Александра Чумакова

ТОЧКА ВОЗВРАТА

Все имена и события вымышлены. Любое совпадение случайно.

Мы не выбираем времена. Мы можем только решать, как жить в те времена, которые выбрали нас.

Джон Р. Р. Толкин

Пролог

Когда-нибудь наступит день, самый обычный, каких было миллионы. С запахом утреннего кофе, с дневной суетой, с вечерней усталостью. Будет все, как всегда, но без тебя. Ты исчезнешь с лица земли так же незаметно для человечества, как и появился. Все, чем ты жил, дышал, на что надеялся, во что верил, станет неважно в тот миг, когда с твоих уст сорвется последний вздох. Лицом к лицу со смертью ты встретишься в одиночестве.

Только ты и она… И ты поймешь, что смерть — это только начало…

Глава 1

Меня зовут Дмитрий Ларионов. И сегодня я счастлив, но так было не всегда. День, когда моя жизнь разделилась на до и после, я помню в мельчайших деталях.

Я шел по улице. Шел бесцельно, не зная куда, моя жизнь давно закончилась, душа была уже не здесь, осталась только оболочка. Всем своим существом я рвался туда, где еще не был, но знал, что меня там уже ждут… Там были мои близкие и любимые, которым я нужен любой, там не нужно будет ничего доказывать, там — покой… Во мне жила уверенность, что мне осталось недолго, ведь мне снова снился этот сон…

— Мама, мама, смотри — бомж, — сказала девочка лет шести, одетая в ярко — красное платье с Микки Маусом, и спряталась за молодую женщину.

— Вероника, некрасиво показывать пальцем и так говорить — тон матери был удивительно спокойным, она говорила, будто нараспев.

— А как говорить? Папа мне сказал, что такие люди называются — «бомжи», и их нужно бояться.

— В жизни случается всякое, порой это очень хорошие люди, просто они запутались.

— В чем запутались, в паутине?

— Можно и так сказать.

Я переходил улицу на красный свет. Я делал это специально, движимый жаждою смерти. В следующую секунду случилось то, о чем я мечтал уже давно. Машина, сбившая меня, стала избавлением. Я даже не успел разобрать, какой она марки и цвета, впрочем, это было совсем неважно. Все кончено.

Женщина едва успела закрыть глаза своей малолетней дочери, а после, чуть оправившись от шока, кричала в телефонную трубку:

— Только что на моих глаза сбили человека, возможно, он еще жив, немедленно выезжайте!

Вероника — теперь она обращалась к плачущей и испуганной дочке, немедленно пойдем, о дяде позаботятся, я вызвала скорую помощь.

— М-мам, — всхлипывала девочка, он точно поправится?

— Точно, малышка — мать подхватила ребенка на руки и скорее увлекла ее от этого страшного места. От места, где кружила костлявая старуха.

Тысячи кинжалов пронзили мое тело, боль разрывала меня на части, хотелось кричать, но не получалось, потом боль сменилась онемением. Я куда — то проваливался, или нет, скорее, поднимался. Мое тело парило над землей, я испытывал нечто волшебное: легкость, абсолютное спокойствие, отрешение. Еще никогда в жизни мне не было так хорошо. Я будто сбросил оковы. Наконец освободился. Я летел все быстрее и быстрее, и вот мои ноги почувствовали почву. Я увидел знакомые и самые родные лица — меня за руки держали мама и папа. Состояние счастья, как в детстве…неповторимо… мать и отец… такие забытые и такие дорогие, словно не было их раннего ухода из жизни, не было этих лет разлуки. Они выглядели точно так же, как в тот роковой день.

Скорая и дорожный патруль приехали почти одновременно. Молодой врач скорой помощи, не скрывая своего отвращения, поспешил обследовать пострадавшего. Никаких документов при нем не было. На вид мужчине можно было дать и тридцать, и сорок, и даже пятьдесят лет. Лицо отекшее, со стертыми чертами, волосы давно не мыты и не стрижены, цвет их не определить, куртка грязная и явно с чужого плеча, на джинсах дыра, руки не ухожены, под ногтями грязь, одним словом — отброс общества.

— Леха, грузи его — крик врача тонул в гуле голосов зевак и шуме движущегося транспорта. — Шансов мало, но может, выживет.

— Чем — чем, а здоровьем этого типа не обделили. При таком ударе он должен быть трупом — заключил кто — то из толпы.

— Пацаны, реально, он — покойник, они его не довезут — с видом знатока утверждал подросток, харкая на то место, где еще минуту назад лежало тело пострадавшего.

— Я не знаю, откуда он появился, правда не знаю — как в бреду повторял шатен в сером костюме, я за рулем больше десяти лет и ни одного нарушения, а тут— сбил человека. Умоляю, скажите, что он будет жить! Скажите, что я — не убийца! Мне нельзя в тюрьму, у меня дети и мать — инвалид.

Одним словом, на земле каждый жил своими заботами, и только человеку без имени и смысла жизни не было до всего этого дела. Я оказался там, куда так долго стремился. Я еще не знал, какой шанс мне выпал. Для меня было тайной, что решение уже принято и игра началась. Игра, на кону которой ни много ни мало — жизнь.

Глава 2

Я смотрел на родителей, и меня душили слезы. Как же я мечтал об этой встрече!

Мне столько нужно было им рассказать! Почему — то они не говорили со мной, а лишь смотрели глазами, наполненными любовью и глубокой печалью. Я не понимал, что это за место. Мы стояли у воды, на которой покачивалась лодка. Вокруг ни души. Тишина была пугающей: ни единого звука, даже дыхание замирало в этом царстве безмолвия. Очень похоже на необитаемый остров, только без растений. Пусть тихо, пусть пусто, но мы теперь вместе, подумал я и обнял мать:

— Мамочка, прости меня, это я во всем виноват! Из — за меня ты ушла такой молодой и полной сил!

В ответ ни слова, а только взгляд этих глаз, в которые я мечтал заглянуть хотя бы на мгновенье столько лет!

— Ну, не молчи, лучше ударь меня, только не молчи!

Она прижала палец к губам, снова не проронив ни слова. Я был растерян: миллионы раз я представлял себе тот миг, когда мы встретимся, и в моих мечтах он был каким угодно, только не таким.

— Отец, я очень перед вами виноват, но не казните меня молчанием!

Он крепко прижал меня к себе и долго не отпускал. В его объятиях я вспомнил, что такое счастье и покой. Отец не злился, а радовался мне. А после он взял меня за руку и подвел к старцу, одетому в белый балахон. Мог поклясться, еще минуту назад его здесь не было. Я стал рассматривать незнакомца: белые, как первый снег волосы до плеч, лицо, покрытое морщинами, серые печальные глаза, нос с горбинкой, густая седая борода. Он тоже смотрел на меня, но не изучающе, а так, словно знал меня очень давно. Я даже не заметил, как исчезли родители. В растерянности я начал озираться по сторонам и увидел как отец помог матери сесть в лодку, и они куда — то поплыли, растворившись в тумане. Я хотел побежать к воде, но старец остановил меня:

— Ну, здравствуй, Дмитрий! Тебе не стоит никуда бежать, это бессмысленно. Ты удивлен, что родители встретили тебя молча? Просто, время для вашего общения еще не пришло, и вообще им не следовало тут появляться. Даже не представляю, как они здесь оказались!

Только безумная сила родительской любви могла их сюда привести. Ты думаешь они сердятся? Выбрось эти глупости из головы.

Незнакомец говорил так быстро, что я не мог вставить ни слова.

— Удивительное место, не правда ли? Это место начала новой истории твоей жизни, которую напишем мы с тобой. Позволь представиться: я — твой Ангел-Хранитель.

— Ангел-Хранитель? — возмутился я — Я не верю в подобную чушь. Если вы и Ангел, то самый безответственный на свете!

— Подожди судить так строго, мой мальчик!

— Где же вы были все эти годы? Почему я никогда не чувствовал вашего присутствия и поддержки? Как вы допустили столько потерь? Окажите мне лишь одну услугу: немедленно отведите меня к моим близким! Я слишком долго жил без них и теперь никуда их не отпущу!

— Нет, к ним нельзя. Вы еще обязательно встретитесь, а где, будет зависеть от тебя. Твой гнев оправдан, но я здесь, чтобы помочь тебе во всем разобраться.

— Кем бы Вы ни были, оставьте меня! Я достаточно страдал и теперь хочу только одного — покоя.

— Дмитрий, выслушай меня. Я не желаю тебе зла, напротив — я послан тебе в помощь.

— Так помогите мне! Избавьте от своего присутствия! — во мне закипала ненависть к этому неизвестно откуда появившемуся старику.

— Решать тебе, только позволь кое-что показать, и если после этого ты не изменишь свое решение, так и быть, я навсегда оставлю тебя. Возьми меня за руку и закрой глаза. Просто, доверься.

Я понял, что иначе он от меня не отстанет и сделал все, как велел незнакомец. Я почувствовал как сквозь меня прошел мощный поток воздуха — не самое приятное ощущение. Когда я открыл глаза, мы находились в потрясающем месте: в огромном храме, где горело множество свечей. Казалось, их тут миллионы. Некоторые свечи пылали очень ярко, некоторые тлели, тут и там свечи гасли и вспыхивали новые. Я был заворожен, никогда прежде я не видел ничего подобного. Мое внимание отвлек голос того, кто перенес меня сюда:

— Как ты уже догадался, Дмитрий, мы в храме, но этот храм не обычный.

— Вижу, что он необычный, я еще никогда не видел столько свечей! Вы только посмотрите, это же волшебство! Кто их зажег? И почему мы тут одни?

— Позволю заметить, что это не просто воск. Свечи, что тут горят — людские жизни. Те, что пылают ярко — жизни успешных людей, которых ты привык считать везунчиками и баловнями судьбы. Их путь — это праздник, который они заслужили. Тлеющие свечи — безрадостные жизни. Когда ты видишь, что загорелась новая свеча, значит, в мир пришла новая жизнь, и раздался ее первый крик, свеча тухнет — значит, жизнь ее хозяина только что оборвалась.

Я стал свидетелем непрерывного процесса, наблюдать за которым было необычайно интересно. Будто передо мной — хор под управлением невидимого дирижера. Но в моей голове, совсем неподготовленной для подобных знаний, никак не укладывалось то, что говорил старец. Ну как простой человек может поверить, что его жизнь — это свеча, горящая в неведомом храме? Что все его взлеты и падения, радости и печали, момент рождения и смерти запечатлевает воск?

Тем временем мы приблизились к свече, чье пламя не потухло, но свет ее почти угас, возле нее я даже задержал дыхание, чтобы не задуть тлеющий огонек.

— Это твоя свеча, Дима.

— Разве я не мертв?

— Нет, ты между двух миров, на земле это называют комой. И сейчас перед тобой выбор: задуть свою свечу или воспользоваться шансом, который выпадает единицам из людей и переписать свой жизненный сценарий, стать творцом новой судьбы. Я готов пройти с тобой этот путь, но он будет очень сложным, полным неожиданностей и испытаний.

— А куда меня приведет этот путь?

— Надеюсь, к свету, мой мальчик! Только к нему стоит стремится, а ты о него очень далек!

Я еще до конца не верил, что все происходящее реально, но задувать свечу совсем не хотелось. Чем больше я смотрел на старца, чем дольше слушал его уверенный голос, тем сильнее крепло мое доверия к нему. Это сложно описать, но я почувствовал, что он «свой».

Мне было необходимо выяснить многое, и для начала я решил познакомится с тем, кто называл себя моим Ангелом — Хранителем.

— Ангел, позволь узнать твое имя? Если нам предстоит долгий путь, я должен к тебе как — то обращаться. Или у вас нет имен?

— Ну почему же, обращайся ко мне Мафусаил.

Первый раз я слышал это имя, оно казалось каким — то неземным. Собственно, мы и были не на земле.

— Мафусаил, я мечтал о смерти уже давно, с тех пор, как от меня ушла любовь — единственное дорогое, что у меня было. Моя жизнь не стоила и ломаного гроша, я никому не нужен. На земле никто не заметит моего отсутствия, зачем же мне жить?

— Мальчик мой, люди приходят в мир не просто так. У каждого человека свой путь и свое предназначение. Ты свое еще не выполнил. Даже не представляешь, как тебе повезло!

Поверь, если все сделаешь правильно и вернешься на землю, то ощутишь настоящую радость жизни. Некоторые люди получают шанс, и ты в числе счастливчиков. Тебе предстоит работа над ошибками, а я стану проводником в твое прошлое.

— В прошлое? Я не хочу туда, там только боль.

— Я говорю о другом, неведомом тебе далеком прошлом.

— Я не понимаю, о чем Вы?

— Скоро ты все узнаешь, но сначала я хочу услышать твою историю. Здесь, в храме судеб.

Конечно, мне известно о тебе все, но ты должен вспомнить свою жизнь, каждую ее деталь, вновь прочувствовать боль и тем самым подготовиться к очищению. Начни с того дня, когда закончилось твое детство..

То, что предлагал мне воскресить старец, было моей болью, самой страшной из потерь. Их было много в моей жизни, но та, детская — самая острая. Мы сели на единственную скамейку в храме, и я начал говорить о том, что не хотелось вспоминать, но невозможно было не помнить:

— Мне девять. Последний день мне девять. Завтра у меня первый «серьезный юбилей» и я испытываю предвкушение праздника. На кухне пахнет вареными овощами и рыбой — мама делает заготовки, ведь на день рождения ко мне приглашен весь класс, и нужно столько успеть! Папа тоже не остался без дела, он чинит большой раскладной стол. Я отвлек их, ведь наконец решил, что хочу получить в подарок.

— Мама, пап, вы же не откажете мне — ехидно спросил я и нацепил на лицо свою самую обезоруживающую улыбку — я знаю, что хочу больше всего на свете! И, подобно герою мультфильма «Малыш и Карлсон», попросил щенка.

— Митя, мы уже подготовили для тебя подарок — сказал отец — ты знаешь наше отношение к животным, это не игрушка, забота о собаке ляжет на нас, а мы с мамой итак устаем на работе.

— Ну, папа, я же завтра стану совсем взрослым, вы же сами говорили, что мне пора быть ответственным и собранным… Мамуль, я обещаю, что буду сам гулять с собакой, честно-честно. Я уже и имя ему придумал — Том, он будет Том — я даже слезу пустил, чтобы разжалобить родителей.

Мама сдалась первая, мягкая по своей натуре, она не переносила чьих — то слез, тем более, слез единственного и горячо любимого сына. Она велела отцу немедленно заводить машину и везти ее на птичий рынок за Томом. Я тоже засобирался, до сих пор не веря своему счастью.

— Нет, Митяй, сказал отец и потрепал меня за волосы — ты останешься дома, пусть твой пес станет для тебя сюрпризом. Пропылесось и вытри пыль, мы с мамой не успеваем.

Родители очень спешили, папа на ходу накидывал на плечи мамы шубу.

— Ну и хитер же ты — бросил напоследок он.

Я расстроился, но спорить не стал, боялся, что они передумают. Я делал уборку, все время поглядывая на часы и бегая к окошку. Мне не терпелось взять на руки пушистый комочек!

Я все гадал, какой же он будет породы и нисколько не сомневался, что мы подружимся.

Родителей не было целую вечность. Уже стемнело, а я все сидел на подоконнике. Наконец в дверь позвонили.

— Ну, где же вы так долго? — с этими словами я вприпрыжку побежал к двери и даже не глянул в глазок.

На пороге стояли не родители, на пороге замерла бабушка, и такой я ее никогда не видел.

Казалось, она постарела лет на двадцать: плечи осунулись, глаза покраснели, руки тряслись. Она обняла меня и заревела, а точнее сказать, завыла.

— Митенька, деточка моя, что же теперь будет?

В свой юбилей я получил не собаку, а два гроба. Родители разбились на большой скорости, торопились меня порадовать. В тот день я возненавидел собак. Похороны врезались в мою детскую память навсегда, такое не забывается. Серый зимний день, грязное небо практически распласталось на таких же грязных крышах домов. Черный снег скрипел под ногами. Люди в траурных одеждах, оркестр и два гроба, а в них мои самые близкие люди, и только я во всем виноват. Я подбежал к маме. Казалось, она спит. Я стал трясти ее и кричать:

— Мне не нужна, не нужна собака, только проснитесь оба, мне ВЫ нужны!

Я снял с себя шапку и стал надевать на маму. Меня кто — то оттащил и силой прижал к себе.

— Держись, пацан, ты научишься с этим жить!

Потом был автобус и кладбище. Звук земли, падающей на крышку гроба, и их нет. Я подумал, что родители замерзнут в своей легкой одежде и без шапок. Осознание, что им уже все равно еще не пришло…

Не в силах продолжать дальше, я замолчал и закрыл ладонями лицо, я хотел скрыть от Мафусаила слезы, впервые я открылся кому — то малознакомому, пусть он и называл себя моим Ангелом Хранителем.

— Продолжай, Дима, я знаю, воспоминания даются тебе тяжело, но ты должен рассказать мне все.

Я собрался и нашел в себе силы продолжить:

— Ну что ж, слушай. Я действительно повзрослел, но я никому не пожелаю такого взросления. Ко мне навсегда приклеилось слово «сирота». Моим опекуном стала бабушка.

Всеми силами она старалась дать мне то, что давали родители, но это было невозможно.

Тетя Лариса, сестра моей мамы, была в то время студенткой мединститута, жила на стипендию и ничем нам помочь не могла. Больше родственников у нас не было. Я быстро вырастал из одежды, и соседи отдавали мне то, что осталось от их детей. Что — то из подаренных вещей было мне не по размеру или с дырками. «Не беда», говорила бабушка и усердно штопала и перешивала. С обувью такой номер не проходил и часто я носил ботинки на несколько размеров больше моего. Бабушкиной пенсии еле — еле хватало на еду и оплату коммунальных услуг. Помню, как мечтал о новогодней елке. У нас дома она была всегда, и я не знал, что бывает другой Новый год. Елка у нас появилась, бабушка отнесла в ломбард обручальное кольцо покойного деда и такой ценой порадовала внука. Об этом я узнал много лет спустя. Перед сном я всегда говорил с мамой и папой, желал им спокойной ночи и рассказывал о своем дне, о школьных успехах и проблемах, вот только поцеловать их, почувствовать их запах, заглянуть в родные глаза уже не мог. Скажи, Мафусаил, почему я не оказался с ними в той машине?

— Потому что тебе был предначертан другой путь.

— За что? За что я был наказан невыносимой мукой — жить с виной в сердце?

— Совсем скоро ты найдешь ответы на все свои вопросы, а сейчас продолжай.

Собрав всю свою волю в кулак, я продолжил:

— Отец любил класть руку на мое плечо. Такой у него был привычный жест. Прошло столько лет, а я до сих пор чувствую вес его руки… вот тут. Мне часто снился один и тот же сон: я бреду по саду в поисках родителей, зову их и знаю, что они где — то рядом. Вот наконец появляются их силуэты, остается лишь дотянуться, но они растворяются в дымке.

Я просыпался и плакал. Нет ничего страшнее, чем знать, что те, кого ты любишь навсегда тебя покинули. Какое страшное слово: «навсегда»! Забегая вперед, скажу, мой последний сон закончился иначе: я смог их обнять, и на следующий день я оказался под колесами машины.

Однажды мой школьный приятель, поссорившись со своими родителями выпалил:

«Везет тебе, Димос, никто тобой не командует, вот бы мне так!»

Тогда я впервые ударил человека, треснул ему так, что он упал в лужу. Этот кретин не понимал, какой он счастливый. У него была семья.

Я мечтал, что вырасту, начну работать и обеспечу себя и бабушку. Обязательным пунктом было свозить ее в санаторий, но это так и осталось мечтой. Бабушка умерла тихо во сне, мне было восемнадцать, и я заканчивал колледж. Ее похоронили рядом с моими родителями. Мне помогала Лариса, она устроила меня санитаром в больницу. Я бегал с носилками, выполнял сложную и не самую приятную работу, получал гроши, но чувствовал себя самостоятельным. В двадцать я физически не мог работать санитаром, у меня обнаружили позвоночную грыжу. После лечения начался поиск новой работы. Я обивал пороги многих заведений, но мне везде отказывали, если где — то и удавалось задержаться, то это было ненадолго, меня использовали и не платили. Это был замкнутый круг. Стоило мне куда — то устроиться, как всему коллективу задерживали зарплату, а потом фирма объявляла себя банкротом. Я был уверен: причина во мне. Я приносил неудачу.

— Ты даже не представляешь, как близок к истине, — вмешался Мафусаил.

— Но почему? Чем я это заслужил?

— Все потом. А сейчас, продолжай.

Лариса, как могла, поддерживала меня материально. Но я не хотел быть обузой для ее семьи. Видя мое фатальное невезение, однажды Лора повела меня к какой-то бабке-целительнице. Странно одетая женщина старательно делала умный вид и долго вглядывалась в стеклянный шар, совершая пасы руками, а потом заговорщицким шепотом произнесла:

— На тебе порча, сильная, мало кто может такую снять, но я возьмусь. Конечно, я приму весь негатив на себя, поэтому это будет стоить недешево.

Лариса заплатила ей столько, сколько я получал в лучшие месяцы, но ничего не изменилось. Бедность осталась такой же постоянной, как таблица Менделеева. В момент, когда я уже не ждал от жизни подарков, я его получил. Нет, это была не работа, это была любовь.

— Ну, вот ты и улыбнулся, Дима — Мафусаил хлопнул меня по колену и его лицо тоже наполнила радость. Он знал, что сейчас речь пойдет о самой светлой и чистой любви, о такой, какая посылается не каждому.

— Шли первые дни осени. Помню как сегодня, светило яркое солнышко, вверху виднелись облака, которые словно большие корабли бороздили просторы небесного океана. На автобусной остановке я увидел ее — девушку, беззащитную, как маленький котенок. Она не была красавицей с обложки, но заглянув в ее глаза, я испытал то, что не испытывал раньше. Я не был романтиком, но у меня в голове звучали строки, непонятно как там появившиеся: «Две волны остались в глазах твоих, чтобы я утонул, погружаясь в них».

Мне понравилось все: светлые прямые волосы до плеч, голубые глаза, ямочки на щеках, веснушки… Я впервые в жизни знакомился на улице, и она не оттолкнула меня.

— Девушка, могу я узнать ваше имя? — я не был оригинальным, но в моих глазах был такой интерес, что она ответила.

Моя Вика. Если и бывают на земле половинки — это были мы. Как два кусочка пазла, которые совпали. Вика не была идеальной, но мне с ней было идеально. Ее появление в моей жизни было равносильно мощному подземному толчку. Впервые за долгие годы я почувствовал, что не одинок. Нам было хорошо просто от того, что мы вместе, без всяких условностей. Мы гуляли по осеннему парку, держались за руки, и казалось, что нет счастливее людей. А еще между нами вспыхнула страсть. Мы оказались способны высечь друг из друга огонь. Вика стала моим откровением: я узнал, что жизнь может быть упоительно легкой, счастливой и простой. Было абсолютно естественно, что вскоре любимая переехала ко мне из своего студенческого общежития. Ее не смущало, что я был человеком с вечным ветром в карманах и перебивался случайными заработками. Родители Вики высылали какие-то деньги, и это было подспорьем в нашем бюджете. Мы варили макароны и картошку, одевались в секонд-хэнде, но это было не важно. Неважно до тех пор, пока мы не узнали, что нас будет трое.

— Дима, у нашей любви появилось продолжение, я была на УЗИ и представляешь, уже слышала, как бьется сердечко нашего малыша — сообщила мне Вика за традиционными вечерними спагетти.

Известие о беременности любимой меня окрылило, но в то же время я понял, что нужно что-то менять, у моего ребенка должно быть все: хорошая одежда, хорошая еда, хорошие игрушки, все, что было у меня, когда были живы родители. Я звонил по знакомым, скупал все газеты с объявлениями о работе, обратился в несколько агентств по трудоустройству и мне повезло. По крайней мере, в тот момент я был уверен, что мне повело. Меня приняли на должность заведующего складом бытовой техники с хорошим окладом и премиальными. Я, не задумываясь, подписал договор о материальной ответственности и приступил к работе. Получив первую зарплату, пригласил Вику в отличный ресторан.

Такой роскоши мы себе еще никогда не позволяли!

— Дима, ты уверен, что мы можем здесь поужинать? — спросила любимая, изучив цены в меню — По — моему, нам по карману только стакан воды.

— Абсолютно уверен, тем более по такому поводу.

— Похоже, я чего-то не знаю — моя хитрющая девочка наверняка догадывалась, зачем я пригласил ее в ресторан, но старательно делала вид, что это не так.

Я переборол волнение, налил любимой шампанского и, встав на одно колено, дрожащим голосом предложил стать моей женой. Вика расплакалась и прошептала:

— Да!

Люди за соседними столиками захлопали и закричали:

— Горько!

Мы страстно целовались, не стесняясь, мы попросту никого не замечали, упивались счастьем. На следующий день я заполнил холодильник продуктами, необходимыми беременным: фруктами, овощами, мясом, купил витамины. У нас были любовь и достаток, под сердцем Вики рос наш малыш.

Я снова замолчал, хотелось удержать самые радостные воспоминания. Я говорил о времени простого человеческого счастья, которого мне выпало совсем чуть — чуть.

Мафусаил, будто чувствовал то же, что и я, и не торопил меня. Но, как бы мне ни хотелось остановиться на этом моменте, я продолжил:

— Был обычный рабочий день, когда один из владельцев склада объявил, что будет ревизия.

Я не испытал ни капли волнения, ведь работал добросовестно. Но стало происходить что-то необъяснимое: количество товаров по накладным не совпадало с количеством в наличии. Весь масштаб бедствия дошел до меня, когда начальник стал размахивать перед моим носом договором о полной материальной ответственности, речь шла о миллионах. У меня был месяц, чтобы покрыть расход, к которому я не имел отношения. Я выходил со складских помещений, как в бреду. Мне встретился один из грузчиков, по — моему, его звали Гриша.

— Ну что Диман, попал на бабки? Придется платить. Я слышал, что один из шефов нечист на руку, он вывез часть товара, чтобы раздать долги, говорят он — игрок и в последнее время ему крупно не везло. Ему нужен был козел отпущения, и им стал ты. Все, что я тебе сказал — забудь. Ты никому ничего не докажешь. Они — партнеры, а ты никто. Тебя растопчут и сотрут в порошок, если не расплатишься. Не хотел бы я оказаться на твоем месте! Хоть в петлю лезь!

Эти слова эхом отражались в моей голове, на ватных ногах я вышел на улицу, где тяжелые серые тучи наползали на небо, словно темная армия, желающая поглотить свет. Солнце сначала сопротивлялось и пробивалось сквозь мутную пелену, а потом сдалось. Я зашел в ближайшую забегаловку и впервые в жизни напился. Я заказывал еще и еще, пока у меня не закончились все деньги. Не помню, как пришел домой, но проснулся я в своей постели.

— Наконец — то, очухался, папаша — Вика протягивала мне стакан с какой-то жидкостью — вчера ты пришел невменяемый, упал в прихожей, я еле — еле подняла тебя и помогла лечь в кровать, ну, рассказывай, что за повод для веселья? Хорошо, что сегодня выходной.

Я не знал, как рассказать. Не понимал, что мне делать, куда бежать?

— Вика, меня подставили… — и я обрушил на нее все. Она слушала, не перебивая, но с каждым моим словом ее глаза становились все больше и больше. Потом были слезы.

— Мы что — нибудь придумаем, мы что-нибудь придумаем — повторяла она, как в бреду. И она придумала, бедная моя девочка… я не знал о ее планах, когда узнал, было слишком поздно. Утром она ушла рано, как обычно поцеловала меня и снова сказала, что все образуется. Ее не было ни в шесть, ни в семь вечера, мобильный был отключен. Пришла она, когда я уже места себе не находил. За окном царила ночь. Вика была бледная, на лбу выступал пот, а в глазах… в глазах я увидел нечеловеческую боль.

— Я убила его… я думала, это будет легко, но это оказалось невыносимо… он был такой беззащитный, маленький, это был мальчик, наш сын, я лишила его права на жизнь и сделала аборт, его теперь выкинут, как мусор, а я так его любила — она сползла по стене и смотрела в одну точку.

От осознания произошедшего я испытал такую резкую боль в сердце, что несколько минут не мог нормально вдохнуть воздух.

— Вика, что же натворила? ЗАЧЕМ??? Скажи, что ты шутишь? Это чудовищно и не может быть правдой!

— Разве ты не понимаешь, я сделала это ради тебя, я пойду работать, и мы отдадим твой долг, я любила ребенка, но тебя я люблю больше. Боже! Дай мне только сил это пережить!

У нас еще будут дети.

Тогда Вика еще не знала, какую непоправимую ошибку совершила, через несколько часов у нее открылось кровотечение и ее увезли в больницу. Я дежурил у операционной и впервые в жизни молился: просил того, кого называют Создателем не забирать у меня любовь. Я не мог потерять самое дорогое. Мои молитвы были услышаны, Вика выжила, но матерью бы не стала уже никогда.

