Валерий Цуркан

Рождественский квест

1

Двое сидели напротив друг друга по разные стороны массивного дубового стола. Да, этот стол был целой пропастью, разделяющей их. Пропастью, на одном краю которой — успешная карьера, куча денег, офис компании «Незнамов и Ко» в центре Москвы, а на другом — бедность, которая не порок.

Сергей Крутояров чувствовал себя как грешник на сковороде — не привык к таким роскошным кабинетам. Ни к каким кабинетам не привык. И вообще, само это слово вызывало отвращение. Последний раз в кабинетике его допрашивал следователь. Правда, стол там был простенький, с заляпанной красными чернилами дээспэшной столешницей. А может, и не чернилами, фейсом тебя об тейбл!

Огляделся украдкой, зыркнув туда-сюда глазами. Не нравилось здесь. Опасности не ощущал, но что-то такое подспудно давило — он так всё воспринимал, чего не мог понять. Меньше всего понимал людей, утопающих в роскоши — зачем всё это? И не знал, чего можно ожидать от подобных аристократов и как себя с ними вести.

Кабинет был оформлен недурно. Каждый предмет свидетельствовал о том, что у хозяина прекрасный вкус. Хотя Сергею глубоко наплевать на все эти изыски. Ему и раньше было это всё до лампочки, а сейчас и подавно.

Стены украшены картинами неизвестных ему художников. В принципе, известен ему только Репин и картина «Приплыли», которой он в глаза не видел. Однако эта картинная галерея впечатлила даже его, и он понимал, что репродукций здесь нет. Особенно заинтересовал холст в позолоченной раме, на котором был изображён Иисус на голгофе. Вернее, не сама картина привлекла внимание, а встроенный в стену бар-холодильник, над которым она висела.

Он попытался «нащупать» механику, но ничего, кроме зажигалки, лежавшей на столе перед хозяином кабинета, и электромеханических жалюзи на окнах здесь не было. От этого стало совсем неуютно. Всё здесь было на электронике, а с ней он общего языка найти и не пытался.

Человек за другим концом стола был немолод, но ещё и не стар. На вид — лет пятьдесят, возраст на глаз Крутояров определял безошибочно. Лицо говорило о том, что у мужчины была непростая жизнь — нет, оно не казалось ни уставшим, ни изношенным, но сеточка морщин на лбу лежала как печать пережитого. Он обладал сильным голосом, и это Сергей оценил, как только услышал громовые перекаты.

— Я вас пригласил, чтобы обсудить одно дело, за которое, надеюсь, вы возьмётесь, — сказал человек по ту сторону пропасти. — Я даже уверен в этом.

Гость кивнул, но ничего не ответил. Он не отрывал взгляда от собеседника. Шикарный костюм, запах дорогого парфюма, идеальная причёска и холёные пальцы с огромными перстнями — всё говорило о том, что у Сергея с ним не должно быть никаких точек пересечения. Что может быть общего у крутого дельца и у простого бывшего солдата, да к тому же недавнего зека?

— Я — Игорь Иванович Незнамов, а вас зовут Сергей Крутояров, вы недавно вышли из… э… — человек словно стеснялся сказать это слово.

— Из зоны, — спокойно подсказал Крутояров и добавил: — Досрочное освобождение.

— Да. Из… э… мест, так сказать, лишения свободы. Куда вы попали по обвинению в убийстве продавщицы магазина. Но вы ведь её не убивали? Или всё же?..

Игорь Иванович выжидающе смотрел на собеседника.

— Почему не убивал? — молодой человек привстал, подвинул под собой кресло. — Это была юная женщина. Очень красивая. Другое дело, что я не собирался этого делать. Не хотел.

А ведь, и правда, не собирался. Ему часто снилось лицо этой женщины. Она хотела, чтобы он спас её.

— Значит, вы способны убить? — в голосе Игоря Ивановича Сергею послышалась сумасшедшинка.

— Послушайте, я уже на суде рассказывал, — Сергея злило, когда в его душе пытались копаться, а тем более ворошить старое и неприятное. — Вы меня на допрос вызвали? Я оправдываться перед вами не намерен! Скажу только, что счёт вышел один — три в мою пользу.

Вспоминать об этом не любил. В кои-то веки его отпустили в отпуск, домой. Куда он не доехал. Совсем немного не добрался. Уже в родной Самаре зашёл в магазин, чтобы купить матери подарок. Купил, на свою голову. В магазине оказались три обкуренных вооружённых отморозка, решившие увести кассу. Сергей отнял у одного из них «Макара», предварительно сломав обе руки. А стреляя во второго, попал в продавщицу. Потому что третий звезданул его чем-то по голове. Это не помешало добить обоих. После чего приехали полицейские и начали крутить ему руки. Он поймал кураж и уложил двоих, а потом налетела целая толпа и они всё-таки скрутили его. И попробуй потом объясни, что ты убил девчушку случайно. И, конечно же, чистой случайностью было то, что по дороге, когда они уже почти доехали до полицейского участка, с вышки ЛЭП сорвался провод и шарахнул прямо по кабине «воронка». Почему Сергей не сгорел вместе с остальными, навсегда останется для него загадкой. После этого он и стал «чувствовать» механику. Очнулся ночью в морге и оставил заикой сторожа, попросив у него закурить. Оттуда их обоих увезли на скорой помощи, и после месяца госпиталя недожмурика всё-таки осудили за убийство. А новое свойство осталось при нём. С тех пор он умел чувствовать механику и управлять механизмами на расстоянии.

Игорь Иванович молчал, рассматривая человека, которого почти не знал. Глаза его были задумчивыми, какими-то затуманенными.

— Способен убить… — медленно проговорил он. — Способен выжить.

— Зря я сюда пришёл! — Сергей хотел встать и уйти, но Игорь Иванович, встрепенувшись, повелительным, почти барским жестом его остановил.

— Один человек порекомендовал вас как опытного бойца, — тон хозяина кабинета был пристрастным, будто он судья и читает приговор. — Сказал, что при некоторой доле удачи вы останетесь живы, даже если на вас упадёт бомба. Я так понял, что это была шутка.

— В каждой шутке есть доля правды, — молодой человек перестал нервничать, почувствовав себя уверенно. — Я буду относительно жив. Возможно, даже смогу шевелиться.

— Это хороший ответ, — Игорь Иванович закряхтел, открыл ящик, придавив им свой большой живот, и стал там что-то искать. — Я люблю, когда люди реально оценивают свои силы и не врут даже себе. А вот ответьте мне на такой вопрос, — смогли бы вы пройти через оккупированный фашистами город и… ну, допустим, выполнить особое задание?

Он положил на стол стопку бумаг и, закрыв ящик, облегчённо вздохнул.

— Мы в шпионов играем? — Сергей ни слова не понял из того, что сказал этот денежный мешок. — Я не люблю этих пустых разговоров о фашистах.

— Ответьте на вопрос, пожалуйста, — Игорь Иванович разложил бумаги и принялся рассматривать их одну за другой.

Сергей Крутояров, или как его иногда называли, Крутой, на секунду задумался и ответил:

— Ну, думаю, да. Прошёл бы через весь город. Или прополз бы. Или пробежал бы. Вы предлагаете мне воевать против «Правого сектора»?

— Нет. Кстати, вы Беляева читали?

Сергей был сбит с толку такими переходами.

— Беляева? Читал. Но какого чёрта…

— А что читали?

Это начинало раздражать.

— Послушайте, хватит мне мозги засирать! — Сергей сорвался на крик, приподнявшись и опершись о столешницу. — Фашисты, Беляев, оккупация! Что вам от меня надо?

Незнамов оторвал взгляд от бумаг на столе.

— А вот нервничать не стоит, — сказал он и отодвинул бумаги. — Уф, жара-то какая, ну что за лето!

Встал и подошёл к бару. Тот, тренькнув, отворился.

— Холодное пиво помогает вправить мозги, — Игорь Иванович погрузил руку в чрево холодильника едва ли не по локоть. — По «Жатецкому»? Извиняюсь, иных не держу. Прикипел к нему и других не употребляю.

— Как-то странно это, — заметил Крутояров, — деловой разговор под пиво вести.

— Я же вам не ящик предлагаю, — бизнесмен пожал плечами: — Ну, раз отказываетесь…

— Я не отказываюсь, — поспешил сказать собеседник, пока бар ещё был открыт.

Игорь Иванович протянул ему запотевшую бутылку тёмного «жатецкого», сдёрнув с неё крышку ключом от автомобиля.

— Жили у бабуси два жатецких гуся! — сказал Сергей, сделал маленький глоток.

— Один светлый, другой тёмный, два жатецких гуся! — закончил гостеприимный хозяин.

Некоторое время они молча смаковали холодное пиво. Потом один посмотрел в глаза другому:

— Вы меня пригласили пивка попить?

— Хочу предложить работу. И оплатить её как следует.

Слово «оплатить» подействовало магически — очень уж были нужны деньги. Решил начать новую жизнь, а для этого многое нужно сделать. Назад, на службу его никто уже не возьмёт, допрыгался, так что придётся осваивать какую-нибудь новую профессию. Не в криминал же подаваться.

— Так я спросил вас о писателе Александре Беляеве, — Игорь Иванович поставил ополовиненную бутылку пива на дубовую столешницу перед собой. — Вы что-нибудь из него читали?

— Беляева? Как же! Читал. Давно уже… я тогда молодой был и любил читать… Да и времени было завались… Читал запоем, пока книжку не проглотишь, не успокоишься, — Сергей улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям.

Незнамов с интересом взглянул на него.

— А о самом писателе что-нибудь знаете? — спросил он и, подняв бутылку, зачем-то посмотрел сквозь неё на свет.

Бывший солдат замялся.

— Ну, что о нём знать? Фантаст — он и есть фантаст. Видел как-то документальный фильм, его там пророком называли. А почему, уже и не припомню, вполглаза глядел.

— И всё? — владелец компании «Незнамов и Ко» усмехнулся. — Больше ничего? Жидковато.

— А что ещё? — Крутояров опять начал заводиться. — Вы меня экзаменуете, что ли, я не пойму! Зачем мне знать какие-то факты из жизни писателя? Только потому, что мне понравились его книги? Если понадобится, то обязательно узнаю, гугл мне в помощь!

Он схватил бутылку и влил в себя пару глотков. Отпустило.

Игорь Иванович покачал головой чуть ли не с укоризной.

— Ну и гонор у вас. И вы с таким характером берётесь пройти через оккупированный город? Да вы же передерётесь со всеми встречными-поперечными!

Крутой заставил себя успокоиться. Глотнул ещё пива. Глубоко вдохнул.

— Ладно, давайте начистоту. Чего вам от меня надо? — спросил он, поставив бутылку на стол. — Деньги, они, знаете ли, разные бывают. Если вы хотите предложить что-то криминальное, то нам не по пути. Я хоть и вчерашний зек, но никак не уголовник. И вообще у меня такое ощущение, что я в карты с шулером играю. Вы знаете все мои карты, а я о ваших должен только догадываться.

— Я заплачу большую сумму. Вам надолго хватит, — сказал Незнамов и как рыбак показал руками, насколько большой будет гонорар.

— Большую? — Крутояров вдохнул, мысленно посчитал до трёх и выдохнул: — Это сколько?

— Пять тысяч долларов, — Игорь Иванович знал, что его визави очень нужны деньги. — Где ещё вы за сутки столько заработаете?

Сергей деланно рассмеялся.

— Добавьте ещё пять и купите на эти деньги погребальный венок. До свиданья.

«Да за десятку я и голый на столе спляшу, с розочкой в зубах», — подумал Сергей. Он не верил, что заказчик станет повышать ставку, но то, что услышал, едва не взорвало мозг.

— Двадцать тысяч, — голос бизнесмена был спокоен, будто он говорит не о тысячах зеленью, а о двадцати копейках.

Слова застряли в горле, и Крутояров едва смог выдавить нечленораздельное:

— А… хм… ну…

Игорь Иванович принял это за несогласие и повысил цену.

— Двадцать пять!

Сергей наконец обрёл дар речи и решил-таки попытать счастья, поторговаться ещё хоть чуток да под шумок.

— Я… согласен! Да, я согласен на тридцать… пять тысяч. Только если никакого криминала. Я всё-таки бывший военный. Хоть и вчерашний зека. Ну, понимаете, честь мундира и всё такое прочее, — по телу стекал холодный пот, а в голове билась мысль: «А вот сейчас скажет «нет» и пошлёт меня к чёрту! Что тогда?»

— А вы хват! — рассмеялся заказчик. — Ну, раз согласны, тогда перейдём к делу. Честь мундира, ха-ха-ха.

«Хват» вцепился в бутылку и одним глотком допил пиво. Игорь Иванович с пивом разделался более изысканно, неторопливо. Потом достал из кармана пачку «Кэмэла», выбил щелчком сигарету, предложил собеседнику.

— Не курю.

— Везёт. А я пару раз пытался бросить, но так и не смог.

«Тридцать пять кусков гринов! — крутилось в голове. — Это ж сколько с учетом инфляции? Доллар уже по семьдесят рублей! Офигеть!»

Незнамов пожевал фильтр, поднёс к сигарете зажигалку. Это была бензиновая «Зиппо». Крутой давно уже «нащупал» её, когда она ещё лежала в кармане пиджака. Он не удержался, скользнул по ней в «механике», как называл свой новый дар. Огонёк взвился над зажигалкой за секунду до того, как Игорь Иванович крутанул колёсико. Мужчина удивлённо отшатнулся. Прикурил, захлопнул крышку зажигалки. Потом снова раскрыл внимательно на неё посмотрел. И положил на стол.

Наконец Незнамов, решив, что пора раскрывать и остальные карты, сказал.

— Дело в том, что мне нужна одна рукопись Александра Романовича Беляева, — он заметил, что сигарета сгорела полностью, взял ещё одну, и «технопат» на автомате снова «щёлкнул» зажигалкой. — О ней практически ничего неизвестно. Вернее будет сказано, что на данный момент о её существовании знаю только я. Не уверен, что рукопись дожила до наших времён, и даже догадываться не могу, где её искать, если она сейчас существует. Зато мне известно, где её можно найти в январе сорок второго года. Вы понимаете, о чём я?

Сергей мрачно хмыкнул:

— Не совсем.

— Все считают, что последняя книга, над которой работал Беляев — «Ариэль», — бизнесмен пыхнул сизым дымом как огнедышащий дракон. — Вы читали её?

— О летающем человеке? — переспросил Крутояров и кивнул. — И кино даже смотрел. Я всего Беляева читал. Ну, всё, что удалось найти. После «Человека-амфибии» загорелся им.

— Так вот, — продолжил Игорь Иванович, откинувшись на спинку кресла и расслабленно держа дымящуюся сигарету между пальцев. — Есть у меня непроверенные сведения, что примерно в тридцать девятом или сороковом году Беляев написал рассказ о вероломном нападении фашистской Германии на СССР. В то время между русскими и немцами был подписан пакт о ненападении и, естественно, рассказ нигде не приняли. Но писатель не унимался, он начал писать роман. И, скорее всего, заканчивал он его в конце сорок первого года, глядя, как за окном вешают евреев, комсомольцев и коммунистов. Я не знаю, куда девалась дописанная книга, вероятно, она попала к фашистам, вроде бы гестапо рылось в документах Беляева после его смерти.

— А откуда такая… хм… уверенность, что рукопись была? Ваше предположение? — Крутояров начинал чувствовать себя всё более уверенно. — Это больше на игру похоже, «верю-не-верю». Есть такая игра карточная. Детская.

— Мне отец рассказывал, — ответил Игорь Иванович. — Но в основном, конечно, все это мои догадки. Он пацаном был тогда и Беляева лично знал, он в Пушкине в то время жил, в оккупации, стало быть. Про роман отец сказал, что Александр Романович в конце сорок первого закончил книгу о том, что СССР победит, и подробно расписал в ней, как именно победит.

Сергей кивнул:

— О том, что Беляев пророк, многие говорят. Но про рукопись такую впервые слышу.

Хозяин кабинета ничего не ответил, открыл ящик, сложил в него разложенные на столе документы, затем посмотрел будущему исполнителю в глаза.

— Надеюсь, цель вам понятна?

— Цель? С целью ноу проблем. А смысла я не понимаю. Рукопись? Где ее искать? Зачем? Столько бабла только ради одной рукописи выкидывать…

— Я могу себе это позволить, — бизнесмен растянул губы в улыбке мецената. — Скажем так, офис в центре Москвы тоже немало стоит, но я сижу здесь, а не в Люберцах. С деньгами проблем нет и не будет. В общем, мне нужен этот роман. А где искать, я сейчас подскажу. Вы что-нибудь слышали о компании «Хронопутешестия»? — собеседник, наконец, открыл один туз.

— Что-то слышал… Рекламу видел… Кхм… Это что, правда, что ли? Они в прошлое на самом деле умеют отправлять?

Сергей вспомнил эту дурацкую рекламу по ящику, в котором несколько человек попадали в прошлое. Он думал, что это просто какое-то идиотское шоу вроде «Дома-2». Однако, если это всё на самом деле… Новая контора, путешествия во времени, куча багов и недоделок, благодаря которым ты, отправившись за золотом Монтесумы, будешь вынужден спасать отечество от хазар. И не факт ещё, что спасёшь и спасёшься сам. Не, на фиг надо!

— Если вы согласны, то я оплачиваю туристическую путёвку в заснеженный город Пушкин образца тысяча девятьсот сорок второго года. Вы находите дом Беляева, берёте рукопись и возвращаетесь. Если учесть, что город вокруг вас будет кишеть фашистами, то сделать это непросто, но я в вас верю. Я читал ваше досье.

— Главное, что я сам в себя верю, хоть бывает, и ошибаюсь, — Крутой прикрыл глаза, прикидывая свои шансы, затем, сделав выводы, спросил: — Сроки?

— Сутки, — без раздумий сказал Незнамов. — Я оплачиваю самый дорогой тариф, который предлагает «Хронопутешесвие». Точность перемещения во времени плюс-минус день. И плюс-минус километр в пространстве. Так что вам останется только прийти, увидеть и забрать.

— Ну-ну, — усмехнулся «исполнитель», — прийти, увидеть и остаться там навсегда.

— Типун вам на язык! — воскликнул Игорь Иванович. — Надеюсь, всё будет хорошо. Или вы отказываетесь?

— Ну, что вы, от такого не отказываются! Всё будет просто замечательно, — уверил собеседника Сергей. — За тридцать пять тысяч бакинских я вам живого Беляева привезу. Или мёртвого, — он на секунду задумался. — Хм, а ведь это идея. Насколько я помню, никто точно не знает, где он похоронен.

— Мне нужна только рукопись, — ответил Игорь Иванович.

Крутояров кивнул и сменил тему:

— А почему бы вам самим экстримчика не попробовать? Это ведь такой своеобразный отдых, вон и рекламу по ящику каждый день крутят: «"Хронопутешестия" — стань конкистадором, оторвись в Бразилии!»

Игорь Иванович кисло улыбнулся:

— Я не люблю экстрима. И «отрываться» как-то не в моём вкусе. Наотрывался за свою жизнь. Тем более не приемлю такого активного отдыха, в котором неизвестно, что ты получишь за свои деньги — поцелуй аборигенки или отравленную стрелу в спину.

— В нашем случае есть риск получить свинцовый поцелуй. И не один, — Сергей вздохнул и махнул рукой: — Ну да ладно. Деньги?

Незнамов несуетливо, но быстро выложил на стол тоненькую пачку зелёненьких бумажек.

— Если вы готовы взяться за это дело, то я дам вам задаток, скажем, тысяч десять. Остальное по возвращении. Возвращаетесь с рукописью — получаете деньги полностью. С пустыми руками лучше и на глаза мне не показывайтесь. Не оценю.

— А если я сейчас свинчу с этими деньгами? — спросил Сергей.

— Далеко не убежите. Да и не станете вы этого делать. Я ведь читал ваше досье. Честь мундира и все такое.

— А если не было никакой книги? — Сергей убрал пачку в карман штанов. — Не вешаться же мне, если она только в вашем воображении!

— Не только в воображении, — бизнесмен говорил таким уверенным тоном, что любой поверил бы в то, что всё рассказанное им — правда. — Найдите её и принесите. Она должна быть у меня. Вот вам карты города, поизучайте, — он снова вжикнул ящиком стола и положил перед исполнителем синюю пластиковую папочку, которые продаются в любом магазине канцтоваров. — Я там дом Беляева отметил. Там же и нужная информация о писателе и о Царском Селе тех лет, то есть о Пушкине. Можете и в сети посмотреть. Послезавтра в восемь утра — к моему офису. Поедем в «Хроно». На фирме за это время вам подготовят одежду, документы и подстроят под ваши параметры аппаратуру.

— Наверно, мерку снять надо… ну, для одежды, — Крутояров провёл ладонью по рубашке. — В ботинках пятьдесят последнего размера я вам точно никакой рукописи не принесу, кроме своего некролога.

Игорь Иванович снисходительно улыбнулся.

— Мерки с вас давно уже сняты. Ещё когда вы были в местах не столь отдалённых.

— Да едрить её в квадратный корень! — едва не заорал Сергей. — Вы меня ещё тогда выбрали, что ли?

— «Тогда» — понятие растяжимое, — Незнамов был куда сдержанней своего молодого собеседника и говорил спокойным голосом. — Я узнал о вас около года назад. Ну, сейчас ваша помощь понадобилась, и вот вы здесь.

Крутояров был обескуражен:

— Ну ёлки ж твои палки! Так вот почему меня досрочно освободили! Премного, как говорится, благодарен.

Деньги были как нельзя кстати. Вовсе не улыбалось отираться по квартирам знакомых, а собственную он потерял вместе с женой, которая оформила в его отсутствие развод. За тридцать пять тысяч баксов ни в Москве, ни в Подмосковье, конечно, ничего не купить, но не сошёлся же свет клином на столице! Можно где-нибудь в периферии однушку подыскать. Хотя бы в той же Самаре, рядом с мамой. Вот только сначала надо дело сделать. А можно и у матери пожить, а деньги в дело пустить. Бизнесом заняться.

* * *

Сергей вышел в город. Шум мегаполиса захлестнул его. Ужасная московская жара сдавила виски. Он поискал глазами лоток с мороженым и наткнулся на афишу, наклеенную на столбе. «Популярный исполнитель Мозес Бориславов! Три дня в Москве!» Кто-то из пацанов приписал к слову «популярный» предлог «в», и сразу стало понятно, что к женскому полу певец равнодушен. Мороженое расхотелось, и, плюнув, Сергей развернулся да пошёл к раскрытой пасти входа в метро. Наушники — в уши, руки — в карманы джинсов.

В наушниках громыхала песня группы «Агата Кристи»:

О, тоска без начала.

О, тоска без конца.

2

— От вас ничего особого не требуется, — объяснял служащий «Хроно», худощавый мужчина, похожий на доктора Брауна из фильма «Назад в будущее». — Глотаете вот эту пилюлю — и вот вы уже стоите перед Чингисханом.

Несмотря на то, что мужчина назвал себя Иваном, Сергей про себя окрестил его Доком, уж очень тот смахивал на актёра Кристофера Ллойда — не столько лицом, сколько удивлённым видом, будто он и сам впервые увидел всю эту аппаратуру, окружающую их. Показалось, что персонал здесь отбирают тщательно, принимают людей похожих на персонажи культовых фильмов. Он не удивится, если сейчас подойдут Алиса Селезнёва и Коля Герасимов с авоськой, полной кефирных бутылок. А за их спинами будет маячить Сара Коннор, и, конечно же, робот T-800, как же без него!

Игорь Иванович стоял рядом и тоже внимательно слушал. Наверняка уже не в первый раз. Заказчик сильно нервничал, даже больше чем исполнитель. Оно и понятно, рискует целым состоянием, в то время как Сергей поставил на кон всего лишь свою жизнь.

— Всё, что вам надо знать — через двадцать четыре часа вы вернётесь обратно, — продолжал говорить Док. — Как говорится, со щитом или на щите.

— И часто вот так, на щите?

Док улыбнулся и посмотрел на Сергея как на несмышлёного ребёнка. Взъерошив свою и без того колом стоящую шевелюру, он сказал как учитель первоклашке.

— Бывает, как же без этого. Все мы смертны, но один спотыкается на ровном месте и сворачивает себе шею, а другой умирает геройской смертью, бросаясь с гранатой на дзот с вражеским пулемётом.

Сергей понимающе кивнул. Док положил руку на плечо будущему герою:

— Я дам две шприц-ампулы с амфетамином. Вкатите себе в случае необходимости. Вы ведь знаете, что такое амфетамин и для чего он нужен?

— Сталкивался, — Крутояров вспомнил, какой отходняк бывает от амфетамина.

Не был нариком, но иногда приходилось пользоваться этой гадостью, чтобы держаться на ногах часов десять-пятнадцать подряд. Правда, действие амфетамина проходило резко, ребята говорили: «бензин кончился», у человека садились батарейки, и он на некоторое время превращался в овощ.

— Не злоупотребляли, надеюсь?

— Чисто по работе, — ответил Сергей, не вдаваясь в подробности.

— А ошибок при перемещении не будет? — осторожно спросил Игорь Иванович.

Брауна вопрос нисколько не смутил.

— Ну, как вам сказать, — столь же осторожно ответил он. — От этого не застрахован никто. Несмотря на то, что хронокапсулы изготавливаются индивидуально для каждого случая, честно скажу, что накладки бывают. Вот недавно по ящику показывали интервью с одним хронотуристом. Человек заказал десятичасовой тур, думал отдохнуть на берегу доисторического Байкала — шашлычок там, чистенькая водица, гордое одиночество, полное слияние с природой. А попал в плен к гуннам. С местом не ошиблись, а вот во времени махнули на несколько тысяч лет. За десять часов столько драйва мужичок получил, что даже в суд не подал на компанию. Говорит, что ему очень понравилось.

— Ну, мы, в общем-то, не драйва ищем, — заметил Незнамов. — «А он, мятежный, ищет бури» — это не про нас.

— Без драйва оно как-то даже удобнее было бы, — мечтательно произнёс Крутояров.

Док провёл обоих в небольшое помещение, где хрононавту выдали приготовленные вещи. В кабинке для переодевания Сергей раскрыл большой и тяжёлый пакет.

— Э, вы где это взяли? С какого колхозника сняли? — заорал он, разглядывая грязную и рваную телогрейку. — Ведь это старые вещи! Воняют они!

— Вещи новые, — через стенку сказал Док. — Специально для вас сшили по особой технологии. Или вам их французским одеколоном попшикать? — в голосе послышалась издёвка. — А то давайте, я вам костюм от Пьера Кардена закажу. Для оккупированного фашистами города будет в самый раз. А главное, галстук надо шёлковый, скользкий, на нём так удобно людей вешать, фашисты на мыле сэкономят, — доктор Браун захохотал над своей шуткой.

Крутояров, сообразив, что хронослужащий говорит дело, принялся переодеваться. Унты, несмотря на массивность, оказались лёгкими и удобными, как и все остальные вещи. Он вышел и, приблизившись к зеркалу, рассмеялся. На него смотрел незнакомый человек в унтах, тёплых шерстяных брюках, телогрейке и шапке-ушанке с опущенными ушами. Он попрыгал, проверяя, насколько сможет быть маневренным в такой одежде. Ничто не сковывало движения, словно он оставался в своём любимом спортивном костюме. Удовлетворённо ухмыльнувшись, рывком бросился к стене, пробежался по ней вверх, оттолкнулся и, перекувыркнувшись через спину, снова стал на ноги.

— Нормальная одёжка, — улыбнулся он, — удобная!

— Вы с ума сошли! — закричал Браун, округлив глаза. — Здесь все стены электроникой напичканы. Сломаете ведь что-нибудь.

Сергей фыркнул:

— Да ёлки ж палки! За пятьдесят кусков зелени сможете заменить пару растоптанных микросхем.

Док, поворчав ещё немного для приличия, остыл и не без зависти посмотрел на него.

— А здорово вы умеете по стенам бегать. По крайней мере, убежать сможете, если приспичит.

— И догнать тоже, — без тени улыбки пошутил бывший спецназовец.

Свои вещи он сложил в пакет и передал Брауну, или как там его, Ллойду. Игорь Иванович в это время о чём-то расспрашивал одного из техников. Сергей краем глаза видел, как заказчик яростно жестикулирует, явно очень нервничая. «За такие бабки и я бы нервничал», — подумал он.

— Теперь об оружии, — сказал мистер Эммет, избавившись от пакета с вещами. — Вы какое предпочитаете?

— Никакого. Вы меня убить хотите? Как вы это себе представляете? В городе, который кишмя кишит фашистами, я иду по центральной улице с АКМ. Это даже не смешно. Меня сразу превратят в мелкое ситечко. Нет, и ещё два раза нет! Если понадобится, оружие я себе добуду на месте.

— Вы как-то слишком уж самоуверенны.

— Почему же? — Крутояров мягким движением взял его за кисть и в тот же момент завладел коммуникатором, в котором Док время от времени делал какие-то пометки.

Направив девайс ему в грудь, сказал.

— Вы убиты, а ваше оружие стало моим.

— Впечатляет, — сказал доктор Браун, забирая коммуникатор.

* * *

Потом Сергею сделали какую-то инъекцию.

— А теперь самое главное, — сказал Док. — Идём к хронопорту.

Лифт медленно и мягко опустил их на самое дно. Пожалуй, лишь в лифтовой шахте, где-то высоко-высоко, был установлен единственный механизм, которого Сергей мог «коснуться». Всё остальное было до упора напичкано электроникой.

Сопровождающий вошёл в огромное помещение, в центре которого находилась круглая площадка, накрытая прозрачным куполом. Ни кресел, ничего — только пустое пространство под стеклянным куполом, гладкий пол которой легко отмывается от крови в случае неудачного возвращения. Крутой оценил эргономичность портала и ухмыльнулся. Очень удобно — быстренько собрали куски мяса в пластиковый пакет, уборщиков нагнали, и вот уже всё готово к отправке нового хронотуриста.

— Да, и ещё, — Док вёл их, минуя многочисленные пульты, за которыми сидели операторы. — Прошлое, куда вы попадёте, будет ненастоящим. Оно неотличимо от того прошлого, которое мы на уроках истории проходили, но, как бы это сказать, находится в другом месте. В параллельном мире. Можете хоть всех бабочек передавить, никаких изменений в нашей реальности не произойдёт. Так что действуйте смело, не боясь повлиять на будущее. И в то же время, всё что вы захватите с собой из прошлого, материально.

Сергей прокрутил в голове полученную информацию и спросил.

— Выходит, если я захочу изменить мир к лучшему, то у меня ничего не получится?

Эммет Ллойд, или как там его, Кристофер Браун, тряхнул шевелюрой и даже остановился.

— Почему? Получится. Но в другой реальности. Да и это ещё бабка надвое сказала — к лучшему или к худшему. У нас ведь как? Хочешь как лучше, а получается как всегда. Вот, кстати, ваши документы, — он подал Сергею какой сложенный вдвое листок.

— Документы? — переспросил тот, машинально протягивая руку. — Какие ещё документы?

Эммет Браун посмотрел на него как на дурачка.

— Ну да, документы, аусвайс. Нет, конечно, если вам хочется быть застреленным в первую же минуту, то аусвайс я могу оставить себе. А вам сделаю бирочку на ногу.

— Какую ещё бирочку?

— А какие в морге выдают.

Сергей сплюнул на пол, выхватил листок и бегло пробежал глазами текст, после чего спрятал его во внутренний карман.

— А он… правильный? — спросил он, хлопнув по карману.

— Обижаете! — Док действительно сделал обиженный вид. — Точная копия документа осени сорок первого года. Осечки не будет! Фирма, как говорится, веников не вяжет.

— Ну да, фирма делает гробы, — сказал Серёга, но шутка получилась неудачной.

У входа в хронопортал Эммет подтолкнул его в спину.

— Заходите, становитесь в центре, глотайте хронокапсулу, — вот она, держите, — и садитесь на корточки, обняв колени. С богом!

— А на корточки-то зачем?

— Поза эмбриона. Помогает, знаете ли. В случае, если вы ударитесь там о что-нибудь, ваш позвоночник не осыплется в трусы. Заходите, заходите, не стесняйтесь!

— Э… постойте, а если меня того… пронесет, ну или стошнит. Я останусь там? Или вернусь назад?

— Ни того и ни другого не случится. Мы вас сделали укольчик, так то капсулу вы не потеряете, даже если очень захотите.

— И без рукописи не возвращайтесь, — напутствовал Сергея Игорь Иванович. — Иначе я вас сразу верну обратно на зону и прикручу ещё пару сроков.

Оказавшись под куполом, он сделал всё, как сказал Док. Капсула на вкус оказался сладковатой, как таблетка. Посмотрел на прозрачную стену и наткнулся взглядом на напряжённое лицо заказчика. Незнамов буквально пожирал его глазами. Роман Беляева ему подавай. Ну что ж, будет тебе последняя, неизвестная книжка писателя! За такие-то бабки почему не достать?

«Надо будет, я и сам тебе напишу эту книжку за сутки!» — подумал Сергей и сел на корточки, обхватив колени руками и почувствовал себя ужасно одиноким.

Засверкали вокруг сполохи — оболочка капсулы стала растворяться под воздействием желудочного сока. «Как быстро! — подумал он, чувствуя себя терминатором. — Никогда не думал, что мой желудок работает так быстро!»

Второй мыслью была более практичная: «Интересно, а если я впишусь сейчас в стену? И всё? Конец?»

Он быстро приподнял голову и осмотрелся. Очертания окружавших его предметов смазались и стали нереальными. Полыхали огненные росчерки, тысячи молний танцевали вокруг. Снова сжался в пружину, и перед глазами почему-то появилось лицо убитой продавщицы.

Повеяло резким холодом и обожгло щёки. Крутояров потерял опору и полетел вниз. Мягкий удар, лёгкий скрип. Он лежал носом в сугробе в позе эмбриона.

3

Было раннее зимнее утро. Солнце ещё не поднялось, и небо не алело, и даже предвестие рассвета ещё не чувствовалось в морозном воздухе. Тишина стояла такая, что казалось — отказал слух. Хотя нет, это только в первые мгновения, а потом стали различимы звуки приближающихся автомобилей. Где-то в стороне проходила дорога. Сергей стоял по колено в снегу и всматривался в темноту. Матово светился снег, и смутные тени чернели вдали. Он не сразу сообразил, где находится. Мрак, серый снег, чёрное небо без звёзд — немудрено запутаться. Впереди вырисовывались колышущиеся тени деревьев. Деревья цеплялись за низкие тучи корявыми ветвями, как бы не желая отпускать одеяло из туч.

Сергей обернулся. За его спиной на огромной усечённой пирамиде возвышался диковинный столб. Что-то очень знакомое. Где-то он уже видел это место. Столб напоминал кактус с симметрично расположенными отростками. Удивительно ровный кактус, такие в природе не растут. И он вспомнил. Этот рукотворный кактус называется Чесменской колонной и произрастает на пруду Екатерининского парка в Царском Селе, то бишь, в славном городе Пушкин.

Карты с собой не было, да она и не требовалась. Обладая почти фотографической памятью, он не нуждался в шпаргалках. Мысленно развернул карту города перед собой. Опознанный ориентир расставил всё по местам. Теперь надо оставить этот Чесменский кактус за кормой и выбираться на берег. Да, на берег, ведь сейчас он стоит почти в центре пруда. Замёрзшего пруда. Значит, так: выходим на берег, а там к выходу, и на Парковую улицу. До Конюшенной, где жил Беляев, можно добраться несколькими путями. Городок, в принципе, небольшой, до всего рукой подать. Как говорится, куда ни пойди, всюду Конюшенная улица. Все дороги ведут к дому номер двадцать одно.

Если Эммет Браун не обманул, то сейчас январь сорок второго года. День-два до смерти Беляева. Рукопись должна быть ещё при нём.

На светлом снежном фоне телогрейка была как мишень в тире — стреляй не хочу. Если его сейчас заметят, то попробуй объясни, что ты делаешь ночью в парке оккупированного города. Сразу пристрелят, ведь комендантский час.

Короткими перебежками добрался до полосы деревьев на берегу пруда. Среди обнажённых стволов и заснеженных ветвей можно было спрятаться и продумать дальнейшие действия. Отчего-то сильно захотелось пить, словно он не пил целый день. Зачерпнул ладонью снег, скатал снежок, принялся откусывать и глотать. Жажду не утоляло нисколько. Разве что обжигало язык и нёбо.

Только сейчас он догадался «прощупать» пространство. Где-то вдалеке «нашёл» грузовик, мотор его был горячим, машина ехала в сторону Екатерининского парка.

Ну всё, двинулись. Идти нужно очень осторожно. Если днём ещё можно показаться на людях, то сейчас это опасно, хотя прятаться удобней, в темноте-то. Но если тебя обнаружат именно сейчас, то добра не жди. Лучше постараться идти парком, пока возможно. Среди деревьев легче скрыться, несмотря на то, что половину уже вырубили на дрова. Сергей отвернул рукав телогрейки и посмотрел на часы. И едва не рассмеялся. Стрелки показывали одиннадцать утра — то время, когда он ещё был в Москве. А здесь шесть или семь, даже рассвет не начался. Он подкрутил стрелки, выставив условно шесть утра. Эти часы ему сразу понравились, когда он стал переодеваться в рваную телогрейку и штаны, ещё в «Хроно». Единственная накладка — ребята то ли не удосужились получше поискать, то ли понадеялись на обычный русский «авось» — это хорошие часы, «штурманские», но были они изготовлены уже после войны, не то в конце сороковых, не то в начале пятидесятых, судя по надписи на циферблате — на часовом заводе имени Кирова.

Рядом проходила дорога. Парковая улица, вспомнил он, прокрутив карту в голове. Скользнул в механике по прилегающему к парку пространству и ощутил машины. Много машин. Он знал, какие автомобили использовала Германия в войну, историю техники и оружия изучал досконально, его иной раз даже упрекали за это. Но видел эти древности лишь на картинках ди иногда на исторических автовыстывках и потому по одним только ощущениям не мог определить ни типов, ни марок. Для этого нужно посмотреть на машину, «скользнуть» в механике по её узлам.

Колонна приближалась. Это были грузовые автомобили. Некоторые везли солдат, другие провиант и боеприпасы, за третьими волочились орудия.

Где-то ухали артиллерийские разрывы — линия фронта проходила невдалеке от оккупированного города. Гулко хлопали орудийные залпы, приглушённые снеговым одеялом. Кто-то кого-то утюжил плотным огнём.

Колонна достигла Екатерининского парка и машины медленно, с надрывом проезжали мимо, иногда пробуксовывая на скользкой дороге. Сергей чувствовал, как натужно ревели двигатели, да для этого и не обязательно было «погружаться» в механику, рёв натруженных моторов был хорошо слышен. Выходить на трассу он опасался и продолжал пробираться, прикрываясь деревьями. По глубокому снегу идти было неудобно и тяжело, но выходить на утоптанные тропинки — всё равно, что лезть под пули.

Техника растянутой колонной шла по Парковой улице. Вероятно с Гатчинского шоссе. Иногда ревели танки и очень редко — мотоциклы. Зима — не лучший сезон для мотопехоты. Где-то вдалеке рычал бульдозер, расчищая заваленную снегом дорогу, делая огромные сугробы на обочине. Утро оккупированного города начиналось.

Шёл вдоль ограды, прячась за стволами деревьями, изредка выглядывая и наблюдая за дорогой. Свет фар вырывал кусок заснеженной улицы и разбитые фасады зданий на той стороне, грузовик проезжал, и мир снова погружался во тьму. Иногда слышались гортанные крики солдат, сидящих в кузовах. Или лязгали прицепленные за фаркопы орудия. Сквозь пролом в ограде, оставляя за собой длинную траншею, выбрался поближе к дороге, и тут один из проезжающих двухосников остановился и свернул к обочине. Фары погасли, тент распахнулся, и из грузовика стали вылезать замёрзшие солдаты. Приглядевшись, Сергей узнал машину. Это был «Рено» с его характерно скошенной кабиной. Он много читал о том, что фашисты вовсю использовали технику побеждённых государств, и только сейчас увидел это своими глазами.

— Verdammte Winter!1 — выругался лейтенант, выскочивший из кабины.

Солдатня побежала к сугробам, и Сергей постарался побыстрей зарыться в снег. Не хватало ещё, чтобы его поймали фашисты, которым приспичило сбегать до ветру. Хорошо, что хоть не попал под их истинно арийские струи. Солдаты встали так близко, что слышно, как журчит по их сапогам.

Да, не так он представлял себе первую встречу с оккупантами.

— Schnell ins Auto!2 — скомандовал офицер, и солдаты побежали назад, застёгивая на ходу ширинки.

Сергей понимал, что всё это только цветочки по сравнению с дальнейшими приключениями. Наверно, к завтрашнему утру он возненавидит и Беляева, и его рукопись, а уж как будет ненавидеть Игоря Ивановича Незнамова! Впрочем, Сергей надеялся добраться до дома Беляева без лишних эксцессов, взять книгу и переждать до следующего утра где-нибудь в спокойном месте.

Двигатель взревел, и машина тронулась с места, оставив после себя клубы едкого дыма. Хрононавт вернулся за ограду и двинулся дальше, изредка пригибаясь и прячась за сугробами. Снега навалило много, и идти не так уж и просто — приходилось, как ледоколу, прокладывать путь.

Грузовики продолжали въезжать в город. Колонна была очень длинной. Большегрузные авто и маленькие, юркие кюбельвагены, орудия, лёгкие и средние танки. Сергей наконец-то узрел всю эту технику собственными глазами. И даже потрогал, иногда «соскальзывая» в механику. Танков было мало, они, скорее, сопровождали колонну, чем были в её составе. Русская зима фашистам пришлась явно не под душе, и они не горланили песен и не играли на губных гармошках, как это часто показывали в военных фильмах. Впрочем, в кино чего только не показывали. На деле всё было не так.

* * *

Он брёл по пояс в снегу. Продирался как трактор. Не чувствовал холода и даже вспотел. Но стоило остановиться, холод сразу овладевал им. По ощущениям — градусов тридцать пять, весьма необычно для этих мест. Вспомнил о рукавицах и вытащил их из карманов, ругая себя за то, что не догадался надеть раньше. Пальцы уже почти не слушались, и едва не потерял рукавицы, пока натягивал. Надо было с самого начала об этом подумать. Не хватало ещё умереть от обморожения в метре от дома номер двадцать один.

Машины на Парковой улице перестали громыхать, видно, проехали остатки колонны. Немцы продолжают укреплять город, накачивают силой. Сколько таких колонн уже вошло в Пушкин? Сколько сейчас здесь врагов? Ведь это плацдарм для нападения на Ленинград, тут и авиация, и танковая дивизия, и пехота. «Мама дорогая, куда я вляпался!», — с тихим ужасом подумал Сергей. И раньше знал, что будет нелегко, но только сейчас это дошло до него по-настоящему. А ведь как хорошо было бы просто прийти, увидеть и забрать.

Снова пробрался поближе к ограде и неожиданно услышал впереди неясный шум. В первое мгновение решил, что показалось, но вскоре понял, что нет, и правда, в нескольких метрах что-то происходит. И тут заметил тёмный силуэт. Кто-то по-пластунски полз по насту. Человек это или зверь, разобрать невозможно. Сразу сообразил, что если человек, то уж точно не из оккупантов — те бы таиться не стали, сказали бы «хенде хох» и пальнули по нему. В этот момент ветер разорвал пелену облаков, и лунный луч осветил сугроб. Это не человек. Чёрная тень метнулась к нему, и Сергей едва успел выставить перед собой руки. Кто-то навалился, опрокинув его на спину. Зверь. Волк? Откуда здесь волки, в центре города? Собака? Он схватил напавшего за горло, но сдавить не успел. Щеки коснулся шершавый и тёплый язык. Комок скатавшейся шерсти облизал лицо, обслюнявив, обдав запахом псины и оставив во рту шерстяные ворсинки.

— Тхээ-тхээ-тхээ, — собака часто дышала, согревая лицо дыханием.

— Шарик, фу! — послышался приглушённый голос.

Шёпот раздался где-то рядом. Удивился, что не заметил, как кто-то смог подойти к нему почти вплотную незаметно. Пёс соскочил с его груди и шмыгнул к хозяину. Крутояров поднялся на ноги — перед ним стоял мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. В лунном свете видно его худое лицо, запавшие глаза, слезящиеся и от этого блестевшие с особой силой.

— Ты кто?

«Да едрить тебя в квадратный корень! — мысленно выругался он. — Пропустил пацана! Если бы это был фриц, то он бы меня уже пришил! Так и подыхают люди, от глупых ошибок!»

— Ванька я, — ответил мальчишка.

Он подошёл ближе, и Сергей смог лучше разглядеть его. Мальчик был очень худ, вытянутое по-лошадиному лицо обветрено, а пальто не по размеру висело на нём как на швабре.

— Ты что здесь делаешь?

— А вы?

— Мне… надо… надо мне.

— И мне. Я за дровами пришёл. Печку топить. Здесь веток много, выкапываю по ночам.

— А днём нельзя?

— Не, днём нельзя. И ночью тоже нельзя. Немцы увидят — сразу пристрелят. Им ведь тоже топливо нужно. Скоро и этих деревьев не останется. Немцы их пилят, а нам остаётся веточки по ночам собирать. А вы партизан?

Крутояров чуть в экстаз не провалился от этих слов. Ну да, партизан он, защитник отечества.

— Ну, в каком-то роде — да.

— Я сразу понял, — худющий, как скелет, ребёнок погладил по загривку псину, усевшуюся у его ног. — Видно, что вы не из здешних.

— Это почему?

— Вы только недавно линию фронта перешли. Сразу видно. Вы сильный. У нас все еле ходят, от голода падают. А вы не голодали. Шарик, фу!

— М-да, ёлки ж твои палки, — протянул Сергей. — А я об этом и не подумал. Немцы, значит, тоже это заметят. И сразу загребут.

— Дядь, а вы откуда?

— От верблюда. Это Парковая улица?

— Парковая? Не знаю такой. Это шоссе Урицкого.

Урицкого? Ах ты чёрт, ведь Парковой эту улицу назовут уже после войны! А ведь вляпаться можно, забудешься, спросишь такую вот глупость, и — хана.

— А ты зачем с собакой выходишь? — спросил. — Она ведь шумит. Вот попадёшься немцам.

— Выгуливаю. Ну, и дрова заодно собираю. Шарика съесть хотели, когда совсем голодно стало, вот я и спрятал его в подвале. А он не дурак, он понимает всё. Он знаете какой тихий… Я его никому не отдам. Сам с голоду помру, а Шарика никому не отдам.

Сергей понял, что ребёнок может пригодиться. Мыслей пока никаких, но его можно использовать. В любом случае, каштаны из огня таскать лучше чужими руками. А моральная сторона его не очень-то беспокоила. Этого мира не существует, это только калька. Нет мира — нет проблем.

Он стал расспрашивать Ваню, как дойти до нужного места. Карта картой, но горожанин должен знать, как добраться до нужного места быстрей и не попасться при этом ночным патрулям.

— Мне нужно на Конюшенную улицу, — сказал он. — Я правильно пойду, если по Парк… по шоссе Урицкого, а потом сверну на Садовую?

Мальчик задумался.

— Конюшенная? Это которая сейчас 1 Мая называется? Лучше, наверно, по Советскому бульвару, а потом через парк на Московскую, — ответил он. — Идти дольше, но там немцев меньше. Они не любят эти парки. Все боятся, что снова партизаны появятся. Хотя почти каждый день прочёсывают их. А в темноте боятся. Хотите, я вас туда проведу! У меня нюх на фашистов. У Шарика тоже. Думаете, почему он к вам кинулся? Потому что своего почувствовал. Пойдёмте!

Крутой довольно хмыкнул. Дают — бери. Раз уж мальчишка сам предлагает помощь, почему бы не воспользоваться? Сапёр ошибается только один раз. Так что пусть этим сапёром будет Ваня.

— А дрова? Ты ведь хотел дров поискать.

Пацан махнул рукой.

— Да потом. Не это главное. Вам же помощь нужна. Вы ведь с заданием, фашистов бить надо. Я вас проведу, они и не увидят. Я уже научился по городу незаметно ходить. Я, дядь, всё сделаю, чтобы от немцев избавиться! Я ведь уже…

Мальчишка замолчал.

— Что «уже»? — спросил Сергей, заметив, что пацан оборвал сам себя на полуфразе.

— Ну, вообще… уже. Дрова уже собрал. Так что могу помочь вам.

Так он воленс-неволенс обзавёлся помощником. И ведь не скажешь мальчугану, что его задача — не фашистов бить, а бабла срубить. Ну да ладно, пусть пацан думает, что дядька секретную миссию выполняет. Может, и пригодится мальчонка. Главное, рукопись добыть, какая разница, как это делать? Руками парнишки? Ну и что? Деньги не пахнут!

— Пса с собой возьмёшь, что ли?

— Шарик фрицев за версту чует. С ним можно везде пройти!

— Пошли тогда!

Начинало светать. В морозном воздухе рассвет всегда навевал на Сергея тоску. Но сейчас тосковать было некогда, действовать нужно.

— А ты не боишься? — спросил Крутояров.

— А чего тут бояться? Что убьют? Лишь бы не мучили, а сразу убили.

Слышать это от четырнадцатилетнего хлопца было страшно.

* * *

Пользоваться помощью ребёнка в подобном положении Сергей всегда считал подлостью. Но именно в данном случае он считал это нормальным. Реальность эта вроде как выдумана. Что бы он ни сделал, в будущем ничего не изменится. Значит, никаких терзаний совести быть не должно. Их и не будет. Ведь это как игровой квест. Нужно найти некий предмет, и для этого можно воспользоваться любым инструментом. Ванюша и был таким вспомогательным персонажем, которым можно запросто пожертвовать, лишь бы добиться результата.

— Пойдёмте, дядь. Как вас звать-то? Я-то себя назвал.

— Сергей я.

Ваня уверенно направился к центральному выходу из парка, Шарик бежал впереди него. Оба они вели себя так раскованно, что хрононавт поверил — никаких немцев рядом нет. И что с того, что рядом с ними, где-то на той стороне пруда, в Екатерининском дворце расположена испанская дивизия. Мальчик и собака ничего не чувствуют. Значит, рядом никого нет. Зелёный свет, как говорится.

Они пробрались сквозь снежные завалы и прошли через разбитые ворота, выходящие на Парковую улицу, то есть на шоссе Урицкого, как назвал её Ваня.

Будка охранника, некогда окрашенная как зебра в чёрно-белую полоску, была снесена в сторону и валялась на боку под снегом — едва просматривалась крыша и часть стены. На квадратном столбе, который держал провисшую створку ворот, наклеено пожелтевшее объявление, написанное на двух языках — немецком и русском.

Для восстановления порядка и безопасности на занятой немецкими военными властями территории приказываю:

1) Населению деревень строго воспрещается хождение вне границ населённых пунктов без сопровождения герм. солдат.

2) С наступлением темноты до рассвета воспрещается оставлять свои дома всему населению.

3) Каждый гражданин обоего пола начиная с 12 лет необходимо должен регистрироваться в список у местной комендатуры.

4) Каждый регистрированный гражданин носит на груди дощечку с надписью комендатуры и номера регистрации.

5) Оружие всякого рода, боеприпасы и взрывчатые вещества немедленно должны быть сданы в местную комендатуру.

6) Кто этому распоряжению не подчинится, будет арестован и наказан по военному суду.

Командующий нем. войсками.

Судя по всему, такие объявления были развешаны по всему Царскому Селу ещё осенью, сразу после начала оккупации. Сергей посмотрел на паренька и только сейчас обратил внимание, что у того висит на груди дощечка с номером. А у него только липовый аусвайс. Ну, может, и пройдёт номер, решил он. Хотя эти деятели из «Хроно» могли и облажаться.

Солнце уже поднялось над горизонтом, но в городе всё ещё было сумеречно, из-за туч, затянувших небо. Ясно, что днём, даже если и попадёшься немцам на глаза, то ничего страшного не произойдёт. Документы проверят, расспросят. В морду прикладом могут влепить, пинка дать для хохмы. Ночью — точно шлёпнут, и к гадалке не ходи.

Они шли по обочине шоссе Урицкого, почти вплотную прижимаясь к высоким полутораметровым сугробам. Миновали поворот на Кадетский бульвар. Шарик, смешно подпрыгивая, бежал впереди. Эх, вот бы так и дошлёпать до Конюшенной. И домой.

— Вань, — почти шёпотом сказал Сергей, — ты Александра Беляева знаешь?

Ваня остановился. Глаза его блеснули. Не то удивился, не то испугался. Вообще, нервный мальчик. Очень нервный. Оно и понятно, вокруг смерть, война, тут не просто нервным станешь, в психа полного превратишься.

— Писателя? Да кто ж его не знает. У нас все пацаны его книгами зачитывались. Мне больше всего про Ихтиандра нравилась, а ещё последняя книжка, про летающего человека, Ариэля. А зачем вы спрашиваете?

— Мне, Вань, найти его надо.

— Задание? — заговорщицки спросил Ваня.

— Угу. Я адрес его знаю. Конюшенная, 21.

— Это на углу Московской. Только не Конюшенная, а 1 Мая. Там ещё кинотеатр «Теремок». Туда один раз бомба упала, прямо в зрительный зал. Ещё в том году.

— Так проведёшь?

— Конечно! Я ведь тоже… — мальчик осёкся.

— Что тоже?

— Ну, это… тоже туда собирался пойти.

Сергей посмотрел в небо. Свинцовые тучи вот-вот готовы были разродиться снегопадом. Ему всегда нравилась такая погода. А сейчас снега он ждал как Бога. Да такого, чтоб ни зги не видать.

Оторвавшись от созерцания снеговой тучи, Крутояров обратился к мальчику:

— Кстати, какое число сегодня?

— Восьмое.

— Умер ведь, вот ёлки ж твои палки! Два дня назад. Ни фига себе, немножко во времени ошиблись, очкарики лобастые! Ну да ладно, хорошо, хоть не к гуннам забросили на растерзание, — Сергей задумался ненадолго. — Чёрт, ведь умер он уже! Но вот где ж теперь рукопись-то искать?

— Кто умер?

— Беляев умер, Вань.

— Но ведь… он… мы… — Ваня что-то хотел сказать, но отвернулся. Видно, что известие его расстроило.

Однако взял себя в руки и добавил совсем не по-детски:

— Немудрено, дядь Серёж. Почти все соседи поумирали. Особенно зимой. Кто с голодухи, кто замёрз. И родители мои тоже…

Поражало такое бесстрастное отношение ребёнка к смерти, но ведь мальчишка столько пережил, тут и о своей кончине станешь думать как об обыденном происшествии, а о жизни как об обидном недоразумении. Но в то же время смерть писателя воспринял он как-то слишком уж близко.

Сергей изредка сканировал пространство на наличие техники, но без сюрпризов не обошлось. Всё-таки этим паранормальным чувствам совсем уж безоглядно доверяться не стоит. Нет ничего надёжней глаз и ушей. Однако тут и глаза, и уши его так же подвели.

В проулке, у самого перекрёстка стоял мотоцикл BMW с коляской. Здоровенный ствол пулемёта MG-13 указывал стволом в небо, а закоченевший солдат хмуро смотрел в пространство перед собой. Его напарник ковырялся в моторе. Оба фашиста были одеты в длиннополые шинели, закрывающие ноги едва ли не до пяток и спасающие от ветра — но не от мороза.

Скрыться среди деревьев не успели — сидевший в коляске немец схватился за пулемёт и опустил ствол.

— Stand! Стоять!

Его напарник испуганно подскочил, не сразу поняв, кому кричит пулемётчик. Каска его съехала набекрень, он стал оглядываться и, встретившись взглядом с Крутояровым, сдёрнул висевший на руле шмайсер. Щёлкнул предохранитель. Руки его дрожали, ствол прыгал как в припадке эпилепсии.

— Komm her! Schnell! Бистро! Суда!

Сергей с опаской посмотрел на ствол пулемёта и послушно направился в сторону немцев. Попасть на дискотеку, где пулемётчик Ганс прокрутит пару дисков, набитых патронами калибра 7,92 ему совсем не хотелось.

— Аусвайс! — гаркнул солдат и, направив ствол автомата в грудь хрононавта.

Поглядев на его унты, он гадко улыбнулся:

— О! Schuhe! Тёпли-тёпли сапаки. Тавай.

— Сам ты сапог, — пробурчал Сергей, приближаясь к солдату. — Аусвайс? Или сапоги? Что сначала? — громко сказал он.

Немец ещё раз взглянул на унты, потом на свои хоть и зимние, но не готовые к русским морозам сапоги, вздохнул и гортанным голосом выкрикнул:

— Аусвайс!

Крутой полез во внутренний карман за липовым документом. Краем глаза заметил, что Ванька сделал то же самое. Шарик молча сидел в сторонке — пёс будто понимал, что сейчас лучше не мешать хозяину.

Документы они протянули почти одновременно, и Сергей понял, что навряд ли удастся продолжить путешествие без шума. Аусвайс Ваньки был сложен в несколько раз и затёрт так, что было видно — документ отпечатан не вчера. Бумажка же Крутоярова выглядела очень свеже, несмотря на то, что в нём стояла дата получения — ноябрь прошлого года. И не замызгана ни капли, её ведь почти не разворачивали. Вот ведь умники хроновские, накололись. Телогрейку рваную догадались сделать, а помять аусвайс — нет.

Крутой приготовился к худшему. Немцы дураками бывают только в советских фильмах военных лет. Сейчас солдат ему не поверит и предложит… Что предложит? Пройти с ним? Да нет, скорее всего, сразу хлопнет.

Вот оно! Солдат уронил аусвайс. Или выбросил.

— Нет! — сказал солдат. — Это не то! Это трукой аусвайс. Нет настояшший.

Посмотрев холодным взглядом в глаза, он крикнул:

— Стоять!

Палец в задубевшей кожаной перчатке коснулся спускового крючка.

Крутояров ждать не стал. Чего тут ждать? Когда пристрелят? Унты только с виду были мягкие и пушистые. Он толкнул в плечо Ваньку, и тот завалился на бок как мешок с картошкой. Резко выбросил ногу вперёд и ударил солдата в пах. Выстрелить немец не успел. Упал на колени и, закрыв глаза, сделал глубокий вдох. В глазах его стояли слёзы.

В тот же момент Сергей схватил ствол пулемёта на коляске и резко мотнул его. Приклад MG-13 заехал сидевшему в коляске в челюсть. Приклад не был ни мягким, ни пушистым — немец тут же отключился, откинувшись на спину. Каска его упала и, звякнув о металл коляски, скатилась на снег.

Мельком взглянув на фашиста в коляске, отметил, что отключился тот надолго. Затем склонился перед стоявшим на коленях, оттолкнул ногой лежавший в снегу шмайсер и с издёвкой спросил:

— Даст ист фантастиш?

Немец замычал в ответ что-то неразборчивое и отрицательно замотал головой — нет, мол, совсем не фантастиш.

— Сейчас фантастиш будет, — Крутояров приподнял его голову, придерживая за съехавшую набок каску, и ударил кулаком в лицо.

Солдат опрокинулся на спину, и зрачки его глаз закатились под лоб.

— Весело день начался, — мрачно заметил хрононавт, поднимая свой аусвайс. — А главное, тихо.

— Дядь, Серёж, их теперь убить надо. Нельзя отпускать.

— Не учи отца е… в общем, сам знаю. Ты отойди в сторону, сейчас займусь.

— Можно мне, а?

— С ума сошёл, да? Не рано ли тебе кровь пускать? Тебе лет-то сколько? Двенадцать?

— Четырнадцать! — пробурчал Ванька и скрипнул зубами. — А когда сестру и мать на моих глазах… о возрасте никто не спрашивал.

— Ладно, уйди. Будет ещё время, отомстишь.

На поясе немца висели ножны с трофейным армейским ножом НР-40, который в просторечии назывался ножом разведчика. Снял с трупа нашего солдата, с горечью подумал Сергей, отстёгивая ножны с ремня. Лезвие беззвучно выскользнуло. Чёрная рукоять как влитая легла в ладонь. Чуть изогнутая короткая гарда упёрлась в пальцы. Нож был хорошо сбалансирован и удобен — с таким оружием хоть на край света.

Отволок пребывающего в отключке воина Рейха к обочине. Подержал в ладони нож, привыкая, потом присел на корточки. Приподнял другой рукой голову фашиста и полоснул по горлу. Солдат всхлипнул, дёрнул ногами и затих. Снег сразу стал ярко-алым, и даже утренние сумерки не могли скрыть этого цвета.

Выволок второго из коляски и положил рядом. Этот пришёл в чувство незадолго до смерти и даже успел сообразить, что его ожидает. Но умер он так же легко и быстро — короткий всхлип, судорога по всему телу, и конец.

«А ведь молодые оба, — промелькнуло в голове. — Не больше двадцати».

Вытирая лезвие о штаны убитого, заметил клеймо, выбитое у основания лезвия. Треугольник, а в нём три буквы — «ЗИЛ», и снизу дата — «1941». Вложив нож в ножны, спрятал его в карман.

Начал сыпать крупный снег. Крутояров снял с солдат шинели и каски. Трупы присыпал снегом, остальное сделает природа. Следы схватки быстро припорошило, и кровь уже была не видна. Снег повалил сильнее. Если так и дальше пойдёт, то этих ребят найдут только с первыми подснежниками.

— Надень шинель, каску и полезай в коляску, — приказал он мальчику и усмехнулся случайной рифме. — Поэтом тут с вами станешь, блин! Недаром город Пушкиным назвали!

— А как же Шарик?

— Если он будет молчать, то можешь его с собой взять. Если станет шуметь, я ему башку сверну. Сейчас не до собачек.

Пацан подозвал пса, запихал его в коляску и приказал молчать. Залез сам, накинул на себя огромную шинель и нахлобучил каску на ушанку. Днём, конечно, никто не признает в этом пугале истинного арийца, но в сумерках можно и обознаться. Сергей тоже надел запятнанную кровью шинель, каска на шапку не налезала, бросил её в коляску. Шмайсер за спину — вылитый нацистский воин в русских шапке и унтах. Противопехотные гранаты, найденные в подсумке убитого, рассовал по карманам.

Скользнув в механике по узлам двигателя, быстро определил неполадку. Техника его любила. Или боялась. Подчинялась.

Мотоцикл зачихал, выбрасывая кольца дыма из выхлопной трубы, натужно зарычал и наконец ожил. Поддал газу и выехал на улицу Урицкого. Уже почти рассвело, но спасительный снегопад снизил видимость почти до нуля. И хоть самому было почти ничего не видно, Сергей остался этим доволен — на них тоже никто не обратит внимания. Несмотря на довольно широкие шины, BMW плохо слушался руля, его то и дело заносило, переднее колесо норовило вывернуть на обочину.

— Дядь Серёж! — сказал Ванька, перекрикивая рёв движка. — Метров через пятьсот Софийский Бульвар. По нему езжайте прямо.

— По Садовой ведь ближе?

— Там немцев много.

— Скоро их везде полно станет, — Крутой до отказа накрутил ручку газа. — Ну, Софийский, так Софийский!

Немецкая техника ему определённо нравилась. «Умеют всё-таки делать», — чуть ли не с восхищением, подумал Крутояров. Чем больше скорость набирал мотоцикл, тем легче становилось управление, он становился устойчивей. В ушах свистел ветер, щёки давно уже онемели, да и руки тоже, несмотря на то, что в тёплых рукавицах. Дороги почти не видать, ориентировался только по проносящимся справа теням деревьев — стоило им чуть приблизиться — подправлял руль, выворачивая на середину проезжей части. Домов на правой стороне не видно, и Сергей мог только представлять, как они выглядят — стёкла повыбиты, стены выщерблены осколками снарядов — немцы долго обстреливали город, прежде чем войти него.

Видимость стала такой слабой, что хронобайкер был вынужден снизить скорость — не ровён час, врежешься в дерево — и прощай, рукопись. Фару он включать опасался, всё ещё надеясь проскочить на дурачка до Конюшенной, найти книжку, а после отсидеться где-нибудь в подвале. Но надежда умирает последней, а мечты, как правило, так и остаются мечтами.

Впереди замаячило размытое бледно-жёлтое пятно. Пятно дрожало и подпрыгивало как мячик. Нет, у немцев просто кайф какой-то в такие морозы на мотоциклах ездить. За какие грехи людей направляли в мотопехоту? Это был точно такой же BMW, он нёс на себе два окоченевших тела в касках и длиннополых шинелях.

— Hey, Ralph, wo hast du dich verloren?3 — послышался крик мотоциклиста, когда их машины поравнялись, и Крутояров наподдал газу.

— Wo ist Ralph? Was haben Sie mit Ralph getan?4

На дурачка Проскочить не получилось. Байкер третьего Рейха узнал мотоцикл, и, что хуже всего, определил, что рулит им не Ральф. Нет, этот день начался неправильно. Мотоцикл за спиной остановился, развернулся и, сердито зарычав мотором, бросился в погоню. Гулко затакал пулемёт и Сергей, ударив спутника по каске, заставил его наклониться.

Он погрузился в механику, протянул «руки» (а как ещё назвать то, чем он прикасался к технике, не щупальцами же!) и коснулся мотоцикла преследователей. Но на то, чтобы заглушить мотор, сил не хватило. Вот так всегда, стоит ему перенервничать, и дар затухает! А быть постоянно хладнокровным он не умел. Заклинить такающий в спину пулемёт тоже не получилось. Вот тебе и нервы! Психанул чуть-чуть, и теперь дерись как хочешь.

Впереди сквозь пелену снега угадывался поворот, и Крутояров, недолго думая, свернул, едва не опрокинув мотоцикл на крутом вираже. Мысленно прикинув, смекнул, что это улица Радищева.

Рёв движка позади говорил о том, что преследователи тоже вписались в поворот. Глухо застукали выстрелы MG-13. Скорострельность пулемёта сыграла с ним нехорошую шутку — семьдесят пять патронов магазина быстро закончились и пока стрелок менял обойму, беглец чуть сбавил скорость и нашарил в кармане «яйцо» — противопехотную гранату. Вот только пользоваться такими штучками в подобных условиях очень неудобно — нужно сначала отвинтить колпачок и только потом дёргать за него. Бросил гранату в коляску, потом ещё одну, и что было сил заорал:

— Открути колпачки и отдай мне. Только не выдёргивай!

Ваня кивнул, сделал, что было велено, и передал одно «яичко» обратно.

Сергей снял зубами рукавицу, обхватил ладонью холодный ребристый металл, продолжая править одной рукой. BMW петлял как пьяный от обочины к обочине, то и дело норовя врюхаться в высокий сугроб. Нащупывая пальцами колпачок, машинально отметил, что его на месте не оказалось.

— Я ведь, твою маму, сказал — не выдёргивай! — резко, без замаха, бросил гранату через плечо и в тот же момент снова затакал пулемёт — стрелок заменил магазин. Теперь он пулял короткими очередями, экономя патроны. Стрелял наугад — сквозь пелену снегопада почти ничего не было видно.

Граната не разорвалась. Эти «яйца» очень капризны, к ним подход особый нужен. В общем, гранаты ненадёжные, видали и получше. Но на безрыбье и рак рыба. Как говорится, дарёному мерину под хвост не заглядывают.

Со второй гранатой Ваня сделал всё как надо — вернул со свинченным колпачком. Хронотурист знал, отчего не взорвалась первая — M39 имеют дурную привычку не срабатывать, если боец дёргает за шнур недостаточно резко, в этом случае запал не успевает сдетонировать. Зажав отвинченный колпачок зубами, вырвал из гранаты шнур. Подержал секунды две и бросил, почти не целясь, навесом.

Противопехотки Eihandgranate M39 были слабенькими и имели радиус поражения не больше трёх метров. Сейчас они почти бесполезны — для того, чтобы поразить мотоциклиста, нужно закинуть гранату чуть ли не в самую коляску.

И — это просто чудо — граната угодила в коляску. Громко заматерился солдат (видимо, он лихорадочно пытался дотянуться до гранаты, закатившейся внутрь), это был какой-то бешеный микс из трёх слов, чередующихся в разной последовательности — уж что-что, а эти слова Сергей выучил ещё в школе. За спиной громыхнуло, и пулемёт заткнулся, но последней очередью успел прошить заднее колесо. Корма моментально осела, и BMW беглецов стал похож на катер, летящий по волнам. Глиссером мотоцикл побыл недолго. Руль мотнуло в сторону, коляску подкинуло в воздух. Мальчонку катапультой зашвырнуло метров на пять, и он утонул в мягком пушистом снегу. Сергей, всё ещё пытаясь удержать транспорт на ходу, ехал вперёд на двух колёсах. Байкер из него был неважный, а джигитовка на тяжёлом BMW требовала определённых навыков. В глазах замельтешило, и он полетел в темноту, отпустив руль. Бумер, лишившись всадника, со всего маху ударился в столб и заглох. Сзади на него налетел второй. Крутояров только и успел увидеть, что мотоциклист, словно решив отдохнуть, висел на руле. Послышался глухой удар, тихий вскрик, и ещё две жизни оборвались.

Он вытащил из снега Ваньку. Мальчишка во время полёта успел потерять каску и вылететь из шинели и теперь нисколько не походил на оккупанта.

— А где Шарик? — спросил мальчик, едва пришёл в себя.

— Нету Шарика. Лопнул Шарик.

Мотоциклетное колесо, упёртое в низкое небо, продолжало крутиться. А из под него метнулась чёрная тень, послышался радостный лай. Пёс подбежал к Ване. Мальчик, упав на колени, обнял его и засмеялся.

— Хватит обниматься, — Крутояров положил руку на Ванино плечо. — Пора ноги уносить. Иначе нас унесут. Или увезут. После этого праздничного салюта сюда толпа фрицев набежит. А мне совсем не хочется с ними встречаться. И тебе ведь тоже?

— И Шарику, — заметил Ваня, взлохматив и без того растрёпанную голову собаки.

— Ну, и куда нам теперь? Как удобней до Конюшенной дотопать? Веди, Сусанин.

Он похлопал себя по карманам. Гранаты израсходовал не все, и это радовало. Искать оружие среди обломков сцепившихся в схватке мотоциклов не имело смысла, так что пока придётся обходиться противопехотными «яйцами». А в том, что сегодня они ещё пригодятся, Сергей уже не сомневался. Утро не задалось, и это говорило о том, что день тоже будет не лучше.

— Давайте выйдем на улицу Красной Звезды. А там посмотрим, — Ваня взял на себя роль гида, шикнул на Шарика и двинулся вперёд, минуя груду дымящегося металлолома.

Снегопад не прекращался, снег всё валил и валил, — зима решила закрасить белым всё, что натворили фашисты. Сергей и Ваня шагнули в снегопад и вскоре растворились в нём. Минут через пять дошли до перекрёстка. Остановились. Шарик навострил уши и теперь смахивал на охотничью собаку, готовую в любой момент броситься за дичью. Хрононавт огляделся. На борзую пёс ни капли похож не был, но в нём тоже сидела тугая пружина. Слева на углу стоял двухэтажный дом, справа — трёхэтажный. Добротные такие дома, каменные. Вот только выглядели они ужасно — с выщербленными стенами и выбитыми стёклами. Света не было ни в одном окне, и это делало город ещё более страшным, пустым и холодным.

Вышли к перекрёстку и услышали скрип несмазанных ступиц. Вскоре сквозь снежную пелену можно было разглядеть очертания полудохлой клячонки. Она лениво переставляла ноги и дремала на ходу. Тянула за собой телегу, колёса которой скрипели так сильно, что не давали лошади уснуть окончательно. Голова её низко клонилась, а грива подметала заснеженную дорогу.

Подошёл к телеге и тихо окликнул старика, управлявшего клячей. Возница сам почти не отличался от своей лошадёнки — такой же худой и грустный, голова склонена на грудь, и бородой своей он тоже мог бы запросто мести снег. Дед сидел, закутавшись в женскую шубу, и держал провисшие поводья. Он поднял голову, тряхнул бородой, поправил ушанку и вопросительно посмотрел на Сергея.

— Дедуль, подвези нас, а?

— Эт недолго, — ответил дедуля. — А когда узнаешь, куда я еду, то сразу и передумаешь.

— Не передумаю.

— Тогда садитесь. Собаку не надо, пусть пеше идёт, нечего мне здесь зоопарк разводить.

— Так куда ты едешь, дед? — Сергей подсадил Ваньку и запрыгнул в телегу сам.

— Да так, харо'ню помаленьку, — старик негромко «нокнул», и лошадь снова начала уныло переставлять ноги.

Дед вёз трупы. Целый воз убитых, умерших от голода, замёрзших. Старушек, стариков, женщин и детей. Тела были накрыты брезентом, и потому Сергей не сразу понял, что это там выпирало. Солнце уже поднялось выше, сумерки отступили, но светлей стало ненамного — снегопад зарядил надолго, и снег валил так густо, будто зима решила засыпать, похоронить весь этот город.

Только сейчас Крутояров сообразил, что телега едет в противоположную сторону, не туда, куда ему нужно. Ну да ладно, прокатимся немного, проедем подальше от этого проклятого места, а там видно будет. Главное, отсюда убраться вовремя.

Навстречу торопливой походкой пробежал низкого росточка хромоногий мужичок в длинном пальто и ушанке, завязанной под подбородком, видимо, из тех, кто по болезни не попал на фронт. Он покосился на сидевших на телеге и ускорил и без того быстрый шаг.

— Что там за шум-то был? — спросил дед, небольно стегнув лошадку.

— А, два мотоцикла столкнулись. Немцы, — Крутояров посмотрел вслед хромающему мужичонке.

— Угу, шнапса напьются и гоняют, как сумасшедшие, — старик приложил лошадке посильнее, и она, удивлённо подняв голову, начала шагать чуть быстрее.

— Ну да, Шумахеры, блин. Байкеры-рокеры.

Возница вынул из кармана какой-то предмет и протянул его Крутоярову, зажав в кулаке.

— На, кровь-то с шинельки соскобли, — сказал он. — А из-под неё куфайка выглядывает и тоже испачкана.

Сергей повертел в руках перочинный нож, открыл его и, присмотревшись к шинели, стал соскабливать замёрзшие пятна крови. Это у него не получалось, и пришлось просто вырезать их. Теперь уж он точно на арийца не похож.

— Сейчас фрицев толпа набежит, — заметил дед. — Как пить дать набежит. Не любят они шума, ох, не любят.

— А нам-то что? Мы уже далече будем, — сказал пассажир, возвращая старику нож. — А шарахнуло славно, я чуть не оглох.

Дедушка покачал бородой:

— Далече не далече, а немцы не дураки. Станут все окрестности прочёсывать.

— Давай тогда, дед, пойдём мы, — хрононавт собрался спрыгнуть с телеги. — Не дай бог, они на тебя подумают.

— Сиди уж, — остановил его старик, положив руку на плечо. — Лягте оба под брезент и не дышите, если немец проверять будет. Узнает, что я живых прячу, всех и положит. Вас, конечно, первых, но и меня не отпустит. Скинул бы ты эту шинель, зачем она тебе? Ведь если поймают, сразу понятно, что с солдата снял.

— Она мне ещё пригодится. Если сейчас не прибьют, то очень пригодится.

— Прячьтесь, — дед приподнял полог и кивнул.

Крутояров откинул задубевшую толстую ткань и в свою очередь кивнул Ване.

— Не буду! — заартачился мальчик. — Там люди мёртвые.

— Ну сиди здесь. Тогда точно с ними ляжешь.

Ребёнок, стиснув зубы, полез под полог. Сергей — рядом. Старик накинул на них брезент и поддал лошадёнке. Кляча была голодная, шла на последнем дыхании и укорить шаг не могла. Так и стучала глухо копытами по снегу — медленно, словно пьяная.

Спрятались они вовремя. На перекрёстке с Кадетским бульваром телегу нагнал автомобиль. Громким голосом велели остановиться. Хронопутешественник к этому времени уже сунул руку в карман трофейной шинели и свинтить колпачок с гранаты. Ладонь его вспотела, и он боялся, что в случае чего граната может выскользнуть из руки. Так он и лежал, сжав в кармане «яйцо». Почти не дышал и молил Бога, чтобы малолетка не вздумал пошевелиться, когда станут осматривать телегу. На гранату не надеялся — за то время, пока она сработает, его успеют несколько раз расстрелять. Но какое-то оружие в руках давало хотя бы иллюзию уверенности в своих силах.

— Кто такой? Аусвайс!

— Да я это, не узнали, что ли? — ответил старик как старому знакомому. — Мёртвых везу в часовню на Казанское кладбище.

— Сопака тфой?

— Мой пёс. Сидеть, Шарик! Лежать! Стоять!

— Покащи нам!

— Что показать, Шарика?

— Лютей покаши.

— Что вы, трупов не видели?

Дед откинул полог. Сергей не мог видеть, что там происходит, но, когда щёлкнул пистолетный затвор, понял, что сейчас их запросто обнаружат. Или убьют. От нервного перенапряжения он даже не смог проникнуть в механизм пистолета. Очень вяло, но ощутил, как спусковой крючок передаёт усилие бойку. Первый выстрел разорвал утреннюю тишину. Затем второй. Третий попал Крутоярову в ногу. Боль прошила всё его тело, и лишь благодаря тому, что он к этому был готов — не дёрнулся, не закричал. Лишь бы в Ваньку не попали. Тогда точно всех троих ухлопают. И лошадь до кучи. На пятом выстреле боёк пистолета сухо щёлкнул. Лошадь к грохоту была уже привыкшая, стояла смирно и не дёргалась.

— Ешай далше. Где люти уфитишь — гафари нам.

Полог снова накинут на мёртвых, клячонка лениво тронулась с места.

— С-с-сфолотчи! — прошипел дед почему-то с немецким акцентом. — В мёртвых — и то стреляют.

— Мёртвым не больно, — ответил Сергей, осторожно выглядывая из-под брезента и держась за ляжку.

— Попали, что ль?

— В ногу. Больно, будто кол вонзили. А крови вроде немного.

— Лежи и не двигайся пока, — тихо сказал дед. — Мальчонка цел?

— Цел я, — отозвался Ванька. — А где Шарик?

— Умняга твой Тузик, под телегу прятался и сидел там, пока фриц не уехал.

Телега повернула налево, через некоторое время ещё раз — направо — и остановилась. Старик в который уже раз отбросил брезент.

— Поднимайтесь, нет здесь никого. Как нога-то?

— А чёрт её знает, — сел и ощупал ногу. Боль уже была не такой сильной и кровь вроде не шла. — Царапина. Штаны вот жаль.

— Перевязать, мож?

— Не, на мне как на собаке.

— Со мной поедете, на кладбище? Или где спрыгнете?

— Нет, дедуль, рано нам ещё на кладбище.

— Ей не рано, что ли? — дед показал на русоволосую молодую женщину, лежавшую в телеге, вытянув вдоль тела окоченевшие руки.

— Все там будем, — чуть грубей, чем хотел, ответил Сергей. — Кто-то раньше, кто-то позже.

— Ну да, но кто-то умирает сам, а кого-то убивают. Ладно, если идёте, то идите. А я поехал.

— Спасибо, что выручил, дед, — Крутой спрыгнул с телеги и поманил Ваньку. — Без тебя мне пришлось бы туго.

— Убили бы тебя, — уверенно сказал старик.

— Да не, не убили бы. Четверо не смогли, и остальным не под силу.

— Так значит, не пьяные они были? — дед хитро усмехнулся, глядя на Крутоярова

— Кто?

— Немцы эти на мотоциклах.

— А хрен их знает, дед. Шары зальют и носятся как угорелые. Ну, бывай, пойдём мы.

Телега укатила, поскрипывая застывшими ступицами. Крутояров огляделся, никаких привязок к местности не нашёл.

— Это мы на какой улице сейчас?

— Красной Артиллерии.

Мысленно прокрутив карту, понял, что разговор идёт о Сапёрной улице, как её называют современники.

— Ну, пошли назад, — сказал он. — Прямо, значит, по Сапёрной, тьфу ты, по Красной Артиллерии, и потом по Павловскому шоссе в город.

— Дядь, оно давно уже как Слуцкое шоссе, ты что все названия путаешь?

— Задолбали уже эти реконструкторы — по сто переименовывают, — пробурчал Сергей.

Он развернулся и зашагал в сторону Павловского, или как там его, Слуцкого шоссе, и Ванька последовал за ним. Тявкнув, следом побежал и Шарик. На улицах стали появляться люди. Женщины с вёдрами брели за водой, кто-то вёз салазки, кто-то просто шёл неизвестно куда.

Штаны были перепачканы кровью, он так и не смог оттереть её. Впрочем, в городе, залитом кровью по самые окна, на это вряд ли кто обратит внимание. Благодаря шинели, издали можно было подумать, что солдат куда-то сопровождает мальчика. Вблизи схожесть с воином рейха улетучивалась.

Минут за десять они добрались до того места, где улица, извиваясь змеёй, ползёт по городу. За это время им никто из немцев не попался. Но за поворотом они едва не наткнулись на «Хорьх» с поднятым верхом. Рядом стояло несколько солдат и офицер, который расспрашивал низкого сутулого мужичка. Того самого хромца, что встретился им, когда они ехали в телеге. Находились они настолько близко, что можно было расслышать, о чём шёл разговор. Крутояров отпрянул, едва не свалившись в сугроб, и потянул за собой Ваньку. Погрозил кулаком Шарику, который, хотел было залаять, но, испугавшись расправы, замолчал. Пёс виновато посмотрел на Сергея, лёг на брюхо и по-пластунски отполз в сторону.

— Спрячься за дом, — приказал Сергей мальчику, а сам стал подбираться ближе к автомобилю.

— Да, я видел двоих, — услышал он. — Они сидели в телеге деда Тимофея. Мужик и мальчонка. На кладбище поехали.

— Как выглядели?

— Да как? Как обычно. Пацан худющий, а мужик… а вот он слишком уж крепкий был. Откормленный. Я сразу подумал, что это диверсант! И поспешил доложить.

Офицер о чём-то переговорил с солдатами, но хрононавт понял лишь интернациональное слово «саботаж».

Дверцы автомобиля хлопнули, и Крутой едва успел прыгнуть за сугроб, как «Хорьх», рыча двигателем как голодный зверь, развернулся и понёсся в обратном направлении, туда, где медленно ехала телега с мёртвыми. Сергей выбрался, отряхнулся от снега. Сутулый человечек шёл вниз по улице.

— Что ж ты, сука, предатель, делаешь? — спросил, догоняя мужичка.

Он схватил его за воротник и дёрнул на себя. Нож разведчика будто сам собой скользнул в ладонь. Понимал, что совершает ошибку, но по-другому поступить не мог. Мужичок испуганно оглянулся, дёрнулся. Воротник выскользнул из сжимавших его пальцев, и предатель бросился бежать. Поскользнулся на наледи, взмахнул руками и упал на спину. Крутояров догнал, встал коленом на грудь и посмотрел в маленькие поросячьи глазки. В них бушевал ураган эмоций. Одной из самых сильных был ужас. Ударил кулаком в висок, голова дёрнулась и ушанка колесом покатилась по утоптанному снегу.

— Сдохни, сука! — нож, раздвинув рёбра, как в масло, вошёл в сердце.

Ужас в глазах сменился отчаянием, затем в них мелькнуло удивление и лишь в конце — понимание того, что за всё надо платить.

Вдалеке отчётливо протакала автоматная очередь, ей вторило лошадиное ржание. «Значит, старика-харона звали Тимофеем», — подумал Сергей, вытирая лезвие о штанину лежавшего на снегу человека.

— Ну, одно полезное дело сделал, — сказал он вслух и спрятал нож в ножны.

Для чего он это сделал, Сергей и себе ответить не смог. Поддался, стало быть, эмоциям… А это непростительно для его работы. Из-за этого всё может пойти наперекосяк. Или уже пошло.

Со стороны Кадетского Бульвара послышался рёв автомобильного двигателя. Крутояров всё так же был на взводе и поэтому не мог воспользоваться своим даром, чтобы заглушить мотор и устроить приближающемуся «Хорьху» маленький армагеддец.

— Дядь, пойдём скорее, они возвращаются, — Ваня дёрнул за рукав телогрейки. — Я знаю, как здесь меж домов срезать!

— Пошли. Веди, раз знаешь, Сусанин.

Они перебежали на другую сторону улицы и по узкому коридору между сугробами двинулись в глубину, надеясь затеряться среди домов. Повезло, немцы этого, кажется, заметить не успели.

Ванька шёл уверенно, и немудрено, ведь знал свой город как пять пальцев. Едва они скрылись за домом, из-за поворота выехал «Хорьх», и немцы, видимо, обнаружили труп предателя. Крики слились с автоматными очередями. Фашисты забеспокоились. Более того, они испугались.

А ведь Сергей совсем не хотел никого пугать. Всего лишь рассчитывал тихо-мирно забрать рукопись. Не вышло. Значит, придётся использовать мальчишку. И пусть потом будет грызть совесть, но он это сделает. Впрочем, откуда у него совесть? Отродясь не было. Да и пацан ненастоящий. Виртуальный. Он — калька.

— Быстрее, дядь, немцы скоро поймут, куда мы побежали. Здесь и бежать-то больше некуда — или по дороге, или по этой тропинке.

Крутой от мальчика не отставал. Здесь, в этом снежном коридоре, особо и не разгонишься, да и бежать можно было только гуськом, друг за другом. Сзади загрохотали выстрелы. Пожалел, что у него нет автомата, только гранаты, которых и осталось-то всего две штуки. Ну да, символическое число для гранат, которые называют яйцами. Если немцы их нагонят, то гранаты уже не помогут. А яйца ему точно отстрелят. Или отрежут. Или просто отобьют. Устроят ему «даст ист фантастиш».

В шинели бежать было неудобно, но и бросать её не хотелось — а вдруг сработает, и в случае прямого контакта Сергей сможет запудрить немцам мозги, сыграв роль рядового, поймавшего мальчонку? В это уже не верилось, но чем чёрт не шутит.

Зарычал мотор «Хорьха». Похоже, гансы разделились — кто-то поехал на автомобиле в объезд, а кого-то отправили искать беглецов среди домов.

Утро началось не очень удачно. А продолжалось совсем уже паршиво. Это он понял сразу, как только убил первого фашиста. Если так пойдёт дальше, то не видать Иванычу рукописи, а Сергею — денег, да и будущего своего родного и привычного — тоже. Загнётся он здесь, если дела и дальше будут идти так погано. Две слабенькие гранаты против целой армии — это несерьёзно. Надо бы при случае разжиться хотя бы пистолетом. Если, конечно, прямо сейчас он не получит в спину парочку свинцовых бандеролек из Германии с любовью.

Ванька шмыгнул в другой снежный коридор, оттолкнув какую-то бабу, которая шла с ведром воды, еле переставляя ноги от голода. Женщина повалилась задом в сугроб, ведро упало, но не разлилось, лишь чуть расплескалось. Крутой перепрыгнул через него, кляня этот бег с препятствиями, и даже успел извиниться перед женщиной во время прыжка.

Фашисты вроде потеряли их, выстрелы слышались где-то стороне — похоже, что они свернули в другой снежный коридор, ведущий к одному из домов.

Шарик бежал молча — хорошо, хоть сейчас пёс вёл себя разумно. Сергей уже начинал испытывать к нему чувство ненависти, хотелось просто прибить кобеля, который только бестолку мешался под ногами.

Минут десять они колесили между домов, пока мальчик не вывел на Павловское шоссе.

— Ну, Сусанин, — улыбнулся Крутояров и потрепал ребёнка по плечу, когда они уже стояли в десятке метров от дороги и переводили дыхание. — Орден Сутулого, считай, заработал.

И лишь тогда засёк медленно приближающийся «Хорьх». У них появился шанс заработать орден посмертно.

Пацан резко развернулся и, едва не сбив с ног Крутоярова, бросился назад. Машина остановилась, захлопали двери, защёлкали пистолетные выстрелы и застрекотали автоматные очереди. Сергей побежал вслед за Ваней.

Стали стрелять и впереди. Бежать на выстрелы сломя голову — самое последнее дело. Крутой догнал пацана, хлопнул по плечу так, что тот чуть не свалился, и, сграбастав его, потянул к ближайшему дому, возвышавшемуся над замёрзшими деревьями. Стёкла были выбиты, окна кое-где заколочены досками, и непонятно, живёт здесь кто-нибудь или нет.

Дверь в подъезд оказалась открытой. Нырнул в неё, волоча за собой Ваньку. Прогрохотав унтами по гулкой деревянной лестнице, поднялся на третий этаж и, толкнув одну из дверей, ввалился в прихожую квартиры. И почти сразу услышал шаги.

Они оказался в квартире, где, по всей видимости, жила интеллигентная семья. Когда-то жила. Сейчас здесь царил полнейший хаос. В зале лежала груда дров, некогда бывшая комодом. Здесь же, прижавшись к стене, стояла буржуйка, труба которой уходила в форточку. Впрочем, сейчас никакой форточки не было, она вместе с рамой была выбита. Вернее, вколочена внутрь дома взрывной волной. Наверно, это случилось в самом начале войны, когда немцы утюжили город, а потом так же утюжили наши. Кто только не обстреливал этот многострадальный городок.

Квартира была пуста. Она вымерзла полностью, и казалось, что отопить это брошенное жилище больше никогда не удастся.

Затащил Ваньку внутрь и осторожно, стараясь не шуметь, прикрыл дверь. Шарика рядом не было, он отстал ещё в подъезде.

— Тихо. Не шуми. К окну двигай.

Они на цыпочках прокрались к окну, в котором не осталось ни стёкол, ни рамы. Сергей осторожно выглянул — никого.

— Отсидимся здесь. Если что, прыгай вниз, там сугроб, не разобьёшься.

Топот ног в подъезде стал тише — солдаты побежали наверх, и он решил, что пронесло.

— И не бойся, всё будет хорошо.

— А я и не боюсь, — ответил Ванька. — Уже давно не боюсь. Шарика, вот, жалко, куда он делся?

— Ничего с ним не будет, о себе думай.

И тут из-за двери послышался тихий скулёж. Шарик скулил, повизгивал и царапал когтями дверь. Топот сапог наверху стих, и некоторое время спустя фашисты гурьбой побежали вниз.

— Шарик, сволочь, заткнись, — зашипел Крутой, подкравшись к двери.

Пёс лишь сильнее заскулил и стал энергичнее ломиться в запертую дверь. От мощного удара дверное полотно слетело с петель. В прихожку ворвались двое — капитан в щеголеватой форме гестапо и сопровождающий его солдат со шмайсером на шее.

Резко выбросил ногу и ударил офицера в пах. Тот выронил пистолет и грузно опустился на колени. «Никто не поверит, что передо мной стоял на коленях настоящий гестаповец» — промелькнуло в голове.

— Даст ист фантастиш? — машинально спросил Сергей, подбирая девятимиллиметровый Вальтер и щёлкая затвором.

Пистолет был тяжёлым, почти как бутылка шампанского. Полная обойма плюс-минус пара патронов.

Капитан промолчал. Глаза его беспомощно, но с ненавистью смотрели на русского.

Ствол шмайсера в руках рядового плюнул короткой очередью. Крутояров покатился по дощатом полу, выстрелил — солдат мешком свалился на офицера. Ещё парой выстрелов отпугнул стоявшего у двери. Сверху послышались крики, снизу тоже. На всё про всё осталось несколько секунд — сейчас сюда ворвётся толпа фашистов, стреляющих во всё, что шевелится. Ещё два выстрела удержали одного за дверью.

— Прыгай в окно! — закричал он Ваньке и, пробежав через весь зал, нырнул в оконный проём, даже не наступив на подоконник, а просто перескочив его, как через коня в школьно спортзале.

Это был третий этаж. И хорошо, что дом старый, с низкими потолками, прыгать невысоко. Несмотря на то, что у стены насыпало огромный сугроб, по ногам ухнуло так, будто об асфальт шмякнулся. Корка наста хрустнула и раскололась на несколько кусков, и они вздыбились, как льдины под тяжестью ледокола. Провалившись чуть ли не по горло, отчаянно заработал руками, как пловец, и стал выбираться. Оглянувшись, заметил, что пацан стоит на подоконнике и не решается прыгнуть. Испугался высоты…

— Прыгай! — отчаянно заорал, не переставая раскидывать перед собой снег. — Прыгай!

Чьи-то руки сорвали мальчика с подоконника в тот момент, когда он уже собрался сигануть вниз. Сергей только успел заметить, как из Ванькиного кармана посыпались какие-то листки и, подобно конфетти, медленно стали оседать на снег.

Из окна застрекотал автомат, но Крутой уже метнулся за угол дома.

* * *

Обогнув два дома, Сергей перешёл на шаг. Шинель скинул в сугроб, предварительно вытащив из карманов две оставшиеся гранаты. Что теперь? Нужно выйти на Павловское шоссе. Осталось всего ничего — дойти до Конюшенной улицы, найти дом писателя, взять рукопись и где-нибудь схорониться до утра. Мальчишка не пригодился… Хотя, почему это не пригодился? Он взял огонь на себя, отвлёк фрицев. Миссию свою выполнил и теперь может спокойно умереть. И ничего в этом такого нет. Он же ненастоящий! Он — калька того пацана, который жил в другом Пушкине, в другом мире. Нет никаких угрызений совести, и быть не может! Утром Сергей вернётся назад и получит бабки и прощай, Москва!

Люди шли с вёдрами за водой. Воды в городе не было, как и света, и отопления, и её набирали в прорубях на прудах и реках. Радовало то, что в городе не было электричества. Он боялся одного только вида контактов, клемм, а столбы с электропроводами его приводили в полный ужас. Всегда казалось, что если его ударит током, то он потеряет свой дар, не сможет чувствовать технику. Или вовсе ласты склеит.

Крутояров особого внимания к себе не привлекал. Плохо, что тот гестаповский капитан видел его в лицо. Нужно было тогда от него избавиться, но теперь поздно. Его будут искать. И если найдут раньше, чем он успеет забрать рукопись, то деньги пригодятся разве что на собственные похороны. Задаток, что дал ему заказчик, передадут матери. Он их на свой счёт положил. А нужны они ей будут, эти деньги?

А Ванька? Что Ванька? Мальцу, похоже, конец. Сергей его даже и использовать по назначению не успел. Вот так, товарищ Крутояров. И рукописи не добыл, и пацана укокошил. Угробил мальчишку! «Но ведь он не настоящий», — успокаивал себя Крутой. Что бы Сергей здесь ни натворил, в его реальности всё останется, как и прежде. А значит, и Ванька с ним на самом деле никогда не встретился. И не попал в руки гестапо. А если и попал, то позже, и не по его, Сергея, вине. А может быть, дожил до старости и даже детей с внуками воспитал.

Крутояров приближался к шоссе и твердил, что всё это не взаправду, что это как игровой квест. Ему нужно найти рукопись, пройти несколько уровней и сделать это как можно чище. Чем лучше он это сделает, тем больше баллов заработает, но самый главный приз даже не книга, а квартирка, которую он сможет купить на заработанные деньги. Или бизнес, который он откроет. Он будет сидеть в своём кабинете и попивать жатецкого гуся.

И нет здесь ничего подлого, разве можно это назвать подлостью? Ведь это игра. Всего лишь долбаная игра! Это всего лишь гребаный квест! А пацан — второстепенный перс, ключ, которым открывают только одну дверь и выкидывают.

Он вышел на дорогу. Серое безрадостное небо давило своей тяжестью. Отвернул рукав бушлата. Стрелки часов показывали десять. Скоро полдень, а он всё ещё топчется на месте. Этак никакой рукописи не добудет. Собрался было пойти вперёд, к Софийскому Бульвару, но перед глазами встала отчётливая картинка — Ванька на подоконнике, а чьи-то руки хватают его и сдёргивают, тянут к себе, назад. И листочки летают, как бабочки. Что это были за листочки, он не знал, да и не хотел знать, не до них ему было ни тогда, ни сейчас. Но они летали перед глазами, как снежинки, как зимние бабочки.

Сергей замотал головой. Нет! Это всё ненастоящее! Не было ничего этого, и не будет. Игра это. Квест. Важна только рукопись и ничего больше!

Вместо парнишки перед ним всплыло лицо той продавщицы. Она кричала, хотела жить, просила о помощи. И он помог ей распрощаться с жизнью.

Остановился. Сделал шаг вперёд. Остановился. Оглянулся. Постоял в задумчивости. Надвинул ушанку на глаза. Развернулся и, едва не сбив худую как скелет бабку с маленьким ведёрком воды, быстро зашагал назад. Рукопись подождёт, времени ещё уйма.

К знакомому дому он подходил, положив ладонь на рукоять «вальтера» за пазухой. В окне второго этажа, в том самом, откуда он сиганул в сугроб, никого не было. На снегу валялись листки. Бросилась в глаза надпись огромными буквами:

«ТАЙНЫЙ ФРОНТ».

Это была листовка. Чёрт, а ведь малыш листовки распространял, рискуя жизнью.

Сергей поднял листок и, сложив вчетверо, сунул во внутренний карман. Осторожно выглянув из-за угла. «Хорьх» стоял у самого подъезда. Значит, ещё не ушли. Может быть, ждали, что он вернётся спасать пацана, а может, и решили допросить Ваню на месте. В машине никого не было, а мотор продолжал работать на холостых оборотах. Заскользил в «механике» по близлежащему пространству, но с досадой заметил, что снова стал сильно нервничать, и чутьё притупилось.

«Хорьх» чуть подрагивал, готовый к употреблению. Садись и езжай, даже заводить не нужно. Крутояров это с удовлетворением отметил. «На ней мы и поедем, чего уже скрываться», — подумал он, осторожно открывая дверь в подъезд, и проскользнул внутрь. Дверь скрипнула, но, кажется, никто не услышал, все были в квартире.

Он поднялся на полтора пролёта и услышал, как открывается дверь на втором этаже. Выхватил пистолет, снял с предохранителя и побежал вверх по лестнице. Чего теперь скрываться!

Добрался до двери, когда она не успела ещё открыться полностью, схватил за ручку и резко рванул за себя. Стоявший в прихожке солдат вылетел в подъезд и наткнулся лбом на рукоять «вальтера». И охнуть не успел, как с грохотом стал валиться на пол. Даже стрелять не пришлось. Теперь уже точно скрываться нет нужды, решил Сергей и, оттолкнув падающее тело, вломился в заброшенную квартиру. Дважды нажал на спусковой крючок. Два солдата с аккуратными дырочками в переносицах плавно опустились на пол. Стену они не запачкали, мозги остались в касках. В голове мелькнул старый анекдот. «Для чего нужны каски? Чтобы мозги не расплескались».

Шагнул в глубь комнаты и выстрелил в метнувшуюся в его сторону тень. Под ноги, дребезжа как жестянка, покатилась каска.

Перед кривоногим столом, на котором веером разложены те самые бабочки-листочки, стоял Ваня, по лицу его стекали тоненькие струйки крови. На краю стола сидел тот самый капитан в форме гестапо. Он оторвал зад от столешницы, но, видимо, всё ещё было фантастиш после удара в пах, потому что ходил он враскоряку. Крутой нажал на спусковой крючок. Пистолет сухо щёлкнул. Затвор остановился в крайнем положении.

— Прыгай в окно! — крикнул Сергей.

Мальчик, коротко кивнув, побежал к оконному проёму. Офицер, оттолкнувшись от стола, хромая на обе ноги, попытался его догнать.

Крутояров догнал гауптмана и ещё раз засветил ему ногой в пах, но спросить даст ему фантастиш или нет, не успел. Ему самому стало очень даже фантастиш — сзади хлопнуло по голове чем-то тяжёлым. Дали ему фантастиш как следует. Последнее, что он успел увидеть, это то, как Ванька прыгает солдатиком вниз. За спиной раздалась автоматная очередь, но в кого стреляли, в него или в Ваньку, сообразить уже не мог — в голове стоял колокольный звон. Казалось, что его голова и есть колокол, а то, чем его саданули по макушке, было огромным медным языком.

Потом раздался визгливый собачий лай, и тёмная тень метнулась вперёд. Ещё одна очередь — и короткий всхлипывающий визг. Затем мир схлопнулся полностью.

4

Сознание медленно возвращалось. Сначала Сергею казалось, что он спит после пьянки и пребывает в состоянии жуткого похмелья. Потом сообразил, что давно уже не напивался до чёртиков. И, наконец, понял, что болела не только голова. Ломило всё тело. Ужасно саднил левый бок — определённо, по нему надавали сапогами.

Вспомнил обо всём лишь тогда, когда заскрипела дверь. Обожгло ледяной водой. Сергей открыл глаза. Тускло светила керосиновая лампа, подвешенная к скобе, вбитой в стену. Он лежал на холодном полу. Над ним стоял солдат с пустым ведром. Немецкий солдат. Ну да, фашист, настоящий, не киношный. Конечно же, Царское Село, сорок второй год, рукопись, Беляев. Он всё вспомнил. В общем, увидеть фашиста с пустым ведром — к неприятностям.

То, что на нём не было унтов, тёплой шапки, телогрейки и часов, было вполне предсказуемо. Солдатики обожают трофеи. А ещё они балдеют, когда пинают сапогами своих врагов. Тело ломило так, будто Сергея переехал каток.

— Aufstehen!5

Немецкого он не понимал и, кроме как «даст ист фантастиш», «шнель», «шайзен», «Хенде Хох» «Русиш швайн» и «Гитлер капут» ничего не знал. Однако быстро смекнул, чего от него добивается этот пухлый розовощёкий солдатик. Крутояров с трудом поднялся на колени и, держась за стену, как альпинист, вскарабкался выше. Ноги практически не держали, но он знал, что скоро придёт в себя — уж сколько его били и ломали, — на нём как на собаке. Все ушибы заживали в течение нескольких часов, лишь бы переломов не было.

— Vorwards!6 — солдат снял с петли лампу, подхватил ведро и толкнул пленника.

Сергей направился к раскрытой массивной двери и споткнулся о порог. Солдат ударил его пустым ведром по спине.

— Komm, komm, schneller!7

Солдат вёл его коридорами, широкими и когда-то роскошными, а теперь унылыми как сама смерть. Керосинка светила неровно и раскидывала во все стороны причудливые тени. А ведь он практически сразу узнал Александровский дворец. И был-то здесь всего один раз, да и то очень давно, но не узнать это место невозможно, оно навсегда остаётся в ячейках памяти. В окне виден двойной ряд могучих колонн. Крутояров замедлил шаг, глядя на них сквозь замёрзшие стёкла, но солдат снова подтолкнул его.

Навстречу им прошли два электрика, они разматывали катушку с кабелем и о чём-то переговаривались. Оба обвешены мотками изоленты, из карманов выглядывали отвёртки и пассатижи. Они быстро глянули на Сергея и продолжили заниматься своим делом. Его прошиб пот, когда в полуметре от него пронесли толстенный кабель, едва удержался, чтобы не шарахнуться от него как от анаконды. Страх перед электричеством был одним из его бзиков, и он с этим ничего не мог поделать.

Идти в носках, пусть даже и шерстяных, по ледяному полу удовольствие сомнительное, ноги окоченели. Впрочем, долго идти не пришлось. Вскоре он уже стоял перед столом, над которым качалась такая же «летучая мышь», как и в руках сопровождавшего солдата. В кабинете было светло, и зажигать керосинку не требовалось. Над столом, на стене висели часы с кукушкой и чётко тикая, шатался маятник, отмеряя вялое пространство времени. У противоположной стены стояло фортепиано, покрытое толстым слоем пыли — к нему давно никто не прикасался. На стуле под часами сидел офицер. Тот самый. Сейчас Крутой смог разглядеть его как следует. Гауптман был из интеллигентных, голубая кровь. Весь такой напомаженный, на носу очки в золотой оправе, в руке стек, которым он иногда похлопывал по сапогу, прохаживаясь по комнате. Всё как в фильмах. Почти всё. В фильмах ты сидишь, жрёшь попкорн и смотришь, как героя истязают злобные фашисты. А сейчас истязают тебя, и никто этого видеть не будет. Даже Бог, ведь нет никакого Бога. А если б и был, то ведь не допустил бы этого беспредела, что сейчас в городе творится.

Вид у офицера был куда лучше, чем в тот момент, когда он с выкатившимися глазами стоял перед Сергеем на коленях. Очечки опять же нацепил. Бить он вроде не собирался, видно, уже излил всю свою злость, пока его обидчик валялся на полу без сознания. Выпроводив солдата, он даже предложил пленнику сесть. Крутояров тяжело опустился на жёсткий стул. Он уже чувствовал себя лучше. На нём, и правда, заживало всё быстрей, чем на других людях. Всё, кроме переломов. «Ещё часика два, и я почти в себя приду», — подумал он.

Капитан на удивление чисто говорил по-русски. И был он крайне вежливым, что только подчёркивало его принадлежность к тайной полиции.

— Сигарету? — спросил он и положил на стол блестящую фольгой пачку сигарет.

На картоне была выбита надпись «Gülden Ring 10 Zigaretten». Немецкого Крутояров практически не знал, но «голден ринг», определённо, переводилось как золотое кольцо. Пачка открывалась наподобие портсигара, и вскоре он убедился, что сигареты, действительно, были с золотыми ободками. Правда, ободки эти ничего не обозначали, никаких фильтров. Обычные сигареты без фильтра. «Прима» с понтами.

Курить особо не хотелось, давно уже бросил и теперь мог месяцами даже не думать о куреве, хотя иногда хотелось посмолить. Но раз предлагают, то почему бы и не закурить. К тому же, халява. А тем более, перед смертью можно и покурить. Сергей подцепил ногтем сигаретку и вложил её в распухшие от побоев губы. Предупредительный капитан поднёс к сигарете массивную бензиновую зажигалку. Пленник машинально скользнул в механику, — зажигалка оказалась превосходной, работала как часы. Ровное синеватое пламя облизало кончик сигареты и погасло. Капитан посмотрел на зажигалку расширенными зрачками — он ведь не успел колёсико крутануть, она зажглась сама. Перевёл взгляд на русского, тот ухмыльнулся, насколько позволяли разбитые губы.

Сигарета на вкус оказалась как обычная трава. Сено, наверно, и то крепче.

— Как вы эту гадость курите? — спросил Крутояров, однако сигарету не затушил.

— Я не против английского табака, — сказал офицер, усаживаясь за стол. — Но, согласитесь, курить табак, который производит противник, это некрасиво.

«А млеко-яйки у населения отнимать это красиво?» — подумал Сергей, вспомнил о помятых боках и озвучивать свои мысли не стал.

— Ну ладно, давайте перейдём к делу, — гестаповец открыл ящик стола и выложил пухлую кожаную папку. — Мы за вами давно охотились, с самого начала оккупации Царского Села.

— За мной? — опешил Крутой.

— Это ведь ваша работа?

На столе появились листовки. «Тайный фронт». «Та самая газета, которую распространял мальчишка, — проскочило в голове. — Если только я правильно соединил в голове свои мимолётные догадки».

— И ведь как хорошо написано, таким гладким слогом, будто на вас работает настоящий писатель.

Капитан взял один из листков, вытащил из нагрудного кармана кителя футляр и, раскрыв его, достал очки в позолоченной оправе. Надел их на переносицу, поправил.

— «Среди населения города много детей, — процитировал он. — Мы обязаны сохранить их, они будут восстанавливать страну после победы, они вернут городам утерянную красоту».

Отложив листовку, капитан посмотрел на Сергея поверх очков.

— Красиво сказано? Лично мне понравилось. И даже почему-то кажется, что я уже читал раньше нечто подобное. Не то стиль изложения, не то мысли. Что-то такое неуловимое, туманное в голове кружится.

— Вы очень хорошо говорите по-русски.

Офицер спрятал очки в футляр.

— Я учил ваш язык. Приезжал в Москву до войны, жил здесь некоторое время. Классику читал. Толстого, Достоевского. Мне даже немного жаль, что мы воюем именно с русскими, но что поделаешь, война. Я солдат.

— Книжки читать — это хорошо, — заметил Крутояров, затягиваясь сигаретой, — Но я не вижу связи. При чём здесь эта листовка?

— Ведь это ваша работа? — капитан подвинул листок по столешнице к собеседнику. — Мальчишка был распространителем, а вы или верстальщиком, или статьи писали.

Пленник усмехнулся и выпустил пару колец, глядя, как они медленно растворяются в воздухе.

— Нет. Я был бы только рад, если бы писать умел. Признаюсь, я даже письмо маме мучаю по полдня, а выходит: «Мама привет, у меня всё хорошо и погода стоит прекрасная».

— Значит, вы только распространитель? — продолжал настаивать гестаповец.

— А если я скажу, что просто мимо проходил? Ведь не поверите?

— Не поверю.

— Эти листки я впервые увидел только сейчас.

— А мальчишка?

— Не знаю. Просто смотрю — мальчик от солдат бежит, вот и решил помочь. Ведь детей сохранить надо. Для будущего.

— Ну ладно, похохмили и достаточно. Одну листовку нашли в вашем кармане. Где типография расположена?

Сергей вздохнул. Затушил сигарету. Протянул руку к пачке, раскрыл её, взял вторую. Капитан почти услужливо протянул зажигалку, и она опять зажглась без его помощи, вызвав возглас удивления.

— Как это у вас получается? — спросил офицер, вертя перед глазами зажигалку. — Ведь это вы сделали?

— Ну, это маленькое волшебство по сравнению с тем, что я умею, — ответил Крутояров и снова затянулся. Сигареты были очень слабыми даже для него, а ведь он бросил курить года два назад.

Капитан молча смотрел на него, словно надеялся увидеть в руке волшебную палочку.

— Это правда?

— Сколько сейчас времени, капитан? — спросил пленник и, скользнув в часы, вытолкнул сонную кукушку наружу.

Часы закуковали, капитан от неожиданности подскочил, Крутой улыбнулся и оставил кукушку в покое.

— Не бойтесь, это не бомба, а только часы. Кстати, капитан, а вы умеете на фортепиано играть?

Сергей «заглянул» в чрево инструмента и коснулся струн. Они нежно заныли. Ударил по одной, потом по другой, по третьей и потом медленно, на слух исполнил «Чижика-пыжика». При этом он постукивал пальцами по столу, и покачивался на стуле, изображая виртуоза-пианиста. Капитан смотрел на него почти с ужасом.

Однако офицер был калачиком тёртым. Если и удалось выбить его на время из колеи, то напугать не получилось.

— Вы дьявол! — сказал гестаповец и резким голосом позвал солдата. — И вы распространитель незаконной газеты! — добавил он, когда солдат вошёл в кабинет и встал за спиной Сергея.

— Ну, если бы я и впрямь был распространителем газеты, — сказал Крутояров, стараясь повернуться так, чтобы солдат был виден ему боковым зрением, — то навряд ли знал бы, где печатный станок стоит. Конспирация.

— Значит, молчать будете?

— Ну, я ж не молчу. Я говорю. И фокусы показываю.

— Хватит фокусов! — офицер кивнул солдату, и тот ударил пленника прикладом карабина в скулу. Крутояров упал вместе со стулом.

Сергей сел, прислонившись спиной к опрокинутому стулу. Из рассечённой скулы текла кровь, капая на пол. Кровь до пола не долетала. Исчезала. Он прикоснулся рукой к скуле, осмотрел мокрую покрасневшую ладонь. Оттер о паркетный пол. Кровь медленно растворила и исчезла. «Кровушка моя возвращается в светлое будущее», — подумал Сергей и рассмеялся.

Поднял голову и поглядел на солдата, который застыл перед ним с карабином в руках. Воин рейха стоял, широко расставив ноги, видимо символизируя незыблемость великой арийской расы.

— Чего вылупился? — зло спросил Сергей. — Кровь хотел мне пустить, сука? Отольётся вам каждая капля нашей крови! Может, тебе на пианино сыграть, сученыш?

Сергей скользнул в механике по струнам пианино, и какофонические звуки наполнили комнату.

— Я ведь ещё и покуковать могу! — Сергей снова вытолкал сонную кукушку из часов. Она что-то пару раз вякнула и, недовольная, убежала назад.

— Или даже пострелять за тебя! Мне ведь это тоже ничего не стоит!

Едва только Сергей скользнул в механике по узлам карабина, солдат уронил оружие и отступил на пару шагов. Тогда Сергей демонически, как ему того хотелось, а на деле просто по-лошадиному, заржал и проник в спусковой механизм карабина. Три выстрела с интервалом в полсекунды громыхнули неожиданно для него самого, и он замолчал. Солдат отпрыгнул от карабина, как от ядовитого паука, и прижался к стене. Капитан заорал что-то на немецком и, схватив со стола стек, ударил Сергея по лицу. Удар обжёг щеку.

— Кто фы такой, шорт фас фасми!!! — в истерике закричал капитан, забыв о чистом русском произношении.

— Я? — Крутояров поднялся на ноги, держась за стол. — Обычный русский парень, каких много! Такие, как мы, будут размахивать красными флагами в сожжённом Берлине.

Гестаповец сел на край стола. Выронил стек. Трясущейся рукой нащупал пачку, вынул сигарету. Взялся было за зажигалку, но отбросил её в сторону и достал из кармана штанов коробок спичек. Прикурил. Капитан был испуган, но держал себя в руках. И когда он заговорил, то в его голосе было больше металла, чем во всех танковых дивизиях Паулюса. Он снова заговорил на русском без акцента.

— Меня, кстати, зовут Харт. Ганс Харт. Многие называют меня жестоким Гансом. Думаю, вам понятно, что такое прозвище мне дали не только по фамилии. И даже если вы сможете напугать всю немецкую армию, мои нервы расшатать у вас не получится. К тому же, вы в наших руках. А от гестапо ещё никто и никогда не уходил. Даже со всеми фокусами ваша участь решена. Вы сами сделали выбор. Но я могу предложить вам сделку. Я понимаю, что на нашу сторону вас не переманить. А вы, вы понимаете, что, убив нескольких солдат рейха, подписали себе приговор? Но если расскажете всё о газете, о том, кто готовит материалы, кто печатает, если покажете, где прячут печатный станок, то смерть будет лёгкой и быстрой. Я даже разрешу вам выбрать — пуля или нож. Или вы предпочитаете яд?

Сергей стоял перед ним как нашкодивший ребёнок. Он был поражён, с какой лёгкостью капитан нашёл в себе силы и взял ситуацию под контроль.

— Да хоть на кол сажайте, — устало проговорил он, — я всё равно к газете отношения не имею.

— И на кол тоже посадим, всему своё время, — капитан Харт оторвался от стола и прошёлся по комнате. — Как говорится, устроим вам все тридцать три удовольствия.

Офицер взглянул на солдата, всё ещё жавшегося к стене и глядевшего на Крутоярова безумными глазами. Прикрикнул на него, и тот, с опаской подобрав карабин, бочком вышел в коридор.

— А если я покажу вам, где находится печатный станок? — спросил Крутой.

Глаза капитана Харта азартно заблестели.

— Буду честен. Жизнь я вам обещать не могу. Вас убьют. Но убьют быстро и небольно. Это война, здесь должен быть только один победитель и только один проигравший.

— Одно условие. Верните мои часы и одежду. И я покажу вам, где спрятан станок.

Капитан усмехнулся:

— А зачем они вам? Жить вам осталось недолго.

— Ну, часы мне просто дороги как память. А вот если вы не хотите, чтобы я околел раньше, чем покажу, где находится станок, то верните мои тёплые вещи.

— Разумно, — ответил Харт и снова кликнул солдата.

Через некоторое время Сергею вернули и унты, и бушлат, и даже часы. Воин, принёсший вещи, был очень недоволен — видно, что отрывает от сердца, мародёр чёртов.

Теперь оставалось только надеяться на то, что ему удастся сквозануть от них. По крайней мере, сейчас они его убивать не собираются, и пока типографию не нашли, то возможно, он будет жить. Именно поэтому решил пока не переубеждать капитана. Хочет тот думать, что русский — книгопечатник, ну, и пусть себе думает. А вот убежать от них будет не просто. Фашисты только в старых военных фильмах все сплошь идиоты. Нет, они не дураки. А уж офицер гестапо и вовсе умный человек, хоть и сволочь. Такого просто так, на дурика не проведёшь. Скорее, сам тебя обует, как лоха.

— Значит, решили выбрать лёгкую смерть? — спросил гестаповец.

Крутояров молча кивнул и опустил голову. Он прислушался к своему телу. Вроде начинал отходить. Не в идеальной форме, конечно, но двигаться свободно уже сможет. Да и кости не так болят, как совсем недавно. А вот с «механикой» снова беда. Опять перенервничал, и чувства заглохли. Теперь он даже зажигалкой щёлкнуть не сможет.

— Поехали? — спросил Харт и протянул пленнику блестящую пачку — Сигарету?

— Нет, спасибо. Накурился. Не знаю, как вы вообще такую гадость курите.

— В Германии с сигаретами туго, — заметил офицер. — Антитабачная кампания. Так что приходится курить то, что есть. «Не он её, а она жрёт его».

Сергей непонимающе посмотрел на Харта, но тот махнул рукой на дальнюю стену, где висел плакат, изображающий огромную зубастую сигарету, пожирающую курильщика. На нём было написано:

«Nicht or sie… sie frißt ihn».

Крутояров вспомнил, что Гитлер, будучи некурящим, решил сделать здоровым и весь народ. Наверно, поэтому немецкие сигареты и сейчас многие называют морской травой. Хотя Горбачёв, вон, с пьянством боролся, боролся, сухой закон вводил, а русская водка как была самым лучшим из крепких напитков, так и осталась.

Капитан поднялся, подошёл к стене, где на вешалке висел офицерский бушлат, совсем не для русской зимы. Зато под него Харт надевал ещё кучу тряпья и минуту спустя стал похож на кочан капусты. Крутой мысленно усмехнулся, вспоминая фотографии немецких солдат во время лютых морозов. Этакие замороженные цуцики, они казались смешными. Но, несмотря на это, ведь именно они полмира поставили в неудобную позу и всю Европу имели как хотели, а той, видно, было очень даже фантастиш, если почти никто не сопротивлялся, кроме горстки партизан.

— Одевайтесь, поедем. И ещё раз повторяю — если вы попытаетесь меня обмануть, то умирать будете долго. И вам будет очень неприятно смотреть, как ваши кишки пожирает собака.

Сергей сунул ноги в унты. Накинул бушлат, застегнулся, надел шапку. Сначала решил сказать, что станок находится на Конюшенной улице, но потом подумал, что в этом случае не получится пробиться к дому Беляева — ведь немцы там на каждом углу поставят своих солдат. Нет, лучше высадиться где-нибудь в стороне, но не очень далеко от Конюшенной. А вообще идея воспользоваться гестаповцами в качестве извозчиков ему определённо нравилась. Главное, суметь вовремя сквозануть. Но, понятно, что на него будет направлен ствол не одного шмайсера. Убежать, да ещё остаться при этом целым — тут нужно будет проявить всё своё искусство. Сергей, не привлекая к себе особого внимания, мысленно ощупал руки-ноги и понял, что он почти в норме — кости целы, ушибы незначительные. Да к тому же на нём как на собаке, всегда это говорил.

— Авто подано, — сказал капитан Харт и толкнул Крутоярова стволом «вальтера».

Теперь в пистолете снова полный магазин. Вывернуть, что ли, руку офицеру, отнять пистолет? Удар локтем, три выстрела, и ты снова на свободе. Ну уж нет, пусть сначала довезут. Зря, что ли, он здесь оказался? Раз они его так отмутузили, пусть отрабатывают.

Его вывели на утоптанный снег перед Александровским дворцом. На улице, выпуская клубы дыма и пара, стоял «Хорьх» с брезентовым тентом. Тот, который он видел на Сапёрной улице и что нагнал их с Ванькой на Павловском шоссе. Знать бы ещё, где сейчас пацан. Корпус машины был побит и поцарапан — видно, что «Хорьх» побывал не в одной переделке, и становилось понятно, что гестаповцы без дела не сидели. Тайная полиция, что тут скажешь.

Где-то за углом здания рокотал двигатель. Шум всё нарастал, и нарастал, и вскоре за двойным рядом колонн показалось горбатое чудище. Это был «Панцер 1», один из самых неудачливых немецких лёгких танков, которому сначала навешали во время войны в Испании, потом он «отличился» в Австрии, когда на дорогах было оставлено очень много этих ненадёжных машин и, наконец, в СССР первые «Панцеры» щёлкали чуть ли не из рогаток. Уже к началу сорок первого их оставалось единицы, и этот наверняка можно назвать раритетом.

Танк подъехал к колоннаде, лихо развернулся и остановился, чуть подрагивая в такт работающему бензиновому двигателю. Открылся люк, из него показалась голова в пилотке, поверх которой небрежно сидели огромные наушники. Он что-то прокричал и махнул рукой.

«Значит, с эскортом поедем», — решил Сергей, разглядывая два куцых пулемётных ствола, торчащих из заострённой части башни. Машина была небольшого размера и казался игрушкой, да ещё эти куценькие пулемётики — в целом, машина страха не вызывала. Скорее, насмешку. Хотя, смейся или не смейся, а этот пулемётик угробил немало народу за свой век. И в то же время показалась заманчивой идея прокатиться на танкетке. То есть, забраться внутрь, кокнуть танкистов и преспокойненько добраться до цели. Там всего-то два человека, он с ними за шесть секунд справится.

Крутоярова подтолкнули к «Хорьху», стоявшему у парадного входа. Вот ведь честь оказали, авто подогнали. «И даже два», — подумал он, мечтательно разглядывая «Панцер».

Очередной тычок едва не сбил с ног. Пленник послушно направился к автомобилю, понимая, что сейчас лучше их не нервировать. В автомобиле сидит водитель, невдалеке стоит «Панцер», из которого торчит голова с наушниками, и пулемёт башни смотрит прямо на Сергея, а за его спиной двое солдат, у одного из них шмайсер, а второй подталкивает прикладом винтовки системы «Маузера». И ещё этот капитан Харт со своим «вальтером». В общем, оружия больше чем нужно, чтобы кокнуть одного человека. А у него, как назло снова перестала работать «механика». Теперь пройдёт не менее часа, прежде чем нервы угомонятся и можно будет попробовать снова. Да и то неизвестно, успокоятся нервишки или нет, в такой-то обстановке.

Его посадили на заднее сиденье «Хорьха» меж двух солдат. Впереди водитель и капитан. Просто так отсюда не удрать, тут нужно что-нибудь экстравагантное придумать, чтобы самого себя удивить можно было. Попроситься пописать — этот номер здесь не пройдёт. Эх, жаль, в такой момент никаких мыслей, да и «механика» в полной отключке.

Рыкнув, танк дёрнулся и, взмётывая снег гусеницами, двинулся с места. Ушастая голова исчезла внутри и больше не показывалась, люк захлопнулся. «Хорьх» осторожно тронулся следом, медленно, даже слишком медленно. Но потом, будто осмелел, набрал скорость и обогнал горбатое бронированное чудище. На выезде из ворот автомобиль уже уверенно шёл впереди. Сзади громыхал этот гусеничный броневик, иногда взрыкивая двигателем и нещадно коптя небо выхлопом.

— Куда? — спросил капитан Харт, повернувшись к Сергею всем корпусом. — Где станок? — и особенно чётко, размеренно добавил: — Говорите правду!

Крутояров помедлил с ответом, будто вспоминая местонахождение подпольной типографии. «Вспоминать», когда не знаешь, намного труднее, если просто не помнишь. К тому же, он пока ещё не готов вот так взять и выбраться отсюда. Поэтому немцев нужно повозить по городу, а потом уже подвести поближе к Конюшенной. Ну, а там и ноги в руки. Вот только сначала надо придумать, как это сделать. Как бы ему самому чего не сделали. Так что сразу сворачивать на Малую, или там тогда её звали, Революционную, не резон.

— На Дворцовую сворачивай, — сказал он.

Капитан посмотрел на него непонимающе.

— Налево, — кивнул Сергей, и капитан показал водителю рукой, куда следует повернуть.

«Хорьх» качнулся, скрипнул рессорами и вывернул на Дворцовую улицу. Впрочем, тогда она тоже иначе называлась. У неё вообще была куча названий, пока не получила имя какого-то погибшего авиатора.

Машина уверенно шла по заснеженной улице. Сквозь разрывы в облаках блеснуло солнце и забегало зайчиками по блестящему чёрному капоту. Сзади тарахтел траками этот чертов трактор. В том месте, где Дворцовая улица изгибается дугой, автомобиль снизил скорость, чтобы следовавший за ним «Панцер» не отставал. Оба пулемёта были направлены прямо на «Хорьх» и не дай Бог там сидит нервный стрелок. 7,62 не такой уж крупный калибр, но чтобы прошить эту жестянку насквозь вместе со всеми пассажирами — достаточно. Крутой поёжился при мысли, что будет, если танк наедет на кочку и…

— Сейчас куда? — прервал его мысли капитан.

— Прямо! — ответил пленник, глянув на дорогу и «вытаскивая» из памяти карту города.

— Куда ещё прямо? — в голосе офицера сквозила злость.

Сергей посмотрел на дорогу. Они подъезжали к Египетским воротам. Две огромные тумбы, испещрённые барельефами на тему египетской культуры, считались границей города. Дальше — Петербургское шоссе. Египетские ворота выглядели ужасно — часть барельефов отколота, чугунная ограда перекошена. И в таком состоянии — египетская сила! — они пробудут ещё много лет, пока в начале восьмидесятых их не отреставрируют.

— Направо теперь, — нашёлся Крутояров, увидев поворот, — на Октябрьский бульвар. Типография там.

В голове мелькали планы, один за другим. Стукнуть водителя? Ну да, и сразу получить от обоих солдат. А потом ещё и капитан Харт рукояткой «вальтера» добавит. И после, как обещал, он устроит ему медленную и дастистфантастическую смерть.

«Хорьх» наклонился на один борт, как катер на реке, и свернул, не доезжая до Египетских ворот. «Панцер», как привязанный, прогромыхал следом. Драться с тремя вооружёнными людьми в тесноте кабины, да ещё под прицелом двух пулемётов — это было бы безумием. Сергей знал это. Но понимал он и то, что у него просто нет другого выхода. Или драться, или погибнуть. Надо только выгадать момент.

Поднялся сильный ветер, и по дорогам понеслись змейки позёмок. Мороз усилился, и в машине стало совсем холодно.

Немцы о чём-то переговаривались между собой, но он не улавливал смысла. Судя по интонациям, они ругали русскую зиму. И это было Сергею только на руку — пленник понимал, что пока он сидит в тесной кабине, у него нет ни одного шанса. И если он предложит им пройтись, то они не откажутся выйти наружу и размяться. А там он попытается сбежать. При некоторой доле удачи должно получиться. Если не пристрелят, конечно. Чёрт, как же человек слаб. Пуля между лопаток — и всё. Такая маленькая пуля — и нет такого большого человека. Целого мира нет. Одна обойма — и нет нескольких миров. Вселенной.

— Далеко? — спросил капитан Харт.

— Нет, не очень, — Крутояров помолчал, прокручивая в голове карту. — Октябрьский бульвар. Не доезжая до вокзала.

Гауптман подышал на пальцы.

— Зачем тогда крюк дали? Вы что-то затеяли? Сбежать надумали?

— От пули не убежишь, — Сергей кивнул на солдата с винтовкой между колен.

— А не будет пули, — пообещал гестаповец. — Если попытаетесь убежать, то пули не будет. Зато будет очень много боли. Вам захочется потерять сознание, но сделать этого не дадут. Пожелаете поскорее умереть, но смерть, как девушка на свиданье, опоздает.

Крутой содрогнулся. Он понимал, что если не удастся уйти, то всё это ему придётся пережить. Уж пытать фашисты умеют. Понял, что они его почти и не били, а лишь немного помутузили. Наверняка капитан Харт сразу решил, что он причастен к отпечатке листовок и может показать, где находится станок. Иначе уже давно бы всё, что можно, переломали.

Он снова попытался «расшатать» механику. Не вышло. Не хотело чувство оживать. Если и не оживёт, то придётся действовать без поддержки механики.

— Зачем в мы ехали другую сторону? — повторил свой вопрос капитан. — Через город было бы ближе. Почему через окраину?

— Я дорогу через город не знаю, — соврал Сергей. — А та, по которой повёл вас, я её хорошо знаю. Ездил по ней. Много раз ездил.

Капитан Харт вроде бы успокоился. Поверил? Навряд ли. Офицер тайной полиции не верит никому.

— Значит, у вокзала? — спросил он.

— Нет, — ответил хрононавт. — Не доезжая до поворота на привокзальную площадь. Там дом стоит. Справа.

Сергей знал, что там везде дома стоят, и особо выдумывать не приходилось. Главное, заставить их выйти из машины. Он предложит показать станок. В подвале, конечно, где же ещё подпольщикам работать. Покажет дом. Они выйдут и выведут его. Ну, а там всё в его руках. И в ногах.

Крутояров ещё раз крутанул в памяти карту. Точно! Там поворот на вокзал — фашисты решат, что он драпанул в сторону привокзальной площади. А он уйдёт на Конюшенную.

Вот так-то! Надурил гестаповцев! Покатался на их авто по всему городу! Было бы шиком, если бы они его к дому писателя подвезли, но так рисковать всё же не стоит.

Настроение приподнялось. Крутой воспрянул духом. Ещё бы! Ведь скоро рукопись будет у него. И ему не пришлось больше рисковать ребёнком. Более того, он всё-таки спас тогда Ваньку от гестаповцев. От этой мысли в душе становилось чуточку теплее.

Сергей готовился. Нужно сделать всё так, чтобы не придраться. Как на экзамене. Только здесь троек не ставят. Или он, или его. Либо у него есть всё — рукопись эта чёртова, деньги, квартирка, либо совсем ничего, пустота. Ну, хоть пацана спас, и то хлеб.

В голове уже практически сложился план действий. Остановить машину и показать на один из домов. Главное, выйти наружу. А там в жбан солдату, в пах капитану и — даст ист фантстиш — ноги, ноги, и ещё раз ноги, как говорил гражданин Филиппидес.

Когда «Хорьх» проехал Конюшенную улицу, Крутояров сказал:

— Вот здесь.

Капитан повернулся к нему:

— Где?

— Справа дом. Полукруглый. Вот этот, который мы проехали.

Харт что-то гортанно выкрикнул водителю, и тот резко затормозил. Автомобиль занесло на укатанном снегу и едва не вышвырнуло за обочину. Мотор заглох, и одному солдату пришлось выйти и крутить ручку-стартер. Вот где бы моментом воспользоваться, но Крутой не решился. Не время. И не место.

Танк подкатил, громыхая траками, и остановился в отдалении. Крышка люка открылась, оттуда показалась голова в пилотке. Танкист что-то заорал, но его никто не услышал. Второй солдат подбежал к нему и стал объяснять ситуацию.

Машина завелась, солдат запрыгнул в салон и, отогревая пальцы дыханием, что-то быстро забормотал. Водитель тихо ругнулся и, развернув «Хорьх», поехал в обратном направлении. Когда проезжали стоявший на обочине «Панцер», в машину, хлопнув дверью, влез второй солдат, больно ударив пленника прикладом винтовки по колену.

— Этот дом? — капитан Харт показал стволом «вальтера» на угловой дом, стоявший сразу на обеих улицах.

— Да. Там. В подвале. Типография. Я сейчас покажу.

Трёхэтажный дом стоял на углу улицы, как пришибленный. Стёкла побиты, кое где окна заколочены досками, но большинство проёмов чернели пустотой. Дом казался нежилым, но в какой-то момент Сергей заметил, как в черноте оконного проёма мелькнула детская голова. Неужели Ванька? Да нет, это просто ребёнок, который здесь живёт. Если можно назвать жизнью подобное существование. Возможно, он там один, родители его умерли от голода, и он тоже скоро умрёт.

Железная машина за кормой «Хорьха» тяжело развернулась и медленно, как черепаха, двинулась следом. Автомобиль остановился, скрипнув тормозами.

— Kommen Sie aus dem Auto!8 — сказал капитан Харт и повторил по-русски: — Выходите!

Сначала вылез солдат с винтовкой, потом вытолкали Сергея. А на улице хорошо, подумалось ему. Морозно, солнышко светит. В такой день и умирать не хочется. Сейчас бы на рыбалку зимнюю. Чайку из термоса горяченького попить, и сидеть, философски глазеть в лунку. Но нет. Сейчас не до философского созерцания. Сейчас кому-то станет даст ист фантастиш.

— Ведите. Где находится станок? Показывайте! — голос капитана Харта стал скрипучим, как несмазанная стальная дверь.

«Панцер» подкатил и остановился у самого дома. Башня его развернулась, и стволы пулемётов взяли на мушку выходящего из машины русского. Ого! Нет, не проведёшь! Здесь фрицев мочить не будем. Нужно уйти из поля зрения пулемётчика. Куда? В подвал, конечно. А где здесь вход? С обратной стороны, естественно! Или с торца. В общем, там, где Сергей окажется вне прицела пулемёта. «Если старший брат не будет следить за мной, то с тремя фашистами я уж как-нибудь справлюсь», — подумал Крутояров.

— Вход в подвал с той стороны.

— Пойдём! — капитан вылез из машины последним.

Он махнул рукой, и танк, скрежетнув траками, чуть приблизился. Башня медленно повернулась, ствол пулемёта качнулся.

Сергей шагал вторым. Впереди медленно двигался солдат, державший винтовку наперевес, будто в атаку шёл. В спину Сергея то и дело тыкался ствол шмайсера. Не больно, но это держало в постоянном напряжении, напоминая о бренности тела. Последним скрипел сапогами по снегу офицер-гестаповец. И где-то на периферии сознания крутил башней «Панцер». Краем глаза Крутой заметил, как капитан поднял руку, после чего траки заскрежетали, и он снова тронулся с места. «Значит, всё же придётся действовать под прицелом. Или сразу, как только повернём за угол. Или уже спуститься в подвал придётся. Ладно, действуем по обстоятельствам!»

Стоило завернуть за угол, снова заскрипели стальные гусеницы. Действовать нужно здесь и сейчас.

— А вот и подвал, — громко сказал Сергей и, резко подпрыгнув, саданул солдату ногой между лопаток. Тот, брякнув винтовкой, уткнулся лицом в наст.

Повернувшись, хронотурист побежал к подъезду. За спиной клацнул затвор шмайсера.

— Nicht schießen!9 — диким голосом заорал капитан и одним ударом сбил солдата с ног.

Крутояров добежал до стены и, прыгнув на неё, пробежался по вертикали, (привет паркуру), оттолкнулся и кувыркнулся через голову. Капитан, бросившийся было за ним, резко остановился. Он успел только проследить за тем, как беглец пролетел над ним подобно акробату.

Сергей приземлился на ноги за спиной Харта и резко ударил локтем по плечу. Гестаповец глухо охнул и медленно осел. «Вот теперь, если убежать не удастся, меня точно на лоскуты порежут», — подумал Крутой.

Добивать офицера времени не было, да и не любил он добивать людей, не представляющих никакой угрозы. Лишь толкнул офицера, и тот хлопнулся носом в снег.

Развернулся, отпихнул ногой шмайсер от солдата, и собрался бежать. Но второй оклемался и поднял карабин. Глухо грохнул выстрел. Пуля попала в левый бок и обожгла раскалённым угольком.

Крутояров упал на колени. Перед глазами стоял красный туман. Боль ещё не пришла, и шоковое состояние помогло ему собраться с силами. Под руку попал пистолет Харта. Сергей вскинул «вальтер» и нажал на спусковой крючок. Солдат выпустил из рук карабин и упал. Снег под ним покраснел и начал плавиться.

Поднялся на ноги. Бегло осмотрел себя — в бушлате дыра, рана или сквозная, или просто задело. Хорошо, хоть пуля в теле не застряла. Почувствовал, как намокла рубашка под свитером. Кровь — это хреново. Услышал лязг гусениц и бросился бежать. Хотя — бежать — это сильно сказано. Бежать он уже не мог. А если в ближайшее время не остановить кровь, то и идти не сможет. Но для того, чтобы заняться раной, нужно найти безопасное место. А сейчас в Пушкине таких мест, наверно, не осталось.

Танк уже сворачивал с Конюшенной, протискиваясь в узкий проезд между домами. Пулемёты молчали, но могли в любой момент затараторить, и Сергей понимал это, с трудом перебираясь через сугроб. Лишь бы не заметили. Лишь бы не увидели. Лишь бы…

Раздались глухие выстрелы. Фонтанчики снега заплясали вокруг, и беглец, нырнув с головой в снег, пополз в сторону. Не попали. Слава Богу, промазали.

Снег, где он полз, плавился от пролитой крови, однако кровь сразу исчезала, улетая в будущее. Сергей осторожно поднял голову. И сразу щепками разлетелась замёрзшая кора липы, раскинувшей ветки над ним. Одна ветвь, срезанная короткой очередью, упала и больно ударила по щеке. Хорошо, хоть в больной бок не стукнула.

Крутояров снова нырнул, как заправский пловец, и проделал туннель в другую сторону. Пулемёт всё такал, но стрелок уже не долбил как попало, а методично обстреливал всё пространство. Если патронам несть числа, то рано или поздно его достанут.

К пулемётным выстрелам подключились и очереди щмайсера. Ну да, не добил ведь того солдата. И капитана в живых оставил. В следующий раз нужно будет обязательно прикончить. Хотя очень надеялся, что обойдётся без следующего раза.

Попытался «включить» механику — фиг! Даже не почувствовал никакого присутствия. Перегорело чувство, как некстати перегорело!

Танк остановился во внутреннем дворе и продолжал простреливать снеговую площадку, в которой барахтался беглец. Сергей то выныривал, то снова окунался в снег, слабея с каждой секундой. Он был похож на пловца, борющегося со штормом на море, его голова то показывалась на поверхности, то исчезала. Постепенно переползал на край двора, изредка огрызаясь выстрелами из «вальтера».

Снежная целина закончилась, Крутой пробил туннель в последнем сугробе, за которым утоптанная тропинка вела к трёхэтажному дому. Если сделать рывок, то можно успеть спрятаться за стеной. Но за то время, пока он будет бежать по простреливаемой площадке, его могут преспокойненько хлопнуть. Хотя здесь его хлопнут точно, а там ещё можно спастись. Вот только передвигаться с этой чёртовой раной весьма тяжело.

Пулемёт затакал снова, и вокруг головы взорвались фонтанчики снежной пыли, обдав лицо колючими иглами. «Вот гады, — подумал Сергей, — пристрелялись». Оставаться здесь больше нельзя, бежать нужно. А как бежать-то? Бочина-то ужас как болит. Пули в ней нет, но ощущение такое, что там целый снаряд раскалённый. Чёрт, а ведь рану перевязать надо!

Следующая очередь едва не чирканула в плечо, и он решился. Поднялся во весь рост, пару раз шмальнул в солдата из «вальтера», и рванул. Ну, не во весь рост, и не рванул. Скрючившись, как при остром аппендиците, и держась одной рукой за кровоточащий бок, поплёлся через пустое пространство. Хотя казалось, что всё вокруг мелькает так, будто он несётся со скоростью «формулы один». И возле ног взвиваются бурунчики то спереди, то сзади, и гулко стучат оба танковых пулемёта. Шмайсер затих, солдат менял магазин. Крутояров вытянул руку с «вальтером» и наугад шарахнул в стрелка. Не попал. Да и не надеялся попасть. Время бы выиграть.

Когда солдат заменил магазин и полоснул очередью, взрывая снежные буруны, Сергей уже доковылял до здания, за углом которого и спрятался. Вернее, упал в снег. Снова встал. Опять упал и ещё раз поднялся на колени. И в этот миг ощутил, что его словно неведомая сила поднимает вверх. Пытается поднять. Будто он левитацией овладел, но летать ещё не научился толком. Хотя какая с него может быть левитация? Тут, наоборот, с каждой пулей притяжение Земли становится всё сильнее и сильнее, и скоро никакая левитация не поможет.

Крутояров поднял голову. Над ним кто-то стоял. Он направил на человека пистолет и чуть было не нажал на спусковой крючок, но вовремя сообразил, что это женщина. Вернее, бабка. Старуха. Слабая женщина, которая тщетно пыталась оторвать его от земли, напрягая все свои силёнки.

— Вставай, милок. Я не утяну тебя, тяжёлый ты.

Опираясь на старушку, он поднялся на ноги.

— Уйди, бабуль, тебе-то чего под пули лезть? — прохрипел, помогая бабушке как мог, но сил почти не осталось.

— А мне уж всё равно, а тебе жить ещё, — голос у неё был скрипучим, похожим больше на мужской, чем на женский. — Родину защищать. Пойдём!

Сзади, за углом дома ожил шмайсер и заскрежетал траками «Панцер».

— Пошли-пошли! Скорее, скорее, ножками, милок, ножками.

Да уж какое там ножками. Сергей буквально повис на тощей, оголодавшей старухе. Ноги почти не слушались, их будто и не было — они болтались как две бесчувственные сосиски.

— Бабуль, беги ты отсюда! — со стоном проговорил он. — Сейчас обоих прихлопнут.

— Не боись, милок, — сказала бабка на удивление уверенным голосом. — Не прихлопнут, не мухи мы.

Сзади послышался крик солдата, и Крутой, развернувшись, всё продолжая опираться на старушку, поднял «вальтер». Нажал на спусковой крючок, но оступился, и пуля ушла в «молоко». Старушка не удержала его, и Сергей шлёпнулся лицом вниз, уронив пистолет. Снеговая перина мягко обняла его. «Всё, — пронеслось в голове. — Не подняться!»

Раздалась хлёсткая автоматная очередь. Очень короткая. Даже какая-то слишком короткая, оборвавшаяся на полутакте. Крутояров с трудом поднял голову и сквозь залепленные снегом ресницы разглядел старушку. Она стояла рядом на коленях и обеими руками сжимала рукоятку пистолета. А в десятке метров от них покачивался солдат. Ствол автомата торчал из сугроба и смотрел в стылое небо. Воин Рейха держался руками за грудь, будто измазанную малиновым сиропом. Секунду спустя он рухнул на спину.

Пистолет был явно тяжёлым для слабых старушечьих рук. Она разжала пальцы, и оружие выскользнуло из её кулачков.

— А теперь побежали, милок.

Грохот гусеничных траков приближался, и уходить нужно было немедленно. Куда угодно, лишь бы убежать. Откуда-то снова взялись силы, будто кто-то заменил энерджайзер. Сергей подобрал пистолет, повертел его в руке и бросил — патронов в нём не оставалось, а таскать с собой незаряженное оружие — только лохов пугать. Заковылял в сторону улицы, видневшейся в просвете меж домами. Осталось всего ничего — перевязать рану и найти рукопись. Старушка шла рядом, поддерживая его за локоть. Хотя кто кого должен поддерживать? Кто кого должен через улицы переводить?

А танк стучал траками. И уже где-то близко. И стоит ему завернуть за угол… Две мишени… Всего лишь одна очередь. Сергей спиной ощущал близость «Панцера», именно спиной, и даже не спиной а тем местом, что чуть пониже, потому что механика работать наотрез отказывалась.

Бабка потянула его на узкую тропинку, протоптанную в глубоком снегу. Он доверился старухе — она-то здесь все ходы-выходы знает. И она повела его какими-то странными ходами, через сугробы, сквозь замёрзший кустарник, тренькающий сосульками.

Скрежет гусениц становился всё громче и громче. Старушка тянула Крутоярова куда-то, и он плёлся за ней, чувствуя, что с каждой секундой ему становится всё хуже и хуже. Голова кружилась, ноги и руки налились свинцом. Язык во рту стал как рашпиль и царапал нёбо, а в ушах стоял рёв реактивной турбины.

В глазах помутнело, и он практически вывалился из действительности. Ему казалось, что его ведут за руку по каким-то коридорам, что они то опускаются в мрачные казематы, то поднимаются по лестнице высоко над городом. А потом навалилась тьма.

— А крови-то сколько! — услышал Сергей голос старушки и открыл глаза.

— Забинтовать надо, бабуль, — тихо сказал он.

Осмотрелся. Стало понятно, что эта одна из ям-бомбоубежищ, в которых вначале войны люди прятались при авианалетах. Узкая щель, две лавки вдоль земляных стен. Человек десять залезет, и всё — час пик в трамвае. На стене висит керосинка и слабо светит, вполсилы. И даже вентиляция есть, поэтому они ещё не задохнулись.

Он разглядел лицо старухи, похожее на карту Марса — каналы-морщины, кратеры-оспины. Глубокие складки у рта.

— Бинтов у нас давно не осталось, — она покачала головой. — Столько крови было, бинтов на всех не хватает. Тряпкой сейчас замотаю. А уж о лекарствах и не мечтай.

— Кровь, главное остановить, — почти шёпотом сказал Крутой.

— Сейчас остановим.

Старушка разорвала в клочья какую-то брошенную не то блузку, не то рубашку и, связав лоскутки, стала бинтовать Сергея. Пока она с ним возилась, он вырезал из воротника две шприц-ампулы (и как это фрицы их не заметили?) и, сняв колпачки, вкатил себе содержимое одной. Прислушавшись к ощущениям, сделал второй укол. Буквально через минуту он был полон сил и снова готов на подвиги. Понимал, что применение амфетамина в лошадиных дозах приведёт к преждевременной старости, да и кони раньше обычного двинет, но уж точно не сейчас.

— Мне уже лучше, бабуль, — сказал, осматривая повязку из ветоши. — И кровь почти не идёт. Умная кровь перестала покидать дурную голову.

Поднялся и упёрся шапкой в потолок.

— Мне идти надо, бабушка. Сколько времени прошло? — он посмотрел на часы. — Три часа. Неплохо я здесь повалялся.

— Немцы ушли уже. Они не знают про это убежище. Мы здесь партизан осенью прятали, пока они не ушли к нашим. Даже и не знаю, где они сейчас.

«Нет их, — подумал Сергей. — Не дошли они до наших, всех перебили». Но промолчал. Он читал о пушкинском партизанском отряде. При попытке перейти линию фронта их всех положили ещё осенью сорок первого.

Ещё раз осмотрев повязку, стал одеваться. Боль отпустила. Афметамин сделал своё дело. Теперь некоторое время он будет бегать как заведённый, а потом просто свалится от усталости. Но это произойдёт уже в его времени. Вот будет смешно, если упадёт раньше. С рукописью под мышкой. Гестапо найдёт способ поднять его на ноги на парочку минут, чтобы снова уложить. И укладывать они его будут с особым азартом, припоминая «даст ист фантастиш» и другие его шалости.

— Нужно идти.

— Рано тебе ещё, милок. Ты ведь идти-то не сможешь. Отлежаться надо, а если немцы не найдут, то и пойдёшь куда тебе надобно. А я тебе помогу, помогу. Ты ведь защитник наш.

«Да уж, защитник», — мрачно подумал Крутояров, поправляя свитер и застёгивая бушлат. Ему стало стыдно перед этой отважной старушкой. Она ради него жизнью рисковала, а он только ради денег. На мгновение его пронзило отвращение к самому себе. Но лишь на мгновение. Деньги не пахнут, а уж тяжёлые деньги и подавно.

— Спасибо. Пойду я.

— Да как же…

— Да нормально всё будет. Меня теперь убить не так-то просто.

— А откуда ты взялся-то милок? Ведь партизаны ушли, солдаты ушли. Нет здесь никого. Ведь не с энтим же, не с парашютом прыгал?

Крутой тактично промолчал. Пусть уж бабка поверит, что он диверсант, чем узнает правду. Да и не поверит она. Ей легче в демона поверить, чем в машину времени. Да и не только ей.

— Откуда ты, милок? С Москвы?

Он кивнул и не соврал. С Москвы он.

— А что там наши думают? Когда война закончится?

Сергей решил сказать правду.

— Долгой война будет. Ещё три с половиной года. Но Берлин мы возьмём. Наш Берлин будет.

— Ох, не дожить мне. Но победим, и радует.

Крутояров поднялся, прислушался к своему телу. Боль отступила, необычайный заряд бодрости прямо-таки пульсировал в каждой клеточке. Казалось, ещё чуть-чуть — и он станет молниями швыряться как Зевс-громовержец.

— Пойду я, бабуль. Победа будет за нами, но нескоро. В мае сорок пятого года, весной.

Старушка смотрела на него как на икону. Глаза её слезились — то ли от холода, то ли она плакала. Она подошла к Сергею и обняла его. Руки у неё были худые, сама она — невесомой, как пушинка.

— Давай, милок, дойди до Берлина! Ах, как, наверно, весна сорок пятого года прекрасна будет!

Сергей тоже обнял старушку и почувствовал, что она совсем костлявая. Такая же худющая, как Ванька. В душе заворочалось странное чувство. Будто что-то новое рождалось, словно в нём просыпался другой человек. Совсем другой. И ему показалось, что этот, другой, намного лучше его прежнего. Добрее. Совестливее. Но в то же время понимал, что жить такому будет ой как трудно. Невозможно доброму человеку прожить жизнь. Не выживет он.

«Нельзя мне быть таким, — подумал Крутой и осторожно отнял от себя старушечьи руки. — Надо оставаться самим собой. Таким, каким всегда был. Циничным. Злым. Иначе не выжить».

Лицо его стало жёстким, и он прошёл к земляным ступеням, ведущим наверх. Остановился. Обернулся.

— Спасибо, бабуля, за помощь. Имя ваше я спрашивать не буду. Если меня поймают, то и выдать не смогу, раз не знаю.

Старушка часто закивала. По щекам её текли слёзы.

5

Техники никакой рядом не чувствовалось. Или же чувство механики отключилось вовсе. Сергей предполагал, что после укола такое возможно. Ведь так всегда происходит, стоит ему понервничать. А тут голый адреналин, приправленный уколом амфетамина.

Он открыл деревянный лючок и поднялся наружу. Выход был замаскирован мастерски. Вылез и оказался прямо в центре заснеженного кустарника, и сразу приметил узкую лазейку. Со стороны люка видно не было.

Танка не было, солдат тоже. Ушли. Где-то вдалеке в морозном воздухе тарахтели траки. Звук удалялся. Они его ищут, прочёсывают район, но, к счастью, не в этой стороне.

Осторожно прикрыл люк. Бабушка осталась внизу. Она сидит в тихом подполе, а он снова ищет приключений на свою задницу. В голове мелькнула мысль: а что если она там живёт, может, от немцев ещё в начале войны спряталась и ни разу им не попадалась? Да нет, ответил сам себе, быть такого не может. Сюр какой-то.

Отбросив ненужные сейчас мысли, двинулся в сторону дороги, извивающейся меж домами. Мороз устаканился и стал щипать сильнее. Проскочила мысль забить на всё, отсидеться в подвале и вернуться назад живым. Уже не совсем невредимым, но живым. Но нет, подобные поползновения он загонял в самый угол, сажал на цепь и уже не отпускал. Трусость никогда и никому не позволяла добиться своего. Иногда даже осторожность полезно посадить на цепь. Хотя именно осторожность не раз спасала его от смерти.

Вышел на Магазейную улицу. Людей почти не было. Лишь изредка кто-то проходил с санками. Иногда попадались замёрзшие, лежавшие в сугробах. Весной найдётся много «подснежников». Но пахнуть город будет совсем не цветами.

Он повернул направо, осматриваясь и прислушиваясь к окружающей обстановке и своим ощущениям. Чувство не работало, и это было плохо. Он был слеп. Скорее всего, немцы всё ещё продолжают шерстить этот район — они не успокоятся, пока не найдут Сергея. Или его труп.

Боли не было, но и лёгкости движений, конечно, тоже никакой. По стене он сейчас не пробежит, хреновый из него сейчас Принц Персии. Грохнется мешком, вот и весь паркур.

Люди шли, ни на кого не глядя. В таких условиях большинство только так и выживает — опускают забрало и закупориваются в панцире. Взгляды потухшие, тела худющие, как скелеты. И над всеми — ореол смерти, каждый отмечен печатью костлявой.

Вышел на Конюшенную, повернул налево. Пройти ещё квартал-полтора — и счастье у тебя в кармане. Или за пазухой. Да хоть в трусы своё счастье засунь — после этого, главное, удержать его. Времени-то ещё завались. До утра бы продержаться. Нам день продержаться, да ночь простоять. Или наоборот. День мы уже почти протянули. Осталось всего ничего. Взять, наконец, эту чёртову рукопись и спрятаться куда-нибудь. Просидеть ночь в подвале. Нам бы день продержаться…

Ноги будто поршни, руки налиты силой, кулаки сжаты. Раны будто и не было. Не зря ведь говорят, что на нём, как на собаке, всё заживает. «Хорошо, что только зацепило, — думал Сергей, шагая по улице. — Иначе чем пульку-то вырезать? Пальцем, что ли, выковыривать? Я ведь не киллер… или как там их… хилер филиппинский».

Минут через пятнадцать добрался до Пушкинской улицы. Это было странно. Уже целых пятнадцать минут ничего не происходило. Никто за ним не гнался, не гремели выстрелы, никто не орал от боли. И никаких даст ист фантастиш. В этом мире такого не бывает.

И тут ему пришла в голову зрелая думка — а ведь его пасут. Как лоха пасут, ей Богу. Всё мечтают найти типографию, идиоты. Да нет, это не они идиоты, это он идиот. И тут ощутил спиной нечто такое, чего только что не было. «Клац». Затвор пистолета. Он не услышал его, просто почувствовал. Механика снова заработала. Техника его любила и ненавидела, боялась и презирала, но — этого не отнять — он умел ощущал присутствие механики. А вот влиять на неё мог не каждый раз. Но вот именно сейчас испытал мощный прилив силы. Сбавил шаг и попытался нащупать оружие. Получилось. Он даже определил, что этот «кто-то» был примерно шагах в двадцати позади. Снова прикоснулся к пистолету. Знакомая машинка. Значит, капитан этот гестаповский где-то рядом. Шагах в двадцати. И не стреляет, ждёт, когда Сергей наведёт его на типографию.

Крутояров осторожно оглянулся. Никого. Где тут можно спрятаться? Не станет ведь офицер по сугробам нырять. Не к лицу это кадровому офицеру.

Внимательно осмотрелся. Никого. Но знакомое оружие всё же ощущалось, и довольно близко. На расстоянии выстрела — это точно. Но ведь не стреляет. Типографию подпольную найти хочет. Ждёт, когда русский наведёт их на печатный станок, а там и грохнет его. Но ведь не объяснишь им, дуболомам, что не знает он, где это чёртов станок. Может, и нет его вовсе, станка-то. Хотя… Вспомнилось, как порхали белые бабочки листовок, когда Ванька не успел выпрыгнуть в окно. Есть станок. Есть. И листовки штампует назло фашистам.

Если бы он, Крутой, знал, где эта бандура стоит, всё равно не сказал бы фрицам ни при каких пытках. Он поймал себя на этой мысли. Да. Не сказал бы. А ведь всего несколько часов назад воспринимал всё это всего лишь как квест.

Он заметил метрах в двадцати от себя немецкого солдата, метнувшегося в сторону. Одет в светлый бушлат, почти неразличимый на фоне снега. Маскируется. Ну да ладно. Раз не стреляют, значит, надеются найти станок печатный. А вот фиг вам, а не станок. Сейчас я вам покажу станок. Сейчас я вам такой станок покажу… Правда, с рукописью придётся подождать малехо, но это ничего. Да и отвести их от Конюшенной нужно. Нечего тут хвосты за собой таскать. Крутояров повернул за угол дома. Пробежался в коридоре между сугробами и, обогнув дом, вышел на Конюшенную с другой стороны. Один солдат стоял на углу дома и растерянно оглядывался. Второй наверняка побежал следом. Ну, пусть бежит. Сергей повернул назад. Бежавший за ним фашист не ожидал такой подлости как удар в челюсть. Только он вырулил из-за угла, как сразу и наткнулся на кулак. Крутой осмотрел лежавшего перед ним немца. Пистолет в его руке был тот самый. Ну, вот зачем офицер отдал солдатику оружие? Ведь неспроста же. Капитан Харт не дурак. Он ведь сообразил, что этот русский чувствует технику, что у него чутьё не хуже, чем у собаки. И, скорее всего, рассчитывал на то, что русский купится на пистолет, решив, что за ним идёт капитан. А вот сам капитан…

Сергей чертыхнулся. А что, если они намеренно позволили ему вырубить этого солдата? И пистолетом беднягу снабдили, чтобы Сергей отвлёкся на него. Вот ведь как глупо засветился. Кто же тогда здесь дурак?

Схватил за ворот солдата и встряхнул его. Голова качалась как у куклы. Глаза у него были закрыты.

— Где капитан Харт? — спросил Крутой.

— Ушель! — ответил фашист, открывая глаза.

— Куда «ушель»? — прошипел Сергей. — Живо говори!

— Назад ушель, подмога брайт.

— Зачем он тебе пистолет отдал?

— Ружий мой ломаться. Герр гауптман даваль вальтер.

Значит, никакой хитрости тут не было. Просто у солдата заклинил карабин и гауптман отдал ему свой пистолет.

Воин третьего Рейха сел, тряхнул головой, будто просыпаясь. Крутояров подобрал пистолет, клацнул затвором.

— Почему следите за мной? — спросил он, приставив ствол к виску солдата.

— Газета искайт. И ловит русиш демон.

— Я, что ли, демон?

Солдат быстро закивал, шапка слетела с головы.

— Зачем я вам?

— Не знайт. Капитан знайт.

— А типография вам уже не нужна?

— Цайтунг нам нушен. Но и демон нушен тоше.

Крутой посмотрел на солдата сверху вниз.

— В общем, так: иди, пока жив, и скажи капитану Харту, что я его найду. Если только он ещё посмеет на меня охотиться, то я его найду.

Сергей бросил на снег пистолет, и солдат с ужасом смотрел, как затвор самостоятельно клацнул и спусковой крючок мягко сдвинулся с места. Раздались два выстрела. Пистолет дёрнулся на снегу и подпрыгнул как рыба на льду, разве что дугой не выгнулся. Солдат перевёл взгляд с пистолета на Крутоярова. Тот стоял перед ним, вытянув руку. Его открытая ладонь сжалась в кулак, будто держа невидимую рукоять. Указательный палец согнулся. Вальтер ещё раз грохнул.

Немец заорал, вскочил и побежал прочь по снеговому коридору. Сергей подобрал пистолет, быстро пересёк улицу и скрылся между домами. На Конюшенной редкие прохожие шарахались от него как от чумного. Ещё бы! Сергей обратил внимание, что до сих пор продолжает бежать, сжимая в кулаке рукоять вальтера. Спрятав пистолет за пояс, запахнул телогрейку и продолжил путь. Вот и Пушкинскую улицу пересёк. Быстро оглянувшись, не увидев никого, перебежал на ту сторону.

Смеркалось. Тучи тяжелели. На разбитых фасадах чернели провалы окон. В одном до сих пор сиротливо стоял кактус, замёрзший, скрюченный. В другом мелькнула чья-то тень. В третьем блеснула вспышка, то ли спичкой чиркнули, то ли свеча горела.

Техники не чувствовалось никакой. Но, может, просто чувства притупились. Хотя ему продолжало казаться, что именно сейчас его силы утроились. Впрочем, он понимал, что это благодаря амфетамину. Вот ведь как вышло: при перенапряжении чувство механики обычно покидало его, но сейчас, когда напряжение, можно сказать, достигло апогея, амфетамин наоборот подстегнул этот дар, обострил его.

Сергей скользил взглядом по пустым окнам, казалось бы, совсем мёртвым, но в некоторых из них ещё теплились островки жизни. И как людям удавалось выживать в таких условиях? Ведь невозможно! Ни жратвы толком, ни тепла. И ведь выживали. Правда, не всё… Далеко не всё…

Стоп! Он остановился и огляделся. Где-то послышалась какая-то возня. Прислушался к ощущениям. Что-то громоздкое. Недалеко. Громыхает. Трещит шестерёнками. «Панцер»? Сергей «ощупал» громадину. Точно. Тот же самый танк, что едва не проводил его в последний путь несколько часов назад. Значит, охота на русского демона продолжается? Или же они всё так же хотят найти типографию? Станок этот типографский. Как там тот солдат его назвал? Цайтунг. Газета. Или и то и другое собираются сделать… И рыбку сесть и на кол сесть.

Ну уж нет. Надо взять поскорей рукопись и делать отсюда ноги. Крутояров решительно продвигался между домами, в просветах поглядывая на Конюшенную улицу. Её за снежными завалами не было видно. «Панцер» снова затерялся где-то среди царскосельских улиц, исчезло ощущение движущихся шестерёнок, и вращающихся валов. И всё же танк где-то рядом. Может, остановился просто? Но, скорее всего, просто вывалился за границы чувствительности.

Сергей прошёл ещё несколько домов и оказался чуть ли не напротив того самого здания, до которого так долго добирался. Рядом — парк. Что-то вроде сквера. И виселицы. На которых раскачивались окоченевшие трупы. Их Беляев мог каждый день наблюдать из окна своей квартиры. И писать свою последнюю книгу. Смотреть на смерть и писать о смерти. И о победе. И о поражениях. Навряд ли в таких условиях он написал бы романтического Ариэля. Ариэли в подобной обстановке не рождаются.

Заснеженные трупы висели на верёвках и показывали этому гнусному миру синие, отмороженные языки. Крутой старался на них не смотреть. Смертей он видел немало, но такое… повешенные женщины, старики… Трупам, конечно, уже всё равно, но смотреть на раскачивающихся женщин, одетых в одни только платья, было жутко, так и хотелось сказать, что им, наверно, очень холодно. Но им уже никогда не будет холодно. И жарко тоже. Он отвернулся и шагнул в сторону знакомого по фотографиям дома.

Ещё раз просканировал местность — техники не видать. Лишь где-то на границе ощущений волочился «Панцер». Но это далеко, километрах в трёх, наверно. И не понять, в какую сторону. Похоже, что фрицы его теперь, и правда, потеряли.

Осмотрелся — никого — и бодро пересёк улицу, остановился перед домом. Затёртая табличка гласила: «Конюшенная, 21». Добрался, наконец. Глянул на часы. Шесть вечера. Ну и дал же он жару. Такой пробег с препятствиями и небольшими привалами. Часов двенадцать марафона. И ведь не устал совсем. Ах, ну да, он же на амфетамине. Усталость потом своё возьмёт, не сейчас.

Четырёхэтажное здание, которое когда-то было чьим-то особняком, теперь выглядело неважно. Впрочем, как и весь город. Пустые рамы скалились зубьями стеклянных осколков, будто насмехаясь над жителями. Да, первый признак бедствия — это битые стёкла. Если в городе выставлены чуть ли не все окна — значит, людям не до стёкол. В доме сейчас никто не жил, все разъехались в начале войны, когда в стенах обнаружили большие трещины. Но Сергей знал, рукописи могли там оставаться. И ещё он знал, что жена Беляева часто заходила на старую квартиру, благо они жили в соседнем доме, в квартире своих знакомых.

Обошёл дом, остановился у чугунной, развороченной взрывом решётке забора, толкнул незапертую калитку и шагнул во двор. Призрак запустения царствовал везде. Тишина стояла жуткая, а ведь в любом дворе испокон веков слышались весёлые детские голоса. Никого. Только чувство страха, въевшееся в стены. Казалось, что дом пропитан страхом, животным страхом, когда боишься смерти в любую минуту, в любой момент. Настолько боишься, что со временем страх притупляется и просто знаешь, что тебе страшно, но ничего не чувствуешь, будто кино смотришь, и боится герой, а ты ему всего лишь сопереживаешь. Именно такой притупившийся страх и позволяет не сойти с ума, когда вокруг война и враг крушит всё самое дорогое твоему сердцу.

Во дворе — пусто. Если в любое время там всегда были сложены какие-то вещи, ящики, доски, а то и сарайки стояли, то сейчас ничего нет. Всё ушло на растопку, отопления-то нет. И людей тоже. Все по норам.

Крутояров прислушался к своим ощущениям. Присутствия техники не чувствовалось. Лишь где-то вдалеке что-то проехало и исчезло, но это не было танком. Хотя, может, немцы ещё кого-то вызвали. «Демона они ищут, дураки, блин», — подумал он, осторожно пробираясь в снеговом туннеле.

Вход в подъезд находился с противоположной стороны. У двери стояла женщина. Не совсем уже молодая, но ещё и не старая. Одета она, как и многие в эту зиму: пальто, валенки, несколько платков, почти скрывающих лицо, шерстяные варежки. Как у сотен тысяч женщин, живущих в оккупированных городах, у неё был опустошённый взгляд, сквозь который, несмотря ни на что, пробивалась несгибаемая воля. Маленькие её глаза смотрели устало, но в то же время уверенно. Увидев незнакомого человека, она остановилась, внимательно, изучающее оглядела Сергея. Но нисколько не испугалась. «Она и фрица бы не побоялась», — подумал он, приближаясь к ней.

— Здравствуйте. — Он приблизился к ней почти вплотную. — Вы ведь в этом доме живёте?

Женщина отступила на пару шагов, не опуская глаз и глядя прямо перед собой.

— Уже нет. А вы меня знаете? Я вас не помню.

— Я хотел спросить про… гм. Беляева. Писателя Беляева. Вы его, может, знаете?

— Он умер недавно, — резко сказала женщина и, чуть смягчив тон, добавила: — Да, я его очень хорошо знаю. Это мой муж.

Крутой только сейчас хорошо рассмотрел женщину и заметил, как она худа и бледна. Впрочем, в начале сорок второго года в Пушкине упитанных людей не осталось. Глаза ввалились, и тёмные круги под ними подчёркивали это. Сергей пожалел, что не взял с собой ничего из еды — хоть кого-нибудь накормил бы.

— Я хочу спасти его документы. Рукописи.

Женщина сделала слабый жест рукой, непонятно что означающий. То ли отмахнулась от него, то ли хотела поправить платок — рука взлетела вверх, но, не касаясь платка, упала плетью.

— Какие рукописи? О чём вы? Нет никаких рукописей.

— Ни одной? — спросил Крутояров почти с отчаянием.

— Ни одной. А зачем они вам? Печку растопить? — в уголках её рта образовались горестные складки.

— Я должен найти рукописи и увезти их отсюда, — он старался говорить спокойно, чтобы не напугать её, но спокойствия могло надолго и не хватить. — Я их спасу и передам людям, которые не дадут им исчезнуть.

— Поздно, — сказала она. — Почти сразу после смерти Саши в нашу квартиру пришли трое солдат и офицер из гестапо. Они и здесь были, и в той квартире, где мы жили последнее время. Перевернули всё вверх дном. Какие-то рукописи Саша уничтожил, некоторые хотел сохранить. Но тщетно, немцы забрали всё. Что они искали, не знаю. Думали, что Саша какое-то изобретение новое описывал. Да вы можете сами квартиру осмотреть. Показать вам?

Сергей кивнул. Вспомнил её имя — Маргарита. Отчества он не знал и обратился просто по имени:

— Маргарита, а может, немцы не всё унесли?

— Ну, так посмотрите, убедитесь. Право, не знаю, как можно в такое время о рукописях думать. Блажь всё это. Вот именно сейчас — блажь. Сейчас людей спасать надо, а не бумагу. Ну, что мы стоим, пойдёмте в дом.

Она развернулась, и направилась к двери подъезда. Крутояров двинулся за ней. Он всё ещё надеялся найти здесь рукопись. Очень надеялся. И даже мысли не допускал, что она может оказаться у немцев. Уж, по крайней мере, никак не в гестапо. Возвращаться туда ужас как не хотелось. Способов самоубийства существует большое количество, а этот был одним из самых болезненных и неприятных. Быстро умереть эти добрые люди ему не дадут. Не любят они лёгких смертей, им интересно понаблюдать за тем, как отходит человек в прекрасный мир. А быть проводниками они обожают, Хар-р-роны чёртовы.

Узкая лестница, по которой они поднимались, привела на третий этаж. Скрипнула дверь. Маргарита неслышно скользнула в квартиру и позвала Сергея. Комнаты небольшие, но их много, целых пять. Все блага, только пиши, радуй народ, а уж он тебя не забудет. Ещё несколько месяцев назад в квартире функционировали все удобства, а сейчас даже стёкла не все сохранились. «Дались мне эти стёкла», — со злостью подумал Крутой, осматривая бардак в квартире.

Во всех комнатах царил хаос. Даже если немцы и не нашли рукописей, то искать после них было нечего, потому что действовали они по принципу «не найдём, так переломаем». Книжные полки — в щепки, книги валялись на полу как птицы с переломанными крыльями.

Маргарита закрыла дверь.

— Простите, но чаем вас поить не буду, — и не понятно, всерьёз она это сказала, или пошутила. Хотя какие тут шутки. — Даже воды в доме нет. Мы здесь сейчас не живём, я изредка захожу, чтобы взять чего-нибудь на обмен. Книги раньше ценились, а сейчас за них хлеба не дадут. Осталось кое-что из инструментов и одежды, всё остальное уже проели.

Они прошли на кухню, подняли опрокинутые стулья и поставили к стене перевёрнутый стол. Расставили пустые чашки и чайник, чудом уцелевшие после погрома, и сели будто почаёвничать. Вид у Маргариты стал грустный и мечтательный.

— Мы, бывало, вот так сидели, чай пили, — сказала она, обхватив чашку обеими руками, одетыми в тёплые варежки.

Сергей промолчал, лишь подвинул поближе свою чашку. Маргарита продолжила:

— Саша больной всегда был, почти не двигался. Другие мужики детей своих и на плечах носят, и бегают с ними, а Саша не мог. Светка это понимала.

«Светка? — промелькнуло в голове Сергея. — А, ну да, это ж их дочь».

— Ей, конечно, хотелось с отцом попрыгать-побегать, но что тут сделаешь. А потом и она больной сделалась. Вот не знала никогда, что костный туберкулёз по наследству передаётся. Но Светку вовремя вылечили, успели. Иначе так же промаялась бы всю жизнь. Да что жизнь? — Мартарита слабо взмахнула рукой. — Нет больше жизни. Закончена она. Погибнем мы тут.

— Не закончена, — ответил Крутой. — С вами всё будет хорошо. Даже если вам вдруг покажется, что уже всё, конец, верьте, что всё будет хорошо.

Уже стемнело, но в разбитое окно, разорвав покрывало туч, заглянула полная луна, освещая своей серебряной магией кухню. Стало ещё морозней.

— А вы-то почём знаете? — спросила Маргарита, насторожившись. — Выдумываете, небось, чтобы успокоить.

— Нет, я знаю, — Сергей стал отогревать дыханием застывшие пальцы. — Война закончится, и вы будете жить. И дочь с вами. И всё у вас будет хорошо.

Глаза Маргариты заблестели, в каждом зрачке заплясало по луне.

— Хорошо бы… но… не верю.

— А потом поверите. Не скоро, но поверите. Война будет долгой и тяжёлой. И всё, через что вам придётся пройти, никогда не забудется. Но войну вы переживёте, и дочь ваша тоже.

Маргарита, забывшись, поднесла пустую чашку ко рту и будто проснулась. Зрачки её расширились. В глазах застряли слёзы. Но на щеках не было ни капли. Видимо, не осталось больше слёз у этой сильной женщины. Она опустила чашку и виновато улыбнулась.

— Я, и вправду, будто чай пью. Представила, будто мы с Сашей и Светкой за столом сидим.

— Бывает, — Крутой положил ладонь на её руку. — Всё будет хорошо. Пейте чай. И я пью.

Он взял чашку и сделал вид, что пьёт из неё, дует на горячий чай, прихлёбывает. Ледяная фарфоровая чашка обжигала пальцы, но Сергей сделал вид, что этого не замечает.

— Спасибо вам, — сказала Маргарита. — Увидела кусочек счастья. Вы меня как на машине времени свозили в прошлое. Есть у Уэллса такой роман. Читали?

Сергей «поперхнулся» чаем и едва не выронил чашку.

— Читал, — ответил он и поставил «недопитый» чай на стол.

Где-то близко протарахтел автомобиль. Может, всё ещё ищут его? Прислушался к ощущениям. Нет, это был не тот «Хорьх», на котором его катали. Может, это и не по его душу, но нужно спешить. А то он тут расчувствовался совсем, чаёвничает. Расслабился, одним словом.

— Ваш муж писал в последнее время? — осторожно спросил он.

Маргарита кивнула.

— Он о войне писал?

— Да, — ответила она и удивлённо вскинула на гостя глаза.

— Вы читали? — продолжил он расспрашивать.

— Я не читала, Саша мне сам рассказывал. Как всегда фантастика… но странная фантастика. Он писал о поражении. О голодном Ленинграде. О разрушенном, но непокорённом Сталинграде. О разрушенном Берлине. Последние строки он писал уже перед Новым Годом. О весне. Он писал, что именно весной будет победа. Но я не верила. Это было похоже на мальчишеские мечтания. Знаете, как мальчишки фантазируют — вот я капитан дальнего плавания, я плыву на огромном пароходе. Ну, фантазии, что с них взять. Откуда он их черпал, я не знаю, иногда мне казалось, что это просто бред, но ум его как никогда был ясен. О какой весне может идти речь? Немцы закрепились здесь надолго.

— Всё это правда, — заметил Крутояров. — Не фантазии. Именно весной фашистов разгромят. Но не этой. Вот именно эту рукопись я и хочу спасти. Я должен её спасти. Чтобы люди знали.

— В этой квартире рукописи не было. Мы ведь здесь не жили с начала оккупации. Она всегда находилась у Саши под рукой. До самого последнего момента. Но немцы её забрали. Они ведь там, где мы жили, тоже обыск устроили.

— Это плохо… — только и сказал Сергей. — Это очень плохо.

— Вот вы о рукописи беспокоитесь, — голос Маргариты стал резким, раздражённым. — А о ребёнке вы не беспокоитесь? Что со Светланой будет? Ладно я, я пожила уже на свете. А она? Ей-то ведь двенадцать лет только.

Крутой встал из-за стола и стул облегчённо скрипнул. Подошёл к окну, всмотрелся в тёмные провалы окон в разбитых стенах соседних домов.

— С ней ничего не случится, — сказал он. — Она не погибнет. И вы тоже. Будьте спокойны по этому поводу.

— Но откуда такая уверенность? — Маргарита смотрела на него с недоверием, и в то же время она очень хотела верить.

— Я знаю. Я многое знаю. Как ваш муж.

— Вы… думаете, что он… что Саша… предвидел события?

— Теперь-то я в этом уверен на все сто процентов. Скажите, а немцы всё забрали? Все рукописи?

— Дневник его остался. Саша вёл его прилежно, каждый день. Перед самым Новым Годом он попросил меня спрятать дневник здесь, в этой квартире. Есть у нас тут одно потайное место… — Маргарита кивком указала куда-то вглубь квартиры. — И, понятное дело, что немцы его не нашли. Сейчас он здесь находится, в этой квартире. Вы можете забрать его… Хоть что-то спасёте.

— Да, действительно, хоть что-то. Но поверьте, я постараюсь и другие рукописи достать. — Сергей снова сел за стол и стул под ним опять заскрипел. — Я так понимаю, придётся за ними в Александровский дворец идти?

Глаза Маргариты блеснули отражённым лунным светом, сочащимся из окна.

— Что вы! Там же гестапо.

— И я о том же, — обречённо сказал Сергей. — Не хочется, жуть как не хочется, а надо. Ну, давайте дневник, и я пойду остальное спасать.

Вынул из-за пояса «вальтер». Вытащил и проверил обойму. Патронов было всего два. Вот не нужно было демонстрацию солдату устраивать, тот бы и без этого в штаны наделал. Маргарита смотрела на Сергея округлившимися глазами.

— Вы… вы… в людей стреляли? — спросила она.

— Не в людей, — недовольно ответил он. — В фашистов. Они в меня, между прочим, тоже.

— Ой, вы ранены? Вас ведь перевязать надо! Что же вы молчите? Вас надо перевязать… — Маргарита осеклась. — А ведь нечем, — в голосе её сквозило отчаяние. — Бинтов нет. А из лекарств только зелёнка осталась. Может, вам рану обработать?

Он, не сдержался, хохотнул:

— Ну да, болячку прижечь йодом. Да не переживайте, само заживёт, если раньше не грохнут.

— Грохнут?

— Ну, убьют.

Маргарита ударила ладонью по столу, глаза гневно блеснули.

— Типун вам на язык, — воскликнула она. — Нельзя так говорить! Сами на себя беду накликаете.

— Чушь это, не верю я в суеверия, — Сергей спрятал пистолет.

Потрогал бок. Боли почти не было. Нет, она была, и наверно дикая, но он её не чувствовал. Амфетамин отключил болевые ощущения. Лишь бы сердце не подвело — доза-то, считай, лошадиная.

— Ну ладно, Маргарита, давайте дневник вашего мужа. Я постараюсь вывезти его отсюда и отдать в надёжные руки. Очень надеюсь, что эти записи опубликуют, и они станут народным достоянием.

— Если вы так думаете, то я дам вам Сашин дневник.

Маргарита поднялась и вышла из кухни. Крутой откинулся к стене, закрыл глаза. Ох, как не хотелось идти в Александровский дворец. Но надо. Иначе зря всё это было. Раз уж начал, то надо и заканчивать, как бы тяжело не было. Ни шагу назад, позади Москва.

Минут через пять вернулась Маргарита и положила на стол толстую тетрадь в потёртом кожаном переплёте.

— Вот… дневник Сашин. Забирайте, раз уж он вам нужен.

— Не мне нужен, — сказал Крутояров. — Нам нужен. Народу.

Он знал, что если вернётся только с дневником, то народ в лице Игоря Ивановича будет очень недоволен, народ будет расстроен. Ему подавай рукопись, и не Ариэля там какого-то с Ихтиандром. Нет, ему подавай именно потерянную рукопись. В принципе, все рукописи Беляева потеряны, не осталось ни одной, но эта особенная — никто и не знает о её существовании. Она может навести шороху не только среди литераторов, но и историков. Да и многих других она на уши поставит. Это будет бомба. И для того, чтобы запустить часовой механизм взрывного устройства, её сначала нужно найти.

Сергей наобум открыл тетрадь.

«Подумать только! — прочитал он. — Когда-то я писал свой «Вечный хлеб», а сам, скорее всего, умру от голода. И не будет рядом доброго профессора Бройера, который даст мне горшочек с этой волшебной кашей. А тех, кто мечтает сделать людей чуточку счастливее, чем они есть, фашисты давно перевешали на фонарных столбах. И не боятся они ни Бога, ни чёрта, потому что нет ни того, ни другого. А если Бог и был бы, разве он допустил бы подобное? Но ведь всё равно, рано или поздно всё станет на свои места. Война закончится, наш народ победит. И рано или поздно люди станут по-настоящему счастливыми. И они снова будут смотреть не под ноги, они поднимут глаза к небу. К звёздам. И полетят к звезде КЭЦ».

Закрыл тетрадь. Расстегнул бушлат и аккуратно приладил, засунув её за пояс. Проверил — не помнётся ли? Снова вынул пистолет и щёлкнул затвором. Мда, пара патронов — не маловато ли для штурма штаба гестапо? Не переоценивает ли он свои силы? Это тебе не террористов шлёпать при поддержке группы солдат. В одиночку ворваться в охраняемый Александрийский дворец и, помахивая этой пукалкой, двумя патронами перебить толпу фашистов, найти человека, который знает, где хранятся рукописи писателя, забрать бумаги и сделать ноги. Не проще ли облегчить свою участь и пустить одну пулю себе в висок? Хоть мучиться не придётся. Да и патрон второй сэкономишь…

— Пожалуй, мне пора, — сказал, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за чай, — улыбнувшись, добавил он.

— Мы ведь больше не увидимся? — спросила Маргарита.

— Навряд ли, — он застегнул бушлат и теперь затягивал потуже хлястики на унтах, дабы не потерять их во время бега с препятствиями. — Но заранее ничего не скажешь. Я ведь не Нострадамус. А ваш муж, похоже, был провидцем, судя по его записям.

— Я знаю, я давно за ним это заметила, — Маргарита, отведя взгляд, смотрела в окно. — Потому и без споров согласилась остаться здесь, надеясь на его дар. Думала, что Саша знает, как спастись. А ведь могли бы в Ленинград уехать. И жили бы сейчас там.

— Всё идёт так, как нужно, — успокоил её Сергей. — Ваш муж знал, что делал.

Он не стал рассказывать Маргарите, что её и Светлану от голодной смерти, сами того не ведая, спасут фашисты, увезя их в польский лагерь. И в Царском селе, и в Ленинграде они, скорее всего, умерли бы от голода. Скажи ей это сейчас, она просто не поверит.

Возможно, Александр Беляев, и правда, обладал провидческим даром. Ведь любой на его месте надумал бы хотя бы дочь спасти, отправив её в эвакуацию. Но Беляев делал всё так, как считал нужным, он словно давно всё рассчитал: свою смерть, спасение жены и дочери, хотя на первый взгляд жизнь в лагере никак не могла показаться спасением.

6

Сергей вышел из квартиры, спустился вниз, осторожно прикрыл дверь подъезда и в раздумье застыл у выхода. С двумя патронами штурмовать осиное гнездо гестаповцев? Один выстрел в часового, второй себе в башку? Может, лучше сразу… того?

Он ухмыльнулся. Ладно, пошутили, и хватит. Нужно раздобыть оружие. Шмайсер какой-нибудь. Винтовка не пойдёт. Скорострел нужен. Компактный скорострел. Гранаты. Технику надо. Пешком с одного конца города в другой — это не дело. К тому ж он уже засветился, и немцы его ищут. Радует, что они его боятся. За демона принимают. Плохо, что он им понадобился. Чего там капитану Харту в голову стукнуло, Крутояров не знал, но не раз читал, что большинство командиров фашистской Германии были повёрнуты на мистике. Немудрено, что капитан решил заловить Сергея и заставить работать на себя. Бредовая идея! Будь он на самом деле демоном, он бы тут дел наворотил! Хотя он и так наворотил. И ещё наворотит.

Отошёл от подъезда и двинулся по снеговому коридору. Обогнул дом и вышел на Конюшенную. Осторожно огляделся — никого. Техники вокруг — никакой. На этот раз его это расстроило — ему нужен какой-нибудь автомобиль. Ну, на худой конец, мотоцикл, хотя перспектива утреннего байк-шоу его отнюдь не прельщала. Да и гонять на таком морозе с ветерком совсем не хотелось.

Впереди кто-то вывалился из переулка. Было темно, но ветер в очередной раз разорвал покров туч, и в лунном свете можно было разглядеть фигуру. Что-то знакомое было в ней. Людей узнают по осанке и походке — кого-то Сергей сегодня уже видел сегодня с подобной походкой. Кто-то уже так взбрыкивал ногами, размахивал по-детски руками. Ванька! Это он!

Мальчишка тоже узнал его и бросился навстречу. Прижался к его груди головой, обхватил телогрейку худыми руками. Крутояров тоже обнял пацанёнка. Он почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не сразу сообразил, что с ним происходит. Он уже и забыл, что такое нежность. Телячьи нежности…

Казалось, Ванька сейчас расплачется, голос его дрожал. Но нет, в Царском Селе образца сорок второго года плакать люди разучились.

— Дядь Серёж! Вы живы! — еле слышно сказал ребёнок, не отрывая лица от грязной телогрейки.

— Вань, ты откуда здесь взялся-то? — Крутой поглаживал спину мальчика, боясь что-нибудь в ней поломать. — Тебе ведь спрятаться надо, они ж тебя в лицо узнают, если увидят!

— Вы ведь убили всех, — ребёнок поднял лицо и посмотрел снизу вверх.

— Если б всех, — зло сказал хрононавт. — Меня самого чуть на портянки потом не порвали.

— А я тогда всё ж убежал! — глаза мальчишки блестели. — А вы-то куда подевались?

— Да так, задержался немного, — Сергей криво умехнулся. — Побеседовал с капитаном, а потом ушёл.

Ваня потемнел лицом, брови его сдвинулись, будто он вспомнил о чём-то важном.

— Дядь Серёж, а я ведь вам не говорил… боялся.

— О чём? Чего боялся?

— Ну, что я это… тоже, — мальчик вдруг пригнулся и опасливо огляделся, — тоже, как и вы… подпольщик.

Крутояров улыбнулся.

— А я и сам понял. Когда твоих порхающих бабочек увидел.

— Бабочек? — опешил Ванька.

— Листовки из окна так и порхнули, когда ты в окно прыгал. И прямо как бабочки над дорогой кружили.

— Это когда меня немец схватил? — взгляд мальчика погрустнел. — Не успел я тогда от них избавиться, от газет-то, вот фрицы и стали допытываться: где типография, кто пишет, кто печатает. Да только я им ничего не сказал, и если бы вы не появились, то они меня убили бы.

— Ну, я ведь пришёл, и теперь всё хорошо, — Сергей потрепал меховую шапку на Ванькиной голове.

— Не всё хорошо, — сказал мальчуган. — Немцы могут узнать, где находится печатный станок. Нам нужно его перенести.

— Типографию перенести? Вань, это невозможно. Там ведь станки огромные, — Крутояров раскинул руки, показав, насколько огромны станки в типографиях.

— Да нет же, — мальчик отступил от него на пару шагов. — У нас переносной станок. Тяжёлый, конечно, но его можно поднять и загрузить в машину.

Крутой помолчал, обдумывая Ванины слова. Потом тяжело обронил:

— Даже если и так… Значит, немцы не знают, где станок?

— Нет, — сказал мальчик и посмотрел Сергею в глаза, одним только взглядом моля о помощи. — Но могут узнать.

«Похоже, я нашёл ещё одно приключение на свою многострадальную задницу», — с тоской подумал Сергей и спросил:

— Это рядом?

— Близко, — Ванька оживился, чувствуя, что ему готовы помочь. — Пешком минут пятнадцать. Я покажу короткую дорогу.

— Ага, одну уже показал сегодня утром. До сих пор перед глазами твоя короткая дорожка, Сусанин, блин.

— Правда, коротко дойдём, — заверил его Ваня.

Сергей схватил мальчика за плечи и слегка встряхнул:

— Ну хорошо, ну найдём мы твой станок, а дальше-то что? Куда мы его… попрём? И где машину возьмём? И кто поможет грузить его в машину?

Ваня вырвался из тисков его рук.

— Я… не знаю, — со слезами в голосе сказал он. — Я думал, вы знаете. Вы ведь всё знаете.

Крутой покачал головой:

— Всё знать невозможно, Вань. Я ведь тебе не Нострадамус какой, чтобы всё знать.

— Если они доберутся до станка, то газету мы издавать не сможем. А дядя Саша мне рассказывал, как правильно статьи писать. Чтобы до людей доходило. Так что печатать я смогу.

— Дядя Саша? — переспросил Сергей.

Ему определённо не нравилось, что здесь замешан ещё кто-то, кроме мальчишки. Больше народу, меньше кислороду.

— Ну да, — ответил Ваня. — Дядя Саша.

— Какой ещё дядя Саша? — Крутояров был очень недоволен свалившимся на его голову известием. Хотя он должен был понимать, что мальчишка не мог в одиночку издавать листовки, должны быть люди, которые хорошо знают типографское дело.

— Ну… Александр… — испугавшись, промямлил Ванька.

— Ну, понятно, что не Василий, — Сергей начинал закипать, как обычно бывало, когда что-то шло не так. — Какой ещё дядя Саша? Почему ты мне сразу не рассказал?

— Ну, обычный дядя Саша, Это я его так называю, — Ваня вздохнул и добавил: — Называл. Это редактор «Тайного фронта». Александр Романович Беляев.

— Беляев?! — едва не заорал Крутой. — Писатель? Это он газету издавал?

— Д-да, — мальчик посмотрел на него. — А вы ведь и не догадывались, правда? Да, это он писал материалы. А я разносил, — Ваня замолчал на секунду. — Вместе с ним верстальщик остался из газеты «Большевистское слово», в ней дядя Саша статьи печатал свои до войны. Был ещё один человек, но он в ноябре погиб, прямо на моих глазах, на улице его фрицы смеха ради застрелили и ушли. Я подошёл к нему и увидел у него листовки за пазухой. Забрал их, а потом к Беляевым зашёл и дяде Саше показал. Тут он и рассказал мне, каким важным делом занимается. А я проныра, я везде пролезу, он это понял и потому предложил мне совместно бороться с фашистами. Так я и стал газету распространять по городу. Сколько фрицы на меня охотились, так и не нашли. А дядя Стёпа научил меня верстать на этом станке.

— Дядя Стёпа? — обречённо спросил хронопутешественник. — А кто ещё знает про «Тайный фронт»?

— Никто. Только дядя Саша, дядя Стёпа и я. Даже Светка ничего не знала, и мама её.

— Светка?

— Ну да, дочь дяди Саши.

Сергей прислонился спиной к мёртвому фонарному столбу. «Светку», то есть Светлану Александровну он видел только в документальных фильмах, уже пожилой женщиной, когда ряд телекомпаний, вдруг вспомнив о ней, начали брать у неё интервью, в которых она рассказывала о фашистских лагерях, а потом и о советских. Сергей прикинул: если приплюсовать все лагеря, то выходит около пятнадцати лет. Свои закатали куда больший срок, чем враги, как это по-нашему!

— Так это Беляев специально в городе остался? — спросил он. — Чтобы газету издавать под носом у немцев? Отчаянно. А ведь как тонко всё сделано. Просто отказался по болезни, мол, не выдержу переезда.

— Он бы и не выдержал, — заметил Ваня. — Вы бы видели его, он больной весь был. Еле передвигался. И, правда, при переезде бы помер. Ему ведь полный покой нужен был.

Сергей, пораскинув мозгами, сказал:

— А ведь фашисты ни за что бы и не догадались, что это он был издателем подпольной газеты. Ну не может больной человек везти на своём горбу такой проект! На это он и рассчитывал. И ведь наверняка знал, что может умереть от голода, он же ясновидцем был.

— Что? — Ванька непонимающе блеснул глазами. — Кем он был?

— Неважно. Важно только то, что теперь писателя нет, а значит, и газета без редактора остаётся.

— Я бы и сам смог писать заметки, — сказал Ваня, посмотрев взрослому в глаза. — Пусть не такие сильные, как дядя Саша. Он учил меня, как достучаться до людей. Дело в другом. Немцы дядю Стёпу недавно поймали, часа три назад. И листовки при нём были.

Сергей помрачнел.

— Расколят они его, — ответил он и отвёл взгляд. — Считай, что станок фрицы уже нашли. Разве что мы поторопимся и опередим их. Если твой дядя Стёпа выдержал и не раскололся в первую же минуту.

Станок спасти нужно, решил Крутояров. Надо помочь Ваньке. Да и не только пацану, а вообще, людям. «Ведь у меня самого дед всю войну прошёл, а я тут буду гадать, выгодно ли будет, если стану помогать им с этим станком. Надо не только о выгоде думать. А рукопись подождёт».

Уже наступила ночь, и если бы не снег, лежавший на земле, то темень была бы непроглядой. Но было видно всё так, будто начались белые ночи, хотя зимой их и не бывает. Снова набежали тучи, спрятав луну.

Сергей быстро просканировал пространство и не почувствовал никакого движения. Нужен был автомобиль, но ничего подходящего в округе не наблюдалось.

— Веди давай, Сусанин, — сказал он.

Ванька взял его за руку, будто боялся потерять, и повёл вдоль Конюшенной.

— Тут недалеко, — сказал он, — минут десять-пятнадцать пешком.

Дневник писателя грел душу, будто в тетрадь встроены теплоэлементы.

— Вань, а ты откуда Беляева знал? — спросил Сергей, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей. Впрочем, ему действительно было интересно это узнать.

— А я с его дочкой учился в школе, со Светой, — бодро ответил мальчик. — Читал-то я его и раньше, а как узнал, что она его дочь, то сразу напросился в гости, помог ей портфель до дома донести, ну, она меня и пригласила. Чаем напоили, а потом я с Александром Романовичем познакомился. Мы с ним долго про Ихтиандра в тот день говорили. Он верил, что когда-нибудь люди научатся делать вот таких вот Ихтиандров.

— И Ариэлей научатся делать, — согласился Крутояров. — И самая настоящая «Звезда КЭЦ» в небе засияет. Правильно делал, что верил.

— Очень плохо, что он умер, — Ванька съёжился и, казалось, стал меньше ростом. — У него ведь книга есть… «Вечный хлеб». Писал о том, как людей от голода спасти, а сам себя не уберёг.

Где-то вдалеке протарахтел автомобиль. Крутой успел зацепить механику краем сознания. Грузовик какой-то. Сразу исчез, вывалился из сознания. Находился где-то далеко, в нескольких кварталах отсюда. И нельзя было сказать, в какую сторону ехал — Сергей просто не успел этого определить. И уж тем более невозможно понять, кто им управлял — преследовавшие его гестаповцы или просто ночной патруль.

Крутояров вздохнул:

— Знаешь, Вань, я понятия не имею, что мы сейчас будем делать, и как нам спасти вашу газету. Но в любом случае, если станет слишком шумно, то ты должен спрятаться. Как только начнётся стрельба — сразу падай и ползи куда подальше. Хотя какая тут стрельба, у меня всего два патрона. Раздобыть бы оружие.

Ваня вёл меж домами, и было видно, что он хорошо знает дорогу, не раз ходил по этим снеговым коридорам. И Сергей уже почти поверил, что мальчишка здесь всё знает, как пять пальцев и любой патруль обставит как первоклашек.

Вскоре они подошли к одному из домов, такому же серому и побитому осколками, как и всё в этом городе.

— Вон там, видите? — Ваня протянул руку, худющая кисть торчала из куцего рукава как ветка. — Вон тот дом. Там наша типография, в подвале. И, кажется, мы успели. Они вроде сюда ещё не приезжали. На снегу никаких следов.

И тут в сознании Сергея что-то скребануло. Ненавязчиво, где-то на большом расстоянии. И стало нарастать. Неумолимо, как снежный ком. Приближалось и увеличивалось в размерах. И он почти сразу узнал, что это. Где-то там, за несколько кварталов отсюда, громыхал «Панцер». И не он один. С ним ехал «Хорьх». И ещё грузовик. И пара мотоциклов. Только идиоты станут в такой мороз кататься на мотоциклах, но фашистским байкерам, видимо, было наплевать на погоду. На войне как на войне.

Быстренько прикинул — два пулемёта на башне, ещё пара в колясках мотоциклов, несколько шмайсеров. И против них — два патрона. Это даже не смешно. Тут не станок спасать надо, а собственные шкурки. Бежать сломя голову нужно.

— Вань, пошли отсюда, — сказал он.

Ваня не сопротивлялся и позволил увлечь себя за угол дома.

— Дядь Серёж, а типография?

— Будет тебе типография, только сначала спрятаться нужно. Сюда целая делегация прёт. Четыре пулемёта и несколько автоматов. Так что сиди тихо и молчи в тряпочку.

Вскоре послышался скрежет гусениц и треск мотоциклетных двигателей. Сергей решил присмотреться к фашистам, определить их силы, а там уже будет видно, что делать — спасать типографию или себя и Ваньку.

На таком расстоянии, понятно, он никак не мог воздействовать на технику, нужно, чтобы вся эта авто-мотопехота приблизилась хотя бы метров до ста. Вот тогда можно и движок стопануть, и оружием побаловаться. Он чувствовал в себе мощный прилив сил, но ошибиться и переоценить свои возможности не хотелось.

Крутояров решил пока ничего не предпринимать. Если они едут сюда, если они уже знают, что печатный станок здесь, то, скорее всего, захотят его забрать и перевезти куда-нибудь. Сергей и Ванька хотели того же. И если они вдвоём никак не смогли бы загрузить станок в автомобиль, то у нескольких крепких истинных арийцев это выйдет неплохо. А Крутому останется только забрать машину. Он похвалил себя за находчивость и стал ждать, спрятавшись за углом соседнего дома, а Ваньке велел уйти от греха подальше. Неизвестно, как будут развиваться события, может, и бежать придётся. Возможно, и убежать не получится, но Сергей всегда надеялся на лучшее.

Он видел, как удалялся Ванька, когда скрежет гусениц стал слышен уже отчётливо, и тихо матюкнулся — лишь бы не заметили. Да в такой темени разве что-нибудь увидишь? Они договорились, что если всё пройдёт успешно, Ванька выйдет из укрытия, и Крутой поможет ему отвезти станок в другое место.

Первым подкатил грузовик. Это был видавший виды «Опель-блиц», одна из самых распространённых грузовых машин вермахта времён Второй мировой. Из кабины выпрыгнул офицер и принялся командовать. С тихим ужасом Сергей узнал капитана Харта. Рука потянулась к пистолету. Стрелять, конечно, смысла не было. Ну, укокошит он сейчас этого охотника на демонов, а после его самого изрешетят. Нет, незачем сейчас шум поднимать. Спокойствие, главное спокойствие, как говорил товарищ Карлсон.

Крутояров постарался подобраться к грузовику как можно ближе, оставаясь при этом незамеченным.

Капитан Харт кричал и хватался за пустую кобуру, вспоминал, что она пуста, и начинал ругаться пуще прежнего. Солдаты попрыгали через борта и построились перед ним. Гестаповец ходил перед вояками как заведённый и что-то говорил. Воины Рейха кивали как китайские болванчики. Оберефрейтор выкрикнул «яволь», и солдаты разбежались в разные стороны, оцепив дом. То, что они подъехали именно к дому, который показывал Ванька, говорило о том, что дядю Стёпу раскололи. Сдал всех Степан Батькович. Но винить его в этом нельзя. В руках гестаповских садистов даже камень заговорит. А тут всего лишь человек.

Солдаты стояли на месте и озирались по сторонам. И они боялись. Сергей понял, что боятся они именно его. Ведь он такого шороха сегодня навёл, что даже хладнокровный капитан Харт дрожит от страха. Дрожит, но мечтает поймать этого русиш демона. И пистолет свой получить обратно.

Со скрежетом траков подъехал «Панцер», подгоняя перед собой «Хорьх». С небольшим запозданием подкатили мотоциклы. Вся банда была в сборе.

Из «Хорьха» выволокли высокого человека. Он был раздет, всё тело в кровоподтёках.

Дядю Стёпу Крутой спасти и не надеялся. Тут уж что-то одно — или станок, или человек. Если он начнёт бузить прямо сейчас, даже спасёт этого человека и перебьёт всех фашистов (двумя патронами?) то в этом случае станок перевезти они не смогут. Сергей не видел печатных станков, но понимал, что вдвоём с дядей Стёпой (Ванька не в счёт) погрузить на грузовик его они не сумеют. Чем-то или кем-то придётся пожертвовать. Этакий гамбит Крутоярова. Так же совсем недавно он хотел пожертвовать Ванькой ради рукописи (ради своей новой квартиры)… А теперь жертвует вовсе не ради своего блага… Так дойдёт до того, что он и собой пожертвует. И опять же, не ради своего блага.

Главное, не упустить момент. Но и начинать слишком рано тоже нельзя. Сергей «ощупал» всю технику. Силы его были сейчас на пике, но он всё же боялся обмануться. Он почти был уверен, что сможет задействовать и пулемёты «Панцера», и оружие в мотоциклетных колясках. Но всему своё время.

Действие амфетамина не ослабевало, и он чувствовал себя этаким зайчиком с энерджайзером в заднице. Ему ещё барабан на шею, и полный порядок.

Солдаты вылезли из колясок и стали разминать ноги. Танк вертел башней, сканируя окрестности. Оберефрейтор как болванчик кивал головой и всё повторял «яволь». А полуголый окровавленный «дядя Стёпа» стоял, пошатываясь, переступая голыми ступнями на снегу.

Капитан Харт отпустил оберефрейтора. Подошёл к избитому и посиневшему от мороза человеку. Велел развязать ему руки, видимо, поняв, что тот уже сопротивляться не будет. «Сломали мужика, суки», — с ненавистью подумал Сергей. Капитан что-то быстро сказал на русском, Крутояров не расслышал, понял только, что капитан говорит о типографском станке. Стоявший перед ним великан с могучим торсом уныло кивнул, не открывая заплывших глаз. Капитан что-то гаркнул по-немецки, и один из солдат, сделав шаг, ударил верстальщика между лопаток прикладом карабина. Степан, выгнувшись дугой, упал на колени и ткнулся лицом в сапог капитана Харта. Капитан отскочил в сторону и, достав из кармана бушлата платок, брезгливо стёр пятно крови с носка сапога.

Воин, сделав своё дело, снова взял карабин наперевес и вернулся к товарищу. Сергей «потрогал» его оружие, ощутил энергетику, и уж так захотелось ему спустить курок в тот момент, когда будет оно направлено на кого-нибудь из фашистов. Но нет, сейчас этого делать нельзя. Ну, угробишь всех, а кто станок в машину погрузит? А вот потом можно и похерить их. «Но кто ж тогда выгрузит станок? — подумал он и здраво заметил: — Надо троих оставить, чтоб они разгрузили машину. А потом и грохнуть их».

Второй солдат, закинув карабин за плечо, подошёл к лежавшему Степану, наклонился над ним, грубо схватил за волосы и рывком поднял на ноги. Сергей скрипнул зубами, но удержался, чтобы не задействовать пулемёт в мотоциклетной коляске. Кроме этого пулемёта он уже неплохо освоился с танком и мог бы запросто порешить половину солдат за несколько секунд. Пока они поймут, в чём дело, пока соберутся… Но нет, нельзя сейчас этого делать. Вот просто нельзя. Ждать надо. Ждать.

Степан открыл глаза. Что-то тихо сказал. Не дай Бог, он сейчас заорёт что-нибудь патриотическое! Если он не покажет станок, если фашисты не найдут этот чёртов станок, тогда Крутому придётся одному переть эту тяжесть на своём горбу? Ну уж нет! «Не вздумай сейчас геройствовать! — подумал Крутояров, мысленно обращаясь к Степану. — Сдай им станок, сдай им всё, что знаешь! Они ничего никому не расскажут, я обещаю тебе, они не успеют никому рассказать!».

Степан то ли услышал его, то ли окончательно решил больше не сопротивляться. Хотя куда тут сопротивляться? Он уже сломлен, ему осталось только показать, где станок, и умереть. В живых фашисты его не оставят, это и ежу понятно. Он был нужен им, только пока не раскололся. Степан поднял лицо к тяжёлому низкому небу и сделал шаг. Пошатнулся. Второй шаг. Снова едва удержался на ногах. Капитан Харт отступил в сторону, пропуская его. Он был явно доволен результатом. Пусть демона заполучить не удалось, зато он всё-таки рассчитался с подпольной газетой, за которой гестапо охотилось вот уже месяца три. Не совсем, конечно, получил её, но уже был очень близок к этому. По крайней мере, капитану очень хотелось в это верить. Он, пропустив босого и полуголого человека вперёд, кивнул солдату, потом второму, и они последовали за Степаном. Сам же Харт двинул замыкающим. Стрелки в оцеплении напряжённо замерли. Видно, капитан неплохо накрутил их, застращал этим «русиш демон», от которого можно ожидать чего угодно. Они боялись, это было видно по их окаменевшим лицам и выпученным глазам.

Степан еле передвигался, и солдат иногда тыкал его между лопаток стволом карабина. Подпольщик, шатаясь, брёл к спуску в подвал. Он опустил голову и уже знал, что сейчас его убьют. Может, ещё припашут, заставят переносить эту громадину. Впрочем, толку от него сейчас никакого. Убьют, скорее всего, сразу, чтобы не возиться. Или на столбе повесят с табличкой на груди: «Я печатал листовки». Крупными буквами, чтоб все видели. Впрочем, показательные казни придумали не фашисты. Сталин тоже использовал этот приём и в более крупных масштабах. Причём умудрился сделать так, чтобы кровь жертв оказалась не на его руках… людей расстреливали от имени народа. И простые люди требовали, чтобы врагов народа казнили.

Сергей напрягся, пожалуй, ещё больше, чем испуганные солдаты. Разве что не боялся. А куда тут бояться, когда сплошной стресс, сплошные нервы. Страх выгорает полностью, просто понимаешь, что должно быть страшно, и условно боишься.

Степан, покачиваясь как моряк, зашёл за угол, следом исчезли солдаты и капитан. Воины в оцеплении, изредка перекидывавшиеся парой слов, вовсе замолчали. Крутояров понимал, что Степана, как только он покажет станок, пристрелят. Пытаясь спасти его, он «нащупал» карабины сопровождающих. Они были сняты с предохранителей. Нажми на спуск — и нет человека. Да и сами предохранители очень удобно расположены. Клац большим пальцем — и стреляй. Маузер есть маузер, многие и сейчас — Сергей усмехнулся при слове «сейчас» — посчитают за честь пострелять из этого карабина. Да и он, помнится, мечтал о таком вот девяносто восьмом маузере «Курц».

Ещё раз «потрогал» предохранители, ощутил их. И осторожно перещелкнул флажки. Сначала один, потом второй. Бойцы в это время уже спускались по лестнице в подвал и грохотали сапогами по ступеням. Поэтому щелчков они не услышали. По крайней мере, Крутой не почувствовал никаких действий с карабинами. Солдатня его вторжения попросту не заметила. Он удовлетворено хмыкнул и наглухо заклинил механизм спуска обоих винтовок.

По одному мотоциклисту осталось у пулемётов, и они застыли в мотоколясках, слившись с прикладами. «Панцер» нервно вертел башней. Вот уж действительно, дикое напряжение — стоит пукнуть погромче, и тут такое начнётся… Ведь они с перепугу друг друга перестреляют. Это потом солдаты рейха станут более спокойными, а сейчас, после победоносной войны в Европе, когда они завязли в заснеженной России, где можно ждать удара от кого угодно, хоть от старушки, хоть от ребёнка, они сделались нервными.

Крутой переключился на карабины солдат, спустившихся в подвал. По ним он мог определить, что там сейчас происходит. Так, что тут у нас? Ага, видимо, капитан дал команду убить пленного. Это могло означать только то, что печатный станок найден. Солдат, попытавшись снять карабин с предохранителя, понял, что заклинило. Нервно дёргает флажок. Сильней. Ещё сильней. Затем его напарник. Он тоже ничего не может понять. Так же лихорадочно дёргает флажок предохранителя, но не может сдвинуть с места. Нервы на пределе. Всё это могло означать только то, что русиш демон где-то рядом. Не бывает таких совпадений, чтобы два надёжнейших карабина ни с того, ни с сего отказались работать.

Уловка Крутоярова однако, не спасла дядю Стёпу. По судорожным дерганьям карабинов стало ясно, что верстальщика попросту забивают прикладами. Штыков у карабинов не имелось, так что легко умереть пленному не дали.

От неприятных ощущений закружилась голова. Сергей «вышел» из механики, отпустив карабины. По крайней мере, сейчас контроль именно над ними был не нужен. Дождаться, когда загрузят этот чёртов станок, а потом взять в оборот пару пулемётов.

Как только он выскользнул из механики, стало легче, голова кружиться перестала. Крутояров встряхнул головой. Однозначно, он стал намного сильней, чем раньше, и понимал, что это не предел. Это ведь здорово! Он возьмёт в оборот танк, автомобиль, что там ещё… Это тебе не мимолётно касаться спускового крючка или подленько, исподтишка моторы глушить. В общем, это тебе не мелочь по карманам тырить! Крутой от избытка чувств чуть не дал очередь из обоих мотоциклетных пулемётов.

Из подвала выбрались два солдата и капитан. Степан остался внизу. Капитан Харт оставался внешне спокоен, а его подчинённых трясло так, будто у них началась лихорадка. Гауптман что-то выкрикнул и в тот же миг оберефрейтор, выбрав нескольких своих подчинённых, повёл их в подвал. За станком, разумеется. Теперь главное — не проворонить момент. Пусть закончат своё дело, а потом…

Поднявшиеся из подвала солдаты были не в лучшей форме. Они о чём-то переговаривались, испуганно озираясь. Наверняка побегут, побросав оружие, стоит Сергею только показаться. Или изрешетят его в один миг. В панике люди что угодно готовы сделать, могут и струсить, и погеройствовать. И лишь потом, очнувшись, скажут себе: «Ого, а я-то герой! И плевать, что в штаны наложил!»

Послышалась ругань на немецком, раздавался какой-то аналог нашему «Раз-два-взяли!», немцы пёрли громадину наверх. Только сейчас Сергей, прощупав пространство, заметил станок. Не знай он, что это устройство служит для печати, ни за что бы не догадался. Вот с оружием он быстро разобрался, потому что хорошо его знал. А станок был для него тёмным лесом, вот и не заметил его в подвале.

Крик прекратился. Отдыхают. Крутояров, пока станок стоял на лестничной площадке, бегло осмотрел его, потрогал все его узлы. Валы, шестерни, рукоятки. Внимательно осмотрев машину, он, наконец, понял как она действует. По сути, это была обычная пишмашинка, только больших размеров. И стоило из-за неё рисковать жизнью? Возьми маленький «ундервуд» и печатай, такую машинку и спрятать легче. Но раз знающие люди выбрали эту неудобную громадину, то значит, в этом есть какой-то смысл. Если это понадобилось самому Беляеву, надо обязательно спасти этот чёртов станок.

Крутой скользил по станку, когда тот качнулся — бандуру подняли и понесли дальше. И вскоре он увидел этот «набор юного первопечатника» воочию. Четверо солдат пёрли обычную швейную машинку. Тяжеловатую, конечно, но швейную, на чугунных гнутых ножках, и даже широкая педаль внизу присутствовала. Только надписи «Зингер» не хватало. А не ошиблись ли солдатики? Или, может, Степан всё-таки их обманул и подсунул её вместо печатного станка? Сергей ещё раз прошёлся по узлам машины. Нет, это не швейка. Не «Зингер» это. Но визуально очень похоже.

Он мысленно матюкнулся. Это какой-то раритет. Старинный станок печатный. Может, его из музея привезли? А ведь логично. Потому-то его так долго и не могли найти — немцы-то искали типографию с современным оборудованием (Сергей хрюкнул, подавляя смешок при этой мысли — «современное оборудование»), а не какую-то швейную машинку. Потому Беляеву и удавалось так долго издавать листки.

Швейку допёрли до грузовика и, откинув задний борт, с дружным «хххэк!» закинули станок в кузов. Кто-то облегчённо закурил, кто-то полез в кузов.

Вот теперь точно — пора! Сергей закрыл глаза, в механике скользнул по рукоятям «Панцера», перехватил управление башней и пулемётами. Наверное, танкист удивился и не на шутку испугался, когда танк двинулся, а башня стала самостоятельно поворачиваться. Тандем пулемётов стрекотнул и срезал забравшегося в кузов «Опеля» солдата. Тот, кувыркнувшись, полетел спиной в снег. Затем длинной очередью Крутояров прошил столпившихся у заднего борта и разглядывавших станок. Он старался не попасть по колёсам, иначе ему никогда не вывезти отсюда эту проклятую швейную машинку. Сразу задействовал пулемёты, установленные в мотоциклетных колясках. Управлять ими, он, конечно, не мог, только на спуск жать. Но и этого хватило — от отдачи стволы стали скакать в разные стороны и зацепили ещё двоих солдат. Повезло, что стволы обоих MG-13 были направлены на дом, а не на «Опель-блиц», иначе Сергей просто не рискнул бы ими воспользоваться.

Солдаты кинулись в рассыпную — кто спрятался за «Опелем», кто бросился в снег и пополз в сторону. Крутой ещё пару раз полоснул пулемётной очередью, поводя башней туда-сюда.

Люк открылся, из него показалась голова с нашлёпками наушников. Танкист что-то дико заорал и проворно вылез из башни. Он поскользнулся и упал, едва не угодив под движущиеся траки. Затем распахнулся боковой люк, и из него выпрыгнул водитель-механик. Они, продолжая орать, куда-то побежали. Поворот башни — и короткая очередь скосила обоих. Уцелевшие, увидев, что пулеметы стреляют самостоятельно, без ведома стрелков, вовсе перепугались. Даже капитан Харт занервничал.

Он встал из сугроба, куда его втоптали разбегавшиеся солдаты, и запрыгнул на кабину «опеля». Почти истеричным голосом закричал:

— Russische Dämon! Nicht verstecken! Komm heraus wie ein Mann!10 Виходи! Я не боится тепя! Deutsch-Offizier^11 нет страх!

В нервном возбуждении он стал говорить на русском с сильным акцентом.

В этот момент Сергей включил первую скорость и резко отжал сцепление. Грузовик дёрнулся, и тут же Крутояров надавил на тормоз. Капитан удержался на ногах, когда машина двинулась вперёд, но при резкой остановке слетел с крыши, ударился спиной о капот и, перевернувшись через голову, упал в сугроб. Кто-то из солдат подбежал к нему и помог подняться. Второй нахлобучил на его голову шапку, полную снега. Капитан был взъерошен, напуган и зол.

Крутой вовремя вспомнил, что убивать всех солдат не стоит. По крайней мере, пока. Ведь если они загрузили станок на машину, то и выгрузить должны. Один человек просто не сможет спустить с кузова эту махину.

И когда все уже были взвинчены до предела, он решил выйти и доделать начатое. Выбрался из-за угла, и его сразу заметили. Крики прекратились. Солдаты сгрудились чуть в стороне от «Опеля» и смотрели на Сергея как на привидение без мотора.

— Эй, капитан Харт! — крикнул Крутояров. — Вот он я, здесь.

Капитан выхватил у одного из солдат шмайсер и с криком «Шайзен!» нажал на спуск. Но за мгновение до этого Крутой прикрыл глаза и, скользнув в механике по узлам автомата, намертво заклинил боёк. Ганс Харт отбросил автомат, будто в его руках тот превратился в змею. Хрононавт усмехнулся — «ну и что с того, что у меня только два патрона в пистолете? Зато я могу воспользоваться своим оружием. А вы — нет!»

Такого подъёма сил он никогда раньше не чувствовал. В нём открылось много окон, и в каждое струилась энергия, которую он черпал неизвестно откуда. Никогда не задумывался о природе своего дара, просто пользовался им. Это как воздух — никто не думает о том, откуда он берётся, люди просто дышат им.

Сергей достал из-за пояса пистолет. Рукоять приятно холодила ладонь, указательный палец привычно лёг на спусковой крючок. Стрелять он не стал, достаточно и того эффекта, что уже произвёл. Довести железного капитана Харта до истерики — это уметь надо.

Трое оставшихся в живых солдат сгрудились вокруг командира, надеясь, что он спасёт их от демона.

— Бросить оружие! — сказал Крутояров.

Капитан приказ выполнять отказался, тогда Крутой снова проник в механику «Панцера» и коротко стрекотнул из пулемётов по стене. Гулко такнуло, полетела во все стороны кирпичная крошка. Харт стоял, закрыв глаза, со сжатыми кулаками. Автомат лежал у его ног.

— Прикажите им бросить оружие! — Крутояров приблизился к ним. — Или пусть попытаются выстрелить.

Ганс Харт, не открывая глаз, что-то сказал. Солдаты, один за другим бросили в снег шмайсеры и маузеры. Сергей подошёл поближе.

— В машину! — сказал он. — Прикажите солдатам сесть в кузов. Да поживее! Вы со мной пойдёте в кабину.

— Зачем мы вам нужны? — спросил капитан.

И тут Крутоярову пришла в голову интересная мысль. А что если? Нет, а может, именно этот капитан был в квартире Беляева? Ведь Маргарита говорила, что какой-то капитан гестапо шарился в документах.

— Капитан, скажите, вы ведь читали русского фантаста Беляева?

— Беляева? — глаза капитана Харта удивлённо распахнулись. — Вы для того убили половину моих солдат, чтобы это спросить? Да, читал. И что с того?

Офицер снова был спокоен и говорил без акцента. Сергей понимал, что обстановка для подобного вопроса была крайне нелепой — они стоят, облепленные снегом, а вокруг в разных позах лежат трупы, и он спрашивает о том, читал ли капитан Беляева.

— Вы виделись с ним?

— Нет, — капитан не понимал, к чему клонит русский «демон».

— Видели его рукописи?

— Нет. Что всё это значит? К чему этот разговор? Убить кучу солдат только чтобы поговорить о творчестве русского писателя? Вы действительно демон.

— Я должен знать. Недавно кто-то из гестапо был в квартире Беляева. Забрали все рукописи. Это были не вы?

Харт посмотрел на Сергея как на ненормального.

— Нет, не я. Вам-то зачем рукописи?

— Не все. Мне надо спасти только одну. И если вы поможете мне, я оставлю вам жизнь.

— Немецкий офицер не продаёт свою жизнь.

— Тогда вашим солдатам. Вы ведь не считаете, что жизни ваших подчинённых стоят меньше стопки бумаги.

Сергей понимал, что обещания своего выполнить не сможет. Или он спасает типографию, или оставляет в живых солдат. Да и самого капитана придётся убить. Но сначала нужно выведать как можно больше информации.

— Я не понимаю, зачем вам какая-то рукопись, ради которой вы готовы подарить жизнь нескольким своим врагам и лишиться собственной. Я не знаю, как вы делаете все эти свои фокусы. Я не знаю, кто вы такой, чёрт бы вас подрал! Я ничего не знаю. Но могу сказать только одно: Беляевым занимался лейтенант Зильберман, с которым я иногда беседовал. Да, вполне возможно, что он и забрал рукописи.

— А ему они зачем?

— Мы, немцы, вернее, современные немцы, очень практичны. И идеалисты к тому же. Практичные идеалисты. Лично я верю, что ни одна книга не написана просто так, от фонаря. Если Жюль Верн описывал «Наутилус» в прошлом, то сейчас мы плаваем на подводных лодках, и даже ведём подводную войну. Я к тому, что к таким книгам надо относиться не просто как к бульварному чтиву. И уверен, что с нашим подходом первым Ариэлем станет именно немец. И именно немцы первыми создадут свою звезду КЭЦ, только назовут её другой аббревиатурой.

— Мне нужна только одна рукопись. Только одна. Где я могу её найти?

Капитан осклабился:

— Зайдите в штаб гестапо и спросите лейтенента Зильбермана. Он вам непременно расскажет все о рукописях Беляева. И о многом другом. Если, конечно, вас не убьют ещё на входе.

— Ладно. Об этом поговорим в дороге.

Сергей осмотрел тело одного из убитых солдат и в подсумке нашёл несколько противопехотных гранат. Тех самых яиц, которыми он уже имел возможность воспользоваться в начале этого занимательного приключения. Он подошёл к уцелевшим, испуганно жавшимся к борту «Опеля». Демонстративно вывинтил детонаторы и вложил каждому в карман по гранате.

— Стоит только дёрнуться, они взорвутся, — сказал он, и солдаты ему поверили.

Но на самом-то деле он не смог бы взорвать «яйца» на расстоянии. Для этого надо было выдернуть детонаторы, а на это его сила уже была неспособна. Вот если бы там был какой-нибудь механизм, рычажок, запускающий механику, тогда получилось бы.

— А теперь в машину, и не дёргаться там.

Капитан дал команду, и трое обречённых полезли в кузов. Крутой позвал Ваньку, и вскоре из темноты показалась худющая фигура пацана.

Мальчишка держался в стороне, с испугом поглядывая на капитана.

— Не бойся, Вань, железный Харт нам сейчас ничего не сделает. У нас с ним небольшой договор. Но на всякий случай вот тебе пистолет, и держи его на мушке.

Втроём они разместились в кабине «Опеля», посадив капитана посередине. Ванька направил на немца пистолет, и Сергей, опасаясь, что ребёнок с перепугу выстрелит в Харта, на всякий случай незаметно перещелкнул предохранитель. Капитан теперь уже точно рыпаться не будет, но и убивать его пока резона не было. Глянув в зеркало, Крутояров убедился, что солдаты в кузове сидят тише воды ниже травы. Скользнув в механике, обследовал гранаты, — нет, взорвать их ему не под силу, здесь нужна человеческая рука. Или нечеловеческая. Впрочем, солдаты-то этого не знают, вот и сидят как мышки и боятся пошевелиться.

— Итак, куда едем, Ваня? — спросил Крутояров, трогаясь с места.

Мальчик покосился на капитана и промолчал.

— Говори, говори, не бойся. Капитан теперь почти свой человек, и никому ничего не расскажет.

Ганс Харт дураком не был. Крутой посмотрел на него и отметил, как напряжён гестаповец. Не хочет умирать и пытается найти выход из создавшегося положения. Вполне возможно, что сейчас начнёт действовать. Или за руль схватится, или ещё чего-нибудь учудит. Несмотря на то, что на него направлен пистолет. Который, впрочем, может и не выстрелить, если Сергей не успеет снять с предохранителя. Впрочем, Крутояров не верил, что капитан вот так просто бросится на него. Не станет он так тупо рисковать своими солдатами. Сначала попытается спасти их, а потом уже и о собственной шкуре позаботится. Не такой человек этот Ганс Харт, чтобы в первую очередь спасать свою задницу. Хотя, если он на сто процентов уверится в том, что солдат спасти не удастся, то всерьёз задумается о самоспасении.

— Ну, на западную окраину поехали, — буркнул Ваня. — У меня там раньше дед жил, а его дом заброшенный остался. За вокзалом. Можно в нём установить станок. И фрицы там бывать не любят.

Сергей, глядя на проплывающие за окном силуэты заснеженных деревьев, подумал о том, что станок, трясущийся сейчас в кузове, действительно, очень похож на швейную машинку.

— А как вы печатаете на этом станке? — спросил он, не забывая краем глаза следить за напряжённым капитаном, а заодно и поглядывать в зеркало. В темноте в кузове было почти ничего не видно, но белизна снега всё же давала хоть какой-то свет. — На нём впору шить, а не газеты штамповать.

— Это ведь машина Алисова, — ответил Ваня, не опуская ствол, почти упирающийся в висок капитана.

— Чего? — переспросил Крутой.

— Печатный станок Алисова, — пояснил мальчик. — Скорописец Алисова. Его из музея перевезли перед тем, как всех эвакуировать. Знали, что немцы будут большую типографию искать, вот и решили древний станок книгопечатный приноровить.

— Какой ещё Алисов? — спросил Сергей, с трудом удерживая в руках баранку и мечтая о рулевом гидроусилителе.

— Изобретатель наш, русский, — с гордостью сказал Ваня. — Он в девятнадцатом веке жил, мне дядя Саша рассказывал о нём. В семидесятых годах изобрёл этот станок, его даже за границу возили. Всему миру показывали. И везде хвалили. Дядя Саша говорил, что в то время это был самый компактный и самый быстрый печатный станок.

Капитан Харт с интересом посмотрел на Ваню, в его взгляде промелькнуло уважение.

— Хитро, — сказал он. — Очень хитро. Мне бы никогда в голову не пришло искать такой станок.

— Качество от типографского почти не отличается, — продолжил Ваня, — и поэтому немцы долго не могли раскусить нас. Все искали огромные станки, а мы печатали газету вот на этой машинке.

— А почему бы просто на пишмашинке не печатать? — спросил Сергей. — Она маленькая, её спрятать легко.

Мальчик фыркнул.

— И много на ней напечатаешь? Две копии через копирку? На скорописце текст набирается медленней, чем на пишущей машинке, но зато потом можно распечатывать сколько угодно копий. А запаса чернил и бумаги нам оставили много. Надолго хватит.

Капитан Харт, конечно же, понял, что в живых его русский не оставит. Ну, или постарается это сделать. И естественно, теперь гестаповец решил попытаться освободиться. Он готов был даже на своих солдат наплевать, чтобы спастись — так сделал бы любой человек.

И понятно, что Крутояров старался повнимательней следить за ним. И даже подумал, что всё же стоит снять пистолет с предохранителя. Однако — опоздал.

Когда он всё же переключил флажок предохранителя, Ванька уже сидел, ткнувшись головой в боковое стекло. Он даже успел нажать на спусковой крючок, но выстрела, понятное дело, не последовало. Капитан резко ударил мальчика локтем в висок, прежде чем Сергей успел что-то сделать. В тот же момент в руке гестаповца блеснул короткий нож.

Реакция у капитана Харта была отменной. А вот Сергей не то расслабился, не то действие амфетамина стало заканчиваться. Капитан ударил его в бок остриём ножа, и Крутояров не успел отбить руку. Боли почти не почувствовал, просто ощутил, что в его тело впивается лезвие. Он резко надавил ногой на педаль тормоза, ткнулся лбом в руль и потерял связь с реальностью. Помнил только, что своим рылом машина стукнулась в столб. Из реальности он вывалился ненадолго, потому что когда открыл глаза и поднял голову, то увидел, что капитан снова занёс руку с ножом. На этот раз замах был широким, таким ударом можно пробить шею, и тогда уже ничего не поможет. Разве что реанимация, но где её взять зимой сорок второго в оккупированном городе?

Да уж, против лома нет приёма! Если с механикой оружия Сергей мог запросто совладать, то против обычного ножа его сила никак не работала. Вот если бы это был механический откидной нож, то Крутой обязательно заклинил бы пружину, застопорив клинок в нераскрытом положении. А в данной ситуации он был бессилен, поэтому просто подставил под удар руку, защищая шею. Лезвие вскользь полоснуло по бушлату, распороло материю и неглубоко порезало предплечье. Левой кистью с растопыренными пальцами Крутой ткнул Харту в лицо. Тот завыл и начал молотить кулаком с зажатым в нём ножом куда попало. Раза два зацепил противника, но лишь разрезал ткань бушлата. Сергей напряг пальцы и почувствовал, как под ногтями что-то влажно чмокнуло. Харт взвыл по-звериному и выпустил из рук нож. Лезвие звякнуло о металлический пол. Отпустив лицо капитана, Крутояров ударил его головой в нос. Да так сильно, что у самого искры из глаз посыпались.

Когда звездопад прошёл, Сергей увидел, что капитан Харт слепо размахивает руками перед собой. На месте его холодных арийских глаз было кровавое месиво. Незадачливый хронопутешественник, поднимая с пола нож, несколько раз получил по загривку кулаком ослепшего капитана. Он схватил Харта за волосы и с силой вонзил лезвие в сонную артерию. Кровь ударила фонтаном…

Крутояров открыл дверь и боком вывалился на снег. Поднялся, полез назад, схватил капитана за рукав и потащил наружу. Тот схватился одной рукой за руль, но хватка была уже слабой, и Сергей сдёрнул его вниз. Харт упал и попытался подняться, но Крутой ударом ноги опрокинул его на спину. В горле Харта забулькало, он захрипел, дёрнул несколько раз ногами и затих. Крутой взял его за руку, приподнял, перекинул через сугроб. Вернулся к машине и только тут заметил, что его пальцы… нет, не в крови… в какой-то липкой, противной массе, которая незадолго до этого была глазами капитана Харта.

Солдат в кузове, разумеется, уже не было. Смекнули: раз русиш демон занят, то и не вспомнит о гранатах. Сергей обошёл машину вокруг и увидел брошенное «яйцо» со свинченным детонатором. Рядом ещё одно. Невдалеке третье. Ага, сбежали и гранаты выбросили, чтобы он их не взорвал. Придётся самому станок тащить. Ну, сбежали, и нехай. Главное, что их капитан никуда уже не побежит. Добегался. Теперь он только поедет, да и то весной, когда его под снегом найдут. Сергей подобрал гранаты, завинтил детонаторы и рассовал «яички» по карманам.

Потом ощупал бок, залез ладонью под свитер. Ничего страшного, небольшой порез. И не с такими болячками бегал. На нём, как на собаке. Поднялся на ступеньку, заглянул в кабину. Ванька всё так же сидел, ткнувшись головой в стекло. Сопит, значит — всё нормально. Не помрёт. Устал наверно, вот обморок и перешёл в сон. Дать бы мальцу поспать, да только он один знает, куда станок везти. Придётся растолкать.

Крутояров сел за руль, дал задний ход. Хорошо, что столб на пути попался. Иначе завязли бы они в сугробе, и станок пришлось бы бросить. Мотор взревел, колёса пробуксовали, и всё же сдвинули «Опель» с места. Автомобиль дёрнулся, раз, другой и выехал на дорогу. Вывернув руль, Сергей дал полный вперёд и на крейсерской скорости рванул в искрящуюся рождественским снегом темноту.

По дороге растолкал Ваньку. Мальчишка открыл глаза и первое время одурело крутил головой, не понимая, что происходит. Ощупал шишку на виске, потом посмотрел на пол и увидел обронённый пистолет. И всё вспомнил.

— Дядь Серёж, а… где? — спросил он, глядя на пустое место рядом с собой.

— Нет, его. Кончился капитан Харт. Весь вышел.

— Он убежал?

— Убежал. Недалеко, правда. А вот солдаты, и правда, ушли. Тут я накололся. Хорошо хоть, они не знают, куда мы едем… А кстати, так куда же мы едем?

— Вперёд едем, — сказал Ваня, почти придя в себя. — Я дорогу покажу.

— Ну, давай, Сусанин, веди!

Ехали по заснеженным улицам они не очень долго, не больше получаса. Ваня иногда начинал дремать, но сразу вскидывал голову, оглядывался и указывал путь.

Снова повалил снег и поднялся ветер. Крупные снежинки залепляли ветровое стекло, короткие дворники с работой не справлялись и размазывали снежинки только по верхней части лобовухи. Сергей чертыхался и щурил глаза, вглядываясь в белую мглу. Руль дёргался в его руках — всё же не гидравлика, к тому же машину то и дело заносило. Все мышцы были напряжены до предела, раны не болели, но чувствовались.

К счастью, по дороге они никого не встретили. Иначе пришлось бы совсем туго. Да в такой снеговерти попробуй разгляди чего! Родную маму не узнаешь.

Дом был и вправду заброшенный. Это была покосившаяся русская изба, построенная ещё при царе Горохе. Крыша похожа на прогнувшуюся спину старой клячи, у которой от долгой и тяжёлой лошадиной жизни едва не переломился хребет. Во двор не въехать — снега навалено чуть не до плеч. Ванька сказал, что в сарае должны быть снеговые лопаты и полез внутрь, ловко, как пловец, работая руками в снегу.

Снег повалил пуще прежнего, и Сергей был уверен, что до утра природа скроет все следы. Поэтому, когда пацан принёс две широкие лопаты, не раздумывая, стал раскидывать снег. Вокруг стояла тишина, в этом районе сейчас никто не жил. И это тоже было на руку.

Действие амфетамина заканчивалось. Всё тело ныло, каждый мускул противился насилию, но делать было нечего. Надо было кидать снег, иначе станок в дом не втащишь. Ванька, насколько хватало силёнок, откидывал белую вату в сторону. Работали молча, хотя иной раз очень хотелось смачно выматериться.

Крутой уже почти и забыл о рукописи, сейчас для него главным было установить эту чёртову швейную машинку в одной из комнат дома.

Шаг вперёд. Толчок. Поднять лопату. Откинуть снег в сторону. Шаг вперёд. Толчок. Монотонная работа успокаивала. Расслабляла. Покажись сейчас рота гестаповцев, Сергей наверно крикнул бы им: «Э, мужики, присоединяйтесь!»

Шаг вперёд. Толчок. Минут десять, двадцать, полчаса, час. Когда докопали до дома, Крутой взглянул на часы и присвистнул. Четыре часа самозабвенного труда на благо Родины. Ванька, бедолага, совсем на ногах не стоит, вымотался.

Потом они разобрали часть забора. Сделать это было несложно. Гнилые штакетины отрывались с лёгкостью.

Крутояров вернулся к машине, с трудом завёл двигатель, едва не застывший в этакий мороз. Развернул грузовик и аккуратно стал подавать задом, стараясь не врубаться в сугробы. Мальчик стоял у дома и в самый последний момент замахал руками: «Стоп». Сергей выпрыгнул из кабины, залез в кузов, осмотрел станок, приподнял его и понял, что один никак его не осилит. Надо что-то придумать. Способ придумался быстро — он видел, как грузчики сгружали с «Камаза» какие-то балки. Ставили доски одним краем на кузов и по ним спускали груз. Спросил про доски, Ванька бросился в сарай и нашёл. Ну, не доски, а так, издевательство. Но хотя бы это. Сергей, откинув задний борт, установил эти гнилушки и при помощи рычага стал подталкивать станок к краю. Подключился Ванька. Он скорее мешался, чем помогал, но Крутояров молчал. Лишь ещё чуть поднапрягся и… Он поставил край станка на доски. Подтолкнул его. Ещё чуть. И ещё немного. Хрустнули доски, громадина заскользила по ним как по льду. Доски выдержали, швейная машина господина Алисова благополучно просвистела как дрезина по рельсам и въехала передними ножками в снег.

Затем при помощи нехитрых рычагов они дотолкали швейную машинку до двери и запихнули в дом. Радовало, что домина был просевшим, и порог оказался не очень высоким.

…Они сидели на очищенной от снега лавочке, прислонившись спинами к брёвнам сруба. Сил почти не осталось, но отдыхать времени не было.

— Ну всё, Ваня, — отдышавшись, сказал Сергей, — дальше ты уж сам. А мне всё же надо своё дело закончить. Забор-то сможешь сам на место поставить? Или помочь?

— Я сам, — прохрипел Ванька.

— Ну и ладушки, — Крутояров потрепал мальчика по плечу. — Поехал я. За следы не бойся, до утра всё заметёт. А машину я уберу сейчас, и никто и не подумает, что станок здесь.

Ванька ушёл в дом, а Крутой сел в кабину и осторожно выехал со двора. Он чувствовал, что мальчик следит за ним в окно, и улыбнулся.

Метель разыгралась не на шутку. Он ехал, почти не видя дороги, лишь иногда ориентируясь по телеграфным столбам. И молил Бога, чтобы не съехать в темноте с дороги.

7

Куда сейчас? В Александровский дворец. Как там капитан Харт говорил? «Зайдите в штаб гестапо и спросите лейтенанта Зильбермана». «Тут-то меня и сцапают!» — подумал Сергей. Он стал считать, что у него в активе. Всё те же неиспользованные два патрона в капитанском вальтере, три гранаты в карманах. Два кулака. И две ноги, чтобы быстро-быстро перемещаться, пока тебя не прихлопнули.

Нет, с таким арсеналом там делать нечего. Ещё на подходе его из пулемётов расстреляют. К тому же гестаповцы сейчас на взводе, они напуганы, а страх обычно толкает людей на самые непредсказуемые действия. Порвут они его, как пить дать порвут.

И он вспомнил о «Панцере». А что, если он всё ещё стоит на месте? Сколько времени прошло с тех пор? Его ещё не нашли? А если… а если те убежавшие солдаты уже добрались до своих и рассказали им обо всём? Ну и что? В таком случае Сергей просто останется без машины. Или найдёт другую. Что, мало здесь техники, способной снести ворота и поддержать огневой мощью?

Он крутанул руль, вывернув на перекрёстке и поехал знакомой дорогой туда, где уже сегодня был. Может, танк ещё там, посмотреть надо. А если нет, то искать по городу ещё что-нибудь и гнать на прорыв Александровского дворца. Вот только где сейчас найдёшь технику. Разве что патруль какой-нибудь.

Через двадцать минут он был на месте. Помощь сюда ещё не подоспела. Вполне возможно, никто и не знал о том, что здесь произошло. Капитан Харт был тщеславным человеком и наверняка мечтал привезти станок лично, вот и поплатился за это.

Тела солдат лежали в тех же позах, засыпанные снегом. В этом году весной будет много немецких «подснежников». Сергей выбрался из грузовика и подошёл к «Панцеру». Осмотрел его, скользнул по нему в механике. Попробовал запустить двигатель. Не получилось. Застыл движок. «Хорьх» и мотоциклы были в таком же состоянии. Зря он сюда приехал, погибла техника. Ещё бы, на таком-то морозе. Градусов сорок, наверно, вон какой кусачий. Просто чудо, что он «Опель» не заморозил, пока с Ванькой в снежки играл.

С досады Крутояров пнул трак. Отошёл, посидел, на крыле «Хорьха». Теперь придётся надеяться только на свои два патрона. Да нет, с двумя патронами — это сразу петлю на шею надевать. Надо оружия раздобыть. И технику. Но где её найти?

Ну ладно, шмайсер и магазины к нему он найдёт. Неизвестно, будет ли автомат работать, если вырыть его из-под снега, но попробовать всё же стоит. Не так долго оружие под снегом лежит, ничего с ним не сделалось. А вот с техникой засада. Хотя бы этого бронемонстра запустить, это было бы подспорье.

Крутой ещё несколько раз пробовал запустить моторы «Панцера», мотоциклов и «Хорьха», но у него ничего не выходило. Бросив эту затею, он, походив среди занесённых снегом трупов, отыскал автомат и несколько магазинов к нему. Пробежался по узлам оружия в механике — всё в рабочем состоянии, заряжай да стреляй. Стрелять было не в кого.

Зарядил автомат, повесил его на шею и направился к «Опелю». В любом случае, огневой мощи это ему добавило лишь на пару пуков. Нужен танк. Или на худой конец ещё один грузовик, чтобы отвлечь внимание от своей персоны. Если даже и удастся деморализовать фашистов фокусами с техникой, обязательно найдётся кто-нибудь, кто долбанёт дрыном по голове. А тут будь ты хоть волшебником, ничто уже не поможет. Против лома нет приёма.

Сергей хлопнул дверью и на медленной скорости двинул вперёд, объезжая замёрзшую технику. Обогнув дом, вернулся на дорогу. Не торопясь поехал в сторону Александровского дворца. Нужно что-то срочно придумать, но, как назло, в голове ни одной дельной мысли. Хотя бы тракторишко какой завалящий под рукой оказался. Да нет, даже если трактор сейчас и встретится, на нём до Александровского дворца пока доедешь, уже и Берлин возьмут. Нужно что-нибудь быстрое. Тяжёлое и быстрое. И скорострельное. Но он ничего не ощущал. Возможно, это к лучшему, ведь значит, что его никто не хватился и не ищет.

Крутояров держал в руках дёргающийся руль, всматривался в снежную круговерть и тихо матерился. Тупо ныл бок, пропоротый капитаном. Состояние вроде нормализовалось. По крайней мере, доза амфетамина взяла верх, и он снова ощутил прилив сил, хотя, если здраво рассуждать, откуда им взяться, силам-то.

Иногда сознание цеплялось за какую-то конструкцию, он вздрагивал и резко поворачивал голову. Но оказывалось, что это или заброшенный трактор, или опрокинутый ещё осенью автомобиль. Той осенью много машин было скинуто с дорог, когда немецкая бронетехника расчищали путь своим пехотинцам.

Настроение было хорошим. Скоро он доберётся до рукописи и, вернувшись назад, наконец, сможет сделать всё, о чём мечтал. К тому же, Сергей понимал, что в нём рождается какое-то новое чувство. Он становился другим. Или уже стал. Ведь ещё вчера, да, ещё вчера, фиг бы он полез кому-то помогать за просто так. Он не был законченным эгоистом, но своя рубашка ближе к телу, и пошли к чёрту все, кто просят о помощи, так думалось ещё вчера. И даже сегодня утром. Но сейчас Крутояров другой. И ему было приятно думать о том, что вот, есть на этом свете маленький человечек, который остался жив благодаря ему, да ещё и продолжит дело самого Беляева. Крутой вспомнил о дневнике писателя и сунул руку за пазуху. Тетрадь была там.

Внезапно сознание его скользнуло по рабочему механизму где-то невдалеке. Шестерни скрежетали, поршни стучали в цилиндрах. Башня крутилась в разные стороны как голова неведомого зверя. Этот танк был близнецом замёрзшего «Панцера». И, видимо, ехал на поиски своего пропавшего братца. Немного погодя в «поле зрения» Сергея попал второй бронированный зверь.

Техника ещё достаточно далеко для того, чтобы установить плотный контакт. Взять управление на себя сейчас не выйдет, только насторожит танкистов. Нужно подпустить их поближе.

Сергей свернул в проулок и, проехав ещё метров двадцать, развернулся, едва не застряв в сугробе — всё-таки «Опель-блиц» не был рассчитан на подобные маневры. Вернувшись, выезжать на дорогу не стал, остановил грузовик и принялся ждать. Вскоре тарахтение двух «Панцеров» стало слышно отчётливо. Ещё немного, и Крутояров уже смог бы взять их под контроль. Он никогда раньше не делал такого и не был уверен в исходе. Но во всём теле ощущался такой прилив сил, что казалось, он сможет перевернуть мир без всяких рычагов. Если раньше он только и мог, что поджечь зажигалку или застопорить движок, то сейчас чувствовал себя гораздо сильней.

«Забрался» в первая машину, осмотрелся в ней, потрогал все шестерни, все рычаги. Затем проник и во второй танк. Проник в каждую деталь, ощутил себя бронеконем. В груди заискрилось новое чувство. Он представлял себя чуть ли не владыкой планеты. Вся техника мира подвластна ему. Ведь с этим даром столько дел можно наворотить.

Техника почти подъехала к проулку, где стоял «Опель». Сергей перехватил управление и сбросил скорость. Он чувствовал, как оба механика пытаются дёргать рычаги, как лихорадочно давят они на педали. Усмехнулся. Теперь «Панцеры» живут своей жизнью, отстранившись от экипажей. Это танки, которые живут сами по себе.

Внутри железных гробов царила паника, экипажи начинали понимать, что всё это значит. Машины стали синхронно разворачиваться, потом остановились. Четыре человека бились в истерике, пытаясь выбраться наружу из металлических контейнеров. Но люки оказались заклинены.

Сергей никогда не убивал ради удовольствия. И старался не лишать жизни других, если можно этого избежать. Но однажды он уже поплатился, и на сей раз решил в гуманиста не играть.

Вышел из кабины и подошёл к ближней машине. Запрыгнул на броню. Прежде, чем открыть люк, достал из кармана гранату, вывинтил детонатор. Рванул его, встав на колени, распахнул люк да швырнул гранату внутрь. Крышка захлопнулась. Паника внутри металлической коробки достигла апогея. Танкисты бились как умирающие рыбины на берегу. Затем глухо хлопнуло, броня под коленями дрогнула. Фашисты замолчали. Навсегда. Крутояров не боялся повредить технику. «Яйца» были слабенькими противопехотными гранатами, навряд ли они могли что-нибудь там покорёжить.

Со вторым экипажем он поступил так же. Ни особой радости от содеянного, ни жалости к погибшим людям не почувствовал. Война есть война. А для него ещё и работа.

Представил, что сейчас «Панцеры» изнутри напоминают две банки тушёнки в собственном соку, и поморщился. Всё же мясником не был и крови не любил.

Спрыгнул в снег, вернулся к автомобилю. Снова скользнул в механике по желязакам, сначала по одной, а потом по второй. Стронул их с места. Удостоверившись, что они вроде бы подконтрольны ему, двинул следом за ними свой «Опель». Управлять сразу тремя объектами было тяжело, и в итоге оба танка и автомобиль, как пьяные, заруливали то на одну сторону дороги, то на другую. Теперь перед Сергеем стояла другая задача — как довести эту хмельную армаду до Александровского дворца и при этом не убиться.

После того, как один едва не съехал с дороги, снеся пару дорожных указателей, Крутояров придумал новый способ управления. Он просто синхронизировал управление «Панцерами». Теперь они ехали друг за другом, и задний был попросту привязан к переднему. Конечно, в случае чего пришлось бы сразу разорвать синхронизацию, но пока ничего непредвиденного не происходило, и можно было управлять ими таким макаром.

Сергей вырулил на Садовую улицу, стараясь, чтобы танки не съехали с дороги. Проехав метров сто, прикинул, что если ехать по Средней улице, то с неё выезд будет прямиком в ворота Александровского дворца. Без всяких поворотов и, значит, без снижения скорости. Если танчики разогнать как следует, то они сметут ворота как картонные. А там только и останется, что с эскортом подкатить ко дворцу и найти лейтенанта… как там его? Лейтенанта Зильбермана. Рукопись у него. В крайнем случае, он должен знать, где её искать. Крутояров был уверен, что капитан Харт не соврал. Он чувствовал это.

Доехав до первого проулка, перебрался на улицу Среднюю. К тому времени он уже освоился с управлением — хоть ещё пару танков подключай. «Панцеры» ехали ровно, особо не дёргались. Раза два навстречу попадались крытые тентом грузовики, перевозившие какие-то грузы. Никто на него внимания не обращал.

Прибавил скорости «Панцерам», и скоро те уже выжимали весь свой невысокий потенциал. «Опель» пристроился в хвосте, и оставалось только ждать встречи с лейтенантом Зильберманом.

Однако не всё вышло гладко. Впрочем, сегодняшний день был абсолютно не гладким, и ждать каких-то-то милостей от него Сергей не собирался, а вот какой-нибудь очередной пакости — это всегда пожалуйста.

Едва только «Панцеры» набрали крейсерскую скорость и, дрожа, трясясь и громыхая, взяли железный курс на Александровский дворец, впереди промелькнул ночной патруль на тупорылом кюбельвагене. Что-то они заподозрили, или умудрились увидеть, что за рулём машины сидит не немецкий водитель, а русак в рваном бушлате. Закричали, приказывая Сергею остановиться. Но сейчас его могла остановить только атомная бомба. Он показал им жест, который его поколение выучило благодаря американским боевикам, и прибавил скорости. Послышись выстрелы. В зеркале Крутой видел, как кюбельваген резко развернулся и с него едва не снесло тент порывом ветра. Несколько ярких вспышек распороли снежную метель. Раздались гулкие хлопки. От заднего борта полетели щепки.

Патроны на них тратить он не стал. Боеприпасы ему ещё пригодятся. Впереди ещё много прекрасного. Кюбельваген был быстрее «Опеля», и Крутояров убедился в этом уже через минуту. Солдаты что-то орали, стреляя по кабине. Заднее стекло тренькнуло и осыпалось крошкой, ветровое тоже. Горе-хронотурист попытался было «залезть» в мотор кюбельвагена, но едва не потерял управление над обоими «Панцерами», а позволить себе остаться без брони не мог.

Легкий автомобиль стал его обгонять, выстрелы не прекращались. В кабине не осталось ни одного стекла, а Сергей, скрючившись, всё пытался поставить «Панцеры» на автопилот. Не получалось. Когда он понял, что сейчас его пристрелят, то, рискуя потерять оба танка-тарана, на время оставил их и нащупал кюбельваген. Выискивать оружие и обезвреживать каждый автомат он не стал, боясь тратить на это драгоценное время. Всё-таки не так он силён, как ему показалось. А ведь мечтал танковую дивизию под контроль взять. Фиг тебе, а не дивизия! Нащупав рулевое управление кюбельвагена, он резко рванул влево. «Фольксваген KdF» был настолько лёгким, что его могли поднять четверо сильных солдат. Потому и полететь этой машинке сам Бог велел. «Фольксваген», уткнувшись мордой в огромный сугроб, перевернулся. Стрельба прекратилась.

Между тем первый «Панцер», брошенный на произвол судьбы, соскочил с дороги и уже пахал глубокие снега, зарывшись в белую вату по самое не могу. Второй хотел было нырнуть вслед за ним, но Крутояров успел перехватить инициативу и направил его подальше от обочины. Завязший танк был потерян. Не оставалось времени выводить его на дорогу, и «Панцер» продолжал бороздить снежную целину, пока не упёрся лбом в угол дома.

Крутой сидел в кабине как снегурочка, осыпанный стеклянной крошкой, и радовался, что пережил ещё одно приключение, понимая, однако, что на сегодня парад приключений ещё не завершён. Да уж, немцы взялись за него основательно. Правда, и он в долгу не остаётся, столько техники уже из строя вывел, типографию из-под носа увёл. А вот то, за чем он сюда пришёл, так и не добыл ещё. И ведь что за рукопись, заколдована она что ли? Он за ней — она от него. Но он её достанет, достанет! Ведь осталось-то метров пятьсот проехать и устроить небольшой праздничный салют. И чем больше шуму и иллюминации, тем сговорчивей будут немцы. Люди вообще ничего не любят делать, пока им демонстрацию силы не устроишь. Стоит перед ними помахать кулаками, как они становятся очень сговорчивыми. А уж если стукнешь побольней, то сделают всё, как положено.

«Панцер» тем временем достиг ворот. Звук удара, резкий скрежет. Створки разлетелись в разные стороны. Послышалась беспорядочная стрельба из автоматов. Сергей не видел, что там происходит, он был ещё далеко. Вслепую покрутил башней и шмальнул из обоих пулемётов. Опасаясь, что «Панцер» вмажется в здание, сбавил скорость и остановил технику. Подъехав поближе, притормозил «Опель» перед воротами и снова двинул вперёд танк. Но уже не быстро, а медленно. Время от времени стрелял из обоих стволов, стараясь экономить патроны. Даже если этот гроб и был битком набит боеприпасами, перезарядить пулемёты Крутояров ни за что бы не смог, для этого нужно было залезть внутрь. Потому палил метко, насколько позволяло удалённое управление пулемётами, и экономно. Нервы были на пределе, и очень хотелось засадить длинную очередь. Вообще, это была чисто русская привычка, любим мы погулять на последние.

Сергей слышал выстрелы, звон битого стекла, ругань и стоны. «Панцер» плевался короткими очередями. Солдаты спрятались за колоннами и стреляли в ответ. Кто-то притащил трофейный ПТР и принялся целиться в «Панцер». Это было жёстким сюром — германский солдат стреляет из советского оружия по своей технике. Крутой сразу почувствовал эту машинку и скользнул по ней, осматривая устройство. Если из шмайсеров стрелять по броне он позволял, то допустить хотя бы одного выстрела из ПТР не мог. Противотанковое ружьё продырявит эту жестянку без проблем, а то и вовсе из строя выведет. А машина ещё пригодится.

Он заклинил спусковой механизм, и пока солдат пытался понять, в чём дело, расстрелял его из пулемёта. А из шмайсеров пусть палят, «Панцеру» это как в слона из рогатки.

Сергей подвигал танком вдоль дворца, как ферзём на шахматной доске, то в одну сторону, то в другую — «Панцер» катался туда-сюда перед колоннадой и изредка плевался огнём. Солдаты дотумкали, что у них ничего не выходит, и скрылись в здании. Тогда Крутояров тронул грузовик с места и подкатил поближе, но выходить пока не решался — его могли застрелить из любого окна. Но для этого момента он и берёг патроны — сейчас он начнёт поливать немцев огнём, а сам под шумок сквозанет во дворец.

Вдавил педаль газа в пол, и машина, разогнавшись, влетела на территорию Александровского дворца. Пулемёты «Панцера» долбили по окнам первого этажа так яростно, что никто не посмел выглянуть наружу. Заодно Сергей заблокировал несколько автоматов, те, которые оказались наиболее активными. Искать и выводить из строя всё оружие времени не было.

Не ослабляя пулемётного огня, открыл дверь и выпрыгнул на ходу. Кувыркнувшись, вскочил на ноги и бросился к дворцу. Автомат при каждом прыжке больно бил по груди, но Крутояров не обращал на это внимания. Главное — успеть добежать, пока кто-нибудь не высунулся в окно. Человек — очень хрупкое существо. Он может сутки напролёт бегать и прыгать, стрелять и драться, но стоит одной маленькой пульке попасть в него, и всё — он уже ни на что не годен.

В окнах горел электрический свет, и где-то тарахтели дизель-генераторы. Это к лучшему — искать рукопись в темноте — всё равно, что иголку в стоге сена.

Кто-то из солдат всё же высунулся в окно и коротко полоснул по бегущему человеку. Вокруг взвились маленькие бурунчики. Крутояров стал петлять как заяц, бросаясь из стороны в сторону.

Патроны в обоих пулемётах «Панцера» закончились как раз в тот момент, когда он побежал к лестнице левого крыла. На скользких ступенях едва не упал и, с трудом удержав равновесие, открыл тяжеленную дверь.

При его появлении двое солдат из караула прыснули в стороны, бросив автоматы. Подхватив свой шмайсер, болтающийся на шее, Крутой выстрелил, скосив одного из фрицев. Тот упал, схватившись за ногу.

— Лейтенант Зильберман! — проревел Сергей, подбежав к раненому. — Где найти лейтенанта Зильбермана?

— Ich weiß nicht!12 — закричал солдат, выпучив глаза.

— Где он? — Крутояров схватил солдата за воротник и встряхнул.

Солдат замотал головой, из глаз его брызнули слёзы. Прежде, чем Сергей успел повторить вопрос ещё раз, он потерял сознание.

В коридоре раздались выстрелы. Сергей тут же заблокировал все огнестрелы — теперь, когда он оставил «Панцер» без контроля, управлять оружием немцев было намного проще. Однако он помнил урок, преподанный капитаном Хартом — кроме огнестрельного оружия есть ещё и холодное, а так же просто тяжёлые или острые предметы, которыми можно успешно проламывать головы врагов и резать мышцы. Теперь Крутой знал — несмотря на все его способности, фашистов к себе подпускать не стоит.

Открыл дверь и вошёл в длинный коридор левого крыла. Стоявший в десяти метрах офицер безуспешно пытался выстрелить в него из пистолета. Когда русский демон демонстративно рассмеялся, майор бросил пистолет на пол и сделал пару шагов назад. Крутояров сразу взял пистолет в оборот и, вытянув вперёд руку, проделал свой коронный номер, «выстрелил», нажав на невидимый спусковой крючок. Пистолет на полу бахнул и дёрнулся, пуля попала офицеру в ногу, и тот, закричав, упал.

Крутояров взял шмайсер наизготовку. Из двери выскочил солдат и тотчас схлопотал пулю в грудь. Ноги его подкосились, и он свалился рядом с офицером. В отличие от последнего, умер он сразу, даже закричать не успел.

Где-то вдалеке слышался топот нескольких пар сапог. Было неясно, приближались они, или, наоборот, удирали.

Крутой подошёл к офицеру и увидел, что это пожилой человек. Старых уважать надо. Майор, не отрывая взгляда от нацеленного на него ствола, отползал, продолжая сидеть на заднице и отталкиваясь здоровой ногой. Он упёрся спиной в стену и закрыл глаза.

— Мне нужен лейтенант Зильберман.

Майор открыл глаза и в них наряду с испугом мелькнуло удивление.

— Лейтенант Зильберман нету, — ответил он.

— Где он? Капитан Харт говорил мне, что он должен быть здесь!

Майор смотрел на русского как на привидение. Сергей приблизил ствол к лицу офицера.

— Где? Где он?

— Если ви видет капитан Харт, то сам знайт, где есть лейтенант Зильберман, — сказал майор.

— Что за чушь? — Крутояров вдавил ствол в подбородок майора. — Где он? Кто он такой, этот Зильберман?

— Лейтенант Зильберман — это есть капитан Харт, — майор пытался отодвинуться от шмайсера, но упёрся затылком в стену.

— Не обманывай меня, герр майор! — закричал хронопутешественник.

— Я нет обманывать, — пожилой майор замотал головой. — Молодой Харт был имя Зильберман. Его отец был еврей, нельзя такой имя. Лейтенант назвал себя Харт и отказался свой родитель. Если бы нет, он бы не был гауптман. Он бы не был офицер.

Сергей опустил автомат и присел рядом с майором на корточки. «Уделал меня капитан! — подумал он. — Обманул, как мальчишку!»

— Кто обыскивал комнату Беляева? — спросил он Сергей.

— Пеляеф? Кто такой Пеляеф?

— Счас вспомнишь, сука! — Крутой вскочил и короткой очередью разворотил майору здоровую ногу.

Офицер завыл.

— Вспомнил? — заорал Крутояров и приставил ствол к седой голове. — Пару дней назад кто-то был в доме Беляева, русского писателя, и забрал все рукописи. Кто это был? Капитан Харт? Ведь это он был?

— Гауптман Харт, — тихо подтвердил майор.

— Вот ведь сука, — сказал Крутой. — Железный капитан. Да ещё и прикололся надо мной. Эх, капитан, сильный мужик был. Солдат, не то, что вы, нытики хреновы.

По лицу майора текли слёзы. Сергей легонько ткнул его в бок носком унта.

— Ладно, давай говори, куда капитан дел рукописи.

— Рукописи долшен быть архифф.

— Архив где?

— Тальше коридор. Там двер.

— Веди давай, — русский демон посмотрел на ноги капитана. — Да, далеко ж ты заведёшь, Сусанин.

— Я не могу ходить, — простонал майор.

— Было бы у меня время, я б тебя ещё бегать заставил. Где архив?

— Там, — майор махнул рукой вперёд. — Коритор упрётся в твер. Там архифф.

— Люди там есть? — Крутояров только представил, как он самостоятельно будет искать рукопись в архиве, и ему поплохело.

— Там солдат. Он знает. Не упифай меня.

Сергей поднялся на ноги.

— Не убью. Пока. Но если обманул и решил погеройствовать, как капитан Харт, то умрёшь.

Взял автомат наизготовку и пошёл вдоль стены в дальний конец коридора. Он видел эту дверь, о которой говорил майор. Вот интересно, соврал или нет? Сергей оглянулся. Майор сидел, прислонившись спиной к стене, и продолжал размазывать ладонями кровь по штанинам.

Вот будет жуть, если там никого нет. В жизнь не найти эту гребаную рукопись в большом архиве. А время-то уже поджимает, пора возвращаться домой.

Сергей прошёл половину коридора, когда слева от него вдруг распахнулась дверь и в ней показались двое солдат. Узнал их, это были те электрики, что таскались здесь с кабелем. Они так же были увешаны пассатижами, кусачками и мотками изоленты. Резиновые перчатки до локтей говорили о том, что напряжение, с которым работали электрики, могло быть нешуточным. В руках они держали толстые кабели с клеммами-пиками на концах. Вид у обоих был такой, словно они идут на голгофу, а в руках не электрокабели, а кресты, на которых их должны распять.

Пока Крутояров сообразил, что сейчас произойдёт, было уже поздно. Солдаты заверещали, как дикие зайцы, и бросились на него с кабелями, как с винтовками наперевес. Сергей выстрелил и попал в одного из них, но тот по инерции пробежал ещё несколько шагов. Те самые шаги, которых ему как раз и не хватало. В последний момент Крутой попытался нащупать генератор, но не знал, где он находится. Даже вроде нащупал, но отключить не успел. Не успел. А ведь он так боялся электричества и знал, ведь знал, что электрошок может лишить его способностей чувствовать механику. Клин клином вышибают.

Одна клемма прижалась к автомату, вторая коснулась кисти. Сергея сильно тряхануло. Подбросило. Обожгло. Ослепило.

Он упал, его выгнуло дугой. Запахло жареным мясом. На какое-то мгновение отключился, но вскоре пришёл в себя. И ощутил во всём теле такую лёгкость, какой отродясь никогда не бывало. И понял, что удар током не отнял у него чувство механики, а одарил ещё одной способностью.

Медленно оторвался от пола и взлетел под потолок. «Ого, — подумал он. — Вот здорово! Я теперь ещё и левитировать могу. Я теперь реально Ариэлем стал. Ну всё, забираю рукопись — и домой!»

Мгновение спустя его астральное тело, отделившись от физического, прошив потолок, улетело в чёрное небо. В самый последний момент Сергей сообразил, что произошло, и запоздалая мысль пронзила его: «Не успел я рукопись найти!».

* * *

Игорь Иванович сидел в своём кабинете. Не повезло. Погиб Крутояров. Говорят, что его током убило, поджарило как поросёнка. И рукопись он не добыл. Когда он вернулся, при нём, вернее, при его трупе, обнаружили только дневник писателя, и какую-то листовку. В отдельном пакете ещё лежали вещи Крутоярова. Шмотьё какое-то, телефон.

Незнамов разгладил на столе листок и прочитал название. «Тайный фронт». И вспомнил, что ему рассказывал отец. Про то, как умер от голода Беляев, как через пару дней фашисты поймали верстальщика. Он тогда пацан ещё совсем, чудом избежал гибели.

— Знать бы, откуда у Крутоярова эта листовка оказалась, — задумчиво сказал Игорь Иванович.

Он взялся за дневник. Дневник был начат в сорок первом году. Двадцать третьего июня. Дневник, это, конечно, хорошо, но не то, совсем не то, чего хотел Игорь Иванович. Он верил, что Беляев обладал даром провидения, и только рукопись, о которой говорил отец, могла это доказать.

Он пролистал несколько страниц. Лето 41-го, оккупация Пушкина, осень, суровая зима 1941–42 года. Февраль… Март…

Игорь Иванович вскинул голову. Какой ещё февраль? Какой март? Ведь Беляев умер в январе!

Он лихорадочно перевернул несколько страниц. Сталинградская битва, битва на Курской Дуге, форсирование Днепра, освобождение территории СССР, шествие по Европе, разбитый Берлин и красный стяг над Рейхстагом. Всё это было написано в виде дневниковых записей, до января 1942 года повествование от имени писателя, а потом уже как-то отстранённо. А ведь и правда, пророком он был.

— А ведь достал Крутояров рукопись, — Игорь Иванович закурил сигарету. — Надо его мать найти, деньги ей передать.

Поднялся, открыл бар, взял бутылку «жатецкого». Ему стало тоскливо. Он понимал, что матери Крутоярова деньгами не помочь, сына не вернёшь.

Открыл пиво, сделал глоток и стал вдумчиво читать рукопись. И вдруг в телефоне Крутоярова сработал будильник, голос солиста «Агаты Кристи» вынес вердикт:

Там где подвиг там и смерть

Вариантов сука нет

Вариантов сука ноль

Кто-то предал

Кто-то свой.

Content

Валерий Цуркан
Рождественский квест

1

2

3

4

5

6

7