Виктория Лепко

Вне игры

Когда нездешний дар пера

Становится живою плотью,

И мир, родившийся вчера,

Живёт и дышит в переплёте.

Виктория Лепко

Непостижимые тайны

«Любите ли вы театр, как люблю его я?» Вот знаменитая сакраментальная фраза, с которой надо бы начать эту книгу, думала я, доставая бумагу и ручку, чтобы усесться за стол. В этот момент какая-то струна вдруг оборвалась у меня внутри, и чувство недоумения с привкусом лёгкой горечи возникло сначала в голове, а потом заскользило ниже к сердцу, которое тут же, встрепенувшись, немного сжалось, как бы пропуская мимо себя эту мысль и позволяя ей катиться дальше вниз, обдавая холодом желудок и вызывая неожиданную тошноту. «Что это?» — с удивлением подумала я, опускаясь на стул и глядя на белый лист бумаги. «Любите ли вы театр… любите ли вы театр… любите ли вы…» — закрутилось у меня в голове с настойчивостью заезженной пластинки снова и снова, поднимая внутри волну удивления и неприязни.

«Господи, — вдруг серьёзно подумала я, — а действительно, люблю ли я театр?» Подумала и ужаснулась, что не могу так твёрдо и безоговорочно ответить: «Да!»

Да, да, тысячу раз «да»! Я знала это всегда, как дважды два — четыре. И вдруг, вот новость, я засомневалась!

Сомнение — великая вещь, скажете вы. Именно с сомнений начинаются все новые открытия. Да знаю я, знаю. Но это открытие для меня стало действительно новым. Как будто кто-то отдёрнул занавес, и при ярком свете прожекторов я вдруг увидела Театр во всей его пошлой обыденности, со всеми неприглядными деталями. С его интригами, сплетнями, подсиживанием, стукачеством и лизоблюдством. Где обычный артист выглядит этаким Акакием Акакиевичем, маленьким бесправным человечком, жизнь которого и судьба зависят от любого режиссёра (неважно, талантливого или бездарного), унижающего его по каждому поводу и при этом требующего от артиста, чтобы тот его любил, пил с ним водку и считал его слова «истиной в последней инстанции». Режиссёр, узурпирующий актёрский талант, волю, отнимающий его от семьи, ворующий часы его жизни или не дающий ему работы, зная, что убивает этим несчастного актёра. Боже! Сколько всей этой мерзости мне пришлось увидеть за свой век! И вот этот Театр я должна любить?! «Нет! Нет! Не люблю я его!» — захотелось закричать мне впервые в жизни. Да я этот Театр просто ненавижу!

Как старая собака,

Зализываю раны я,

Полученные в драке

С хозяевами пьяными.

В интригах закулисных,

Словно в гнезде осином,

Дрожу, как тонкий листик

Среди ветвей осины.

Забившись в угол, глядя

На мерзость человечью,

Не верю, что погладят,

Боюсь, что искалечат.

Смотрю с тоской незрячей

На подлость и измены.

Но с верностью собачьей

Опять иду на сцену.

Вот так фокус. А что же я делала все эти годы именно там, на сцене? Как я любила все эти запахи кулис, эти репетиции! Как я не спала ночами в ожидании премьер, как горько плакала, когда не было работы! Как я бежала больная, с температурой, даже с сотрясением мозга, туда, на сцену, чтобы играть. Играть!!

Вот оно, слово, найдено! Игра! Вот что притягивало меня с детства в Театр. Вот что любила я искренне, беззаветно и преданно. Вот что держало меня так долго в этом сладком рабстве.

Конечно, игра начиналась в детстве. В этом счастливом, беззаботном времени жизни, где каждый сам себе режиссёр. Посмотрите, как играют дети! Даже любящим мамам и папам никогда не приходило в голову учить своё дитя играть в куклы. А какая вера «в предлагаемые обстоятельства»? Ни один взрослый артист не способен на это. Нет, великие артисты именно так и играют!

И ещё, этот театральный дурман, это завораживающее волшебство Театра, конечно, было у меня в крови, в генах, переданных мне моими родителями. Мой отец, Владимир Лепко, блистательный комедийный актёр Театра Сатиры. А мама, Антонина Крупенина, солистка музыкального театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко, — уникальная характерная танцовщица. Разве могло им прийти в голову, что их дочь не будет артисткой? Конечно, Театр; и ничто другое не могли они так любить. И как много они рассказали мне о нём, а главное — показали всей своей жизнью, своим примером это бескорыстное служение Театру.

А эта жизнь в общежитии театральных работников в здании, где сначала был Мюзик-холл, потом Театр оперетты, а теперь здесь находится Театр Сатиры? Кстати, именно в Мюзик-холле сначала работал отец, приехав из Ленинграда. И там же он познакомился с мамой, которая после окончания балетной студии им. Луначарского пришла туда юной балериной. Да и родилась я фактически в этом доме на Садовой, и прожила там до 13 лет. Общежитие было на чердаке Театра оперетты, вход со двора по чудовищной винтовой лестнице, где на дверях висела табличка с фамилиями жильцов. Всего десять семей, наша фамилия была в списке третьей. Так до сих пор мы звоним в дом три звонка, хотя давно живём в отдельной квартире у метро «Аэропорт». Но не только я, но и мой сын, и его дети всегда звонят в дверь три раза в знак того, что пришли свои.

Но если вернуться в моё детство, на тот знаменитый чердак, где в каждой комнате жила семья, и на всю эту компанию в тридцать человек была одна кухня, один сортир и один телефон, то невольно вспомнишь, что от квартиры Михаила Булгакова нас отделял только сад «Аквариум». А персонажи не уступали булгаковским своими историями, нелепыми скандалами, театральными романами, стукачеством и пьянством. Но это было моё детство! И когда я иногда вижу во сне, что я опять живу в нашей комнате, в той коммуналке, где окна упирались в стенку Зала им. Чайковского и у нас практически не было дневного света; где я спала в тёмном углу за занавеской на узкой кроватке с металлическими шариками, — я не хочу просыпаться, я пытаюсь продлить этот сон, и долго не открываю мокрые от слёз глаза, и тяну, тяну пробуждение. Так как никогда и нигде я не была так счастлива, как там, в этом своём детстве!

Конечно, родители таскают меня за собой из театра в театр. И я сижу за кулисами или в зале. Я знаю все спектакли наизусть. Я посмотрела балет «Доктор Айболит» 48 раз! Я выучила все партии мамы. Мама танцует то Ванечку, то Кота. Но Ванечка мне нравится больше. Меня тоже стригут «под мальчика» и с рождения зовут Витькой. И потом, это ведь интересно — играть мальчика! Я обожаю этот спектакль, но больше всех я люблю доктора Айболита. Его играл потрясающий актёр Александр Клейн! К сожалению, незаслуженно забытый. Он действительно был не просто танцовщик, а настоящий драматический актёр, все свои роли он выстраивал с точки зрения драматургии.

Потом, когда я уже выросла, я не могла забыть, как он играл Клода Фролло в спектакле «Эсмеральда» по Гюго! Никто после него не мог достичь такой силы трагизма и жестокости в этой роли.

Но тогда, в свои 6 лет, я только смотрела, в ужасе вцепившись в ручки кресла, когда доктора Айболита, связанного, уводили в пещеру разбойники, и как только загорался свет, я бежала в слезах за кулисы.

Клейн, то есть доктор Айболит, уже шёл, улыбаясь, по коридору в свою гримёрную, а я в 48-й раз бросалась к нему на шею и, радостно всхлипывая, шептала: «Жив! Жив!» Вот это была Игра! Как говорили у нас во дворе, он никогда «не жухал», он играл вчистую! Разве могла я устоять?

А отец! Я смотрела раз тридцать «Вас вызывает Таймыр», где он играл дедушку Бабурина! Как он перевоплощался! Я знала, что это папа, но я верила, верила ему, что это дедушка Бабурин. Он и говорил с чудесным вятским говором.

В общем, в детстве Театр — это было счастье!

* * *

Иногда меня оставляли дома с бабушкой, папиной мамой, Алевтиной Ивановной. Это была маленькая, белая, почти прозрачная и очень добрая старушка. Любила она меня беззаветно. Мне было всего пять лет, когда она умерла, но помню, как я горько плакала, как мне её потом очень не хватало. И так всю жизнь вспоминаю её, как тихого ангела.

Иногда приходила другая бабушка, мамина мама, Евдокия Васильевна. Она была строгая, часто жаловалась на меня маме, и я её боялась. Когда мне было скучно одной дома, я придумывала себе игры. У нас в комнате стоял столик с зеркалом, который папа принёс из театра. Странный, загадочный мир зеркала. Я могла часами вглядываться в него. Особенно интересно смотреть в трёхстворчатое зеркало. Вот она — я, прямо перед собой видишь эту девочку с грустными серыми глазами с косичкой. Я? Это я? Я трогаю себя за нос, я улыбаюсь, она — тоже. Я дотрагиваюсь ладонью до её ладони, но её рука холодная, что-то разделяет нас. Надо очень быстро отвернуться или резко взмахнуть рукой. Вдруг она не успеет за мной? Я пытаюсь её обогнать, я хочу поймать её на обмане. Я же вижу, что это не я, там, в той другой комнате, за её спиной. Там, в том мире, всё иначе. Ну вот ведь моя правая рука, а у неё это — левая. А если посмотреть вбок, в створку, там тоже сплошной обман. Почему я смотрю на неё вправо, а она поворачивает голову налево? Да она там не одна! Их там такое количество, я не могу сосчитать! Отойду на несколько шагов назад, а потом сразу подбегу — и, конечно, кто-то из них не успеет, и тогда я точно узнаю, что за этой зеркальной поверхностью совсем другой мир. В конце концов мне надоедает, я смиряюсь и предлагаю им простую игру. Мы же все одинаковые, и одежда у нас похожа, как в школе. Вот и давайте играть в школу, можно всем раздать тетрадки.

Все вместе поднимают руки, когда я спрашиваю: «А кто знает, сколько будет пять умножить на четыре?»

Да! Можно ещё играть в кино! Папа водил меня на фильм «У них есть Родина». Он там играл американского лётчика. А фильм был очень грустный, про наших детей, которые потерялись в войну и теперь живут за границей в приютах, а их хотят вернуть на Родину. Там тоже все девочки ходили в одинаковых одеждах, как у меня в зеркале.

И вот я стала жить этой другой жизнью. То есть я утром вставала, умывалась, завтракала и шла в школу. Там, в школе, меня ждали злые наставники. Тихая и забитая, я думала о своих потерянных родителях, мне было грустно до слёз… и я знала, что снимаюсь в кино.

* * *

— Массовка! Идите все за мной! — кричит эта противная тётка отвратительным голосом. — Сейчас мы пойдём в костюмерную, и вас там оденут. Массовка, никто не отставайте!

Мы идём по длинному коридору — один старичок, две милые пожилые женщины и я. Как я попала сюда? Что я делаю здесь, среди этих лестничных лабиринтов? Почему эта женщина, идущая впереди, так нас всех ненавидит? Может быть, это сон и я сейчас открою глаза и окажусь в маленькой уютной комнате, где в углу стоит старинный туалетный столик с красивыми баночками и флаконами, а на подоконнике зелёные заросли цветов. Это дом моей любимой тёти Магдалины, папиной сестры. Я первый раз приехала с отцом в Ленинград и сразу попала в добрые весёлые объятья всего тётиного семейства. Здесь, как в моём детстве на Маяковской, беспрерывно хохот и шутки. Это так здорово!

— Массовка! Ты что, спишь?! — этот голос обдаёт меня холодным душем. — Куда ты идёшь? Надо вот в эту дверь!

Она толкает меня в спину, и я оказываюсь в большой комнате, сплошь завешанной какими-то вещами. Две другие женщины начинают деловито прикладывать ко мне разные платья. Наконец-то одно из них кажется им подходящим.

— Девочка, раздевайся. Твои вещи останутся здесь, а ты надевай этот костюм.

«Костюм? — вспоминаю я удивлённо. — Ну да, меня ведь будут снимать в кино!» И это воспоминание на мгновенье высвечивает всё начало сегодняшнего дня.

Папа снимается на «Ленфильме» в «Деле Румянцева», и он решил взять меня с собой, чтобы я увидела, как снимают кино. Конечно, я счастлива, но пока я жду его в актёрском отделе, какая-то женщина подходит ко мне и спрашивает: «Девочка, ты хочешь сниматься в кино?» Этот вопрос застаёт меня врасплох, заставляя краснеть, и почти задыхаясь от счастья, я отвечаю: «Да!» Да, да! Тысячу раз да! Да какая девочка в тринадцать лет ответит иначе? «Но я должна сказать папе», — говорю я, испуганно глядя на женщину, вдруг она передумает.

— Это ничего, мы сейчас позвоним папе. Он в какой группе?

— Он снимается в «Деле Румянцева», Владимир Алексеевич Лепко.

Она звонит куда-то, и вот я уже слышу папин голос в телефонной трубке.

— Ты что, правда не хочешь ехать со мной на съёмку?

— Нет, папа, нет! Меня тоже будут снимать в кино!

— Ну, ладно, — смеётся отец, — только потом сразу иди к нашим. Адрес помнишь?

— Конечно. Улица Блохина дом 11.

— Массовка! Быстро все идут за мной! Ты что, опять заснула?!

Она снова больно подталкивает меня в лопатку. Почему, почему она так ненавидит всех нас? Может быть, убежать? Спрыгнуть через этот лестничный пролёт и бегом на улицу. Но они забрали мои вещи! И куда я побегу в этом странном платье? И потом, они ведь обещали, что будут снимать меня в кино!

Нас всех снова заводят в какую-то комнату.

— Когда будет надо, за вами придут. Никуда не уходите!

Слава богу, она ушла. Мы долго сидим в тишине. Потом одна из женщин говорит:

— Хоть бы не очень долго ждать. Мы в тот раз пять часов ждали, пока нас повезли в кадр.

«Пять часов?! Я, наверное, не выдержу. Я уже хочу писать, — думаю я с ужасом. — Только ради кино буду всё терпеть».

Через два часа дверь открывается.

— Массовка! Можете пойти поесть в буфете и немедленно обратно! Через час мы выезжаем.

Ура! Нас выпустили из комнаты!

Но поесть я не смогу, у меня ведь ни копейки денег. Я снова возвращаюсь в комнату и жду, жду…

— Массовка! Все идём в автобус! Девочка, не спи! — Она идёт так быстро по всем этим лабиринтам, что мои старички еле поспевают за ней. Теперь я знаю, кого она мне напоминает. Наверное, это она играла надзирательницу в детском приюте, ту самую, в фильме «У них есть Родина». Но та была немка, а эта почему такая злющая?

— Массовка! Массовка!

Как она мерзко кричит! Почему никого не называет по имени? Мы все уже познакомились за это время. И я знаю, как зовут этих двух женщин и этого старичка. Ведь у всех нас есть имена. Никогда никто больше не посмеет называть меня этим ужасным безликим словом «массовка». Вот сегодня я снимусь в кино, и она сразу поймёт, кто я такая!

А когда я вырасту и стану настоящей артисткой, вот тогда эта злющая тётка узнает, что я никакая не «массовка», а Виктория Лепко!

Через год фильм «Два капитана» вышел на экраны. Я посмотрела его десять раз! Но каждый раз, когда главные герои встречались во дворе, я никак не успевала разглядеть девочку, проходящую мимо них спиной к зрителю. Вот такое оно, это кино.

* * *

Прошло лет десять, я уже училась на первом курсе Щукинского училища, и вдруг мне предложили главную роль в фильме «Колыбельная». А героиня фильма, девочка Аурика, потерялась во время войны. Она оказалась сначала в детском доме, а потом попала в деревенскую семью, где её воспитывал очень жёсткий по характеру приёмный отец, от которого она в конце концов сбегает и уезжает со студентами на целину.

Вы верите, что мысль может материализоваться? Нет? А зря, вспомните, как этот сюжет близок всем моим детским играм «в кино». Нет, это не случайное совпадение. Я много раз в жизни в этом убеждалась, поэтому стала стараться плохие мысли подальше отгонять и говорю себе: «Всё будет хорошо!»

А с фильмом «Колыбельная» мне просто повезло. Режиссёром там был в то время уже известный талантливый Михаил Калик, а оператор — Вадим Дербенёв. Я, конечно, была дура дурой и ничего, кроме хорошенького личика, предъявить не смогла.

А фильм получился замечательный. Очень добрый и человечный. Так что где-то в Министерстве культуры было решено отправить его на фестиваль в Канны. Помню, позвонил мне М. Калик и говорит: «Давай, быстро приезжай в Министерство культуры анкеты заполнять!» Анкет была куча, и про бабушек, и про дедушек, всё надо было написать, и где «не был», и где «не состоял». А потом оказалось, что М. Калик «был» как раз там, где не надо было быть, а там, где надо было, он вовсе «не состоял». А тут ещё и Б. Е. Захава, узнав, что я на первом курсе в кино снялась, встал на дыбы и отказался дать мне характеристику, достойную фестиваля в Каннах. Уж как его все просили, и даже мой художественный руководитель курса И. М. Раппопорт! Ан нет! «Не дам! — говорит. — И всё». У нас, мол, нельзя студентам в кино сниматься. Спасибо, что как Татьяну Самойлову за «Летят журавли» совсем не выгнал из училища. Вот и получилось, что ехать с фильмом может только один оператор В. Дербенёв. Думали наши в Министерстве культуры, думали, и решили вместо нашего фильма послать на фестиваль «Балладу о солдате» Г. Чухрая. И правильно сделали, «Баллада» там все призы получила. А так вдруг сдуру мы бы приз получили, как бы я тогда в глаза Б. Е. Захаве смотрела? Вот то-то и оно!

* * *

Конечно, в школе я снова становилась весёлой и озорной девчонкой. Я могла спрятаться под парту и кукарекать на уроке рисования. Я могла выпрыгнуть на спор из окна второго этажа в сугроб, сразу после операции аппендицита, чем чуть не довела до инфаркта бедную старенькую учительницу, так как она как раз вошла в класс, когда я вылетала из окна. Я вообще мечтала быть парашютисткой и никогда не уступала мальчишкам ни в чём. Я залезала за ними на крыши, бегала по развалинам оставшегося после войны театра в поисках цветных стёклышек, я выходила на заваленную снегом сцену и читала девчонкам стихи. Да, это была первая сцена, на которой я выступала. Теперь здесь стоит театр им. Моссовета. Но вернувшись домой, в тишину нашей комнаты, я снова начинала свои зеркальные игры.

Теперь я думаю, что все эти «съёмки в кино» и Зазеркалье разогревали моё воображение. Оно становилось мягким, податливым и могло принимать любую форму, которую мне предлагала какая-нибудь игра. Вот так, сама не ведая того, я училась искусству перевоплощения, а вера в предлагаемые обстоятельства всегда заложена в детской душе.

«Если Бог хотел обидеть человека, он лишал его чувства юмора», — сказал однажды отец. И эти его слова на всю жизнь запечатлелись в моей душе. Впрочем, как всё, что он вообще говорил и делал. Отец был и остался для меня безоговорочным авторитетом, моей путеводной звездой в этой жизни. Этаким эталоном, золотым сечением, с которым я сравниваю всех остальных людей, и особенно мужчин. И если кто-то не соответствовал, не вписывался в этот образ отца, мужа, друга, человека, я невольно отторгала его. Может быть, именно поэтому так непросто складывались мои отношения с мужчинами. Я, как говорится, всегда «завышала планку». Я думаю, сам отец, безусловно, зная, как я обожаю его, даже предположить не мог, что станет для меня «истиной в последней инстанции», моим кумиром. И что его отношение к жизни, к людям, его взгляды и поступки станут для меня неким сводом законов, которые я всегда старалась не преступать, а преступив, горько каялась и перед светлой памятью отца, и перед Богом.

Конечно, отец не был святым или этаким кротким небожителем. Отнюдь, он был таким живым, ярким, подвижным, обычным грешным человеком… Нет! Нет, трижды нет! Конечно, необычным: талантливым, остроумным, едким, смешливым, безупречно порядочным и честным, ласковым, щедрым до безрассудства, влюбчивым и верным. И во всех своих проявлениях искренним, как ребёнок. Ребёнок, которого при рождении поцеловал Бог.

* * *

Вечно они будили меня своим хохотом! Папа и днём всегда шутил, смеялся, вовлекая всех в этот бесконечный поток веселья. Но по ночам, когда я так сладко спала за своей занавеской, комната вдруг взрывалась от дружного хохота. В испуге я открывала глаза и слышала чужие весёлые голоса, среди которых главным камертоном звучал голос отца. Сон пропадал, и я начинала прислушиваться к их разговорам, пытаясь понять, что так смешило этих людей. Я знала, что это опять папины друзья пришли после спектакля попить чайку и послушать его рассказы. Они приходили часто и сидели далеко за полночь, совсем забывая о том, что там, в этой же ярко освещённой комнате, в углу за занавеской, спал ребёнок. Почему, почему они забывали обо мне? Мне было обидно до слёз. Надо было как-то напомнить о себе, привлечь их внимание. Медленно, сантиметр за сантиметром, я начинала двигаться к краю кровати. Сейчас я упаду, и они испугаются, вскочат из-за стола и, отдёрнув занавеску, увидят, что ребёнок лежит на полу. Пусть им будет стыдно! И тогда папа возьмёт меня на руки и, нежно прижимая к себе, снова положит на кровать, а я обниму его за шею крепко-крепко и попрошу посидеть со мной, пока я снова не засну. А эти бессовестные артисты на цыпочках выйдут из комнаты. Я соскальзываю с края кровати и падаю на холодный пол. Никто не слышит и не замечает этого. Некоторое время я лежу на полу, пока мне не становится холодно. Ладно, они так хохочут, что ничего не слышат, я упаду ещё раз. И я снова забираюсь на кровать и снова падаю, и второй, и третий раз. Никто, никто, даже отец не слышит этого! Они совсем обо мне забыли, я горько плачу, уткнувшись в подушку, пока незаметно для себя не засыпаю.

Через несколько дней всё повторяется сначала. Но теперь я знаю, что падать нет смысла. Теперь в самый разгар их веселья я высовываю руку из-за занавески. «Тише!» — говорит отец, и все замолкают. «То-то же! — торжествую я. — Наконец-то вы вспомнили о ребёнке».

— Как ты думаешь, она спит? — спрашивает мама.

— Наверное, — говорит отец, — ну, я сейчас проверю. Дай-ка мне мой ремень!

Я быстро прячу руку под одеяло. А они опять смеются, ещё громче.

Однажды отец с мамой приходят поздно из Дома актёра. Но я просыпаюсь от того, что они смеются, вернее, они давятся от хохота, пытаясь меня не разбудить. Мама падает на тахту прямо в платье и хохочет до слёз, пока отец повторяет: «Киса, Кисса!» и как-то странно машет за спиной рукой. Потом я узнала, что это была за история.

После какого-то праздничного вечера в Доме актёра родители в приподнятом настроении возвращались домой.

Войдя в наш подъезд, который, по выражению отца, «имел запах консервированной мочи», они стали, весело переговариваясь, подниматься по винтовой лестнице. Мама шла впереди, и вдруг, где-то на самом крутом вираже, она вскрикнула и резко остановилась. У её ног, скрючившись и приняв почти форму улитки, лежал мужчина.

По его мирному храпу родители поняли, что он спит. Наклонившись поближе, в свете тускло горевшей лампочки, они узнали нашего соседа, опереточного артиста Аверьянова. Рядом с ним на ступеньках лежала авоська, из которой торчали пучок петрушки, морковь и завёрнутый в газету кусок сырого мяса. Ещё утром он пошёл на рынок, а потом, очевидно, загулял с друзьями. Когда разбуженный Аверьянов увидел перед собой мою красивую нарядную мать, в смущении и в то же время с восторгом он вскочил на ноги и сделал попытку поцеловать ей руку. «Киса! Киса!» — повторял он, в восхищении наклоняясь к её руке, и в самый неподходящий момент неожиданно пукнул. Продолжая держать её руку около губ и как-то особенно изогнувшись, он другой рукой стал разгонять воздух за своей спиной, при этом бесконечно повторяя: «Пардон! Киса! Пардон!» Умирая от хохота, отец схватил его под мышки и вместе с авоськой внёс в квартиру. А мама уже бежала по коридору к нашей комнате. Тушь от смеха потекла у неё по щекам, а вслед ей неслось: «Кисс-а! Ки-сс-а! Пардон!»

* * *

А однажды я проснулась от тишины. Свет горел ярко, как всегда, мне показалось, что в комнате были люди, но все как будто замерли на мгновение. И вдруг среди этого яркого безмолвия я услышала странный хрипловатый голос отца:

— Хорошо, — сказал он, и мне показалось, что кто-то держит его за горло, — но ребёнок будет мой!

— Нет, мой! — твёрдо ответила мама.

— Нет, только мой! — выкрикнул отец и вскочил, опрокинув стол.

— Володя, что ты! — заговорили какие-то голоса.

В этот момент занавеска отдёрнулась, и мама, схватив меня на руки, быстро понесла из комнаты. Я успела увидеть стоящего у окна отца. Он был бледен и тяжело дышал. С двух сторон его поддерживали два маминых брата, они что-то говорили ему, пытаясь успокоить. Остальных я не успела разглядеть. Меня унесли спать к соседям.

Потом папа уехал с театром на гастроли и долго не возвращался. А у нас в комнате стал жить Владимир Павлович Бурмейстер, новый мамин муж.

Помню, как однажды мама взяла меня с собой в санаторий «Архангельское». Там отдыхали и лечились военные, в основном генеральский состав. А актёрская группа приехала к ним давать концерты. Мне было, наверное, лет пять. Внутри санаторий меня поразил красными ковровыми дорожками, широкими лестницами и вкусной едой. Днём мы с мамой гуляли по парку. И мне почему-то было страшно. Усадьба была полуразрушена. В снегу стояли большие деревянные ящики, из которых выглядывала то чья-то рука, то голова с отбитым носом. А на крыльях колоннады стояли в снегу старинные стулья с вывороченными внутренностями. Грустное это было зрелище. Мама взяла с собой мои лыжи, и я пыталась кататься на них по парку. Вот тогда-то я впервые и увидела Владимира Павловича. Он всё время ходил с нами. И мне уже тогда показалось, что от него исходит опасность. Он пытался со мной разговаривать и играть, но я смотрела на него исподлобья и говорила только одно: «Ты Волк! Ты Волк!» и один раз даже замахнулась на него лыжей. Удивительные люди эти дети, их невозможно обмануть!

Потом я часто видела его в театре. Он работал вместе с мамой и тоже танцевал и ставил балетные спектакли. Я привыкла к нему, мы подружились, и, наверное, поэтому теперь его появление в доме не удивило меня. Это позже, уже повзрослев, я поняла, какой подарок сделала мне судьба, наградив таким отчимом, фактически вторым отцом. Это был необыкновенно интеллигентный, чуткий, добрый, нежный человек. Гениальный балетмейстер, получивший всемирное признание и при этом сохранивший удивительную скромность и чувство собственного достоинства. Он обладал необыкновенно красивой внешностью и манерами настоящего аристократа. Его мать была внучатой племянницей Петра Ильича Чайковского. Но всё это я узнала и оценила потом. А тогда, в этом своём детском мире, я никак не могла понять, куда девался папа. Почему его так долго нет? Я без конца спрашивала маму о нём. Она отвечала уклончиво, а однажды сказала, что завтра мы пойдём навестить папу. Помню, что мы пришли в какую-то чужую комнату, и в ней почему-то был папа. Конечно, я была рада видеть его, но странное чувство недоумения осталось в моей душе после этой встречи. Папа, мой любимый папа, был как-то растерян, виновато улыбался и совсем не шутил…

Не знаю, сколько месяцев это продолжалось, но однажды, придя домой, я увидела там отца. Я была в восторге! И мы стали жить все вместе. Только папа теперь спал на раскладушке около моей занавески.

Будучи уже взрослой, я узнала, как всё это произошло. Когда отец с Театром Сатиры поехал на гастроли, он был потрясён и убит разводом с мамой. Грустный, стоял он в вагоне поезда, глядя в окно. А рядом в другое окно смотрела очаровательная молодая артистка. На глазах у неё были слёзы.

— Что с вами? — ласково спросил отец. — Голубушка, что случилось?

И женщина рассказала ему, что рассталась с человеком, которого очень любила. А отец поведал ей о своём горе. Эта общая беда объединила их. И они решили, что, может быть, смогут друг другу помочь, если будут вместе. Но эта затея не выдержала и нескольких месяцев. Отец вернулся в свой дом, так как идти ему было некуда. Ведь больше всех на свете он любил маму и меня. А с Владимиром Павловичем их связывала давняя дружба. Вот так и прожили мы все вместе ещё лет восемь, пока Владимиру Павловичу и маме не дали квартиру от театра.

А та очаровательная артистка нашла своё счастье и свою любовь в том же Театре Сатиры. Это была Вера Кузьминична Васильева.

Господи! Как просто и легко всё это выглядит на бумаге! А как это всё происходило тогда, в жизни?! Сколько горя, мучительных сомнений, жестокой ревности, стыда и душевных мук пережили эти люди! Сколько потребовалось выдержки, терпения и любви, чтобы понять и простить друг друга в этой ситуации! Сколько истинной чистоты, дружбы и благородства было в их душах, чтобы принять любовь к другому как данность, как перст Божий. И терпеливо и достойно нести свой крест. Никогда, ни в детстве, ни повзрослев, я не слышала в адрес моих родителей никаких пошлых слов, скользких намёков. Наоборот, всегда все, кто был когда-то знаком с нашей семьёй, выказывали необыкновенную симпатию и глубокое уважение к моей матери и двум удивительным Владимирам, сумевшим всей своей жизнью показать, что значит истинная Любовь.

Для меня в жизни существуют три главных непостижимых Тайны: Тайна Любви, Тайна Рождения и Тайна Смерти.

Что бы мне ни говорили учёные, как бы мне всё ни показывали под микроскопом, как сперматозоид проникает в яйцеклетку, как плод развивается во чреве матери, и т. д., и т. п., — всё равно все эти гены и ДНК не могут мне объяснить, откуда у человека появляется Душа. Почему изначально все дети чисты и невинны, а потом один становится гением, а другой негодяем? Почему это бывает даже в одной семье, даже у близнецов? Почему беременным женщинам надо смотреть на красивое, слушать великую музыку? Почему?.. Моя мама говорила мне, что всё время смотрела на хорошеньких девочек на открытках. Почему я в девятнадцать лет так просила у Бога, чтобы родился мальчик, похожий на мужа, с его пушистыми ресницами, и когда мой сын появился на свет, полроддома сбежалось посмотреть на его глазки? Почему?! Можно восклицать до бесконечности, но для меня ответ один. Это — Божественная Тайна!

Великий Замысел Божий. И каждый человек — частица этого замысла. Как в оркестре, у каждого инструмента своя, только ему присущая партия. А в результате звучит гениальная симфония.

Мой Драматург, мой Режиссёр,

Мой Композитор и Художник!

— Я инструмент Твой, я — треножник,

Я — белый лист, я — Твой актёр!

Всё, что задумано Тобой,

Играю я беспрекословно.

Я повторяю текст дословно,

А без Тебя я — холст пустой.

Из взрыва плотского любви,

Из лона материнских соков

Мой матерьяльный образ соткан,

И в нём все Замыслы Твои.

И путь уже определён,

Судьба заранее известна.

И на земле найдётся место,

Где будет образ воплощён.

А смерть? Разве до сих пор она не является главной загадкой? Сколько веков люди пытаются постичь Великую Тайну смерти. Что там за гранью? Вот уже и мистики, и учёные вплетают свои голоса в бесконечный диалог со смертью. И книги мы уже все прочитали про «Жизнь после смерти», и услышали истинные рассказы очевидцев, побывавших в коме и уже почти перешагнувших грань. А грань эта всё отдаляется, всё не даётся нам в руки, так манит и так недоступна. И тут только Вера спасает. Лишь она одна даёт надежду на бессмертие души.

Даже если посмотреть с прагматической точки зрения. Посмотрите, как всё продумано в окружающем нас мире. Всё имеет своё место и свой глубокий смысл. Как важна каждая мелочь.

Неужели же Великий и Всемогущий Творец мог позволить Себе создать уникальную человеческую душу одноразового пользования? Нет! Тысячу раз нет! И в бессмертие души верую свято, и в реинкарнацию.

Могу себе представить, какой шквал гнева и насмешек навлекаю на себя всеми этими абсолютно невежественными измышлениями. И со стороны учёных и образованных людей, и со стороны некоторых верующих. Но, минуточку, господа, я ведь никому ничего не навязываю. И я ведь тоже в некотором смысле исполняю Замысел Божий. Ну, а уж если вам и это не годится для принятия моей личности, то просто скажите: «Э, дура-баба, куриные мозги», и вам от этого сразу станет легче. А для тех, кто не захлопнет в сердцах книгу, а захочет и дальше послушать мою болтовню, я с удовольствием продолжу.

Одну очень пожилую одинокую актрису как-то спросили, не скучно ли ей жить. «Что вы! — воскликнула женщина. — Я ведь ещё не сыграла свою последнюю роль — смерть!» Вот вам ответ — не сыграла! И впрямь, жизнь становится театром, а мы, актёры, примеряем на себя свои костюмы — тела и разыгрываем драму жизни. Но со смертью играть нельзя. Не любит она этого. Сколько странных, загадочных историй происходит с актёрами, слишком достоверно играющими свою смерть. Что это за мистика такая? Да нет, господа, не мистика, а повторяю — Великая Тайна.

Любовь и смерть неразделимы.

Они, как сестры-близнецы,

Явлением неотвратимы,

Как Рока разные концы.

Любовь — стихийное ненастье,

Неизлечимый наш недуг;

Безумная мечта о счастье

На гребне самых адских мук.

А смерть — разрыв души и тела

Между надеждой и стыдом!

Стыдом за всё, что в жизни сделал.

Меж покаяньем и грехом.

И вот они, придя незванно,

Над нами властвуют шутя.

И погибает постоянно

От них и старец и дитя.

Когда любви ты страстно жаждешь,

Зовёшь её — она глуха.

Но вдруг является однажды

В обличье смертного греха.

Твоя душа, рассудок, воля —

Всё ей одной подчинено.

А ты лишь раб, и твоя доля —

Быть только с нею заодно.

Не так ли смерть? Она играет

С тобой как кот, что ловит мышь.

Зовёшь — не слышит, не желает!

И тут как тут, когда молчишь.

«Не забывай! MEMENTO MORI»

И тут же выскользнет за дверь.

А ты уже смертельно болен

И в угол загнан, словно зверь.

Ах, две сестры, как вы похожи!

Но есть различие меж вас.

Любовь всегда душе поможет,

И в самый страшный, смертный час.

Люби меня, пока я рядом!

Пока смеюсь, пока дышу!

Жить под твоим влюблённым взглядом —

Иного блага не прошу!

И даже если смерть захочет

Меня с тобой разъединить,

Она союз наш лишь упрочит —

В твоей любви — я буду жить.

* * *

Любовь… Странное это состояние души. Неподвластное никакому описанию. Кто-то называет это болезнью. Кто-то снимает фильм под названием «Анатомия любви». Некоторые считают любовью влечение полов. Кто-то готов постоянно влюбляться, а кто-то так и не сумел никогда испытать это чувство. Печален путь человека, не познавшего любовь. Для меня же это дар Божий. Я благословляю каждый день, наполненный любовью. Любовь — это вдохновение! Слышите: вдох-новение, то есть дыхание жизни, каждую секунду новое. Обновляющее душу, без которого невозможна сама жизнь. «Умри, но не давай поцелуя без любви!» Помните это знаменитое выражение, столько раз многими осмеянное и попранное? Но ведь поцелуй без любви полон яда! Он опустошает и убивает душу. Я впитала в себя эту заповедь вместе с кровью моих родителей. Я так жила, я так живу и буду жить до последнего вздоха… Душа моя полна любви! Господи, спасибо Тебе за то, что Ты наделил меня этим бесценным даром, этой Великой Тайной.

* * *

А как же в Театре, в кино? Как быть там, когда целуешь, и не только целуешь, нелюбимого человека? Как быть там? Ведь приходится изображать любовь во всех её иногда гнусных проявлениях. «А вы по-настоящему целуетесь? А вы как там, в постели… по-настоящему?» — часто спрашивают зрители. А действительно, как это мы там? Вот я и сама задалась этим вопросом. Ведь у меня есть муж, семья. Я люблю их искренне и беззаветно. Но что же это я делаю там, на сцене, с абсолютно чужим мужчиной? Причём тоже так искренне и совершенно, что никто и усомниться не может в подлинности моих чувств. Ну как же, скажете вы, — игра. Это просто актёрская игра. И чем талантливее актёр, тем виртуозней он может обмануть зрителя. А в чём, собственно, состоит этот обман? Да и является ли это в прямом смысле обманом? Все эти вопросы я задала самой себе и пришла к удивительному выводу. Нет! Не обманываю я зрителя, когда люблю своего партнёра. Я и вправду его люблю, как бы он ни был мне неприятен в жизни. Но на сцене ведь это не он, а совсем другой человек. Да и я уже не совсем я. Разве я могла бы поступить так, как моя героиня? Разве я могла бы сказать такие слова? Или даже так одеться. Нет, никогда. Но мне надо в неё перевоплотиться, буквально «влезть в её шкуру». Влезть в шкуру, но со своей душой. И из неё, из этой души, лепить другого человека. То есть моя душа становится материалом для создания другого образа. Дух преображается в материю, из которой кроится новый персонаж? Значит, все мои героини создаются по моему образу и подобию и живут как бы отдельной от меня жизнью, в то же время пребывая в моём теле и используя мою душу? Вот это да! То есть типичное раздвоение личности. Вот почему церковь считала и считает лицедейство грехом. Но мы, веками презираемые и гонимые, продолжаем упрямо выходить на подмостки и играть, играть, преображая жизнь в игру, а игру делая подобием жизни.

Вдруг почему-то пришло сравнение с пауком. Оно уже приходило мне в голову в связи с сочинением стихов. И вот сейчас опять, даже более явно. Ведь паук берёт свою нить из себя, как бы из глубины собственного «я», плетёт свою сеть, мечтая поймать в неё наживу. А актёр плетёт тонкую сеть игры, чтобы поймать в неё зрителя. Вот оно! Зритель становится некоей наживкой. И впрямь, Театр умрёт, если его не будет питать зритель. Да и актёр умрёт без этой подпитки, без игры. А вот интересно, как зритель? Будет ли он спокойно жить без Театра? Много раз уже объявляли о том, что Театр умер. Но, как оказалось, поторопились. Да здравствует Театр!

Но актёру без игры «кранты»! Он уже «подсел» на эту игру, как на иглу. Главное — это получить роль. Он бежит в театр к доске приказов и, затаив дыхание, вглядывается в распределение ролей в новой пьесе. И не дай господь, если его там нет! Это удар! Удар в сердце, удар по самолюбию, сомнение в профессиональной пригодности. Актёр, не получивший роль, ощущает это, как плевок в лицо. И мало кому удаётся с достоинством принять этот факт. Не злобствовать в адрес «счастливчиков», не ёрничать, не выяснять причины у начальства, не желать никому зла. А просто выплакать всё в подушку или напиться. И снова ждать, бесконечно ждать, когда попранная справедливость восторжествует.

Довелось и мне пережить эти минуты, часы и даже годы ожидания. Часто я не понимала причины этого простоя. Но когда чётко и ясно меня преследовала так называемая «месть горбуна», я смотрела ночами в слезах на небо и говорила только одно: «Папочка! Мне очень плохо, помоги мне пережить этот кошмар. Но зато я такая, как ты хотел». И хотя отца давно не было на свете, его любовь и моя вера помогали мне. Неожиданно жизнь делала крутой поворот, и я находила путь, чтобы выжить и не оставаться в положении «вне игры».

Мужчина-vulgaris

Всё-таки интересные существа мужчины. Вот сколько лет живу, а никак не могу в них разобраться. Я имею в виду, что у них там, в голове, в душе творится. Полная загадка! А живу-то я довольно долго уже, и вроде было у меня время что-то понять. Ан нет! И главное, что встречались мне в жизни разного рода «особи»: и большого интеллекта люди, и очень даже среднего. Но, что удивительно, в одних и тех же ситуациях они практически друг от друга не отличались.

Вот тут я и стала думать, что интеллект здесь абсолютно ни при чём. Что я имею в виду? Сейчас поймёте. Мне даже стало совершенно ясно, что у них зрительные органы напрямую с половыми связаны. Ну, в общем, с точки зрения физиологии это тоже понятно. Глаза ведь ниже мозгов находятся. Короче, как только мужчина видит интересную женщину, так сигнал сразу же ниже пояса поступает, как-то минуя сердце. Говорят, что у женщин тоже так же бывает, правда, очень редко. Не знаю, у меня все сначала в сердце как-то концентрируется, а потом уже начинает по всему организму вверх и вниз сигналы подавать.

Или вот тоже, такие понятия, как «совесть» или «нравственность», они, оказывается, у нас тоже по-разному определяются. Нет, вы не подумайте, что я мужчин не люблю или осудить хочу. Ни в коем случае!

Многие из них мне очень дороги. Просто хочу я их понять. А, кстати, есть такое выражение: «Понять — значит простить». Вот именно этого я и хочу.

Я вам уже сказала, что достаточно в своей жизни разных мужчин встречала. И с каждым всегда какая-то история связана. Иногда, в кругу близких друзей, я что-нибудь рассказывала. И друзья мои вместе со мной то плакали, то смеялись, и почти всегда мне говорили: «А ты напиши об этом! Почему ты не хочешь это записать?» На что я всегда отвечала: «Ребята, вы ведь меня знаете, я врать не умею и не люблю. Напишу правду — и кого-нибудь обижу. Ну, допустим, кто-то умер, но ведь у них родственники остались. Не хочу я никого обижать».

Я для себя давно решила: о мужчинах, как о покойниках, надо говорить или хорошо, или ничего. Так я к этой мысли привыкла, что и не думала иначе.

Но, как это ни странно, чем дольше живу, тем чаще я стала про всех этих мужчин вспоминать. Повторяю, вовсе не для того, чтобы их осудить. Нет! Просто хочется очень в их психологию проникнуть. Я ведь актриса — и привыкла все роли на себя примерять, даже самые «непримеримые». А тут, как ни кручу, не могу себе представить, чтобы я, в такой ситуации оказавшись, могла так поступить.

И ещё интересно, что некоторые поступки у них совпадают. Значит, это и есть их мужское, совсем от нас отличительное, свойство.

Правда, помню, мне одна подруга давно ещё сказала:

— Ты пойми, мужчины — это другие люди! Просто иногда они бывают влюблены, и тогда они становятся на нас похожими.

Я вроде бы поняла и даже обрадовалась, что теперь могу как-то что-то объяснить в их поведении. Но потом опять думаю: ну а как же «мораль», «нравственность», «дружба», «верность», «любовь», и т. д. и т. п.

Ведь вроде мы все одинаково должны это понимать. Мало того, ведь они часто нас этому и учат. Меня, например, мой отец всему этому обучил, и не только на словах, но и на деле.

Вот тут какая-то нестыковка получается. Вот я опять отца вспомнила и одну смешную историю, как урок, и решила: попробую всё-таки что-то написать.

А история была такая. Приехали мы с семьёй отдыхать в Евпаторию, в мотель на берегу моря. Место чудесное, почти не обжитое. Только коттеджи на песке стоят. Но нам сказали, что за небольшую плату можно взять раскладушки и бельё и прожить несколько дней. В общем, стали мы оформлять документы. И вдруг выяснилось, что какой-то вопрос может решить только директор мотеля. Папа пошёл его искать, и мы с мамой за ним поплелись. Жара, идём по песку, всех спрашиваем, не видели ли директора. Вдруг какой-то мужчина говорит:

— Да вон он идёт.

Пока мы ходили, папа забыл, как директора зовут, а тот довольно далеко от нас идёт, того и гляди — уйдёт за угол дома. Тут папа как крикнет:

— Едрило Васильевич!!

Директор сразу обернулся. Отец, не моргнув глазом, продолжает:

— Можно вас на минутку? — и так серьёзно. Ну, а мы, конечно, с хохотом в песок упали. Потом они с директором обо всём договорились, а я всё к отцу приставала, как это он додумался так крикнуть.

В общем, как я тогда поняла, точное имя и фамилия ничего не значат, главное, чтобы человек понял, что это его касается.

Вот так, и приняв это условие, попробую начать свои «разборки» в мужской психологии.

* * *

Обычная советская школа 1950-х годов. Учатся только девочки. Учатся по-разному. В школе на уроке бывает скучно. Часто бывает скучно. Исключение составляют некоторые предметы. Вернее, не предметы, а педагоги. Бывают просто «Богом данные» учителя. Мне, правда, повезло, у нас в школе было их на удивление много. Но появились они в более старших классах.

А пока я только в 5 «Д». И самый лучший педагог — это учитель физики Бэ. Бэ., а может быть, Гэ. Бэ, не помню. Ему лет тридцать пять, он красавец, брюнет, глаза, как вишни. Но он ещё умеет так объяснить физику, что всем интересно. На его уроках всегда тишина, все слушают и влюблённо глядят на него. Но дети есть дети, а в подростковом возрасте даже девочки — те ещё стервы. А я всегда «славилась» своим поведением. То во время урока рисования, в 3-м классе, залезла под парту и кукарекала. То в 4-м, после операции аппендицита, прыгнула «на спор» из окна третьего этажа в сугроб. Прямо на глазах старенькой учительницы Варвары Ивановны. Как её, бедную, инфаркт не хватил, не знаю. В общем, тот ещё экземпляр!

А тут, не помню почему, во время урока физики я решила позавтракать. В классе тишина, двое у доски стоят, задачи решают, а учитель прогуливается от последнего ряда к доске и обратно. Закончила я есть бутерброд, пакет бумажный надула, и когда учитель ко мне спиной был, — как хлопну пакетом. Весь класс подпрыгнул, и он — тоже. Обернулся, смотрит на класс и спрашивает:

— Кто это сделал?

Я, конечно, с невинным видом в окно смотрю. А девчонки все молчат.

— Скажите, кто это сделал, — повторяет Бэ. Гэ., — пока не скажете, продолжать урок не буду.

Я спокойно в окно смотрю, а главное, помню, что совесть моя меня совсем не мучает, хотя это был мой любимый педагог. Класс тоже молчит. Он идёт на кафедру, начинает что-то писать. Ну, тут, конечно, у одной ябеды нервы не выдерживают, поворачивается она ко мне и громко так:

— Лепко, ну что ты молчишь, признайся.

Тут Бэ. Гэ встал из-за стола и с удивлением на меня смотрит. А я даже ухом не веду. Ну раз взялась за такую роль, надо же до конца её довести. А вокруг уже некоторые предательницы зашипели: «Признайся, признайся». В это время зазвенел звонок на перемену. Бэ. Гэ встал и говорит:

— Если тот, кто сорвал урок, не извинится, в следующий раз урока не будет. А сейчас — до свидания! — и ушёл к себе в лабораторию.

На перемене класс разделился на две части. Мои друзья поддерживали меня, а большинство требовало, чтобы я извинилась.

Кстати, однажды отец мне сказал, показывая газету «Правда»:

— Посмотри, какое страшное выражение — «подавляющее большинство»!

Я это запомнила на всю жизнь.

Как это ни странно, я с детства не любила большие скопления народа. Может быть, потому, что родилась и жила до 13 лет на площади Маяковского. Окна нашей комнаты в коммуналке театрального общежития упирались в стену Зала имени Чайковского. Но косвенно окна выходили на площадь Маяковского. А там по большим праздникам с 6 утра включали репродуктор, и под звуки: «Нас утро встречает прохладой!» толпа народа гуляла до поздней ночи. Так я с детства невзлюбила толпу и эти праздники. Не любила я ходить на демонстрации, не любила петь хором, маршировать в ногу, и вообще не любила, и до сих пор не люблю, никаких массовых мероприятий. Папа даже не догадывался о своём пророчестве, когда в детстве называл меня: «Моя из ряда вон выходящая личность».

При этом я люблю Театр, люблю зрителей. Испытываю к ним огромное чувство благодарности за доброе отношение к моему творчеству. Обожаю друзей, и вообще не бывает у меня никаких проблем при встрече с любыми людьми: будь то актёры, поэты, писатели или самые простые деревенские старушки. Как-то люблю рассматривать индивидуума, то есть Homo sapiens’a, отдельно от толпы.

Итак, «подавляющее большинство» считало, что я должна пойти и извиниться перед педагогом. В глубине души я, конечно, тоже так считала, но дать «толпе» подумать, что я пошла у них на поводу, не могла. Конечно, эти мерзкие отличницы и главные ябеды уже настучали на меня классной руководительнице, мало того, дело дошло до завуча. Во время урока русского языка в класс вошла завуч и попросила меня выйти. В коридоре она сказала мне:

— Вика, тебе надо пойти и извиниться перед Бэ. Гэ.

— Хорошо, — согласилась я, так как уже внутренне была к этому готова, и отправилась в кабинет физики.

Приоткрыв дверь, я увидела, что класс пуст, только в лабораторной горел свет. Я заглянула в маленькую комнату и увидела Бэ. Гэ., который делал что-то с приборами. Встав в дверях, я сказала тихим голосом:

— Простите меня, пожалуйста, это я лопнула пакет на уроке.

Бэ. Гэ. обернулся, лицо его просветлело. Он подошел ко мне очень близко и ласково сказал:

— Ну, что же ты? Я от тебя этого никак не ожидал, ты ведь знаешь, как я тебя люблю. — С этими словами он положил мне руку на грудь.

В глазах у меня потемнело. Я ударила его со всей силой по щеке и в ужасе выскочила из класса. Бэ. Гэ. умер для меня в эту минуту. Мне было 11 лет.

На другой год у нас появился новый, нудный педагог по физике, женщина. Но я возненавидела физику навсегда.

Когда мне было 14 лет, очевидно, переходный возраст, я как-то в классе потеряла сознание. Вызвали «скорую», делали какие-то уколы, потом решили отвезти меня домой. Носилок почему-то не было. Наш класс — на четвёртом этаже. Врач была молодая женщина. Это всё я узнала потом. Помню только, что, едва придя в себя, я почувствовала, что кто-то несёт меня на руках. Я приоткрыла глаза — это был Бэ. Гэ!

Я его простила.

* * *

Вспоминая себя в подростковом возрасте, я часто думаю, что была нимфеткой. Представьте себе, что в 13 лет я имела такой же рост и вес, как в 20 и как сейчас. Так что, наверное, глядя на меня, мужчины вокруг «забывали», сколько мне лет. Но при этом они могли помнить, что были друзьями моих родителей, они знали их многие годы, восхищались их талантом, и т. д. и т. п. Всё это вызывает у меня, мягко говоря, недоумение.

Вот один из них — «Сидор Матрасович». Он знает меня с детства. Мне, правда, уже 18, и я учусь в театральном вузе.

Однажды отец приходит домой весь сияющий:

— Слушай, Сидор Матрасович хочет поговорить с тобой! Он ждёт тебя завтра в театре в своём кабинете!

Вот это да! Разве могла я мечтать об этом! Бегу, лечу на крыльях, полная радостных предчувствий.

Вхожу в кабинет, дрожа от страха, никогда я ещё в таких кабинетах не была. Сидор Матрасович за письменным столом, я — напротив. Мне — 18, ему — 50 лет. Я знаю, этот дяденька — друг моего отца. Он и сам сразу говорит мне об этом. Эти слова на всю жизнь остались ключом к моему сердцу. Любой человек, произносящий имя моего отца, будто поворачивает маленький волшебный ключик, помните, как в сказке: «Сезам, откройся!» И двери моего сердца открываются. Вот сейчас, вспоминая все «исторические мужские хроники», я всё думаю, как это мужчины догадывались об этом? На каком уровне интуиции или ещё чего-то они решали применить этот приём?

Итак, сначала минут тридцать Сидор Матрасович рассказывает мне о том, как нежно и искренне он любит моего отца. Как актёра, как человека! Потом он задаёт мне вопрос, а не хочу ли я работать в его театре.

— Ну как же, — удивляюсь я, — ведь я ещё на третьем курсе!

— Это ничего, — успокаивает он меня.

И начинает долго и подробно рассказывать, какие роли собирается мне дать. Я сижу, как во сне, не веря своему счастью. И вот во время этого чудесного сна взрослый дяденька, большой друг моего отца, вдруг вскакивает, хватает меня в объятия и начинает целовать прямо в губы, совсем не по-отечески, мерзко, гадко, и шепчет при этом:

— Только ты приходи ко мне!

Ударить его по лицу, как того, в детстве, я не рискнула.

«Господи, — думала я в ужасе, — он ведь папин друг!»

И, ошарашенная, опозоренная, выскочила из кабинета в уборную, где меня рвало от горя и обиды. Я плакала и полоскала рот под краном. Потом часа два ходила по улицам и думала, что скажу отцу. Врать я не умела и не любила, тем более отцу. Когда я наконец рискнула прийти домой, отец взволнованно кинулся ко мне:

— Где ты была? Почему так долго? — Он с тревогой вглядывался в моё лицо. Я улыбалась (ведь я хотела быть актрисой!).

— Всё хорошо, папуль. — И я рассказала ему всё, кроме финала этой истории.

Он был счастлив. И я была рада. Если бы я сказала, чем закончился наш разговор, отец убил бы Сидора Матрасовича. Это я знала твёрдо…

Я никогда не работала в том театре. Сидор Матрасович умер для меня. Но уверена, что эта история ускорила смерть моего отца.

Прошло тридцать лет. Я работала в театре, который сама организовала. У меня был блистательный партнёр, мы с ним играли Бергмана. Это был наш любимый спектакль, он шёл многие годы с неизменным успехом.

Однажды неожиданно на спектакль пришёл Сидор Матрасович. После спектакля мы, как всегда, шли к зрителям в фойе. Среди них был и Сидор Матрасович. Он отвёл меня в сторону.

— Прости меня! Ты — прекрасная актриса! — сказал он и заплакал.

Я простила его.

* * *

Вот тут, кстати, а может быть, и некстати, позволю себе ещё одно небольшое отступление.

Когда-то, очень давно, не помню от кого, я услышала такое выражение: «Месть горбуна». Сказано оно было в соответствии с ситуацией, схожей с моими историями. И так оно мне понравилось, что осталось на языке навсегда. Правда, очень точное определение?

Тут ни в коем случае не имеется в виду какой-то определённый физический недостаток. Нет! Наоборот — именно какой-то изъян в душе. Ведь человек, всерьёз мечтающий о мести и, тем более, её осуществляющий, не может считаться вполне здоровым. И потом, физические недостатки причиняют боль и страдания непосредственно и самому человеку и, конечно, его близким.

А моральный урод причиняет сознательно страдания другим.

Короче, все эти мои мужские «особи вульгарис», о которых идёт речь, потом, не получив желаемого, начинали свою «месть горбуна».

Нет, правда, очень точное определение! Бывало, какая-нибудь моя подружка или знакомая пожалуется на такую же или похожую ситуацию, а я ей:

— А, «месть горбуна», всё ясно! — И мы вместе грустно посмеёмся.

Так вот, пожалуй, только мой физик мне не мстил. А, наоборот, пытался получить моё прощение. Я и экзамен по физике на аттестат зрелости только благодаря ему сдала. Ведь после той истории, как я уже говорила, физику я невзлюбила, перестала понимать, а после вообще решила, что она мне никогда в жизни не пригодится, и махнула на всё рукой. Но наступил экзамен, и надо было не получить двойку! Я пыталась учить, дошла до 5-го билета и бросила! Не представляю сейчас, на что я тогда надеялась. Только на чудо. И оно появилось в образе Бэ. Гэ.

Я специально пошла сдавать во вторую смену, в надежде на то, что педагоги устанут и махнут на меня рукой. Они и вправду устали, и когда первые пять человек вытащили билеты и стали готовиться, вся кафедра пошла обедать, а Бэ. Гэ. остался один за нами наблюдать. Наверное, он по моему лицу понял, какой я «знаток физики».

Поэтому, повернувшись ко мне спиной, стал медленно прохаживаться от двери к доске, дав мне возможность быстро подойти к столу, повернуть билеты и посмотреть, какой номер где лежит. Когда я открыла первый попавшийся билет, и это оказался № 5, то чуть не подпрыгнула от счастья. Ведь именно его я знала отлично. Как сейчас помню первый вопрос: «Что такое коэффициент полезного действия?» (Вопрос помню, а ответ, увы, уже нет.)

Быстро вернувшись за свою парту, пока Бэ. Гэ. не обернулся, я стала ждать прихода остальных экзаменаторов. Когда все пришли, сытые и довольные, я начала изображать безумное волнение, пока на меня не обратили внимание. (Ещё бы! Я готовилась в актрисы! И больше всего боялась, что они перемешают билеты.) Тогда наш главный преподаватель спросил:

— Ну что, Лепко, волнуешься? А если не боишься, иди отвечать без подготовки.

Я только об этом и мечтала. Но ещё минуты две делала вид, что колеблюсь. Потом, сказав:

— А! Была — не была! — я подошла к столу, вытянула билет и радостно воскликнула: — Пятый!

За экзамен я получила четвёрку, так как забыла от счастья, в каких единицах измеряется сила линз. А может быть, и не знала. Но теперь знаю — в диоптриях.

Так Бэ. Гэ. меня спас, а может быть, и свою совесть.

* * *

А как мне отомстил Сидор Матрасович, вы и так, наверное, поняли.

Конечно, я к нему больше в его кабинет не ходила. Но когда закончила вуз, получив диплом с отличием и имея несколько прекрасных работ для показа в театре (это — оценка моих педагогов), я, как все студенты, пошла на запланированный показ.

В зале во главе художественного совета сидел Сидор Матрасович. Мы сыграли свои отрывки и ждали решения. Помню, что ребята недоумевали, почему, когда я была на сцене, Сидор Матрасович прикрывал глаза рукой и отворачивался. У нас действительно были сценки, которые мы в институте играли, как концертные номера. И они шли с большим успехом. На худсовете он обо мне вообще ничего не говорил, как будто меня не было на свете. Когда отец спросил: «Что случилось?» — он ответил: «Не надо было ей замуж выходить». Это была его рецензия на мою игру. Меня не взяли.

Вечером, вернувшись домой, я увидала, как мой отец плакал.

«Месть горбуна» состоялась.

Я никогда не жалела, что не работала в этом театре. Я жалела только своего отца. Но всё-таки я успела папу порадовать. Меня приняли в другой, не менее хороший Театр. Я репетировала одну из главных ролей с замечательным режиссёром. Осенью должна была состояться премьера! Осенью папы не стало.

* * *

Написала я это, и опять вроде всё сначала пережила. Господи! Вот дура-то — не надо было начинать. Я ведь хотела посмеяться, посмотреть на эти истории со стороны, с высоты прожитых лет. А они, оказывается, вон как в душу въелись. Что-то не очень весело получается. Я ведь росла постепенно и стала стараться спокойнее на всё смотреть. Хотя гадость — всегда гадость!

Итак, после нескольких лет работы в театре появляется некий Едрило Васильевич. Вернее, он и раньше, задолго до меня, в Театре работал. Это он в моей истории появляется. Впрочем, вру!

Меня ещё и на свете не было, а он уже в моей истории появился. Дело в том, что мама моя, будучи мною беременна, снимала где-то дачу. А рядом с этой дачей была дача Едрило Васильевича. Тут вдруг война началась! Немцы очень быстро к Москве подходили, а самолёты немецкие стали скоро нас бомбить. Так что очень добрый человек, Едрило Васильевич, позволил моей маме у него в подвале от бомбёжек прятаться. Не подозревая даже, что лет этак через 25 мы с ним на одной сцене работать будем. И что он тогда на меня своё особое внимание обратит.

Надо отдать ему должное, он никогда мне про дружбу с папой не говорил. Но историю про подвал вспомнил и очень радовался, что я жива осталась. А потом он любил иногда со мной о творчестве поговорить. Занимал в своих спектаклях, правда, в маленьких эпизодах, и всё спрашивал, не хочу ли я главную роль в одном его спектакле сыграть. Я отвечала, что очень хочу, хотя понимала, что путь этот будет долгим.

Во-первых, я считала, что мне надо ещё до этой роли творчески и человечески дорасти. А главное, во-вторых, эту роль его супруга играла очень давно и очень удачно. Так что всё ограничивалось беседами. Вернее, его вопросами и моими ответами. Тут меня стали некоторые «актрисы со стажем» просвещать. Почему-то они оказались в курсе не только сугубо личных историй Едрило Васильевича, но и его физических достоинств. Рассказывали всякие чудеса и ужасы, а ещё сказали, что он очень волосатый.

Как-то иду я мимо мужских гримёрных на сцену. Двери у всех почти настежь открыты. Я так машинально повернула голову в сторону, и вдруг вижу в зеркале — медведь стоит! Я чуть не закричала от страха, а потом смотрю — это же Едрило Васильевич! Я как побегу, выбежала на сцену, стою в кулисах, скоро выходить, а я смеюсь, не могу остановиться. Меня подружка шёпотом спрашивает:

— Ты чего хохочешь?

А я ей:

— Я сейчас медведя видела!

— Какого медведя?

— Седого! — И опять заливаюсь, еле успокоилась, чтобы на сцену выйти.

А тут, как назло, на другой день опять этот спектакль идёт. Сижу я в гримёрной, готовлюсь к выходу, радио слушаю.

Вдруг входит Едрило Васильевич, так аккуратно за собой дверь закрывает и направляется ко мне. Руки раскрыл, вижу, обнять меня хочет, а я, как «медведя» вспомнила, меня такой смех разобрал, и я давай от него бегать то к одному столику, то к другому. Гримёрная большая, нас, девочек, в большие гримёрные всех вместе сажали. Только на этом спектакле я там одна сидела. Бегаю я от него по комнате, а по радио трансляцию слышу, там как раз его супруга играет. Я ему и говорю:

— Что это с вами, Едрило Васильевич? Вон, слышите, ваша супруга на сцене? Я её так люблю, так люблю!

Он даже оторопел и замер с распростёртыми руками, а я тем временем шмыг в дверь и скорей на сцену.

«Слава богу, — думаю, — пронесло!» И правда, довольно долго он ко мне не подходил. Но однажды днём после репетиции я направлялась домой.

Вдруг сталкиваюсь в коридоре с этим «медведем». Он так ласково на меня смотрит и говорит:

— Вот, вы знаете, я всё хочу с вами об этой роли поговорить, — и запел, и запел. Я, естественно, стою, слушаю.

— Да что это мы с вами в коридоре стоим, — говорит, а сам уже дверь открывает, — давайте зайдём в мою гримёрную.

Зашли. Сели друг против друга в кресла, и он опять стал о работе. Да всё так интересно и подробно.

— Вы знаете, о чём я подумал, может быть, вам правда пока другую роль сыграть. По-моему, она вам очень подойдёт.

— Какую? — спрашиваю.

— Да вот, ведь я сейчас «Ревизора» ставлю. А не сыграть ли вам Марию Антоновну? — Смотрит на меня, прищурился и облизывает губы.

— Как же я могу эту роль играть? — удивилась я. — Там ведь уже репетирует другая актриса!

— Ничего страшного, это мы уладим. Я её с роли сниму, если вы согласитесь.

И опять так сладенько смотрит и языком губы облизывает. Чувствую, больше терпеть не могу!

«Ну, — думаю, — дам по морде, ещё умрёт, он ведь старый — нельзя!»

— Знаете, — говорю, — Едрило Васильевич, вы на меня как кот на сметану смотрите! Какая гадость!!

Вскочила я с кресла, а он успел меня за руку схватить. Повернул мою руку ладонью вверх и стал языком лизать. Дёрнула я руку так, что он чуть не свалился, и дверью — хлоп! Опять бегом к умывальнику, теперь руки с мылом мыть.

Больше он со мной об искусстве не говорил. И даже дал роль в своём спектакле. Не Марию Антоновну, а её отражение в зеркале!

Вот это — месть горбуна!

Я просто в восторг пришла от такой тонкой мести. Не выдержала, подошла к нему и говорю:

— Ну, Едрило Васильевич, я снимаю шляпу!

А он так хитро улыбнулся, ну типичный кот в «медвежьей шкуре».

* * *

Работаю я, значит, в своём большом, хорошем Театре много лет, разные роли играю, и главные, и небольшие. Но перспективы на будущее у меня есть, и настроение очень хорошее. Вдруг — бах! — новость. К нам приходит новый Главный! Да ещё какой! Все заранее его боятся. С одной стороны, он талант, а с другой — самодур. Так что трепещите, артисты!

В общем, застращали нас как могли. Ну, что делать, жизнь наша актёрская такая подневольная. Хочешь не хочешь — терпи! А тут я ещё узнаю, что он «чертей гоняет».

«Да бог с ним, — думаю, — пусть гоняет, это его «черти», а не мои». Ладно бы, только это. Он, оказывается, очень не любит, когда женщины курят, носят брюки или цветные колготки. А я как раз в те годы курила, с детства люблю в брюках ходить, а цветные колготки тогда самые модные были. Все наши артистки «хвосты поджали» и стали все эти правила соблюдать.

«Нет, — думаю, — это не для меня!»

Я ведь вам уже говорила про своё отношение к «массовым мероприятиям». Ещё не хватало, чтобы какой-то дядька, хоть и режиссёр, указывал мне, что носить! Ни за что не поддамся! Кто он мне? Отец родной или муж? Да я и мужу не позволила бы мне диктовать. Прислушиваться к мужу или отцу можно, из уважения к ним, но не более того. Короче, я как ходила в брюках, так и хожу, как курила, так и курю. Меня девочки встречают в Театре:

— Вика! Сума сошла! Он вчера одну нашу актрису в брюках увидел, так он ей такое сказал!

— Ну, это ведь «одной нашей актрисе», — отвечаю, — мне он этого никогда не скажет.

Даже не пойму, откуда у меня такая самоуверенность появилась. А может быть, это просто чувство собственного достоинства было. Не могла я видеть, как наши уважаемые дамы, известные артистки, стали с сигаретами по углам прятаться.

Помните, не так давно появилось такое выражение: «покорно-послушное большинство»? Так вот, я никогда ни в этом, ни в «подавляющем большинстве» не состояла.

До поры до времени всё шло нормально. То есть я этого Чертогона просто не встречала. Как-то вечером шёл у нас спектакль типа «советская классика». Я там роль дочери одного аристократа играла. Естественно, в длинных платьях, так как дело было в 1917 году. Переоделась я на очередной выход, сигарету закурила и вышла из уборной к телефону. Мне надо было гримёра вызвать, причёску поменять. Телефон местный, на стене висит, я звоню: в одной руке трубка, в другой — сигарета. Вдруг вижу, по коридору Чертогон идёт, а за ним сзади две женщины. Одна — режиссёр, а другая — его жена. Она давно в этом Театре работала. Актриса чудная и человек замечательный. Лицо у неё просто иконописное было, такое мученическое. Я думаю, много она в жизни натерпелась.

Приближается ко мне вся эта компания, и я вижу, что дамы за его спиной начинают мне всякие знаки делать и страшные глаза. Мол, брось сигарету! Они обе ко мне очень хорошо относились, и я их уважала. Но сигарету всё равно не бросаю. Тут Чертогон остановился, смотрит на меня пристально и спрашивает:

— Так это и есть Лепко?

— Лепко, Лепко, — поддакивают дамы, чуть не подавившись.

— Вот ты, оказывается, какая, — продолжает он. — А ты что ж это, куришь?

— Нет, — отвечаю я, не моргнув глазом, — это я по роли.

— А-а-а! — протянул он и двинулся дальше. Вижу, мои дамы за его спиной чуть не прыснули от смеха.

В общем, гроза миновала. Потом я его несколько раз в коридоре встречала. Посмотрит он на меня в упор:

— Ну что, Лепко, как дела?

— Нормально, — говорю, — спасибо.

Вот и всё.

Слышала я, что он, придя в Театр, все спектакли отсматривал. Слышала, что и на моих был. Ну, был и был, ему это положено.

Однажды мне сообщают, что наш главный Чертогон велел мне к нему на приём прийти. Пришла. Я тогда первый раз за все годы работы в Театре в этот кабинет вошла. Стол буквой «Т», он — в центре, а я в самом конце этой буквы.

— Ну что, — говорит, — Лепко, рассказывай, как живёшь.

— Нормально, — говорю, — спасибо.

— Я ведь знал твоего отца, мы с ним одно время вместе работали.

«Господи! — думаю. — Неужели опять?..» Сижу ни жива ни мертва. Потом взяла себя в руки:

— Да, — говорю, — я знаю. Мне папа о вас рассказывал.

Но он продолжает. И потекли разные воспоминания о его жизни в том театре. Слушаю, молчу. Вдруг:

— Ты замужем?

— Да. У меня сыну 7 лет.

— Да знаю я, знаю! Ты сколько лет в этом театре работаешь?

— Десять лет.

— А зарплата у тебя какая?

— Восемьдесят пять рублей.

— Я твои спектакли видел, хорошо работаешь. Ну, иди, Лепко!

Далась ему моя фамилия, что он её сто раз повторяет. Вышла я счастливая, что всё так хорошо окончилось, а главное, что он мою работу похвалил. Не так страшен чёрт, как его малюют!

И месяца не прошло, смотрю на доску приказов и не верю своим глазам. Мне зарплату прибавили! Впервые за 10 лет! А главное, формулировка: «За творческий рост».

Вот это Чертогон!

Когда я пришла в театр после окончания театрального вуза «с отличием», зарплату мне дали 69 рублей. Это была первая, самая низшая ставка. На дверях Театра висело объявление: «Требуется уборщица. Оклад — 75 рублей». Когда я стала получать 75 рублей, уборщица получала 85 рублей. Когда мой оклад стал равен 85 рублям, уборщица рванула на 100 рублей. Так что догнать уборщицу не представлялось никакой возможности. Я даже стала шутить, что «повышалась по низам». И тут вдруг 120 рублей! Такой реванш! Интересно, что теперь уборщица обо мне подумает?

Я была счастлива, все мои друзья меня поздравляли.

В это время в Театре на выпуске был один спектакль на современную тему. А кроме этого, наш Главный затеял поставить классику со Смоктуновским в главной роли. Как-то утром звонят мне домой и приглашают на репетицию классики. Боже! Даже поверить трудно в такое счастье! Репетиции пока «застольные». Читаю. Прямо во время читки Иннокентий Михайлович говорит:

— Наконец-то! Столько времени искали! Вот же она — княжна!

Все одобрительно поддакивают. Радости моей не было предела. Не ем, не сплю, мечтаю о репетициях!

Вдруг снова звонок из Театра. Вызывают на репетицию современной пьесы. Ничего понять не могу. Там ведь уже спектакль на выпуске. По телефону велели взять какой-нибудь костюм для репетиций. Беру простую белую кофточку и клетчатую юбочку в складку. Вроде мне это идёт, но скромно. К роли подойдёт. Прихожу в Театр, вижу, в гримёрной сидит актриса, которая эту роль играла, а Чертогон её отстранил. Я в ужасе, это что же, мне на «чьих-то костях» карьеру строить? Нет, тут что-то не чисто. Она плачет, а я зашла к ней в гримёрку, обняла и говорю:

— Послушай, не плачь, это долго не продлится. Вот увидишь, скоро опять ты играть будешь.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, я ведь себя знаю, — сказала я и пошла на сцену.

В общем, репетировали мы недели две. Причём днём на сцене, а вечерами в зале. И держал он всех до двух — до трех часов ночи. Все терпят, молчат, а за спиной его кроют. А я, как только время без четверти час, встаю и домой собираюсь. Он в крик:

— Куда?!! Всё к мужу своему спешишь?!!

— Вы меня извините, у меня ребёнок дома, а метро сейчас закроется.

— На машине отвезут!

— Спасибо, не надо.

И ухожу. Все смотрят и молчат. Тогда он на другой день всех в 10 вечера отпустил, а меня одну оставил. И снова о моём папе начал вспоминать. А меня от этого просто передёргивает. А он говорит, говорит, уж не помню что, а сам ко мне всё ближе подходит. Волосы всклокоченные, немытые, изо рта брызги во все стороны летят. Я невольно отступаю. Он заметил, остановился и спрашивает:

— Я тебе что, противен?

Я ему прямо в глаза смотрю и говорю:

— Знаете, я терпеть не могу ничего чужого и ворованного. — Он посмотрел на меня внимательно и вышел.

На другой день я пришла на сценическую репетицию в другом костюме.

— В чём дело?!! — слышу его крик из зала. — Почему в этом платье? Иди, переоденься!

— Мне не во что.

— Как это? Где та кофта и юбка? — кричит.

— Я их постирала.

— Стоп! Репетиции не будет, пока ты не переоденешься! — кричит на весь театр.

Ухожу со сцены к себе в гримёрку.

«Вот глупость, — думаю, — какая разница, в чём я одета?» Неожиданно открывается дверь, и вбегает его святая жена:

— Вика, милая, прошу тебя, надень то, что он просит.

— Слушай, ты что, с ума сошла? Ты за него ещё хлопочешь?

— Девочка, милая, прошу, ты с ним не спорь, сделай как он хочет.

«Ну, — думаю, — такого я ещё не видела. Наверное, это и есть жертвенная любовь».

— Да пойми ты, я ведь правда всё постирала! Просто с утра погладить не успела. Я не думала, что это так важно.

В общем, репетиция сорвана. Чертогон в бешенстве. И завтра репетирует та самая первая артистка, а я вместо неё сижу в зале. Во время перерыва я ей шепчу:

— Вот видишь, я же тебе говорила, что всё долго не продлится.

Он издевается над ней ужасно, и всё на моих глазах. Периодически, глядя на меня, кричит:

— Вот видишь, Лепко меня возбудила, а я тут с тобой должен возиться!

Бедная, бедная моя коллега! Как она всё это терпит? Моментами мне хочется за неё дать ему по морде. Он, видно, это чувствует и отпускает меня с репетиции. Вскоре вместо меня и в классике репетирует другая. Смоктуновский, случайно столкнувшись со мной в дверях, удивлённо поднимает брови:

— Что происходит? Вы так прекрасно репетировали.

— Не знаю, — грустно улыбаюсь я, — спросите режиссёра.

Глупые, глупые мужчины, готовые пожертвовать даже успехом собственного спектакля ради «мести горбуна». Конечно, я простила его.

Он всё-таки увидел во мне не только женщину, но и актрису, этот Чертогон. Спустя пару лет меня ждал после спектакля возле театра один мой знакомый. Он держал в руках огромный букет роз. Из дверей вышел Чертогон, посмотрел на него и спросил:

— Ты кого ждёшь? — Они раньше были знакомы.

— Викторию Лепко.

— Лепко, Лепко… Она мне тоже когда-то нравилась. Но она ничего не поняла.

Вот и приехали! Круг замкнулся. Помните, я в самом начале говорила, что мы с мужчинами совсем разные люди. Так что оказывается, что они нас тоже часто понять не могут.

* * *

Сколько у меня в кино таких историй было, даже не сосчитать. Ну, там всё ясно — не берут сниматься, и точка. Никаких вариантов. Вот тебе и вся «месть». Но с одним режиссёром очень забавно у меня получилось.

Пригласили меня на пробы. Роль! Только мечтать можно, классика. Не кто-нибудь, а сам Фёдор Михайлович Достоевский. Я ещё на первом курсе училась, мне 17 лет. Прошла я все пробы, все худсоветы. Утвердили! Какое чудо! Актёры знают, как это всегда не просто. Жду. Не звонят! Ничего не понимаю, в чём дело? Потом мне ассистентка звонит:

— Вика, вы извините, у нас другая актриса снимается.

— Почему? — спрашиваю, чуть не плачу. — Меня ведь худсовет утвердил.

— Ну, понимаете, она ему больше «глянулась». Он на ней женился.

Это, конечно, дело святое — любовь. Женился, так женился. Ничего не поделаешь. Погоревала я, но простила его. Проходит несколько лет, меня опять к нему же, на другой фильм, на главную роль утверждают. Конечно, я рада. Не классика, но роль интересная. Жду. Опять — ни звука! Неделя, другая. Не выдержала, звоню сама в группу.

— Что, — спрашиваю, — случилось? У вас что, другая актриса снимается?

— Извините, да.

— Понятно! Она ему больше «глянулась»!

— Дело в том, что он на ней женился.

Вот такое «кино» бывает.

* * *

Телевидение тоже «не обошло меня своим вниманием». Опять эти непонятные мужчины ввергли меня в ступор.

Пригласили меня сниматься в один сериал. Дело это давно было. Причём всё как-то удачно складывалось. И компания хорошая, и Режиссёр чудный человек. В общем, снимаемся все с удовольствием. А тут ещё как-то подружились мы с Режиссёром и Редактором. Иногда после съёмок посидим где-нибудь, то в кафе, то ко мне домой зайдём. Как-то очень хорошо нам втроём было, весело. Режиссёр когда-то с моим отцом работал. Он мне про него много смешных историй рассказывал, которых я не знала. Я им — папины анекдоты. В общем, посидим, посмеёмся, поболтаем. Я им что-нибудь вкусное приготовлю. И все очень довольные расходимся. Долго так продолжалось. Однажды у нас съёмки в Ленинграде были.

А я так люблю этот город. У меня там родная тётя жила. И ещё сёстры любимые. Поехали мы в Ленинград, и все в гостинице остановились, а я у сестры на набережной Фонтанки. Очень я любила в этой её чудовищной коммуналке жить. Там жило по 10 семей, длиннющие коридоры, в сортире — бачок деревянный. А на доме мраморная доска: «Здесь А. С. Пушкин встречался с А. Керн». Прелесть! Я всегда сестре говорила:

— Наверное, ещё Керн этим сортиром пользовалась!

Но короче. Вечером после съёмок Редактор мне и говорит:

— Пойдём в нашу гостиницу в ресторан? Поужинаем.

— Давай, — говорю, и — пошли. Сели в ресторане, заказали всё. Я спрашиваю:

— А где наш Режиссёр?

— Да он сегодня в БДТ пошёл.

Посидели мы хорошо, выпили немного, во всяком случае, я. Он мне предложил пойти к нему в номер кофе пить. Сколько раз мне отец говорил: «Никогда одна в номер к мужчинам не ходи».

«Ну, — думаю, — это — к мужчинам, а это ведь свой, друг». И пошла. Выпили мы кофе. Он ещё коньяку добавил. Стала я собираться домой. Поздно уже, а мне ещё ехать до Фонтанки.

Тут вдруг как он схватил меня и не пускает. Я говорю:

— Ты что, с ума сошёл?

А он такое понёс! Дескать, какой он идиот, столько времени я снимаюсь, а у нас с ним «ничего нет». Все, мол, думают, что я с ним сплю. А он, дурак, только дружит со мной. Я на него смотрю и не верю ни своим ушам, ни своим глазам.

Он чуть ли не на колени встаёт и просит меня с ним остаться. Всё это — как гром среди ясного неба. Мне и противно, и жалко его. Я сама начинаю плакать, умоляю его встать и успокоиться. А он заводится всё больше, вижу, злится уже. Я плачу, говорю:

— Ты что, с ума сошёл? Всё было так хорошо. Не могу я больше этого слышать, прости!!

И выскочила за дверь. Шла я ночью одна по Невскому и всю дорогу рыдала. Так мне было горько, обидно, как будто кто-то в колодец наплевал, из которого я пила.

На другой день встретились мы на съёмке, и я, как ни в чём не бывало, как раньше, с ним стала разговаривать. Сделала вид, что ничего не было.

Вернее, я серьёзно решила всё забыть. «Мало ли, — думаю, — всякое бывает. Выпил лишнее. Помутнение мозгов наступило». Он тоже вроде ничего не помнит. «Слава богу, — думаю, — переживу. А он всё-таки нормальный, друг».

Прошло месяца два, смотрю, что-то у меня роль стали сокращать. Один партнёр звонит:

— Слушай, для нас с тобой такая сцена была хорошая написана, а там тебя почему-то вычеркнули. Другой актрисе отдали.

Дальше — больше. Совсем стали из серий выключать.

«Ну, что ж, — думаю, — «месть горбуна» в действии». Но, честно говоря, я от него этого не ожидала.

Вскоре наш сериал закончился, да и дружба наша распалась. Режиссёр, святая душа, несколько раз меня спрашивал:

— Что у тебя с Редактором произошло? Чего это он на тебя бочки катит?

— Не знаю, — пожимала я плечами, — сама удивляюсь. Но вы не расстраивайтесь, я вас всё равно очень люблю.

Много лет с тех пор прошло. Умер Режиссёр. Я его помню и люблю. У него и правда была святая душа. А Редактора я тоже простила.

* * *

Что же это получается, дорогие мои, так я этих мужчин и не поняла. Не поняла, а простила?

Дура я, наверное. И чего, спрашивается, всю эту писанину затеяла? Кому всё это нужно было? Только ил со дна подняла. А может быть, всё-таки не зря? Очень мне хотелось, чтобы эти самые «мужчины-вульгарис» со стороны на себя посмотрели. Как это я себе иногда говорю: «Надо увидеть себя глазами партнёра». Мне просто никак не понять, почему они никогда этого не делают. И ещё. Очень мне всегда обидно было, когда на меня только как на женщину смотрели, а не как на актрису. Правда, мне одна подруга сказала: — Дура! Радуйся, что на тебя как на бабу смотрят! Вот когда перестанут смотреть, тогда — плачь.

Но эта подруга актрисой не была. А актрисы, я уверена, меня поймут. Мы, женщины, очень хорошо знаем, как эта «месть горбуна» способна сломать нашу судьбу.

Слава богу, мою — не сломала!

* * *

А пока мне только семь лет, и я очень счастлива. У меня есть всё, и даже больше. Мама, папа, Владимир Павлович и ещё его дочь Наташа, то есть теперь моя сестра, и плюс их многочисленные родственники, с которыми меня знакомят. А ещё у меня появляется няня, очень симпатичная восемнадцатилетняя Нюра.

Летом мы снимаем дачу на Левобережной, рядом с дачей друзей мамы и Владимира Павловича. Это семья Хачатуровых, и у них есть сын Гоша. Он только на год старше меня, и мы с ним влюблены друг в друга. Мы устраиваем концерты, вместе с Гошей поём, а я ещё и танцую на радость нашим родителям. А Наташа с Нюрой обе влюблены в сына нашей дачной хозяйки Пашу. Он катает всех на своём велосипеде. Причём сажает Наташку на багажник, а меня и Нюру на раму. А вечером я иду спать, а девочки плавают с Пашей на лодке по Москве-реке. Папа тоже приезжает на дачу. Взрослые вечерами сидят на террасе, и там опять раздаётся гомерический хохот. Нам с Гошей интересно, мы подкрадываемся к террасе и слышим, как отец рассказывает про нашу коммуналку. Одну историю я уже знаю.

Наш сосед Абрам Александрович Юрьев, директор Театра оперетты, жил в трёх комнатах с женой, двумя перезрелыми дочерьми, которым было лет по тридцать, и с сестрой жены. Он всегда был необыкновенно вежлив и чистоплотен. Дамы занимались хозяйством, и в эти проблемы Абрам Александрович не вникал. Но однажды, уж не знаю, как это случилось, он остался в доме один и вынужден был сам себе готовить еду. Утром он раньше всех появился на кухне, гладко выбритый, в белоснежной рубашке и в брюках на подтяжках. Когда наши жильцы всем скопом вывалились на кухню, Абрам Александрович уже стоял у плиты и внимательно смотрел на кастрюлю, в которой что-то бурно пенилось.

— Что это у вас там? — спросила сердобольная уборщица Нина.

Она жила одна с огромным котом, которого кормила с ложки, подвязав ему салфетку.

— Абрам Александрович, — повторила она. — Чтой-то там у вас в кастрюле?

— Ничего особенного, — с достоинством ответил Юрьев, — просто варю курицу.

— Курицу? — удивилась Нина. — А вы хоть её помыли?

— Разумеется! — Он выразительно посмотрел на уборщицу. — С мылом!

А потом папа стал рассказывать всякие музыкальные истории. Как однажды пошёл на первую советскую оперу «Броненосец Потёмкин». Голоса были слабые, и к концу второго действия он задремал. В это время на корабле начинался бунт. Отец открыл глаза и увидел, как среди матросов вдруг появился огромный детина с большими чёрными усами. «Наконец-то, — оживился отец. — Сейчас, кажется, услышу бас». Детина, стоя на верхней палубе, резко указал пальцем на офицера и лирическим тенором пропел: «А мясо-то червивое!» От неожиданности отец чуть не свалился с кресла и захохотал на весь зал. На него зашикали, но он уже не мог остановиться, подбежавшая билетёрша попросила его покинуть театр.

Вообще отец очень здорово пародировал наших оперных певцов в их напыщенной статичности, когда герой и героиня объясняются в любви и при этом смотрят оба только на дирижёра. Когда он работал в театре «Кривое зеркало», там шла пародия на оперу под названием «Вампука». Особенно мне нравилось, что там в какой-то момент на сцену выходил хор. Все спокойно рассаживались на стульях и после этого начинали петь: «За нами погоня, бежим, спешим! Ужасная погоня, бежим, спешим!»

Мне онера всегда казалась самым неестественным из театральных зрелищ, не говоря уже о советской оперетте. Но с опереттой у меня были свои детские счёты. Я уже говорила, что родилась и жила в доме, где в то время был Театр оперетты. И у нас в нашей коммуналке была одна загадочная дверь. Она находилась в конце маленького коридорчика, прямо рядом с туалетом. А в коридорчике справа и слева размещались кладовки. У нас тоже была своя кладовка, в ней, в темноте и в нафталине, лежали какие-то коробки с вещами и книги. Но главное, каждый день с утра за той странной дверью, около туалета, раздавались разные голоса, слышались музыка и пение. До сих пор помню: «В кино мы не попали, билетов не достали, в театр оперетты мы пошли!» Или вот ещё: «Все давным-давно уснули, еду я верхом на муле, по маисовым и рисовым полям!» и т. д., и т. п. То есть, сидя в сортире, можно было выучить весь репертуар Театра оперетты. Но тогда, в пять лет, я никак не могла понять, почему в столь странном месте звучит музыка и пение? И куда ведёт эта всегда закрытая дверь?

В комнате никого не было, даже няня куда-то ушла. Только на столике у кровати родителей горела настольная лампа. «Нюра!» — позвала я, но никто не откликнулся. В полусне я надела тапочки и в длинной ночной рубашке вышла в коридор. Здесь тоже было темно и пусто, только над телефоном горел свет. «Куда они все подевались?» — подумала я, заглядывая в маленький коридорчик между кладовками. Странное это было видение. В конце коридорчика, под той самой загадочной дверью, горела полоска света. Любопытство взяло верх над страхом. На цыпочках я подошла к светящейся щели и толкнула дверь. Она открылась! И я оказалась в большом красивом фойе, в углу которого стоял белый рояль. Слева была ещё одна слегка приоткрытая дверь в ложу. Там я увидела тёмные силуэты сидящих людей. И где-то глубоко внизу, на самом дне огромного чёрного зала, ярким, праздничным пятном светилась сцена. Там играла музыка и двигались и пели маленькие разноцветные человечки! Так вот оно что было за этой загадочной дверью! Я вдруг вспомнила Буратино, который мечтал открыть волшебную дверь, но у него не было золотого ключика. «А может быть, это театр Карабаса-Барабаса?» — в ужасе подумала я. В этот момент какая-то голова в ложе повернулась ко мне. Не помня себя от страха, я выскочила в коридор и через минуту уже лежала с головой под одеялом, дрожа в каком-то ознобе. Утром всё было как прежде, опять за закрытой дверью раздавались знакомые реплики и звучала музыка. Может быть, вчера мне всё это просто приснилось? Никогда и никому я не рассказывала о тайне волшебной двери.

Прошло двадцать лет. Мы уже давно жили в отдельной квартире, у метро «Аэропорт». Ушёл из жизни мой обожаемый отец. Я работала в Малом театре. А на советском телевидении уже безраздельно властвовал «Кабачок 13 стульев». Я, как и вся страна, раз в месяц бежала к телеэкрану, чтобы увидеть своих любимых актёров, посмеяться и послушать зарубежные песни, которые тогда казались просто чудом. Как вдруг, в один прекрасный день, мне позвонили с телевидения и пригласили участвовать в «Кабачке». «Репетиция будет в Театре Сатиры», — сказал ассистент режиссёра. С Театром Сатиры у меня были непростые отношения.

Боль и обида за отца ещё были очень свежи в моём сердце. Но в «Кабачке» участвовали артисты Театра, которых я считала почти членами своей семьи. Они знали меня с детства, они любили моего отца и, наверное, любили и меня, раз вдруг вспомнили обо мне и пригласили на такую, как теперь бы сказали, «престижную» передачу. Разве я могла отказаться от такого счастья?! И я пошла на первую репетицию, даже не предполагая, чем может обернуться для меня этот подарок Судьбы.

В театре меня и впрямь встретили, как родную. И так как я плохо знала расположение театра, кто-то из артистов взялся проводить меня до Малого репетиционного зала. Помню, как мы поднялись наверх на лифте, потом сложными переходами прошли почти по колосникам и оказались в зрительном зале, на самом верху на галёрке. Когда мы прошли мимо самого последнего ряда, мой проводник вдруг открыл какую-то незаметную дверь, и я поняла, что попала к себе домой, в коммуналку, в своё детство. Я опять прошла через ту загадочную дверь, только с обратной стороны! Воистину неисповедимы пути Господни! Это и впрямь была волшебная дверь!

Я села на пол в том самом коридоре и не могла сдвинуться с места. Меня всю трясло, сердце отчаянно колотилось, я чувствовала, что теряю сознание.

— Что с тобой, Вика? — спрашивали окружавшие меня актёры. — Тебе что, плохо?

— Нет! Мне так хорошо!.. — ответила я и заплакала. Они с удивлением обступили меня.

— Ты что, никогда здесь не была? — спросил подошедший Георгий Васильевич Зелинский.

— Нет, с тех пор, как папа уехал отсюда. Мы ведь здесь прожили столько лет!

— Значит, ты даже не знаешь, что Малый репетиционный зал называется именем твоего отца? — удивился Георгий Васильевич. — Пойдём, я тебе его покажу. — Он взял меня за руку и повёл по нашему коридору.

Мы подошли к двери, ведущей в нашу комнату. Я остановилась, не в силах сделать ни шага.

Ведь вот здесь, за дверью, должен быть мой отец! Я была готова снова, как всегда, броситься в его объятия и повторять, повторять без конца: «Папочка! Если бы ты знал, как я люблю тебя!»

Но за дверью оказался большой светлый зал с тремя окнами, эркером в центре, которые и были окнами нашей комнаты. Боковые стены были сломаны, и за счёт соседних комнат зал стал большим. Не было, к сожалению, белого мраморного камина, который так украшал нашу комнату. Но слева на стене висел портрет, на котором мой любимый отец весело смотрел на меня. «Всё будет хорошо!» — вдруг подумала я и… засмеялась. Да, эта дверь действительно оказалась волшебной! Совершенно другая, неожиданная страница моей жизни начиналась за ней.

* * *

Не помню ничего, ни времени, ни места действия. Не помню, почему я оказалась в углу маленькой сцены. Помню одно — танец! Два человека, Он и Она, двигаются навстречу друг другу. Медленно, постукивая в такт каблуками. Иногда резко поворачиваясь, бросая друг на друга взгляды. Исподлобья, из-под руки. Что это, любовь? Ненависть? Напряжение нарастает, зал замер, и я вместе со всеми.

А пара по диагонали движется навстречу друг другу. Как они прекрасны! Она брюнетка с синими всполохами глаз, осиная талия, маленькая, гладко зачёсанная головка и мелькание изящных ног под пеной юбки. Он высокий узкобёдрый красавец, губы плотно сжаты, вся сила движения в ногах. Лишь изредка из-под широкополой шляпы он бросает на неё взгляд. Бросает, как перчатку, как вызов. Секунда, и он уже обхватил её за талию.

И вот это уже не два тела, а одно! Они слились в каком-то трансе, в экстазе! Теперь их никто не может разъединить, только смерть! Что это? Танец? Соитие? Дуэль?

Зал молчит, не в силах сбросить с себя это неистовство танца, и через несколько секунд взрывается овацией. Браво! Бис!

Я сижу, как громом поражённая. Вернее, тем разрядом, сверкнувшим на сцене, как молния, и рикошетом попавшим в меня. «Им никто не нужен, — с ужасом думаю я. — А как же я и папа?»

Рождённый Бурмейстером в театре Советской армии «Учитель танцев» прославил и стал визитной карточкой народного артиста России Владимира Михайловича Зельдина. Когда Зельдин увидел «Хабанеру», он был потрясён. «Нет, это был не танец, — сказал он, — это две страсти!» А известный петербургский режиссёр Александр Белинский, с присущим ему юмором, сказал: «Когда я увидел «Хабанеру» в исполнении Бурмейстера и Крупениной, я понял, что можно было бы посадить целый зал импотентов, и все бы вылечились!»

Великий хореограф Владимир Бурмейстер, уникальный танцовщик. По мастерству, по темпераменту и даже по внешности могу сравнить его только с Антонио Гадесом. Когда я увидела Антонио в фильме «Кармен», я была поражена их сходством.

А рядом с Бурмейстером незабвенная Антонина Крупенина, его муза, его испанка. Почти тридцать лет верная жена, друг и помощник. Его правая рука во всех его зарубежных постановках.

* * *

Наконец-то мне уже десять лет, и я мечтаю стать балериной. Худющая, «кожа да кости», подвижная, как обезьянка, я танцую с утра до вечера. Все уверены, что я поступлю в Хореографическое училище при Большом театре. Экзамены в конце лета, а пока я еду с папой в Тбилиси. Там будут гастроли Театра Сатиры, и там живёт папина сестра тётя Лиля. Восторгу нет предела! Вот поезд уже подходит к перрону, я вижу тётю с громадным букетом цветов. Я пытаюсь всех обогнать и с воплем: «Тётя Лиля!» бросаюсь к радостной тётке на шею. Она то прижимает меня к груди, то отталкивает от себя, и лицо её. выражает ужас и тревогу.

— Владимир! — кричит она отцу, выходящему с сияющим лицом на перрон. — Вы что, совсем с ума сошли? До чего вы довели ребёнка! Посмотри на неё! У неё, наверное, чахотка!

— Да что ты, — смущается отец, — просто она должна поступать в балетную школу при Большом театре.

— При Большом театре? — саркастически переспрашивает тётя. — Да с таким весом она и до Малого не дотянет.

Отец пытается что-то объяснять.

— Ничего не говори! Я лучше знаю, что делать с ребёнком, чтобы он не погиб!

Я понимаю, что с тётей спорить бесполезно и что теперь моя жизнь полностью в её руках.

Дом тёти Лили и её мужа дяди Сёмы находится в центре Тбилиси. Это ул. Калинина, маленькая узкая улочка, по которой ходит трамвай. За большими деревянными воротами чудесный сад. Плодовые деревья, инжир, персики и кусты роз. Всё это хозяйство дяди, но сам он гидрогеолог и часто уезжает в командировки. У них есть дочь Нона, красивая девушка лет семнадцати, она сразу берёт надо мной шефство. Но это всё потом. Первое, вернее уже второе (после встречи на вокзале) сильное впечатление — это дом. Три огромных комнаты с лепниной и росписью на потолке.

«Как во дворце», — шепчу я, открыв рот. Отдельная ванная и туалет, кухня и терраса длиной шестнадцать метров с выходом в сад. В общем, свой отдельный мир, соприкасающийся с внешним миром только тремя окнами, выходящими на улицу. Но на окнах ставни, и трамвай почти не слышен. Зато по утрам слышен зычный крик продавцов простокваши: «Мацон! Мацони-ии!»

Сразу по приезде с вокзала тётка суёт мне градусник под мышку. Очевидно, от пережитых потрясений у меня температура 37°. Тётя Лиля торжествует победу.

— Владимир! Я так и знала! Бедная девочка больна!! — кричит она отцу. Папа хочет что-то возразить, но тётя не терпит возражений. Меня сытно кормят и укладывают в постель. Гастроли Театра Сатиры продолжаются месяц. И этот месяц тётя посвящает моему здоровью. Меня кормят по четыре раза в день, дают пить пиво и иногда красное вино. Днём меня закрывают на ключ в кабинете у дяди с требованием лечь спать. Я пытаюсь сопротивляться, плачу, стучу в дверь кулаками. Но тётя непреклонна, и я в слезах падаю на кровать и засыпаю.

Ну, наконец-то всё позади, мы с папой возвращаемся в Москву. Я вижу из окна вагона, как по перрону бежит моя маленькая изящная мама. Как я соскучилась без неё! Пробившись сквозь толпу артистов, я выскакиваю из вагона и бегу к ней навстречу. Удивительно, но на её лице я читаю выражение ужаса.

— Владимир! — кричит исступлённо мама, прижимая меня к себе. — Вы что там с Лилей, с ума сошли? Что вы сделали с ребёнком?! Посмотри на неё, нет, это чудовищно! Ей теперь не видать балета, как своих ушей!

Я реву, папа смущённо молчит. Но у мамы характер не менее сильный, чем у тёти Лили. Если она приняла решение, её не остановить.

И вот бедную девочку ведут на экзамен. На муку, на посмешище. «Да, да, — качают головами в приёмной комиссии, выслушивая мамины объяснения. — Мы видим, девочка танцевальная, хороший прыжок, выразительные руки… но поймите, ей надо похудеть килограмм на пять, не меньше. Так что при всём уважении к вам… простите». И мы уходим домой. Я опять горько плачу. Здесь, казалось бы, можно было поставить точку. Но не для моей мамы. Через несколько дней она ведёт меня на просмотр к своему бывшему педагогу, Марии Алексеевне Кожуховой. В маленькой гримёрной сидит в кресле сухонькая пожилая дама с папиросой в зубах. Я опять раздеваюсь и под горестные причитания мамы показываю все свои ноги, руки, выворотность, прыжок и т. д. Мария Алексеевна смотрит на меня лукавыми глазами, сквозь дым, и, повернувшись к маме, говорит:

— Антошка, чего же ты хочешь? Посмотри, у неё жопа больше, чем твоя.

Я плачу навзрыд, и огромный комплекс неполноценности впечатывается в моё подсознание навсегда. Я толстая!!! Униженную, опухшую от слёз девочку встречает дома виновато улыбающийся отец. Я прижимаюсь к нему, ища спасения, а он, целуя меня в макушку, приговаривает:

— Не плачь, глупышка, ну не будешь ты танцевать в Большом. В жизни надо уметь довольствоваться малым…

Спустя десять лет меня принимают в труппу Малого театра.

* * *

Однажды мама приходит домой с сияющей улыбкой на лице.

— Знаешь, — говорит она мне, не скрывая своей радости, — у нас при театре организовали училище. Это будет экстернат. После четырёхгодичного обучения можно будет поступить в восьмой класс хореографии при Большом или пойти в ансамбль.

— Нет! — кричу я. — Никогда! Ни за что! Хватит с меня балета!

Ужас от того, что меня опять разденут при всех и будут поднимать и выкручивать ноги, смотреть взглядом оценщика на мою внешность, обсуждать вслух мои недостатки, как будто покупают лошадь, а потом ещё и поставят клеймо, привёл меня в такое неистовство, что мама испугалась.

— Витюля, — говорила она, ласково гладя меня по голове, — там ведь будут такие же девочки, как ты. Им всем уже по двенадцать лет.

— Но я же самая толстая! — кричала я со слезами на глазах.

— Какая глупость! Ты уже давно похудела, и теперь у тебя прекрасные формы.

Мама не знала, что такое комплекс неполноценности. Она им никогда не страдала.

— Нет! — твёрдо ответила я.

Она посмотрела на меня с недоумением и добавила:

— Ты ведь хочешь быть драматической актрисой, а умение двигаться на сцене тебе очень пригодится.

Я сдалась. Четыре года я бегала после школы к маме в театр на занятия балетом. Я училась хорошо, меня хвалили, мне советовали продолжать. Но все четыре года я смотрела в зеркало, стоя у станка, и мне всегда казалось, что я самая толстая из всех девочек. И все-таки я очень благодарна маме за то, что ей удалось меня уговорить. Как мне помогал балет! И в училище, и в театре, и, конечно, в «Кабачке». Вдохновлённая балетом, я смогла понять и оценить важность жеста, движения на сцене. Я почувствовала, что жест может быть порой более выразительным, чем слово. Танец помог мне вновь поверить в себя. Мы и сейчас дома часто танцуем. И какое же это счастье — видеть маму, которая в девяносто пять лет радостно танцует со своими правнуками!

* * *

Помню эпизод, произошедший в самый разгар «Кабачка», когда уже вся страна считала нас своими героями. На телевидение приходили горы писем от наших поклонников. Нам просто их давали мешками. Причём писали все: и дети, и старики, и мужчины, и женщины, и, конечно, солдаты. Помню, у меня этих писем от солдат и моряков было столько, что их все невозможно было принести в дом и даже невозможно было все прочесть. Как-то Георгий Васильевич Зелинский во время репетиции стал мне делать какое-то замечание.

— Вы поосторожней со мной, — сказала я, сделав строгое лицо. — А то я сейчас всю армию подниму.

Конечно, это было удивительное время. И это отношение людей к нам, как к своим близким, было удивительно.

Так вот, в это самое время ко мне как-то подошёл наш замечательный балетмейстер Петр Львович Гродницкий и говорит:

— Вика, я поражаюсь, почему они в Малом театре не поставят на тебя мюзикл? Ты ведь потрясающе двигаешься. Это был бы такой успех! Народ бы валом повалил!

Милый, чудный Пётр Львович, никогда я не думала, что он, будучи уже таким мастером, столько лет проработавшим и в театрах, и в цирке, остался таким наивным.

— Что вы, мой дорогой, — ответила я, — это ведь никому не интересно!

Он в возмущении пожал плечами.

Но всё-таки мне разок повезло. В спектакле «Плутни Скапена», в постановке Евгения Яковлевича Весника, я вышла на сцену Малого театра в танце. Я играла роль Зербинетты, девушки, украденной цыганами. И вот под божественную музыку Алексея Рыбникова я танцевала.

Выносил меня на сцену на руках Роман Филиппов. Совершенно уникальный артист и по своим актёрским и физическим данным. Он был огромного роста, при том что лицо у него почти всегда имело открытое детское выражение, а на голове были каштановые кудри. Голос у него был такой мощности и тембра, как гудок парохода. Играл он в «Плутнях Скапена» слугу, а Скапена играл Валерий Носик. Маленький, курносый, смешной. Это была замечательная пара. Так вот, когда Роман за кулисами брал меня на руки, он всегда подставлял мне ладонь, чтобы я на неё села. Я смотрела на его руку, как заворожённая, мне казалось, что она сделана из папье-маше. Ну не могла быть такая большая, такая пухлая рука настоящей! И каждый раз, когда я усаживалась на его ладонь, он поднимал меня, как пушинку, со словами: «Господи! Какая же у тебя попочка маленькая!» Я и впрямь в его объятиях казалась себе Дюймовочкой. Короче, танцевала я цыганский танец, но не в обычном его виде, а несколько стилизованный. Главной похвалой мне было признание мамы. А на фотографиях в этой роли, мне кажется, я очень похожа на маму, когда она тоже танцевала цыганку. Кстати, пока писала, вдруг вспомнила, что свою первую роль я сыграла в Малом театре в спектакле «Бабьи сплетни» по пьесе Карло Гольдони в постановке М. Н. Гладкова. И там я играла главную роль Кеккины, а танцы к спектаклю ставил мой дорогой Владимир Павлович Бурмейстер. Он и раньше работал в Малом театре, ставил танцы к спектаклю «Порт-Артур», в котором роль шпионки-японки исполняла, естественно в танце, моя мама. Потом он ставил танцы в спектакле «Горе от ума», где я играла одну из княжон.

Но хочу вернуться к «Плутням Скапена». Наверное, многие знают весёлого острослова Евгения Яковлевича Весника. А потому репетиции наши проходили весело, прерываясь иногда взрывами хохота. И спектакль получился лёгкий, смешной, с замечательной музыкой Алексея Рыбникова. Я тогда впервые с ним познакомилась.

Это был худенький, очень скромный молодой человек. По-моему, он и остался скромным, никогда не бывающим на так называемых «тусовках», но бесконечно талантливым композитором. Жаль, что больше мне не довелось с ним встретиться в работе.

Моего жениха в «Плутнях Скалена» играл Александр Овчинников, красавец, с синими глазами, с открытым темпераментом. К сожалению, он рано ушёл из жизни. Увы, «иных уж нет, а те далече». Нет уже давно и Романа Филиппова, но я не могу его забыть никогда. Судьба его в Малом театре, как и многих артистов, была драматична. Когда я пришла в театр, мне о нём много рассказывал Владимир Сверчков, режиссёр, работавший очень тесно с Леонидом Викторовичем Варпаховским, и мой большой друг.

Так вот, Володя говорил, что Романа после окончания Щепкинского училища по каким-то причинам не взяли в Малый театр. Это такую-то индивидуальность? А? Так вот, Роман уехал работать в Минск, и там за несколько лет так развернулся его талант, что в театр ходили «на него». И там он получил звание заслуженного артиста. Вот только тогда Малый театр смилостивился и пригласил его к себе. И что же? Вы думаете, он много играл? Отнюдь. Здесь уже никто и не думал поставить на него спектакль. Нет, роли он получал, то лучше, то хуже, и не часто. Помню, как он гениально, да, не боюсь этого слова, сыграл в спектакле «Беседы при ясной луне» по рассказам В. М. Шукшина, в постановке Виталия Иванова. Играл он тогда роль попа в рассказе «Верую!». Никогда не забуду эту авоську в его руках, его голос, звучавший как церковный колокол, когда он требовал от партнёра повторять за ним: «Верую!» Зал просто сотрясался от хохота. Мы часто с ним ездили на концерты с бригадой от театра. И там Роман всегда имел необыкновенный успех у зрителей. Его помнили даже по небольшим эпизодам в кино. Потому что его индивидуальность была уникальной. Но дело в том, что он был не только артистом, но и человеком огромного масштаба. Он писал потрясающие поэмы, новеллы, стихи, причём сплошную антисоветчину, а подчас и с матом. Но всё это было так смачно, так мастерски написано, без всякой пошлости. Ах, если бы я могла всё это воспроизвести, но, увы, конечно, я не помню ничего наизусть, так, какие-то отдельные фразы. Например, у него было стихотворение под названием «Девушка Ленина». Помню, оно начиналось словами: «Не трогать, нельзя, не велено, / Знали товарищи по борьбе./ Она была девушка Ленина! / Во всём отказывала себе!» и т. д. А в финале как-то там: «она себя берегла» / «Ожидая мудрые ласки вождя». Ещё у него была огромная поэма, не помню названия, о большой кулацкой семье, где все дружно жили, трудились, и тут пришла советская власть, и их раскулачили. А вся семья решила мстить. Они собирались изредка и придумывали, как поезд с рельс спустить или куда шашку подложить. А один мужик оказался выродком, он вступил в партию и дослужился до директора большого завода. Вся семья его ненавидела; они так и не узнали, что он был главным мстителем, так как его завод уже несколько лет ничего не выпускал. Вот такая поэмка, это в советские-то времена! При том, что я написала только главную линию, а там было много персонажей, и за каждым была своя судьба.

И вот мы отыгрываем очередной концерт. Часто после этого бывало застолье. Роман с удовольствием выпивал, и тут все начинали его подначивать: «Рома, ну прочти что-нибудь!» И он начинал читать, конечно, под общий хохот и восторг. Наши партийцы тоже улыбались. А что им оставалось? Как его не посадили, не понимаю. Мне кажется, наши стукачи его боялись. А он не боялся никого. Этим он мне напоминал моего отца. Тот тоже такие вещи говорил и так мог пригвоздить словом или анекдотом! Тоже чудом не попал в лагеря. Правда, мама рассказывала, что как-то ночью за ним пришли, а он был на гастролях в Ленинграде. Мама в ужасе ему сразу позвонила, но он стал её успокаивать. В общем, как он отвертелся, не знаю. Отец некоторые вещи мне в детстве не говорил. Но вообще у нас в доме разговоры были очень острые. Я каким-то чутьём это понимала. И если в пионеры меня ещё приняли, то уже в комсомол меня было калачом не заманить, а тем более в партию.

Вот тут мы с Романом Филипповым и сошлись. По-моему, он тоже мне очень симпатизировал.

И так же, как Володя Сверчков, называл меня «Нелепка». Володя придумал мне это прозвище, когда я только пришла в Театр, так как я не знала (так никогда и не хотела знать) всякие подпольные интриги. Я всегда говорила то, что думала, и этим часто навлекала на себя беду. Не могла я привыкнуть ко лжи, к лицемерию. Не могла никак понять — почему спектакль ужасный, а все его хвалят? Почему целуют актрисе руку, а за спиной рожи корчат? Вот об этой стороне Театра мне родители не удосужились рассказать. А жаль! Как говорил один персонаж в пьесе Салынского «Летние прогулки»: «Если душу всем не подставлять, то плюнуть не успевают!» Но я слишком поздно это узнала, да и до сих пор забываю эту простую истину.

В общем, мы с Романом Филипповым близко не дружили, но по духу и непримиримости были близки очень. Была ещё одна история, которая нас тоже случайно объединила. Не помню точно, какой это был год. Помню только, что «период застоя» уже в самом апогее. И тут наш театр решает взять только вышедшую книгу Л. И. Брежнева «Целина» и сделать из неё спектакль. Ставить собирался Б. И. Равенских. Собрали нас всех в первом репетиционном зале, всю труппу! И заставили слушать в течение двух часов этот «шедевр». Читка прошла в глубокой тишине. Когда прозвучала последняя фраза, все сидели в каком-то оцепенении. И вдруг, как удар грома, с грохотом отскочил стул, раздалось какое-то рычание. Это Роман вскочил и, круша перед собой всё, что попадало под руку, стал выбираться из зала. Он был огромен, лицо его побагровело от ярости, он уже не мог больше сдерживать свой гнев.

— Какого чёрта! — кричал он своим громовым голосом. — Ну, вы тут… партийные функционеры!.. Но почему я, человек, случайно родившийся в этой стране, должен всю эту херню слушать?!!

Остановить его не могли. Наши сердобольные артистки побежали за ним из зала, буквально пытаясь повиснуть на нём, чтобы заткнуть ему рот. Но это было извержение вулкана. Он и сам был весь как разбушевавшаяся стихия. В конце концов его затащили в какую-то гримёрную и плотно закрыли дверь. Все молча разошлись из зала.

Я очень надеялась на то, что меня не займут в этом спектакле. Мне всю жизнь говорили, что у меня не русская внешность. А так как там дело происходило в деревне, я очень рассчитывала в этот «колхоз» не попасть. Но через несколько дней я увидела себя в списке приглашённых на репетицию. Это был период не очень светлых дней для меня в театре, но я просто пошла и взяла бюллетень.

А спектакль спустя год состоялся. На сцене была вся труппа, кроме меня и Романа Филиппова. Все нам завидовали. Кроме, кажется, исполнителей главной роли. За эту честь бились трое: В. И. Коршунов, Ю. М. Соломин и Н. А. Верещенко. В результате они все трое играли одного Л. И. Брежнева. То есть «един в трёх лицах». Да простит меня Господь. Все остальные «бабы» и «мужики» были в концертных платьях и стояли на сцене рядком. Когда один из Леонидов Ильичей, держа книгу в руках, читал гениальные строки, типа: «Проезжая по трассе, я решил заглянуть в село Неелово. Навстречу мне вышли бабы», — тут «бабы» в вечерних платьях выступали по очереди вперёд, каждая со своей болью. «Чаво бензина-то не везут, трактора в поле выйти не могут!» Или: «В сельпо совсем продуктов нет. Чем ребят-то кормить будем?» Этот текст мой, так как я, естественно, тот не помню. Но это очень близко к правде. Спектакль шёл один час сорок минут. Двери в зал закрывали на ключи, чтобы зрители не вздумали уйти, не дождавшись финала. Вот такая это была «нетленка». Но спектакль, вернее, «святая троица» и режиссёр Владимир Бейлис (Б. И. Равенских не дожил до этого праздника души) получили Государственную премию! Вот что значит играть в одни ворота!

А мой любимый Роман Филиппов только через несколько лет всё-таки получил звание народного артиста РФ. Я была за него искренне рада. И на поздравительной афише, где было принято писать всякие слова, я написала:

Какое звание ни дай,

Оно таланта не умножит.

И не откроет двери в рай,

Не сделает тебя моложе.

Ты это говорил не раз.

Пусть это истина простая,

Но я с восторгом и сейчас

Её невольно повторяю.

Ты столько лет, как исполин,

Меж нами высился без званья,

Как Человек и Гражданин —

Актёра высшее призванье.

Уберегла тебя Судьба,

И вовремя пришла награда.

Да, за артиста рада я,

За Человека вдвое рада!

Спасибо, Роман, за встречу, светлая тебе память.

* * *

Но, возвращаясь к «Плутням Скапена», не могу не вспомнить двух удивительных персонажей — месье Жеронта и месье Арганта в исполнении Сергея Еремеева и Георгия Оболенского. Это были два гротескных героя. Их игра и внешний облик были доведены до абсурда, при том что оба они сохраняли абсолютный серьёз и вполне реалистично жили в предложенных обстоятельствах. Когда С. Еремеев (м. Жеронт) мылся в большом чане, а потом выбегал из-за занавески как бы совершенно обнажённый, с огромными кусками пены на самых неприличных местах, зал просто взрывался в хохоте. А Г. Оболенский (м. Аргант) после удара по голове выходил с огромной шишкой на лысом черепе. Безусловно, здесь сказывалось влияние режиссёра, ведь Евгений Яковлевич Весник, сам большой мастер гротеска, долгие годы проработал в Театре Сатиры. И хотя наш спектакль несколько выбивался из традиционного реализма Малого театра, но актёры играли так увлечённо и с таким азартом, что и они сами, и зрители получали огромное удовольствие. Главным героем здесь был, разумеется, Скапен, который сам закручивал все интриги и сам с воодушевлением их разрешал. Удивительный это был герой в исполнении Валерия Носика. Юркий, находчивый, остроумный Скапен летал по сцене, выделывая какие-то немыслимые прыжки и акробатические трюки. Зрители не успевали за ним следить. Валерий Носик небольшого роста, худой, подвижный, создал образ не только весёлого слуги, пытающегося выставить своих господ в дурацком виде, но и доброго, нежной души человека, который помогает другим найти своё счастье. Я много лет знала Валерия и потому могу смело сказать, что и в жизни это был такой же весёлый, добрый и талантливый человек, старающийся всем помочь, чем угодно, хотя бы добрым словом. Он обожал свою жену и сына (ставшего теперь известным артистом) и работал день и ночь и в театре, и в кино, и в концертах, чтобы обеспечить им достойную жизнь.

Первая моя встреча с Валерием произошла на съемках фильма «Колыбельная» режиссёра Михаила Калика. Я там играла девочку Аурику, потерянную во время войны, которую только через семнадцать лет находит отец. По сценарию там был такой эпизод, когда Аурика продаёт на станции вязаные носки и варежки. В это время из стоящего поезда вываливается группа студентов, едущих покорять целину, и главным заводилой среди них был Валерий Носик. Подбежав ко мне, ребята начали спрашивать, сколько стоят варежки, а Носик (вернее, изображаемый им студент), увидев хорошенькую девушку, стал уговаривать её поехать с ними на целину. И вдруг Аурика бросала всё своё вязанье стоящей рядом старушке и, вскочив в уходящий поезд, уезжала со студентами.

В перерывах между съёмками мы много говорили с Валерием, шутили и смеялись. Я была тогда студенткой первого курса Щукинского училища, а он учился во ВГИКе. Вот тогда он и прозвал меня «пушистые глазки». И вот, спустя, наверное, пятнадцать лет, мы снова встретились с ним на сцене Малого театра. Так наша взаимная симпатия сохранилась на всю жизнь. Я, как вы уже догадались, всегда любила людей с чувством юмора. А этого у Валерия было хоть отбавляй, кроме того, он был очень талантливым и в то же время — чрезвычайно скромным человеком.

На сцене, кроме «Плутней Скапена», мы с ним вместе играли в спектакле «Конек-Горбунок», где он не только исполнял роль Царя, но ещё и многие годы был как бы сорежиссёром спектакля вместе с постановщиком Романом Соколовым. Мы все обожали этот спектакль. Во-первых, сама сказка Петра Ершова великолепна, во-вторых, там была чудесная музыка (композитор В. Ф. Чернышёв) и ещё очень своеобразное, лёгкое, подвижное оформление с великолепными костюмами (художник М. А. Соколова). Что говорить, если «Конёк-Горбунок» прошёл испытание на прочность, представив маленьким зрителям сказку около тысячи раз! Сменялись исполнители, а сказка жила. Я сыграла роль Царь-Девицы, по-моему, больше пятисот раз. Всякие у нас бывали курьёзы, но один случай я никогда не забуду. Как вы помните, в конце сказки Царь решает прыгнуть за Иваном в кипящие котлы, чтобы выйти оттуда таким же молодым и красивым. Валера к этому моменту обычно со словами: «Вы кафтан с меня снимайте и в котлы меня бросайте», — сбрасывал с головы корону, а подбежавшие бояре снимали с него верхний кафтан, под которым Царь оказывался в длинной белой рубахе (в исподнем), после чего, перекрестившись, он прыгал в котёл и оттуда уже не вылезал до конца спектакля.

И вот однажды мы все стоим на сцене перед финалом. Царь сбрасывает с себя корону и одежду и оказывается не в длинной до пят рубашке, а в красных колготках, надетых на голое тело, которые ему явно были велики, а потому натянуты до подмышек и сверху закреплены подтяжками. Кроме того, Валеркино тело всё покрыто веснушками, а на руках и плечах кое-где имеется пушистая рыжеватая растительность. Дети в зале думали, что так и должно быть. Но на сцене все замерли в изумлении, а потом начался дикий хохот. Этот маленький, рыженький Царь выглядел ребёнком, одетым с чужого плеча, он был смешон, сконфужен, растерян и, забыв перекреститься, прыгнул в котёл.

Минут пять мы не могли сказать ни слова — отвернувшись от зала и сотрясаясь всем телом, мы хохотали до слёз. Бедный Валерка в антракте, так как было жарко, снял нижнюю рубашку и забыл её надеть. После этого я иногда говорила ему: «Валер, ну давай, хоть разочек ещё нас потешь, ну что тебе стоит».

Но главная история с Носиком произошла на одном из концертов. По-моему, она вошла в анналы Малого театра, и её все передавали из уст в уста. Дело в том, что Валерий обладал редким даром играть пантомиму. Я уже говорила, как он великолепно двигался. Так вот, он сам себе поставил пантомиму по рассказу А. П. Чехова «Эскулап». В этом рассказе действуют двое: мужик, у которого болит зуб, и врач, который вырывает у бедного мужика, причём зверским образом, несколько зубов. А больной зуб остаётся нетронутым. Носик изображал обоих персонажей: то мужика, то эскулапа, при этом только меняясь местами. Он делал это блистательно, это действительно были два совершенно различных образа. Публика всегда принимала этот номер «на ура». Поэтому он всегда игрался в концертах последним.

И вот где-то в провинции перед началом концерта к нашей бригаде подошёл молодой человек и попросился вести концерт. Он учился в драмкружке этого Дома культуры, и для него будет большой честью и счастьем вести концерт актёров Малого театра. Все согласились, и он повёл концерт. Он был очень аккуратен, старался правильно произносить все фамилии и звания, в общем, всё было хорошо. Не считая того, что он очень волновался и был страшно напряжён. К концу концерта это, видимо, достигло своего апогея. Наш конферансье подходил без конца к Носику с вопросами, как его объявлять, какие у него звания, и т. д. Валерию это надоело, и он ему сказал: «Да вы скажите, что сейчас Валерий Носик исполнит пантомиму, и всё!» Так как концерт подходил к концу, все артисты торчали за кулисами, чтобы ещё раз посмотреть Валерин номер. Они видели, как ведущий вышел на сцену и громко и чётко произнёс: «А сейчас Валерий Носик покажет свою мандопипу!» Такое даже придумать было нельзя, за кулисами все упали от хохота. Бедный Валерий ошарашенно стоял на месте, не зная, что дальше делать. Но он был настоящим большим актёром и, собрав всю волю в кулак, шагнул на сцену. Навстречу ему шёл ведущий с просветлённым лицом, даже не знающий, что он такое сказанул. Как Валера не убил его, не знаю, сказал ли он ему «пару слов», мы не слышали, так как грохот аплодисментов, как всегда, встретил его выход. Играл он как никогда здорово и сумел победить и свой ужас, и наш смех. Но история осталась с ним навсегда. И каждый раз на очередном концерте «добрые друзья» артисты подначивали его: «Валер, а ты сегодня будешь показывать свою мандопипу?» Наверное, прав был Роман Филиппов, когда говорил: «Все артисты — это те же дети, у них только пиписьки побольше!» Но я думаю, что Носик простил бы меня за этот рассказ, он сам всегда хохотал, вспоминая тот концерт. И мне кажется, надо ещё уметь заслужить, чтобы твои коллеги рассказывали о тебе всякие байки с нежностью и любовью.

* * *

Вообще все эти истории с оговорками, с забыванием текста и т. п. возможны только в театре и больше нигде. В кино или на TV всегда можно сказать «стоп!» и переснять ещё один дубль. И зритель никогда не догадается, что там было «за кадром». Другое дело на сцене. Здесь не крикнешь «стоп!», что ляпнул, то ляпнул, а зритель становится непосредственным участником этой истории.

Я лично обожаю все эти актёрские байки, которые передаются из уст в уста, из одного поколения артистов — другому. Они обычно обрастают деталями, становятся зримыми, конечно, в зависимости от таланта рассказчика. А на сцене, когда смеяться не положено, всё, даже каждый пустяк, приобретает особую остроту, особенно для тех, кто видит всё это со стороны. Потому что сам актёр порой даже не успевает понять и услышать, что он такое ляпнул.

Многие актёры стараются сами рассмешить своих коллег в самом неподходящем месте. В таких случаях начинается своего рода соревнование, кто первый не выдержит и «проколется». Я никогда этим не занималась и считала просто хулиганством, когда в драматической сцене кто-то пытался меня насмешить или просто сбить с толку. Но однажды, сама того не желая, я «расколола» всю массовую сцену в драматическом финале спектакля «Власть тьмы». Нас, молодых артистов, занимали именно в финале. Я говорю о замечательном спектакле в постановке Б. И. Равенских. Обычно мы приходили минут за двадцать до конца спектакля и в костюмах сидели за кулисами, изображая голосами весёлую деревенскую свадьбу. Руководил нами и оркестром чудесный человек, которого все очень любили, Александр Смолкин. Он был помощником режиссёра, и у него была целая партитура этой сцены. Он то делал знак хору, и те начинали петь, то обрывал их и махал нам рукой со словами: «Смех, смех!», то давал сигнал оркестру. В общем, мы там сидели на скамеечках и работали. А когда Никита, роль которого незабываемо играл Виталий Дмитриевич Доронин, начинал кричать: «Мир православный, мир православный! Виноват я, каяться хочу!» — мы все, девки и парни, выскакивали на сцену и на протяжении всего его трагического монолога стояли за невысоким забором, лишь иногда мимикой отыгрывая то, что слышали. Никогда не забуду Доронина в этой роли! Он достигал такого уровня трагизма, что мы, стоя на сцене, просто забывали, что это театр, и невольно начинали плакать. Боже мой! Сердце сжимается от боли, когда понимаешь, какие это были актёры и как несправедливо они забыты не только зрителями, такова жестокая природа театра, но и самим Малым театром, его теперешними руководителями. А «Власть тьмы» в постановке Б. И. Равенских — это был великий спектакль.

Но, разумеется, как всегда в театре, постепенно стал появляться второй состав исполнителей. Редкий случай, когда ввод нового артиста бывает равноценным первому составу. И вот роль Никиты стал, в очередь с Дорониным, играть В. И. Коршунов. Скажу честно, что сравнение было не в пользу Коршунова. Так вот, стоя в массовке на сцене, мы уже не сопереживали Никите. И я однажды, чтобы хоть изобразить что-нибудь новенькое, выйдя на сцену, решила, что буду играть девушку, которая плохо слышит. Я вынула одноухо из платка и, приложив к нему ладонь, как бы мучительно пыталась услышать, что говорит герой. Я делала всё очень серьёзно, как вдруг услышала за спиной сдавленный голос одной артистки: «Лепко, прекрати!» В недоумении я обернулась и увидела, что вся массовка качается, пытаясь сдержать смех, а у некоторых уже текут слёзы по щекам от хохота. Слава богу, что ни Коршунов, ни помощник режиссёра ничего не видели, иначе мне было бы несдобровать. Хотя я и подумать не могла, что это может показаться смешным. Но это было на сцене! А там любая глупость может рассмешить.

Другое дело школа. Что я там только не вытворяла вместе со своей закадычной подружкой Риткой! Мы с ней дружим с первого класса и до сих пор. Конечно, я её всегда любила и люблю за чувство юмора. Ну, сейчас мы, можно сказать, почти как родственники. В детстве это была очаровательная кудрявая девчонка с лукавым взглядом и ямочками на щеках. Мы могли хохотать и болтать с утра до вечера. Но учителя, естественно, этого терпеть не могли. Нас периодически выгоняли с урока, то её, то меня. Разумеется, мы стремились, чтобы нас выгоняли обеих. И мы радостно бежали к моему папе в театр. А Театр Сатиры тогда находился на Малой Бронной, то есть как раз напротив моей школы. С невинными лицами мы заявлялись к отцу на репетицию, и когда он с удивлением спрашивал нас: «Что случилось?» — не моргнув глазом, говорили: «А у нас сейчас свободный урок!» Доверчивый папа, который меня обожал, тут же вёл нас в буфет, кормил пирожными и ситро. Мы любили повторять этот трюк, а весь класс нам завидовал. В связи с этим не раз мой дневник был исписан вдоль и поперёк такими текстами: «Много смеялась на уроке алгебры», «Смех и разговоры на уроке русского языка», и т. д. и т. п. В конце концов мама, не выдержав моих безобразий, попросила отца построже со мной поговорить. Отец завёл меня в комнату, открыл дневник, лицо его выражало печаль на грани трагизма. Он строго смотрел на меня и вдруг, понизив голос, произнёс: «А правда, здорово посмеяться, когда нельзя? Я сам обожаю!» Мама возмущённо влетела в дверь, услышав наш дружный смех. Вот и всё воспитание.

Когда я уже училась в вузе и как-то рассказала отцу, что один из студентов оговорился на сцене, а потом стал пытаться объяснить свою оговорку, отец сказал: «Никогда не пытайся выкрутиться, если оговоришься, говори дальше текст как ни в чём не бывало. Тогда каждый в зале подумает, что он ослышался». И он был абсолютно прав, я много раз в этом убеждалась. Но чаще всего, как я уже говорила, сам артист даже не слышит, что он сказал. Сколько таких историй знал мой отец! А иногда он и сам в них попадал. Помню, в спектакле «Вас вызывает Таймыр» он однажды, постучав в дверь, на вопрос главного героя: «Кто там?» вместо того чтобы сказать: «Это я, дедушка Бабурин», ответил: «Это я, Лепко».

Но бывают истории трагикомические. В этом смысле о спектакле «Порт-Артур» в Малом театре ходили легенды. Расскажу две из них. Одна была просто пустяковая. Н. А. Аненков, который сыграл адмирала Макарова, стоя перед вытянувшимися в струнку матросами, произнёс: «Эскадра выходит в море 32 марта!» — и вдруг увидел, как весь строй развалился.

А однажды Н. В. Подгорный, игравший роль великого князя, заболел. И надо было срочно ввести другого артиста. Вторым составом был Н. Л. Афанасьев, очень красивый, интеллигентный артист, но обладавший слабым слухом. С утра в театре шли срочные репетиции. Афанасьев учил роль, она была не простая, а подсказывать ему текст суфлёр не мог, это было бесполезно. Ему советовали даже записать что-то на манжетах. Но он был профессионал и надеялся только на свою память. Репетиции прошли хорошо. Как рассказывала второй режиссёр спектакля М. Е. Турбина, она была уверена, что всё пройдёт благополучно. Вечером она пошла в зал, чтобы смотреть Н. Л. Афанасьева. Всё шло хорошо. И вот началась самая сложная сцена, где великий князь вступает в конфликт с адмиралом Макаровым. Во время кульминации великий князь вскрикивал: «Какое право вы имеете так со мной разговаривать? Я член императорской фамилии!» В этот момент Н. Л. Афанасьев вскричал: «Какое право вы имеете так со мной разговаривать? Я член (пауза)… Я императорский член (пауза)… фамилии!» Когда он закончил свою речь, на сцене никого не оказалось. «А я, — рассказывала М. Е. Турбина, — на четвереньках выползла из зала». Нетрудно догадаться, какое прозвище получил на всю жизнь бедный, ничего не понявший Н. Л. Афанасьев.

И всё-таки из всех историй Малого театра я обожаю одну. Она тоже дошла до меня как легенда. Но своей искренностью и детской непосредственностью покорила моё сердце.

Варвара Николаевна Рыжова, одна из великих старух Малого театра, была уже очень преклонных лет, но всё ещё играла в спектаклях. Конечно, руководство Малого театра не хотело расставаться с ней. Это была совершенно уникальная индивидуальность. Так вот, не помню в какой именно пьесе Н. А. Островского это случилось, но это и неважно. Сцена начиналась с того, что её вывозили в кресле на авансцену и она должна была говорить длинный монолог. Когда занавес открылся, Варвара Николаевна сидела в кресле. В зале все с благоговением смотрели на великую артистку. Она молчала. Пауза длилась довольно долго. Из-за кулис и от суфлёра стало раздаваться какое-то шипение. Зал замер. Внезапно Рыжова сконфуженно заморгала глазами и, улыбнувшись, сказала, обращаясь прямо к зрителям: «Душки мои! Всё забыла! — И, махнув за кулисы ручкой, добавила: — Всё сначала!» Зал просто взорвался овацией, когда снова открыли занавес и она начала свой монолог.

* * *

В пространстве сна не явлено границ

Ни нравственных, ни зримых, ни телесных.

Там обитают демоны без лиц,

Там без крыла взлетают в поднебесье.

Там вседозволенность людских страстей,

Там глубина паденья в подсознанье.

Великое прозрение людей

И бесконечность тайны мирозданья.

Вот ещё одна загадка человеческой души: это — сны!

Недавно мне опять приснилось, что я летаю. Боже, какой это был восторг! Главное, что всегда во сне я испытываю искреннее удивление от того, что, оказывается, летать очень просто. Но почему я забываю об этом и не пользуюсь своими руками, как крыльями? Что это, генетическая память, живущая в нас на протяжении многих веков, или предстоящий полёт Души? Где, в каком дальнем уголке подсознания хранится этот сон? Вопросы… вопросы… вопросы. И, может быть, когда-нибудь, отлетая, Душа узнает ответ. А пока…

Пока душа не отлетела.

Пока она в союзе с телом,

Благослови священный миг!

И, обративши взоры к Богу,

Проси Его продлить дорогу

Забот и радостей земных.

И вот мы гадаем, пытаясь объяснить, что означают наши сны. Знаю только, что после полёта во сне я просыпаюсь в таком радостном волнении! Это ощущение счастья и свободы долго живёт в моей душе. А вообще, я свои сны сама разгадываю. Несколько раз в жизни я видела провидческие сны. Чаще всего они предсказывали несчастья. Поэтому я этих снов боюсь. Но ведь кто-то посылает мне эту информацию?! Ещё одна загадка Замысла Божьего.

Но для артиста, конечно, самыми страшными бывают так называемые актёрские сны. Думаю, что нет ни одного артиста, который хотя бы раз в жизни не видел такого сна.

Я их видела уйму. То я знаю, что сейчас начнётся спектакль, а я никак не могу добраться до театра. Либо еду, либо бегу по незнакомым улицам, лабиринтам, а в голове только чувство ужаса.

То мне снится, что спектакль вот-вот начнётся, а у меня нет костюма или грима. Я начинаю примерять какие-то чужие вещи, но ничего не подходит. А при взгляде в зеркало вижу своё бледное, как бы стёртое лицо и не могу найти ни карандаша, ни помады, и вокруг ни у кого ничего нет под рукой. Но самое жуткое — это когда ты уже вышла на сцену и не знаешь роли. Помню, как я во сне умоляла рассказать мне хотя бы краткое содержание пьесы, чтобы сказать хоть что-нибудь своими словами.

А иногда в жизни происходят такие истории, что, рассказывая их, говоришь: «Это было как страшный сон!»

Помню гастроли Малого театра в Ленинграде. Играем на трёх площадках: на сцене Пушкинского театра, в Октябрьском зале и, кажется, где-то у Нарвской заставы. То есть в разных концах Ленинграда. А живём мы с моей любимой подружкой Таней Рыжовой в гостинице «Киевская». Мы молодые, нам весело, хорошо вместе, да и играем мы, естественно, или в небольших эпизодах, или в массовках практически во всех спектаклях Малого театра. Единственное, что нас огорчает, что играем на разных площадках. Режиссёрское управление находится в Пушкинском театре, и там вывешивают репертуар и занятость актёров в спектакле.

Зная, что Таня очень аккуратна и педантична, я прошу её накануне посмотреть, где я должна играть. Она как раз была занята в какой-то роли на сцене Пушкинского. Короче, она пришла в гостиницу расстроенная и сообщила, что завтра мы опять играем на разных площадках. Я — в Октябрьском «Ярмарку тщеславия», а она в Нарвском «Веер леди Уиндермиер». Назавтра мы сидим в номере и пьём чай, как вдруг раздаётся телефонный звонок, и дама из режиссёрского управления спрашивает меня металлическим голосом: «Виктория Владимировна, вы почему не на спектакле?» — «Как? — удивляюсь я. — Мне ведь надо позже ехать на «Ярмарку тщеславия». — «Вы сегодня играете «Веер леди Уиндермиер»! Немедленно поезжайте в Нарвский дворец. Там Бернар (помощник режиссёра) задерживает из-за вас антракт!» Вот это было как страшный сон! Кое-как одевшись, мы выскочили с Таней из гостиницы. Не могу описать, какие слова мы говорили друг другу и в адрес режиссёрского управления. Чудом нам удалось поймать сразу такси, и водитель, услышав, что произошло, помчался к театру. Всю дорогу бедная Танюшка божилась, что она ничего не перепутала. Я верила ей, но от этого было не легче. Уже в такси я загримировалась и расстегнула плащ и кофту, чтобы сэкономить время. Остановившись у театра, мы увидели, что публика ещё прогуливается в садике. Значит, Бернар ещё не начал второй акт. Таня уже не раз играла на этой сцене и знала расположение театра. Я же влетела в театр в первый раз, поэтому Таня, еле успевая за мной, кричала мне вдогонку: «Беги наверх! Теперь налево по лестнице! В конце коридора поворот! Беги прямо через сцену!» Лучше бы она этого не крикнула. Взмыленная, в расстёгнутом плаще, развевающемся на ходу, в расстёгнутой кофте и уже почти снимая юбку, я промчалась через сцену, на которой играла изящная музыка и прохаживались лорды, а дамы, обмахиваясь веерами, произносили дивный текст Оскара Уайльда. Поняв, что случилось, бедная моя подружка, ощутив двойную вину передо мной, успела остановиться за кулисами и зарыдала. А я, упав на колени перед Бернаром и тоже рыдая, запричитала: «Юлий Людвигович, как же так, мне сказали, что вы меня ждёте! Простите, простите меня, я всё перепутала!» Что я бормотала, захлёбываясь в слезах, я не помню. Но мудрый Бернар, видавший и не то в Малом театре, махнул рукой и, смеясь, сказал: «Да ладно, успокойся ты. Там ведь у тебя была одна реплика. Ну я решил без неё обойтись».

Таня была занята в следующем акте, и мы с ней долго ревели и обсуждали весь ужас случившегося. В антракте актёры подходили ко мне со смехом и словами утешения. Особенно всем понравилось, как я в плаще пролетела по сцене среди лордов. Но суфлёр, Светлана Бернар, всё-таки меня утешила. Она сказала, что зрители ничего не успели осознать, так внезапно всё произошло, а ей в будке показалось, что какая-то большая птица пролетела по сцене.

Прошло некоторое время, а я всё с тревогой смотрела на доску приказов, уверенная, что мне повесят выговор. И вдруг во время спектакля «Ярмарка тщеславия» ко мне подошёл И. В. Ильинский и, лукаво улыбаясь, сказал: «Вы знаете, мы тут читали на худсовете вашу объяснительную записку и так все смеялись, что решили вас не наказывать». Не знаю, что я там такое написала. Только знаю, что чувство юмора меня на этот раз спасло.

* * *

Но бывают ещё и счастливые сны. Правда, за все годы, прожитые в Малом театре, их у меня было не много, но один я запомнила навсегда. Это, что называется, «мечта, похожая на сон». Сколько лет прошло, а я до сих пор не могу понять, как это могло случиться.

К этому времени я проработала в Малом театре семнадцать лет. Срок немалый. Были у меня интересные роли, были и не очень. Уже успела я сыграть Лидочку в «Свадьбе Кречинского» и Леру в «Летних прогулках» в постановках Л. Е. Хейфеца. И, честно говоря, мне очень нравилось с ним работать. Он мне напоминал, в процессе репетиций, моего кумира Анатолия Васильевича Эфроса, с лёгкой руки которого, собственно, меня и взяли в Малый театр. Думаю, что тут сказывалось то, что у них был общий педагог М. О. Кнебель. Главным принципом их работы был так называемый «метод действенного анализа». Мне он был тоже близок, я училась ему у Эфроса. Конечно, по характеру и по подходу к актёрам они были не похожи друг на друга. Но, видно, моя несбывшаяся мечта работать с А. В. Эфросом тоже застряла где-то глубоко в моём подсознании.

Отношения с Хейфецом у меня сложились хорошие, как мне тогда казалось. И естественно, как любая актриса, я мечтала иметь новые роли. Но к этому времени в Малом театре уже работала Наталья Вилькина. Их с Леонидом Ефимовичем связывали давние творческие и дружеские отношения. Н. Вилькина была очень интересной актрисой, с редкой индивидуальностью. Но её данные не всегда подходили к исполняемым ею ролям. Я, например, считала, да и сейчас так же думаю, что роль Леоноры в спектакле «Заговор Фиеско в Генуе» была не очень ей близка. Наташа была великолепна в ролях сильных, волевых женщин. А здесь нужна была скорее лирическая героиня, полная нежности и любви к Фиеско. Но Л. Е. Хейфец считал иначе. Я всегда жила в театре по принципу: «Никогда ничего у них не просите». Но роль Леоноры была настолько моей, что я, не выдержав, подошла к Леониду Ефимовичу и сказала: «Пожалуйста, дайте мне эту роль, пусть во втором составе». Он усмехнулся и довольно едко произнёс: «А вы что, хотите во всех моих спектаклях играть?» Совершенно искренне я ответила: «Да!» Потом я узнала, что второй исполнительницей назначена опять не я. Не знаю и не могу понять, кто испортил отношение ко мне Л. Е. Хейфеца, почему и зачем. Но я стала ощущать постоянно его холодность, и он больше меня в своих спектаклях не занимал. Конечно, это был удар, и очень сильный, но причины его я так до сих пор и не знаю. Я поняла, что Леонору мне не играть никогда, и очень болезненно это переживала. Когда я увидела спектакль на просмотре, я ещё раз убедилась, что при всей её хорошей игре этот образ не вписывался в палитру Наташи Вилькиной.

«Какой же это счастливый сон?» — спросите вы и будете правы. Но это всё грубая реальность, а сон начался позже.

Прошло три года, у меня был один из счастливых периодов в театре. Виталий Соломин решил поставить «Живой труп» Л. Н. Толстого, где предложил мне играть роль Лизы. Мы начали репетиции студийно, ночами, в театре об этом ещё никто не знал. Я бежала на эти репетиции, как когда-то на ночные репетиции с А. В. Эфросом «Ромео и Джульетта». Виталий удивительно точно подобрал актёров, а главное, это была дружеская атмосфера. Мы все любили Соломина как актёра и как человека и полностью доверяли ему. А я с самой первой нашей встречи с ним испытывала к нему нежное чувство. Соломин всегда был мне интересен, и я внимательно следила за его судьбой, не только в театре, но и в жизни. Порой мне казалось, что окружающие просто не понимают, как он талантлив. И в жизни мне всегда хотелось, чтобы его любили достойные женщины. Он олицетворял для меня настоящего мужчину. Мне всегда казалось, что с ним женщина должна испытывать ощущение защищённости. И я была очень рада, когда увидела его чудесную жену Машу, такую нежную, женственную, почти ребёнка. Возможно, всё это звучит странно, но в Театре мужчины невольно приобретают женские черты. Они могут завидовать, ревновать, сплетничать, подсиживать своих коллег и т. д. Очевидно, это издержки профессии, и винить тут актёров нельзя. Я же, воспитанная в детстве такими редкими мужчинами, как отец и мой отчим, невольно пыталась найти в жизни и на сцене образ настоящего мужчины. И для меня Виталий Соломин олицетворял его.

Как радостно было мне играть его жену Лизу в «Живом трупе»! И хотя Федя Протасов являлся как бы антиподом Виталия, но он блистательно вжился в эту роль. Ведь каждый из нас носит в своей душе разные, иногда совсем противоположные, качества. Подчас они живут только в подсознании, но актёр вытаскивает из себя нить за нитью, чтобы сплести уникальный узор роли. Помню наши споры о том, кого на самом деле любит Лиза. Я никак не хотела поверить, что она влюблена в Каренина. Просто умом Лиза понимала, что с ним она выживет и вырастит ребёнка, а Федя погубит их всех. Она принимает эту жертву ради будущего. Но в сердце её навсегда только Федя. Так считала я. Это было мне так близко в моей жизни. Я сама прошла это страшное испытание.

Виталий долго колебался, но потом как-то сказал: «Знаешь, наверное, она любит двоих, только по-разному; мне кажется, ты права». Я победила! И с каким наслаждением я ждала последнего акта, сцены в суде, чтобы крикнуть со всей болью отчаяния: «Нет! Нет, только его я любила и люблю!»

Как-то мы закончили репетицию, и я собиралась пойти в Дом актёра, меня там ждал приехавший из Ленинграда Александр Белинский. Мы давно с ним не виделись и договорились о встрече.

Я зашла к своему любимому гримёру Олечке Ремнёвой, можно сказать, к моей подружке, и попросила немного поправить мне причёску. «Знаешь что, — заговорщицки зашептала мне Оля, — у нас сегодня некому играть «Фиеско», Вилькина играет в филиале, Светлова в больнице, а Печерникова (это была уже третья исполнительница Леоноры!) позвонила и сказала, что плохо себя чувствует! Ты ведь так мечтала об этой роли, — продолжала Оля, — пойди в режиссёрское, скажи, что можешь сыграть».

У меня как будто колокол зазвенел в голове и в сердце. «Господи, неужели?! — подумала я и, не чувствуя под собой ног, пошла в режиссёрское управление. Там была паника.

Было уже шесть часов вечера. Спектакль начинался в семь, а они не знали, что делать. Главное, из начальства никого не было. М. И. Царёв, тогдашний директор театра, был занят в этом спектакле, но сегодня играл другой актёр, а Царёв уехал куда-то из Москвы. Леонида Ефимовича Хейфеца не было дома. В театре были начальник режиссёрского управления В. Я. Мартенс и заведующий труппой Пров Садовский.

— А ты роль знаешь? — спросил меня Садовский.

— Нет, — ответила я, — но я очень хочу играть!

Они переглянулись. Наверное, надо быть безумной, ведь пьеса была написана белым стихом, и там было три акта!

Минуту подумав, они решились.

— Дайте ей роль! Пусть учит!

Я взяла текст и, ещё ничего не понимая, что происходит, уселась прямо в коридоре его учить.

В это время пришёл Виталий Соломин. Было шесть часов пятнадцать минут, и артисты приходили на явку.

— Ты что тут делаешь? — спросил Виталий, удивлённо глядя на меня.

— Роль учу. У вас тут сегодня играть некому.

— С ума сошла!! Они все уже третий год играют и не могут слова запомнить! Нет! Это невозможно. Они всё равно не дадут тебе играть!

Из кабинета показался Пров Садовский, он был бледен.

— Что ты тут сидишь, иди учи роль в гримёрной.

— Пров! — спросила я. — Ну что там, никому не дозвонились?

— Дозвонились! — ответил он резко. — Хейфец твой сказал, чтобы отменяли спектакль и чтобы ты не играла! Я сейчас позвонил Печерниковой, потребовал приехать.

— Так мне что? Уходить?

Он минуту стоял в нерешительности.

— Нет, пока подожди.

В шесть часов тридцать минут приехала Ира Печерникова. Я увидела её в коридоре и поняла, что она играть не сможет. Но начальство вызвало скорую помощь, и врачи колдовали над ней. Минут пятнадцать подождав, я пошла домой.

Пров Садовский поймал меня у лифта. Теперь его лицо горело от напряжения, он схватил меня за руку и, отведя в гримёрную, коротко бросил сидевшим там в ожидании костюмерам:

— Одевайте её и гримируйте!

На часах было без четверти семь! Быстро мне стали примерять костюмы и пытаться сделать какую-то причёску. Параллельно суфлёр Светлана Бернар учила со мной текст. Я уже была как во сне.

— Не учи сразу всё, — говорила Светлана, — там между сценами есть время. Учи пока только первую, а потом другую.

Гримироваться было некогда, меня как-то запудрили и повели на сцену. За мной бежала верная подружка Олечка Ремнёва. На сцене уже все ждали в полной тишине. Мне быстро показали мизансцену в первом действии, и спектакль начался.

Занавес подняли с опозданием на пятнадцать минут, был полный аншлаг, зрителей предупредили о технической задержке.

Я вышла на сцену Малого театра в роли Леоноры! Мечта, похожая на сон, сбылась! Что это было — какое-то стечение обстоятельств? Какое-то особое расположение звёзд? Но я запомнила текст! Я каким-то чудом первый раз в жизни увидела текст Шиллера и сумела тут же запомнить его.

После первой сцены я вышла за кулисы. В темноте меня уже ждала Оля с текстом в руках. Прижавшись друг к другу, в свете маленького синего фонаря, мы учили слова. Она шептала мне реплики, и я запоминала их. Казалось, что я овладела каким-то неведомым источником памяти. Но главное было на сцене. Я любила Фиеско, я пыталась его спасти от этой странной всепоглощающей жажды власти. Я умирала, чтобы остановить его от гибели.

Ведь рядом со мной был тот самый идеальный мужчина и актёр Виталий Соломин.

Никто никогда потом не мог поверить, что я не знала текста.

Суфлёр в растерянности говорила:

— Я пыталась ей подсказать, но она так сверкнула на меня глазами, что я замолчала.

После первой сцены Виталий Соломин вышел в фойе и стал слушать меня по трансляции.

— Я готов был провалиться со стыда, я был уверен, что всё покатится к чертям собачьим! — говорил он мне после спектакля, стоя передо мной на коленях с ящиком шампанского. — И вдруг я слышу: говорит… правильно говорит… Здорово говорит!

Он даже представить себе не мог, что происходило в моём сердце от этих слов!

Но кроме него, кроме Олечки, которой я отношу часть моего успеха, я не могу забыть, что творилось вокруг. Все, все — и актёры, и костюмеры, и рабочие сцены — помогали мне. Кто-то вёл меня за руку в темноте на другой выход, кто-то на ходу переодевал меня, кто-то свисал с колосников, гардеробщицы бросили вешалки, словом, весь театр старался смотреть на меня и помогать мне! Теперь я понимаю, что это значит, когда говорят: «Это был её звёздный час!» Больше ничем, как звёздами и помощью Божией, я не могу объяснить этот сбывшийся счастливый сон.

А потом всё пошло так, как и бывает обычно в театре: сплетни, интриги, кутерьма. На худсовете Л. Е. Хейфец кричал, что он убежал из дома, когда узнал, что мне всё-таки дали играть. На что Пров Садовский посетовал, что он не прибежал в театр посмотреть, как я играла.

В общем, одни говорили, что этого делать было не надо, в основном это были люди, которые спектакля не видели. Другие настаивали: «Дайте ей ещё один шанс, и вы увидите, как она прекрасно сыграла!» Но моих противников, очевидно, было больше или они занимали более важные посты. Ну что же, как сказал великий Шиллер: «Власть калечит человека, как дыба!»

Два месяца они думали, что со мной делать. Повесили «благодарность» и заплатили премию 50 рублей за то, что выручила театр. Когда М. И. Царёв подошёл ко мне с объяснениями, что, дескать, он не видел и не знал, как со мной поступить, я сказала: «Знаете, Михаил Иванович, даже если мне больше никогда не дадут играть Леонору, это был самый счастливый день в моей жизни за все эти годы работы в Малом театре. Я впервые увидела, как искренне ко мне относятся люди».

Я счастлива, что родилась вчера!

Что не вхожу ни в рамки, ни в размеры.

Я вышла из Адамова ребра,

Чтоб женщиною стать без всякой меры.

Я испытала множество страстей,

И жизнь моя не шуточная драма.

Мне этот соблазнитель дерзкий, змей,

Дал всё вкусить от яблока Адама.

Я счастлива, что никакая власть

Меня склонить к союзу не сумела.

Я рада, что душа не продалась

И что с душою не рассталось тело.

Но счастлива бываю я вдвойне,

И это — моя высшая награда,

Когда я вижу, что вы рады мне.

И я вас видеть бесконечно рада!

* * *

Одного человека как-то спросили:

— Скажите, вы играете на скрипке?

— Не знаю, не пробовал, — ответил он.

Вот приблизительно так было у меня с пением. Мама очень хорошо пела, у неё был довольно красивый голос. Я знаю, что В. И. Канделаки даже предлагал ей перейти работать в Театр оперетты, которым он тогда руководил. Мама стала ходить брать уроки пения. Меня оставлять было не с кем, и она брала меня с собой. Педагог жила в полуподвальном помещении, и пока они занимались, я гуляла в садике около дома. Помню, из окон подвала без конца неслось: «Ми, ми, ми, ми, ми…» и т. д. И мной овладевала такая скука, что хоть убегай прочь. Мне казалось, что это продолжалось бесконечно, и я никак не могла понять, зачем маме это нужно. Но однажды я вдруг услышала, как мама запела известную тогда песню «За дальнею околицей». «Ну нет, — решила я окончательно, — всё можно сделать гораздо проще!»

Телевидения ещё не было, но по радио без конца пели разные песни. После войны основной репертуар был рассчитан на мужские голоса или патриотическое хоровое пение. И вот после долгих прослушиваний я всё-таки нашла для себя песню. Между прочим, она мне до сих пор нравится. Это была песня «Куда, куда, тропинка милая, куда зовёшь, куда ведёшь…» Я стала репетировать, когда никого не было дома.

И вот однажды мне показалось, что я практически точно подражаю исполнительнице. Закрыв дверь в комнате и набрав побольше воздуха в лёгкие, я запела громким голосом с надрывом, как поют русские песни.

— Куда, куда, тропинка милая, куда зовёшь, куда ведёшь… — заорала я.

— Выключи эту гадость! — услышала я из-за двери голос отца.

— Папа, паночка, — захлёбывалась я от счастья, — ты подумал, что это радио? А это я, я пела!

Открыв дверь, отец с грустью посмотрел на меня и сказал:

— Больше никогда этого не делай.

— Почему? — удивилась я, всё ещё улыбаясь.

— Потому что у тебя голос такой же, как у меня.

— Какой?

— Полевой тенор! Одному в поле петь, чтобы никто не слышал.

Бах! И ещё один комплекс поселился в моём сознании. Как иногда даже любящие родители не понимают, что может случиться с ребёнком, если в детстве ему прилепить такой ярлык! Особенно когда это делают люди, которым он беззаветно доверяет.

Вот так у меня потом было и в театре. Я могла работать только с теми режиссёрами, от которых исходил поток любви. Эта вера, даже некоторая влюблённость в артиста, мне кажется, просто необходима.

Во всяком случае, так было у меня. Я сразу раскрывалась, мне становилось легко и радостно работать, и роли получались интересными. Таким примером, особенно ярким, был для меня наш балетмейстер в «Кабачке» Пётр Львович Гродницкий. Я помню, как он ставил нам танцы. Сначала он сам показывал движение. Причём темпераментно, виртуозно. И когда я начинала пытаться повторить, коряво путаясь в ногах и смущаясь, он немедленно произносил: «Молодец! Умница! Артистка!!» Я смеялась, понимая, что недостойна этих похвал, но смущение пропадало, появлялся весёлый задор, и вскоре движение действительно получалось хорошо.

Но есть режиссёры, которые сразу начинают унижать артиста, если у него роль не идёт. Кричат и даже позволяют себе грубую ругань. Кому-то, возможно, это нравится. Но я никогда этого никому не позволяла. Очевидно, режиссёры это чувствовали и потому как-то воздерживались. Но это отсутствие любви просто убивало у меня желание работать с таким человеком. Кроме того, мне отец с детства внушал, что надо сохранять чувство собственного достоинства. И всегда дать отпор обидчику острым словом, как ударом рапиры. Или даже пощёчиной. И этот урок тоже впечатался в мою душу. Как, к сожалению, и неосторожная папина фраза насчёт моего пения.

Конечно, в институте я училась вокалу, и всё проходило нормально. Но никто и никогда не догадывался, какие мучения и какой страх испытывала я каждый раз, когда надо было петь.

Но меня впереди ждал «Кабачок 13 стульев», и уж тут я взяла своё! С каким наслаждением я пела вместе со звёздами мировой эстрады! Я была абсолютно раскованна, ведь никто не слышал моего голоса. Кроме того, папино чувство юмора тоже всегда спасало меня. Когда мы отмечали восьмидесятипятилетие моей мамы в театре «Вернисаж», мы устроили целый концерт. Выступали актёры, пели и танцевали цыгане. После банкета я в прекрасном настроении вышла на сцену и спела свой любимый романс «Я ехала домой». Счастливая мама, со слезами на глазах, удивлённо спросила меня:

— Витенька, почему ты никогда не поёшь? У тебя такой хороший голос!

— Что ты, мамочка, — ответила я, смеясь, — у нас дома нет столько водки!

* * *

«Какое у него амплуа?» — говорят часто об актёре. Особенно этакое деление на амплуа было в театре раньше. Возможно, это правильно, хотя мне кажется, что это ущемляет талант актёра, загоняя его в некие рамки, как в колею. Есть ещё такое выражение «отрицательное обаяние». Вот и играет актёр всю жизнь подлецов, а в душе он Моцарт. Не знаю, какое амплуа у меня было и на какие роли брали меня в театральный вуз. Знаю только одно, что внутри у меня всегда было какое-то раздвоение желаний. Конечно, юной и достаточно симпатичной девочке хочется играть Джульетту, но с таким же удовольствием я играла бы Кормилицу. Очевидно, когда режиссёры сталкивались с этими моими возможностями, они несколько терялись. Да и внешность моя, как мне часто говорили, больше тянула на «героиню», да ещё не на русскую. В общем, самая в шестнадцать лет ничего про себя ещё не понимала и для поступления в институт выбрала лирический монолог Наташи из «Войны и мира» и лирическое стихотворение «Ландыши». Ну, а басню я выучила «Ворона и Лисица». Помню, что отец ничего не видел и не слышал из моего репертуара, а позвонил Ц. Л. Мансуровой и попросил её меня послушать. На удивлённый вопрос Цецилии Львовны: «Почему вы сами её не послушаете?» отец ответил: «Я её слишком сильно люблю и боюсь быть необъективным». И вот я пошла к Мансуровой домой.

Была зима, а я от страха дрожала больше, чем от холода. Когда я увидела на двери её квартиры металлическую дощечку, на которой было написано то ли «Граф Шереметьев», толи «Господин», то вообще хотела убежать домой. И всё-таки, поборов это чувство ужаса, позвонила. Дверь мне открыла домработница и провела в гостиную. В большой светлой комнате на стенах висели картины, в углу стоял рояль, а в кресле, укутавшись в плед, сидела красивая, средних лет женщина с пушистой копной волос и яркими карими глазами. Она говорила с кем-то по телефону и, весело взглянув на меня, махнула рукой на стоящее рядом кресло, не прерывая разговора. Я села на краешек и стала разглядывать комнату, стараясь не прислушиваться к разговору. Это было трудно, так как Мансурова говорила громко, темпераментно, вроде бы не обращая на моё присутствие никакого внимания. Я поняла, что речь идёт о каком-то спектакле, на который она собирается пойти с подругой. Та, очевидно, объясняла Цецилии Львовне, что это сделать будет непросто, и приводила какие-то доводы. Мансурова их все отвергла и в конце концов в запале крикнула в трубку: «Ну и что? А ты что, не можешь поговорить с этим «админисратором?!» Я вздрогнула, подумав, что она оговорилась, и невольно взглянула на неё. Цецилия Львовна весело подмигнула мне и, смеясь, сказала в трубку: «Ну ладно, решай сама, у меня тут дочка Володи Лепко в гостях». Надо ли говорить, что я уже влюбилась в неё! Эта весёлая шутка сразу сняла всё моё напряжение и страх. Я поняла, что попала в дом к «своему человеку». Отец знал, кому можно доверить своего ребёнка.

Прослушав весь мой репертуар, Цецилия Львовна вдруг спросила: «А ты не можешь мне прочитать ещё какую-нибудь басню?» Этого я никак не ожидала, мучительно соображая, я вдруг вспомнила, что когда-то в детстве читала басню С. В. Михалкова «Заяц во хмелю». «Ну-ка, почитай!» — оживилась Мансурова. К концу моего чтения она уже хохотала и, радостно махнув рукой, сказала: «Вот это и будешь читать при поступлении! Приходи весной сразу на второй тур!» Я летела домой на крыльях.

Даже не знаю, когда и почему я в детстве выучила эту басню. Может быть, подражая Игорю Ильинскому, не помню. Но читала я её по-другому, по-своему, но помню, что друзья родителей всегда весело смеялись. Как-то мама с Владимиром Павловичем Бурмейстером поехали на Николину Гору. Там была дача вдовы Семашко, М. Я. Гольдиной, там же жил друг Владимира Павловича, Александр Клейн. Короче, меня взяли с собой, погулять на воздухе несколько дней. В это время на Николиной Горе отмечали день рождения С. В. Михалкова. Вечер шёл на открытой эстраде, на лавочках сидело много народа, а весь концерт вёл сам Сергей Владимирович Михалков. Вокруг эстрады, в кустах, сидели дети, кто-то пытался залезть на сцену, а я, разумеется, торчала за кулисами. Мне всегда там было особенно интересно. Кроме меня, там были ещё дети, но один мальчишка лет семи очень выделялся из всех. Он ходил очень важно, как бы свысока глядя на нас. Терпеть я не могла таких. Я и отличников не любила, все они были какие-то воображалы. У нас с девчонками во дворе всегда было равенство, а тех, кто нос задирал, могли и отлупить. В общем, я всё смотрела на этого мальчишку и никак не могла понять, чего он так задаётся. Между прочим, моя мама даже выступала на сцене. Её просили станцевать цыганский танец, и, как всегда, она имела огромный успех.

Ну и что? Я ведь из-за этого не стала нос задирать! И главное, что этот мальчишка всё передо мной ходил и так на меня вызывающе посматривал. Вдруг слышу, объявляют: «А сейчас выступит Никита Михалков». Я из-за кулис чуть не вывалилась. Вот оно что! Так это сын Михалкова! Вот почему он так воображает. Вышел этот шкет на сцену, все зааплодировали, а он так важно подошёл к роялю, где сидел какой-то серьёзный композитор, и запел: «Очаровательные глазки, очаровали вы меня!» А сам в мою сторону косится. Ну, конечно, успех был большой, хотя мне показалось, что пел он не очень интересно. «Ну, — думаю, — ладно, я тоже выступать могу не хуже тебя». Подошла я к Сергею Владимировичу и говорю: «А можно мне тоже выступить?» Он так удивился и спрашивает: «А что ты, девочка, делать будешь?» Я говорю: «Я прочитаю вашу басню «Заяц во хмелю»! Он ещё больше удивился, а потом говорит: «Хорошо! А как твоя фамилия?» И пошёл на сцену объявлять. Мама мне потом говорила, что они чуть с лавочки не упали, когда Михалков сказал: «А сейчас Вика Лепко прочитает басню «Заяц во хмелю». А я тогда ничего не боялась, вышла и стала читать. В общем, пока я читала, зрители то смеялись, то аплодировали, а когда закончила и поклонилась, кто-то даже «браво!» крикнул. Вышла я за кулисы, а этот Никита стоит в углу и так с интересом на меня смотрит. Тут сам Михалков подошёл ко мне и сказал: «Ну, ты молодец! Спасибо!» И дал мне плитку шоколада. Хотела я Никите половину дать, чтобы не огорчался, а его уже и след простыл. Ну и пусть. Зато теперь знать будет, что нечего задаваться.

* * *

Было уже часов шесть вечера, когда я прибежала в училище. Дверь была закрыта, а мне надо было узнать, прошла ли я третий тур. Если прошла, оставалось только сдать русский язык, литературу и историю, чтобы стать студенткой вуза. Я постучала в дверь. За стеклом показалось лицо очень доброй полноватой женщины с голубыми глазами. «Чего тебе?» — спросила она. «Пожалуйста, откройте! — умоляла я. — Мне надо посмотреть списки». Она открыла. В полумраке фойе я подбежала к стене, на которой висел список фамилий прошедших третий тур. «Ура!» — закричала я от счастья.

— Что, приняли? — заинтересовалась женщина.

— Нет, не меня, а Юру Волынцева! — радостно сказала я.

— Ну, сколько лет здесь работаю, а такого ещё не видала, чтобы за другого так радовались, — удивилась она. — А тебя-то как? Приняли или нет?

— Ура! И меня приняли! — Я кинулась её целовать.

— А твоя-то как фамилия? — сказала она, смеясь.

— Я Вика Лепко. А вас как зовут?

— А я тётя Лена, уборщица я и на вахте тоже сижу.

Как сейчас вижу её доброе лицо и полные, какие-то тёплые руки. Так мы с ней сразу и подружились.

— А ты чего так из-за этого Юры обрадовалась? — спросила тётя Лена.

— Да он читал то же, что и я, стихотворение в прозе Тургенева «Довольный человек». Но он так здорово читал, совсем иначе. Мне кажется, намного лучше меня.

Юра Волынцев по прозвищу «Слон» и «Боба». Ему уже было двадцать восемь лет, и он успел отслужить в армии в Германии. Он покорил всех и своим талантом, и своим обаянием. Весь курс его обожал — и студенты, и педагоги. Он один из немногих был приглашён после окончания училища в Вахтанговский театр. Проработал там всю жизнь. Не знаю, был ли он абсолютно счастлив, ведь в театре это большая редкость. Он был удивительно порядочным, доброжелательным человеком. Я столько лет потом работала с ним и в «Кабачке», где он играл обаятельного, недалёкого пана Спортсмена, и на радио в юмористических передачах. Относился он ко мне как к дочке или младшей сестрёнке. В тяжёлые периоды моей жизни всё пытался как-то помочь. Когда я увидела его в роли Шмаги в спектакле «Без вины виноватые», я так обрадовалась за него. Это была его роль! Он всегда казался этаким обнищавшим барином, который, оказавшись на самом дне жизни, мог сохранить своё достоинство и аристократизм. Уже после его ухода из жизни кто-то из наших однокурсников мне сказал: «А знаешь, наш Боба Волынцев и впрямь имел в родословной каких-то князей или графов!» Вот, как трава через асфальт, пробивается из человека его порода, корни его предков.

Вообще, когда оглядываешься назад, то понимаешь, что курс наш был уникальный. Сколько вышло из него замечательных артистов, настоящих звёзд театра и кино! Думаю, это заслуга не только личного таланта каждого, но и педагогов, которые сумели разглядеть в нас и взрастить зёрна актёрской индивидуальности. Конечно, судьбы у всех сложились по-разному, кому-то больше повезло, а кому-то меньше. И всё-таки основной костяк курса состоялся на сценах разных театров. И мне кажется, что наши замечательные педагоги И. М. Раппопорт и А. И. Борисов, которые руководили курсом, могли бы гордиться своими детьми. Царство им небесное и низкий поклон.

Да и все наши педагоги по мастерству, знаменитые актёры театра Вахтангова, сколько любви и сил отдали они нам!

Для меня, конечно, осталась незабываемой работа с Ц. Л. Мансуровой над ролью Элизы Дулитл в отрывке из пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион». Вместе со мной играли: сэра Хиггинса — Андрей Миронов, а миссис Пирс — Валентина Шарыкина. Сколько выдумки и весёлого озорства было вложено в эту работу Ц. Л. Мансуровой! Конечно, её чувство юмора попало на благодатную почву, так как и я, и Андрей были счастливы похулиганить.

А Валечка, нежная, всегда легко смущающаяся девочка, тоже смогла сыграть удивительно изящно свою роль. Это был уже третий курс, и этот отрывок считался нашей дипломной работой. Я в это время уже успела выйти замуж и ждала ребёнка. Но срок был ещё небольшой, ничего не было заметно, но Цецилия Львовна всё-таки как-то догадалась. В отрывке (это была сцена первого прихода Элизы в дом Хиггинса) я играла такого маленького зверька, который, с одной стороны, всего боится, а с другой — в любую минуту готов за себя постоять. Что я только не вытворяла! И забиралась под рояль, и вспрыгивала на стул, и падала со стула, и т. д. и т. п. Цецилия Львовна очень за меня волновалась, но я обожала эту роль и не шла ни на какие смягчения трюков. И вот, помню, стоим мы все трое за кулисами и слышим, как Мансурова, представляя нас перед показом кафедре, говорит: «Только учтите, она на третьем месяце беременности!» Я, честно говоря, такого не ожидала, но ребята меня успокоили, и мы вышли на сцену. Отрывок имел огромный успех и так понравился всем, что мы стали его играть и для студентов, и для каких-то приглашённых иностранцев. Но самое смешное было, что Мансурова, каждый раз представляя нас зрителям, почему-то прибавляла мне месяц беременности. Хотя между концертами проходило всего три дня или неделя. Стоя за кулисами, мы уже напряжённо прислушивались, что она скажет сегодня, и, буквально давясь от хохота, выходили на сцену.

Господи, что же это было за чудо, Ц. Л. Мансурова! Сколько обаяния и детского озорства было в этой женщине! Но для меня было абсолютным потрясением увидеть её в спектакле «Филумена Мартурано», где она играла в паре с Р. Н. Симоновым. Боже мой, что это была за пара! Нет у меня таких слов, чтобы описать их игру. Всё здесь было: и трагедия, и фарс, и узнаваемость итальянского темперамента, и тонкий лиризм. Красавица Мансурова становилась то королевой, то площадной девкой, всеми способами пытающейся отвоевать свою любовь, то одинокой и слабой женщиной, то тигрицей, защищающей своих детей. Но Рубен Николаевич Симонов нисколько не уступал ей. От пошлого донжуана, мелочного, избалованного богатством эгоиста он доходил до таких вершин драматизма, пытаясь узнать, кто же из этих детей его сын! В финале в зрительном зале порой наступали секунды такой тишины, когда перехватывало горло и невозможно было сдержать слёз. Это был спектакль, праздник, триумф двух великих актёров.

* * *

Есть такое известное выражение, что любят не за красоту, а за неуловимую игру лица. Никогда я не считала себя красивой, но вот эта «неуловимая игра лица», очевидно, во мне присутствовала, так как ни один художник не мог нарисовать мой портрет, чтобы я была на нём похожа на себя. Хотя ведь каждый человек видит другого по-своему. Да и мы все не спешим открывать глубины своего «я».

У нас на курсе учился замечательный молодой человек Николай Волков. Сын знаменитого актёра Н. Волкова, которого мы все обожали с детства, увидев в кино в роли старика Хоттабыча.

В будущем наш Коля тоже стал знаменитым актёром и прославил наш курс. До прихода в театральный вуз Коля учился в художественном училище и прекрасно рисовал. Постоянно замечаю, что люди одарённые бывают часто талантливыми во многих сферах. Он был человеком скромным, даже я бы сказала, несколько замкнутым, но при этом необыкновенно мягким, со своеобразным чувством юмора. Они очень быстро подружились с Юрой Волынцевым и поселились в одной комнате общежития на Трифоновке. Мы с ним общались немного, только во время учёбы. Но уже на первом курсе все были убеждены, что он в меня влюблён. Никогда он ни слова мне не говорил об этом, только во всех аудиториях, на окнах, на стенах вдруг стали появляться мои портреты. Причём первый раз в жизни я действительно была на себя похожа, и не только лицом, но какими-то манерами, поворотом головы, позой. Однажды я была в таком восторге от своего портрета, что тут же кинулась к Коле и поцеловала его. Он был смущён, но в это мгновение я вдруг действительно почувствовала, что это произвело на него очень сильное впечатление. Конечно, на курсе тут же кто-то сочинил фразу: «Ему достался не легко горячий поцелуй Лепко!» Но на самом деле я тоже была смущена всей этой открывшейся вдруг влюблённостью.

Как-то я поехала к девочкам на Трифоновку. Пока мы сидели в комнате, весело болтая, кто-то вдруг серьёзно сказал: «Вика, а знаешь, как Колька Волков в тебя влюблён, у него даже твоя фотография есть, где вы с ним на пляже».

— Откуда? — удивилась я. — Мы с ним нигде никогда не были. Что за чушь!

— А ты пойди к нему, она у него на стене висит.

Что говорить, конечно, я была страшно заинтригована и тут же пошла по коридору в комнату, где жили Коля с Юрой. Увидев меня, ребята пришли в восторг и сразу решили побежать за вином. Я сгорала от любопытства и поэтому согласилась, чтобы Юра пошёл в магазин. Мне важно было остаться с Колей наедине. Когда дверь за Юрой закрылась, я без дальних слов спросила Колю:

— Слушай, у тебя, говорят, есть моя фотография? Покажи, а?!

Он достал из тумбочки фотографию. Я оторопела. На ней я стояла вполоборота на берегу моря, а рядом был… Коля. Это был какой-то сюр. Я решила, что у меня, возможно, провал в памяти. Ведь я столько раз бывала на море, может быть, мы действительно где-то познакомились с Колей, а я просто это забыла?! Я в панике разглядывала фотографию со всех сторон, пытаясь найти ей хоть какое-то объяснение. На пляже была я! Я хорошо узнала свою фигуру, причёску, и хотя лицо было как бы вполоборота, но я всё равно не могла отделаться от этого наваждения. Можно было, как говорится, божиться на иконе, что это моя фотография…

Неожиданно я внимательно пригляделась к купальнику… Стоп! Никогда у меня не было купальника такой расцветки!

— Коля! — взмолилась я. — Объясни мне, кто это там, на пляже, с тобой!

Он засмеялся. Фокус удался.

— Это моя бывшая жена, вы с ней очень похожи, ну не лицом, а фигурой, движениями, всей повадкой.

Господи! Вот это да! А я думала, что просто схожу с ума. Я ведь сама вижу, что это я, но понимаю умом, что этого не могло быть. Тут и Юра Волынцев вернулся с вином, и мы весело отпраздновали разрешение Колиной загадки. Возможно, это совпадение и было толчком такой нежной влюблённости Коли в меня. Все годы нашей учёбы мы сохраняли тёплые чувства друг к другу, и я часто ловила на себе его немного грустный взгляд.

Потом у каждого началась своя жизнь, и я с радостью наблюдала за ним уже как зритель. Он был незабываем в спектакле «Женитьба» по Н. В. Гоголю в постановке А. В. Эфроса. Он много играл в театре и снимался в кино. Словом, был, как говорят, «востребованным артистом». А потом спустя много лет я увидела его в антрепризе в компании с его женой О. Волковой и с С. Юрским. Я была просто потрясена игрой всей этой троицы, но особенно Николаем Волковым. И неожиданно судьба подарила мне ещё одну встречу с ним. Глубокой осенью, под проливным дождём я вскочила в отъезжающий трамвай у Чистых прудов и буквально лицом к лицу столкнулась с Колей. Мы оба так обрадовались этой встрече, что торопливо стали что-то говорить, почти не обращая внимания на слова, а только вглядываясь в глаза друг друга. Он ехал на спектакль в театр «Современник», я тоже куда-то спешила.

— Давай обязательно увидимся, — без конца повторяли мы, — обязательно! — Он спрыгнул с трамвая, и я последний раз в жизни увидела этот нежный, чуть грустный взгляд.

Есть памятные даты.

Есть страшные слова.

Уходят, как солдаты

На фронт, мои года…

Никто не возвратится,

Все замертво падут.

На поле брани птицы

Остаток дней склюют.

И лишь на чёрном камне,

Как траурный венец,

Останутся на память

Начало и конец.

И в прочерк между ними

Вместится вся судьба.

Какими же пустыми

Окажутся слова!

* * *

После всех вступительных экзаменов в театральное училище им. Щукина мы должны были пройти собеседование. Оно проходило в кабинете нашего тогдашнего ректора Б. Е. Захавы. И хотя мой папа, когда я ещё училась в школе, принёс мне вышедшую тогда в свет книгу «Режиссёрские уроки Вахтангова» и я с интересом прочитала её, но всё же мне было страшновато. Ведь впервые в жизни надо было говорить о профессии, о методе Е. Б. Вахтангова, о знаменитом спектакле «Принцесса Турандот», ставшем эмблемой театра Вахтангова. Нас вызывали в кабинет ректора группами. Мы ещё не все были знакомы между собой, а потому некоторые абитуриенты стояли кучками, вполголоса переговариваясь, а кто-то просто одиноко переминался в коридоре. Наконец вызвали и меня. Вместе со мной в кабинет вошли ещё несколько мальчиков и девочек. Одну из них я увидела впервые, и это первое впечатление врезалось в мою память, как яркая цветная фотография. Незнакомая девочка была одета в синее платье, на голове весело торчали два синих банта, а на детском лице, с капризным изгибом губ, светились огромные синие глаза. Борис Евгеньевич тоже сразу обратил на неё внимание и когда все уселись, обратился именно к ней.

— Расскажите мне что-нибудь о Евгении Багратионовиче Вахтангове.

Два банта вздрогнули, синие глаза стали ещё круглей:

— Что рассказать? Я не знаю…

— Ну, что-нибудь о его методе работы. Вы слышали о спектакле «Принцесса Турандот»? — продолжал спрашивать Захава, внимательно глядя на девочку.

— Нет, — синие глаза заморгали и с недоумением уставились на ректора.

Мы сидели не шелохнувшись, с интересом наблюдая за этой сценой.

— Ну, хорошо, — мягко сказал Борис Евгеньевич, но в глазах у него появились хитрые искорки. — А почему вы решили поступать именно в Щукинское училище?

— Не знаю… — ответила девочка и, тряхнув бантами, доверчиво посмотрела в глаза Захаве.

— Вы откуда приехали? — спросил он, немного помолчав.

— Из Запорожья.

— А как вас зовут?

— Оля. Оля Яковлева, — и она радостно улыбнулась.

Её приняли. Очевидно, Б. Е. Захаву поразила эта «святая простота», а может быть, его опыт подсказал ему, что такая непосредственность тоже важное качество для актёра.

На первом курсе наши мальчики часто подстраивали нам какие-нибудь злые шутки. Конечно, их забавы не миновали и Олю. Она порой не сразу понимала их розыгрыши, что доставляло им огромное удовольствие. Но характер у неё оказался сильным, и постепенно она тоже становилась злой на язык. Не знаю, из какой она была семьи, какое у неё было детство, мы никогда не были так близки, но со стороны было видно, что одевалась она очень скромно, порой несуразно. Я никогда не интересовалась чужой жизнью, но иногда слышала какие-то истории, обсуждавшиеся на курсе. Рассказывали, что она снимала комнату где-то у Киевского вокзала, а рядом на лестничной площадке жил Игорь Нетто, всемирно известная звезда русского футбола. Молодые люди обычно довольно жестоки, а попасть на язык к нашим курсовым острословам было очень опасно. Не сомневаюсь, что и про меня ходили какие-нибудь легенды. Но тогда наши мальчишки, тоже большие любители футбола, не без ехидства говорили: «Да она зашла к Игорю Нетто за спичками или за солью, а потом там и осталась!» Как известно, злые языки страшнее пистолета, но вскоре Оля стала приходить на занятия в каких-то красивых заграничных вещах. В конце концов на курсе стала ходить шутка: «Теперь мы знаем, когда Игорь возвращается из-за рубежа. В этот день Оля приходит в училище во всём новом!»

Оля Яковлева стала девочкой из «Запарижья»!

Пишу всё это потому, что не перестаю удивляться, какие зигзаги бывают в судьбах у людей. И как многие события влияют на жизнь и на характер человека.

Училась Ольга хорошо, и к концу четвёртого курса мы оказались с ней занятыми в одной работе. Это был дипломный спектакль «Доходное место» по пьесе А. Н. Островского, в постановке нашего художественного руководителя курса И. М. Раппопорта. Я играла роль Полины, а Оля — мою сестру Юленьку. Мне очень нравилось, как она работала, по сути это была абсолютно её роль. Юленька в её исполнении была этакой капризной эгоисткой, мечтающей только о новых платьях и шляпках и толкающей своего мужа Белогубова, роль которого прекрасно играл Андрей Миронов, на любые грязные дела, лишь бы иметь побольше денег. Кроме того, она очень удачно играла в спектакле «Трёхминутный разговор» в постановке В. Н. Львовой. Я слышала, что после окончания училища её взяли в Театр Ленинского комсомола. Но в тот период театр находился в упадке, и года два я о ней ничего не слышала.

* * *

Бывали ли в вашей жизни такие моменты, когда вам чего-нибудь очень хотелось, а судьба никак не давала вам возможности это получить? Да? Помните? Счастливый случай как бы проскальзывал между пальцев, как мыло. И чем больше пытаешься его поймать, тем труднее удержать в руках. У меня такого было навалом! А главное, что я так истово просила Бога мне помочь, так пыталась удержать кого-то или повернуть ситуацию в другую сторону. Ан нет! Не получается, и всё тут. А потом, глядишь, пройдёт время, всё расставит на свои места, и становится ясно, что мне это вовсе не нужно было. Вернее, у меня в жизни был совсем другой путь, и надо было идти только этим путём. Но всё это начинаешь понимать и философски относиться к жизни, когда большая её часть, к сожалению, уже прожита.

Конечно, я мечтала работать с отцом в Театре Сатиры, но не получилось, Бог отвёл. Папа умер через год после окончания мною училища, а я через много лет, восстанавливая в памяти всё, что тогда было, понимала, что это было счастье для меня, что я не попала в этот театр.

И вот пошла я показываться в Малый театр. А директором тогда в Малом театре был Михаил Иванович Царёв. Пришла я к нему, а он мне говорит:

— У нас в этом году А. В. Эфрос будет ставить молодёжный спектакль. Вы сначала ему пойдите покажитесь. И если он захочет вас взять, тогда приходите к нам на показ.

Ну, я и пошла к Анатолию Васильевичу, он тогда работал режиссёром в Центральном детском театре. Знакомы мы не были, но после моих объяснений Эфрос решил меня посмотреть. Главное, я для показа в Малый поменяла весь репертуар. В училище я играла Элизу Дулитл в «Пигмалионе» и музыкальный водевиль «Спичка между двух огней», тоже с Андреем Мироновым, в постановке Александра Анатольевича Ширвиндта. Это была, между прочим, его первая режиссёрская работа. Словом, у меня всё было для показа в Театр Сатиры. Вот я и решила, что в Малый театр надо показаться иначе. Подготовила я роль Сони из пьесы А. П. Чехова «Дядя Ваня» и ещё что-то из западной пьесы, уже не помню что. Сыграла я всё это в кабинете перед А. В. Эфросом, а он мне вдруг и говорит:

— А вы не могли бы что-нибудь почитать?

Я растерялась. Читала я в институте «Домик в Коломне» на экзамене по художественному чтению, но читали мы его на троих: А. Миронов, Н. Волков и я. «Как же мне его одной читать?» — думаю. И вдруг возьми и скажи:

— Я могу басню прочитать «Заяц во хмелю».

Сказала, а сама в ужасе думаю: «Я ведь её четыре года тому назад читала, когда в институт поступала, вдруг забыла?»

— Ну, пожалуйста, прочтите, — говорит Эфрос и с интересом стал на меня смотреть.

Стала я читать. Вижу, у него выражение лица меняется, смеяться начал, а под конец моего чтения вообще на стол упал головой и хохочет.

— Знаете, — говорит после того, как успокоился, — я вас беру! Но какая вы артистка, я лучше всего понял, когда вы басню стали читать.

Вот с этого дня начался такой счастливый период в моей жизни, что когда вспоминаю о нём, всегда благодарю Судьбу и Бога за встречу с Эфросом. Пусть этот период был коротким, но именно тогда, за эти почти два года, я узнала, что значит режиссёр, влюблённый в свою работу и в артистов. Какое это счастье для актёра, когда он бежит на репетицию, как на праздник, как на любовное свидание! Позже я поняла, что для Анатолия Васильевича это тоже было так. Не зря его удивительная книга о работе с артистами называется «Репетиция — любовь моя!» И это он, и никто другой, научил меня тоже больше всего любить репетицию. Этот путь, этот поиск, этот восторг от открытия своего, никому до тебя не ведомого, выхода к разгадке роли и спектакля.

Целый год репетировали мы в Малом театре пьесу «Танцы на шоссе» З. Гердта и М. Львовского. Причём действительно состав был исключительно молодёжный: В. Соломин, Н. Рудная, А. Потапов, М. Фомина, О. Даль и я. Все мы были по пьесе влюблены друг в друга, все были молоды, веселы и талантливы. Да, ещё младшего брата В. Соломина играл М. Кононов. Только двое было артистов из старшего поколения: И. А. Любезнов и П. З. Богатыренко. Они играли родителей, которые никак не могли понять своих детей. Все перестановки между сценами мы производили сами и при этом танцевали.

А танцы нам ставил самый модный тогда балетмейстер, Школьников.

Боже мой! С каким азартом мы учили и рок, и польку, и буги-вуги, и летку-еньку, и вальс! Все молодые артисты Малого театра нам завидовали.

И приходили к нам в зал, чтобы тоже так танцевать.

А вечерами, после спектакля Малого театра, я, едва сняв грим, бежала через площадь к А. В. Эфросу, чтобы репетировать там до закрытия метро «Ромео и Джульетту». Мы мечтали, что ему дадут свой театр, и тогда там мы все соберёмся под одной крышей и будем счастливы, как никто. Там я познакомилась и с Лёвой Дуровым, и с Витей Лакиревым, и со всеми любимыми артистами Эфроса.

А потом, как часто бывает, грянул гром. Спектакль «Танцы на шоссе» закрыли, прямо перед премьерой, так как там были проблемы «отцы и дети». А Н. С. Хрущёв как раз издал указ, что у нас в стране этой-де проблемы нет! И Эфросу не дали никакого своего театра, а назначили художественным руководителем Театра им. Ленинского комсомола. Ушёл он туда работать, и кончились наши ночные репетиции. Я осталась в Малом театре. Периодически кто-то из знакомых артистов мне передавал, что видели его и он говорил: «Вот Лепко я бы взял сюда работать». Что мне было делать, я не знала. Папа мой умер, мне вообще казалось, что жизнь моя кончилась. Посоветоваться было не с кем, а время шло. И вот однажды я всё-таки решила к нему пойти вместе с Маргаритой Фоминой, которая тоже у него играла в «Танцах на шоссе».

Пришли мы в театр, а около его кабинета секретарь сидит. Посмотрела на нас и говорит: «Подождите. Он занят». Прождали мы какое-то время, вдруг дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Ольга Яковлева, а у неё за спиной Анатолий Васильевич. Ольга увидела меня, язвительно так засмеялась и, хлопнув меня по плечу, говорит:

— Ну что, старуха, тоже хочешь в нашем театре работать?!

— Нет, — говорю я, а сама смотрю на Эфроса и вдруг понимаю, что я поздно пришла. — Мне просто надо с Анатолием Васильевичем поговорить.

Он сразу как-то боком отвёл меня в сторону и так, не глядя в глаза, говорит:

— Знаете, у нас сейчас нет свободных единиц. Вы потом приходите, если будут…

«Нет! Никогда я к вам не приду!» — так и хотелось крикнуть мне. И не потому, что я опоздала, а не могла я видеть его такого смущённого, потерянного, вроде даже испуганного. Ведь он для меня всегда просто небожителем был! Так мне захотелось и заплакать, и его пожалеть.

— Хорошо, — говорю, — я ещё приду. — И побежала вниз по лестнице не оглядываясь.

Всю ночь я, конечно, ревела белугой и только одно повторяла себе: «Не сотвори себе кумира!»

А Ольга Яковлева, в любящих руках гениального А. В. Эфроса, стала замечательной артисткой. Но образ такой капризной, избалованной девочки она пронесла через все роли. Была в ней всегда этакая странная манерность и некий драматический надлом и в голосе, и в повадках. Кого-то это раздражало, а кто-то был от неё без ума. Так часто бывает в Театре и просто в искусстве, когда особенная индивидуальность не вписывается в привычные рамки.

* * *

Часто говорят: «Родителей не выбирают!» или: «Друзья познаются в беде!» Много вообще разных поговорок и всяких пословиц народ придумал по всевозможным поводам. Мой отец очень любил мне их говорить в воспитательных целях, типа: «Сама себя раба бьёт, коли не чисто жнёт», или: «Что посеешь — то пожнёшь», и т. д. и т. п. Самое интересное, что я их все запомнила. И часто в жизни они всплывали в моём сознании применительно к какой-нибудь ситуации. Мне даже кажется всегда, что я папин голос слышу. Очень он мне во всём помогает.

И всё-таки, что касается друзей, всегда меня эта тема интересовала. Выбирают ли их или нет, и почему друзья порой ближе родных становятся? Или, например, когда я не раз бывала в большой беде, то те, кого я считала старыми близкими друзьями, порой не оказывались рядом, а просто приятели или хорошие знакомые от всей души помогали мне, без лишних слов. Почему? Мало того, я заметила, что некоторые друзья и в беде помогут, а вот радость твою или большую удачу как-то не очень могут пережить. Или вот ещё есть одна пословица, которую я с детства терпеть не могу: «Не делай добро, не получишь зло». Мне всегда казалось, что её какой-то нехороший человек придумал. А вот пожила на свете подольше и убедилась, к своему ужасу, что это правда. В общем, интересная штука жизнь, никогда не угадаешь, что тебя ждёт. И как тут сразу понять, «кто есть кто», — неизвестно.

А в детстве, конечно, всё просто. Там всё как-то виднее. Вернее, у детей всё на каком-то интуитивном уровне происходит, или на животном, что ли. Вы уж извините мне такое сравнение. Просто я и тех, и других очень за их искренность люблю. «Дай куколку поиграть!» — «На!» А другой не только лопатку не даст, а ещё и чужую отнимет. Поревут, поревут, а завтра опять вместе играют. А собаки? Подойдут друг к другу осторожно, понюхаются и хвостами завиляют, как старые друзья. Или сразу зарычат — мол, не подходи! Я, к своему стыду, иногда тоже не могла принимать людей просто «по запаху». Ну что со мной делать? Вот такой организм. Но вообще-то я животное не злое и не злопамятное. Изначально всегда к людям с добром иду, но если не получается добрых отношений, просто стараюсь уйти. Грустно, конечно, особенно когда ты всей душой, а тебе…

В детстве у меня была подружка Галка Прохина, добрая душа, верный друг, никогда меня не «продавала». Была она такая толстушка, в веснушках, тихая. И семья у неё была чудесная: папа лётчик, мама дома с четырьмя детьми сидела, Галка старшая была, и ещё бабушка, ласковая такая, с ямочками на щеках. Они меня все любили, как родную. Придём мы с Галкой после школы (я всегда к ним заходила), там весело, ребят много, но никогда никого не ругают. Какие-то они все улыбчивые были. И всегда мне шоколад американский давали. Это тогда лётчикам, кажется, он полагался. Училась Галка так, средне, на троечки, а я ей часто помогала.

Как-то раз моя мама мне вдруг говорит: «Ну что ты с Галей дружишь? Она тебе не пара. Что она тебе может дать?» — «Что значит «дать»? Я её просто люблю». А мама своё: «Учится она плохо, не надо тебе с ней дружить!» «Ну, — думаю, — как бы не так. При чём здесь учёба, когда она мне верный друг!» Конечно, я и не собиралась маму слушать, и продолжали мы с Галкой дружить. А характер у моей мамы «дай бог, на пятницу», как говорится. Она всех в струне держала и очень не любила, когда ей противоречили. Вот и пришла она однажды к Галкиным родителям и меня за руку держит и говорит: «Я вас прошу, не разрешайте Гале с Викой дружить. Вика меня не слушается, грубит, она вашу Галю испортить может!» Во как завернула! Я молчу, а Галина мама, та просто опешила, смотрит на нас и так тихо говорит: «Да что вы… Ваша Вика очень хорошая девочка…» А мама так твёрдо: «В общем, я не разрешаю им дружить!» — и повела меня домой. Через полчаса я побежала к Гале. «Ну, — думаю, — вдруг они меня не пустят?» А бабушка мне дверь открыла и смеётся: «Входи, деточка, сейчас будем чай пить с шоколадом». Смотрю, они все так ласково улыбаются. Вот тут я ещё раз поняла, кто мне настоящий друг.

А ещё мы как-то с Галкой пошли на лодке кататься на Патриаршие пруды. Нам было лет по двенадцать. Мама, конечно, мне ни за что не разрешила бы. Но я ведь с другом была, значит, никто не узнает. Была ранняя весна, только лёд сошёл, и мало кто ещё на лодках катался. Меня папа летом научил грести, так что я была спокойна. Сели мы в лодку, обе в пальто, в зимних ботинках, в шапках, и поплыли. Я гребу очень хорошо и говорю Галке:

— Ну, видишь, как это просто? Давай я тебя научу?

— Нет, я боюсь, — говорит она.

А я опять:

— Ну, чего ты боишься? Я ведь рядом. — А мы уже на середине пруда. Тут Галка решилась:

— Хорошо, давай, учи меня!

— Давай иди на моё место, на вёсла.

Стали мы местами меняться. Галка толстушка, да ещё мы обе были в пальто. Стоим посреди лодки, обнялись, никак местами не поменяемся, лодка качается. И тут мы обе как кувырнёмся с головой в воду! Я вынырнула и поплыла к лодке, в этот момент Галка схватилась за меня руками, и мы обе пошли ко дну. В ужасе я поняла, что она не умеет плавать! Я пыталась вырваться из её рук, чтобы не утонуть вместе с ней, но схватила её за ворот пальто. Когда наши головы показались из воды, спасатели уже были рядом. Они никак не могли поднять нас в лодку. Пальто наши отяжелели, и ботинки, казалось, весили пуд. Я всё-таки как-то сумела перевалиться через край, а бедную Галку еле-еле втащили вдвоём. Высадив нас на пристань, спасатели сказали нам «пару слов» и, ругаясь, ушли. Мы смотрели друг на друга, не зная, что делать, смеяться или плакать. Мы обе были мокрые насквозь, под ногами у нас образовались лужи. Март месяц, пять часов вечера, на нас стали появляться корочки льда. И вдруг я вспоминаю, что в двух шагах от Патриарших прудов живёт наша одноклассница Светка. Мама у неё работала в вечернюю смену. Надеясь, что Светка дома одна, мы поползли к ней. Буквально еле передвигая ноги в ботинках, полных ледяной воды, мы шли по улице, а за нами тянулись ручейки, которые тут же подмерзали.

Светка нас спасла. Мы просидели пять часов у нее в кровати, голые, под одеялами и пили горячий чай с земляничным вареньем. Никогда и ни у кого я больше не ела такого потрясающего варенья!

А наши пальто, платья, чулки и ботинки висели над газовой плитой в большой коммунальной кухне. Около десяти вечера надо было идти домой, позже нельзя было возвращаться. Господи, как же мы обе боялись мою маму! Но когда пришлось надеть на себя все полусырые вещи и выйти на улицу, нам было уже не до страха. Это была настоящая пытка, которую могли придумать только фашисты. Пока мы бежали домой, буквально постепенно покрываясь корочкой льда, я рассказала Галке о несчастном генерале Карбышеве, которого немцы облили водой и выставили на мороз. Но моя мама была тогда для меня пострашнее всех немцев, и бедная Галка решилась сначала довести меня до дому, чтобы хоть часть маминого гнева разделить со мной. Но мы даже не успели опомниться, когда мама, открыв дверь и увидев нас в жутком виде, громко вскрикнула: «Какой ужас!» — и, оттолкнув моего верного друга, захлопнула перед ней дверь, чтобы я одна смогла испить всю чашу до дна.

Где-то классе в шестом нас развели по разным школам, потом я уехала жить в район Аэропорта, и мы как-то потеряли друг друга.

И всё-таки Галка смогла ещё раз доказать мне свою дружбу. В 1964 г. меня пригласили сниматься в фильм «Иду на грозу» по роману Д. Гранина. Режиссёр Сергей, Микаэлян сказал мне накануне съёмок, что мне надо покраситься в блондинку. Я возмутилась. Во-первых, я никогда не красила волосы, они у меня были пышные, каштанового цвета. И во-вторых, именно такие волосы были у моей героини в романе. В общем, мы долго спорили, и я не соглашалась. На первый съёмочный день я пришла со своими волосами и даже для яркости подкрасила их хной.

Увидев меня на площадке, режиссёр был крайне возмущён и, сказав мне, что если завтра я не буду блондинкой, то он меня снимет с роли, приказал отменить съёмку. Конечно, я испугалась, ведь я мечтала сняться в такой интересной роли, да ещё с Василием Лановым. Но гримёр, узнав, что я только вчера покрасила волосы хной, сказала, что не сможет их перекрасить. Что было делать? Мы пошли искать какую-нибудь парикмахерскую. Но никто не рисковал взяться за мою причёску. Каким-то образом мы оказались у Никитских Ворот. Там в самой рядовой парикмахерской заведующая, послушав наш горький рассказ и покачав головой, сказала: «Есть у нас один мастер, очень хороший, но не знаю, возьмётся ли она, дело непростое. Пойду, спрошу». Через минуту в кабинет вошла молодая полноватая женщина с очень мягким и добрым лицом. «Галка!» — крикнула я диким голосом, и мы бросились друг другу в объятия. Она опять выручила меня. Да, это было не просто! Меня травили какой-то перекисью водорода, щипало страшно, слёзы лились у меня по щекам, мне казалось, что половина моих волос осталась лежать на полу. «Бедные женщины! — думала я в ужасе. — Как же они терпят эту пытку?»

Фильм вышел на экраны страны. Мне многие говорили, что я очень хорошо смотрелась блондинкой. Не знаю, может быть. Слава богу, теперь другие краски. Но я ни за что, никогда не хотела к

раситься в блондинку. И только если я понравилась вам в этом фильме, спасибо моему верному другу детства Галке Прохиной.

* * *

Но, конечно, если говорить всерьёз, я была очень счастлива, снимаясь в этом кино. Начать с того, что это был великолепный роман Даниила Гранина. Прочитала я его запоем. Разумеется, там роль Жени была ещё глубже и интересней. Мне было очень жаль, когда в фильм не вошли мои лучшие сцены с Тулиным, которого замечательно играл Василий Лановой. Там была драматическая сцена на кладбище, когда хоронили Ричарда. И ещё любовная сцена на берегу горной реки. Но, увы, это кино, там такое часто бывает. И всё-таки я очень горжусь, что снималась в этом фильме с такими уникальными актёрами, как Р. Я. Плятт и М. Ф. Астангов, а тогдашние молодые актёры Ж. Прохоренко, Л. Прыгунов, А. Белявский теперь уже стали звёздами кино. А главное достоинство фильма в том, что он и сегодня смотрится с интересом. Мне кажется, что в смысле серьёзного разговора о науке он чем-то похож на «Девять дней одного года».

Вообще с кино у меня были странные отношения. Знаете, как в любви без взаимности. Вроде хотелось мне сниматься, а когда начинались съёмки, никак я не могла привыкнуть к тому, что сначала могут снять финал фильма, потом какой-то кусок из середины роли, а потом самое начало. И ещё это бесконечное ожидание всегда меня раздражало. Поднимут тебя чуть свет, загримируют, приведут на площадку, а потом сиди и жди. То солнца нет, то не те облака пошли, и т. д. и т. п. И вот, когда ты уже совсем обалдел от ожидания и грим уже весь на лице «скукожился», тут тебя хватают и тащат в кадр, и надо «выдавать на всю катушку». А я-то в детстве думала, что всё вот так постепенно, как в жизни, в кино и происходит. Вот какая это и в самом деле «великая иллюзия». Ну ничего, я никогда ни о чём не жалею. Значит, так надо было. И продолжаю любить кино из зрительного зала, то есть в положении «вне игры».

Кино не для всех

Терпеть не могу плохих фотографий, всегда их рву. А тут одна женщина мне говорит: «Этого делать нельзя! Вы же энергетику свою уничтожаете!» Ну, насчет энергетики не знаю, но лицо правда рвать очень тяжело — глаза так отчаянно смотрят…

Когда мой сын был совсем маленьким, я ему стала показывать фотопробы в какой-то фильм, и некоторые фотографии мне очень не понравились: «Вот эти очень плохие, я сейчас их разорву!» А сын как заплачет: «Мамочка! Не рви! Дай мне их, пожалуйста». Мне не хотелось его огорчать, и я отдала ему несколько штук. Прошли годы. Как-то я разбирала детские вещи и вдруг наткнулась на эти фотографии — и очень удивилась. «Господи, — думаю, — какие хорошие! Почему я их тогда порвать хотела?!»

Это теперь я стала такая мудрая, понимаю, что всё в жизни должно отлежаться: как говорится — «проверка временем». А в юности все максималисты — или всё, или ничего.

Помню, когда я себя первый раз на экране увидела, у меня просто шок был: «Боже мой! Такая толстая! А походка! А голос! Ужас! Нет, я о себе лучше думала». В общем, чуть не заболела. А знаменитый «Кабачок 13 стульев»… Это ведь каждый раз такая мука была. Смотрю на себя — и тошно. Всё не так. И сцену надо было лучше играть, и двигаться иначе.

Прошло много лет, и тут, года два назад, стали показывать старые записи «Кабачка». Смотрю на экран и думаю: «А ведь правда я хорошенькая была! Да и играю неплохо!» А сын смотрит на меня и смеётся: «Мама, я вижу, ты теперь с интересом смотришь на себя! А помнишь, как ты всё это не любила?»

…Милый, милый «Кабачок»! Очаровательная Каролинка! Где всё это? Как говорил один из персонажей «Кабачка»: «Куда сбываются все мечты?»

Мечты о театре всё-таки сбылись, и это счастье. Кино? С кино как-то не сложилось. Разные были причины: то ли «Кабачок» мешал, то ли внешность не тянула на «простую советскую женщину», а всё больше на западную тянула, то ли характер несговорчивый. В общем, вышла у нас с кино любовь без взаимности.

А я кино люблю! И с годами появилась у меня привычка «своё» кино смотреть. Как говорится, «кино не для всех». Особенно я люблю фильмы «про любовь» смотреть. Правда, их уже много накопилось, и это хорошо. К сожалению, плёнка всё-таки стареет, не выдерживает времени… Но главное, самые дорогие «кадры» так живы, так ярки, будто только вчера всё было.

Любовь! Самая сильная, первая, огромная любовь — это отец. Удивительный, уникальный человек, рождённый приносить людям добро, радость, улыбку. Вот кто был моим первым учителем, моей путеводной звездой. Всей своей жизнью, всеми поступками он показал мне, как надо любить. Бескорыстно, самозабвенно, до последнего вздоха он обожал меня и мою маму.

Хотя мама разошлась с отцом, когда мне было пять лет, он так никогда и не ушёл от нас. Первые годы мы вообще жили в одной комнате в коммуналке: папа, мама, я, домработница и новый мамин муж. Тоже чудесный, интеллигентнейший человек. Вернее, отец сначала ушёл и даже пытался жениться. Но ничего из этого не вышло — ведь его нежное верное сердце навсегда было отдано нам, мне и маме. И он вернулся обратно в свой дом — другого дома у него не было. Не представляю и сейчас не могу понять — как он мог всё терпеть?! Оставаться друзьями с маминым мужем, вечно быть весёлым и одаривать всех вокруг своей улыбкой и любовью. Думаю, это и есть истинная вершина любви, когда любишь не себя, не свою любовь, а другого любишь так сильно, что хочешь только одного — чтобы он, твой любимый человек, был счастлив. Навсегда благодарна отцу за этот урок, но такого мужчину, как он, мне встретить не удалось. И в самые страшные и горькие минуты своей жизни — а их у меня было так много! — всегда думала только об одном: о чём я ещё смею просить Бога, если он дал мне такого удивительного отца?! На одну человеческую жизнь этого более чем достаточно.

Вот и живу я всю жизнь в поисках такой любви. Любовь моя! Синяя птица!

Ах, какое старое кино, но до сих пор голова кружится…

…Мне всего восемнадцать лет. Гуляю в своём дворе, вернее — играю в пинг-понг. Вдруг появляется молодой мужчина, лет двадцати пяти, и с большим интересом за мной наблюдает. Ну и пусть. Ничего особенного в нём нет. Среднего роста, правда, сложен хорошо. А глаза такие зелёные, пушистые, ироничные… Батюшки, да мы, оказывается, живём в одном подъезде, а я и не знала! Не хочу ли вечером зайти к нему с подругой? Не знаю, посмотрим… А дальше очень медленно, как на рапиде: танцуем под проигрыватель в его комнате… вернее — только он пригласил меня, только ко мне прикоснулся… провал… полный провал… Лечу, потеряв сознание, не знаю куда, вниз или вверх, в полном беспамятстве, в полном восторге! Всё равно, что подруга с другом рядом, всё равно, что женат и ребёнок… всё равно… Главное — это полёт, безумный, опьяняющий, бесконечный! Только утром в ужасе: «Господи, что он обо мне подумает!»

А потом две недели без сна. Он засыпал, а я не могла оторвать взгляда, остановить руки, заглушить стук сердца. Неужели! Неужели это я такая счастливая? И так всегда — и после рождения сына, и потом, когда расстались, потому что не могла терпеть его измен. Думала, что сойду с ума от ревности и горя… И потом, когда от отчаяния вышла замуж за другого, а сама ждала как безумная, чтобы он пришёл навестить сына, — снова видеть эти глаза, слышать этот голос! Только не прикасаться, только чтобы мама была дома, иначе… не смогу, не смогу устоять. Прыгну опять в эту бездну! А потом он разбился в авиакатастрофе. Так не стало у моего мальчика отца. И мне словно крылья обрубили.

…Этот «фильм» я смотрю редко — больно. Как будто виновата. Не простила. Оставила одного. Вот и потеряла.

Надо что-нибудь поспокойнее вспомнить. Вот, например… Чудная история. Пригласили меня на телевидение на роль. Поехала, прочитала сценарий. Здорово! Но, к сожалению, сниматься не могу: жду ребёнка. Просто этого пока не видно. Вернулась домой — звонок по телефону: «Здравствуйте! Меня зовут Андрей. Я вас сегодня на Шаболовке видел, вы читали в саду сценарий». И так далее. Голос приятный, интеллигентный, а главное — так как-то просто и искренне говорит, и в конце: «Можно, я вам ещё позвоню?» — «Звоните…»

Целый год мне этот Андрей звонил. И так мне нравилось с ним беседовать! «Бондарчук начинает снимать «Войну и мир». Слышали?» — «Да». — «Вот бы вам Наташу сыграть! Ах да, забыл, вы ведь ждёте ребёнка. А я бы знаете кого хотел играть? Пьера Безухова, я очень на него похож…» — «Здравствуйте, Вика, с началом весны вас! Видите, какое солнце яркое, а от капели просто звон в ушах!» — «… А у меня под окном такие клёны золотые. Больше всего люблю осень. А вы, Андрей?..»

…Плёнка такая старая. Иногда слова совсем непонятны, да, я думаю, они были не так важны. Просто два человека, ни разу не встретившись, целый год говорили о жизни, о любви, о природе, о профессии, и, наверное, им обоим это было нужно, очень…

А потом наступила тишина. Сын родился, начались заботы, иногда телефон звонил, но «тот» голос больше не был слышен.

И вот как-то вечером к нам домой зашёл высокий мужчина в очках. Мы сидели за чаем — мама, мой отчим, Владимир Павлович Бурмейстер, и его ученица из Парижа Вера Бокадоро. Вера сказала: «Познакомьтесь, это Андрон Кончаловский. Он принёс мне одну вещь передать в Париж». Я посмотрела мужчине глаза и поняла — это мой Андрей! Родители говорили ему: «Пожалуйста, проходите, садитесь чай пить!» А он, как-то странно смутившись, прохрипел: «Нет-нет, я пойду». И… ушёл. А голос остался… Остался на всю жизнь…

Боже мой! Сколько у меня в жизни встреч было с такими чудесными людьми! Я называю их «несостоявшиеся романы».

Ну вот, совсем как в кино! Олег Даль! Первая встреча — в Малом театре. Репетиция спектакля «Танцы на шоссе» в постановке Анатолия Васильевича Эфроса. Мы все молодые, весёлые, счастливые! Ещё бы — первая работа в таком театре! С таким режиссёром! С такими партнёрами! Виталий Соломин, Наталья Рудная, Олег Даль, Александр Потапов, Маргарита Фомина, Михаил Кононов, Иван Александрович Любезное! Даже сейчас горло перехватывает. Это было такое счастье! Пьеса о молодёжи, и мы все по парам.

Вот он, мой возлюбленный по пьесе, — Олег Даль. Я о таких мальчиках только в книгах читала. Кто он? Наверное, Дэвид Копперфильд. Изысканно-изящен, длинные тонкие пальцы, бархатный вишнёвый пиджачок или курточка, белая рубашка и бант! И при этом буйные кудри и синие насмешливые глаза. Нет, это не кадр из фильма под названием «Мечта одной девочки»! Он был так хорош, так учтив и так ядовито остроумен, что у меня холодело где-то в желудке, когда я встречала его ироничный взгляд. Я невольно жалась к Виталию Соломину. От него исходили какие-то искры здорового юмора. Он был такой уютный и добрый сибирский парень в мягком вязаном свитере. Мы могли подолгу болтать с ним, возвращаясь после репетиций домой, и даже целовались. Но однажды Наталья Рудная распустила свои дивные волосы, и Виталий потерял голову. А я осталась на сцене наедине с Олегом. Надо было учиться не бояться его, любить его, раздеваться перед ним… и я дрожала перед каждой репетицией: мне казалось, что он всё знает про меня. И я опять толстая, трусливая, бездарная…

Спас меня Анатолий Васильевич Эфрос, сказав однажды, что если ему дадут свой театр, а тогда он работал режиссёром в Центральном детском театре, то он обязательно пригласит меня туда работать. Господи! Какое это счастье, когда в тебя верит режиссёр! Я летела домой на крыльях — вернее, шла той самой походкой, когда все мужчины глядят тебе вслед, когда неважно, сколько тебе лет, во что ты одета. Когда без всякой косметики ты женщина! Ты прекрасна! Наш дуэт с Олегом получился очень удачным. Я перестала его бояться, мы стали друзьями. Дальше — тишина. Вернее, «треск старого аппарата, мелькание кадров». Стоп! Руза, старый Новый год, яркий солнечный день, и ко мне в номер вваливаются Олег Даль и Миша Кононов с бутылками жуткого местного вина, то ли портвейна, то ли ещё какой-то дряни. Никогда — ни до, ни после — ничего подобного я не пила. Но с ними пью! Пью с удовольствием! Говорим, говорим, говорим о театре, о профессии, шутим. Комната полна дыма и запаха каких-то винных ягод. Чувствую, что всё плывёт. Среди этого тумана натыкаюсь на странные, завораживающие синие глаза Олега… Они тянут меня, примагничивают. Наши руки непонятным образом сплетаются в полумраке комнаты… больше невозможно это терпеть… Я хватаю шубу и бегу на улицу. Не знаю, куда бежала, но он догнал меня, и мы с хохотом покатились с горы! Это потом я написала:

С тобой в снег;

С тобой в смех,

С тобой в грех…

А тогда… Сквозь залепленные снегом ресницы, задыхаясь от смеха, вдруг увидела так близко сумасшедшие синие глаза, и снег растаял на моих губах, смешавшись с изумительным вкусом земляники. Растаял… растаял этот единственный, неповторимый поцелуй… но прощанье наше было впереди.

Я увидела его фигуру в просвете коридора Малого театра. Я сразу узнала его, не понимаю как, но и он узнал меня по силуэту. Мы бежали друг к другу, как Ромео и Джульетта, и обнялись. «Я рада, что ты возвращаешься в театр», — только успела шепнуть. «Я рад тебя видеть». — И смущённо отстранился. Он шёл в дирекцию. Больше я его ни разу не видела. Но вкус земляники на морозе остался.

…Как прекрасно это моё «кино»! Крути его когда хочешь. Вернее, это оно «крутит» меня! Независимо от времени и места вдруг так «закрутит»… То голос услышишь, то вдруг ветер запах знакомый принесёт… Я однажды так, «по запаху», долго шла за своей любовью… Знала, что его уже на свете нет, а почувствовала запах его одеколона — и пошла, пошла за ним в метро, даже глаза закрыла… И тут такой «фильм» начался… пока не уткнулась в чью-то спину… Пришлось «свет зажигать и выходить из зала».

А голос… Вот с голосом у меня однажды прокол случился. До сих пор готова со стыда сгореть.

Лечу я на съёмки в Ригу. Только села в самолёт — смотрю, входит какой-то тип. Невысокого роста, рыжеватый, воротник пальто поднят, а на голове кепочка такая клетчатая, пижонская. В общем, то ли шпана, то ли фарцовщик. Вошёл в салон — и сразу на меня «глаз положил». Вот, думаю, только этого мне и не хватало. Слава богу, около меня места свободного не было. Но пока мы летели, этот тип не раз прошёл мимо, поглядывая на меня. Прилетаю в Ригу, иду к тому месту, где меня машина должна ждать. Гляжу, он за мной идёт. «Ну и ну, — думаю, — сейчас привяжется». И точно. Всю меня взглядом окинул и спрашивает: «Вы машину ждёте со студии?» — «Да», — отвечаю. «Очень хорошо. Я тоже». Тут мне немного легче стало — всё-таки хоть и шпана, но студийная, своя. Приходит машина. Мы садимся, а моя ассистентка Илзэ просто на того типа кидается: «Володя! Как я рада!» — и т. д. И тут он заговорил с ней, а я чувствую, что мне плохо, вся покраснела от стыда, чуть из машины не вывалилась. «Господи, — думаю, — что же я за дура! Володю Высоцкого не узнала, кумира своего!» Думаю, если бы я ему это сказала, он бы обхохотался. Вряд ли у него таких случаев много было. Но я виду не подаю. Наоборот, притворяюсь. Короче, Илзэ нас познакомила. Кстати, мне только сейчас в голову пришло — ведь он мог меня в «Кабачке» видеть. Просто я себя всегда ощущала обыкновенной Викой, а не какой-то там пани Каролинкой, которую все могли знать в лицо. В общем, главное я поняла — я ему понравилась. На студии он повёл меня в буфет, не знал чем угостить, потом весь день на площадку заглядывал.

Вечером мы летим в Москву — Володя, я и Лёня Каневский. Лёню я знала давно — и по Щукинскому училищу, и на радио мы с ним много вместе работали. Лёня чудный, весёлый, добрый, остроумный и тоже всегда мне симпатизировал. Короче, наш рейс задержали. Ребята повели меня в ресторан, и там, и потом в самолёте мы столько смеялись, рассказывая всякие истории, что время пронеслось мгновенно. Все разъезжались по домам, а Володя посмотрел на меня так ласково и сказал: «Я тебя найду». Я про себя рассмеялась. «Да-да, — думаю, — найдёшь! У тебя там Марина… и вообще, зачем я тебе нужна?» Да и мне тогда нравился один человек… Так что к этим словам я отнеслась с иронией.

Не помню, сколько прошло времени. Помню, что был первый день Пасхи. У меня утром — репетиция в театре. Спускаюсь вниз, а в раздевалке стоит Володя. Довольный такой, что «нашёл» меня: «Здравствуй! Поедем Пасху отмечать?!» Я говорю: «Поедем, только потом у меня спектакль». — «Ничего, я тебя привезу».

Приехали мы, кажется, в район Солянки. Огромный дом, полный народу. Столы накрыты красивые, с пасхой и куличами. Все Володю ждали. Как только мы вошли, все сели за стол. И начал он петь! Я тогда впервые «Охоту на волков» услышала. Это было такое потрясение! Вообще не могла ни есть, ни пить, только смотрела на него и слушала. Всё в нём было неординарно — и внешность, и голос, и поступки. Да что бы я сейчас ни сказала, всё это уже было кем-то сказано, написано, и гораздо лучше и талантливее меня. Просто я сидела с ним рядом, а он пел для меня… Я поверить в это не могла — казалось, что мне снится какой-то сумасшедший сон. Когда я в первый раз в Париж приехала, то три дня ходила и плакала от счастья и всё повторяла: «Я в Париже!» Это звучало, как «я на Луне!» Какая-то несбыточная мечта вдруг сбылась, а тебе от этого и светло, и страшно!

Когда мы уходили, эти люди, замечательные его друзья, засыпали нас подарками. Всякими ложками, рюмками деревянными из Хохломы — всё это было такое красивое. А после спектакля Володя посадил меня в машину и сказал: «Поедем ко мне! Если хочешь, возьми подругу». Я просто подпрыгнула от счастья! Ведь у меня была, и до сих пор есть, закадычная подружка Ритка. Мы с ней с первого класса дружим. Я всегда её повсюду за собой таскала. Если мне хорошо — надо, чтобы и моим друзьям было хорошо! А Рита с мужем Володю обожали. Да его все обожали, даже те, кого он ненавидел. Все дома его песни слушали.

Было часов 10 вечера. Я звоню в Риткину коммуналку. Выходит её муж, тоже Володя. Я на него кидаюсь: «Володя! Миленький! Отпусти Ритку со мной! Там внизу в машине Володя Высоцкий! Мы к нему поедем, он петь будет. Такое больше никогда не повторится!» А Ритка вся бледная! «У меня же лихорадка на губах», — говорит. «Да кому нужны твои губы! — кричу я. — Володя петь будет!»

Жил он тогда на Рублёвском шоссе. Примчались мы, а там нас уже встречают Сева Абдулов — мой давний приятель по радио, Ваня Дыховичный — кудрявый красавец синеглазый, и ещё какой-то физик, не помню его имени, Володин друг. Уселись мы с Риткой на какую-то смешную надувную мебель. Мальчики нам карпа в сметане подают, а я опять ни пить, ни есть не могу. Смотрю на Володю и, как тогда в Париже, про себя думаю: «Я с Высоцким! Я с Высоцким!» И хочется смеяться и плакать от радости, что он для меня поёт! А Володя всё время спрашивал: «Ну, что хочешь? Что спеть?» И я как ненормальная: «Охоту на волков!» Он мне её тогда три раза пел. Потом принёс какие-то листочки, на которых карандашом было что-то написано. «Вот, — говорит, — последнее, что написал». Это была песня про шахматы.

Не знаю, сколько мы там пробыли, но надо было возвращаться домой. И тут он узнал, что у меня сын есть. Побежал на кухню, достал из холодильника икру, помидоры, огурцы, ещё какие-то деликатесы и стал мне всё это в сумочку запихивать. Я говорю: «Что ты, Володя, не надо!» А он: «Нет-нет! Это ребёнку!» Это меня поразило. Душа его была бездонна и безгранична.

Ритку отправили домой на машине с Ваней. А меня Володя сам повёз. И вот мы едем с ним и о жизни беседуем. И я ему стала такую дурь нести! Как вспомню, опять готова сквозь землю провалиться, как в Риге, когда не узнала его. Стала я ему говорить о своём друге. Дескать, он тоже на гитаре играет и поёт хорошо, и, мол, я вас как-нибудь познакомлю. Тут мы к дому моему подъехали. Он наклонился ко мне, обнял и хотел поцеловать. А я его рукой отстранила и говорю: «Не надо». Володя так грустно посмотрел на меня и с горечью сказал: «Дура ты!»

И вот уже сколько лет прошло, а я всё как эхо повторяю за ним: «Дура я».

А может быть, не такая уж дура, а?

…Ничего случайного в жизни не бывает. Все встречи и все разлуки предначертаны судьбой. В юности всё чего-то просишь, всё что-то загадываешь. А потом повзрослеешь — и поймёшь: всё по воле Божьей.

У меня так часто бывало. Господи, думаю, не отнимай у меня этого человека или этих друзей! Почему? За что? А пройдёт время — и оказывается: слава Богу, что Он меня от этих людей отвёл. Хорошо, что меня сейчас предали, а не когда я буду старой, немощной и одинокой. Да буду ли я ещё старой — неизвестно. Как Господь решит.

Вот так и все встречи мои и разлуки для чего-то нужны, видно, были. И мне нужны, и другим людям. Надо из всего уроки извлекать. Так что я теперь ни о чём не волнуюсь, ничего особенного не прошу. Лишь бы здоровье было у меня и у моих близких. А там Господь мудро распорядится, как с моей судьбой поступить.

Главное — душу свою не изгадить. Злобой, жадностью, местью, лестью. Но мне кажется, что родители мои постарались и сумели с детства и на всю жизнь внушить мне — существуют границы нравственные, которые нельзя переступать!

Что-то повело меня в философствование, а мужчины этого в женщинах не любят. Так что лучше продолжу о мужчинах.

Где-то тут у меня ещё одна «лента» сохранилась. Старая, много ей лет… Так что опять с затемнениями.

…Вот вижу: такой толстый мальчишка, в прыщиках, застенчивый, но очень обаятельный, вместе с нами поступает в Щукинское училище. И как-то все мальчишки к нему с пиететом относятся. Странно… обычно в школе таких лупили. А-а, понятно — Андрюша Миронов, маменькин сыночек. Не очень-то я таких любила. Я всё больше со шпаной по крышам лазала, в сугробы прыгала с третьего этажа — парашютисткой хотела стать. Что, не похоже? Нет, правда, во мне много всего намешано. Ведь папа меня не только учил быть честной, доброй, искренней, но и чувством юмора наградил, слава богу. Он мне всегда говорил: «Смех — лучшее орудие в борьбе со всякими негодяями. Никого, доченька, не бойся — ты на них в бане погляди». Так что я никаких хулиганов в нашем дворе не боялась, и они меня тоже уважали.

…А Андрюша смешной был, странный. Я долго не могла понять, какой он настоящий. Он всё шутил, острил, всё кого-то показывал. Здорово! Талантливо! А я смотрю на него и вижу — это маска, прекрасная, обаятельная маска. Ну, а там, дальше, что? Там, где душа? Иногда мне думается, он даже сам себе не решался правду о себе сказать. Тогда надо было бы измениться в корне. И жить не так, и любить не тех… а он этого не мог. У него мама была, и она ему всю жизнь расписала. Вот так мне почему-то кажется. Поэтому я в глубине души всегда Андрея немного жалела. Всё хотелось успокоить его, остановить, чтобы он не мчался так… И больше всего я любила его замечательные работы в кино. Сначала «Достояние республики», а потом «Мой друг Иван Лапшин». Именно там, в этих ролях, я увидела Андрюшину душу и сердце. Увидела то, что он тщательно скрывал. И это было замечательно. И поэтому мне всё равно, что о нём говорят и пишут. И особенно женщины. У меня был и остался свой Андрей!

Не помню, какой это был год, кажется, лет за пять до его смерти. Собрались мы своим курсом в училище, как всегда, 23 октября. К концу вечера все куда-то разбрелись, а Андрей, наоборот, приехал позже и очень хотел общения. Стал всех искать-собирать и собрал шестерых девочек: «Давайте ко мне поедем, у меня дома никого нет». Мы, конечно, с радостью согласились. Все его любили, он всегда был как солнышко в хмурый день. И привёз он нас на Селезнёвку, в свою шикарную квартиру. Вернее, две квартиры в одной — так он их удачно объединил. Никто из нас в таких домах не был. Просто музей! Антиквариат. Везде фигурки из фарфора — Андрей в разных ролях. Так всё красиво, со вкусом. И вдруг заводит он нас в маленькую комнату, открывает шкаф и достаёт множество дамских шляпок! Ну прямо Синяя Борода! Шляпки эти, как он сказал, носила его мама. Коллекция была потрясающая. И вот Андрей, как некий художник, стал на нас шляпки надевать. Каждой девочке — свою, как он считал, для неё подходящую! По характеру. Я загадала: «Если мне эту шляпку наденет…» И он надел. А потом посадил нас в гостиной за шикарный стол. И не меньше, чем шляпок, достал всяких напитков: французское вино, коньяки, виски, джин… В общем, как в сказке! Тогда ничего этого и купить-то было нельзя. И началась сумасшедшая ночь! Под стать балу у Воланда, только дамы в одеждах и даже в шляпках! Как он с каждой из нас танцевал! Как ухаживал за нами! Все были королевами! А в шесть утра королевы пошли на метро. Подавая мне пальто в передней, он тихо наклонился и шепнул: «Вернись…»

Раньше я не понимала, почему фотографы всегда говорили: «Смотри, сейчас птичка вылетит!», а теперь-то я это хорошо понимаю…

Закрываю глаза, начинаю смотреть моё «кино».

Лети, моя Синяя птица!

Моя любовь!

* * *

Сейчас я хочу вернуться к теме дружбы. Дружба для меня такая важная штука, не менее важная, чем любовь. Хотя дружба — это просто одна из граней любви.

И вот эта грань в моей жизни так сверкает, что подчас заслоняет всё остальное. Здорово, когда у тебя есть подружка с детства, это я уже говорила, да и в течение жизни постепенно как-то адсорбируется круг друзей. С мужчинами тоже интересно бывает, очень часто некоторая влюблённость переходит в нежную дружбу. Это мне всегда очень нравилось, потому что знаешь, что это друг, но некоторый флёр влюблённости остаётся. И, как это ни странно, все мои друзья не работают в театре. То есть почти все. «Почему?» — спросите вы. А потому, что дружба в театре — это очень большая редкость. Ну вот, приехали! А родители как же? А вот в том-то и дело, что у мамы была только одна подруга в театре, да и то в молодости, а потом, когда я уже подросла, я очень часто замечала, что она на подругу «не тянет». На мой взгляд, очень завистливая и злющая тётка. Часто мама после прогулок с ней возвращалась в слезах, так как та очень любила какую-нибудь гадость ей сказать. И когда я маме говорила: «Какой же она тебе друг?» — она только вздыхала в ответ: «Ну, мы ведь в молодости дружили». Не понимаю я этакой дружбы. У отца, мне казалось, много было друзей, впрочем, он всегда всё прикрывал и шутками, и анекдотами. А что там на душе у него было, не знаю. Знаю только одно: что родители очень передо мной виноваты в том, что никогда всей правды о Театре мне не говорили. То есть той самой, которая и есть Театр изнутри. А всё требовали, чтобы я всегда говорила только правду. Вот так я со своей правдой столько горя хлебнула, что «ни в сказке сказать, ни пером описать». Когда ещё в училище я узнала, что моя подружка меня продала, это было как гром среди ясного неба! А потом — дальше больше: оказалось, что в Театре ни в коем случае правду говорить нельзя, то есть всё что угодно, кроме правды. А я вечно не туда попадала. Скажу кому-нибудь: «Вы мне вчера так в спектакле понравились!» А мне друг мой Володя Сверчков: «Ты что, надо не этой артистке говорить, а вон той». Я говорю: «Так та мне совсем не нравится». А он мне чуть ли не рот рукой закрывает, чтобы никто не услышал. Так и прозвал меня «Нелепка».

Да, замечательный он был человек, мы с ним очень подружились. Он был внуком знаменитой артистки В. Н. Пашенной. Работал он в театре режиссёром, а в это время в Малый театр пришёл Леонид Викторович Варпаховский, ученик В. Э. Мейерхольда, красавец, аристократ. Он в театр с утра на репетицию приходил, как на праздник, в чёрном костюме с «бабочкой», всегда элегантен. Волосы стального цвета аккуратно зачёсаны.

Володя Сверчков его обожал и работал вторым режиссёром во всех спектаклях Варпаховского. Шёл тогда у нас спектакль «Палата» по пьесе А. Алёшина. Там была небольшая роль медсестры. Когда я увидела этот спектакль, так он мне понравился! Там играл великолепный актёрский состав: В. Д. Доронин, П. А. Константинов, А. Н. Аненков, Р. Д. Нифонтова, а роль медсестры играла моя подружка Людмила Пирогова. И когда я сказала ей, что хочу тоже эту роль сыграть, то она сама меня «ввела» в спектакль вместе с Володей Сверчковым, и наша дружба от этого только окрепла. И ещё есть у меня в Малом театре верный друг — это Татьяна Рыжова, внучка той самой гениальной В. Н. Рыжовой. Мы с ней, правда, одни и те же роли не играли, но дружили и продолжаем нежно любить друг друга все эти годы. Так что бывают, конечно, везде исключения из правил.

А честно говоря, я всегда в Малом театре чувствовала себя этаким «подкидышем». Я ведь окончила Вахтанговское училище, а они признавали только своих «щепкинцев». Театр — это очень не простой организм. А Малый театр тогда был особенным. В него часто брали самых лучших артистов из других театров или из провинции, где они были «звёздами». А попав на сцену Малого театра, эти «звёзды» часто гасли. Как я выжила, не знаю. Может, тоже из-за какого-то внутреннего стержня, который сохранился во мне с детства благодаря моим родителям. И хоть и гнули меня часто, но сломать не могли.

Могила Неизвестного солдата.

Горит огонь, кругом лежат цветы.

И маршируют юные ребята

В почётном карауле у звезды.

А я свои цветы несу на сцену,

Где неизвестных тысячи ребят

Приходят позабытым всем на смену,

Чтобы пополнить наш актёрский ряд.

И в массовых картинах умирают,

И в эпизодах душу отдают,

И короля блистательно играют,

И Чацкому карету подают.

Безвестные, забытые герои,

Без вас Театру не прожить и дня.

Вы честно отыграли свои роли,

Но все забыли ваши имена.

И вот я вам цветы несу на сцену

И кланяюсь вам низко, до земли.

Я подвигам актёрским знаю цену,

Солдаты неизвестные мои!

Как я была счастлива, когда пришла в Театр! А тут ещё роль у А. В. Эфроса. Я просто летала по театру, молодая, счастливая! «Что это она такая весёлая?» — заметила, глядя мне вслед, Е. Н. Гоголева, не без раздражения. А Е. М. Шатрова, заметив эту мою лёгкость и весёлость, пригласила меня играть с ней в спектакле «Веер леди Уиндермиер» её дочку. Роль эта была комедийная, она состояла вся из одной фразы: «Да, мама!», которая повторялась каждый раз по-разному, в зависимости от ситуации. Я была в восторге и от роли, и от счастья играть с Е. М. Шатровой. Она тоже была гениальной актрисой, жаль, я застала её уже совсем пожилой. Елене Митрофановне понравилось, как я играю, и она стала брать меня с собой выступать с этим отрывком в концертах. И ещё я поняла, какой она удивительно порядочный человек, когда после смерти моего отца она помогла мне получить от ВТО деньги на памятник на Новодевичьем кладбище.

Не могу даже описать, что было со мной, когда не стало отца. Мне казалось, что жизнь моя кончилась. Целый год я буквально не могла прийти в себя, на нервной почве у меня начались разные болезни. В общем, это было как страшный сон. Только во сне надеешься проснуться, а здесь рад бы заснуть, но не можешь. Сами понимаете, я ни о чём думать не могла. И вот однажды Елена Митрофановна позвала меня и говорит: «Ты, детка, собираешься папе памятник делать?» — «Не знаю, — говорю, — наверное». — «Так вот, я работаю в комиссии в ВТО, и мы можем тебе помочь, выделить какую-то часть денег от ВТО».

— Спасибо, — говорю, — Елена Митрофановна, а что мне для этого надо сделать?

— Ты пойди в Театр Сатиры, пусть они дадут на памятник какую-то сумму, а что не хватит, ВТО добавит.

Я всё так и сделала. Пришла к В. Н. Плучеку с этой просьбой. Он со мной говорить не стал и отправил к директору. А директор мне говорит: «У театра денег нет». Прихожу я к Елене Митрофановне и всё ей рассказываю. Помню, она так глаза открыла и даже вся покраснела: «Как? — говорит. — У них нет денег на памятник Лепко?! Ну, пусть они мне это в письме напишут».

Когда я пришла обратно в Сатиру к директору и всё ему сказала, он, не моргнув глазом, напечатал на бумаге, что у театра денег нет.

Елена Митрофановна долго смотрела на эту бумагу и коротко сказала: «Ну, мерзавцы!» Так что ВТО дало мне какую-то сумму, но её всё равно не хватало. И тогда мы решили сделать концерт в зале Чайковского, и все артисты заработанные за концерт деньги отдали на памятник моему отцу. Там выступали и М. И. Царёв, и балет театра Станиславского и Немировича-Данченко, и актёры разных театров Москвы, и даже Лидия Русланова. Не было там только никого из Театра Сатиры. Очень мне было больно.

* * *

Подумала я, подумала: может быть, я напрасно на театральную дружбу поклёп навожу? Вот ведь есть у меня ещё одна подружка, моя однокурсница Элли Суханова. Я, когда её вижу, всегда вспоминаю, как в училище после зимних каникул приехала Элька из какого-то дома отдыха просто неузнаваемая. Она и так была очень красивой и сложена была изумительно, а тут просто вся сияла от счастья. Глаз от неё невозможно было отвести. Оказывается, у нее начался безумный роман с Андреем Смирновым, и вскоре они поженились. Боже, какая же это была красивая пара! Я всегда ими любовалась. Мы с Элей очень дружили и после окончания института. Андрей нам ставил разные отрывки для показа в театр. Я ей в них подыгрывала. А потом её приняли в Театр им. Гоголя. И ещё была у нас одна история — смешная.

Андрей Смирнов в это время кончал ВГИК и делал дипломный фильм по какой-то американской повести под названием: «Эй, кто-нибудь!» И он решил взять меня на роль героини. Сделали мне пробы, очень удачные, но Андрей меня снимать не стал. Элька очень за меня расстроилась, и когда она спросила Андрея, почему он не взял меня на эту роль, знаете, что он ей ответил? Не угадаете ни за что. Он сказал: «Понимаешь, Вика слишком красивая!» Здорово, да? Это к моим странным отношениям с кинематографом. Но дружба наша с Элькой от этого не пострадала. А когда пришло время мне создать свой Театр, я была счастлива пригласить в него свою подружку. И она там с большим успехом играла и в «Бергмане», и в «Пассаже», и в «Чайке».

Ну а Валечка Шарыкина, это ведь тоже чудо из чудес! Приехала она в Москву из Иркутска, её мама была известной актрисой в Иркутском музыкальном театре оперетты. Валечка всегда была на курсе тихая, скромная девочка с такими наивными карими глазами. Поэтому когда она вдруг очень остро играла какие-то характерные роли, это было всегда так неожиданно и здорово! Очень смешная она была в «Пигмалионе» в роли миссис Пирс, а ещё я обожала их дуэт с Андреем Мироновым по рассказу А. П. Чехова «Загадочная натура». Поэтому когда Валюшку взяли в Театр Сатиры, я очень радовалась за неё. Она там много хороших ролей сыграла. Да и с кино у неё сложились прекрасные отношения, не то что у меня.

А потом наступил час «Кабачка 13 стульев». И тут мы с ней опять так друг другу обрадовались! Вот, казалось бы, «Кабачок» — это ведь не Театр, здесь каждый только свою роль играл и на другие не претендовал, а всё равно иногда атмосфера так накалялась — только держись! Там ведь все дамы были с характерами. И вот тут наша с Валечкой дружба очень нам помогала. Помню, когда мы ещё учились в институте, она снимала комнату где-то на Арбате, вернее, даже не комнату, а закуток. Как-то мне папа говорит: «Давай бери свою подружку, и я поведу вас обедать». Зашли мы за ней в её закуток, а она, бедная, так растерялась, увидев моего отца. И пошли мы с моим папой в «Прагу». Это тогда был такой шикарный ресторан! Папа нас кормил всякими вкусностями и смешил беспрерывно. Дорогая моя подружка до сих пор это вспоминает. И ещё я люблю её за нежное сердце и за любовь к «братьям нашим меньшим» и за верность. Вообще мы с Валечкой всю жизнь как бы в одной орбите кружимся. И живём близко друг от друга, и всегда на помощь прибежим. И вот теперь, когда моя жизнь сделала такой крутой вираж, Валя одна из первых всем сердцем приняла мою поэзию, так что у нас опять появилась возможность вместе выходить на сцену. И для меня это огромное счастье.

А что касается дружбы, так я думаю, это тоже дар Божий, и не все им владеют. Это ведь своего рода талант — умение дружить. И если кто-то называет меня другом, это для меня большая честь.

Друзья мои! Моё дыханье.

Источник радости моей!

Какое чудное призванье —

Быть другом и иметь друзей!

Благословляю сон ваш крепкий,

Тепло домашних очагов

И дар божественный и редкий —

Простор души и верность слов.

Благословляю ваши руки,

Совместный плач, совместный смех.

И пусть минуют нас разлуки

И равнодушья страшный грех.

Пусть все житейские печали

Ещё тесней сомкнут наш круг:

Благодарю вас, что назвали

Меня святейшим словом — друг.

* * *

Да что это я, в самом деле, зациклилась на этой правде! И родители тут вовсе ни при чём. Ну, ладно, учили они меня в детстве честной быть, но ведь надо же было вовремя из коротких штанишек вырастать. Своей головой думать, что, собственно говоря, в жизни с этой правдой никуда не влезешь, уж больно обоюдоострое оружие. Ну что я такое, к примеру, выиграла, когда от мужчин всё требовала: «Скажи мне всю правду!» А? Или когда узнавала правду, кто меня из друзей предал? Честно говоря, эта голая правда вечно народ шокирует. Так и хочется её прикрыть чем-то, чтобы глаза не резала людям. Как вспомню, какие у меня ситуации с этим делом были, так вот и думаю про себя: ну, и впрямь дура-баба, куриные мозги. Только я ещё в Малый театр пришла и всё никак осознать не могла, что же это они так врут нещадно и на собраниях, и в кулуарах? Раз я что-то там такое по правде ляпнула, другой, а потом смотрю — ролей не стали давать, и т. д. и т. п. Пришла я как-то домой и стала всё это Владимиру Павловичу и маме рассказывать, думаю, они-то меня поймут и пожалеют. Вдруг мой дорогой отчим так строго на меня посмотрел и говорит довольно жёстким голосом: «Что же это вы, голубушка, хотите Малый театр перевоспитать?» Он, когда сердился, всегда на «вы» переходил.

— А как же они могут так всё время притворяться? — говорю я.

— Да кто вы такая? — спрашивает он.

Я даже растерялась, думаю: «Что это он так со мной говорит?» А он опять:

— Я вас спрашиваю, кто вы такая, чтобы Малый театр переделывать?!

Ну, тут уж я вскочила, начала со слезами что-то говорить, а Владимир Павлович мне только одно твердит:

— Да взяли вас в Малый театр, вот и скажите «спасибо» и сидите себе помалкивайте!

В общем, кончилось тем, что я ему своё, а он мне своё, я уже рыдать начала:

— Какой же ты мне друг, — кричу, — если ты мне такие вещи говоришь?!

А он так грустно усмехнулся и говорит:

— Дурёха ты! Я ведь за тебя беспокоюсь, как ты этого не понимаешь?

После этого разговора я всю ночь не спала, и у меня даже температура поднялась 38°. Я всё тогда никак не могла сложить концы с концами. «Как же, — думала, — так получается? Сами мне в детстве одно говорили, а теперь жить надо по-другому?»

Конечно, я стала учиться терпеть, но у меня это плохо получалось.

Помню, как на каком-нибудь собрании все говорят, говорят, слушаешь, даже уши вянут. Постепенно народ начинает курить выходить, глядишь, уже и ползала осталось. Тут вдруг чувствую, меня от всей этой «говорильни» сейчас просто разорвёт. Не могу терпеть больше! Поднимаю руку и выхожу на сцену. Смотрю, все сигареты побросали, опять полный зал народа, и слушают меня затаив дыхание, а потом ещё аплодируют. И так всегда бывало. Спросила я как-то друга своего Володю Сверчкова: «Что это они так меня слушают?» А он мне и говорит: «Глупенькая, ведь ты говоришь то, что они сами бы сказать хотели, да боятся!»

— Знаешь, Володя, — говорю я ему, — мне папа в детстве как-то сказал: «Никого, доченька, не бойся! Ты на них в бане погляди!» Вот я с тех пор никого и не боюсь!

А больше всего я ненавидела все эти политзанятия, на которые нас загоняли в обязательном порядке. И не только потому, что там надо было всю эту ахинею слушать, а просто жалко было часы своей жизни на это тратить. Я почему-то всегда очень чувствительно к бесцельному времяпрепровождению отношусь. Ненавижу в очередях стоять, считаю это просто неуважением к людям. Почему два окошка работают, а не десять? Почему нигде никогда за границей такого не увидишь? Мне и в кино всегда трудно было из-за этого бесконечного ожидания. Что уж тут говорить о собраниях? Сижу, а сама думаю: «Господи, сколько я могла бы полезного за это время сделать». Так что я не стала ходить на политзанятия. И меня, конечно, сразу вызвали к секретарю нашей парторганизации. Была у нас там такая дама, «освобождённый секретарь», понятия не имею, чем она там занималась. Но я у неё была, как бельмо на глазу. Ну как же, не комсомолка и вступать никуда не хочу! Короче, дело до дирекции дошло. Вызвали меня, и давай распекать. А я говорю: «Дело в том, что я по пятницам работаю на радио. Как же мне от этого отказаться, если я там могу деньги зарабатывать, а у меня ребёнок?» Думали они, думали и решили, что я должна один раз выступить с докладом на политзанятиях и тогда меня на весь год освободят. Боже мой! Как я была счастлива, что так легко избавилась от этого идиотизма!

* * *

А на радио я действительно очень много работала. И просто обожала это дело. Во-первых, я с детства выросла у радиоприёмника. Я могла без конца слушать все эти сказки в исполнении знаменитого Николая Литвинова. Я старалась подражать ему и говорила голосом Буратино или Мальвины. А когда я услышала детские монологи Р. Зелёной, я просто стала говорить так же, как она. Однажды я позвонила из телефона-автомата в справочное бюро 09. Когда оператор сняла трубку и спросила, что я хочу узнать, я задала ей неожиданный вопрос голосом Р. Зелёной: «Скажите, пожалуйста, вот я сейчас говорю с вами, а как вы думаете, я похожа на Рину Зелёную?» Она засмеялась и ответила: «Да! Очень похожа!» — «Спасибо!» — радостно воскликнула я.

Но совершенно неизгладимое впечатление оставил во мне на всю жизнь голос М. И. Бабановой, когда она играла в сказках Г. Х. Андерсена Оле-Лукойе. Её голос меня просто завораживал. Кстати, тоже необыкновенным голосом обладала К. Ф. Роек. Это вообще была моя любимая актриса в Малом театре.

Именно благодаря им, всем нашим уникальным русским актёрам, работавшим на радио, я открыла для себя необозримые возможности человеческого голоса. Ведь голос может передавать малейшие движения души. Мало того, эти голоса вызывали в воображении любые образы, подчас более зримые и живые, чем те, что навязывает нашему глазу изображение.

Вот почему так трудно экранизировать известные литературные произведения. Почти всегда образ, созданный воображением человека, не совпадает с тем зрительным рядом, который может дать кино или театр.

Вообще мир радио был настолько широк и объёмен! Он не только насыщал информацией, но мог затронуть самые тонкие струны души.

Во-вторых, именно благодаря радио я смогла «посмотреть» многие гениальные спектакли МХАТа, Малого театра, Камерного, где тоже звучал уникальный голос А. Коонен.

Я открывала для себя звучащий голос поэзии А. Пушкина, М. Лермонтова, С. Есенина вместе с голосами наших выдающихся чтецов.

И представьте себе мой восторг, когда меня тоже стали приглашать на радио! Наверное, невозможно сосчитать, сколько я там сыграла разных ролей во всевозможных радиопостановках. Сколько прочитала стихов и прозы. Помню только, что огромным подарком было для меня читать прозу М. Цветаевой «Мой Пушкин». Это моё любимое произведение, и я очень волновалась, пытаясь донести и мысли, и чувства Марины Цветаевой до слушателей. Радио, помимо своих огромных возможностей, обладает ещё уникальным качеством: обнаруживать фальшь. Я всегда слышу это и вслед за К. С. Станиславским порой хочу крикнуть: «Не верю!»

И ещё, когда меня саму пригласили на радио, я была счастлива от того, что там у меня появилась возможность играть самые разные роли, от кошек, собак и детей до женщин разного возраста и характера, и даже старух.

Сколько смешных ситуаций в связи с этим у меня было, не хватит бумаги написать. Как-то мы встретились на записи с В. К. Васильевой. Она, как известно, очаровательная, нежная женщина. И голос у неё абсолютно девичий. Мы обе были рады встрече, а главное, обе участвовали в одном рассказе, где была одна девушка. В недоумении глядя на меня, Вера Кузьминична спросила режиссёра: «А ребёнок кого будет играть?» — «А ребёнок будет играть бабушку», — ответил тот.

Одно время на радио практиковались записи уроков русского языка для заграницы. Там режиссёром была чудесная женщина С. Илышева. Мы много лет с ней вместе проработали на радио и стали настоящими друзьями. Работа эта была не простая: брали туда актёров с очень хорошей дикцией. Читать текст надо было очень чётко, немного замедленно. Порой это было не просто и, честно говоря, не очень весело. Но иногда зарубежные редакторы придумывали какие-то интересные сюжеты, и мы сразу воодушевлялись. Помню, редактор из Венгрии сделала сценарий на основе русских народных сказок, и нам это очень понравилось. Когда Светлана Илышева представила меня своей венгерской коллеге и сказала, что я буду играть Бабу-Ягу, та посмотрела на меня несколько удивлённо и с явным недоверием. Ведь перед ней стояла молодая худенькая женщина с симпатичным лицом. Каково же было её удивление, когда во время записи она услышала настоящую Бабу-Ягу. Прошло несколько дней, мы работали вовсю, и вдруг оказалось, что на роль Красной Шапочки нет актрисы. Кто-то был занят в театре, кто-то уехал. После нескольких попыток Светлана махнула рукой и сказала: «Ну, ладно, пусть Вика читает за Красную Шапочку». У венгерского редактора глаза полезли на лоб. Но когда она услышала, как я стала сама с собой разговаривать то голосом Бабы-Яги, то Красной Шапочки, я увидела, что она буквально упала со стула, заливаясь от хохота и показывая мне через стекло большой палец. Можно было бы без конца рассказывать о всяких курьёзах. Но главное — это то, что я сама просто получала огромное удовольствие от этой работы.

А как чудесно было работать в Отделе сатиры и юмора Всесоюзного радио! Там писались все юмористические передачи.

А какие люди там собирались! Это были асы своего дела, Г. Новожилова, Б. Иванов, Л. Шапошникова, Г. Вицин, Е. Весник, В. Ларионов, А. Белявский, Л. Каневский и т. д. Работать с ними было огромным счастьем. У них я училась мастерству прямо «с листа», без подготовки читать любой текст в любом образе. Но главное, что ещё всех нас объединяло, это — атмосфера дружбы, юмора, какой-то лёгкости и веселья. Можно сказать, это был клуб единомышленников, где все понимали друг друга с полуслова. Причём это касалось не только артистов, но и режиссёров, и редакторов, и две наши девочки, ассистентки режиссёра Шурочка и Эммочка, тоже вписывались в ансамбль.

Когда кто-то из них звонил мне и приглашал на запись, у меня сразу поднималось настроение. Сначала запись шла на Пятницкой, но потом наша Литдрама и наш Отдел сатиры и юмора переехали в Останкино. Конечно, это было далековато, но я готова была ехать куда угодно, лишь бы участвовать в этих передачах. Режиссёры у нас были тоже замечательные. Ну, конечно, главным был А. Л. Столбов. Его все обожали, но немного побаивались. Он первый придумал передачу «С добрым утром!», которая прошла на радио не менее 25–30 лет. Народ очень любил эти субботние выпуски. Там всегда была премьера песни, юмористические рассказы, а постоянной ведущей долгие годы была замечательная актриса Центрального детского театра Г. Новожилова. Представляете, какая была для меня честь, когда меня тоже пригласили туда ведущей? Вот так я более близко стала знакома с А. Л. Столбовым, который в жизни оказался совсем не страшным, а очень добрым и весёлым человеком. А однажды я поехала отдыхать в Пицунду, и там тоже отдыхал Александр Леонидович со своей очаровательной женой Люсей. Я влюбилась в Люсю с первого взгляда. Это была необыкновенно красивая женщина, с серебряными волосами и зелёными глазами. Но самое главное, что она оказалась такой весёлой хохотушкой! Мы без конца острили, шутили, и смех в нашей компании не прекращался ни на минуту. Это были одни из самых счастливых дней моей жизни. Дружба наша прошла все испытания, вместе мы делили и горе, и радость. Александр Леонидович стал мне почти как отец, я во всём доверяла ему. Потом мы работали вместе и в киножурнале «Фитиль», где А. Л. Столбов более двадцати лет был художественным руководителем. Там тоже была какая-то дружеская, почти семейная атмосфера. Когда я приходила на съёмки, мне потом всегда хотелось заглянуть в редакцию, и я чувствовала, что меня там встречали с радостью.

Грустно, что почти все ушли из жизни. Иногда мы видимся у общих друзей с одним из редакторов «Фитиля» В. Панковым и всегда вспоминаем те чудесные годы. А с Люсей Столбовой нас ничто не смогло разлучить. Она уже более пятнадцати лет живёт в Израиле, куда уехала вслед за детьми. Но наши встречи, наши письма, наши звонки друг другу — это та огромная духовная и душевная связь, тот родник чистой радости, из которого мы обе черпаем силы и который никогда не иссякает.

Напиши мне письмо,

Только ручкой простой на бумаге.

Чтоб я снова увидела

Лёгкую вязь твоих слов.

Чтобы буквы, как ветки,

Одна за другую цепляясь,

Заплетали гирлянды

Прозрачные синих цветов.

И средь этих ветвей

Запоёт, затрепещет, как птица,

Голос твой,

Заблудившийся в синих кустах.

Я возьму себе боль

Твоих слов с каждой белой страницы.

И я имя твоё

Поцелую с любовью в уста.

* * *

Сегодня, когда я пытаюсь восстановить на бумаге события прошедших лет, мне кажется, что в руках у меня бинокль. Я вглядываюсь в него и где-то, очень далеко, нахожу некоторое выходящее из общего фона событие. «Так, — думаю я, — ну-ка, поверну я бинокль другим концом, и, возможно, в большем приближении это событие покажется мне не таким уж важным». Я долго всматриваюсь в персонажей тех лет, пытаясь вспомнить их имена и поступки. Порой мне что-то представляется смешным или грустным, в том, другом измерении, где протекала когда-то моя жизнь. И тогда я беру ручку и лист бумаги и стараюсь рассказать вам очередную историю, в надежде, что она вам не покажется скучной.

По-моему, 1968 год был для меня необычайно счастливым. Меня взяли в телепередачу «Кабачок 13 стульев», и ещё я съездила в Париж! И о том, и о другом я даже мечтать не могла. Конечно, и то, и другое событие сильно повлияли на мою жизнь. Но «Кабачок» всё-таки больше. Не сомневаюсь, что многое, о чём я рассказываю, может сегодня казаться по меньшей мере смешным или глупым. Что делать, господа? Из песни слова не выкинешь.

Пожалуй, начну с Парижа.

Дело в том, что в 1963 году В. П. Бурмейстер был приглашён в Гранд-опера на постановку балета «Лебединое озеро». Премьера прошла с огромным успехом, и на банкете в нашем посольстве в Париже мои родители познакомились с удивительной парой, мужем и женой Юдович, эмигрантами первой волны. К ним относились с большим уважением у нас в посольстве. Мадам и мсье Юдович во время Второй мировой войны участвовали в Сопротивлении и прятали от фашистов у себя в доме под Парижем евреев. Оба были награждены орденами Сопротивления. После войны мсье Юдович стал заниматься нефтью. Дела его шли хорошо, и к 1968 году он был единственным французом, который торговал с СССР нефтью. По делам он часто приезжал в Москву и здесь всегда встречался с моими родителями. В один из приездов он заболел воспалением лёгких. И так как я тогда была замужем за врачом, он взялся лечить мсье Юдовича. В благодарность тот пригласил нас приехать в гости к ним в Париж. Сейчас это звучит абсолютно обыденно, но тогда это потрясло всех нас до глубины души! Я была уверена, что нас никуда не пустят. Рождённая в СССР, можно сказать, за «железным занавесом», я тогда только первый раз в жизни съездила с группой в Болгарию. И даже эта поездка казалась мне счастьем. А Париж!!! Да до него было, как до луны!

Я ведь знала всё, что происходило с Владимиром Павловичем, когда он выезжал за границу. Как его не хотели никуда выпускать, мурыжили месяцами, посылали ложные сведения о его болезни в Париж. И как потом этот всемирно известный человек отдавал две трети своих заработанных денег в Министерство культуры или ещё куда-то. Как к нему всегда пытались навязаться в дружбу «искусствоведы в штатском». Короче, я не верила ни одно мгновенье, что нас выпустят.

Однажды мне позвонили по телефону и предложили прийти в приёмную на Кузнецкий Мост. Я пошла, толком ещё не понимая, куда я иду. Меня провели в маленькую комнату, где сидел довольно симпатичный мужчина. Он представился то ли В. Скороходовым, то ли Скомороховым, не помню, и стал вести со мной долгую беседу, касающуюся моей поездки в Париж. Он объяснял мне, что я по приезде должна буду с ним встретиться и рассказать ему о тех или иных фактах из жизни семьи Юдович. При этом он сказал, что никто и никогда не должен знать о нашем с ним разговоре.

— Что вы?! — искренне возмутилась я. — Я так не могу! Я никогда никого не обманываю!

— Но это ведь не обман, — мягко настаивал товарищ Скороходов. — Вы просто не должны никому говорить.

— Нет! — ещё больше запротестовала я. — Я всегда всё рассказываю мужу!

Я смотрела на него огромными чистыми глазами. Не помню, какие доводы он мне приводил, чтобы убедить меня вступить с ним в сговор. Но я была абсолютной идиоткой! Глядя ему в глаза наивными синими глазами, полными слёз, я упрямо повторяла:

— Нет! Я всегда всё рассказываю мужу! Что он подумает обо мне, если узнает!

Бедный товарищ Скороходов забыл, что имеет дело с актрисой. Этот спектакль я сыграла «на ура!».

Мы улетели в Париж. Если я буду писать об этом путешествии подробно, то придётся начать новую книгу.

Постараюсь коротко… Боже! Коротко о Париже! Это невозможно! Да, да, конечно, всё было потрясением от начала и до конца. И первый обед в Булонском лесу, и Эйфелева башня, и магазины, и Лувр, и бесконечные пешие прогулки по ночному Парижу, и поездка в Нормандию, а потом на Корсику! Господи, пишу и не верю, что всё это было со мной! Столько лет прошло, а я помню всё до мелочей.

А эта служанка Нина, которая работала у господ Юдовичей и называла меня «барынька». А когда она гуляла с собакой, то я услышала незабываемую фразу из её уст: «Дружи! Алле до мамы». (Собаку звали Дружок.) Вот вам поистине смесь французского с нижегородским! Но я всё-таки наступлю на горло собственной песне и расскажу одну историю, которая могла бы повернуть мою жизнь совсем в другое русло.

Дело в том, что мы были приглашены ещё на дни рождения мадам и мсье. Кроме нас, туда съезжались гости из разных городов и стран. Приехал мэр города Гавра с супругой, приехала пара из Америки, тоже русские из эмиграции первой волны. Были и друзья, живущие во Франции, и друг Сент-Экзюпери, доктор Лебединский, из эскадрильи «Нормандия — Неман».

Все собрались на несколько дней, чтобы отметить сразу два дня рождения. Все с интересом смотрели на нас. Нечего говорить, что я взяла у своей мамы самые лучшие наряды и кое-что сшила новое. Тогда в Париже только появились мини-юбки. Увидев меня в «мини», все с восторгом спрашивали: «А что, в России тоже ходят в «мини»?» Я гордо отвечала: «Да!» Когда выяснилось, что я актриса, да ещё работаю в Малом театре, это вызвало огромный интерес ко мне. Спрашивали обо всём: о ролях, о партнёрах, о зарплате. Вот тут я на мгновенье испугалась. «Какую сумму назвать?» — судорожно думала я. Ведь моя зарплата в то время была 75 рублей. Вспомнив почему-то И. В. Ильинского как народного артиста, я не задумываясь сказала: 250 рублей!» Они закивали головами в знак одобрения и тут же спросили: «Разумеется, в неделю?»

На третий день всех этих торжеств ко мне подошёл гость из Америки (к сожалению, забыла его фамилию!) и сказал, что хотел бы со мной поговорить. Я с интересом согласилась его выслушать.

— Видите ли, — сказал он с сильным американским акцентом, — я смотрю на вас уже три дня и решил сделать вам одно предложение. Я торгую с Россией пушниной, и обычно на этих торгах бывает дефиле. Мы демонстрируем меховые изделия. Я бы хотел пригласить вас участвовать в этом дефиле. Это будет великолепно! Русская актриса в русских мехах!

Сказать, что я оторопела от этого предложения, будет мало. Я просто впала в ступор.

— Спасибо… — пролепетала я, пытаясь прийти в себя. — Но, видите ли, я ведь актриса… у меня совсем другая профессия.

— Это чудесно! — воскликнул американец. — У меня как раз выступала Софи Лорен и другие актрисы. Вы представьте! Русская в русских мехах! Это будет изумительное зрелище!

— Спасибо… — продолжала отнекиваться я. — Я, видите ли, никогда не выступала… подобным образом…

— Вы не беспокойтесь, — доверительно говорил мой благодетель, — у меня все связи с русскими есть. Визу вам дадут, все расходы я беру на себя. Вы сможете хорошо заработать, и, конечно, вам подарят меха!

— Спасибо! — ещё раз промямлила я. — Я подумаю!

Мсье Юдович, видимо, знал о нашем разговоре, так как на другой день сказал мне: «Ты не бойся, он очень серьёзный человек. Я думаю, тебе надо согласиться. Это очень редкий шанс в жизни!»

Когда я сказала об этом разговоре своему партийному мужу, — боже, что тут началось! Как он испугался, он почти в истерике кричал, чтобы я и не думала соглашаться, что его уволят с работы и выгонят из партии, и т. д. и т. п.

Я отказалась. Очень вежливо. Американец посмотрел на меня, как на сумасшедшую. Он не знал, в какой стране я живу. А у меня там оставались сын и мама. Конечно, я бы вернулась, но как бы сложилась моя жизнь после этого, одному Богу известно.

Утро на Корсике в шикарном американском отеле «Шератон-дю-кап» начиналось с завтрака, который приносил прямо на террасу очаровательный мальчик. И в это утро, как всегда, на подносе стоял сок, кофе и булочки с конфитюром, и среди этих яств лежала газета «Монд». Муж развернул её и поперхнулся. Под огромной шапкой «Отставка Косыгина и Брежнева!» во весь лист была фотография наших танков в Чехословакии, где на переднем плане по-русски было написано: «Иваны, убирайтесь домой!»

Господи! Что это? Война началась?! Я, хоть и брала уроки французского перед отъездом, но сейчас от ужаса вдруг ничего не смогла прочитать, что было написано в газете. В панике мы пошли в соседний номер, где жили тоже приехавшие из Москвы по приглашению Юдовичей И. Л. Прут и его супруга. У И. Л. Прута были какие-то родственники в Швейцарии, и он собирался как раз потом ехать туда. Внимательно изучив газету, он сказал: «Ребята! Это не война. Это просто наши решили «навести порядок» в Чехословакии. Будем надеяться на лучшее и подождём». Никогда не забуду это чувство стыда, когда мы пришли в ресторан обедать. Мне казалось, что все смотрят на нас с осуждением. Через день мы уже прилетели в Париж и пришли в посольство узнать, надо ли нам срочно ехать домой. Посольство в Париже было всё облито чернилами. Атмосфера была неестественно спокойная. Какая-то дама приняла нас и заверила, что билеты возвращать не надо и можно ещё быть в Париже сколько нам полагалось, т. е. 10 дней. Позвонив домой, мы узнали, что у нас всё в порядке. Мы остались гулять по Парижу. Мы ходили пешком сутками, понимая, что это счастье уже никогда не повторится. Но все эти дни на улицах и в кафе мой муж молчал. Говорила только я. Только по-французски.

* * *

Итак, сколько ни оттягивай, а всё-таки придётся рассказать о «Кабачке 13 стульев». Для людей, родившихся в другую эпоху, придётся сделать небольшое вступление в тему.

По-моему, в 1966 г. режиссёр Театра Сатиры Г. В. Зелинский сделал юмористическую передачу на телевидении с артистами Театра Сатиры. Суть её была в том, что в каком-то кабачке (возможно, в Польше) собираются разные смешные персонажи, пьют кофе, сплетничают, выясняют отношения и между сценками поют и танцуют. Причём звучит исключительно иностранная музыка, а актёры под фонограмму поют вместе с зарубежными звёздами эстрады. Передача прошла один раз. И вдруг на голову редактора Анатолия Корешкова посыпались сотни писем с просьбой её повторить. Её повторили, а потом сделали ещё одну такую же. Народ был в восторге и настаивал на продолжении. Телевидение стало продолжать. На волне всенародной любви передача стала выходить раз в месяц и продержалась на телевидении 14 лет! Немыслимый срок по теперешним понятиям. Да, пожалуй, и самые лучшие передачи за рубежом вряд ли выдерживают такое испытание временем. «В чём же секрет такого успеха?» — спросите вы. Секрет очень прост.

Мы жили в стране с замкнутым пространством. В стране двойных игр. Где власть делала вид, что заботится о благе народа, а народ делал вид, что любит и полностью доверяет своей власти. Мы собирались на кухнях и горячо говорили о судьбах Родины, плотно закрыв двери. Мы читали «под одеялом» А. Солженицына, Д. Оруэлла, И. Бродского и других запрещённых авторов, а потом дружно голосовали на собраниях «за». Мы рассказывали друг другу острые анекдоты, ёрничали по поводу того, что творится вокруг. И прекрасно понимали, что на вопрос: «Над кем вы смеётесь?» есть только один ответ: «Над собой!» Мы жили в стране глухонемых. Теперь мы получили право голоса. Мы можем кричать на каждом углу и с экранов всё, что хотим. А власть приобрела беруши.

И вот представьте себе, когда на экране телевидения появился «Кабачок 13 стульев», страна всколыхнулась от радости. Под видом польских панов там показывали нас! Это мы были нерадивыми директорами. Это мы были жуликоватыми бухгалтерами. Это мы были недалёкими спортсменами. Это наши жёны пилили нас с утра до вечера. А самые умные профессора оказывались просто неудачниками. Как же мы хохотали, показывая пальцем на этих «панов» и «пани»! Какими родными и знакомыми были все эти завсегдатаи «Кабачка»! Какая чудесная музыка зазвучала с экрана! Народ стал записывать её дома прямо на допотопные магнитофоны. Во время показа передачи улицы городов пустели. Никто не хотел пропустить этот час, когда казалось, что форточку приоткрыли и там, совсем рядом, уже видна другая жизнь.

И власть позволила телевидению и своему народу эту вольность. Но! Как можно меньше ассоциаций. Юмор, не выходящий за пределы кухонной болтовни. Никаких бород! Никаких мини-юбок! Никаких брюк на женщинах! И т. д. и т. п. Очень много «никаких!»

Но надо отдать должное и режиссёру, и редактору. Они приносили порой замечательные сценарии. И если мы сами хохотали от души, то было ясно, что это «не пройдёт». И если дамы всё-таки появлялись в «мини» или брюках, то только при особых обстоятельствах. Мы старались протащить любую острую мысль. А Г. В. Зелинский и А. Корешков грудью защищали своих актёров. Сегодня это кажется глупостью, но тогда они совершали подвиг.

А теперь представьте себе, как бы жили сегодня эти люди! В каких загородных дворцах страны Рубляндии! На каких машинах, да что там машинах, на каких собственных самолётах летали бы они!

Но повторяю вам, мы жили в другой стране, господа. Несмотря на абсурд, творящийся вокруг нас, послевоенное поколение людей ещё несло в себе огромный нравственный запас. А люди искусства, преданные по-настоящему своей профессии, обожали эту игру не за «бабки», а за радость игры.

Не успела я сказать Георгию Васильевичу Зелинскому, что это он так перевернул мою жизнь и мою судьбу. Что это он сумел вылепить из юной девушки, только начинающей разбираться в профессии, актрису с разносторонними возможностями. Как теперь бы сказали, звезду. Чудный, добрый человек, всю жизнь проживший в скромности, в преданности своему делу. Любивший всех своих артистов, как детей, подчас непослушных и неблагодарных. Человек с большой буквы, создавший такой звёздный ансамбль, такую уникальную передачу. И оставшийся в тени. В тени нашей всенародной любви. И ушедший в тень, не получив ни от народа, ни от власти никаких почестей, никаких особенных слов благодарности, которые он заслужил. Кланяюсь вам до земли, дорогой Георгий Васильевич, простите ради Бога всех нас, Иванов, добра не помнящих.

А вот поляки нас приняли, как своих. Они тоже полюбили эту передачу. Ведь все мы — тогда жили в так называемом социалистическом лагере. Помню, они нам говорили: «Да, лагерь у нас один, но у нас в бараке повеселей!» Они стали приглашать нас в польское посольство на праздники. Чаще всего это было 8 Марта. И тогда всем женщинам, а заодно и мужчинам вручали подарки фирмы «Polena». Это была известная в Польше парфюмерия, и мы, конечно, были счастливы получать эти подарки раз в году. Иногда они приглашали нас на кинопросмотры. Именно там я тогда посмотрела фильмы потрясающих польских режиссёров, А. Вайды, К. Занусси; и, конечно, мы все были влюблены в польских актёров: и в 3. Цыбульского, и в Д. Ольбрыхского, и в С. Микульского. Я уж не говорю о чудесных польских актрисах, которым так и хотелось подражать. У меня появилось много друзей-поляков, с одним из них, паном Мечиславом Зайонцом, и его женой Ядвигой мы дружим до сих пор. Но главное, поляки наградили всех участников «Кабачка» высшей наградой Польши — орденом «Заслуженный деятель Польской культуры». Этим орденом награждали не только артистов, но и скульпторов, художников, архитекторов, музыкантов. Он давал в Польше большие привилегии и даже право иметь земельный надел. Но это всё я узнала потом, когда поехала в Польшу в гости.

Когда я возвращалась, то везла с собой много подарков от друзей. На границе в купе вошла женщина-пограничник. Женщины всегда бывают строже, чем мужчины. Я, честно говоря, подумала: «Вдруг что-то нельзя везти?» Пани стала очень дотошно просматривать, что везут едущие со мной в купе поляки, и чем-то была явно недовольна. Резко повернувшись ко мне, она вдруг увидела на столике, среди документов, книжечку с вытисненным на ней знаком польской награды. Лицо её осветилось очаровательной улыбкой, она живо заинтересовалась, кто я и за что награждена, и, пожелав мне счастливого пути, вышла из купе, даже не спросив, что я везу.

Если в Варшаве меня встречали как звезду, сняли документальный фильм о моём приезде, возили по всей стране на машинах, наперебой приглашали в гости и заваливали подарками, то представьте себе, что творилось у нас на родине. Когда не кучка фанатов, а вся страна в любом уголке нашей необъятной родины узнаёт тебя в лицо. Все просят автограф, улыбаются при встрече, пропускают без очереди, хотят с тобой сфотографироваться. Умоляют приехать к ним на завод и что-нибудь рассказать о себе. «Что я могу рассказать? — удивляюсь я. — Я же не Гоголева». И вправду, мне всего 26 лет, я ещё ничего особенного не сыграла. Я вообще сама себе не нравлюсь в «Кабачке», я всегда собой недовольна. Я не могу выступать в концертах и просто повторять шутки из «Кабачка», — мне кажется, это стыдно. Но тогда они просят просто приехать, чтобы побыть рядом. И за это обещают заплатить! Я вообще думаю, что они сошли с ума. Нет! Вы что?! Никогда!

Здорово, правда?! Правда, приятно? А когда ты ни на минуту не можешь остаться одна? Когда в метро, в трамвае, в поликлинике, на пляже, везде тебя придирчиво рассматривают тысячи глаз? Когда ты уже не можешь быть сама собой? Тебя просвечивают, словно рентгеном, насквозь. И всем наплевать, что ты не спала всю ночь около больной матери, что у тебя недавно погиб муж, что ты бегаешь с одной работы на другую, чтобы хоть что-нибудь заработать и отвезти потом ребёнка к морю. Они буквально тычут тебе пальцем в лицо, недовольные твоим усталым видом. Они не хотят, чтобы ты ходила в этих старых сапогах, в этой перелицованной мамой курточке. Им не нужна эта обыкновенная женщина со стёртым лицом. Пани Каролинка, весёлая, беззаботная красавица, вот их кумир! Вот их идол! И ты бежишь тёмными переулками, опустив голову пониже. Ты стоишь в метро, уткнувшись лицом в стенку вагона, и даже целуя собственного мужа, с ужасом оглядываешься по сторонам, как будто воруешь что-то чужое.

Здорово, да? Вот ужас!

А вскоре и на работе тебе начинают тыкать в нос этим «Кабачком». «Как вы можете играть Лидочку в «Свадьбе Кречинского»?! Вам надо уйти из «Кабачка». «Какая же она Лиза в «Живом трупе»? Это же пани Каролинка!» А в кино: «Ну что вы мне подсовываете эту Каролинку? Ну это же несерьёзно!»

Но ты уже не можешь вырваться из этого порочного круга. И надо опять и опять доказывать, что ты актриса. И что у тебя есть своё, ни на кого не похожее лицо, и в жизни, и на сцене.

Помните годы так называемого застоя? Нет? А годы промышленного стриптиза? Это когда заходишь в магазин, а там все полки голые. Нет? Не помните? А когда за водкой и вином надо было часами стоять в очереди?

Кстати, я тогда этого тоже как бы не знала. Так как не очень этим интересовалась. Так, иногда принесёт кто-нибудь в дом вино в подарок, и хорошо. А тут мне самой надо было идти в гости к мужчине. Ну, я и решила: «Куплю коньяк, и прекрасно». Подошла я к винному магазину и ужаснулась. Очередь такая, что если в неё встать, то можно будет уже на день рождения не идти. В основном стоят в первых рядах алкаши, которым портвейн нужен или ещё что-то в этом роде. Смотрю, женщин практически нет, а интеллигентных мужчин тоже не густо. Впереди очереди милиционер. Он следит за порядком. Набралась я храбрости, подошла к нему и говорю: «Позвольте мне зайти в магазин, посмотреть, что там есть». Милиционер оказался покладистый, пустил. Вошла я в магазин, и первый, кто меня встретил, была местная уборщица со спитым лицом и со шваброй в руках. Глаз у неё уже налитой был. Машет она шваброй прямо всем по ногам. Я от неё еле ускользнула и давай смотреть, к кому бы обратиться с просьбой. Народ толпится, к прилавку не подойти, а в кассу тоже длинная очередь. Подошла я к одному приличному молодому человеку и тихо так ему говорю: «Вы не могли бы мне бутылку коньяка купить? Какого-нибудь хорошего». Он говорит: «Конечно, куплю». — «Я вам сейчас денег дам», — говорю я и вдруг чувствую: мне швабра прямо по сапогам машет. Обернулась я возмущённо. «Вы что делаете?» А уборщица мне так зло: «А ты чего без очереди лезешь?!» Я ничего ей ответить не успела, а молодой человек мне говорит: «Вы идите на улицу, я вам коньяк куплю, а там расплатимся». — «Спасибо вам большое». И пошла к выходу. Только хотела из двери выйти, смотрю, народ милиционера оттолкнул и, буквально с озверевшими лицами и с какими-то ругательствами, на меня несётся. А у дверей уборщица стоит со шваброй, как со знаменем в руках — ну, прямо с картины «Свобода на баррикадах» — и пальцем на меня показывает: «Вот эта без очереди пролезла!» «Ну, — думаю, — всё! Сейчас меня растерзают!» Страшно стало, жуть! Вдруг из этой толпы выскакивает мужичонка с сизым лицом, в чём душа держится, и хриплым таким голосом как крикнет:

— Тихо!!

Толпа сразу замерла, а он продолжает:

— Это ведь Виктория Лёпко! Она сейчас своё шампанское купит, и всё.

Смотрю, народ зашевелился, улыбаться начали. А мужичонка этот как цыкнет на стукачку-уборщицу и кулаком ей так пригрозил, что она сразу шмыг за дверь и исчезла. Тут и милиционер подошёл, стал меня успокаивать, чтобы я не волновалась. В общем, вынесли мне этот коньяк, и я буквально на ватных ногах в метро пошла. «Господи! — думала я всю дорогу. — Какое счастье, что меня народ узнаёт».

Прошло столько лет с тех пор как закрылся наш «Кабачок», выросло уже два поколения людей, которые понятия не имеют, что это была за передача. Но ещё и сегодня мне улыбаются иногда на улице совсем незнакомые люди. «Спасибо вам, — говорят они, — мы вас помним и очень любим!» Я улыбаюсь им в ответ, и сердце моё наполняется радостью и любовью, как будто нас объединяет какая-то тайна. Спасибо тебе, «Кабачок»!

* * *

Вот мы все говорим: «Театр!» Говорим, говорим, пишем умные книги. Все пишем: и режиссёры, и актёры, и, с позволения сказать, театроведы, и т. д. и т. п. А что, собственно, это за штука такая, Театр? За что мы его так любим, ненавидим, презираем, обожествляем? За что? Чем он так важен для нас, что, один раз вкусив этого яда, мы уже не можем остановиться? Жить, видите ли, не можем без него! Теряем близких, дорогих нам людей, рискуем получить инфаркт или попасть в психушку. Нам бы остановиться, забыть о нём. Ан нет! Так и тянет к себе, так и болит, снится по ночам! И тут уж, право, не знаешь, что с ним, с этим Театром, делать. Любить его или ненавидеть? Но главное, что удивительно, вот ведь и я столько уже, казалось бы, написала, а ни на йоту не приблизилась к истине. А истина эта, словно линия горизонта, всё удаляется от меня. И понимаю я, что всё моё знание о Театре всегда сиюминутно и зыбко. Потому что Театр многолик и неуловим. И, очевидно, поэтому так прекрасен.

Но каждый Театр прекрасен по-своему. Сколько замечательных актёров играло на сцене Малого театра, не побоюсь сказать, великих! И каждый из них творил и создавал на глазах удивлённых зрителей свой, только ему открывшийся Театр.

А сколько разных режиссёров ставило там свои спектакли! И каждый из них, я уверена в этом, считал, что именно этот спектакль и есть настоящий Малый театр. Я за все годы работы в театре увидела тоже несколько выдающихся спектаклей. И даже имела счастье в них участвовать. Одним из них был «Маскарад» М. Ю. Лермонтова в постановке Л. В. Варпаховского. Все молодые актёры были заняты в нём. Оформление, выполненное художником Э. Г. Стейнбергом, на мой взгляд, удивительно точно выражало суть режиссёрского замысла. На фоне чёрного бархата двигались, под трагически звучащую музыку С. Прокофьева, пары в чёрных и красных масках. Костюмы изображали игральные карты. И на этом безучастном, безликом фоне разыгрывалась трагедия обмана. Нина, в исполнении К. Ф. Роек, была поистине «лучом света» в этом чёрном царстве интриг, сплетен и денег. Как она была царственно-невинна! Как по-детски смешлива и как трепетно беззащитна! И только вальс С. Прокофьева мог быть камертоном образа Нины и трагической нотой всего спектакля. К. Ф. Роек обладала уникальным тембром голоса. Она умела владеть им, как великий Паганини владел своей скрипкой. Её голос был одним из ведущих инструментов спектакля. Рядом с М. И. Царёвым — Арбениным, этим холодным и жестоким монстром, потерявшим рассудок от ревности, эгоистом, у которого украли любимую игрушку, Нина казалась нежным прозрачным мотыльком, случайно залетевшим в освещённую залу и бьющимся о стекло в поисках спасения.

Как я была счастлива, когда получила крохотную роль служанки Нины! Я стояла каждый спектакль за кулисами, пронизанная музыкой С. Прокофьева и голосом К. Ф. Роек, я летала, я умирала вместе с ней, я заболела «Маскарадом».

Прошло несколько лет, в спектакль вошла другая исполнительница. К. Ф. Роек вынуждена была по состоянию здоровья уйти из театра. Но я уже не мыслила себе жизни без «Маскарада». И вот однажды я подошла к Михаилу Ивановичу Царёву и попросила его послушать меня, как я читаю монолог Нины.

— Пожалуйста, — говорила я, глядя ему прямо в глаза. — Вы только сразу мне скажите правду, могу ли я играть Нину.

Он засмеялся:

— Разумеется, скажу; неужели ты думаешь, что я буду с тобой зря терять время?

Мы встретились у него в гримёрной. После чтения Михаил Иванович внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Я проведу с тобой несколько репетиций, твоим партнёром будет Телегин. — Это был второй исполнитель роли Арбенина. — А потом можно показаться Варпаховскому.

Мы с Б. Телегиным встретились восемь раз. После чего М. И. Царёв сказал, что можно устроить показ. Я должна была сыграть две сцены. Первая — это приход Нины с маскарада и вторая — сцена смерти. Костюмов у меня не было, и Михаил Иванович посоветовал мне обратиться к К. Ф. Роек. Можете себе представить, как щепетильно относятся к своим костюмам актрисы! Не дай бог, если кто-то наденет чужой костюм. Честно говоря, я тоже, по гигиеническим соображениям, просила не давать мои костюмы другим исполнительницам. Но в Малом театре это вообще был нонсенс. А костюмы звёзд тем более были неприкосновенны. Уже несколько лет хранились костюмы К. Ф. Роек в запасниках театра. И всё-таки я рискнула к ней обратиться. Милая, чудная Костуся (так нежно звали её все в театре), она и здесь оказалась на высоте! Выслушав мою просьбу, она ласково улыбнулась и, взяв меня за руку, сказала своим необыкновенным голосом: «Конечно, деточка, я разрешаю тебе показаться в моих костюмах. Пусть они принесут тебе счастье».

Голос её дрогнул, и она слегка наклонила голову, чтобы я не видела её глаз.

— Спасибо вам большое! — сказала я, стараясь не заплакать, и поцеловала её руку.

Наш показ был в первом репетиционном зале. Были приглашены Л. В. Варпаховский, Е. Р. Симонов (который был тогда художественным руководителем Малого театра) и М. И. Царёв. Мой партнёр, Б. Телегин, был в это время заведующим труппой.

Мы отыграли две сцены, и я ушла к себе в гримёрную. Всё было как во сне. Я долго снимала растёкшийся от слёз грим, долго переодевалась, со страхом ожидая их приговора. Но в дверь никто не стучал, казалось, обо мне все забыли. «Всё! Всё! — думала я в ужасе. — Они, наверное, даже не знают, что мне сказать». Делать было нечего, и я, осторожно постучав, вошла в зал. В полной тишине все четверо мужчин смотрели на меня. Наконец, видя, что я уже почти теряю сознание, Л. В. Варпаховский произнёс:

— Видите ли, Вика, мы вот все сидим тут и думаем — почему у вас так сложилась судьба в театре? Вы потрясающая трагическая актриса!

— Господи! — не выдержав напряжения, воскликнула я и, упав на колени, перекрестилась. — Неужели Ты услышал мою молитву!

Они были смущены этим порывом, но я уже не могла владеть собой. Слёзы градом текли по моему лицу.

— Спасибо! Спасибо вам! — повторяла я.

— Во всяком случае, — продолжал Леонид Викторович, — мы вам обещаем, что теперь постоянно будем думать о вашей судьбе. А Нину вы обязательно сыграете в следующем сезоне.

Незадолго до конца сезона ко мне подошёл сияющий Володя Сверчков и сообщил:

— Нелепка! Варпах просил меня дать тебе главную роль в спектакле «Так и будет». Он хочет, чтобы я тебя ввёл туда вторым составом. — Мы радостно обнялись. Я и мечтать не могла о таком подарке.

Осенью главным режиссёром Малого театра стал Б. И. Равенских.

Леонид Викторович Варпаховский ушёл из Малого театра навсегда.

Что делать мне среди весёлых птиц?

Я не пою, не прыгаю по веткам.

Что делать мне средь бархатных кулис.

Меня сдавивших, словно птицу — клетка.

Я потеряла выход из сетей,

В которые сама себя поймала.

Я столько лет по милости своей

Не пела и свободно не летала.

И вот теперь, когда открылся путь,

И, как проклятья, сорваны засовы,

Я не могу черту перешагнуть

И забиваюсь в угол клетки снова.

Я жду, что чья-то добрая рука

Меня из клетки вынет осторожно

И радостно забросит в облака.

И снова я взлечу тогда… возможно.

* * *

Наверное, я нездорова. Всю жизнь я испытываю это недомогание. Что это, доктор? Вы говорите, мне не хватает витаминов? Витамина А и Е, а может быть, кальция? Надо побольше есть творога, сыра… Доктор! Мне не хватает витамина любви!

Да! Да! Всю жизнь мне его не хватает. Хотя нет, постойте, в жизни иногда я бывала очень счастлива. Но ведь я актриса, доктор! Пропишите мне режиссёра, который поверит в меня и будет любить меня беззаветно на каждой репетиции. Доктор! Я устала сидеть на диете, я голодаю без ролей! Я просто умру, умру как актриса, если ни один режиссёр не полюбит меня, как Пигмалион полюбил свою Галатею. Нет, доктор, это не бред. Это болезнь, и поверьте мне, что все актёры больны этой болезнью.

Я не была знакома с Л. Е. Хейфецом. Я увидела его впервые на репетиции спектакля «Свадьба Кречинского». Судя по всему, он тоже не очень меня знал. Если только по «Кабачку». Но это всегда работало против меня. До сих пор не знаю, с чьей лёгкой руки я получила роль Лидочки. Но я её получила!! Восторг вскоре сменился испугом. Вокруг меня одни звёзды: И. В. Ильинский, Т. А. Еремеева, В. В. Кенигсон! Слава богу, есть Виталий Соломин, но он играет г-на Нелькина, общих сцен у нас нет. Мне очень одиноко и страшно. Но вскоре я узнаю в методе работы Л. Е. Хейфеца нечто схожее с методом А. В. Эфроса. Ура! Они оба ученики М. О. Кнебель! Значит, мне повезло! Мы присматриваемся, «принюхиваемся» друг к другу. Вижу, он не очень верит в меня. Боже мой, помоги мне найти в себе Лидочку! На одной из первых репетиций Леонид Ефимович, хитро прищурившись, спрашивает меня:

— А как, вы думаете, жила Лидочка до приезда в Москву? Вот пофантазируйте на эту тему к следующей репетиции.

Конечно, я уже всё про это знаю, я давно думала об этом, правда, не очень подробно. Вдруг я вспоминаю, что раньше девушки очень любили вести дневник! Вот оно — решение найдено! Я пишу дневник Лидочки Кречинской и читаю его вслух на следующей репетиции. Когда я замолкаю, наступает пауза, и среди общего молчания Т. А. Еремеева говорит:

— Если бы я была редактором, я бы это напечатала!

Но самое главное, что, мне кажется, с этой минуты Л. Е. Хейфец начал верить в меня.

Дневник Лидочки

20 июля 1850 г.

Вот уже несколько дней я нахожусь под впечатлением одного странного случая. Рассказать его некому, да и невозможно. Даже тётя, наверное, рассмеётся и скажет, что это всё мои фантазии, поэтому я и решила начать вести этот дневник. Я буду записывать в него всё то, что невозможно объяснить другим людям. Все свои чувства и мысли. Ведь такого друга у меня нет. Значит, придётся объясняться с дневником.

Это лето, как никакое другое, было для меня особенно мучительным. С того дня, как уехала M-me, у меня не осталось никаких занятий…

Все книги на французском я перечитала и каждый день рылась в старом мамином шкафу в надежде прочесть что-нибудь новое. Но напрасно! Стояла ужасная жара. Весь день я сидела в доме, так как тётя сказала, что можно сгореть. Только после полудня я совершала небольшие прогулки в сад, а иногда доходила и до озера в лесу. Это были самые лучшие часы. Кругом было тихо, воздух был полон чудесных ароматов, а вода в озере, казалось, застыла, и было видно рыбок и головастиков, которые жили в своём таинственном мире.

Эти длинные летние дни тянулись бесконечно. Иногда мне казалось, что время остановилось. Но вдруг свершилось чудо! После очередного осмотра маминого шкафа я вспомнила, что большая часть из библиотеки хранилась на чердаке. Я бросилась туда и среди пыльных ящиков отыскала эту книгу. Это был Пушкин — «Евгений Онегин»!

Я просидела на чердаке до вечера, погружённая в воспоминания.

Я снова видела наш большой московский дом. Боже, как давно это было! Мама, милая, нежная мама, брала меня на колени и читала мне «Сказки Пушкина». Я снова чувствовала её чуть влажную руку на своём плече. Слышала её голос, изредка прерываемый кашлем…

А потом всё пошло вверх дном. Врачи, шушукающиеся слуги, сразу постаревшее лицо отца… Я помню день, когда тётя приехала и весь день плакала, прижимая меня к себе, и бесконечно повторяла: «Бедная малютка!»

Мне было 9 лет, и я не понимала, что горе пришло к нам в дом.

Когда мама скончалась, папенька сделался сам не свой. Он целыми днями сидел в кабинете и даже не выходил к столу.

Вот тогда-то он и решил больше никогда не жить в Москве, даже зимой.

Дом продали, а мы навсегда переселились в именье. С тех пор папенька ездит редко в Москву, только один, только по делу. Все эти годы тётенька уговаривала его купить в Москве дом, говорила, что это лучше, практичней жить в своём доме, чем снимать квартиру. И вот он появился, этот новый дом. И тут тётенька сообщила мне, что теперь-то она уговорит папеньку увезти нас на зиму в Москву.

Дай-то Бог!

31 июля

Теперь, когда у меня появилась тайна — мой дневник, — я решила его хранить на чердаке между книгами. Здесь целая, не ведомая никому, жизнь!

Здесь есть книги, чудесные мамины книги, про которые все забыли!

Вечером я иду одна к озеру и читаю, читаю без конца!

Что за прелесть этот Пушкин!

Вот и я, как Татьяна, сижу в деревне одна. Но у меня нет никаких подруг, сестёр.

Боже! И всё-таки я верю, что настанет такой день, и ОН придёт.

15 августа

Я уже исписала столько страниц, а всё не дойду до того случая, с чего начала.

Это было неделю назад. Как раз я собиралась пойти на прогулку со своим «Онегиным». Как вдруг услышала колокольчик, кто-то ехал мимо нашего дома. Я бросилась к воротам! Это была закрытая, незнакомая карета.

В глубине её сидел мужчина. Я не успела разглядеть его лицо, оно было бледно, но рука… Тонкая, красивая, белая рука махнула мне, и карета промчалась.

Боже мой! Мне казалось, что это сон. Всё произошло так быстро! Мне кажется, в жизни не забыть эту руку. Сердце так колотилось, что, по-моему, было слышно на весь сад. Мне не хотелось ни с кем видеться, и я потихоньку прошла через сад и вышла к озеру.

Прости, милый Пушкин, но в этот вечер я даже не могла читать. Да, это был ОН! Никогда я не забуду этого дня! Из тысячи рук я бы узнала его руку!

18 августа

Теперь у меня началась новая жизнь. Каждый день я жду его. При каждом звуке как будто струна натягивается в моём сердце. Кто он? Откуда?! Я знаю наших близких соседей, я знаю, что среди них его нет. Как он попал в наши края? А может быть, это судьба? Вдруг он приехал на осень, погостить, поохотиться? Вдруг однажды он случайно забредёт в наш лес? Или случится такое — ему на охоте станет дурно, или он подвернёт ногу. Всё это будет в нашем лесу. Наше именье самое близкое. Его приведут к нам и положат больного в нашем доме. Господи! Сделай так! Ведь папеньки почти весь день нет дома. Конечно, тётенька будет ухаживать за ним, а может быть, позволит и мне. Я войду в комнату, когда он будет спать, и тихо стану напротив. Он откроет глаза… Да, да. он. конечно, сразу поймёт, что это его судьба! Я буду ухаживать за ним, как за ребёнком.

При спущенных шторах его лицо будет казаться ещё бледнее. Но когда он будет открывать глаза… Боже, что это за чудо, его глаза! Они так сверкают, будто внутри какой-то огонь! Даже немного страшно! А потом, потом, он начнёт выздоравливать, и лёгкий румянец покроет его щёки… Он поймёт, что это я, я спасла его!

И однажды в полдень, когда в доме будет полная тишина, я буду сидеть рядом с его кроватью, он вдруг протянет ко мне свою нежную белую руку, прикоснётся к моей руке и скажет: «Это вы? Я ждал вас всю жизнь! Я люблю вас». Господи! Ведь Ты знаешь, как я его жду! Сделай так! Господи!!!

3 сентября

Сегодня опять приходил г-н Нелькин. Они с папенькой целые вечера беседуют в кабинете. Когда мы с тётенькой спустились к чаю, он протянул мне свою огромную красную руку и очень глупо улыбался весь вечер. Боже! Вот уж, наверное, никогда не читал ни Пушкина, ни Лермонтова, я уж не говорю о других! А руки, руки у него ну в точности, как у Ивана Сидорова! Странно, что раньше я этого не замечала.

Папенька говорит, что я похудела и побледнела в последнее время. Всё спрашивает, что я грустная такая. Ах, если бы вы все знали, чем я живу!

22 сентября

Вот уже и осень наступила. Вечерами сыро и холодно, теперь не пойдёшь к озеру. Только украдкой. А я всё ещё жду его!

У тётеньки очень таинственный вид. Она часто заходит к папеньке, и там просто бои идут. Иногда даже в гостиной слышны их голоса. Боже мой! Как тоскливо! Дождь зарядил.

Теперь почти не гуляю. Но зато днём проберусь на чердак за новой книгой и всю ночь читаю. Ну вот, теперь «Бедная Лиза», а мне всё кажется, «Бедная Лида».

11 октября

Нет, просто невозможно поверить! Мы едем зимой в Москву!!!

Вот она, милая тётенька! Вот о чём они с папенькой спорили. Теперь уже решено — она сказала мне под секретом! Боже! Боже, спасибо Тебе! Вдруг я его там увижу. Мне кажется, непременно увижу!

Ах, скорей бы дни летели.

17 октября

Сегодня опять пришёл г-н Нелькин. Папенька торжественно объявил о своём решении. Оказывается, г-н Нелькин тоже едет. Ну да Бог с ним. Он мне теперь и милее кажется. Ведь теперь Москва!!! Скорей бы, скорей! Тётенька весь вечер со мной сидела и всё рассказывала о Москве и строила планы. Какая же она прелесть.

Я и не ждала этого сюрприза!

23 октября

Уже несколько дней всё в доме вверх дном. Сборы! Ведь едем на всю зиму. Слуги мечутся, кругом узлы, картонки, чемоданы.

Папенька хмурится, всё-таки не очень хочет ехать. А надо мной всё подсмеивается. «Ну что, Лидуша, довольна?! А не страшно тебе?! Я смотрю, ты снова сияешь! Ну и хорошо!»

Я решила в дороге дневник не вести. Не хочу, чтобы кто-нибудь видел. Спрячу на дно шляпной картонки. А когда приедем в Москву, там запишу всё самое интересное. Сегодня зашла на прощание на чердак. Всё-таки возьму с собой Пушкина. Он мне принесёт счастье! Ну и прощай, мой милый друг — дневник, до встречи в Москве…»

А дальше мы стали радостно работать вместе. Хейфец часто видел, как мне трудно было среди звёзд, но он умел защищать меня. А я верила ему безоговорочно. Одна его фраза впечаталась в моё сознание навсегда. Я до сих пор проверяю ею своё творчество.

На одной из репетиций я показала Леониду Ефимовичу своё решение сцены. Помню, как глаза его сверкнули за стёклами очков и он резко сказал: «Мило… Мало!»

А потом была премьера на основной сцене Малого театра. Под изумительную музыку Владимира Дашкевича открылся занавес, и два маленьких ангелочка спели: «Дети, будьте счастливы!» И Лидочка, нежная и лёгкая, как бабочка, закружилась в вальсе своей первой, почти детской любви, готовая отдать всё и всю себя этому утончённому соблазнителю, этому «волку в овечьей шкуре», пропахшему дорогим одеколоном и так ловко целующему её маленькую ручку! Она пропала! Пропала. «Ах, какая из неё миленькая бабёночка будет!» — цинично скажет сквозь зубы обворожительный мошенник. И спокойно обворует и опозорит её.

Леонид Ефимович вбежал ко мне в гримёрную, лицо его раскраснелось, глаза сияли: «Вы знаете, Добржанская в зале! Она сказала: «Мне Лепко больше всех понравилась!»

Вот что значит, когда режиссёр любит своих актёров и верит в них.

* * *

Я потеряла дорогу в Театр! В тот мой прекрасный Театр, куда я стремилась с детства. Я давно брожу по тёмным закоулкам, непонятным, неведомым мне путям, куда пытаются меня увести разные, порой очень известные режиссёры. Я задыхаюсь в болотах банальщины, шарахаюсь от воинствующей пошлости. Оглушённая воплями псевдосовременности, я совсем потерялась на этом пути поисков.

Ау! Театр! Где ты? Я не могу оставаться долгие годы в положении «вне игры». Где ты, мой Театр, в котором я всегда чувствую себя счастливой? Неважно, на Сцене или в зрительном зале, ибо я постоянно там нахожусь в «игре». Какое счастье, какое опьяняющее безумие — сцена! Этот удивительный, никому не подвластный мир, где я проживаю разные жизни. Кто может дать мне такую возможность, кроме Театра? Разве только сон. Но и во сне я теперь теряюсь среди призрачных надежд, разбиваюсь о стёкла несостоявшихся желаний. И тогда, проснувшись, в ярком свете прожекторов я пытаюсь отыскать путь в Театр, сидя в зрительном зале. Там, где я, забыв все уроки мастерства, весь опыт своих лет, снова становлюсь ребёнком, идущим за Синей птицей.

Ау, Театр! Позови меня, дай мне поверить в искренность твоей игры. Дай вновь и вновь насладиться этим чудом неправдоподобия, творящим правду Театра.

Помню, в школе, когда мне было лет четырнадцать, нас повели всем классом в Центральный детский театр на спектакль «Страницы жизни». Спектакль был интересным, но один актёр просто всё перевернул в моей детской душе. Я пошла ещё раз на этот спектакль и прочитала в программе его фамилию: Олег Ефремов. Я посмотрела этот спектакль раз десять. Каждый раз в финале я подбегала к краю сцены и аплодировала, глядя только на него одного сияющими восторженными глазами.

Прошло несколько лет, и вдруг мы встретились с ним лицом к лицу на Тверской улице. «Здравствуйте!» — воскликнула я невольно, как старому знакомому. Радостная улыбка осветила его лицо. «Здравствуйте!» — ласково сказал он и пошёл дальше. Сердце моё билось от восторга: «Неужели он узнал меня?» — думала я. Но ответа на этот вопрос я не услышала никогда.

Удивительные существа дети — их невозможно обмануть. Олег Ефремов оказался великим артистом.

В зале им. Островского в Малом театре иногда устраивали небольшие концерты. Там часто выступала Е. Ауэрбах со своими талантливыми рассказами. Я всегда с радостью шла на её выступления. Однажды туда были приглашены трое мне тогда совершенно не знакомых артистов. Их и Москве тоже почти никто не знал, это были М. Жванецкий, Р. Карцев и В. Ильченко. Они ухитрились так раскачать непростую аудиторию Малого театра, что к концу концерта все уже хохотали до слёз. А я?! Я была в своём Театре, в своей стихии, в своём доме! Так я смеялась только когда смотрела отца в его концертном номере «Лекция о вреде пьянства». Конечно, я влюбилась во всю эту троицу окончательно и бесповоротно. Потом мы познакомились ближе. Я старалась не пропускать их редких выступлений то в Доме актёра, то ещё в каких-то домах культуры. «Ну, конечно, мы знали, что ты в зале, — говорил мне, смеясь, Михаил Жванецкий, когда я выбегала к ним на сцену с цветами, — ты же хохотала громче всех!»

А спектакль «Рождество в доме синьора Купьело» в постановке Л. В. Варпаховского! На сцене незабвенный В. Д. Доронин в главной роли. И дуэт В. В. Кенигсона с М. Кононовым. Вот вам настоящий итальянский неореализм, доходящий порой до бурлеска! М. Мастроянни и Тото отдыхают!

Один из последних спектаклей в театре Моссовета «Дальше — тишина…» На сцене два великих русских актёра — Ф. Г. Раневская и Р. Я. Плятт. Финал спектакля. Они выходят на поклоны. Вся в слезах, я иду с букетом на сцену, мне хочется встать перед ними на колени. Я подношу Фаине Георгиевне цветы и пытаюсь поцеловать ей руку. «Спасибо вам!» — говорю я срывающимся голосом. Она кланяется мне в ответ: «Что вы, деточка, это вам спасибо!»

Не устаю повторять — великие русские актёры! Театр! Дай мне счастье быть зрителем.

* * *

Говорят, камни хранят память о прошлом. И если учёным удастся открыть их ДНК, мы сумеем прочитать уникальную летопись Земли. А предметы, к которым мы прикасаемся в этой жизни? Разве они не говорят нам о прошлом? Я люблю смотреть на предметы старины. Люблю прикасаться к ним руками. Они помнят тепло чьих-то рук, иногда далёких, а порой очень близких мне людей. Я подношу к лицу платок или деревянную шкатулку, мне кажется, они хранят запах дорогих мне людей. Я перечитываю пожелтевшие письма, слова давно исчезнувшей любви помогают мне жить сегодня.

Вот пасхальное яйцо, подаренное мне моим партнёром по нескольким спектаклям Никитой Подгорным. Мы не были близкими друзьями, но относились друг к другу очень тепло. Никогда я не говорила Никите, что я часто стою за кулисами и любуюсь им. Он был необыкновенно талантлив. Причём иногда думаю, что его совершенно разностороннее дарование не смогли до конца раскрыть и оценить в Малом театре. Его «крестом», как, пожалуй, в каком-то смысле и моим, было то, что при превосходной внешности «героя» он обладал необыкновенным чувством юмора. Как он играл эпизод в «Ярмарке тщеславия»! Ему было немногим за тридцать, а он выходил на сцену в образе восьмидесятилетнего старика, этакой абсолютной развалины, с развинченной походкой. Каждый спектакль за кулисами собирались актёры и рабочие сцены, чтобы посмотреть на этот фокус перевоплощения. Фокус ещё состоял в том, что Н. Подгорный был прирождённым аристократом. Этой породы людей уже не осталось ни на сцене, ни в жизни. Это давалось в генах по наследству, научить этому можно, но какая-нибудь мелочь всегда выдаст. А у Никиты не было таких мелочей. Он был таким рождён. С этой прямой осанкой, с гордым поворотом головы. Как он сидел! Каждую его позу можно было рисовать. Как он умел открыть портсигар и, достав папиросу, постучать ею по крышке! Как он курил, какие талантливые были у него руки! Я думаю, именно поэтому ему без конца давали роли князей. Его не надо было обучать хорошим манерам. У него надо было учиться.

Это пасхальное яйцо он подарил мне, когда я вошла в спектакль «Униженные и оскорблённые» по Ф. М. Достоевскому. Спектакль, идущий уже много лет, где меня встретили не очень ласково. Но Н. В. Подгорный поверил в меня, вслед за режиссёром М. Е. Велиховой. Я играла Наташу, а он, разумеется, князя. Каково же было моё удивление, когда этот, порой очень острый на язык, человек, этот державший всегда дистанцию аристократ принёс мне в гримёрную перед моей премьерой этот изящный, им самим разукрашенный подарок, на котором, кроме двух крупных золотистых букв «X.В.», было написано его рукой:

«Вике Лепко! Поздравляю с удачей!

7 мая 1976 г. Никита Подгорный.

Спектакль «Униженные и оскорблённые».

Краски выгорели, надпись еле различима, но для меня она каждый раз вспыхивает в день Пасхи.

А через год, по удивительному стечению обстоятельств, Никита Владимирович вошёл в спектакль «Свадьба Кречинского». О, да! Такой утончённый красавец, такой элегантный фат разом разбил сердце Лидочки! Перед премьерой его роли я, робко постучав в гримёрную, вручила ему пасхальное яичко, расписанное моей рукой. Это тоже был первый день Пасхи. Я смотрю на его фотографию в роли Кречинского, где Лидочка стоит рядом с ним, и каждый год на Пасху читаю написанные им мне не память слова:

«Ах, Лидия, Лидия, какое у Вас доброе сердце! Стою ли я его?!»

Никита Подгорный.

Я люблю перечитывать старые письма. Я люблю подолгу держать в руках некогда дорогие предметы. Я люблю вглядываться в лица давно ушедших дней.

Есть безвозвратные предметы.

Теперь они навек мои:

Записки, кольца и портреты,

Открытки, локоны, платки.

Но для меня они как бритва!

Как красный плащ в глазах быка!

Когда их вижу, лишь молитва

Меня спасает от греха.

Всё сжечь, чтоб никогда не видеть!

Любимые глаза — порвать!

Слова «люблю» — возненавидеть

И все портреты растоптать!

Послать обратно адресату,

Как мусор выбросить во двор…

Но страшно мне, а вдруг когда-то

Я пожалею этот «сор».

Шкатулку старую достану,

Листая ворох прежних дней,

Моложе и счастливей стану

Благодаря любви твоей.

* * *

Я подкидыш! Они совсем забыли обо мне. Ведь если они приняли меня в свою семью, значит, они взяли на себя заботу о моей судьбе. Пускай я не окончила Щепкинское училище. Пускай никто из актёров Малого театра не был моим педагогом. Но я училась у лучших из них актёрскому мастерству. Я радовалась их успехам и горевала от их поражений. Да, я не могла принять многие их принципы существования на сцене и особенно в жизни. Мне это претило. Моя совесть не позволяла мне… Стоп! Вот он, ответ на все мои вопросы. Так, значит, «претило»? «Не позволяла»? Вот через сколько лет откликнулся в моём сознании тот разговор с Владимиром Павловичем Бурмейстером, когда он так жёстко спросил меня: «Да кто вы такая, чтобы переделывать Малый театр?» И впрямь. Разве подкидыш, взятый в семью, станет там наводить свои порядки? А я? Что я сделала, чтобы стать «своей»? И разве каждый из нас не чувствует себя порой подкидышем даже в своей собственной стране? В стране, где постоянно говорят о благе народа, забывая о судьбе каждого отдельного человека. Хватит ныть! Обратись со всеми проблемами к себе. А главное, где это знаменитое лепковское чувство юмора? Твоё спасение и твой талисман.

Вот, пожалуйста, тебя не забыли! Они даже помнят, что ты уже двадцать пять лет работаешь в Малом театре. Значит, у нас с вами, господа, серебряная свадьба? Нет, нет, простите, я оговорилась. Конечно, никакие не господа, а только товарищи! Товарищи повесили на стене большую афишу с поздравлениями. Там расписываются все желающие. К моему удивлению, желающих много. Начальство, как всегда, избитыми фразами. Но зато артисты, и пошивочные цеха, и все рабочие сцены, и костюмеры, и гримёры, и гардероб, и даже буфет — с любовью. Милые мои, родные люди! Я верю в вашу искренность. Я смотрю на афишу, и мне «больно-приятно». Есть у меня такое выражение. Я беру ручку и сверху афиши вешаю маленький листок в виде сердца и пишу на нём:

Благодарю вас за любовь,

Похожую на муки!

Я столько лет к вам вновь и вновь

Протягиваю руки.

И за терпение моё

Мне лишь одна награда —

Я роли жду! А без неё

Мне ничего не надо.

Я не состарюсь никогда,

Пусть голова седеет.

Я буду вечно молода,

Ведь юмор не стареет!

Я полагаю, что они любят меня больше всего за моё чувство юмора. А может быть, за искренность, а может быть, ещё за что-то совсем мне не ведомое. Но я верю, что многие любят. Помню, когда я уже ушла из Малого театра, каждый раз при встрече с некоторыми актёрами, и не только с актёрами, они буквально разрывали мне сердце словами: «Вика! Возвращайся! Без тебя так скучно. Тебя так не хватает!» Дорогие мои!

Но пока я здесь, они просят меня рассказать им анекдот или почитать М. Ю. Лермонтова и М. И. Цветаеву. Всё зависит от ситуации и от настроения, в котором мы сейчас находимся. Иногда я рискую и читаю свои стихи. Мы сидим в гримёрной — человек пять, не больше. Вернее, это они сидят, а я на минутку заглядываю. И чаще всех это Ю. Бурыгина просит меня что-то рассказать. Это счастливые мгновения в Театре, когда ты видишь, что кому-то нужен.

* * *

Сколько лет я сижу в этой гримёрке. Сколько лет я смотрю в это зеркало. Мы с ним близнецы. Мы понимаем друг друга без слов. Это оно показывает мне всевозможные картинки из моей жизни. Я знаю — зеркало никогда не обманет меня. Но оно так же, как я, любит игру. Я вижу в нём то весёлую итальянку Кеккину, то растерянную Лидочку. А это глупенькая дочка Барина встряхивает бантиками. Скромная, сдержанная Елена уступает место сверкающей Царь-Девице. Потерявшая веру в отца Лера уходит, чтобы смогла поправить причёску весёлая Циркачка. Вот на секунду взглянула на меня сияющими глазами Леонора и исчезла. Я пытаюсь удержать некоторых из них, которые мне так дороги. Я хочу поменяться местами с зеркалом, у него там так много чудесных ролей. А я здесь одна! Я одна, а мои роли одна за другой исчезают в Зазеркалье. Как мне спасти их? Ведь это не я вершу их судьбу. Умирают спектакли, умирают актёры. Вот ушёл из жизни Н. Подгорный и увёл следом за собой моих Елену, Лидочку и Наташу. Как больно от этих потерь. Им нет замены. Доктор! Моё зеркало опустело! Там уже давно никого нет. Нет, нет! Не заставляйте меня смотреть на эту измученную женщину, с тоской глядящую на меня. Я не знакома с ней. Я никогда к ней не привыкну. Доктор! Я потеряла своё лицо! Это проклятое зеркало отняло у меня моих любимых героинь, которые мне были дороже, чем я сама. Не заставляйте меня смотреть в пустоту этих глаз!

* * *

Эта пытка длится не дни, не месяцы, а годы. Так дальше жить нельзя! Надо, чтобы они вспомнили, что я живая!

Я зашла на минутку к своей приятельнице в пошивочный цех. Она чудесный художник, Лидия Николаевна Варламова. Сколько разных образов мы сумели создать вместе с ней на сцене Малого театра.

— Викуля, — говорит она мне, — я, к сожалению, должна идти. У нас сейчас закрытое партийное собрание.

— Слушай, — говорю я неожиданно для себя самой, — у тебя нет какой-нибудь косыночки или просто куска материи треугольником?

— Да вон, возьми любую.

Она убегает, а я с кусочком белой ткани иду к художникам. Они тоже со мной дружат, и когда я прошу у них кусок ватмана и какой-нибудь шнурок, тут же дают мне всё, не спрашивая зачем. Взяв у них красный фломастер, я иду к себе в гримёрную. Надо всё сделать так, как я видела на фотографии в зарубежном журнале. Я пишу крупными буквами на ватмане: «Долой запрет на профессию!» Я продеваю шнурок и завязываю его так, чтобы надеть плакат на шею. Белой косынкой я закрываю себе рот. Вот теперь всё готово. Я иду к залу Островского, где толпятся наши партийцы, и встаю у стены, рядом со входом в зал, заложив руки за спину.

Бомба! Они ошарашены моим поступком, как будто я кинула в них бомбу! Они растеряны и несколько минут не понимают, что надо делать. Но мой любимый «освобождённый секретарь» всегда знает своё дело. Она тут же бежит к телефону. Она знает, куда надо звонить. Актёры в это время выходят из ступора. Они начинают реагировать. Кто-то пытается заглянуть мне в глаза:

— Вика! Милая, не надо!

— А разве она живая? Я думал, это кукла.

— Ну и что? Всё равно она этим ничего не добьётся.

— Какое безобразие! Это в Малом театре! Она за это ответит!

Я стою не шелохнувшись. Моё сердце стучит, как колокол, на весь театр. Теперь я вижу их всех так, как никогда не видела раньше. «Господи! — думаю я. — Помоги мне не потерять сознание у них на глазах». Страшная кощунственная мысль приходит мне в голову: «Вот так Он увидел всех с креста».

Сорок минут они не могут начать своё собрание. Бедняги. Мне жаль их. Я отхожу от стены и иду в свою гримёрную. Ноги почти не держат меня. Но я снова вижу в зеркале своё лицо. Падаю на диван и долго лежу, ни о чём не думая.

* * *

Через несколько дней меня вызывают на заседание месткома.

— Там будут обсуждать ваш поступок, — почти с радостью в голосе сообщает «освобождённый секретарь».

А Москва уже гудит слухами. Как быстро они распространяются! Первая мне звонит Наташа Вилькина:

— Вика! Мы все с тобой!

Телефон не умолкает. Все потрясены моим поступком. Все актёры солидарны со мной. Ребята! Я требовала работы! Но в Театре мне шьют политику. А может быть, они и правы? Это 1983-й год.

И тут на помощь приходят мои верные друзья Столбовы. Я прихожу к ним за советом, как себя вести на месткоме, где будут разбирать мое «дело». Мудрый, чудный Александр Леонидович, он в двух словах объясняет мне, что я должна сказать на этом собрании.

Когда после вопроса нашего председателя: «Как ты дошла до того, что совершила такой поступок?» я тут же сказала, что хочу поблагодарить всех присутствующих за то, что они заинтересовались моей судьбой, то поняла, какой точный совет дал мне Александр Леонидович. Разговор перешёл в плоскость отсутствия у меня работы. Как известно, во всяких таких организациях, как местком, чаще всего работают артисты, которые мало заняты в репертуаре. Они хотят хоть таким образом самоутвердиться, доказать свою нужность, а порой и получить какие-то привилегии. Короче, через пять минут разговора всё собрание было на моей стороне. Некоторые актрисы со слезами на глазах говорили: «Да я сама отдала бы ей свою роль, но у меня их тоже нет!» Мы объединились в общей беде. И к концу собрания меня уже почти вынесли на руках, как знамя. К ужасу всё это наблюдавшей «освобождённого секретаря».

Ай да Столбов! Ай да молодец!

Через месяц моя мама случайно столкнулась где-то в поликлинике с М. И. Царёвым. Не долго думая, она спросила его: «За что вы так обижаете мою дочку в вашем театре?» Смущённый Михаил Иванович ответил: «Ну что ж она у вас такая гордая! Надо было прийти… попросить».

Конечно, Царёв не знал, что я живу по принципу: «Никогда у них ничего не просите!» Я гордилась тем, что ношу фамилию своего отца.

На другой год меня не выпустили за границу. Я должна была поехать по приглашению друзей в Испанию.

В каждом театре наверняка были тогда концертные бригады. Летом актёры часто ездили на заработки, т. к. наши зарплаты не позволяли прилично жить. А в Малом театре были ещё поездки по обслуживанию наших войск, которые дислоцировались во всех странах социалистического содружества. Попасть в такую бригаду было особенной удачей. В армейских частях актёров кормили и платили такие суточные, что можно было что-то купить. Кроме того, делали небольшой обмен валюты. Я никогда не ездила в такие поездки. Работая на радио и в «Кабачке» круглый год, я могла скопить денег к лету, чтобы поехать с сыном на море. Кроме того, в этих бригадах обычно ездили одни и те же актёры. Пробиться туда было невозможно.

В 1986 году мне неожиданно предложили поехать с такой бригадой в Чехословакию. Конечно, я обрадовалась. «Кабачок» уже перестал существовать с 1980 года. С тех самых пор, как начались волнения в Польше и к власти пришла партия «Солидарность», во главе с Лехом Валенсой. Тогда на нашем TV было категорически запрещено произносить слово «пан».

Но обрадовалась я этому предложению рано. Ведь за мной постоянно наблюдало «недрёманное око» нашего «освобождённого секретаря». Я и не догадывалась, как обрадовалась она, предвкушая, что меня опять не пустят за границу. А судьбу нашу, «быть или не быть», решали на уровне райкома партии. Актёры заранее готовились к этой встрече и все волновались, как малые дети. Надо было ответить на дурацкие вопросы по политике. Где какой режим правит? Какие отношения у нас с Китаем? Как зовут президента Мозамбика? И т. д. и т. п. В общем, знать назубок все политические сплетни. За все годы существования Малого театра был только один беспрецедентный случай, когда наш великий актер Е. В. Самойлов отказался участвовать в этом безобразии. Должен был выезжать куда-то за рубеж спектакль «Царь Федор Иоаннович», где Евгений Валерьянович играл князя Шуйского. Играл великолепно. Никакой замены у него в спектакле не было. Но когда его вызвали на «собеседование» в райком, он, оскорбившись, буквально послал их всех «на три буквы» и сказал, что это не ему надо ехать за рубеж, а что это им надо, чтобы он поехал туда со спектаклем. И ни на какое «собеседование» не пошёл. Представьте себе, его выпустили!

Конечно, я не рискнула никого вслух посылать, а решила этот вопрос более прагматично. Перечитала все газеты за неделю, и, как говорится, будь что будет, «или пан, или пропал».

Помню, как актёры толпились у входа в зал заседаний, как абитуриенты на экзаменах в вуз. Все кидались к выходящим из зала, с тревогой спрашивая, какие задают вопросы.

Дверь открылась, и на пороге показалась наша «освобождённый секретарь». Я услышала свою фамилию и шагнула ей навстречу. Я видела, что, пропуская меня в зал, она не может скрыть некоторого радостного возбуждения. На лице её была улыбка. Я поняла, что она уже торжествует свою победу.

В зале заседаний стоял длинный стол в виде буквы Т. В центре сидел строгий мужчина в чёрном костюме с галстуком, а по сторонам стола было ещё человек двадцать мужчин и женщин разного возраста. Но всех их объединяло общее выражение лица людей, занятых очень важным делом. «Попала!» — подумала я, когда мне предложили сесть прямо в конце стола напротив строгого мужчины.

После небольшого замешательства мужчина посмотрел на меня, лицо его приняло почти скорбное выражение, и он извиняющимся голосом спросил:

— Виктория Владимировна, скажите, пожалуйста… — он замялся. «Неужели про Лумумбу?» — с ужасом подумала я. — Вот нас всех очень интересует один вопрос. Почему закрыли «Кабачок»?

Такого вопроса я никак не ожидала. Смутившись и глядя ему в глаза, я ответила:

— Ну, как же вы не знаете? Его закрыли из-за событий в Польше. Тогда на TV нельзя стало произносить слово «пан».

— Ну, да, да! — в свою очередь смутившись, согласился мужчина. Лицо его оживилось и приняло весёлое выражение. — А вы знаете, как нам его не хватает? Мы ведь все вас очень любим!

— Спасибо, — сказала я и улыбнулась ему. Краем глаза я видела опрокинутое лицо освобождённого секретаря. Она не рассчитала своей силы. За меня была многолетняя всенародная любовь!

Ещё несколько минут все двадцать человек в зале наперебой объяснялись мне в любви, интересуясь, что делают теперь их любимые «паны» и «пани», сокрушаясь о том, что больше не видят нас на экране, и выражая горячую надежду на возрождение «Кабачка 13 стульев». Мы расстались как добрые, старые друзья.

Выйдя из зала, я сделала скорбное лицо и на испуганные вопросы своих коллег, что меня спрашивали, отвечала:

— Мне задали самый трудный вопрос, на который я не знала ответа!

— Какой?! — ошарашенно спросили меня.

— Почему закрылся «Кабачок»?!

Через месяц я уехала с театральной бригадой в Чехословакию. А там «моя армия» уже ждала меня.

Гастроли. Merci, monsieur!

Я подозревала, что мы можем опоздать. Связаться с Люськой Пироговой и не опоздать — это чудо!

Мы окончили гастроли в Питере и сразу же после «Ревизора» заехали за вещами в гостиницу и — на поезд! Жили мы, слава богу, в «Октябрьской». Площадь перебежать, и ты уже на вокзале. Вещи мы ещё днём сложили, практически все, кроме продуктов.

Но продукты, собственно, и был наш главный багаж. В Москве тогда ни такой рыбки, ни колбасы было не купить, не считая эмалированных кастрюлек, финского белья и т. д. Словом, багаж у нас был достойный.

А тут ещё Люська, прямо как в «Ревизоре», «то булавочку, то косыночку»… Не зря же она Марию Антоновну играла. Я ей говорю: «Пирог, опаздываем!» А она — то в туалет, то руки мыть, то салфетки искать.

Ну, выскочили мы наконец из номера и вниз, без лифта, с четвёртого этажа, бегом. Так быстрее! Сбежали вниз, дёргаем дверь, а она — заперта! Ничего не понимаем, в чём дело? А там дежурная выходит, уже сонная, и говорит:

— Что вы тут дверь ломаете? Её на ночь закрывают. Идите к другому выходу на Лиговку.

Мы её умоляем:

— Откройте, пожалуйста, иначе мы на поезд опоздаем.

— Не имею права, надо было раньше выходить! — И ушла в свою комнату.

Что делать, побежали мы с Люськой с сумками, с чемоданами по всей гостинице. По лестницам промчались все мокрые, как мыши. Дело-то зимою было, так что мы ещё и в шубах. Выскочили мы на площадь, смотрим на часы: до отхода поезда 7 минут! Бежим!

Шапки на лицо лезут, не поправишь, руки-то заняты. И, как назло, никого из наших нет, ни артистов, ни рабочих сцены, хоть бы помог кто-нибудь. Но, видно, все уже давно в вагонах сидят. Бежим!

Лица красные, пот глаза заливает, уже не дышим, а хрипим. Ноги свинцом наливаются. Сумки совсем неподъёмные стали. Вдруг — о чудо! Навстречу нам два наших администратора и директор-распорядитель, видно, посадили в вагон «народных» и возвращаются. Мы к ним:

— Помогите, Христа ради!

Они улыбаются, морды холёные, самодовольные:

— Что, девочки, опаздываете? — и прошли мимо.

Люська мне что-то начала про них кричать, а я ей:

— Молчи, дура! Силы потеряешь, беги!

Помню, вбежали мы на перрон, а поезд так как-то медленно, незаметно стал отходить.

Прыгаю на ступеньку и, ничего не поняв, падаю на платформу. Шапка упала, сумки — врассыпную.

А это меня проводница с лестницы столкнула.

— Куда лезешь? Беги в следующий вагон! — и так спокойно стоит и флажок в руках держит.

— Вы что? С ума сошли?! — хриплю, хватаю шапку, сумку и уже не помню, из каких сил, бегу вперёд, обгоняя поезд, в следующий вагон.

До сих пор не могу понять, почему эта женщина так поступила. Да я всю эту историю до сих пор не могу понять. Вот и решила её записать, вдруг кто-нибудь умнее меня найдётся и сможет мне хоть что-нибудь объяснить.

Как мы на ходу залезли в следующий вагон, даже представить не могу. Слава богу, нас оттуда никто с площадки не выкинул, только эта проводница строго сказала:

— Идите в вагон!

А мы и так уже остановиться не можем, почти бегом, задыхаясь, с хрипом промчались через весь вагон и, уткнувшись в закрытую дверь, сели на ближайшую лавку. Вагон плацкартный, народа полно.

Сидим мы с Люськой со своими сумками, красные, мокрые, дышим с каким-то свистом. Тут дядька один, в телогрейке, глядя на нас, говорит:

— Ну что, бляди, проспали? — и хихикает так по-доброму. Люська аж подпрыгнула.

— Вы что так с нами разговариваете? — хрипит.

— Ты глянь на них, Мань, ещё возмущаются, — поддержала дядьку какая-то женщина в клетчатом платке.

— Сами с мужиками проваляются, а потом их — не тронь.

— Как вам не стыдно! — уже каким-то фальцетом вскрикнула Люська. — Мы с работы едем!

Лучше бы она этого не говорила! Что тут началось! И хохот, и мат:

— Видал, знаем мы вашу работу!

— Только что с мужиков спрыгнули — и на поезд!..

— Смотри, цыпы какие!

Весь вагон как с цепи сорвался, будто они только нас и ждали, чтобы вылить на наши ни в чём не повинные головы всю эту грязь.

Я слушала как в бреду. Холодный воздух, которого я наглоталась, вызывал жуткий кашель. Несколько раз я шёпотом просила Люську замолчать, не реагировать на этих людей. Но — бесполезно. Она, как говорил один старый администратор, «давалась говорить».

Своими призывами к их совести Люська только раскачала весь вагон. Они ржали, обзывали нас всякими словами, почти улюлюкали. Почему? За что?

Наконец пришла проводница, проверила наши билеты и, убедившись, что всё в порядке, открыла дверь для прохода в следующий вагон.

Заплаканная, с горящим от возмущения и обиды лицом, Люська шла впереди меня, еле таща свою ношу. Какая-то пружина «развинтилась» в ней, и она всё время безостановочно причитала.

Я не могла сказать ничего.

У меня, наоборот, в горле случился какой-то спазм, видно, от пережитого шока, и я молча тащилась за ней, почти ничего не видя.

Как выяснилось, идти надо было через весь состав, так как наши места были в четвёртом вагоне. В этом долгом, бесконечном путешествии мы встретили наших коллег-артистов, наших рабочих сцены, костюмеров, реквизиторов. Они радостно улыбались нам, некоторые спрашивали, что случилось. Услышав горестные Люськины слова о том, как мы с трудом впрыгнули в уходящий поезд, они сочувственно кивали головами. Говорили, как хорошо, что всё-таки успели, — и оставались попивать чаёк в своих тёплых, уютных купе.

Не помню, какой это по счёту был вагон, помню только, что «СВ».

В коридоре стояла группа иностранцев и о чём-то весело беседовала. Неожиданно мужчина лет 35 посмотрел в нашу сторону, когда мы пытались их аккуратно обойти, наклонился, взял у нас из рук самые тяжёлые сумки и, ничего не говоря, только улыбаясь, понёс их следом за нами.

В эту минуту Люська впервые замолчала и больше уже не говорила ничего. Когда мы вошли в наше купе, навстречу к нам бросился Пров Садовский.

— Девочки! Что с вами, где вы были? Мы ничего не могли понять. Что случилось? — Он с удивлением смотрел на иностранца. Тот спокойно поставил наши вещи и, улыбаясь, пошёл в обратную сторону.

— Merci beaucoup, monsieur! — почему-то по-французски крикнула я.

Он обернулся и, засмеявшись, махнул мне рукой на прощание.

— Кто это? — спросил Садовский.

— Пров… — только успела сказать я, и весь кошмар последнего часа вдруг вырвался из моей груди. Я зарыдала так, что, наверное, было слышно в последнем вагоне. Пров прижимал меня к себе, пытаясь успокоить, узнать, что случилось. Весь свитер у него промок от моих слёз, а я всё плакала и плакала, без конца повторяя:

— За что? За что?

Вы не были в Одессе?

Вы не были в Одессе? Это горе!

Можно не бывать в Турции, в Греции, на Майорке, в Париже, наконец, но не быть в Одессе — нельзя. Нет, не сейчас, не в этой.

В той нашей Одессе, где жили одесситы. Её теперь нет. То есть город на карте есть, и даже название сохранилось, но там теперь живут «громадяне». Они уже так не говорят, они не умеют так торговаться.

— Сколько стоят ваши семечки?

— Это не семечки, а картофель. Прошу 80 копеек, отдам за 60. — И таки отдаст! Но зачем просить 80, это знают только одесситы.

— Послушайте, дама. Вы не умеете ходить на рынке. Я с вами могу иметь спор. Вот увидите! Вы покупаете курицу за 25 рублей, а я — ту же курицу за 15. И мною будут больше довольны, чем вами!

Ну, где вы это сейчас услышите?

А я слышала и впитывала в себя эту прелесть, эту интонацию и пронесла её через всю жизнь.

Спасибо Малому театру!

Мы на гастролях — в Одессе. Едем в такси с вокзала в гостиницу «Аркадия». Водитель, местный балагур, рот не закрывает ни на минуту. Спрашиваем сквозь хохот:

— Сколько надо ещё ехать до «Аркадии»?

— Да пара анекдотов! — Так они измеряют расстояние.

Утром на море толпа. Все едят. Мало кто плавает. Впечатление, что они пришли на море покушать. Без конца пихают детям что-то в рот:

— Яшка, ешь бутерброд, чтоб ты сдох!

Говорят громко, жестикулируя. По темпераменту похожи на итальянцев, но по чувству юмора — ни на кого!

В автобусе кондуктор:

— Мужчина, что вы стоите, как камень на дороге? Пройдите вперёд! — Никакой реакции.

Кондуктор:

— Нет, вы посмотрите на него, будто не ему говорят! Мужчина! — Никто не двигается с места.

— Интересный мужчина, я же вам говорю! — Все стоящие в проходе задвигались.

В очереди пара. Он беспрерывно хохмит, его дама всё время хихикает. Продавщица строго:

— Мужчина, вы что, не можете помолчать? У вас недержание?

Дама — ему со смехом:

— Игорь, прекрати, видишь, ты у неё всё с головы взял.

На улице мелкий, нудный дождик. Старый, грузный человек сидит на каких-то ящиках. Мимо, шаркая, идёт такой же старик. Не поворачивая головы, он спрашивает сидящего:

— Абрам, что ты здесь мочишься под дождём?

— Я сторожу товар.

— Поц, иди домой. Пусть мокнет что-нибудь одно!

Ну, где всё это вы можете услышать? На каких Мальдивах? При этом — солнце, море, каштаны и знаменитый «Дюк», с грустной иронией глядящий на нас сверху.

Мы живём в гостинице и сами в номере что-то варим на маленькой плиточке и с кипятильником. Так быстрее, вкуснее и дешевле. В мясном магазине я прошу продавца взвесить мне полкило мяса. Вместе с мясом он кладёт на весы кость.

— А кость зачем? — недоумеваю я. — Я ведь и так маленький кусочек мяса покупаю.

— Большой, полный человек в белом халате упирает руки в бока и, глядя на меня печальными глазами, произносит:

— Девочка, запомни! Без костей бывает только сметана!

Едем на спектакль. В трамвае народу полно. На одном сиденье с краю сидит полная дама с сумками. Из сумок торчат разные вещи с иностранными наклейками и красивые пакеты, которых тогда никто не видел. Слегка подвыпивший мужичок пытается её обойти, но сумки ему мешают. Он пыхтит, ворчит, начинает вслух ругаться:

— Во, сидит тут… понимаешь… расселась… не обойти её… Ну, чё расселась-то, а?

Дама долго молчит, как будто её это не касается. Наконец произносит в воздух, ни к кому не обращаясь, с непередаваемой интонацией:

— Не надо зави-до-вать!

Весь вагон хохочет.

Первые дни мы гуляем всё свободное время по городу. Ахаем, охаем, смеёмся, восхищаемся. Как-то раз за нами увязываются три местные девчонки. Они идут сзади и периодически громко смеются. Мы не выдерживаем:

— Девочки, в чём дело?

— Ой, так сразу ж видно, что вы с Москвы!

— Почему?

— Так у вас же акцент!

А зрители? Таких зрителей нет нигде. Они с утра толпятся перед театром. Они раскупили уже все билеты «вперёд», на все гастроли. Они мечтают увидеть свою давнюю звезду Дарью Васильевну Зеркалову.

Никогда и нигде я не слышала более коротких и точных рецензий на актёрскую игру, как в этой бурлящей толпе зрителей:

— Вы вчера видели Быстрицких?

— Да! — с восторгом. — Красавица! Но игры нет! — Боже упаси попасть им на язычок.

Любимая, дорогая моя Одесса! Одесса Бабеля, Жванецкого, Карцева и Ильченко. Одесса в рассказах моего отца. И вот наконец — моя! Я влюбилась, я мимикрировала, я эмигрировала в этот город. Моя душа осталась там навсегда.

Гога

Ереван встретил нас с шиком. Прямо к самолёту были поданы автобусы для всей труппы. Для народных — легковые, начальство ждали чёрные «Волги». Я вместе со всеми направилась к автобусам. Вдруг слышу:

— Виктория Лепко, вам — сюда. — Смотрю, чёрная «Волга», двери открыты, и меня туда приглашают.

«Ну, — думаю, — неужели «Кабачок 13 стульев» такую популярность и здесь имеет?» Но сопротивляться не стала. Села в машину на переднее сиденье, а сзади слышу голос:

— Викуль! — Обернулась, точно: Гога!

Я эту его нежную, певучую интонацию сразу узнавала:

— Гогочка! — кричу. — Так это ты меня с таким шиком встречаешь?! Ну, ты даёшь!

А он прищурил свои пушистые глаза, смеётся:

— Нет, Викуль, дело в том, что мой папа, Ким Иванович Погосян, министр культуры Армении.

Вот это да! А я и не знала.

Познакомились мы с Гогой в Коктебеле пару лет назад. Была у нас хорошая весёлая компания. Я и не думала, что в Ереване окажусь, а тем более, про Гогиных родителей ничего не знала. В общем, радости от встречи не было конца.

Довезли меня до гостиницы, в номер поселили, а на другой день Гога меня к себе в дом пригласил, с родителями познакомиться.

Поселилась я с одной актрисой, Милой Щербининой. Мы с ней вещи бросили, кофе попили и на репетицию побежали. Настроение у нас чудесное, жара, гостиница «Ани» — новая, красивая.

Надели мы мини-юбочки, нарядились, и бегом в Театр. Хорошо сказать, «бегом»! Встали мы на перекрёстке и не можем улицу перейти. Светофор вроде «зелёный» горит, а машины без всяких правил едут туда-сюда. Стоим. Вдруг слышим сзади:

— Дэвочки, давайте встрэтимся с вами. Сто рублэй даю! — Мы, честно говоря, оторопели. Но делаем вид, что не слышим. Мало ли дураков на свете. А сзади опять:

— Дэвочки, 150 рублэй даю.

Нам бы перебежать улицу, а машины туда-сюда снуют. Стоим, с ноги на ногу переминаемся. А он опять:

— 200 рублэй даю!

Я не выдержала, повернулась и говорю так резко:

— Оставьте нас в покое!

А он:

— 250!

Тут какой-то водитель притормознул, из окна машины голову высунул и кричит:

— Чэго стоишь? На свэтафор нэ смотри! На машины смотри, а то до завтра стоять будэшь!

Ну, мы с Милкой и побежали между машинами. Тормоза скрипят, водители по-армянски что-то нам вслед кричат. Короче, слава богу, живы остались! Только встали отдышаться, а сзади опять этот парень:

— Дэвочки, 300 рублей даю, мало, а? — Мы с Милкой как дунем, а он за нами. Только слышим сзади: — 350! 400! 500!

Вбежали мы в театр все мокрые, испуганные. А навстречу — наш дружок, Пров Садовский. Очень его все любили. Такой он был милый, добрый человек с юмором. Пров увидел, какие мы взмыленные, и спрашивает:

— Что случилось? Вы откуда такие?

Ну, мы ему всё в лицах рассказали. Он выслушал и так серьёзно спрашивает меня:

— У тебя какая зарплата?

— 85 рублей. А что?

— Ну, вы дурёхи! Когда он вам 500 рублей предлагал, надо было ему сказать: «Хорошо, согласны, но каждый день!» Нам ведь тут ещё месяц жить.

Мы с Милкой смотрим на его серьёзное лицо, а потом как расхохочемся. Пров потом всё время над нами подтрунивал:

— Как же это вы, девчонки, от своего счастья отказались?

На другой день пошла я в гости к Гогиным родителям. Милейшие, интеллигентнейшие люди! Дом был полон гостей, в основном молодёжь, все Гошкины друзья. Стол накрыт с настоящим армянским размахом. Все меня стали спрашивать, какое у меня первое впечатление от Еревана. А я возьми да расскажи нашу с Милкой историю. Все затихли, а Гога как стукнет кулаком по столу — чуть рюмки не попадали:

— Негодяй! — говорит. — Тебе 500 рублей предлагал? Откуда только такой жмот взялся!

Я чуть не поперхнулась, смотрю на Гогу с ужасом. Тут все как прыснут от хохота! Только тогда я поняла, как он меня разыграл.

Вообще потом, поближе узнав Гогиных друзей, я поразилась, что это были за молодые люди! Учились они в разных институтах, но дружили с детства. И все эти мальчики играли на рояле, кто-то на скрипке, прекрасно пели, фехтовали, а главное, искрились от радости и обладали удивительным чувством юмора.

Гога хотел мне показать не только Ереван, но и всю красоту армянской природы и их древнюю культуру. Иногда Ким Иванович позволял брать его машину. Первый раз поехали мы в Эчмиадзин. Вёз нас водитель Ашот. Гога сказал, что он по-русски не разговаривает. Едем мы чудесно, дорога необыкновенно красивая. Горы, леса, ущелья. Только вижу, наш водитель всё скорость прибавляет. Я ему говорю:

— Пожалуйста, Ашот, не надо так быстро.

А он:

— Нэ понимаю, — и ещё прибавляет. Я большой скорости просто физически не переношу. А он всё жмёт и жмёт педали. Уже 100 км, 120 км!

— Умоляю, — говорю, — не надо, я боюсь! — А тут Гога что-то по-армянски ему сказал, и он ещё скорость прибавил. Уже 140 км! Тут я упала на пол машины и заплакала.

Тогда он затормозил, посмотрел на меня удивлённо и говорит:

— Э, а ещё говорят: «Какой русский не любит быстрой езды!»

Тут Гога аж подпрыгнул:

— Ашот! Ты же говорил, русского языка не знаешь?

— Нэт. Нэ знаю, — и поехали дальше, но уже больше 80 км не выжимал.

Вообще целый месяц я как будто в КВНе участвовала. Ребята водили меня по разным кафе. Мы слушали музыку, они пели и всё время друг друга разыгрывали. Юмор у них был замечательный. Да, не зря вся наша страна когда-то из уст в уста передавала шутки «Армянского радио».

А теперь кто-то это наше любимое «радио» отключил. Боже мой, сколько лет прошло, как всё изменилось…

Мы потом с Гогочкой в Москве иногда встречались. Он по работе приезжал. Однажды приехал, позвонил:

— Викуль, пойдём, посидим где-нибудь.

Встретились мы, сели в кафе за столик, смотрю, Гошкины пушистые глаза грустные-прегрустные.

— Что случилось?

— Знаешь, мама у меня умерла год назад. А вот теперь отца на Каширку привёз.

Смотрю я на него, такой же мальчишка, только седина появилась. А он как будто понял мои мысли и говорит:

— Эх, Викуль, так не хочется старшим становиться. Пока в семье родители есть, ты — ещё ребёнок.

Папу его потом подлечили. Не знаю, надолго ли.

А вскоре землетрясение в Спитаке случилось…

А потом совсем другая жизнь началась… Так я Гогу больше не видела.

Но Ереван до сих пор вижу. Красивые дома из розового туфа, сады, фонтаны. И уютные уличные кафе, где сидят статные старики и пьют маленькими чашечками кофе, запивая холодной армянской водой.

* * *

Выпадаю, вылетаю,

Словно птица из гнезда!

Покидаю свою стаю

Не на время — навсегда!

С детства стаи не любила,

Подаяньем не жила.

Только с волею дружила,

Опираясь на крыла.

Коль летать, так уж без правил,

Не давить по стенке мух.

Чтоб судьбой никто не правил,

Чтоб захватывало дух!

Каждому своя дорога.

Птицам с ветром по пути.

А талант — так он от Бога.

Дали крылья — ввысь лети!

* * *

Странно всё-таки устроен человек. Вот беру я опять свой бинокль, а там все события двадцатилетней давности так и налезают одно на другое, заслоняя пространство, наслаиваясь и пытаясь мне показать всё так крупно, что режет глаза. И теперь надо мне повернуть бинокль обратной стороной. Отодвинуть подальше эти, так навязчиво тревожащие душу, события и попытаться кратко и весело рассказать только о самом важном или, наоборот, только о пустяках. Тем и хорош этот бинокль времени, что он может, совершенно неожиданно для тебя самой, взять и превратить самое главное в пустяк, а какую-нибудь случайность так увеличить, что вдруг откроется её роковое значение.

Случайно я оказалась в марте 1988 года на вечере клуба «Богема» в Доме актёра. Случайно в тот вечер я была необыкновенно весела. Вечер был придуман для отдыха артистов. Атмосфера непринуждённого озорства царила в фойе, где за столиками сидели актёры, а на сцене пели, танцевали и валяли дурака наши коллеги. Наш столик оказался самым весёлым.

Мы с юмором комментировали происходящее на сцене, подавали смешные реплики, постепенно вовлекая в свой круг и рядом сидящих коллег. К концу вечера ко мне неожиданно подошёл незнакомый симпатичный мужчина и сказал: «Вы знаете, мне очень понравилось ваше участие в этом вечере. Я, собственно, режиссёр этого клуба, меня зовут Юрий Непомнящий. Вы не хотите войти в наш коллектив, который придумывает программы этих встреч?» Я согласилась. Для меня вообще старый Дом актёра был действительно как дом. Мои родители были очень дружны с А. М. Эскиным, директором Дома. Они часто принимали там участие в концертах и вечерах. Я приходила туда ещё маленькой девочкой. Конечно, душой Дома был А. М. Эскин. Это был интеллигентнейший человек, нежно любящий всех своих актёров, как детей. И при этом сам сохранивший удивительную скромность, стараясь как бы оставаться в тени. Помню, когда он был уже совсем пожилым человеком, мы иногда встречались с ним на Тверской или в Елисеевском магазине. И каждый раз я поражалась тому, что он узнавал меня, останавливался и ласково спрашивал, как мои дела в Театре, как здоровье мамы. К сожалению, люди такой высокой душевной культуры давно уже вымерли, как мамонты.

Итак, я с радостью приняла предложение поучаствовать в клубе «Богема». Как-то раз после очередного «заседания» нашего клуба Юрий Непомнящий подошёл ко мне и спросил, очень ли я занята в Театре. «Нет», — ответила я, горько усмехнувшись. «Вы знаете, я давно мечтаю поставить «Филумену Мартурано». Вы не хотите попробовать сыграть роль Филумены?»

Боже мой! Да я готова была сыграть любую роль. Столько лет я прозябала в положении «вне игры». Но, честно говоря, я боялась прикасаться к Филумене. В моей душе властвовал образ, созданный Ц. Л. Мансуровой. А это было для меня свято.

* * *

Не помню, в каком это было году, но однажды я попала на закрытый просмотр фильма И. Бергмана «Земляничная поляна». Я была просто потрясена. Никогда я не предполагала, что кино способно отражать малейшие нюансы и тайны человеческой души. Разглядывать человека под микроскопом, как некий учёный психоаналитик. Я просто заболела И. Бергманом. Я пыталась попасть на всевозможные закрытые показы, чтобы снова и снова погружаться вместе с этим великим художником в загадочный мир человека. По-моему, я посмотрела почти все фильмы, которые могли просочиться на наши экраны. Иногда моя любимая передача на TV «Кинопанорама» давала возможность хоть на несколько минут увидеть куски из фильмов И. Бергмана. После нашей удачной студийной работы с В. Соломиным над «Живым трупом» Л. Н. Толстого я стала искать какую-нибудь интересную пьесу, и вдруг наткнулась на изданный у нас литературный сценарий по фильму И. Бергмана «Сцены супружеской жизни». Это было то, о чём я даже мечтать не могла. Я тут же дала почитать эту книгу В. Соломину. Но Виталий сказал, что объём сценария слишком велик и он не рискует за это браться.

Вот теперь я снова вспомнила о своей мечте, тут же позвонила Ю. Непомнящему и предложила ему прочитать И. Бергмана. «Знаете что, я сейчас болею и живу на даче у друзей. Если можете, приезжайте сюда и привозите сценарий».

Была осень. На даче было очень холодно, хотя Юра пытался топить. Укутанный, с завязанным горлом, он сидел на диване, а я, накинув на плечи какое-то одеяло, читала ему сценарий, изредка прерываясь, чтобы глотнуть горячего чая. Я прочитала всё. На разные голоса. Я охрипла, играя все роли. Но мы с Бергманом победили! Ю. Непомнящий взялся написать сценическую версию «Сцен супружеской жизни».

Спустя некоторое время я познакомилась с Анатолием Гузенко, актёром Театра Сатиры. Они когда-то учились вместе с Ю. Непомнящим и сохраняли приятельские отношения.

Втроём мы начали репетировать Бергмана. Мы ничего не загадывали. Мы не знали, что ждёт нас впереди. Мы просто работали, с наслаждением погружаясь в материал.

О, если бы Ингмар Бергман мог знать, какой подарок он сделал двум русским актёрам, написав «Сцены супружеской жизни»!

Вот они, Марианна и Юхан, идеальная супружеская пара. Самодостаточные, обеспеченные люди, родители двух очаровательных девочек. Всегда подтянуты, во всём аккуратны, с лёгким юмором относящиеся к жизни и к себе и вдруг с размаха разбивающие свою идиллию об айсберг предательства. Предательства, которое, как долго назревающий нарыв, неожиданно прорывается гнойниками давно изживших себя супружеских отношений, превративших жизнь в бесконечный ряд механических действий. В рабство, в угоду условностям быта.

— Я всю жизнь кому-то что-то была обязана! Кому-то что-то должна! — кричит Марианна Юхану. Нет, это я кричу! Это я — Марианна — веду свой вечный диалог с мужчинами, защищая свою любовь, растоптанную равнодушием. Это я, пройдя сквозь годы предательства и унижений, исчерпав всю боль одиночества, возвращаюсь на круги своей любви, чтобы сказать печально постаревшему Юхану:

— Ну вот, мы снова вместе… Не правда ли, странно?..

10 ноября 1989 года на импровизированной сцене Дома архитекторов на Брестской мы осмелились показать зрителям наш спектакль.

Успех нас просто ошеломил.

И мы решили создать свой Театр.

* * *

Создать Театр, когда именно в это время народ стал покидать зрительные залы? Создать Театр, когда редкие спектакли в знаменитых Театрах собирали зрителей? Создать Театр, трём артистам, никогда не занимавшимся ничем, кроме своей профессии, не знающим никакой конъюнктуры, не умевшим общаться с чиновниками?..

Как это?! С чего начинать?

В это время, по странному стечению обстоятельств, народ перестал посещать и кинотеатры. Все были увлечены возможностью смотреть по видео дома любые фильмы, которые хлынули из-за рубежа. И остановить этот процесс власти уже не могли.

Но и мы уже не могли остановиться.

И вот я, человек, меньше всех склонный к общению с начальством, не умеющий говорить с чиновниками на их языке, никогда не ходивший ни по каким кабинетам, должна была идти в Комиссию по культуре при Моссовете, чтобы добиться помещения для нашего Театра.

Как всегда, в минуты сильного нервного напряжения, мой организм пытался защитить меня. У меня накануне ночью поднялась температура до 39°. Всё моё существо противилось этому, не свойственному моему характеру, походу. Но Юрий Владимирович был непреклонен. Он позвонил мне чуть свет, объясняя и настаивая, что пойти могу только я. Что моя популярность, моё имя и моё умение говорить с людьми — это единственная возможность для всех нас получить своё помещение для Театра. И я пошла. Собрав в кулак свою волю, забыв о своих болезнях и о своём неумении что-либо просить.

14 октября 1990 года мы открыли первый сезон театра «Вернисаж» в здании бывшего кинотеатра «Темп» на ул. Беговой д.5. Мы решили дать театру такое название, так как считали, что это будет «выставка актёрских работ». Кроме того, в одном из залов мы играли спектакли, во втором шли фильмы, а в огромном светлом фойе проходили выставки работ известных художников. Учредителем театра «Вернисаж» стал Дом актёра.

О чудо! О счастье! О восторг, когда ты стоишь у колыбели! Театр новый, рождённый нашей любовью друг к другу и к своей профессии, смотрел на нас, радостно округлив глаза. Он верил своим родителям. Он отдал в наши добрые руки свою судьбу. Он стал собирать вокруг нас замечательных людей.

Так, с радостью стали играть в спектакле «Играем Бергмана» небольшие роли чудесная актриса Малого театра Г. Я. Дёмина и А. В. Клюквин. В помощь нам я привлекла свою подругу Е. Н. Дымову, человека совсем далёкого от театра. Но наш азарт, наша дружеская атмосфера так увлекли её, что она стала незаменимой. На первых порах она работала и гримёром, и костюмером, и администратором. Никогда не забуду, как спустя уже лет пять, на очередном спектакле Бергмана, я увидела её глядящей в щёлочку на сцену.

— С ума сошла, — шепнула я ей перед выходом, — сколько можно смотреть один и тот же спектакль?

— Но вы ведь каждый раз играете по-разному, — ответила моя верная подружка.

Да, «Играем Бергмана, или Я — любовница моего мужа» был спектаклем-импровизацией. Каким удивительным партнёром оказался Анатолий Гузенко! Никогда и ни с кем мне не удавалось так существовать на сцене. Это был настоящий праздник Театра! В 1996 году на Московском ежегодном театральном фестивале «Скандинавская пьеса на московской сцене» мы с А. Я. Гузенко получили Гран-при: я — за роль Марианны, в номинации «лучшая женская роль», а он — за роль Юхана, в номинации «лучшая мужская роль», в спектакле «Играем Бергмана, или Я — любовница моего мужа».

* * *

Назовите меня ретроградкой, консерватором, антиглобалисткой, да кем хотите, тем и называйте. Честно говоря, мне на это наплевать. Стояла я и буду стоять на том, что нельзя рубить свои корни, нельзя разрушать памятники старины, нельзя всех стричь под одну гребёнку и пытаться во что бы то ни стало догонять Америку в прямом и переносном смысле.

Не люблю я эту новую Москву, в которой вынуждена жить. Эти несуразные «Сити» и другие «триумф-паласы», которыми застраивают, вопреки моему желанию, мой город. Город, превратившийся из тёплого, уютного, с кривыми улочками и зелёными садами дома, в гигантского безликого монстра. Город, потерявший своё лицо за безвкусными татуировками реклам. Распродавший за гроши красоту старинных особняков. Город, пытающийся изо всех сил подражать худшим стереотипам Америки.

Нет! Тысячу раз нет, господа, не эту Москву я когда-то любила. И не этот образ возникал в моей душе при слове «Родина». Прошу прощения за этот невольный вскрик. Просто хочется, чтобы, несмотря на всю эволюцию и цивилизацию, прекратили бы мы поднимать руку на собственные непреходящие ценности. А научились бы склонять голову перед своим прошлым и гордиться им.

Ну как тут не вспомнить добрую старую Европу? Да что там Европу, просто хотя бы нашу соседку Польшу. Разрушили в Варшаве во время войны самый центр города — Старо Място, а поляки взяли и возродили его таким, каким он был. И никому и в голову не пришло построить на этом месте «Макдоналдс» или «Диснейленд». Наверное, я многим покажусь смешной или несовременной. Ну, что ж, смейтесь надо мной, господа, смейтесь. Но есть для меня места в Москве, которые мне очень дороги. Да, кстати, и не только мне. Вот и хотелось бы их сохранить, хотя бы из уважения к нашим родителям. Но когда на карту ставятся большие деньги, ничего святого в душах людей, увы, не остаётся.

Сгорел наш Дом актёра, да не случайно сгорел, я уверена. Уж больно в хорошем месте он располагался. Как теперь говорят, в «престижном». Отнять его было невозможно, ведь актёры так его любили. Вот и решили вопрос по-простому, взяли и подожгли. А потом сделали на этом месте дорогой магазин и, словно в издёвку, назвали «Галерея Актёр». А актёры ходили по пожарищу и плакали! Сколько лет этот Дом был для них действительно домом! Сколько великих русских актёров выходило на сцену этого Дома, да и не только русских! Страна наша была огромной, и никто тогда не страдал ни русофобией, ни национализмом. А Дом актёра умел собрать под своей крышей артистов из разных городов и стран. И как же нам было там хорошо вместе!

Вот и собрались мы все в тот страшный час вокруг Маргариты Эскиной, нового директора нашего Дома, дочери незабвенного Александра Моисеевича Эскина. Мы все сразу полюбили Маргариту, да иначе и быть не могло. Обаятельная, красивая Маргарита приняла эстафету от своего отца, и Дом актёра забурлил новыми встречами, вечерами. От неё исходило тепло и доброжелательность, и я сразу поверила ей. Спустя много лет я попыталась выразить это стихами.

Я Вам скажу не патетически,

Что я люблю Вас генетически.

Ведь нас соединили узы,

Которые сплетали Музы.

А тогда мы все, потрясённые свалившейся на нас бедой, старались найти место, где мог бы находиться Дом актёра, пока будет идти ремонт старого здания. Мы все надеялись туда вернуться. На большом благотворительном концерте я собрала около ста подписей ведущих деятелей культуры России, с просьбой отдать нам здание бывшего Английского клуба, где теперь размещался так называемый Музей революции. Мы стояли с транспарантами около музея, мы выступали по телевизору, мы навлекли на себя множество неприятностей. И наконец мы обратились за помощью к Б. Н. Ельцину, и только он смог решить нашу проблему. Мы въехали в здание бывшего Министерства культуры СССР на Старом Арбате 35. Свой старый Дом мы, увы, потеряли.

Сказка для внука

Послушай, послушай, ты ещё такой маленький, а я так хочу успеть сводить тебя в одну сказочную страну. Время бежит быстро, всё забывается, вот я и спешу, пока моя память ещё хранит эти светлые воспоминания. Это ничего, что тебе всего два года, я знаю, ты всё поймёшь и запомнишь. Давным-давно, когда ещё и меня не было на свете, нашей страной правил страшный и жестокий Дракон. Больше всего он ненавидел Любовь, Дружбу и Смех. Сам он ничего не любил, и поэтому у него не было друзей. И ещё он знал, что смеются в его стране только самые смелые люди. А больше всего он боялся, что люди станут смеяться над ним. Каждый день он убивал и прятал за решётку самых лучших и талантливых людей и всё равно не мог уничтожить всех. Ведь людей спасали Любовь, Дружба и Смех. Вот тогда замечательные актёры всей страны решили объединиться и построить чудесный Дом, чтобы спасти под его крышей Любовь, Дружбу и Смех. И с тех пор, какая бы погода ни стояла на дворе и кто бы ни правил нашей страной, все актёры и их друзья могли спрятаться в своём Доме, и там всегда было тепло, уютно и весело.

Дай мне ручку, я проведу тебя по светлым тропинкам моих воспоминаний. Вот он, этот Дом! Смотри, какой он большой и красивый. Он светится в темноте, как огромный фонарь, чтобы его могли видеть издалека все потерявшие дорогу путники. Подожди, не спеши, мы не можем войти в него с пустыми руками, ведь так не приходят к друзьям. Видишь, справа маленький цветочный магазин? Там все продавцы знали каждого актёра, который шёл в свой Дом. Мы выберем самые лучшие цветы, просто возьмём их в охапку и отправимся в путь. Постой, мой малыш, ты слышишь, как бьётся моё сердце, так бывает, когда мы пытаемся вернуться в прошлое… Ну вот, всё, а теперь в путь!

Эти двойные стеклянные двери помнят столько разных рук, которые с радостью и надеждой открывали их. Вот и маленькая прихожая, видишь, все стены увешаны плакатами. Это нас с тобой зовут на самые лучшие спектакли года. За деревянной конторкой на возвышении сидит красивая пожилая дама. Она всегда рада нашему приходу. Вот этот первый цветок мы подарим ей. Ты тянешь меня налево в ресторан, откуда так вкусно пахнет поджаркой. Подожди, ведь в раздевалке работают чудесные женщины. Они знали меня ещё девочкой, видишь, какие у них усталые и добрые лица. Поклонись им и дай букетик цветов, они поставят его в стеклянную банку и будут всегда улыбаться.

Теперь — в ресторан. Кажется, на дверях стоит дядя Володя, он очень строгий, но меня уже тоже знает в лицо. Нет, он ни за что не возьмёт цветок, ведь он мужчина.

О, как здесь накурено и шумно! Дай я возьму тебя на ручки, а то все мои знакомые актёры затискают тебя. Нет-нет, мы спешим! Мы пройдём через кухню, где все женщины разного возраста и веса наперебой будут окликать меня, называя просто по имени, и прижимать к своим добрым пухлым грудям, пахнущим соусом, дымом, вином вперемешку с простыми духами и целовать твою пушистую макушку. Вот и для них нам пригодятся цветы. И только один мужчина, пробравшись сквозь толпу, обнимет меня и скажет, что его зовут, как и твоего дедушку, Борисом. Прости меня, ты немного испуган этой суетой, но ничего, ещё одно мгновение, я хочу заглянуть в буфет, там сидит Добрая Рыжая Фея Анечка. Сколько раз мы с ней говорили о жизни, ведь её любимого внука зовут так же, как твоего отца, — Антон. Ну вот, видишь, а сейчас мы не можем говорить ни о чём. Мы просто обнялись и плачем. Прости, мы ведь — женщины… Смотри, как прекрасно вошла наша роза в бутылку из-под шампанского.

А теперь с первого этажа — сразу на пятый. Это не удивительно, ведь в Доме главное — крепкий фундамент и крыша. Выходи из лифта, не бойся, здесь сейчас нет никого. Все сейчас готовятся к празднику. Постой, посмотри-ка в зеркало, дай я причешу тебя немножко. Ты ещё держишь в руках цветы? Молодец, заворачивай налево и не спеши — в самый конец коридора. Ну-ка, сам толкни эту дверь справа. Смотри! Вот где всё начиналось! Вот где рождались смелые идеи и совершались добрые дела. Видишь, как здесь красиво: старинная мебель, лампа и часы. А вот портреты самых лучших, самых талантливых людей Театра, которые спасли всех нас от гибели, потому что несли людям Любовь, Дружбу и Смех. Дай мне половину оставшихся цветов. Мы поставим их в красивую вазу в знак памяти и любви к ним всем. Ты не устал, мой любимый? Ну тогда пойдём через фойе, в котором висят такие замечательные картины и под стеклом стоят макеты разных спектаклей, чтобы подойти к дверям, ведущим в зрительный зал. Тихо, не шуми! В зал всегда надо входить на цыпочках, чтобы не помешать Чуду, которое рождается на сцене. Да, сцена сейчас пуста, но Чудо только и ждёт прихода зрителей в зал, чтобы родиться. Посмотри наверх, эти барельефы запечатлели тоже самых лучших людей театра. Они пугают тебя? Не бойся, они просто очень строги к своим потомкам, но я верю, мой мальчик, что ты вырастешь достойным своих предков. Сейчас я подниму тебя на руки, а ты положи эти красивые цветы прямо на сцену. Они здесь останутся такими же свежими и душистыми.

Вот и кончилось наше путешествие! Я знаю, ты никогда не забудешь его. Ты хочешь знать, где находится этот Дом? Это неважно. Ты всегда сможешь найти его, если у тебя в душе будут жить Любовь, Дружба и Смех.

* * *

Для «Вернисажа» начался счастливый период. При всей нашей бедности, когда приходилось шить костюмы из занавесок, перекрашивать и чинить старую мебель, которую нам отдали со склада Малого театра, приносить костюмы и реквизит из дома, несмотря на все эти трудности, настроение у нас было замечательное. Наш репертуар пополнялся новыми спектаклями, к нам приходили и оставались работать в театре прекрасные люди. Пришёл в постановочную часть художник по свету Б. Литвиненко, а костюмером — тихая, скромная Аня Масленникова. Актёры С. Ганшин, В. Нефёдов, А. Пермяков, О. Щетинин, В. Хлёстов. И следом за ними пришла в театр удивительная Сонечка Булычёва. Мастер на все руки. Она работала гримёром, художником-оформителем. Её декорации к спектаклю «Она тебя нежно целует», по пьесе Ф. Саган, были поразительны по своей выдумке. А какие карикатуры рисовала Соня на всех нас! С каким юмором придумывала творческие вечера актёров театра! Мы очень подружились с ней, нам было весело работать вместе. И в жизни, и в театре она стала мне незаменимым другом.

Сейчас, вспоминая эти годы работы в театре «Вернисаж», я невольно впадаю в эйфорию. Я готова с восторгом описывать всё и всех и ставить после каждого имени восклицательный знак. «Но так ведь не бывает в Театре!» — скажете вы и будете правы. Но так было, господа, хотите — верьте, хотите — нет. Наверное, все мы так истосковались без этой атмосферы дружбы и взаимной симпатии и в Театре, и в жизни, что, приходя к нам на спектакли, люди буквально окунались в этот радостный мир творчества. Помню, как Саша Клюквин, увидев генеральную репетицию «Бергмана», сказал: «Я хотел бы работать в этом Театре!» Это было высшей похвалой из уст талантливого молодого актёра. И вот, уже после небольшого эпизода в «Бергмане», он выходит на сцену в одной из главных ролей в спектакле «Ад» (или «За закрытой дверью») по пьесе Ж.-П. Сартра. Жан-Поль Сартр, так же как и Ингмар Бергман, пытается проникнуть в самые глубокие тайники человеческой души. Мало этого, он ухитряется выйти за пределы земного существования, описывая жизнь духа после смерти, где начинается расплата за все совершённые грехи. И человек открывает ад внутри себя. Моя Эстель, маленькая похотливая хищница, пожертвовавшая жизнью ребёнка ради сиюминутных эротических забав, даже попав в замкнутое пространство ада, пытается спрятаться от ужаса совершённого ею греха в объятиях первого попавшегося мужчины. Как мне полюбить её?! Как найти ей оправдание? Как пройти вместе с ней все круги ада?

Сложнейшие задачи ставил перед актёрами этот автор. Ещё недавно в СССР все произведения Ж.-П. Сартра были запрещены.

К этому времени у Ю. В. Непомнящего уже выработался свой стиль и своя режиссёрская концепция Театра: при минимальных зрелищных эффектах сосредоточить всё своё внимание на актёрах. Режиссёр как бы уходит в тень, позволяя зрителю вникать в тончайший психологический рисунок спектакля, который разыгрывают у него на глазах актёры.

* * *

Зрители, зрители! Как мы пытались завоевать их, к каким только приёмам не прибегали! Помню, как я, никогда даже не представлявшая в себе таких возможностей, сочиняла тексты афиш, которые мы развешивали на стенах Театра. Тогда ещё Москва была абсолютно свободна от нагромождения бесконечных реклам. Поэтому наши афиши удивляли и вызывали живой интерес. Все они были разными, но приведу хотя бы одну.

СТЫДНО!

Целый день сидеть у телевизора

И даже не заглянуть в Театр!

Мне хотелось ошарашить прохожих, удивить их и заставить заинтересоваться нашим Театром.

Они заходили. Покупали билеты на спектакль… И становились нашими постоянными зрителями. Это было огромным счастьем.

Конечно, важно было ещё и то, что наш репертуар совершенно отличался от традиционного театрального репертуара. Мы играли никому не известные произведения. Какое чудо было перевести на сценический язык Ф. М. Достоевского «Пассаж в Пассаже» и рискнуть играть спектакль в кафе! Мы сохранили весь литературный материал. А как мы волновались, играя его перед работниками Фонда Ф. М. Достоевского! Как дорого было для нас их признание! Помню чудный комплимент из уст одной дамы Фонда: «Виктория Лепко сыграла такую дуру!» Это была роль Елены Ивановны. Как я была счастлива, услышав эту «рецензию»! Но как виртуозно играли мои партнёры — и А. Пермяков, и В. Хлёстов!

* * *

После Ф. М. Достоевского пришёл на нашу сцену А. Дюма со своей «Нельской башней». И мы опять рискнули играть этот спектакль в кафе, хотя я очень сопротивлялась. Честно говоря, мне эта роль была не очень симпатична.

Коварная, развратная Маргарита, прошедшая свой путь к власти буквально по трупам. Убившая отца, предавшая возлюбленного, бросившая своих детей. Господи, где могла я найти для неё хоть какое-то оправдание? Как влезть в эту омерзительную шкуру, которую отторгает всё моё существо? Пытаться именно в этом несоответствии искать решение? Возможно, это и удалось, но я так и не смогла полюбить Маргариту.

Но как мужественно красив, как обаятельно коварен был О. Щетинин в роли Буридана! Думаю, что все женщины в зале были влюблены в этого героя.

* * *

Театр в кафе? Что это? В Москве этого ещё не было никогда. Но после того как наш кинозал был почти пуст, хотя мы старались показывать самые лучшие фильмы, пришла идея сделать там кафе, а потом Юрий Владимирович придумал играть там спектакли. И вот уже два спектакля идут там с успехом, и на подходе третий — «Призраки» Эдуардо де Филиппо.

Но я, наверное, ретроград. Мне подавай традиционный зал со сценой и без столиков. За столиком я с удовольствием посижу после спектакля, вместе со зрителями. Это уже становится традицией. Кто-то приходит из знакомых, кто-то случайно задержался, и мы сидим, подолгу обсуждая прошедший спектакль. Нам очень уютно в этом кафе, ведь сюда тоже пришла случайно и осталась с нами наша любимая буфетчица Н. И. Попович. Удивительно уютная, всегда улыбающаяся, всегда готовая вкусно нас накормить и преданная Театру и в радости, и в горе.

Вы наш «Исток» для вдохновенья,

Вы пища творческих забав!

Улыбка — сладостней варенья,

Так долго тает на губах!

Ваш голос, как струя в бокале,

Журчит все ночи напролёт,

А смех звенит и тихо тает,

Ну просто как в «Кампари» лёд!

И грудь так пенится игриво!

И формы плещут через край!

Как в кружке фирменное пиво,

Хоть никогда не доливай!

А ваши слёзы! Боже правый!

Прозрачны, солоны на вкус.

Они как тонкая приправа,

Как освежающий арбуз!

Всё перечислить невозможно,

Я не закончу до утра…

Но если уж совсем серьёзно,

Вы нам дороже, чем икра!

* * *

Конечно, я в своём репертуаре, то есть если мне хорошо, то обязательно должно быть хорошо всем моим друзьям. И вот уже любимая Люсенька Столбова встречает в фойе наших зрителей. Это наш великолепный администратор, как говорил Юрий Владимирович, «лицо Театра». Вот и моя школьная подружка Ритка приходит к нам работать. Друзья, друзья, знакомые друзей, все, попав в орбиту нашей атмосферы, начинают вращаться в кругу театра «Вернисаж», привлекая к нам всё большее число актёров, и главное — зрителей.

Муська

Не понимаю, как можно коллекционировать бабочек? Ну, допустим, монеты, марки, тарелочки и т. д. как-то ещё могу понять, хотя мне всё это абсолютно чуждо. Но — бабочки! Это такое нежное, изящное чудо, впорхнет к тебе на террасу, покружится возле абажура и вдруг бесшумно присядет на оконную раму. Распустит свой маленький веер крыльев и позволит тебе несколько секунд полюбоваться цветными иероглифами, а потом — хлоп! — закрылась картинка, а ты стоишь, как зачарованный, в надежде ещё раз увидеть это совершенство линий, а она, вроде бы дразня, вспорхнёт легко на стол, откроет на мгновение веер и, вся трепеща от радости, поднимется вверх и полетит в сверкающий солнцем проём двери, оставив тебя стоять в восторженном удивлении, с дурацкой улыбкой на лице, с чувством благодарности в душе, что тебя посетило это дивное творение природы.

Вот так и с людьми бывает, но, конечно, не со всеми, а с очень редкими представителями этой фауны. Залетит такой экземпляр в твою жизнь, развернётся со всех сторон во всей красе разнообразных качеств, а потом порх — и поминай как звали. И счастье твоё, если это расставание оставит в твоей душе только ощущение радостного удивления.

Так было с Муськой. Вернее, звали её иначе, но этим именем она называла всех своих подруг, и, постепенно подпадая под её обаяние и быстрый весёлый говорок, я тоже стала звать её Муськой. Влетела она ко мне в дом совершенно неожиданно, как лёгкая летняя бабочка южнорусских степей. Да и познакомились мы случайно на даче у общих знакомых. Тогда, среди большого количества гостей, было много моих старых друзей, и я почти не запомнила Муську. Но позже, в Москве, в той же компании мы встретились опять, и я уже не могла не заметить её.

Сказать, что она была красива или как-то особенно миловидна, было нельзя. Круглое личико с большими серыми глазами и ямочками на щеках несколько не сочеталось с большим, с тонкими губами, ртом, всегда подёрнутым ядовитой улыбкой. Серые, с пепельным отливом, волосы были пострижены коротким ёжиком, что придавало голове форму пушистого шара. Она была скорее полноватой, с пышной грудью и белым, пышущим здоровьем телом. Но главное, бесценное для меня сокровище Муськи было в её чувстве юмора, который приобретал ещё большие размеры из-за лёгкого украинского акцента с типичным «геканьем».

— Слушай, — удивлялась я, узнав, что она живёт в Москве уже пять лет, — что ты «гекаешь»? Ты что, не можешь нормально говорить?

— Муська, так у меня же нет слуха, вот я так и г’оворю[1], а мне кажется, что правильно.

Я смеялась! Вообще, когда она начинала что-то быстро рассказывать, сверкая мелкими белыми зубками и помогая себе и руками и глазами, я смотрела на неё, буквально открыв рот, боясь что-то пропустить и впитывая в себя эту прелесть её речи.

— Муська, а как ты оказалась в Москве?

— Да приехала сюда следом за этой г’адиной!

Гадиной оказался некий Семён Бурда, то ли писатель, то ли поэт, я так и не поняла, который к тому же был женат. Ради него она бросила мужа, талантливого и скромного программиста, которому день и ночь твердила, что отсюда надо бежать и что с его умом они в Америке не пропадут. Но этот козёл не захотел её слушать. И тог’да она закрутила безумный роман с Семёном, который слыл во всём Днепре секс-символом. И видит Бог’, как она долг’о сопротивлялась, чтобы доказать Семёну, что не все женщины сразу падают при виде его достоинств!

— Ты не поверишь, Муська, я, которая всег’да знала, что лучший из мужиков — всё равно г’овно, я, дура, поверила ему! Когда он сказал, что едет в Москву, чтобы развестись с женой, а потом поехать со мною в Америку, на меня как затмение нашло! Я схватила свою Ирочку, развелась с мужем и, практически г’олая, понеслась за ним в Москву. А здесь ведь нужна прописка! Так я оформила фиктивный брак с Сашкой, а теперь живу на съёмных квартирах, а эта г’адина каждый день мне обещает, что разведётся с женой!

Да, это была любовь! Мне потом не раз приходилось наблюдать, как она часами говорила с Семёном по телефону. Потом, встречаясь, они долго сидели в его машине. Он молча смотрел в одну точку, а она говорила, говорила без умолку, иногда со слезами на глазах. В какой-то момент губы её сжимались в тонкую линию, и она выскакивала из машины, резко хлопнув дверцей.

Работала Муська где-то недалеко от меня, в большом институте, бухгалтером-экономистом. Вообще с деньгами у неё всё как-то удачно складывалось.

То кто-то привёз барахло из-за границы, и она обзванивала всех знакомых, и все, конечно, с радостью бежали к ней покупать заграничные вещи то ли из Польши, то ли из Вьетнама. Тогда мы все радовались любым товарам, ведь в магазинах у нас был «промышленный стриптиз».

То ей удавалось сшить кому-то хорошую вещь, и она опять была при деньгах. А шила Муська просто фантастически! У неё был удивительный вкус, она безукоризненно чувствовала линию и всегда знала, что сегодня в моде.

— Скажи честно, — подшучивала я над ней, — ведь ты покупаешь журнал «Бурда Моден» потому, что фамилия Сеньки «Бурда»?

Нет, всё, что касается шитья, это был просто талант! Хотя талантов у неё было хоть отбавляй, но шила она первоклассно, только очень долго. Все дамы ждали, сердились, обижались, просили, умоляли, и когда она наконец «сдавала вещь», качество работы заставляло забыть все обиды. Меня она тоже пару раз осчастливила, сшив мне несколько чудесных юбок. Вот тогда мне и пришло в голову пригласить её в театр «Вернисаж» художником по костюмам. Эта идея привела её в восторг, и она тут же принялась фантазировать.

— Знаешь, Муська, — говорила она, сидя со мною на кухне, — хочешь, я скажу тебе всю правду?! Теперь-то я знаю тебя хорошо. — Она весело хихикнула. — Но ког’да я смотрела по телику этот ваш «Кабачок», я же просто тебя бог’отворила! Мне нравилось всё, как ты г’оворишь, как танцуешь. А какие у тебя были наряды! Я всё срисовывала и шила себе. Ты пойми, ты для меня была просто бог’иня!!! А ког’да я увидела тебя на даче у Михайловых, я чуть с ума не сошла от счастья. Но потом, Муська, я узнала, что ты приехала туда на электричке! Так знай! Ты мне изг’адила всю мечту!!!

Эта её фраза осталась со мною на всю жизнь.

За шитьё костюмов она взялась с огромным энтузиазмом. Надо сказать, что если ей было интересно, она делала всё великолепно, вникая во все детали, стараясь ничего не упустить и нигде не схалтурить. Впервые в жизни она должна была сшить исторические костюмы к спектаклям А. Дюма и Ф. Достоевского. Я была поражена тем, что Муська часами сидела в библиотеке, изучая историю костюма. Денег в театре не было, и мы шили костюмы из штор и занавесок, добавляя разные отделки из блёсток и шнуров. Но результат превзошёл все ожидания.

Муська ухитрялась одна сшить не только женские платья, но и мужские костюмы тех времён, включая шляпы. Мои друзья из пошивочного цеха Малого театра были потрясены, узнав об этом. За кулисами они дотошно рассматривали все строчки, проверяли, как вшиты косточки, и не могли поверить, что всё это сшила одна женщина, которая не имела специального образования. Ай да Муська! Она всех уложила на лопатки!

Во время этой работы она практически не выходила из театра, дочка Ирочка приходила из школы и сидела за кулисами, делая уроки. Все наши актёры мужского пола «распустили хвосты», а Муська триумфально шествовала от спектакля к спектаклю.

Конечно, это был её звёздный час. Она порхала по театру, демонстрируя всем свои лёгкие крылышки. Муська отпускала ядовитые шутки, сама хохотала от своих острот, глаза её сверкали, а ямочки на щеках заливал лёгкий румянец.

Семён заволновался. Он стал приходить в театр часто, пытался увезти её на машине покататься, она выходила ненадолго и вновь бежала в театр, ей стало не до него.

Был конец сезона, я уже готовилась уезжать с мамой и маленьким внуком в Мисхор, как однажды утром услышала в трубке её голос:

— Муська, я — бомж!

— Что это значит? — не поняла я.

— Меня выг’оняют с квартиры. Можно, я у тебя поживу недельки две?

— Конечно, — сказала я не раздумывая, — тем более, мы все уезжаем в Крым на двадцать дней. А ты тут посмотришь за моим мужем.

Через десять минут она уже влетела в мой дом. Узнав об этом, моя близкая подруга чуть не подпрыгнула от ужаса.

— С ума сошла! — внушала она мне, делая круглые глаза. — Оставляешь мужика с молодой бабой одних в квартире! Ты что, совсем обалдела? Знаешь, чем это кончится?

— Чушь какая! — возражала я, в недоумении пожимая плечами. — К тому же она через две недели съедет.

Мы вернулись в Москву через двадцать дней, Муська жила у нас и, казалось, съезжать не собиралась. Я не огорчалась, мне было с ней весело. Она рассказывала мне свои истории, поражавшие откровенностью, и пыталась научить меня правильно жить.

— Дура! Что же ты всё время вскакиваешь и бежишь мыть посуду за мужиком? Пусть моет сам, он же тебе предлаг’ал.

— Господи, что я, не знаю, как он вымоет, лучше я сама!

— Ну, я г’оворю — дура! Сег’одня он вымоет плохо, завтра лучше, а потом и совсем хорошо, а так — всю жизнь сама мыть будешь!

Я не послушалась Муськи. С тех пор мою посуду только я.

Пару раз она не пришла ночевать.

— Ты где? — волновалась я, услышав её голос по телефону.

— Та я у Сашки ночевала, — фыркнула она в трубку, — решила узаконить наш фиктивный брак.

— А как Семён? Ты что, разлюбила его? — пыталась понять я, когда мы снова сидели с ней на кухне за чашкой чая.

— Да пошёл он… г’адина такая! Он там со своей женой спит, а мне что, на стенку лезть? Знаешь, Муська, все они г’овнюки, я же тебе г’оворила. — И она начала обсуждать наших знакомых, комментируя периодически их сексуальные возможности с большим знанием дела. Я слушала, открыв рот, и не в силах произнести ни слова.

— Нет, ну твой-то мужик тебе не изменит даже по приг’овору суда, — бросила она мимоходом.

У меня в животе что-то дрогнуло и похолодело. «С ума сошла, оставляешь мужика с молодой бабой!» — где-то в подсознании мелькнули слова подруги. «Боже мой! Какая же я идиотка», — вдруг отчётливо подумала я и… засмеялась.

— Ты чего? — удивилась Муська. — Нет, правда, Сашка классный, мы с ним такое творили, всё-таки, как-никак, муж!

И она залилась весёлым смехом, плотоядно обнажая белые зубки. А я уже не могла остановиться, вся пошлость и банальность ситуации вдруг открылась мне, вся моя наивная доверчивость, вся глупость моих поступков и невольная дурацкая радость от того, что «мой мужик» оказался не как все, захлестнула меня, и я хохотала до слёз, до колик в животе. В то время как Муська вся корчилась от смеха, глядя на меня, в полной уверенности, что это её бесстыдные рассказы о Сашке так подействовали на моё воображение.

Через три месяца Муська съехала от меня, сумев удачно снять новую квартиру. Я невольно с грустью смотрела ей вслед, когда она выпорхнула из моего подъезда.

Премьера спектакля по Достоевскому «Пассаж в Пассаже» была назначена на 19 августа 1991 года. Я ехала в театр на трамвае, а по Ленинградскому проспекту шли бэтээры. Помню, как было страшно. Все смотрели в окна трамвая и молчали. В этой удушающей тишине я заплакала, и несколько женщин тоже. В театре все ходили как потерянные. Зрители пришли с цветами и толпились в фойе с испуганными лицами. Мы отменили премьеру и с охапками цветов вернулись домой. Муська пошла ко мне. Она была единственным человеком из театра, кто решил идти со мной на баррикады. Дома мы оделись в брюки и куртки, нарезали бутербродов и, взяв два термоса с кофе, отправились к Белому дому.

Удивительная там была атмосфера — несмотря на общее напряжение, люди встретили нас с такой радостью и теплотой; никогда ни до, ни после я не ощущала такого духовного родства, такого братства, какое царило тогда там, у Белого дома. Я увидела там много своих знакомых, с которыми мы давно не встречались. Совершенно чужие люди подходили ко мне и, улыбаясь, жали руки со словами: «Спасибо, что вы с нами». Все эти три дня слились в один. Сначала у меня было такое же чувство страха и неизбежности, какое бывает перед сильной грозой. Да и небо, помню, было какое-то закатно-красное, напряженное. Вдалеке уже слышался грохот танков, кое-где прозвучали выстрелы. Мужчины вставали в цепочку, крепко держась за руки. Все говорили почему-то вполголоса. На Арбате уже пролилась кровь, а женщины окружали танки, умоляя солдат не стрелять в своих. И эти вчерашние мальчики, привыкшие к безоговорочному подчинению командирам, сумели, среди грохота и неразберихи приказов, услышать голоса своих матерей и остаться истинными сынами своего Отечества.

А потом, когда утром третьего дня мы с Муськой, замученные, в пыльных куртках, с пустыми термосами в сумках, возвращались домой, небо вдруг расчистилось, и яркое солнце ослепило наши сонные, но счастливые глаза. Мы тащились к метро, а навстречу нам двигалась какая-то делегация. Среди этих весёлых, оживлённо говорящих людей я увидела элегантно одетую женщину с брильянтами в ушах, которая вдруг протянула к нам с Муськой руки и, обдав лёгким облаком французских духов, с недоумением спросила: «Куда же вы? Мы ведь победили!» Неожиданно я узнала Людмилу Максакову.

А потом началась совсем другая жизнь. Муська уже не работала в театре. Они с Семёном объединились и почему-то стали торговать конфетами. Однажды она заявилась ко мне без звонка с огромной неподъёмной сумкой.

— Что это? — в ужасе спросила я, пытаясь поднять сумку.

— Деньг’и! — зло ответила Муська. — Ты бы знала, какая это тяжесть! А эта г’адина даже не думает мне помог’ать! Нет, знаешь, что я тебе скажу? Чтобы узнать мужика, с ним не надо спать. С ним надо вместе поработать! Если бы ты знала, какое это г’овно. Он же за копейку удавится!

Я узнала мою Муську, мы опять хохотали и пили чай на кухне. Но всё реже и реже залетала ко мне в дом эта экзотическая бабочка. От общих знакомых я иногда узнавала новые штрихи её биографии. Её бывший муж всё-таки уехал в Америку и действительно стал там прекрасно работать, а вскоре отправилась к отцу и умница Ирочка, которая при всех жизненных передрягах смогла поступить в Московский университет, а потом, уехав, стала отлично учиться в университете в Штатах. Что стало с Семёном, не знаю, но два года назад у меня в квартире раздался звонок, и знакомый весёлый голос прокричал:

— Муська! Это я!!!

— Ты что, опять бомж? — радостно спросила я, почувствовав её совсем рядом.

— Муська! Ты не поверишь! Я в Америке!!!

— Как это?! — оторопела я.

— Ты же мне всег’да говорила, что надо верить в чудеса. Помнишь? Вот я и поверила и выиг’рала «Грин-карту»!

— С ума сойти! Как же я за тебя рада! Ну, и как ты там, с кем живёшь? Вы с Ирочкой вместе?

— Да ты что! Ирочка своей жизнью живёт, а я наконец-то своей! Муська! У меня любовник совсем молодой мальчик, ни бум-бум по-русски! Он меня обожает!

— Слушай, ну а как у тебя с языком, ты что, английский выучила и всё там так же «гекаешь»?

— Хоть я тебя и люблю, но ты всё такая же дура! Запомни, пока я жива, язык лучше всего изучать половым путём!

Порх! Что-то зашуршало в трубке, а может быть, бабочка вылетела в открытое окно…

* * *

Зеркала не было. Была только чёрная рама, и там, за ней, Фанни Элис видела зияющую тёмную пустоту зрительного зала.

Через час зал заполнится людьми, и она будет «ходить по проволоке», чтобы в очередной раз доказать им всем, а главное себе, что она ещё жива, что она актриса! А сейчас эта чёрная пустота зеркала тянула её. Она засасывала Фанни в воронку, показывая ей где-то там, в глубине, картины её прошлой жизни. Её любовь, её потери, её ошеломляющий успех в роли Аркадиной в «Чайке». И её падение в бездну. В бездну одиночества, пьянства и забытья! Если бы не Хекки! Эта верная подруга, её гримёр, костюмер, её совесть и её ангел-хранитель! Никогда не сидела бы она опять перед этим зеркалом, раздираемая страхом и надеждой перед выходом на сцену.

Как я сразу проникла в образ Фанни! Как дорога мне стала её судьба! Совершенно случайно я нашла эту никому не известную пьесу Джона Кромвелла «Премьера». Моей подругой, моей Хекки, стала Наташа Волкова. Она так же, как и я, удивительно точно ощутила эту связь, этот дуэт двух одиноких женщин. Мы репетировали сами, и только когда всё было готово, рискнули показать наш спектакль Ю. В. Непомнящему. Он одобрил нашу работу, и мы стали играть два одноактных спектакля в один вечер, под общим названием «Звезда Бродвея». Вторым из них был «Ореамнус монтанус» В. Штейнбаха. В отличие от «Премьеры», там звездой Бродвея становился сбежавший от фермера Козёл. Побрив шерсть и надев костюм поп-звезды, Козёл начинает петь на эстраде и сразу становится для фанатов поп-идолом. Эта пародия на современных поп-звёзд разыгрывалась в жанре бурлеска. Тут Александр Клюквин просто купался в роли, находя всё более узнаваемые черты самовлюблённого, ограниченного Козла. Их дуэт с О. Щетининым (фермер) просто поражал остроумными находками, особенно смешно было то, что они играли на полном серьёзе. Замечательно вписывался в ансамбль Б. Борисов в роли продюсера Козла. Боже мой! Сколько таких Козлов гуляет сегодня по нашим эстрадам и экранам, отштампованных на «Фабриках звёзд»! Жаль, что после нас никому не пришло в голову взяться за этот сюжет, мне кажется, что он становится с каждым днём всё более актуальным.

* * *

В наследство от кинотеатра «Темп» нам осталось чудесное фойе из белого мрамора с хрустальными люстрами. Переступив порог театра, зрители сразу оказывались в атмосфере праздника. Кроме того, это фойе обладало великолепной акустикой. И вот однажды моя сестра Наталья Бурмейстер, известная пианистка, ученица Г. Г. Нейгауза, предложила нам устраивать в фойе вечера камерной музыки. Наташа в это время работала в Москонцерте, давала сольные концерты и выступала аккомпаниатором с солистами филармонии. Мы просто пришли в восторг от этой идеи. И с этого дня раз в месяц Н. Бурмейстер стала проводить утренники для детей, под названием «Душа ребёнка». Кроме того, вместе со своим мужем И. Верженским она организовала камерные концерты для взрослых зрителей, в которых участвовали солисты Московской филармонии.

Великая музыка зазвучала в нашем фойе! Наташины утренники действительно открывали для души ребёнка огромный непостижимый мир музыки. Все свои программы она придумывала сама, становясь автором, исполнителем и ведущей этих встреч. Каждый раз Наталья Владимировна подыскивала сюжет к своим музыкальным композициям. И это был А. С. Пушкин и его сказки и поэмы, это был Антуан де Сент-Экзюпери со своим «Маленьким принцем», и современные сказки Н. Абрамцевой, и многие другие авторы. А как мы все вместе с детьми и их родителями отмечали праздник Рождества Христова и Светлой Пасхи! Действительно, приход детей в наш театр благодаря Наташиным утренникам заставлял задуматься о специальном детском спектакле. Но для начала мы решили провести вечер памяти чудесной сказочницы Натальи Абрамцевой. В это время на TV по каналу «Культура», в передаче «Чудо-сказка» с режиссёром Л. Сукач, часто читали сказки Н. Абрамцевой. Неожиданно я познакомилась с родителями Н. Абрамцевой, которые захотели, чтобы я тоже стала читать на TV «Сказки для добрых сердец». Я была просто счастлива! Мало того что сами сказки поразили меня своей мудростью и добротой, я читала их, окружённая детьми!

Итак, мы придумали совместный проект. Мы объявили конкурс на лучший детский рисунок к сказкам Н. Абрамцевой. Мы развесили эти рисунки в фойе и в белом зале театра «Вернисаж». И в этом мне, конечно, помогала Сонечка Булычёва. Мы пригласили наших знаменитых актёров читать перед детьми эти сказки, а тех, кто не смог приехать, мы показывали на большом экране. Эти записи нам предоставила Л. Сукач с канала «Культура». Так что дети смогли услышать и увидеть сказки Н. Абрамцевой в исполнении М. Глузского, Г. Менглета, Н. Архиповой, Л. Соколовой и др. Я была ведущей на этом вечере, а за музыкальную часть отвечала Н. Бурмейстер. Сколько приехало детей! Мы не ожидали такого наплыва зрителей. Но никто не ушёл с вечера без подарка. Все получили книги Н. Абрамцевой, а лучшие художники унесли домой, кроме книг, альбомы и наборы карандашей и фломастеров. А мы с Наташей и Сонечкой получили «главные призы», родители Н. Абрамцевой стали нашими верными друзьями.

* * *

Вместе с чарующей музыкой из «Травиаты» Д. Верди влетает на сцену, как белый прозрачный мотылёк, моя Валентина в спектакле «Она тебя нежно целует» по пьесе Франсуазы Саган «Сиреневое платье Валентины». Влетает и начинает кружить в лёгком, как облако, потоке любви, увлекая в него за собой всех попадающихся на пути мужчин. И собственного мужа, и племянника, и строгого мажордома, и, разумеется, всех сидящих в зале мужчин. Полудевочка, полуженщина, она играет бездумно в любовь, каждый раз выбирая себе новую игрушку. Валентина может забыть о ней, потерять на полпути и, вернувшись к всепрощающему мужу, передать через него своему пылкому возлюбленному, что «она его нежно целует!»

Ну разве не прелесть эта Валентина? И разве не таких женщин чаще всего выбирают себе мужчины? Нет?! Не верю, господа! Кстати, один мой знакомый, после спектакля придя за кулисы, с восторгом обнимал меня, повторяя: «Ух, убил бы! Но какая прелестная стерва!» Вот вам, мои дорогие, и ответ.

А я испытывала истинное наслаждение хотя бы на сцене, хотя бы пару часов попорхать в роли «прелестной стервы». Да ещё рядом с такими мужчинами, как Юрий Смирнов (муж) и Евгений Князев (племянник). А какое удовольствие видеть покорённого, неприступного мажордома, Николая Калёнова! Но главное — это мой дуэт с Татьяной Бестаевой, игравшей роль Мари, старшей сестры Валентины. Мы обе были очарованы лёгким, блестящим юмором Франсуазы Саган и приходили на наш спектакль, как на праздник.

* * *

Кто принёс в Театр пьесу великого князя Константина Романова (К.Р.) под названием «Царь Иудейский», я не помню. Но она стала настоящим подарком для театра. Весь сюжет развивается в течение нескольких дней, со въезда Иисуса Христа в Иерусалим до страшного дня распятия. Сам Христос не появляется на сцене, но во всех диалогах и событиях незримо присутствует Его Святой Дух. Н. М. Калёнов в роли Никодима с необычайной достоверностью проникал в образ мудрого ветхозаветного старца. Их диалоги с Иосифом (О. Мартьянов) были наполнены глубокими поисками истинной Веры. Поразительно, как удалось автору передать все трагические события тех дней с таким тактом и в то же время с такой эмоциональной силой. Я в день спектакля уже с утра готовилась к роли Прокулы. Этот спектакль был для меня особым. Моя Прокула, умная, высокообразованная женщина, интуитивно поверившая в учение Христа и в Его особую миссию, пытается всеми силами предотвратить роковую ошибку Пилата (Б. Борисов). Пилат верит ей, но власть Синедриона гнетёт его, с одной стороны, а с другой — над ним висит дамоклов меч Цезаря. Надеясь на справедливый суд иудеев, он пытается отдать на расправу разбойника Варраву. Но народ жесток: «Распни его! Распни!» — кричит толпа.

Мы особенно любили играть этот спектакль на праздник Пасхи. К нам приходили родители с детьми. После спектакля, заплаканные, но с просветлёнными лицами, все собирались в белом зале, где на столах уже были куличи и крашеные яйца.

Ступни сжигала мне дорога,

Я вся горела, как в огне.

Здесь вывели на площадь Бога

На растерзание толпе!

«Распни его! — толпа кричала. —

Распни его! Он нам не царь!»

И камни вслед Тебе кидала,

Уничтожая свой алтарь.

Ещё вчера они молили:

«Спасти нас можешь Ты один!»

Они Тебя боготворили,

Шепча: «Иисус, Ты — Божий Сын!»

Но Сатана не знал покоя,

Ведь Ты отверг его дары,

И он смеялся над Тобою

Устами мерзостной толпы.

Здесь солдатня тебя хлестала,

Надев на голову венец.

Но это было лишь началом

Твоих страданий, мой Творец!

Всей тяжестью людских пороков

Крест прижимал Тебя к земле.

И Ты упал!.. И одиноко

Мария вскрикнула в толпе.

Ты посмотрел на Мать печально

И взглядом ей сказал: «Прости!»

Твой взгляд для всех остался тайной,

Но стало легче крест нести.

Навстречу Вероника вышла —

Спокойна, но как снег бела,

Чтоб обтереть Тебя, Всевышний,

Куском простого полотна.

И этот Лик Нерукотворный

Тот плат в века с собой унёс!

Но крест проклятый, крест позорный

Ты дальше на Себе понёс…

И вновь упал! Толпа взревела

Гиеной, чуя смерть Твою,

Плюя в растерзанное тело.

Но Ты благословил толпу.

Тут Симон, человек обычный,

Взял за Тебя нести Твой крест.

И голос молотка привычно

Голгофу огласил окрест!

Я сквозь века распятье вижу

И слышу голос той толпы!

И ненавижу! Ненавижу

Тебя распявшие кресты.

Но Ты, мой Бог, Ты всех прощаешь —

Разбойника и палача,

И Сам, воскреснув, воскрешаешь

К Любви и Вере все сердца!

* * *

Вообще в белом зале театра постоянно помимо спектаклей что-то происходило. Так, например, раз в неделю там стал собираться Джаз-клуб, душой и организатором которого был Александр Эйдельман. Это человек-фейерверк, обладающий совершенно разносторонними талантами. Будучи по профессии технарём, он уже много лет одержим джазовой музыкой, а с недавних пор открыл в себе талант литератора. Мы как-то сразу прониклись симпатией друг к другу. Вообще любители джаза — это особая публика. Они все почти знакомы между собой, порой вступают в горячие споры, обсуждая игру музыкантов. А музыканты там были первоклассные: Алексей Козлов, Игорь Бриль, Алексей Кузнецов, Виктор Прудовский и т. д., всех не перечислишь. Но больше всего я любила, когда зал «заводился», начиная прихлопывать ладонями, пристукивать ногами и, не выдержав, пускался танцевать.

Рояль раскрыл смеющуюся пасть,

И несколько аккордов прозвучало.

А скрипка, чтоб в мелодию попасть,

Заплакала или запричитала.

Но контрабас, смущённо гоготнув,

Ей вслед пошёл, немного запинаясь.

А саксофон, сияюще вздохнув,

Вдруг застонал, в мелодию вливаясь.

И закружились вихрем голоса

Всех инструментов, радостно ликуя!

А музыка рвалась на небеса.

И вдруг весь зал задвигался, танцуя!

«Вернисаж» стал настоящим культурным центром. Это было время «собирания камней».

* * *

Небольшие серые облака уже давно мелькали на горизонте. Иногда то тут, то там слышались раскаты громовых речей. Редкие вспышки откровений неожиданно высвечивали неприглядные картины действительности. А потом чёрная туча несчастий накрыла Театр.

От тяжёлой болезни скончался А. Пермяков. Погиб в случайной аварии С. Ганшин. Ушёл из театра О. Щетинин, красивый талантливый актёр, не сумевший побороть свой пагубный недуг. У нашего замечательного актёра, нежнейшей души человека, В. А. Нефёдова, ушёл из жизни единственный сын, талантливый актёр Игорь Нефёдов. Всё чаще я видела чьи-то слёзы, слышала недовольные голоса и просьбы о помощи.

Что я могла сделать? Пытаться что-то изменить? Повернуть вспять это колесо Судьбы? Слишком слабыми были мои руки. Я с каждым днём всё больше и больше ощущала, что борюсь с ветряными мельницами. Я снова чувствовала себя шиллеровской Леонорой, пытающейся сохранить свою любовь — свой Театр. «Власть калечит человека, как дыба!» — повторяла я, как заклинание. Но меня уже никто не слышал. И в тот самый момент, когда почва стала уходить из-под моих ног, страшный, невыносимый удар обрушился на меня и расколол мою жизнь на две части.

На краю

Отчаяние было красно-оранжевого цвета. Оно взрывалось где-то в груди, вызывая нестерпимую боль в сердце, оно обжигало душу, и глаза ещё не успевали наполниться слезами, а горло сразу, словно перехваченное удавкой, судорожно сжималось, выдавливая из себя крик, вой, рёв. И всё это вместе, мгновенно объединившись, не оставляло телу никакого желания, кроме одного — бежать! Бежать неизвестно куда, падать, биться об пол, кататься клубком по земле, в снегу, ослепнув от огненного цвета отчаяния, воя и рыча, как раненный в живот зверь.

Горе отнимало возможность двигаться, наливая всё существо до краёв слезами. Кричать уже не было сил. Лишь иногда оно пыталось рассказать о себе редкими всхлипами, редкими движениями рук, губ, опухших и промокших насквозь от слёз.

Оно собирало во рту горечь, проглотить которую удавалось с трудом. И тогда горечь растекалась по сосудам, по венам, по артериям. Она вытесняла живую красную кровь и горькой чёрной липкой жижей заполняла сердце. Горе отнимало у мира цвет, вытесняя прозрачность слёз и заполняя собой всё пространство души. Оно одевало весь мир вокруг в чёрный траур.

Скорбь ещё несла в себе некоторую изжогу горечи. Но больше всего она походила на зимнюю стужу. Холод начинался с лёгкого покалывания в пальцах, с еле заметного озноба. Он поднимался постепенно вверх, покрывая лёгкой корочкой льда сердца. Скорбь будто сковывала всё внутри. Её ледяная тяжесть росла, как снежный ком, всё увеличиваясь в размерах, и придавливала душу, лишая её возможности двигаться. Даже лёгкая мысль, напоминавшая о жизни, наливалась холодной скорбью, парализуя сознание и обрекая его на тяжёлую ледяную неподвижность.

Пустота не несла в себе ничего. Она не имела ни цвета, ни вкуса. Она сбрасывала с души тяжесть скорби, как змея сбрасывает старую кожу, не оставляя за собой никаких воспоминаний. Вначале душе становилось легче, прошлое уходило за горизонт, его очертания расплывались в зыбком тумане и уже не могли потревожить ничем. Пустота замедляла движение. Душа скользила в пустоте, пытаясь за что-то зацепиться, не замечая ничего вокруг, а лишь упорно следя за бесплодностью собственных усилий. Но вскоре и это теряло всякий смысл.

И тогда, оказавшись в состоянии невесомости, потерявшая силы душа наполнялась глубокой пустотой одиночества.

Одиночество пожирало душу. Оно превращало её в пустыню, где уже ничто не могло возродиться. Душа высыхала, день за днём, сжимаясь, как шагреневая кожа, рискуя в любое мгновение рассыпаться в прах.

«Боже мой! Боже! Зачем Ты оставил меня?!» — взмолилась умирающая душа, стоя на коленях посреди равнодушной пустыни. И в то же мгновенье, в неожиданном ярком свете, озарившем всё вокруг, появился Господь! Душа сразу узнала Его. Приблизившись, Он взял её за руку. И тёплая, нежная волна всепрощающей любви захлестнула душу, вселяя в неё веру и надежду на спасение.

Возвращаться к жизни было трудно. Спасала Вера. Спасала семья. Спасала дружба, и больше всех Сонечка. Я пыталась спастись в Театре. Там ещё оставалось несколько моих спектаклей. Но мой Театр сам уже требовал поддержки и защиты.

Каждый день и час я видела, как он рассыпается на глазах. Неужели мы строили его на песке?

Мои дорогие друзья, мои артисты стали один за другим покидать Театр. Какая злая сила заставляла Ю. Непомнящего «разбрасывать камни», которые он сам с такой любовью собирал?!

Я смотрела в холодный провал зеркала, где осталась только моя Марианна. Всеми силами души я пыталась её удержать. Как мы были нужны друг другу!

* * *

Наверное, Господь услышал мои молитвы и дал нам последний шанс спасти Театр. Два молодых режиссёра, только что окончившие Щукинское училище, Александр Назаров и Михаил Малиновский, пришли в «Вернисаж» с предложением поставить «Чайку» А. П. Чехова.

Я — чайка?! Нет… не то… Я — актриса! Я — Аркадина! Я мечусь, как чайка, между двумя стихиями. Между стихией Театра и стихией Любви. Между Тригориным и сыном. Надо спасти Константина! Нет… не то… надо спасти Театр!

Два талантливых режиссёра, разные по характеру и по темпераменту, но каждый дополняет другого. С их приходом как будто стал чище воздух, и весёлая дружеская атмосфера вновь возвратилась в Театр. Мы понимаем друг друга с полуслова. Все влюблены в А. П. Чехова и в «Чайку». А я влюблена в новую талантливую молодёжь, которая приходит вместе с моими режиссёрами.

Мы репетируем, как одержимые. И Театр воздаёт нам сторицей за нашу верность А. П. Чехову, за наш талант. Спектакль имеет огромный резонанс в театральной Москве. Его выдвигают сразу на две премии. «Московские дебюты» в номинации «Лучшая режиссёрская работа» — А. Назаров и М. Малиновский. Премия им. И. М. Смоктуновского в номинации «Лучшая режиссёрская работа» — А. Назаров, М. Малиновский. В номинации «Лучшая мужская роль» — А. Назаров за роль Тригорина, в номинации «Лучшая женская роль» — Н. Домерецкая за роль Маши. Нас приглашают принять участие в фестивале «Полёт Чайки», который проходит в Санкт-Петербурге и посвящён столетию первой постановки «Чайки» в Александринке.

Но судьба «Чайки» уже предопределена. «Ружьё» давно «висит на стене» в кабинете Ю. В. Непомнящего. И наш ошеломляющий успех только провоцирует этот выстрел. Рикошетом он бьёт и в «Бергмана». Вскоре, вслед за другими, уходит из театра мой неповторимый партнёр А. Гузенко.

На кладбище моих ролей,

На кладбище моих друзей

Иду с цветами и поклоном.

Здесь колокольным перезвоном

Бокалы с водкою звенят

И свечи сигарет дымят.

Здесь хором славят «Аллилуйя»

Любого штатного холуя,

Который за свои гроши

Продаст спасение души.

Здесь пахнет тленом и пороком,

Мне страшно здесь и одиноко.

За все прошедшие года.

Пока не грянула беда,

Пока не разошлись пути,

Скажу: «Спасибо и прости!»

* * *

Какая-то совершенно неожиданная мысль пришла мне в голову.

Вот я всё пишу о Театре, о любви к нему, а ведь Театр — это как бы понятие мужского рода. Правда? Нет, вы только посмотрите, господа, как он себя со мной ведёт, ну впрямь, как типичный мужчина с женщиной! Я сама ему в любви объясняюсь, плачу, говорю, что жить без него не могу, а он поманит какой-нибудь ролью, даст ощутить себя единственной, неповторимой, а потом, глядь, и опять повернулся к тебе спиной. И вот уже у него новая фаворитка! А я снова ночи не сплю, рыдаю.

Ну, скажите на милость, разве всё это не мужские проделки?

И главное, чем больше ты о нём убиваешься, тем равнодушней и циничней он относится к тебе. Ну как тут не вспомнить классика: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»! Смешно, правда? Но что-то в этом есть. Вот и решила я в какой-то момент своей жизни, что надо наконец-то поставить все точки над «i». Хватит тянуть это рабское существование, всё ждать милости от этого самодовольного узурпатора, который решил, что он вправе распоряжаться моей жизнью. Вы слышите, господин Театр? Я разрываю наш с вами союз. И уверяю вас, что смогу быть счастливой и без вас!

Ну вот, сбылось! Я вновь на воле.

Брожу одна среди полей.

Пишу стихи, и лучшей роли

Мне не сыграть на склоне дней!

А сколько судеб самых разных

На сцене я прожить смогла!

Но вольности священный праздник

Сегодня праздную одна!

Какой спектакль даёт Природа!

Ежеминутно, день за днём,

Всегда, в любое время года —

Премьера за моим окном.

Здесь каждый роли получает

Из рук Великого Творца.

И без суфлёра жизнь играет,

Не ведая её конца.

Ну вот, собственно, на этом и закончилась вся эта история с Театром. И, казалось бы, можно теперь поставить точку, ведь я уже окончательно оказалась «вне игры». Да как бы не так, мои дорогие, опять повторяю вам: «Неисповедимы пути Господни!»

Если вы помните, я как-то, рассказывая о Владимире Павловиче Бурмейстере, говорила, что его мама Наталья Андреевна была урождённая Чайковская, то есть внучатая племянница П. И. Чайковского. Так вот, её родственники по этой линии уехали во время революции во Францию, а кто-то оказался в Бельгии. Короче, где-то в девяностых годах прошлого века нашлись двоюродные братья Натальи Владимировны Бурмейстер. В один из их приездов в Москву Наташа познакомила нас.

И вот в 2001 году братья решили пригласить двух сестёр в Бельгию.

Наташа там уже бывала, и её ждали с нетерпением, так как она должна была дать сольный концерт. Когда вдруг выяснилось, что я актриса, меня стали просить тоже принять участие в концерте. Но у меня не было никакого репертуара. Наташа предлагала мне прочитать какой-нибудь монолог. Но я давно не участвовала в концертах, монологов в моих ролях не было. Пару дней я думала, что мне делать, и вот рискнула сказать Наташе, что могу прочитать какие-нибудь свои стихи. У моей сестры глаза полезли на лоб, ведь о том, что я пишу иногда стихи, знали только моя подружка Рита и ещё Люся Столбова. «Ну-ка, прочти что-нибудь», — попросила Наташа. Честно говоря, зная Наташкин критичный нрав, я очень испугалась.

Пока я читала, глаза её всё больше округлялись, и к концу моего чтения Наташка просто подпрыгнула от удивления и, показав мне большой палец, воскликнула: «Во! Вот это и читай!» Я была рада её признанию. Но когда после нашего выступления ко мне стали подходить люди с просьбой получить книгу моих стихов, чтобы перевести их на французский язык, тут уж у меня глаза буквально полезли на лоб от удивления. Такой реакции зрителей я никак не могла ожидать.

Ни я, ни Наташа даже представить себе не могли, что эта поездка в Бельгию абсолютно перевернёт всю мою дальнейшую жизнь.

Мы вернулись в Москву, и Наташа стала приглашать меня участвовать в её филармонических концертах. И вот, когда после первого же концерта ко мне подошли зрители с вопросом, где можно купить мою книгу стихов, потрясённая этим успехом, я подумала: «А может быть, правда, издать мои стихи?» Так появилась на свет моя первая книга «Вчерашние цветы», куда я попробовала собрать свои ранние стихотворения. Честно говоря, это было очень трудно, так как многие из них были потеряны, а чудом сохранившиеся разбросаны по листкам, на полках, среди давно забытых тетрадей. Кроме того, мне казалось, что собранные вместе, они должны создавать некий образ, то есть оформление должно соответствовать содержанию. Будучи абсолютным дилетантом в издании книг, я стала мучительно думать, где найти художника. Как-то на одном из семейных праздников меня вдруг осенило обратиться с этим вопросом к моей дальней родственнице, замечательной художнице Татьяне Левицкой. Неожиданно для меня Таня с радостью согласилась. Название книги, «Вчерашние цветы», подсказало и художественное решение. Эта первая наша с Таней книга оказалась удачной. Но главное, я открыла для себя не только удивительного художника, но и чуткую, родную душу, верного друга. И сам факт признания моих стихов настолько поразил меня, что вызвал в моей душе необыкновенный прилив вдохновения.

Такого подарка Творца я не ожидала.

В мастерской Т. Левицкой

Кругом зима, а в нашем сердце — рай!

Мы радуемся встрече, словно дети.

Мы пьём жасминовый зелёный чай

И забываем обо всём на свете.

Кругом зима, а мы сидим в саду.

Нам птицы серенады распевают:

Со стен слетают, ходят по столу

И всё теперь про нас с тобою знают.

Кругом зима, а мы — среди цветов

Дурманящего праздничного лета.

Среди твоих картин, моих стихов

Мы забываем, что зима есть где-то.

Наш мир уютный полон доброты.

В нём можно петь, работать и смеяться.

И если в этом мире я и ты,

Нам за него не нужно опасаться.

Если, с позволения сказать, «зачатие» моей книги произошло в Бельгии, то и «крещение», по случайному совпадению обстоятельств, должно было состояться там же. В 2003 году нас с Натальей Бурмейстер опять пригласили в Бельгию, уже с расчётом, что мы обе будем давать концерты. Мы ваяли с собой чудесную певицу из филармонии О. Жирову. Она всегда выступала с Наташей в концертах и обладала не только замечательным голосом, но и прекрасным характером. Мы очень подружились. Наши концерты в Бельгии проходили с большим успехом. Мы выступили в Брюсселе, в Генте, в Антверпене. Но самое неизгладимое впечатление произвело на меня наше выступление в соборе при католическом монастыре под Брюсселем. Когда под сводами старинного собора звучала музыка И. С. Баха. В А. Моцарта, С. В. Рахманинова, а я читала «Крестный путь», «Гефсиманский сад» и «Молитву», окружённая ликами Христа и Божьей Матери, невозможно словами передать, что творилось в моей душе! Многие не знали русского языка, и мне приходилось вначале читать краткое содержание на французском. Какое же это было счастье, когда после концерта эти люди, со слезами на глазах, говорили мне слова благодарности! Но главным подарком стало то, что настоятель монастыря счёл нужным напечатать мои стихи в религиозном журнале. Вот такое крещение прошла моя первая книжка.

* * *

В 2006 году в Доме актёра был вечер, посвящённый памяти поэта-пародиста А. Иванова. Меня попросили прочитать его пародию на Римму Казакову. Конечно, я знала Римму Фёдоровну, можно сказать, с детства. Ну, как знала? Как все. Знала, что есть такой известный поэт, слышала и читала её стихи, видела иногда на экране. Себя я никогда к поэтам не причисляла. Я была девочка, которая очень любит поэзию и пишет стихи «просто так, для себя», ну ещё для нескольких друзей. И когда вдруг оказалось, что мои стихи нужны не только мне и моим друзьям, но и совсем чужим людям, решила всё-таки их издать. Мы встретились с Риммой Фёдоровной, когда меня уже печатали в разных издательствах и готовился к выходу второй сборник стихов. Мне часто говорили, что надо бы вступить в Союз писателей, но я, честно говоря, никогда всерьёз не воспринимала всякие организации, да и к себе всегда относилась очень иронично, а потому в таких случаях отшучивалась: «А мне и в союзе читателей неплохо! Тем более что он сейчас стал меньше, чем Союз писателей!»

Итак, на вечере в Доме актёра я прочитала пародию А. Иванова на Римму Казакову и на саму себя, как если бы её написал А. Иванов.

Было очень весело, зал принимал нас замечательно, но я заметила, что Римма Фёдоровна неважно себя чувствует. За кулисами её буквально поддерживала Татьяна Кузовлева, а потому я не решилась прочитать ей своё шуточное «Заявление о приёме в Союз писателей», которое было у меня в кармане. Но главное, что в этот вечер я познакомилась с Риммой Фёдоровной и ещё раз убедилась в её прекрасном чувстве юмора. Прошло несколько месяцев, и в Доме литераторов отмечали день рождения Риммы Казаковой. Когда закончилась официальная часть и все направились к буфету, я, осмелев, подошла к Римме Фёдоровне и спросила: «Можно, я вам прочитаю заявление о приёме в Союз писателей?» Римма Фёдоровна очень удивилась, что я так не вовремя к ней обращаюсь, но, увидев моё серьёзное лицо, сказала неожиданно: «Читайте!» Я прочитала. Она расхохоталась и, с интересом посмотрев на меня, вдруг спросила: «А что, правда, не хотите вступить в Союз?» Смешавшись, я не знала, что ответить, но она вдруг добавила: «Приходите ко мне. Приносите свои стихи!» Сказала строго. Я поняла, что придётся идти. Сказать, что я волновалась, это значит не сказать ничего. Она приняла меня на кухне, спросила, не хочу ли я чаю, и сразу стала сама читать мои стихи. Я сидела не шелохнувшись, по-моему, даже не дыша. Прочитав, она с любопытством посмотрела на меня и серьёзно сказала: «Очень хорошие стихи. А почему ты так поздно стала их печатать?» Я объяснила. «Почитай что-нибудь сама», — попросила она, неожиданно переходя на «ты». Я была счастлива. Потом я опять и опять приходила к ней на кухню, читала свои новые стихи и каждый раз волновалась, как девчонка. «Почему ты не хочешь называть меня на «ты»?» — спрашивала Римма Фёдоровна. «Не могу, — искренне говорила я, — вы для меня где-то там… — Я поднимала руку к потолку. — Я к вам отношусь с таким пиететом», — пыталась объяснить я. Она не верила. Подозрительно приглядывалась ко мне. Я привыкла, что люди часто принимали меня за кого-то другого. За какую-то популярную артистку, за какую-то пани Каролинку. И чувствовала, что Римма Фёдоровна тоже всё не может отделить меня от навязчивого штампа. Как-то раз услышала по телефону её очень больной голос одинокой немолодой женщины. Сердце моё сжалось. «Римма Фёдоровна, давайте я к вам приеду! Что-нибудь куплю, продукты или лекарства». — «У меня всё есть! — отрезала она. — И нечего тут сюсюкать, я это не люблю!» Она сказала ещё что-то резкое, но я уже не слышала. Никогда и никто не мог обвинить меня в неискренности или в желании подольститься. «Простите, Римма Фёдоровна, — сказала я жёстко, — вы меня очень плохо знаете. Вы попали не по адресу. Ко мне это никакого отношения не имеет, извините», — и положила трубку. Я была оскорблена. Никто не слышал нашего разговора, но щёки мои горели, как от пощёчины. Вдруг телефон зазвонил. «Вика! — послышался в трубке тёплый голос Риммы Фёдоровны. — Прости меня, я сказала глупость!» Конечно, с этой минуты я ещё больше полюбила её.

Ничего, ничего я не знала о ней. Не знала о её жизни, об её страданиях, о том, как она старалась не поддаваться беде. Как умела держать высоко голову, терпеть душевную и физическую боль. Как не хотела, чтобы её жалели.

Наступало лето. Мы с семьёй собирались на дачу. Неожиданно раздался телефонный звонок.

— Слушай, приезжай ко мне в санаторий. Там поговорим, погуляем!

— Вот здорово! Спасибо! Конечно, приеду, Римма Фёдоровна!

Через три дня её не стало. А она уже вошла в мою жизнь, вошла в мою душу. Но главный свой подарок Римма Фёдоровна всё-таки мне сделала. Она приняла меня в свой «союз», союз своих друзей, своих единомышленников. Вот и получилось, что моё шуточное, почти хулиганское заявление стало пророческим. Спасибо, дорогая Римма Фёдоровна.

ЗАЯВЛЕНИЕ

о приёме в Союз писателей Р. Ф. Казаковой

О, сколько Ромулов и Ремов

Вскормила Риммская Волчица!

Наверно, будет очень смело

И мне к Вашей груди проситься.

Смотрю на Вас, как на Праматерь,

Как на Царя зверей — все звери.

Не посылайте меня «к… матери»,

Откройте предо мною двери!

* * *

Но главная моя встреча на этом новом пути была с Ю. Н. Кушаком. Человеком необыкновенной порядочности и доброты. Великолепным поэтом и профессиональным литератором.

Он объяснил мне, что для того чтобы писать стихи, недостаточно одного вдохновения, надо долго и упорно совершенствовать своё ремесло.

Он научил меня ещё более требовательно относиться к своим произведениям.

Мы стали настоящими друзьями. Я абсолютно доверяю его профессиональному вкусу. И, конечно, среди множества шуточных посвящений, написанных в его адрес, есть стихи, в которых я прямо говорю, как дорога мне эта встреча с ним.

К тебе, как к первому причастью,

Иду читать свои стихи.

И не могу дышать от счастья,

Когда ты скажешь: «Неплохи!»

И, улыбнувшись мне лукаво,

Как друг, как брат или отец,

Добавишь: «Я серьёзно, право,

Какая же ты молодец!»

Всего три слова, в них надежда

Не зря прожитых долгих лет.

Пусть я в теории невежда.

Но в сущности уже поэт?

Ты мне теорию прощаешь

И, отпустив мои грехи,

В далёкий путь благословляешь

Словами: «Ты пиши стихи!»

* * *

Итак, казалось бы, я уже почти десять лет живу без Его Величества Театра и прекрасно себя чувствую. В 2008 году вышла в свет моя новая книга стихов «В пространстве сна», которую с радостью встретили мои почитатели. Периодически я выступаю с сольными концертами, где принимают участие и музыканты и композиторы. У меня уже появилась своя постоянная публика. И что вы думаете, господа? На мой удивлённый вопрос, что их всех так привлекает в моих концертах, мои дорогие зрители ответили: «Нам не просто нравятся ваши стихи, ведь в вашем исполнении каждое стихотворение — это маленький спектакль!»

Ну, вот и приехали! Значит, этот мой развод с Театром оказался фиктивным? И весь этот пафос, с которым я так искренне прощалась с Театром, оказался напрасным? Эта бацилла игры — неистребимо живучей? Да, да, та самая игра, которая с детства так манила меня, которая и увела меня в этот омут под названием Театр. Она выжила, превратившись в причудливую игру воображения, позволяющую мне время от времени создавать всевозможные образы на бумаге. А выходя на сцену, увлекать за собой зрителей в это бесконечное пространство Игры.

И впрямь, странная, необъяснимая это сущность — Театр. Кто-то считает его Храмом, а кто-то — исчадием ада. Главное, не впадать в крайности, господа! Мне кажется, что Театр не может быть ни тем, ни другим. Он таков, какими являемся мы сами. Возможно, это одна из шуток Творца? Чтобы мы иногда, заглядывая в Театр, как в зеркало, могли увидеть, что, собственно говоря, мы сами из себя представляем.

Творческая биография

ЛЕПКО Виктория Владимировна. Заслуженная артистка РФ (1996). Заслуженный деятель культуры Польши (1976). В 1962 году окончила Театральное училище им. Щукина (курс И. М. Раппопорта и А. И. Борисова). В 1962–1992 гг. — актриса Малого театра, с 1992 г. — Московского театра «Вернисаж». Снималась в телефильмах и фильмах-спектаклях: «Василий Андреев», «После бала», «Свадьба Кречинского», «Плутни Скалена», «Признание», «Летние прогулки». В «Кабачке 13 стульев» исполняла роль пани Каролинки. Снималась в киножурнале «Фитиль». Работала в отделе сатиры и юмора Всесоюзного радио. Лауреат фестиваля «Шведская пьеса для московской сцены» за участие в спектакле «Играем Бергмана, или Любовница своего мужа».

Снималась в фильмах: 1960 г. — «Колыбельная» (Аурика), 1963 г. — «Город — одна улица» (Нина), 1965 г. — «Иду на грозу» (Женя), 1970 г. — «А человек играет на трубе» (Наташа), 1974 г. — «Верный друг Санчо» (Наталья Гавриловна), 1982 г. — «Он где-то здесь» из цикла «Следствие ведут знатоки».

Малый театр

1962 г. Молодая мисс. «Веер леди Уиндермиер». О. Уайльд.

1962 г. Гостья на балу. «Порт-Артур». И. Попова, А. Степанова.

1963 г. М-с Грехем. «Веер леди Уиндермеер». О. Уайльд.

1963 г. Девушка. «Нас где-то ждут». А. Арбузов.

1963 г. Княжна. «Горе от ума». А. Грибоедов.

1963 г. Нищенка. «Гроза». А. Островский.

1963 г. Кеккина. «Бабьи сплетни». К. Гольдони.

1964 г. Гостья. «Ярмарка тщеславия». В. Теккерей.

1964 г. Медсестра. «Палата». С. Алёшин.

1965 г. Эпизоды в суде. «Живой труп». Л. Толстой.

1965 г. Даша. «Светит, да не греет». А. Островский, К. Соловьёв.

1965 г. Служанка Нины. «Маскарад». М. Лермонтов.

1965 г. Дочка барина. «Умные вещи». С. Маршак.

1966 г. Славка. «Доктор философии». Б. Нушич.

1966 г. «В зеркале». «Ревизор». Н. Гоголь.

1966 г. Фрейлина. «Стакан воды». Э. Скриб.

1967 г. Женщина. «Оптимистическая трагедия». Вс. Вишневский.

1967 г. Агата. «Веер леди Уиндермиер». О. Уайльд.

1967 г. Прохожая. «Джон Рид». Е. Симонов.

1967 г. Элисабетта. «Джон Рид». Е. Симонов.

1970 г. Супруга советника. «Признание». С. Дангулов.

1970 г. Сорокина. «Сын». А. Софронов.

1971 г. Лидочка. «Свадьба Кречинского». А. В. Сухово-Кобылин.

1972 г. Секретарша. «Самый последний день». Б. Васильев.

1973 г. Царь-Девица. «Конёк-Горбунок». П. Ершов.

1974 г. Лера. «Летние прогулки». А. Салынский.

1974 г. Людмила. «Твой дядя Миша». Г. Мдивани.

1975 г. Первая любовь Павла. «Птицы нашей молодости». И. Друце.

1977 г. Наташа. «Униженные и оскорблённые». Ф. М. Достоевский.

1978 г. Зербинетта. «Плутни Скапена». Ж. Б. Мольер.

1978 г. Армине. «Головокружение». Г. Саркисян.

1978 г. Княжна. «Горе от ума». А. Грибоедов.

1979 г. Леонора. «Заговор Фиеско в Генуе». Ф. Шиллер.

1979 г. Эва. «Потерянный рай». И. Шаркази.

1979 г. Гразиела. «Малуре». Ж. Сарман.

1983 г. Полина Челубеева. «Мой любимый клоун». В. Ливанов.

1986 г. Дама. «Сирано де Бержерак». Э. Ростан.

1987 г. Медынская. «Фома Гордеев». М. Горький.

Театр «Вернисаж»

1989 г. Марианна. «Играем Бергмана» по сценарию И. Бергмана.

1990 г. Эстель. «За закрытой дверью». Ж.-П. Сартр.

1991 г. Фанни Элис. «Звезда Бродвея». Д. Кромвелл.

1991 г. Елена Ивановна. «Пассаж в пассаже». Ф. М. Достоевский.

1992 г. Маргарита. «Нельская башня». А. Дюма.

1993 г. Прокула. «Царь Иудейский». К.Р.

1996 г. Аркадина. «Чайка». А. П. Чехов.

1997 г. Мать. «Соколы и вороны». Сумбатов-Южин, Немирович-Данченко.

2001 г. «Татарин маленький». А. Поярков.

Кино

1960 г. «Колыбельная». Аурика. Молдова-фильм.

1963 г. «Город — одна улица». Нина. Ялтинская киностудия.

1965 г. «Иду на грозу». Женя. Ленфильм.

1970 г. «А человек играет на трубе». Наташа. Одесская киностудия.

1974 г. «Верный друг Санчо». Наталья Гавриловна.

1982 г. «Он где-то здесь» из цикла «Следствие ведут знатоки». Алла Степановна Бардина.

Телефильмы и фильмы-спектакли:

«Василий Андреев», «После бала», «Свадьба Кречинского», «Плутни Скапена», «Признание», «Летние прогулки». В «Кабачке 13 стульев» — роль пани Каролинки. Снималась в киножурнале «Фитиль».

Книги

2003 г. Сборник стихов «Вчерашние цветы».

2005 г. Проза. «Кино не для всех». Альманах «Апрель».

2007 г. Проза. «Guitaniola mia». Журнал «Кольцо «А».

2008 г. Проза. «Гастроли». Всероссийский литературный альманах «Муза».

2008 г. Книга стихов «В пространстве сна».

Иллюстрации

Витенька

Папа

Мама

Вместе с мамой всю жизнь

Самые надежные объятья

Главный подарок судьбы

С Владимиром Павловичем Бурмейстером

С сестрой Наташей

С мамой

Хабанера — страсть на сцене

И в жизни

Первый курс Щукинского училища

К/ф «Колыбельная» — Аурика

К/ф «Колыбельная». С В. Носиком и Л. Круглым

«Бабьи сплетни». С Н. Головиным

«Веер леди Уиндермеер» — Агата

«Умные вещи» — дочка барина

«Палата» — медсестра

«Танцы на шоссе» — Олег Даль

«Бабьи сплетни» — Кеккина. С В. Борцовым

К/ф «Иду на грозу» — Женя. С В. Лановым

К/ф «Иду на грозу». С Л. Прыгуновым

«Заговор Фиеско в Генуе». Фиеско — В. Соломин

«Мой любимый клоун» — Полина. С В. Соломиным

«Потерянный рай» — Эва.

«Летние каникулы» — Лера. С Ю. Васильевым

«Свадьба Кречинского» — Лидочка

С И. Подгорным

«Свадьба Кречинского» — Лидочка. С Т. А. Еремеевой

«Признание» — Елена

«Признание». С М. И. Царёвым

«Мамуре» — Гразиела. С О. Мартьяновым

«Плутни Скапена» — Зербинетта

«Плутни Скапена». С В. Носиком, Р. Филипповым и А. Овчинниковым

«Маскарад». Нина — К. Ф. Роек

Н. Подгорный

С Р. Нифонтовой

«Конёк-Горбунок». Царь — В. Носик

«Беседы при ясной луне». В. Борцов и Р. Филиппов

«Конёк-Горбунок». Царь-Девица. С З. Андреевой и А. Потаповым

«А человек играет на трубе»

«Кабачок 13 стульев». Пани Каролинка. С Ю . Волынцевым

«Кабачок 13 стульев». С В. Шарыкиной и Н. Селезнёвой

«Кабачок 13 стульев». С В. Козелом

Освящение театра «Вернисаж»

Клуб «Богема» в театре «Вернисаж»

«Ад» — Эстель

«Звезда Бродвея» — Фанни Элис. С Н. Волковой

«Звезда Бродвея». С. Ганшин и А. Клюквин

«Играем Бергмана» — Марианна. С А. Гузенко

«Играем Бергмана». С А. Гузенко

«Она тебя нежно целует» — Валентина. С Ю. Смирновым

«Она тебя нежно целует». С Т. Бестаевой и Н. Калёновым

«Чайка» — Аркадина. С С. Назировым

«Чайка». С П. Сафроновым

«Чайка» — Аркадина

«Царь Иудейский» — Прокула. С В. Нефёдовым

«Нельская башня» — Маргарита. С О. Щетининым

С мужем К. Жихаревым

С А. Гузенко

С Ю. Яковлевым

В ЦДЛ с Т. Кузовлевой и Р. Казаковым

В ЦДА г Ю. Кушаком

В ЦДА с В. Васильевой

Презентация книги стихов

С сестрой Н. Бурмейстер

Виктория Лепко... вне игры

Как всегда с мамой и мужем Владимиром

Примечания

1

Здесь и далее — взрывной звук, свойственный для южного говора.

Content

Виктория Лепко
Вне игры

Непостижимые тайны

Мужчина-vulgaris

Кино не для всех

Гастроли. Merci, monsieur!

Вы не были в Одессе?

Гога

Сказка для внука

Муська

На краю

В мастерской Т. Левицкой

Творческая биография

Иллюстрации

Примечания