Я смотрел в ее глаза, держал за руку, а внутри у меня была рана. Боль была адской, невыносимой, в тот миг я понимал раненых зверей, которые воют и катаются по земле в предсмертных муках, я готов был делать тоже самое. Ни одна физическая боль не сравнится с болью души. Я приносил смерть и горе. Не смог сделать счастливой эту лучшую из женщин, причинил ей вред. Мне не было прощения. Все казалось лишенным смысла, потребность в радости умерла.

— Сынок, жизнь завела тебя в тупик, толкнула в яму отчаяния. Мне было очень больно на тебя смотреть.

— Так почему ты не помог? Я думал, Ангелы существуют для того, чтобы спасать, а не просто наблюдать — неожиданно для самого себя я кричал на Мафусаила, как будто именно он был во всем виноват.

— Не горячись. Еще не поздно все исправить.

— Бред! Ничего не исправить! Невозможно склеить то, что разлетелось вдребезги!

— Возможно все. Для тебя сделано исключение, и в этом есть моя заслуга. Я обещаю тебе помочь и заслужить твое уважение. Возьми себя в руки и закончи свою историю, расскажи, как закончил свои дни.

— Если тебе так хочется узнать, каким ничтожеством я стал — слушай. Я искал, как унять боль и нашел выход в бутылке. Я стал пить, пить так, что не помнил, кто я и где. Но в эти часы я забывался, душа молчала, раны не ныли. Вика умоляла меня не пить, но я не мог смотреть ей в глаза. Мне хотелось опротиветь ей, чтобы она ушла, ушла и была счастлива.

Я хотел от нее презрения, чтобы она кричала на меня, но моя девочка нянчилась со мною, как с младенцем, которого мы убили, и от этого становилось еще хуже. Необходимо было ее отпустить, и я опускался все ниже и ниже. Когда она в очередной раз попыталась забрать у меня «эликсир», я ударил ее. Представляешь, Мафусаил, ударил ту, что любил больше жизни! Мне не забыть ее глаз: в них была обида, боль, презрение… и любовь. Она ушла и уже не застала тот день, когда я переписал свою квартиру на бывших работодателей. Я помню, что передо мной трясли бумагами и показывали, где подписать, я сделал это, не сопротивляясь, происходящее мне было безразлично. У меня не осталось ни воли, ни мыслей, ни желаний — из моей жизни ушел смысл. Я потерял все и стал бомжом, скитался по подъездам и подвалам, иногда местом моего ночлега была улица. У меня быстро появилась компания собутыльников. Моей мечтой стало напиться и умереть в обществе таких же слабаков, как и я. Но, видимо, мне суждено было мучиться. В те редкие минуты, когда сознание прояснялось, я вспоминал родителей, бабушку, Вику, представлял себе нашего сына. Они жили у меня в голове и были счастливы, а я был раздавлен. От своих новых друзей я узнал, что меня ищет женщина, ходит с моей фотографией по улицам и говорит, что она — моя тетя. Я попросил не выдавать меня, не хотел, чтобы Лариса видела, кем я стал. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем я оказался под колесами машины, но в тот миг я был рад.

Вот и вся моя история. Жалкая и никчемная жизнь, которую, как солнце в пасмурный день, ненадолго озарило счастье, чтобы потом исчезнуть и оставить после себя страшную горечь потери.

— Да, Дима, тебе пришлось нелегко, и ты сломался. Не думай, что страдал один, вся твоя боль была и моей болью тоже, но я ничего не мог для тебя сделать. Все, что с тобой случилось — ты заслужил. Ты родился, чтобы искупить грехи своих прошлых жизней. Такая судьба была послана тебе, как расплата. Я покажу все, о чем говорю, но у нас мало времени. Время — наш главный союзник, оно же и враг. Мы должны многое успеть в отпущенный нам срок. Видишь коридор? Дай мне руку, и пойдем по нему.

Я еще не до конца понимал, что говорил Мафусаил: расплата, прошлые жизни…

Впереди я действительно увидел коридор, какая — то сила манила меня туда, я поддался своему желанию и пошел за старцем.

Глава 3

На земле у меня тоже был свой Ангел Хранитель и если бы не он, точнее, не она, вряд ли борьба за жизнь человека без определенного места жительства стала бы такой активной. Лариса Владимировна Ивашова, слегка полноватая шатенка, сидела в ординаторской и заполняла историю болезни. Она украдкой посмотрела на себя в зеркало и подумала, что время и переживания отнимают ее красоту и молодость. Еще чуть — чуть и она окончательно превратиться в женщину «элегантного возраста», такую формулировку придумали те, кто боится обидеть слабый пол словом «старуха». Одно осталось неизменным — глаза, хоть их и окружали паутинки морщинок, но в них по — прежнему был огонь и жажда жить и помогать.

Лариса Ивашова не была случайным человеком в медицине, она готовилась носить белый халат с раннего детства. В семь лет маленькая Лора упала с велосипеда, она падала и раньше, но так больно еще никогда не было. Когда девочка взглянула на свою руку, то от увиденного чуть не упала в обморок — у нее торчала кость. Скорая помощь увезла ее и маму в больницу. Всю дорогу Лора, кусая губы, чтобы не плакать, успокаивала бледную и перепуганную мать:

— Да, не переживай ты так, все заживет, рука же не отвалилась совсем!

— Какая храбрая у вас девочка! — поразился врач скорой помощи, — Мой сын, намного старше вашей дочери, но распускает нюни от простого ушиба!

В больнице Лору ждала неприятная и очень болезненная процедура — необходимо было вправить кость. Удивительно, но девочка не только стоически это пережила, но еще и расспрашивала у доктора, что и как он будет делать и что умеет еще.

— Вот это профессия у Вас! Не то что у моей мамы! Вы людей спасаете! Раньше я хотела стать фокусником, но теперь решила, что вырасту и буду лечить людей, это намного полезнее, ведь правда?

— Правда, коллега! — рассмеялся доктор. — Врач — тоже своего рода фокусник! Признаюсь, такой смелой и любознательной пациентки у меня еще никогда не было.

Рука Ларисы очень быстро восстановилась и девочка окончательно убедилась, что посвятит свою жизнь медицине. Была у Лоры еще одна мечта — она хотела братика. С братиком не сложилось, зато появился племянник.

Когда у ее старшей сестры Светланы родился ребенок, Лариса сошла с ума от счастья.

Маленький шевелящийся комочек по имени Митя стал ее самым любимым человечком на свете. В отличие от своих ровесниц, Лариса всегда предпочитала шумным дворовым компаниям общество племянника. Она гордилась тем, что ей оказывалось такое доверие: покормить, уложить спать, развлекать и гулять с малышом.

— Ты будешь идеальной мамой и самым лучшим доктором — говорила ей сестра, и Лора светилась от радости.

Лариса и Митька взрослели вместе. В первый класс Димка пошел как раз в тот год, когда Лариса заканчивала школу, и именно она готовила с ним первые уроки и смеялась над его закорючками, которые получались вместо букв. А потом был мединститут, и учеба полностью поглотила девочку, ставшую лучшей на курсе. И все складывалось ровно и хорошо до того дня, как мама сообщила страшное:

— Лорочка, Светы и Ивана больше нет, Митенька теперь сирота.

В тот миг казалось, что жизнь закончилась, не стало любимой сестры и мамы ее добродушного и улыбчивого Митьки. Лариса дала себе слово: она твердо встанет на ноги и заменит племяннику мать. А для этого нужно было учиться. Девушка хваталась за любые подработки, и чем могла, помогла матери и Мите. У Лоры было много назойливых поклонников, желавших одного — скорее затащить в постель неискушенную девушку.

Лариса сторонилась подобных отношений и берегла себя для настоящего глубокого чувства. На последнем курсе института Лариса влюбилась. Избранником девушки стал Никита — подающий надежды молодой хирург, далеко не красавец, но в нем было то, что называют «надежность». Он не лез к ней с объятиями, а всегда интересовался, не голодна ли она, не нужна ли ей помощь, а еще с удовольствием водил Митьку на карусели и угощал мороженым. Мать одобрила выбор дочери и молодые сыграли скромную свадьбу.

После окончания института Лариса стала реаниматологом в той же больнице, что и Никита. Лора была врачом от Бога. Она не раз вытаскивала безнадежных людей с «того света». Все у нее сложилось: подрастала дочь Инна — отличница и гордость школы, Никита по — прежнему был опорой, работа заведующей реанимационным отделением была в удовольствие. Вот Только Ларису грызла вина, как собака кость. Женщина не могла простить себе, что упустила Митю. Она не смогла помочь ему побороть невезение, предотвратить беду. Но самым ужасным было то, что женщина не знала, что же стало с ее Димкой. Он просто исчез. Ивашова не находила его ни среди живых, ни среди мертвых, как ни старалась. Племянник занимал все ее мысли. Лариса верила, что он жив, и они обязательно встретятся. Но многие советовали смириться…

Воспоминания были прерваны стуком в окно. В голове испуганной Ларисы пронеслось;

— Кто же это может стучать в окно шестого этажа?

Это был белый голубь. Он уютно устроился на карнизе и стучал клювом в стекло, будто хотел сообщить какую — то новость. В тот миг Ларисой овладели ощущение приближающихся перемен и волнение. Ей почудилось, что мама или сестра обернулись птицей мира и хотят ей сказать что — то важное.

— Лариса Владимировна, принимайте новенького — с отвращением произнесла медсестра реанимационного отделения, вбегая в ординаторскую с зажатым носом. — Черепно-мозговая. Документов нет, допьются до чертиков, прыгнут под машину, а нам их возвращай к жизни. И зачем только она таким? Ведь, наверняка, выживет и примется за старое.

Ивашова поспешила к поступившему в отделение интенсивной терапии:

— Таня, это не первый и не последний бомж в нашей практике, такая у нас работа — спасать всякого, кому еще можно помочь.

Едва взглянув на пострадавшего, Лариса Владимировна побледнела.

— Что с вами? Вам плохо? — медсестра не на шутку испугалась. Такой свою всегда сдержанную начальницу ей еще не доводилось видеть.

— Таня, это же наш Митя. Дмитрий Ларионов, мой племянник, которого я ищу уже почти год… Боже правый, что же с ним случилось? Нет — нет, все разговоры потом, а сейчас его надо спасать. Срочно сделать МРТ!

В то же миг человек со стертыми чертами лица и зловонным запахом стал очень важным пациентом, для спасения которого делали все возможное.

Глава 4

Коридор закончился, и мы с Мафусаилом оказались в парке с красивыми статуями античных богов и богинь. Лучи ласкового солнца пробивались сквозь тенистую листву деревьев. Прохладный ветерок свободно разгуливал по парку, разнося всюду запах цветов.

На встречу нам шел высокий господин, лет тридцати пяти, одетый по меньшей мере странно, будто пришелец из далекого прошлого. На нем был двубортный коричневый кафтан с золотыми пуговицами, из — под кафтана виднелась белая рубашка, на шее узлом был повязан светлый платок. Я поразился его несовременным стилем одежды, а еще тем, что в руках у него была розга, но меня не покидало ощущение, что мы встречались ранее.

— Мафусаил, этот человек — актер, и мы присутствуем при съемках исторической картины.

— О, нет, это — не съемка, это — реальная жизнь.

Тем временем, господин прошел всего в шаге от нас и приблизился к одной из статуй, удивительно, но он не обратил на меня и Мафусаила внимания, как будто мы — пустое место.

— Куда нас занесло? — спросил я.

— Мы в имении графа Волкова, в Подмосковье.

— Граф? Мафусаил, а какой сейчас год?

— На дворе, Дима, 1778 год.

— Ничего себе! Зачем мы здесь? И почему твой граф нас не замечает?

— Цель нашего визита поймешь сам, ты верно заметил, мы абсолютно невидимы для окружающих и можем заходить куда угодно, наблюдать делать выводы..

Мафусаил не успел закончить свою мысль, потому что в следующую секунду произошло невероятное — статуя чихнула. Граф тут же схватил «богиню» за волосы и начал с жестокостью ее сечь. Из ее уст вырывался крик, но она не сопротивлялась. И вдруг я понял, что все статуи — живые люди, раздетые догола и выкрашенные белой краской. Ни один из них даже не шелохнулся, боясь наказания. Внезапная догадка меня поразила, на моем лице появился испуг. Мафусаил, внимательно следивший за моей реакцией, начал рассказ:

— Все эти люди — крепостные, которые принадлежат извращенному, жестокому человеку — Владимиру Васильевичу Волкову. Волков считает себя знатоком искусства и развлекает себя самыми дикими способами. Он держит в страхе сотни крестьян. В его собственности более шестисот душ, и никто не знает пощады, ни старый, ни малый.

— Он издевается над живыми людьми?

— Нещадно, мой мальчик!

— Что же служит поводом для наказаний?

— А ему не нужны особые поводы. Он получает от издевательств наслаждение. Давай заглянем в несколько изб?

Не дожидаясь ответа, Ангел перенес меня в крестьянский дом. В избе, в которой мы очутились пространство от порога и почти до самой середины комнаты занимала глиняная русская печь с чугунным шестком. Возле печи находился шкафчик с посудой, вдоль всех стен были устроены лавки. Вот и все убранство. Единственным украшением комнаты я бы назвал белоснежные занавески на окнах, искусно расшитые цветами. «Бедненько, но чисто» — так сказала бы моя бабушка. На одной из лавок, не замечая нас, тихо стонал мужчина. Я хотел было спросить, чем могу ему помочь, но вспомнил, что это невозможно.

— Кто этот несчастный?

— Этого истерзанного крестьянина зовут Еремей Сенчуков. Граф Волков лично сек его семнадцать дней подряд, нанося ему по сто пятьдесят ударов плетями. Ерема не встает уже третий месяц, его спина навсегда останется в широких рубцах.

— Но что заставило Волкова совершить такое?

— О-о, — ухмыльнулся Мафусаил — Сенчуков совершил страшный грех: он пролил ведро с водой в тот миг, когда граф проходил мимо.

— Разве такое возможно? Я не верю, что человека можно изуродовать за подобную мелочь.

– «Изуродовать», говоришь? Сейчас я покажу тебе, кого граф действительно изуродовал.

Еще мгновение и мы перенеслись в другую избу, как две капли похожую на жилище Сенчуковых с той лишь разницей, что тут было много икон. В избе никто не стонал, напротив — тут звучала красивая песня. На лавке сидела девочка в сарафане и косынке, по виду совсем ребенок, и напевая вышивала. Должно быть, Мафусаил что — то напутал и здесь никто не пострадал от рук графа, но я ошибся. За окном послышался шум и малышка подняла голову, косынка в то же мгновение упала на пол, обнажив уродство.

Лучше бы я этого не видел!

— О Боже.. — сорвалось с моих губ.

Не в силах смотреть на девочку я отвернулся: ее лицо «украшал» страшный шрам от ожога, а голова была абсолютно лысая.

— Мафусаил, только чудовище могло сотворить такое!

— Это Варвара Сидорова, — начал Мафусаил — Владимир Васильевич изуродовал ей лицо зажженной свечой и велел обрить голову за «недобрый» взгляд. А месяц назад граф до смерти засек девятилетнего мальчугана, только за то, что он слишком громко резвился. Садясь хлебать свои любимые щи из баранины, Волков заставляет тут же при себе пороть кухарку все время, пока продолжается обед. Женщину избивают не за плохо приготовленную пищу, а ради удовольствия графа. Крики поварихи усиливают аппетит и придают радость застолью. Жене своего дворового Волков велел грудью выкармливать трех щенят. Муж этой женщины не вынес такого издевательства и утопил хозяйских псов, за что ему, по приказу графа жгли ноги, поставив босиком на раскаленные угли. При появлении Волкова на крестьян нападает панический ужас, никто не знает, что у него на уме. Если он зол, сечет с досады, весел — бьет для потехи.

— Неужели на него нет управы? Почему его никто не накажет? Для таких есть место — тюрьма! — я впервые столкнулся с такой жестокостью, и мне было очень жаль несчастные семьи.

— Дима, здесь он царь и Бог! Ты, должно быть, плохо знаком с устоями этих времен?

— Сказать по правде, почти не знаком, я мало интересовался историей.

— Очень жаль, в истории — мудрость и опыт, в ней — все ошибки и достижения человечества от начала времен. Не зная прошлого, сложно строить будущее. Но у нас нет времени восполнять твои пробелы в знаниях. Мы здесь не за этим. Сегодня ты станешь свидетелем страшных событий, а для Волкова — это самый обычный день. И твое главное открытие еще впереди.

— Мафусаил, ты говоришь загадками. — цель нашего путешествия в прошлое все еще была мне не ясна.

— Просто, я не хочу торопить события. Прежде чем мы снова присоединимся к Волкову, давай посетим церковный погост.

— А что это?

— Это кладбище с прилегающей церковью.

— Мафусаил, я ненавижу кладбища! Избавь меня от этого жуткого места!

— Странный ты, Дима, еще совсем недавно ты стремился поскорее там оказаться. Причем не на поверхности, а сразу под землей.

— Когда я бросился под машину, то меньше всего думал о том, где будет мое тело, я стремился к покою души. Я знаю, что рано или поздно последним пристанищем для каждого человека становится могила, и как бы ее не украсили — это единственное, что от нас остается. Пустому сосуду все равно, где быть. Но пока я был жив, я избегал появляться в городе мертвецов.

— Ничего не поделать, нам нужно там побывать. Мафусаил был непреклонен, и против моей воли перенес меня к упокоенным. Перед моими глазами было множество деревянных крестов, которые, словно руки, охраняли чьи — то тайны. Возле каждой могилы были люди: кто — то стоял, кто — то сидел, обхватив колени руками. Одна, совсем молодая девушка обняла крест и смотрела вдаль.

Мне сделалось нехорошо, как в тот день, когда похоронили отца и мать. И все эти люди тоже кого — то потеряли и не могут смириться с утратой, у каждого в глазах боль.

— Мафусаил, не правда ли удивительно, что у всех умерших посетители?

— Это не гости. Каждый из них тут нашел покой…

— Хочешь сказать…

— Именно. Все они — мертвы. И большая часть из них ушли совсем молодыми. В этом заслуга Волкова. Истязания, насилие стали причиной их смертей.

— Чудовищно!

В следующую минуту я не на шутку испугался: взгляд девушки, обнимающей крест обратился ко мне. От милого лица не осталось и следа — теперь оно являло страшную гримасу. Худой скрюченный палец указывал в мою сторону. До меня долетел ее голос:

— Он здесь, душегуб среди нас!

В тот же миг все мертвецы уставились на меня. Я почувствовал их ненависть и гнев. Страх буквально пригвоздил меня к земле. Я понял, что мне конец. Непонятно за что, мертвецы, надвигающиеся на нас, были готовы меня растерзать. Мафусаил закрыл меня собой и унес подальше от зловещего места.

— Что это было? — ко мне вернулась способность говорить, как только я почувствовал себя в безопасности.

— Твое прошлое, мой мальчик.

— Пожалуйста, объясни мне все! Я ничего не понимаю!

— Совсем скоро, Дима. Осталось совсем немного, и ты все узнаешь.

Ох, уж эти тайны. Я понимал, что расспрашивать бессмысленно. Пока Ангел сам того не пожелает, не расскажет ничего. такой вот у меня упертый Хранитель.

Мы снова оказались рядом с графом. Он направился к величественному зданию желтого цвета с белыми колоннами, нам оставалось последовать за ним. Всю дорогу я говорил все, что думал об этом изверге, только он меня не слышал. Едва переступив порог здания, я понял, что нахожусь в театре. Театр был собственностью графа, равно, как и его актеры.

Что уж тут говорить, Волков был сказочно богат! Храм искусства был великолепен не только снаружи, но и внутри: красиво расписанные стены, тяжелые бархатные портьеры и искусно выполненный портрет хозяина были свидетельствами роскоши и вкуса.

Зрительный зал мог бы вместить человек двести, но сейчас их было не более пятидесяти.

Зрители — люди разных возрастов и, судя по одежде, большого достатка. Мафусаил рассказал, что они — гости графа: помещичьи семьи со всей округи.

— Здесь Волков «угощает» гостей искусством — пояснил Ангел.

Владимир Васильевич вошел в зал, сел в персональную ложу и представление началось.

Мы, незримые, стояли рядом с ним и следили за сценой. Я сосредоточился на пьесе, игра актеров была блестящая! Перед нами развернулось настоящее драматическое действие, достойное Шекспира. Речь в пьесе шла о любви пары из разных сословий. Завораживало все: декорации, костюмы, диалоги. Тот, кто это придумал, несомненно был очень талантлив.

— Мафусаил, а кто режиссер этой постановки?

— Все спектакли ставит сам Волков. Безусловно, он талантлив.

— Получается, что он — злой гений?

— Я бы назвал его «убийца и творец».

От лица главной героини невозможно было отвести взор: гладкая, словно сияющая кожа, изогнутые дугой тонкие брови, голубые, как небеса глаза и копна непослушных вьющихся волос огненно — рыжего цвета. Она была ослепительно молода.

— Правда, прелестное создание? — спросил мой Хранитель — Ее зовут Фенечка, ей всего 14 лет.

— Да, признаться, я ей залюбовался. Никогда еще не встречал таких красавиц!

И тут я обратил внимание, что на стене рядом с креслом графа висят плети, он снял их, как только объявили антракт и отправился за кулисы. В перерыве публику угощали мочеными яблоками, медом, пастилой, но меня интересовало не это, я, озадаченный действиями Волкова, буквально потащил Мафусаила вслед за графом. Картина, представившаяся нашему взору, была ужасающей: Волков, чьи глаза горели дьявольским огнем, сек плетями двух актеров — пожилого мужчину, исполняющего роль лакея, и главную героиню с воплями:

— Дураки, бездари! Где старание? Я сделаю из вас актеров!

Он бил их с такой силой, что даже вспотел. Крики несчастных доносились из — за кулис, что еще больше веселило зрителей, поедающих дармовые угощения.

— Мафусаил, как мы можем его остановить? Он же забьет их до смерти!

— Пока никак, мы лишь наблюдатели, вмешаться в события не в нашей власти.

Когда весь гнев Графа был вымещен, он прокричал:

— Чтоб через пять минут были на сцене и не заставляли меня краснеть от стыда, а иначе весь дух из вас выбью! — и удалился.

Фенечка, забыв о себе, схватила какой — то пузырек, тряпку и стала обрабатывать раны «лакея», у нее было умение сострадать.

— Никак не пойму, зачем мы наблюдаем эти омерзительные сцены, если не можем помочь?

Мафусаил выразительно взглянул на меня и сказал то, что я никак не ожидал услышать:

— Разве ты еще не понял, почему я тебе все это показываю? Помнишь, я говорил тебе о грехах прошлых жизней? Перед тобой одна из них. Этот беспощадный господин — ты много веков назад. Ты был рожден в роскоши, имел власть над людьми, и это чувство всемогущества тебя развратило, убило в тебе все человеческое. Ты не знал сострадания, мучил и издевался, совращал и забивал до смерти. Сотни униженных тобою молили каждый день об одном — о твоей смерти. Их молитвы были услышаны, но тебе была послана не скорая смерть, а возможность почувствовать себя рабом в следующей жизни, в жизни, которую ты проживаешь сейчас. Тебе никогда не везло с работой, сколько раз ты пенял на судьбу за то, что на остальных миллионы падают с неба, а тебе за «рабский» труд платят копейки, которых не хватает на самое необходимое. Ты обивал пороги многих организаций, но в тебе не видели специалиста. когда ты решил, что тебе наконец повезло по — крупному, ты потерял все: работу, кров и любовь. Это была расплаты за унижения и страдания. Поверь, ни одна слеза не проливается без последствий, ни одно людское горе не остается безнаказанным. Для Высшего суда нет сословий, все перед ним равны.

— Что ты такое говоришь? Этот нелюдь — это я? Неужели, все эти байки о реинкарнации, правда?

— Да, мой мальчик, душа и вправду бессмертна. Она, как странник, путешественник во времени. Человек всегда платит за грехи прошлых жизней. Невезение, болезни, горе — возможность очистить душу, отмыть ее от грязи, переродиться и получить новый шанс.

Чтобы осмыслить услышанное, мне понадобилось время.

— Но, если я здесь, значит, я могу все исправить и не допустить такую жестокость?

— Да, если поймешь, как это сделать. Я вправе тебе помочь. В моих силах отправить тебя в один из моментов жизни графа Волкова и вернуть в его тело. Ты сможешь сделать так, чтобы граф не причинил никому вреда. Момент и действия ты должен выбрать сам. Попытка у тебя всего одна и цена ее очень высока — жизни сотен крепостных и твоя собственная жизнь. Чуть не забыл, мы здесь пробудем только одни сутки, все должно быть закончено до восхода солнца.

Тем временем антракт закончился и актеры, минутой ранее терпевшие издевательства, вышли на сцену и доиграли свои роли с достоинством, они плясали и пели проникновенно, словно их ничто не тревожит. Финал пьесы был трагичен, главная героиня покончила собой из — за любви, которая была обречена. Казалось, в последнюю сцену юная актриса вложила всю свою душу, боль и ужас в ее глаза были так неподдельны и убедительны, что я поверил, что вижу настоящее прощание с жизнью. Я еще долго был под впечатлением, прежде чем заметил, что довольные зрители начали покидать зал, по очереди подходя к Волкову и восхваляя его талант:

— Владимир Васильевич, Вы как всегда на высоте!

— Волшебно, Владимир Васильевич!

Волков упивался признанием публики и гордился собой. Мы с Мафусаилом тоже покинули театр, по — прежнему не зримые. Я решил задать ангелу вопрос, который мучил меня:

— Неужели этот человек, никогда не знал жалости, не любил? У него нет сердца?

— Знаешь, Дима, граф Волков с детства был жесток ко всему живому, единственным существом, которое он любил и никогда не обижал — был его конь. О, что это был за конь вороной, быстрый с норовом! Конь слушал только своего маленького хозяина, они были одной крови! Юный Волков мог проводить с ним часы напролет, говорил с ним, будто конь его понимает. Но, когда графу исполнилось триннадцать, горела конюшня и лошадей не спасли. Погиб и любимчик графа. Эта была настоящая трагедия… С тех пор никто не знал любви Волкова, он стал еще жестче и нетерпимее, а его забавы становились все ужаснее.

Тем временем женщины и дети пошли в сторону богатого, должно быть господского дома, а мужчины отправились вглубь парка. Мафусаил сказал, что мы должны следовать за мужчинами, и я увижу еще одну порочную забаву графа, то есть себя в прошлом. Перед нами появились живые указатели направления: тут и там стояли дети, переодетые в ангелочков со стрелками в руках. Для них происходящее скорее было игрой, и они корчили рожицы, за что получали подзатыльники от графа.

— Итак, господа — сказал Владимир Васильевич — спешу сообщить, что лабиринт любви готов, и сегодня он в вашем распоряжении.

На лицах мужчин появились ухмылки, один из помещиков даже потирал руки. Перед нами действительно возник лабиринт, при нашем приближении его вход озарился фейерверком.

Помещики ускорили шаг, казалось, вот — вот они начнут бежать к заветной цели. В лабиринте я увидел девушек, переодетых нимфами, и узнал в них актрис, которые только что были на сцене крепостного театра. Фенечки среди них не было. Слава Богу, подумал я, что это невинное дитя не заставили участвовать в этой вакханалии. То, что здесь будет происходить оргия, было не трудно догадаться по похотливым взглядам обрюзгших помещиков. Нимфы зазывали сластолюбцев вглубь лабиринта, те охотно шли, распаляясь все сильнее. Граф никуда не спешил, он позвал одного из своих прислужников.

— Яшка, скажи, ее привели?

— Да, батюшка, как вы и велели, в самый конец лабиринта. Она очень противилась, словно спесивая кобыла, и даже смела кусаться!

— Девка с норовом — усмехнулся Волков — ну ничего, сейчас я собью с нее спесь. Довольный граф, наконец, вошел в лабиринт: тут и там были слышны помещичьи стоны.

Я старался не смотреть на эту омерзительную картину. Волков шел все глубже и глубже, он прекрасно ориентировался в запутанном строении, впечатляющем своими размерами. И вот он нашел, что искал. Перед ним, забившись в угол, стояла абсолютно голая Фенечка, на ее теле были багровые следы плети, ее трясло, она рыдала и как в бреду повторяла:

— Не надо, молю вас.

Граф на ходу сбрасывал с себя одежду:

— Расслабься, голубушка, и тебе будет совсем не больно.

Фенечка прижала руки к груди, стараясь унять дрожь, ей было трудно дышать, казалось, ее сердце вот — вот выскачет:

— Я не переживу этого! — произнесла она рыдая.

— Не ты первая, не ты последняя, тебе понравится — Волков протянул к ней руки и с силой сжал груди. Девушка закричала от боли и из последних сил толкнула графа. В глазах Волкова, не ожидавшего такой прыти, появилась ярость.

— Ах ты, гадина, сейчас я тебе покажу! — и он набросился на нее, не оставив бедняжке шанса на спасение. Граф бил и насиловал, утратив все человеческое. Сначала Фенечка кричала, а потом ее голос смолк.

Бедное дитя, видеть это было невыносимо! Это не мог быть я. Если передо мной мое прошлое, то я заслужил самую ужасную кару! Не в силах на это смотреть, ощущая собственно бессилие, я побежал прочь из лабиринта. Незаметно рядом возник Мафусаил.

— Ангел, сколько же их было, таких Фенечек, сломленных и растленных??? Ведь я увидел только один день из своей прошлой жизни. Разве те нимфы, что услаждают старых похотливых помещиков, делают это по своей воле?

— Нет, Дима, их учили пороку насильно, они вынесли физические и духовные мучения, прежде чем научились, смеясь обнажаться и ублажать «господ». Некоторые из девушек кровные дочери Волкова, прижитые от крепостных, но даже это его не останавливало..

— Какой ужас! Скажи мне, неужели Фенечка станет одной из них — куклой для разврата?

— Нет, ей уготована другая судьба: бедняжка не переживет позора и к утру ее найдут повешенной. Граф прикажет зарыть ее, как собаку и никогда не вспомнит о сломленной жизни. Родители девушки до конца своих дней будут проклинать графа, но вынуждены будут служить ему.

Услышанное и увиденное так шокировало меня, что мой мозг начал работать с бешеной скоростью. Я испытал нечто, что называют озарением:

— Но ведь я могу помочь, я знаю, я придумал, как не допустить трагедии! Я выбрал момент жизни графа, когда смогу все изменить. Верни меня в тот день, когда горела конюшня!

— Ну что ж Дима — твое слово для меня — закон, но помни, у тебя лишь одна попытка. И меня рядом не будет. Только ты и твое прошлое. Лицом к лицу. Я желаю тебе удачи, делай то, что велит тебе твое сердце и ничего не бойся.

Мне не терпелось скорее со всем покончить, я поторапливал Мафусаила:

— Не будем медлить, я готов!

— Закрой глаза и возьми меня за руку, Дима!

Уже не удивляясь происходящему, я подчинился Ангелу и сделал все, как он велел. И снова поток воздуха, и вот я проснулся в чужой постели от какого — то толчка, за окном ночь. Какая — то сила заставила подняться и выглянуть в окно, я увидел дым, валивший от небольшой постройки. И тут я все вспомнил, я — граф Волков, постройка — это конюшня, и в ней мой любимый конь. Я должен его спасти! Я точно знал в каком направлении бежать, путь мой пролегал через кухню, где я взял нож, еще не понимая, зачем он мне. Я просто знал, что без него — никак. И вот я на улице, вокруг ни души. Неужели, все спят так крепко, что не видят пожар? Пламя разгоралось все сильнее, я слышал ржание коней. Двор наконец ожил, залаяли собаки, проснулись люди, но медлить и ждать помощи было нельзя. Я подбежал к конюшне и открыл засов, он показался мне жутко тяжелым, но сила во мне была. Наконец мне удалось проникнуть в помещение, объятое огнем. Мои легкие наполнялись угарным газом, дышать было все сложнее, глаза слезились. Среди лошадей была настоящая паника, горели гривы, кони встали на дыбы, две лошади были уже мертвы. Вот тут — то мне и пригодился нож: животные были привязаны, и я на ходу разрезал веревки. Его, моего любимца нигде не видно, я позвал его:

— Гордый, дружище, ты где? В следующую секунду я увидел его, он был жив, и я почувствовал невероятное счастье, от того, что еще могу выручить из беды верного друга.

Конь стал бить копытом, будто поторапливая меня. С трудом держась на ногах, я освободил животное, крикнул ему — «беги».

Это было последнее, что сказал юный граф Волков. Горящая балка упала на меня и наступила тьма..

Я очнулся от того, что кто — то схватил меня за руку, открыв глаза, я увидел Мафусаила. Я снова был Дмитрием Ларионовым. И мы все еще находились в графском имении, рядом со сгоревшей конюшней. Двое мужчин выносили из-под обломков обгоревшее тело, тело молодого графа. Мне было очень жаль юношу, ведь это я его убил. Мафусаил поспешил меня успокоить.

— Мой мальчик, ты все сделал верно, ты пожертвовал жизнью юного графа, и мир не узнал жестокого человека Владимира Васильевича Волкова. Его все запомнят отважным, готовым на подвиг, еще не испорченным, юношей. Ты не дал пороку взять верх над своей душой. И ты сохранил жизни крепостных, не допустил бесчестия дев. В этом имении жизнь потечет тихо и спокойно, каждый будет занят своим делом. Дети будут расти в атмосфере добра, а не жестокости. Еремей Сенчуков и Варвара Сидорова не получат тяжелых увечий. Фенечка не будет блистать на сцене, но зато она никогда не познает насилия, станет женой Федора Малехина и родит ему пятерых сыновей.

— Слова Мафусаила успокоили меня. Да, я принес жертву, но это была одна жизнь против жизни сотен человек. Я нашел единственный способ остановить графа Волкова.

Рядом с собой я услышал ржание. Повернувшись, я увидел коня, того самого, что спас. Готов поклясться, он меня видел!! Конь встал на задние копыта и начал кивать головой.

— Он благодарит тебя. Это еще одна спасенная душа.

В следующую секунду Гордый поскакал туда, где было тело юного графа, он должен был проститься со своим любимым хозяином.

Начинался новый день. День, пришедший на смену ночи, унесшей жизни животных и молодого графа. Утреннее солнце светило так ярко, что я закрыл глаза. Когда я снова смог видеть, мы с Мафусаилом были уже в другом месте — в березовой роще.

Глава 5

— Ты должен немного отдохнуть, прежде чем мы снова отправимся в путешествие. Я покажу тебе то, что неизвестно ныне живущим, открою тайны, недоступные земным созданиям. Ты спрашивал меня о реинкарнации? Хочешь увидеть несколько очень ярких перерождений?

Стоит ли говорить, что я хотел… Меня не покидало ощущение того, что я прикасаюсь к тайнам мироздания, я чувствовал себя повелителем судьбы, времени. Неужели это я, тот самый бродяга, опустившийся на самое дно? Предвкушение чуда оправдалось. То, что мне открыл Ангел, заставило меня переосмыслить жизнь, перевернуло мировоззрение.

На этот раз воздушный поток занес нас в обычную аудиторию. На доске я увидел формулы. Большинство студентов уже сидели на своих местах: кто — то рассматривал стенд с фотографиями у входа, кто — то вел смс — переписку. Я услышал разговор двух студентов:

— Вазарцев обещал нам сегодня очень занимательную лекцию, как думаешь, чем удивит в этот раз?

— Не знаю, но наверняка, скучать не придется, ты же знаешь его — он гениальный чувак и у него есть, чему поучиться.

Прозвенел звонок и в аудиторию вошел высокий, подтянутый мужчина в очках. Меня поразило его лицо — лицо человека, который привык больше думать, чем чувствовать. Не действовать, а размышлять над причинами того, что происходит вокруг. Такие лица бывают у ученых и мыслителей. Он смог с первых секунд завладеть вниманием студентов.

В помещении воцарилась абсолютная тишина, и лектор приступил к занятию.

— Уважаемые студенты, темой нашей лекции станут Проблемы Гильберта — список из двадцати трех кардинальных проблем математики, представленный Давидом Гильбертом на II Международном Конгрессе математиков в Париже в 1900 году.

Все, о чем говорил математик, от меня было так же далеко, как луна от земли, точные науки никогда не были моей сильной стороной. Гораздо больше я любил читать и фантазировать: я представлял себя Д'Артаньяном, Гераклом, Робинзоном, Шерлоком, и не знал ничего скучнее формул и теорем. По заинтересованным лицам студентов, большая часть из которых были парни, я понял, что лектор говорит что — то важное и увлекающие их.

— Николай Петрович, — обратился к лектору студент, — то о чем вы говорите, является нерешенными математическими проблемами.

— Юрий, вы недостаточно осведомлены, действительно, тогда, в 1900 году эти проблемы, охватывающие основания математики, алгебру, теорию чисел, геометрию, топологию, математическую физику, теорию вероятностей, вариационное исчисление и многие другие области не были решены. На данный момент решены шестнадцать проблем из двадцати трех. Еще две не являются корректными математическими проблемами. Из оставшихся пяти проблем две не решены никак, а три решены только для некоторых случаев.

Я не узнал, о чем дальше велась речь, потому что события перед моими глазами стали сменяться, как кадры кинофильма.

Вот Николай Петрович навещает в больнице беременную девушку:

— Ну как ты? Что говорят врачи?

— Не волнуйся, папа, они делаю все возможное, чтобы я доходила срок. Андрюша должен родиться через три недели.

Вот мы в красиво обставленной квартире, в каких я раньше не бывал. Тут современная мебель из кожи, картины, обои с причудливыми узорами, и белый рояль. Мы входим в кухню, где математик с супругой за ужином обсуждают планы на выходные.

— Коля, мы давно не были в театре, в субботу будет премьера постановки «Женитьба Бальзаминова», и я заказала билеты.

— Дорогая, тебе придется выбрать в компаньоны кого — то другого. У меня много работы, я скоро завершу свой труд, поверь — это будет бомба! Обо мне заговорит весь ученый мир.

Мне осталось совсем немного, и я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Мой внук будет гордиться дедом!

— О — о, твой Гильберт сведет тебя с ума. Мне кажется, ты женат на математике, а не на мне. Ну, хорошо, работай, но обещай, что когда получишь мировые награды, упомянешь о своей покорной жене — и женщина засмеялась.

Кадр вновь сменился: Николай Петрович провожает супругу, нарядно одетую и красиво причесанную, в театр. Он прощается с ней у такси, желает приятного вечера, и спешит вернуться в свой кабинет. Ученый открывает блокнот и начинает что — то писать, зачеркивать и писать снова. Перед ним на столе стоит ноутбук, но он работает по старинке. Я заглядываю в его блокнот и вижу цифры, много цифр, которые мне ни о чем не говорят. На миг мужчина задумывается, потом хлопает себя ладонью по лбу и на его лице отражается возбуждение, даже одержимость. Наверное, с таким выражением на лице совершались все великие открытия.

— Ну конечно! Как я раньше этого не понял?

Он берет ручку, но не успевает ничего записать. Через миг Вазарцев падает на стол. Я еще не понял, что произошло, как картина снова сменилась. Мы находимся в церкви, тут и там стоят люди в черном, идет процедура отпевания. В центре — гроб, а в нем лежит Николай Петрович. Недалеко от гроба еле стоит на ногах женщина, и я узнаю в ней жену, а теперь уже вдову ученого. На нее больно смотреть, от жизнерадостной и привлекательной дамы осталась тень. Большие синие глаза, обрамленные мелкими морщинками, выглядели совершенно погасшими. Беда резко обнажила ее возраст. Она нервно кусает губы и сдерживается, чтобы не зарыдать. За руку ее держит беременная дочь, в глазах которой — слезы. Я увидел двух студентов, тех, что были в аудитории и подошел к ним. Они шепчутся:

— Надо же, на вид он был абсолютно здоров и вдруг — инсульт. Говорят, он приблизился к разгадке одной из проблем Гильберта.

И вновь я перенесся в другое место.

Мы с Мафусаилом находимся в комнате, тут и там валяются игрушки: кубики, пирамидки, плюшевый медведь, мяч. Я понимаю, что я в детской прежде, чем вижу ее хозяина — карапуза лет трех. Игрушки его совсем не интересуют, он говорит неразборчиво, но становится понятно, что он считает.

— Сколько будя семь на семь, — неумело лепечет карапуз.

— Ну, конено, сорок девять — отвечает сам себе.

Удивительно, но считал он точно. Наверное, он это просто заучил, ведь детская память очень цепкая — я попытался сам себе объяснить этот феномен. В комнату вошли две женщины. Одна из них позвала мальчика:

— Марк, сынок, смотри, кто к нам пришел — это тетя Лена, она учит деток математике, и я хочу показать ей, что ты умеешь.

— Марк, привет, ты уже совсем большой мальчик. Твоя мама сказала мне, что ты умеешь складывать и умножать цифры.

— И делить, — вставил малыш.

На лице женщины отразилось удивление. Но она его быстро скрыла и задала вопрос:

— Сколько будет десять плюс двенадцать?

— Двадцать два — моментально ответил ребенок.

— А если мы умножим четыре на семь?

— Двадцать восемь! — гордо выпалил малыш.

Допрос продолжался долго, примеры становились все сложнее, но мальчик справлялся с ними играючи. Женщина даже вспотела от напряжения. Наконец она спросила.

— Марк, а ты сможешь вычислить корень из числа двести семьдесят два?

Малыш немного задумался, потер ладошкой щечку и ответил:

— Шешнацать целых, четыреста девяносто две тыщищных.

— Судя по шоку на лице учительницы, я догадался, что маленький гений попал в точку.

Мама мальчика все это время стояла возле двери, позади сына и никак не могла подсказывать ему ответы. Учительница дала ребенку конфету, попрощалась и вышла с мамой из комнаты.

— Елена Степановна, теперь вы мне верите?

— Признаюсь, я в шоке! Ничего подобного я за свою практику не встречала. Ваш сын — вундеркинд.

— Мы с мужем давно это поняли, ничего, кроме цифр его не интересует, но на этом странности не заканчиваются, он считает, что его зовут не Марк, а Николай, часто интересуется, как его жена, и родила ли дочь внука? В такие минуты нам страшно, мы боимся, что его сочтут сумасшедшим, и не обращаемся к психологам, но вам я доверяю, вы же убедились, на что способен его мозг.

— То, что вы рассказываете, действительно пугает. Я даже не знаю, что вам сказать. Моя школьная подруга — детский психолог, я думаю, вам следует показать Марка ей. Но в том, что он гениален, у меня нет никаких сомнений.

Женщина вытащила блокнот и стала что — то писать.

— Вот телефон Полины, моей подруги. Я сегодня с ней переговорю и расскажу о вашем мальчике. Уже завтра вы можете с ней связаться.

— Вы даже не представляете, как я вам благодарна, надеюсь, ваша знакомая поможет моему сынишке!

Женщины простились, а мы с Мафусаилом пошли в комнату Марка и присели на диван.

Малыш утомился и уснул прямо на полу, среди неинтересных ему игрушек.

— Мафусаил, я уже понял, что в этом ребенке душа математика Николая Петровича.

— Совершенно верно, каждый родившийся ребенок — чистый лист, он ничего не помнит о своих прошлых воплощениях, но случаются сбои и на свет появляются дети, которые кажутся всем уникальными и гениальными, они обладают знаниями, не доступными их сверстникам, они знают и умеют то, что ставит взрослых в тупик.

— Кажется, я знаю один пример из истории — Моцарт.

— Да, один из таких детей был известен миру как Вольфганг Амадей Моцарт, начавший писать музыку в возрасте пяти лет. Не менее уникальна история Уильяма Джеймса Сидиса, появившегося на свет в 1898 году. К концу первого года жизни он научился писать, в четыре года прочёл Гомера в оригинале, в шесть — изучил аристотелевскую логику, к восьми овладел восемью языками. Уильям поступил в Гарвард в одиннадцать лет, закончил его в шестнадцать. Этот список можно продолжать очень долго, но вернемся к Вазарцеву. Душа Николая Петровича покинула тело в момент озарения. Она металась, не зная, как поведать миру о своем открытии. Ей было рано переходить в другой мир, ведь дело всей жизни было не завершено. Эта душа нашла себе новую оболочку — тело едва родившегося малыша.

— Удивительно! Но как этот мальчик сможет закончить начатое в прошлой жизни?

— О — о, жизнь преподносит нам сюрпризы и помогает тем, кто к чему — то по-настоящему стремится, обстоятельства складываются таким образом, что одержимый целью, ее достигает. Душа математического гения закончит свою миссию в теле Марка.

Этот мальчик будет одноклассником и лучшим другом Андрея, внука Николая Петровича.

— То есть дед и внук станут одноклассниками?! Но это не укладывается в голове!

— Да, обычному смертному это может показаться невероятным, но это сценарий, который приведет к осуществлению задумки гения. То, что Марк уникален, бабушка Андрея поймет сразу, она очень полюбит Марка, примет, как родного. В его глазах она будет видеть что — то неуловимо знакомое и близкое, его жесты, мимика иногда будут пугать ее и наводить на мысли, что она знает его всю жизнь. Пожилая женщина сделает то, на что не решалась никогда — отдаст труд мужа одаренному мальчику. Марк буквально заболеет этой работой. Он забросит все свои увлечения, и погрузиться в труды. Его не будет покидать ощущения, что он сам написал работу от начала и до конца, и он это сделает. Он раскроет вопрос распространения теоремы Кронекера — Вебера на произвольное числовое поле — одну из проблем Гильберта и обретет мировую славу. Начатое в прошлой жизни будет закончено. В день своего триумфа с большой сцены он произнесет:

— Прошу почтить минутой молчания память Великого Математика — Николая Петровича Вазарцева, без которого мой успех был бы невозможен.

В семье Николая Петровича будет большой праздник. Жена математика впервые за долгие годы почувствует себя счастливой, ведь она поможет исполниться мечте своего любимого.

— Немыслимо… Ты говорил мне о нескольких перерождениях, значит ли это, что я увижу еще одно?

— Да, конечно, бывает и так, что на землю возвращается душа человека, которого насильно лишили жизни. Она приходит для того, чтобы покарать своего мучителя. Давай посмотрим на такой случай?

Прямо здесь, в комнате Марка, судьба которого — стать великим ученым, исчезла стена и появилась дымка, Мафусаил взял меня за руку и повел в неизвестность. Мы перенеслись на оживленную улицу во власти тумана, я увидел людей с разным цветом кожи и разрезом глаз, яркие витрины с рекламой на английском языке. Я начал различать голоса людей, все они говорили на языке Шекспира.

— Мафусаил, мы в Англии.

— Точно. Мы в старой доброй Англии. Тот, кто нас интересует, живет здесь, скоро мы с ним познакомимся.

— Это снова ребенок?

— Да. Нам сюда — Мафусаил повел меня в нарядный двухэтажный дом. Крыша и окна каждого подъезда были разных цветов.

Такого я раньше не видел, и эта задумка мне очень понравилась. Нужная нам квартира была на первом этаже, чтобы попасть в нее, нам даже не понадобилось открывать дверь.

Этой способности бы наверняка позавидовал любой вор. В квартире царил минимализм — все самое необходимое. Никаких украшений, близких русской душе, все стены белого цвета. Здесь не было уюта и индивидуальности, но порядок был идеальный. В небольшой гостиной обедали пять человек: темноволосый мужчина в коричневом пиджаке и светлой рубашке, блондинка лет сорока в элегантном черном платье, седая дама в серой блузе и трое детей — два мальчика и девочка. Компания с аппетитом ела курицу с рисом и овощной салат.

— Мэгги, унеси пустые тарелки, будем подавать чай — обратилась женщина к малышке лет четырех.

Надо же, я понимал каждое слово, произнесенное на чужом языке. Ангельское создание с белыми непослушными кудряшками пришло в ярость:

— Сколько раз говорить, не пристало такой богатой особе, как я, убирать со стола и выполнять грязную работу, на это есть слуги!

Слова были произнесены с такой уверенностью, что я стал озираться в поисках слуг, которых нигде не было.

— Мэгги, прекращай свои дурацкие игры! Мы устали слушать этот бред! — мужчина пытался вразумить девочку.

Мальчики засмеялись и начали передразнивать сестру:

— Скажите, пожалуйста, Ваше Величество, не смущает ли Вас наше общество.

— Сколько раз Вам повторять: я — Кэтрин Олдридж, наследница империи Олдридж. Мой брат убил меня и завладел наследством отца! Ну когда же Вы во всем разберетесь? Мы должны ехать в Лондон и требовать для него наказания. Он прожигает деньги, которыми я бы смогла распорядиться с умом.

— Знаешь, Гарри — заговорила молчавшая до этой минуты пожилая леди. — Я навела кое-какие справки и мне удалось узнать нечто удивительное.

— Что такого удивительного ты узнала, мама?

— В Лондоне шесть лет назад была застрелена наследница многомиллионного состояния. Девушка должна была завладеть крупнейшей сетью аптек. Отец составил завещание в ее пользу, она подавала большие надежды в бизнесе. Ее убийца не найден до сих пор. Угадай, как ее звали?

— Неужели… — начала мама девочки.

— Именно, Сара. Кэтрин Олдридж.

В комнате воцарилась тишина. Мальчики переглядывались и ничего не понимали. Мистер Гарри о чем — то думал.

— Но откуда наша Мэгги может знать об этой истории?

Сара побледнела.

— Мамочка, я все помню, Вы должны мне помочь наказать виновного. Умоляю Вас — едем в Лондон! Мистер Чарльз Стивенсон, адвокат моего покойного отца, обо всем догадывается, но у него нет доказательств. А мой братец Джимми слишком глуп, чтобы не оставить никаких свидетельств преступления. Я знаю, как его разоблачить!

В глазах мальчишек появился страх и уважение. Они поверили в историю девочки.

— Гарри, почему ты молчишь? — на Саре не было лица.

— Я принял решение — мы едем в Лондон. Пусть Мэгги успокоится и выкинет эти глупости из головы. Я не знаю, какая птичка ей нашептала эту историю, но мы должны с этим покончить.

— Спасибо, папа, скоро ты убедишься, что я не лгу!

— Но как нам найти этого Чарльза Стивенсона, а, Мэгги? — произнес отец с издевко.

— Не беспокойся, я знаю, где его искать — в голосе малышки были уверенность и достоинство, я ни капли не сомневался в правдивости ее слов.

— Мафусаил, девочка сумеет выполнить то, что задумала?

— Дима, ты торопишь события, смотри сам.

Мистер Гарри и малышка Мэгги, одетая в прелестное голубое платье, сидели в приемной Чарльза Стивенсона.

— Как вы говорите, вас представить? Мистер…

— Элизабэт, представьте меня, как обычно — Кэтрин Олдридж! — выпалила Мэгги.

— Что вы такое говорите, маленькая мисс?

— Прошу Вас, не слушайте мою дочь, она бредит. Меня зовут Гарри Аттвуд.

Секретарша скрылась за богатой дубовой дверью на несколько минут, после чего пригласила посетителей:

— Мистер и мисс Атвуд, вы можете войти, мистер Чарльз Стивенсон ждет Вас.

Я и Мафусаил проследовали за отцом и дочерью и попали в большой кабинет английского правоведа. За столом сидел пожилой мужчина, одетый со вкусом и внимательно смотрел на вошедших, будто оценивал их:

— Чем могу Вам помочь, мистер Аттвуд.?

— О, Чарльз — малышка Мэгги кинулась к адвокату — ты один сможешь мне помочь!

Стивенсон опешил:

— Мисс Аттвуд, прошу Вас, присядьте со своим отцом в кресло и соблюдайте приличия.

— Чарльз, ты не узнаешь меня? Я — Кэти, твоя крестница малышка Кэти.

— Мистер Аттвуд, ваша дочь не в себе, если это розыгрыш, то он очень неудачный. Немедленно уходите!

— Чарльз, ты всегда приносил моей маме лилии, а в день ее похорон купил их столько, что пришлось заказывать две машины.

— Убирайтесь немедленно! — закричал адвокат. — Я вызову охрану!

Но Мэгги было не остановить:

— Ты любил пудинг миссис Оливии, нашей служанки, и съедал не меньше трех порций за раз. Ты пьешь кофе только с корицей и любишь запах лаванды. Ты учил меня кататься на велосипеде, и когда я падала говорил: «вставай и не плачь, моя любимая каракатица», я так и не спросила, почему «каракатица».

Мистер Чарльз схватился за сердце.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, ты мне доверился и рассказал, что всегда любил мою маму, но отец тебя опередил. Ты показал мне свой тайник с письмами к маме, которые ей не суждено было прочитать: «милая Клэр, твои голубые, как небо глаза и медовая кожа сводят меня с ума» — начиналось одно из них. После ее смерти ты не находил себе места, и чтобы хоть как то облегчить боль, ты внушил себе, что мама стала звездой на небе. Каждую ночь ты говорил со своей звездой — Клэр и наконец — то решился ей открыться. В день моей смерти для тебя зажглась еще одна звезда — Кэтрин.

По щекам Стивенсона катились слезы и он стал походить на старика.

— И наконец, ты единственный, кто предупреждал меня, что нужно опасаться Джимми.

— О, Боже, Кэти… но как???

— Мистер Стивенсон — включился в разговор Гарри, — Неужели моя дочь говорит правду?

Я поражен не меньше вашего… Как только Мэгги начала говорить, она рассказывала нам историю Кэтрин Олдридж и умоляла упрятать за решетку подлеца Джимми.

— Мистер Аттвуд, только подлинная Кэти могла знать то, что вы сейчас слышали. Я был ее другом и любил, как дочь. Когда ее не стало, умерла и часть меня. Я искал убийцу, но тщетно…

— Чарльз, меня убил Джимми, и мы сможем это доказать!

— Кажется, я схожу с ума — Стивенсон сел и закрыл глаза.

— Нет, старина пес, ты — не сумасшедший. Я всегда была упертой, ты меня этому научил. Я не успокоилась и после смерти.

— Старина пес… так называла меня Кэти..

— Просто ты мне казался самым добрым и мудрым, как пес мистера Смита.

— Мистер Аттвуд, сомнений нет, ваша дочь не лжет — она Кэтрин Олдридж.

— Вы позволите? — Чарльз обнял Мэгги и они заплакали.

Гарри Аттвуд тоже вытирал слезы.

— Чарльз, ты должен кое — что сделать для меня.

— Все, что пожелаешь, моя родная!

— Нужно добыть ордер на обыск дома Зака Марли — торговца наркотиками и карманника — меня убил он за две тысячи долларов, полученных от моего братца.

Стивенсон плакал, как маленький мальчик:

— Цена жизни моей Кэти две тысячи вонючих долларов.

— Соберись, старый пес, мы накажем этого ублюдка!

— Но что искать?

— Кассету. Друзья Марли записали разговор с моим братцем и само убийство, чтобы держать Джимми на крючке и шантажировать. Я стоила Джимми не две тысячи, а много больше. Пленка на кухне в банке из — под печения.

— Кэти, я сделаю все, как ты скажешь.

Мафусаил и я увидели обыск в доме Зака Марли — высокого чернокожего молодого человека в очень широких джинсах и ярко — красной футболке. На его лице отразились все оттенки эмоций от самоуверенности и наглости в начале обыска до удивления и испуга, в момент, когда обыск начался на кухне. Стоит ли говорить, что пленка была найдена именно там, где указала Мэгги — в банке из — под печенья. Над Марли и Джимми Олдриджем состоялся суд. Старина Чарльз сделал все возможное, чтобы эти люди, отнявшие у него самое дорогое получили сполна. Джимми осудили на четырнадцать лет, Марли — на пятнадцать. После вынесения решения Стивенсон встретился с Мэгги и пообещал, что эти подонки никогда не выйдут на свободу. Мэгги была счастлива.

— Моя дорогая, Кэти, ты ведь понимаешь, что мы не сможем доказать, что ты — это ты. Нас сочтут сумасшедшими. Я не в силах вернуть тебе то, что твое по праву: состояние твоего отца. Оно перейдет к твоим кузинам. Но я позаботился о тебе и составил завещание, согласно которому моей единственной наследницей является Мэгги Аттвуд. Для меня нет большего счастья, чем знать, что ты будешь жить!

— Спасибо, мой дорогой друг, но моей целью были не деньги, а справедливость.

Мы с Мафусаилом оставили эту странную пару: пожилого почтенного господина и маленькую девочку, говорившую с достоинством истинной леди. Нам нужно было продолжить начатое.

Глава 6

Мне было о чем задуматься. Оказывается мы, простые смертные, совсем не знаем законов жизни. У нас не те ориентиры, не те ценности. Мы не думаем о будущем своей души. Мы научились разбираться в качестве золота, знаем, как очистить серебро, можем огранить бриллианты, но о том, что представляет из себя самая великая драгоценность на свете — человеческая душа, не имеем ни малейшего представления. Кто знает, как бы вели себя люди, ведая, что за все ответят в другом воплощении? Эти и другие вопросы проносились у меня в голове, но Мафусаил прервал ход моих мыслей, нам пора было снова в путь, в мое прошлое, лишившее меня настоящего. Я еще не знал время и место, но был уверен, что столкнусь с чем — то, за что мне будет стыдно. Мы очутились в огромном, завораживающем своим великолепием зале, освещенном множеством восковых свечей в люстрах и настенных подсвечниках. Я увидел лестницы, устланные дорогими коврами, тропические растения в кадках, фонтан со струящейся душистой водой. Такую роскошь я наблюдал в фильме «Война и мир». Это, несомненно, был бал. Звук был потрясающий!

Музыканты размещались у передней стены на длинных скамейках. В середине зала танцевали богато одетые люди. Платья дам были открытыми, дополненными бутонами живых цветов. Юные барышни оделись в наряды светлых тонов, дамы постарше облачились в платья разных расцветок, на всех без исключения были белоснежные перчатки выше локтя и обувь без каблука. Под стать дамам были и кавалеры, в черных фрачных парах, жилетах, галстуках и белых лайковых перчатках. Я ходил по залу и любовался этим торжеством вкуса, я был незримым участником события, о котором читал в книгах и видел в кино. В жизни все выглядело еще помпезнее. Мне открылись комнаты, в которых курили, играли в шахматы и шашки, те, кто был утомлен танцами. Далеко не сразу меня посетила мысль, что один из участников бала — это я в прошлом, и я стал рассматривать гостей, кружащихся в вальсе, более тщательно. Я погрузился в эту атмосферу позабыв, что со мной есть спутник — мой Ангел — Хранитель, но он поспешил о себе напомнить:

— Дмитрий, ты никак пытаешься найти здесь себя? Ну что ж, старайся. Ты знаешь, я смотрю на происходящее и думаю о том, как все изменилось в мире за каких — то не полных двести лет. Разве эта картина не прекрасна? Балы являлись настолько важной частью дворянской жизни, что весь остальной досуг был подчинен подготовке к ним. Танцы, придающие манерам дворян величавость, грацию, изящество, осваивали с раннего детства. Обучение им напоминало тренировку спортсмена и впоследствии ножки «делали свое дело» независимо от волнения их хозяина. Балы позволяли дворянским детям усваивать азы хороших манер и светских приличий. Бал представлял собою отдыха и общения. И, несомненно, судьбоносных встреч, здесь влюблялись и впоследствии создавались семьи, все было красиво, без пошлости, ухаживания были долгими и трепетными. Теперь сравни этот зал с залом современного клуба: в современном мире все происходит молниеносно. Молодой человек входит в заведение, здоровается с понравившейся красоткой, они едут к нему и абсолютно чужие оказываются в одной постели, потом вода душа смывает все воспоминания, не остается даже имен, а на завтра все сначала. Тела перестали быть загадкой. Из отношений ушла трепетность. Она теперь смешна. Люди стали легко заменяемы, как батарейки в пульте от телевизора. Сейчас обществу доступно все, и это все можно получить быстро и не выходя из дома: быстрая еда, быстрый интернет, быстрое удовольствие. Вот только в душе одиночество, новый темп убил ценность. Доступность лишила смысла.

— Все, о чем ты говоришь — так, но нельзя не сказать о новых возможностях, которые принес прогресс: современная медицина, образование, средства связи делают жизнь проще и качественнее.

— Я согласен с тобой, но сейчас так мало настоящего! Мы можем спорить еще долго, но мы здесь не за этим. Я дам тебе подсказку: в это время ты снова был мужчиной, и снова дворянином, тебе везло.

— А что, я мог бы быть женщиной? Эта мысль не приходила мне в голову.

— Конечно, мог, душа не выбирает пол, но, повторюсь, ты снова пришел в мир мужчиной.

И я начал рассматривать кавалеров, ища схожесть или какую — то деталь, которая бы мне о чем — то напомнила. Старики уже не танцевали, они играли в карты и шашки и беседовали, я был уверен, что среди них «меня нет», Мафусаил сказал, что я — дворянин, значит лакеи и официанты тоже не в счет, и я стал искать среди молодых мужчин во фраках. Я вглядывался в лица, но моя душа молчала, до того момента, пока на входе в залу не появился пожилой господин с юной барышней, и теперь я смотрел только на Нее. Светлые волосы, голубые глаза, белое струящееся платье. Взглядом она обежала весь зал. В ее глазах было столько интереса и восхищения! Она улыбнулась, и я увидел ямочки на розовых щечках. Меня словно ударило током, сходство с Викой было поразительным. Я забыл обо всем и приблизился к этой паре. Спутник прекрасной незнакомки прошествовал с ней к хозяевам вечера. Он поклонился хозяину и поцеловал ручку хозяйке со словами:

— Милости просим нас извинить за опоздание, наша карета сломалась дорогой, и мы ждали, когда ее починят. Моя дочь Мария очень волновалась, что мы не попадем на бал, ведь она дебютантка.

— Дорогой Евгений Васильевич — хозяйка поцеловала его в щеку — просим вас и юную барышню присоединиться к празднику, Мария будет немедленно представлена. Я уверена, что столь прелестное создание разобьет не одно сердце.

При этих словах Мария покраснела и опустила глаза.

— Ах, уже пришло время ужина, прошу вас немедленно за стол — добавил хозяин.

— Папа, здесь еще лучше, чем я представляла. Это восхитительно! Мне нравится все: обстановка, музыка, красивые туалеты! — я впервые услышал голос девушки, в нем была такая неподкупная искренность, на которую способна только чистая детская душа.

Кавалеры провожали дам к столу, помогая им присесть, затем располагались сами. Мария и ее отец тоже заняли свои места. Гостям подавали огромных рыб, вина. На столе стояли ананасы, персики, виноград, клубника. Только моя Машенька от еды отказывалась, на ее лице были волнение и неловкость. Казалось, она боится сделать неверный жест или сказать какую — нибудь глупость. На нее поглядывали кавалеры и я начал ревновать, это было абсурдно, но я чувствовал, что она только моя. Я заметил, что один молодой господин, светловолосый, лет двадцати на вид, не отводит от нее взгляд, я заглянул в его глаза и увидел то, что искал, нет сомнений, это был я.

— Мафусаил, я знаю, кто я — тот светловолосый юноша, что не сводит глаз с красавицы — Марии.

— О, ты делаешь успехи! А как ты догадался?

— По его взгляду. Я так же смотрел на Вику в момент нашего знакомства, увидев эту девушку, я понял, что вычислю «себя» только благодаря ей. Я не мог тогда, много лет назад, не обратить внимание на нее.

— Да, твой типаж за 200 лет почти не изменился.

— Но, неужели я ее обижу?

— Я не расскажу тебе ничего, смотри, ты сам все увидишь.

Ужин был завершен, и бал продолжился. Отец увлек Марию рассказами о гостях:

— Машенька, видишь того неуклюжего седовласого господина, окруженного дамами — это Анатолий Калугин — миллионер и вдовец, дамы от него в восторге, каждая норовит сосватать ему дочь, или, если повезет самой, составить пару. Ой, смотри, он уже больше минуты смотрит на тебя. Пусть даже не мечтает, старый хрыч! Несмотря на наше плачевное состояние, я не допущу его к тебе — в голосе Евгения Васильевича звучали воинственные ноты.

В это время к Марии спешили сразу два кавалера: тот самый, в котором я узнал себя и темноволосый статный юноша лет двадцати пяти. «Я» опередил. Молодой человек поклонился отцу девушки и произнес:

— Позвольте представиться — Павел Владимирович Зорин. Не откажете в удовольствие танцевать с вашей дочерью?

— Милостивый Павел Владимирович, не смею вам отказывать. Позвольте спросить, уж не Владимир Иванович Зорин ваш батюшка?

— Он самый, Вы знакомы с моим отцом? Хотя чему же удивляться, он родился и вырос здесь.

— Вот так встреча! Ну что ж, если моя голубушка не против, я не возражаю, чтобы вы были ее партнером. Что скажешь, Мария?

Лицо барышни было преисполнено благодарности и детской радости. Первое приглашение и первый танец. Первый бал останется в ее сердце навсегда. Их будет много в ее жизни, но этот особенный.

— Я с удовольствием принимаю ваше приглашение, — сказала Мария, глядя Павлу в глаза.

Второй юноша тоже представился:

— Алексей Романович Писемский, позвольте мне любоваться вами, Мария Евгеньевна, в танце.

— Простите, Алексей Романович, но я уже обещала следующий танец.

— Я готов ждать и заручиться вашим согласием танцевать со мной позже.

— Конечно, я даю вам согласие.

Распорядитель вечера объявил мазурку. Павел поспешил взять Марию под руку. Зазвучала музыка. Маша грациозно, изящно скользила и бегала по паркету, ее платье развевалось, силуэт был легким и воздушным, движения Павла казались более активны, он делал прыжки, во время которых в воздухе ударял нога об ногу три раза. Мазурка танцевалась в три пары. Партнеры менялись, но каждый раз, когда Мария и Павел оказывались рядом, их лица озаряли улыбки. В мазурке не было интимности вальса, но между молодыми людьми успела вспыхнуть искра, способная перерасти в прекрасное чувство. Танец завершился, и Зорин повел девушку к отцу, так полагалось этикетом.

— Мария, Вы прекрасно танцуете, я мечтаю кружить вас в танце весь вечер.

— Благодарю Вас, Павел.

Машенька не скучала ни минуты, она танцевала и с Писемским, и с Зориным, и даже Калугин, проводивший вечер в разговорах и играх, пустился с ней в пляс. Она была прекрасна в движении, в ней не было наигранности и жеманности. Ее отец смотрел на дочь с нескрываемым восхищением и гордостью.

— Я так рад за нее — сказал он в беседе кудрявому мужчине в военной форме, видимо давнему приятелю, — она так похожа на свою мать, та же легкость, та же искренность. По-моему, на этом балу нет никого счастливее ее. Вот бы так всегда! Как бы я хотел, чтобы вся ее жизнь была безоблачной и счастливой, как этот вечер.

— Все мы желаем своим детям лучшей доли, мой друг, я думаю, судьба будет благосклонна к Марии, девочке и так пришлось много пережить, она рано осталась без материнской ласки.

— Представляешь, кого я сегодня повстречал на балу? Сына Владимира Зорина, того самого, что был влюблен в мою Дуняшу. Он танцевал с Машенькой ее первый танец.

— Вот уж действительно, пути Господни неисповедимы.

Смолкли звуки котильона, и гости стали покидать дом.

Сначала я попросил Мафусаила проследовать за Павлом. Всю дорогу он молчал и о чем-то думал, я был уверен, что его мысли заняты Марией Евгеньевной Муромской. Мои догадки подтвердились, едва он переступил порог богатого дома. Павла встретил высокий мужчина с сединой на висках и шрамом на правой щеке, одет он был так, будто только встал с постели.

— Павел, ты прибыл! Знаешь, я до сих пор не сомкнул глаз и уже сто раз пожалел, что не принял приглашение и не отправился на бал с тобой, мне кажется, я пропустил что — то интересное.

— Да, дядя, вечер был занятный. Я не ждал ничего интересного от этого провинциального бала, мне казалось, он померкнет в сравнении с пышными балами Петербурга, но я ошибался. Я нашел здесь подлинный алмаз. Я танцевал с девушкой, не похожей ни на одну, из тех, что я знал раньше. В ней нет столичного шика, ее манеры не так изысканны, но в ней есть что — то большее. Мне хотелось ее защищать и оберегать, каждый раз, когда я выпускал ее из своих объятий, меня посещало чувство потери. Я был готов сегодня же просить ее руки!

— О, да ты влюбился, у тебя глаза горят! Запомни, любовь — это опасно. Ты еще слишком молод для серьезных чувств. О женитьбе тебе и думать рано. Я в твои годы гулял и веселился, мужем стал в тридцать два года и ни о чем не жалею. Я познал много женщин и мне есть, что вспомнить. Только представь себя такого молодого и полного жизни, любимца дам и повесу в заботах о семье и детях, все веселье испарится из твоей жизни и уступит место однообразным будням.

Мне хотелось вмешаться в разговор, но я естественно не мог это сделать. То, что говорил дядя Павла было для меня дико. Он предлагал юноше наслаждаться множеством связей, вместо одной, но основанной на любви. Я был уверен, что Павел примет единственно верное решение и поспешил его покинуть, мне хотелось увидеть Марию. Мафусаил исполнил мою просьбу, и мы оказались в спальне барышни. Маша была не одна, молодая девица на вид лет семнадцати помогала ей переодеться и причесаться.

— Барыня, вы прям вся светитесь, пожалуйста, расскажите мне о бале, я так ждала вас, мочи нет, как интересно все услыхать.

— Ой, Полинка, какой волшебный вечер! Красивый зал, раз в пять больше нашего, оркестр, изысканные угощения, наряды некоторых дам были достойны императрицы, но две женщины нарядились так, что я чуть не прыснула: юная наследница Иннокентия Малышева была одета в безвкусное платье, наверняка из Парижа, но то, что сейчас на тебе намного элегантнее. А на нашей соседке Елизавете Сергеевне Малининой было платье нелепой расцветки, когда она танцевала, то была похоже на павлина, и мне казалось, что ее длинный нос задевал соседние танцующие пары.

Девушки залились смехом, а потом Маша, все еще смеясь, продолжила:

— А старый хрыч Анатолий Калугин танцевал, как медведь — и девушка встала и начала передразнивать миллионера — старался произвести на меня впечатление, тоже мне, жених.

На миг Мария задумалась и в ее голосе появилась нежность:

— Но был среди гостей, такой, о котором я мечтала: высокий, светлый, глаза, как два океана, такой сильный, мужественный. Мне кажется, он приходил ко мне во снах.

Представляешь, первый мой танец был с ним. А имя, какое прекрасное — ПАВЕЛ. Ох, Полька, кажется, я влюбилась по уши.

— Барыня, а может это потому, что вечер был сказочно хорош, вы впечатлились и вам причудилась любовь?

— Нет, Полюшка. Что — то мне подсказывает, что мы с ним еще встретимся, мне думается, я тоже пришлась ему по душе. Ну а теперь мне пора спать, помоги мне раздеться и ступай.

Мафусаил потянул меня за руку и сказал, что негоже пялиться на обнаженную девушку. Я начал вновь допытываться у ангела, что же я сотворю такого, за что понесу наказание, но он молчал, как рыба. Сообщил лишь, что здесь мы задержимся дольше, чем у Волкова, одного дня нам будет явно недостаточно.

Павел Владимирович уснул лишь на рассвете и утром принял решение посетить Муромских. Уже к обеду он прибыл к дому Марии Евгеньевны.

— Барыня, барыня, кажется там он!

— Полинка, ты что, привидение увидела? Кто, «он»?

— Ваш кавалер с бала, все, как вы описали: светлые волосы и глаза — окияны. Ваш батюшка пригласил его отобедать.

— Ой, какая радость, мне необходимо мое лучшее платье!

— То бирюзовое, которое вам необыкновенно идет?

— То самое, подавай его скорее и прибери мои волосы, хорошо, что он не увидел меня в этом платье простушки.

— Барыня, Вы и в этом наряде хороши, но бирюзовое будет лучше, несу — несу.

Не прошло и пятнадцати минут, как Машенька спускалась по лестнице. Она была еще прекраснее, чем вчера на балу. Бирюзовый ей вправду необыкновенно шел. Павел Зорин не отводил от нее очей, в них было восхищение.

Хозяин дома пригласил гостя к столу:

— Прошу простить нас за скромный стол, мы не ждали гостей, если бы вы предупредили о визите заранее, мы могли бы подготовиться лучше.

— Не стоит извиняться, я приехал повидать Вас и милейшую Марию Евгеньевну, я и не думал, что попаду к обеду.

Трапеза состояла из щей, жаркого и киселя, по — моему, блюда выглядели очень аппетитно.

Молодой барин ел с удовольствием, то и дело, поглядывая на Машу. Евгений Васильевич это заметил, ухмыльнулся и решил нарушить тишину:

— Павел Владимирович, вы давно в наших краях? Ранее я не встречал вас в свете.

— Я гощу у моего дяди — Кирилла Ивановича Зорина. Мы же с отцом живем в Петербурге. Недавно я вернулся из Германии, где получил образование и совсем скоро я приступлю к службе при Государственном Совете.

— И как вы находите нашу провинцию?

— Люди везде одинаковы. Разница лишь в декорациях. Мой батюшка почему — то не любит вспоминать, что родился здесь. Он приехал в Петербург совсем мальчишкой, многого добился и давно считает себя жителем столицы. Вы говорили, что знакомы с ним, поделитесь воспоминаниями?

Евгений Васильевич смутился.

— Это дела минувших дней, не стоит их ворошить.

— Как вам угодно, не смею расспрашивать.

— Ну, что — то я притомился, — Муромский встал из — за стола — пойду, прилягу, а вы пообщайтесь, я велю подать вам чай. Может, вы решите рассказать Маше о Германии, я думаю, ей будет интересно узнать о чужом укладе жизни.

— Евгений Васильевич, спасибо вам за гостеприимство, если у вас будет время и желание, приезжайте в имение моего дяди, там Вам будут рады.

Наконец — то молодые остались одни. Сначала они просто смотрели друг на друга глазами полными нежности, потом Павел стал рассказывать о себе: о детстве, о том, что рано не стало мамы, о жизни за границей и о пышных балах Петербурга. Маша жадно ловила каждое слово, лишь изредка перебивала вопросами, она боялась упустить даже малейшую деталь из жизни Зорина. Мафусаил коснулся моего плеча и напомнил о времени, которого у нас не осталось немного:

— Зорин посетит Муромских еще дважды, прежде чем произойдет судьбоносный разговор молодых. Давай перейдем к нему, мы не можем терять ни минуты.

Мы на веранде Муромских, Павел и Мария сидели друг против друга, долго не смея нарушить тишину, развеять эту атмосферу романтики. Вдруг юноша начал взволновано:

— Признаюсь вам, Машенька, я не спал всю ночь, я думал о вас. Вы покорили меня с первого взгляда, я видел много девушек, но вы — особенная. Я никогда ранее о свадьбе не задумывался, но вчера я провел время в мечтании о жизни с вами.

Полинка, подслушивающая за дверью, затаила дыхание при этих словах. А Машенька трепетала, каждое слово Павла разливалось теплом в юном теле.

— Павел Владимирович, все, что вы говорите так неожиданно. Не сочтите меня легкомысленной, но я тоже непрестанно думала о вас. Я не могу похвастаться тем же, что и вы, я видела немногих мужчин, жила затворницей, единственной моей отрадой было чтение. В книгах все так красиво, романтично, и я мечтала о такой же любви. И, кажется, я ее повстречала на первом балу в своей жизни.

Последние слова Маша произнесла чуть слышно, потупив взор.

— Смею ли я надеяться, что вы не возражаете стать моей? Я готов сию же минуту просить вашей руки у батюшки.

— Ах, Павел, но мы ведь так мало знакомы..

— Порой один танец, один взгляд может сказать больше, чем месяцы общения. Мне кажется, что я знаю вас, прекрасное создание, всю жизнь. Так чего же мне еще искать? Я нашел свою любовь. Я отвезу Вас в Петербург и там мы обвенчаемся, если вы, конечно окажете мне такую честь и составите мое счастье. Я знаю, что должен был сначала получить согласие вашего отца, и он может счесть нашу беседу неприличной, но я хотел убедиться, что небезразличен Вам.

— Далеко не безразличны, я была бы счастлива стать вашей женой. — Мария светилась от счастья, с юного прекрасного личика не сходила улыбка.

— Тогда я немедленно буду просить вашего батюшку нас благословить! — с этими словами Зорин побежал искать покои Муромского, едва не сбив с ног любопытную Полю.

Не прошло и десяти минут, как в комнату вошли Павел и Евгений Васильевич, отец поспешил обнять дочь:

— Как быстро у вас все сладилось, дитя мое, я знал, что тебе недолго придется вальсировать на балах незамужней девицей, но что все произойдет так скоро, я и подумать не мог.

— Благослови, отец!

— Я вижу, как вы смотрите друг на друга, я старый, но еще не слепой, там, на балу я загадал, что твой первый партнер в танце станет твоим суженым, и все сбылось! Но скажу вам сразу, за Марией нет большого приданого, и если это вас не пугает.

— Ну что Вы, Евгений Васильевич, ей — Богу, не пугает!

— Ну, коли так… Полька, неси иконы!

— Так они уж готовы, барин.

— Ух, какая ты скорая — усмехнулся Муромский — поди, вы все сговорились!

Полина подала Евгению Васильевичу образа Богородицы и Иисуса Христа и он благословил молодых, смахивая слезу радости.

— Милые мои, прошу вас только об одном, исполните отеческую просьбу, венчайтесь здесь, в храме Святой Троицы, где венчались мы с покойной Евдокией Николаевной, и где крестили тебя, Машенька!

— Ваша воля, Евгений Васильевич — легко согласился будущий зять.

Я посмотрел на Мафусаила глазами победителя и сказал, что он зря перенес меня в эту жизнь. В образе Павла Зорина я не сделал ничего плохого, я был уверен, что Павел и Мария — одно целое и мне ничего не придется менять в их жизни.

— Ты ошибаешься, Дима, Машенька прольет много слез из-за Зорина, он разобьет ее сердце. Ну, вот я и проговорился, старый дурак!

— Но как же так? — я изумился и не хотел верить словам ангела.

В следующие дни молодые готовили розовые билеты с извещениями о предстоящей свадьбе, которая должна была состояться 18 октября 1865 года. Зорин гостил в доме невесты ежедневно: они гуляли по саду, делились прошлым, мечтали о будущем. В одну из таких прогулок Павел осмелился сделать то, о чем мечтал еще в первом танце — он обнял и поцеловал Машу. Девушка залилась краской.

— Я сделал что — то не так, мой ангел? Простите, не сдержался… Ваша близость меня пьянит, я не в силах совладать с чувствами.

— Это вы меня простите за неопытность, я не знала вкуса слаще, чем этот первый поцелуй!

И Маша сама приблизилась к Зорину и осторожно коснулась своими губами его губ.

Смотреть на этот робкий и трепетный поцелуй было сплошным удовольствием.

— Завтра я еду в Петербург, нужно столько всего успеть: заручиться благословением моего батюшки, заказать кольца.

— А если он не благословит?

— Ну что вы? Я расскажу ему о Вас, и он непременно примет мой выбор.

— Я буду очень Вас ждать, не мыслю, как я проживу эти дни в разлуке?

— Это ненадолго, и впереди у нас будет целая жизнь, моя милая!

Они целовались. Целовались с такой жадностью и страстью, на которую способны два влюбленных до беспамятства.

— Ну, что ж, Дима пришло время оставить барышню и отправиться в след за Павлом Зориным. Здесь, в имении Муромских, жизнь пойдет своим чередом, Маша будет предаваться девичьим мечтам, и готовить подвенечный наряд, Полинка станет вздыхать и тоже грезить о любви, барин — вспоминать свою молодость. Судьба же молодых свершится в Петербурге.

Мы мчались в черной, лакированной карете, в боках которой отражалось солнце, кони рыли копытами землю, кучер в шапке с пером грозно щелкал кнутом. И вот пред нами «Петра творенье». Пышный, нарядный Петербург, город трагический и фантастический: одетая в гранит Нева, чудесные дворцы, соборы, парки с изумительными решетками.

Петербург встретил нас туманом, может быть, поэтому меня не покидало ощущение тревоги. Усадьба Зориных отличалась от усадьбы Муромских, как дворец от избы крестьянина: перед нами был двухэтажный дом из камня на высоком цоколе, жилая и хозяйственная зона четко разграничены, между ними разбит круглый сад с парниками и оранжереей.

— Барин, приехал! — закричал мужик, несший полное ведро воды — а батюшка ваш в доме, наверху, он должон был ехать на охоту, но что — то занедужил.

Мы переступили порог господского дома. Все помещения первого этажа имели выход в коридор с одномаршевой мраморной лестницей, ведущей в парадные покои второго этажа.

Павел поднялся по лестнице, и оказался в гостиной с голубыми стенами. Комнату венчала бронзовая люстра, на окнах были шторы из тяжелой коричневой ткани, вдоль стены рядами стояли венские стулья и кресла из березы, в углу — огромное зеркало. Из гостиной мы попали в покои отца Павла — Владимира Ивановича Зорина, немолодой, но подтянутый мужчина лежал на кровати, глаза его были закрыты.

— Отец, позволишь войти?

— Павлуша, ты вернулся? Я уж беспокоился, столько времени прошло, а тебя все нет и нет.

— Батюшка, я слышал ты прихворал?

— Ничего серьезного, так пустяки. Ну как ты съездил? Не пожалел, что отправился в эту глушь?

— Что ты, я был счастлив, как никогда! В моей жизни произошло важное событие: я влюбился и просил руки Марии Евгеньевны, ее отец нас благословил, и теперь я хочу получить твое благословение.

Мужчина вскочил с постели, как ошпаренный.

— Что ты такое говоришь? Какая — то провинциалка вскружила тебе голову? А как же Софья Филиппова? Или ты забыл, какую выгодную партию я тебе составил?

— Но, папа, я не люблю Софью, ты же знаешь. А Машенька — светлый ангел, заставляет мое сердце биться быстрее, она — моя жизнь! Как жаль, что ты не смог поехать со мной, и не видел ее.

— И куда только смотрел твой дядя? Что за блажь пришла тебе в голову? Ты подумал о карьере? Будучи мужем дражайшей Софьи, ты добьешься высот.

— Отец, я добьюсь высот, благодаря своим способностям и образованию, мне не нужна для этого Софья или кто — то другой, мне нужна моя Мария. Разве ты забыл, что сам родом из этой глуши, и это не помешало тебе в жизни?

— Не напоминай мне об этом, вся моя жизнь прошла в Петербурге. Здесь я повстречал твою матушку и сделал карьеру, здесь на свет появился ты.

— Какая разница, откуда она родом, главное, что мы любим друг друга!

— Глупый мальчишка! Ты ничего не знаешь о жизни! Я и слышать ничего не хочу! Ступай к себе и подумай хорошенько.

— Разве ты не желаешь мне счастья? Я стану мужем Машеньки и без твоей воли! Венчание состоится через неделю, — и Павел выбежал из отцовских покоев.

— Это мы еще посмотрим — прошептал Владимир Иванович, но сын этого уже не слышал.

Зорин старший немедленно оделся и велел подать карету. Он направлялся к своему другу Никите Юрскому, мужчине маленького роста с хищным орлиным носом. Их разговор пошел за чаем в богато убранной гостиной.

— Представляешь, Павлуша потерял голову от любви к какой — то барышне из глубинки и даже сделал ей предложение, не спросив моего согласия! Я не допущу этого союза, даже если мне придется умереть! Не позволю какой — то выскочке ломать судьбу моего единственного сына!

— Твой Павел молод и горяч, но он достаточно умен, чтобы привести в твой дом абы кого. Может, познакомишься с барышней?

— Нет и еще раз нет! У меня созрел план, как не допустить свадьбы. Молод и горяч, говоришь? Я остужу его пыл. Немного женской ласки, и он остынет.

— Что ты намерен сделать?

— Мне нужно кое о чем потолковать с Натальей Николаевной, не припомню ее фамилии, с той, что содержит «дом любви». Прошу тебя составить мне компанию. Заодно и развлечемся с ее девицами.

— Ох, ты старый греховодник, давненько мы не заезжали к девкам. Едем немедля!

Я уже догадывался, что задумал Владимир Иванович, но был уверен, что Павел не поддастся на такую провокацию. Тогда я еще не знал всей коварности замысла. Мужчины подъехали к одноэтажному зданию, вполне обычному на вид. Внутри же дом оказался очень хорошо обставлен: богатая мебель, паркет, зеркальные стены. Подстать были и женщины: красивые, с пышными формами, одетые в корсеты и чулки. Навстречу господам вышла немолодая, но эффектная дама, одетая куда скромнее юных прелестниц, я понял, что это та самая Наталья Николаевна.

— Владимир Иванович, Никита Юрьевич, рада вас приветствовать! Наш дом — ваш дом — подмигнула им хозяйка борделя.

— Наталья Николаевна, начал Зорин, у меня к вам одно деликатное дело, я бы хотел поговорить с Вами с глазу на глаз.

— О, тут у всех деликатные дела, — усмехнулась женщина, — с другими к нам не хаживают.

— Речь немного о другом, попрошу вас уделить мне время.

— Я заинтригована, что ж, пройдемте в мой кабинет.

Мужчины поспешили за дамой в небольшую комнату с письменным столом и креслами.

— Наталья Николаевна, вы должны помочь мне не дать свершиться непоправимому. Мой сын Павел надумал жениться на неугодной мне барышне, я заплачу вам любую сумму, но помогите мне вразумить мальчика.

— Как же я вам помогу, привяжу его ей— Богу?

— Не совсем, через пару дней он явится к вам, якобы с поручением от меня, он и не подозревает, что здесь за заведение. Я предупрежу вас о времени его визита, чтобы вы смогли подготовиться. Вы предложите ему выпить, в вино добавите снотворное, когда мальчик уснет, доставите его в один из покоев, а уж ваши девицы пусть постараются удержать его как можно дольше, они это умеют! Дайте ему самых искусных и красивых. И пусть он будет пьян и весел несколько дней. Сколько составляет плата в сутки? Пятнадцать рублей? Плачу сто пятьдесят и по рукам?

— Но… это же незаконно, а что, если барин заявит на нас? — женщина выглядела испуганной, но явно заинтересованной предложением, сулящим большую выгоду.

— Это я беру на себя, главное, развлекайте его подольше и получше. Сомнения и страхи хозяйки борделя были развеяны. Сомневалась она недолго.

— По рукам!

Владимир Зорин стал мне противен. Если бы мне дали оружие, я вызвал бы его на дуэль, как было принято в то время. Я даже сжал кулаки от негодования. Это не укрылось от Мафусаила, и он положил руку мне на плечо: — Остынь, мой мальчик, тебе надо сохранять спокойствие, совсем скоро тебе придется вмешаться и изменить ход событий, мы сильно увлеклись происходящим и забыли о времени, я хотел показать тебе все подробно, но теперь ты увидишь лишь ускоренные кадры, нам нужно спешить. Смотри внимательно и ничего не пропусти. События вихрем закружились перед моими глазами. Вот отец поручает Павлу передать важное письмо и дает записку с адресом, вот Павел в гостиной у Натальи Николаевны, она протягивает ему бокал, он отказывается, но женщина убеждает его «хотя бы пригубить за знакомство». Затем я вижу молодого человека, которого раздевают и ласкают две девушки, он плохо соображает и все время шепчет «Маша, Марьюшка». Иногда он выходит из забытья, но ему снова наливают, и все повторяется сначала. Теперь перед нами имение Муромских. Ничего не подозревающая Маша готовится к свадьбе. Ее венчание состоится через два дня, и она примеряет свадебный наряд: белое кружевное платье с завышенной талией подчеркивает тонкий силуэт, неглубокое декольте, аккуратные небольшие рукава, пышная фата. Она — сама невинность.

Воздушная, счастливая и очень красивая! Наступает день торжества, все готово для таинства венчания, но Павла нет. Маша отказывается в это верить, но когда надежды не остается, она рыдает так горько, что у меня заныло в груди. Когда сил плакать уже не осталось, она смотрела на икону Божьей Матери с немым укором в глазах. Ее лицо было белым, как мел. Казалось, у нее помутилось сознание, и в ней не осталось больше ни капли жизненной энергии. Даже Мафусаил, глядя на ее страдания, то и дело вздыхал. Ни Полинка, ни отец не могли привести ее в чувства. Евгений Васильевич был сам не свой, он обещал отомстить «заезжему проходимцу, опозорившему дочь». Павел протрезвел лишь к вечеру, когда узнал, какой сегодня день, ему стало дурно. Он клял Наталью Николаевну и ее девиц такими словами, которых дворянин произносить не должен, обещал «разнести этот вертеп». Его вывели два молодчика и отвезли в отчий дом. Павел набросился на отца, кричал, что тот «сломал ему жизнь, разрушил счастье», Владимир Иванович пытался внушить сыну, что «скоро он и не вспомнит о провинциалке и скажет спасибо отцу».

Павел собрался немедленно ехать к Марии, упасть в ноги и все объяснить, но отец сказал, что поздно, девушка уже опозорена и никогда его не простит.

— А если ты меня ослушаешься и помчишься к ней, я пошлю девок, которые очень живо опишут, как ты проводил время накануне свадьбы и почему опоздал.

Паша метался по комнатам, как тигр в клетке, он бил посуду, на его руках была кровь.

Потом картинки поведали о событиях, произошедших много позже: я видел Павла на балах, затем в каких — то сомнительных заведениях, где он напивался до потери чувств. В эти моменты я узнавал себя. В его объятиях были женщины, самые разные, но жизнь в глазах, в которых раньше плясали чертики, погасла. Все, что он делал: веселился или предавался любви — делал механически, мне казалось, он просто прожигает жизнь, хочет, чтобы ее бешеные обороты убили его. Однажды на балу он специально оскорбил жену знатного вельможи и был вызван на дуэль.

Было раннее утро, секунданты и врач уже прибыли к месту дуэли, прибыли и противники.

Все собравшиеся поприветствовали друг друга поклонами. Распорядитель предложил примириться, но получил отказ от обоих сторон, тогда секунданты обозначили барьеры и зарядили пистолеты. Павлу предстояло стрелять первым. Я видел, что он даже не целился, его выстрел скорее был выплеском всей накопившейся боли, нежели попыткой спасти жизнь. Затем стрелял оскорбленный муж. Вот, кто целился долго! Я был уверен, он попадет в цель и отомстит за поруганную честь жены. Еще секунда и пуля вошла в тело молодого барина. Я подбежал к нему и услышал последнее, что он сказал:

— Машенька…

Можно испортить человеку жизнь, можно даже ее отнять, но убить настоящую любовь — невозможно. Вельможа был ни при чем, Павел бы все равно свел счеты с ненавистной жизнью. Владимир Зорин на похоронах единственного сына еле держался на ногах, если бы я мог, я бы спросил у него, доволен ли он теперь?

А что же Маша? Ее отец не пережил позора горячо любимой дочери и умер от сердечного приступа через неделю после дня, когда должен был вести дочь в храм Святой Троицы.

Обезумившая от горя барышня не нашла ничего лучше, как обвенчаться с Анатолием Калугиным, тем самым «старым хрычом, который танцует, как медведь». Полинка пыталась ее отговорить, но Маша говорила, что «теперь ей все равно, чьей быть, ее сердце окаменело».

— Барыня, а как же любовь?

— Любовь, Полинка — самая большая ложь на свете. Лишь глупцы верят в нее, за что потом платятся.

Этот брак стал для Маши кошмаром. Она засыпала и просыпалась с ненавистным мужчиной, который был старше ее отца на два года. Испытания украли красоту девушки и она превратилась в неухоженную и вечно недовольную женщину, в глазах которой навсегда залегла печаль.

Каждый раз глядя на новый эпизод, я судорожно соображал, что же можно изменить и в чем грех Павла? Я не удержался и сказал Мафусаилу:

— Павел стал жертвой собственного тщеславного отца, его не в чем винить, я не могу решить головоломку: где же тот момент, когда он мог повлиять на события?

— Я думал, ты сам обо всем догадаешься.

— О чем я должен был догадаться? Не мог бы ты перестать говорить загадками, а выражаться яснее, на кону судьба двух любящих людей, и если мы в силах их спасти, то должны сделать это немедля!

— Спокойно, Дмитрий! Я все объясню! Когда я там, на балу подтвердил твою догадку, что «ты» — Павел Зорин, я обманул тебя. Ты так старался распознать «себя», что я решил тебе немного подыграть. Ты бы не справился со своей задачей, потому что «тебя» там не было. Но в одном ты прав: Мария привела тебя к искомому. Твое прошлое воплощение — Владимир Зорин, человек разрушивший жизнь семьи Муромских и жизнь собственного сына.

Это известие меня шокировало, но позволяло взглянуть на ситуацию под другим углом.

— Мафусаил, позволь мне немного побыть одному и подумать, я не должен ошибиться, я хочу спасти любовь.

— Конечно, но не затягивай, наше время на исходе.

Я прокручивал у себя в голове увиденное снова и снова, я проигрывал сценарий возможных изменений, но каждый раз я не был уверен в благоприятном исходе. Десятки, «а что, если» спорили в моей голове, но пазл не складывался. И вдруг меня осенило:

— Мафусаил, Павел говорил отцу, что сожалеет, что он не поехал на бал с ним, значит ли это, что Зорин старший тоже был приглашен гостить в имении брата?

— Совершенно верно, Павел звал отца с собой, но тот не поехал, сославшись на занятость.

— Тогда я решил. Верни меня в тот день, когда Паша собирался к Кириллу Зорину.

— Воля твоя.

Не дожидаясь предложений, я сам закрыл глаза и взял ангела за руку.

Я в знакомой комнате — гостиной Зориных. Машинально я смотрю в зеркало и вижу себя — я Владимир Зорин. В комнату входит Павел и сообщает, что готов отправиться навестить дядюшку.

— Сын мой, ты так долго был в Германии, что я не хочу отпускать тебя одного, опять расставаться. Я велю собрать мои вещи и отправлюсь с тобой.

— Я рад, батюшка, думаю, мы хорошо проведем время, и ты убедишься, что в провинции не так уж скучно.

Видимо проказник Мафусаил вновь сократил события, потому что я не видел дорогу от Петербурга до дома Кирилла Ивановича (кстати, надо будет узнать, в каком городе он живет), не видел момент встречи родственников, а очутился сразу с сыном на балу. Во мне сейчас жили два человека: я ощущал происходящее, как Владимир Зорин, знал, как вести себя в свете, о чем говорить, мне были подвластны все па, но я помнил, о своей миссии.

Мероприятие было по провинциальному милое и по — петербуржски скучное и предсказуемое, пока я не увидел совершенно прекрасное создание: она была представлена как Мария Евгеньевна Муромская. Муромская? Уж не дочь ли Дуни, Дуняши и того прохвоста, которого она мне предпочла? Ну конечно, вот и он, годы взяли свое, но я узнаю его из тысячи, и он меня узнал, вон как смотрит. Когда — то в юности я влюбился в Евдокию Миронову, но так и не решился признаться в чувствах. А этот, как его там, кажется, Евгений был более смел. Мне стало невыносимо встречать их в свете, слава Богу, представился шанс отбыть в Петербург. Судьбу свою — Елену Маркову я встретил вскорости, был с ней счастлив, но образ первой любви пронес в сердце через всю жизнь.

Ее дочь хороша! Вся в мать! И я решил предложить Павлу обратить на нее внимание. А у сына губа — не дура! Он уже смотрит на нее во все глаза. Таким я видел его впервые. В его взгляде появилась теплота, это было совершенно не похоже на то, как он смотрит на Софью Филиппову. А потом я увидел, как они танцевали. Какая пара! Он высокий статный, мужественный, она хрупка, невинна и прекрасна. Так чисты могут быть только девушки из глубинки, не испорченные высшим светом и его интригами. Я уже не понимал, какие мысли мои, а какие — Владимира Зорина, но кажется, мы договорились. У меня появилось ощущение, что я отрываюсь от пола и лечу. Теперь я видел тело Петербуржского дворянина с высоты. Я понял, что мое время истекло, но оставалось неясным, изменил ли я судьбу двух влюбленных.

— Мафусаил, ну почему ты прервал меня, как я теперь узнаю, справился ли?

— Справился. Ты растопил сердце Владимира Зорина. Даже такой циник способен распознать истинную любовь. Взглянув на молодых, он вспомнил молодость, первое чувство и усмехнулся проказам судьбы. Его сын станет мужем дочери той, что он любил, но не посмел открыться. Ты заслужил увидеть еще пару моментов прошлой жизни.

Владимир Зорин гуляет с братом по парку и неспешно говорит:

— Признаться, я бы сам не поверил, что благословлю сына на брак с этой девушкой, но в городе нашего детства совершенно особая атмосфера, и совершенно особые люди. Почему я раньше не любил здесь бывать? Я уверен, дети проживут счастливую жизнь и скоро сделают меня дедом.

— Это уж точно, с такой — то страстью! — усмехнулся Кирилл Иванович.

А потом было венчание: Молодые приехали в храм по отдельности. Впереди них в отдельной карете везли венчальную икону. Храм ярко осветили и красиво украсили. Но главным украшением его стали Павел и Мария, поклявшиеся перед богом любить друг друга до конца дней своих. Я знал, что эта клятва будет нерушима. Обещание, данное при таком Свидетеле, внушало веру в самое светлое и доброе.

Никто не назвал бы Владимира Зорина сентиментальным, но сейчас он чувствовал, что по его щеке бежит слеза. Зорин засопел, вытер щеку и улыбнулся.

Когда мы с Мафусаилом смогли вдоволь насладиться картиной счастья, и перенеслись в густой сосновый лес, я произнес:

— Эта миссия мне понравилась больше прошлой. Здесь мне не пришлось никого убивать.

— Скорее тебе пришлось спасать. Ты спас любовь. Не дал погубить настоящее чувство.

Павел окутает Марию своей любовью и заботой, как мантией, а она до конца своих дней будет восхищаться мужем и благодарить небеса за этот дар. Ты сделал счастливыми два сердца, подарил жизнь их детям. А их будет четверо: три девочки и один мальчик, которого назовут Дмитрий, символично, не правда ли? И, конечно, ты сослужил добрую службу своей душе.

— Я никогда не задумывался о том. что мы, люди, одним словом или действием способны повлиять на ход истории. Мы часто не видим настоящее, предпочитая ему фальшивку в красивой обертке. Ты Ангел и тебе неведомы человеческие страсти…

— Ты ошибаешься, я знаю о страстях и пороке больше твоего, ведь я не всегда был Ангелом, если тебе интересно, я мог бы рассказать о себе.

Глава 7

— А кем же ты раньше был?

— Я приходил в мир человеком из плоти и крови. И звали меня — Александр.

— А разве такое возможно? Разве человек может стать Ангелом — Хранителем? Наверно, ты был Святым?

— Ошибаешься, Дима, ты даже не представляешь, насколько я был грешен. Мною владел страшный порок. Я был зависим от него, мучил себя и близких, но я сумел сделать почти невозможное — я победил его.

— Ты был игрок? А может, ловелас?

— Я был наркоманом. Более тридцати лет зависел от наркотиков. В мире считают, что бывших наркоманов не бывает, перед тобой один из них.

Это признание казалось таким же не реальным, как все произошедшее со мной.

— Ты? Не может быть!

— Что ж, Дима, пришло и мое время рассказать о себе все, это будет честно.

И я погрузился в историю жизни своего Ангела — Хранителя, в воистину увлекательную и уникальную историю. Я узнал о жизни, ломающей стереотипы, о любви, спасающей душу, о добре, которое, как бы банально ни прозвучало, побеждает тьму и ведет к свету.

Мафусаил присел на пенек, подобрал на земле палочку и стал что — то чертить, было видно, что каждое слово дается ему с трудом.

— Я рос обычным пацаном, вторым из трех братьев. Разве что был самым умным из них.

Учился на одни пятерки. Моя мать была портной, а отец водителем. Не знаю, когда он работал, в моей памяти он либо пьян, либо в тюрьме. Пьяный он бил маму. Бил просто так. Всякий раз она быстро собирала нас, детей, и мы убегали из дома. Боялись, что он однажды нас покалечит. Бывало, голые выбегали на мороз и просили убежища у соседей.

Этот детский страх я пронес через всю жизнь. Я ненавидел отца. Помню, мать долго копила на телевизор — это была настоящая диковинка, и вот он был куплен. Мы гордились ужасно! Соседи ходили к нам в гости, как в кинозал. Но наше счастье было недолгим: отец напился и разрубил телевизор топором, а потом с ним кинулся на мать, она чудом спаслась. Еще один страшный момент врезался в мою детскую память: мы ужинали, мама приготовила вкусный суп и вдруг я вижу, как глаза отца краснеют и он вонзает в руку матери вилку со словами:

— Пересолила, сука! Видно, влюбилась в кого!

Мой старший брат стал заниматься боксом, чтобы постоять за маму. В спорте брат преуспел, и однажды, когда отец вновь поднял руку, сын врезал ему так, что он собрал вещи, ушел и больше у нас не появлялся.

— Он не дал отпор сыну?

— Нет, он был ничтожеством, способным лишь на то, чтобы обижать слабую женщину.

Перед силой он спасовал. Так мы остались без отца, но ни дня об этом не жалели. Я рос, увлекся музыкой, играл на гитаре и пел на танцплощадках, на свадьбах, в ресторанах. Моя память была феноменальной: стоило мне один раз услышать песню, и я уже вечером ее исполнял под аплодисменты публики. За мой талант платили щедро. Я часто слышал в свой адрес:

— Шурик, ты — гений! Далеко пойдешь!

А еще я много читал, буквально проглатывал книги и мог цитировать классику. У меня было все, чтобы стать успешным: внешность, ясная голова, деловая хватка, но я распорядился своей судьбой иначе. В моей жизни появились алкоголь и много девушек.

Когда ты предположил, что я был ловелас, тоже попал в точку. Прекрасные создания сами шли мне в руки. Часто я даже не успевал узнать их имя, впрочем, имена были ни к чему. Я думал, что жизнь нужно пить, как воду, и пил. Однажды мне показалось, что я встретил любовь, и даже женился, но быстро понял, что совершил ошибку и развелся. Все пошло по кругу: концерты и алкоголь. Я веселился и напивался так, что меня в дом вносили, сам идти не мог. В пьяном угаре я чувствовал себя непобедимым, дерзил и цеплялся ко всем.

Однажды мне сломали нос, он так и остался искривлен на всю жизнь. А потом в компании моего старшего брата, того самого боксера, появились наркотики. Ребята добывали их сами, из собранного летом мака. Я тоже попробовал. Мне не понравилось. Не знаю почему, но я все равно употреблял, наверное, не хотелось отставать от старших друзей-спортсменов. Меня призвали в армию, и там я жил без наркотиков, было еще не поздно все бросить. Но по возвращению все завертелось, и я полностью увяз в этом болоте. Моя жизнь стала гонкой за удовольствием. Самым страшным временем года для меня и братьев (младшего мы тоже пристрастили) была зима. Запасы мака заканчивались, тело ныло и мы напивались. Нам нужно была как — то затуманить сознание, трезвая жизнь стала не для нас.

— Выходит, — вмешался я, — ваша мама получила трех сыновей — наркоманов вместо мужа-алкоголика.

— Именно так. Но разве мы тогда о ней думали?

— Во всем виноват твой брат. Он был старше и авторитетнее и сбил тебя с пути.

— Заблуждаешься, мой мальчик, человек сам выбирает свой путь, сам решает: поддаться искушению или нет. Не стоит искать виноватых.

— Ты осознавал, куда тебя заведет этот путь?

— Нет. К наркотикам у меня было легковесное, безответственное отношение, как ко временному увлечению. Я тогда и подумать не мог, что они станут главной страстью моей жизни, которая убьет всех моих товарищей, а потом и меня. Но пока все это было впереди.

Однажды я проснулся с глубокого «бодуна», вышел из спальни и увидел красивую девушку. Ее было не сравнить с теми, с кем я привык встречаться: русые коротко стриженые волосы, румянец на щеках, слегка полноватая фигура, пышная грудь, гордый независимый вид, «Такую не „снимешь“ на один вечер, на таких женятся» — подумал я и сразу протрезвел. Моя мать снимала с нее мерки и записывала данные в свой портняжный блокнот. Позже я заглянул в него и прочитал ее имя — Катерина. Пару часов спустя, пришел старший брат, и я рассказал ему о девушке.

— Мерки записаны? — спросил он и побежал смотреть материны пометки. Увидев параметры, он присвистнул:

— Вот это хризантема! — высшая похвала от моего брата.

И я решил брать «хризантему» штурмом. Когда она пришла в следующий раз, я был побрит, хорошо одет и абсолютно трезв. Примерка была закончена, и я вызвался проводить Катю.

— Уже поздно, и я боюсь отпускать Вас одну — с этой короткой фразы началась история большой всепрощающей любви. Любви, которую я смог оценить слишком поздно.

Жила Екатерина недалеко, а я в первый раз в жизни не знал, как произвести на девушку впечатление, поэтому не нашел ничего лучше, чем рассказать о себе все: был женат, судим, не работаю, умолчал лишь, что наркотически зависим. Видимо и вправду противоположности притягиваются, иначе, как объяснить, что она не убежала от меня, как от огня, а начала со мной встречаться. Жизнь Екатерины была прямой линией, без ям и тайных троп, чего нельзя сказать о моей. Знаешь, Дима, до сих пор не могу найти объяснение этому феномену.

— Может, это и впрямь химия? Малоизученные процессы в человеческом организме, которые учащают сердцебиение и наполняют тело гормонами счастья? — вмешался я.

— Мне больше нравится определение — «любовь».

— Расскажи, что было дальше? Катя стала твоей женой?

— Наши свидания были очень чистыми. Кто бы мог подумать, что я — законченный бабник, долго не решусь ее поцеловать. Катя была так непреступна, что мне казалось, если я дотронусь до ее груди, небо упадет на землю. Когда я все же ее поцеловал, она плакала.

— Я что — то не так сделал? — такой реакции я не ожидал и поспешил узнать причину.

— Наверное так, просто теперь мне страшно!

— Отчего тебе страшно?

— Потому что я — беременна!

Эта святая простота искренне думала, что беременность наступает сразу после поцелуя, и как оказалось, этот поцелуй был у нее первый.

Я громко смеялся, а она рыдала еще сильнее.

— Вот это полезное ископаемое я добыл! — это были мысли вслух.

Она узнала о наркотиках, когда наши отношения зашли уже слишком далеко, Катя носила под сердцем нашу дочь. Ее семья пришла в ужас, жених я был, мягко говоря, незавидный.

Катерину упрекали, унижали, муж ее старшей сестры бросил:

— Ох и дешево ты себя продала!

Моя любимая стерпела все. Мы поженились. На нашей свадьбе ее отец был чернее тучи, будто хоронил дочь, а не выдавал замуж. Он возненавидел меня с первой минуты знакомства и даже не пытался этого скрывать. Всю беременность Катю пугали тем, что она родит урода и заставляли избавиться от ребенка.

— Догадываюсь, чего стоило Катерине отстоять право быть матерью и твоей женой, она — настоящий боец, пошла против всех во имя любви!

— Да, отваги ей не занимать!

— Наверное, у вас родился ребенок с отклонениями? Я много слышал о том, что у наркоманов рождаются больные дети.

— Нет, наша девочка появилась на свет абсолютно здоровой и в положенный срок.

— Неужели, отцовство не заставило тебя бросить наркотики и посвятить себя жене и дочери?

— К моему огромному стыду и сожалению, я не видел истинных радостей и дальше губил себя. В моей жизни произошли изменения: появился более тяжелый наркотик — героин.

Мама, так и не увидев в жизни ничего хорошего, умерла от рака, и мы с братьями превратили родительский дом в настоящий притон. Кто только не приходил сюда за «кайфом»: воры, картежники, бизнесмены и даже адвокаты. Все статусы стирались, едва они переступали порог нашего дома, тут же они становились жалкими и безвольными людьми, ожидающими свою дозу. Мы жили в тине, она нас, в конечном счете, и затянула.

Мафусаил замолчал. Он долго смотрел вдаль, будто унесся далеко от этого места. Туда, где остался тот запутавшийся Александр, которому еще можно было помочь остановиться.

— А где ты брал деньги на наркотики?

Хранитель не сразу ответил на мой вопрос, он был все еще там, в своем прошлом.

— За то, что мы предоставляли свою территорию, получали наркотики бесплатно, так нам удалось не опуститься до воровства.

— Скажи, а тебе приходилось выносить вещи или деньги из дома, чтобы купить себе дозу?

Мафусаил посмотрел на меня так, будто я сказал нечто очень обидное.

— Никогда! Слышишь? Никогда! Больше всего в жизни я ненавидел крыс — тех, кто ворует у своих. Так что мнение, что все наркоманы выносят все из дома — это миф. Ты либо человек, либо нет. Мой тесть пытался обвинить меня в краже, рассказывая, что в моем присутствии у него пропали деньги, я не знал, как доказать, что ни при чем, мне было очень стыдно за то, что я не совершал. Но его слово было против слова наркомана и все, кроме моей жены, ему поверили. Конечно, он все придумал, чтобы очернить меня.

Был еще один случай, связанный с отцом жены, он дал мне электрический провод и попросил положить его во флягу с водой, я машинально стал выполнять поручение, но что — то меня остановило. Я обернулся и увидел, что тесть пошел включать шнур провода в розетку, минута, и меня бы убило током. Видимо так он хотел избавить дочь от «этого ничтожества».

— Он настолько ненавидел тебя?

— Да. И с годами я смог понять его ненависть. Я находился на полном иждивении у жены и говорил, что слово «работа» при мне нельзя произносить. Катя была вынуждена пахать за двоих. Как я мог ходить на службу, если два раза в день мне нужна была доза? Ты, наверное, устал от моего рассказа, Дима?

— Нет, что ты! Я хочу услышать все, мне не терпится узнать, что такого сделал пропащий человек, чтобы стать ангелом.

— Тогда, с твоего позволения, я продолжу. Екатерина, по сути, одна играла на футбольном поле сразу за две команды. И сначала у нее были силы, но потом на смену им пришло глубокое разочарование. Жена не раз пыталась выгнать меня, даже подавала на развод, но я знал, что пропаду без нее. Я валялся в ее ногах и просил прощения, и она прощала и снова находила в себе силы. Ее любовь много раз спасала меня. Семья была моей отдушиной. Я приходил в наш с Катей уютный дом и попадал в другой мир. Вся грязь оставалась за порогом. Здесь я был отцом и мужем. Во мне уживались стремления к чистому, глубокому и прекрасному и страстная тяга к греховному и темному. Я был между двух миров, которые не могли существовать друг без друга. Если бы не моя жена, я подох бы под забором, как бездомный пес, такая смерть уже приходила за многими из тех, с кем я начинал. Жалкие и вконец опустившиеся, в бывшем успешные мужчины, умирали один за одним. Катя прощала меня снова и снова, покупала мне лекарства, заваривала травы, водила в храм. Она единственная, кто верил, что я смогу все бросить даже тогда, когда я сам уже потерял веру в это. Умение прощать и верить — удивительное проявление любви.

А любовь у нас была самая настоящая. Она стала наградой и испытанием. Не знаю, за какие заслуги я смог вытянуть счастливый лотерейный билет с именем Екатерина!

Повезло со спутницей жизни и моему старшему брату. Жена увезла его за границу, тем самым оградив его от грязи и продлив жизнь. А вот младшему не повезло совсем, с ним жила не женщина, а сатана в юбке. Он умер первый. Все началось с раны на ноге, нога болела и гноилась, боль проходила сразу, как только в его вены попадала отрава, и он никак не лечился. Сожительница смогла убедить его, что все само пройдет. Я уверен, она хотела скорее похоронить его и получить дом и прибыльное дело — торговлю наркотиками, ведь брат уже наладил каналы покупки и сбыта «дури», и посвятил во все ее. Скоро он не смог ходить, нога почернела, он кололся, не вставая с постели. В больницу брат не обратился, никто бы не стал спасать наркомана. Я находился с ним в момент его ухода и навсегда запомнил его последние слова:

— Оставьте мне дурь — и все. только это являлось важным за шаг до смерти.

На его похороны пришли мои жена и дочь. Я смотрел на все их глазами, и мне было противно и стыдно. Я знал, КТО те люди, что прощались с моим братом. Среди этих обезличенных существ не было ни одного, который бы искренне переживал утрату. Я не хотел верить, что похож на них, не желал быть частью такого мира. Самым страшным кошмаром была мысль, что когда не станет меня, придут они же. Казалось бы, смерть близкого человека могла бы стать толчком к переосмыслению, но этого было недостаточно для наркомана с таким стажем.

— Так что же тогда заставило тебя остановиться, Мафусаил?

— Таким толчком стала война, которую мне обвинила любовница брата. Ей не терпелось меня устранить, стать единоличной владелицей дома. Она сделала страшное, буквально перекрыла мне кислород — лишила доступа к героину. Свою дозу я смог бы получать, переписав на нее дом. Этого я сделать не решился и пробовал добыть дурь сам. У меня не получалось, организм требовал свое, началась страшная ломка. Во мне боролись два человека: один убеждал пойти на условия, другой ему вторил, твердил, что рано или поздно я все равно умру, пусть хоть после моей смерти жене и дочери что — то от меня останется. Впервые я стал просить у жены деньги на наркотики. Я знал, что бросить за один день нельзя, нужно сначала понизить дозу. Она давала деньги, и я так увлекся, что снова сорвался. Катя уже не верила, что я справлюсь, она велела дочери не пускать меня в дом. Я мучил ее долгие годы, и ее терпению пришел конец. Я стучал, но мне не открывали, наверное, я бы замерз и умер возле собственного дома, но дочь меня впустила.

Это был урок от моей мудрой жены, и он был усвоен. Передо мной стоял выбор: умереть на улице, или попытаться бороться с зависимостью в родном доме. И даже, если бы победила смерть, она пришла бы за мной в обстановке тепла и уюта. Я понял, что пути назад нет, и больше из дома не выходил.

— Ты остался один на один со своей зависимостью? Без помощи врачей?

— Да. То, что я пережил, страшно вспоминать. Меня бил озноб, при этом я жутко потел, боль во всем теле была невыносимой: болело все: голова, кости, каждый сустав, меня тошнило. Я просил только об одном, чтобы у меня были снотворные и сердечные. Так я и выходил из ломки. Выходил долго и мучительно. Случилось то, о чем так долго мечтала моя семья — я победил зависимость.

Мафусаил закрыл глаза и несколько минут молчал, готовился сказать что — то важное. Я тоже боялся нарушить тишину. То, что он мне доверил, было очень личное, я не хотел его беспокоить пустыми расспросами.

— Знаешь, Дима, жить я начал лишь в пятьдесят один год. Я просыпался, едва вставало солнце, выходил на улицу, смотрел на небо и слушал птиц. Раньше я не замечал, как прекрасен окружающий мир, не видел его ярких красок, не слышал волшебных звуков. У меня словно пелена с глаз упала. Я жил в лучшем из миров и не осознавал этого столько лет! Мой мозг был затуманен. Со мной были любящие жена и дочь, а я так ничего и не смог им дать, обделил их и себя. У меня было чувство, что всю свою жизнь я брел в полной темноте, на ощупь, не пропуская ни одной ямы, и вдруг вышел на свет. Я влюбился в жизнь и почувствовал вкус моментов, наполненных ощущением простого счастья. Я снова и снова задавался вопросом — чем же я заслужил возможность снова стать Человеком, а не рабом? И нашел лишь один ответ. Наверное, Господь каким — то чудом узнал о моем существовании и решил дать шанс. Он все же делает послабления самым отверженным из своих сыновей. А может быть, он выбрал меня в назидание остальным, чтобы, глядя на меня, другие поверили, что всегда есть шанс, даже во мраке. Я смог заставить себя измениться и верю, что это никогда не поздно сделать, как бы далеко ты не зашел.

— Неужели, ты навсегда избавился от зависимости? Не было искушения и тяги к наркотикам?

— Нет! Больше мне это было не нужно! Возврата назад быть не могло, я наконец обрел покой и познал истинные радости! Судьба послала мне еще один подарок — у меня родилась внучка. Светлее человечка я не знал. Вся моя любовь и нежность, которых не знала моя дочь, обрушились на это маленькое существо! Я придумывал для этой плотно запеленутой крохи сказки, пел песни и не мог ею налюбоваться, надышаться ее сладким запахом! Я переживал за нее так, как ни за кого и никогда и хотел оградить ее от всего мира, таившего в себе много опасностей. Я мечтал, как поведу ее в садик, затем в школу.

Вот эта моя новая жизнь и стала самым дивным наркотиком, жаль я раньше не пришел к этому. Часто такие важные и очевидные вещи приходят к нам слишком поздно. В счастье и гармонии я прожил еще несколько лет. Но за все в жизни приходится платить. Пробил и мой час. Меня мучили боли, все внутри горело огнем, живот стал очень большим, и я впервые в жизни обратился к врачам. Мне назначили УЗИ печени, результаты сообщили жене. По ее глазам я понял, что мне конец. Катя выглядела, как большая и красивая птица, которой подрезали крылья. Я крепился, успокаивал своих родных, и они старались выглядеть спокойными и уверенными, не хотели передавать свои волнения, но по ночам я слышал, как мои родные девочки плакали.

— Мафусаил, тебе пришлось вытерпеть страшные муки..

— Да. Помнишь Прометея? Орел выклевывал ему печень, и он страшно кричал от боли. Я чувствовал себя на его месте, только старался делать вид, что ничего не происходит. Но, как бы я не пытался выглядеть смелым и сильным, признаюсь, что нет ничего страшнее, чем осознание приближающегося конца. Человек всегда хочет жить: в бедности, в мучениях, в страданиях, но только бы задержаться на земле. Только бы видеть небо и солнце, дышать и находиться рядом с родными. На пороге смерти я мечтал переписать свою жизнь, но было поздно. Мудрость пришла, когда время безвозвратно ушло. У меня осталась единственная просьба — дать мне умереть дома, а не в больнице.

— Тебя не пытались лечить? Неужели, помочь было невозможно?

— Нет, распад печени был необратим, но Катя не опускала руки, она спасала меня сотни раз и думала, что снова вырвет меня из лап смерти. Она покупала мне дорогие препараты, верила любой рекламе в надежде на исцеление. К нам приходила медсестра, ставила мне уколы и капельницы. Каждый день жена говорила:

— Не бери в голову, Сашка, ты справишься, ты сильный и крепкий!

Мои родные постоянно молились о моем выздоровлении, но чуда не произошло, его и так было много в моей жизни. Я умирал. Мучительно, больно. Позже моя Катя скажет, что я до последнего оставался мужиком и ни разу не сходил «под себя», хоть я уже и не мог передвигаться, превозмогая боль, на костылях я доходил до туалета. Настал самый страшный день. Я не знал как лечь, не находил себе места, но не смел кричать, не хотел делать больно семье. А потом я провалился в забытье. Во мне еще была жизнь, но я уже видел себя со стороны: высушенное от боли тело, сведенное судорогой лицо, закрытые глаза, а из горла непрерывный стон. В соседней комнате жена и дочь стояли у иконы, но просили уже не исцелить меня, а поскорее лишить страданий. Бог их услышал, я больше не стонал, плоть умерла. Удивительное чувство, я ходил по дому, и у меня ничего не болело, я хотел утешить жену, но даже не смог ее коснуться, я стал Тенью. Катюша раздела меня и помыла, я видел ее лицо — оно навсегда изменилось в момент моей смерти, на нем появилась скорбь. Я видел, как мое тело забирали в морг, слышал, как дочь позвонила моему старшему брату и произнесла, рыдая навзрыд:

— Теперь вы должны жить за троих, отца не стало ночью..

Был я и на собственных похоронах. На них не пришел никто из моей прошлой жизни. Из жизни наркомана. Меня провожали в последний путь нормальные люди, в их глазах были искренняя боль и сожаление. Жена у моего гроба сказала, что если бы ей предоставилась возможность прожить жизнь заново, она бы все равно прошла этот путь со мной, и она не лукавила.

— Берегите мужчин, они очень рано уходят — говорила Катя за поминальным столом, вытирая слезы — цените каждый прожитый вместе день и обязательно прощайте. Жизнь — штука сложная, но истинная любовь способна побороть самые большие трудности. И если мы их смогли побороть, значит, она существует.

Знал я и то, что дочь не держит на меня зла и обид и для нее я навсегда останусь лучшим на свете отцом, безмерно ее любящим и готовым на все для ее счастья. Чтобы легче пережить боль потери, она придумала для себя дивную историю, будто я уехал в другую страну и обустраиваю все для встречи с семьей.

Глава 8

Так закончилась моя земная жизнь. Меня встретил мой Ангел — Гавриил и повел в иной мир. Он показал мне то, о чем на земле спорят столетиями: я увидел ад и рай.

Несмотря на свой образ жизни, я был человеком верующим и крещеным, представление о рае и аде у меня были такие же, как у большинства живущих. Рай в моем понимании был садом, где царят любовь и гармония, а душа обретает вечный покой и блаженство. Ад — огненная геенна. Все оказалось не совсем так: и у рая, и у ада было много уровней. На низшей ступени ада находились души людей, которые при жизни не знали доброты и сострадания. Их действительно обрекли на вечные мучения и боль. На высшей ступени рая обитали Святые, многих из них в миру называли «юродивые». Каждый умерший видит все ступени, он как гость, до тех пор, пока Высший суд не определит пристанище для его души. Не могу сказать, сколько именно времени я провел, наблюдая жизнь после смерти, но поведаю о том, что увидел.

Я слушал Мафусаила, сгорая от любопытства. Передо мной был тот, кто доподлинно знал, что ждет нас после смерти.

— В раю, возле необычайной красоты озера, расположенного среди величественных гор со снежными вершинами, в гамаке друг против друга качались и вели неспешную беседу два человека. Их лица были преисполнены счастья и гармонии, они никуда не спешили. Какого же стало мое удивление, когда Гавриил поведал мне, что один из них при жизни являлся рабом, отважившимся на сопротивление и спасшим десятки людей, а второй — вором, раскаявшимся и создавшим фонд для больных детским церебральным параличом. Рядом с ними резвились дети — невинные души, так и не пришедшие в мир. Их матери распорядились их судьбами и убили их во чреве. Они все ждали своего шанса оказаться на земле. Я очень испугался, когда ангел подлетел к одному карапузу, подхватил его и понес к обрыву. Малыш же совсем не боялся, а напротив — был рад. Ангел совершил чудовищное — бросил ребенка в обрыв. Мой крик утонул в радостных возгласах ребятни.

Оказалось, что пробил час рождения для этого малыша, и он обрел любящую семью. Меня ждало еще много увлекательных открытий. О райских птицах я слышал и при жизни, а вот о райских обезьянах, медведях, волках, и бурундуках не знал. В отличие от земных животных, звери в другом мире жили в ладу: никто ни на кого не охотился, и люди свободно гуляли среди хищников. Здесь, в ином мире, не было ничего удивительного в том, что дети таскали за хвост и усы гигантских размеров льва, а тот в свою очередь лишь урчал, как маленький котенок. Как я уже говорил, рай состоит из разных ступеней: у каждого он свой, такой, какой заслужен. Не все проводят свое время в праздных беседах, многие выполняют обязанности, порученные ангелами: возделывают землю, строят беседки, учат детей. Познакомившись с раем, мы спустились в преисподнюю. Гавриил повел меня вниз по реке, и мы попали в пещеру. Признаться, я ожидал увидеть нечто страшное, от чего кровь стынет в жилах, но на первый взгляд, в аду не было ничего пугающего. Подвох в том и заключался, что это только на первый взгляд. Но чем больше я погружался в этот мир, тем страшнее мне становилось. Сначала я увидел старика, иссохшего, с лицом, похожим на печеное яблоко. Перед ним лежали невиданные яства и стояли вина. Он облизывался и смотрел на все с вожделением, но как только он тянул руки, походившие на две плети, к еде, она исчезала. Так он был наказан за один из смертных грехов — чревоугодие. Затем я увидел юношу, крутившего нечто похожее на гигантскую мясорубку, как только он останавливался, его лицо искажал ужас, а на теле появлялись раны. Он был вынужден непрестанно трудиться, ведь при жизни был ленив.

Сотни уродливых мужчин тянули свои руки к редкой красоты женщине, они рвали на ней одежды, не обращая внимание на ее брезгливость.

— Она была прелюбодейкой? — мне вспомнился этот грех.

— Совершенно верно. Здесь она могла вдоволь насладиться мужским вниманием. Теперь оно стало ее карой. Особенно страшное возмездие ждало убийц и самоубийц: они захлебывались в крови, выкарабкивались и снова тонули.

— А как же котлы, в которых варятся грешники? Подруга моей бабушки всегда говорила о нашем дворнике, что этот «ирод будет в аду гореть и вариться в котле».

— Дима, люди многое домысливают, ближе всех из людей к разгадке тайн ада подошел Данте. Он был прав: «Чем ты согрешил, тем должен быть и наказан». Но есть среди обитателей ада и те, кого можно считать любимчиками повелителя тьмы, они — его слуги.

Он выбирает тех, кто был во власти порока и для кого нет ничего святого. Они идеальны для его поручений.

— Каких поручений?

— Часто он отправляет своих слуг в разных обличьях на землю. Они искушают праведников, сбивают их с пути и ведут их души в преисподнюю. Противиться им очень сложно, но тех, у кого это все же получается тоже немало. Это поистине светлые люди.

После того, как я совершил экскурсию по раю и аду, меня ждал Высший суд, и я его очень боялся. Однажды при жизни мне доводилось быть судимым. Здесь, в другом мире, все было очень похоже: были обвинители и защита — все они ангелы. Был и СУДЬЯ. Я думаю, ты понял, КТО. Главное решение было за НИМ.

— А я увижу все то, о чем ты говоришь?

— Увидишь, когда придет твое время умереть. А пока в твоем теле еще теплится жизнь, тебе нет входа в другой мир.

— Расскажи про суд.

— Что ж, слушай: сначала выступали обвинители, падшие ангелы в черных балахонах, слуги сатаны. Они твердили, что моя душа принадлежит их повелителю, и требовали поместить меня на одну из последних ступеней ада, туда, где самоубийцы. Наркомания, алкоголизм и другие виды пагубных зависимостей относятся к медленному суициду, и наказание за это суровое. Я был напуган и ждал, что скажет защита. Слово взял ангел, по виду совсем мальчик:

— Он — не самоубийца! Он бы стал им, если бы не победил порок. Но он очистился, покаялся и закончил свои дни свободным от страстей.

Выступил другой:

— Мы готовы предоставить доказательства того, что и в момент, когда им владела мгла, он делал добро. Он был прежде всего Человеком и умел любить людей.

То, что было дальше, поразило меня: каждый мой поступок фиксировался, будто хранился в копилке. Я и участники суда могли видеть много отрывков моей жизни, о которых я и сам уже забыл.

— Фрагмент первый: я прохожу мимо нищего и даю милостыню. Я всегда так поступал, даже, если деньги в моем кармане были последние.

— Фрагмент второй, его я помнил четко: зима. Мороз больше сорока градусов. Я бегу по улице, кутаясь в шарф, вдруг замечаю мужчину в легкой ветровке, без шапки, на одной его ноге кроссовок, на второй женский — сапог. Я беру его за руку и веду к себе домой, отдаю ему теплую одежду, обувь и шапку. Даю еду. Он благодарит меня и говорит, что никто и никогда его не жалел так, как я, все предпочитали его не замечать.

— Фрагмент третий: я ухаживаю за парализованным тестем, у меня нет на него ни обид, ни зла, ведь передо мной несчастный старик, которому нужна моя помощь. Он шепчет мне:

— Прости за все, я долго ошибался…. И мне кажется, он плачет.

— Фрагмент четвертый: в наш притон приходит парнишка, совсем еще ребенок, ему нужен наркотик. Я смотрю на него и вспоминаю себя, того пятнадцатилетнего пацана, у которого впереди была целая жизнь. Я трясу его и кричу:

— Куда ты лезешь? Хочешь опуститься на самое дно?

И выгоняю. Я понимал, что это его не остановит и разыскал родителей. Они еще ничего не знали, парень сидел на игле недавно. Мне была неизвестна его дальнейшая судьба, но здесь, в мире теней, ничто не было тайной. Я увидел взрослого мужчину и узнал в нем того подростка. Отец и мать нашли выход — увезли его очень далеко. Он жил рядом с морем, строил дом, а рядом с ним бегал мальчуган — его точная копия.

— Фрагмент пятый: я подобрал еле живую собаку, сбитую машиной, принес домой и выходил ее. Она еще много лет служила нам.

Их было еще много. Эти кусочки, как пазлы, собрали полную картину моей жизни. Я и не знал, что это какие — то особенные поступки, я просто не мог вести себя по — другому. Я поступал так, как велело мое сердце.

Наконец снова выступил юный ангел:

— Я прошу Вас посмотреть на земные события.

Перед нашими глазами были люди, те, кого я знал и кому был дорог. Они ставили свечи за мой упокой, молили об отпущении грехов:

— «Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Александра, прости грехи и прегрешения и прими его в Царство небесное».

Я и не думал, что кто — то, кроме Кати и моей дочери замолвит слово о моей душе.

— Разве станут люди молить о спасении души человека, которого не любят? Его душа светлая. Главной основой его жизни была любовь. Она же его и спасла, — закончил ангел-юноша.

Слово дали обвинению:

— Из ваших слов выходит, что он почти Ангел.

СУДЬЯ прервал обвинителя, его голос был могучим, подобно раскату грома, я даже вздрогнул:

— Говорите, почти Ангел? Прежде чем решить окончательно, где быть его душе, я поручу ему одну службу. Я сделаю его Ангелом — Хранителем одного человека, но он будет не полноправным ангелом, ему не дано будет помогать. Пусть просто наблюдает за жизнью, данной в наказание. Через время мы встретимся и выслушаем его. Я нарекаю тебя Мафусаил.

Так я стал твоим Хранителем. Поверь, была б моя воля, я бы вмешался и помог тебе, но это было невозможно, мне показали, за что ты страдаешь, и я терпеливо ждал и верил, что у меня будет шанс хоть что — то для тебя сделать, не могли же меня приставить к тебе просто так. В тот момент, когда ты попал под машину, состоялся совет. Я снова оказался пред СУДЬЕЙ.

— Что скажешь Ангел? Ты увидел эту жалкую жизнь? Скажи, справедлив ли я?

Я боялся сказать что — то не то, ведь от меня зависела уже судьба не одной души. Я чувствовал себя ответственным за тебя.

— Не мне судить о вашей справедливости, но я смею надеяться, что мальчику можно помочь — я взвешивал каждое слово.

— Может ты готов принять его грехи и ответить за них?

— За все время я практически сроднился с ним, он мне как сын, и если я могу понести расплату вместо него, я согласен, мне уже все равно, а он еще жив. Даруйте ему прощение, а свою душу я вверяю Вам и Вы вольны делать со мной, что пожелаете.

— Сын мой, ты действительно светел — сказал он с теплотой, и я почувствовал небывалую легкость — В день твоего суда я сомневался, что бывает со мной очень редко. Но теперь ты меня убедил, ты сможешь войти в МОЕ царство. Ты беспокоишься о мальчике?

Признаться, я тоже. Помоги ему вернуться к жизни, но сначала он столкнется со смертью, и пока он будет на грани, вы совершите путешествие… — Так я оказался у реки, рядом с твоими родителями.

— Теперь, Дмитрий, ты знаешь все и можешь сам решать, как ко мне относиться.

Я крепко обнял Мафусаила, по моим щекам катились самые настоящие слезы живого человека. Выходит, все это время я был не один в своем горе, где — то была душа, которая печалилась обо мне и боролась. Был тот, кто готов был пожертвовать собой ради меня, принять самую страшную кару.

— Ты — самый настоящий Ангел! Спасибо тебе! И ЕМУ спасибо! Я понял ЕГО замысел: одна заблудшая душа должна спасти другую.

Глава 8

— И еще, мой мальчик, я забыл тебе сказать одну очень важную вещь. Меня мучил вопрос: почему суицид так страшно наказуем, ведь самоубийца распоряжается собственной жизнью, и я решился его задать тому самому, юному ангелу, что так боролся за меня. Я хочу показать тебе то же, что мне показал он. Ведь ты искал смерть. Смотри, Дима!

Я услышал гул машин, мы оказались на проспекте, который как муравейник кишел людьми. Они не смотрели перед собой, каждый был в своем мире, у большинства в ушах были наушники. Их объединяло одно — скорость.

— Видишь, все они куда — то спешат, похожие на лошадей с шорами на глазах, каждый занят своими проблемами, и если послушать их мысли, почти все они считают себя несчастными и клянут судьбу, но речь не о них. Давай свернем в этот двор.

Мы вошли в обычный двор, здесь было намного тише. Мафусаил указал на здание из серого кирпича — нам туда. В помещении располагался хоспис — последнее пристанище для обреченных. Я увидел людей, которым оставалось совсем чуть — чуть, но все они верили в чудо. До смерти был шаг, но сложно было даже представить другое место, где бы так же ценили ЖИЗНЬ. До последнего вдоха каждый молил:

— Господи, спаси!

Мы на войне, молодой солдат, на вид совсем ребенок бежит в атаку на верную смерть, на его груди нательный крестик, а на устах мольба:

— Господи, помилуй!

Вокруг вода, я вижу, как гигантская волна надвигается на людей, среди них паника, в глазах ужас и десятки голосов сливаются в одно единое:

— Боже, только не это!

На постели лежит худенькая, сгорбленная старушка, она целует икону и говорит:

— Спасибо, Господи, за этот день! Подари мне еще хотя бы один!

Мне открылась величайшая и такая простая истина!

— Мафусаил, я знаю, что ты хочешь мне сказать! Самая главная ценность — сама жизнь!

Это дар, которым нельзя пренебрегать, за него нужно бороться до последнего вдоха, до последнего стука сердца — это открытие будто окрылило меня и предало уверенности — Я буду сражаться за право жить!

Мой ангел улыбнулся:

— Я в тебе не ошибся. Теперь, когда ты вернешься на землю, уже не совершишь страшных ошибок и будешь готов к счастью.

— Я действительно буду жить? Мне до сих пор не верится, что я снова стану человеком.

Что же меня ждет? Ведь пока я — полный ноль.

— Если ты сумеешь исправить все свои грехи, жизнь приготовит тебе много сюрпризов, но на то они сюрпризы, чтобы о них молчать. Позволь лишь дать тебе несколько советов?

— Что — то вроде заповедей?

— Можешь считать и так.

— Я буду благодарен тебе за наставления и обещаю их не забыть!

То, что завещал мне Мафусаил стало для меня фундаментом, основой основ:

— Умей держать удар. Помнишь, в детстве у тебя была игрушка — неваляшка? Ты ее бил, гнул к земле, а она сопротивлялась. Бери с нее пример. Настоящий успех приходит лишь к тому, кто продолжает упорствовать, когда остальные уже опустили руки.

— Не завидуй. Ты не знаешь, что стоит за чужим успехом, и какую цену за него придется заплатить.

— Собирай и сохраняй в душе мгновения счастья и радости. Из них складывается главное богатство.

— Не причиняй людям боли. Помни, Бог всегда на стороне страдающих.

— Делай добро. Ценны поступки, остальное — пустая болтовня.

— Не будь безразличным. Если тебе плевать на мир, мир это переживет, но сработает эффект бумеранга — миру будет плевать на тебя.

— Береги любовь. Она — главное в жизни. В беде человек может зацепиться только за нее, как утопающий за соломинку. Ничто так не спасет: ни богатство, ни медали, ни звания.

— Никогда не забывай, что жизнь — путь на небеса, где ты будешь держать ответ за все.

— Передай эти заветы своим детям, научи их любить и ценить величайший дар — жизнь и быть творцами, а не разрушителями.

Вот и вся наука.

А потом мы долго молчали, каждый думал о чем — то своем. Я сохранял в памяти каждое слово и верил, что однажды мне это пригодится. Мафусаил говорил очевидное, но мы так редко пользуемся этими простыми истинами. Но было кое — что, что меня тревожило и я первым решился нарушить тишину. Теперь я говорил не просто с Ангелом — Хранителем, а с самым близким существом, знающим меня не одно столетие:

— Знаешь, когда я был на балу в теле Зорина, надо мною постоянно было темное облако, сначала я думал, что мне это мерещится, но когда моя душа покинула тело, меня стало манить в этот черный сгусток, тянуть, как магнитом. Какая — то сила меня удержала, и я очнулся. Что за видение это было?

Мафусаил был напуган, но говорил сдержанно, старался не передать мне свое волнение:

— Похоже, что силы тьмы не готовы отдать твою душу. Ты был в их власти много столетий, творил угодные им дела, не пускал в себя свет, и вдруг попытался вырваться.

Теперь нам надо быть очень осторожными. Пока я рядом, они не посмеют помешать тебе, но как только ты останешься один, станешь легкой добычей. Мне сложно представить, что могут предпринять слуги дьявола, но просто так они от тебя не отступятся. Слишком ты для них дорог.

— И что же мне делать, если я столкнусь с ними?

Мафусаил ответил незамедлительно, я услышал именно то, о чем уже и сам догадывался:

— Против них испокон веков только одно оружие — свет! Не позволь им овладеть тобой, думай о том, что тебе по — настоящему дорого. Слушай свое сердце, оно никогда не врет. Не будем медлить. Теперь время особенно дорого. Приготовься к последнему путешествию.

Здесь тебе все будет просто и знакомо, нас ждет 1968 год, не такое отдаленное прошлое.

Я отправлялся в свое прошлое с тревогой. Больше всего на свете я боялся выпустить из вида Мафусаила. Чутье подсказывало мне, что тьма подступает и совладать с ней будет очень сложно.

— Мафусаил, пожалуйста, не отпускай меня, не отдавай ИМ.

Ангел ничего не ответил, лишь крепче сжал мою руку. Этот молчаливый жест выразил больше, чем любые слова. Я верил, он не отступится от меня.

Мы очутились в обычной двухкомнатной хрущевке, в такой же, что была у нас с бабушкой. В прихожей стояла вешалка и трюмо, почти весь зал заняла стенка, покрытая лаком, уверен, хозяева ею гордились, ведь в то время, по рассказам бабушки, такую было не достать. В центре зала стоял раскладной стол, накрытый салфеткой, и четыре стула. На стене висел красный ковер с цветными узорами. Он словно унес меня в детство: в моей спаленке, больше похожей на каморку, был похожий ковер, я мог смотреть на него часами и дорисовывать в своем воображении узоры. Главным же украшением, несомненно, являлся телевизор «Рубин». Интересно было бы включить его и посмотреть, что же он вещает. Думаю, телевидение того времени сильно отличалось от современного. Эх, жаль, я не смогу в этом лично убедиться! Я так увлекся, что не сразу разобрал голоса, доносившиеся из кухни. Сейчас я точно слышал: спорят мужчина и женщина, и решил на них взглянуть.

— Почему я обязан все выходные проводить на даче твоей мамы? Я ей и землекоп, и огородник, и плотник! У меня могут свои планы, в конце концов?

Недовольный мужчина напомнил мне отца: крепкое телосложение, намечающаяся залысина, умные глаза и руки человека, занимающегося физическим трудом. И оделся он так так, как любил одеваться папа — трико и видавшая виды футболка. Должно быть он работает на заводе. Моя догадка подтвердилась:

— Знаю я твои планы — вторила ему стройная брюнетка лет тридцати в халате и тапочках в цветочек — соберётесь со своими дружками с завода в каком — нибудь гараже и напьетесь.

— Имею право! Я пашу, как лошадь. Это тебе не бумажки в бухгалтерии перекладывать!

— Окончил бы институт, возможно бы тоже бумажки перекладывал, и зарабатывал бы больше! — она приставила одну руку к боку, и я подумал, что ей во второй руке не хватает скалки или сковородки, чтобы окончательно походить на классическую жену из анекдотов.

Я подмигнул Мафусаилу. но он же только что был тут, а теперь его нет. Меня охватил ужас! Впервые за все время наших странствий я остался без своего Ангела — Хранителя. В комнате замигал свет, но супруги не обратили на это внимание, я поднял голову вверх, туда, где была люстра, на ее месте образовалась черная воронка, она становился все больше и больше. Странное чувство, я уже не боялся, а стремился туда. Какая — то часть моей души рвалась во тьму, как уставший путник, истосковавшийся по теплу домашнего очага. Эта часть меня — победила. Я оторвался от пола и полетел. Меня будто подхватила могучая река и несла все быстрее и быстрее, и засасывала в свои воды все глубже и глубже. Еще секунда, и мгла поглотила меня.

Глава 9

Ноги страшно жгло. Я стоял на песке, и он будто плавился. Место, где мне довелось очутиться, напоминало пустыню. Жарко было, как в аду. В этом нет ничего удивительного, ведь это и был ад. Ко мне приближался некто с ног до головы укутанный в черный саван.

У него была одна голова, две руки и две ноги, все, как у обычного человека. Ничего похожего на то, что рисуют на холстах и описывают в литературе. Пугали только глаза.

Таких выразительных, проникающих в самое сердце глаз, мне не доводилось видеть раньше. Глаза цвета болота. Казалось, в них скрыт опыт и мудрость всего человечества.

Его власть надо мной была безусловной. Я точно знал, кто это. У него много имен: Люцифер, Вельзевул, Мефистофель, Иблис, Шайтан, но чаще всего его называют Дьявол.

Мое тело будто налилось свинцом, я смотрел, как зачарованный и ждал, что он скажет. И он заговорил со мной, как со старым приятелем, которого давно не видел:

— С возвращением! Я с интересом следил за твоими попытками изменить свою сущность, перечеркнуть то, для чего ты был много раз послан мною на землю. Не одно столетие ты был моим верным слугой. Я был очень зол, узнав, что мои карты спутаны. Ты должен был снова прийти на землю для исполнения моего поручения, но ангелам Света удалось перехватить твою душу и поместить в тело полного ничтожества. Не было сомнений, что ты скоро вернешься домой, скинув с себя образ неудачника, как старые лохмотья. Я знал тебя и не ошибся — ты бросился под машину и уже был почти дома. Здесь. Со мной. Но тебя и тут не оставили в покое. Я дал им позабавиться, не вмешивался до сих пор.

Признаться, они зашли слишком далеко, и я должен был их остановить. Теперь все кончено. Следуй за мной.

Я был загипнотизирован силой и уверенностью в голосе Сатаны. У меня даже не возникло мысли ослушаться. Мне стало комфортно и хорошо, жара уже не ощущалась. Я чувствовал себя в своей стихии, и мне не хотелось покидать это место, оно принадлежало мне, было моим домом. Мой Повелитель продолжал:

— Асмодей, признайся, ты потешался над этими жалкими попытками переманить тебя. моего слугу на сторону света? Смешно, не правда ли? Ты так искусно им подыгрывал, что я почти поверил, что ты на их стороне.

Я услышал имя, которое точно принадлежало мне очень долго, я не был никаким Владимиром Волковым, Дмитрием Ларионовым и кем бы то ни было еще, испокон веков я был слугой Сатаны — Асмодеем. Я всецело принадлежал только ему. Его распоряжения выполнялись мною беспрекословно, и я был щедро вознагражден — стал одним из самых приближенных слуг Повелителя Тьмы. Я вспомнил наши беседы о бесполезности любви и добродетели и обряд, которому был подвергнут много столетий назад: я отрекся от Света и поклялся обращать во Тьму.

— Да, Мой Господин, было глупо усомниться в моей преданности Вам. Я вернулся и готов к новым поручениям.

Со мной начали происходить странные вещи: я говорил уверенно, а внутри меня шла борьба. Я увидел Вику, мою родную Вику, она шептала: «Я люблю тебя, Дима, ты мне очень нужен. Нужен, как никогда. Не оставляй нас с малышом одних. Молю, вернись».

Увидел маму, отца и нашу поездку на море, где мы были по — настоящему счастливы, бабушку, читающую мне перед сном сказку «О рыбаке и золотой рыбке», и у меня защемило в груди, там, где у всех людей было сердце. Сердце, способное любить и верить.

Не такой уж жалкой была попытка Света вырвать мою душу из Тьмы. Я разрывался.

Мы приближались к черным воротам, которые охраняли два огромных пса с жуткими оскалами. Они смирно сели, увидев, кто идет. Меня они тоже признали, я не боялся их, скорее они боялись меня. Мой Повелитель закончил свою речь:

— Как только мы переступим порог нашего дома, тело Дмитрия Ларионова навсегда покинет жизнь, и все, что вы сотворили с Мафусаилом, рассеется, как дым.

Не знаю, откуда взялось сопротивление, но я остановился, как вкопанный. До меня дошла суть происходящего. Все было зря. Весь наш с Мафусаилом труд, в буквальном смысле, летит к черту. Я уже не понимал, кто я есть на самом деле: источник света или вестник тьмы.

— Что же ты медлишь? Скорее иди за мной, мы осуществим мою задумку. У меня пытались украсть одну душу, а я украду сотни. Ты отправишься на землю и приведешь их ко мне, обратишь в мою веру. Для тебя это не вновь, ты всегда радовал меня своим служением.

— Никогда! — я сам поражался, откуда во мне эта уверенность.

— Что ты сказал? Я ослышался? — в голосе дьявола появились нотки недовольства.

— Вы не ослышались. Я больше не буду вашим слугой, моя душа познала другой мир.

— Другой мир? Ты имеешь в виду свою последнюю, жалкую жизнь?

— Не говорите так! В ней было то, чего я раньше не ведал. То, чего вы меня лишили!

— Ты говоришь это после всего, что делал для тебя я? Я давал тебе богатства — они бедность. Я давал тебе удовольствия и много женщин — они дали одну, и ту отобрали. И наконец, я давал тебе власть и могущество — они же превратили тебя в безвольное существо.

Сатана говорил полуправду, ведь он умолчал о цене, которую я платил за его «дары». Цена была высока — моя душа.

— Нет, они дали мне много больше вашего — любовь и веру. Первый раз я познал истинное счастье. Пусть оно было недолгим, пролетело, как комета, но мне уже не стать прежним. Я отдал бы все богатства мира, всю безграничную власть за один день с теми, кого люблю.

— Это внушил тебе Мафусаил? К тебе даже Ангелом приставили, не пойми кого!

— Вы недооценили его. Мы говорили с ним на одном языке и понимали друг друга, как никто. Он научил меня бороться и помог очистить душу. Он открыл мне глаза, стал моим нравственным ориентиром, и я никогда больше не буду вашей пешкой! Отпустите меня, я сделал свой выбор!

Я увидел ярость в глазах властелина тьмы.

— Кто тебе сказал, что у тебя есть выбор? Ты вступаешь в неравный бой. Я могу тебя уничтожить, отправить на самую низшую ступень ада и обречь на вечные муки!

Я осмелился перечить:

— У меня есть оружие. В моем сердце живет Любовь. А она всегда права.

Повелитель Тьмы рассмеялся:

— Ты жалок и наивен, что же они сделали с тем, кого я знал?

Меня била внутренняя дрожь, но я пытался взять себя в руки и не выдать страха, в голове вертелись слова Мафусаила: «только свет сможет победить». Я вспомнил единственную молитву, которой научила бабушка: «Отче наш, Иже еси на небесех…»

Сатана хотел схватить меня и силой увести за собой, но у него не вышло, он натолкнулся на невидимый барьер. Его руки били по незримой стене, а лицо исказила злость:

— Как смеешь Ты произносить здесь подобное?

Я заканчивал и начинал читать молитву снова, чувствуя как по телу, будто электрический ток, идет прилив сил и абсолютной уверенности в правильности моего решения. Я сделал свой выбор, и пути назад не было. Я больше не принесу боль и горе. Моя душа не будет отягощена непосильной ношей алчности и злости. «Бороться до последнего стука сердца. Не сгибаться. Беречь любовь». Позади себя я услышал дыхание и почувствовал тревогу.

Кто — то разрушил мою защиту, сотканную из света. Я стал читать молитву еще громче и обернулся. Страх сменился радостью — это был мой ангел!

— Дима, я успел! Я задержу его, а ты беги и не оглядывайся, впереди тебя ждет тоннель, как только он закончится, ты будешь вне опасности.

— А что же будет с тобой, Мафусаил?

— Я надеюсь, он не причинит мне зла, мы попробуем договориться. Не теряй времени, стена скоро разрушится.

Я увидел темные лучи, которые проникали сквозь стену, словно вода через сито и побежал. Я и не знал, что способен развивать такую скорость, но мне было ради чего спешить! Неожиданно в пустыне, словно мираж, появился тоннель. Помня наказ Мафусаила, я не раздумывал и побежал сквозь него. Не знаю, как долго продолжался мой марафон, но тоннель наконец закончился, и я уперся в дверь. Она легко открылась, и я оказался на уже знакомой кухне, только теперь помещение было пустым. Людей здесь не было. Я присел на стул и стал ждать своего спасителя. Меня не покидало чувство вины.

Из — за меня Мафусаил в опасности, он в очередной раз готов на жертву. Почему я не смог совладать с собой и поддался искушению? Я ведь сделал это осознанно. Был еще один вопрос: куда же девался мой Хранитель в тот момент, когда меня позвала тьма? Дверь отворилась, и Мафусаил вошел, на его лице была печать обреченности и грусти. При виде меня, он попытался улыбнуться, но было заметно, что за улыбкой скрыта боль. Я должен был извиниться перед ним и выяснить, в чем дело.

— Прости меня, я не сдержался. Я чуть не погубил все, что мы с тобой сделали. Но это было сильнее меня, мне нужно было с ним встретиться, разобраться в себе. Возможно, если бы ты не исчез, то смог бы удержать меня.

Он стал говорить, не поднимая глаз:

— Меня вызывал к себе Он. Я пробовал противиться, боялся тебя оставлять, но Он сказал, что так нужно, а Его слово — незыблемо. Он предоставил тебе право выбирать, на чьей ты стороне, ведь мы начали с тобой путь, не спросив, твоего позволения. Ты должен был сам решать, кого в тебе больше: ангела или демона. Мы видели все. Признаться, я до конца сомневался, что ты выберешь, и когда ты приблизился к воротам ада, я совсем потерял веру. А потом… потом я гордился тобой! Я ловил каждое твое слово и улыбался. Так отец гордиться своим сыном. Ты проявил мужество и волю. Поразительно, но в аду ты нашел себя настоящего. В противостоянии победил свет. Все было не зря. И Он был рад! Он оградил тебя от посягательств беса и отправил меня на помощь, я должен был вырвать тебя из лап тьмы.

— Но почему твои глаза грустят? Что омрачило твою радость?

— Это не твоя забота, Дима, не спрашивай, я не могу сказать всего, но уверен, что поступил правильно и по — другому не мог. Мы должны продолжить начатое, дорога каждая секунда. Ты внимательно разглядел хозяев этой квартиры?

— Да, я их вряд ли с кем — то спутаю.

— Много лет назад был запущен бумеранг и наша задача — повернуть время вспять и не допустить непоправимое.

— Ты как всегда говоришь загадками.

— Боюсь упростить твою работу — и Мафусаил впервые засмеялся.

Глава 10

— Помнишь, о чем они спорили? Жена, кстати ее зовут Жанна, убеждала мужа провести выходные на даче у тещи, а он держал оборону, как мог. Угадай, чья взяла?

— Судя по решительному настрою мужа, он сделал все по — своему, — предположил я — кстати, а как его имя?

— Его зовут Андрей. Дима, ты совсем не знаешь женщин. Если им что — то взбрело в голову, они будут переть, как бульдозер к своей цели, сметая все на пути. У Андрея, как теперь и у нас, нет вариантов, мы отправляемся на дачу.

Мгновение, и уютная советская кухня сменилась дачным участком на шести сотках.

Андрей, вооружившись молотком, заканчивал сооружать беседку, выходило мастерски, я бы так точно не смог. Из двух ударов молотком оба в моем случае приходились на пальцы, и я восхищался теми, у кого руки растут из нужного места. Выглядел мужчина не очень счастливым, видимо, мысли унесли его в любимый гараж. На участке появилась дама, чья молодость была давно позади, но труды по ее сохранению были налицо: аккуратная стрижка, легкий макияж, сохранившаяся фигура. Теща — догадался я.

— Андрюша, ну, какой же ты молодец! Жанночка сделала правильный выбор, жила бы сейчас со своим академиком и сама бы розетки чинила, а ты у нее на все руки мастер.

При упоминании академика, Андрей заскрипел зубами.

— Ты, должно быть, устал и проголодался?

— Есть немного.

— Пойдем скорее в дом, мы приготовили чай. Передохнешь и снова примешься за дело.

Мужчина покорно поплелся за дамой, судя по всему, идея продолжить трудиться его не прельщала. Они вошли в компактный дачный домик. Здесь все было просто, но в тоже время со вкусом. На столе дымился самовар, стояли вазочки с земляничным и персиковым вареньем, на подходе был пирог, Жанна старательно резала его и что — то напевала себе под нос.

— Доченька, твой муж просто волшебник! Его умелые руки изменили этот участок до неузнаваемости. Беседка выходит именно такой, как я мечтала. Эх, еще бы пару внучат.

— Мама, смотри не перехвали, а то зазнается — с этими словами Жанна чмокнула мужа в щеку — А о внучатах мы позаботимся.

— Только вы уж с этим делом сильно не затягивайте, заводите деток, пока я еще в силах вам помочь, а то скоро состарюсь и буду совершенно бесполезной бабкой.

— Алла Васильевна — начал Андрей — вы явно кокетничаете, вам до старухи еще ой, как далеко!

— Ну что за зять мне достался? Точно — сокровище: и рукастый, и комплимент теще сделает!

Компания приступила к чаепитию, а нам оставалось лишь молча смотреть на эту идиллическую картину. Выпив третью кружку чая, Андрей произнес:

— Я сегодня неплохо потрудился и хотел на вечер вернуться в город, у меня дела.

Жанна глянула на него выразительно:

— Ты же собирался завтра на рассвете до наступления жары установить новый забор?

— Хорошо, я съезжу на пару часов и к ночи вернусь.

Явно недовольная супруга уступила. Теща предпочитала не вмешиваться, она смотрела в окно и любовалась новой беседкой.

— Теперь, Мафусаил, удиви меня, скажи, что теща Андрея — это я в прошлом, и у меня было много скелетов в шкафу — иронизировал я.

— Было бы здорово! Тем более, что эта женщина — открытая книга. В ее жизни не было ничего такого, за что бы она могла отправиться в преисподнюю Но мне придется тебя разочаровать, ты не угадал. Твое прошлое — Андрей Смелышев.

— Обычный работяга? Да уж, эта жизнь отличается от предыдущих: ни роскоши, ни власти..

— Ну, не всегда же тебе было рождаться с золотой ложкой во рту. И эта жизнь имела свои прелести. Смелышев жил неплохо, имел устроенный быт, и карьера двигалась в гору. Его кандидатуру скоро бы утвердили на должность начальника цеха. А в жены ему досталась прекрасная женщина, может ты этого сразу и не заметил, но Жанна очень любит мужа. И если и спорит с ним, то по пустякам.

— А что же он, то есть я натворил? Не выполнил план? Или нарушил технику безопасности? — я строил самые нелепые догадки.

— Смелышев еще не совершил свой самый большой грех, но это скоро произойдет. И ты сполна за него расплатишься в своей последней жизни — эти слова были сказаны с такой интонацией, что мне стало не до шуток, и я приготовился к самому страшному.

Андрей торопился скорее сбежать в Москву с надоевшей дачи на своем синем «Москвиче». Я всю дорогу смотрел в окно, мне было интересно наблюдать, как выглядели люди в далеком 1968 году. Шарм той далекой Москвы невозможно описать, как аромат дорогого французского парфюма, который зацепил тебя на улице, его можно только почувствовать и запомнить. Мужчина неожиданно притормозил возле старушки, бойко торгующей цветами. Он придирчиво выбирал букет и остановил свой выбор на розах алого цвета. Затем он купил коробку конфет «Птичье молоко». Странный набор для посиделок в гараже, подумал я. Наша машина остановилась у обычной блочной пятиэтажки, и Андрей поспешил в подъезд, прихватив свои недавние приобретения. Путь он держал на третий этаж. Дверь распахнулась моментально, и симпатичная шатенка заключила его в свои объятия.

— Это и есть его коллега — собутыльник? — поинтересовался я у Мафусаила.

— Как показали мои наблюдения, почти все мужчины имеют таких «собутыльников».

После того, как джентльменский набор был вручен, парочка прошла в спальню.

— Я уже думала, ты не приедешь. Ты опоздал почти на два часа. — произнесла девушка, надув губки. Должно быть, ты меня разлюбил.

— Еле вырвался, пришлось очень постараться. Скрывать нашу связь все сложнее. А твой надолго уехал?

— Не беспокойся, до среды не объявится. Его послали на какой — то засекреченный объект, я сделала вид, что не переживу такую долгую разлуку — она закатила глаза и прижала руки к груди.

— Лиза, из тебя бы вышла отличная актриса! — Андрей обнял девушку и увлек ее на кровать.

Любовники приступили к процессу со страстью. Мы предпочли выйти в прихожую, но это не избавило нас от звуков, издаваемых двумя людьми, соединенными запретной связью. Я решил перекричать влюбленных:

— Об этом грехе шла речь? Если так, то почти все человечество должно гореть в аду, боюсь, до рая дойдут лишь единицы.

Мафусаил смотрел строго, моя ирония его ни капли не позабавила:

— Все гораздо сложнее, чем кажется. Этой ночью ты станешь свидетелем настоящего преступления. Я не хочу забегать вперед, поэтому прошу, ни о чем не спрашивай, а наблюдай, старайся ничего не упустить. Это последний и самый ответственный эпизод, ты не имеешь права на ошибку.

Я решил прислушаться к Мафусаилу и начал осматривать квартиру, хотя не знал, какая информация сможет мне пригодиться. В зале висело много фотографий — застывших фрагментов жизни Лизы и статного мужчины много старше ее. На некоторых снимках он был в военной форме, из чего не составило труда догадаться о роде его деятельности. Со всех фотографий на меня смотрели влюбленные и счастливые люди, и я ни за что бы не поверил, что один из них точно не эталон верности. Тишину комнаты внезапно нарушили раскаты приближающейся грозы. Медленно на небо стали наползать свинцовые тучи, и вот на землю упали первые капли дождя. Дверь спальни скрипнула и насытившиеся друг другом любовники поспешили на кухню.

— Сегодня ты был по-особенному горяч, наверное, работа на даче тебя вдохновляет на подвиги? — лукаво поинтересовалась Лиза.

— Если кое — кто не перестанет надо мной издеваться, я продолжу с того момента, на котором мы остановились.

— Ой, напугал, напугал. Попьем чай, и приведешь угрозы в действие.

— Боюсь, не сегодня, мне нужно успеть вернуться на любимую дачу, — слово «любимую» было окрашено особой интонацией.

— Но Андрей, посмотри в окно…

Я машинально взглянул в окно, будто обращались ко мне, и увидел, что робко начавшийся летний дождь превратился в неистовый ливень.

— Я не отпущу тебя в такую погоду, оставайся до утра, твоя благоверная переживет ночь без тебя. Мало ли, что может случиться в такой ливень!

— Нет, Лиза, я обещал. По — моему Жанна и так о чем — то догадывается. Не будем искушать судьбу.

— Хоть чаю выпей!

— Это предложение принимается, — он привлек к себе девушку и поцеловал в губы.

Как только с чаем было покончено, Андрей попрощался с барышней и покинул квартиру.

Дождь был такой сильный, что Смелышев в одно мгновение промок до нитки. Я порадовался, что ничего не чувствую, терпеть не могу сырость! Похожий на мокрого воробья Андрей матерился, как сапожник. Как назло, машина долго не заводилась. Стало совсем темно, ливень усиливался, и теперь это была сплошная водная стена. Когда мы покинули пределы города, водитель помчал на большой скорости, видимость была почти нулевая, дворникам оказалось не под силу справиться с обрушившейся стихией. Мы приближались к дачному поселку, как вдруг машину тряхнуло, я не сразу заметил, что случилось.

— Черт! — выругался Смелышев и выскочил из машины.

На дороге лежали два тела — мужчина был уже мертв, а у женщины были признаки жизни: на шее пульсировала вена, и дергалась левая рука. Андрей был бледен, он схватился за голову и, не обращая внимания на дождь, несколько секунд не шевелился, казалось, ужас его парализовал. За все это время мимо нас не проехала ни одна машина, и Смелышев принял решение — скрыться с места преступления. Подъехав к даче, он заглушил мотор и заплакал. Его губы дрожали, но я смог разобрать, что он прошептал.

— Я убил их!

— Мафусаил, неужели он не сделает ничего, чтобы спасти ту женщину, ведь ей еще можно помочь?

— Нет, инстинкт самосохранения окажется сильнее, он войдет в дом и постарается оставить произошедшее за порогом, но всю жизнь его будут мучить кошмары…А сейчас я покажу тебе то, от чего будет очень больно, но ты должен это увидеть.

— Я готов.

Маленькая девочка, по виду совсем крошка, горько плакала, прижавшись к женщине лет шестидесяти. Она хоронила родителей. Тех самых мужчину и женщину, что сбил Смелышев. Я онемел. Малышка переживала то же, что и я когда — то, я понимал ее горе, как никто другой. Страшнее этой утраты сложно представить. С ней будет рядом любящая бабушка, но ее не покинет чувство, что мир разрушен… Привыкнуть к тому, что у тебя отняли самое дорогое — невозможно.

Я услышал разговор двух людей:

— Почему Бог таких забирает? — спрашивал мужчина в коричневом пиджаке и шляпе.

— Наверное, чтобы мы ощутили пустоту, потеряв их — ответила женщина в длинном черном платье.

— Я знаю, милиция не найдет этого подонка, но от божьей кары ему не уйти — в словах мужчины была вера.

Вот о каком бумеранге шла речь! Я поплатился за все, совершенное мною в прошлых, неведомых мне жизнях. Моя душа приняла наказание. «Око за око». Но мне было под силу все исправить. Я знаю, что нужно сделать. Я не допущу этой беды, малышка не познает боль потери!

— Мафусаил! Прекрати это немедленно, я не хочу этого видеть! Отправь меня в момент, когда Лиза уговаривала Андрея остаться.

— Ты уверен, что хочешь вернуться именно в этот отрезок времени? Подумай, попытка всего одна!

В тот миг я не уловил в голосе Ангела предостережения, мне хотелось поскорее со всем покончить.

— Конечно, уверен! Ведь он не окажется на дороге одновременно с этими людьми. Все очевидно! Других вариантов не может быть!

— Если это твое окончательное решение, считай, что ты уже в квартире Лизы.

Мафусаил был явно разочарован, но я не мог понять, почему. Времени на раздумья у меня не было, еще секунда, и я — Андрей Смелышев.

— Я не отпущу тебя в такую погоду… — ответ на это предложение у меня уже был готов.

— Не могу отказать даме, нужно быть полным кретином, чтобы гнать в такую даль под проливным дождем! Жаль только Жанну, она будет волноваться — я подумал, что именно так ответил бы Андрей, зная, что может случиться.

На лице девушки появилось ликование.

— Твоя жена поймет, что тебя остановила стихия. Через час начнется «Анна Каренина», я мечтала посмотреть этот фильм с тобой, и небо пошло мне навстречу. Будем считать, что я заказала этот ливень! Представляешь: ты и я, и фильм о запретной любви, почти наша история..

Час пролетел незаметно за чаепитием и разговорами, и моя мечта сбылась, пусть в другой квартире, но «Рубин» ожил. С первых секунд я буквально прирос к экрану, картина меня заворожила. К своему стыду, я не видел «Анну Каренину», видимо, мне нужно было отправиться в прошлое, чтобы восполнить этот пробел. Потрясающе красивая Татьяна Самойлова не играла, а проживала жизнь героини. Стива в исполнении Юрия Яковлева был бесподобен, эдакий увалень, не унывающий, даже поставив свой брак на грань разрушения. Красавец с чарующим голосом Василий Лановой будто был рожден, чтобы сыграть Вронского. И конечно еще один главный герой — музыка, точно передающая ощущение нарастающего напряжения. Я так погрузился в мир Толстого, что не услышал, как открылась входная дверь. Лиза, голова которой все это время была на моих коленях, вздрогнула. Я проследил за ее взглядом и обомлел. В дверях стоял тот самый мужчина с фото. Он был в замешательстве.

— Потаскуха! Какая же ты потаскуха!!!

Испуганная Лиза кинулась к мужу со словами:

— Я тебе все объясню, это не то, что ты думаешь! Давай поговорим!

— Дрянь! Наставляешь мне рога, еще и дураком хочешь выставить? Может, скажешь, что это твой брат? Я убью тебя и этого подонка! Сколько их у тебя? Знаю твою натуру, ты одним не ограничилась! Б…ь! Чему удивляться, помня, где я тебя подобрал?!

— Олег, постой! Нам нужно все обсудить, мы же цивилизованные люди! Давай решим все мирно?

Мужчина был явно не в себе, я слышал что — то о состоянии аффекта и, видимо, сейчас его наблюдал. Он открывал нижний ящик комода, и его тело била крупная дрожь. Жена догадывалась, зачем он туда полез, она глянула на меня умоляюще:

— Сделай же что — нибудь, он сейчас нас убьет! — на ее лице был панический ужас.

Я не был готов к такому повороту и не знал, как себя вести. Объяснять что — либо обманутому мужу показалось мне по меньшей мере глупым, он не походил на наивного простачка, верившего в сказки. Мужчина нашел искомое — в его руках было оружие. Самое настоящее. Все произошло молниеносно: первый выстрел грянул прежде, чем я успел опомниться. Лиза умерла мгновенно. Второй — предназначался мне. Тело Андрея Смелышева больше мне не принадлежало. Оно было во власти ангелов смерти.

Став снова собой, я первый раз разозлился на Мафусаила, ведь он явно знал, что произойдет, останься Смелышев у Лизы, и мог меня предостеречь. На моих руках снова была кровь. Я спас двух людей и погубил столько же. Странная математика.

— Дима, это был только твой выбор, я не смел вмешиваться. В начале нашего пути я предупредил, что я — лишь проводник. Остальное — твоя задача. У тебя были варианты.

— Почему ты не оставил Андрея на даче с женой? Мне казалось, ты поймешь, что нужно поступить именно так… я сожалею, но все останется, как есть.

— Я так переживал за ту девочку, что поспешил с решением. Я тебя умоляю, дай мне еще шанс!

— Это не в моей власти. И наше время истекло. Я говорил, что его осталось совсем мало.

Возможно, я и смог бы что — то сделать для тебя, но я уже и сам себе не принадлежу.

— О чем ты говоришь?

Голос, который я услышал, невозможно было перепутать, и он принадлежал точно не Мафусаилу:

— Я дал вам достаточно времени, теперь пора вернуть долг — это был Властелин Тьмы — Я надеюсь, ты не нарушишь данное слово, а, Мафусаил? Мне кажется, ты вволю наигрался в спасителя. Теперь ты мой!

Сатана прочел на моем лице страх, смешанный с удивлением:

— О, опять благородство! Мальчишка не знает о нашем уговоре? Ты решил его уберечь от переживаний? Ты сам ему все расскажешь, или это сделать мне?

Ангел загородил меня собой:

— Это не его дело. Только ты и я. Дай нам проститься!

Я ничего не понимал.

— Мафусаил, что он хочет от тебя? Пусть убирается прочь!

Мафусаил не успел ответить. Слово взял Сатана:

— Я хочу его душу! Он обещал ее в обмен на твою. Неужели ты думаешь, что так легко ушел бы от меня, не получи я что — то взамен? Ты можешь быть свободен, а этот (он указал на моего Ангела — Хранителя) пойдет со мной. Он рассчитается сполна, я это обещаю — злобная ухмылка мелькнула на дьявольском лице.

Вот, почему Мафусаил вернулся в квартиру Смелышева чернее тучи. «Мы попробуем договориться» — кажется, так он сказал, спасая меня из ада. Это было несправедливо.

Слишком высокая цена за мою грешную душу.

— Я не позволю! Ты и так многим жертвовал ради меня. Это мои грехи и мне за них платить — я был настроен решительно и приготовился отправиться в преисподнюю.

Мафусаил грубо схватил меня за руку и потащил за собой. Впереди был обрыв. Я сопротивлялся, но он был сильнее.

— Тебе пора, прощай, Дима!

С этими словами он толкнул меня в пропасть. Последней моей мыслью было: Почему я должен умереть тогда, когда больше всего на свете я хочу жить?

Глава 11

— Лариса Владимировна! Он приходит в себя! — молодая медсестра спешила порадовать заведующую отделением.

Случилось то, чего так давно ждали, на двадцать первый день комы Дмитрий Ларионов приоткрыл глаза. Реаниматолог была вне себя от счастья, выбегая из ординаторской, она на ходу прокричала:

— Люда, скорее звони его близким и обрадуй!

Сначала я увидел свет, потом появились изображения. Они расплывались перед глазами и меня страшно тошнило. В моей памяти воскрес момент падения в пропасть, я был уверен — после такого не выживают. Выходит, я мертв. Но почему тогда так болит голова? Ведь мертвые ничего не чувствуют. Кто — то касается моей руки, я чувствую тепло человеческого тела и слышу знакомый голос:

— Митя! Ты вернулся с того света! Теперь все будет хорошо!

Я снова провалился. Не знаю, сколько еще я был в забытье, но когда я открыл глаза, возле меня были люди. Этого просто не может быть! Двое из них давно были мертвы, а один точно жив. Так, где же я? И почему они вместе?

— Сыночек, родной, Слава Богу! Ты справился — мама плакала и целовала мою руку. Она выглядела намного старше, чем в момент смерти, но это точно была она.

По голове меня гладил отец. Рядом с мамой стояла Вика…

— Где я? — мои губы почти не подчинялись мне.

— Любимый мой, ты в реанимации, самое страшное уже позади — и только тут я смог хорошо рассмотреть Вику, она была беременна, и ей это очень шло. Мне казалось, я сошел с ума. Это какой — то театр абсурда!

— Мама…но вы же умерли..

— Что ты такое говоришь? — отец поднял брови.

— Не беспокойтесь, это нормально, у него возможны провалы в памяти и изменение сознания, все пройдет, он еще очень слаб, и вам всем лучше уйти. Теперь главный его лекарь — покой — Лариса буквально вытолкнула моих родных из помещения.

— Лариса, не уходи, пожалуйста, не оставляй меня! Объясни, что происходит? Я сошел с ума? Мы же похоронили моих родителей, ты не можешь этого не помнить. А Вика не может быть беременна. Ей никогда не стать матерью после того рокового аборта. У меня галлюцинации? И где Мафусаил?

Лариса сморщила лоб и смотрела на меня так, будто я нес какой — то бред.

— Сейчас тебе сделают укол и ты поспишь.

— Не надо уколов, давай поговорим — мне нужно было получить объяснения.

— Нет, Дима, тебе надо отдохнуть, хватит потрясений на сегодня — и она, очень счастливая, ушла.

Так проходили дни. Ко мне больше никого не пускали, режим не позволял. Капельницы и уколы окончательно убедили меня в том, что я жив. Болело все тело, но гораздо больше меня беспокоило мое психическое состояние. Я боялся спрашивать у персонала, что со мной случилось и почему ко мне приходили те, кого я похоронил почти двадцать лет назад. Я старался из последних сил не терять разум. Настал день перевода в общую палату. Я очень удивился, но это был комфортабельный люкс, наверное, пребывание тут стоило целого состояния. Теперь меня можно было навещать. Первой пришла Вика. Мое сердце было наполнено любовью и нежностью к этой девушке, и в то же время меня одолевало чувство вины за боль, что я ей причинил. Я не знал, как себя вести, с чего начать разговор, она выручила меня.

— Я думала, что сойду с ума, когда это случилось. Ты же был всегда так аккуратен за рулем, почему ты не справился с управлением?

Вика поставила меня в тупик.

— За рулем? Ты что — то путаешь, у меня и прав — то никогда не было, ни то, что машины. Единственным моим транспортом был велосипед.

Теперь удивилась она и потрогала мой лоб.

— Дорогой, врачи предупредили меня, что такое возможно, но неужели, ты совсем ничего не помнишь?

Я не стал говорить, что помнил каждый день, каждую минуту, проведенную с ней, и произнес:

— Нет, совсем ничего…

— Ты хоть помнишь, что я — твоя жена? — спросила она с надеждой.

Я был растерян, смятен, но в то же время счастлив, как никогда.

— Помнишь день нашего знакомства? Наши свидания на крышах домов, ужины в уютных ресторанах? Помнишь, как мы бросили все свои дела и сбежали на Гоа? А помнишь нашу свадьбу? Ты говорил, что никогда не был счастлив, как в тот день, когда мы стали мужем и женой. Ты называл меня белым облаком счастья и пообещал наполнить мою жизнь сюрпризами и весельем. А медовый месяц в Риме? Вкуснейшее итальянское мороженое и пицца, завораживающая архитектура и фонтаны. Там, в вечном городе, был зачат наш сын, через три месяца он появится на свет, а мы так и не решили, как его назовем.

Каждое ее слово рождало в моем сознании размытые образы и наполняло душу радостью, я слушал ее, закрыв глаза, и улыбался. Я боялся лишь одного, что открою глаза, и видение испарится, окажется сном. Моя жена, мой сын, зачатый в Риме… немыслимо.

«Поверь, если все сделаешь правильно и вернешься на землю, то ощутишь настоящую радость жизни.» — Боже, как Мафусаил оказался прав! Или он всего лишь плод моего воображения?

Я готов был слушать любимую часами, все, о чем она говорила походило на сказку и никак не вязалось с моими воспоминаниями.

— Твои сотрудники чуть не сорвали две крупных сделки без тебя. Но твой отец со всем разобрался и не допустил катастрофы. Контракты — ваши. Ты снова удивлен? Странно, такой трудоголик, как ты, мог забыть жену, но работу…. — она смеялась.

Говорят, удача, как и беда, никогда не приходит одна. Происходило что — то фантастическое, мой жизненный сценарий был полностью изменен. Я оказался руководителем дилерского центра по продаже итальянских автомобилей. Мое имя было гарантией надежности и успеха, со мной заключались многомиллионные контракты. Это не укладывалось в моей голове, голове бомжа и неудачника.

— Вика, ущипни меня, мне кажется, я сплю…

Она игриво щелкнула меня по носу и улыбнулась:

— Я не знаю, когда к тебе вернется память, но ты мне нравишься и таким, сейчас тебе можно рассказать, что угодно, и ты поверишь, жаль, что мне нечего скрывать… Я безумно соскучилась! Как же я ждала твоего возвращения! — она поцеловала меня.

Если бы от счастья можно было летать, я давно бы оторвался от больничной кровати и парил. У меня есть все, что я не мог представить даже в самых смелых фантазиях. Мне хотелось окунуться в мою новую, идеальную жизнь как можно скорее. Хотелось ее вдохнуть полной грудью.

— Скоро придут родители, они скупают в магазинах все, что ты любишь, и хотят устроить для тебя гастрономический беспредел — Вика шутила и светилась от счастья, она не была похожа на ту раздавленную, потерянную девушку, жизнь которой разрушил я. Ее глаза горели волшебной энергией. Как же я любил блеск этих глаз!

— Можно? — спросил я и несмело положил руку на ее округлившийся живот. В тот же миг я почувствовал толчок, а потом еще и еще. Сын мне радовался, по крайней мере, мне хотелось так думать.

— Футболистом будет! С каждым днем он пинается все сильнее.

— Сынок, ну наконец — то ты в палате! — в руках родителей было два переполненных пакета.

Этой еды хватило бы на десятерых: мой любимый гранатовый сок, бананы и груши, йогурты, булочки с курагой и изюмом и даже холодец. Когда я в детстве болел, мама всегда варила для меня холодец и кормила им с ложечки, мне казалось, нет ничего вкуснее.

Я не ел мамин холодец долгих двадцать лет, или это игра моего сознания, и родители не попадали в ту жуткую аварию? Я должен был все узнать.

— Мама, ты сможешь кое — что мне напомнить?

— Да, конечно, мы готовы сделать все, чтобы память вернулась к тебе как можно скорее.

— Расскажи мне о моем десятом дне рождения?

— Странно, почему тебя интересует именно этот день? У тебя было много веселых праздников, мы всегда старались что — то для тебя придумать..

— Наверное — начал папа — потому что он приобрел верного друга, который прожил с нами 12 лет. В этот день мы подарили ему Тома. Ты попросил собаку, и мы сдались. Хотя, признаться, я до последнего был против. Собака — это ответственность, и мне казалось, ты к ней не готов. Но твоя мама при виде твоих слез велела мне везти ее за псом. Нам пришлось обойти весь птичий рынок, прежде, чем мы увидели его. Толстенький щенок сенбернара с очень умными глазами, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять — он наш. Я взял его на руки, и он меня облизал и завилял хвостом, мои сомнения рассеялись. Я уже не мог понять, почему мы раньше не завели собаку. Ты был безумно рад и подружился с Томом моментально. А сам праздник получился очень веселым, мама приготовила для тебя и друзей много игр и конкурсов, но вам не терпелось съесть торт и пойти гулять с Томом. Что уж говорить, дети… Том был членом нашей семьи, и его смерть стала невосполнимой потерей. Ты до сих пор не решился завести новую собаку, хотя Вика на этом настаивает.

— А мы с отцом взяли котенка, теперь это огромный рыжий кот, который манипулирует нами, как только пожелает — добавила мама.

Они не попадали в катастрофу, не было похорон и сиротской жизни… Что же со мной?

Неужели врачи правы, и у меня помутился рассудок. Я не знал нужды и горя и никогда не был бездомным. Значит и Мафусаила не было?

Я лежал в больнице еще неделю и каждый день меня навещали. Приходили друзья и коллеги, которых я пока не помнил. Я старался делать вид, что их узнал и очень рад встрече, и аккуратно выведывал все, что меня интересовало. Так, по крупицам, я собирал картину своей жизни, и она мне безумно нравилась! Это была жизнь счастливого и успешного бизнесмена, у которого самый надежный тыл — любящая семья. Вот только бабушки в живых уже не было. Как и в моих воспоминаниях, она умерла, когда мне исполнилось восемнадцать.

Наступил день выписки. За мной приехали родители, Вика осталась готовить праздничный обед, по случаю моего «воскрешения». Я по привычке приготовился ехать в метро, но отец подвел меня к шикарному Alfa Romeo Giulietta и сел за руль. Ах, да, я же занимаюсь итальянскими автомобилями! Еще один сюрприз был впереди. Мы притормозили не возле серого панельного дома, а в новом элитном комплексе, и я тут жил.

Я вошел в парадную и обомлел: невероятно высокие потолки, зеркальные поверхности, мраморный пол с причудливыми узорами, зона ожидания с мягкой мебелью, а в центре всего этого великолепия — огромных размеров клен, который выглядел, как настоящий.

Произведением искусства была и сама квартира, здесь каждая деталь являла вкус. Я не помнил всей этой роскоши, но чувствовал, что я дома. Вика суетилась на кухне, оснащенной по последнему слову техники, и мама поспешила ей помочь. Я смотрел на своего отца и ловил себя на мысли, что он очень изменился с того дня, как мы расстались.

В нем появился лоск. Я отогнал от себя видение, где он в гробу и поспешил с ним заговорить:

— А помнишь, папа, нашу тесную хрущевку? Там ведь тоже было очень уютно, особенно, когда в квартире витал запах маминого яблочного пирога, или блинчиков с творогом?

— Как такое забыть! По большому счету, вся эта мишура и сегодня не имеет для меня значения, мне комфортно только там, где моя семья. Но время не стоит на месте, сегодня жизнь другая и потребности выше. Я очень горжусь тобой, ведь все, что ты сегодня имеешь — результат твоего труда. Ты много работал и добился высот. Ты торопился жить, и скорость чуть тебя не погубила. Не хочу вспоминать тот день, когда узнал о аварии. Мы с мамой каждый день молились о твоем выздоровлении, и чудо свершилось. Мы бы не пережили твоего ухода… А бедная Вика. как она храбрилась ради вашего сына! Кстати, вы уже решили, как его назовете?

— Нет, пап, пока было не до этого. Столько всего свалилось. Но мы обязательно скоро придумаем самое лучшее имя для твоего внука.

— Слава Богу, самое страшное уже позади, и ты быстро восстанавливаешься. Когда ты выйдешь на работу?

— Мне нужно еще время, я чувствую, что еще не готов. Мне не о чем беспокоиться, ведь у меня есть правая рука — ты. Я уверен, ты отлично ведешь дела.

— Спасибо, за доверие, но без тебя было сложно. Нам не доставало твоей энергии и хватки. И партнеры беспокоились.

Нашу беседу прервал звонок в дверь.

— Димуль, откроешь? У меня руки грязные.

— Да, Вик, а мы кого — то ждем?

— А ты разве не видишь, что стол сервирован на много персон?

Признаться, я этого не заметил. Последующие полчаса приходили гости: коллеги, друзья и родители моей жены. Все поздравляли меня и дарили приятные безделушки. Застолье получилось по — семейному теплым, и все то и дело хвалили Вику. Что уж говорить, готовила она изумительно! Я еще раз поймал себя на мысли, что я — редкий везунчик.

Наконец настал момент, которого я так долго ждал — мы с любимой остались наедине.

Скажу лишь, что это была страстная встреча двух истосковавшихся тел и полное слияние душ. Казалось, мы одни в целом мире, и в эти минуты он принадлежал только нам.

— Как же сильно я люблю тебя! Если бы я тебя потерял, у меня не было бы смысла жить! Ты — моя вселенная, мой воздух и свет.

— Это я тебя чуть не потеряла. Я не находила себе места, и не могла спать несколько дней.

Меня поддерживали мои родители. Мама буквально не отходила от меня и заваривала травяные чаи для успокоения. Усталость взяла свое, и я уснула. Мне снился странный сон: я видела старца с густой бородой в белом балахоне, он держал тебя за руку и говорил: «Не волнуйся, девочка, я приведу его к тебе!». Мне стало так спокойно и легко! Я поверила, что ты выживешь.

Меня будто током ударило. Ей снился Мафусаил. Так кто же он? Мираж, или действительно тот, кто изменил нашу жизнь? Мой разум говорил, что он — плод моего воображение, галлюцинация. Мое сердце вторило — все было реально. Наверное, мне не узнать ответа на эти вопросы, нужно просто радоваться жизни, но я так не мог. Я должен знать, кто я: грешник, вымоливший прощения, или успешный бизнесмен, потерявший память? В ту ночь я долго ворочался и не мог уснуть, а потом, будто отключился. Сон унес меня к обрыву. Я стоял на самом краю и видел Мафусаила и Дьявола.

— Я готов сдержать слово и отправиться за тобой в преисподнюю. Моя цель достигнута — мальчик спасен. Мне нечего больше желать. Теперь его душа чиста, и он обрел земное счастье.

— Ты поплатишься за все, что совершил! Ты похитил моего верного слугу и будешь мучиться вечность. Я постарался и приготовил для тебя самое страшное наказание! — Повелитель тьмы произнес свою речь с нескрываемым удовольствием.

В глазах Мафусаила не было страха. В тот же момент я увидел свет. Надо мною пролетали большие белые птицы. Их было много. Они приземлились у ног Мафусаила и обернулись Ангелами. Моего Хранителя загородил херувим с лицом юноши, я понял, что это тот самый ангел, вступившийся за Мафусаила на Суде.

— Он не пойдет с тобой! Мы этого не допустим. Таким, как он, в аду не место.

— Позвольте это решать нам самим — не сдавался Сатана — мы заключили сделку, и я требую свое!

— Он никогда не был твоим и не станет! Тебе лучше уйти, пока не началась война.

— Меня не запугать войной, я искусный стратег, и вы это знаете — но в словах дьявола не было прежнего напора, будто он все же чего — то опасался.

— Отступись, пока не поздно! — юный ангел был убедителен.

— Что ж, Мафусаил, ступай, но помни, я ухожу, чтобы однажды вернуться! — падший ангел взмахнул плащом и исчез, осталась лишь стая черных ворон, взметнувших ввысь.

— Ты снова меня спас — сказал мой Хранитель юноше.

— А разве могло быть иначе? Твое место по праву в раю. Наше войско задержало свиту Сатаны, без них он не рискнул бы с нами сразиться. Не будем медлить, нам пора домой.

Ангелы оторвались от земли, увлекая Мафусаила за собой в место вечного блаженства.

Я закричал, что было силы:

— Прощай, Мафусаил! Спасибо тебе за все!

Я думал, он меня не слышит, но до меня долетели слова:

— Иди с миром, мой мальчик! И знай, все случившееся с тобой — реальность. Теперь я больше тебе не нужен. Ответы ищи в книге!

Глава 12

Я проснулся рядом с женой и долго ею любовался. Настоящая спящая красавица и только моя! Она была моим земным воплощением небесных совершенств. Счастье не надо было ждать, оно рядом. Мне безумно хотелось удержать эту минуту, продлить ее, как можно дольше. Я был почти уверен, что мне не привиделся Мафусаил и жизнь бродяги. Ангел даже не представляет, что сделал для меня! Нет, ни богатство, ни карьера меня не радовали так, как моя родная девочка и живые родители. Мне вернули самое ценное и дорогое — семью, без которой все было бы пустым и лишенным смысла. Небеса преподали мне урок. Теперь я смогу отличить подлинник от подделки. Знаю, для чего стоит жить.

Оказывается, к власти и богатству нужно быть подготовленным, ведь две эти составляющие могут завести душу на скользкий путь. Теперь я готов. Я буду помнить, кем был. Успех меня не испортит.

Вика потянулась и открыла глаза.

— Ты уже проснулся? Пойду, сварю кофе.

— Полежи еще чуть — чуть со мной. Я хочу немного помечтать и представить, каким будет наш сын.

— О, я думаю, у него будут твои глаза, твой волевой подбородок… — фантазировала Вика.

— И твой курносый нос и ямочки на щечках — добавил я с улыбкой — я знаю, как мы его назовем.

Мне хотелось назвать сына в честь того, кому я был обязан счастьем. «Я приходил в мир человеком из плоти и крови. И звали меня Александр» — пронеслось у меня в голове.

— Его будут звать Сашка, Саня… Александр!

— Я только за! От этого имени исходит волна мужественности, а я хочу, чтоб наш мальчик вырос настоящим мужчиной. У меня еще были варианты: Роман и Глеб, но, Сашка, так Сашка..

— Не переживай, милая, родим еще и Глеба, и Романа.

— И Алису — добавила моя жена.

— И Алису, — согласился я, — как же без нее?

Неожиданно Вика заплакала. Я знал, что беременные страдают перепадами настроения, но чтобы настолько резкими..

— Что с тобой, я тебя чем — то обидел?

— Нет — нет, ты ни при чем, я вспомнила о Насте, моей школьной подруге, наверное, ты не помнишь ее историю…

— Признаться, нет…

— Ей никогда не стать матерью, она прервала свою первую беременность очень неудачно. Настя теперь со мной не общается, не хочет видеть меня в положении, чтобы не расстраиваться. Мне ее очень жаль. А все из — за этих чертовых денег! Ее парень влип в какую — то историю, попал на крупную сумму, и бедняжка вынуждена была убить малыша…Она постеснялась обратиться ко мне за помощью, мы бы могли одолжить ей деньги.

— Тебе нельзя расстраиваться, думай о хорошем — я отогнал от себя страшные воспоминания, как назойливую муху и крепко обнял любимую.

Оставалось еще одно дело. Я не мог понять, о какой книге говорил Мафусаил. Первой мыслью было, что это Библия, но я не знал, что именно там искать. А потом повседневная суета так поглотила меня, что я на какое — то время позабыл о книге. Сидя дома, я решал рабочие вопросы, держал руку на пульсе, вникал в дела, и не чувствовал себя новичком в крупном бизнесе. Долго выполнять предписание врачей я не смог и захотел прогуляться.

Мы с любимой отправились в парк: кормили голубей, ели мороженое, все, как в прошлой жизни, с той лишь разницей, что были богаты, и нам было доступно намного больше. Уже стемнело, и я, абсолютно счастливый предложил Вике пойти домой. Мы шли возле лавочки, как вдруг заметили на ней мужчину: он свернулся калачиком и спал. Сначала я прошел мимо, но потом заставил себя вернуться.

— Дима, не собираешься же ты вести беседы с бомжом? — Вика пыталась меня остановить, но я уже подошел к мужчине.

Он был трезв и опрятно одет. Я знаю, какой запах исходит от пьяных людей без определенного места жительства. Сам был в их шкуре. Вспоминать противно. По возрасту он годился мне в отцы, и я решил разбудить его:

— Отец, вставай, замерзнешь!

Мужчина поднял на меня испуганные глаза:

— Только не бейте и не отвозите в милицию, я сам уйду.

— Никто тебя не обидит! Почему ты здесь?

— А мне идти некуда. У меня есть квартира, но я туда боюсь.

— Кого боишься?

— Мой сын недавно вернулся из тюрьмы и устроил дома вертеп. Там напиваются какие — то страшные люди. Я пытался их разогнать, но они меня побили и вытолкали.

— А что же сын не заступился?

— Он был очень пьян и даже этого не заметил.

— Нужно было идти в милицию…

— Нет, боюсь, сына опять посадят, а он — единственное, что у меня есть.

— И что же ты будешь делать?

— Пока не знаю, придут холода — решу.

— Нет, отец, так не пойдет, я думаю, что смогу тебе помочь..

В следующий час я развил бурную деятельность: позвал команду бравых ребят со своей фирмы и мы отправились разгонять алкашей. Дверь пришлось выбивать. Запах в квартире стоял тошнотворный. Подоспели мы, как нельзя вовремя: в помещении крепко спали трое мужчин, у одного из них в руках была зажженная сигарета.

— Который из них сын?

Петр Ефимович (мы успели познакомиться), указал на русого небритого парня в клетчатой рубахе.

— Его оставим, а остальных — гнать.

Моя команда выполнила поручение и объяснила мужикам на понятном им языке, что лавочка закрывается. Судя по тому, как бежали из подъезда пьяные товарищи, наука была усвоена. Оставалось решить, что делать с отпрыском Петра Ефимовича. Тот был в полном неадеквате: его глаза не могли сфокусироваться на ком — то одном из нас, его качало из стороны в сторону.

— И как же с тобою быть? — спросил я, зная, что он не ответит.

— Да уж я с ним как — нибудь справлюсь, спасибо, что прогнали его дружков — сказал Петр Ефимович.

— Если б это было в ваших силах, уже б давно справились, нет, должен быть другой выход.

Мужчина снова упал и захрапел, будто говорили не о нем.

Вмешался один из моих сотрудников:

— Брат моей жены пил по-черному, его родители с ума сходили, куда только не обращались: и к бабкам, и к врачам, везде только платили впустую. А потом они узнали о монастыре в ближайшем Подмосковье, там таких берут. Говорят, в монастыре происходят настоящие чудеса и люди меняются. Наверное, потому что там лечат душу, а не плоть.

Мой шурин прожил там три месяца и вышел совсем другим человеком. При одном запахе спиртного ему теперь делается плохо, даже пиво не переносит… Родственники не нарадуются!

Я понял, что это то, что нужно:

— Адрес знаешь?

— Да, сам его туда отвозил.

— Дождемся утра и поедем.

— А его там не побьют? — переживал Петр Ефимович.

— Господь с тобою, отец! Там его к жизни вернут.

Утром все еще невменяемый человек был доставлен в монастырь. Там лишних вопросов не задавали, просили лишь месяц не тревожить. Я каждый день звонил Петру Ефимовичу, интересовался здоровьем. Он то и дело вздыхал и порывался отправиться к сыну. Чтобы его чем-то занять, я затеял в его квартире ремонт. Вика разделяла мой энтузиазм и помогла найти бригаду рабочих. Она с радостью выбирала для старика обои и кафель, не обращая внимания на свой уже огромный живот. Петр Ефимович важно ходил по квартире и любовался результатами труда. Так пролетел месяц. Я отвез старика в монастырь к сыну и остался ждать его в машине. Примерно через сорок минут ко мне бодрой походкой спешил довольный Петр Ефимович:

— Спасибо тебе. Димочка! Его не узнать… Я не знаю, что тут за методы, но они работают!

Мой недотепа постится и причащается, и это при том, что всегда был безбожником. В его глазах появился какой — то новый смысл. Представь себе, он целовал мне руки и умолял простить за все!

— Я очень рад, но почему он не вышел с Вами? Разве он не едет домой?

— Нет, он сказал, что еще не готов вернуться к обычной жизни, боится поддаться искушению. Ему нужно время. Да и подружился он тут со всеми.

— Ну, что ж отец, теперь я за вас спокоен.

Я ехал и думал о том, как же Мафусаил был прав: любовь и вправду творит чудеса.

Любовь отца к сыну, любовь к жизни и любовь Бога к своему творению спасли еще одну душу. «Ценны поступки, остальное — пустая болтовня». Я совершил поступок и уверен, что совершу еще не один. Мне дали шанс и я верну долг. «Око за око». Я взял шефство над домом малюток. Закупил развивающие игры, оборудовал детскую площадку. Разыскал Настю — подругу моей жены и нашел для нее доктора. Специалист уверил меня, что девушка не безнадежна и при соблюдении его предписаний, она сможет стать мамой.

Настя впервые за долгое время встретилась с Викой и они щебетали без умолку, мешая мне работать, но я их не прерывал.

— Вы уже решили, как назовете малыша?

— Саша!

— Красивое имя! Врач говорит, что я тоже смогу родить, спасибо Вам!

— Пока еще не за что, вот родишь и поблагодаришь — говорила радостная Вика.

Они еще долго говорили о вопросах воспитания и режиме младенца, о современных мультфильмах и игрушках, как будто у них за плечами был огромный опыт. Девушки договорились, что Настя станет крестной мамой нашего первенца.

Теперь я приносил счастье, слышал слова благодарности и это был так необыкновенно, так приятно. Мое собственное счастье было помножено на чужое. До появления на свет нашего малыша оставалось совсем немного и мы, как безумные, покупали приданное.

Меня не пугали суеверия, я был уверен, что все у нас будет хорошо. Наша квартира теперь представляла из себя рай карапуза: красивая кроватка с люлькой и балдахином, столики для пеленания и кормления, гора одежды и игрушек и даже велосипед! Мы приняли решение идти рожать вместе и плотно готовились к важному событию — посещали занятия и читали специальную литературу. Как оказалось, нужно много всего уметь, чтобы быть хорошими родителями: надевать подгузник, пеленать, купать, держать столбиком после кормления и знать колыбельные. Мы тренировались на кукле, хорошо, что она не могла говорить, иначе мы бы услышали в свой адрес много нехорошего.

Однажды вечером Вика принялась за вязание пинеток для малыша возле телевизора, я устроился рядом с ней. Она ждала мелодраму. На экране появились картины прошлого — заканчивалась историческая программа о жизни русского дворянства. Что — то щелкнуло в моей голове — я понял, о какой книге говорил Мафусаил. Утром я был первым посетителем библиотеки.

— Вы у нас впервые? Что — то посоветовать? — спросила темноволосая дама в очках.

— Да, мне бы хотелось взглянуть на исторические труды о жизни русского дворянства восемнадцатого и девятнадцатого веков.

— Могу предложить «Энциклопедию дворянской жизни», там вы найдете информацию о каждом знатном роде.

— Спасибо, думаю, это то, что мне нужно.

— Тогда присядьте на любое удобное место, книгу Вам принесут.

Прошло минут десять, и молодая девушка принесла мне то, что я просил. Я взял в руки толстый том, и меня охватило волнение, я был уверен, что через пару минут проясню все.

Автор этой книги раз и навсегда поставит точку в вопросе: кто я? На первой странице энциклопедии был перечень фамилий в алфавитном порядке. Меня интересовали буквы В и З: Волковы и Зорины. Волковы, страница 85. Дрожащими пальцами я листал и дошел до нужной информации. Я читал, затаив дыхание:

«Волковы — графский и дворянский род. Происходил от Ивана Васильевича Волкова, погибшего в 1380 году в Куликовской битве».

Далее шли годы жизни всех потомков Ивана Васильевича, их было много, я уже отчаялся, но вдруг прочел:

«Волков Владимир Васильевич (1740–1753) — сын Василия Витальевича Волкова. Погиб при пожаре, спасая лошадей из огня».

Мои руки похолодели, а на лбу выступила испарина. Я продолжил. Зорины, страница 164.

«Зорины — дворянский род. Происходил от Ильи Иннокентьевича Зорина, служившего при императоре Петре I обер-секретарем адмиралтейств-коллегии и возведенного в потомственное дворянство». Потомки. Здесь список был короче, и я буквально сразу нашел:

«Владимир Иванович Зорин (1820–1875) был женат на Елене Максимовне Марковой (1822–1858), имел одного сына Павла Владимировича Зорина (1843–1902), состоявшего в браке с Марией Евгеньевной Муромской(1848–1910) и вырастившего четверых детей: Ольгу (1866–1921), Анастасию (1867–1919), Анну (1869–1934) и Дмитрия (1871–1940) Зориных.»

К тексту был приобщен портрет. Боже правый, на меня смотрели они…

Излишне говорить, какая буря чувств поднялась у меня в душе. Совпадало все… Это был не сон. Историю этих семей переписал я и был причастен к их счастью. Меня охватило странное чувство: смесь гордости и грусти. Грустил я лишь об одном, что не сумел уберечь Андрея Смелышева и его любовницу от смерти. Эта роковая ошибка затмевала радость побед. Этот груз я буду нести до конца своих дней.

— Вы нашли, что искали? — ко мне подошла библиотекарь.

— Я нашел даже больше, спасибо вам!

Меня потянуло на дачу Смелышева, дорогу, к которой я запомнил. Сейчас путь до нее занял гораздо больше времени, чем в далеком 1968 году, да и картины за окном были совсем другие. Участок я нашел без труда. Тот же дом и беседка, вот только забор был новым. Было ощущение, что я никуда отсюда не уходил. Казалось, я вновь увижу элегантную даму в брючном костюме и ее дочь Жанну. Наверное, я слишком откровенно рассматривал строения, потому что привлек внимание девушки, занимавшейся прополкой помидоров:

— Вы кого — то ищете?

— Простите, я залюбовался этой беседкой. Ее строили при мне.

Девушка засмеялась.

— А вы, шутник, ей лет гораздо больше, чем вам! Ее построил мой дед в конце шестидесятых.

До меня не сразу дошел смысл сказанного. Дед? Насколько я помню, у Андрея еще и дети не успели появиться, так что дедом он никак не мог стать, разве что…

— Вашего деда звали Андрей Смелышев?

— Да, откуда вам это известно?

— Это очень долгая история… но по моей информации, он был убит в 1968 году.

— Господь с Вами, дедушка умер очень рано, но это произошло в 1984–м. И уж тем более никто его не убивал. Причина его смерти — тромб.

— За год до моего рождения — это были мысли вслух.

— Простите, что? — не расслышала девушка.

— Я говорю, рукастый у вас был дед, и я очень рад, что он дожил до детей и внуков!

Я шел, а в след мне летело:

— Какой — то вы странный, как ни от мира сего…

Ай, да Мафусаил, ай, да борец за справедливость! Зная, что я себе никогда не прощу ошибки, он сам все довел до конца. Жаль я уже не узнаю, как ему это удалось. Ноги привели меня к озеру, которое раскинулось передо мной полотном, играющим яркими красками. В нем как в чистейшем зеркале отражались живописные берега и светило, находившееся в зените. Оно бросало веселые блики на стоящие по берегам деревья. Гладь воды принимала цвета, которые услужливо преподносило ей все вокруг: здесь была и насыщенная зелень трав, и белизна проплывающих облаков, но над всем этим преобладала небесная лазурь неповторимого оттенка, который может быть только в ясный летний день. Будто сами ангелы рисовали эту мизансцену. Я сел у воды, и мне было о чем подумать. Я вспоминал свое путешествие во времени, перед моими глазами возникли образы людей, живших несколько столетий назад. Представить только, но я был с ними знаком, знал их тайны и мечты. Интересно, счастливы ли были Фенечка и Полинка? Кто женил на себе Анатолия Калугина, и как прошла жизнь неверной Лизы? Где — то там, высоко на небе есть Судья, и только ему все известно. Он наказывает и поощряет, возносит ввысь и сбрасывает с пьедестала, заставляет радоваться и страдать. «Око за око».

Одно я знаю точно: он справедлив и милостив. К нему никогда не поздно обратиться, как далеко бы ты не зашел. Мы его дети, и он нас примет и простит. Мне была дарована блестящую возможность, и я ей воспользовался. Теперь нужно было сделать самое важное. Моя душа рвалась еще в одно место. С легким и преисполненным любовью сердцем я направлялся туда.

Я издали увидел купола. Они переливались на солнце так, что слепили глаза. Казалось, они берут свое начало на небе. Когда я вошел в Храм, из моих глаз катились слезы. Люди смотрели на меня с недоумением: здоровый детина рыдал, как мальчишка, но мне было неважно их мнение, я пришел к НЕМУ. Я вдыхал дивный аромат ладана переплетенного с запахом дерева, смотрел, как лучи солнца, вторгаясь в пространство, играют на позолоте стен, выхватывая из темноты лики святых. Я зажег свечу. Она пылала ярко, совсем не так, как та, в Храме Судеб. Я смотрел на икону и ни о чем не просил.

Я БЛАГОДАРИЛ.

Эпилог

— Дима, кажется, началось!

— Что началось? — не понял я спросонья.

— Воды отошли. Только что. Я проснулась вся мокрая, немедленно собираемся.

До меня постепенно дошла суть происходящего, и я по — настоящему запаниковал.

Как бы мы с Викой не храбрились и не настраивали себя не волноваться, когда наступит час икс, на практике все оказалось сложнее. Я переживал сильнее своей смелой девочки и долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Потом приказал себе собраться и мы поехали в место, где рождается чудо. К тому моменту, как мы прибыли, нас уже ждали в комфортной палате. Первый час схваток тянулся долго, они были слабыми и мы могли говорить с моей любимой, прерываясь на короткие: «Ой, Дима!». Потом схватки участились и я вспомнил все, чему успел научиться на курсах: массажировал Вике спину, дышал вместе с ней.

Несколько раз мне становилось по-настоящему страшно, и я готов был сам все это пережить, только бы моя жена так не мучилась. Доктор в очередной раз осмотрел Вику и сказал:

— Пора! Папаша, Вам лучше выйти и подождать за дверью, доверьтесь мне. Я хотел остаться, но жена настояла, чтобы я выполнил просьбу врача. Я слышал все, что происходило за дверью:

— Давай, девочка, тужься, ты справишься! — эхом звучало у меня в голове.

Вика кричала. Мне казалось, это длилось целую вечность. А потом я услышал другой крик. Это был не крик моей любимой, это был первый звук, который издал наш Санька!

Я вбежал в палату и увидел бледную, с испариной на лбу, но очень счастливую Вику, а на ее груди, завернутый в пеленку, лежал наш сын.

— Поздравляю, папаша, сын — богатырь! Вес — 4200, рост 57 сантиметров.

До чего же он был красивый. Возможно многие бы со мной не согласились, но для меня не было никого прекраснее!

— Спасибо, моя хорошая, за этот подарок!

Сашка заплакал, и я взял его на руки. В ту же секунду он замолчал и закрыл глаза, наверное, почувствовал себя в безопасности. Теперь у нас была настоящая семья: мама, папа, сын и бабушки с дедушками. Мне очень недоставало Мафусаила. Так хотелось за все его поблагодарить, поделиться счастьем! Но он больше никогда мне не являлся. Даже во сне. Видимо теперь он был абсолютно спокоен.

Content

Александра Чумакова
ТОЧКА ВОЗВРАТА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог