хозяйском месте, сурово, по пунктам, отчитывал главного врача, под носом у которого творилось возмутительное беззаконие.

Степняк курил папиросу за папиросой, но наконец не выдержав, поднялся и зашагал по привычке из угла в угол.

— Проняло? — вдруг добродушно осведомился Роман Юрьевич.

— Вам нужны покаяния?

— Покаяния, дорогой мой, нужны попам. А я — заведующий райздравом. Мне нужно, чтобы главный врач не был пентюхом.

Переставляя зачем-то мыльницу на умывальнике, Степняк подумал: «Теперь-то каждому видно!» — но вслух сказал только:

— Учту.

Гнатович опять схватился за свою бородку:

— Знаю, что вы думаете: «Задним умом всякий крепок». Не без этого. — Роман Юрьевич снял очки, повертел их в руках. — И мне случается ошибаться, и небось у Леонида Антоновича есть такие воспоминания, которых лучше бы не иметь. А все-таки это не оправдание. Теперь к вам новые люди будут приходить, начнется строительство второй очереди с поликлиникой вместе, так что глядеть надо в оба! Ясно?

— Это-то ясно, — вздохнул Степняк, — я вины с себя не снимаю. Кстати, вот вы привели Святогорскую, Что за человек?

— Не разглядели?

— Ну, знаете, за полчаса…

— Святогорская — отличный хирург, но подолгу нигде не уживается, — с сожалением сказал Гнатович. — Характер, прямо говоря, подводит.

— А какой у нее характер?

— Трудный характер. Полная противоположность вашему Окуню. Правдолюбец.

— Так замечательно же! — обрадовался Степняк.

— А вот мы увидим, — загадочно протянул Роман Юрьевич, — как вам понравится, когда она вас первый раз облает.

— Облает? — переспросил Степняк. — За что?

— Да уж найдет за что, не беспокойтесь. Везде находит. И главное — почти всегда права, а признавать ее правоту трудно. В общем, поработаете — увидите.

— Одной Святогорской нам мало, — Степняк заговорил озабоченно, уже отдаваясь привычным мыслям о повседневных делах. — У хирургов такая перегрузка…

— Начинается! — с неудовольствием сказал Роман Юрьевич. — Что ни главврач, то пушкинская старуха. А я, знаете, не золотая рыбка! Потерпите немного.

Он встал, намереваясь уходить.

— Ну нет! — воскликнул Степняк и даже загородил проход от стола к двери. — Все-таки у нас выбыло два хирурга — Мезенцев и Окунь.

— Может быть, Окуня вернуть? — насмешливо спросил Роман Юрьевич.

Недаром Надя упрекала мужа за «солдафонство»: Степняк иногда против собственного желания грубил и хорошим людям.

— Верните его вашей Бондаренко!

— Боюсь, не возьмет… — посмеиваясь, сказал Гнатович и, видя, что Илья Васильевич его выпустить не намерен, снова уселся на хозяйское место. — А вообще по поводу Таисии Павловны у меня есть одна идейка: послать ее сейчас на курсы усовершенствования врачей, а через годик, когда ваша вторая очередь будет готова, назначить к вам под крылышко, заведующей прибольничной поликлиникой…

— Что?!

Если бы Роман Юрьевич принялся вдруг отплясывать посреди кабинета камаринскую, то и тогда, вероятно, Степняк удивился бы меньше.

— Ну, это еще далеко, — успокаивающе сказал старик. — А вообще идея неплохая.

— Ладно! — отмахнулся Илья Васильевич, решив, что Гнатович шутит. — Лучше скажите, Окунь был у вас? Здесь ведь он не показывался.

Роман Юрьевич недобро усмехнулся:

— Нет, и у меня не был. Занят очень. А вот жена его приезжала.

— Просить за мужа?

— Зачем просить? Он хитрее. Послал ее тогда же, в субботу, на разведку: а вдруг, мол, я еще ничего не обнаружил? Привезла мой портфель: «Вот муж с вами утром нечаянно обменялся, сам очень занят, просил передать, — может, тут что нужное…»

— Лихо! А вы?

— Ну что я? Поблагодарил: действительно, мол, есть нужные бумажки… Тогда она с нежнейшей улыбкой: «Будьте добры, верните его портфельчик!» А я руками развел: «Извините, не могу». — «Почему не можете?» И у самой, гляжу, губы дрожат. «Потому, говорю, что сдал по принадлежности — в прокуратуру». Ну, тут ее как ветром сдуло…

Степняк слушал с живейшим любопытством. Заложив руки в карманы халата и широко расставив ноги, он с папиросой в зубах стоял перед сидевшим на его месте Гнатовичем.

— А он не может сбежать?

Старик презрительно фыркнул:

— Такие поганцы не бегают, трусость не пускает. Едва его вызвал следователь, как он все выложил: и то, что брал взятки от имени Мезенцева, и то, что Мезенцев об этом понятия не имеет, и то, что на эту богатую мысль его навел родственник какого-то больного в самые первые дни существования больницы. Очень уж тот просил, чтоб оперировал сам профессор, и намекал насчет «любой благодарности»… Он и имена назвал всех, кто ему давал взятки, ни одного не пропустил.

— И много их было?

— Да примерно человек двадцать пять. Ведь сорок тысяч огреб, мерзавец, за полгода!

— Ну негодяй! Ох и негодяй же!

Степняк опять забегал по кабинету.

— Да не мельтешите вы, сядьте! — с досадой сказал Роман Юрьевич.

— Усидишь тут! — Степняк остановился, ища по карманам коробку с папиросами.

Коробка нашлась, но оказалась пустой. Он подошел к столу, механически сказал: «Извините!» — и, выдвинув ящик, стал, не глядя, шарить в нем. Гнатович с прищуркой наблюдал за его движениями.

— Да вот же, вот ваша утеха, — ворчливо сказал он, показывая на непочатую коробку «Казбека». — Крепко вы расстроились, товарищ доктор!

— Думаю, как сформулировать приказ об увольнении, — закуривая, сказал Степняк. — «За неблаговидные, порочащие советского врача поступки…» Так, что ли?

— Нет, не так, — морщась и принимаясь терзать свою бородку, резко сказал старик. — Извольте написать прямо: «За взятки, которые брал с больных от имени, но без ведома профессора Мезенцева». И про помощницу его не забудьте…

— Про какую помощницу?!

— Да про Стахееву эту, регистратора в приемном отделении. Она же помогала ему вербовать… ну, взяткодателей. Разве я вам не сказал?

Подавленный и оглушенный, Степняк молчал. Разные бывали у него на работе неприятности, разные случалось ему расхлебывать, как он выражался, истории, но чтоб в его больнице, под его начальством, окопалась целая банда ворюг и взяточников?!

— Мне, видно, надо… сдавать дела, — глухо сказал он. — Доверия не оправдал, с работой не справился…

— Без истерики, без истерики! — сухо остановил его Гнатович. — А почему вас так доконала эта Стахеева?

— Да ведь, выходит, целая шайка тут орудовала, а я, как болван, гонялся за новыми аппаратами да воевал с Бондаренко по дурацким поводам…

— Мы, кажется, условились — без покаяний? — все тем же сухим тоном спросил Роман Юрьевич.

Он наконец решительно вылез из-за стола и, подойдя вплотную к Илье Васильевичу, заставил того сесть на диван.

— Без покаяний, без истерик, товарищ главный! — повторил Гнатович, усаживаясь рядом. — Стахеева — старая приятельница этого фрукта, он ее сюда и пристроил, кстати. Не сомневаюсь, что у них и в прошлом обнаружатся всякие темные делишки. Между прочим, по наущению Окуня она переделала «ноль пятнадцать» на «ноль сорок пять» в журнале приемного отделения, чтоб подвести Рыбаша. Утром уже переделала, когда заварилась вся каша насчет этой раненой девицы, которую Рыбаш не успел спасти. Помните?

Старик говорил ровным, деловым тоном. Илья Васильевич кивнул.

— Заметьте, что Окунь все сам выложил при первом же разговоре со следователем. Видимо, рассчитывает на скидку за так называемое чистосердечное признание… Ну, это будет суд решать. А в приказе вам надо написать честно и ясно. И вывесить этот приказ на видном месте.

— Но тогда же не только персонал, тогда все больные узнают! — в отчаянии простонал Степняк. — Вы представляете себе, какой это позор для больницы?!

Гнатович не то вздохнул, не то подавил зевок.

— Позор, когда в советской больнице взятки берут, — сказал он. — А когда за это увольняют, когда за это судят, люди радуются. Народ любит правду. Понятно вам это? Или еще раз объяснить?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Кира исхудала, побледнела, в чернущих ее глазах живет непрестанная тревога. Из школы она сломя голову бежит домой, а дома лениво слоняется из комнаты в кухню, из кухни в комнату, силой заставляя себя сделать самое необходимое по хозяйству и нетерпеливо прислушиваясь: не позвонит ли телефон, не хлопнет ли дверца лифта на лестничной площадке?

Книги, без которых еще так недавно Кира не могла прожить дня, пылятся на ее письменном столе, и закладки в них (Кира, к неудовольствию отца, всегда читает по две-три книги сразу) не передвинулись за последнее время ни на одну страницу вперед. Уроки Кира учит так торопливо я с таким отвращением, что, если бы сейчас в классе не занимались повторением пройденного, она — впервые в жизни — нахватала бы двоек. Только когда появляется Юлия Даниловна, Кира оживает:

— Ну что, тетя Юлечка?

— Все хорошо, Кирюша, — говорит тетя Юля. — Он проспал всю ночь без лекарств. Завтракал с аппетитом. Андрей Захарович сам делал ему перевязку, говорит, что швы чистые, заживление идет даже лучше, чем можно было надеяться.

— А когда к нему пустят, тетя Юлечка?!

— Кирюша, я ведь дала тебе слово: как только позволят навещать, ты пойдешь первая.

— А вдруг позволят, когда я буду в школе?

— У нас пускают посетителей с четырех часов, ты же знаешь. А в три ты всегда дома, правда?

— Ох, тетя Юля, если бы ты знала, как трудно ждать!

Юлия Даниловна ласково смотрит в Кирины грустные глаза.

— Я знаю, Кирюша. Ждать труднее всего.

— А тебе приходилось ждать… вот так ждать, тетя Юля? — Кира настойчиво выделяет слово «так».

— Так, и даже хуже, Кирёнок.

Девочка замолкает.

Поздно ночью Юлия Даниловна шепчется с Сергеем Митрофановичем: «Это такая страстная натура, Сергей, что всякое ожидание для нее мука». — «Но ты замечаешь, она стала как обглоданная селедка!» — «Ничего, это быстро восстанавливается в ее возрасте». — «Трудный все-таки возраст и опасный!» — «Не волнуйся, милый, я думаю, что теперь она со мной вполне откровенна… Ничего плохого не будет».

Проходят еще три дня; вернувшись с работы и сообщив Кире очередной бюллетень о здоровье Кости Круглова, Юлия Даниловна спрашивает:

— А ты не хотела бы послать ему записочку, Кирёнок? Теперь можно.

— Тетя Юлечка?!

— Только не пиши ничего такого, что могло бы его взволновать. И коротко, чтобы не утомлялся. И не жди ответа — писать ему не позволят. Но на словах я…

— Тетя Юля, тетя Юля!

Кира ликует. Как в былые дни, она вихрем носится по квартире, все кипит в ее ловких руках.

— Папка, я сделала картофельные зразы с мясной начинкой и грибным соусом. Ты их любишь, да? Тетя Юлечка, а суп щавельный, постный, с яйцом и сметаной. Холодный! Ты вчера сказала, что от мясных супов жарко… Тетя Юлечка, а хочешь, я сбегаю на угол за шоколадным пломбиром?

— Ну, сбегай, — говорит папа и вынимает деньги.

— Тетя Юлечка, а что можно послать Косте вместе с запиской? Апельсины же ему, наверно, надоели… Шоколад нельзя?

— Нет, Кирюша, шоколад возбуждает. Только фрукты.

Кира убегает, и ее нет довольно долго. Задорожный даже начинает нервничать: «Куда она пропала? Не случилось ли чего-нибудь?» Возвращается Кира с шоколадным пломбиром и кулечком бананов.

— Столько народу за этими бананами! Но я выстояла! Это — для Кости.

После обеда Кира запирается в своей комнате. Кажется, ни над одним школьным сочинением она не думала столько, сколько над этим коротеньким письмецом. Вьетнамская плетеная желто-зеленая корзинка под столом, которую ей подарил тот старый папин друг, кинооператор, ездивший три года назад во Вьетнам, полна скомканными, неудачными вариантами. Самое трудное — начало. «Здравствуй, Костя…» Нехорошо, сухо и очень обыкновенно. Он ведь заново рожденный, как сказала тетя Юля в первый день после операции. Он попросту был мертвым, и его оживили… Мертвым! У Киры перед глазами холодное, застывшее, желтовато-белое лицо Валентины Кирилловны в гробу. И у Кости тоже лицо могло стать таким. Какое счастье быть доктором! Человек умирал — и вот опять дышит, думает, говорит. Это сделали врачи… Нет, она непременно будет врачом, решено. Она будет возвращать людям жизнь.

Кира снова склоняется над листком бумаги.

Поздно вечером, когда Юлия Даниловна выходит в своем полосатом купальном халате из ванной, Кира застенчиво окликает ее:

— Тетя Юлечка, ты можешь зайти ко мне на минутку?

— Написала, Кирюша?

Кира молча протягивает ей письмо.

— Хорошо, — говорит Юлия Даниловна и берет конверт, на котором старательно, красиво выведено: «Косте Круглову», — хорошо, Кирюша, я сейчас положу в сумочку и завтра с утра…

— Тетя Юлечка, прочти, пожалуйста.

Юлия Даниловна внимательно смотрит на девочку.

— Это вовсе не обязательно.

— Нет, тетя Юлечка, я хочу… пожалуйста…

Конверт не запечатан. Юлия Даниловна вынимает вчетверо сложенный листок бумаги. Буковка к буковке, очень ясные, круглые, аккуратные буквы, ровные строчки.

«Добрый день, дорогой Костя! Я такая счастливая сегодня, потому что ты поправляешься. Наверно, мне скоро разрешат тебя навещать. Когда тебе позволят читать, я принесу тебе очень интересные книги. Не волнуйся, что пропустил школу, — я тебе помогу нагнать по всем предметам, и мы будем дружить всегда, как решили. Кланяйся твоей маме, Андрею Захаровичу и дяде Мате. Я окончательно решила стать врачом. Выздоравливай скорее, Костик! Посылаю тебе бананы. Твой верный друг Кира».

— Очень хорошо написала, Кирюша, — серьезно говорит Юлия Даниловна, складывая листок по старым сгибам и засовывая его в конверт. — Ты в самом деле хочешь быть врачом?

— Врачом — и никем больше! — пылко объявляет Кира. — Это такая замечательная профессия…

— Иногда очень тяжкая, — осторожно возражает Юлия Даниловна, думая о тех смертях, которые ей не удалось ни победить, ни даже отодвинуть.

— Я понимаю, тетя Юля, — прижимаясь щекой к ее плочу, шепчет Кира, — но ведь каждый день делают новые открытия… И вот, ты сама говорила, еще недавно при таком ранении, как у Кости, люди непременно погибали, а теперь их спасают… В школе, на уроке, нам сказали, что теперь бы и Пушкина, наверно, спасли…

— Возможно, — соглашается Юлия Даниловна.

— Ну вот видишь!

А в воскресенье, ровно через две недели после того, как Костя Круглов вторично родился, Кира чинно входит в вестибюль больницы. Без десяти четыре. В вестибюле уже довольно много народу, у всех в руках свертки, все нетерпеливо поглядывают на круглые электрические часы над входом. Кира уверенно идет к той дальней скамье возле самой лестницы, где месяц назад поджидала дядю Матю, чтобы он отвел ее к себе домой смотреть коллекцию осколков. Неужели прошел всего месяц? Кире кажется, что она стала старше по меньшей мере на год.

Сегодня суточное дежурство несут тетя Юля и дядя Матя. Тетя Юля обещала сама прийти за Кирой и проводить ее в первую хирургию, где лежит Костя. Она сказала, что дядя Матя старший по хирургической бригаде и может случиться, что именно в четыре он будет занят какой-нибудь неотложной операцией. Но тетя Юля спустится непременно, пусть Кира не беспокоится.

А Кира все-таки беспокоится. Без двух минут четыре, и все посетители потихонечку, стараясь не шуметь и не толкаться, столпились у лифта, а самые нетерпеливые уже начинают подниматься по лестнице. Кира так поглощена своими наблюдениями, что не слышит, как ее зовут.

— Кира! Кирочка! Кира Задорожная!

Наконец этот незнакомый голос доходит до ее сознания. Она вскакивает, растерянно оглядывается. На ступеньках лестницы стоит невысокая женщина в белом халате и знаками подзывает Киру. У женщины под шапочкой светло-русые волосы, а на очень усталом лице сияют горчичного цвета глаза.

— Идемте, Кира, я провожу вас к Косте.

Кира взбегает по ступенькам; в левой руке у нее пластмассовая плетеная сумочка, а в сумочке литровая банка с парниковой клубникой. Кира сама ездила сегодня на Центральный рынок, сама перебрала ягоды, очистила их от хвостиков, вымыла кипяченой водой и пересыпала сахаром. Клубника крупная, отборная, самая лучшая.

— Здравствуйте, — говорит Кира, поравнявшись с женщиной в белом халате. — Я ждала тетю Юлю…

— Да, — отвечает женщина, — но Юлия Даниловна как раз очень занята вместе с Матвеем Анисимовичем и позвонила мне, чтоб я спустилась за вами. Она потом придет в палату. А я — Костина мама.

Они поднимаются по лестнице. Кира исподлобья поглядывает на свою спутницу и при последних ее словах от смущения снова начинает здороваться.

— Здравствуйте, здравствуйте! — чуть улыбнувшись, говорит та. — Костя будет вам очень рад.

— Я тоже очень рада! — горячо сообщает Кира.

Костя лежит в небольшой палате. Кроме него, здесь еще три человека. Все четверо приподнимают головы, когда Костина мама вводит Киру в палату.

— А-а, дождался свою подружку! — говорит пожилой, усатый человек и откидывается на подушки. — Вот моя подруга-то не торопится…

Кира отчаянно краснеет и снова хватается за спасительное «здравствуйте», которое на этот раз обращено ко всем обитателям палаты.

Костя лежит у окна. Он хмурит брови и деловито советует:

— Ты подвинь табуретку, а то мне подниматься еще не велят…

— Конечно, конечно, — торопливо отвечает Кира, но от волнения не видит ни табуретки, ни того, что в палате уже появились другие посетители.

Табуретку придвигает Костина мама и, легонько охватив плечи Киры, усаживает ее.

— Вам сумочка мешает? Поставьте сюда…

— Это для Кости. Клубника. Она мытая…

Кира неловко вытаскивает банку с аккуратно завязанной горловиной.

— Ну, Костик, — смеется Ольга Викторовна, — все по твоему веленью, по твоему хотенью! Только говорил: «Вот бы клубники!..» А я даже не знала, что она уже появилась… Большое спасибо, Кирочка.

Ольга Викторовна берет из рук Киры банку, ставит ее на тумбочку.

— Ты ешь! Ты сейчас же ешь! — командует счастливая Кира. — Давай я тебя покормлю.

— Да брось, пожалуйста… Маленький я, что ли?

Но Кира уже увидела на тумбочке ложку и принимается за дело. Первое смущение преодолено. На них никто не обращает внимания. Ольга Викторовна незаметно исчезла, а у каждой кровати свои гости, свое угощение, свои тихие разговоры.

— Ты сама ешь, — говорит Костя, с наслаждением уписывая ароматные, крупные ягоды.

— С ума сошел! Да я сегодня столько ее съела!

Кира сочиняет не моргнув глазом: клубника еще очень дорогая, она не попробовала ни единой ягодки. Наконец, когда банка наполовину опустошена, Костя с сожалением мотает головой:

— Довольно! Мне сразу помногу нельзя. Доктора не велят.

— Дядя Матя?

— И он, и Андрей Захарович.

— А кто из них лучше? — ревниво спрашивает Кира.

— Оба мировецкие, но, знаешь, какие-то разные, — подумав, отвечает Костя и вполголоса принимается рассказывать о врачах, о больных, которые лежат в этой палате, о том, как мучился тот пожилой, усатый человек и как долго Матвей Анисимович уговаривал его решиться на операцию.

— Ему, знаешь, три четверти желудка вырезали, — делая круглые глаза, шепотом объясняет Костя. — Мать для него тут особую еду придумывает.

— А потом как же? — испуганно спрашивает Кира.

— Врачи говорят — потом будет есть как все, только понемногу и часто… А вон тот молодой, в углу…

Они шепчутся долго, обо всем на свете, перескакивая с обстоятельного обсуждения профессии врача (Костя склонен теперь одобрить решение Киры) на перспективы начавшегося футбольного сезона. Но в футболе Кира смыслит мало, и потому разговор переходит на те годовые контрольные, которые давали в Кириной школе, и на то, с кем Кира дружит в классе, и какие книги любит Костя, и какие новые фильмы идут в кино, и, конечно, Кира вспоминает о новой советской космической ракете, которая была запущена как раз на следующий день после того, как Костю ранили. Тут Кира в страхе замолкает: тетя Юля строго-настрого предупредила ее, чтоб о ранении, об операции и, конечно, о том, что Костя «вторично рожденный» — ни слова. До этой минуты Кира тщательно обходила запретные темы — и нате же, сорвалась! Но Костя даже не замечает испуганного молчания Киры. Космическая лаборатория, мчащаяся вокруг Земли, волнует его в первую голову теми радиосигналами, которые могут принимать даже любители коротковолновики.

— Меня это дело во́ как интересует! — увлеченно объясняет он. — Только физику надо мне подтянуть, понимаешь. У тебя как с физикой?

— У меня ничего, — скромно говорит Кира, — годовая, наверно, будет пятерка.

— Ишь ты! — с завистливым уважением восклицает Костя.

— Да это же пустяки! — энергично возражает Кира. — Я ручаюсь, что за лето подтяну тебя и по физике и по чему угодно.

Но Костя недоверчиво поджимает губы:

— Подтянешь! Увезут тебя на дачу или просто не позволят…

— Во-первых, если я не захочу, меня никуда никто не увезет, — гордо заявляет Кира, — а во-вторых, почему не позволят?

Костя отводит глаза:

— Ну, я не знаю… Родители не любят, когда девчонки с мальчишками дружат.

— Мой папа и тетя Юля не такие дураки! — обиженно заступается Кира.

— Слушай, — вдруг спрашивает Костя, — она правда очень хорошая?

— Кто? Тетя Юля? Она замечательная!

— Так почему же ты ее теткой зовешь?

Теперь молчат оба. Наконец Кира решается.

— А… а как? — шепотом спрашивает она.

— Если б у меня был хороший отчим, — тихо, сквозь зубы, отвечает Костя, — я бы его только папой звал…

И в эту минуту в палату входит молоденькая сестричка:

— Товарищи посетители, без пяти шесть! Прощайтесь, прощайтесь, не задерживайте наших больных, им отдохнуть надо!

Она говорит весело и дружелюбно, но в палате сразу становится грустно.

— Как быстро! — вздыхает Кира.

— А ты опять приходи. Здесь каждый день пускают, — у Кости немного смущенный вид, — если, конечно, хочешь…

Сестра уже ушла, посетители неохотно и медленно собирают какие-то баночки, посуду, книги. Но сколько ни тяни, а время истекло. Кира оглядывается. Уже ушла толстая суетливая жена усатого больного и встал с табуретки молодой летчик, который приходил навестить брата, такого же молодого парнишку, как он сам. Наверное, надо уходить и ей, Кире, но почему же не зашла, как обещала, тетя Юля и не вернулась Ольга Викторовна?

— Надо уходить, да? — наклонясь к Косте, тихо спрашивает Кира.

— А вот и наши мамы! — неожиданно объявляет он.

Поперхнувшись, Кира оборачивается. Действительно, Юлия Даниловна и Ольга Викторовна, улыбаясь, вместе входят в палату.

— Ну, прощайтесь, ребятки, до послезавтра, — говорит Юлия Даниловна. — Послезавтра, во вторник, Кира опять придет. Хорошо?

— Только ничего не приносите, Кирочка, — предупреждает Ольга Викторовна, — иначе не пущу, смотрите!

Еще полминуты — и Кира уходит, оглядываясь и махая на прощание своей опустевшей плетеной сумочкой.

Молча идет она за Юлией Даниловной по длинному коридору, раздумывая над тем, что сказал Костя: «Если б у меня был хороший отчим…» Юлия Даниловна, конечно, не может знать, о чем думает девочка, но видит, что она не на шутку взволнована, и считает за благо помолчать. Почти у самого выхода на лестницу, там, где стоит аквариум, им преграждает путь грузный человек в больничном халате. Халат надет только на одну руку и подпоясан ремешком, другая рука у человека в бинтах и в гипсе.

— Кого я вижу в хирургическом отделении! Товарищ Лознякова собственной персоной! — громко приветствует он Юлию Даниловну.

Рядом с грузным человеком молодой высокий врач в очках. У него густая копна черных волос и тонкая, мальчишеская шея. «Неужели это и есть Андрей Захарович, который спас Костю?» — с острым любопытством думает Кира.

— У К-кости были? — слегка заикаясь, спрашивает врач.

«Он!» — решает Кира.

— У Кости, — отвечает Юлия Даниловна. — А что вы оба делаете не на своем этаже?

Кира соображает: «Не на своем этаже! Значит, не он?»

— Ух, строгая! — смеется грузный человек. — Мне теперь разрешено ходить, вот и оглядываю… хозяйство. Аквариум у вас тут. Замечательная штука! — объясняет он. — У рыбешек-то этих у каждой свой характер, оказывается. В жизни не было времени присмотреться…

— А вы-то, Наум Евсеевич, зачем пришли в свободный день? — спрашивает Юлия Даниловна.

— Б-был в виварии. Ну и з-зашел по привычке.

— Все меня проверяет, — говорит грузный человек, — никакого доверия к начальству!

— П-пока вы в этом халате, вы для меня т-только больной, — сердито говорит молодой врач.

— Вот и неправда, — басит человек с забинтованной рукой, — за эти две недели мы с ним бо-ольшими приятелями стали. Что, нет?

Молодой врач хмурится:

— П-позже увидим. Здесь к-каждый д-для нас приятель.

— Независимый! — объясняет Юлии Даниловне грузный человек. — А вот, товарищ Лознякова, скажите вы мне по совести: правда, в этом его виварии ни служителя, ни смотрителя нет?

— Правда.

— Сам, значит, и кормит этих своих зверюг? Сам убирает за ними?

— Сам.

На лице у грузного человека искреннее изумление.

— Чу-удеса! Так для чего же он все это, а? Может, диссертацию товарищ Гонтарь задумал? Остепениться хочет?

Юлия Даниловна чуть-чуть усмехается.

— Нет, Иннокентий Терентьевич, из этих трех собак да десятка кроликов диссертации не выжмешь. Для чего? — Она бросает задумчивый взгляд на Гонтаря. — Ну, как вам это объяснить… Наума Евсеевича интересуют проблемы опухолей. Человечеству решение этих проблем нужно как… хлеб. Вот и ищет. Из человеколюбия и любознательности. Ясно?

— Б-бросьте, Юлия Даниловна! — окончательно мрачнеет Гонтарь и, махнув рукой, быстро уходит.

— Да-а… — Иннокентий Терентьевич не то смущен, не то несколько оторопел. Он пробует изменить тему разговора и, взглянув на молчаливую Киру, спрашивает: — А ты, черноглазая, чего дожидаешься?

Кира не любит, когда с ней разговаривают как с маленькой. Да еще незнакомые люди.

— Я жду, — с ледяной вежливостью отвечает она, — когда вы закончите разговор с моей… мамой.

Краешком глаза она видит, как дрогнули губы Юлии Даниловны. Иннокентий Терентьевич вдруг по-хорошему улыбается.

— Дочка Задорожного? — говорит он. — Ну-ну, девочка, папа у тебя под стать маме, можешь мне поверить!

И, кивнув, он опять направляется к аквариуму.

2

Гнатович настоял на том, чтобы врачебная конференция, посвященная операции Кости Круглова, была проведена тогда, когда результат этой операции будет уже совершенно несомненным и когда мальчика можно будет показать собравшимся.

— Позвольте, — возражал Степняк, — его ведь любой из наших врачей может и сейчас увидеть.

— А мы, Илья Васильевич, и варягов позовем, пусть полюбуются! — сказал Гнатович. — А то небось, когда та девушка скончалась, Таисия Павловна по всему району раззвонила. А как удача, так помалкиваем? Я против парадов, но за разумный обмен опытом. Рыбашу со Львовским есть о чем рассказать.

Вот почему врачебная конференция состоялась лишь в конце июня, когда Костя прочно вступил в «команду выздоравливающих». В байковом сизом халате и мягких шлепанцах, он разгуливал по всей больнице, заводя быстрые дружбы то с любителями домино, то с шахматистами и донимая Киру, продолжавшую аккуратно навещать его, неожиданными вопросами. Какой она знает астрономический инструмент из девяти букв и чтоб при этом он обязательно начинался на «Р»? Или: что такое выемка для оснований сооружений из восьми букв?

Вопросы эти были следствием изучения старых номеров «Огонька», которые он притаскивал к себе в палату. Однако не в кроссвордах заключалась для Кости главная притягательная сила журнала. Он неожиданно остро заинтересовался освободительной борьбой африканских народов и событиями на Кубе. Вырезал фотографию Фиделя Кастро и, показывая ее Кире, завистливо восклицал: «Вот это герой так герой!» Перед тем они обстоятельно обсуждали подробности сорокадевятидневного дрейфа отважной четверки советских моряков на самоходной барже в Тихом океане. Как многие мальчишки, не видавшие войны, Костя считал, что на его долю уже не осталось подвигов и даже «настоящих мужских» дел. Однажды, еще в санатории, где работала Ольга Викторовна и где ему доверялось включать телевизор, он посмотрев передачу о выпускниках какой-то школы, всем классом уезжавших на целину, презрительно фыркнул:

— Выставляются! Ни капельки это не интересно — в земле копаться…

— Много ты знаешь про землю! — насмешливо отозвался один из отдыхавших, который тоже смотрел передачу. — Ты по земле и ходить-то как следует не умеешь. А земля-матушка нас поит и кормит, да не только хлебцем или там овощами, орехами, фруктами. Она и мясо и масло дает: если бы на земле ничего не росло, так все коровы, свиньи да бараны разом передохли…

— Подумаешь!

— Вот ты и подумаешь! — с веселой насмешкой продолжал отдыхавший. — И сообразишь: ученые-археологи копают землю и находят в ней остатки древнейших, давно угасших культур. По этим находкам мы узнаем то, чего никогда не узнали бы иначе о людях, живших тысячелетия назад. Ученые-геологи тоже копают землю и открывают полезные ископаемые — уголь, руду, золото, алмазы. А без этих ископаемых не только телевизора — простого ножа у нас не было бы. Выходит, земля делает нас умными, сильными, толкает вперед технику. Земля, братец ты мой, — и прошлое человечества, и его настоящее, и будущее… А ты бормочешь: «Неинтересно!..» Ну ладно, подкрути-ка звук, а то нас с тобой слышней, чем музыку!

Костя поправил звук и тихо вышел через веранду во двор санатория. Ноги его ступали по обыкновенной земле. Впервые он с интересом глядел себе под ноги: земля — прошлое, настоящее, будущее… Скажет же человек!

Но после этого случая он стал искать общества взрослых мужчин. От мамы, от других женщин, среди которых прошло его детство, он никогда не слыхал таких разговоров о человечестве.

Здесь, в больнице, когда в первые после операции дни он должен был лежать неподвижно, смутные и странные мысли одолевали его. Он думал о том, что будь у него отец вроде того насмешливого человека из санатория или такой, как Матвей Анисимович, или, на худой конец, как этот усатый, пожилой мастер электрозавода, которому вырезали три четверти желудка, — словом, будь у него хоть какой-нибудь отец, он ни за что не связался бы с этими дворовыми гадами, не попался бы на их подначку: какой же ты, дескать, парень, если не куришь, водки не пьешь, в карты не играешь? Не таскал бы у матери денег. Не слушал бы хвастливых рассказов о ловкости, о смелости, о легкой и веселой житухе тех, кто умеет устраиваться…

Потом, освоившись в палате, он с удивлением заметил, что один из лежавших тут больных, человек лет тридцати, не меньше, тоже постоянно и со смаком рассуждает об умении «вырвать» себе лакомый кусочек. Когда усатый мастер чувствовал себя получше, он обязательно заводил споры с этим соседом. Соседа звали Павел Павлович. Из его разговоров с усатым мастером Костя понял, что любитель лакомых кусочков тоже работает на электрозаводе, а живет в квартале новых домов, но в собственном деревянном домишке, предназначенном на снос.

Павел Павлович с удовольствием рассказывал, как ему уже несколько раз предлагали новое жилье, а он все не соглашался: «Надо отхватить себе чего получше, раз уж им так приспичило!» Собственно, он владел только половиной оставшейся ему от деда развалюхи, и совладельцы давно выехали в современную, благоустроенную квартиру с газом, с ванной, с горячей и холодной водой в кранах, с отоплением от теплоцентрали. А Павел Павлович, которому исполком давал такую же отдельную квартиру, отказывался: «У меня тут и сараюшка есть, могу поросенка держать. А там я его куда дену? В ванную, что ли?»

— Так ведь нет у тебя никакого поросенка, — говорил усатый.

— Сейчас нету, — подтверждал Павел Павлович, — а может, заведу? Я из-за их стройки ногу сломал, я еще взыщу с них за увечье!

— С кого это с них?

— Найду, с кого.

Ногу Павел Павлович сломал, возвращаясь домой после изрядной выпивки. Желая сократить дорогу, он полез через огороженную территорию стройки, свалился в какую-то яму и пролежал там более часа, пока случайные прохожие не услышали его воплей. Это были молодые парни. Они подобрали отчаянно ругавшегося Павла Павловича, уложили его на фанерный щит и донесли до ближайшей аптеки. Там вызвали скорую помощь, и Павел Павлович очутился в больнице. Он и здесь, пока дежуривший Львовский делал все, что нужно, не переставал ругаться и грозить кому-то. Он всех подозревал в лицемерии, лжи, корысти.

Как раз сегодня, после утреннего обхода, когда Рыбаш предупредил, что в три часа дня в больнице состоится врачебная конференция и Костю, вероятно, захотят посмотреть чужие врачи, в палате разгорелся бурный спор.

Едва за Рыбашом закрылась дверь, Павел Павлович со скверной ухмылочкой сказал:

— Меня небось не покажут — невыгодно. А мальчишка молодой, может, и сам бы, без врачей, поправился, но они себе, будьте уверены, премию выхлопочут… Иначе зачем показывать?

Усатый мастер вздохнул.

— Пакостная у тебя душонка, Павел Павлович! — сказал он. — Гляжу на тебя и дивлюсь. Кругом расцвет жизни, а у тебя одни помои на уме.

— Какой же это расцвет вы усмотрели? — с той же нагловатой ухмылкой спросил Павел Павлович.

— Какой? А вот давай считать, — и усатый мастер принялся аккуратно загибать пальцы.

Костя слушал и не слушал спокойное перечисление усатого мастера. До него долетали знакомые слова: семичасовой рабочий день… короткая суббота… высокие пенсии старикам… отмена налогов… всякие льготы женщинам-матерям…

В общем, все это Костя знал, как знал, что учение и лечение бесплатны, что мама и все их знакомые ежегодно получают отпуск, а зарплата все равно им идет, что сам он ездил летом в пионерский лагерь, а когда был поменьше — на дачу с детским садом. Он знал это и принимал как должное. Ему никогда не приходило в голову, что жизнь может быть иной. И он никогда не задумывался над тем, насколько легче, лучше стало житься в последние годы.

— …Законность в силу привели, оно и повернулось на сто восемьдесят градусов, — донесся до него голос усатого. — Конечно, еще находятся разные прохвосты, суют палки в колеса, но теперь и закон на большую высоту поднялся. Чтоб все, как Ленин велел. Хоть то же жилищное строительство. Ты бы, обормот, разок огляделся, сколько жилья понастроили! Не дома, как грибы, а грибы, как дома, растут… И для кого же это все? Да для таких, как мы с тобой. А ты нос воротишь, за свой клоповник хватаешься, все боишься что-то упустить да где-то продешевить!

Павел Павлович насмешливо причмокнул:

— Так ведь и вы вон какой сознательный, а тоже стараетесь побольше заработать. Каждый человек стремится жить получше.

И тут старый мастер неожиданно рассвирепел.

— За-ра-бо-тать! — яростно проскандировал он. — За-ра-бо-тать, а не урвать и не сорвать! Трудом добиваюсь. И обрати внимание: люди-то рвачей да спекулянтов не уважают. Позавидовать, не спорю, кое-кто может. А уважать — нет. Хоть ты три дома заимей, хоть бочку денег, а спокойно наслаждаться не будешь. Потому — сколько ни ловчи, а если у тебя денежки нетрудовые, то нет тебе ни почета, ни покоя в трудящемся обществе!

Усатый мастер устал и откинулся на подушку.

— Я, кажется, не ворую, я, как и вы, в цеху вкалываю! — огрызнулся Павел Павлович.

— Не воруешь — может быть. А мысли у тебя и в цеху пакостные.

Старик отвернулся к стене и замолчал.

Весь день Костя раздумывал над спором в палате. А в половине четвертого его вызвали на конференцию.

Конференция должна была начаться ровно в три, но началась в четверть четвертого.

Гнатович пригласил не только хирургов района, но и представителя горздрава — того самого Белявского, который полгода назад вместе с председателем исполкома и Таисией Павловной открывал больницу-новостройку. За полгода Белявский ничуть не изменился — те же очки в светлой оправе, тот же отутюженный вид, те же бесцветные и редкие волосы. И держался он по-прежнему — с равнодушной любезностью. Но приехал Белявский на этот раз не один, — договорившись по телефону с Гнатовичем, он привез с собою гостя. Это был молодой, лет тридцати двух, человек в сером спортивном костюме, худощавый, подвижный и чуть смущенный. Белявский представил его собравшимся:

— Коллега из Германской Демократической Республики, хирург Вольфганг Хольцбейн.

Львовский, сидевший, как обычно, в дальнем углу, резко поднялся и шагнул навстречу гостю. Пока Степняк вполголоса, коротко объяснял всем историю знакомства Львовского с Хольцбейном, эти два человека молча трясли друг другу руки, хлопали друг друга по плечам, и снова принимались пожимать руки друг другу. Потом Львовский заговорил по-немецки, а Хольцбейн в ту же секунду — по-русски, и оба рассмеялись.

— Я училь русски немного для эта минута! — торжественно сказал Хольцбейн. — И эта минута пришель…

Он был откровенно взволнован и, если бы лучше знал русский язык, сказал бы очень многое. Львовский, усаживая его рядом с собой, повторял:

— Ну, рад, рад!

Рыбаш уже приготовился к суховатому, хотя и подробному, сообщению о том, что в повестке дня коряво и длинно называлось: «Об успешной операции по поводу ранения сердца подростка Круглова, доставленного в состоянии клинической смерти, при проникающем ранении грудной клетки…» Но сейчас все заранее продуманные слова вылетели у него из головы. Он понятия не имел об уникальной коллекции Матвея Анисимовича, о последнем ее экспонате, и глубокий, значительный смысл встречи двух бывших врагов поразил его. Он глядел не отрываясь на Львовского и Хольцбейна, и вместо первой фразы «Круглова принесли в приемное отделение обескровленным, без пульса в лучевой и сонной артериях…» Рыбашу хотелось крикнуть: «Товарищи, вот перед нами символ подлинного гуманизма, дружелюбия, мира, которые несет человечеству советский строй!» Вероятно, это было бы странно, почти неприлично, если б он вдруг заговорил так. Он шумно выдохнул воздух и оглядел собравшихся.

Гнатович, забрав свою бороду в кулак, правой рукой сдергивал запотевшие очки. Лознякова, откинув назад голову, с грустной и нежной улыбкой смотрела на Львовского, Степняк, быстро поворачиваясь во все стороны, негромко, энергично отвечал на тихие вопросы, которые ему задавали гости. Марлена, схватив за руку сидевшую возле нее Нинель Журбалиеву, глядела на Матвея Анисимовича и Хольцбейна, как ребенок, впервые очутившийся в театре и готовый кинуться на сцену, чтоб самому принять участие в раскрывшейся перед ним жизни. Гонтарь, вытянув мальчишескую шею, молча шевелил большими, добрыми губами. Толстая, неуклюжая Анна Витальевна Седловец и та, позабыв свои бесконечные хозяйственные дела, выглядела растроганной. Даже неулыбчивая, всегда суровая на вид новая заведующая второй хирургией, Святогорская, трубно высморкавшись, сказала ёрзавшему от волнения Григорьяну: «Бывают же такие встречи!»

Спокойнее всех держался Белявский. Слегка отодвинув левый манжет своей белоснежной шелковой рубашки и взглянув на часы, он напомнил:

— Десять минут четвертого, товарищи. Приступим?

Все зашевелились, усаживаясь удобнее, Хольцбейн торопливо спросил:

— Я… как это?.. возможно, мешаль?

И Львовский, положив ему руку на колено, ответил:

— Наоборот, lieber Genosse[5], наоборот.

Очевидно, Матвей Анисимович был прав — Рыбаш, подойдя к коричневой школьной доске и взяв в руки мелок, заговорил гораздо менее сухо, чем намеревался.

— Мы оба, товарищ Львовский и я, — он сделал жест в сторону Матвея Анисимовича, — были в приемном отделении, когда мальчика принесли. Это сын нашей диетсестры, они живут в общежитии при больнице, точнее — в больничном дворе. Там ему и нанесли ножевое ранение. Мальчик был в состоянии клинической смерти. Обескровленный, без пульса. Зрачки резко расширены, роговичные рефлексы отсутствуют, сердечные тоны и дыхание не прослушиваются. Надо было действовать молниеносно. На соблюдение асептики времени не оставалось. Только стерильные перчатки! Одежду Круглова разрезали…

Хольцбейн слушал с напряженным видом.

— Пожалюста, геноссе, nicht so schnell[6]… как это?.. не так скоро! — попросил он умоляюще.

Рыбаш кивнул ему:

— Извините, буду медленнее…

Он стал говорить отчетливо, с паузами, рисуя на доске схему ранения, объясняя, каким разрезом он шел в то время, как Львовский проводил через интубационную трубку искусственное дыхание чистым кислородом…

— С помощью аппарата для газового наркоза? — спросил кто-то из чужих хирургов.

— Да.

— Хорошо, у кого этот аппарат есть! — громко сказал тот же голос.

— Требуйте, чтобы ваш главный достал! — чуточку улыбнувшись в сторону Гнатовича, быстро отозвался Рыбаш и продолжал: — Обнажили заднюю большеберцовую артерию, начали нагнетать кровь. Делаю ревизию плевральной полости. Кровь! А сердечных сокращений нет. Вскрыли перикард — и там сгустки крови. Ну что ж, остается одно — массаж сердца.

— Массаж mit dem Hand?[7] Рукой? — проверяя, верно ли он понял, переспросил Хольцбейн.

— Рукой! — кивнул Рыбаш и показал, как держал умершее сердце мальчика в руке, сжимая и разжимая его. — Появились единичные сердечные сокращения, но из раны величиной в два сантиметра, гляжу, вытекает кровь. Наложил два шелковых шва — кровотечение прекратилось. Минуты через три сердце начало сокращаться. Львовский говорит: «Зрачки сузились!» Потом опять слышу: «Есть периферический пульс!» Но самостоятельного дыхания все еще не было.

Он подробно, шаг за шагом, рассказывал, какие еще были применены средства и в каком порядке это делалось, когда он и Львовский надели стерильные халаты, когда сменили перчатки, когда отгородили операционное поле стерильным материалом, когда прекратили артериальное нагнетание крови и перешли на переливание внутривенное.

— Это первая ваша операция на сердце? — спросил Белявский.

— Нет, вторая, — вызывающим тоном ответил Рыбаш. — Но тогда, при точно таком же ранении, спасти девушку не удалось. Причины…

Гнатович сердито перебил Андрея Захаровича:

— Насколько мне известно, в свое время Таисия Павловна более чем подробно оповестила и горздрав и весь наш район относительно обстоятельств смерти той раненой. Установлено, что товарищ Рыбаш сделал все возможное для ее спасения. Какой смысл возвращаться к этому?

Белявский в знак согласия слегка наклонил голову:

— Собственно, я хотел только узнать — имел ли уже товарищ Рыбаш… гм… практику подобных операций?

— Имел! — все тем же вызывающим тоном быстро сказал Рыбаш. — Практиковался и продолжаю практиковаться в морге и в виварии. Грудная хирургия особенно интересует меня. Будут еще вопросы?

— Сколько длилась операция? — спросила Святогорская.

— Один час пятнадцать минут.

Хирургов из соседних больниц волновали многие подробности.

— Какое было давление?

— Когда вынули интубационную трубку?

— Когда добавили к кислороду закись азота?

— Сколько всего перелили крови?

Вопросы сыпались на Рыбаша со всех сторон.

Он, поворачиваясь направо и налево, отвечал точно, ясно, все время помня о Хольцбейне и потому разговаривая особенно отчетливо. Наконец поток вопросов иссяк.

— Сейчас мальчик совершенно здоров, и мы его вам продемонстрируем. Да, следует добавить, что сразу же после окончания операции к нему вернулось сознание, он говорил со мной.

— Wunderbar![8] Заметшательно! — воскликнул Хольцбейн.

Рыбаш повернулся к Степняку:

— Пожалуй, можно позвонить, чтоб он пришел?

Пока Костю вызывали, Рыбаш пустил по рукам рентгеновские снимки и электрокардиограммы, сделанные уже в послеоперационный период.

Костя, облазивший всю больницу после того, как ему разрешили ходить, никогда не открывал двери с белой табличкой: «Главный врач». Степняка он знал, и тот ему нравился. Но одно дело — Степняк в палате или даже в коридоре и совсем другое — кабинет Степняка. Костя шел сюда, заранее смущаясь, и окончательно оробел, когда увидел добрых тридцать пар глаз, сразу устремившихся к нему.

— Иди-ка, братец, иди на расправу! — шутливо позвал его Матвей Анисимович, угадав Костино состояние.

Мальчик неловко поклонился всем одновременно и начал пробираться к тому месту, откуда раздался голос Львовского.

— О, потшему вы зовёйт его «братец»? — незнакомый человек, сидевший рядом с Матвеем Анисимовичем, покачал головой. — Он мой братец, mein Bruderchen[9], мы оба… как это?.. zwei Mal geboren…[10] Два раза родили…

— Дважды рожденные! — поправил кто-то с улыбкой.

— Твашды рошденни… — повторил человек и вытер лоб, — и говорят — немецки длинни слов… А русски?!

Все засмеялись. Костя с удивлением глядел на немца; ему вспомнилась коллекция Львовского, полученное из Германии письмо.

— Познакомься с нашим гостем, Костя. Это — товарищ Вольфганг Хольцбейн, — сказал Львовский. — Когда-то и он был моим пациентом…

Костя, как во сне, пожал протянутую руку. В голове у него прыгала одна мысль: «Тот самый, тот самый! Вот Кира-то позавидует!» К действительности Костю вернул привычный, с веселыми нотками голос Рыбаша.

— Спусти халат и сними рубашку, дружок, — командовал Андрей Захарович совсем так же, как командовал в перевязочной, — потрудись на пользу науки. Товарищи врачи хотят посмотреть, как мы тебя тут заштопали.

Послушно выполняя приказание Рыбаша, Костя все не сводил глаз с гостя.

— Я тоже есть доктор, — сказал тот, — позволяйт мне. Фонендоскоп — это не болит…

— Да, пожалуйста! — сказал Костя. — Я же знаю…

Его выслушивали, измеряли давление, крутили вправо и влево, разглядывая еще не побледневший рубец, задавали осторожные вопросы: «А если спишь на левом боку, не больно?», «Ты помнишь, как тебя оперировали?», «В плохую погоду болей нет?» Он отвечал почти не думая, механически — так потрясло его появление Вольфганга Хольцбейна.

Наконец Гнатович поднялся:

— Ну, товарищи гости, не довольно ли? Мальчишку совсем замотали… Поблагодарим товарищей Рыбаша и Львовского за их отличную работу и за то, что они не пожалели времени для обмена опытом…

Гости расходились медленно и неохотно. Кое-кто попросил разрешения осмотреть больницу. Степняк сам повел их и пригласил Хольцбейна.

— А ведь мы с вами тоже знакомы, — усмехнувшись, сказал Илья Васильевич, — я был начальником того госпиталя, где…

— О-о! — радостно и удивленно воскликнул немец. — Genosse[11] Степниак?.. Aber[12] вы были зовсем черни, а теперь, — он запнулся, — немного седий…

— Немного? Вы любезный человек. — Илья Васильевич показал на Костю: — Вот целое поколение выросло, а мне сегодня — увы! — пятьдесят…

Он сказал это и подумал, что надо торопиться домой: ему действительно именно сегодня исполнилось пятьдесят лет, и, хотя он никогда не праздновал свой день рождения, Надя очень просила не задерживаться: наверное, приготовила какой-нибудь сюрприз.

В половине седьмого он наконец вышел из больницы. Львовский, Хольцбейн, Рыбаш и Марлена решили вместе отправиться куда-нибудь пообедать. До станции метро шли впятером, разговаривая о том, как жизнь сводит людей, и еще больше о том, как необходим мир во всем мире.

Открывая своим ключом дверь квартиры, Степняк услышал знакомый топот резвых и крепких ног Петушка. «Бежит поздравить первым!» — подумал он. Но Петушок и не помнил о торжественной дате.

— Папа, папа, — закричал он еще из коридора, — я скоро буду дядей! Ты знаешь? У меня есть сестра… То есть ты-то знаешь — ты же ее папа… А она учила меня музыке, и я ничего не знал! А теперь она говорит, что я могу называть ее по имени и на «ты»! И что у меня скоро будет племянник!

Ошеломленный и даже испуганный Степняк слушал пулеметную скороговорку сына. Что произошло? Откуда Петушок узнал?..

Из комнаты до него донесся женский смех.

Придерживая неистово прыгающего Петушка за плечи, Илья Васильевич прошел в комнату. За парадно накрытым столом сидели Надя, Варвара Семеновна и Светлана. Неонила Кузьминична показалась из кухни, торжественно неся поднос с пышным домашним тортом.

— С рождением, Илья Васильевич! — степенно сказала она.

Щуря смеющиеся глаза, из-за стола поднялась заметно отяжелевшая Светлана.

— Ну, отец, Варвара Семеновна настояла, чтобы твое пятидесятилетие мы отметили по-семейному… Да и вообще поскольку я расстаюсь с музыкальной школой, зачем дальше скрывать от Петушка, что его учительница доводится ему сестрой? И что он скоро станет дядей…

Степняк подошел к дочери; она была высокая, в него, и это всегда доставляло ему удовольствие. Обняв ее за плечи, он обернулся к теще.

— Спасибо, Варвара Семеновна, за подарок! — Он сделал глубокий вдох, силясь подавить волнение, и с улыбкой оглядел всех сразу. — Будем веселиться по-семейному…

ЭПИЛОГ

На перроне Белорусского вокзала шумно, людно и, несмотря на сырой осенний день, празднично. Прямой поезд Москва — Берлин уже подан, проводники в черных шинелях стоят на платформе, каждый у своей двери, и с ловкой неторопливостью проверяют билеты.

До отправления почти двадцать минут, но возле третьего вагона уже собралась кучка провожающих.

— Андрей Захарович, вы моей посылочки не забыли? — спрашивает Львовский.

— Своими руками уложила в чемодан! — отвечает вместо мужа Марлена. — Только я разъединила: «столичную» и икру — в одну сторону, а пластинку — в другую, на самое дно, чтоб не поцарапать.

— Что за пластинку вы ему посылаете? — удивляется Рыбаш.

Матвей Анисимович слегка пожимает плечами:

— «Подмосковные вечера», конечно, Помните, как он тогда, в ресторане, ахал?

«Столичная» водка, банка икры, пластинка с записью «самой модной» песенки — это подарки Львовского Вольфгангу Хольцбейну. А везут подарки Рыбаш с Марленой. Они едут в ГДР по приглашению немецкого хирургического общества (приглашение, очевидно, организовано Хольцбейном) и проведут там весь свой отпуск. Оба взбудоражены, — ни один из них еще не был за границей, и, кроме того, все решилось буквально за несколько дней. Собственно, приглашение пришло уже довольно давно, но оно предназначалось не хирургу Рыбашу и терапевту Ступиной, а двум хирургам — Львовскому и Рыбашу. Львовский узнал об этом от Степняка и попросил, пока он не побывает в райздраве, ничего не говорить Андрею Захаровичу. А в райздраве, точнее — заведующему райздравом, Матвей Анисимович долго и упорно объяснял, что им обоим, Рыбашу и ему, Львовскому, невозможно вместе покинуть отделение, и что он, Львовский, в Германии уже был, и что гораздо рациональнее поехать туда двум молодым врачам, таким, как Рыбаш и его жена, и что, наконец, Рыбаш просто заслужил подобное поощрение, тем более что это можно совместить с отпуском Андрея Захаровича и Марлены Георгиевны.

Гнатович потискал свою бородку.

— Но ведь приглашения-то персональные — вам и Рыбашу. Как же это будет выглядеть?

— Если бы не персональные, то и разговора никакого! — сказал Львовский. — Но вы же можете связаться с кем следует и у них и у нас? Объясните, что… ну, что нам обоим нельзя уезжать одновременно. А то, пожалуйста, сообщите, что я болен… Роман Юрьевич, это же, честное слово, куда правильнее!

— Ну, насчет правильности я не очень уверен, — хмыкнул Гнатович. — Просто хотите подарочек своему Рыбашу преподнести?

— Да ведь стоит он этого, стоит же!

— Ладно, посоветуюсь со Степняком и, если он не возражает, попробую.

Степняк возражать не стал. Наоборот, он ни за что не согласился бы даже на месяц отпустить сразу двух таких хирургов, как Рыбаш и Львовский. Правда, в больницу прибыло пополнение: прислали трех совсем молодых, только что окончивших институты врачей, а кроме того, удалось переманить из той клиники, где прежде работал Рыбаш, его приятеля, опытного и знающего хирурга Кондратьева. Но спокойным себя Степняк чувствовал только тогда, когда Рыбаш и Львовский, Гонтарь или Святогорская были, как он выражался, под рукой. Со Святогорской, к удивлению Гнатовича, он сработался и даже ладил, хотя оба были вспыльчивы и, случалось, спорили из-за сущих пустяков до хрипоты. Впрочем, на споры внутри больницы у Степняка теперь оставалось все меньше времени и сил — энергия уходила на дела строительные.

Длинный унылый прораб и грузноватый архитектор с одышкой, те самые, на которых полгода назад Степняк орал при сдаче-приемке больницы, теперь почти не вылезали из его кабинета. Илья Васильевич, не очень бережно раскатывая рулоны кальки и ватмана, на которых изображалась будущая «вторая очередь», тыкал указательным пальцем в какую-нибудь не устраивавшую его деталь проекта и шипел сдавленным голосом:

— Хотите опять готовые стены ломать? Я ведь все равно такого безобразия не приму!

Потом все трое шли на участок: Степняк — быстрым, крупным шагом впереди, прораб и архитектор — за ним — и там, уже на самой строительной площадке, где, словно в мультипликационном фильме, за сутки вырастал чуть ли не целый этаж здания, доругивались, перекрывая хриплыми голосами визг и грохот механизмов, скрип плохо смазанных лебедок, крики «Давай-давай!» крановщиков.

Так пролетели июль и первая половина августа. А в конце августа произошли два события, несколько отвлекшие Степняка от строительной горячки. Во-первых, из Горького пришла телеграмма: «Поздравляем новым родственником назвали честь деда Ильей», и Илья Васильевич два дня ходил по больнице с задумчивым видом, повторяя про себя: «Дед! Дед!» Потом, отправив подарки новорожденному внуку и торжественно сообщив Петушку о том, что у него появился племянник Илюха, Степняк снова занялся было строительными делами. Но тут произошло событие номер два — вернулся из своей заграничной поездки Мезенцев.

Фэфэ был в отличном настроении, полон острых, интересных наблюдений, выглядел лучше чем когда-либо и по привычке много иронизировал. Для «своей больницы» он сделал специальный обстоятельный доклад о том, что видел, снисходительно похваливал чешскую медицинскую аппаратуру, показывал привезенные проспекты и каталоги, отпечатанные на хорошей, глянцевитой бумаге, но о возвращении к прежней работе не заговаривал.

Местные новости — об Окуне, о смерти жены Львовского, об удачной операции Кости Круглова, о строительстве второй очереди больницы — Фэфэ выслушал с вежливым, но слегка отстраненным интересом. Про Окуня, впрочем, брезгливо сказал: «Ну и мерзавец, — так использовать мое имя!»

Никто не знал, что Гнатович пригласил Мезенцева к себе в райздрав и разговор их с глазу на глаз длился не менее часа. Впрочем, в тот же день Роман Юрьевич позвонил Степняку и сказал:

— Советую официально оформить Рыбаша заведующим первой хирургией.

— А… Мезенцев? Он же по-прежнему числится… — начал было Степняк.

Но Гнатович не дал ему договорить.

— Мезенцев намерен заняться научно-литературной деятельностью, а у вас будет только консультантом, — Роман Юрьевич выделил слово «только». — Скажем, раза три в месяц вы можете рассчитывать на его консультации. И никакой практической хирургии. Ясно?

— Не очень, — признался Степняк. — Он сам этого… захотел?

— Он достаточно умен, чтобы понимать: даже гениальный актер должен уметь вовремя покинуть сцену.

— Хорошо, — коротко ответил Степняк, — я сегодня же оформлю Рыбаша.

Уже повесив трубку, он подумал о том, что Львовский, собственно, имеет не меньше оснований претендовать на должность заведующего отделением, и, прежде чем писать приказ, решил посоветоваться с Юлией Даниловной.

Как всегда, она пришла в кабинет спокойная и внимательная. Степняк пересказал ей разговор с Гнатовичем и сокрушенно потер ладонью подбородок:

— Понимаете, не сообразил, что Матвей вправе обидеться.

— Львовский? — Юлия Даниловна искренне рассмеялась. — Да он скорей уйдет, чем согласится заведовать.

— Вы уверены?

— Ну, хотите, проделаем опыт? Зовите его сюда.

Вышло, как предсказывала Лознякова: едва Матвей Анисимович понял, что ему предлагают заведование, он замахал обеими руками.

— Хочешь, чтоб я ушел? Пожалуйста! Могу сейчас же подать заявление! — решительно сказал он Степняку.

Юлия Даниловна, устроившись на своем любимом месте, в уголке дивана, насмешливо улыбалась.

— Но почему? Почему? — допытывался Степняк.

— Потому, что я могу оперировать и лечить, но не могу… как бы это объяснить… не способен никем командовать. Назначай Рыбаша! И хирург первоклассный, и распорядиться умеет — чего лучше?

Так Рыбаш стал заведующим отделением.

Прочитав наутро приказ о своем назначении, он пожал плечами:

— А я думал, что это давно оформлено.

Потом вспомнил о Мезенцеве, о том, что померещилось ему под конец их дружеского обеда в «Национале», и в свободную минуту спросил у Львовского:

— Слушайте, почему Фэфэ перешел на роль консультанта? Надоело оперировать? Или нашел более… импозантное местечко?

Матвей Анисимович ответил не сразу:

— Ему порядком за шестьдесят. У него начали дрожать руки.

Рыбаш вскочил, откровенно испуганный:

— Черт возьми, неужели через каких-нибудь тридцать лет я тоже…

Бледно улыбаясь, Львовский сказал:

— Какие-нибудь тридцать лет? Но послушайте, это почти столько, сколько вам сейчас…

— Вот именно! — яростно крикнул Рыбаш. — А что я успел? Еще все надо сделать. В хирургии еще такое множество белых пятен…

Львовский привычно щелкнул своим потускневшим портсигаром с лошадиной головой на крышке.

— Курите, это ваш любимый «Беломор»… А насчет белых пятен… Ну что ж? Часть из них вы все-таки успеете заштриховать, другую часть заштрихуют Гонтарь, или Григорьян, или Крутых, или все вместе…

Жуя мундштук папиросы, Рыбаш пожаловался:

— Ужасно коротка жизнь.

— И над этой проблемой кто-то уже работает.

Оба молча докурили свои папиросы.

— Ладно, — сказал Рыбаш, — надо будет продумать, как поумнее расходовать время. Да, кстати, вы слышали о Наумчике?

— Что именно?

— Он не зря все-таки починил руководящую ручку предисполкома!

Матвей Анисимович не любил такого тона. Он сухо начал:

— Не понимаю, почему вы о хорошем товарище…

— Бросьте, я же просто треплюсь, — миролюбиво засмеялся Рыбаш. — А у Наумчика чудные новости: виварий становится законным цехом нашего заведения, на его содержание отпускают какие-то деньги, и главное — утвердили не то сторожа, не то смотрителя для ухода за животными. Теперь Наумчик разведет целый зоосад. Но больше всего мне понравилась мотивировка: сделать то-то и то-то, чтобы «врач Н. Е. Гонтарь не тратил непроизводительно времени, которое может быть использовано для научной работы». Как вам нравится, а?

— Очень нравится, — серьезно ответил Львовский, — доказывает, что наш председатель исполкома умеет видеть.

Весь этот разговор происходил в августе, а теперь стоял конец ноября, и на перроне Белорусского вокзала тот же Львовский провожал Рыбаша и Марлену в Берлин. Роман Юрьевич все-таки внял его уговорам, и после немалых хлопот приглашение, адресованное хирургам Львовскому и Рыбашу, изменилось на приглашение хирургу Рыбашу с супругой, терапевтом Ступиной. Ни тот, ни другая не знали о том, что своей совместной поездкой обязаны Матвею Анисимовичу. Впрочем, Роман Юрьевич несколько раз настойчиво говорил Рыбашу:

— И не забудьте объяснить там, что больница не имела возможности одновременно отпустить и вас и Львовского.

Рыбаш понял это так, что Львовский был третьим приглашенным, и обещал не забыть.

Кроме Львовского проводить товарищей на вокзал приехали Витольд Августович и Милочка Фельзе, Костя Круглов с матерью, скуластенькая, круглолицая Нинель Журбалиева и Наумчик. Степняк, по уши занятый строительными делами, и Лознякова, дежурившая в эти сутки, распрощались заранее.

Костя Круглов, в той самой драповой куртке, которую весной покупали в ГУМе и которая теперь, в промозглый ноябрьский день, была как нельзя более кстати, почему-то волновался и все перебегал от Ольги Викторовны к Рыбашу. Ольга Викторовна, как всегда, держалась чуть поодаль. Рыбаш, занятый последними разговорами о больных, оставшихся на попечении Львовского, не замечал маневров Кости.

— Андрей Захарович! Андрей Захарович, — наконец не вытерпел мальчик, — вы же обещали! Ну, скажите маме, а то она, кроме вас, никого не слушает…

— Что случилось? Что должен сказать Андрей Захарович? — спросил Львовский.

— Он знает, — буркнул Костя, — он мне обещал…

Рыбаш махнул рукой:

— Ну ладно, идем.

Они втроем подошли к Кругловой.

— Ольга Викторовна, — сказал Рыбаш, — по-моему, ничего плохого не будет, если Костя подучится делу у наших электриков. Почему вы против?

— Да просто боюсь за его здоровье, — розовея, сказала она и подняла на Рыбаша свои горчичные глаза. — Все-таки там и стремянки таскать, и проволоку в мотках, и еще какие-то приборы. В общем, тяжести.

— Вы что же, в вату его посадить хотите? Костя ваш вполне здоров, даю вам слово… Да вот спросите Матвея Анисимовича, он не хуже меня знает…

Львовский положил руку на плечо Кости.

— Можно, можно, беспокойная вы душа, — ласково сказал он Кругловой, — можно и даже полезно… Уж нам-то можете поверить!

Она смущенно и благодарно улыбнулась.

Рыбаша окликнул Наумчик:

— Т-так не з-забудете электронож привезти? Хольцбейн т-тогда говорил, что у н-них есть оч-чень удобные…

— А он поймет по-русски? Ох, безъязыкость моя! — вдруг застонал Рыбаш.

— У вас же собственная переводчица! — засмеялась Нинель Журбалиева. — Марлена в институте единственная из всего выпуска действительно знала немецкий…

Марлена грустно покачала головой:

— Боюсь, выйдет как в анекдоте, когда наш профессор долго и подробно рассказывал по-английски приехавшему англичанину о своем открытии, а тот слушал-слушал и наконец ответил: «Мне было очень приятно ваше общество, и кроме того, я никогда не думал, что русский язык по звучанию так близок английскому!»

Милочка Фельзе рассмеялась:

— Анекдота не слышала, но это вообще не в бровь, а в глаз!

— Марлена Георгиевна, — сказал вдруг, понижая голос, Фельзе, — вы там обо мне-то не забывайте… Я же верю в психотерапию даже на расстоянии.

— Не забуду, — серьезно ответила Марлена, — и постараюсь выяснить, нет ли у них интересных новинок для вас. Фармакология там хорошая.

Она вдруг вспомнила о чем-то и отошла с Нинель в сторонку.

— Главное — следи за этой Аренберг… ну, молодая, в десятой палате, с холециститом… И еще тот почечник, Лужин, носатый такой, знаешь? Напомни о нем Юлии Даниловне!

Гонтарь подошел попрощаться.

— Наумчик, — вдруг, хитро улыбнувшись, спросила Нинель, — а где твоя лазорево-розовая тень?

— К-какая тень?

— Не притворяйся, не притворяйся! Что ты сделал, несчастный, с Раечкой из справочного бюро?

Наумчик нахмурился:

— М-мы п-посссрились. Окончательно. Она дура.

Нинель расхохоталась:

— Решительная характеристика! Как ты угадал столь грустную истину?

Марлена молча прислушивалась. Все-таки интересно! Но Гонтарь вовсе и не собирался делать тайну из этого эпизода своей биографии.

— Она с-сказала: «Или я, или к-кролики!» А я ответил: «К-кролики. Они, по крайней мере, н-не болтают г-глупостей!»

— И не стараются отвести в загс чересчур деликатных холостых хирургов? — Нинель сделала насмешливую мордочку.

Гонтарь озабоченно кивнул:

— Н-на этот раз ты, к-кажется, права.

Проводница крикнула:

— Граждане уезжающие, пожалуйте в вагоны! А провожающих попрошу выйти…

Из тамбура торопливо вышла женщина с маленьким мальчиком, потом показался молодой человек, а за ним — толстый пожилой полковник.

— Скорей, скорей, Марлена! — сказал Рыбаш и, пропустив жену вперед, вскочил вслед за нею на площадку вагона. — Ну, друзья, всего вам хорошего, ждите нас к Новому году!

Поезд медленно и плавно, почти незаметно, тронулся с места. Проводница с флажками встала на ступеньку загона. Высунувшись из-за ее спины, Рыбаш размахивал шляпой. Марлена, поднявшись на цыпочки, увидела, как Костя Круглов идет почти вровень с набиравшим скорость поездом. Рядом мелькала пестрая косыночка Ольги Викторовны. Марлена вытянула шею и увидела улыбающегося Львовского.

— Ну, едем, Марлёнок? Ты довольна? — услышала она над самым ухом голос мужа.

Проводница все еще стояла спиной к ним на верхней ступеньке.

— Довольна? Нет, не то слово. Счастлива! — Марлена прикрыла глаза, думая сразу обо всем: о том, что это их первый совместный отпуск, что за год Андрей сделал очень много, что сама она теперь с полным правом может говорить о себе «врач» и что никогда еще в ее жизни не было года лучше, чем этот.

— Возвращаться будем самолетом, — сказал вдруг Андрей. — Наверно, очень захочется назад.

— Не назад, а домой, — поправила она. — Захочется, конечно. Но все равно, самолетом, или поездом, или хоть пешком, а это будет — вперед. Потому что, когда двигаешься, — это всегда вперед. Правда?

— Ох ты философ! — засмеялся Рыбаш.

Поезд уже миновал и перрон и пристанционное переплетение путей. Проводница молча прошла мимо них в вагон. Они стояли совсем одни, глядя сквозь стекло вагонной двери на убегающие дома и еще бесснежные, осенне-серые скаты железнодорожной насыпи.

То, что они видели, возникало лишь на мгновение и отступало назад, поглощенное стремительным движением поезда. Но сами они двигались вперед.

Примечания

1

Я не солдат, я школьник…

2

Господин русский доктор.

3

Господин русский доктор — еврей.

4

Товарищ Львовский.

5

Дорогой товарищ.

6

Не так скоро…

7

Рукой?

8

Чудесно!

9

Мой братец.

10

Два раза родившиеся.

11

Товарищ.

12

Но.

Content

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания