Вэй Хой{1}

Все персонажи и события вымышлены.

Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, случайны.

Замужем за Буддой

Посвящается всем, тем, кто дарил мне любовь и оказывал помощь.

Каждый из вас — мой Будда.

1

Возвращение в Шанхай

В пятнадцать лет мой ум жаждал познания.

В тридцать я твердо стоял на ногах.

В сорок — не ведал сомнений.

В пятьдесят — постиг предопределение небес.

В шестьдесят — чутким ухом стал улавливать истину.

В семьдесят — научился следовать велению сердца, не умножая зла.

Конфуций. «Аналекты»{2}

Ничто так не вдохновляет, как пребывание наедине с собой.

Кэйт Браверманн{3}

Шанхай. Осень.

В первые дни после возвращения из Нью-Йорка в Шанхай у меня просто голова шла кругом. Я была совершенно вымотана, ночью маялась от бессонницы, а днем валилась с ног от усталости.

Я понятия не имела, что мне делать, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя счастливой, бесстрашно и с достоинством смотреть в глаза реальности. Даже не представляла себе, любит ли меня Мудзу по-прежнему; не могла прийти к решению, оставить ли ребенка. И уж совсем не была уверена, что ведущая в сад моей горькой памяти тропинка заросла мхом и я больше никогда не захочу повернуть вспять и побежать по ней без оглядки.

Шанхай ничуть не изменился. Он, как и прежде, пыжился, раздуваясь от самодовольства и тщеславия, на всех парах устремившись в капиталистическое будущее. Даже по сравнению с Нью-Йорком он был лихорадочно-беспокойным и шумным — в общем, самым удивительным городом на свете.

К блеску и романтике, которыми Шанхай славился с незапамятных времен, теперь примешивались расчетливость и жажда наживы, ощущавшиеся на каждом шагу. Казалось, все поголовно были одержимы жаждой мгновенного обогащения и славы, стремясь в последний момент вскочить на подножку поезда, уходящего к этим благословенным краям. Все вокруг бурлило и сулило неожиданности. Жизнь проходила, словно в горячке, с галлюцинациями и бредом. Это волновало, будоражило и сбивало с толку.

По возвращении в этот город во мне ожили и прежние пагубные привычки. Через неделю после приезда я снова закурила, начала выпивать и, сидя в ванной, таблетку за таблеткой глотать транквилизаторы. Отрава, от которой с помощью Мудзу мне удалось было избавиться в Нью-Йорке, опять предательски прокралась в мой организм и насквозь пропитала его. Я стала похожа на букет нарциссов в вазе с пьянящим дурманом. Но, вопреки ожиданиям, таблетки не принесли ни покоя, ни облегчения. Они давали лишь временную передышку, возможность отключиться.

Всю неделю после приезда я безвылазно сидела у себя в квартире, в старом французском особняке, построенном в колониальном стиле. Еду мне приносили из ресторана, расположенного неподалеку; автоответчик раскалился от звонков. Кто только не звонил. Родители из Сингапура, где отец теперь преподавал. Закадычная подружка Сиэр. Кузина Чжуша. Мой литературный агент. И еще уйма знакомых и совершенно посторонних людей. Все жаждали общения со мной.

Все, кроме Мудзу. От него по-прежнему не было никаких вестей. А я продолжала ждать его звонка.

В редкие минуты просветления меня саму удивляло то упорство, с которым я цеплялась за наши отношения. Любовь ли это, спрашивала я себя, или просто своеобразный способ покаяния?

Сиэр звонила без устали.

— Привет, шанхайская принцесса! Тут народ вечеринку устраивает. Называется «Секс в большом городе». Всем не терпится тебя повидать.

— Это опять я. Может, прошвырнемся по магазинам? Сейчас как раз распродажа в «Плаза 66».

— Слушай, Коко, ты возьмешь трубку, в конце-то концов, или нет? Если не ответишь, знать тебя больше не хочу!

— Господи, ты все такая же. Нет, пожалуй, стала еще несноснее! Что за радость строить из себя отшельницу? Я заскочу и буду ждать тебя внизу в машине ровно в семь. Не спустишься, уеду одна, так и знай!

По характеру Сиэр чем-то напоминала мою старую знакомую Мадонну{4}, только общаться с ней было приятнее.

После моего отъезда из страны Мадонна вляпалась в скандал — вместе с городскими чиновниками и служащими таможни попалась с поличным на каких-то махинациях с контрабандным ввозом в Китай «Мерседесов», «БМВ» и других роскошных автомобилей. А когда запахло жареным и был выдан ордер на ее арест, она попросту сбежала, исчезла без следа. И, насколько мне известно, с тех пор о ней никто ничего не слышал.

От вульгарной проститутки до богатой и разбитной вдовушки, от законодательницы мод и светской дамы до беглой преступницы… Воспоминания о Мадонне, ее броской и зловещей красоте не вытравить из памяти, как не удалить с кожи застарелый шрам.

Ну, а с Сиэр судьба свела меня еще раньше, чем с Мадонной. Впервые мы встретились десять лет назад. В то время она была бледным, тщедушным подростком мужского пола с кучей комплексов из-за невзрачной внешности, неистребимых угрей и постоянной эрекции. Сексуальная озабоченность и переживания привели (тогда еще — его) на грань нервного срыва.

Но когда я случайно столкнулась с ней три года спустя, она преобразилась до неузнаваемости, словно родившись заново. Бабочка выбралась из душного кокона и выпорхнула на волю. От подростковых прыщей на лице и мужского полового члена между ног не осталось и следа. Вместо этого — грудь безупречной формы, изящная и соблазнительная, манящая и аппетитная, как два наливных яблочка, не способных противостоять искушению и силе тяжести и готовых упасть в жадно подставленные ладони.

Сиэр повезло — ей посчастливилось родиться на свет без выпирающего кадыка. Так что, когда в соблазнительном наряде и с изысканным макияжем она появлялась на улице или в ночном клубе, мужчины глазели на нее даже больше, чем на меня.

Тем вечером она заехала за мной на своем маленьком зеленом «Фольксвагене»-«жучке».

Я решилась, наконец, вылезти из старой пижамы, приняла душ и облачилась в белое платье без рукавов. И спустилась вниз, даже не накрасившись.

При моем появлении Сиэр радостно завопила и бросилась ко мне на шею:

— Ах ты, несносная девчонка! Как ты могла жить без меня все это время!

У меня перехватило дыхание: а ведь она права. При моей эксцентричности и уязвимости я действительно долго бы не протянула без сочувствия друзей. И я просто ответила:

— Я скучала по тебе.

Так мы с ней и стояли, смеясь и обнимаясь, оценивающе оглядывая друг друга и обмениваясь шутливыми комплиментами, вроде: «А ты все хорошеешь и хорошеешь!»

При встрече закадычных подружек после долгой разлуки время словно останавливается. Мы держимся раскованно и непринужденно, хихикаем и сюсюкаем, млея и тая от радости, как ириски во рту. Ничего общего со свиданием между мужчиной и женщиной.

Мы поужинали в принадлежащем Сиэр ресторане.

Он назывался «Шанхай 1933», и при нем была кондитерская. Помещение было отделано бледно-зеленым бамбуком, увешано китайскими фонариками из рисовой бумаги и изящными коваными птичьими клетками, обставлено антикварной мебелью, купленной в разных уголках Китая и Юго-Восточной Азии. Прозрачные, до пола, шифоновые портьеры плавно покачивались от дуновения ветра, звучала негромкая музыка — это на старом граммофоне крутили пластинки с шанхайскими шлягерами 30-х годов. Здесь царила изысканная атмосфера с налетом утонченного разврата, вполне в духе хозяйки заведения.

Даже бумажные полотенца в ванной комнате были украшены монограммами из китайских иероглифов, стилизованными под традиционную китайскую живопись. Автором дизайна была сама Сиэр.

До того как стать владелицей ресторана, Сиэр была художницей, причем весьма преуспевающей. Статьи о ней публиковали и «Нью-Йорк Таймс» и «Асахи», и журнал «Штерн»{5}, она выступала по «Би-Би-Си». Правда, дело было не столько в своеобразии ее творчества, сколько в том, что в обновленном Китае Сиэр была первым человеком, сменившим пол и отважившимся во всеуслышание объявить об этом. Сначала она прославилась именно откровенностью и эпатажем, а уж потом стригла купоны с этой сомнительной славы, становясь все более знаменитой. Она запрашивала баснословно высокую цену за свои работы, щеголяла в роскошных, экстравагантных нарядах и умопомрачительных драгоценностях и была желанной гостьей в любом, самом престижном шанхайском клубе.

Когда живопись ей изрядно надоела, Сиэр решила открыть собственный дорогой ресторан. В ее знаменитом «Шанхае 1933» порция самых обычных вонтонов стоила 125 юаней (примерно 15 долларов США), а за чашку зеленого чая с посетителей брали целых 150 юаней (20 долларов США). Никто, кроме Сиэр, во всем Шанхае не осмелился бы устроить такую обдираловку. А в ее заведение по вечерам выстраивались длиннющие очереди. Таков Шанхай — город, где немыслимое становится возможным. Развлекательные заведения растут в нем как грибы после дождя и так же быстро исчезают.

Каждый вечер Сиэр появлялась в ресторане в безупречном наряде и с макияжем, курсировала между залом, кухней и кассой, поражая посетителей и персонал неуемной энергией, безошибочным чутьем и деловой хваткой. И очень скоро к ней намертво пристало прозвище «беспощадная наложница».

Мы с Сиэр уселись за столик в тихом уголке зала, и я достала подарки, привезенные из Нью-Йорка: несколько порнографических журналов со снимками обнаженных мужчин. Сиэр взглянула на подарки, радостно рассмеялась и расцеловала меня в знак благодарности. Вообще-то сейчас в Шанхае можно найти что душе угодно, но публикации такого рода по-прежнему под запретом.

Я заказала лосося, жаренного на гриле, утиный рулет, тушеный тофу{6} и овощной суп. А Сиэр велела официанту принести бутылку красного вина.

— Кто бы мог подумать еще год назад, что мы, как пай-девочки, будем сидеть здесь вдвоем и ужинать? — заметила я, закурив сигарету.

— А что в этом особенного? По крайней мере, без мужиков можно отдохнуть и развлечься, — Сиэр дотошно проинструктировала официанта: красное вино нужно налить в хрустальный графин и дать ему немного постоять, чтобы вино «подышало». — Сейчас в Шанхае уйма одиноких женщин, и у них денег куры не клюют. Ко мне в ресторан в основном заходят либо компании незамужних баб, либо геи. Ну, конечно, всегда найдется и парочка толстых лысых извращенцев, которые обычно садятся где-нибудь в сторонке, чтобы вволю потискать своих грудастых девчонок.

Я засмеялась. Это была наша с Сиэр обычная манера общения — хихикать не переставая.

Конечно, нам не всегда бывало весело. Иногда она вваливалась ко мне посреди ночи и с безутешными рыданиями капризного ребенка бросалась на постель просто потому, что ей так и не удалось встретить настоящую любовь. Она чуть не умерла на операционном столе, ее родители до сих пор наотрез отказывались встречаться с ней, и что же? После всех жертв, на которые ей пришлось пойти, чтобы превратиться в женщину, она совершенно неожиданно для себя разуверилась в мужчинах. Вдруг оказалось, что они лживы, эгоистичны и равнодушны, и, кроме того, она обнаружила в них массу доселе неведомых ей смехотворных и отвратительных черт характера. Преисполнившись жалостью к себе, она пришла к выводу, что все мужчины — грязные скоты. И думают нижним мозгом. По ее мнению, всех, у кого между ног болтается член, нужно отстреливать, как бешеных собак.

Что ж, ее трудно было заподозрить в неискренности. По крайней мере, со своими причиндалами она обошлась немилосердно.

Нас с Сиэр связывала почти сестринская, непостижимая для обеих любовь. Не знаю почему, но нас притягивало друг к другу. Возможно, в этой взаимной привязанности каждая из нас обретала утешение: ведь если рядом кто-то еще более слабый и растерянный, поневоле начнешь снисходительнее смотреть на собственные недостатки.

Не обходилось и без ссор. Иногда мы ругались так яростно, что потом не разговаривали целый месяц. Наши вкусы в выборе партнеров никогда не совпадали: мне не нравились ее парни, ей — мои. Поэтому мы всегда заботливо предупреждали друг друга: «Слушай, он тебя не стоит. Ты зря мечешь бисер перед свиньями, не трать на него время!» Но эти предостережения оставались гласом вопиющего в пустыне. Я заметила: иногда женщина намеренно связывается с какой-нибудь скотиной, подсознательно стремясь наказать себя за прегрешения, а потом возродиться как феникс из пепла. Есть женщины, отождествляющие самобичевание с самоусовершенствованием.

Итак, мы от души смеялись, пили отличное вино, курили и наслаждались деликатесами. И ни словом не обмолвились о мужчинах.

Из моего последнего письма, присланного по электронной почте, Сиэр узнала о моей размолвке с Мудзу. Что до нее, то после разрыва с парнем из Швеции полгода назад, у нее не было постоянного любовника, и сейчас она ни с кем не встречалась. А ведь раньше она слыла любвеобильной, шустрой дамочкой; меняла партнеров как перчатки. Теперь мужчины обходили ее стороной, и ей лишь изредка перепадала ночь любви.

После ужина мне совсем не хотелось возвращаться домой. Сиэр предложила заглянуть в один из массажных салонов на улице Фусин на сеанс массажа стоп.

— Только не на твоем «жучке», лучше поймать такси. Ты изрядно нализалась, — сказала я, прикусив губу и томно хихикнув. Честно говоря, я перебрала.

Мы уселись в такси. Я держала два бокала, а у Сиэр в руках была бутылка красного вина урожая 1990 года. По ее словам, она привыкла во время массажа потягивать красное вино. Это многократно усиливало остроту ощущений и по утонченности наслаждения не шло ни в какое сравнение с оргазмом. Именно этим она и утешалась, изголодавшись по сексу, да и просто по отдыху.

Мы сидели на софе в салоне, утопая в мягких бархатных подушках, разомлев от полумрака и убаюкивающей тихой музыки. Откуда-то доносилось едва слышное похрапывание одной из клиенток.

От полноты души Сиэр предложила мне воспользоваться услугами ее личного массажиста, чтобы я могла по достоинству оценить его виртуозную технику. А сама присмотрела себе симпатичную девушку.

Мы уютно устроились рядышком, по очереди подливая вино друг другу в бокалы. Беспричинный смех, который одолевал нас в ресторане, сменился сладостной дремотой. Десять минут ноги отмокали в травяном отваре, а затем их вытерли насухо. Одну ногу обернули полотенцем, подставив под нее небольшую скамеечку. Другую массажист поместил себе на колени.

И вот пара умелых и ловких рук прошлась по всем акупунктурным точкам на стопе, пощипывая, поглаживая, надавливая и разминая. Мне нравится, когда прикасаются к моей голове или ногам. В плохом настроении я обычно отправляюсь в парикмахерскую, салон красоты или обувной магазин, только чтобы вновь ощутить успокоительное прикосновение. Возникающие при этом ощущения неповторимы, их не заменят ни сигареты, ни секс.

По мере того как молодой массажист разминал стопу, а затем и ногу, плавно переходя от одной точки к другой и постепенно сдвигая вверх полотенце, снизу к бедрам поднималась теплая удушливая волна. От этих ритмичных движений в животе стало горячо, матка напружинилась, влагалище набухло и начало пульсировать в такт его прикосновениям, жадно и чутко отзываясь на них, как на вибрацию полового члена в любовном экстазе. Тело изнывало от истомы, каждая его клеточка дрожала и трепетала, и разбуженный алый цветок в глубине чрева встрепенулся и стал медленно раскрываться, мерно покачиваясь и разворачивая лепесток за лепестком. Потрясающее, но жутковатое ощущение.

Отличное красное вино довершало блаженство. Я вспомнила слова Сиэр о том, что по утонченности наслаждения массаж ног под хорошее вино не идет ни в какое сравнение с оргазмом.

Мы полностью отдались во власть ловких рук массажистов, смакуя каждый глоток и прикрыв глаза.

2

Секс и бегство

Тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну [дао], а кто тлеет страсти, видит только его в конечной форме[1].

Лао-цзы{7}

Возможно, огонь научился высекать мужчина, но, несомненно, играть с огнем, первой додумалась женщина.

Кэндес Бушнелл. «Секс в большом городе»{8}

На следующее утро меня разбудил многоголосый птичий гомон.

В воздухе пахло маслиновым деревом, жареными каштанами, бензином и овощным рагу ресторанчика — обычный утренний букет ароматов в Шанхае. Еще до конца не проснувшись, я с трудом открыла глаза. И хотя окно в спальне было занавешено шторами, было очевидно, что выдался на редкость погожий день.

Повернув голову, я испытала небольшой шок, обнаружив рядом с собой в постели незнакомого юношу. Он спал крепко и безмятежно. На необъятной, как ледовое поле, кровати его фигурка казалась особенно хрупкой, нежной и по-детски беззащитной.

Спустя мгновение я сообразила, что это тот самый массажист из салона, где я была накануне.

Я сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя и сообразить, что к чему. Господи, как я вчера добралась домой? Это я его совратила или он меня изнасиловал? Или все случилось по обоюдному согласию? Но как ни старалась, хоть убей, не могла вспомнить ничего из событий минувшей ночи.

Он уже просыпался. Чтобы отсрочить неизбежную неловкость, я поспешно ретировалась на кухню, решив приготовить завтрак. Он пришел туда вслед за мной, и я с облегчением заметила, что он успел натянуть футболку и джинсы.

— Как насчет каши и молока? Похоже, тут еще и яйца есть.

Я изо всех сил старалась говорить спокойно, но на самом деле была растеряна и смущена. Ведь не каждое утро доводится просыпаться в компании совершенно постороннего человека и находить в кровати два использованных презерватива и кучу носовых платков — на ковре.

«Почему два презерватива?» — недоумевала я.

Мы сели завтракать. Парень помог мне нарезать дыню ломтиками. И при этом ни один из нас не произнес ни слова.

Понятия не имею, почему я сразу не попросила его уйти. Да еще и завтраком накормила. Черт! Даже для себя я и то частенько ленилась приготовить завтрак. Честно говоря, одной из причин нашей размолвки с Мудзу и взаимного охлаждения было мое полное нежелание и неумение готовить. А Мудзу — большой гурман. От обсуждения меню предстоящего обеда или ужина мы неминуемо переходили к дискуссиям о феминизме и постфеминизме — по этим вопросам нам никогда не удавалось достичь взаимопонимания. Как-то раз даже его бывшая жена заглянула к нам и попыталась научить меня готовить и правильно вести домашнее хозяйство, обретя в этом дзэн и оценив скрытую прелесть кухни. Эта красотка с пышными формами, огромной копной светлых волос и парой ребятишек, удачно вышедшая замуж за преуспевающего бизнесмена, была, казалось, совершенно счастлива оттого, что может полчаса постоять у плиты. Она назидательным тоном растолковывала мне, что любая женщина, не умеющая готовить, — форменная неудачница.

При мысли о Мудзу мне стало не по себе. Невольно захотелось, чтобы этот молодой человек бесследно испарился с моей кухни. Вот бы плиты пола вдруг раздвинулись, и он провалился в тартарары.

Я не могла смириться с мыслью, что между мной и Мудзу все кончено. Я вернулась в Шанхай, чтобы поработать над новой книгой. Было очевидно, что нам обоим нужно время, чтобы немного остыть и решить, продолжать ли прежние отношения или разрыв неизбежен, и впредь мы останемся только друзьями. И вот не прошло и двух недель со времени приезда в Шанхай, а у меня в постели уже другой мужчина. Я поневоле чувствовала себя виноватой перед Мудзу и корила себя за измену.

И неожиданно вспомнилась древняя китайская традиция: раньше вдова могла повторно выйти замуж лишь по истечении трех лет после смерти супруга. Ну, конечно, до вдовы Мудзу мне, слава богу, было пока далеко. На данный момент меня даже нельзя было назвать его любовницей. Но дело совсем не в этом. Беда в том, что я все еще любила его, и любила сильно.

Когда Мудзу не было рядом, я превращалась в пустую, мертвую куклу, в которую можно было вдохнуть жизнь только силой его любви. Я, словно утопающий в бескрайнем океане, безвольно плыла, отдавшись на волю волн, захлебываясь и онемев до бесчувствия, одна-одинешенька в равнодушном и призрачном мире…

Возможно, ночная интрижка с парнем из массажного салона — это наказанье, которому я себя подвергла за всепоглощающую привязанность к Мудзу. Любое увлечение такой силы — человеком или вещью — неизбежно грозит утратой или расставанием.

Я беспокойно металась по кухне и нервно курила. Аппетита как не бывало, даже думать о завтраке было противно. Я молча наблюдала, как парень уплетает кашу, наклонившись над миской. У него над верхней губой осталась тоненькая молочная полоска, отчего он казался еще больше похожим на ребенка.

Наконец, он собрался уходить. Я вздохнула с облегчением. Стоя на пороге, я нарочито равнодушно спросила:

— Слушай, а сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Он одарил меня дружелюбной и беззаботной улыбкой, натянул куртку и сбежал вниз по лестнице. Я слышала топот удаляющихся шагов; потом наступила тишина.

На какое-то мгновение я застыла на пороге квартиры — непричесанная, в небрежно накинутом домашнем халате, насквозь пропитанная запахом недавнего секса — так и стояла с сигаретой во рту, уставившись на уже опустевшую лестницу. Господи, я затащила в постель пятнадцатилетнего мальчишку!

Сиэр многозначительно хмыкнула в телефонную трубку и поинтересовалась:

— Ну, как тебе секс с пятнадцатилетним? Недурно, а?

В ответ я только вздохнула и сокрушенно покачала головой.

— Но ведь он же выглядит на все двадцать один, или нет? На двадцать уж точно!

После этого я еще неделю промаялась в Шанхае, где жизнь бьет ключом и в самом разгаре экономическая лихорадка, и где во мне пробуждаются дремлющие, порой низменные, страсти.

В квартире — в гостиной, ванной и даже у изголовья кровати — повсюду были следы пребывания Мудзу, чувствовалось его незримое присутствие. Перед отъездом из Нью-Йорка я тайком прихватила несколько вещей из его квартиры: старую зубную щетку, несколько локонов, которые подобрала на полу в ванной, пару нестираных кальсон от Кельвина Кляйна{9}, покрытый пушком бархатистый персик и фотографию Мудзу времен учебы в колледже.

Ну и, разумеется, целый ворох визиток, которые мне удалось сохранить, записок, которые мы писали друг другу по самым разным поводам, карточек из ресторанов, где нам довелось ужинать, и небольшую коллекцию милых безделушек и приятных пустяков. От всех этих памятных мелочей веяло прошлой жизнью, они, как миниатюрные антенны, излучали флюиды Мудзу, это был еще не успевший остыть пепел моей памяти. Их присутствие помогало заполнить безбрежную пустоту вокруг и скрасить одиночество.

Я неоднократно пыталась дозвониться до Мудзу, но неизменно натыкалась на равнодушный автоответчик. Пробовала посылать письма по электронной почте, но он не отвечал. Из-за этой его уклончивости и нежелания общаться я, пожалуй, впервые в жизни чувствовала себя невероятно беспомощной и растерянной. Отныне мы были отделены друг от друга не только двенадцатичасовой разницей во времени, но и Индийским и Атлантическим океанами и целым евразийским континентом.

Я решила, как, впрочем, и собиралась, поскорее уехать из Шанхая на какое-то время.

И вот погожим вечером, прихватив несколько небольших дорожных сумок, я поймала такси и по скоростному шоссе устремилась прочь из города. Машина неслась мимо растущих по обочинам дороги широколистных зонтичных деревьев в желтом, коричневом и красном осеннем убранстве, продиралась сквозь джунгли небоскребов с остроконечными шпилями, мчалась мимо старинных вилл в стиле барокко, пока, наконец, не добралась до шестнадцатого пирса на набережной.

Небольшой белый пароход, стоявший у причала, выглядел ветхим и еще более уставшим, чем я. Корпус был изъеден ржавчиной, некогда белая краска пожелтела, а на борту чьей-то неумелой рукой грубыми черными буквами была выведена надпись: «Море и небо» — название корабля с указанием порта приписки — провинция Чжэцзян{10}, Чжоушаньское пароходство.

И пока пароходик, медленно набирая скорость, пыхтел вниз по течению Хуанпу, меня вдруг охватили необъяснимые волнение и радость. По палубам с веселыми криками носились ребятишки, взрослые играли в карты и маджонг, выпивали, читали или беззаботно болтали. У всех пассажиров был счастливый вид, словно отъезд из города с населением шестнадцать миллионов человек был торжественным событием, которое стоило отпраздновать.

Одна из приятных особенностей жизни в Шанхае: покидая этот город, не испытываешь грусти.

Стемнело, на небе показалась продрогшая луна, с океана подул прохладный, колючий ветер, пропитанный морской сыростью воздух налился свинцовой тяжестью.

Шум и пыхтенье парохода затихли, слышалось лишь мерное тарахтенье двигателя. Со всех сторон, куда ни взгляни, раскинулась беспредельная океанская гладь. Иногда попадались небольшие островки, поросшие соснами. Бледный нефритовый диск луны время от времени выхватывал из окружающей мглы их затейливые очертания, будто оживали старинные китайские картины.

Спать совсем не хотелось. В голове прояснилось, душевное смятение улеглось. Впервые со времени отъезда из Нью-Йорка я была счастлива. Словно вновь обрела цель в жизни. Я дышала полной грудью, мысли упорядочились, и хотя на сердце по-прежнему было смутно и одиноко, я успокоилась и преисполнилась мужества. Я долго стояла на корме, пристально вглядываясь в черноту окружающего водного мира и медленно приближаясь к почти забытому, но столь дорогому месту, к крохотному заветному острову. Сюда из далекого Нью-Йорка неизменно устремлялись все мои помыслы, стоило мне ощутить холод одиночества и смятение. Это был остров пятидесяти храмов, святилищ, мужских и женских монастырей. Настоящий буддистский рай, раскинувшийся там, где небеса сливались с морем. Остров Путо{11}…

3

Она прибывает в Нью-Йорк

Оживленная светская жизнь на Манхэттене больше способствует зарождению дружеских, и деловых связей, нежели романтическим отношениям. В наше время у многих есть друзья и коллеги, но нет любимых.

Кэндес Бушнелл. «Секс в большом городе»

Ты улыбнулась и заговорила со мной — так, ни о чем;

и я понял, что этой минуты и ждал я так долго[2].

Рабиндранат Тагор. «Залетные птицы»{12}

Я появилась на свет 29 лет тому назад на крошечном, затерянном в океане островке Путо, в Храме благодатного дождя.

Моя мать была истово верующей буддисткой. Во время беременности она вместе с отцом на лодке отправилась в храм, чтобы помолиться о счастливом будущем еще не родившегося ребенка, о мире и благополучии в семье. Упросила настоятеля монастыря отслужить специальную службу, чтобы заручиться благословением буддистских патриархов.

И вот уже в сумерках, когда в храме зажгли фонари, живот пронзило острой болью, и у матери внезапно начались преждевременные роды. Так я и пришла в этот мир нежданной гостьей. Не стоит и говорить, что мое непредвиденное появление на свет повергло всех монахов обители в смущение, вызвав изрядный переполох. Но, к счастью, роды прошли без осложнений, все закончилось благополучно и для матери, и для младенца, то есть для меня.

На следующий день состоялась религиозная церемония, и меня нарекли замысловатым буддистским именем Чжи Хой, что означает «Вступившая на путь мудрости и просветления».

Я росла здоровым и счастливым ребенком. Не была обделена ни любовью, ни вниманием. И все обстояло благополучно, пока мне не исполнилось тринадцать лет, и у меня не начались месячные. С этого момента я превратилась в несносного мятежного подростка, полной мерой отвесив матери и отцу родительских переживаний и нервотрепки. По словам матери, прямо на глазах из милого ребенка я преобразилась в сущего дьявола, словно наутро проснулась с рожками на лбу. Несколько лет спустя светлокожая и ясноглазая девица семнадцати лет от роду по имени Чжи Хой успешно сдала вступительные экзамены в шанхайский университет Фудань и покинула отчий дом.

А первый и довольно неудачный сексуальный опыт я приобрела в девятнадцатилетнем возрасте: все получилось настолько нелепо, что я даже забыла вытащить презерватив из влагалища. В двадцать два я безответно влюбилась в одного из преподавателей, что и послужило темой для моего первого романа. В двадцать четыре — из-за творческого кризиса и ошеломившего меня открытия: мой тогдашний жених оказался связан с китайской мафией — я впала в депрессию и попыталась покончить жизнь самоубийством, перерезав себе вены.

Когда мне исполнилось двадцать шесть, вышел мой роман «Крошка из Шанхая», который поначалу имел бешеный успех. Но потом его запретили на моей родине. Сегодня он переведен на языки сорока стран мира, по нему написан сценарий. Мало кто из читателей знает, что родившаяся в Храме благодатного дождя малютка Чжи Хой и эпатажная писательница, которую китайская пресса окрестила «красоткой от литературы и ниспровергательницей устоев» — одно и то же лицо.

В возрасте 28 лет я перебралась в Нью-Йорк. При мне были разрушены террористами башни Всемирного торгового центра. В то время я училась, правда не очень прилежно, в Колумбийском университете на отделении Восточной Азии. Одиннадцатое сентября застало меня за рекламными хлопотами по продвижению романа — «Крошка из Шанхая» на американский книжный рынок.

Теперь все мои прошлые заботы и тревоги кажутся мелкими и малозначительными. Как писал мой любимый французский поэт Рембо{13}:

Я ведал небеса в разрывах грозных пятен,

Тайфун, и водоверть, и молнии разбег,

Зарю, взметённую, как стаи с голубятен,

И то, что никому не явлено вовек.

На солнца алый диск, грузнеющий, но пылкий,

Текла лиловая, мистическая ржа,

И вечные валы топорщили закрылки,

Как мимы древние, от ужаса дрожа[3].

Мне казалось, я поняла все, что можно, о природе человеческих иллюзий и заблуждений. Я заглянула за благоухающий лавандой таинственный покров и наблюдала за неторопливо-разрушительным течением жизни во всех ее проявлениях и причудливых формах и за ее безропотным и тихим увяданием.

При первой встрече с Мудзу в одном из итальянских ресторанчиков Ист-Виллидж{14}, который назывался «I Coppy», мне было не дано предугадать, что по велению судьбы, предопределившей его прошлое и настоящее, этот человек в скором времени явится передо мной, подобно призраку, и навеки станет величайшей любовью всей моей жизни, навсегда обретенной семьей, моим божеством и моим ребенком. Откуда мне было знать, что свыше нам было суждено сблизиться и полюбить друг друга, делить ложе и сны в холодном мраке ночи, заниматься любовью, вместе горевать, радоваться и стонать от страсти.

Помню, тем вечером с нами ужинали еще двое: мой британский издатель и женщина-юрист, специализировавшаяся по бракоразводным процессам, уроженка Нью-Йорка. По иронии судьбы десять лет назад именно с ее помощью бывшей жене Мудзу, еврейке по национальности, удалось при разводе отсудить у него львиную долю имущества. В ходе бракоразводного процесса адвокат влюбилась в мужа своей клиентки. Они прожили вместе два года, а потом мирно расстались и теперь были просто добрыми друзьями. Вдобавок адвокатесса оказалась лучшей подругой моего британского издателя. Знаю, все это слишком запутанно и сложно, но таковы уж современные взаимоотношения…

За ужином я беседовала в основном с этими двумя и почти не обращала внимания на сидевшего рядом с ними высокого стройного японца (как потом оказалось, на четверть итальянца); отметила лишь, что у него не хватает фаланги мизинца на левой руке. Исторически китайцы недолюбливают японцев, но эти вековые межнациональные счеты беспокоили меня гораздо меньше, чем то, что я раньше слышала о характере японских мужчин: об их упрямстве и консерватизме, шовинизме и презрении к женщинам.

И все же задолго до окончания ужина мне волей-неволей пришлось заметить Мудзу. Потому что между нами происходило что-то незримое и непонятное мне; словно неведомые флюиды от одного передавались другому, как при химической реакции. Уж и не знаю, что было тому причиной — звук его смеха, манера говорить или откровенные взгляды, которые он бросал на меня. А может, дело было в той настойчивости, с которой он уговаривал меня прямо с его тарелки попробовать кусочек специально нарезанной им телятины, тушенной в соевом соусе. Так или иначе, что-то, наконец, заставило меня пристальнее взглянуть на него.

На нем была рубашка крикливой расцветки с нелепым цветочным орнаментом у воротника и на манишке (такие обычно носят латиноамериканцы; лишь много позже выяснилось, что эта рубашка от «Комм де Гарсон»{15} стоила 300 долларов). В ногах у Мудзу стояла сумка, по размерам не уступавшая небольшой палатке. Мне вдруг подумалось, что такая всегда пригодится ему на случай внезапного бегства от надоевшей любовницы. У него были ничем не примечательные черты, не выдававшие многонационального происхождения, и совершенно непроницаемое выражение лица, словно скрытого туманной завесой. По сравнению с вопиюще яркой рубашкой и огромной сумкой, лицо казалось утонченно-сдержанным. Но вот глаза… Должна признать, глаза излучали необычный, притягательный свет, будто где-то в мрачной глубине заброшенной шахты неярко, но призывно горел фонарь, озаряя окружающую мглу неровными бликами.

Этот огонь мог воспламенить страсть в сердце любой женщины. Особенно такой, как я, которая уже не раз теряла голову.

После того памятного ужина мы с Мудзу три или четыре раза говорили по телефону и почти ежедневно обменивались электронными письмами. А за неделю до Рождества условились о первом свидании.

На часах было уже семь вечера, а я все еще возилась в ванной, лихорадочно пытаясь высушить волосы. В гостиной был обычный беспорядок: на софе и на полу валялись туфли, одежда, книги, газеты и несколько пар чулок; Я так и не успела проверить, нет ли в них спущенных петель. Услышав звонок в дверь, я бросилась к переговорному устройству и взмолилась:

— Ради бога, подождите еще пять минут!

С кем бы ни была назначена встреча, мне никогда не удается собраться вовремя. Такое впечатление, что мне на роду написано опаздывать всегда и всюду. Наконец я выбрала пару коричневых туфель на каблуках от «Феррагамо»{16} и легкое пальто из темно-красной шерсти. Но одна кожаная перчатка ручной работы из той пары, что я купила в Риме, куда-то запропастилась. Я не стала ее искать и твердо решила про себя, что такой пустяк не испортит мне настроения.

Плотно закрыв за собой дверь, спустилась вниз и вышла на улицу, где на пронзительном ветру меня ждал высокий мужчина. Он переминался с ноги на ногу, словно неуклюжий медведь-гризли; по-моему, уже продрог до костей. Мудзу…

Увидев меня, он облегченно вздохнул и сверкнул теплой, искренней улыбкой, способной растопить лед. Я смутилась.

Он нагнулся и обнял меня; и у него за спиной помимо той самой огромной сумки я заметила подарочный бумажный пакет с ручками и с надписью «Универмаг Сакура Ниши», украшенный красно-зеленым бантом. Только теперь я вспомнила, что на носу Рождество.

— Это тебе, — сказал он и протянул мне пакет.

— Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Это что, рождественский подарок? — я с любопытством ощупала пакет, но так и не смогла догадаться, что же там внутри.

— Не знаю. Наверное, — ответил он. — Мне просто захотелось купить это для тебя. А тут как раз в магазине распродажа.

Этот наивный и безыскусный ответ невольно рассмешил меня:

— А что там?

— Думаю, ты не узнаешь, пока не откроешь, — ответил он с загадочной улыбкой.

Я быстро надорвала пакет и заглянула внутрь. Там оказалась коробка. Прочитав надпись на упаковке, я просто глазам своим не поверила. Это был… увлажнитель воздуха!

Я уставилась на него в молчаливом изумлении, а Мудзу встревоженно спросил:

— Тебе что, не нравится? Конечно, это не слишком романтично, но я вспомнил: в телефонном разговоре ты как-то обмолвилась, что в нью-йоркских квартирах очень сухой воздух и что из-за этого у тебя даже иногда идет кровь из носа…

Я еще шире раскрыла глаза и едва не расхохоталась.

— Неужели я действительно говорила такое? — пробормотала я и добавила: — Вообще-то такая вещь мне не помешает. Я, знаешь ли, женщина практичная. Всем розам на свете предпочитаю увлажнитель воздуха…

С этими словами я слегка обняла Мудзу и чмокнула в губы. И как только наши уста слились во влажном поцелуе, меня ударило разрядом статического электричества.

Мы мгновенно отпрянули друг от друга и засмеялись.

— Вот видишь! В Нью-Йорке и правда очень сухой воздух!

Улыбнувшись в ответ на его шутливое замечание, я смогла хотя бы отчасти скрыть волнение и растерянность, которые испытывала.

— Может быть, мне стоит м-м-м… сначала отнести это домой? — пролепетала я, густо покраснев.

Я взяла пакет и побежала к лестнице, а Мудзу остался ждать в небольшом уютном вестибюле внизу в подъезде.

Он окликнул меня, когда я уже поднималась:

— Коко! Не спеши. У нас масса времени! Может, тебе стоит надеть что-нибудь потеплее. Пальто у тебя очень красивое, но на улице все-таки слишком холодно.

«Да, такое нечасто услышишь на первом свидании…» — подумала я про себя, в недоумении пожав плечами.

Когда я через некоторое время спустилась в вестибюль, то была с ног до головы укутана в огромную черную парку, больше похожую не на пальто, а на спальный мешок. При взгляде на меня Мудзу улыбнулся.

Я была заинтригована. Его присутствие согревало, но не тем теплом, которое исходит от камина или обнаженного мужского тела, а тем, что будит подспудные ассоциации в самой глубине подсознания. Неощутимые младенческие воспоминания о теплом материнском чреве, о монотонном звучании сутр в храме при тусклом свете коптящих масляных светильников. Первые, должно быть, поселились во мне еще до прихода в этот мир, а вторые были порождены религиозным обрядом, когда монахи в Храме благодатного дождя на острове Путо на следующий день после моего рождения дали мне имя. Эти воспоминания и ассоциации были сродни интуитивным, иррациональным ощущениям, дремлющим под кожей и оживающим при малейшем, даже слабом прикосновении. Такая врожденная интуиция часто бывает более надежной и верной, чем логические рассуждения.

И вот, заполучив новый увлажнитель и облачившись в длинную черную парку, удобную и уютную, как спальный мешок, я внезапно решила, что почти влюбилась в Мудзу.

Мы прогулялись семь или восемь кварталов до Гранд-Авеню и пришли в небольшой малазийский ресторанчик под названием «Ньонья»{17}. Владелец заведения был китайско-малазийского происхождения, и еда здесь была очень похожа на традиционную китайскую кухню. Мой желудок упорно отказывался перестраиваться, поэтому в Нью-Йорке я ела только китайские блюда. Конечно, то, что подавали в «Ньонье», не шло ни в какое сравнение с настоящей китайской едой, но это было лучше, чем ничего.

Ужин был неплох, особенно мне пришлись по вкусу сваренный в кокосовом молоке рис, приготовленная на пару рыба в соевом соусе и тофу с обжаренными в масле овощами. Мудзу любил поесть. Он утверждал, что ему необходимо питаться не реже четырех или пяти раз в день. Если он голоден, говорил он, у него портится настроение, а плохое настроение вредно для здоровья.

— Я считаю, что самое важное в жизни — счастье и здоровье, — сказал он.

— А как насчет денег? — поинтересовалась я.

— Для меня они не имеют большого значения. Пока мне хватает на жизнь, я доволен, — с этими словами он энергично принялся за рыбу и не остановился, пока не съел все и не обглодал косточки. — Конечно, если бы мне вдруг представился шанс баснословно разбогатеть, я бы его не упустил, — добавил он. — Думаю, чтобы стать мультимиллионером, нужно обладать изрядной смелостью. А у многих людей не хватает решимости даже вообразить, что они могли бы ворочать такими огромными суммами.

«У него весьма своеобразное отношение к богатству», — отметила я про себя.

Мудзу сочинял книги о путешествиях. Кроме того, на общественных началах работал в городской медицинской клинике, обучая студентов-медиков приемам даоистской медитации и индийской йоги. Но его главным занятием была съемка некоммерческого документального кино (что в определенном смысле тоже было работой на общественных началах, ибо мало кому удавалось сделать деньги на документалистике). У Мудзу был собственный офис в Сохо на Восточном Бродвее, всего в какой-то сотне ярдов от моей квартиры на Уоттс-стрит.

В одном из электронных писем он вскользь упомянул, что работает над новым проектом. Главным героем его очередной документальной ленты был латиноамериканский певец по имени Хулио, которого окрестили «поющей совестью Доминиканской Республики». Эти двое подружились и стали неразлучны, как братья.

— Как продвигается работа над фильмом? — спросила я.

— Ох, проблем больше, чем я думал. То неполадки с оборудованием и аппаратурой, то у кого-нибудь из съемочной группы пищевое отравление. И в довершение всех бед мы с Хулио постоянно спорим, — при этих словах Мудзу улыбнулся. — С латиноамериканцами чудесно дружить, но работать с ними — сущее мученье.

— О, кстати! — неожиданно воскликнул он, словно вдруг вспомнил нечто важное. — Мне понравилась твоя книга.

— Значит, ты все-таки сподобился ее прочесть, — я с облегчением вздохнула и изобразила некое подобие торжествующей улыбки.

Дело в том, что он как-то сказал мне по телефону, что купил в магазине сразу два экземпляра моей книги — один на английском, другой на японском — но пока не отважился прочесть их. По его словам, он боялся: если книги ему не понравятся, это непременно скажется на его романтических чувствах к автору.

— Во-первых, моя книга и я — далеко не одно и то же. Во-вторых, ты вовсе не обязан испытывать ко мне романтические чувства, — довольно жестко огрызнулась я во время того телефонного разговора. И пожалела о сказанном сразу, как только произнесла эти слова. Мой уязвленный тон, несомненно, выдал, что мне было небезразлично мнение Мудзу. Если верно, что отношения между мужчиной и женщиной — это постоянная борьба двух волевых начал, то, выпалив эту фразу, я сразу поставила себя в невыгодное положение, хотя в каком-то смысле и нанесла упреждающий удар.

Мудзу на мгновение замолчал, а потом тихо произнес:

— Извини.

Терпеть не могу, когда извиняются таким тоном. Конечно, мне не нравится, что в Китае у мужчин вообще нет обыкновения просить у женщин прощения. Но западная манера неискренне, с приклеенной слащавой улыбкой постоянно извиняться по любому поводу и без повода еще противнее. Вроде и звучит вежливо, но почему-то невольно возникает ощущение, что между тобой и собеседником вдруг опускается толстая стеклянная перегородка, и с той стороны вас обдает холодом равнодушия.

— Ничего страшного, спасибо, что позвонил, — я нарочито громко зевнула в трубку и поскорей закончила разговор.

Не самое дружелюбное прощание….

На следующий день Мудзу прислал по электронной почте карикатуру, на которой изобразил себя в виде маленького клоуна, жадно вгрызающегося в огромный сочный персик. Если он пытался меня рассмешить, то ему это удалось.

— Какое счастье, что я по-прежнему тебе нравлюсь, несмотря на прочитанную книгу, — не удержалась я от саркастического замечания.

— Я прочел оба варианта, но японский, по-моему, лучше, — сказал Мудзу, не обратив никакого внимания на мой ехидный выпад. — У тебя оригинальная образность и очень поэтичное восприятие.

Его слова звучали настолько искренне и убедительно, что я поневоле поверила.

Улыбаясь, мы посмотрели друг другу в глаза, и на какой-то миг мне показалось, что я гляжусь в зеркало.

4

Сексуальнее не бывает

Люби меня без страха,

Доверься без вопросов,

Не вынуждай быть жестким.,

Мне не нужна покорность,

Попробуй измениться,

Не сдерживай желаний[4].

Дик Сатфен{18}

Он — низкого полета птица,

Ему — что в омут, что жениться,

Была б невеста горяча в постели.

Она — в блаженной спешке нераскрытый

Бутон, пропавший в сумрачной метели[5].

Дилан Томас. «Зимняя сказка»{19}

Нью-Йорк. Осень.

Буквально на следующий день после моего приезда в Нью-Йорк, 11 сентября, террористы уничтожили Всемирный торговый центр. Я собственными глазами видела, как эти гигантские здания сложились словно карточные домики и рухнули.

Месяц после террористического акта был ужасен. В воздухе пахло смертью, население паниковало из-за конвертов с бациллами сибирской язвы, автокатастрофы следовали одна за другой, летний зной в городе был невыносим, китайская кухня на американский лад — отвратительна, алчные адвокаты — омерзительны, а ужины в ресторанах с мужчинами, которые вроде бы пригласили тебя на свидание, но при этом ждали, что ты оплатишь половину счета, были скучны и неприятны.

Если говорить о том, как проходят свидания в Нью-Йорке, то я в жизни не видела более отрезвляющего и неромантичного города. Он населен самыми уникальными на планете мужчинами. Иногда их гормонально обусловленное стремление к первенству возбуждало и до некоторой степени забавляло меня, но по большей части присущие им эгоцентризм и неуверенность нагоняли тоску и уныние. Персонажи такого рода нередки в фильмах Вуди Аллена{20} и в некоторых сериях «Секса в большом городе». Конечно, где-то наверняка существуют физически, эмоционально и материально благополучные и во всех отношениях состоятельные мужчины, но уж точно не в Нью-Йорке.

В свое время на одном из благотворительных светских мероприятий, устроенном какой-то важной шишкой, я познакомилась с двумя мужчинами. Первый — сорокатрехлетний Джон — был влиятельным продюсером на «Си-Би-Эс», а второй — тридцативосьмилетний Милтон — восходящей звездой с Уолл-стрит, многообещающим финансовым воротилой.

В разговоре со мной Джон несколько раз по неведению допустил ряд жестких расистских высказываний; в то же самое время в нем чувствовалась какая-то беспомощность и немая мольба, обращенная к азиаткам, в данном случае в моем лице. Чуть позже я поняла, в чем дело. Это произошло в тот день, когда я оказалась в его роскошной квартире, и он не преминул расстегнуть брюки в моем присутствии. И тут я с изумлением увидела такой крохотный член, какого даже и вообразить не могла. Со стремительностью испуганного кролика я в ужасе сбежала. Осмысливая произошедшее задним числом, я пожалела его, но одновременно, хоть это и звучит банально, испытала определенную гордость за всех азиатских женщин разом: вот есть же и на западе мужчины, которые по достоинству ценят нашу миниатюрность (пусть даже и отдельных частей тела).

А тридцативосьмилетний красавчик Милтон, может, оттого, что во время войны во Вьетнаме его отец убил двух девушек-близняшек, испытывал вину перед женщинами из Азии и наряду с этим — болезненное влечение к ним. Непонятно почему, но он был уверен, что мне всего двадцать три. Через несколько свиданий вдруг — выяснилось, что он не чужд романтики и даже может быть учтивым — взял и прислал мне огромный букет роз. Похоже, Милтон воображал, что девушку, с которой встречаешься, надо либо совратить, либо, наоборот, спасти от грехопадения, осыпая розами. Но как бы то ни было, к концу третьего свидания он ни с того ни с сего начал фамильярно называть меня «кисулей». Я была в шоке. Из-за недостаточного знания английского я болезненно реагировала на любые слова с эротическим подтекстом. И во время романтического ужина при свечах любое упоминание о «киске» или о чем-то похожем выводило меня из себя.

После нескольких подобных встреч начинаешь жалеть, что не родилась гермафродитом, чтобы решать все свои интимные проблемы без посторонней помощи и лишних расходов, быстро и без хлопот. Да, незамужней женщине в Нью-Йорке приходится нелегко, а уж приехавшей из Азии — тем более.

Правда, и замужним тоже не позавидуешь.

Перед самым приездом в США я от кого-то услышала историю об американской супружеской паре: муж и жена педантично делили поровну все расходы, включая затраты на бензин и собачий корм. В тот момент я окончательно разуверилась в целесообразности феминистского движения. Думаю, что женщины, требующие равноправия с мужчинами, должны выходить на демонстрации с лозунгом: «Да — равенству между полами! Нет — плате за ужин в ресторане, бензин и корм для собак!»

Как бы то ни было, но тем вечером в малазийском ресторанчике Мудзу настоял, что сам заплатит по счету. Что ж, для начала неплохо!

Мы встретились еще раз в канун Рождества, перед его отлетом в Доминиканскую Республику, где он собирался завершить работу над документальным фильмом. После ужина в ресторане мы поехали к нему домой в Вест-Сайд.

Квартира оказалась не слишком просторной, но удобной и уютной. За огромными — от пола до потолка — окнами, закрытыми простыми японскими жалюзи из бамбука, угадывались деревья Центрального парка и очертания окрестных зданий. Перед черным кожаным диваном стоял большой телевизор, а на нем — деревянная резная фигурка слона, Мудзу купил ее в Индии лет тридцать назад. Еще я заметила большую ветку коралла (он потом рассказал, что сам поднял ее с морского дна) да несколько горшков с неприхотливыми комнатными растениями (одно — десятилетней давности; как я позже узнала — подарок от его бывшей жены по случаю развода). Вряд ли Мудзу поливал их чаще двух раз в год. Из мебели в комнате было еще несколько невысоких застекленных шкафчиков и комодов, в том числе антикварный лакированный, купленный в Бразилии и такой древний, что, казалось, вот-вот развалится прямо на глазах.

Но больше всего меня поразило обилие занятных мелочей, разбросанных по комнате: целая коллекция крошечных персиков и обнаженных женских фигурок, сделанных из всевозможных материалов — пластмассы, крашеного дерева, фарфора, металла и бархата.

Я стояла посреди его комнаты, такой обжитой и настоящей, так откровенно отражающей личность хозяина, и поневоле чувствовала себя незваной гостьей, назойливой и не в меру любопытной.

Внутри медленной, тяжелой волной поднималось неодолимое физическое влечение, плотская страсть, непостижимым образом связанная с невинными воспоминаниями и ассоциациями далекого детства: нежные персики, летний зной, вкус молока, гуканье младенцев; и бесконечные тайны взрослого мира.

Сверху лился мягкий, рассеянный свет. Наши глаза встретились. И я снова поддалась мощной влекущей силе таящегося в них огня. Он был так близко, что я слышала его неровное дыхание, чувствовала его запах, видела, как по щекам и шее разливается лихорадочный розовый румянец.

Мудзу поднес к моему рту чашку с японским зеленым чаем. Я едва пригубила, даже не успела проглотить — и мои губы сами потянулись к его дрожащим губам, и мы припали друг к другу, соприкоснувшись кончиками языков. В мире нет ничего более интимного и трепетного, чем это робкое и влажное касание, полное страсти и томления. Чистый, свежий, слегка горчащий вкус зеленого чая, дурманящий, чувственный запах плоти, внезапное ощущение простора и полноты чувств, сладкое головокружение, изнеможение и слабость… Я пыталась себе представить, как это будет — и вот это произошло, и мечта стала реальностью.

От его ласк у меня кружилась голова и пол уходил из-под ног. Осталась лишь одна мысль: вот оно, счастье… Никогда прежде ни один мужчина не прикасался ко мне так: нежно и бережно и в то же время уверенно и властно, словно по праву повелителя.

И мое тело радостно сдалось на его милость, оставив последний рубеж обороны. Оно добровольно отреклось от собственной воли, превратившейся в горстку увядщих лепестков, в кучку пыли, в легкий умиротворенный вздох. И он увлек меня к вершинам блаженства. Его губы и руки поработили мое тело, завладели им, снова и снова доводя до экстаза. И вот, наконец, во мне, как в пересохшем ручье, больше не осталось ни капли влаги. Я изнемогла от жажды, сгорела дотла, до полного опустошения.

К трем или четырем часам утра его жестоко-ласковые пальцы и губы смилостивились надо мной, и он уже собирался овладеть мною, но остановился и замер в бессилии.

Это меня ничуть не огорчило. Утомленная страстью, уставшая и ослабевшая, я откинулась на подушки и провалилась в сонное небытие.

Утром солнечный свет проник в окно и омыл кровать медово-янтарным теплом. Впервые за три месяца пребывания в Нью-Йорке я прекрасно выспалась.

Подушка слева от меня была пуста, а простыни еще хранили слабый отпечаток его тела. Справа, прямо на полу, у подножья кровати попыхивал белым паром знакомый увлажнитель. Увидев его, я улыбнулась; потянувшись, выскользнула из кровати и босиком тихо прошла в гостиную. Одетый в пижаму, Мудзу неподвижно сидел на синей круглой подушке, скрестив ноги и выпрямив спину натянутой струной. Что-то в его позе внушало невольную робость.

Есть мужчины, которые не могут принадлежать женщине безраздельно. После кратких мгновений телесной близости они снова становятся чужими и отстраненными, как незнакомцы. Но Мудзу таким не был.

Робость и некоторую отчужденность внушала мне его полная, отрешенная неподвижность. Внутренняя сосредоточенность, характерная для индийской и даосистской медитации, генерировала мощный энергетический поток, ощутимый даже на расстоянии.

Я тихо свернулась калачиком на диване, стараясь не потревожить Мудзу, Солнечный свет, просочившийся в комнату сквозь венецианские ставни, окрасил мебель и все бесчисленные безделушки — крохотные персики и фигурки женщин — в теплые тона. Как в волшебном сне…

Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я очнулась от сладкой дремоты, Мудзу по-прежнему сидел все в той же неподвижной позе, как каменное изваяние. Он существовал вне времени. Был здесь, со мной — и в то же время где-то далеко.

Я умиротворенно потянулась. С тех пор как я ступила на порог этой квартиры, меня не покидало ощущение, что отныне я в безопасности. Я согрелась и телом, и душой. Словно провела здесь не одну ночь, а прожила несколько десятков лет.

Наконец Мудзу встал с подушки и, улыбаясь, подошел ко мне:

— Ты не замерзла?

Он поцеловал меня в губы и стал энергично растирать ладонью мое озябшее, все еще обнаженное тело.

— Я принесу тебе банный халат, — сказал Мудзу и сделал шаг по направлению к ванной комнате.

Но я схватила его за руку и удержала:

— Не стоит… — Я зарделась от смущения, но все-таки притянула его за шею и поцеловала долгим и нежным поцелуем. — Мне бы хотелось… — Я запнулась и робко дотронулась до его живота, потом рука скользнула ниже…

Он сдержанно застонал и опрокинул меня на диван.

На этот раз никакой прелюдии: губы и руки остались без работы. В три прыжка Мудзу преодолел расстояние до ванной комнаты и тут же вернулся с презервативом. И спустя какое-то мгновение все мое тело содрогалось от его размеренных и мощных движений.

Испытав оргазм, я подумала: «Для него нет ничего невозможного».

Он тоже кончил, но без семяизвержения.

Вечером того же дня Мудзу улетел в Доминиканскую Республику. Нам предстояла трехнедельная разлука. Мне этот срок уже казался вечностью.

5

Ее двадцать девятый день рождения

Течение времени бесконечно, как река.

Конфуций

Самый трудный возраст — от десяти до семидесяти.

Хелен Хэйс{21}

Третьего января в стылом воздухе Нью-Йорка не звучали ни соловьиные трели, ни меланхоличный джаз. Мудзу не было… рядом, и веселой вечеринки по поводу моего дня рождения тоже не было. Лишь порывы пронзительного холодного ветра с Ист-Ривер и с Гудзона. Я продрогла и покрылась «гусиной кожей».

Двадцать девять — нелепый возраст. Непонятно, то ли ты все еще юная девушка, то ли зрелая женщина. У старой мини-юбки, которую все реже достаешь из шкафа, обиженный и уязвленно-горделивый вид — грустит по безвозвратно уходящей юности. И хотя в двадцать девять ты искушеннее в любви, чем в девятнадцать, не покидают смутные сомнения: так счастлива ты или нет?

В этом возрасте у моей матери подрастала восьмилетняя дочь. У ног двадцатитрехлетней Мэрилин Монро были все мужчины мира. В этом возрасте одна из самых почитаемых азиатских богинь Гуаньинь{22} из принцессы добровольно превратилась в затворницу, предалась медитации и обрела бессмертие в Обители Будды, в месте слияния небес и моря, на острове Путо.

А я в двадцать девять покинула родину и отправилась на чужбину. Что ж, в Нью-Йорке оказалось неплохо, особенно рядом с Мудзу.

Его звонок застал меня в постели:

— Привет и с днем рождения! Пожалуйста, подожди секундочку и послушай!

Я рассмеялась, но он шикнул на меня, и я замолчала. Я прижала телефонную трубку к уху и услышала какой-то мелодичный звук, отдаленно напоминающий пение птиц.

— Это что, птица? — спросила я.

— Нравится? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да, я даже как будто чувствую запахи тропического леса. А что это за птица?

— Это вовсе не птица, а лягушка. Этот вид обитает только здесь. Местные зовут таких лягушек «коки», — и он довольно засмеялся.

— Ничего себе, поющие лягушки! Привези мне одну! — я тоже смеялась, от счастья.

— Я привезу тебе подарок, но не «коки», — пообещал он.

Считается, что японцы любят делать подарки. Не худший из недостатков, с моей точки зрения.

Я включила компьютер и прочла несколько писем — друзья поздравляли меня с днем рождения. Дорогуша Сиэр писала, что выслала мне белую коротенькую ночную рубашку из натурального шелка, на которой черной акриловой краской нарисовала огромный бутон лотоса.

«Лотосы, черный цвет и шелковые ночнушки — как раз то, что ты любишь. И по нашей старой и доброй традиции я купила две совершенно одинаковые — одну тебе, другую мне. Да здравствует наша дружба! От всего сердца поздравляю с 29-летием. Желаю тебе счастья, успешно закончить книгу и встретить хорошего человека!

P. S. Кстати, я прогладила рисунок горячим утюгом. Так что не волнуйся, при стирке краска не полиняет!»

Я не могла не улыбнуться.

Каждый год в свой день рождения я с нетерпением ждала подарка именно от Сиэр. Она обожала покупать одинаковые вещи для нас обеих. Делать друг другу подарки-близнецы по самым разным поводам стало у нас своеобразной традицией. Как-то раз я по недомыслию купила пару комплектов итальянского счетчика овуляции. Когда она открыла свой подарок, то чуть не убила меня. У меня-то совсем вылетело из головы, что ей это не нужно.

Кузина Чжуша, которая была старше меня на четыре года, и ее муж художник Ай Дик прислали электронную поздравительную открытку. На ней красовалась пухленькая, вся в трогательных ямочках, улыбающаяся мордашка их трехмесячного сына.

При виде этого жизнерадостного младенца я ощутила легкий укол зависти. С самого детства я завидовала красоте и уму кузины, ее популярности и покладистому нраву. И в школе часто делала ужасные вещи, чтобы досадить Чжуше. Однажды из вредности во время концерта художественной самодеятельности испачкала синими чернилами ее белоснежную жоржетовую юбку.

И вот теперь она была не только счастливой матерью, но и PR-менеджером в принадлежащей американцам, но расположенной в Шанхае консалтинговой фирме. У нее хватало времени и на работу, и на семью — в общем, она стала типичной представительницей нарождающегося в Китае среднего класса.

И хотя в последнее время наши орбиты редко пересекались, мы по-прежнему тепло относились друг к другу и иногда разнообразия ради даже были не прочь поменяться местами. Мы обе не понаслышке знали о самоутверждении и самосовершенствовании и прекрасно понимали, что у современных китаянок гораздо больше возможностей, чем у представительниц предыдущего поколения.

Мне позвонил мой старый приятель Джимми Вонг, и мы условились вместе поужинать.

С Джимми я познакомилась тринадцать лет назад. В ту пору он был знаменитым на всю страну молодым поэтом, самонадеянным и заносчивым. Ему не нравилось правительство, и эта неприязнь была взаимной.

После трагических событий 1989 года на площади Тяньаньмэнь{23} он поспешно эмигрировал и вместе с женой — тоже поэтессой — и новорожденной дочерью перебрался в Нью-Йорк. Сразу после приезда оба — и он, и жена — забросили поэзию: надо было кормить семью, а жизнь в Нью-Йорке очень дорогая. Его жена устроилась работать на швейную фабрику и — по совместительству — в один из ресторанчиков в Чайнатауне{24}. А он поступил в юридическую школу и с нетерпением ждал момента получения диплома и начала практики. Он решил специализироваться на иммиграционном праве и вскоре открыл две адвокатские конторы в районе Флашинг и в Южном Манхэттене и стал оказывать юридические услуги миллиону китайцев, жаждущих получить «зеленую карту»{25}. Затем он развелся. Его бывшая жена обзавелась собственным бизнесом — учредила компанию по импорту из Китая в США поддельной антикварной мебели. Это предприятие вскоре стало приносить ежегодную прибыль свыше миллиона долларов.

Я где-то слышала, что у поэтов природные финансовые способности, но только немногие из них решаются применить их на практике.

После моего приезда в Нью-Йорк Джимми Вонг звонил мне почти каждую неделю и приглашал в ресторан. Он располнел, слегка облысел и всегда выглядел озабоченным, как и полагается преуспевающему адвокату. После развода он так и не женился и по-прежнему любил холодное пиво и горячих девочек. Но чем чаще он менял партнерш, тем острее ощущал собственное одиночество.

Однажды он сказал, что я — самый лучший сотрапезник. Ему не удавалось скрыть досаду и разочарование, если я не могла отужинать или отобедать с ним хотя бы раз в две недели. Но через секунду он переставал сердиться.

Нашу дружбу можно было назвать почти безупречной. Нас связывали взаимная симпатия и забота, мы никогда не ссорились, и особой любви между нами тоже не было. Мы не испытывали друг к другу ничего похожего на плотское влечение или страсть и потому открыто обсуждали свою интимную жизнь.

На этот раз мы выбрали шанхайский ресторанчик на Мотт-стрит в Чайнатауне под названием «Лао Чжэн Син». Там можно было отведать блюда настоящей шанхайской кухни.

При встрече вечно озабоченное лицо Джимми расплылось в радостной улыбке. Он широко раскинул руки и крепко обнял меня.

— Знаешь! — воскликнул он, оглядывая меня с головы до ног. — Мне даже не верится, что мы дружим уже целую вечность!

На мне был белый свитер из ангорской шерсти с воротником «хомут» и черный кожаный пиджак.

— Время над тобой не властно, — заметил он. — Подумать только, ты сейчас выглядишь точно так же, как в нашу первую встречу в Пекине, все та же мордашка!

Я рассмеялась. Лесть всегда приятна. При моем невысоком росте, длинных прямых волосах и округлом лице я, действительно, иногда могу сойти за невинную юную девушку.

Он достал из кармана небольшой красный сафьяновый футляр, перевязанный серебристой ленточкой, и протянул мне.

— Что это? — спросила я с любопытством и потрясла коробочкой над самым ухом, пытаясь на слух определить, что внутри. С самого детства меня избаловали подарками. И с тех пор немало моих знакомых на собственном опыте убедились, что я принимаю любой подарок как должное. Даже Мудзу упрекает меня в излишней самонадеянности.

Но Джимми, похоже, нравилось мое ребячество:

— Угадай, что это! — Он улыбнулся. — Нефритовый браслет! Очень тонкой работы. А десять лет назад я непременно подарил бы тебе стихотворение.

— Значит, мне крупно повезло: десять лет уже прошли! — хихикнула я.

Может, он решил, что я шучу. Но мне на самом деле всегда нравились изящные вещи. Даже во времена, когда я, как одержимая, писала романы, овеществленная красота оставалась для меня высшей ценностью. Шелк, нефрит, «Прада»{26}, спортивные машины «Феррари», американские банкноты, особенно с изображением Франклина — все это было прекрасно.

В ресторане «Лао Чжэн Син» все официанты говорили на шанхайском диалекте. Они были одеты и причесаны гораздо опрятнее, чем те нелегальные иммигранты, которых китайская мафия тайком доставляет в США для работы в ресторанах.

Узкоглазый официант принес меню, и мы заказали булочки с крабовой начинкой, блюдо из тушеной свинины под названием «Сто листьев», соленую зелень с побегами бамбука и суп из пряной свинины. Последний — почти забытое старинное блюдо традиционной шанхайской кухни, которое практически исчезло из ресторанов на моей родине. Кто бы мог подумать, что мне доведется отведать его в Нью-Йорке?

— Китайский квартал в любой стране мира похож на старинный товарный поезд, который, натужно пыхтя, тащится по рельсам с грузом старых традиций и замшелых обычаев. В то время как современный Китай подобен скоростному составу, мчащемуся вперед.

Еда была вкусной, вино — отменным, а застольная беседа — непринужденной и легкой.

К Джимми вернулось прежнее поэтическое восприятие мира. Мы поговорили о религиозных взглядах Достоевского и Германа Гессе. Затем разговор перешел на более прозаические темы — дом, автомобили, садоводство, а от них, естественно и плавно, — к сексу. Это был наш конек.

— Нью-Йорк не такой сексуальный, как Шанхай, — заметила я.

— Согласен, — Джимми отхлебнул пива из кружки и добавил: — Что еще хуже, в этом городе парень может в одночасье превратиться либо в страдающего манией величия сексуального маньяка, либо в полного импотента. В любом случае после этого целый год не хочется даже думать о сексе.

Несколько дней назад мне из Китая неожиданно позвонила встревоженная мать. Оказывается, в одном из выпусков теленовостей она увидела сюжет о том, что в Нью-Йорке какой-то извращенец напал на станции метро на девушку-иностранку и столкнул ее прямо на рельсы. Она настоятельно просила меня быть очень осторожной на улице, не одеваться вызывающе, а на платформе в метро не поворачиваться спиной к другим пассажирам.

И как это меня угораздило поселиться в городе, пользующемся такой дурной славой?

Здесь секс был небрежно брошенной на мостовую мелкой разменной монетой, которую мог подобрать любой праздный прохожий. Жители этого города давным-давно позабыли о том удовольствии, которое можно получать от сексуальных отношений, о том, как приятно, сидя где-нибудь в кафе, обмениваться многозначительными взглядами, говорить полунамеками. Они уже не помнили, сколько очарования и прелести таится в недосказанности и неспешном флирте, в поддразнивании и любовной игре, когда обещания чередуются с временным отступлением, снова сменяются обещаниями и так до бесконечности…

Но для таких отношений нужно время. А в этом городе всем всегда страшно некогда.

И хотя Шанхай стал во многом похож на Нью-Йорк, это сходство никогда не станет тождеством. В Шанхае даже воздух всегда мягкий и влажный. Он пахнет, как сад, омытый дождем, или женщина после купания.

— В романе «Братья Карамазовы» устами Великого Инквизитора автор говорит о том, что человеку мало просто жить на земле. Ему нужно знать, зачем он живет, — с этими словами Джимми поднял свой бокал и предложил: — Давай выпьем за то, чтобы жизнь не утратила смысла!

6

Снег идет

Вот что утонченно-красиво:

Белая накидка поверх бледно-лилового кимоно.

Маленькие утята.

Сладкое вино с мелко наколотым льдом

в новой золотой чашке.

Четки из хрусталя.

Цветы глицинии.

Осыпанные снегом цветы сливы.

Миловидный ребенок, который ест землянику[6].

Сэй-Сёнагон. «Записки у изголовья»{27}

Похолодало, подул ветер.

Однажды утром я проснулась, подошла к окну, отдернула тяжелую черную бархатную портьеру — и с изумлением увидела, что на улице самая настоящая метель.

Крупные, с ладонь, снежинки плясали в воздухе, закрывая небо. Совершенная и неправдоподобная красота! Мир неузнаваемо преобразился. Дома, улицы, машины и деревья — все исчезло, осталась лишь поэзия.

Это было в далеком детстве: снег, Новый год, фейерверк, мандарины, которые я чистила и уплетала, усевшись у кухонного очага. Но это было лишь однажды. С самого моего отрочества в Шанхае больше ни разу не выпал снег.

Снегопад в Нью-Йорке пробудил давнишние воспоминания. Погруженная в них, я рассеянно побрела в туалет, почистила зубы, причесалась, сделала несколько простейших йоговских упражнений и доела вчерашние клецки. И все это время не отрываясь, как завороженная, смотрела в окно на падающий белый снег. Я словно превратилась в одну из этих пушистых снежинок, легко и беззаботно кружащихся в воздухе, таких белых и чистых и совершенно невесомых… И мне предстоит упасть на грязную землю, растаять или погибнуть под чьим-то каблуком…

Наша жизнь от начала и до конца подобна падению снежинки с неба на землю; мерцанию фитиля в масляном светильнике, которому неминуемо суждено потухнуть; или судьбе двух самых величественных зданий в мире, в одночасье превратившихся в усыпанные пеплом развалины.

Но ведь, достигнув земли, снежинки тают, превращаются в воду и, испарившись, снова поднимаются ввысь. И придет день, когда они опять вернутся на землю со следующим снегопадом. Так и смерть, возможно, всего лишь интерлюдия. И когда ты вновь откроешь глаза, окажется, что для тебя началась новая жизнь в ином, доселе неведомом мире.

Все на свете зыбко и изменчиво, ничто не постоянно. Вечны лишь преображение и пустота. Каждый шаг по дороге, ведущей к вершинам познания, — это движение к вечности и возрождению.

Я погасила сигарету; меня саму удивили пришедшие мне в голову мысли; они подобно волнам взбудоражили гладь моего сознания.

А снег все шел, но уже не такой густой. Несколько снежинок сиротливо приклеились к стеклу и сразу растаяли.

Я села у окна, включила компьютер и просмотрела электронную почту. Помимо спама, вроде рекомендаций «Как без труда заработать кучу денег» или «Как испытать несколько оргазмов подряд», в моем почтовом ящике оказалось несколько сообщений от издателей, из газет, от студентов отделения Восточной Азии Колумбийского университета и еще несколько личных писем. Первым делом я всегда читала письма от Мудзу. Мы писали друг другу каждый день, делились впечатлениями, пытаясь заглушить тоску друг по другу.

В последнем письме Мудзу сообщал, что едет в Гавану, где Хулио собирался дать бесплатный концерт для кубинских рабочих. Он будет петь для двадцати тысяч слушателей, жителей крошечной страны, в одиночку противостоящей американскому империализму. Ждут самого Фиделя Кастро.

За два месяца до концерта все улицы были оклеены афишами, а по двум местным радиостанциям постоянно передавали объявления о предстоящем событии. В самом конце письма Мудзу сообщал, что недавно завтракал в компании двух бывших жен Хулио — блондинки и брюнетки; обе они родом из Латинской Америки.

«Мы толком не успели сесть за стол, как они сладчайшими, медовыми голосами и с самым невозмутимым видом стали поливать бывшего мужа грязью. Сначала они показались привлекательными, но быстро выяснилось, что обе очень агрессивны и, как мощные жернова, готовы перемолоть все, что попадется им на пути».

Именно так он и написал.

Иногда меня донельзя удивляло то, как Мудзу видел и воспринимал самые разные вещи. Глядя на мир его глазами, я начинала подмечать краски, формы предметов, особенности человеческих характеров или событий, которые раньше прошли бы мимо моего сознания, были бы мне попросту неинтересны. Честно признаюсь, до встречи с Мудзу я даже не представляла, в каком именно уголке земного шара находится эта самая Доминиканская Республика.

Значит, он поедет в Гавану на концерт для кубинских рабочих и увидит Фиделя Кастро. Это потрясающе!

Я в ответном письме рассказала, что в Нью-Йорке целый день идет снег.

«Вокруг такая белоснежная красота! Жаль, что тебя нет рядом. Я часами сижу у окна и любуюсь снегопадом. Не знаю почему, но в голову приходят странные мысли о смерти, вечности и возрождении…»

Я сделала затяжку, немного помедлила и продолжила: «Начинаю подумывать о ребенке. Раньше сама мысль о беременности внушала мне отвращение. Только представь: что-то постоянно торчит у тебя в животе, высасывает из тебя все жизненные силы, крадет молодость и неумолимо растет, растет… Но теперь я все чаще размышляю о том, чтобы родить. Может быть, от тебя. Целую».

Я в радостном волнении ходила взад-вперед по пустой комнате, не чувствуя себя одинокой.

Стояла тишина. Лишь батареи парового отопления время от времени издавали приглушенное урчание, да из соседней квартиры доносился собачий лай. В дверь другой соседней квартиры позвонил разносчик из китайского ресторанчика. Из квартиры этажом ниже слышалась шумная любовная возня молодой студенческой пары. Все эти привычные звуки были неотъемлемой частью повседневной жизни моей квартирки в Сохо. И когда они вдруг затихали, мне чего-то не хватало, будто выпал зуб и в ранее безупречной белоснежной улыбке появилась уродливая черная дыра.

Лежа на диване, я читала книгу о последних годах жизни Айлин Чан{28} в Америке. И вскоре задремала.

Когда я проснулась, уже стемнело. У соседей был на полную громкость включен телевизор, а в комнате стоял чужой кухонный чад. Аппетитный запах жареной говядины приятно щекотал ноздри.

Снегопад прекратился. Крыши окрестных домов побелели от толстого слоя снега и теперь резко выделялись на фоне черного ночного неба. Пушистый снежный ковер блестел в свете огней ночного города, как нарядная серебристо-голубая шуба.

Снег буквально светился! Этот свет рассеивал ночную мглу и проникал сквозь крохотное окошко моей комнаты. Он был тусклым и холодным, но удивительно прекрасным.

Я надела теплое пальто, закутала шею шарфом из ангорской шерсти с золотистым люрексом, натянула лайковые перчатки и замешкалась, шаря под диванными подушками в поисках ключей. Потом открыла дверь и вышла на улицу.

Судя по всему, там только что проехал снегоочиститель. Поэтому на земле снега почти не осталось, а ветер уже стих. В полном одиночестве я пошла по направлению к Чайнатауну, к ресторану «Лао Чжэн Син».

Той ночью, ворочаясь в постели, я вдруг поняла, что в этот день, как и во все предыдущие, я ни с кем не перемолвилась ни словом.

В таком суетливом и беспокойном городе как Нью-Йорк, мало что могло сравниться с бездельем и безмолвием, когда чувствуешь, как время утекает, просачиваясь между пальцами. Это помогает полнее ощутить свое счастье. Или одиночество.

7

Секс и дзэн на кухне

Еда, питье, мужчина, женщина — вот чего в первую очередь жаждет каждый человек.

Конфуций

Сегодня мы вкушаем пищу нынешнего дня. В Японии по весне мы едим огурцы.

Буддистское высказывание

Почему еда всегда ассоциируется с сексом?

Почему женщины называют красивого мужчину — «лакомым кусочком»?

Почему француженки, обращаясь к любовникам, говорят «мой сладенький»?

И почему для описания сексуально привлекательной женщины мужчины употребляют слово «конфетка»?

Генри Филдинг. «История Тома Джонса, найденыша»{29}

Наконец наступил день, когда Мудзу должен был возвратиться. Он прилетал в Нью-Йорк вечером.

По воле случая в тот вечер я была на дне рождения одного известного профессора из Колумбийского университета.

Ему исполнилось девяносто два года, но он был бодр, полон жизненной энергии и мог в мгновение ока умять огромный бифштекс. Кроме того, у него всегда под рукой был «поляроид» на случай встречи с одной из его многочисленных молоденьких и хорошеньких поклонниц. Каждой из них он непременно предлагал сфотографироваться вместе. И вот — щелчок фотоаппарата, и из прорези выплывает карточка, а на ее поверхности постепенно проступает его довольное, улыбающееся лицо, затем — серьезное или веселое личико очередной почитательницы, которую профессор обнимает за плечи или за талию.

Я рассчитывала сбежать с вечеринки, когда самолет Мудзу будет подлетать к Международному аэропорту Кеннеди. Уже пора было уходить, а я — очень некстати — увязла в беседе с одним весьма известным литературным критиком. Он оживленно рассуждал о том, способны ли женщины писать книги на серьезные темы, а не только о менструации, сексе, смене пеленок и тому подобных вещах; а также о том, преодолим ли культурный барьер между Востоком и Западом, и если да, то насколько быстро, а если нет, то не существует ли между этими двумя культурами различий почти биологического свойства, как между мужчиной и женщиной.

Я что-то мямлила в ответ, а мысли были далеко. Потом кто-то из гостей случайно налетел на нас. Красное вино из моего бокала выплеснулось на дорогую шерстяную рубашку моего собеседника, а мою не менее дорогостоящую китайскую кофту из натурального шелка залило его водкой.

Воспользовавшись последовавшей за этим сумятицей, я ускользнула от критика, отыскала юбиляра-профессора, вручила ему свой подарок (одноразовый фотоаппарат японского производства) и, поспешно распрощавшись, удалилась.

В роскошном просторном холле многоквартирного дома, где жил Мудзу, стояло несколько кадок с крупными декоративными растениями и дежурили пять или шесть надменных швейцаров в черном.

Это был мой второй визит сюда. Как и в первый раз, прежде чем впустить меня, швейцар позвонил наверх. Едва лифт доехал до сорок пятого этажа, я стремительно выскочила из кабины и повернула налево, даже не оглянувшись по сторонам. И вдруг за спиной услышала шаги и смех. Я оглянулась и увидела Мудзу.

Оказалось, когда швейцар позвонил и сообщил о моем приходе, Мудзу вышел мне навстречу и поджидал меня у лифта в надежде сделать приятный сюрприз. Но не успел: я слишком быстро проскочила мимо.

Мы оба рассмеялись. С тех пор как на первом свидании он вместо подарка преподнес мне увлажнитель воздуха, наш роман развивался во всех отношениях нестандартно. Помню, однажды мы болтали с ним по телефону. Я посмотрела в окно на черное небо и увидела молочно-белый диск луны, похожий на круглое пятно белой краски.

— Знаешь, — сказала я, — сейчас я смотрю в небо и любуюсь луной. Ах, это так романтично…

Последовала неловкая секундная пауза, а потом мы оба расхохотались.

В самом слове «романтичный» есть что-то глубоко интимное и сокровенное. Его никогда не следует употреблять всуе. Ибо, произнесенное вслух, оно чаще всего звучит смешно.

Багаж Мудзу стоял на полу в гостиной — он еще не успел распаковать вещи. При ярком свете кухонной лампы Мудзу долго искал две чашки и нож. Затем положил на столешницу два спелых блестящих лимона.

— Хочешь чаю с лимоном? — спросил он.

— Может, я сделаю? — как только я произнесла эти слова, он сразу остановился и сказал:

— Вот и отлично, давай!

Он протянул мне электрический чайник, насухо вытер руки, поцеловал меня и поспешно вышел из кухни.

Нельзя сказать, чтобы я считала себя более умелой хозяйкой, чем он. Просто мне казалось, что приготовить чай для любимого человека после продолжительной разлуки — это проявление заботы и любви. И я принялась за дело.

Это была замечательная кухня: просторная, удобная, светлая, белоснежная и до абсурда современная.

Здесь стоял впечатляющих размеров холодильник, похожий на поставленный на попа грузовик. В дверцу были вмонтированы кран для напитков и отсек для приготовления льда. Внутри тоже была специальная полка для напитков, куда спокойно поместился бы целый галлон жидкости; небольшое отделение с дверцей, а также полочка для вакуумных контейнеров с закусками. Картину довершала большая, очень емкая выдвижная полка для хранения остальных продуктов.

Оглядевшись, я увидела плетеную корзинку с традиционными японскими полотенцами фуросики{30} и пустую белую фарфоровую вазу. Вдоль стены тянулся целый ряд кухонных шкафчиков с двумя сотнями кастрюль, сковородок, мисок и чашек всех форм и размеров. В кухонном шкафу хранились сковороды вок{31}, всевозможные миски и дюжина разных ножей. Я насчитала тридцать разноцветных бутылочек ароматных приправ, в алфавитном порядке расставленных на двух длинных деревянных полочках для пряностей. В углу лежало несколько книг. Я просмотрела заголовки: «Разумный подход к приготовлению пищи», «Дзэн и кулинарное искусство».

Посреди этого престижно-изысканного кухонного великолепия у меня разыгрался не только духовный, но и самый обычный, прозаический голод, от которого свело желудок.

Я деловито налила кипяток в две чистые кружки с изображением персиков и бросила туда по ломтику лимона.

— А где у тебя мед? — громко крикнула я.

Мудзу вошел на кухню, открыл необъятный холодильник и откуда-то из глубины достал банку янтарного цвета, до краев наполненную медом с измельченными цветочными лепестками.

— Этот мед я привез из Доминиканской Республики. Он очень свежий. Я и для тебя привез банку, — с этими, — словами он пошарил в холодильнике и протянул мне точно такую же. — Это подарок.

— Спасибо. Ой, да она тяжелая!

Банка действительно весила как металлическая гиря от старых весов. Вообще-то Мудзу мог бы привезти мне в подарок что-нибудь более легковесное, скажем, коробочку экологически чистого хлопка, съехидничала я про себя. Мне нравилось в Мудзу все, в том числе и его подарки.

Я уже было собиралась отнести обе банки в гостиную, но Мудзу удержал меня. Он осторожно взял банки у меня из рук, отставил их в сторону, наклонился и поцеловал меня.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к тому, как по всему телу разливается наэлектризованный медовый поток, заполняя каждый уголок моего естества и выплескиваясь наружу, заливая все вокруг, — его одежду, волосы, каждую пору на его теле. Я томилась в ожидании этого момента три недели.

Следует сказать, что из всех встречавшихся на моем пути мужчин Мудзу удавалось подарить мне самое большое блаженство — такое состояние, когда хочется жить вечно или тут же умереть. Он владел несравненным искусством, еще более удивительным оттого, что таилось оно под спокойной и невозмутимой внешностью. Но где-то в глубине его тела бушевал скрытый от посторонних глаз бездонный и могучий, таинственный океан страсти.

Дни шли, я все больше узнавала Мудзу и все отчетливее видела его уникальность.

Для него секс был духовным действом, окрашенным возвышенным чувством, которое присуще всем религиям Востока. Это был мистический акт с характерной эстетикой, преисполненный чистоты и мощи.

Что до меня, то литературное творчество и общение с людьми помогли мне осознать себя как личность, а секс — особенно в сочетании с любовью — позволял в полной мере почувствовать себя женщиной. Именно об этом я думала каждый раз, слушая песню «Портисхед»{32} «Почему стоит быть женщиной».

Меня неодолимо влекла кожа Мудзу, я постоянно жаждала касаться ее. Это чувство было таким всепоглощающим, что я полностью растворялась в нем. Я сама стала воплощенной жаждой — движущейся, говорящей и ненасытной.

Такова была истина. Мне хотелось заниматься любовью с этим человеком ночи напролет. Я не могла иначе.

Не говоря ни слова, улыбаясь тихой и сдержанной улыбкой, Мудзу быстро раздел меня.

Я сидела на белой столешнице. Слева стояло огромное сверкающее блюдо. Справа — деревянные палочки для еды, венчик для взбивания и блюдце. И еще масса предметов, о назначении которых я не имела ни малейшего понятия.

И в этой суперкухне я была похожа на суперспелый, перезревший плод. Трепещущая в предвкушении наслаждения, истомившаяся и дрожащая.

— Ты вся дрожишь. Тебе холодно? — спросил он тихо. Плавным движением вынул фуросики из корзинки и укутал мне плечи.

У него ушло не больше секунды, чтобы расстегнуть молнию на джинсах, и столько же — чтобы с быстротой фокусника надеть презерватив. Это было откровенно и немного бесстыдно, но очень возбуждало.

Широко открытыми глазами я уставилась в потолок и изо всех сил старалась стонать потише. Все тело пылало, воспламененное перетекающей энергией двух начал — инь и ян. Я — инь, он — ян. Я — луна, он — солнце. Я — вода, он — гора на моем пути, незыблемая и несокрушимая. Экстаз был абсолютным, он граничил с бесчувствием. И в теплой уютной кухне мое распаленное тело взорвалось оргазмом. Я смотрела ему в глаза и лепетала:

— Я кончаю.

И в это самое мгновение я внезапно ощутила страшное опустошение и любовь одновременно. Это было умопомрачение, проникающее до мозга костей исступление. В такие моменты из груди вырывается завывающий пронзительный стон, словно в предвкушении неминуемой смерти.

— Я кончаю… — я отчаянно вцепилась в него и припала к его телу, закрыв глаза. Казалось, мы срослись тысячелетия назад и с тех пор не разлучались.

Он тоже кончил, издав при этом предсмертный вопль.

Но и на этот раз, как и прежде, у него не было семяизвержения.

Потом в гостиной мы пили теплый чай с лимоном и умиротворенно разговаривали, откинувшись на диванные подушки.

— Похоже, тебе нравится заниматься любовью на кухне, — лукаво заметила я.

— Обстановка у меня на кухне намного лучше, чем в спальне, — он смущенно улыбнулся. — А ты не думаешь, что на кухне женщина выглядит особенно женственной и привлекательной?

— Неужели? — я попыталась вообразить себя на кухне, но перед мысленным взором вставала неприглядная картина: я, как угорелая, мечусь между плитой и мойкой, растрепанная, перепачканная сажей и в засаленной одежде. — Значит ли это, что ты будешь любить меня сильнее, если я приготовлю тебе чего-нибудь поесть?

— Вот именно, — ответил он полушутя, не убирая руки с моего плеча.

— Знаешь, мне ужасно любопытно… — я приблизилась к нему и после недолгого колебания, успокоенная его ободряющей улыбкой, прошептала прямо в ухо: — Скажи, у тебя никогда не бывает семяизвержения?

Он внимательно посмотрел на меня:

— А откуда ты знаешь?

— Ну, у меня есть шестое чувство или третий глаз, называй, как хочешь, — ответила я со смехом.

— Правда? — Он нежно потерся носом о кончик моего. — Иногда это происходит. Но не часто.

— А почему? Разве это не мешает тебе испытать удовольствие, когда ты кончаешь?

Мое недоумение было искренним. В старых китайских даоистских манускриптах говорилось о том, что воздержание от семяизвержения помогает сохранить остроту восприятия и бодрость ума, продлевая жизнь и молодость. Согласно классической древнекитайской литературе, например, «Нефритовому императорскому трактату об искусстве любви», овладев тремя тысячами женщин, мужчина мог обрести бессмертие. Но в жизни я никогда не встречала человека, столь изощренного в даоистской альковной практике.

— Нет, не мешает, — и в подтверждении своих слов он замотал головой из стороны в сторону.

Я взглянула Мудзу в лицо, лицо без возраста, излучавшее тепло всегда, когда он улыбался, и промолчала.

— А тебе это не нравится? — спросил он робко. — Ты из-за этого чувствуешь себя хуже?

Я молча отрицательно покачала головой.

— Секс с тобой — это болезненное влечение, сродни наркомании, от которой невозможно излечиться. Меня влечет к тебе днем и ночью. Знаешь, я, словно зевака в новогоднюю ночь, который целый год дожидался праздничного фейерверка и, дождавшись, стоит, высоко задрав голову и широко раскрыв рот в ожидании разноцветного сверкающего чуда, — сказал он, засмеялся и бережно дотронулся кончиком пальца до моего лба: — Ты…

Мы лежали рядом, закрыв глаза, в полном молчании.

Было еще не так уж поздно, но, похоже, Мудзу устал после длительного перелета. Он вскоре заснул и начал тихо похрапывать.

Жалюзи были подняты, и в окно попадал свет огней раскинувшегося внизу ночного города. Небо было не черным и не синим, а свинцово-серым с багровыми кровоподтеками, как в фильмах про вампиров. Где-то на улице, сорока пятью этажами ниже, сновали автомобили, и их монотонный гул сливался с убаюкивающим бульканьем увлажнителя на полу у изголовья кровати, словно за окнами лил дождь.

Я лежала и с чуткостью страдающего хронической бессонницей человека вслушивалась в звуки ночи.

Не знаю, сколько времени прошло, но я вдруг страшно проголодалась. Я тихонько встала, накинула что-то из одежды и прокралась на кухню. Включила свет, и моим глазам предстало сказочное, оснащенное по последнему слову техники королевство. Огромное, теплое и уютное.

Я открыла холодильник и с жадностью съела три куска пшеничного хлеба из муки грубого помола, две упаковки йогурта, четыре маринованных пикуля и целую плитку шоколада.

Сидя за кухонным столом, я поддалась подступившей дремоте. Сладкая сонливость овладела телом, мягкой кошачьей лапой погладила грудь, голову, руки и ноги, и я погрузилась в небытие.

…Словно поднятое неведомой силой, мое тело легким облаком плыло по воздуху и потом спустилось с небес прямо на белые прохладные простыни постели. И в это мгновенье я пробудилась от сна.

Это Мудзу отнес меня из кухни на кровать. Он ласково погладил меня по спине и прошептал:

— Спи спокойно. Тебе нужно отдохнуть.

8

Ужин для любимого

На свете нет более завораживающего зрелища, чем прекрасная женщина на кухне, готовящая еду для любимого.

Том Вольф{33}

Нужно делать даже то, что выше ваших сил.

Элеонор Рузвельт{34}

На улице сильно похолодало, но снега больше не было. Старожилы говорили, что эта зима в Нью-Йорке была самой бесснежной за последние двадцать лет.

В ресторанах перед едой перестали подавать воду и приносили стакан только по просьбе посетителей. Муниципальное законодательство строго нормировало расход воды для мытья машин, полива газонов и садов. Мне пришлось отказаться от ежедневных ванн; теперь я принимала душ через день.

Воздух был морозным и сухим. После душа мне приходилось, дрожа от холода, втирать в кожу увлажняющий крем, а потом — специальный лосьон.

Однажды — в тот день на улице стоял такой трескучий мороз, что в домах, наверное, передохли все тараканы, — случилось невероятно радостное событие. Мне позвонил мой агент и дрожащим от волнения голосом, захлебываясь от восторга, сообщил неожиданную новость. Он так не переживал даже в прошлом году, когда меня пригласили на «Си-Би-Эс» в знаменитую программу «60 минут» для пятиминутного интервью.

— Твой издатель из «S&S»{35} очень доволен, — сообщил он мне торжественным тоном. — Твоя книга вошла в десятку лучших по рейтингу «Сан-Франциско Кроникл», а в некоторых других рейтингах стоит на первом месте!

— О… — я считала себя обязанной издать что-то вроде восторженного восклицания, потому что на том конце провода от меня явно ждали именно такой реакции. Но книга, на обложке которой красовалась моя фотография и которую сейчас во всем мире раскупали, как горячие пирожки, так обескровила меня, что я была не в состоянии испытать восторг. Я немного помолчала, откашлялась и хрипло произнесла:

— Да? Ну, что ж, этого следовало ожидать, ведь она стала бестселлером во многих странах.

Перед моим мысленным взором нескончаемой чередой прошли бесчисленные международные аэропорты, где я появлялась, волоча за собой громоздкий багаж с дюжиной ципао и кучей медикаментов, старательно скрывая за темными стеклами очков черные круги под глазами, появившиеся от хронического недосыпания и усталости.

Мне вдруг вспомнился прошлогодний приезд в Лондон, когда, дав последнее интервью для «Би-Би-Си», я разрыдалась от переутомления, бессонницы и одиночества; к тому же я постоянно переживала из-за отвратительного знания английского; пришлось моему издателю оплатить массаж и косметические процедуры в одном из самых престижных лондонских салонов красоты, среди клиенток которого, по слухам, были и знаменитые «Спайс Гелз»{36}.

А всего через четыре дня после трагедии одиннадцатого сентября, чтобы не нарушить расписание рекламных мероприятий, мне совершенно одной пришлось лететь самолетом в Сан-Франциско. На борту, кроме меня, было всего шесть пассажиров.

Нет, у меня не было сил кричать от радости по поводу успеха моей книги, каким бы грандиозным он ни был.

— Издатель предлагает тебе назначить день, чтобы отметить это событие. Они хотят устроить торжество где-нибудь в Виллидже, не очень многолюдное, примерно человек на сорок…

Я позвонила Мудзу и договорилась о встрече на вечер, попутно сообщив ему приятное известие. И лишь услышав его восторженные восклицания, испытала какие-то положительные эмоции.

— Я очень горжусь тобой, — сказал он серьезно.

— Правда? Спасибо! — я ощутила сладковато-приторный вкус на кончике языка.

Мне захотелось, чтобы у Мудзу было еще больше оснований гордиться мной, и я, к собственному удивлению, опрометчиво предложила:

— Тогда сегодня вечером я приеду и приготовлю ужин. Мы сможем подольше побыть вдвоем, посидеть дома и посмотреть видео или заняться чем-нибудь еще.

Он был в восторге. Но я… Это было невероятно, я сама себя не узнавала. Чтобы я по доброй воле вызвалась приготовить ужин? Нет, я точно спятила! Поставила перед собой абсолютно невыполнимую задачу.

И спасти меня в этой ситуации мог только один человек — мама. А она была бесконечно далеко, на другом конце света! Немного успокоившись и собравшись с мыслями, я попыталась вспомнить, что именно мы с Мудзу обычно заказывали в ресторанах и какие блюда, приготовленные мамой, были любимыми в нашей семье. После этого я старательно записала названия нескольких блюд и составила список ингредиентов для их приготовления, которые предстояло купить в Чайнатауне. Ну а дальше оставалось лишь последовать рекламному слогану компании «Nike»{37} и откликнуться на призыв «Просто сделай это!».

В Чайнатауне меня, как обычно, встретили столпотворение, суета, грязь и хаос. Несметное число ресторанчиков, на вывесках которых встречались в разных сочетаниях «дракон», «феникс», «радость» и «процветание»; аптеки, где представители традиционной китайской медицины врачевали пациентов при помощи акупунктуры и, конечно, массажных салонов.

Туристы столпились вокруг торговца, продававшего поддельные сумки от «Гуччи»{38} и «Фенди»{39}, копошась в груде товара и придирчиво выбирая. Внезапно появился полицейский и конфисковал весь товар. Стоявший за прилавком торговец с невозмутимым видом отвечал на его вопросы.

В отдалении шла бойкая торговля вразнос свежеприготовленным тофу, дешевыми игрушками и фруктами, в том числе омерзительно пахнущими, но очень вкусными тропическими плодами дуриан{40}, привезенными из Юго-Восточной Азии.

Со списком покупок в руках я обошла несколько бакалейных лавок и магазинчиков и в итоге, помимо прочего, купила упаковку свежеприготовленного тофу, свежую зелень, грибы, морковь, замороженные креветки, финики и китайскую дерезу.

Проходя мимо газетного киоска, я прикупила порнографический журнал с фотографиями мускулистых сексапильных парней. Уж кто-кто, а Сиэр оценит такой подарок по достоинству!

Такого в Китае не купишь. Получив от нее на день рождения ночную рубашку с черным лотосом, я считала, что должна в знак благодарности послать ей что-нибудь пикантное. Правда, отправлять такой журнал по почте не имело смысла. Его наверняка конфискуют. У китайских таможенников наметанный глаз на такие вещи.

Пока я стояла на перекрестке и дожидалась зеленого сигнала светофора, подул пронизывающий ветер такой силы, что пришлось зажмуриться. Типичная зима в Чайнатауне. И вдруг посреди улицы меня, всю увешанную свертками с китайскими деликатесами, охватило сентиментальное ностальгическое чувство.

Ровно в половине седьмого раздался звонок в дверь — за мной заехал Мудзу. Взяв несколько полных пакетов с закупленными мной съестными припасами, он отнес их в такси, и мы поехали в Вест-Сайд.

По дороге Мудзу время от времени с улыбкой поглядывал на пакеты. Это смешило меня. Наконец-то я поняла, что означают слова «мужчина, который страсть как любит поесть». Он смотрел на сумки с едой с такой нежностью, жадностью и любовью, с какими никогда не глядел на меня.

Когда я поделилась с ним своими наблюдениями, он расхохотался. Из всех женщин, с которыми он встречался, должно быть, только я умудрилась приревновать его к еде. Его смех производил на меня ошеломляющее впечатление: в одно мгновение его бесстрастное лицо вдруг словно озарялось ярким светом, каждая черточка оживала, глаза ярко блестели. Их пронзительный взгляд проникал в самое сердце.

И вот я на пороге пугающе-безупречной белоснежной кухни Мудзу. Прямо передо мной — пестрая груда пакетов и пакетиков, зеленых, красных, алых и желтых.

Мудзу показал, как включить плиту и вытяжку, объяснил, как пользоваться настенным автоматическим таймером. Продемонстрировал мне приправы, китайские сковородки, тарелки, кастрюли и поварешки. И даже помог надеть фартук с цветочным орнаментом, а также собрать волосы в пучок на затылке, чтобы они ненароком не попали в еду. Все было готово.

К этому моменту мой энтузиазм почти улетучился. Я с легким отвращением смотрела на креветки, мягкие и липкие.

Совершенно умиротворенный Мудзу расположился в гостиной у телевизора, потягивая «Смарт Уотер» — очень популярный на Манхэттене питательный прохладительный напиток. Играла его любимая команда «Нью-Джерси Нетс», за которую он неизменно болел. Я же слонялась по кухне в полной растерянности. Но отступать было поздно и некуда.

И я принялась за дело: помыла овощи, грибы и креветки, поставила вариться черный рис, очистила финики и дерезу.

Все шло вроде бы неплохо. Я выпила чашку йогурта, пришла в гостиную и устроилась у Мудзу на коленях, прильнув к его груди.

— В этом фартуке у тебя ужасно сексуальный вид, — заметил он, нежно куснув меня за ухо.

Я взглянула на свой наряд. Убей бог, не пойму, что в этом сексуального! Наверное, все дело было в типично мужских фантазиях об извечной женской домовитости и хрестоматийных добродетелях. Мужчина может сотворить фетиш из чего угодно, будь то женские ноги или волосы. А у Мудзу, должно быть, был какой-то фетиш, связанный с кухней: может, он испытывал неосознанную тоску по сексуально привлекательной горничной, которая в красивом переднике заботливо жарила бы ему бифштексы в его безупречно-чистом кухонном раю.

Я вернулась на кухню. Вода для риса уже начинала закипать. Я бросила туда финики и дерезу. Теперь пора было обжаривать в масле овощи и зелень. Я налила на дно сковороды растительное масло, как следует разогрела ее, а затем высыпала туда овощи. Мокрые овощи со страшным шипением плюхнулись в кипящее масло; раскаленные капли попали мне на лицо и шею. Больно!

На кухню прибежал испуганный Мудзу:

— Все в порядке?

Пересиливая боль, я натужно улыбнулась:

— Да, все отлично. Пока жива, как видишь.

Он обнял меня.

— Ой, ты забыла включить вытяжку, — и он быстро щелкнул выключателем.

Я прикрыла сковороду большой крышкой, чтобы масляные брызги не разлетались во все стороны, и обреченно вздохнула. Оказывается, готовить китайские блюда — нелегкое дело. Не то что спагетти или салат! Придется использовать множество растительных масел и соусов. Хлопот не оберешься!

Наконец грибы и овощи обжарены. Я вздохнула с некоторым облегчением. В следующем телефонном разговоре с матерью не премину похвастаться, что впервые в жизни приготовила ужин для своего друга. И, конечно, ни словом не обмолвлюсь, что этот парень — японец. Китайцы старшего поколения недолюбливают японцев.

Так, теперь нужно пожарить креветки, потом добавить тофу и подержать на огне еще какое-то время (у свежего тофу, пропитанного соком ароматных креветок, чудесный вкус). Но сперва нужно снова налить на сковороду немного растительного масла. Теперь-то я уже ученая! Прежде чем выложить креветки на раскаленную сковороду, я загородилась крышкой, как щитом, чтобы налицо не попали брызги. Это сработало! И снова ужасное шипенье масла и скворчание креветок на сковороде. И опять не на шутку встревоженный Мудзу бросается мне на помощь… Но на этот раз я лишь пожала плечами, и он, успокоившись, вернулся в гостиную.

Я добавила соевый соус, вино, репчатый лук, щепотку имбиря и накрыла сковороду крышкой.

Преспокойно вышла из кухни и перед носом у Мудзу продефилировала в ванную комнату. Быстро прикрыв за собой дверь, подошла поближе к зеркалу и внимательно осмотрела кожу на лице; и шее: от раскаленного масла осталось пять или шесть довольно сильных ожогов; травмированная кожа покраснела и воспалилась. Я расстроилась. Как минимум три последних посещения салона красоты пошли насмарку! Волосы и одежда пропитались жирным кухонным чадом.

Я поспешно промыла ожоги холодной водой и как раз собралась открыть аптечку и поискать увлажняющий лосьон, как вдруг услышала оглушительный вой пожарной сигнализации и одновременно с этим почувствовала сильнейший запах гари. Что-то подсказывало мне, что дела плохи. Я стремглав бросилась на кухню.

Кухня напоминала поле боя после налета вражеской авиации: в воздухе висели клубы черного дыма, а на дне почти расплавившейся сковороды лежали обуглившиеся трупики неизвестных науке крохотных существ, похожие на обгорелую шелуху.

Мудзу первым прибежал на кухню, опередив меня на полшага, и тут же выключил конфорку. Но перед завыванием пожарной сигнализации даже он был бессилен. В этот момент в дверь позвонили, и я бросилась открывать. На пороге стояли два швейцара. Значит, они все-таки на что-то годились!

Оба промаршировали на кухню, внимательно осмотрелись и презрительно пожали плечами:

— Китайская еда! — шепнул один из них другому на ухо.

Я собрала остатки мужества и с напускным спокойствием наблюдала, как мужчины пытались проветрить помещение, размахивая руками и разгоняя по кухне пропитанный запахом гари воздух. Мне было все равно, что они скажут, лишь бы поскорее выключилась эта чертова пожарная сирена!

Наконец, все стихло. Швейцары торжественно удалились, еще больше утвердившись в своем пренебрежении к китайской кухне. Мы с Мудзу остались вдвоем. И нам было не до смеха.

Мудзу вымыл руки на кухне, а я ополоснула лицо в ванной. Уши заложило от рева пожарной сигнализации, в горле першило от дыма. Полный провал!

Мудзу вернулся в гостиную и, посмотрев на часы, сказал:

— Может, поужинаем в ресторане?

Я молчала, сосредоточенно вытирая обожженную кожу полотенцем.

— Я устал и проголодался. — На этот раз в его голосе отчетливо слышались раздражение и нетерпение.

— Ах, ты устал и проголодался? — произнесла я ледяным тоном. — А как насчет меня!

Мудзу встал с дивана, подошел ко мне сзади и взглянул на мое отражение в зеркале. Цвет лица был безнадежно испорчен, я нервно потирала обожженные участки. После небольшой паузы Мудзу произнес:

— Отдаю должное твоей страсти к приключениям и мужеству.

Я не проронила ни слова, не в силах оторваться от своего занятия. Я была сама не своя от досады и отчаяния.

— Но, — продолжил он, — я не могу это есть. Будет лучше, если мы поужинаем в ресторане.

Я оставила ожоги в покое и резко повернулась к Мудзу лицом. Я готова была разрыдаться. Но вместо этого яростно швырнула флакончик с лосьоном прямо в унитаз. Самолюбие и гордыня — главные из моих пороков. Если меня вывести из себя, я могу вспылить, как мужчина. Даже сильнее.

— Все, с меня хватит! — закричала я. — Я битых два часа таскалась по всему Чайнатауну, чтобы купить продукты, и еще час проторчала у плиты. И теперь от меня воняет, как от нестиранной кухонной тряпки, у меня пять или шесть ожогов на лице от раскаленного масла. А потом еще эта проклятая сигнализация и мерзкие швейцары… А ты стоишь тут и рассказываешь мне, что ты, видите ли, устал и проголодался!

— Ты чего так кипятишься? — довольно сердито, но и несколько озадаченно спросил Мудзу.

Я совершенно потеряла самообладание.

— Потому что ты выводишь меня из себя!

Мой корабль стремительно уходил под воду.

— Ты не любишь готовить, швыряешься вещами, кричишь… — в голосе Мудзу зазвучало раздражение. — А ведь еще совсем недавно писала мне о том, что подумываешь стать матерью, хочешь ребенка!

— Да, швыряюсь, да, кричу, да, не умею готовить и хочу ребенка. А тебе-то какое дело? Тоже мне, древний патриарх! Все женщины должны ему прислуживать до конца его дней! Тебе нужно, чтобы женщина не просто готовила, а еще разжевывала пищу и клала ее тебе прямо в рот! В жизни не видела более странного мужчины! И в еде-то ты разборчив, и семяизвержения у тебя не бывает, и вообще ты… ты… — я чуть было не крикнула «и мизинец тебе кто-то отрубил», но вместо этого выпалила: — И хотя ты можешь быть очень умным, но иногда ведешь себя, как полный идиот!

Если честно, то это обвинение было справедливым только наполовину. Конечно, нельзя сказать, что Мудзу отличался блестящим умом, но он был по-своему мудр. Что до остального… Мне ни разу не довелось видеть, чтобы он вел себя глупо. То, что на первом свидании он подарил мне увлажнитель, а из Доминиканской Республики притащил банки с медом, на самом деле было мило и трогательно. По его собственным словам, он иногда бывал забывчив и рассеян, например, мог заплатить за покупку и оставить ее на прилавке. Он мог засмотреться на незнакомую женщину, так что ей казалось, будто в нее влюбились с первого взгляда. В таких случаях некоторые женщины настойчиво приглашали его зайти в гости, а другие, наоборот, старались избегать встречи с ним, чтобы, как они искренне считали, избавить его от лишних душевных мук.

Разразившись этой гневной тирадой и выплеснув свое раздражение, я вдруг с удивлением почувствовала, что почти не злюсь. Мне даже стало смешно. Ведь все те «страшные недостатки», в которых я его обвинила, как раз и делали его совершенно непохожим на других мужчин.

Но по выражению лица Мудзу было видно, что ему не до смеха. Он побледнел. И молча выслушал все мои обвинения. Мне стало не по себе. Ведь, в конце концов, это я испортила одну из его сковородок, учинила разгром на кухне, чуть не устроила пожар, и именно по моей вине сюда притащились эти швейцары.

Я зашла слишком далеко. И теперь он порвет со мной.

При одной мысли об этом я почувствовала себя несчастной, на глаза навернулись слезы.

Неожиданно Мудзу притянул меня к себе и обнял.

Я ощутила запах его тела, гибкого и сильного, пропитанного гормонами. И больше не могла противиться: его аура совершенно лишала меня воли. Мое тело обмякло, словно из него вынули пружину, безудержный гнев куда-то испарился. И остались одни слезы. Я разрыдалась, и мне стало легче.

— Извини меня, — произнес Мудзу тихо и отчетливо.

— Ничего. Я просто взбалмошная бабенка, начисто лишенная женских достоинств, — пролепетала я, всхлипывая.

Конечно, всерьез была произнесена лишь первая часть фразы. Что до второй, то есть до женских достоинств, то это была горькая ирония — ведь Мудзу утверждал, будто на кухне женщина выглядит особенно привлекательно.

— Ты… — сказал он, дотронувшись пальцем до моего лба и укоризненно покачав головой.

Мы молча смотрели друг на друга, и снова возникло ощущение, что мы оба глядимся в зеркало. Только на этот раз оно было чистым и незамутненным. У нас не осталось никаких сомнений: мы справимся с любой бедой, потому что мы рядом и хотим оставаться вместе. Спустя какое-то время мы оба посмотрели на флакончик с лосьоном, который я швырнула в унитаз. Я нахмурилась и с причитаниями, преодолевая брезгливость, двумя пальцами выудила его оттуда, бросила в раковину и пустила воду.

— Что ты делаешь? — Мудзу был в шоке.

— Знаешь, эта штука обошлась мне в сто пятьдесят баксов. Жалко выбрасывать такие деньги на ветер!

— Ничего себе, — присвистнул Мудзу. — Примите мое восхищение, мадам!

Я притворилась, что не заметила его издевательского тона.

Выходя из ванной, он предложил:

— Может, останемся дома и закажем что-нибудь в «Китайском уголке»? Да и потом, у нас есть овощи и рис, так ведь?

Он принял поистине соломоново решение — сохранить лицо и все-таки поесть!

После ужина я с небывалым рвением целых сорок минут убиралась на кухне, а потом вскипятила чайник и приготовила две чашки чая. Поскольку от природы женщины склонны ублажать мужчин, то они довольно легко поддаются дрессировке, конечно, при условии, что по-настоящему влюблены.

9

Отрубленный палец

Глубже, глубже впивайся устами сладкими, женщина…[7]

Пабло Неруда{41}

Совершенно мудрый, совершая дела, предпочитает недеяние[8].

Лао-цзы

Мы нежились в джакузи, погрузившись в булькающую, пузырящуюся воду. Медленными и сильными движениями Мудзу растирал мне спину губкой.

Через какое-то время он нарушил молчание:

— Ты действительно хочешь ребенка?

Я кивнула.

Он признался, что собирался завести ребенка с одной из своих бывших подруг, но передумал, решив, что она не годится в матери его будущему малышу. Я немного помолчала, а потом сказала, что сама смущена тем, насколько неотвязно меня преследует мысль о детях.

— В этом нет ничего необычного, — заметил он, протягивая мне губку. Теперь я терла ему спину. — В твоем возрасте из-за усиленного выделения эстрогенов обостряется естественное стремление иметь детей, это материнский инстинкт.

Некоторое время мы молча лежали в разных концах ванны, наслаждаясь теплом обтекавшей тело воды.

Мои волосы колыхались в воде, как черные водоросли. В ярком свете влажный воздух ванной комнаты окрасился в нежные радужные тона. Вода в джакузи впитала аромат наших тел и обоюдное желание, охватившее нас.

Сначала робко, а затем сильнее и напористее Мудзу прикоснулся большим пальцем ноги к бугорку между моих ног. Его палец нырнул туда, словно скользкая, вкрадчивая рыбка.

Я не отрывала от него взгляда, позволяя ему забавляться с моим телом. В этот момент я целиком и полностью принадлежала ему — каждый волосок на моей коже, каждый палец.

Он плавно приблизился ко мне, и под его пристальным взглядом, в котором было столько первобытно-звериного и божественного одновременно, я застонала от захлестнувшего меня желания.

Он прикоснулся ко мне рукой и ввел внутрь палец, и я почувствовала, что это тот самый левый мизинец, на котором не было фаланги. Стремительный ток крови обжигал тело изнутри, как огненная лава, извергающаяся из жерла вулкана. Лицо полыхало, как в лихорадке, будто меня пожирал неизлечимый недуг. И возбудителем этой любовной лихорадки было плотское влечение, непостижимое, безрассудное и всепоглощающее.

Но он не овладел мной, а лишь изводил ласками, разбередив пальцем самое чувствительное место, заставив меня изнывать от страсти и змеей извиваться в воде. Казалось, его обрубленный палец проник не во влагалище, а в самые глубины мозга, в подсознание. Он повелевал моим телом, подчинив и совратив разум.

— Ну же, давай, — доносился до меня его далекий вкрадчиво-повелительный голос, словно соблазнительный зов сирен над морской гладью. — Давай, иди ко мне, иди же…

В предвкушении наслаждения моя плоть напрягалась, томление становилось все невыносимее и острее, мозг и чрево изнемогали от нестерпимого ожидания, пока, наконец, плотина не прорвалась и тело и сознание не погрузились в пучину оргазма, необъятную, как Тихий океан.

— Если ты меня покинешь, я возненавижу тебя, — в изнеможении выдохнула я, словно в бреду. — Потому что теперь я уже не в силах уйти сама.

Той ночью в лунном свете я и не спала, и не бодрствовала.

И, наконец, услышала историю о том, как он лишился пальца. Оказалось, его вовсе не откусила обезумевшая от страсти женщина. И не отрубил ревнивый муж любовницы. И автокатастрофа тоже была здесь совсем не при чем, как и спортивная травма. И свирепые лесные волки не имели к этому ни малейшего отношения. Все мои прежние предположения растаяли, когда я услышала рассказ о подлинных событиях.

Он сам отрубил себе палец.

— Это было двадцать лет назад, — начал он. — Я был очень молод и импульсивен, немного похож на тебя нынешнюю. — Он обнял меня и поцеловал в волосы. — Я возглавлял студенческий совет в одном из лучших колледжей Японии, но меня исключили из-за пьянства и дебошей. Позже я стал настоящим панком. Это долгая история. И вот однажды я встретил старца, который изменил ход моей жизни. Я был так потрясен его жизненной философией, что хотел, как за учителем, безоглядно следовать за ним повсюду, через высокие горы и бурные реки. Но он был категорически против. И тогда, чтобы убедить его в искренности и серьезности своих намерений, я отрубил себе палец. Никогда не забуду, как он смотрел на меня после этого. Его глаза излучали безграничное сострадание, а еще в них сквозило неодобрение и сожаление. Он сказал, что мой поступок был продиктован эгоизмом и величайшей глупостью, что он противоречит всей его вере и что я смогу следовать за ним, только если пойму это. Потом он повернулся и бесследно исчез.

Меня до глубины души тронул рассказ Мудзу. Неудивительно, что у него был такой своеобразный, ни на кого не похожий нрав. Причина крылась в том, как он рое, какой выбор делал на разных этапах жизни. Он был для меня загадкой. С одной стороны, он располагал к себе, внушая безграничное доверие. А с другой — все время оставался отстраненным, ускользая от абсолютной близости. И когда он лежал рядом, так близко, что можно было дотронуться до него рукой, на самом деле был далеко, где-то там, за туманным горизонтом.

— А что потом? — спросила я.

— Год спустя мне показалось, что я постиг смысл речей старца, и я решил отправиться на его поиски. Увидев меня, он лишь кивнул и произнес: «Вот ты и пришел». И я следовал за ним в скитаниях по самым прекрасным уголкам Японии, мы взбирались высоко в горы и пересекали реки, пока однажды он не решил заняться дзэн-медитацией, по обычаю, сидя лицом к стене.

Он сделал небольшую паузу и добавил:

— А потом я познакомился с американкой и приехал с ней в Нью-Йорк.

— А чему именно научил тебя этот старец?

— Если упрощенно, то познанию жизни и любви… Возможно, тебе это покажется странным, но целый год, когда я неотступно следовал за ним, я ничего особенного не делал: тихо сидел под деревом или на берегу реки. Он молчал. И я молчал. Он был недвижим. И я не шелохнулся. Я привык, можно даже сказать, пристрастился к этому состоянию совершенной неподвижности. Оно всеобъемлюще и необъятно. Это очень трудно объяснить словами, да и мне раньше это было непонятно, только совсем недавно стало ясно.

— Что стало тебе ясно?

— На грани неподвижности и пустоты можно обрести смысл бытия, познать великую истину, сущность мироздания и человечества.

— А в чем истина?

— Бытие несущественно, небытие и есть суть бытия. Спокойно созерцая мир вокруг себя, ты постигаешь его во всей необъятной полноте, проникаешь в смысл сущего.

— Лао-цзы говорил об этом еще две тысячи лет назад.

— Слова не умаляют истинности учения, — он замолчал.

Мне был виден его резко очерченный профиль, разрез глаз, нос и рот, мягкие и нежные, как у подростка. Уголок рта был скорбно опущен, как у расстроенного ребенка.

— А ты все еще общаешься со своим учителем?

— Он отошел в иной мир.

— Прости, мне так жаль, — я наблюдала за ним, затаив дыхание.

— Ничего… Жизнь — это всего лишь сон. Жизнь и смерть неразрывны, поэтому смерть не страшна. Самое ужасное не в том, что люди смертны, а в том, что многие из живых на самом деле мертвы, ибо живут плохо.

— В Китае таких называют «зомби».

Он засмеялся и чмокнул меня в губы:

— Давай-ка спи.

В ночном воздухе колебались зыбкие голубые тени, словно слабые всполохи огня; какое-то время они мерцали, а затем погасли. И остался лишь ровный лунный свет да я в полудреме посреди ночной тишины.

10

Значит, это и есть любовь

Любовное старье,

Любовная новь,

Любовь — это все,

А ты — любовь[9].

The Beatles. «Because»

Время работать. И время любить.

А на остальное нет времени.

Коко Шанель{42}

По улице деловито сновали автомобили, верхушки высоток сверкали в прозрачном воздухе. Я бесцельно бродила по тротуарам и аллеям Манхэттена, ошалевшая от переполнявших меня впечатлений — и все благодаря Мудзу.

Из сердца ушли тревога и одиночество, а на освободившееся место бурным водоворотом хлынула жизнь. Иногда, чтобы выжить в житейском море, нужно плыть, отчаянно загребая руками, а иногда — безвольно и умиротворенно дрейфовать по течению в неведомую даль.

Пережив кухонный скандал, мы с Мудзу сблизились еще больше.

Он повел меня на бейсбольный матч; играли «Нью-Йоркские янки». Мы ели хот-доги и пили кока-колу, хотя нам не нравилось ни то, ни другое. Но, судя по всему, именно для этого на городском стадионе и собирались многотысячные толпы болельщиков.

Во время матча Мудзу растолковал мне правила игры. В Китае я ограничивалась просмотром телевизионных трансляций соревнований по пинг-понгу и прыжкам в воду. В этих видах спорта китайцы неизменно с легкостью побеждают на международных чемпионатах.

С точки зрения многих китайцев, бейсбол — это что-то вроде ношеных портянок, невообразимо длинных и с душком.

И все же вид всех этих атлетически сложенных мужчин в белых рейтузах, плотно облегающих упругие бедра; мужчин, которые все как один не сводили глаз с крохотного белого мячика, — удивлял и занимал меня.

В Китае я от кого-то слышала шутку: «В двадцать лет женщины похожи на футбольный мяч — за них идет борьба, все хотят их заполучить. В тридцать они напоминают шарик для пинг-понга — их перебрасывают от одного мужчины к другому. А вот в пятьдесят они подобны мячу для игры в гольф — все стремятся зашвырнуть их как можно дальше». Когда я пересказала эту шутку Мудзу, он знакомым жестом дотронулся кончиком пальца до моего лба и спросил:

— А как насчет сорокалетних?

— Не помню, — призналась я.

Я всегда любила рассказывать анекдоты, но у меня это никогда не получалось. Над анекдотом в моем исполнении обычно смеялась лишь я сама.

— Но если применить то же сравнение к мужчинам, — продолжила я, — то получится, что богатый и любящий — это футбольный мяч, за которым гоняются все игроки на поле; бедный и любящий — шарик для пинг-понга, мыкающийся по разным углам, а бедный и не любящий — это мяч для игры в гольф. Разве не так?

Я пристально посмотрела на Мудзу. На этот раз он рассмеялся.

— Ты неисправима, — сказал он, качая головой.

Вскоре после бейсбольного матча я меня украли кошелек. Мудзу, как мог, утешал меня. Он даже помог мне связаться с банком, аннулировать все кредитные карты и подать заявку на выдачу новых. Но когда пришло очередное ежемесячное банковское извещение о состоянии моего счета, я пришла в ужас. Я заявила о краже кредитных карточек, опоздав всего на один день. И к этому моменту карточку обналичили на сумму в несколько тысяч долларов!

Я просмотрела присланный банковский отчет о расходах, чтобы узнать, на что же вор потратил эти деньги. Пятьсот долларов он оставил в одном из магазинов «DKNY»{43}, еще полторы сотни — в «Фурла{44}» и полторы тысячи баксов — в «Эмпорио Армани»{45}. Я чуть не задохнулась от злости. От моей квартиры до Западного Бродвея каких-то жалких пятьдесят ярдов. Оттуда рукой подать до офиса Мудзу и до этих трех магазинов. Вор, а вернее, воровка отличалась наглостью и расчетливостью — я целую неделю ходила в «DKNY» и облизывалась на черное кожаное пальто, но так и не решилась его купить. Та, что украла мою кредитку, оказалась менее прижимистой.

Мудзу заверил меня, что, когда все разъяснится, банк непременно возместит мне ущерб. Он позвонил туда и попросил выслать бланки и образцы заявок об утере кредитных карточек. У меня заполнение казенных документов всегда вызывает массу проблем. И здесь не обошлось без помощи Мудзу. Но, к сожалению, по рассеянности он забыл вовремя отправить заполненные бумаги, и спустя какое-то время из банка снова прислали чистые бланки заявления.

Мудзу вообще был очень заботлив и внимателен. Когда я мучилась от приступов предменструальных болей и готова была утопиться в унитазе, Мудзу массировал мне поясницу и заваривал чай с имбирем.

Когда, изрядно перебрав, в баре отеля «Гудзон» я затеяла пьяную ссору с кокетливым молоденьким геем, прильнувшим к плечу пожилого застенчивого мужчины, и дело едва не дошло до драки, потому что мы уже стали швырять друг в друга бокалами, именно Мудзу выручил меня из этой передряги. И ни слова упрека. Он лишь заметил, что некоторые из ругательств, которые я выкрикивала, произносятся иначе.

Я твердо решила бросить пить, курить и принимать транквилизаторы.

В общении с Мудзу я черпала мужество и уверенность. Хотя, если взглянуть на ситуацию с другой стороны, привязанность к нему превратилась в своего рода наркоманию — восхитительное, новое, захватывающее пристрастие, в плену которого я согласна была провести остаток дней в этой жизни и во всех последующих.

Мудзу начал учить меня основам даосистской созерцательной медитации и Тай-чи{46}.

Не правда ли, странно, что тщеславной молодой китаянке, которую на родине осудили за «раболепное преклонение перед западной культурой», потому что она знает «Битлз», «Секс Пистолз»{47}, Мэрилин Монро, Алена Гинзберга{48}, Чарльза Буковски{49} и разбирается в экзистенциализме, в Нью-Йорке — этой жестокой и холодной цитадели капитализма — было суждено обрести любовь, надежду и свет и с помощью японца постичь древнее китайское искусство сюшо? Я должна была узреть древних духов, изгнанных с родины на чужбину, открыть им душу, насытить кровь их безбрежной мудростью, дать им приют в своем сердце, словно перелетным птицам, скитающимся в поисках гнездовья.

Я привезла из Китая экземпляр трактата Лао-цзы «Дао дэ цзин»; в «Барнс энд Ноубл»{50} я купила его в переводе на английский. По мнению Мудзу, это был удачный перевод, изящный и точный, может, даже более доступный, чем китайский первоисточник. Я также нашла древние тексты дзэн под названием «Плоть и кровь дзэн»{51}. В свое время в университете я прослушала цикл лекций о конфуцианстве, даосизме и буддизме. В дни мятежной юности я тусовалась с несколькими рок-группами, выступавшими в окрестностях университета. Тогда это казалось наиболее приемлемой формой юношеского протеста и единственно доступным способом дать выход обуревавшим меня страстям: через рок-н-ролл, упаднически-элегантную поэзию битников и безрассудный, оголтелый секс. Это было смертельно опасное обоюдоострое оружие, и тем не менее лишь оно позволяло заживо погребенному выбраться на свет из смердящей могилы.

И вот теперь я поселилась в Нью-Йорке.

Я много размышляла о взрывах, кровопролитии и гибели людей на Ближнем Востоке. Я видела в нью-йоркском небе тысячи и тысячи душ, безвинно загубленных одиннадцатого сентября. В Китае моя книга все еще была под запретом… Японская экономика по-прежнему находилась в кризисе… Мне отчаянно хотелось получить хотя бы краткую передышку, небольшой отдых, чтобы, как писал Дилан Томас, «предаться живительной силе, питающей растение от корней до цветка». Хотелось распахнуть душу и сознание, подчинившись магической силе лунного света, приливов и отливов, тайным чарам, тысячелетней мудрости и человеку, который знал меня наизусть, привлекал и любил меня.

Настал день, когда Мудзу взял меня с собой в Гарлем, в знаменитую церковь на Риверсайд-драйв{52}.

Совсем недавно он на добровольных началах стал вести там воскресные занятия по целебной медитации с десятком девочек, которые в раннем детстве подверглись сексуальному насилию со стороны отца или брата.

Я как мышка притаилась в последнем ряду, наблюдая за Мудзу. Его лицо освещала знакомая теплая улыбка. Он говорил тихо, приглушенным голосом и изредка шутил, чтобы скромно одетые девочки, в глазах которых гнездилась недетская печаль, хоть немного раскрепостились и преодолели робость.

Рассказав им об особенностях «медитации в улыбке», он попросил всех встать.

— Сначала постарайтесь расслабить все тело, — сказал он. — Вот так. Смотрите…

Он безвольно уронил руки вдоль тела, потом потряс ими, опуская и поднимая, сводя и разводя плечи, сгибая и разгибая ноги, опустив подбородок на грудь и высунув язык.

Меня разбирал смех. В такой позе, с высунутым языком, большой и высокий Мудзу был необычайно похож на огромного игрушечного медведя.

— Вот так, — продолжал он, — постарайтесь полностью расслабиться, избавьтесь от груза забот. Представьте, что стали невесомыми. Не беда, если со стороны это будет выглядеть немножко смешно.

Несколько девочек смущенно заморгали и прыснули от смеха.

— Люди очень часто умничают тогда, когда можно подурачиться, и наоборот — ведут себя глупо как раз тогда, когда нужно проявить ум и сообразительность, — Мудзу широко улыбнулся и предложил: — Ну, теперь давайте-ка попробуем все вместе!

Еще целых два часа небольшая стайка ребятишек сидела на полу. В церкви было тихо, и лишь изредка под высокими сводами, украшенными скульптурами удивительной красоты, гулким эхом отдавался ласковый и спокойный голос Мудзу.

— А теперь, — говорил он, — посмотрите на свое сердце и улыбнитесь ему. Запомните это ощущение, сохраните его, донесите до дома и расслабьтесь…

Время пролетело быстро; незаметно для себя и я, и девочки научились улыбаться. И, что самое главное, эта улыбка была не только сокращением лицевых мышц. Она шла из глубины сердца, из самого естества, исцеляя легкие, печень, желудок, почки и матку, обновляя каждую клеточку тела. Преисполненная сострадания и всепрощения, спокойная и уверенная улыбка…

По окончании медитации мы все открыли глаза, и окружающий мир заиграл новыми яркими красками.

Я потянулась и обошла церковь, любуясь чудными, написанными маслом ликами и витражами. Здесь было удивительно красиво. В торжественной тишине мне чудилось, что звуки органа и голоса певчих взмывают под высокие своды и оттуда ниспадают на всех присутствующих и на тяжелые плиты пола; пронизанные солнцем пылинки безмятежно кружились в воздухе…

Держась за руки, мы с Мудзу медленно вышли из церкви.

— Куда теперь? — спросила я.

— А куда бы тебе хотелось? — поинтересовался он в ответ.

— Даже не знаю. Я ведь здесь всего полгода, а ты живешь в Нью-Йорке уже двадцать лет. Что ты предлагаешь?

На мгновенье он задумался:

— Давай заглянем к «Барни»{53}. Это как раз по пути домой. Можем что-нибудь присмотреть. Увидишь, что сейчас модно.

— Ладно! — я радостно улыбнулась.

Из храма духа в мир модных вещей — мой выходной день складывался эклектично. Из всех известных мне мужчин Мудзу охотнее остальных ходил по магазинам. Мне нравилось, как он одевался: дорого, оригинально и элегантно. Он покупал вещи, которые вряд ли надели бы большинство американцев. Там, где девяносто из ста американских мужчин предпочли бы вещь от «Гуччи» или «Армани», Мудзу за те же деньги выбирал «Йоши Ямамото»{54}.

В его внешне неброской одежде всегда была изюминка: отвернув полу дорогого черного пиджака, можно было увидеть красочную вышивку — изображение обнаженной женщины. А на подошвах внешне ничем не примечательных кроссовок красовалось по яркому подсолнуху. Выбирая одежду, Мудзу отдавал предпочтение дорогим и качественным вещам, неброским и без вызывающей роскоши. Никогда нельзя было угадать, сколько стоит тот или иной предмет его гардероба.

Наверное, такой подход к выбору одежды был продиктован врожденным, присущим всем японцам своеобразным эстетическим чувством. Самые почитаемые японские святилища внешне напоминают лачуги с соломенной крышей и плетеной бамбуковой изгородью. Они выглядят так, словно любой мало-мальски сильный порыв ветра может унести их прочь, а снегопад или дождь — разрушить в считанные мгновения. И это только повышает уважение к ним. Самые популярные в Японии чайные расположены в крошечных, неприметных домиках со скромной обстановкой и неброской утварью: вместо ковра — плетеная циновка; на стене — всего один рисунок: каллиграфические иероглифы; простая керамическая посуда с пористой, первозданно шероховатой поверхностью.

Мой принцип выбора одежды гласил: черное, красное, шелковое, облегающее; не просто облегающее, а облегающее каждый изгиб тела.

Никогда не носила ничего из хлопчатобумажной или джинсовой ткани. Такие вещи казались мне слишком примитивными, безыскусными, неинтересными. Даже в пору юношеского рок-н-ролльного бунтарства я всегда носила облегающие платья из черного шелка. Мне нравилось чувствовать на себе тяжелые, страстные взгляды рок-музыкантов, с которыми у меня было несколько романов. В блеске ночных огней прохладный на ощупь шелк струился, как черная змеиная кожа, интимно прижимаясь к телу и почти сливаясь с ним. Казалось, что эта тончайшая оболочка вот-вот бесследно исчезнет, с каждым моим движением она словно таяла. Шелк дышал и жил собственной жизнью, ложась нежными, изящными складками от застегнутого воротника до подола, постоянно и неуловимо меняя форму. Этот материал существует уже более тысячи лет, но его красота неподвластна времени, она вечна.

Мне нравилось не только то, как выгладит шелк, но и особый, только ему присущий «голос». Когда пара сильных горячих рук с набухшими от страсти венами рвет на женском теле шелковое платье или рубашку, раздается жалобный и нежный, похожий на бессильный вздох шелест «ша-а-а-а», способный усилить блаженство, воспламенить желание. В мире нет ничего, что могло бы сравниться с этим удивительным «шелковым вскриком».

В моем гардеробе всегда ровно тридцать шелковых ципао, юбок и топов, плотно облегающих фигуру, нежных и прекрасных. Если что-то рвется, я немедленно заказываю новое. Так что число тридцать остается неизменным.

Побродив по торговым залам «Барни», я неожиданно для себя купила топ из хлопчатобумажной ткани. Приталенный топ небесно-голубого цвета от Марка Джакобса{55} с ярко-желтыми декоративными пуговицами не только на застежке, но и на плечах. Фасон в стиле ретро; должно быть, примерно такие в семидесятых носили лондонские девушки-хиппи. Мудзу заметил его первым и снял с вешалки, предложив мне примерить.

Я надела, и сначала мне показалось, что я стала похожа на вожатую отряда гелскаутов. Но затем этот топ мне чем-то приглянулся: от него веяло свежестью и здоровым упрямством. В нем я выглядела мудрой и по-детски невинной одновременно. Ничего общего с моим обычным стилем «хищной самки паука, пожирающей своего самца». И я купила его.

А Мудзу обзавелся новой парой кроссовок «Пума» с крошечными надувными подушечками на подошвах. Когда он шел в них по тротуару, возникало впечатление, что мужчина парит в воздухе, легко ступая по лунной дорожке.

11

Хандра

У меня было девятнадцать мужчин и больше я не хочу,

У меня было девятнадцать мужчин и больше я не хочу,

Но расстаться с последним из них я позволить себе не могу[10].

Бесси Смит{56}

Я дремала на кушетке в салоне «Эли», на лице была влажная и скользкая коллагеновая маска. Играла приглушенная успокаивающая музыка. Косметолог Наташа погасила свет, выходя из комнаты. И я осталась одна в умиротворяющей тишине.

Наташа приехала из бывшего Советского Союза. В семнадцатилетнем возрасте она родила дочь, которой сейчас уже исполнилось двадцать четыре. Наташа все еще была миловидна и привлекательна. Когда она вместе с дочерью приходила на танцы, то приятели дочери принимали ее за старшую сестру и начинали увиваться за ней. Во время косметических процедур Наташа обожала поболтать. Узнав, что я родом из Китая и, как и она, заядлая курильщица, она прониклась ко мне расположением.

— Дорогуша, — произнесла она гордо, — ты пришла по адресу. Через три месяца тебя будет не узнать.

Раньше я была настроена против салонов красоты, где работали европейские мастера. Я всегда считала, что западной косметологии не хватает тонкости: кожа азиатских женщин слишком чувствительна и нежна. Лишь после неудачного посещения салона красоты в Чайнатауне, принадлежавшего какому-то выходцу из Гонконга, я обратилась сюда, причем не просто так, а по рекомендации одной из богатых клиенток Джимми Вонга.

При первой встрече с Наташей я спросила:

— Вы уверены, что сможете справиться с кожей азиатки?

Та расхохоталась, как сумасшедшая.

— Милочка, не волнуйтесь, — успокоила она меня. — Я могу работать с любой кожей, если она принадлежит человеку.

Наташа считала меня умной и милой. Манерами она порой напоминала хозяйку борделя: низкий, гортанный смех, хрипловатый голос и пропахшие табачным дымом пальцы.

Примерно через полчаса я почувствовала сильный запах табака. Это Наташа бесшумно, как кошка, проскользнула в кабинет. Она зажгла лампу прямо над моей головой и на ощупь определила, достаточно ли хорошо впиталась коллагеновая маска.

— Ну, как самочувствие? — спросила она, осторожно снимая с лица застывшую тонким слоем маску.

— Просто прекрасно, — ответила я тихо.

По совету одного из прежних косметологов, приступая к косметической процедуре, я старалась настроиться на позитивный лад — это позволяло достичь максимального эффекта, кожа лучше поглощала питательные вещества. Недавно у меня в углу рта вскочил небольшой прыщик, и меня это беспокоило. Это было связано с менструальным циклом, и Наташа посоветовала приходить на процедуры в середине цикла, до овуляции, чтобы при следующей менструации из тела выводились все накопившиеся за это время токсины.

Мне это понравилось. Мне нравились все способы выведения токсинов из организма, хотя многие из них на поверку оказывались обычной новомодной брехней. Одно из преимуществ дезинтоксикации в том, что в организме освобождается место для новой порции отравы.

Перед самым уходом я договорилась с Наташей, что на следующей неделе приду на депиляцию воском.

Мы с Сиэр были просто маниакально увлечены депиляцией — темный пушистый треугольник внизу живота не давал нам покоя. Я приводила себя в порядок примерно раз в десять дней, а Сиэр — каждую неделю. Правда, депиляцию она делала не в салоне красоты, а дома. Она терпеть не могла обнажаться при посторонних. И даже любовью с мужчинами всегда занималась в полной темноте: при потушенном свете и плотно задернутых шторах.

При виде собственного тела Сиэр испытывала радость и отвращение одновременно, а на стыке этих двух крайностей рождалась любовь, которая была сродни упрямству. Ей приходилось прилагать больше усилий, чтобы заботиться о своем теле, чем остальным людям. И эта неусыпная забота, с одной стороны, давала ей иллюзию защищенности, а с другой — порождала чувство вины.

Ее тело, словно зеркало, отражало не только ее отношение к окружающему миру, но и взгляд на самое себя. В каком-то смысле женское начало было выражено у нее значительно сильнее, чем у большинства представительниц слабого пола. В ней невинность сочеталась с борьбой страстей, а страхи и предубеждения уживались с неуверенностью в собственных силах и в безопасности окружающего мира. Именно поэтому я была так привязана к Сиэр.

Если она страдала, мне тоже было несладко. Если ее глаза с жадностью нацеливались на мужчину или какую-то вещь, эта алчность заражала и меня.

Нас связывало необъяснимое чувство. Так было не всегда. Только после операции по смене пола, когда в Китае Сиэр в одночасье стала мишенью для нападок и насмешек, объектом хулы и поклонения, я поняла, как на самом деле к ней отношусь.

Вспомнив Сиэр, я затосковала по Шанхаю, затерянному где-то на другой стороне земли. Там сейчас уже ночь, все спят. На набережной, словно вечный огонь, горят фонари, а разбросанные по всему городу тихие кривые переулочки и аллеи окутаны зыбким лунным светом.

Проходя мимо магазина «Барнс энд Ноубл», я решила заглянуть туда. Сначала зашла в туалет на первом этаже, потом выбрала несколько журналов на стойке, поднялась на второй этаж, где всегда аппетитно пахло кофе, и заказала ромашковый чай с медом. Усевшись за столик, принялась рассеянно листать журналы. Что мне нравится в «Барнс энд Ноубл», так это возможность бесплатно пользоваться туалетом и сидеть за столиком в кафе сколько душе угодно. По слухам, это кафе служило излюбленным местом встреч некоторых жителей Нью-Йорка.

В журналах всегда публикуют рекламу фильмов и компакт-дисков. А я обычно внимательнее просматриваю книжный раздел рекламной рубрики. Как-то раз мой отец, профессор, преподаватель истории, в телефонном разговоре со мной поинтересовался, какие книги сейчас популярны в Америке. У меня как раз оказался под рукой один модный журнал.

Я открыла его и озвучила примерно такой книжный рейтинг: «Как обворожить мужчину — верный, проверенный способ», «Почему мужчины не умеют слушать, а женщины не разбираются в картах: почему мы такие разные и что с этим делать» и еще «Как бороться с привидениями».

После того как я прочитала эти названия, на том конце провода воцарилась тишина. Затем, очевидно, после глубокого и основательного раздумья, отец со вздохом произнес:

— Если судить по этому списку, возможно, у твоей книги есть шанс произвести фурор, в Америке.

Право же, иногда мой отец бывает очень мил.

Когда я вышла из магазина, на улице уже стемнело. По дороге я взглянула на дисплей мобильника и обнаружила сообщение от Мудзу: «Сегодня задержусь на работе допоздна. Не хочешь зайти ко мне завтра? Не забудь захватить свой увлажняющий лосьон, крем для век и раствор для дезинфекции контактных линз. Скучаю».

Завтра вечером? А у меня как раз лекция о Пекинской опере в университете. Приехал певец из Пекина, который сначала прочтет лекцию, а затем исполнит несколько арий. Спустя несколько дней он даст концерт в Линкольн-центре{57}.

Я позвонила Мудзу на сотовый, но никто не ответил, и меня перевели в режим голосовой почты. Я оставила сообщение, что завтрашний вечер мне подходит, но что я буду поздно.

Когда раздался звонок мобильного телефона, я подумала, что это Мудзу. Но звонила Сиэр.

— Привет, дорогая! — сказала я, взглянув на часы. В Шанхае было шесть часов утра, рановато для телефонных звонков.

— Как поживаешь? — слышно было неважно.

По шуму в трубке я поняла, что Сиэр звонит из ночного клуба.

— Чем занимаешься? Можешь разговаривать? — спросила она, хихикая. Судя по голосу, она изрядно выпила.

— Ну конечно. Ты где?

— Я у «Манди», — ответила Сиэр.

Это был одиозный клуб в полуподвале, на весь Шанхай славившийся крутой и оглушительной музыкой, дешевым алкоголем и циничными завсегдатаями. Посетители обычно съезжались туда не раньше трех часов утра, а к пяти или шести там уже было полным-полно народу. К десяти самых выносливых, тех, кому удалось дотянуть до такого позднего часа, начинали выпроваживать. Они, пошатываясь, с неохотой вылезали на белый свет и разбредались в разные стороны, исчезая, как лопающиеся мыльные пузыри.

— Ты что, всю ночь не ложилась? — страшно удивившись, спросила я.

Сиэр всегда спала не меньше десяти часов в сутки. По ее убеждению, сон помогал сохранить красоту. Он был для нее чем-то вроде религии.

— Мне не спится, — проговорила она неожиданно плаксивым тоном, и в трубке послышались всхлипывания.

— Да что случилось-то? — спросила я, теряясь в догадках. Я заткнула второе ухо пальцем — мимо с воем сирен промчалась полицейская машина.

— Меня никто не любит, — она еще раз всхлипнула и горько вздохнула.

— Я тебя люблю, — выпалила я, перебив ее, словно боясь, что, не скажи я этого, она тут же бросится с моста в реку. Я никак не могла взять в толк, в какую передрягу она попала на этот раз.

— Фред меня совсем не любит, — и она снова зарыдала. — Он сказал, что сыт по горло моей поддельной женственностью, что ему до смерти надоело заниматься сексом в кромешной темноте, что он устал от… — дальше я ничего не могла разобрать.

— Фред просто придурок! — крикнула я.

Моя подруга безутешно плакала вдали. Казалось, ее пьяным слезам не будет конца. Внезапно я ощутила противный металлический привкус на кончике языка. Женщины, которые так убиваются из-за мужчин, похожи на самодельные бенгальские огни, вспыхивающие от спички и сгорающие синим пламенем. А Сиэр — это просто маленькая горстка пепла.

Я изо всех сил старалась перебороть презрение, которое испытывала в тот момент, и настроить свою вконец расклеившуюся подругу на позитивный лад.

— Дорогая, — сказала я материнским тоном, — на Фреде свет клином не сошелся, в мире миллионы мужчин. Если он тебя не любит, это совсем не значит, что другим ты тоже безразлична.

Сиэр притихла.

— И честно говоря, когда у тебя есть постоянный парень, мало шансов познакомиться с кем-нибудь еще. Вот я встретила Мудзу, он почти идеален…

Она ничего не отвечала, и я поняла, что упоминать о моем друге в данных обстоятельствах было, мягко говоря, неуместно. Это вряд ли могло ее утешить.

— А помнишь того знаменитого прорицателя в Шанхае? — я, как утопающий, хваталась за соломинку. — Он предсказал нам обеим, что мы почти одновременно встретим мужчин своей судьбы, но на пути к счастью нам придется преодолеть серьезные преграды и перенести страдания!

Похоже, это подействовало. Она снова вздохнула и скорбно спросила:

— А долго еще страдать?

— Не переживай, ты уже накопила очень мощную положительную карму — жизнерадостно уверила я ее. А внутренний голос укорял: «Господи, ну что я несу!»

Однако мои слова возымели желаемое действие. В минуты слабости беседа о предсказателях и карме творит чудеса. Вроде от самого человека ничего не зависит, все дело в судьбе, которой нужно покориться.

Сиэр стало стыдно:

— Я пьяна, — сказала она смущенно. — На самом-то деле я с самого начала понимала, что Фред мне совсем не подходит, — она откашлялась. — Ты совершенно права. Пусть себе уходит, а я нового заведу. Можно подумать, в Шанхае мало мужчин, — добавила она чуть высокомерно и в то же время наивно. — Ведь прорицатель так и предсказал, мне на роду написано баснословно разбогатеть и жить с любимым человеком!

Подул холодный ветер. Из приоткрытой двери прачечной-автомата вытекал и стелился над мостовой поток раскаленного воздуха; от одного взгляда на него мне становилось тепло; а из-под крышек канализационных люков клубами валил густой горячий пар. Словно оживший кадр из старого кинофильма. Может, для Нью-Йорка в таком пейзаже и не было ничего необычного, но мне он казался очень поэтичным.

В небе над городом пролетел самолет, держа курс в неведомые дали.

Оказалось, что я бреду в сторону Чайнатауна, по направлению к улице Бауэри{58}. Тамошние ресторанчики «Силинмэнь» славились рисовым отваром и отменной лапшой. По слухам, туда иногда наведывалась Йоко Оно{59}. Я решила, что сегодня, пожалуй, поужинаю рисовым супом и консервированными яйцами.

Весь день меня неотступно преследовали воспоминания о Шанхае и оставшихся там друзьях. Ностальгия накатывала волнами, сердце щемило от тоски. И сейчас мне хотелось только одного — какой-нибудь традиционной и очень простой китайской еды.

12

Большой гурман и ценитель женщин

Стоит мне положить в рот кусочек гусиного паштета,

как перед глазами возникает туманный образ Марии.

Гюнтер Грасс. «Жестяной барабан»{60}

Мы с Мудзу приехали на такси в Колумбийский университет на небольшой кинофестиваль; здесь показывали фильмы о боевых искусствах известного мастера кун-фу Хун Цзинчуаня из Гонконга. У входа в библиотеку факультета Восточной Азии мы заметили Джимми Вонга. Нахмурившись, он говорил по мобильному телефону. Рядом с ним стояла модно одетая девушка в сапожках на высоких каблуках и с шерстяной шалью на голове.

Джимми тоже заметил нас и поскорее закончил разговор. Он наклонился и чмокнул меня в обе щеки, затем приветливо потрепал Мудзу по плечу и пожал ему руку. Две недели назад мы ужинали втроем, так что они уже были знакомы и, похоже, понравились друг другу.

Джимми представил нам свою спутницу. Это была миловидная молоденькая кореянка, совсем недавно приехавшая в Нью-Йорк. Джимми встретил ее на студии корейского телевидения в районе Флашинг и пообещал, что оформит ей «грин кард». Это был его фирменный «манок», безотказно действовавший на женщин. У девушки было труднопроизносимое имя, которое мне не удалось запомнить. Да, собственно, я и не особо старалась — в этом не было никакой надобности, Джимми менял женщин как перчатки.

Самыми примечательными на лице кореянки были глаза, обрамленные необычайно длинными пушистыми ресницами серебристого цвета. Было похоже, что она сделала себе пластическую операцию и носила голубые контактные линзы. И, конечно, на веки толстым слоем были нанесены сине-белые тени. При умелом использовании теней для век получается написанная масляными красками картина кисти настоящего мастера, при неумелом — жалкая мазня бездарного подмастерья. Как и всех юных девушек, только что прибывших в Нью-Йорк, ее отличали свежесть и сексуальная привлекательность.

После короткого пребывания в этом городе, как неизбежное следствие многочисленных компромиссов, и то и другое обычно исчезало, уступая место цинизму. И эта красотка тоже через какое-то время станет холодной и расчетливой.

Я заметила, что девушка приглянулась Мудзу. Он посматривал на нее, притворяясь, что увлечен беседой с Джимми.

Конечно, я была не в восторге, но и виду не подала. На людях в компании своего друга я вполне способна владеть собой и соблюдать приличия.

Среди зрителей в кинозале я заметила нескольких знакомых и поздоровалась. Мы немного опоздали; зал был заполнен почти до отказа, и свободные места остались только в задних рядах. Джимми с кореянкой сели прямо перед нами. Поэтому во время просмотра у меня перед глазами все время маячили его лысина, — надетая поверх шали шляпка его спутницы и ее оголенная шея. Это немного раздражало, но от самого просмотра я получила большое удовольствие. Вообще китайские фильмы о кун-фу значительно интереснее зарубежному зрителю. Так было с картиной «Крадущийся тигр, затаившийся дракон»{61}, который пользовался бешеным успехом в США и провалился в отечественном прокате, совсем не дав кассовых сборов.

После киносеанса Джимми и кореянка поспешно простились с нами. Перед уходом Джимми достал из дипломата номер журнала «Космополитен»{62} из подростковой серии. Он торжественно вручил его мне и голосом преисполненного гордости отца провозгласил:

— Здесь есть фотография моей дочери!

Странно, но, хотя мы частенько беседовали по телефону и ужинали вместе, я почти забыла, что у него есть дочь, которая живет с его бывшей женой. Он редко упоминал о ней.

Раскрыв журнал на занимавшей весь разворот рекламе фирмы «Кельвин Кляйн», я увидела четырнадцатилетнюю дочь Джимми в компании четырех молоденьких фотомоделей разной этнической принадлежности. Они стояли, крепко обнявшись и сверкая белозубыми улыбками (американцы безнадежно помешаны на белых зубах), их волосы красиво развевались на искусственном ветру — по замыслу фотографа, это, очевидно, должно было создавать иллюзию свободного полета и бьющей ключом юношеской энергии.

— Ну и ну! — воскликнула я и чтобы сделать ему приятное добавила: — Она просто вылитая ты!

— Я и оглянуться не успел, как Нэнси из гадкого утенка превратилась в прекрасного лебедя, — с недоумением произнес Джимми.

Ага, значит, его дочь зовут Нэнси. Я присмотрелась к девочке на фотографии. Судя по беззаботной улыбке и здоровому цвету лица, она явно была не из бедной семьи. И мне на память пришло то, что Джимми иногда мимоходом рассказывал о своей бывшей жене, о ее доме на Лонг-Айленде и о яхте стоимостью в полмиллиона долларов.

— Только, пожалуйста, не выбрасывай, — очень серьезно попросил Джимми, бросив озабоченный взгляд на увесистый журнал у меня в руках. И убежал по своим делам. Ему предстояли еще две встречи в кондоминиумах.

По-прежнему не выпуская из рук тяжелый журнал с фотографией дочери Джимми, я вместе с Мудзу уселась в такси, и мы поехали на 52-ую улицу ужинать в японский ресторан «Ниппон».

Мудзу отлично знал владельца заведения. В свое время тот был его помощником: ведь когда-то в Японии Мудзу был очень известным и уважаемым шеф-поваром, мастером приготовления традиционной лапши. У него было несколько учеников, работавших в процветающих ресторанах, где подавали это блюдо.

Мать Мудзу — евразийского происхождения — была поистине уникальной женщиной для своего времени. Ее отец был итальянцем, и от него она унаследовала огромные, подернутые таинственной дымкой голубые глаза. А от матери-японки ей достались необычайно нежная кожа и блестящие черные волосы. У Мудзу было несколько ее фотографий, с одной смотрела ясными голубыми глазами женщина в черном расшитом кимоно. Судя по всему, процветание семейного бизнеса было преимущественно ее заслугой. В отличие от безропотных японок ее поколения она была самостоятельна, предприимчива и энергична.

По сравнению с ней, моя мать, для которой весь смысл жизни заключался в заботе о муже и детях, казалась слабой и преувеличенно добродетельной.

Когда 11 сентября в Америке террористы разрушили Всемирный торговый центр, телефонная сеть в Нью-Йорке была настолько перегружена, что, казалось, кабель раскалился от напряжения. Матери не удалось до меня дозвониться, и она чуть с ума не сошла от беспокойства. И с тех пор она регулярно звонила мне каждую неделю и первым делом встревоженно спрашивала:

— Как ты себя чувствуешь? Ты хорошо кушаешь?

Как сказал Конфуций, «еда, питье, мужчина, женщина — вот чего в первую очередь жаждет человек». И то, что еду и питье он счел более важными, чем плотское влечение, по-моему, не случайно. Еда — краеугольный камень отношений между людьми. Сколько себя помню, родители никогда не обнимали и не целовали меня. Они свято чтили физическую неприкосновенность тела повзрослевшей дочери, но зато с такой тщательностью и трогательной заботой готовили вкусную еду и накрывали на стол, что, казалось, каждое изысканное блюдо кричало о самоотверженной родительской любви.

У моего отца и отца Мудзу было общее пристрастие — оба любили вкусно поесть. Ведь мой отец не только преподавал историю, но и был известным ресторанным критиком. Он выступал в роли комментатора в регулярной программе Шанхайского телевидения «Собрание гурманов» — состязании знаменитых шеф-поваров.

В ресторане наш столик стоял у стены, которая была целиком заклеена фотообоями с изображением бескрайнего пшеничного поля. Владелец заведения подошел к нам поздороваться, и Мудзу перемолвился с ним парой слов по-японски. Тот улыбнулся мне, приветливо кивнул и сказал что-то на японском языке. Я беспомощно взглянула на Мудзу, и он поспешно представил нас друг другу по-английски.

— Почему-то меня всегда принимают за японку, — заметила я, — разве модно одетая женщина азиатской наружности не может быть китаянкой?

Мудзу склонился над меню, внимательно изучая его:

— Хочешь, я сам закажу? У них довольно вкусная лапша.

— Ладно.

Приходя с Мудзу в рестораны, я всегда с удовольствием предоставляла выбор ему.

В этом ресторане тесто для лапши готовили из смеси пшеничной и гречневой муки в соотношении один к четырем. Последнюю специально поставляли сюда из Канады, именно эта ферма с обширными полями пшеницы и была изображена на фотообоях.

— Расскажи мне о своем отце, — попросила я, поедая холодный тофу. — Наверное, он сильно повлиял на тебя.

Мудзу смачно уплетал лапшу. Я как-то слышала: если японец ест лапшу и издает при этом громкие звуки, значит, блюдо ему очень нравится.

— Я помню, как в четырех- или пятилетнем возрасте он научил меня есть лапшу.

— А как это нужно делать? — спросила я.

— Ну, это неинтересно, — и Мудзу снова занялся лапшой.

— Ну, пожалуйста, мне любопытно, — настаивала я.

— Ну ладно. Сначала нужно по достоинству оценить внешний вид блюда, внимательно посмотреть на миску, на кусочки зеленого майского лука, плавающие на поверхности бульона. Затем нужно слегка пригубить бульон, потом отхлебнуть и поставить миску на место. Прежде чем проглотить бульон, нужно насладиться его вкусом, перекатывая во рту. И только после этого есть лапшу. Нельзя начинать еду с тоненько нарезанных кусочков жареного мяса, выложенных поверх лапши. Сначала на него нужно вдоволь полюбоваться. Нужно смотреть на эти кусочки, когда ешь остальные ингредиенты, причем смотреть с любовью…

Мудзу закончил рассказ и взглянул на меня.

У меня просто челюсть отвисла от удивления, словно я услышана самую увлекательную историю на свете. Затем нас обоих разобрал смех.

— Очень интересно, — сказала я.

— Я никогда не бываю намеренно разборчив в еде — могу съесть все, что в принципе съедобно, даже гамбургер в «Макдоналдсе». Но если честно, такая еда мне не по вкусу.

— Это не такой уж большой недостаток.

Произнося эти слова, я спросила себя, смогу ли когда-нибудь удовлетворить его высокие кулинарные запросы. Вряд ли.

— Это не недостаток, — сказал Мудзу. — Это увлечение. Мое хобби — вкусная еда и хорошая одежда.

— Понятно, — заметила я и, немного подумав, спросила: — А красивые женщины?

Мне вдруг вспомнилось, как он поглядывал на ту кореянку, которую Джимми привел в Колумбийский университет, и подумалось о тех многочисленных обнаженных женских фигурках, словно рассыпавшиеся бусы, раскиданных по всей его квартире, расставленных на холодильнике, у зеркала в ванной комнате, у дивана и даже у изголовья кровати. Этот элемент декора всегда казался мне чуть утрированным, милым, но несколько комичным.

— Конечно, я люблю женщин, — нарочито небрежно ответил Мудзу.

— Что ты хочешь сказать? — у меня заныло сердце.

— Ну, будет тебе, любому мужчине нравятся женщины, — отшутился он.

Я промолчала. И вдруг так ясно представила его в постели со всеми этими женщинами, которые льнут и прикасаются к нему.

Не могу сказать, что испытала радость. Если честно, я ревновала его к предыдущим подружкам. Помню, в разговоре за ужином он как-то обмолвился, что после знакомства с ним все его друзья непременно начинали полнеть, а он по-прежнему оставался худым. И все его бывшие подружки тоже. Тогда я сделала вид, что не придала сказанному никакого значения, и лишь бросила: «Правда? Должно быть, они слишком налегали на еду!»

— Скажи, а ты когда-нибудь изменял своим подругам или бывшей жене? — я говорила взволнованно и резко — пожалуй, чересчур резко. На самом-то деле мне совсем не хотелось знать о его неверности. Люди, выпытывающие у близких такие интимные подробности, сами нарываются на боль.

Мудзу молчал. Он, глядя в миску, доел лапшу, положил палочки на стол, поднес ко рту миску и отпил глоток бульона. Я пристально следила за каждым его движением. Его руки, державшие миску, казались необычайно большими, а шрам на обрубленном мизинце — особенно заметным.

— Да, изменял, — неожиданно и твердо сказал он наконец, взглянув мне прямо в глаза.

Я онемела от волнения. Просто молча уставилась на стол, опустив голову.

— Коко, пожалуйста, посмотри на меня, — Мудзу взял меня за руку. — Все, что было, давно миновало, осталось в прошлом. А мы живем сейчас… И сейчас я с тобой, а не с кем-то еще. И люблю я тебя, и не собираюсь заводить роман с другой женщиной.

Я посмотрела на него. Он казался встревоженным. Я покачала головой, отгоняя назойливые неприятные мысли. Влечение к женщинам нельзя считать недостатком мужчины. Если мужчине не нравятся женщины, рассуждала я, значит и женщинам он тоже безразличен.

Но изменять… Я когда-то тоже была неверной. Такова уж темная сторона человеческой натуры. Когда начинаешь размышлять об этом, то даже яркий лунный свет кажется мертвенным и бледным, а погожий день — пугающим ненастьем. Человек — сложное, противоречивое создание, слабое и несовершенное.

И все-таки Мудзу был слишком уж честен. Он не хотел лгать даже ради собственного спокойствия и удобства. Иногда его безупречная честность была просто несносной.

Люди быстро привыкают ко лжи, и она становится им необходима.

Несколько часов спустя мы сидели на кожаном диване у него в гостиной перед огромным телевизором и просматривали отрывок из его документального фильма о Хулио. Мудзу привез отснятый материал из Доминиканской Республики и совсем недавно закончил монтаж.

Хулио пел, широко распахнув и округлив глаза, напряженно и страстно, словно властный вождь обитающего в джунглях племени. Иногда во время пения он слегка сутулился и плавно покачивался из стороны в сторону, а на лице было взволнованное выражение, обезоруживающе искреннее.

Обе бывших жены певца точь-в-точь соответствовали описанию Мудзу, которое он дал в одном из электронных писем: приторно-слащавые и внешне хрупкие, но необычайно агрессивные.

Затем промелькнули кадры, снятые на девяносто восьмом дне рождения отца Хулио. Туда съехалось множество народу: сорок три правнука, тридцать шесть внуков, одиннадцать детей и еще примерно двести друзей и соседей. Целое море поющих и танцующих людей.

Во время полета на Кубу на борту было три клетки с петухами, которые с завидной регулярностью оглушительно кукарекали. На экране появились машущие птичьи крылья, снятые крупным планом.

На многолюдном кубинском концерте двадцать тысяч рабочих подпевали и пританцовывали, размахивая руками, в такт страстным песням Хулио.

Бородач Кастро горячо обнял исполнителя в знак благодарности. Я обратила внимание, что на вожде была пара кроссовок от «Nike».

13

Мужчины — писатели и критики

Не возьму в толк, почему мужчины бывают такими серьезными. У них есть эта удивительная длинная подвеска, которая живет самостоятельной, непредсказуемой и бурной жизнью, поднимаясь и опускаясь по собственной воле. Будь я мужчиной, я бы только и делала, что посмеивалась над собой.

Йоко Оно

Думаю, я вполне могла бы сидеть дома, печь печенье и разливать чай.

Хилари Клинтон{63}

Иногда мне кажется, что я похожа на Линуса из комиксов о Снупи{64}. Только в отличие от нарисованного персонажа, который не мог обходиться без теплого маленького одеяльца, для меня жизнь немыслима без любви.

Любовь нужна мне всегда, пожалуй, даже больше, чем другим женщинам. Без нее я бы задохнулась и умерла. Я смакую любовь во рту, прячу под подушкой, ощущаю всем своим чревом, переплавляю в слова и записываю на бумаге.

До встречи с Мудзу главным в любви для меня было собственное упоение этим чувством. Все мужчины, однообразной чередой прошедшие через мою жизнь, были похожи на стопку конвертов, с той только разницей, что мужчины умеют ходить и заниматься сексом. Каждый раз я вкладывала переполнявшее меня чувство в следующий, пока пустой, конверт и делала вид, что кто-то незнакомый прислал мне письмо с пылким признанием в любви. Я усиленно притворялась, что эти письма были для меня приятными сюрпризами, хотя на самом деле их содержание — любовь — с самого начала было порождением моей, и только моей фантазии. А мужские тела служили для выдуманных мною чувств лишь временными хранилищами.

Мудзу был не похож на остальных мужчин. С ним я впервые обрела душевный покой, он дарил мне тепло и искреннюю преданность. Он приобщил меня к магии секса, открыл мне необозримое пространство воображения. Он первым показал мне, что любовь и физическая близость могут сливаться в гармоничном единстве.

Кроме любви, он дал мне очень многое. Приоткрыл окно в неведомый доселе мир, который был прежде недоступен и непонятен мне.

Мы вместе читали, беседовали, медитировали, занимались любовью, ели, гуляли, смеялись и, конечно, спорили. Я больше не курила, не пила и не принимала транквилизаторы. Сны приносили отдохновение и покой, и во сне остров Путо представал во всей красе — пустынные берега, отвесные скалы и храмы.

Наступил март — третий месяц нашей любви.

На газонах робко пробивались первые зеленые травинки. Еще немного, и вишневые деревья оденутся пышными белыми цветами. По-прежнему дул сильный, но уже не такой пронизывающий ветер. Весна была не за горами.

Неделя выдалась тяжелой.

В понедельник мне предстояло читать лекцию для учащихся последнего курса и слушателей аспирантуры на факультете Восточной Азии Колумбийского университета. В США приехала группа китайских писателей, и я должна была принять участие в дискуссии.

Аудитория была заполнена до отказа. Я окинула взглядом безбрежное море темных и белокурых голов, заметила, что многие стоят в проходах и у дверей. У одного из организаторов мероприятия я выяснила, что в крупнейшей китайской газете США было загодя опубликовано объявление, занимавшее целую полосу, под сенсационным заголовком: «Решающее литературное сражение современности — новаторы против традиционалистов. Дискуссия с участием непризнанных китайских авторов и представителей официальной литературы». Многие, прочитав этот анонс, устремились на лекцию.

Вообще-то, если вашу книгу запретили в Китае, — это вовсе не повод для гордости. Этот факт, а вернее, наказание, влечет за собой весьма серьезные и ощутимые в практическом плане последствия. Вас вынуждают залечь на дно и не появляться на публике в течение шести или семи лет. А официально признанные литераторы пользуются свободой и многочисленными благами, в том числе — пожизненной, гарантированной государством ежемесячной зарплатой.

И вот перед аудиторией предстали семь мужчин среднего возраста в строгих костюмах и при галстуках, с традиционными для Китая нашивками на рукавах, и одна смущенно улыбающаяся молодая длинноволосая особа с тщательно сделанным маникюром.

Каждый из выступавших кратко изложил свои взгляды на современную литературу, а затем публике предложили задавать вопросы.

Вопросы преимущественно задавали мне, я была в центре всеобщего внимания. Но я старалась держаться скромно, по возможности уважительно отзываясь об остальных участниках дискуссии; обращалась к ним почтительно: ведь эти семеро мужчин были старше меня и приехали издалека. Даже отвечая на адресованные мне вопросы, я все равно говорила о других писателях учтиво и благожелательно, называя каждого «учитель».

Вопросы не отличались новизной. Мне уже сотни раз доводилось отвечать на подобные во время многочисленных пресс-конференций.

— Почему вы пишете?

— Каково соотношение правды и вымысла в ваших произведениях?

— Если бы автором подобной книги был мужчина, ее бы тоже сначала осудили, а потом запретили в Китае?

— Чем ваше творчество отличается от произведений писателей предыдущего поколения?

— Какие мужчины вам нравятся: западного типа или китайцы?

Я отвечала почти автоматически. Иногда в зале раздавались одобрительные возгласы или аплодисменты. Но с начала и до конца мероприятия я, хотя и держалась уверенно, чувствовала себя совершенно беспомощной, чего нельзя было сказать о приезжих писателях в дешевых костюмах, сохранявших сурово-сдержанный вид. Под пристальными, оценивающими взглядами многочисленных глаз я казалась сама себе встрепанной перепуганной птичкой.

С одной стороны, перед лицом преимущественно мужской аудитории я вела себя уверенно и напористо; с другой — не могла не испытывать некоторой робости. Хотя в обществе и наметился определенный прогресс, все же по отношению к женщинам-писательницам многие были настроены предвзято. Это становилось особенно заметным, если творчество и личность писательницы ассоциировались с сексом или политикой.

После литературной дискуссии участвовавшие в ней писатели и критики отправились в ресторан «Маунт Кинг». За столом собралось тринадцать человек. Все вели себя дружелюбно и миролюбиво. После того как на поле литературного сражения рассеялись клубы дыма, коллеги по цеху принялись старательно заделывать появившиеся трещины во взаимоотношениях.

Заказ делал профессор с факультета Восточной Азии. Подали и поставили на середину стола креветки с черным женьшенем, жаренного на гриле омара с зеленым майским луком и имбирем, утку по-пекински, мясные тефтели с зелеными овощами, песчаные ракушки с тофу и другие традиционные китайские блюда. При виде всей этой необычайно аппетитной и ароматной вкуснятины невольно текли слюнки. Обильное китайское застолье — традиционный источник радости и хорошего настроения для большинства китайцев; удовольствие, ради которого стоит жить.

Никто из сидевших за столом и словом не обмолвился о литературе. Писатели вели оживленную беседу на китайском языке, время от времени громко смеясь, словно посвященные члены великого тайного общества. Они терпеливо обговаривали с профессором из Колумбийского университета маршрут предстоящих экскурсий по Нью-Йорку на следующие несколько дней. Им собирались показать музей «Метрополитен», Бродвей и, конечно, место паломничества тысяч туристов — «Граунд зеро», где до 11 сентября высились башни-близнецы.

После ужина несколько приезжих, отважившись поближе познакомиться с культурой капиталистического общества, немного смущенно попросили сводить их в секс-клуб.

Судя по всему, у них не было ни малейших намерений вступать со мной в дружескую беседу. Мое знание английского, одежда стоимостью в несколько сотен долларов и даже ямочки на щеках — все было поводом для осуждения, хотя не исключено, что в своем воображении они уже раздели меня донага.

Я сосредоточенно ела, и с каждым глотком силы прибывали. Конечно, непонимание, отчуждение, зависть и враждебность неприятны, но они помогают укрепить дух и обогащают восприятие. Когда женщина пьет грязную воду, в ее теле она преобразуется в живительное материнское молоко.

А в четверг состоялась та немноголюдная — примерно на сорок человек — вечеринка, которую издатели устроили в мою честь. Она проходила в небольшом кафе в Гринич-Виллидже{65}.

Кафе действительно было небольшим, но это не бросалось в глаза: все веселились и танцевали, не обращая внимания на тесноту.

Среди приглашенных на вечеринку был и редактор моего издательства, руководитель отдела по связям с общественностью, маркетологи, дистрибьюторы, а также критики и писатели. Я обратила внимание на местного литератора, только что получившего какую-то престижную премию. Он немного смахивал на Джека Николсона{66} в роли популярного писателя-ипохондрика Мелвина из фильма «Лучше не бывает»{67}. Этот малопривлекательный человек ненавидел животных и всячески третировал женщин, гомосексуалистов и людей с другим цветом кожи, но однажды благодаря любви полностью преобразился и стал добрым и чутким. Я немного поболтала с нью-йоркской знаменитостью. Он оказался милым, но чудаковатым. Взял и притащил на вечеринку своего пса — колли, а там и без собаки яблоку негде было упасть.

— Чудесная собака, — решила я сделать ему комплимент.

— Ага! — ликующе воскликнул он. — Как приятно, когда хорошенькая девушка хвалит мою собаку. Значит, и для меня не все еще потеряно!

Он вдруг игриво подмигнул мне и ущипнул меня за задницу. И сразу стал похож не на инженера человеческих душ, а на старого самовлюбленного придурка в рубашке из шерстяной фланели и с собакой у ног.

Я поскорее смылась от него. Обошла гостей, приветливо улыбаясь, пока не добралась до незнакомого молодого человека.

Это был довольно миловидный рыжеволосый юноша, типичный ботаник. Внешне он мало чем отличался от прыщавых студентов, которых я часто встречала в студенческом городке Колумбийского университета с десятком вечно текущих шариковых ручек в нагрудном кармане рубашки и в поношенных джинсах, которые стирали раз в год.

Но пообщавшись с ним, выяснила, что он не студент. Оказалось, совсем недавно его приняли на должность литературного критика в «Нью-Йорк Таймс». Юношу звали Эрик.

Я рассказала ему, что в «Нью-Йорк Таймс» трижды писали о моей книге. Но, к сожалению, первый раз довольно давно, почти год назад, второй раз — примерно через неделю после 11 сентября, и последний — в специальной рубрике о путешествиях, в заметке о Шанхае.

Он признался, что только что прочел мою книгу и что она ему очень понравилась.

Мы разговорились о культуре Азии. Он упомянул, что его отец работал в Колумбийском университете, изучал культуру и обычаи Тибета, и что он уже довольно давно стал буддистом. Сам Эрик тоже в недалеком будущем собирался съездить в Тибет.

— Тибет — одно из немногих мест на планете, где человеческое сознание сохранилось в первозданной и примитивной форме.

Я согласилась с Эриком. Мы долго беседовали с ним. Он оказался приятным, умным, благожелательным и восприимчивым.

Во время разговора он приглядывался к моей красной шелковой кофточке на бретельках. На ней от воротника до подмышки были нашиты три черные бархатные пуговицы ручной работы в форме бабочек.

Он не скрывал восхищения искусной работой китайских мастеров-вышивальщиков. Я просто растаяла от его комплиментов. Не удержалась и подробно рассказала ему, что это традиционный вид аксессуаров китайской одежды. Их делают из шелка, бархата или хлопчатобумажной ткани. Такие пуговицы бывают всевозможных форм и фасонов: в виде облаков, хризантем, лотосов, старинных китайских монет «юань бао», золотых рыбок и многого, многого другого.

Слушая мой рассказ, Эрик смотрел на меня широко раскрытыми от изумления глазами. А потом вдруг спросил:

— А мужчинам можно украшать одежду такими пуговицами?

— Ну а почему нет? — ответила я, невольно улыбнувшись. Он был очень умен, но при этом, в отличие от других критиков, начисто лишен притворства и высокомерия. А может, просто еще не успел стать таким.

Еще до окончания вечеринки мы с Эриком обменялись номерами телефонов и условились как-нибудь встретиться за чашкой кофе. Мне он понравился. Возможно, он был геем. Чем-то напоминал Сиэр, какой она была до операции десять лет назад.

14

Таинство концерна

…и сначала я обвила его руками и притянула к себе, прижав к благоухающей груди, о, да; и его сердце колотилось, как сумасшедшее, о, да; и я сказала: «Да», — о да.

Джеймс Джойс. «Улисс»{68}

Мудзу дошел от своего офиса до моей квартиры на Уоттс-стрит за каких-то пять минут. Мы собирались вместе пойти на концерт известного китайского виолончелиста Йо-Йо Ма{69} в Карнеги-холл.

И, как обычно, я металась по квартире, не успевая ни одеться, ни как следует высушить волосы, ни наложить макияж. Я судорожно примеряла один наряд за другим, разбросав шелковые платья по всей кровати.

И конечно, именно Мудзу наконец-то помог мне быстро выбрать то, что нужно. Он выудил из груды одежды черное облегающее ципао с изображением феникса на подоле. Я частенько посмеиваюсь, что, когда надеваешь такое узкое платье, даже съеденный орешек сразу видно снаружи. Ципао плотно облегало тело, казалось, оно срасталось с кожей, образуя тонкую шелковистую оболочку. Этот традиционный шелковый китайский наряд чем-то напоминает пеленание ног. И то, и другое — внешне привлекательный результат очень болезненного процесса.

Разумеется, я все равно не успела одеться и собраться вовремя. Я уже говорила: мне на роду написано опаздывать всегда и всюду. За всю жизнь мне ни разу не удалось к намеченному сроку попасть в кино, в ресторан или на вечеринку.

До концерта оставалось всего сорок минут, а мы все еще стояли на углу Уоттс-стрит и Шестой авеню и пытались поймать такси. Дул сильный ветер, и мы беспокоились: если опоздаем, наверняка пропустим первое отделение.

Мы с нетерпением ждали свободного такси. Вот, наконец, одно показалось и приблизилось к нам. Но внезапно, выскочив откуда-то и опередив нас, его остановили мужчина и женщина и, открыв дверцу, стали забраться внутрь.

— Эй, послушайте, мы же первые! — возмущенно закричала я, бросившись к ним. Но они проворно залезли в машину. Тогда я обратилась к водителю: — Вы же видели, что произошло! Пожалуйста, скажите, чтобы они вышли!

— Извините, но у нас очень срочное дело! — произнесла в ответ американка, пытаясь закрыть дверь перед самым моим носом. У нее была морщинистая, как кора дерева, кожа и неприятно надменный вид.

И тут Мудзу подошел вплотную к такси, открыл дверцу и невозмутимо сказал:

— Отлично, в таком случае мы поедем все вместе. Коко, если ты не против, садись рядом с водителем! — И с этими словами он уселся на заднее сиденье рядом с нахальной парочкой.

— Эге, постойте-ка! Так не пойдет! Вы не можете сесть вместе с нами! — громко запротестовал мужчина в черной кожаной куртке. Он явно был не готов к такому повороту событий. В его голосе зазвучали панические нотки.

— Это почему же? — Мудзу был совершенно серьезен. Его глаза гневно сверкали, а на виске билась набухшая жилка. Он произнес, отчеканивая каждое слово: — Мы с подругой стоим здесь и ждем такси уже больше десяти минут. Вы пришли позже. Но раз вам необходимо срочно ехать, так и быть, мы согласны взять вас в попутчики. Только, боюсь, придется сначала подбросить нас до Карнеги-холла, потому что мы опаздываем на концерт.

Повисла пауза, и через секунду мужчина и женщина решили уступить:

— Ладно, езжайте вы.

И вышли из машины.

Шофер сделал вид, что ничего не заметил, но после этого гнал такси со страшной скоростью, так что только названия улиц мелькали за окном.

У меня было отличное настроение, и я от души расцеловала Мудзу. В тот момент в строгом вечернем костюме он был просто неотразим. Он был моим героем. В продуваемом холодными ветрами бездушном Нью-Йорке подобная перепалка из-за такси не редкость. По сравнению с пронизывающим ветром и потоками крови, которые льются на Уолл-стрит, это сущие пустяки; тривиальное, не заслуживающее внимания событие. Но для меня оно стало еще одним уроком. Мудзу показал, как можно отстаивать свои интересы, сохраняя хладнокровие.

Таксист домчал нас до Карнеги-холла всего за пять минут до начала. И нам пришлось почти бегом подниматься на балкон, где были наши места.

Мы очутились в совершенно другом мире, где ничто не напоминало о происходящем за стенами. Мудзу и я сидели рядом на балконе второго яруса, прямо напротив сцены. Мы еще не успели отдышаться, а люстры уже начали гаснуть; высветилось пространство сцены. В зале стояла осязаемая, переливающаяся золотыми бликами тишина, едва уловимый аромат прошлого, дымка воспоминаний. При звуках классической музыки в грандиозном, великолепном концертном зале в душе пробуждаются и оживают былые надежды и чувства, прежние ощущения — строгие мелодии Баха, романтические весенние ожидания семнадцатилетней девушки, светлая улыбка любимого — все, что безвозвратно кануло в прошлое, стоило лишь на миг отвернуться и выпустить счастье из рук.

Йо-Йо Ма — живущий на Западе всемирно известный музыкант китайского происхождения, величайший исполнитель классической музыки, достигший вершин мастерства. Он вышел на сцену, лучезарно улыбаясь. Раздался гром аплодисментов, затем наступила тишина, и полилась музыка. Слушатели в восторженном безмолвии, затаив дыхание, как зачарованные внимали этим звукам.

Мне очень нравятся сюиты Баха для виолончели в исполнении этого музыканта. Однажды, проснувшись в квартире Мудзу и едва открыв глаза, я услышала первые такты той же самой сюиты для виолончели. При этих звуках в воображении родилась череда неожиданных образов — сначала прохладная и свежая бирюзовая синь, потом река, чистая и глубокая, бурлящим потоком устремляющаяся вперед, перекатывающая по дну мелодично позвякивающие льдинки. А затем — легкий, едва различимый шорох ангельских крыльев. Впечатление настолько сильное, что нет слов, чтобы выразить нахлынувшие чувства.

Я слегка повернула голову и украдкой посмотрела на Мудзу, сидевшего рядом. Он, полностью поглощенный происходящим на сцене, внимательно глядел на музыканта в бинокль. Из-под рукавов смокинга виднелись жестко накрахмаленные белые обшлага рукавов сорочки. Он сидел прямо, чуть откинувшись назад. Черные волосы блестели, как освещенные пламенем куски антрацита. А на лице — удивительное благородство.

Это была одна из моих излюбленных сексуальных фантазий. Великолепие величественного концертного зала, до отказа заполненного изысканно одетой публикой. В воздухе разлит сладостный аромат обольщения. И рядом с вами — мужчина в безукоризненном черном смокинге, гладком, без единой морщинки, словно поверхность отшлифованного мрамора. Белые обшлага сорочки виднеются из-под рукавов. Он неподвижен, молчалив и загадочен. Его внутренний мир непостижим. А тело сокрыто от глаз и недоступно, хотя он совсем рядом. Вам ничего не известно о нем, но стоит лишь протянуть руку — и можно коснуться молнии на брюках.

И вот вообразите, что вы расстегиваете молнию, и она раскрывается, как ворота в необъятный мир бесконечных возможностей. Ваши пальцы легко и ритмично касаются его плоти, порхая как бабочка, перелетающая с цветка на цветок. И после неустанного труда бабочка получает в награду несколько капель медового нектара.

Вы оба задыхаетесь от этой всепоглощающей и невероятной страсти, граничащей с упоительным безумием. И все же остаетесь неподвижны, внешне непроницаемы и спокойны, выпав из времени, погрузившись в пучину туманных грез, как два холодных и безмолвных каменных изваяния.

Я затаила дыхание. Кончик моего носа покрылся испариной. Признаюсь, подобные сексуальные фантазии всегда обогащают мое наслаждение концертами классической музыки.

После выступления мы пошли за кулисы. Там уже столпилось много народа. Был здесь и один из друзей Мудзу, преуспевающий нью-йоркский торговец недвижимостью Ричард с женой-японкой Ви. С детства Ричард мечтал стать знаменитым пианистом, но в итоге из него вышел очень удачливый бизнесмен. Смирившись с непредсказуемостью судьбы, Ричард приобщился к меценатству, в том числе стал финансировать концерты классической музыки.

А с женой Ричарда, японкой по имени Ви, Мудзу связывали еще более тесные отношения. Когда-то эта женщина была самой знаменитой гейшей в стране. И с точки зрения Мудзу, — почти совершенством. Теперь ей было уже под шестьдесят, но в элегантном, тонком кимоно она выглядела ослепительно. Благодаря косметическим процедурам (два раза в неделю по триста долларов за каждую) и постоянному массажу, она выглядела максимум на тридцать семь или тридцать восемь.

Это было просто невероятно.

Обращаясь к Мудзу, она называла его «маленький братец». Для своего мужа она практически не готовила. Но когда Мудзу заболел, она собственноручно сделала ему суши, сварила овсянку и привезла к нему домой. По отзывам Мудзу, ее кулинарные способности были выше всяких похвал, непревзойденными и удивительными!

Затем мы увидели Йо-Йо Ма с неизменной улыбкой на лице. Однажды в Японии Мудзу помог организовать его концерт, который почтила своим присутствием императорская семья.

После концерта мы отправились на коктейль в отель «Плаза».

Ни он, ни я не пили. Мудзу помог мне отвыкнуть от пристрастия к алкоголю, курению и транквилизаторам. Выяснилось, что на самом деле избавиться от этих пагубных привычек совсем не так сложно, как я полагала. И хотя я не выпила ни капли, по мере того как вечеринка близилась к разгару, а время — к полуночи, я все больше и больше хмелела без вина. Казалось, я медленно вальсирую, от чистого ночного воздуха кружилась голова. И мир вокруг тоже кружился: земля вращалась вокруг солнца, которым было тело моего любимого, и я вращалась вокруг него, не в силах преодолеть притяжение.

Оказалось, что великий музыкант Йо-Йо Ма не прочь выпить. Он опустошал один стакан вина за другим. Мой отец, тоже большой любитель спиртного, как-то сказал: «На мужчину, умеющего пить и никогда не хмелеющего, всегда можно положиться».

Это утверждение тогда показалось мне сомнительным. Но при взгляде на неизменно улыбающегося Йо-Йо Ма, на его приветливое, веселое и жизнерадостное лицо я уже была готова с этим согласиться.

Ричард и его жена Ви были странной и интересной парой. У толстяка Ричарда при смехе живот колыхался, как желе. Он был крупным мужчиной с колючей бородой. Иногда он бушевал и ревел, как разъяренный медведь. А иногда беспомощно мяукал, как слепой котенок в поисках теплого материнского соска. Он был страстным почитателем изящных искусств, активным членом многочисленных благотворительных организаций и фонда по защите бразильских тропических лесов.

Он был без ума от своей жены, яростно ревновал ее к любому созданию мужского пола, включая ее собственного двадцатипятилетнего сына от первого брака.

Но некоторые из его детских проделок в обыденной жизни порой озадачивали окружающих. Так, он мог в один присест съесть огромную порцию мороженого, после чего его сразу тошнило. Каждый день он вставал в половине пятого утра, садился в машину, и шофер вез его на север Лонг-Айленда{70}. До десяти утра там можно было припарковаться бесплатно. Таким образом Ричарду удавалось сэкономить тридцать долларов. И он так искренне радовался этому, что угощал всех сослуживцев ленчем, тратя на это не меньше 300 долларов.

Первым подарком, который он преподнес своей будущей жене, был обычный камешек, который он подобрал прямо на тротуаре по пути на свидание. Он вдруг разглядел что-то прекрасное в этом грубом, безобразном обломке и бурно ликовал по поводу того, как ему повезло, что никто не заметил это сокровище раньше него.

По сравнению с его подарком, увлажнитель воздуха, который Мудзу вручил мне на первом свидании, был просто царским даром.

Ричард обладал неиссякаемой энергией, вечно размахивал руками. Он мог часами разглагольствовать об эстетике.

— Что такое духовное и что такое визуальное познание истины? Почему они иногда так отличаются друг от друга? Вот глаза у вас широко открыты, а прямо перед вами — соблазнительная женщина, но вы ничего не чувствуете. Но стоит лишь закрыть глаза, и вдруг вы прозреваете и видите все — именно так — абсолютно все!

— Как можно ничего не чувствовать, видя перед собой соблазнительную женщину? — подшучивал над ним Мудзу.

Изящная и вечно молодая Ви была воплощенной безмятежностью. Ее тело лениво и грациозно перемещалось в пространстве, задрапированное складками тончайшего, расшитого цветами кимоно, а лицо было скрыто слоем безупречного макияжа. И даже веки у нее поднимались и опускались томно и неторопливо, словно в замедленных кадрах старого фильма. Подобно царственному и ностальгически прекрасному лебедю, она словно вплыла в эту жизнь из глубины Средневековья.

— Даже если писатель посвятит всю жизнь тому, чтобы выразить словами обуревающие его чувства и мысли, у него все равно останется потаенный уголок души, куда он не захочет пустить читателей. Конечно, речь не о личной жизни, а скорее о метафизических вещах. Ты понимаешь, о чем я, — многозначительно произнес Ричард, пристально глядя на меня.

— Ну… в общем… — я была готова капитулировать. Господи, он совсем не похож на преуспевающего торговца недвижимостью! В тот момент мне не хотелось говорить о творчестве. Из-за предательского головокружения я едва сохраняла равновесие в туфлях на высоких каблуках, намертво прикипевшее к коже облегающее платье душило меня, как удав, я задыхалась. Пора было уходить.

Уж и не помню, что я говорила Ричарду, но после несколько прощальных поцелуев и объятий нам с Мудзу удалось ускользнуть. По возвращении в его квартиру я, сбросив надоевшие туфли и вынув шпильки из волос, начала было расстегивать пуговицы на платье, но Мудзу остановил меня:

— Погоди немного, тебе не справиться самой. Давай я тебе помогу.

Я замерла, самодовольно улыбнувшись.

— Прости, я только вымою руки, — проговорил он, поспешно направившись в ванную комнату. Послышался плеск воды, звук закрывающегося крана, и Мудзу быстрыми шагами приблизился ко мне.

Он пожирал меня взглядом, не сводя лихорадочного взора с шелкового ципао, а затем схватил в объятья. И не отпуская, принялся целовать в шею за мочкой уха, ласково и нежно поглаживая руки, плечи и грудь. Слой плотного шелка был неотделим от моего тела, как кожа. Он многократно усиливал наслаждение от прикосновений Мудзу, ощущения были ярче, чем если бы он ласкал обнаженное тело.

— Нравится? — промурлыкала я.

Он молчал.

— Слышишь этот тихий шелестящий стон умирающего шелка? — Я говорила тихо, словно во сне. Сердце взволнованно билось в предвкушении наслаждения.

Это была настоящая я. Именно такая женщина, какой меня создала природа. И я бессильна это изменить. Некоторые вещи в нашей жизни предопределены и неодолимы. Они в крови. Такой уж я родилась.

Я взяла Мудзу за руку и провела по натянутой, готовой лопнуть ткани, показывая, как нужно ее разорвать. Сначала от разреза на юбке резким движением вверх, а затем тихо и неторопливо продвигаться все выше и выше. Затаив дыхание, молча, чтобы не пропустить самый прекрасный и трогательный момент, когда шелк издаст последний, ни с чем не сравнимый по красоте вздох.

В глазах Мудзу загорелся тот притягательный яркий свет, который неизменно возбуждал меня. Меня обдало жаром, а влагалище свело сильным — до боли — спазмом.

И снова Мудзу был моим богом. Он бросил меня на кровать и стал исступленно рвать на мне платье.

Я стонала, извиваясь подобно змее, пытающейся скинуть кожу. Мудзу засмеялся и зажал мне рот поцелуем.

— Тс-с… — прошептал он. Его тело напружинилось, и он, преисполненный жалости к этой умирающей красоте, неумолимо рвал шелковое ципао в клочья.

Звук рвущегося шелка, чистый и звонкий, едва различим, печален и прекрасен. Пытаясь улететь, он запутывается в ресницах и еще долго дрожит на них, не желая умирать. Вы закрываете глаза и слышите этот слабый, беспомощный шелест, а потом вас подхватывает и уносит жаркой безжалостной волной.

Когда в Шанхае портниха приносила мне очередное ципао из нежного и трепетного шелка, я говорила про себя: «Бывает разная красота. Существует красота, созданная для вечности, которую нужно бережно хранить. Но есть прекрасные вещи, с самого начала обреченные на разрушение и смерть. Это преходящая, временная красота».

15

В храме благодатного дождя

Что ты есть — ты не видишь; что ты видишь — тень твоя[11].

Рабиндранат Тагор. «Залетные птицы»

Горы пустынны, людей не увидишь на них,

Слышен лишь речи далекой неявственный гул[12].

Ван Вэй. «Лу Чжай»{71}

Остров Путо. Осень.

Целую ночь утлый паромчик «Море и небо» бесстрашно рассекал океанские волны и к восьми утра наконец-то добрался до пристани. Несколько раз чихнув, двигатель заглох, на берег перекинули трап, и пассажиры один за другим начали сходить на пристань, волоча за собой багаж.

Только что прошел дождь, и залитая дегтебетоном дорога была еще мокрой. Но небо уже просветлело, и сквозь облака пробивалось солнце. Я всей грудью жадно вдохнула свежий морской воздух. Осмотревшись, поняла, что стою в небольшой низине, а вокруг высятся горные склоны, утопающие в сочной зелени. То здесь, то там из нее выглядывали алые и золотые купола храмов, разбросанные по изумрудным гористым склонам, как крошечные помидоры в свежем салате.

Спросив, как проехать, я села в небольшой, битком набитый автобус. Мой путь лежал в Храм благодатного дождя.

Открывающийся из окна вид заворожил меня. За тридцать лет, миновавших с моего появления на свет, я несколько раз возвращалась сюда вместе с родителями. Но раньше у меня всегда было ощущение, будто меня привозят сюда против моей воли, и я старалась поскорее воскурить благовония перед статуей Будды, а потом думала лишь о купании, возможности позагорать на солнышке и понежиться на теплом белом песке пляжа.

Казалось, и бирюзовый океан, с мерным рокотом кативший бесконечные волны, и белый песчаный пляж, и горные склоны, отливающие всеми оттенками зелено-коричневого, и лесные чащи, и каждая травинка, и каждое придорожное дерево, и каждый камень на обочине — все приветливо улыбалось мне.

Все вокруг было таким родным!

Соленый океанский бриз овеял лицо прохладой, растрепал и спутал волосы. Каждая пора на моем теле раскрылась, меня захлестнуло радостно-тревожное ожидание, на глаза навернулись слезы.

Автобус остановился неподалеку от Храма благодатного дождя. Я сошла последней.

Сразу же увидела позеленевшую от времени высокую каменную арку с выгравированным на древнем камне названием «Храм благодатного дождя». За аркой был виден лишь мостик, украшенный миниатюрными высеченными из камня львами. А сам храм оставался незримым, сокрытым где-то в глубине зеленой чащи.

Лишь миновав мостик и пройдя по скользкой, поросшей мхом дорожке, вы оказываетесь перед храмом и в благоговении замираете перед лицом этого торжественного, вечного безмолвия.

Но сначала мне нужно было найти жилье. Я помнила, что на склоне холма, недалеко от храма, есть небольшая гостиница, принадлежащая местным рыбакам. И действительно, гостиница по-прежнему существовала, и название у нее осталось прежним — «Счастливый путник». Здание постарело за минувшие годы, но оно было радо встрече со мной, как старый и верный друг после долгой разлуки.

Никаких хлопот с оформлением, и номер на удивление дешевый. Вспомнив о дороговизне жизни на Манхэттене, я подумала, что люди там просто бросают деньги на ветер.

До номера меня проводила раскрасневшаяся от свежего морского ветра молодая девушка, которая дала мне термос с кипятком. Она шла впереди, и ее шаги гулко отдавались в старом коридоре. Окна моей комнаты выходили на юг, из них открывался вид на океан.

Девушка поставила термос на стол, сообщила, когда постояльцев кормят завтраком, обедом и ужином, когда дают горячую воду, а затем ушла, смущенно улыбаясь.

Я бросилась на кровать и, убаюканная размеренным рокотом волн и шумом ветра в верхушках деревьев, задремала. Наверное, мне приснился какой-то сон, но как только я открыла глаза, тут же забыла его.

Я почистила зубы, приняла ванну, полчаса помедитировала и собралась на ланч. Надев белое просторное платье и пару удобных туфель, спустилась в ресторанчик на первом этаже гостиницы, где перекусила порцией лапши с морепродуктами.

Я была здесь совершенно одна — ни знакомых, ни собеседников. Но не чувствовала одиночества.

Казалось, это место отрезано от всего остального мира. Неземной, словно потусторонний остров, крошечная точка на линии горизонта, где небо сливается с плавно колышущимся морским простором. Ни сожалений о прошлом, ни тревог о будущем. Только вечный покой в недвижном океане времени. Безбрежная чистота, в которую без следа могут кануть любые мрачные воспоминания.

Выглянуло и стало припекать солнце. Осенний воздух был чист и прозрачен, лишь слегка отдавал запахом гари. Всего за десять минут я дошла до замшелой каменной арки Храма благодатного дождя. Миновала ворота, небольшой мостик и пошла по едва заметной тропинке. Минут через пять взору предстали узкая белая стена и деревянная дверь, изрядно покосившаяся и покореженная бесчисленными ветрами и дождями. Она была полураспахнута, и я ступила за порог, вымощенный синим камнем.

Едва я пересекла незримую черту и вошла в храм, меня охватило чувство, будто я все это видела раньше.

Словно я однажды уже приходила сюда, но когда-то очень давно и в великих муках. В оживших смутных воспоминаниях я была маленькой, двух- или трехлетней девчушкой, для которой вымощенный голубым камнем порог высотой всего двадцать сантиметров казался огромной стеной. И малышка изо всех сил пыталась вскарабкаться на это непреодолимое препятствие, пыхтя от натуги и высоко задирая левую ногу. Воспоминания далекого детства вставали перед мысленным взором, словно ожившие загадочные картины Де Кирико{72}, пронизанные спокойным, прозрачным светом, но от этого ничуть не менее пугающие.

Засунув руки в карманы, я медленно вошла во двор храма. В первом зале находились величественные изваяния Гуаньинь и несколько статуй Будды, у подножия которых лежали щедрые подношения паломников. В маленьких тесных кельях, куда вели узкие коридоры, обитали меньшие по размеру Будды и Архаты{73}. Неподалеку располагалась комната для посетителей, зал для медитаций, где монахи проводили время за чтением сутр, И небольшая трапезная.

Воздав хвалу Буддам, я беззаботной походкой двинулась в сторону тенистого двора в дальнем углу храма. Мне на глаза попались несколько пятисот- или шестисотлетних священных деревьев Бодхи{74}.

И хотя большую часть своей жизни я была пленницей в душных каменных джунглях большого города, и на мою долю выпадали лишь редкие счастливые моменты общения с природой, каждый раз при виде векового дерева меня невольно до глубины души трогали его исполинская мощь и дивная красота. Просто не верилось, что эта красота существует в своей первозданности несколько сотен, а то и тысячу лет.

Корявые, узловатые корни дерева Бодхи сурово и молчаливо вгрызались в землю, а его массивная крона уходила в заоблачную высь. Глядя в эту бескрайнюю высоту, нельзя было не думать о быстротечности и кратковременности человеческой жизни. Но испытываемое мной чувство не имело ничего общего с меланхоличными сожалениями об иллюзорности и бренности бытия. Вековые деревья обладают магической целебной силой, которая сочится сквозь кору и вливается прямо вам в сердце.

Я с наслаждением вдыхала запах свежести, исходивший от деревьев, приближаясь к стоявшей под одним из них небольшой группе людей, окруживших двух монахов — старого и молодого, — которые играли в го.

Я представления не имею о правилах этой игры. Но монахи, похожие на отца и сына, в серых подпоясанных рясах, пробудили у меня живой интерес. У старика была небольшая бородка клинышком. На фоне впалых щек нос с покрасневшим кончиком казался крупным. Точно определить возраст монаха было невозможно. С его лица не сходило странное выражение: казалось, он смеялся без тени улыбки, спал с широко открытыми глазами, а от всего тела исходила необычайно притягательная сила. При пристальном взгляде на молодого монаха я разглядела тонкие, приятные черты и блестящие черные глаза на живом, умном лице. На вид ему было не больше четырнадцати-пятнадцати лет.

Я решила задержаться и понаблюдать за происходящим. Оба игрока — старый и молодой — не отрываясь, смотрели на доску. Дождевая вода, скопившаяся в листве дерева Бодхи, маленькими жемчужными слезинками с жалобным, пронзительным звуком упала прямо на деревянную доску для игры в го.

Люди, стоявшие вокруг, уходили и приходили, но я не двигалась с места, пристально наблюдая за монахами. Приехав на этот остров, я попала в бесконечность, время стало безграничным. Когда я устала наблюдать стоя, то просто села на расположенную неподалеку скамью.

Постепенно сгущались сумерки. На этом странном острове течение времени отражалось лишь в изменениях цвета неба. Но по сравнению с городом здесь светлело и темнело гораздо раньше. Со вздохом сожаления старый монах, наконец, отставил в сторону черную фигуру и сказал:

— Ты выиграл.

Молодой радостно улыбнулся, его лицо по-детски сияло. Это была первая партия из десяти, которую ему удалось выиграть.

Я захлопала в ладоши, тоже улыбаясь.

Старик бросил на меня быстрый взгляд и кивнул в знак приветствия. Я тут же сложила ладони в почтительном; жесте и слегка склонилась перед ним.

— Похоже, вам, леди, не так много лет, — произнес старик и благожелательно добавил: — Простите мое любопытство, но вы здесь впервые!

Я поспешно отрицательно покачала головой:

— Нет, я приезжала сюда несколько раз. А вообще-то я здесь родилась!

Старый монах внимательно выслушал мои слова, сощурившись и поглаживая бородку. Он помолчал немного, словно пытаясь что-то вспомнить.

К этому времени молодой монах уже собрал фигуры и сложил доску. Несколько мгновений он с нескрываемым любопытством разглядывал меня, а затем снова обратил взор на Учителя. Тот задумчиво покачал головой.

— Да, я припоминаю похожий случай. Когда-то давно в Храме благодатного дождя родилась девочка. Она появилась на свет преждевременно у женщины, которая очень поспешно прибыла сюда издалека.

По моему телу прошла сильная дрожь, а сердце бешенно забилось. Сказанное старым монахом слово в слово повторяло рассказ моих родителей о том, как я родилась.

— Учитель помнит это? — с благоговением спросила я.

Он сидел прямо передо мной, медленно поглаживая бородку и ласково глядя на меня проницательными глазами, словно за считанные секунды смог увидеть все события, произошедшие в моей жизни за последние двадцать лет. Все те радостные и печальные, хорошие и ужасные, добрые и жестокие вещи, которые мне пришлось пережить.

Его взгляд был подобен яркому пламени в печи в зимнюю стужу или закатным лучам солнца, он обволакивал и согревал душу. Я едва не расплакалась.

— Ты та самая девочка, которую нарекли буддистским именем «Мудрость»? — наконец спросил он.

Я не смогла сдержать слез и неожиданно разрыдалась.

16

Истома, нега и день рождения Мудзу

Соитье двух людей — это полное взаимопроникновение, когда женщина всем своим существом сливается с мужчиной, и в этом сплаве чувств достигается не только единение тела, но и наивысшее наслаждение.

«Кама сутра»

Занявшись сексом десять раз без эякуляции, вы обострите слух и зрение, после двадцати раз ваш голос окрепнет и станет звонким, после тридцати — кожа станет светлой и сияющей, после сорока — спина и грудь будут стройными и упругими, после пятидесяти раз бедра и ягодицы будут крепкими и сильными, шестьдесят сношений без эякуляции очистят уретру, сто — гарантируют вам здоровье и долголетие…

«Секс, здоровье и долголетие», китайский классический трактат по даосизму

Нью-Йорк. Весна.

Апрель. В Нью-Йорке весна. Наконец-то настала счастливая пора. Несколько весенних гроз, похоже, разбудили почки на деревьях. Холодов больше не будет.

Мои мечты сбылись. Я переехала из своей квартиры на Уоттс-стрит к Мудзу в Вест-Сайд.

Тамошние швейцары стали меня узнавать — молодую женщину, вечно одетую в шелковые платья. Они потихоньку привыкли к тому, что я здесь живу, стали доброжелательнее. С одним из них по имени Сыег мы даже подружились. Он оказался поэтом, а чтобы заработать на жизнь, по ночам стоял у дверей. Он дал мне толстенный, отпечатанный на ксероксе том своих стихов. А я подарила ему мою книгу с автографом. Когда он был помоложе, то выступал в бродвейских спектаклях в дублирующем составе. Он все еще был красив и галантен. Когда он открывал передо мной дверь и учтиво здоровался, мне казалось, что я на сцене.

Служившие в этом доме швейцары были просто ходячими справочниками. У них были ответы на любые вопросы: где изготовить запасной ключ, у какого нотариуса заверить документы.

Переезд к Мудзу дал мне иллюзию супружеской жизни. Моя одежда висела в его шкафу, мое белье лежало в ящике комода рядом с его вещами, мой ноутбук стоял на его письменном столе, гигиенические прокладки были засунуты в шкафчик в ванной комнате, а столь любимые мною консервированные китайские фрукты прочно обосновались у него в холодильнике. Усики от моих антенн постепенно проникали в трехмерное пространство, в котором обитал Мудзу.

Мудзу прокомментировал это событие так, как я и предполагала: «Это совсем неплохо! По крайней мере, мне не придется больше тосковать о тебе». И он перестал звонить мне по три раза на дню, как делал раньше.

По вечерам, после его возвращения с работы, мы заказывали еду из ресторанчика «Китайское удовольствие» и смотрели по телевизору матчи НБА с участием его любимой команды «Нью-Джерси Нетс». А потом вместе нежились в ванне, заботливо терли друг другу спины и кусачками обстригали ногти на ногах. Иногда вдруг вспоминали о необходимости принимать витамины, брали каждый по таблетке и запивали из одного стакана. И, конечно, едва открыв глаза по утрам, целовались, как парочка воркующих голубей в лучах утреннего солнца.

Это была жизнь вдвоем, о которой я грезила.

А потом наступил день рождения Мудзу.

В отличие от меня, Мудзу радовался любому празднику, в том числе и дням рождения. Как-то он полушутя-полусерьезно заметил, что начал готовиться к своему столетнему юбилею, как только ему исполнилось двадцать лет. По его плану, на торжестве должны были присутствовать все его бывшие любовницы (ну, разумеется, если доживут). И съемки девяностовосьмилетия отца Хулио лишь укрепили Мудзу в его намерениях, словно чужое торжество было генеральной репетицией его собственного.

Однако нынешний год выдался не очень удачным для Мудзу. У многих его друзей были неприятности. Ричард внезапно заболел — наверное, объелся мороженого. Хулио собирался непременно прийти на торжественный ужин по случаю дня рождения Мудзу. Но совершенно неожиданно выяснилось, что Служба иммиграции и натурализации занесла его имя в «черный список», и он счел благоразумным не приезжать в США. В довершение всего редактору Керри, которая долгие годы сотрудничала и дружила с Мудзу, пришлось срочно вылететь в Сидней, чтобы ухаживать за больной матерью.

Поэтому мы решили устроить скромное торжество вдвоем.

Полакомившись устрицами и бараниной в одном из дорогих французских ресторанов, мы вернулись домой. Включили стереосистему и поставили диск с индийской музыкой. По всей квартире зажгли красные свечи, приняли ароматическую ванну. Мудзу надел пижаму, а я — подаренную Сиэр ночную рубашку.

Он нежно помог мне расчесать еще мокрые от банной пены волосы. И они, и кожа пропитались удивительным, непривычным ароматом духов, которые Мудзу привез с острова Бали. Их запах необычайно напоминал знаменитую серую амбру. По старинной легенде в нее превращалась раскаленная слюна летевшего над океаном дракона, капавшая из его пасти в воду. Едва аромат этого таинственного вещества окутывал кожу, сердце начинало трепетать от неизъяснимого волнения.

Мудзу отвел меня в спальню, открыл небольшую, запертую на ключ шкатулку, достал оттуда несколько странных предметов и протянул мне. Это было бледно-зеленое нефритовое яйцо с прикрепленной к верхушке шелковой нитью, серебристый шарик величиной с крупную жемчужину с несколькими более мелкими жемчужинками внутри, которые плавно перекатывались в такт слабому дрожанию ладони. Мудзу назвал их «потомством колокола». Еще у него на ладони лежали маленькие кусочки благовоний, красная шелковая лента и непонятная, пугающе-безобразная штука, по форме напоминающая пенис, судя по внешнему виду сделанная из клубня какого-то растения. По словам Мудзу, погруженная в жидкость, она разбухала и в несколько раз увеличивалась.

Спокойная улыбка Мудзу подействовала на меня ободряюще. Я не испытывала страха. Только любопытство.

Почти все предметы он положил обратно в шкатулку, оставив лишь яйцо и красную шелковую ленту. Мудзу сказал, что с помощью нефритового яйца японские женщины тренировали мышцы влагалища и что во время оргазма яйцо вылетало оттуда, как камень из катапульты. Я не могла сдержать смех. Похоже, такая реакция несколько озадачила Мудзу.

— Благодаря этому яйцу можно достичь необычайного по силе ощущений оргазма, — сказал он. — Но если тебе неловко, необязательно пробовать.

Конечно, я не могла устоять. С тех пор как мы впервые занимались любовью, Мудзу обрел удивительную власть над моим телом и, что важнее, завоевал мое безграничное доверие, какого я не испытывала ни к одному мужчине.

Мы уселись на кровати лицом друг к другу, завороженные свежим возбуждающим ароматом, исходившим от наших тел. Мудзу положил яйцо в рот, подержал его, там несколько секунд, а затем вынул и отдал мне. Нефрит еще хранил тепло его тела, был влажным от слюны и издавал слабый мускусный запах.

— Попробуй, введи его внутрь! — Мудзу внимательно наблюдал за мной.

Не снимая белой шелковой ночной рубашки с нарисованным на ней черным лотосом, я взяла скользкое нефритовое яйцо двумя пальцами и осторожно ввела во влагалище.

И как только его мягкий овал скользнул внутрь моего тела, я посмотрела на Мудзу, приоткрыв рот от удивления и пристально вглядываясь в его лицо. Он подошел ближе, закрыл мне рот поцелуем и, чередуя нежные поцелуи с ласковыми уговорами, шептал:

— Почувствуй, как оно плавно поворачивается, попробуй направлять его движение, напрягая мышцы… вверх — вниз, влево — вправо…

Произнося эти слова, он крепко держал оставшуюся снаружи шелковую нить двумя пальцами и по ее подрагиванию понимал, как именно движется яйцо в глубине моей теплой плоти.

Я все больше и больше поддавалась этому всепоглощающему ощущению, необычному скольжению этой ласковой овальной тяжести, совершенно непохожему на трение мужского члена. В плавном перекатывании нефрита внутри моего тела были неуловимая прелесть и чувственность.

Эта странная, необычайно эротичная игра целиком захватила меня. Нефритовое яйцо трепыхалось внутри моей плоти, словно охваченное безумным волнением живое существо, которое постоянно перевоплощалось, меняя форму и температуру, становясь все более скользким и гладким, по мере того как внутри меня разгоралось вожделение и я истекала томительными соками.

Мудзу навис надо мной, как ястреб, и впился губами в затвердевшие и поднявшиеся от страсти соски. При этом он ни на мгновение не прекращал искусно управлять перемещением яйца с помощью шелковой нити, диктуя ему свою волю, то мягко, то энергично потягивая или дергая за нитку, меняя угол наклона и направление движения. Всем своим естеством я предвкушала приближение доселе неизведанного сладостного оргазма. Мышцы влагалища сокращались и напрягались с необычайной силой. Спазмы становились все томительнее, все невыносимее… И наконец плотину прорвало, и бурный стремительный поток устремился наружу…

На лице Мудзу играла довольная, чуть развратная улыбка. Я лежала, закрыв глаза, и почувствовала, как он осторожно потянул за нить и бережно вытащил яйцо из моего безвольно обмякшего тела, как прижал гладкую влажную поверхность нефрита к моим губам, ощутила привкус соленых океанских брызг и слабый аромат мускуса.

Открыла глаза и увидела, что Мудзу положил яйцо в рот, с наслаждением обсасывая и перекатывая его языком, слизывая и глотая сок из моего чрева вперемешку со слюной. У него был спокойный и довольный вид. В тот момент меня охватило фантастическое по силе материнское чувство, как курицу, которая только что выпустила в мир зародившуюся и выкристаллизовавшуюся внутри нее будущую жизнь, заключенную в твердую нефритовую оболочку.

— Хочешь еще? — спросил Мудзу.

Пижамная куртка на нем распахнулась. В последнее время его все сильнее возбуждали мои оргазмы. На него они действовали больше, чем самый мощный гормональный стимулятор. По его словам, ему необычайно повезло встретить такого отзывчивого сексуального партнера, как я. Древние учителя эротического искусства полагали, что во время полового сношения во влагалище выделяется не просто жидкость, а квинтэссенция женского начала инь, — истекающая в жидком виде первозданная сущность женской природы. Большое количество жидкости, по убеждению древних, свидетельствовало о высочайшей концентрации инь необычайной чистоты. Женщина, извергавшая много жидкости во время любовного акта, считалась живым воплощением сразу двух начал инь и ян.

Хотите — верьте, хотите — нет.

Я уселась на кровати, притянув Мудзу к себе, приспустила его пижаму и завязала красную шелковую ленту у основания пениса. Неловкое движение, и лента затянулась слишком туго… Мудзу застонал, а его член поднялся, словно разъяренный дракон перед битвой. Осторожным движением я слегка ослабила давление ленты и без презерватива села сверху прямо на него. Эта поза запомнилась мне еще с колледжа. Когда-то я увидела ее в знаменитой пятисотлетней порнографической книге, которая называлась «Цзинь Пин Мэй»{75}, или «Золотой Лотос». И вот теперь я отважилась испробовать ее. И поскольку этот день рождения превратился в вечер неизведанного сексуального наслаждения — решила я — пусть каждый научит другого чему-то новому.

В бесконечной череде следовавших один за другим взрывных оргазмов я почти лишилась рассудка. Разметавшиеся во все стороны простыни промокли насквозь. В комнате пахло страстью, морской водой и волшебной серой амброй. Каскадом рассыпающиеся в воздухе яркие зеленые вспышки то загорались, то меркли, подобно нежным цветам, чьи бутоны увядают в безмолвии ночи, едва раскрывшись.

Я истекаю животворной влагой, парю в воздухе, невесомая от счастья. И, как роза, раскрываю лепестки лишь для тебя, сверкая обнаженной красотой и благоухая на протяжении долгой ночи.

Я была на грани бесчувствия, когда Мудзу покинул мое тело. Но его член остался таким же твердым и несокрушимым, как скала из живой плоти. Шелковая лента по-прежнему стягивала его у самого основания. Казалось, он никогда не расслабится и сможет дарить мне эту сладкую муку еще много дней и ночей. Именно это в древних книгах называлось «тайной шелковой ленты».

После короткого, но крепкого, похожего на транс сна мы проснулись почти одновременно как раз в тот момент, когда выплывшая на небо луна заглянула в окно нашей спальни и осветила подушки.

Судя по положению луны, до утра было еще далеко. Мы лежали рядом в самом центре необъятного темного пространства, прислушиваясь к дыханию друг друга.

После нескольких робких поцелуев стало ясно, что страсть не угасла. Она осталась неутоленной и клокотала где-то в глубине тела, подобно раскаленной лаве, лишь слегка застывшей на поверхности. Все произошедшее этой ночью было лишь прелюдией, распаляющей аппетит закуской перед главным блюдом.

— Хочу еще, — шептала я, бессвязно повторяя одно и то же, словно потерянная, — еще! Еще!

Мудзу спросил, чего бы мне хотелось на этот раз. И я ответила:

— Другую женщину.

Сначала он не поверил своим ушам. Любой мужчина мечтает когда-нибудь заняться любовью сразу с двумя, женщинами, но Мудзу колебался, вспомнив, как сильно я ревновала его даже к бывшим подружкам. Но я продолжала твердить, как заведенная:

— Давай, позвони… Найди японку…

Неожиданно почувствовав сильнейший голод, я пошла на кухню в поисках чего-нибудь съедобного. Мудзу следовал за мной. Мы уселись вдвоем на ярко освещенной кухне и вдвоем съели упаковку йогурта и сандвич с огурцами, при этом деловито обсуждая, какая девушка нам подойдет.

Затем я пролистала в журнале раздел объявлений о секс-услугах. Мудзу поднял трубку и набрал номер. Предварительно мы остановились на том, что это должна быть мулатка. Поистине политкорректный выбор.

Девушка запросила по телефону довольно высокую цену, но, когда спустя сорок минут появилась на пороге квартиры, мы оба поняли, что она стоит этих денег. Она была прекрасно сложена: тело идеальных пропорций, необычайно длинные, стройные ноги, блестящая атласная кожа, густые курчавые волосы, упругая грудь, обтянутая красным платьем, сквозь которое проступали тугие соски.

Она вошла и приблизилась к нам со спокойной грацией крадущегося тихой поступью и настороженно прислушивающегося леопарда. На какое-то мгновение мне стало не по себе. Ручаюсь, Мудзу чувствовал то же самое. Я заметила, что он невольно попятился. В белом шелковом ночном белье мы оба напоминали пару до смерти перепуганных кроликов.

Вежливо пожав руку девушке, которая назвалась Мими, мы зашли в ванную комнату и плотно прикрыли за собой дверь.

— Ты действительно этого хочешь? — подозрительно глядя на меня, шепотом спросил Мудзу.

— А почему бы и нет? Раз уж она все равно здесь, — я открыла кран и сполоснула лицо водой, а потом добавила: — Но ты не должен прикасаться к ней.

Мудзу смотрел на меня в полном недоумении:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты можешь только наблюдать за ней, — ответила я. Меня только что осенило, страх и волнение улетучились, и я радостно улыбалась.

Мы вышли из ванной и вошли в гостиную. Мими уже сняла с себя всю одежду, кроме узеньких, как набедренная повязка, трусиков. Она легла на диван, уверенно улыбаясь и раскинувшись, как властительница первобытного племени в джунглях.

— Так хорошо? — спросила она с ярко выраженным бруклинским акцентом.

Мудзу лежал неподвижно на нашей разворошенной в пылу ночной страсти кровати и, затаив дыхание, смотрел, как я ласковыми движениями поглаживала обнаженное тело Мими.

Прикасаться к ней было одно удовольствие: грудь и ягодицы были упругими, тугими и гибкими, как резина. Тело азиатских женщин по сравнению с плотью Мими более нежное и податливое, как мякоть персика. В отличие от необузданной африканской красоты, красота азиаток более хрупкая и уязвимая.

При каждом моем прикосновении Мими сладострастно постанывала, очень профессионально и возбуждающе. Чувствовалось, что она настоящий мастер своего дела. Она самозабвенно и очень убедительно стонала и извивалась, а затем спокойно брала деньги за все, что ее просили делать.

Когда разгоряченная моими прикосновениями Мими широко, примерно на сто восемьдесят градусов раздвинула ноги, я помогла Мудзу снять пижаму. Он был возбужден до крайности, член напрягся и поднялся, кончик набух и блестел от слизи. Я велела Мими перевернуться на живот, а сама легла на нее лицом вверх, расположившись так, что мои бедра находились как раз между ее разведенными в сторону ногами.

Она была нашей подушкой, — живой, из плоти и крови…

Мудзу склонился надо мной, до боли в исступлении сжав мою грудь обеими руками, напружинился всем телом и вошел внутрь.

В такт каждому его мощному рывку кровать раскачивалась, а пружины надсадно скрипели. Это месиво из трех сплетенных в жарком забытьи тел ритмично колебалось на кровати, словно тесто, покорно и обреченно перекатывающееся в умелых руках невидимого хлебопека.

Мне доводилось слышать, что на Манхэттене «секс втроем» был достаточно популярен, однако в большинстве случаев это было лишь рассудочное, замысловатое физиологическое упражнение — не больше. Но даже при отсутствии любовного влечения и страстных порывов такие встречи часто заканчивались травмой одного из участников.

Нам с Мудзу удалось выдержать это испытание не только без ущерба для здоровья, но даже странным образом укрепив взаимное доверие и достигнув более естественной фазы отношений. Сдав этот своеобразный сексуальный экзамен, я даже начала подумывать о возможности свадьбы. Ведь когда две предыдущих подружки Мудзу начинали активно намекать на необходимость узаконить отношения брачными узами, тот всегда предлагал им «любовь втроем», чтобы или позабавиться над ними, или отпугнуть их. Правда, возможно, в то время он еще не успел оправиться после развода и был просто не готов к новому браку.

Спустя несколько дней после той ночи испытанные нами чувства все еще согревали нас. Мы больше не занимались любовью. Казалось, мы исчерпали отведенную нам природой меру любовного наслаждения на десятилетие вперед, хотя взаимное влечение не ослабло, и нас по-прежнему неотвратимо тянуло друг к другу.

От полноценной сексуальной жизни женщины на удивление хорошеют. Встречные мужчины на улицах оглядывались мне вслед и говорили комплименты. Но счастье омрачала притаившаяся в глубине души тревога: Мудзу стал для меня живым воплощением любви, сексуальным идолом, болезненным пристрастием, моим богом. Каждая секунда, каждая минута жизни была наполнена думами о нем. Без него существование казалось бессмысленным, а страх потерять его сводил меня с ума.

Ничто не совершенно в этом мире. Весь фокус в том, чтобы довольствоваться тем, что имеешь, а окружающую действительность, особенно отношения между мужчиной и женщиной, воспринимать с пониманием и терпимостью.

17

Ник — завоеватель

В любви я свободна.

Жорж Санд{76}

Мудзу снова улетел в Доминиканскую Республику доснимать свой документальный фильм. И как раз в это время на деловое совещание в Нью-Йорк прибыла моя предприимчивая образцово-показательная кузина Чжуша. В компании, где она работала, ее очень ценили, буквально носили на руках за выдающиеся успехи по итогам прошлого финансового года; поэтому заказали для нее шикарный, уставленный цветами номер в одном из дорогих отелей на площади Вест-Юнион.

Именно там мы и договорились встретиться.

Как только дверь в номер открылась, Чжуша и я по-детски завопили от радости и бросились друг другу на шею. При встрече в Нью-Йорке с приехавшей издалека родней испытываешь немного странное, но теплое и щемящее чувство. Особенно порадовало, что Чжуша привезла гостинцы из дома: мои любимые пирожки с красной фасолью, заботливо испеченные мамой, и высушенные маринованные побеги бамбука. Они обе очень переживали, что на таможне продукты могут конфисковать.

Я один за другим открывала плотно завязанные пакеты с угощением, впившись зубами в любимый пирожок с фасолью. А когда проглотила первый кусочек, разрез глаз у меня непроизвольно стал более раскосым, родным. Только мама умела так восхитительно готовить. Чувствовать неиссякаемую, безоговорочную материнскую любовь — всегда счастье. Правда, несколько удручает собственная неспособность отплатить такой же преданностью.

Мы говорили без умолку, особенно я. В Нью-Йорке мне почти не доводилось говорить по-китайски. Чжуша внимательно слушала, а я обрушила на нее целый поток новостей из моей американской жизни, в том числе и о Мудзу.

Кузина стала более зрелой и сдержанной; ее терпеливая благожелательная улыбка осталась неизменной. Сначала ее муж Ай Дик, который был на восемь лет моложе нее, собирался прилететь вместе с ней, но не смог получить визу. У меня самой были похожие проблемы. Сиэр, которая всегда мечтала провести отпуск в Нью-Йорке, три раза подавала заявление, но и ей тоже отказали в визе. В каком-то смысле образ жизни молодых китайцев не так уж сильно отличался от того, который вела молодежь в Америке или Японии, но во многих случаях их радужные мечты разбивались вдребезги при столкновении с суровой реальностью. Они не могли отправиться в Париж, Токио или Нью-Йорк в любое время, когда им захочется. И сколькими бы колечками для пирсинга молодой, желающий во что бы то ни стало самоутвердиться китайский юнец не протыкал свою кожу, он по-прежнему оставался беспомощным и уязвимым.

О муже Чжуша говорила как-то мельком, почти равнодушно, словно речь шла о чем-то бестелесном, как воздух. В ее голосе не было ничего хотя бы отдаленно напоминающего то волнение и гордость, с которой она рассказывала о своем обожаемом сыне «червячке».

По намекам в письмах от общих знакомых по Шанхаю и телефонных разговорах я догадалась, что в ее семейной жизни не все благополучно: под влиянием бытовых и супружеских забот у художника Ай Дика наступил «творческий кризис». В нем воскрес былой Казанова, и Ай Дик стал встречаться с женщинами, которые были лет на восемь моложе него. До меня дошли слухи, что не на шутку разгневанная жена отобрала у него подозрительно «отощавшую» кредитную карточку, когда обнаружила, что он потратил кучу денег на подарки. Правда, вскоре ему удалось завладеть еще одной карточкой и добраться до их общего банковского счета. Ай Дик, похоже, был искренне привязан к сыну, но это ничего не меняло в его поведении.

Услышав, что я подумываю о том, чтобы выйти за Мудзу замуж, Чжуша на какое-то мгновение остолбенела от изумления, а затем, прикрыв рот рукой, расхохоталась. Когда она не могла удержаться от громкого смеха, всегда прикрывала рот рукой. Стыдливость и хорошие манеры были одними из самых привлекательных ее качеств.

— Ты сошла с ума, — вздохнула она. — Похоже, мы с тобой поменялись ролями. Меня прочили в счастливые супруги и матери, а тебе предрекали вечно скитаться по миру в чудных шелковых ципао, писать книги и крутить бесчисленные романы со множеством мужчин, жаждущих твоего внимания и любви. И что же? Теперь ты живешь в Нью-Йорке, одном из самых космополитичных городов мира, и собираешься выйти замуж — за кого бы вы думали? За японца! Господи! А я? Это уже второй мой брак, и похоже, он долго не протянет… Каждый раз я пытаюсь устроить свою жизнь по старой поговорке: «Сначала заведи крепкую семью, а уже потом делай карьеру», но у меня ничего не получается.

Чжуша ласково взяла меня за руку:

— Коко, подумай хорошенько. Влюбиться легко, а жить вместе трудно, — при этих словах она снова горестно вздохнула. — Люди, томящиеся в крепости, всегда стремятся выйти оттуда на волю. Те, кто находится снаружи и жаждет покоя и защищенности, неизменно хотят проникнуть внутрь. Такова жизнь.

Я покачала головой:

— Нельзя так много размышлять. Когда слишком долго думаешь о чем-то, решимость улетучивается и ни на что не хватает смелости.

Мы замолчали, отламывая кусочки от лежащей на кофейном столике шоколадки, сосредоточенно жуя и, разглядывая привезенные Чжушей фотографии.

На снимках ее сын выглядел веселым крепышом. Он то улыбался своим трогательным розово-беззубым ротиком, то увлеченно играл с пальчиками на своих крошечных ножках.

При виде его беззащитной фигурки у меня на глаза навернулись слезы. И я не могла удержаться от восклицания: «Женщине от природы суждено стать матерью!»

— Пожалуй, — задумчиво ответила Чжуша, не сводя глаз с фотографии сына. — Многие женщины жалеют, что стали женой мужчины, но еще ни одна не пожалела, что родила мужчину.

Иными словами, мужчины — не очень-то надежное племя, и когда на них больше нельзя рассчитывать, можно положиться на сына, который станет тебе опорой.

— Это естественно, — продолжила Чжуша, — ведь, в конце концов, сын выходит на свет из твоего чрева.

Мы снова рассмеялись. Чжуша изменилась: два неудачных брака настроили ее на пессимистичный лад по отношению к мужчинам, но благодаря материнству она обрела духовную зрелость и стойкость.

Мы решили сначала устроить роскошный ужин, а потом повеселиться в клубе.

Чжуша была убеждена, что в Нью-Йорке просто по определению не могло быть приличной китайской еды и что приличная западная кухня даст сто очков вперед плохой китайской стряпне. Руководствуясь этой теорией, она и выбрала в Виллидже жутко дорогой итальянский ресторан под название «Баббо», и я вынуждена была смириться с ее решением. Хотя лично я предпочла бы любой самой изысканной европейской кухне плохую китайскую еду. Но она была гостьей, приехавшей издалека, и к тому же угощала меня ужином за свой счет, а вернее, за счет компании, в которой работала.

Блюда, которые мы ели в ресторане, действительно были похожи на настоящую итальянскую кухню. Наверное, поэтому они и стоили так дорого. Но когда мы попытались угостить друг друга тем, что заказала каждая из нас, пожилой тощий официант в очках медленно приблизился к нашему столику и со страдальческой миной на лице вежливо сказал, что этого делать не следует, потому что, когда пробуешь несколько блюд одновременно, вкус притупляется и не чувствуешь всей вкусовой гаммы.

— В один прекрасный день они строго-настрого запретят посетителям разговаривать во время еды. Это ведь тоже отвлекает от вкуса пищи, правда? — заметила я.

— В наше время в мире так много неразберихи. От избытка свободы люди стали непоседливыми, безответственными и склочными. Может быть, и стоило бы ввести какие-то ограничения. Если бы человек время от времени натыкался на запреты, не исключено, что он научился бы ценить то, что имеет, — задумчиво сказала Чжуша.

После десерта мы обсудили, в какой бар пойти. Подобно двум миллионам шанхайских «яппи» — молодых состоятельных горожанок, имеющих престижную профессию, — Чжуша была совершенно очарована фильмом «Секс в большом городе» и непременно хотела побывать в баре на Бауэри (который теперь назывался просто «Бар Б»), среди завсегдатаев которого были многие герои и героини этого телесериала. В то же время ей ужасно хотелось попасть на выступление Вуди Аллена в кафе «Карлайл» в Ист-Сайде и послушать, как он играет на кларнете. Однако в тот день Вуди Аллен в программе не значился, и мы отправились в бар на Бауэри.

Там яблоку негде было упасть. Однако у нас не возникло ощущения, что приключения или любовные истории поджидают нас на каждом шагу. И тем не менее, не прошло и трех секунд, как случилось нечто удивительное — я встретила одного из знакомых.

Правда, «знакомый» — это слишком громко сказано. Это был рыжик Эрик, молодой литературный критик из «Нью-Йорк Таймс». На его миловидном лице играла застенчивая улыбка. Мы столкнулись в толпе посетителей и одновременно удивленно воскликнули «Ой!», после чего дружелюбно обнялись. Затем представили друг другу своих спутников.

Взглянув на стоящего рядом с ним мужчину, я невольно вздрогнула. Внешне он был ужасно похож на Джорджа Клуни{77}, даже еще красивее, стройнее и элегантнее. Одет во все черное, от «Армани». Зовут Ник. На вид лет сорок пять. Приходится Эрику родным дядей.

И голос у него был необычайно притягательный. На слух такой же приятный, как мороженое на вкус. Слишком безупречный.

В последующие два часа мы с Чжушей беспрестанно смеялись и без умолку болтали в компании подсевших к нам Ника и Эрика. Вообще-то я давно уже не пила и не курила. Но Ник раскурил косячок, стоя в углу недалеко от туалета, и, сама не знаю почему, я присоединилась.

Мы стояли вместе в темном углу в клубах дыма, и нам было хорошо и легко. Время от времени Ник приглаживал пальцами свои густые каштановые волосы и разглядывал снующих мимо людей. При этом с его лица не сходило присущее всем ловеласам выражение бесцеремонного любопытства.

Мы заметили Итана Хоука, но без жены — Умы Турман{78}. На этот раз его спутницей была невысокая пышная американка в красном облегающем китайском ципао. В этом платье она чем-то напоминала неправильно нафаршированную колбаску. Я невольно рассмеялась. Ник тоже ухмыльнулся, хотя и представления не имел, что именно меня позабавило.

Я придвинулась поближе и прошептала ему на ухо:

— Бьюсь об заклад, платье на этой девице не из натурального шелка!

Ник пристально посмотрел на девушку, затем на меня и произнес:

— Может, мне подойти к ней и спросить?

Вот это в нем и привлекало — умение сделать самое заурядное событие интересным. Казалось, он на все способен.

После перекура с «косячком» я вернулась на свое место в совершенно другом настроении. Все выглядело иначе: это действительно был тот самый чудесный, знаменитый и модный бар на Бауэри. Рядом со мной были очаровашка Чжуша и двое интересных мужчин, и мне было весело в их компании. Мое знание английского неожиданно улучшилось до такой степени, что я даже смогла выговорить такие заумные слова, как «гормональный стимулятор» и «менопауза», которые настоящие-то американцы не всегда способны произнести правильно. Я без конца рассказывала о разных забавных случаях, в том числе и о том, когда из зависти и вредности испачкала Чжуше нарядную белую юбку синими чернилами прямо перед ответственным выступлением в школе.

Ник потешался, глядя на меня, а Эрик не сводил глаз с Чжуши.

Затем Ник рассказал о том, как на одной из вечеринок он сильно напился и вырубился напрочь, а когда очнулся, то оказалось, что ему на голову взгромоздилась совершенно незнакомая и абсолютно голая девица.

Я смотрела на Ника, невольно реагировала на его сексуально-зазывную, как у кинозвезд, улыбку, и мне было одновременно хорошо и немного стыдно. И я неодобрительно качала головой, укоряя себя. Это было совершенно немыслимо. Именно сейчас мимолетная интрижка была мне абсолютно ни к чему. И вообще любая путаница в жизни была некстати. А Ник непременно внес бы страшную путаницу… Он обладал дьявольски сильным обаянием. До встречи с Мудзу мне всегда нравились именно такие мужчины.

Как только они, подобно сиренам, заводили свои чарующие песни, я сломя голову неслась на их зов, отбросив осмотрительность. Как отчаянный моряк бросает надежный корабль и отправляется в рискованное плавание в утлом суденышке, несмотря на приближающийся шторм, так и я кидалась им на шею, не думая о последствиях. Но когда чары развеивались и все заканчивалось, я вновь оказывалась одна-одинешенька на пустынной дороге судьбы и брела дальше, изливая свою тоску в романах о загубленной любви и ища забвения в беспорядочной жизни.

И тут я вдруг заметила, что уже три часа утра, и я пропустила ежедневный звонок Мудзу из Доминиканской Республики: он всегда звонил мне каждый вечер перед сном. Меня охватила страшная усталость, и кнопка в моем мозгу, ведающая «бесшабашным весельем», автоматически выключилась.

— Ого, как поздно! — я принялась лихорадочно искать сумочку и пальто, но в голове был туман, и мне никак не удавалось сосредоточиться и найти свои вещи.

— Не волнуйся, детка, — Ник поддержал меня и протянул мне пальто и сумочку, которые почему-то оказались у него в руках.

Выяснилось, что у бара его ждет черный «мерседес-бенц» с шофером. Мы вчетвером сели в машину. Эрик расположился рядом с водителем, а я оказалась между Чжушей и Ником на заднем сиденье. Машина, как лодка, плавно скользила по сверкающим улицам ночного Манхэттена. Весь город словно завис где-то между адом и раем, раздираемый мучительными противоречиями между стремлением к благам цивилизации и животной страстью.

В машине меня подташнивало. Вообще-то, когда я испытывала дурноту, сидя в автомобиле рядом с мужчиной, это могло означать только две вещи: либо он мне безумно нравился, либо был отвратителен.

Меня первую подвезли до дома, вернее, до дома Мудзу в Вест-Сайде. На прощанье я обняла и поцеловала всех сидящих, в том числе и Ника. Когда мои губы коснулись его щеки, между нами словно проскочила обжигающая голубая искра. Как тот разряд статического электричества, когда мы с Мудзу впервые поцеловались. Увы, второе объяснение охватившего меня в машине приступа дурноты не подходило к тому чувству, которое внушал мне Ник. Это не было отвращение.

— Воздух в Нью-Йорке сухой, — сказал Ник, пытаясь сгладить неловкость. Мы оба громко засмеялись, нервно прислушиваясь к звенящему внутри каждого из нас отзвуку этого «электрического» прикосновения. — Надеюсь, скоро увидимся, — проговорил Ник, закрывая дверцу машины, которая рванула с места и скрылась в облаке дыма.

Чжуша пробыла в Нью-Йорке еще целых пять дней. Когда у нее не было деловых совещаний с боссом, мы гуляли по городу, ходили по магазинам, сидели в уличных кафе, разглядывая прохожих, в свою очередь глазевших на нас. Посетили несколько художественных выставок в галереях Челси и один спектакль на Бродвее.

Кроме того, по рекомендации жившей в Шанхае, но родившейся в Нью-Йорке подруги моей кузины мы специально отправились на угол Мэдисон-авеню и 65-й улицы в салон красоты Эйджи. По настоянию Чжуши мы поехали туда на метро. Сели в поезд на станции «Юнион-сквер» и вышли в районе 59-й улицы. На платформе мы совершенно растерялись и понятия не имели, в каком направлении идти. Немного замешкавшись, в конце концов направились в сторону выхода к бару «Дуб», когда вдруг заметили, что вокруг мертвая тишина и кроме нас — ни души. Затем внезапно, словно в детективном фильме, откуда-то появились три тени и загородили нам дорогу. Присмотревшись, мы увидели трех черных подростков двенадцати-тринадцати лет, с белыми повязками на лбу и в бейсболках, в приспущенных широченных штанах, таких необъятных, что совершенно невозможно было понять, есть ли внутри них ноги или нет.

Мы с Чжушей были легкой добычей: две хрупкие китаянки на высоченных шпильках и в облегающих юбках. В какую-то долю секунды, повинуясь инстинкту, я сняла туфли и судорожно зажала их в руках.

Постояв так с полминуты, показавшихся вечностью, в напряженной тишине мы услышали топот шагов по лестнице, ведущей на платформу, и вскоре к нам спустились несколько упитанных и шумных американцев, судя по всему, туристов с юга, вооруженных фотоаппаратами и картами города. Мы с Чжушей поспешно обогнули угрожающие фигуры трех парней, с быстротой ветра взбежали по лестнице и, задыхаясь, выскочили на залитую солнцем и запруженную транспортом улицу.

Еще не совсем оправившись от пережитого страха, переглянулись и нервно засмеялись.

— По крайней мере, будет о чем вспомнить по возвращении в Шанхай, — уныло сострила я.

Обсудив дальнейший план действий, мы решили заглянуть в кафе и чего-нибудь выпить, а уже потом идти в салон Эйджи.

У Эйджи была впечатляющая курчавая шевелюра, густые непослушные волосы свисали на воротник белой льняной рубашки. Делая стрижку, он не проронил ни слова, полностью отдавшись работе. Он был готов терпеливо заниматься буквально каждым волоском на голове очередной клиентки! Именно такое отношение к своему искусству принесло ему известность в профессиональном мире не только в Нью-Йорке, но и в Шанхае.

Он трудился над прической Чжуши без малого два часа! Меня стриг другой мастер, длинноволосый японец с локонами ниже плеч. Терпеливые и бережные прикосновения умелых рук к волосам были приятны, я нежилась в умелых руках мастера. Чудесно, когда мужчина так осторожно и терпеливо обращается с женщиной. Стоит ли удивляться тому, что я, делая модную прическу или массаж ног, всегда чуть-чуть влюблялась в стилиста или массажиста, правда, всего на несколько часов.

На мгновение я пожалела, что Мудзу не было свойственно такое терпеливое и самоотверженное стремление услужить женщине, какое присуще Эйджи.

Я все время наблюдала за ним, но он ни разу не отвлекся от прически Чжуши. Я прикрыла глаза и в мечтательной полудреме наслаждалась легкими прикосновениями опытных рук парикмахера к моим волосам.

В вестибюле на специальной стойке мы заметили несколько конвертов для чаевых. Американцы дают чаевые демонстративно напоказ. Японцы же кладут деньги в конверты. Что до китайцев, то они просто не привыкли давать на чай. За более чем пятитысячелетнюю историю их цивилизации у них так и не сформировалась такая традиция.

Покидая салон, я с улыбкой сказала Чжуше:

— Ты обратила внимание, как приятно пахнет от Эйджи?

Кузина как раз придирчиво рассматривала в зеркале свою новую прическу. Она удивленно повела бровью и, посмотрев на меня, произнесла: «Неужели!»

Нам обеим очень нравятся туфли (вряд ли где-либо в мире найдется женщина, равнодушная к обуви). У кузины прелестные длинные и стройные ноги, и ей очень идут сандалии на высоких каблуках. По моему настоянию она купила в «Барни» две пары элегантных босоножек с тонкими, изящными перемычками от Маноло Бланик{79}.

Вопреки моим предположениям, Эрик оказался совсем не гомосексуалистом. Он начал очень настойчиво ухаживать за Чжушей. Кузина нередко попадала в подобные ситуации, причем чаще всего ухажеры были гораздо моложе нее. Их неодолимо влекло к ней, как трудовых пчел к матке.

На ужин с Эриком Чжуша надела только что купленную пару золотистых сандалий за четыреста долларов, на которые (а заодно и на ноги кузины под столом) Эрик то и дело поглядывал на протяжении всего вечера. Но хотя до отъезда Чжуши из Нью-Йорка они довольно много времени проводили вместе, дальше нескольких томных поцелуев и смятой одежды дело не зашло. Наверное, неудачный опыт супружеской жизни с молодым мужем, не отличающимся верностью и особой щепетильностью в денежных вопросах, навсегда отбил у Чжуши желание заводить романы с мужчинами младше себя. Хотя по меркам нью-йоркской светской жизни, Эрик был завидным кавалером.

На следующий день, обедая с боссом, кузина была обута в другие, еще более дорогие босоножки — те, что купила у «Барни» за пятьсот долларов. Ей было уже тридцать три, она порядком натерпелась от мужчин и прекрасно понимала разницу между деловым завтраком с начальником и свиданием с малознакомым мужчиной, с которым судьба свела ее в командировке.

И вот, наконец, дождливым днем, прихватив с собой огромную коробку с игрушками от «Шварца»{80} для сына и две пары ботинок (я передала их с ней в подарок родителям), Чжуша покинула Нью-Йорк без особого ущерба для своего душевного спокойствия.

За все это время обаятельный дядя Эрика по имени Ник ни разу не попался нам на глаза. После того вечера в баре на Бауэри он исчез, словно редкий вид экзотической бабочки. По словам племянника, отправился в Европу по делам.

18

Дневник совместной жизни

Любовь — это страдание. Отказываясь от любви, можно избежать страдания. Но тогда неизбежно начинаешь страдать от отсутствия любви, поэтому и любовь, и ее отсутствие в любом случае означают страдание. Страдание — это страдание. Любовь — это счастье. Значит, счастье неотделимо от страдания. Но, страдая, нельзя быть счастливым. Следовательно, несчастье — в любви, любовь — в страдании, а страдание — в избытке счастья. Надеюсь, вы записали.

Вуди Аллен. «Любовь и смерть»

Чем дальше идешь, тем меньше познаешь[13].

Лао-цзы

В Нью-Йорке май. На газонах буйно разрослась трава, а в воздухе разливаются беззаботные соловьиные трели.

Цветы на вишневых деревьях наконец начали увядать и осыпаться. Иногда с легким порывом теплого весеннего ветра в окно залетал одинокий бледно-розовый лепесток и тихо и печально падал в чашку с мятным чаем.

Я сидела за столиком небольшого французского кафе в Вест-Сайде и делала очередную запись в дневнике. За несколько месяцев жизни в Нью-Йорке мой дневник в красном кожаном переплете стал довольно пухлым. В какую бы страну ни забрасывала меня судьба, я неизменно с дотошной скрупулезностью вела дневник, независимо от того, была ли в тот момент моя жизнь веселой и беззаботной, как праздник с фейерверком, или отвратительной, как куча собачьего дерьма.

В совместной жизни с Мудзу были не только радости, но и ссоры. Когда двое живут бок о бок в абсолютной близости, мелкие недостатки, незаметные со стороны, неизбежно бросаются в глаза.

Я перечитала несколько дневниковых записей.

Утром, когда встала, было солнечно. Проснулась от запаха яичницы. Думала, мне это снится. Оказалось, что нет. Мудзу готовил завтрак. Поистине удивительное событие. Но похоже это было не на проявление любви и заботы, а на мягкий укор: «Вот именно так ты и должна поступать по утрам».

В Японии женщины и мужчины его возраста по-прежнему исповедуют традиционные ценности. Итак, по неписаным правилам:

1. Женщинам надлежит вставать раньше мужчин.

2. Женщины не должны позволять мужчинам возиться на кухне.

3. Женщинам не пристало говорить сердитым или хриплым голосом, уподобляясь мужчинам.

4. Даже после секса женщинам не следует ходить по дому обнаженными дольше пяти минут.

Что же касается личных эротических стандартов Мудзу, то они сводились к следующему:

1. Слишком доступный и легкий секс не интересен.

2. Женщина, склонная к эксгибиционизму, не привлекательна в сексуальном отношении.

3. Женщина, которая сама раздевается перед мужчиной, не возбуждает.

4. А вот женщина, которая с темными кругами под глазами и всклокоченными волосами после бурной любовной ночи ранним утром отправляется прямиком на кухню и готовит завтрак — просто воплощенная эротика.

Целый день крутилась как белка в колесе. А чувство такое, будто ничего не делала. Ни глотка спиртного, ни сигареты, ни таблетки транквилизатора, чтобы чуть затуманить голову или хотя бы создать иллюзию успеха. Полчаса занималась йогой и столько же — даосистской медитацией, и битый час потратила на телефонный разговор с Сиэр. Она по-прежнему безутешна: не может найти партнера в Шанхае. Ей нужно бы приехать в Нью-Йорк, где никому не известно ее «мужское» прошлое. Хотя все эти самовлюбленные, глупые американские самцы не стоят и мизинца такого красивого и тонкого создания. Временами, в приступе раздражения и злости на какого-нибудь мужчину (например, Мудзу, который вечно спорит со мной, адвоката или бухгалтера), когда я уже готова разорвать объект своей неприязни в клочья, я предаюсь мстительным мечтам. Представляю, что знакомлю своего обидчика с Сиэр, ни словом не упоминая о ее истинной природе, и злорадно наблюдаю, как глупец по уши влюбляется в нее. Но это лишь игра воображения, в действительности я никогда не могла бы предать подругу.

Сегодня вечером, когда Мудзу вернулся из офиса, у него был очень утомленный, усталый вид. Последние несколько дней он сильно переживал из-за того, что не укладывался в бюджет. Переехав к нему, я постепенно с удивлением обнаружила, что улыбка у него на лице отнюдь не означает, что все в порядке. Оказалось, он такой же человек, как и прочие, с обычными человеческими слабостями. Единственное отличие в том, что благодаря духовной зрелости ему удавалось скрывать от посторонних взоров, а иногда и побеждать волнение и страхи.

Ему явно не по душе моя привычка повсюду разбрасывать вещи. Сегодня я постаралась на славу: перед его возвращением с работы целый час провела за уборкой, раскладывая все по местам. Но едва войдя в гостиную, он нежно, но твердо произнес: «Коко, ты забыла убрать вон те вещи с дивана и с кофейного столика».

Я так и обомлела. Мне хотелось провалиться сквозь землю!

Господи, теперь у меня уже нет никаких сомнений, что я совершенно не приспособлена к ведению хозяйства! Я толком и стирать-то не умею: вот не заметила, что на порошке написано «с отбеливателем». В результате безнадежно испортила пару вышитых наволочек, две цветные скатерти, черные плавки Мудзу и пару собственных носков. А в прошлый раз куда-то запропастился один из его носков, так и не нашла! Но сегодня все оказалось намного хуже. И, конечно, первое, что мне придется сказать, когда он появится на пороге: «Прости!» А затем предстоит долгое и нудное объяснение; пообещаю, что непременно куплю ему новые скатерти, наволочки и белье в «Блуминдейл»{81}.

Со следующего понедельника его горничная, родом с Ямайки, будет приходить сюда не один, а целых три раза в неделю, будет убираться и стирать. Я предложила было оплатить эти дополнительные два раза, но Мудзу настоял, что сделает это сам. «Никаких проблем, все в порядке», — сказал он. Но я законченная неумеха, и, главное, домашние хлопоты мне ненавистны, ничего не могу с собой поделать. Так что какой уж там порядок!

«Ты у меня принцесса», — сказал Мудзу. Но это не походило на комплимент. В его голосе звучали нотки глухого раздражения и разочарования. Помню, еще до переезда к нему, каждый раз уходя я просила его проводить меня до Бродвея и помочь поймать такси. Однажды поздно ночью он был так измотан, что не пошел меня провожать и остался дома. Как только я вернулась к себе, сразу позвонила ему и устроила самую настоящую истерику. В итоге он извинился целых пять раз. Но чего я этим добилась? Только того, что он еще больше устал и наверняка подумал: «Лучше уж провожать ее каждый раз, несмотря ни на что, чем выслушивать все это!»

И вот теперь, когда мы поселились вместе, он назвал меня принцессой.

Сегодня у нас состоялся сердечный и очень откровенный разговор. Он признался, что, хотя у меня очень женственная внешность и манера одеваться (что часто сбивает мужчин с толку при первой встрече), стоит мне открыть рот, как сразу становится ясно, что на самом деле я очень сильная и дам сто очков вперед напористым американкам (и что это ему вздумалось сравнивать меня с американками?).

«Все потому, что я плохо говорю по-английски! — я тут же заняла глухую оборону. — У меня мало опыта общения на языке. Я часто употребляю не те слова, и грамматика у меня хромает!»

«Ты производишь впечатление сильной и самостоятельной женщины, и порой это отталкивает меня. Словно ты даешь мне понять: „Не лезь не в свое дело, я и без тебя прекрасно справлюсь!“» — и с этими словами он растерянно развел руками.

Терпеть не могу такие жесты. «Вообще-то на самом деле я совершенно беспомощна, как ребенок!» — сказала я плаксивым тоном, безутешно разглядывая свои маленькие, как у ребенка, пальцы, и в мгновение ока не только почувствовала себя, но и вправду снова стала маленькой боязливой девочкой.

19

Бывшая жена хозяйничает на кухне

Как только Мария снимала одежду, меня обволакивал исходящий от ее тела вкусный и свежий аромат ванили, который живо напоминал о тех блюдах, что она готовила — цветной капусте со сливочным маслом, картофельном пюре, жареной телятине и ванильном пудинге, каше из пшеничных зерен с фруктовым соком. И в тот момент Мария казалась мне самым изысканным из деликатесов.

Гюнтер Грасс. «Жестяной барабан»

Совершенно неожиданно я получила из испанского и аргентинского филиалов моего издательства приглашения провести в Мадриде, Барселоне и Буэнос-Айресе рекламную кампанию моего романа «Крошка из Шанхая». Сначала я подумывала отказаться, но мой агент настаивал, убеждая, что испаноязычная читательская аудитория необычайно многочисленна и так далее, и тому подобное… И в результате я согласилась, но по несколько иной причине. Дело в том, что Манхэттен — этот длинный и узкий остров с его кипучей жизнью и вечной суетой, где живешь, как на вулкане, — мне уже изрядно приелся. Трагическая встряска 11 сентября лишь на месяц-два изменила привычный уклад, а затем все вошло в обычную колею: снова повсюду мусор, отходы и токсины — и обитатели острова вернулись к повседневным заботам, снова став суровыми, бесшабашными и суетными одновременно.

Демонстрируя заботу о талантливой писательнице, издательство щедро предложило оплатить все расходы на мою рекламную поездку в обществе друга или родственника. Конечно, я первым делом подумала о Мудзу. Но когда сообщила ему эту новость, его такая перспектива не слишком обрадовала. Он сказал, что прежде чем согласиться, должен уточнить свое рабочее расписание.

В последнее время он пребывал не в лучшем настроении. После событий 11 сентября все еще продолжался экономический спад, как в США, так и в Японии. В результате компания Мудзу лишилась четырех или пяти очень крупных клиентов, которые были главными спонсорами его высокопрофессиональных, но совершенно не кассовых документальных фильмов и занятий по реабилитации и оздоровлению, которые он вел в центре общественного здравоохранения. Но ему не хотелось отказываться от этих убыточных проектов. Именно необычайная стойкость и преданность своему призванию давали ему ту своеобразную интуитивную мудрость, которая разительно отличала его от остальных людей.

Мудзу собирался завершить работу над документальным фильмом о латиноамериканском певце Хулио и провести несколько занятий йоги и медитации в ряде нью-йоркских организаций. Так что он мог вырваться всего на три дня в самом конце моей рекламной поездки. Мы собирались встретиться в Буэнос-Айресе.

Для поездки в Испанию и Аргентину нужно было получить визу. Сам Мудзу был слишком занят и не мог уделять много времени моим делам. Он попросил своего ассистента — талантливого, коренастого и очень приятного в общении гея по имени Питер — помочь мне составить заявления в консульства, выяснить, когда там приемные часы, какие бумаги необходимы для получения визы и какую сумму нужно заплатить. Питер даже посодействовал мне в переговорах с представителями приглашающей стороны, запросив у них официально оформленные приглашения, предложив им забронировать мне место в отеле и заказать билеты на самолет.

Благодаря умелой помощи мне удалось получить визы вовремя. Получив последнюю визу, я вечером пригласила на ужин в шанхайский ресторан «Лао Чжэн Син» Мудзу, Питера и издателя Керри. Уж не знаю, почему, но тем вечером на улице какие-то люди устроили фейерверк. Взрывы петард следовали один за другим, и запах серы проникал в помещение ресторана. Я невольно вспомнила о Китае. Эти взрывы и запахи, обрывки ярко-красной бумаги с золотистой фольгой, усеявшие землю, — все было до боли знакомым, как воспоминания далекого детства. Можно быть каким угодно стильным и продвинутым, играть в видеоигры, слушать хип-хоп, пить кока-колу и носить «Адидас», но как только вашего слуха коснутся привычные, родные звуки взрывающихся хлопушек и петард, вы невольно откликаетесь на этот зов, словно в душе кто-то тронул заветную струну, потому что любовь к Китаю у вас в крови.

Я смотрела на сидевших за столом, и в душе у меня поднималось странное, щемящее чувство. Мне вдруг показалось, что ужин закончится, и я распрощаюсь с этими тремя людьми навеки.

Я заплатила по счету и пошла вслед за Мудзу в туалет. Неслышно вошла следом, так, что он вздрогнул от неожиданности. Закрыла дверь на замок, подошла к Мудзу, крепко обхватила его голову руками и начала целовать его так сильно и страстно, словно внезапно налетевший ураган. Потом так же резко открыла дверь и вышла. И когда у себя за спиной услышала его смех, и сама расхохоталась.

Перед самым моим отлетом в Испанию произошло несколько удивительных событий. Из Атланты в Нью-Йорк приехала бывшая жена Мудзу, еврейка по национальности; привезла с собой сына и дочь, чтобы навестить тяжело больного отца. И по неведомой прихоти вдруг позвонила Мудзу.

В это, время я как раз делала себе косметическую маску из целебной грязи Мертвого моря и, как была, с перемазанным лицом, выбежала из ванной к телефону. Когда я сняла трубку, мы обе растерялись от неожиданности.

— Привет, это Китти, — раздался ребячливый, чуть запинающийся голос.

— О, привет, я Коко! — засохшая маска стянула кожу на моем лице, и я с трудом открывала рот.

— Я бывшая жена Мудзу Миянага… Только что приехала в Нью-Йорк и хотела узнать, как он поживает.

— Хорошо, я передам, что вы звонили, — объясняться не было никакого смысла: и так было ясно, что я его нынешняя подружка.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности.

Держась обеими руками за черные от грязевой маски, затвердевшие, как камень, щеки, я размышляла о том, с какой стати бывшая супруга Мудзу вдруг вздумала ему позвонить. И быстро решила выбросить ее из головы. Если вы не думаете и не беспокоитесь о какой-то вещи или о человеке, она (или он) перестают для вас существовать. И наоборот, чем больше внимания вы ей (ему) уделяете, чем больше страха и беспокойства испытываете, тем в менее выгодном положении оказываетесь.

Итак, я решила забыть об этом случае и не собиралась передавать Мудзу привет от его бывшей женушки. Но когда он вернулся с работы, я не удержалась и рассказала ему о звонке. Было очень любопытно, как он отреагирует.

От удивления Мудзу вопросительно поднял брови и широко раскрыл глаза.

— Китти в Нью-Йорке? — переспросил он недоверчиво. Услышав, каким тоном он произнес ее имя, я вновь ощутила тот противный, почти забытый металлический привкус на кончике языка.

— Она оставила номер телефона?

— Можешь сам посмотреть, — ответила я, с деланно равнодушным видом направляясь на кухню.

За спиной раздались негромкие тональные звуковые сигналы — Мудзу нажимал на кнопки телефонного аппарата, перебирая номера входящих звонков.

— Нашел. Думаю, это тот самый телефон. — В его голосе слышалось явное волнение. Он совершенно не умел притворяться. Временами я даже жалела, что мне попался такой открытый человек. Иногда хотелось, чтобы он не был столь уж непосредственным, вел бы себя чуть загадочнее, умел заинтриговать.

Умирающему отцу Китти неожиданно полегчало. И вот настал теплый весенний вечер, когда — Мудзу и Китти условились об этом по телефону — нам втроем предстояло встретиться в «Старбакс»{82}. С моей точки зрения, ситуация была нелепой, но Мудзу твердо решил взять меня с собой. И хотя пригласил меня именно он, по мере приближения дня предстоящей встречи он все больше нервничал, вспоминая о моей ревности.

По дороге в кафе он, не переставая, спрашивал меня:

— Ты ведь понимаешь, что между мной и Китти все кончено, правда?

Она опоздала на полчаса и не привела детей, хотя и обещала. Китти была одета в темно-зеленый костюм, на голове — шарф с цветочным рисунком, на носу — солнечные очки с довольно светлыми стеклами. Внешне она напоминала сочное зеленое растение и, судя по поведению, немного нервничала.

Они с Мудзу обнялись, а затем она пожала мне руку.

— О боже, ты выглядишь просто великолепно! — Китти уселась напротив Мудзу, сняла с головы шарф, но осталась в очках.

— Ты тоже, — Мудзу смущенно улыбался и явно чувствовал себя не в своей тарелке, потому что едва не опрокинул кофейную чашку.

Было очевидно, что мое присутствие смущает обоих. Что до меня, то я и не подозревала, что бывшая жена Мудзу красива, как кинозвезда, и что грудь у нее размера на три больше моей.

И тут оба ударились в воспоминания. Чтобы я не чувствовала себя неловко, Мудзу время от времени обращался ко мне с каким-нибудь восклицанием, вроде:

— Коко, знаешь, ведь Китти когда-то была победительницей чемпионата США по вращению обруча. В то время у нее была просто осиная талия, можно было обхватить двумя ладонями.

Или:

— Знаешь, Коко, однажды мать Китти написала ей письмо, где просила мне передать, что в следующий раз, когда я приду на ужин в нормальную американскую семью, мне не следует сморкаться в столовую салфетку, а лучше брать бумажный носовой платок.

И постепенно у меня сложилось впечатление, что брак Мудзу был не таким уж плохим. Чтобы вступить в этот «благополучный» брак с еврейкой, Мудзу пошел против воли консервативно настроенных родителей и практически был изгнан из семьи. Его до сих пор не допускали к участию в семейном бизнесе.

Я была угнетена и все больше и больше чувствовала себя чужой. Мудзу позволил Китти превратить нашу встречу в вечер семейных воспоминаний. Брак и любовь — совершенно разные вещи. Поэтому, когда бывшая жена вдруг появляется на горизонте, опыт совместной жизни вселяет в нее уверенность и дает иллюзию власти над мужем, пусть и бывшим. Китти восседала напротив меня, как живой памятник нерушимости брака.

Уж и не знаю, как это случилось, но, расчувствовавшись, как раз перед расставанием, Китти ни с того ни с сего пообещала, что непременно как-нибудь заедет к нам домой вместе с детьми перед возвращением в Атланту и приготовит ужин.

Я была бессильна что-либо изменить: со дня на день бывшая жена Мудзу должна была заявиться на нашу огромную кухню и непременно снова продемонстрировать мою хозяйственную несостоятельность, а мне оставалось только ждать.

Просто не выношу все эти устаревшие романтические бредни о важности кулинарии. По-моему, времена, когда путь к сердцу мужчины лежал через желудок, безвозвратно канули в прошлое. А вдруг они возвращаются? Я уже начала подумывать о смене жанра — не перейти ли от сочинения эротических романов к составлению кулинарных книг?

Я позвонила Джимми Вонгу, позвала его в гости и настояла, чтобы Мудзу пригласил также Ричарда и его жену Ви. В тот вечер в нашей с Мудзу квартире было многолюдно, как в Организации Объединенных Наций. Жена Питера принесла суши домашнего приготовления и традиционный японский десерт. Джимми прихватил бутылку хорошего вина.

Китти суетилась на кухне, как заправская домохозяйка. А я вальяжно восседала на диване в вышитых домашних тапочках, как госпожа. Ситуация была несколько парадоксальной, но забавной.

Двое пришедших с Китти сорванцов оказались весьма прыткими и хулиганистыми. Они первым делом занялись игрушечными персиками и фигурками обнаженных женщин, которых в квартире Мудзу было предостаточно. И даже умудрились сломать деревянного игру (печного слоника, которым Мудзу очень дорожил и которого привез из Индии лет тридцать тому назад.

Китти отлично знала, какую ценность эта вещь представляла для ее бывшего мужа. Она вышла из кухни и сердито отчитала детей:

— Вы что, забыли, о чем я вас предупреждала? Немедленно извинитесь перед дядей Мудзу!

— Ничего страшного, ерунда, — ответил Мудзу, ободряюще и ласково поглаживая красные от слез лица детей, и добавил, утешая их: — Этому слонику уже очень много лет. Ему давно пора было сломаться.

Было совершенно очевидно, что у него был кармический дар общения с детьми.

Оказалось, до замужества Китти целый год проучилась во Французской академии кулинарного искусства. Потом она встретила Мудзу и стала домохозяйкой. После развода вновь вышла замуж за весьма состоятельного человека из Атланты, родила двоих прекрасных детей. Благодаря покладистому и благожелательному нраву она сумела завоевать очень прочное положение в этой семье мужа. Все домочадцы без исключения просто души в ней не чаяли.

Но иногда Китти тосковала по простоте и безыскусности прошлой, не столь богатой жизни, беззаботной, как «чистое и безоблачное небо» — именно так, высоким поэтическим слогом она выразилась. Ей не хватало кухни Мудзу. Даже сейчас, когда у нее была собственная горничная, ей казалось, что кухня Мудзу — это самое удивительное, живое место не земле! Именно из-за этой ностальгии она и предложила приготовить нам ужин тем вечером.

По ее просьбе я сделала несколько фотографий. Мне начинала нравиться эта женщина. На кухне, где витали аппетитные запахи, ее красота сияла особенно ярко. Эта непостижимая для меня химическая реакция происходит с некоторыми женщинами, когда они заняты приготовлением пищи. Так было и с моей матерью. На кухне она всегда выглядела необыкновенно женственной.

Китти неслышно, легкой поступью передвигалась по помещению, умело и непринужденно совершая разнообразные манипуляции и мурлыкая себе под нос какую-то песенку. Она виртуозно, как волшебница, пользовалась приправами, предназначение которых всегда оставалось для меня полной загадкой — тимьяном, лавровым листом, мускатным орехом, базиликом и померанцевой травой.

Лично мне никогда не удавалось запомнить английские названия пряностей и ингредиентов, а при взгляде в меню американских ресторанов у меня сразу начинала болеть голова.

— Самое прекрасное в этом мире — это еда, женщины и дети. Я все лучше понимаю, насколько я счастлива, — пропела она, выкладывая овощи на блюдо. — Тебя не затруднит отнести это в гостиную?

Я взяла у нее большую тарелку и вышла из кухни. Когда я в таком виде появилась на пороге гостиной, Мудзу сурово взглянул на меня, а я пожала плечами. Почему они с Китти развелись? Ведь их взгляды на жизнь совпадают до мелочей.

И пока они оба стояли с тарелками в руках и щебетали о прошлом, склонившись над комнатным растением, которое Китти подарила Мудзу по случаю развода, я все пыталась понять, что же разрушило их семейную жизнь. Но в конце концов сдалась, признав свое полное поражение перед непостижимостью и сложностью бытия.

Ричард и Джимми увлеченно и громко разглагольствовали. У них было много общих интересов, и они оживленно беседовали о жизни и об искусстве. В тот момент они были похожи на закадычных друзей — просто водой не разольешь.

А я предложила Ви пройти в спальню и посмотреть мой гардероб. На нее произвели большое впечатление мои китайские наряды с вышивкой, и мы обменялись телефонными номерами наших портных.

Конечно, услуги ее мастера, шьющего кимоно, обходились гораздо дороже, чем работа моей шанхайской портнихи. По словам Ви, из-за спада в японской экономике спрос на дорогие кимоно неуклонно снижался.

Уже поздно ночью за Китти и детьми заехала младшая сестра.

Перед тем как сесть в машину, Китти растроганно взяла меня за руку и все твердила, какая я хорошая:

— Ты просто прелесть… Лучше всех!

Я дружелюбно обняла ее и почувствовала запах спиртного. Она была слегка пьяна и очень расчувствовалась. А мне почему-то было приятно узнать, что такая красавица, оказывается, очень любит возиться на кухне.

— До свидания, Китти! — приветливо помахала я ей вслед.

Мне пора было улетать в Мадрид, а у Мудзу не было времени проводить меня. Ему вообще не нравилось провожать или встречать людей в аэропортах. Даже когда в Нью-Йорк прилетела его мать, игравшая очень важную роль в его жизни, он не удосужился встретить ее и довезти до дома. Просто считал это бессмысленной тратой времени. Думаю, я была не очень далека от истины, когда в пылу очередной ссоры обвинила его в том, что он «сочетает в себе самые худшие качества японских, американских и латиноамериканских мужчин».

Мудзу вызвал мне такси. Я села в машину. На мне был тот самый топ из хлопчатобумажной ткани в скаутском стиле от Марка Джакобса, что мы покупали вместе. Всю дорогу до аэропорта меня подташнивало. В лице не было ни кровинки.

Когда я подошла к работникам службы безопасности аэропорта, мне стало совсем не по себе. На полу, словно мусор, были разбросаны выпотрошенные чемоданы какого-то пассажира ближневосточной наружности с платком на голове. У стойки таможенного контроля стоял невысокий коренастый американец, в отчаянии обхватив голову руками и со всхлипываниями оправдываясь в чем-то перед стюардессой.

Ну а мне повезло. У меня всего лишь перерыли чемоданы и потребовали убрать маникюрные ножницы в пластиковый чехол. В сопровождении долговязой чернокожей служащей в униформе я прошла к стойке личного досмотра, а затем, когда все необходимые бумаги были заполнены, ножницы в чехле сунули в мой чемодан, на него навесили специальную бирку, чемодан положили на транспортер и он уплыл по ней куда-то в чрево аэропорта.

Вылет задерживался почти на полтора часа. Все пассажиры на борту были не на шутку растеряны и встревожены. Вдруг радио затрещало, и раздался голос стюардессы:

— Кто потерял маленького ребенка? В хвостовом отсеке рядом с кабинками туалета находится маленький ребенок. Пожалуйста, заберите его! — при этих словах молодая мамаша вскочила со своего кресла и опрометью бросилась в хвост самолета. Все расхохотались.

Мы с Мудзу беспрестанно звонили друг другу по сотовому.

— Я все еще здесь, — сообщала я.

— Выпей водички, это поможет. Или почитай журнал, — советовал он.

— А вдруг с самолетом что-нибудь случится? Тебе нужно было меня проводить до аэропорта. Ты совершенно равнодушен ко мне… — с горечью укоряла я.

— Не нужно ничего придумывать. Ничего страшного не случится. Увидимся в Аргентине. Все будет хорошо, детка.

20

Два монаха

Знающий, не доказывает, доказывающий не знает[14].

Лао-цзы

Остров Путо. Осень.

Мало-помалу листва на березах, тополях и кленах, которыми густо поросли окрестные горные склоны, стала окрашиваться в осенние, все более яркие тона. В холодных лучах осеннего солнца пропитанные росой ярко-красные листья по утрам казались багровыми. Алые солнечные блики скользили по блестящей темно-зеленой нефритовой глади моря. Весь остров дышал умиротворением и в то же время был полон жизни.

По утрам я в ленивой задумчивости любовалась океаном или допоздна валялась в постели с книжкой. Каждой книге, что я прочла там, было несколько сотен лет: «Записки у изголовья», «Сон в красном тереме»{83}, поэзия эпох династий Тан и Сун{84}. А вечером после нехитрого ужина в ресторанчике гостиницы я бродила по пляжу, а затем отправлялась в Храм благодатного дождя к Учителю — тому самому старому монаху, который помнил мое рождение в монастыре и мое буддистское имя «Мудрость».

Учитель, которого звали «Созерцателем первозданной природы», в течение примерно получаса выслушивал различные истории из моей жизни и мне казалось, я вижу, как они бесследно растворяются в воздухе легковесными струйками дыма.

Учителю был сто один год. Как сказали бы в Китае, мосты, которые он пересек на своем веку, гораздо длиннее, чем все дороги, которые я проехала за целую жизнь. Он никогда не был ни в Америке, ни в Европе, ни в Японии. Но из этих и многих других стран к нему на остров Путо стекались буддистские послушники.

Большую часть столетия Созерцатель первозданной природы прожил отшельником на этом острове. Время неумолимо утекало, но он оставался здесь. Он постиг перевоплощения необъятной вселенной. Всю жизнь он с радостью творил добро и делился с ближним всем, что имел. Жители острова любили, глубоко уважали и почитали его. О нем ходили легенды. Одно из преданий гласило, что во время страшного голода 1961 года все монахи с трудом наскребли полкило сырого белого риса, чтобы он мог сварить себе сытный обед. Когда на следующее утро у него спросили, вкусный ли был рис, он ответил: «Не знаю. Я отдал его старой женщине, живущей по соседству».

Как утверждают старожилы острова, Учитель родился в почтенной шанхайской семье и в молодости прославился выдающимися интеллектуальными способностями. Он хорошо разбирался в музыке, отлично играл в го, прекрасно рисовал и владел искусством каллиграфии — словом, был настоящим гуманитарием — и к тому же очень любил путешествовать. Он проплыл почти по всем рекам страны и поднялся на каждую гору в Китае. Но, добравшись на маленьком паромчике до острова Путо и ступив на него, был покорен первозданной, девственной чистотой и святостью этого места и сразу решил стать буддистским монахом, выбрав Храм благодатного дождя. И с тех пор ни разу не покидал острова.

Было время, когда я считала, что кочевая жизнь требует большого мужества. Но теперь, став старше, я поняла: найти постоянную обитель и остаться в ней на всю жизнь — вот подлинное мужество.

На лице у Созерцателя первозданной природы всегда было подобие тихой, задумчивой улыбки, хотя в действительности он был серьезен. Он бодрствовал, но окружающим казался дремлющим. Он смотрел на людей взглядом, преисполненным теплоты, мудрости и благожелательности. Говорил рассудительно и неспешно, но не слишком медленно. В присутствии этого добросердечного старца меня охватывал благоговейный трепет. Иногда, изливая ему душу, повествуя о моих прошлых бедах, я вдруг ловила его умиротворенный взгляд и на какое-то мгновение переставала ощущать грань между моим внутренним и окружающим миром… И в такие моменты мне нечего было сказать.

Я постепенно начала постигать всю парадоксальность наших бесед. Как только я исповедовалась учителю, поведав ему о снедавшей меня тревоге, делилась с ним мучительными воспоминаниями, все они тут же улетучивались, покидая ставшее вдруг легким и невесомым тело, становились далекими и словно чужими, превращались в пепел. И посреди этого пепла я достигала состояния отстраненности, кармы и благодати.

Я вспомнила рассказ Мудзу о том, как он повсюду следовал за своим Учителем в его странствиях изо дня в день, как в полном безмолвии сидел рядом с ним под деревом или медитировал на берегу реки. Сейчас я ощущала нечто подобное. Во время третьей встречи с Учителем за полчаса я не промолвила почти ни слова. Меня согревало тепло его улыбки, а мудрый взгляд вселял покой в смятенную душу. И это обоюдное безмолвие порождало удивительное чувство доверия и защищенности.

Когда я в четвертый раз пришла засвидетельствовать свое почтение Учителю, он сказал нечто, имеющее для меня поистине великое значение. По его словам, существующее в мире страдание в любом его проявлении — это порождение невежества. Чтобы преодолеть невежество, необходимо обрести правильный взгляд на мир, научиться медитировать, действовать и сострадать. А сострадание — основа верного восприятия действительности, медитации и действия. Нужно проявлять сострадание к другим, но еще больше — к себе самому, ибо тот, кто не любит себя, не способен любить других людей.

Это не любовь в общепринятом смысле слова. Любовь, о которой говорил Учитель, — плод мудрости, непредвзятого, объективного восприятия. Чтобы обрести подобную мудрость, необходимо научиться любить в себе те свойства и чувства, которые принято считать отрицательными: гнев, страх, ревность, одержимость. Согласно традиционному буддистскому учению, то, что мы привыкли воспринимать как недостатки, и то, что считаем достоинствами — смелость, доброта, понимание, — два неразрывных начала бытия, неотделимые друг от друга свойства человеческой души. Они существуют лишь в органичном единстве.

Если хорошие, добрые чувства, например, любовь, в вашем представлении уподобляются садовым цветам, то отрицательные — сорнякам в том же саду. И чтобы в вашей жизни было больше цветов, нужно научиться пропалывать сорняки, делать из них удобрения и на этом перегное выращивать новые нежные цветы.

Некоторые полагают, что их нравственный долг — постоянно искоренять злые, отрицательные чувства в своем сердце, а из головы изгонять дурные мысли. Но это неверно. Страдание, скорбь и несчастье — не есть зло. Они неотъемлемая часть жизни. Человеку нужно лишь преобразовать их, направив во благо себе и окружающим.

Однажды вечером на пороге меня остановил ученик Созерцателя первозданной природы — молодой монах по имени Хой Гуан, с которым старец играл в го в день моего прибытия на остров, — и сказал, что его Учитель болен.

При этих словах я словно приросла к замшелым плитам храмового крыльца, на миг окаменев, как эти древние каменные ступени. Я не смогла скрыть огорчения.

— Что с Учителем? — спросила я. — Он тяжело болен?

— Прошлой ночью он немного простудился, — поспешил успокоить меня Хой Гуан. — Но он уже сам приготовил себе целебный травяной отвар и теперь спит. Ничего серьезного.

При этом известии я облегченно вздохнула, хотя на сердце по-прежнему было тревожно.

Хой Гуан направлялся на южную оконечность острова в храм Пуцзи, чтобы забрать буддистские манускрипты. И поскольку мне нечем было заняться, я последовала за ним по узкой извилистой тропке, петляющей по горному склону. По дороге мы беседовали.

Я поинтересовалась, почему Хой Гуан решил стать монахом. Оказалось, его мать была истово верующей женщиной. Много лет она была бесплодной и дала обет перед статуей Будды, что, если у нее родится ребенок — мальчик или девочка, — она отдаст его в услужение Богу, в монастырь.

— Скажи, а все эти долгие годы послушничества ты тосковал по матери? — спросила я.

Хой Гуан низко опустил голову и ничего не ответил. Лишь на долю секунды на его светлокожем лице промелькнуло то выражение стоической, безропотной обреченности, которое иногда можно заметить на лицах монахов и монахинь, закаленных многолетним аскетизмом. Полы желтого монашеского одеяния из легкой ткани слабо трепетали от дуновения влажного океанского ветра. Кожа на наголо обритой голове отливала зеленью; от него веяло нерастраченными гормонами и беззащитной юностью.

По мимолетному выражению на его лице я безошибочно поняла: он страшно тоскует по матери, порой ему так горько и одиноко, что иногда любовь к ней перерастает в ненависть.

У ворот храма Пуцзи Хой Гуан поговорил со стражей, и нас впустили без билетов. Здесь было гораздо больше паломников, чем в Храме благодатного дождя. Бродя по его залам, я то и дело натыкалась на молящихся. Убранство храма было поистине великолепным, все переливалось яркими красками — всеми оттенками зелени, — ослепительно сверкало позолотой, поражало воображение искусной резьбой и драгоценными украшениями. Хой Гуан быстро разыскал своего соученика по семинарии, другого молодого монаха по имени Шэнь Тянь, забрал у него манускрипты и гостинец — небольшое пирожное. Эти двое были похожи, как братья-близнецы.

Пирожное было упаковано в небольшую картонную коробочку, и на обратном пути Хой Гуан старался идти как можно осторожнее, чтобы не уронить его. Ему бы и в голову не пришло съесть пирожное самому. Это был гостинец для любимого Учителя — для Созерцателя первозданной природы.

По словам Хой Гуана, это невинное лакомство было единственным отступлением от традиционного вегетарианского монашеского рациона, которое позволял себе Учитель. Ведь Созерцатель первозданной природы рос любимым, избалованным ребенком в богатой семье. И русские ссыльные, находившиеся у них в услужении, готовили восхитительные пирожные с кремом, самые изысканные в Шанхае. С тех пор Учитель и полюбил эти сладости. Став монахом, он отрекся от всего, что связывало его с прошлой жизнью, и лишь изредка баловал себя пирожным, иронично называя его «совершенным искушением для несовершенного духа».

— А разве монахам разрешено есть пирожные? — сдержав смешок, полюбопытствовала я у Хой Гуана.

— Да, если они с кремом ручного приготовления, — ответил юноша.

— Значит, им можно есть яйца!

— Ах, вот вы о чем. Не так давно здесь, на острове, монахи как раз обсуждали этот вопрос. Половина утверждает, что в этом нет ничего греховного, другая половина полагает, что этого делать нельзя.

Вернувшись в Храм благодатного дождя, мы не решились нарушить покой Учителя. Хой Гуан вскипятил воду, заварил зеленый чай, и мы уселись с ним поддеревом Бодхи. Он познакомил меня с правилами игры го.

В этой похожей на шахматы игре воплотилась тысячелетняя восточная мудрость: игроки передвигают по доске черные и белые фигуры. Цель игры — не уничтожить противника и не захватить его главную фигуру. Выигрывает тот, кому удается занять большее пространство на доске. Но дело в том, что технически ни один игрок не в состоянии овладеть всей вражеской территорией. Поэтому победа в каждой партии относительна и достигается терпением и способностью идти на уступки. Выигрыш — это результат сотрудничества и взаимодействия обоих игроков.

Время пролетело незаметно. Раздался призывный звук деревянного гонга. Монахам нужно было отправляться в кельи. Пришла пора медитации и чтения сутр. Хой Гуан собрал фигуры и сложил игральную доску. Я допила остатки зеленого чая, и мы попрощались. Медленным шагом я направилась по узкой дороге к гостинице «Счастливый путник».

21

В Мадриде

Будем откровенны: когда на нашем жизненном пути встречается привлекательный, но холодный и равнодушный мужчина, некоторые из нас с радостью готовы слизывать пыль с его сапог.

Линда Барри{85}

Мадрид. Лето.

Спустившись по трапу самолета и войдя в многолюдный зал ожидания мадридского аэропорта, я увидела множество людей, со вкусом попыхивающих сигаретами и утопающих в клубах сизого дыма. И сразу поняла, что я больше не в Америке с ее пуритански-лицемерными запретами на курение, а в любящей всласть подымить самодовольной, своенравной старушке Европе.

И как-то сразу полегчало на душе. Присланный издательством автомобиль ждал у входа. Водитель убрал картонную табличку с моим именем, которую только что держал в вытянутой руке, и засунул мои чемоданы в багажник. Сел за руль и погнал с бешеной скоростью, лавируя между другими машинами.

Наслушавшись романтических историй об Испании, я смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами, правда, слегка покрасневшими от недосыпания из-за разницы во времени, озираясь в поисках живописных пейзажей, великолепных архитектурных сооружений и стройных темпераментных испанских девушек. Я была не прочь увидеть и пару мужественных красивых лиц знаменитых испанских матадоров…

Заглушив двигатель, автомобиль резко затормозил и остановился у входа элегантного отеля. Мне предстояло пробыть в Мадриде всего два дня, так что издательство не поскупилось и забронировало для меня номер в лучшем отеле города.

Первые интервью пришлось давать уже через два часа. В ресторане на втором этаже отеля я встретилась с редактором пригласившего меня издательства, моим рекламным агентом и тайваньской переводчицей. Стол ломился от угощений. Мой организм всегда довольно странно реагирует на усталость после длительного перелета: обычно я набрасываюсь на еду, как голодный волк.

Интервьюеры изводили меня вопросами, но я держалась стойко, умело отбиваясь от них. В перерывах между интервью мы с Сюзанной — агентом по рекламе — сразились в китайские шашки. Официант беспрерывно подавал то чай, то кофе и маленькие порционные шоколадки. Благодаря взаимной вежливости всех участников, к общему удовлетворению, в первый день интервью прошли удачно.

Мы с Сюзанной обсудили, где бы поужинать.

— В отеле лучше не есть, — посоветовала она. — Может, вам хотелось бы посмотреть Мадрид?

— Именно об этом я и подумываю, — ответила я.

Надев туфли на невысоких каблуках, мы с ней отправились бродить по мадридским улицам, прошлись по обувным и ювелирным магазинам, по дорогим бутикам. По ее настоянию я купила пару сапог ручной работы и две юбки популярной местной торговой марки «Лурдес Бергада». Разумеется, мы заглянули и в книжные магазины. Я разнервничалась, когда Сюзанна предложила мне сняться на фоне длинных стеллажей, где на полках стояли мои книги в переводе на испанский. Позируя для фотографии, я чувствовала себя не в своей тарелке. И наверняка выглядела до смерти испуганной, словно на меня вот-вот рухнут все эти стеллажи и меня завалит книгами.

Иногда мне хотелось внешне походить на женщину, совсем не умеющую писать, а просто прогуливающуюся по городским улицам со счастливой и беззаботной улыбкой на лице. С улыбкой человека, которому ни до чего нет дела. Выглядеть как девушка, которая могла сесть в автобус, а на следующей остановке сойти и тут же выскочить замуж за первого встречного — точь-в-точь как в популярных романах.

Мы с Сюзанной удобно устроились за столиком в ресторане, который славился жареной бараниной. Блестевший в тусклом свете ламп пол казался мокрым, стены были увешаны старыми картинами, написанными маслом. Казалось, мы попали на пиратский корабль, который затонул и лег на дно океана много лет назад.

Сюзанна старалась помочь мне разобраться в меню, но, несмотря на ее услужливые попытки перевести названия блюд с испанского на английский, я все равно ничего не поняла, а лишь еще больше запуталась.

— Ладно, я решила. Ты порекомендуй мне что-нибудь на свой вкус, — отчаявшись, попросила я, захлопывая меню.

В ответ она задорно подмигнула мне:

— Не волнуйся, тебе понравится! Еда здесь отменная, ничего сверхэкстравагантного!

Она говорила по-английски с очень сильным испанским акцентом, и мне это ужасно нравилось. У нее была необъяснимо подкупающая манера общаться: Сюзанна была полна жизнеутверждающего оптимизма в духе «будь что будет» и энтузиазма. Даже когда она сердито хмурилась во время разговора по сотовому телефону или во весь голос орала на какую-нибудь журналистку, то все равно производила приятное впечатление. А уж когда Сюзанна от души смеялась, то просто лучилась неиссякаемой энергией.

Короче, она мне понравилась.

После супа и салата подали знаменитую жареную баранину. Сюзанна в восторге захлопала в ладоши и воскликнула:

— Потрясающе! Самый восхитительный аромат на свете!

Я согласилась, что принесенное блюдо было гораздо вкуснее тех, что мы смогли бы заказать в Мадриде в каком-нибудь китайском ресторанчике.

— День был не из легких, но, знаешь, ты просто молодчина! — похвалила меня Сюзанна и торжественно подняла в мою честь бокал с красным вином.

Я в ответ приподняла бокал, наполненный минеральной водой «Эвиан»:

— Спасибо!

— Ты действительно не хочешь вина?

— Правда, не хочу.

— Жаль! Жареная баранина с бокалом красного вина — это просто чудо! Слушай, тебе раньше никто не говорил, что ты совсем другая, чем твои романы? Впрочем, не будем говорить о романах. Ты, наверное, уже сыта этими разговорами по горло и, скорее всего, очень устала!

— Ничего, мне нравится тебя слушать.

— Все дело в красном вине. Оно пробуждает красноречие и веселит душу.

При этих ее словах я улыбнулась и согласно закивала головой. Веселье просто переполняло ее. Неожиданно она поставила бокал на стол и заговорщически наклонилась ко мне:

— Только не оглядывайся. Я заметила, что за столиком слева от нас сидит мужчина, который просто глаз с тебя не сводит.

Я судорожно проглотила кусок баранины, широко раскрыла глаза от удивления и уставилась на нее:

— Слушай, я не вытерплю, мне ужасно хочется посмотреть!

— Нет, нет… подожди минутку. Нужно вести себя естественно! О, боже! Это самый красивый мужик, какого мне доводилось видеть. Уж можешь мне поверить!

У меня екнуло сердце. О, Господи, ее последние слова меня просто доконали. Красивые мужчины все равно что ядовитые цветы. Они привлекают и отравляют жизнь. А уж если нельзя даже обернуться и взглянуть хоть одним глазком и приходится делать вид, что ничего особенного не происходит, то невидимый загадочный незнакомец становится еще более притягательным.

— Ну вот, он нас вычислил! Он мне улыбается! Господи, он встает! Идет сюда!

— Ну и отлично, — я резко вскинула голову, и…

— Привет, Коко! Неужели это ты? — Он возник передо мной, словно самодовольное яркое светило, обдав запахом алкоголя, больших денег и тестостерона. Я была поражена и смущена.

— Ник? — слегка прикоснувшись рукой к груди, где испуганно трепыхалось мое сердце, я улыбнулась, стараясь выглядеть как можно спокойнее и естественнее. Но уже досадовала на себя, что так быстро выпалила его имя.

— Удивительное совпадение! Встретить тебя здесь… Вот это да! — Он пристально смотрел на меня, выражение его глаз не оставляло никаких сомнений в его намерениях, впрочем, так же, как и уверенная, но соблазнительная улыбка на его лице.

Он приветливо протянул руку Сюзанне:

— Ох, простите, я Ник!

Сюзанна не могла взять в толк, что же происходит.

— Может, поужинаем вместе? Вы не против, если… э… моя знакомая и я присоединимся к вам?

— Конечно нет! — машинально ответила Сюзанна. Мы посмотрели на столик Ника и увидели там американку — красивую молодую блондинку; судя по всему, она не на шутку разозлилась.

Ник со спутницей подсели за наш столик, и мы вчетвером доели жареную баранину в неловком молчании. Все, кроме меня, много пили. Ник не сводил с меня глаз. Его спутница сердито поглядывала поочередно на нас обоих, а Сюзанна наблюдала за происходящим с нескрываемым интересом. Что до меня, то я ни на кого не смотрела, а просто улыбалась.

Это поддразнивание было возбуждающей, но глупой игрой. Мне даже стало искренне жаль голубоглазую блондинку с пышным бюстом. Ее спутник был богат, умен, привлекателен и чертовски красив — в этом-то и была загвоздка. Вряд ли он мог безраздельно принадлежать одной женщине.

— Думаю, мне пора возвращаться в отель, — произнесла я, наконец-то нарушив молчание.

Трое других удивленно посмотрели на меня.

— В Мадриде очень увлекательная ночная жизнь. Тебе ни за что не будет так весело в Барселоне, — сказала Сюзанна, правда, не очень убедительно.

— Не уходи, — попросил Ник. — Я знаю одно шикарное местечко, где ты воспрянешь духом, тебе там точно понравится!

— Я тоже очень устала. Может, и мы поедем в отель? — ледяным тоном проговорила блондинка, жестом подзывая официанта и делая ему знак, чтобы тот принес счет.

— Ну что ж, можешь отправляться, если хочешь. — Нику явно не понравилась инициатива девицы в отношении официанта. Поскольку по счету платил он, по его мнению, именно он и должен был решать, когда пора уходить.

Когда принесли счет, Ник заплатил за всех, хотя Сюзанна все время твердила, что мы ужинаем за счет издательства.

Когда же вдруг выяснилось, что все четверо остановились в одном отеле, я осознала, что ситуация стремительно осложняется. Ник запомнил, в каком номере я остановилась, а номер своей комнаты он нацарапал на пустой пачке из-под сигарет и отдал ее мне.

Я долго нежилась в горячей ванне, а потом, чтобы хорошенько отдохнуть после изматывающего перелета, приняла снотворное и легла спать. И когда я уже насчитала больше сотни овец и почти задремала, раздался пронзительный телефонный звонок.

Я открыла глаза, глубоко вздохнула и решительно сняла трубку. Конечно, это был Ник.

— Я хочу тебя увидеть, — сказал он.

— Сейчас?!

— Извини, это полный бред, но я действительно хочу тебя видеть.

Я молчала — просто не знала, что сказать.

— Эта девица уехала. По пути из ресторана мы разругались, и я рад, что она убралась. Я нашел ей номер в другом отеле. А я хочу видеть тебя.

«Бедная я, бедная!» — приговаривала я про себя, горестно вздыхая и обхватив руками свою несчастную голову, затуманенную и словно ватную от большой дозы принятого снотворного. Я совершенно не представляла, как себя вести с этим самонадеянным, эгоистичным, но дьявольски привлекательным мужчиной, который и не думал класть телефонную трубку. В моей далеко не праведной жизни и так было слишком много ядовитых цветов. И каждый раз меня влекло к ним, как мошку на пламя, а в результате оставалась лишь жалкая горстка пепла.

— Слушай, это не смешно, — тихо и серьезно сказала я. — Завтра я предстану перед инквизицией из двадцати испанских репортеров. Мне нужно как следует отдохнуть. Так что до свидания! — и собралась повесить трубку.

— Подожди! Может, поужинаем завтра вечером?

— Боюсь, что нет, — произнесла я чуть хрипловатым от волнения голосом.

— Тогда давай встретимся после ужина. Буду ждать тебя в холле в половине одиннадцатого.

— В половине одиннадцатого?!

— Спокойной ночи. Сладких снов, — сказал он тихо.

22

Его опасное обаяние

Женщины тратят уйму времени на все эти «Нет», «Нет», «Нет»…

Мэй Уэст{86}

Элегантность — это самоограничение.

Коко Шанель

Куда это меня занесло?

От оглушительной музыки лопаются барабанные перепонки. Здесь нестерпимо жарко и душно, и чем только не пахнет. Ник прикрывает одно ухо рукой и что-то громко кричит в мобильник. Но по-прежнему улыбается. Думаю, ему совсем ничего не слышно. Он явно нервничает и очень возбужден.

Все присутствующие, исключая меня, просто фонтанируют энергией. И с какой стати я сижу в этом диком месте — под глазами черные круги от усталости, — когда уже час тому назад мне нужно было лечь в постель и отсыпаться, чтобы завтра хоть немного быть похожей на человека.

Ник все курит, смотрит на меня и довольно улыбается. Я пью «Эвиан», щурюсь и сердито говорю:

— Знаешь, ты очень эгоцентричный тип. Конечно, тебе не откажешь в чувстве собственного достоинства и в самоуважении, но для полноты картины не помешало бы немного самоконтроля.

Он оглушительно смеется.

— И что смешного!

— Уж лучше смеяться, чем плакать! — отвечает он, посерьезнев на мгновение. — Ты ведь знаешь, что нравишься мне!

В этот самый момент какая-то девица, танцуя, начинает сбрасывать с себя одежду, и к концу стриптиза на ней остается только тоненькая символическая полоска ткани вместо трусиков. Во время танца она хлещет плеткой молодого человека столь же дикого вида. Некоторое время мы смотрим на этот безумный дуэт, потом друг на друга.

— Мне пора, — говорю я.

— Ну ладно. Ты как Золушка с ее хрустальными туфельками, которая спешит во что бы то ни стало сбежать с бала до полуночи, пока волшебные чары не развеялись. И какая часть этой сказки тебе больше по душе? Вечное бегство!

Я хватаю сумочку и встаю.

— Извини, я и не думал придираться. Виноват, всегда ставлю людей в неловкое положение, — он перестает улыбаться, берет меня за руку и протискивается сквозь бесшабашно веселящуюся толпу к выходу.

Мы бредем по улице. Пахнущий зеленью и цветами прохладный ветерок овевает лицо, сонливость потихоньку проходит. Но неугомонный внутренний голос продолжает настойчиво твердить: «Тебе нужно выспаться! Тебе нужно выспаться! Немедленно отправляйся в отель, попрощайся с Ником, закрой дверь — и сразу в постель!»

Нам никак не удается поймать такси. У Ника страшно довольный и веселый вид.

— Чудесный вечер! — восклицает он, беззаботно засунув руки в карманы, как герой фильма «Влюбленный Шекспир»{87}. А через секунду, как я и боялась, вдруг говорит: — Сейчас спою тебе серенаду!

И на самом деле начинает петь, причем довольно громко. Страшно фальшивит, выделывает какие-то немыслимые па ногами и размахивает руками:

— Детка, детка, как прелестна ты в своем молчании,

Словно не с тобой, а с тишиной я на свидании.

О, услышь песнь души и ко мне поспеши,

Истомился я весь в ожидании!

— кривляясь, завывает он.

Мне хочется бежать, куда глаза глядят. Его дурацкая выходка почему-то возбуждает меня. По всему телу разбегаются острые колючие иголочки, словно миллионы древоточцев пробуравливают кости, жужжат внутри и щекочут кожу. Мне и приятно, и боязно. Ник все танцует передо мной, раскачиваясь взад и вперед, внимательно следя за выражением моего лица. А я уже с трудом сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, и старательно отвожу взгляд.

Мимо нас один за другим на полной скорости проносятся дорогие джипы с вызывающе одетыми молодыми людьми, которые что-то выкрикивают по-испански и аплодируют.

Кто-то выбрасывает пустую пивную бутылку из окна машины. Раздается резкий, похожий на выстрел, хлопок, и Ник со стоном сгибается пополам. Я в испуге бросаюсь к нему:

— С тобой все в порядке?

Он мгновенно хватает меня обеими руками:

— Все отлично, я просто проголодался и хочу пить. А еще жажду твоего благосклонного внимания и страстного поцелуя!

Мне уже не вырваться и не спрятаться от его пронзительного взгляда. Я во власти его чар. И эта бедная, глупая девчонка все-таки падает в его объятия и млеет от восторга. Что это — подарок судьбы или новое наказание?

В огромном зеркале в лифте самого дорогого отеля Мадрида — два отражения, фигуры мужчины и женщины, стоящих рядом.

Мы молчим. Во рту все еще горячо от страстного поцелуя… Стараемся не смотреть друг другу в глаза, нервно отслеживая мелькающие цифры на указателе этажей, пока лифт стремительно поднимается. Номер Ника на десятом этаже. Мой — на шестом. Лифт останавливается на моем этаже, двери открываются.

После секундного колебания Ник выходит вслед за мной. Ноги бесшумно ступают, утопая в пушистом ворсе ковра. Никто из нас по-прежнему не произносит ни слова. У двери моего номера мы останавливаемся. И я, запинаясь, с трудом выдавливаю:

— Я…

— О, все нормально, — произносит Ник. — Ты очень устала, это очевидно. — Он намеренно, словно поддразнивая, делает акцент на слове «устала», но выглядит искренним. — Поэтому я собираюсь пожелать тебе спокойной ночи. Увидимся завтра в Барселоне!

— Минуточку, ты сказал — в Барселоне?!

— Я тоже туда лечу. А потом, в тот день, когда ты отправишься в Буэнос-Айрес, я вернусь в Нью-Йорк.

Должно быть, мне не удалось скрыть своего изумления, потому что он расплылся в самодовольной улыбке:

— Сюзанна сказала мне, что через два дня в Барселоне будет концерт фламенко. Может, смогу достать билеты в первый ряд.

Я молча достала ключи и открыла дверь. Потом с грохотом захлопнула ее за собой.

— Эй, как ты там, в порядке? — прокричал Ник, барабаня в дверь. Я рывком открыла ее. Он все еще улыбался.

И вдруг я набралась смелости, саркастически улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, и сказала:

— Может, по-твоему это и забавно. Но, знаешь, таких самовлюбленных павлинов, как ты, вокруг пруд пруди. Ты просто псих! Спокойной ночи! — и снова с оглушительным грохотом хлопнула дверью.

23

В Барселоне

Я мыслю, поэтому я одинока.

Лиз Уинстон

Барселона. Лето.

Самолет кружил в небе. Мы с Сюзанной сидели рядом, просматривая мадридские газеты. По словам Сюзанны, отзывы были положительными.

— Никому не известно, в каком отеле я остановлюсь в Барселоне? — неожиданно спросила я.

Она взглянула на меня с недоумением, потом сообразила, к чему я клоню:

— То есть, ты хочешь сказать?..

Я опустила глаза.

— Успокойся, никто не знает, где ты будешь жить. Тебе забронировали номер на вымышленное имя.

Она смущенно замолчала, а потом произнесла:

— Честно говоря, я не уверена…

— Ладно, забудь, — перебила я и с улыбкой стала рассматривать свои фотографии в испанской газете — рецензии прочитать я не могла.

Я приняла твердое решение больше не думать о том, встретимся ли мы еще с мистером Обаяние. Он — всего-навсего мужчина, избалованный вниманием женщин и богатством. Праздный игрок, умеющий искусно льстить людям и манипулировать ими. Сейчас мне больше всего на свете хотелось поскорее улететь в Буэнос-Айрес и увидеться с Мудзу.

Сюзанна похлопала меня по плечу, указывая на море и раскинувшийся внизу, под крылом самолета, белоснежный город.

— Мы уже прибыли, — сказала она.

В Барселоне нас встречала целая делегация из трех человек. Их испанская речь звучала удивительно мелодично, как песня.

Во время получасового перерыва я улизнула в бизнес-центр отеля и в зале, где был Интернет, проверила свою электронную почту… В моем почтовом ящике скопилось много писем. Сначала я прочла то, что прислал Мудзу. Оно было коротким и, как всегда, начиналось с описания погоды.

«Сейчас в Нью-Йорке почти пятьдесят градусов. Все ходят в летней одежде. Все изменилось. В делах небольшая путаница. Приходится проявлять терпение. Нельзя сделать все сразу, решаю проблемы постепенно. Как ты? Как самочувствие? Не стоит беспокоиться, что мало спишь, главное — как. Важно, чтобы сон был глубоким. Очень скучаю. До встречи в Буэнос-Айресе. М.»

Я отхлебнула чаю с лепестками хризантем, рассеянно глядя в окно на кроны деревьев, напоминавшие купола раскрывшихся парашютов. По залитой ярким солнечным светом улице в обоих направлениях мчались отчаянные и веселые испанцы на своих мотоциклах; новая, незнакомая страна. Даже воздух был здесь особенным.

Я еще раз взглянула на письмо Мудзу — всегда по нескольку раз перечитывала его послания, так вновь и вновь перепроверяют адрес на конверте перед тем, как бросить его в почтовый ящик. Мне все время казалось, что я пропустила что-то важное.

Перечитав письмо Мудзу, я убедилась, что правильно оцениваю наши отношения: мы миновали стадию страстного влечения и вступили в спокойную фазу «семейной» жизни. В наших письмах и разговорах все чаще встречались упоминания о погоде, сне и еде.

Не то чтобы это меня огорчало. Проблема заключалась в том, что мы не были супругами с многолетним стажем, более того, мы вообще не были женаты.

Когда любовники начинают видеть друг в друге супругов, есть два возможных варианта развития событий. Первый — постепенная и сравнительно безболезненная, разлука, похожая на выздоровление после хронической болезни. Второй — быстрое вступление в брак: прыжок в неизвестность под грохот праздничного китайского фейерверка.

Придя к этому выводу, я удрученно покачала головой. Пожалуй, я слишком много думаю. Если мне не суждено выйти замуж, то именно потому, что я постоянно забиваю себе голову рассуждениями. И хотя мое тело, как тайный сад, всегда привлекает мужчин и будит в них плотские желания, мой ум, постоянно находящийся в боевой готовности (так паутина всегда готова опутать попавшую в нее муху), способен отпугнуть любого представителя сильного пола. И в этом нет ничего хорошего. В древнекитайских медицинских трактатах утверждается, что заботы и тягостные размышления плохо сказываются на состоянии и внешнем виде волос.

Я отпила еще один глоток чая и с сожалением отвела взгляд от окна. Получасовой перерыв подходил к концу. Я быстро просмотрела письма от отца и Сиэр.

Отец писал, что в ближайшие полгода будет читать лекции на кафедре истории Сингапурского национального университета и уезжает примерно через полтора месяца; мама едет вместе с ним. Туфли, которые я купила для мамы в Нью-Йорке и передала через Чжушу, пришлись ей впору. Ботинки, что я прислала ему, тоже были впору, хотя и на слишком низких каблуках. Ведь он был небольшого роста, а в ботинках на высоких каблуках выглядел гораздо солиднее.

Прочитав это, я не удержалась от улыбки. С возрастом отец уделял все больше внимания своей внешности. Едва он заметил первые седые волосы, как велел матери каждый месяц красить их в черный цвет. Одних галстуков у него было штук сорок, больше двадцати пар обуви, а курил он исключительно «Императорскую корону» — отечественные сигары самого дорогого сорта.

«Пожалуйста, будь осторожна, когда гуляешь одна в незнакомом месте. Лучше не трать деньги на обувь и не экономь, обедай в ресторанах. Это гораздо благоразумнее».

Отец не удержался и вновь поделился со мной философскими мыслями о том, как важно быть гурманом.

Письмо Сиэр было самым длинным и подробным из всех. Она описывала последние события в малейших деталях: ее ресторан стал самым популярным в Шанхае, каждый вечер возле него выстраивались длиннющие очереди. Ее бизнес процветал, а личная жизнь окончательно сошла на нет. Ни одного любовника за последнее время, ночь за ночью в холодной постели. Она была богата, но несчастна.

«Ну когда же ты вернешься? Если не скоро, то я просто умру. В Шанхае так тоскливо. Почти все приезжие иностранцы либо банкроты, либо мошенники. И к тому же страшные зануды. Все стало даже хуже, чем несколько лет назад, когда на пороге нового тысячелетия все были охвачены страхом смерти, предавались депрессии и декадентским настроениям. Это было безумие, но искреннее и наивное. Сейчас все вокруг стали меркантильными. Только и думают о богатстве, и даже с женщиной норовят переспать быстро и на халяву, а потом снова бегут зарабатывать свои деньги. Все они приезжают в Шанхай, чтобы разбогатеть. Они верят слухам, что Шанхай — единственное место на земле, где буквально за одну ночь можно составить баснословное состояние. Последний клочок неосвоенной, девственной территории, как сказал вчера один из иностранцев.

Да, чуть не забыла… есть еще масса мелких новостей: после увольнения из бара „Будда“ Ли устроилась в „Парламент“, который снова открылся. Но и оттуда его владелец — бизнесмен из Тайваня — ее тоже уволил. Кажется, за торговлю наркотиками. Слышала, ее недавно арестовали. А Энди Смит — помнишь, тот декоратор из Англии — уехал из Шанхая. Говорят, у него СПИД.

А Цици собирается жениться. Я получила приглашение на свадьбу; на твое имя тоже. Похоже, он даже не знает, что тебя давно нет в Шанхае. Пойду на свадьбу одна, повеселюсь, а потом непременно напишу, как выглядит его жена. Не забывай о сексе! Сиэр».

Выходя из интернет-кафе, я обдумывала содержание прочитанных писем. В мыслях была полная сумятица. Словно в мозгу открылась потайная дверца, и половина сознания тут же выскользнула из нее и вернулась в Шанхай. Оставшаяся половина разделилась надвое: на четверть я была с Мудзу, а еще на четверть — все еще в Барселоне, где с заученной улыбкой отвечала на бесчисленные вопросы репортеров, позировала перед фотообъективами и телекамерами — в общем, добросовестно и неустанно трудилась.

Цици, о котором шла речь в письме Сиэр, был молодым и преуспевающим финансистом, его настоящее имя Ци Фэйхун. Он сколотил большой капитал, играя на зарубежных валютных биржах. Поэтому часто работал, когда все спят, и спал, когда все начинали работать. Его даже один раз выдвинули в число десяти наиболее выдающихся молодых бизнесменов страны, но из-за разгульного образа жизни он так и не получил никаких официальных наград. Зато его имя часто мелькало на страницах газет в колонках светской хроники и всегда числилось среди пятидесяти самых завидных холостяков Китая.

Мы с ним вместе учились в средней школе. Он был на четыре года старше меня. Мы обручились как раз тогда, когда его назвали среди десяти самых выдающихся бизнесменов страны. После помолвки мы несколько месяцев жили вместе, пока однажды утром я не обнаружила в почтовом ящике нераспечатанную упаковку с компакт-диском, на которой стояло его имя. Увидев посылку, Цици изменился в лице и чуть позже признался, что был связан с мафией. Потом он таинственным образом исчез из моей жизни на целый месяц.

Так совпало, что в то время у меня как раз была черная полоса. Литературное творчество зашло в тупик, и однажды вечером в полном отчаянии я попыталась вскрыть себе вены. Кроме дикой боли я испытала панический страх — ничего сентиментального и романтического. Истекая кровью, я из последних сил доползла до телефона и дозвонилась одному парню, который уже давно был тайно влюблен в меня. Он тут же примчался. Так я и выжила. С тех пор прошло только пять лет, а казалось — все пятьдесят. Въевшиеся в эмаль ванны пятна крови давно пожелтели и напоминали ржавчину, черты моего лица на газетных снимках того времени стерлись, а мой бывший жених наконец-то женится. Я не испытывала ни боли, ни радости за него. Мне было решительно все равно. Просто эта новость всколыхнула в душе страшные воспоминания той ночи, когда глупая девчонка билась на полу в ванной, словно окровавленная раненая птица. При мысли об этом у меня мороз пошел по коже.

Тем вечером я тактично отклонила продиктованное самыми лучшими побуждениями предложение Сюзанны поужинать вместе, осталась у себя и заказала еду в номер. Затем какое-то время смотрела «Би-Би-Си», наслаждаясь настоящим английским, пытаясь повторять отдельные фразы вслед за диктором. Чтобы безупречно говорить по-английски, надо представить себе, что держишь во рту очень хрупкое яйцо и произносить слова очень осторожно, чтобы не раздавить тончайшую скорлупу. При этом у говорящего сразу делается необычайно умный вид.

Затем полчаса на ванну и столько же — на медитацию — так, как меня учил Мудзу, — сидя и скрестив ноги.

Не знаю, почему, но каждый раз где-то в середине сеанса медитации я испытывала сильное сексуальное возбуждение, правда, лишь на несколько секунд. Наверное, после того, как все тело расслабляется и заключенная в нем энергия высвобождается, она спонтанно растекается по всему организму и, достигая эрогенных зон, вызывает такой эффект.

Приняв несколько таблеток снотворного, я легла и уже из постели позвонила Мудзу, но наткнулась лишь на приветствие его «голосовой почты». Похоже, он действительно был очень занят.

Я выключила ночник у изголовья кровати и устроилась поудобнее: легла на спину, распрямившись и вытянувшись на мягком, ровном матрасе, положив левую руку на живот, а правую прижав к левой груди — моя любимая поза. Затем медленно принялась считать слонов.

Неожиданно зазвонил телефон. Все мое тело мгновенно покрылось испариной.

— О, господи! — тихо простонала я, потянулась к шнуру и выдернула вилку из телефонной розетки. Потом снова перевернулась на спину и продолжила считать слонов. В какой-то момент очередной слон вдруг испарился, а вместо него возник мужчина по имени Ник.

Один Ник, два Ника, три Ника… Подумаешь, проблема! На худой конец, приму еще одну таблетку снотворного!

24

Прямо как в Голливуде

По мужчинам, которые не боятся быть романтиками по отношению к женщине, стоит тосковать.

Мэрилин Монро

В день отлета из Барселоны я узнала, что в Аргентине моя книга вошла в число бестселлеров и по популярности опередила даже «Властелина колец».

Позвонил Мудзу: он уже подтвердил бронь на авиарейс до Буэнос-Айреса и сказал, что прилетит туда через два дня после меня.

Сюзанна провожала меня в аэропорт. Недалеко от своего дома в небольшом магазинчике с забавным названием «Гугу» специально для меня она купила коробку конфет — вяленые апельсиновые дольки в шоколадной глазури.

— Гарантирую, тебе понравится. Апельсины в шоколаде — просто пальчики оближешь! В целом мире их продают в одном единственном месте — у «Гугу» рядом с моим домом, — она заливисто смеялась, словно кто-то одну за другой открывал бутылки с минералкой, и та булькала и пенилась. Сюзанне явно не хотелось прощаться.

— Можно попробовать прямо сейчас?

— Ну конечно, это же для тебя!

— Спасибо.

Я сняла целлофан с коробки, открыла ее, одну конфету протянула Сюзанне, а другую положила в рот. Восхитительно! Дольки апельсина были лишь наполовину покрыты шоколадной глазурью, и во рту нежнейший вкус мгновенно тающего шоколада сливался со вкусом ароматной апельсиновой мякоти.

— Потрясающе сексуально! — сказала я.

Сюзанна довольно хихикнула. Мне подумалось: если бы все время встречать таких, как она, то можно было бы объехать весь мир и никогда не испытать ни одиночества, ни скуки и усталости.

Таксист повез нас в аэропорт кратчайшим путем — по аллее мимо мэрии. Но неожиданно дорогу преградила демонстрация палестинцев. Образовалась пробка. Многочисленные полицейские сновали кругом, усугубляя ощущение напряженности.

— Что они там делают? — нервно поинтересовалась я.

— Протестуют. — Сюзанна тоже выглядела озабоченной.

— А почему?

— Да трудно сказать. Какие-то очередные проблемы на Ближнем Востоке.

— Да, вероятно, — уныло произнесла я.

В глубине души я чувствовала, что ни я, ни Сюзанна никогда не сможем постичь, в чем смысл политики. Зачем все эти войны, гормонально обусловленные приступы агрессии и насилия? И почему ситуация на Ближнем Востоке всегда была и остается такой взрывоопасной?

— У людей есть пагубная привычка умножать зло до бесконечности, — философски изрекла я, положив в рот еще одну нежную небольшую шоколадно-апельсиновую дольку.

Сюзанна согласно кивнула.

— Но мы не можем опаздывать из-за этого на самолет! — произнесла она решительным тоном, открыла дверцу машины и вышла.

Я наблюдала, как она несколько раз прошлась туда-сюда по тротуару, пытаясь что-то придумать. Время шло, и я забеспокоилась. Ненавижу опаздывать на самолет. Терпеть не могу ощущение беспомощности, когда все планы вдруг рушатся по совершенно не зависящим от тебя причинам. Наверное, это из-за моего знака Зодиака, Мне нравится планировать свою жизнь, и совсем не по душе, когда все идет наперекосяк!

Я неосторожно спросила у водителя, нельзя ли найти какой-то объездной путь. В ответ раздалась яростная тирада по-испански, из которой я не поняла ни слова, но сделала вывод о полной безнадежности ситуации. Такси было со всех сторон зажато в огромной автомобильной пробке, и выбраться из нее, дав задний ход по аллее, было просто нереально.

Подошла Сюзанна.

— Так ничего не получится. Нужно пересесть в другое такси! — прокричала она.

— Хорошо, но где мы его возьмем? — заметила я, пытаясь вытащить тяжелый чемодан, застрявший в багажнике.

— Не волнуйся, — произнесла Сюзанна и с озабоченным видом откинула крышку сотового телефона.

Мы с трудом протиснулись сквозь толпу и выбрались из аллеи. Сюзанна чертыхалась, когда очередной набранный номер оказывался занят или никто не отвечал. Похоже, в тот день все испанцы сговорились либо звонить любовницам, либо загорать на пляже. Что ж, приходилось признать, что дух романтики еще жив в этой стране.

Мы стояли на обочине, пытаясь остановить хоть какую-нибудь машину. И вдруг, мягко шурша шинами, словно в голливудском фильме, прямо около нас остановился роскошный черный «мерседес-бенц».

Одно из зеркальных стекол бесшумно скользнуло вниз, и в окне показалось красивое улыбающееся лицо.

— Забирайся, детка! — он распахнул дверцу лимузина перед двумя вконец растерявшимися женщинами. — Побыстрее, а то опоздаете!

Опять он… этот облаченный в черный костюм от «Армани» владелец черного лимузина «мерседес-бенц», этот роковой красавец, более обаятельный, чем Джордж Клуни. Мужчина, имевший привычку появляться в самом непредсказуемом месте и в самый неожиданный момент.

Кто мог с ним сравниться?

Я словно воды в рот набрала. Ник сидел рядом, время от времени приглаживая густые волосы и непринужденно беседуя с Сюзанной.

— Удивительное совпадение, — заметила Сюзанна.

— Да. Удивительное, — подтвердил Ник.

— Я и не знала, что вам тоже нужно в аэропорт. Надо же, и как это все так удачно сошлось? — пытливо продолжила Сюзанна.

— Непостижимое божественное провидение, — изрек Ник.

Все ненадолго замолчали. И лишь негромкие звуки джаза, доносившиеся из стереомагнитолы, нарушали тишину в салоне.

— А это что такое? — с воодушевлением путешественника, открывшего новый континент, спросил Ник, указывая на небольшую коробку конфет у меня на коленях.

Я молча раскрыла коробку. При виде шоколадных конфет он сначала разочарованно пожал плечами, а потом, взглянув на меня, с улыбкой взял одну и положил в рот.

— О! — одобрительно воскликнул он, — потрясающе сексуально!

Сюзанна от души рассмеялась, я тоже, хотя чувствовала, что мне не следует этого делать. В прошлый раз в Нью-Йорке, когда мы поцеловались и нас ударило разрядом статического электричества, Ник слово в слово повторил фразу, произнесенную Мудзу на первом свидании. Он тогда произнес:

— В Нью-Йорке очень сухой воздух.

И вот сейчас он снова сказал то же, что и я некоторое время назад — «потрясающе сексуально». Слишком много совпадений.

В одном из эзотерических бестселлеров под названием «Селестинские пророчества»{88} говорилось, что все совпадения на самом деле логичны и подчинены некой силе, духовной или мистической.

По дороге мы доели конфеты и, добравшись до аэропорта, уже общались как старые друзья.

Нам с Сюзанной не хотелось расставаться, и мы крепко обнялись на прощание. Мое короткое пребывание в Испании прошло на редкость гладко, и мелкие дорожные неприятности «на закуску», лишь подчеркнули это.

Ник тоже обнял Сюзанну, и по выражению ее лица было видно, что ей это приятно. Еще бы — любимец женщин.

Сюзанна уехала. А мы с Ником отправились регистрироваться на разные рейсы. Затем Ник проводил меня до входа в зал для отбывающих пассажиров, вручил мне свою визитную карточку, куда вписал номер личного телефона и адрес электронной почты, которую не просматривала его секретарша.

— Ужасно не хочется тебя отпускать, — сказал он со вздохом. — Но мы очень скоро увидимся, обещаю, — сказал он.

Уж в чем-чем, а в этом я не сомневалась: если он сказал, что увидит меня, значит, увидит.

Перед самым расставанием он наклонился и поцеловал меня в щеку, а потом, немного помедлив, — в губы.

Его губы были горячими и мягкими, дыхание — свежим и приятным. Такой поцелуй не мог не пробуждать физического влечения.

В Париже я пересела на другой самолет. Лететь до Буэнос-Айреса пришлось ночью. Я вставила в уши беруши, надвинула специальную темную повязку на глаза и на удивление хорошо выспалась. Наверное, усталость способствует крепкому сну. А может, дело было в том, что здесь не мог в полночь раздасться телефонный звонок или неожиданный стук в дверь.

На следующее утро, выспавшаяся и целомудренная, я приземлилась в Буэнос-Айресе, в Южном полушарии.

25

Буэнос-Айрес, где начинает умирать любовь

Какой бы большой, теплой и мягкой ни была кровать,

рано или поздно из нее все равно придется вылезти.

Грейс Слик{89}

Помните, вам предстоит справляться со всем этим в одиночку.

Лили Томлин{90}

Ничто под небесами никогда не остается неизменным.

«И-цзинь»{91}

Буэнос-Айрес. Лето.

Здесь меня встретили с таким же энтузиазмом и доброжелательностью, как и в Испании. И хотя в стране в самом разгаре был страшный экономический кризис, аргентинцы проявили присущие им порядочность и великодушие. Здесь все были просто помешаны на чтении. Мрачными холодными ночами за чтением какой-нибудь книги при тусклом свете небольшой лампы они предавались старомодным мечтам и сладостным воспоминаниям, забывая о крахе экономики. Островок иллюзорного благополучия в пучине бедствий…

В этом замечательном городе, где такое яркое голубое небо и огромные деревья, где родился великий писатель Борхес{92}, я провела два чудесных, но напряженных дня в отеле «Мариотт».

Все интервью я давала на первом этаже в кафе отеля; иногда мы выходили в сад, чтобы сфотографироваться. Люди отличались радушием, эмоциональностью и искренностью. Я заметила, что при общении с ними руководствуюсь не разумом, а чувствами.

Я была зачарована мрачноватой, но яркой выразительностью окружавших меня человеческих лиц; поражена первозданной красотой высоких, как башни, деревьев — такие растут только в Южной Америке; околдована сказочными ароматами, витавшими в воздухе, потрясена величественностью собора с необъятной лужайкой, вид на которую открывался из окон моего номера.

В сумерках на этой лужайке мне чудились таинственное колыхание теней, легкий звук шагов, шарканье танцующих ног, чей-то шепот. Может, это были привидения, обитавшие в соборе, не находившие покоя в одиночестве и жаждавшие приветливого слова. Они сновали туда-сюда по лужайке под окнами номера, где поселилась загадочная китаянка. Здесь почти никогда не видели китайцев. По утверждению средств массовой информации, я была первой писательницей-китаянкой, приехавшей в Аргентину.

На третий день утром я еще толком не пробудилась от крепкого сна, когда дверь номера открылась. Мозг еще не очнулся от действия снотворного, и мне было трудно открыть глаза, но я чувствовала, что Мудзу уже здесь.

Он задержался в гостиной, дал портье на чай и, судя по звукам льющейся из крана воды, донесшимся из ванной, отправился туда. Потом дверь спальни отворилась. Мудзу тихо подошел к кровати, наклонился и поцеловал меня. Его губы пропахли утренним аргентинским воздухом, прохладным и свежим, как аромат мяты.

Все еще не открывая глаз, я протянула руки и крепко обняла его.

В подарок редактору и сотрудникам отдела по связям с общественностью пригласившего меня издательства Мудзу привез несколько банок японского зеленого чая. И нам двоим тоже оставил баночку, чтобы с утра голова была ясной. Японский и китайский зеленый чай — это практически одно и то же, только японцы растирают свой в порошок.

И пока я занималась делами внизу в кафе, Мудзу бродил по улицам и аллеям Буэнос-Айреса, вооружившись небольшой электронной записной книжкой, картой и портативной видеокамерой.

К вечеру он вернулся, занял столик в дальнем углу кафе, заказал чай и принялся наблюдать за мной. Он впервые видел меня за работой, и в его глазах я заметила восхищение и гордость.

После работы мы всей группой на машине, а потом на небольшом пароходе отправились ужинать в какой-то прибрежный ресторан. Мы ехали через богатые районы. Люси, сопровождавшая нас, указав на роскошный особняк, занимавший целый квартал, сказала:

— А вот здесь живет наш президент.

И кто-то из присутствующих с иронией добавил:

— Вообще-то наш президент большую часть времени проводит у себя в кабинете, самоотверженно трудясь на погибель всей страны.

Доехав до набережной, мы пересели на теплоход. Не припомню названия реки, но она пользовалась исторической славой. Раньше густые леса, раскинувшиеся по обоим ее берегам, населяли укрывавшиеся от властей революционно настроенные художники, писатели радикального толка, поэты и прочие не угодные правительству люди. В том месте течение реки было бурным, со множеством водоворотов и омутов. Это был затерянный мир, отгороженный речным руслом от остальной части страны — идеальное убежище.

Пароходик надсадно пыхтел. Мы сидели на палубе в полном молчании, сквозь сгущающуюся темноту внимательно вглядываясь в густые заросли деревьев, раскинувшиеся по берегам; то тут, то там встречались одинокие здания.

Висевшая в небе полная луна отражалась на поверхности темной воды, и это тусклое отражение колыхалось и жалобно морщилось с каждой набегавшей волной. Казалось: опусти руку в воду — и дотронешься до лунного лика! Луна и звезды в Южном полушарии были удивительно яркими.

Наконец пароходик неторопливо пришвартовался у простой деревянной пристани, и шум мотора заглох.

Ресторан назывался «Коленкор». Единственными живыми существами в нем были толстая мраморная кошка и два официанта. Первый был низок ростом, коренаст, лысоват, с резкими, почти карикатурными чертами лица. В глаза сразу бросался его приплюснутый нос. Второй был очень высоким и тоже лысым. Похоже, на лбу у него была рана, потому что голова была забинтована. Вид у него был несчастный. Эти двое были настолько разными, что их пребывание в одном месте невольно вызывало недоумение.

Кроме нас, посетителей не было. Мы сели за столик на небольшой платформе, устроенной прямо на пристани под открытым небом.

Возможно, во всем Буэнос-Айресе нет лучшего расплавленного сыра, чем тот, что нам подали. Но с моими далеко не идеальными зубами это было все равно, что жевать резину. Я скормила свою порцию мраморной кошке, которая проглотила ее в мгновение ока. Не удивительно, что она так разжирела. Официанты поочередно — то маленький, то высокий — подавали одно блюдо за другим, и каждый отгонял кошку, так и норовившую тереться о наши ноги.

Было прохладно: вечер, поздняя осень. Речная сырость незаметно пробиралась в каждую складку одежды и намертво прилипала к коже — назойливая, как неприятные воспоминания.

Все приехавшие с нами сотрудники издательства курили. Мудзу беседовал с ними о ситуации в стране, а мы с Люси разговорились о Сюзанне. Оказалось, Люси десять лет прожила в Мадриде, и они с Сюзанной были хорошо знакомы.

Наши лица обвевало ночным ветром. Мощным потоком несла свои воды река, бесконечная, как время. Она текла куда-то вдаль, мерно и неустанно, и там, вдали, впадала в океан, бесследно растворяясь в его просторе. Но что-то все-таки оставалось: жизнь, любовь, мечты…

Мудзу всем понравился. Благодаря приветливой улыбке и природному добросердечию он легко заводил друзей повсюду. Он был из тех людей, для кого весь мир — это дом, а каждый человек — потенциальный друг. Он напоминал странствующего рыцаря из восточного эпоса, с острым мечом и открытым сердцем скитавшегося по земле. Его слово было дороже золота. Он несся быстрее ветра на своем верном стремительном скакуне, был готов лишиться головы ради спасения друга и ценил узы дружбы больше, чем любовь женщин. В одной из древних китайских легенд рассказывается о человеке, который убил своего любимого коня, чтобы спасти от голодной смерти друзей в осажденном врагами городе.

Мудзу всегда одевался модно и элегантно. Но в глубине души он воспринимал жизнь сквозь призму традиционных воззрений вековой и даже тысячелетней давности. Он жил в особом измерении — в собственном времени и пространстве, в единении с природой. Наподобие осторожной, но любопытной пантеры, он крадучись пробирался сквозь городские джунгли, с удивлением обнаруживая, что человечество уже давно вышло из колыбели и распрощалось со своим беззаботным детством.

На следующее утро мы сидели на лужайке около отеля, пили японский чай и читали газету на английском языке, которую доставили спозаранку. В статье об экономическом кризисе говорилось, что вчера впервые за целый месяц аргентинцы получили возможность снять деньги со своих счетов в банках, которые вновь открылись. В несколько крупнейших банков выстроились огромные очереди. Когда в положенное время банки закрылись, были обнаружены тела трех умерших стариков. Они упали замертво от истощения и слабости, дожидаясь своей очереди.

Когда-то песо был приравнен к американскому доллару; сейчас же он стоил всего тридцать пять центов. По словам Люси, было самое время отправляться за покупками в аргентинские магазины. «Мариотт» наводнили мексиканские и американские туристы, привлеченные выгодным шопингом. Наверное, для аргентинской экономики их присутствие тоже было выгодным. Но я, иностранка, не могла не чувствовать вины, наживаясь на чужой беде.

Официант из отеля выкатил на лужайку столик с заказанным завтраком и, получив на чай, удалился. А мы с Мудзу неожиданно поссорились.

Он вдруг спросил:

— Почему ты так посмотрела на официанта?

В крайнем изумлении я чуть не выронила тост:

— Что ты хочешь этим сказать?

Мудзу отпил глоток чая и ответил:

— Наверное, у тебя это получилось непреднамеренно, но ты только что безо всяких оснований повела себя крайне высокомерно.

Я чуть не поперхнулась:

— Не имею не малейшего представления, о чем ты! — голос у меня дрожал, а руки сами собой сжались в кулаки — иначе я бы схватила какой-нибудь предмет из находившихся поблизости и швырнула в него.

Отведя взгляд, Мудзу отрезал кусок бекона и положил мне на тарелку:

— Я просто стараюсь быть с тобой честным. Я уже довольно давно замечаю это за тобой, и, по-моему, лучше обсудить это откровенно. Если я слишком категоричен, извини.

Я положила салфетку на стол, встала и ушла в номер.

Ополоснув лицо холодной водой, пристально посмотрела на себя в зеркало. Что-то оборвалось у меня внутри, что-то рухнуло. Конечно, не с такими трагическими последствиями, как аргентинская экономика. Впервые с момента нашего знакомства Мудзу так безапелляционно и бестактно критиковал меня, да еще так неудачно выбрав место и время. Больнее всего меня ранило, что он, оказывается, уже давно испытывал такие чувства. Я снова и снова проигрывала перед зеркалом всю сцену — как официант приходит, как я улыбаюсь ему и даю на чай. И хоть убей, не могла понять, что сделала не так и почему Мудзу был так суров со мной!

И как ужасно прозвучало это его «извини»! Я слышать не могла этого слова. Каждый раз, извиняясь, он словно указывал мне на непреодолимую дистанцию между нами. На самом деле он не просил прощения, не признавал, что не прав, а лишь извинялся за то, каким образом указал мне на мой неподобающий поступок. Надо признать: он вел себя практически безупречно, однако сегодня разве не проявил он высокомерия по отношению ко мне? Женщине можно сказать: «Ты меня недостаточно сильно любишь». Но нельзя обвинять ее в том, что она безосновательно и легкомысленно третирует других людей. Только боги имеют право вещать таким тоном. Я пришла в отчаяние. Я негодовала.

Может быть, зря я всегда смотрела на него, как на высшее существо, способное помочь мне обрести духовную зрелость? Честность Мудзу, которой я всегда восхищалась, оказывается, имела обратную сторону: он мог быть жестоким.

Я переоделась и спустилась в кафе. Мудзу оставался на лужайке: ждал учителя испанского языка, которого порекомендовали ему аргентинские друзья.

На протяжении всего утреннего интервью с журналистами я мучилась от головной боли, часто забывая заданные вопросы и отвечая невпопад.

После обеда у меня было три часа свободного времени: на вечер была назначена лекция перед трехтысячной аудиторией на Международной книжной ярмарке, проходившей в Буэнос-Айресе.

Пытаясь сгладить неловкость от утренней размолвки, Мудзу нанял автомобиль, чтобы отвезти меня на обед в какой-то особенный ресторан в гавани.

К сожалению, водитель плохо знал дорогу и битый час колесил по разным улочкам и закоулкам. Он почти не говорил по-английски и был очень расстроен. Стараясь скрыть волнение, Мудзу пытался показать ему маршрут по карте, буквально на пальцах (и немногими известными ему испанскими словами) объясняя, куда нужно ехать.

Я с равнодушным видом уставилась в окно. Когда мы проезжали по трущобам, заметила нескольких маленьких оборванцев в неком подобии футбольной формы, увлеченно гонявших мяч на пустыре. Для каждого из них единственный шанс выбраться из этого нищего квартала — стать вторым Марадоной.

Мы покружили еще полчаса, но все без толку. Неожиданно я велела шоферу остановиться. Он не понял, пришлось повторить просьбу, подкрепив жестами.

Автомобиль затормозил у ресторана, неказистого и дешевого на вид, но вроде опрятного. Мимо по улице шли толпы туристов. Неподалеку на залитом ярким солнечным светом тротуаре нарядно одетая пара исполняла танго. Девушка была прелестна: безупречная фигура, длинные стройные ноги, округлые бедра, высокая грудь. Если бы она жила в Шанхае, то выступала бы в самых престижных клубах и наверняка вышла бы замуж за богача. Когда танец закончился, а ее партнер снял шляпу и пошел собирать деньги, зрителей как ветром сдуло.

Я сидела, мрачно насупившись.

Неожиданно Мудзу произнес:

— Разве ты не заметила? Ты только что нагрубила водителю?

Он говорил серьезно и одновременно озадаченно.

Я разрыдалась. Широкие поля шляпы от «Шанель» скрыли мое лицо, я была в огромных темных очках от «Армани»; на щеках остались разводы от слез, а от самоуважения — одни клочья.

Палящее летнее солнце Южного полушария немилосердно прожаривало толпу на улице, как на сковородке. И в этом пекле я тихо сидела в машине, обиженно нахохлившись и упиваясь положением жертвы. Мудзу пытался утешить меня:

— Детка, не надо плакать! Давай где-нибудь перекусим, иначе ты опоздаешь на лекцию. А об остальном поговорим позже.

Я молчала. Казалось, я, как снеговик, медленно таю от летнего зноя и вот-вот бесследно испарюсь.

Мудзу обнимал, целовал, успокаивал и утешал меня, рассыпался в извинениях, но все напрасно. В моей душе поселились страх и печаль. Любовь ускользала, и у меня не было сил удержать ее.

Тот вечер был одним из самых безнадежных и мрачных в моей жизни. Он был предостережением богов: помни, даже если тебя искренне и сильно любят, даже если рядом безупречный, мудрый и добрый человек, настанет роковой день, и любимый превратит твою жизнь в ад, станет твоим заклятым врагом. Никто из живущих в этом мире не совершенен. Люди — не боги, а всего лишь слабые существа, и потому обречены на боль и непонимание.

Так и не съев ни крошки, я отправилась на книжную ярмарку и приехала туда всего за пять минут до начала лекции. Люси и другие организаторы места себе не находили от беспокойства. Не помню, о чем я говорила тогда, обращаясь к трехтысячной аудитории. Краем глаза в конце первого ряда я заметила знакомую фигуру с портативной видеокамерой. Мужчина держал ее в левой руке, на которой не хватало фаланги пальца. Он действительно любил меня, но иногда ненароком больно ранил. Я тоже любила его, но иногда совсем не понимала.

В последний день пребывания в Буэнос-Айресе мы отправились на футбольный матч. На трибунах стадиона колыхалось людское море, оглушительно ревущее при каждом удачном пасе. Пожалуй, это было единственное место в стране, где бурлила настоящая жизнь.

После матча мы отправились за покупками в лучший магазин Буэнос-Айреса. Я решила перекусить в кафетерии на первом этаже, а Мудзу бродил по бутикам. Потом он вернулся, неся семь или восемь пакетов, в новых ботинках и пиджаке.

Один из небольших пакетов он протянул мне:

— Это для тебя.

Внутри пакета был еще один, поменьше, а в нем — небольшая красивая коробочка. Открыв ее, я увидела пару сережек с рубинами и колье из белого золота с рубиновой подвеской в форме сердечка в центре.

Ярко-красные камни переливались, как трепещущие капли горячей алой крови. Я взглянула на Мудзу:

— Спасибо.

— Ты хорошо потрудилась, — сказал он, — и заслуживаешь награды.

Люси отвезла нас в аэропорт. Перед тем как сесть в самолет, мы обшарили все сумки и карманы, выгребли последнюю мелочь и потратили все деньги в здешних магазинчиках. Купили две пачки горького аргентинского чая и упаковку жевательной резинки.

26

Осиянная солнцем и благоухающая благодать

Ты почувствуешь запах, цветка,

но не узнаешь, что он от меня.

Рабиндранат Тагор. «Цветок чампа»{93}

Остров Путо. Осень.

Созерцатель первозданной природы постепенно поправлялся.

Но он по-прежнему ел очень мало и, следуя буддистским канонам, после полудня вообще не притрагивался к пище. Каждый день он ограничивался завтраком и ленчем. Утром съедал чашку рисовой каши без овощей, а перед полуднем — небольшую миску риса с тофу и овощами (зеленью, фасолью и грибами); ни мяса, ни рыбы. Только две скудные трапезы в день.

Как-то солнечным днем после полудня я сопровождала почти исцелившегося Учителя на прогулке по окрестностям Храма благодатного дождя. Проходя мимо дерева Пути, росшего перед святилищем богини Гуаньинь, я услышала в густой листве мелодичное щебетание птиц, словно невидимый музыкант пощипывал струны китайской цитры.

— Учитель, слышите, как щебечут птицы? — спросила я.

— Да, — ответил Учитель, подняв голову и взглянув на ветви дерева. Несколько маленьких птиц, хлопая крыльями, выпорхнули из зеленой кроны и скрылись из виду.

— А теперь тебе слышны птичьи голоса? — как бы мимоходом спросил Учитель.

На мгновение я замешкалась, не зная, что ответить. Я инстинктивно чувствовала, что сказать «нет» было бы неправильно, хотя именно это соответствовало истине. Похоже, заданный Учителем вопрос относился к совершенно другому уровню восприятия реальности.

Учитель продолжил прогулку. Я почтительно семенила следом, наблюдая, как параллельным курсом по земле скользят две тени — его и моя — одна впереди, другая чуть позади.

— Простите, Учитель, — произнесла я наконец, — но я не поняла вас.

Он улыбнулся:

— Но ведь твое буддистское имя означает «мудрость», разве нет?

Я рассмеялась:

— Наверное, потому что именно этих качеств мне и не хватает!

Тогда убеленный сединами Учитель спокойно объяснил:

— Звуки прилетают и улетают, как пылинки. Способность слышать не появляется с рождением звука и не пропадает с его исчезновением. Подлинное видение мира не зависит от присутствия или отсутствия в нем звука.

Меня словно осенило, я остановилась и радостно воскликнула, хлопнув в ладоши:

— Поняла!

Но Учитель будто и не слышал. Он неспешно шел вперед; я нагнала его и поддержала под руки, когда он стал подниматься по ступенькам.

Молодой послушник Хой Гуан только что прошел перед нами по галерее и свернул направо. Я последовала за ним и, подождя, увидела, что, присев на корточки, он аккуратно расстелил бумагу на каменной, освещенной солнцем скамье, а сверху положил букет свежесорванных диких хризантем. Он очень сосредоточенно расправлял цветы на бумаге небольшой бамбуковой палкой, чтобы они лежали ровным слоем.

— О, Учитель, Вы уже пришли, — Хой Гуан только сейчас заметил нас, оторвался от своего занятия и почтительно поднялся.

Созерцатель первозданной природы отечески потрепал его по плечу:

— Ты взял себе за труд все запомнить и так быстро принес цветы.

— Как и подобает Вашему ученику, — ответил Хой Гуан, смиренно сложив руки.

Созерцатель первозданной природы указал на другую каменную скамью и предложил мне присесть и немного отдохнуть. А затем, улыбаясь, обратился к ученику:

— Сыграем в го!

— Ваш ученик без промедления принесет доску, фигуры для игры и чай, — с этими словами Хой Гуан поспешно удалился.

Вскоре Учитель и Хой Гуан разложили доску и расставили фигуры для партии го, разлили зеленый чай и приступили к игре. Я наблюдала за их сражением со стороны, время от времени аккуратно переворачивая хризантемы на каменной скамье, чтобы их нежные, тонкие лепестки равномерно и быстро подсыхали на солнце. После того как цветы диких хризантем высохнут, их ароматными лепестками набьют подушку для Учителя. Сон на такой подушке обостряет зрение и слух, снимает жар и потливость. Накануне вечером Созерцатель первозданной природы мимоходом обмолвился о целительных свойствах этих цветов. Он не ожидал, что молодой монах запомнит его слова, встанет ни свет ни заря и отправится в горы, чтобы собрать на крутых склонах дикие хризантемы.

Я наблюдала за игрой Хой Гуана и Учителя. На юном, лице первого застыло серьезное, сосредоточенное выражение. Молодые монахи в этом храме были чисты душой и телом, как яблоки, не тронутые червоточиной.

Помню, однажды я спросила у него:

— Ты когда-нибудь задумывался, каким человеком хочешь стать?

И он без колебаний ответил:

— Таким, как Созерцатель первозданной природы.

Я долго сидела подле двух монахов — юноши и старца, — всем сердцем жадно впитывая разлитое в воздухе благоухание. И это был не только свежий аромат диких, увядающих в лучах солнца хризантем. Благоуханная благодать исходила от столетнего мудреца и невинного юноши с душой младенца, ранимой и тонкой, как цветочные лепестки.

В священных буддистских книгах написано, что тела искренне исповедующих учение источают благоухание.

27

Расставание с Нью-Йорком и с ним

Нужно очень хорошо относиться к мужчинам. Очень, очень хорошо. Нужно действительно благосклонно относиться к ним, чтобы любить и терпеть их. Ведь иначе они просто невыносимы.

Маргерит Дюрас{94}

Ступай, ибо пора отправляться в путь!

Лао-цзы{95}

Нью-Йорк. Лето.

Одетые зеленой листвой тополя отбрасывают резные тени, дома и тротуары сверкают на солнце. В Нью-Йорке воцарилось лето.

В стильных солнечных очках от «Шанель» я расположилась за столиком уличного кафе в Вест-Сайде, делая пометки в дневнике, разглядывая прохожих и попивая чай. Китаянка в манхэттенском кафе, не пьющая ничего, кроме чая, — явный признак чужака, своего рода «черная метка». В Шанхае меня считали отщепенкой из-за черных кожаных брюк и приверженности западной культуре. А в Нью-Йорке я чужая, потому что пью чай и ношу шелковые китайские ципао. Я много ездила по миру и везде чувствовала себя чужой. Как вечно опаздывающий на рейс пассажир с грудой багажа и посадочным талоном, лихорадочно зажатым в кулаке.

Иногда я с такой остротой и болью ощущала свою бесприютность, что в горле стоял ком, словно тоска застряла там саднящей занозой.

Все чаще во сне я возвращалась на крошечный остров Путо, где родилась. Каждый раз сон начинался примерно одинаково: в полном изнеможении я плыву по бескрайнему морю, беспомощно барахтаясь в воде и вглядываясь вдаль — не покажется ли на горизонте заветный островок. И вот, когда силы на исходе, откуда-то свыше, из-под самого свода небес, доносится голос. Я вслушиваюсь, пытаясь постичь смысл сказанного. Но тщетно. И так ночь за ночью. Все тот же сон. Все тот же голос. И каждое утро, проснувшись, я ощущаю растерянность, печаль и разочарование. Я снова не поняла, о чем вещал таинственный голос с небес.

Был и другой сон… Мне два или три года, и я пытаюсь перешагнуть через высокий порог. Но препятствие слишком велико для маленькой девочки. Мне нужно напрячь все силы, сосредоточиться и преодолеть его. Это тяжело, но мне не страшно. Вокруг тихо, ни души, и светло-светло…

Мудзу все еще был очень занят у себя в офисе. Если случалось, что он работал меньше двенадцати часов в сутки, то вечером укорял себя за недобросовестность.

Ни один из нас ни словом не обмолвился о ссоре в Аргентине. Но это совсем не значило, что мы простили или поняли друг друга. Просто по взаимному молчаливому согласию решили пока не придавать значения тому, о чем свидетельствовала эта размолвка. Старались обращать внимание на достоинства друг друга, видеть лишь хорошее; так две уставшие перелетные птицы пережидают бурю в кроне могучего дерева, чтобы набраться сил и отправиться дальше.

И в то же время у каждого из нас было предчувствие, что я недолго пробуду в Нью-Йорке.

Из почтового ящика я достала несколько книг от издателя, контракты, открытку от бывшей жены Мудзу Китти (естественно, с пожеланием всего наилучшего), какие-то счета и пиратские экземпляры «Крошки из Шанхая», присланные Сиэр (специально для меня она собрала уже штук тридцать нелегально изданных книг в самых затейливых обложках). А еще она прислала компакт-диск с фильмом «Человек-паук», который продавался в Шанхае на любом, углу всего за доллар.

В письме она особо предостерегала меня: «Не вздумай тратить там деньги на всю эту голливудскую лабуду! То, что в Нью-Йорке стоит десять долларов, в Китае можно купить в десять раз дешевле».

Мудзу решил устроить прощальный ужин — не для меня, а для славного и талантливого работяги Питера.

Питер нашел работу, о которой давно мечтал, — место преподавателя в университете Сан-Франциско. По мере того как клиенты уходили, компании Мудзу было все труднее оставаться на плаву. Рано или поздно ему все равно пришлось бы сокращать штат сотрудников. Так что предстоящий отъезд Питера был выгоден им обоим.

Правда, это не помешало друзьям и коллегам расчувствоваться во время ужина. Против обыкновения Мудзу выпил, все время держал Питера за руку и без умолку говорил, а на глазах у него блестели слезы. Все-таки они проработали бок о бок десять лет! И, по словам Мудзу, Питер стал ему как родной.

Мудзу вообще необычайно быстро искренне привязывался к людям, с которыми работал. Он испытывал родственные чувства к друзьям, к бывшим подружкам и жене, даже к героям своих документальных фильмов. Что до меня, то в его иерархии привязанностей я, должно быть, находилась где-то между членом семьи и любовницей. Детство у Мудзу было не из счастливых, а потом из-за брака с еврейкой его семья практически отреклась от него. Временами я спрашивала себя, в ком Мудзу нуждался сильнее — в родственниках или любимой? И какого рода привязанность он питал к своим бывшим подружкам — родственную или сердечную?

Ужин закончился почти в полночь. Мудзу все еще был слегка пьян. Я заварила чай на кухне, а потом мы уселись на диване в гостиной.

— Знаешь, наверное, в чем-то я так и остался маленьким мальчиком… иногда веду себя как ребенок, — сказал он.

— Так и есть, — ответила я. Это было очевидно. Достаточно было взглянуть вокруг, на все эти бесчисленные персики, обнаженные женские фигурки и прочие пустяки, расставленные по комнате, на его цветастую, хотя и стильную одежду. Я посмотрела на его круглое лицо, в раскосые глаза. А он громко рассмеялся.

— Иногда я веду себя как дурак, — он отхлебнул чаю, поставил чашку на столик и обнял меня сзади за спину. Его пальцы, еще хранившие тепло чайной чашки, жгли кожу сквозь одежду. — Ты тоже время от времени поступаешь неразумно. Хотя я всегда считал, что ты гораздо умнее меня.

Я хмыкнула:

— Ну, спасибо. Зато ты мудрее!

На этот раз он не рассмеялся, ласково продолжая гладить меня по спине. В его прикосновениях была особая нежность, и мне хотелось мурлыкать, как ленивой кошке.

— Мы ведь не состязаемся друг с другом. Мы учимся жить вместе и пытаемся понять, какое у нас будущее, разве нет?

— В каком смысле — какое будущее?

— А ты не знаешь? Брак, дети, то, о чем всегда думают большинство мужчин и женщин, если они вместе.

Услышав, как он откровенно рассуждает о таких важных вещах, я вдруг запаниковала. Эти мысли ни днем, ни ночью не выходили у меня из головы. Я прикидывала и так, и сяк, словно помешивала овощи на сковородке. Но когда Мудзу сам неожиданно заговорил об этом, да еще таким вот образом, я растерялась. Поднялась с дивана и пошла на кухню. Несколько минут постояла там, бессмысленно уставившись в пустоту. Потом сделала вид, что мою руки, и вернулась в гостиную.

— А как ты считаешь, какое у нас будущее? — я старалась говорить как можно спокойнее, словно заранее приготовившись к любому ответу.

Лежа на диване, Мудзу протянул руку и привлек меня к себе так, что мне пришлось лечь прямо на него.

Какое-то время мы молча лежали в этой позе. Наше молчание всегда имело определенный смысл. Он держал меня нежно, но крепко, от него приятно и волнующе пахло алкоголем.

— Мы ведь не поженимся, верно? — решилась я открыть рот, досадуя на робкую, трусливую интонацию, с которой произнесла эти слова.

— Я… не знаю, — задумчиво проговорил он.

Я молчала. Полагаю, я точно знала, что именно означает это «я не знаю».

— Почему не знаешь? — пробормотала я, пытаясь вырваться из его объятий, но он прижимал меня к себе и не отпускал.

После безуспешных попыток вырваться я затихла, прильнув к нему. И когда мое лицо соприкоснулось с его, я вдруг поняла, что мои щеки мокры от слез. Я плакала. «Все бесполезно!» — мысленно проклинала я себя. Пропади они пропадом, эти глупые слезы, пропади пропадом этот мужчина, который говорит: «Я не знаю», а сам крепко держит меня, не давая уйти.

— Детка, — вкрадчиво мурлыкал он, — за то время, что мы вместе, думаю, ты не раз была в полной растерянности. Уверен, многое во мне тебе не нравится. Ты особенная, наверняка нравишься многим мужчинам. Ты принцесса. Но иногда я просто теряюсь. Тебе так трудно угодить. Что бы я ни делал, ты недовольна.

Он говорил тактично, но в переводе на житейский язык это значило, что со времени нашего знакомства Мудзу постоянно чувствовал себя не в своей тарелке: с его точки зрения, я настолько избалована и испорчена, что у нас нет счастливого совместного будущего.

Я, наконец, встала с дивана, вошла в ванную, плотно притворила за собой дверь. Ополоснула лицо водой. Воспаленную от слез кожу саднило. Это хорошо, что мне больно. Значит, я еще жива.

Я вышла из ванной и сказала:

— Знаешь, пожалуй, мне пора съездить в Шанхай. Нужно браться за новую книгу.

На следующее же утро я позвонила в туристическое агентство. Сотрудница сказала, что сейчас лето, туристический сезон в самом разгаре и билетов на рейсы до Шанхая практически нет.

— Мне всего одно место, — умоляюще сказала я. — Уверена, одно место все-таки найдется. Пусть даже это обойдется мне дороже!

Я положила трубку, и мне вдруг все стало ясно, как божий день. Словно астероид, затерявшийся в бескрайних просторах космоса, я, наконец, снова вышла на свою орбиту. Может, это и не совсем то направление, в котором я мечтала двигаться, но иметь хоть какой-то ориентир гораздо лучше, чем никакого.

И я методично начала собираться: составила список вещей и принялась укладывать чемоданы, переходя из комнаты в комнату.

В списке значилось все, что мне могло понадобиться: увлажняющая помада от «Кильс»{96}, купленная у «Барни», шнур-переходник для ноутбука, фотопленка, которую я не успела проявить; все приобретенные для Сиэр порножурналы (с фотографиями обнаженных качков), драмамин американского производства для моего друга рок-музыканта Пяо Юна. (Пяо Юн — гитарист из пекинской рок-группы, страстный фанат татуировок и большой любитель женщин, обладатель пары необычайно сексуальных рук, вечно пахнущих марихуаной. Эти руки стремительно и виртуозно перебирали струны электрогитары. И многие женщины были не прочь поменяться местами с музыкальным инструментом. Единственная слабость Пяо Юна — тошнота во время частых переездов, от которой китайские средства не помогали. Действовал только драмамин — либо японский, либо американский.)

Бродя по комнатам, я неожиданно заметила в гостиной комод. Я ни разу не видела, чтобы Мудзу открывал его ящики. Вряд ли там хранилось что-то важное, ведь на дверце не было замка. Убедив себя, что внутри не могло лежать ничего особенно ценного, было уже нетрудно решиться и посмотреть, что же там такое.

Я открыла дверцу, увидела выдвижные ящики. В одном из них стояли старые обувные коробки. Из любопытства я заглянула в одну из них и увидела толстую пачку фотографий с изображениями незнакомых мне женщин. На некоторых снимках женщины были одни, на других — вместе с Мудзу. Целая портретная галерея бывших подружек!

Внутренний голос укоризненно твердил: «Не глупи. Ты уже взрослая, не стоит так поступать!» Но ему возражал другой, не менее убедительный голос: «Давай, взгляни на его бывших любовниц! Не исключено, что очень скоро ты присоединишься к их компании!»

И я не устояла. Правда, все оказалось не так увлекательно и необычно, как я воображала. Некоторые из этих женщин были красивее меня, но внешность большинства ничем не выделялась. И все же в каждой была какая-то изюминка, и у всех без исключения — счастливое выражение лица. Я просмотрела примерно половину фотографий и остановилась. У Мудзу было право на личную жизнь. Без спроса вторгаясь в его прошлое, я поступала бесцеремонно.

Я накрыла коробку крышкой и уже собиралась задвинуть ящик, когда мне на глаза попался альбом с надписью «Мудзу» на обложке. Я открыла его: там были фотографии Мудзу. Мое внимание привлекла одна, где он был снят еще студентом колледжа. С нее на меня пронзительным и необычайно глубоким, выразительным взглядом смотрел дерзкий и избалованный красивый юноша в черном кожаном костюме. Юноша курил, прислонившись к стене. Все в этой старой черно-белой фотографии дышало сюрреалистичной красотой. В облике Мудзу чувствовались необузданность и уязвимость, которые он давно утратил. Необузданность и ранимость — извечные приметы юности.

Я вытащила фотографию из альбома, задвинула ящик, закрыла дверцу комода и со снимком в руках взяла и подошла к большому чемодану. Достала оттуда коробку с разными памятными для меня безделушками — записками, которые Мудзу писал мне, корешками от билетов на концерты, где мы были вдвоем, билетами на самолет, в котором мы вместе путешествовали. И бережно положила рядом черно-белую фотографию.

Несколько последних дней моего пребывания в Нью-Йорке ознаменовались обедами и ужинами с Джимми Вонгом, с редактором моего издательства, профессорами Колумбийского университета, со стилистом Наташей, с Ричардом и его женой-японкой и с Эриком — литературным критиком. Совместная трапеза — самый удобный способ прощания.

Каждому я говорила примерно одно и то же: «Мне нужно вернуться в Шанхай. Чтобы начать новую книгу, я должна подышать воздухом родины. Ведь я все еще пишу по-китайски». Работа над новым романом — отличный предлог, чтобы уехать из Нью-Йорка.

Джимми Вонга одолевали неприятности. Вдруг выяснилось, что его сообразительная дочка Нэнси и ее волевая мамаша совсем не ладят друг с другом, а живут как кошка с собакой. Однажды Нэнси назло матери вычистила унитаз ее любимой зубной щеткой, а потом принялась убегать из дома. Как-то у нее не было денег, чтобы заплатить за пиццу, съеденную в заштатной пиццерии в Нью-Джерси, и ей пришлось отрабатывать там свой обед целых три часа, прежде чем ей разрешили позвонить Джимми, который приехал и выручил ее.

В другой раз она ударилась в бега, и неделю о ней не было ни слуху ни духу. А Джимми и ее мать чуть с ума не сошли от волнения. В конце концов, их дражайшая доченька нашлась: на веселой вечеринке в летнем доме одной своей богатенькой одноклассницы. Четырнадцати-пятнадцатилетние подростки, «золотая молодежь», вовсю прогуливали занятия, обкуривались наркотиками, глотали «колеса» и устраивали оргии.

В довершение всех прочих бед, у Джимми были подозрения, что за ним ведут слежку секретные службы. Сам он никогда не совершал ничего противозаконного. Но среди его клиентов были люди, жившие по поддельным документам и пользовавшиеся фальшивыми кредитками. Он был так наивен в своем страхе, что не отваживался взглянуть на белую женщину — все боялся, что его подловит какой-нибудь тайный агент в юбке.

В результате из-за всех этих переживаний ему пришлось обратиться к психиатру.

Жалобные сетования Джимми лишь укрепили мою решимость покинуть Нью-Йорк. Всему свое время — мне было пора ехать.

К моему огромному удивлению, Эрик уволился из «Нью-Йорк Таймс». Через месяц он собирался прилететь в Шанхай, а оттуда отправиться в самое священное для него место — Тибет. Это будет его первый приезд в Китай.

По его словам, он уже отправил сообщение по электронной почте моей кузине Чжуше, уж очень не терпелось ему увидеться с ней. Влюбившись в нее с самой первой встречи, он так и не смог выкинуть ее из головы и во что бы то ни стало хотел встретиться с ней, даже если она совсем равнодушна к нему или снова замужем.

Я смотрела на его юное, восторженное лицо и не знала, что сказать и как поступить — смеяться или плакать.

Извечная трагикомическая схема отношений между мужчиной и женщиной: ты любишь меня — я тебя не люблю; я люблю тебя — ты не любишь меня, и так до бесконечности… Но мои взаимоотношения с Мудзу строились несколько иначе: я все еще люблю тебя, и, похоже, ты тоже меня любишь. Но нам лучше расстаться на время, выждать и посмотреть, что будет дальше.

В тот день Мудзу нарушил свое правило и проводил меня в аэропорт. Уже десять лет он не делал ничего подобного. По пути туда я вся извелась, боялась, что разревусь, когда станем прощаться. Не хотела плакать. Верю, что плакать при прощании — плохая примета. К вечной разлуке…

Пора… Высокий и мускулистый Мудзу наклонился, обнял меня и поцеловал в губы. И совсем неожиданно между нами снова пробежала искра, обжигая рот.

— О, господи, опять статическое электричество, — пробормотала я.

— В Нью-Йорке очень сухой воздух! — произнес он.

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Наверное, мы — единственная пара во всем Нью-Йорке, способная прикосновением высекать электричество при первой и последней встрече.

— Во время полета пей больше воды, — напутствовал меня Мудзу, — и непременно регулярно вставай с кресла, выходи в проход и делай гимнастику тай-чи.

Я снова засмеялась.

Устроившись в своем кресле в салоне самолета, я вдруг поняла, что так и не расплакалась. Добрый знак…

28

Улыбайся! Улыбайся! Таково веление Учителя

Вопрос:

Как освободиться из пут и избавиться от мирских забот?

Учитель дзэн-буддизма:

Кто надел на вас оковы?

После осенних дождей на острове Путо резко похолодало. Цветы и растения увяли и поникли. Кое-где зелень лесов, густо покрывающих горные склоны, пошла темно-коричневыми и ржаво-красными пятнами. И неожиданно пейзаж обрел яркость и выразительность.

Я прожила на острове две недели, время прошло незаметно. Близился день отъезда, и Созерцатель первозданной природы передал через Хой Гуана просьбу, чтобы перед тем как покинуть остров я зашла к нему еще раз.

Пристанищем Учителю служила расположенная в северо-западной части храма комната аббата, скромностью и простотой убранства больше напоминавшая келью — старая скамья, старый стол и низкая деревянная кровать, застланная тонким одеялом. У стола был устроен алтарь со статуей богини Гуаньинь.

В этой безупречно чистой комнате все дышало неизъяснимой благодатью и теплотой. Над кроватью учителя на стене висел большой развернутый свиток — сразу бросался в глаза. На нем черными чернилами был нарисован всего один иероглиф, означавший «Смерть». Каждый раз при взгляде на него мое сердце учащенно билось. А придя сюда впервые, я испытала благоговейный ужас.

Я спросила Учителя, почему он повесил у своего изголовья именно этот иероглиф. Учитель ответил, медленно поглаживая белоснежные бакенбарды:

— Многие люди настолько погружены в житейскую суету, что забывают укрепить свой дух перед лицом неизбежной смерти и подготовиться к ее приходу. И поэтому, пока живы, влачат пустое, бессмысленное существование.

А в другой раз он заметил:

— Все страшатся конца, но, не познав смерти, разве постигнешь жизнь!

С каждым проведенным в храме днем я все больше благоговела перед Учителем. Этот старец был настоящим мудрецом. Словно патриарх, он бескорыстно заботился о молодом поколении, защищал его и дарил ему свое благословение. В его присутствии мне казалось, что все мои невзгоды легко преодолеть. Страх, растерянность, печаль и беспокойство сами собой исчезали рядом с ним. В его душе, как в необъятном убежище, хватало места для всех. В мире, помешанном на молодости, сексе и власти, жизнь этого величественного в своей мудрости старца, чье могущество стократ превосходило силы обычного человека, была поистине бесценным даром.

Вечером, уже купив билет до Шанхая, я снова посетила обитель Созерцателя первозданной природы в Храме благодатного дождя. Еще издали я заметила Хой Гуана, который, закатав рукава и поставив у ног деревянное ведерко с водой, снаружи протирал окна в комнате старца.

Я приветливо окликнула его. Он оглянулся, повернув ко мне раскрасневшееся от работы лицо, и улыбнулся.

— Учитель ожидает вас, — сказал он и снова принялся протирать стекло, вставленное в деревянную раму.

Облаченный в серое одеяние Учитель сидел на кровати, скрестив ноги. Слово «Смерть» грозным напоминанием смотрело на меня со стены. Казалось, оно нависало прямо над головой Учителя, словно было готово низринуться на него в любой момент. Учитель сильно ослабел, его тело под одеянием казалось худым и невесомым, почти прозрачным.

Я поднесла сложенные руки к подбородку, почтительно приветствуя его.

— Ты покидаешь нас? — спросил он, знаком приглашая меня сесть на скамью.

— Да. Я уплываю на пароме завтра утром, — ответила я хрипловатым голосом. — Мне не хочется уезжать отсюда, но…

— Ты можешь вернуться, как только пожелаешь, — сказал Учитель с улыбкой. — В твоем возрасте я был очень непоседлив, только и мечтал, что о путешествиях.

Его улыбка исцеляла, и тревожная боль, бередившая душу, постепенно утихла. Я не смогла удержаться от ответной улыбки.

— Где есть встречи, там неминуемы и расставания. И за расставанием всегда следует встреча, — изрек Учитель.

— Я обязательно вернусь к вам! В следующий раз непременно привезу пирожных с кремом. В Шанхае есть прекрасный вегетарианский ресторан, он называется «Гундэлинь», там пекут вкусные пирожные для монахов.

Учитель одобрительно улыбнулся, оглядев меня:

— Ты выглядишь лучше, чем в день приезда.

— Мне хорошо спалось здесь. Почти ничего не снилось, а если и снились сны, то хорошие, — сказала я.

— Поведай мне о своих снах.

— О, я часто вижу одно и то же. Например, плыву по морю в поисках острова Путо, но никак не могу его отыскать. Лишь изредка на горизонте возникает мираж, а с небес доносится чей-то голос. Но мне не удается расслышать, что он говорит. Еще снится, что я маленькая девочка и пытаюсь перешагнуть через высокий порог. И еще два раза я видела сны о моих друзьях, которые остались в Нью-Йорке, — я на минуту умолкла, а потом добавила: — Но здесь я ни разу не видела страшных снов.

Учитель не произнес ни звука. Он, как и прежде, смеялся без улыбки и спал, бодрствуя. Тут вошел Хой Гуан, принес две чашки зеленого чая и тихо удалился.

Жестом предложив мне чаю, Учитель поднял свою чашку, держа ее за донышко обеими руками, слегка подул, отгоняя листья, плавающие на поверхности, и сделал глоток. Я последовала его примеру. Он был превосходным — монахи сами выращивали и обрабатывали его.

— Ты давно изучаешь английский язык? — неожиданно переменив тему, поинтересовался Учитель.

— Пять или шесть лет. Но еще не выучила.

— Для этого нужно терпение, — проговорил Учитель. — А подобающее поведение и самоусовершенствование требуют еще большего терпения. На это может уйти вся жизнь. Чтобы обрести духовную зрелость, нужно прожить долгую жизнь.

Я не сводила глаз со старца. Это чувство трудно описать словами, но я внезапно ощутила удивительную близость, можно сказать, единение с Учителем.

— У меня есть для тебя кое-что, — произнес он и показал на деревянный ларец под кроватью.

Я открыла его и увидела сутры. Учитель достал из ларца тоненький томик, озаглавленный «Заклинания великого милосердия», и подал мне:

— Прочти, когда будет время. Это поможет тебе обрести мудрость и покой.

Я благоговейно приняла подарок. Поступок старца очень тронул меня, но я, внезапно утратив дар речи, не нашла слов, чтобы выразить свою признательность.

— Когда-то давно, во время юношеских странствий, эту книжицу подарил мне один монах. И теперь я вручаю ее тебе. Да будет она во благо и в помощь!

Моему изумлению и благодарности не было предела: это был поистине бесценный дар.

Когда я встала и собралась уходить, Учитель повелительно ударил деревянным посохом о землю и громко, словно сутру, произнес:

— Улыбайся! Улыбайся!

Я сдержала выступившие было на глазах слезы и с трудом улыбнулась.

— Дитя мое, — сказал Учитель, — все тайны жизни сокрыты в улыбке. Ты еще так молода. Не будь слишком серьезной. Нужно улыбаться. А иногда и веселиться!

С этими словами Учитель помахал мне рукой на прощанье. Я низко поклонилась ему.

Хой Гуан проводил меня до выхода из храма. Стоя на поросшей лишайником тропинке за стенами монастыря, я сказала молодому монаху:

— Я буду скучать по тебе.

Он смущенно опустил голову и пнул правой ногой маленький камешек. И вновь я ощутила чистый, резковатый запах его тела, похожий на запах горящего полынного хвороста. Особый аромат юности и чистоты монаха.

Помолчав еще немного, Хой Гуан произнес:

— Берегите себя!

Я широко улыбнулась:

— Позаботься о Созерцателе первозданной природы. И смотри не засни во время медитации!

Он тоже улыбнулся:

— Да я чуть было не задремал сегодня во время утренних занятий.

— Почему? — со смехом спросила я.

— Вчера мне не спалось. Я встал в три утра, тихонько прокрался к телефонной будке у ворот монастыря и позвонил матери, — он слегка прикусил губу, лицо просияло. — Она решила, что ей это привиделось во сне! — он опять радостно улыбнулся своим приятным воспоминаниям о разговоре с матерью.

Внезапно подул ветер; с растущего поблизости клена стали облетать красные листья — один за другим. Ярко-алые листья кружились в осеннем воздухе — прекрасное, завораживающее зрелище!

Я махнула Хой Гуану рукой на прощанье, повернулась и пошла прочь, миновав высокую арку Храма благодатного дождя. Немного посидев на берегу моря, вернулась в гостиницу на ужин.

На следующий день рано утром я встала, умылась, позавтракала и перенесла чемоданы за стойку в холле гостиницы. Потом отправилась в Храм благодатного дождя, воскурила благовония и вознесла молитву перед несколькими статуями Будды.

В тот день на остров прибыло необычайно много туристов. Они сновали туда-сюда через каменный порог храма, как идущая на нерест рыба.

29

О быстротечности времени в Шанхае

Люди, ведущие мирское существование, словно больны малярией: после краткого приступа жара и лихорадки их бросает в озноб и холодный пот. И оглянуться не успели, как жизнь подошла к концу.

Учитель Фа Янь

Шанхай. Осень.

Я снова дома, в Шанхае. Перво-наперво проверила, нет ли сообщений по голосовой или электронной почте. От Мудзу ни слова. Но теперь меня уже не так угнетало одиночество и безнадежность, как по возвращении из Нью-Йорка. Памятуя о наставлениях старца, даже находясь одна в комнате, я старалась улыбаться. В конце концов, мир не рухнет, если рядом со мной нет близкого человека.

Несколько дней я занималась уборкой — навела в квартире порядок; я не удосужилась этого сделать до отъезда на Путо. Как обычно, я повсюду натыкалась на грязные тарелки, сигаретные окурки, флаконы из-под снотворного, использованные салфетки, старые журналы, старые носки и ботинки. Даже не предполагала, что у меня такая уйма ненужных вещей.

В жизни каждому человеку так или иначе приходится заниматься одними и теми же делами: убирать квартиру, посещать салон красоты, увольняться с работы, расставаться с любимыми. Все эти дела поначалу кажутся неприятными, но, завершив их, чувствуешь облегчение.

За время моего двухнедельного отсутствия и поездки на Путо Шанхай умудрился снова измениться. Закончилось строительство крупнейшего в мире стального моста из арочных конструкций над Хуанпу; скоро по нему откроют дорожное движение. Город победил в конкурсе на право проведения выставки ЭКСПО-2010, и теперь окрестности моего дома день и ночь оглашает несмолкающий рев экскаваторов. Водительские права получают не только пятидесятилетние, как раньше, но и семидесятилетние горожане. На дорогах все больше автомобилей. На рынке появился новый сорт мандаринов, называется Шатан Цзюй: плоды размером с голубиное яйцо, очень сладкие.

А Сиэр обзавелась новым дружком — молодым щедрым австралийцем по имени Адам, которого природа наградила членом весьма внушительных размеров. Он директор азиатского регионального бюро одной из известных на весь мир компаний, занимающихся информационными технологиями. Адам — трудоголик, страстный игрок, большой модник и завсегдатай злачных заведений: никогда не уходит из ночного клуба, не напившись. Он редко бывает в Шанхае, и здесь у него раньше не было знакомых. Поэтому Сиэр надеялась, что он ничего не знал о ее прошлом.

Позвонив, Сиэр никак не могла угомониться и без умолку твердила, какой он отличный парень. Я слушала историю ее великой любви, разбирая вещи в гардеробе. Они встретились у нее в ресторане, и, разумеется, это была любовь с первого взгляда, он был просто великолепен, неотступно следовал за ней, ох, он такой потрясающий…

В конце концов мне это надоело и я перебила ее:

— Слушай, ты тараторишь уже целый час, а я все никак не возьму в толк, что в нем, собственно, такого особенного!

— Ну и не надо. Тебе все равно никогда не нравились мои парни, — похоже, она сдалась.

— Не говори ерунды. Конечно, я хочу, чтобы рядом с тобой был преданный мужчина, который бы носил тебя на руках, и чтобы вы оба обожали друг друга и дожили вместе до глубокой старости…

— Но я действительно люблю его, — обиженно сказала Сиэр.

— Да ради бога, если ты счастлива, то я тем более!

— Это самый лучший мужчина, которого мне доводилось встречать, и не только в физическом смысле, но и в финансовом тоже.

Я молчала.

— Эй, разве я не заслуживаю успешного, богатого и сексуально состоятельного мужика? — надувшись, спросила Сиэр. — Уход за кожей отнимает у меня в три раза больше времени, чем у большинства женщин. На деньги, что я истратила на одежду, можно купить маленький остров в Тихом океане. Так я что, не достойна приличного парня?!

Поскольку безупречный австралиец на время покинул Шанхай, Сиэр решила затащить меня на чью-то свадьбу, где я абсолютно никого не знала. Невеста числилась среди постоянных клиенток ее ресторана, причем самых щедрых. Она была далеко не первой, кто пригласил знаменитую владелицу модного заведения по прозвищу Беспощадная наложница на свою свадьбу. Сиэр стала чем-то вроде «свадебной генеральши» в Шанхае.

Я же не упускала случая показаться в обществе в элегантном вечернем платье и свято верила, что быть гостьей на свадьбе — к удаче. Как и Сиэр, я практически отчаялась выйти замуж.

Я заехала за ней; она весело подпевала Марии Калласс{97} (ария в исполнении знаменитой певицы звучала по радио).

— Привет, красотка! — поздоровалась Сиэр из-под толстого слоя самодельной косметической маски, а потом внимательно оглядела меня с ног до головы. — Слушай, а поездка на Путо действительно повлияла на тебя. У тебя вид заправской монахини!

Я рассмеялась и посмотрелась в зеркало: на лице почти нет макияжа, очки в черной оправе, и очень простой костюм из белого кашемира.

Я перевела взгляд на Сиэр. Она была похожа на изнеженную и капризную кинозвезду. На лице — толстый слой маски. Волосы высоко подняты и подвязаны красным шелковым шнуром. Шелковая пижама кремового цвета, сшитая личным портным на заказ, а на ногах — красные атласные босоножки от «Гуччи» на высоченных каблуках. В левой руке Сиэр держала бледно-золотистое платье, точно скопированное с одного из нарядов от Веры Ванг{98}, а в правой — не менее искусный дубликат платья от «Дольче и Габбана»{99}. Оба — шедевры ее персонального портного.

Она никак не могла решить, какое именно платье надеть. Незадолго до этого я помогала ей выбирать ткань для золотистого наряда — платья без бретелек с украшениями в виде бабочек на поясе. В свое время в этом платье от Веры Ванг для какого-то журнала снялась Сара Джессика Паркер. Сиэр обожала обеих: и модельера, и актрису. Она восхищенно прижимала платье к себе, широко улыбаясь, отчего маска у нее на лице сморщилась.

Сиэр необычайно гордилась своим «секретным оружием», вселявшим в нее уверенность в собственном очаровании. Первым, совершенно убойным оружием был маленький портной, который мастерски копировал любой, самый модный наряд. Вторым — косметическая маска, которую она готовила по собственному рецепту из растертого в пудру натурального жемчуга, йогурта, пыльцы с цветов чайного дерева и лимонного сока.

В Шанхае мы с Сиэр пользовались услугами одного и того же парикмахера, инструктора по йоге, тренера по теннису, агента по туризму. И только портные у нас были разные. У нее — великолепный мастер, способный воспроизвести платье любого фасона по фотографии из журнала. А у меня — искусная мастерица по пошиву ципао в традиционном китайском стиле с изысканными пуговицами ручной работы, неизменно вызывавшими всеобщее восхищение.

Сиэр владела массой секретов красоты. Например, она знала, что маленькие розовые прыщики на лице можно вылечить с помощью распаренных листьев зеленого чая, а угри удалить, притирая их шариками из вареного риса. Вместо антистатика в сухую прохладную погоду она мазала шелковые чулки увлажняющим косметическим кремом и помнила еще уйму всяких важных мелочей… У нее даже был рецепт старинного тибетского бальзама с мускусом для предупреждения беременности, которым было достаточно слегка смазать кожу вокруг пупка перед половым сношением (правда, этот рецепт представлял для нее исключительно теоретическую ценность).

Ей вообще нравились такие вещи.

Взглянув на часы, я принялась поторапливать Сиэр. Она спокойно проплыла в ванную комнату, бросив мне на ходу:

— По правилам хорошего тона, мы вполне можем опоздать на четверть часа.

— Ну, как знаешь, — ответила я, пошла на кухню и достала из холодильника стаканчик с йогуртом (половина ушла на маску). Прихватив его в гостиную, уселась на диван и медленно с аппетитом съела.

Свадьба оказалась так себе. Ее устроили в якобы шестизвездочном отеле, но даже угощение было ниже среднего. Терпеть не могу жирную пищу (словно ее варили в смазочном масле — может, потому что нефть подешевела?). По мнению Сиэр, беда была в том, что просветление снизошло не только на мою душу, но и на желудок, и теперь он категорически отказывался принимать пищу простых смертных.

Сиэр знала всех гостей. Она оживленно болтала, вела бесконечные светские беседы. По моей просьбе она представляла меня остальным как свою подругу Софи. Я была рада забиться в укромный уголок от греха подальше.

Сиэр тихонько поведала мне, кто есть кто на этой свадьбе. Вон те сестры-близняшки, с головы до ног облаченные в одежду от самых престижных фирм, родились в нищей семье. Младшая из сестер вышла замуж за миллиардера из Малайзии, а старшая живет вместе с ними. Иногда миллиардер напивается или притворяется пьяным и, словно ненароком, забредает в спальню старшей сестры. А женщина в туфлях без каблуков и с прической а-ля преподавательница университета на самом деле — высококлассная валютная проститутка. А вон тот обходительный и галантный мужчина средних лет — торговец оружием с Тайваня.

Ну до чего похоже на Нью-Йорк!

Я так старалась забыть этот город, но он преследует меня! Я внезапно осознала, что моя душа все еще там. Даже поездка на остров Путо не помогла.

У меня разболелась голова. Я попрощалась с Сиэр и поехала домой.

Несколько дней спустя мы с Чжушей ужинали в недавно открывшемся японском ресторане; она пришла со своим сыном-«червячком», ему был год и два месяца.

Я впервые увидела ее малыша не на снимке, а в жизни. Сначала боялась взять его на руки. Но когда положила его к себе на колени, испытала удивительное ощущение от соприкосновения с этим тяжеленьким, мягким и теплым существом. Я сразу полюбила его и даже не хотела отдавать матери, пока он не заплакал и не стал пребольно пихать меня в живот крохотными ножками.

— Вообще-то ему нравится сидеть на руках у хорошеньких родственниц. А к мужчинам он идет неохотно, даже к отцу, — с восхищением глядя на сына, пояснила Чжуша.

Мы попытались побеседовать о чем-то другом, но непоседливое двуногое существо постоянно отвлекало нас, в итоге мы преимущественно говорили о нем, а в остальное время — о его отце.

Чжуша рассказала, что они с мужем теперь спят в разных комнатах: она с сыном — на кровати в спальне, а муж — на диване в гостиной. Утром, когда она уходит на работу, за ребенком присматривает няня. Отец сидит в мастерской и пишет свои большие, но непонятные картины, а когда устает, приходит поиграть с сынишкой.

— Однажды Ай Дик поставил сына ножками к себе на ладонь и несколько раз, маршируя, как акробат на арене цирка, обошел с ним всю комнату, лишь слегка придерживая малыша за распашонку! — воскликнула Чжуша, выставив вперед руку и показывая, как все было. — Он просто рехнулся!

И хотя Ай Дик всячески демонстрировал, что он без ума от сына, Чжуша подозревала, что на самом деле он не так уж сильно любит мальчика; ей казалось, что он просто ревнует ее к нему. Ведь теперь любовь и внимание жены, которые раньше доставались только ему, были безраздельно отданы малышу.

— Может, тебе стоит помягче относиться к Ай Дику, — заметила я, вспомнив молодого талантливого карикатуриста четырехлетней давности, с вечным «конским хвостом» и репутацией волокиты, о котором мечтали все шанхайские красотки, в том числе и зрелые дамы.

Чжуша замолчала.

И в молчании она была, как никогда, прекрасна. По словам Эрика, влюбившегося в нее с первого взгляда в Нью-Йорке, «она была прекрасна, как китайский Будда». У нее были классически-китайские тонкие черты лица и покладистый характер. Родись эта женщина на сто лет раньше, она не огрубела бы, делая карьеру, и не стала бы такой энергичной и хваткой. Привыкнув распоряжаться у себя в офисе, она и дома оставалась бесстрастной и по-начальственному деловой. Сто лет назад она бы носила шелковые одежды, в изящной позе сидела у резного окна за вышивкой, воскуривала благовония и терпеливо ждала, когда вечером ее муж вернется домой. Правда, сто лет тому назад ее ноги туго спеленали бы толстым слоем ткани, превратив в миниатюрные золотистые цветки лотоса. А это было ощущение не из приятных!

— «Червячок» что-то громко лопотал, и Чжуша дала ему немного вареного яйца. Его бутылочка все еще стояла на столе. Чжуша не кормила сама, у нее была слишком плоская грудь и ни капли молока для любимого сына.

— С рождением ребенка жизнь меняется до неузнаваемости. Если ты не готова к этому психологически, то лучше не рожать, — произнесла Чжуша тоном человека, знающего, о чем говорит.

А я подумала: «Вот наглядный пример того, как вроде бы счастливый брак распадается прямо на глазах из-за младенца. Она сотни раз на дню целует своего сына, а его отцу перепадают жалкие крохи».

— Знаешь, Эрик приезжает в Шанхай, — я решила сменить тему.

Чжуша удрученно вздохнула, но осталась равнодушной.

— Ну надо же! Ну почему все время эти зеленые юнцы? Я же не директор гимназии для мальчиков!

— Именно потому, что они так молоды, они и влюбляются без памяти с первого взгляда и отваживаются на безрассудства, вроде путешествия на другой край света ради встречи с любимой. Неужели со мной этого никогда не случится? — грустно вздохнув, подумала я, вспомнив о Мудзу.

Неожиданно «червячок» снова принялся гукать у матери на коленях и энергично лягаться, а потом протянул мне ручонку. Я взяла его на руки и поцеловала.

Вечером, вернувшись домой, я зажгла свет во всей квартире и поставила диск «Tanto Tiempo», который уже давно не слушала, с записями песен в исполнении замечательной латиноамериканской джазовой певицы Бебель Жильберто{100}. Потом я выбросила мусор и уселась на обитую черно-зеленой тканью софу. Просто не знала, чем бы еще заняться.

Спать совсем не хотелось. Голова была ясной, ни намека на дремоту. Только тоска и неприкаянность. И ощущение собственного одиночества, словно свет фонаря в кромешной темноте, пронизывало сознание, забираясь в самые потаенные его закоулки. Голос певицы звучал так нежно, что невольно пробуждал в душе желание хоть с кем-то скоротать унылый вечер.

Я негромко подпевала ей и вдруг с удивлением заметила, что в мягком рассеянном свете тени от окружающих предметов бесследно растворились. Я сидела на софе одна-одинешенька, и рядом не было даже моей тени.

Никто не звал меня ласково по имени, никто не касался колен.

Продолжая напевать, я медленно прошла в ванную комнату, наполнила ванну горячей водой, бросила туда большую пригоршню ароматической соли и сама погрузилась в воду вслед за кристаллами.

Нежась в горячей воде, я массировала тело круглой розовой губкой. Проигрыватель как раз добрался до песни «Одиночество». Чарующий голос Бебель снова и снова выводил: «Одинока, одинока, одинока…» И каждая пора на моей коже вторила ей: «Одинока, одинока, одинока…» Пойманная рыба бьется в сети рыбака; сорванная роза отчаянно борется за жизнь, впиваясь острыми шипами в сгубившую ее руку; женщина трепещет в любовном экстазе и обретает забвение. Но в мире всегда есть что-то абсолютно незыблемое. В полной тишине клубы пара оседали на потолке, превращаясь в крошечные жемчужные капли, а те падали оттуда с едва различимым предсмертным вздохом.

Я вылезла из ванны, закуталась в банное полотенце и, спотыкаясь от изнеможения, побрела в спальню.

Зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышала приятный голос; он произнес по-английски:

— Мы, случайно, раньше не встречались?

Застигнутая врасплох, я растерялась. И голос, и тон были до боли знакомыми…

— Прекрасно. Значит, ты в Шанхае… — Он рассмеялся. — Я же обещал, что мы скоро увидимся!

Голова у меня пошла кругом. Каждый раз при его появлении я цепенела. Его тело испускало особое электромагнитное излучение, и волны этого разрушительного поля пагубно воздействовали на меня, вводя в искушение. Он всегда появлялся неожиданно, как НЛО.

— Ник! — не удержалась я от восклицания. — Ты в Шанхае!

30

Рождественская елка «Феррагамо»

Эти несколько дней показали, что завоевать сердце мужчины нельзя ни красотой, ни умением готовить, ни искушенностью в любви, ни необыкновенными личными качествами, а можно покорить, лишь умело притворяясь в меру безразличной, не отдаляясь, но и не подпуская ближе.

«Дневник Бриджит Джонс»

Как всегда, во всем черном от «Армани» он стоял в роскошном холле отеля «Ритц-Карлтон» и наблюдал, как я прохожу через вращающиеся стеклянные двери и пересекаю искусственный водоем по небольшому горбатому каменному мостику.

Ник улыбался, приглаживая свою густую шевелюру. Он подошел, обнял меня за талию и легко поцеловал в губы. Окружающие оглядывались на нас — безупречную и элегантную пару.

— Мы просто идеальная пара, — прошептал он мне на ухо, с улыбкой окинув одобрительным взглядом мое лицо и платье — черное, шелковое, обтянувшее фигуру.

— В шелке ты просто сногсшибательна!

— Спасибо.

— Страшно рад снова тебя видеть! Это как сон! — Он взял меня за руку и повел в банкетный зал на втором этаже, где с благотворительной целью был устроен званый прием. Собственно, на него-то Ник меня и пригласил.

— Я тоже рада, — призналась я. — Но все выглядит как-то нереально. У тебя удивительная способность превращать жизнь в голливудскую комедию.

— С самого детства мне нравилось чем-то отличаться от окружающих. Повседневность не по мне, — ответил он.

Мы подошли к дверям банкетного зала. Официанты приветственно кивнули и поклонились, обращаясь к Нику по имени и фамилии. Они явно хорошо его знали.

— Сегодня у нас будет время, чтобы получше познакомиться. Главное, чтобы ты узнала обо мне побольше. Жаль, что я не писатель, и ты не сможешь понять мой характер, прочитав мою книгу.

Ник, очевидно, имел в виду, что он-то уже прочел книгу, написанную мной.

— А тебе кажется, что ты меня понимаешь? — спросила я тихо.

В это время мы с ним как раз шли к своему столику около трибуны в сопровождении какой-то молодой женщины. По пути Ник приветственно махал рукой и улыбался знакомым. Мы сели.

— Шанхай развивается умопомрачительно быстро. Мои родители даже представления не имели, где находится этот город, пока я не послал им экземпляр твоей книги. Я предупредил, что, возможно, женюсь на тебе, — он закончил фразу и с любопытством ждал, как я отреагирую на эту провокацию.

Я хладнокровно взглянула на него и сказала:

— Я недавно смотрела японский мультик на какой-то итальянский сюжет. Так вот, там тоже был один американец, который любил приговаривать: «Я на тебе женюсь».

— Значит, ты мне отказываешь? — спросил он.

— А это что, было предложение? — наивно удивилась я.

Он рассмеялся:

— Бойкий язычок и неподражаемое чувство юмора!

В этот момент мимо нашего столика прошел мужчина. Я вгляделась повнимательнее. Полной уверенности не было, но он показался мне знакомым. О, господи! Этот человек с гладкой от лака прической и в элегантном костюме, был не кто иной, как мой бывший жених Ци Фэйхун. Мы не виделись пять лет.

Похоже, он узнал меня:

— Ай-ай-ай! Вы только посмотрите! Кто бы мог подумать!

Он протянул мне руку, и на меня нахлынули воспоминания. Он произнес это «ай-ай-ай» так же саркастично и томно, как раньше, когда я, бывало, ласково ущипну его за нос, а он в ответ: «ай-ай-ай, ты что это вытворяешь!»

Я глубоко вздохнула, приняла безразличный вид и спросила:

— Как поживаешь? — и пожала протянутую руку.

После сумбурного обмена приветствиями Ци Фэйхун заметил Ника. Его безукоризненная внешность, несомненно, произвела на моего бывшего жениха сильное впечатление.

— Это твой муж? — спросил он по-английски.

Я поспешно отрицательно покачала головой. Ник расхохотался и одобрительно похлопал Ци по плечу:

— Очень удачная мысль!

Ци Фэйхун подозвал женщину в наряде, отделанном дорогим мехом (на мой вкус, такая одежда более уместна в зимние холода). Это была его жена. Красивая, но бесцветная. Тут же пришел на память «отчет» Сиэр об их свадьбе: «Невеста — бесхарактерная задавака, хорошенькая, но начисто лишенная сексуальной привлекательности».

Снова обмен приветствиями. Затем они сели за соседний столик.

— Да, мир тесен! — вымученно улыбнулась я.

— Похоже, я ему не понравился, — заметил Ник, — как думаешь?

— Вряд ли найдется много мужчин, которым ты нравишься, — ответила я.

Красотой и обходительностью Ник, бесспорно, превосходил всех мужчин, присутствовавших на банкете. Иногда Бог страшно несправедлив.

Банкет начался. Хозяин произнес речь. Официанты разносили угощение, но гостям было не до еды.

Один за другим с трибуны выступали приглашенные знаменитости: жена мэра, председатель благотворительного общества, иностранные дипломаты, жившие с семьями в Шанхае, другие почетные гости. Под одобрительные аплодисменты дети из приютов исполнили какой-то номер. Затем начался аукцион. Судя по программке, на торги были выставлены шарф с автографом Пласидо Доминго{101}; несколько бутылок коллекционного французского красного вина; плакат с автографами участников состоявшегося в 2002 году в Шанхае теннисного турнира из серии «Мастерс»; рождественская елка от «Феррагамо»; обед на десять персон, приготовленный шеф-поваром ресторана отеля «Ритц-Карлтон»; урок музыки со всемирно известным пианистом и многое, многое другое.

Аукционист зычно выкрикивал названия лотов. Когда объявили рождественскую елку от «Феррагамо», Ник присоединился к торгам.

— Хочу подарить ее тебе, — сказал он. — Если будем встречать Рождество порознь, она напомнит обо мне.

Начали со стартовой цены в 800 юаней. Ставки медленно поднимались, пока, наконец, из всех участников не осталось всего двое — Ник и Ци Фэйхун.

— Слушай, брось! — прошептала я Нику.

— Тут уже дело не в елке, — сжав кулаки, ответил он. — Тут затронуто мужское самолюбие. Это просто смешно!

После очередного выкрика аукциониста Ник снова поднял руку, повышая цену.

— Ты ненормальный! — сказала я тихо. — На эти деньги можно купить семь пар обуви от «Маноло Бланика».

— Мне не нравится, как твой бывший жених пялится на твои ноги, — ответил он.

Я поспешно переменила позу.

— Слушай, ведь мы пришли сюда, чтобы облагодетельствовать этих прелестных малюток, так ведь? — Он подмигнул мне и ослепительно улыбнулся.

Я взглянула на стайку приютских ребятишек, которые с довольным видом сидели у стены банкетного зала, и замолчала.

После банкета официанты почтительно спросили, куда отнести сверхдорогую рождественскую елку. Ник ответил:

— Давай пойдем к тебе. Я помогу найти место, куда ее поставить.

Я торопливо возразила:

— Лучше пусть пока постоит у тебя в номере. А когда будешь уезжать, пришлешь ее мне.

Ник пристально посмотрел на меня, словно видел насквозь, и криво улыбнулся:

— Не волнуйся детка, все будет, как ты хочешь.

Повернулся и велел официанту:

— Пожалуйста, отнесите ко мне в номер.

Вот удобный случай улизнуть.

— Мне пора, — сказала я. — Спасибо за приглашение. Было очень весело.

Но Ник схватил меня за руку.

— Дай мне десять минут, — пристально глядя мне прямо в глаза, произнес он. — Давай поднимемся ко мне. Я привез тебе подарок и забыл отдать. Заберешь его — и сразу же уйдешь, обещаю!

Отказаться не было сил.

Следуя за огромной, экстравагантно украшенной рождественской елкой, мы сели в лифт; все весело приветствовали нас. Войдя в четырехкомнатный номер Ника, официанты, пыхтя и отдуваясь, положили нарядную елку в гостиной около дивана.

— Отлично! — Ник дал им на чай и выпроводил за дверь. А потом уставился на меня влюбленным взглядом.

Онемев от страха и крепко сцепив руки, я беспомощно стояла рядом с огромным деревом. И что прикажете теперь делать? Даже полной дуре было бы понятно, что последует дальше.

«Только не сегодня ночью! — в панике повторяла я про себя. — Хотя бы сегодня я должна устоять!»

— Выпить не хочешь? — спросил Ник. Судя по голосу, он с трудом сдерживался, страсть постепенно овладевала им.

— Нет, спасибо, — ответила я, беззащитно съежившись и оглядываясь на настенные часы.

Он заметил мое движение и быстро произнес:

— Ах, да, я просил десять минут! Осталось около четырех.

Он бросился в одну из комнат, где стояли чемоданы, порылся там и вынул сверток в алой бумажной обертке.

— Не уверен, понравится ли тебе. Это книга, которую я не раз перечитывал.

Я открыла и посмотрела — «Степной волк» Германа Гессе… Ник пристально следил за выражением моего лица.

— Не нравится? — спросил он с тревогой.

Я не знала, что ответить. Еще один его трюк! Никогда не играет по правилам и всегда застает меня врасплох! Серьезность подарка придавала значимость нашим отношениям. Подарить женщине книгу — поступок, никак не вязавшийся с образом Казановы. Почему-то мне не хотелось, чтобы Ник ассоциировался с обыденным, легко достижимым счастьем.

Он всегда останется непредсказуемым, как НЛО в обличье Казановы, неожиданно появляясь из ниоткуда и исчезая снова.

— Почему же, очень нравится, — ответила я сдержанно. — Спасибо.

В мои планы не входило сообщать ему, что с недавних пор Гессе стал одним из моих любимых писателей.

— У меня еще есть минута, — тихо произнес Ник. — Давай я провожу тебя до лифта.

Мы вышли из номера.

— Тебя действительно не нужно проводить до дома? — снова спросил он.

Я улыбнулась:

— В Шанхае гораздо безопаснее, чем в Нью-Йорке.

Он удрученно вздохнул:

— Жаль, — но быстро приободрился и снова улыбнулся: — Слушай, ты не покажешь мне Шанхай? Завтра или еще как-нибудь на днях.

Под глазами у него были темные круги: наверное, устал после долгого перелета.

Когда я вернулась домой и легла в постель, бессонница снова повисла над моей подушкой, как облачко волшебного дыма из лампы Алладина.

Внезапно мне пришла мысль позвонить Мудзу в Нью-Йорк. Набрала номер, но услышала лишь его голос на автоответчике. Ничего не сказав, повесила трубку, а потом еще раз набрала номер. И снова никого. Опять прослушала приветствие на автоответчике. От звука его голоса мне немного полегчало. Хрипловатый голос Мудзу был единственным связующим звеном между мной и Нью-Йорком.

Решила позвонить Сиэр в ресторан и сообщить ей, что я случайно столкнулась с бывшим женихом на банкете в отеле «Ритц-Карлтон».

— Ты виделась с Ци Фэйхуном? А с его женой? Ну и как она тебе? — засыпала меня вопросами Сиэр.

— Ничего особенного, — безразличным тоном заметила я.

— Вот именно, — согласно хмыкнула Сиэр. — Но мужчины почему-то предпочитают жениться именно на таких. — Через секунду она спохватилась: — Послушай-ка, а каким это ветром тебя занесло в «Ритц-Карлтон»?

— Ну… — я замялась, не зная, как рассказать ей о Нике. История нашего знакомства слишком походила на «мыльную оперу». Я боялась, что любопытная Сиэр начнет донимать меня расспросами. — Да ничего интересного, — с деланным безразличием проговорила я, — просто меня пригласил один знакомый.

— Так-так, вот погоди, я освобожусь, и тебе придется все мне рассказать об этом загадочном знакомом! — громко рассмеялась она.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я повесила трубку.

Я взяла книгу «Заклинания великого милосердия», подаренную Созерцателем первозданной природы перед отъездом с острова Путо, начала читать ее и постепенно успокоилась, а потом безмятежно уснула.

Утром меня разбудил телефонный звонок. Всем существом я сразу почувствовала, кто это.

— У меня сегодня весь день деловые встречи, но вечером я все отменил и совершенно свободен. Может, подскажешь, куда пойти поужинать? — спросил Ник.

— В «Шанхай 1933», не задумываясь, ответила я.

Сиэр разоделась в пух и прах, переливалась и сверкала наряднее рождественской елки от «Феррагамо». Так случилось, что в тот день в ресторане устраивали вечеринку под названием «Ночь соблазнительниц». Как объяснила Сиэр, суть игры заключалась в том, что каждая из присутствующих дам могла купить себе мужчину. Так вот почему вокруг столько женщин в сногсшибательных туалетах! Услышав это, Ник пришел в неописуемый восторг.

С нами за столом сидел новый дружок Сиэр Адам. У этого зеленоглазого австралийца была обветренная кожа и нос внушительных размеров, при взгляде на который невольно вспоминалось о другой выдающейся части его тела. Одет он был со вкусом, а вот речь и манеры оставляли желать лучшего. Своеобразное чувство юмора порой граничило с бестактностью. Последний раз, когда я позвонила Сиэр, трубку взял он и на мой вопрос, где она, ответил:

— Сиэр в данный момент по горло занята тем, что у меня болтается между ног, — и после небольшой неловкой паузы добавил: — Ха-ха, шучу. Она сейчас подойдет.

Сиэр обхаживала гостей. Через полчаса она подошла к нам, одарила Ника кокетливым взглядом, а Адама — сочным поцелуем.

— Скоро начнется, — сообщила она.

Мы едва успели выпить и закусить, как музыка смолкла. Какой-то человек в гриме отпустил несколько двусмысленных шуточек, а затем в свете прожекторов перед собравшимися выстроилась шеренга молодых людей всех цветов и оттенков; правда, большинство были белокожие. Все красавцы, а один — ну просто вылитый Том Круз.

— Господи, где ты их раздобыла? — ахнула я в изумлении.

— Половина работают официантами у меня в ресторане; а половина — иностранные студенты. Я поместила объявление о том, что ищу учителя английского языка, и сразу получила пятьдесят ответов: сейчас в Шанхае множество бедных иностранцев, — объяснила Сиэр, затягиваясь сигаретой.

Ник укоризненно покачал головой и сказал мне:

— Слушай, не глазей на них так неприкрыто!

Посетительницы словно с цепи сорвались. Они выбирали приглянувшихся им молодых парней, и те подходили к их столикам, обслуживали их вместо официантов, наливали вино, давали прикурить, развлекали их. Разумеется, за все это полагалось платить, и немало. «Тома Круза» одновременно приметили несколько клиенток, сидящие за несколькими столиками, и за него стали торговаться. Конечно, победила та, чей кошелек был толще.

— Кошмар! — воскликнула Сиэр и в сердцах залпом осушила большой бокал вина.

— Но ты же сама это придумала! — заметила я.

— Клиенткам нравится, — сокрушенно оправдывалась Сиэр.

— Масса нереализованной энергии. Типично для нашего века. Стремление женщин к независимости просто неудержимо и когда-нибудь разрушит мир, — изрек Адам.

Мы с Сиэр вместе отправились в туалет. Как только вошли, Сиэр завопила:

— Слушай, где ты оторвала такого потрясающего мужика? — При этих словах она томно прижала руки к груди, закрыла глаза и застонала: — О, мать твою, он просто обаяшка! — она очень редко ругалась, но на этот раз не сдержалась: — Я его обожаю!

Она чуть не задушила меня в объятиях.

— Тогда бери его себе! — предложила я, приподняв брови и сосредоточенно поправляя прическу перед зеркалом.

— Нет, серьезно. Он лучше, чем все твои предыдущие парни вместе взятые, — сказала Сиэр, тоже прихорашиваясь.

Я удивленно посмотрела на нее. Впервые за все время нашей дружбы она не только продемонстрировала явный сексуальный интерес к моему приятелю, но и щедро отпускала похвалы в его адрес.

— Тебе не стоит вспоминать о Мудзу и мечтать о вечной любви. Ради такого, как Ник, можно пойти на все; даже ради того, чтобы просто переспать с ним один раз, — она тщательно подкрасила губы помадой и, хихикнув, добавила: — Если не собираешься ложиться с ним в постель, одолжи его мне на одну ночь!

Не хотелось признавать, но в глубине души я была согласна с Сиэр. Вряд ли в жизни еще раз подвернется случай встретить такого мужчину, как Ник. В нем было все, о чем только можно мечтать: блеск, напор, непредсказуемость и неуловимость. А его неповторимое обаяние было сродни аромату редкого ночного цветка.

— А как тебе Адам? — спросила Сиэр.

— Лучше, чем я думала, — ответила я. — Тебе ведь нравятся ненормальные мужики.

Мы вернулись и столику.

— Пожалуй, нам пора, — сказал мне Ник и, обратившись к Сиэр, добавил: — Договоримся позже встретиться в каком-нибудь баре или попрощаемся?

— Ох, вся эта бодяга затянется надолго, — с сожалением вздохнула Сиэр и подмигнула мне, — так что веселитесь без нас, детки!

31

Разве для любви нужна причина?

Ты не пугай меня любовью, детка,

А лучше погуляем под дождем!

Билли Холидей{102}

Мы сидели на диване и смотрели только что купленный диск — фильм «Идентификация Борна»{103} с Мэттом Дэймоном{104} и Франкой Потенте{105} в главных ролях. На телевизоре громоздилась еще целая стопка таких дисков. Иностранцы, впервые приехавшие в Шанхай, были в полном восторге от того, что прямо на улице можно купить компакт-диск с записью фильма всего за доллар. Фильм был так себе, а вот исполнительница главной роли мне нравилась. Будучи в Мюнхене, я общалась с ней, а потом мы вместе поужинали. Она была начитанной девушкой, что не так часто встречается в Голливуде. А в фильме «Беги, Лола, беги» она, на мой взгляд, сыграла просто потрясающе. Ник тоже оказался ее поклонником.

В середине просмотра у меня вдруг разболелась голова.

— Мне пора, — сказала я.

Ник обхватил голову руками и застонал:

— С тех пор, как мы познакомились, эту фразу я слышу чаще всего!

Я потупилась.

— Я тебе нисколечко не нравлюсь? — спросил он, уставившись на экран с обреченным видом. — Что мне сделать, чтобы ты меня полюбила, прежде чем снова скажешь, «мне пора»? — Его взгляд по-прежнему не отрывался от экрана.

Его отчаяние растрогало и взволновало меня. Правда состояла в том, что с нашей первой встречи я была одурманена и неуклонно стремилась к погибели.

— А я тебе нравлюсь? — спросила я. Дурацкий вопрос!

— Сама-то как думаешь? — Он повернул голову, улыбаясь и явно радуясь, что я сказала глупость.

— Почему я тебе нравлюсь? — задала я следующий, не менее идиотский вопрос.

— Разве для любви непременно нужна причина? — разозлился он.

— Я еще не пришла в себя после разлуки с другим, — призналась я и расплакалась.

— О! — ласково произнес Ник, обнимая меня и гладя по волосам. — Когда ты такая, я готов без памяти влюбиться в тебя. Я бы все отдал, чтобы ты сейчас оказалась со мной в постели. Но ты так расстроена, а я не хочу пользоваться твоим состоянием. Может, когда-нибудь ты сама захочешь этого.

Он взял меня за руку и прижал ее к своему паху. Под моей ладонью его член был тугим и напряженным, как мощная, сжатая до предела пружина. Я даже ощутила влагу, проступившую сквозь ткань брюк. Словно обжегшись, я отдернула руку.

— Проводить тебя домой? — спросил он тихо.

На пороге моего дома мы попрощались.

— Ты завтра свободна? Мне хотелось бы каждый день проводить с тобой, — умоляюще произнес Ник. — Подумай. Ведь нам хорошо каждое мгновение, когда мы вместе, даже если просто сидим рядом и смотрим видео. Это же не просто так. Ты мне по-настоящему нравишься, иначе я не подарил бы тебе книгу Германа Гессе. Ну, посмотри на меня, ну, послушай! Детка, ты совсем не такая, как другие, ты полна противоречий, и меня это просто покорило!

После того разговора вечерами мы повсюду ходили вместе — и в рестораны, и в бары. Иногда Ник брал с собой своего помощника — американца в очках, а я приглашала Чжушу и Сиэр.

Ник знал о предстоящем приезде в Шанхай Эрика. Однажды он сказал Чжуше:

— Я переживаю за Эрика. На вид он спокойный и разумный парень, но в глубине души — большой фантазер.

— А я беспокоюсь только о себе, — ответила Чжуша.

— Мужчины стали мне безразличны.

Тут встряла Сиэр:

— Я читала в какой-то статье, что люди с тонкими губами рассудочны и бессердечны, а с пухлыми — надежны.

После этих слов мы все, не сговариваясь, повернулись к Нику и посмотрели на его губы. Он широко улыбнулся, сверкнув безупречными белоснежными зубами.

По мнению Ника, ночная жизнь в Шанхае была типичной для любого крупного города. Это верно. За три года со времени написания «Крошки из Шанхая» светская ночная жизнь здесь стала разнообразнее и сложнее; многое изменилось: все меньше эпатажных художников, бросающих вызов условностям, все больше менеджеров высшего звена, упакованных в строгие костюмы и похожих на зачехленные, аккуратно свернутые зонты.

В какой бы ресторан я ни пришла, непременно заглядывала в туалет. Я убеждена, что как о шкуре леопарда можно судить по одному пятну, так и качество обслуживания в заведении можно определить по состоянию и внешнему виду туалетной комнаты.

Например, в туалете заведения под названием «ТМСК»{106} рядом с зеркалом был установлен большой хрустальный лотос. Стоило к нему прикоснуться, как из каждого лепестка вытекала струя воды. Должно быть, у владельца заведения с лотосом были связаны какие-то религиозные ассоциации.

В туалете клуба «Номер 7» были развешаны фотографии; на одной из них толстяк жирными пальцами мусолил пачку банкнот. Этот клуб раньше служил притоном известному преступному авторитету 30-х и 40-х годов Ду Юэшэню. Туалет в баре «Двери» не отличался оригинальностью: все стены были в зеркалах в стиле барокко, в которых многократно отражался каждый посетитель. В «Ва-Ва» на стене туалета расположилась огромная коллекция бабочек, что поначалу казалось необычайно красивым, но затем от такого множества мертвых насекомых становилось не по себе. В «Гранд Хиатт 88» внешняя стена туалета была из толстого стекла, отчего возникало впечатление, что писаешь на виду у всего города. А в «Парке 97» туалет был оформлен в вычурном стиле — повсюду розовые светильники, обитая красной тканью софа и белые цветы. Очень смахивало на бордель в старом Шанхае. В мягком розовом свете кожа любой женщины выглядела нежной и безупречной. Даже темных кругов под глазами не было видно. У дверей туалета раньше дежурила служащая, которая за отдельную плату могла сделать массаж.

Почему-то я вспоминаю об этой массажистке с особой теплотой. Во время работы у нее на лице было безразличное выражение. А от складок просторной белой рубашки всегда пахло сухой лавандой, словно ее только что достали из старого деревянного сундука, где лежала лавандовая отдушка.

В тот день шел проливной дождь, и внезапно резко похолодало. Я сидела в кабинете и делала записи в дневнике.

В комнате благодаря включенному обогревателю было тепло. А за оконным стеклом словно раскинулся другой мир. Мне всегда нравилась дождливая погода, а холодная — нет. Мудзу как-то сказал, что это связано с избытком энергии инь в моем теле, а по-моему, все дело было просто в пониженном артериальном давлении. Еще, по словам Мудзу, ему ни разу не доводилось видеть женщину с таким мощным, но двойственным, противоположно заряженным энергетическим потенциалом, а следовательно, и противоречивым характером. С точки зрения даосизма это значило, что во мне был избыток энергии, как ян, так и инь.

Я захлопнула дневник, подошла к окну и смотрела на дождь. Сверху низвергались потоки воды. Казалось, мир на грани потопа. И подступавшая извне угроза вселенской катастрофы лишь обостряла ощущение покоя и безопасности, которое я испытывала, находясь в доме.

Последний день Ника в Шанхае. Через час он заедет за мной и отвезет на ужин в итальянский ресторан. На протяжении его пребывания здесь мы постоянно ужинали вместе, но и только…

На этот раз все будет иначе. Мы понимали друг друга без слов. Меня никогда не страшила физическая близость с мужчиной. Но, как ни странно, размышляя об отношениях с Ником, я все время видела свое предназначение в сохранении целомудрия, мне казалось, что именно оно соответствует моему нынешнему душевному состоянию.

А Ник, вызывая у меня удивление, вел себя здесь гораздо сдержаннее, чем в Нью-Йорке и в Испании, иначе мы не смогли бы провести вместе столько спокойных, беззаботных дней.

Я бродила из комнаты в комнату. Уже переодевшись, как обычно, в черное, с зеленоватым отливом, шелковое облегающее платье, я вдруг спохватилась и поняла, что моему наряду чего-то недостает. Нашла в ванной и надела рубиновые серьги, подаренные Мудзу в Аргентине; колье из белого золота осталось в коробке — оно не сочеталось с платьем. Посмотрела в зеркало и улыбнулась своему отражению. Кто-кто, а эта женщина не понаслышке знала, что такое жизненные сложности и душевный разлад.

Зазвонил телефон. Ник ждал меня внизу в машине.

Я переобулась в туфли на шпильках от «Виа Спига»{107} и спустилась. Ник открыл дверцу машины и, держа зонт над головой, подбежал ко мне:

— Давай быстрее, детка. А не то придется добираться до ресторана вплавь!

Водитель очень осторожно вел машину, продираясь сквозь пелену дождя. Был час пик. Нику не сиделось на месте от нетерпения.

Я дотронулась до его руки и улыбнулась:

— Как ты?

Он поцеловал мою руку и ответил:

— Лучше.

Он перестал с беспокойством смотреть в окно на мокрые от дождя машины, по-черепашьи ползущие в общем потоке автомобилей. Какое-то время спустя он произнес:

— Знаешь, ты сильно изменилась с нашей первой встречи!

Я опять улыбнулась, не представляя, что он скажет дальше.

— Ты стала больше улыбаться, чаще, чем в Нью-Йорке или Испании.

В ответ я улыбнулась еще шире, так, что глаза превратились в две узкие щелочки:

— Разве? Между прочим, ты тоже изменился!

— Каким же образом? — озадаченно спросил он.

— Обращаешь внимание на то, чего раньше не замечал. Все еще по привычке твердишь «я, я, я», но потихоньку начинаешь думать не только о себе, но и об окружающих.

Он громко рассмеялся:

— Ты просто прелесть!

— Заведение, где мы ужинали, назвалось «Шанхай № 1». В этот итальянский ресторан частенько наведывались разные знаменитости, например, Паваротти.

Мы сели за столик. Подошел услужливый и улыбчивый официант.

— Не откажешься от белых трюфелей и хорошего красного вина? — спросил Ник. Попробую привить тебе вкус к другой еде, кроме китайской.

— Мне все равно, — ответила я.

Ник сделал заказ. Принесли еду. Мы молчали.

— Скажи что-нибудь, — попросила я, положив вилку и взглянув на него. В обществе молчаливого Ника мне было как-то непривычно и неуютно.

— Останься у меня сегодня, — произнес он, не сводя с моего лица пронзительного немигающего взгляда. Уголок его рта подрагивал от волнения. В голубых глазах — выражение отчаянной решимости, как у человека, готового смести любого, кто встанет у него на пути.

Ужин был съеден, счет оплачен. Ник взвалил меня себе на плечо и потащил вниз по лестнице с третьего этажа на первый. Сначала я отбивалась и пыталась вырваться. Но потом испугалась, что облегающее платье затрещит по швам, и сдалась. Смирилась с тем, что меня тащат на плече у всех на виду, как поросячью тушу, причем мои ноги не слишком элегантно торчали из боковых разрезов узкого платья. В общем, изрядно повеселила окружающих! Ник обожал быть в центре внимания!

Я сидела на софе рядом с рождественской елкой от «Феррагамо», положив ноги на кофейный столик и переключая каналы телевизора. В одном из репортажей выпуска новостей «Си-Эн-Эн» говорилось, что Белый дом не исключает возможности военного вторжения в Ирак. На «Би-Би-Си» обсуждали проблему наличия ядерного оружия у Северной Кореи. В итоге я переключилась на MTV и рассеянно наблюдала за тем, как на экране пели и танцевали какие-то разряженные девицы.

Ник ходил из комнаты в комнату, укладывая вещи.

— Терпеть не могу собираться, — сказал он. — Если мы поженимся, будешь укладывать мне чемоданы!

— А если я буду паковать чемоданы, мы поженимся? — ответила я, не отрываясь от экрана.

Он принес морковный сок и шоколадку.

— Спасибо, — сказала я.

— На сегодняшнюю ночь я твой верный раб, — заявил Ник. — Если будешь чем-то недовольна, можешь меня отшлепать.

Мы разошлись по разным ванным комнатам. Мне он уступил более уютную. Я сидела в воде, задумчиво грызла ногти, уставившись в пустоту, пока Ник не начал стучать в дверь.

— Еще пять минут! — я чувствовала, что он стоит за дверью.

Через пять минут он снова постучал:

— Коко, ты в порядке?

— Все хорошо, — ответила я, медленно вылезла из воды, вытерлась и намазалась лосьоном. Затем снова надела черное с зеленым отливом шелковое платье и рубиновые серьги.

Когда я открыла дверь, Ник удивился, увидев, что я одета:

— Что ты задумала?

Я легла на кровать. Он осторожно погладил шелковую оболочку, плотно облегавшую мое тело.

— Красота! Жаль рвать его!

Ник не сводил с меня глаз, тяжело дыша от волнения.

Я поцеловала его — долго и страстно, — а потом отодвинулась и прошептала:

— Давай, разорви его. Ничто так не возбуждает, как звук рвущегося шелка.

— А что же ты наденешь завтра? — вдруг спросил он.

— У меня в сумке есть запасное платье, — ответила я.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, а потом рассмеялись.

— Господи, никогда не встречал женщины, похожей на тебя! — воскликнул Ник и добавил: — Сейчас вернусь.

И как был, в полуобнаженном виде, подошел к бару.

Выпив, Ник превратился в неудержимого и страстного любовника, раздирая льнущий к моему телу шелк так, будто делал это всю жизнь. Невесомые обрывки разлетались, подобно цветочным лепесткам — поистине декадентское зрелище. При разрыве шелк издавал ни с чем не сравнимый, тонкий, едва уловимый звук, пробуждающий плотское влечение.

В порыве страсти мы забыли обо всем… Подобно шелковой материи, мир вокруг нас распался, и мы парили в воздухе, как невесомые лоскутки, вне времени и пространства, летели и трепетали…

…и задыхались от упоения. Внезапно я очнулась от этого сладкого беспамятства, ощутив влагу между ног — Ник не воспользовался презервативом! Я спрыгнула с кровати и опрометью бросилась в ванную.

Ник едва поспевал за мной, подошел и обнял сзади:

— Господи, ты в порядке?

Я растерянно замотала головой:

— Не знаю.

Он открыл кран и помог мне вымыться. Был очень нежен, и мне полегчало.

— Теперь ты помоги мне, — попросил он, выключая воду.

— В чем это?

Он стоял рядом с унитазом.

Я обхватила рукой его член.

— Несносный извращенец! — воскликнула я. — Еще ни один мужчина не просил меня о таком!

— Это ты меня развратила, — ответил он и застонал, стиснув зубы: — Ничего не получается, не вытекает и все, просто снова хочу тебя.

Я глянула вниз — он говорил чистую правду. Зарычав как разъяренный тигр, Ник схватил меня, поднял, развел мне ноги в стороны. Я обхватила его ими за талию, закрыла глаза и почувствовала, как его член снова вошел внутрь.

На следующее утро мы наспех попрощались. Он отправился в аэропорт, а я — домой. Вскоре ко мне на квартиру из отеля доставили рождественскую елку от «Феррагамо».

32

Отъезд одного, приезд другого

Вопрос:

Ветер дует, а флаг колышется. Что из них движется — флаг или ветер?

Учитель дзэн-буддизма Хой Нэн:

Ни то, ни другое, движение существует лишь в нашем воображении.

Утром, когда мы прощались с Ником, было холодно и сумрачно. В воздухе пахло угольной гарью. Птиц не было видно, с деревьев облетели последние листья. Я вернулась домой совсем без сил и первым делом направилась к телефону.

Снова услышав голос Мудзу на автоответчике, я почувствовала себя совершенно беспомощной. Не могла понять, что же происходит; оставалось просто принять ситуацию, как данность.

Автоответчик сообщил, что Мудзу собирается в Токио на фестиваль независимого документального кино со своей картиной о певце Хулио из Доминиканской Республики. Поэтому последнее время он был страшно занят, завершая монтаж фильма. У его фирмы появились новые клиенты. Так что будут спонсоры…

Дня через два приедет в Шанхай. Принял это решение буквально в последний момент, потому что сильно соскучился по мне. Дальше голосом Мудзу автоответчик продиктовал номер его телефона в Токио и издал звук, похожий на поцелуй, а потом добавил:

— До встречи в Шанхае!

Я снова и снова прокручивала запись; мне хотелось не только послушать голос Мудзу, но и понять его настроение. Как он теперь воспринимает наши отношения, что думает? Предложит ли он снова жить вместе или собирается окончательно порвать со мной, и, как принято говорить, «остаться добрыми друзьями»?

Я позвонила Сиэр. Она еще не встала и ответила заспанным голосом:

— Умоляю, дай поспать! Потом перезвоню, — и повесила трубку.

Позвонила Чжуше. У той как раз было очень важное деловое совещание. Я оставила сообщение у секретаря.

В тот момент мне не с кем было поделиться своей тревогой.

Я решила позавтракать, принять ванну, а потом помедитировать в позе лотоса, обращаясь к высшим силам.

Вскоре мы с Сиэр неслись по автостраде в ее крошечном зеленом «фольксвагене» по направлению к аэропорту Пудон. В машине была на полную громкость включена музыка; она в какой-то степени отвлекала меня от беспокойных мыслей.

Сиэр тараторила без умолку:

— Хочу как следует разглядеть этого парня, чьи достоинства так велики, что он заслуживает королевского эскорта в нашем лице. Честно говоря, меня немного тревожит, что ты проявляешь такую заботу о мужчине. Ты вспомни, ведь когда вы жили в Нью-Йорке, он ни разу не удосужился приехать в аэропорт, чтобы встретить тебя. Черт, откуда такая прорва машин? Если будем так тащиться, то приедем только через час!

Я жевала резинку и не произносила ни слова.

— Ну почему, почему, почему, — нараспев протянула Сиэр, — почему женщины такие дуры!

В аэропорту Сиэр резко затормозила на стоянке для кратковременной парковки. Я попудрилась и повернулась к ней лицом:

— Как я выгляжу?

— Ненакрашенной! — ответила она, внимательно оглядывая, меня.

— Так и было задумано, — удовлетворенно сказала я.

В зале ожидания было полным-полно народу. Неподалеку от нас стояла какая-то женщина с безупречным макияжем и букетом свежих цветов.

— Никогда не приду встречать мужчину с цветами, лучше умереть! — негромко сказала я, обращаясь к Сиэр.

По громкоговорителю объявили, что самолет Мудзу уже приземлился.

Я разволновалась, засуетилась, ладони взмокли. Сиэр вздернула солнечные очки на лоб. Пронзительным взглядом гипнотизера она просеивала поток прибывших пассажиров, устремившийся в зал.

— Хочу хорошенько его рассмотреть, — прошептала она.

Мы прождали довольно долго, но Мудзу все не появлялся. Повернув голову, я неожиданно увидела его. Видимо, его рослая фигура выделялась на фоне остальных невысоких пассажиров типичной азиатской наружности. Мудзу сильно похудел. Он вошел в зал через другую дверь. Он тоже заметил меня и быстро направился к нам, толкая тележку с багажом.

Очень смущенные, мы поспешно и неловко обнялись. Встреча оказалась не такой бурной, как мне представлялось по пути в аэропорт. Я представила Мудзу Сиэр, та протянула руку, но Мудзу наклонился и поцеловал ее в обе щеки. Она этого никак не ожидала и густо покраснела. А с румянцем на лице она выглядит особенно хорошенькой.

Сиэр сочувственно посмотрела на обрубленный палец. Позже она сказала, что, по ее мнению, Мудзу выглядит загадочно и немного старомодно.

На обратную дорогу в центр города мы убили еще час. Зеленый «жучок» медленно лавировал в буксующем транспортном потоке. На переднем сиденье устроились две стройные молодые женщины, а на заднем, как медведь в тесной берлоге, скукожился Мудзу. Это была типично женская модель «фольксвагена», и рослому мужчине в ней было неудобно. Мудзу безропотно сносил все. На его месте любой мужчина был бы польщен: две женщины тащились в такую даль, чтобы встретить его в аэропорту.

Довезя нас до моего дома, Сиэр напомнила, когда состоится ужин, и уехала. Я помогла Мудзу внести багаж. Мудзу, похоже, был очень удивлен, не обнаружив в квартире привычного еще по Нью-Йорку ужасающего беспорядка.

— Никогда не думал, что у тебя может быть так чисто, — сказал он, а потом добавил: — Ты сильно изменилась после отъезда из Нью-Йорка. Здесь очень мило.

Судя по всему, он имел в виду сам дом в стиле французской виллы 30-х годов с деревянной лестницей и огромным балконом. Когда-то, в эпоху иностранных концессий, в Шанхае было очень много таких зданий, но теперь они встречаются все реже и реже.

Вдруг ему на глаза попалась рождественская елка от «Феррагамо»; она напоминала какое-то инопланетное существо из «Звездных войн». Он молча подошел и внимательно осмотрел ее. Вернувшись из кухни с чашкой чая и вглядевшись в выражение его лица, я вдруг испугалась: вдруг он шестым чувством распознает присутствие в моей жизни другого мужчины.

Не выпуская чашек из рук, мы обошли квартиру.

— Мне у тебя нравится, — вынес свой вердикт Мудзу.

— Вот твоя комната, — я привела его в комнату, где стояли стол, стул, очень красивая настольная лампа, факс и лежало несколько игрушечных персиков.

Он взглянул сперва на них, потом на меня. Я улыбнулась и вышла, словно ничего не заметила.

Мудзу приблизился сзади и обнял меня за талию.

— Не могу не любить тебя, — тихо произнес он над самым ухом, согревая его своим дыханием.

Я растаяла. Задрожала всем телом, сердце забилась быстро-быстро, а глаза закрылись будто сами собой. Это была какая-то непостижимая химическая реакция, а возможно, и нечто более — духовное единство.

Всю вторую половину дня мы провели в постели, занимаясь любовью, разговаривая и снова занимаясь любовью.

Мудзу впервые приехал в Шанхай. Я сама, мой родной город, квартира во французском особняке, лежащий рядом великан, тепло постели, запах дождя и цветов — все это соединялось, образуя нечто неизъяснимо притягательное, неповторимо восточное; наша любовь и страсть были волшебством, чары которого, казалось, не развеются никогда.

Мы лежали, обнаженные, под золотистым шелковым покрывалом; наши головы покоились на таких же подушках. Мудзу умиротворенно играл моими волосами, бережно наматывая длинные пряди на палец.

Казалось, с нашей последней встречи прошли годы. Я больше не сомневалась, что он любит меня, и даже сильнее, чем прежде.

— Ты чудесно пахнешь, — сказал Мудзу.

Он всегда это говорил после того, как мы занимались любовью. Он был необычайно восприимчив к малейшим оттенкам запахов, и его чуткое обоняние неизменно улавливало, что после оргазма мое тело пахнет иначе. По своей природе женщины подобны благовониям. Пробудить в женщине страсть — все равно что воскурить благовоние, которое, сгорая, испускает тонкий, изысканный аромат.

Я калачиком свернулась в его объятиях.

Позже я попросила:

— Оставь на моем теле свою отметку.

Он недоуменно посмотрел на меня. Я повернулась, прижалась к нему и впилась в шею долгим сильным поцелуем. На коже осталось яркое красное пятно.

— Вот такую, — тихо произнесла я. — Сделай так. Ты можешь делать с моим телом что угодно, оно в твоей власти. Но ты должен любить его. Всегда.

Он прикрыл глаза и лежал молча, не разжимая объятий.

— Не перестану тебя любить, — произнес он наконец. — Иногда после расставания любящих людей окружающим или им самим кажется, что их чувство иссякло, но это неправда. Любовь не исчезает. Даже помимо нашей воли, она не умирает, а продолжает жить в сердце.

Я закрыла глаза, и мне почудилось, что комнату омывает незримая, горячая волна. Мы качались на ее гребне, вдыхая изысканный аромат водяных лилий. Кроме нашего мира, покоя и гармонии, ничто в мире не существовало. Только мы двое — он и я, — любящие и неразлучные.

— Я люблю тебя, — услышала я свой собственный голос, словно во сне.

Почему-то любовь и сны всегда рядом.

Мы отправились в «Шанхай 1933» пешком. У Мудзу было всего два дня, поэтому мы решили как можно больше ходить по городу, чтобы больше увидеть. Центр Шанхая очень похож на Манхэттен. Чтобы ощутить его истинный дух, его энергетику, лучше по нему прогуляться.

Свернув в узкую аллею, мы увидели группу из четырех стариков, играющих в маджонг. Мудзу подошел к ним и заснял их на видео. Всем четверым вместе было не менее трехсот лет, что очень порадовало Мудзу Старики, играющие в маджонг, — эта картина как нельзя лучше соответствовала его представлениям о китайской культуре.

Со всех сторон эта узенькая аллея была зажата зданиями такой высоты, что крыш не было видно, даже если запрокинуть голову, глядя вверх. Рядом высилось еще одно, недостроенное, с затянутым зеленой сеткой фасадом.

Мы брели по улице Хуайхай.

— Женщины в Шанхае интереснее, чем мужчины, — заметил Мудзу.

— Ты так считаешь? Наверное, дело в том, что ты от природы более восприимчив к женской красоте, — поддразнила я его. Но про себя я с ним согласилась: Шанхай — город женщин.

Сиэр приготовила для нас столик в уютном уголке с мягкими диванами, обитыми красной тканью, и зелеными подушками в традиционном китайском стиле. За окном были видны яркие уличные фонари.

Из-за зеленой бамбуковой перегородки появилась Сиэр, вся в черном. В руках — пустая птичья клетка. Выглядела она грустно.

— Маленькая птичка умерла, — жалобно сказала она, обняв нас обоих и обдав душным ароматом духов «Опиум». — Я скоро вернусь, — с этими словами она удалилась, скрывшись за другой бамбуковой перегородкой.

У нее была удивительная плавная, чуть покачивающаяся походка. Мудзу снимал ее на пленку.

— Здесь все, как в кино, — заметил он, направив объектив на меня.

— Добро пожаловать в «Шанхай 1933»! — воскликнула я и послала в камеру воздушный поцелуй.

Официант принес меню. Самое дорогое блюдо значилось под названием «Беспощадная наложница». Он спросил почему. Я объяснила, что это прозвище владелицы ресторана. Изначально блюдо называлось «Будда перелезает через стену». Это главное блюдо на легендарном маньчжурско-ханьском пиршестве{108}, длящемся три дня и состоящем из ста восьми блюд. Блюдо готовят по старинным рецептам из нарезанных на кусочки морских огурцов, акульего плавника, моллюска «морское ушко», голубиных яиц, свиных сухожилий, курицы, утки и еще более двадцати деликатесных ингредиентов в сочетании с бульоном из мозговой косточки, рисовым вином, репой и прочими овощами, обильно приправленными пряностями. Причем очень важно соблюдать время и степень предварительной кулинарной обработки, после которой все ингредиенты перекладывают в кувшин для вина, накрывают листом лотоса и на слабом огне запекают до готовности. Это очень сочное и ароматное блюдо с необычным, пьянящим вкусом. Отсюда и выражение: «Когда аромат яства распространится вокруг, даже Будда не устоит, прервет медитацию и перелезет через стену, чтобы полакомиться им».

Мудзу слушал, затаив дыхание, изнывая от нетерпения:

— Слушай, у меня просто слюнки текут. Давай попробуем!

— Но у них не всегда бывает это блюдо. Во-первых, оно страшно дорогое, поэтому его редко кто заказывает. Во-вторых, иногда не достать всех необходимых ингредиентов, особенно редких, поэтому сначала нужно справиться у шеф-повара, — сказала я.

В этот самый момент вернулась Сиэр, по-прежнему окутанная облаком «Опиума».

— А у вас есть «Будда перелезает через стену»? — поинтересовался Мудзу.

— Вы имеете в виду блюдо «Беспощадная наложница»? — поправила его Сиэр. — С этим блюдом хлопот не оберешься. — Она подозвала высокого голубоглазого официанта и распорядилась: — Узнай у шеф-повара, есть ли у нас сегодня «Беспощадная наложница».

— Если ты закажешь это блюдо, тебе не захочется ничего другого, — я заверила Мудзу и, обняв Сиэр за тонкую талию и переходя на вкрадчивое кошачье мурлыканье, стала упрашивать: — Ну Сиэр, беспощадная наложница, принцесса шанхайская!..

От ласковой щекотки она лишилась дара речи, потом оттолкнула мою руку и сказала:

— Ладно, ладно. Если вы заплатите за это блюдо, его приготовят на заказ, а я угощу вас еще одним совершенно бесплатно, и в придачу вам подадут бутылку лучшего рисового вина и потом — отборный чай — конечно, если вы не лопнете!

К счастью, оказалось, что на кухне это блюдо уже приготовлено. Кто-то из завсегдатаев заказал его заранее, но в последний момент не пришел. Так что оно досталось нам.

Прежде чем попробовать, Мудзу сфотографировал изысканно сервированный поднос со множеством старинных деликатесов в глиняных горшочках.

— В следующий раз, когда проголодаюсь, можно будет посмотреть кассету, — сказал он. — Только жаль, что нельзя заснять, как оно пахнет.

Сиэр присылала на наш столик обещанные дополнительные блюда, пока Мудзу не сказал: «Хватит». По мнению Мудзу, первый принцип истинного гурмана — к пище нужно относиться бережно, не разбазаривая ее, ведь она — дар земли.

— Люди алчны по природе, — как бы оправдываясь, пояснила Сиэр. — Иногда приходится пользоваться их жадностью, чтобы заработать.

Затем с восторженным выражением лица Сиэр и Мудзу принялись во всех подробностях обсуждать удивительное и несравненное маньчжурско-ханьское пиршество.

— Я слышала, будто, чтобы беспрерывно есть в течение трех дней и трех ночей, некоторые принимают слабительное, а некоторые специально заражаются цепнем, — заметил Мудзу.

— Это еще что!.. — воскликнула Сиэр. — Примерно сто лет тому назад, когда в одном из ресторанов в Гуанчжоу{109} приготовили полное маньчжурско-ханьское пиршество, в рулет закатывали живых многоножек и маленьких крысят. Знаете, эти люди из Гуанчжоу готовы слопать что угодно!

— Меня сейчас стошнит, — сказала я, вскочила и побежала в туалет.

Когда я вернулась к столику, Сиэр уже распорядилась, чтобы для меня заварили чай «Черный дракон». Она обеспокоенно взглянула на меня:

— Что с тобой? Это из-за еды? Но ведь у тебя всегда отменный аппетит!

— Не говори ерунды! Мне неловко. Все, что мне нужно, — это чашка хорошего чая!

Тем вечером мы обошли еще несколько увеселительных заведений. Мудзу ни на минуту не выключал видеокамеру. Любые события и впечатления служили для него источником энергии и мудрости. Если проходил день, а Мудзу не становился духовно богаче, значит, он считал, что день прожит зря. Он с удовольствием присоединялся к танцующим. Приветливо махал мне рукой, извивался и раскачивался всем телом, и широко улыбался, как подросток.

Сиэр стояла рядом со мной, пила текилу и курила.

— А он славный! — громко воскликнула она, стараясь перекричать музыку.

— Знаю! — прокричала я в ответ.

— И кого ты выберешь? Ника или его? — все так же громогласно поинтересовалась Сиэр.

Я удивленно посмотрела на нее и пожала плечами, а затем наклонилась к самому ее уху и сказала:

— Разве я вправе выбирать? Провидение решит, дорогуша! Мне остается лишь улыбаться и молиться!

— Знаешь что? Если бы выбирала я, то оставила бы обоих! — Сиэр от души расхохоталась, высоко задрав подбородок и откинув голову назад. В отличие от Чжуши, Сиэр никогда не прикрывала рот рукой во время смеха.

— За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь, — тихо произнесла я, но этого она, конечно, уже не, услышала.

На следующий день — последний день пребывания Мудзу в Шанхае — мы прошлись по хорошим ресторанам, зашли в несколько самых дорогих магазинов и даже посетили музей. К вечеру, изрядно уставшие от ходьбы, мы заглянули в массажный салон на улице Фусин, туда, где мы когда-то побывали вместе с Сиэр сразу после моего возвращения в Шанхай. По словам Сиэр, тот пятнадцатилетний массажист уволился, и никто не знал, что с ним стало.

— Это лучший в Шанхае салон, где делают массаж стоп, — объяснила я Мудзу.

— Отлично, — весьма довольный, Мудзу уселся на обитую плюшем софу. В то же мгновение появились две девушки, подали нам чаю. Затем они принесли тазы с китайским травяным, отваром, и мы погрузили натруженные стопы в горячую воду.

— Как приятно! — расслабленно вздохнул Мудзу. — Наверное, стоит перебраться в Шанхай.

Я закрыла глаза и попыталась представить нашу совместную жизнь в Шанхае: собака, пара золотых рыбок, четыре-пять комнатных растений. Его кабинет внизу, мой — наверху; из уютно урчащей стиральной машины доносится слабый запах свежего белья; у нас служанка, которая отлично готовит, и добродушный шофер с колючей бородой, который по утрам отвозит Мудзу на работу, а во второй половине дня меня — в кафе, салон красоты или книжный магазин. Вечерами мы бы смотрели видеофильмы или играли в маджонг с Сиэр и Чжушей. И однажды утром проснулись бы и поняли, что наступила старость, что наши отношения превратились в легенду, которую люди передают из уст в уста…

…Я очнулась от грез, услышав негромкий храп. Открыла глаза и увидела, что Мудзу задремал на софе, а молодая массажистка все еще старательно растирает ему стопы.

Вечером он упаковал чемоданы, которые разобрал всего два дня назад. Я помогала ему собираться, принесла сухое белье и носки из стиральной машины. Мы деловито перемещались из комнаты в комнату, стараясь не забыть ни одной мелочи и при этом не думать о неминуемой разлуке.

По телевизору в гостиной показывали «Касабланку»{110}. Проходя мимо, я мельком взглянула на экран. Сцена прощания в аэропорту. Хамфри Богарт{111} как раз говорит Ингрид Бергман{112}: «Мы оба знаем, что твое место рядом с Виктором. Ты часть его дела, которое помогает ему жить. Если самолет взлетит, а тебя не будет на борту, ты пожалеешь об этом. Может, не сегодня, не завтра, но очень скоро. И будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь». А Бергман спрашивает у него: «Но как же мы?» И Богарт отвечает: «У нас навсегда останутся воспоминания о Париже».

Мы лежали рядом на кровати и молчали. Даже оглянуться не успели, как эти два коротких дня промелькнули, словно сон.

Я беспокойно ворочалась с боку на бок, так что скрипели пружины.

— Ты в порядке? — наконец поинтересовался Мудзу.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросила я.

— Ты о чем!

— Что ты думаешь об этих днях, проведенных в Шанхае? — пояснила я несколько раздраженно, ведь он наверняка отлично понимает вопрос и знает на него ответ.

— Все было восхитительно. Дивная женщина, вкусная еда. Это были лучшие два дня за все время с тех пор, как я проводил тебя в аэропорт, — сказал Мудзу.

— Дивная женщина, вкусная еда… — пробормотала я, в глубине души сомневаясь, что я хочу, а главное, могу соответствовать тому, что он называет «дивной женщиной».

Мудзу обнял меня и поцеловал сначала в ухо, потом — в шею.

— Чем теперь займемся? — спросила я, стараясь сохранить самообладание.

Он ничего не ответил, продолжая целовать меня. В его поцелуях была нежность и забота, а не только физическое влечение. Мне стало тепло и спокойно. И я поцеловала его в ответ.

Все мое тело пылало от страсти. Секс с Мудзу всегда избавлял меня от душевных тревог, дарил наслаждение и покой. Он обнажал любовь, все еще соединявшую нас, единственное существующее между небом и землей чувство, дарующее свет и силу.

Неожиданно Мудзу кончил прямо в меня — впервые за все время нашего знакомства у него произошла эякуляция. Это так меня ошеломило, что я чуть не потеряла сознание.

33

Плод любви

Не стану лучшего искать. Оно найдет меня само.

Рабиндранат Тагор. «Залетные птицы»

В городе похолодало, лица людей помрачнели. Все зябко кутались в теплую одежду, торопливо семенили по улицам, понуро опустив голову. С деревьев облетела листва, свет уличных фонарей пронизывал их обнаженные ветки, творя причудливые узоры. Хаотичное переплетение линий создавало загадочные образы, напоминавшие сюрреалистические полотна.

Мне нравится наблюдать за сменой времен года, за перевоплощениями многоликой природы. Это помогает лучше понять и оценить жизнь.

После прощания с Мудзу мне, как ни странно, не было ни одиноко, ни больно. Внутри меня что-то неуловимо изменилось.

Мне вспомнились слова Созерцателя первозданной природы: «Внутри каждого из нас — собственный гармоничный мир. Жаль, что многие не погружаются в гармонию этого совершенного мира, а поддаются смятению чувств. Мучаются сами и изводят окружающих своими тревогами».

Я не знала, когда смогу узреть этот стройный внутренний мир, но уже научилась улыбаться в полном одиночестве и со вкусом проживать каждый день.

Через день после отъезда Мудзу у меня появились симптомы простуды: слегка кружилась голова, мерзли руки и ноги, я чихала. Я все время пила горячую воду, включила обогреватель и надела четыре шерстяных свитера. Но как ни странно, болезнь не испортила мое настроение: я, как обычно, читала, медитировала и гуляла.

Дня через три-четыре позвонила Сиэр со слезными жалобами: ее австралийский приятель Адам совершенно охладел к ней. Она подозревала, что ему стало известно о ее транссексуальном прошлом: слухи в Шанхае распространяются быстрее эпидемии гриппа.

Я терпеливо выслушала все ее причитания по поводу коварного Адама, а потом — проклятия людям, которых она подозревала в предательском разглашении ее тайны. Сиэр сказала, что не может больше оставаться в Шанхае, где слишком многие знают о ее прошлом, а лучше эмигрирует в Америку и никогда больше не вернется в Китай.

— Хорошо, — попыталась я утешить Сиэр. — Переедем в Нью-Йорк вместе. Ты откроешь там ресторан на Манхэттене, и за тобой будут увиваться десятки американских мужчин. Правда, они ничуть не лучше здешних, а может, и хуже. Но зато им неизвестен твой секрет.

— Я серьезно, — сказала она.

— А почему бы тебе не поговорить с Адамом по душам? Может, причина его поведения совсем в другом, — посоветовала я.

— Лучше уж стать лесбиянкой, — захныкала Сиэр. — С этого момента я встречаюсь только с женщинами.

Я расхохоталась; смех перешел в кашель.

— Ты заболела? — тревожно спросила она.

— Вроде простудилась, — ответила я.

— Ага! — многозначительно воскликнула она, а потом заявила, приведя меня в полное замешательство: — Не исключено, что ты беременна!

— Это почему же ты так думаешь? — у меня по телу побежали мурашки.

— Слушай, — продолжила она, на время забыв о своих горестях. — Одна из посетительниц моего ресторана рассказывала, что, когда она беременна, то в первые несколько дней всегда себя плохо чувствует, как будто простудилась. У нее трое детей, и с каждой беременностью — все та же песня. Так что стоит ей простудиться, как сразу начинает подумывать, уж не залетела ли снова.

Я вцепилась в телефонную трубку, не зная, как реагировать. Занятную же информацию Сиэр получает от своих клиенток!

— Знаешь, с тех пор, как я стала женщиной, у меня жутко обострилась интуиция. Я стала гораздо восприимчивее, чем большинство обычных женщин, — доверительно прошептала она.

— Ну и как же мне быть? — наконец выдавила я из себя.

— В аптеках продаются специальные тесты на беременность. Может, мне купить и занести тебе? — в голосе Сиэр неожиданно зазвучали радостные нотки.

В течение многих лет Сиэр заставляла меня клясться и божиться, что, если я рожу, то она обязательно будет крестной матерью моего ребенка. Именно она, а не кузина Чжуша. Ведь у Сиэр не было ни матки, ни яичников, и для нее единственный шанс приобщиться к материнству — это в будущей жизни перевоплотиться в настоящую женщину, способную зачать и родить. Конечно, я не могла отказать в ее просьбе. Сиэр так страстно мечтала о появлении на свет моего ребенка, что однажды, отчаявшись, предложила мне пойти на искусственное оплодотворение и обещала оплатить половину всех расходов на роды и воспитание младенца.

— Давай немного подождем, — попросила я. — Если через несколько дней месячные не наступят, можешь отвести меня к врачу на анализы.

— Только непременно дай мне знать, — потребовала она.

— Обязательно, — заверила я подругу.

Когда я положила трубку, мое лицо полыхало. Все симптомы простуды прошли, как по мановению волшебной палочки. «Может, все и обойдется», — утешала я себя. Но, вспоминая о ночи, проведенной с Ником, и о том, как в последний раз занималась любовью с Мудзу, я понимала, что беременность возможна. Но от кого из них? Кто отец?

Я сидела на диване, в отчаянии обхватив голову руками, и стонала. Затем откинулась на подушки и уставилась в потолок. Перед глазами возникли лица: сначала — Ника, потом — Мудзу; их тела, наши исступленные ласки, оргазмы и восторги. Господи! Я снова закрыла глаза, из груди вырвался еще один безнадежный стон.

Боже, боже! Это просто невыносимо! Нужно выйти и подышать свежим воздухом. А холод не повредит младенцу? Нужно одеться потеплее. В одно мгновение мир изменился. Все стало другим. И хотя медицинских доказательств еще не было, вероятность материнства казалась мне очень большой.

Я надела толстое теплое полупальто, шляпу и шарф от «Барберри», купленные около двух лет назад и ни разу не надеванные. Прошлась по улице. Потом поймала такси и поехала к своей портнихе.

Буквально на днях я отнесла ей шелк для нескольких облегающих ципао. Теперь мне хотелось уточнить мерки. Нужно было расширить платья в груди, на талии и на бедрах.

Портниха поинтересовалась, насколько больше. И я вдруг растерялась.

— Ну, просто побольше… — ответила я. А про себя подумала: если тревога окажется ложной, я все равно смогу носить эти ципао, просто они будут чуть просторнее, чем обычно. Портниха записала новые размеры.

Мне нравилось, что она ведет себя спокойно и сдержанно. Эта женщина никогда не задавала клиенткам лишних вопросов. Даже когда в ее мастерской появлялись знаменитости с телевидения, она оставалась невозмутимой, педантично снимала мерки и шила одежду, демонстрируя высочайший профессионализм. Ручаюсь, ей не раз приходилось сталкиваться с ситуациями, когда на очередной примерке у какой-нибудь из давнишних клиенток, представительниц шоу-бизнеса, размер груди вдруг оказывался почти вдвое больше прежнего. Но она, не подавая вида, снимала новые мерки и ни разу не позволила себе ни слова на щекотливую тему.

Такова была моя шанхайская портниха.

Прошло уже несколько дней, а месячные так и не начались. Каждый час я бегала в туалет и проверяла, нет ли крови.

И наконец позвонила Сиэр и обреченно, по-змеиному прошипела:

— Поехали в больницу.

— Буду у тебя через двадцать минут! — решительно произнесла она.

В больнице, где тошнотворно пахло дезинфицирующими средствами, было полно людей с мрачными лицами. Плечом к плечу, плотными потоками они входили и выходили. Все напоминало о том, что в этой стране численность населения почти 1,3 миллиарда человек. Правда, неоспоримое преимущество китайских больниц — дешевизна медицинского обслуживания. Я истратила всего полдоллара на регистрацию и еще столько же — на маленький пластмассовый стаканчик.

Я попросила Сиэр подержать мою сумочку и пиджак, а сама пошла в туалет и помочилась в стаканчик; моча при этом попала и на руки. Пришлось их помыть.

Я взяла стаканчик с мочой и вышла в коридор. Проходившие мимо мужчины с любопытством посмотрели на меня. Сиэр дала мне газету, чтобы я прикрыла ею стаканчик.

— Сил моих больше нет! Чувствую себя просто омерзительно! — простонала я.

— Ты сама захотела сюда приехать. Я говорила, что в аптеке можно купить тест на беременность, — упрекнула меня Сиэр. На ней была не по сезону теплая куртка с меховой оторочкой по капюшону в эскимосском стиле и сапоги с такой же отделкой. Мы напоминали топ-моделей, случайно попавших в лагерь для беженцев. Окружающие с любопытством глазели на Сиэр.

— Я хочу знать наверняка, — объяснила я ей. — Тесты не дают стопроцентного результата. Стараясь не расплескать содержимое стаканчика, я отнесла его к окошечку лаборатории.

Результатов нужно было ждать три минуты.

Я стояла у лабораторного окошка, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Эти злосчастные три минуты показались мне вечностью. Сиэр ободряюще улыбнулась, взяла мою потную руку и засунула ее в карман своей меховой куртки. Я была рада положить голову ей на плечо.

— Ты выглядишь такой беспомощной. И очень женственная, — прошептала Сиэр мне на ухо.

И вот наконец результат: я беременна!

Сиэр завопила что было сил. Я молча наблюдала за ней в полной прострации.

На пороге больницы я отказалась от предложения Сиэр подвезти меня до дома — сказала, что хочу прогуляться.

— Ладно, ступай. Вечером я тебе позвоню, — напутствовала меня Сиэр, улыбнулась и умчалась прочь в облаке выхлопных газов.

Я шла по улице и старалась дышать как можно глубже. Пока в моей фигуре не было видно никаких изменений. Но я чувствовала, что внутри меня все постепенно менялось. Это были пока малозаметные, но очень важные изменения, способные направить мою жизнь в совершенно другое русло.

Меня захлестнули противоречивые чувства: то мне хотелось выть и рыдать, то — смеяться. Я достигла жизненного рубежа, разделившего мое существование надвое, как экватор делит земной шар на северное и южное полушария. И мне казалось, что это событие должно быть «озвучено», не важно как.

Но я не плакала и не смеялась. Я просто медленно брела по улице. И не обращала ни малейшего внимания на шум обтекавшего меня людского и несущегося мимо транспортного потоков. Я шла спокойно и неторопливо, рассеянно глядя по сторонам и ничего не видя.

На одной из улиц, куда я повернула, был пожар. Люди в ужасе выбегали из охваченного пламенем и дымом старого здания. Кто-то кричал: «Пожар! Пожар!», и неожиданно языки пламени взметнулись высоко в небо. Огонь разгорался, толпа встревоженно гудела.

Я остановилась на противоположной стороне улицы и как загипнотизированная смотрела на объятый пламенем дом. Здание пошатнулось. Казалось, оно вот-вот рухнет.

Неожиданно я задрожала всем телом в порыве сильнейших, доселе неизведанных чувств. И вдруг заплакала навзрыд, медленно оседая на плиты тротуара.

Сквозь пелену слез, застилавших глаза, я видела, как свирепое пламя почти полностью поглотило дом. В душе всколыхнулись воспоминания и самые сокровенные чувства. Там были разрушение и гибель, здесь — новая, зародившаяся жизнь.

Жизнь идет по кругу, одно время года неизменно сменяет другое. Весной молодая женщина, такая как я, принимает в свое лоно семя будущей жизни, потом чередой проходят лето и осень, пока, наконец, не наступает таинственная и удивительная зима. На ясном, белом челе женщины отражаются воспоминания о былом, а в ее чреве, притаившись и ожидая своего часа, дремлет семя, прошедшее крещение огнем и кровью…

Эпилог

Волны веков накатывают одна за другой, унося на своем, гребне жизнь, любовь и смерть в даль забвения. Думая об этом, я чувствую себя свободным и не страшусь конца.

Рабиндранат Тагор

Сиэр собралась с духом и уехала к себе на родину, в небольшую старомодную деревушку на юге провинции Хунань{113}. После операции она впервые отважилась на встречу с родителями. Мать так и не захотела ее видеть. А отец сводил новообретенную дочь в лучший ресторанчик поужинать. На следующий день по деревне поползли слухи, что у отца Сиэр было тайное свидание с какой-то молодой женщиной. После возвращения в Шанхай Сиэр решилась поведать Адаму о своем прошлом.

Сначала австралиец предложил ей остаться друзьями. Но выяснилось, что он все еще привязан к Сиэр.

— Я бессилен перед этим, — признался он.

Он помог Сиэр выхлопотать визу в Австралию, и сейчас они вместе проводят отпуск в его родном Мельбурне.

В Шанхай приезжал Эрик. Он разыскал Чжушу и некоторое время оставался в городе. Потом на несколько дней отправился в Тибет в поисках духовного обновления.

По словам Чжуши, между ней и Эриком ничего не было. Но, по слухам, она собирается развестись с Ай Диком. В то же время у нее появился шанс сделать стремительную карьеру, возглавив региональное отделение компании. Но судя по всему, карьера — это не предел ее мечтаний. Все-таки полученное в детстве строгое воспитание («женщина не должна быть слишком сильной», «что наверху всегда одиноко») давало себя знать. Эти принципы внушали ей в течение стольких лет, что в конце концов они глубоко засели у нее в подсознании.

Мой отец закончил читать курс лекций в Сингапуре, и они с матерью вернулись домой. Почти каждый день я приходила к ним обедать. С их точки зрения, я приятно располнела и похорошела.

Я пока не отважилась сообщить им о своей беременности. В Китае беременность незамужней женщины — довольно деликатный вопрос, если не сказать больше.

Но я упомянула о своем новом статусе в письме к Созерцателю первозданной природы. В ответ Учитель прислал мне нарисованный тушью пейзаж с изображением дождливого дня и надписью: «После благодатного дождя все в природе растет и оживает, тысячи горных склонов одеваются в яркий красочный наряд — если ты в ладу сама с собой, ничто не сможет омрачить твою радость».

Что до Мудзу — я по-прежнему люблю его. Нет, мое чувство к нему — нечто большее, чем любовь, своего рода покаяние.

А Ник… Что ж, в каком-то смысле его я тоже люблю…

Но ни один из них не знает о моей беременности. И я не знаю, кто из них отец моего будущего ребенка.

Однажды мне снова приснился старый сон, будто я плыву по бескрайнему морю в поисках заветного острова, куда стремлюсь всей душой. И когда знакомое чувство беспомощности охватило меня, с небес вновь раздался властный голос. На этот раз мне удалось разобрать его повеление.

Голос свыше изрек: «Выходи замуж за Будду!»

Комментарии: И. Новиков,

Е. Кудрявцева (отмечены инициалами Е. К.)

1

Вэй Хой (Wei Hui, настоящее имя Zhou Weihui) родилась в 1973 году на маленьком острове Путо неподалеку от Шанхая в семье кадрового офицера. До трехлетнего возраста жила с семьей в стенах буддистского монастыря, из которого монахи были изгнаны во время Культурной революции середины 60-х годов. Изучала китайскую литературу в престижном университете Фудань в Шанхае, закончила его в 1995 году. Занималась журналистикой, была редактором на телевидении. В начале творческой карьеры ее называли новой восходящей звездой на литературном небосклоне Китая.

Ее первый роман — «Крошка из Шанхая» («Shanghai Baby»), изданный в начале 1999 года, вызвал в Китае сенсацию.

Автор назвала его автобиографической летописью своего духовного и сексуального пробуждения. «Я росла в очень строгой семье. Весь первый курс в колледже был посвящен тренировкам и изучению военного дела. Произошедшее потом было понятным и естественным. Я взбунтовалась. И дала волю чувствам. Вот об этом и написан мой роман».

До того как книгу запретили в апреле того же года за «декадентство и раболепие перед западной культурой», было продано 110 000 экземпляров. Официальная пропаганда отвела роману место между «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и «Счастливой шлюхой» Холландер, также запрещенными в Китае. Еще не проданные 40 000 книг были сожжены, издательство закрыто, роман продолжал расходиться по стране в пиратских копиях, был переведен на 21 язык. Двадцатисемилетняя писательница стала поистине культовой и обрела всемирную славу.

В 2005 году в Китае был издан новый роман Вэй Хой, продолжающий рассказ о Коко — крошке из Шанхая. Автор назвала книгу «Замужем за Буддой» («Marrying Buddha»), но поскольку в Китае проблематично упоминать Будду, китайское издание, прошедшее цензуру и видоизмененное, вышло под названием «Мой дзэн». В первую же неделю книга вошла в десятку самых продаваемых, на второй неделе книга заняла по продажам первое место среди художественных произведений. Подобно «Крошке из Шанхая» роман вызвал в стране ожесточенную полемику.

2

Конфуций (551–479 гг. до н. э.) — латинизированная форма китайского имени Кун Фу-цзы (Кун-цзы) — «Учитель Кун». Настоящее имя — Цю Кун. Учитель и философ. Учение, известное под именем конфуцианства, содержится в четырех книгах («Четверокнижии» — «Сы-шу»), написанных его последователями. Одна из них называется «Аналекты» (другие переводы названия: «Суждения и беседы», «Беседы и высказывания», «Рассуждения и высказывания», «Изречения» — «Лун-юй»). В книге 20 глав, около 500 параграфов (их число различается в зависимости от разбивки текста).

3

Кэйт Браверманн (Kate Braverman) — современная американская поэтесса и прозаик.

4

…напоминала мою старую знакомую Мадонну. — См. роман Вэй Хой «Крошка из Шанхая».

5

Статьи о ней публиковали и «Нью-Йорк Таймс», и «Асахи», и журнал «Штерн»… — «Нью-Йорк Таймс» — самая влиятельная и информированная буржуазная газета в США, основана в 1851 г. «Асахи» («Asahi. Shimbun» — «Восходящее солнце») — японская ежедневная общенациональная буржуазная газета либерального направления. «Штерн» — еженедельный иллюстрированный буржуазный журнал, один из самых популярных в Германии. — Е. К.

6

Тофу — соевый творог или заменитель сыра. — Е. К.

7

Лао-цзы, Ли Эр, — автор древнекитайского даосского трактата «Лао-цзы» (др. название «Дао дэ цзин»). Традиционно считается, что Лао-цзы был архивариусом при чжоусском дворе в VI–V вв. до н. э.; большинство же современных ученых склоняются к мнению, что он — фигура легендарная. Основное понятие мировоззрения, изложенного в трактате, — дао, недоступное познанию и невыразимое в словах начало, в котором воплощено единство бытия и небытия и разрешаются все противоречия.

8

Кэндес Бушнелл (Candace Bushnell, p. 1958) — американская писательница. В конце 1970-х годов начала публиковать в журнале «Beat» обзоры светских и околокультурных событий. Позже стала «свободным» автором, пишущим для ряда женских журналов, в том числе для «New York Observer». С 1994-го вела в нем собственную колонку — «Sex and the City», ставшую основой для книги «Секс в большом городе». Бушнелл стала прототипом одной из главных героинь фильма, снятого по книге, роль которой исполнила Сара Джессика Паркер (Sara Djessika Parker, p. 1965).

9

Кельвин Кляйн (Calvin Klein, настоящее имя Richard Klein, p. 1942) — известный американский модельер. Родился в Нью-Йорке в семье еврейских иммигрантов. Его имя является брэндом торгового дома, основанного в 1968 году.

10

Чжэцзян — одна из самых маленьких провинций Китая, расположена в центральной части Восточного Китая и примыкает к Шанхаю. В ней находится несколько крупных портов, в том числе Чжоушань.

11

Путо — узкий длинный остров в архипелаге Чжоушань (провинция Чжэцзян). Находится в пяти километрах восточнее острова Чжоушань напротив гавани Шэньцзямэн. Название можно перевести как «прекрасный маленький белый цветок». С севера на юг остров протянулся на 8,6 км, с востока на запад — на 3,5 км. Буддистская святыня.

12

Рабиндранат Тагор (Rabindranath Tagore, также Gurudev, 1861–1941) — индийский поэт, философ, интеллектуал, путешественник. Нобелевский лауреат (первый в Азии) 1913 года «за глубоко прочувствованные, оригинальные и прекрасные стихи, в которых с исключительным мастерством выразилось его поэтическое мышление, ставшее, по его собственным словам, частью литературы Запада». Автор гимнов Индии и Бангладеш.

13

Артюр Рембо (Jean Nicolas Arthur Rimbaud, 1854–1891) — великий французский поэт, творчество которого оказало значительное влияние на развитие европейской поэзии XX века. Приведенный фрагмент взят из самого знаменитого стихотворения Рембо «Le Bateau ivre» — «Пьяный корабль» (1871).

14

Ист-Виллидж — один из районов Южного Манхэттена с пестрым этническим составом населения. Славится художественными галереями, ресторанами, ночными клубами. В 60-е годы был известен как один из центров городской контркультуры и колоний непризнанных художников. — Е. К.

15

«Комм де Гарсон» («Comme des Garcons») — французская модельная и парфюмерная компания, основанная в 1969 году японкой Реи Кавакубо (Rei Kawakubo).

16

«Сальваторе Феррагамо» («Salvatore Ferragamo») — один из самых известных в мире итальянских брэндов, основанный в 1927 году Сальваторе Феррано (1898–1960) и специализировавшийся только на обуви. После его смерти семейное дело продолжили вдова и дети. Обувь, сумки, кожаные аксессуары, шарфы, галстуки, мужская и женская линии RTW (ready to wear — готовая одежда), бижутерия, очки и ароматы под маркой «Salvatore Ferragamo» продаются по всему миру.

17

…небольшой малазийский ресторанчик под названием «Ньонья». — Ньонья (nyonya) — так в Малайзии называют потомков китайских иммигрантов и малайцев.

18

Дик Сатфен (Dick Sutphen, полное имя Richard Sutphen, p. 1937) — автор двух десятков метафизических бестселлеров, один из религиозных лидеров движения «Новый век» («New Age»). Проводимые им семинары начиная с 1976 года посетили более 165 000 человек.

19

Дилан Томас (Dylan Thomas, 1914–1953) — один из крупнейших английских поэтов XX века, признанный во всем мире как виртуозный мастер метафоры.

20

Вуди Аллен (Woody Allen, настоящее имя Allen Konigsberg, p. 1935) — популярный американский кинорежиссер, актер, сценарист, писатель.

21

Хелен Хэйс (Helen Hayes, урожденная Helen Hayes Brown, 1900–1993) — знаменитая американская театральная актриса, «первая леди американского театра». Ее имя носит престижный конкурс актеров театра. Снималась в кино, «Оскар» за роль второго плана в фильме «Аэропорт» по роману Артура Хейли.

22

Гуаньинь — богиня милосердия, «слышащая все в мире». Божество, спасающее от многих бедствий, помогающее всем, кто к ней обращается. Известна также и в мужском обличье как Авалокитешвара; изображается с четырьмя руками: две соединены в молитве, а в других четки или цветок лотоса.

23

После трагических событий 1989 года на площади Тяньаньмэнь… — Поводом для начала событий послужила внезапная смерть 15 апреля 1989 г. Ху Яобана, снятого незадолго до этого с должности генсека КПК. 18 апреля на площади Тяньаньмэнь в Пекине прошла студенческая манифестация, в которой участвовали около тысячи человек. Одним из главных требований было… отменить «несправедливое» постановление и провести достойные похороны. 20 апреля на площади собрались больше 100 000 человек. Правительство проявило нерешительность. Через неделю на площади Тяньаньмэнь собралось, как писали, уже более полумиллиона человек, в основном рабочих, служащих, крестьян из пригородов. В городе скопилось около миллиона молодых безработных. Демонстрация переросла в оккупацию центра Пекина огромной толпой. В других городах, в том числе и в Шанхае, прошли массовые демонстрации. 30 мая власть попыталась вытеснить людей с площади, но толпа остановила колонны бронетехники. Вечером 4 июня для очистки площади были применены танки и пехотные части. На Западе по телевидению в октябре 1989 г. неоднократно показывался фильм, снятый западными дипломатами. Этот фильм не подтверждает рассказов о том, как «танки и бронемашины атаковали толпу на максимальной скорости, и прошли сквозь нее, даже не заметив, а баррикады были расстреляны с дальних дистанций». Однако, по оценкам, погибли несколько тысяч человек. Площадь была очищена. Генеральный секретарь ЦК КПК Чжао Цзыян, отказывавшийся применить силу против студентов и даже лично вышедший к митингующим, был лишен партийных и государственных постов и отправлен под домашний арест. В Пекине объявили чрезвычайное положение, продлившееся семь месяцев.

24

Чайнатаун (китайский квартал) — В США исторически такие кварталы стали появляться как результат сопротивления этнических китайцев расизму в соответствии с их традиционными принципами взаимопомощи. Сегодня эти районы — неотъемлемая часть жизни американских городов. Чайнатаун в г. Нью-Йорке — второй по размеру и известности в стране — находится в Южном Манхэттене по соседству с «Маленькой Италией». Его население составляет более 10 000 человек. Известен ресторанчиками с дешевой и вкусной едой, телефонами-автоматами в виде пагод и др. Здесь торгуют традиционными китайскими товарами и продуктами. В этом же районе находится и Китайский музей. — Е. К.

25

«Зеленая карта» — вид на жительство в США с правом на работу, который выдают иностранцам при выполнении ими определенных требований законодательства США. — Е. К.

26

«Прада» («Prada») — итальянский Дом моды, основанный Марио Прада в 1913 году.

27

Сэй Сёнагон — японская писательница X в.; придворная дама. «Записки у изголовья» — дневниковые миниатюры (свыше 300, в том числе анекдоты, новеллы, стихи, психологические этюды, картины природы), положившие начало жанру дзуйхицу (эссе) в японской литературе.

28

Айлин Чан (Eileen Chang, 1920–1995) — известная китайская писательница, эмигрировала в США в 1956 г. Автор художественных произведений и эссе.

29

Генри Филдинг (Henry Fielding, 1707–1754) — английский писатель, драматург, публицист, автор романа «История Тома Джонса, найденыша».

30

Фуросики (furoshiki) — большой яркий платок, в котором японцы носят вещи.

31

Вок — довольно глубокая металлическая сковорода с днищем небольшого диаметра и крышкой. Используется для приготовления азиатских блюд, преимущественно китайских. — Е. К.

32

«Портисхед» («Portishead») — музыкальная группа из Бристоля, Великобритания, пропагандирующая стиль трип-хоп, основана в 1991 г.

33

Том Вольф (Tom Wolfe, р. 1931) — американский писатель и журналист.

34

Элеонор Рузвельт (Eleanor Roosevelt, 1884–1962) — жена 32-го президента США Франклина Делано Рузвельта (1882–1945), писательница.

35

«S&S» — «Simon & Schuster, Inc» («Саймон и Шустер») — одно из крупнейших американских издательств, основанное в январе 1924 года Ричардом Л. Саймоном и М. Линкольном («Максом») Шустером. Лидер национального книжного рынка по производству кроссвордов, паззлов и книг-загадок.

36

«Спайс Гелз» («Spice Girls») — популярная английская вокальная женская группа, достигшая в 1996–2000 годах значительного коммерческого успеха. Было продано сорок пять миллионов альбомов и тридцать миллионов синглов с записями.

37

«Найк» («Nike») — американская компания по производству спортивной одежды. Названа по имени греческой богини Победы. Основана в 1964 году под названием «Blue Ribbon Sports» Билом Бауэрманом, тренером по бегу и легкой атлетике Орегонского университета, и Филом Найтом, его бывшим учеником. Дебют компании под ее нынешним названием состоялся перед олимпийскими играми 1972 года на сборах команды США.

38

«Гуччи» («Gucci») — итальянская компания, основанная во Флоренции в 1922 году Гуччио Гуччи (Guccio Gucci, 1881–1953), бывшим лифтером отеля «Савой» в Лондоне. Гуччи стал первым итальянцем, вышедшим на американский рынок высокой моды.

39

«Фенди» («Fendi») — итальянский Дом моды. В 1925 году Эдуардо и Аделе Фенди открыли в Риме мастерскую и небольшой магазин по продаже изделий из кожи и меха. Бизнес процветал, и в 1965 году их дочери заключили соглашение о сотрудничестве с дизайнером Карлом Лагерфельдом. Союз сестер Фенди и Карла Лагерфельда совершил настоящую революцию в меховой индустрии.

40

Дуриан (durian) — плоды неправильной овальной формы размером с футбольный мяч с очень твердыми и острыми колючками, растущие на деревьях в лесах Юго-Восточной Азии. Имеют неповторимый, сильно выраженный вкус (английский натуралист и эволюционист Альфред Рассел Уоллес: «В Азию стоит отправиться лишь для того, чтобы попробовать дуриан») и весьма специфический запах (французский исследователь Анри Муо: «В первый момент мне показалось, что я ем разлагающееся мясо»).

41

Пабло Неруда (Pablo Neruda, настоящее имя — Ricardo Eliecer Neftali Reyes Basoalto, 1904–1973) — чилийский поэт и дипломат, лауреат Нобелевской премии по литературе 1971 г.

42

Коко Шанель (Coco Chanel, настоящее имя Gabrielle «Coco» Chanel, 1883–1971) — знаменитый французский модельер, законодательница мировой моды.

43

«DKNY» — «Donna Karan New York Company», нью-йоркский дом моды, возглавляемый дизайнером Донной Каран (урожденной Donna Faske, p. 1948).

44

«Фурла» («Furla») — всемирно известная итальянская марка, основанная в 1927 году. Под брэндом «Furla» во многих странах мира производятся сумки, часы, аксессуары, очки.

45

«Эмпорио Армани» («Emporio Armani») — коллекция часов, выпускаемая под именем Джоржио Армани (Giorgio Armani, р. 1934), главы и единственного владельца одного из наиболее известных домов моды и дизайна «Giorgio Armani S.p.A.», основанного в 1975 году.

46

Тай-чи, Тай чи чуань (Tai chi chuan) — древнее китайское боевое искусство, созданное даосскими монахами для развития внутренней биологической энергии человека, достижения гармонии с окружающим миром, а также для самообороны.

47

«Секс Пистолз» («Sex Pistols») — скандальная британская панк-группа. В конце 1976 года выпустила первый сингл «Anarchy in the U.K.», а в ноябре 1977 года — дебютный альбом «Never Mind the Bollocks Here’s the Sex…», оказавшийся единственным.

48

Аллен Гинзберг (Allen Ginsberg, 1926–1997) — американский поэт-битник. Его поэма «Вой», наравне с романом Джека Керуака «На дороге», описывающим приключения Гинзберга, Керуака и Нила Кассиди на дорогах Америки, стала манифестом разбитого поколения (Beat Generation; отсюда и произошло название «битники»).

49

Чарльз Буковски (Charles Bukowski, 1920–1994) — лос-анджелесский поэт и романист, непринужденным стилем и литературным инакомыслием близок к битникам. Написал около пятидесяти книг, тесно связанных с городом, в котором жил.

50

«Барнс энд Ноубл» («Barnes & Noble») — крупнейший торговый брэнд последних лет в США; сеть крупных книжных магазинов, совмещенных с кафетериями (вторая по величине сеть кафетериев в стране), крупнейший интернет-магазин. В 1873 году Чарлз М. Барнс (Charles М. Barnes) начал заниматься книжным бизнесом в городке Уитон, пригороде Чикаго. В 1917 году его сын Уильям переехал в Нью-Йорк и вместе с Г. Клиффордом Ноублом (G. Clifford Noble) основал компанию.

51

«Плоть и кровь дзэн» (Zen Flesh, Zen Bones: A Collection of Zen and Pre-Zen Writings) — изданные в 1998 году под одной обложкой четыре оригинальных текста: «Сто одна история о дзэн» («Zen Stories»), «Бездверная дверь» («The Gateless Gate»), «Десять быков» («Bulls») и «Сосредоточение» («Centering Together»). Это отличное введение в дзен для читателя, не знакомого с темой.

52

Церковь на Риверсайд-драйв — межконфессиональная христианская церковь в Нью-Йорке. Расположена на холме с видом на р. Гудзон. Построена в неоготическом стиле, известна своей колокольней. Здесь проводятся службы баптистов, Объединенной церкви Христа и др. — Е. К.

53

«Барни» («Barneys») — крупнейший торговый центр Нью-Йорка, расположенный на Манхэттене, мекка законодателей моды и ценителей одежды с 1923 года.

54

«Йоши Ямамото» («Yohji Yamamoto») — коллекция одежды японского дизайнера Йоши Ямамото (р. 1943).

55

Марк Джакобс (Marc Jacobs, р. 1963) — нью-йоркский дизайнер, в 1986 году запустивший в производство линию женской одежды. С 1997 года — арт-директор французского дома моды «Louis Vuitton».

56

Бесси Смит (Bessie Smith, 1894–1937) — «царица блюза», «императрица Миссисипи». С ее именем связана целая эпоха истории блюза. Вплоть до 1928 года постоянно записывалась с оркестром Флетчера Хендерсона, трубачами Луи Армстронгом и Джо Смитом, снялась в фильме «St. Louis Blues». Последние записи датируются 1933-м годом. Погибла в автокатастрофе.

Приведенный эпиграф — фантазия Вэй Хой на тему песни Бесси Смит «Dirty No — Gooder’s Blues», цитата из которой уже использовалась в романе «Крошка из Шанхая»:

Со мной по соседству живут девятнадцать мужчин.

Восемнадцать глупы, как пробки, а тот, что с мозгами,

вообще ни на что не годен.

57

Линкольн-центр — то же, что Линкольновский центр сценических искусств. Большой театрально-концертный комплекс, построенный в 1965 году. В его состав входит знаменитый оперный театр «Метрополитен», концертный зал Нью-Йоркской филармонии, театральная библиотека, музыкальная школа и театр Вивиан Бомонт. — Е. К.

58

Бауэри — улица на Манхэттене, исторически была центром ювелирного ремесла и ювелирных лавок. Ныне считается нью-йоркским «дном» из-за многочисленных ночлежек, низкопробных кабаков. Эта улица служит прибежищем наркоманам, алкоголикам и прочим антисоциальным элементам. — Е. К.

59

Йоко Оно (Yoko Ono, полное имя Yoko Ono Lennon, р. 1933) — вдова Джона Леннона, музыкант и скульптор. Родилась в Токио, с четырнадцати лет живет в США.

60

Гюнтер Грасс (Gunter Grasse, p. 1927) — немецкий романист и эссеист, Нобелевский лауреат по литературе 1999 года. В нескольких романах на примере судьбы города Данцига и его обитателей исследовал ход немецкой истории в XX в. Первый же роман — «Жестяной барабан» («Die Blechtrommel», 1959) — имел сенсационный успех.

61

«Крадущийся тигр, затаившийся дракон» («Crouching Tiger, Hidden Dragon», 2000) — фильм режиссера Энга Ли (Ang Lee, p. 1954), завоевавший четыре премии «Оскар».

62

«Космополитен» — популярный ежемесячный иллюстрированный журнал для женщин, основан в 1886 г., издается в г. Нью-Йорке. Тираж около 3 миллионов экземпляров. Журнал известен в частности тем, что в нем впервые была напечатана фотография обнаженного мужчины — актера Берта Рейнолдса. — Е. К.

63

Хилари Клинтон (Hillary Clinton, полное имя Hillary Rodham Clinton, p. 1947) — сенатор Соединенных Штатов от Нью-Йорка (с 2000 года), жена бывшего президента США Билла Клинтона (William Jefferson Clinton).

64

Снупи — добрый мечтательный песик, персонаж комиксов «Орешки» художника Ч. Шульца. Линус — маленький мальчик, герой того же комикса. — Е. К.

65

Гринич-Виллидж — богемный район в Нью-Йорке. Известен с XIX века как колония художников. Здесь сохранилось немало старинных зданий и городских особняков. Кривые улочки района повторяют маршруты некогда проходивших здесь пастушьих троп. Среди населения преобладают служащие компаний. В этом районе находится Нью-Йоркский университет, летом проводятся художественные выставки под открытым небом. — Е. К.

66

Джек Николсон (Jack Nicholson, p. 1937) — известный американский актер, режиссер, продюсер.

67

«Лучше не бывает» («As Good As It Gets», 1997) — комедийная мелодрама режиссера Джеймса Л. Брукса (James L. Brooks, p. 1940).

68

Джеймс Джойс (James Joyce, полное имя James Augustine Aloysius Joyce, 1882–1941) — ирландский писатель, одна из знаковых фигур мировой литературы XX века.

69

Йо-Йо Ма (Yo-Yo Ma, р. 1955) — знаменитый американский виолончелист китайского происхождения, родился во Франции. Записал свыше 50 альбомов, награжден 15 премиями Грэмми. В 2005 году вместе со скрипачом Ицхаком Перельманом (Itzhak Perlman, p. 1945) записал музыку к фильму «Мемуары гейши».

70

Лонг-Айленд (Long Island) — остров в Атлантическом океане у берегов США, близ устья реки Гудзон. Западная часть занята двумя районами Нью-Йорка (Бруклин и Куинс). На остальной территории дачные поселки, парки, пляжи.

71

Ван Вэй (Wang Wei, 699–759) — китайский живописец и поэт эпохи правления династии Тан. Основоположник китайской монохромной пейзажной живописи, в стихах отмечал едва уловимые краски и оттенки природы.

Лу Чжай (буквально: Оленья засека) — название места близ реки Ванчуань, известного своими прекрасными пейзажами.

72

Джорджо де Кирико (Giorgio de Chirico, 1888–1978) — итальянский художник и теоретик искусства, один из предвестников сюрреализма в современной живописи.

73

Архат — в буддизме обычно отшельник или монах, достигший нирваны. — Е. К.

74

Дерево Бодхи — священное дерево буддизма, под которым Будда обрел Просветление. Принадлежит к виду древовидных фикусов. — Е. К.

75

«Цзинь Пин Мэй» или «Золотой Лотос» — знаменитый эротический роман конца XVI века. В русском переводе издан под названием «Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй». Всегда исполненная желания Золотой Лотос — одна из героинь романа.

76

Жорж Санд (George Sand, настоящее имя Amandine-Aurore-Lucile Dupin, по мужу — Dudevant, 1804–1876) — французская писательница.

77

Джордж Клуни (George Clooney, полное имя George Timothy Clooney, p. 1961) — американский киноактер.

78

Мы заметили Итана Хоука, но без жены Умы Турман. — Американская киноактриса Ума Турман (Uma Thurman, полное имя Uma Karuna Thurman, p. 1970) вышла замуж за киноактера Итана Хоука (Ethan Hawke, p. 1970) в 1998 году. В том же году у них родилась дочь, а в начале 2002 года — сын. Режиссер Квентин Тарантино написал сценарий фильма «Убить Билла» специально для Умы Турман и из-за ее второй беременности отложил съемки на год, решив не заменять актрису. Это не понравилась ревнивому Итану, и он ушел из семьи.

79

Маноло Бланик (Manolo Blahnik, p. 1942) — известный английский дизайнер обуви, родился на Канарских островах, с 1971 года живет и работает в Лондоне.

80

…коробку с игрушками от «Шварца»… — «FAO Schwarz» — элитный торговый центр на Пятой авеню в Нью-Йорке, магазин «экстраординарных игрушек, подарков и коллекционных предметов».

81

«Блуминдеил» — один из крупнейших и популярнейших универсальных магазинов Нью-Йорка с прекрасным посудо-хозяйственным и мебельным отделами, самым крупным в городе отделом деликатесов. Здесь же расположен ресторан «Синий поезд» и знаменитое агентство по продаже театральных билетов со скидкой. — Е. К.

82

«Старбакс» («Starbucks») — крупнейшая мировая сеть кофеен (более 8500 по всему миру). Американская компания основана в 1971 г. в США; более половины кофеен принадлежат ей, остальные работают по франшизе.

83

«Сон в красном тереме» — классический китайский роман, написанный Цао Сюэцинем (настоящее имя Цао Чжань, ок. 1715–62 или 1724–63) и завершенный и изданный в 1791 г. Гао Э. Психологически насыщенное повествование о большой знатной семье.

84

…династий Тан и Сун. — Династии китайских императоров, правивших в 618–907 годах (Тан) и в 960–1127 годах (Сун).

85

Линда Барри (Lynda Barry, полное имя Lynda Jean Barry, p. 1956) — американская художница, создательница комикса «Ernie Pook’s Comeek», автор нескольких книг, комментатор на радио.

86

Мэй Уэст (Мае West, полное имя Mary Jane West, 1892–1980) — американская киноактриса, драматург и секс-символ, отличавшаяся не только внешними данными, но и острым языком. Ее образ побудил Сальвадора Дали создать несколько эротических работ: «Диван, обитый сатином, в форме губ Мэй Уэст» и знаменитый коллаж «Портрет Мэй Уэст».

87

«Влюбленный Шекспир» («Shakespeare in Love», 1998) — историческая мелодрама, снятая английским режиссером Джоном Мадденом (John Madden, p. 1949) и завоевавшая семь премий «Оскар», в том числе как лучший фильм года.

88

«Селестинские пророчества» («The Celestine Prophecy», 1993) — написанная в форме приключенческого романа книга американского писателя Джеймса Редфилда (James Redfild, р. 1950). Издана многомиллионными тиражами более чем в тридцати странах мира, экранизирована (2006).

89

Грейс Слик (Grace Slick, настоящее имя Grace Barnett Wing, p. 1939) — американская певица, с 1965 года вокалистка американской группы «The Jefferson Airplane» (менявшей свое название на «Jefferson Starship» и затем на «Starship»). Завершила музыкальную карьеру в начале 90-х годов.

90

Лили Томлин (Lily Tomlin, урожденная Mary Jean Tomlin, p. 1939) — американская актриса и комик. После окончания колледжа выступала в ночных клубах Детройта, затем Нью-Йорка. Дебютировала в телевизионном шоу в 1965 году. Снималась в телефильмах и в кино, выступала на Бродвее. Обладает многими национальными наградами в области юмора.

91

«И-цзинь», «Книга перемен» — гадательная книга, написанная в Китае около трех тысяч лет назад. В ней даны описания 64 гексаграмм — символов, состоящих из шести горизонтальных черт (яо). Черта может быть сплошной (что соответствует мужскому началу, или ян) или прерывистой (что соответствует женскому началу, или инь). Считается, что комбинации яо раскрывают все многообразие жизненных ситуаций и вариантов их развития.

92

Хорхе Луис Борхес (Jorge Luis Borges, 1899–1986) — аргентинский писатель, один из выдающихся авторов XX века.

93

Чампа — дерево, растущее в Индии и Юго-Восточной Азии. Масло, получаемое из цветков чампа, используется в ароматерапии.

94

Маргерит Дюрас (Marguerite Duras, настоящая имя Marguerite Donnadieu, 1914–1996) — выдающаяся французская романистка, драматург и кинорежиссер. Родилась в Индокитае, ныне Вьетнам, вернулась с семьей во Францию в 1932 году. Первый роман написала в 1943 году, участвовала в Движении Сопротивления. Гонкуровская премия 1984 года за роман «Любовник».

95

«Ступай, ибо пора отправляться в путь!» — эту фразу, приписываемую автором Лао-цзы, не удалось найти в оригинальном тексте «Дао дэ цзин».

96

«Кильс» («Kiehl’s») — фирма, начавшая свою историю более ста пятидесяти лет назад как аптека, расположенная по соседству с нью-йоркским районом Ист-Вилладж. Специализируется на продаже товаров для ухода за кожей и волосами.

97

Мария Каллас (Maria Meneghini Callas, урожденная Sophie Cecelia Kalogeropoulou (Kalos) или Maria Anna Cecilia Sophia Kalogeropoulos, 1923–1977) — выдающаяся греческая оперная певица (сопрано). Родилась в Нью-Йорке, в 1937 году переехала в Грецию, училась в афинской консерватории. Дебютировала на оперной сцене в 1941 году.

98

Вера Ванг (Vera Wang, p. 1949) — выдающийся американский дизайнер.

99

«Дольче и Габбана» («Dolce & Gabbana», «D&G») — брэнд и международная империя моды, созданные итальянскими модельерами Доменико Дольче (Domcnico Dolce, p. 1958) и Стефано Габбана (Stefano Gabbana, p. 1962). Они встретились в 1980 году, совместный бизнес основали в 1982-м. Первая коллекция была представлена в 1987 году. Сейчас «Дольче и Габбана» — крупнейший в мире дом моды.

100

Бебель Жильберто (Bebel Gilberto, настоящее имя Isabel Gilberto, p. 1966) — популярная бразильская певица, часто ассоциирующаяся со стилем «босса-нова». Выросла в семье музыкантов, поет с семилетнего возраста. Дебютный альбом «Tanto Tiempo» записала в 2000 году.

101

Пласидо Доминго (Placido Domingo, p. 1941) — выдающийся испанский певец (тенор).

102

Билли Холидей (Billie Holiday, урожденная Eleanora Fagan, также называемая Lady Day, 1915–1959) — по всеобщему признанию одна из величайших джазовых певиц всех времен.

103

«Идентификация Борна» («The Bourne identity», 2002) — фильм режиссера Дуга Лимана (Doug Liman, p. 1965), снятый по роману Роберта Ладлема (Robert Ludlum, 1927–2001).

104

Мэтт Дэймон (Matt Damon, полное имя Matthew Paige Damon, p. 1970) — американский киноактер и сценарист. Премия «Оскар» за сценарий фильма «Умница Уилл Хантинг», написанный вместе с другом детства Беном Эффлеком (Ben Affleck, p. 1972); несколько раз номинировался на «Оскар» как актер.

105

Франка Потенте (Franka Potente, p. 1974) — немецкая киноактриса, ставшая звездой мирового уровня после фильма «Беги, Лола, беги», в котором сыграла главную роль.

106

«ТМСК» («TMSK») — аббревиатура слов Tou Ming Si Као, которые очень приблизительно можно перевести как «искренние раздумья». Ресторан в Шанхае, принадлежащий бывшей тайваньской актрисе Ян Хойшань.

107

«Виа Спига» («Via Spiga») — брэнд модной обуви.

108

Маньчжурско-ханьское пиршество. — Во времена маньчжурской династии Цин (1644–1911) дворцовые пиршества были весьма разнообразны. Грандиозные застолья устраивались по многим причинам: в ознаменование прихода к власти нового императора или победы в войне, при праздновании прихода весны, в честь важных дней рождений. Повседневной едой маньчжуров были рыба, оленина, свинина, а основные способы приготовления пищи — ее обжаривание или варка. К концу XVIII в. империя Цин распространила свою власть на северо-западные территории, некогда принадлежавшие империи Хань. Многие официальные лица Хань — китайцы — сохранили свои должности. Чтобы удовлетворить все вкусы, стали проводить два вида пиршеств: маньчжурское и ханьское. Применялась разная кухонная утварь, посуда, продукты, отличались способы приготовления блюд. Со временем народные обычаи и культуры двух народов смешались, объединилось и пиршество. Позже сюда добавились монгольские, тибетские блюда, еда народности хой, и маньчжурско-ханьское пиршество стало «пиршеством пяти национальностей», или «объединенным пиршеством».

109

Гуанчжоу — главный город провинции Гуандун, один из старейших городов Китая. В Европе город раньше называли Кантон.

110

«Касабланка» («Casablanca», 1942) — фильм американского режиссера венгерского происхождения Майкла Кертица (Michael Kurtiz, 1888–1962), удостоенный в 1944 году трех премий «Оскар».

111

Хамфри Богарт (Humphrey Bogart, полное имя Humphrey De Forest Bogart, 1899–1957) — знаменитый американский актер и продюсер. Награжден премией «Оскар» в 1952 году за лучшую мужскую роль (фильм «Африканская королева»). В 1999 году назван Американским Киноинститутом «величайшей звездой всех времен».

112

Ингрид Бергман (Ingrid Bergman, 1915–1982) — знаменитая шведская актриса, с 1939 года снималась в США. Награждена тремя премиями «Оскар» (1944, 1956, 1974).

113

Хунань — внутриконтинентальная провинция Китая, соседствующая с приморскими районами. Родина Мао Цзэдуна.

Примечания

1

Перевод с древнекитайского Ян Хин-шуна.

2

Перевод с английского Т. Щепкиной-Куперник.

3

Перевод с французского Е. Витковского.

4

Перевод Игоря Минакова.

5

Перевод Игоря Минакова.

6

Перевод со старояпонского В. Н. Марковой.

7

Перевод Игоря Минакова.

8

Перевод с древнекитайского Ян Хин-шуна.

9

Перевод Игоря Минакова.

10

Перевод Игоря Минакова.

11

Перевод с английского Т. Щепкиной-Куперник.

12

Перевод А. Г. Сторожука.

13

Перевод с древнекитайского Ян Хин-шуна.

14

Перевод с древнекитайского Ян Хин-шуна.

Content

Вэй Хой

Замужем за Буддой

1 Возвращение в Шанхай

2 Секс и бегство

3 Она прибывает в Нью-Йорк

4 Сексуальнее не бывает

5 Ее двадцать девятый день рождения

6 Снег идет

7 Секс и дзэн на кухне

8 Ужин для любимого

9 Отрубленный палец

10 Значит, это и есть любовь

11 Хандра

12 Большой гурман и ценитель женщин

13 Мужчины — писатели и критики

14 Таинство концерна

15 В храме благодатного дождя

16 Истома, нега и день рождения Мудзу

17 Ник — завоеватель

18 Дневник совместной жизни

19 Бывшая жена хозяйничает на кухне

20 Два монаха

21 В Мадриде

22 Его опасное обаяние

23 В Барселоне

24 Прямо как в Голливуде

25 Буэнос-Айрес, где начинает умирать любовь

26 Осиянная солнцем и благоухающая благодать

27 Расставание с Нью-Йорком и с ним

28 Улыбайся! Улыбайся! Таково веление Учителя

29 О быстротечности времени в Шанхае

30 Рождественская елка «Феррагамо»

31 Разве для любви нужна причина?

32 Отъезд одного, приезд другого

33 Плод любви

Эпилог

Комментарии: И. Новиков, Е. Кудрявцева (отмечены инициалами Е. К.)

Примечания