Пенелопа Лайвли

Предисловие

Пенелопа Лайвли родилась в 1933 году в Каире, где и прошло ее детство. В школе она не училась, но много читала. В 1945 году, когда семья переехала в Англию, Пенелопа закончила школу в Сассексе, затем Оксфордский университет, а с середины 50-х годов преподавала современную историю в колледже Святой Анны.

Первый роман Лайвли для детей «Астеркот» (1970) был замечен и читателями, и критикой, и с 1970 до 1977 года из-под ее пера вышли 12 романов для детей и подростков, а вскоре она стала писать также и прозу для взрослых. Кроме романов, рассказов, статей, она пишет также радио- и телесценарии.

На Лайвли посыпался воистину золотой дождь наград и премий. За роман «Призрак Томаса Кемпе» (1973) она была удостоена медали Карнеги, роман «Чтоб не распалось время» (1976) завоевал очень престижную в англоязычном мире премию Уитбред. В 1987 году роман Лайвли для взрослых «Лунный тигр» завоевал самую почетную английскую книжную премию Букера.

Вот что говорит сама писательница о своем творчестве: «…я пишу, следуя английской традиции говорить о серьезных вещах относительно весело. Особенно я ценю в других писателях два качества — точность и выразительность: умение сказать много, говоря мало; я всегда стараюсь выразить идеи и наблюдения языком характеров и сюжета».

Одна из любимых тем Пенелопы Лайвли — историка не только по образованию, но и по профессии, и по призванию — загадка времени, связь прошлого и настоящего, прорастание прошлого в жизни современных людей. Это главная тема двух романов для подростков, которые включены в книгу.

Очарование романов «Призрак Томаса Кемпе» и «Чтоб не распалось время» в том, что прочесть их можно на разных уровнях. Подростков, скорее всего, захватят необычные, загадочные события, участниками которых становятся главные герои: десятилетний Джеймс («Призрак Томаса Кемпе») и одиннадцатилетняя Мария («Чтоб не распалось время»).

Действие романа «Призрак Томаса Кемпе» происходит в маленьком городке Лэдшеме. В доме Харрисонов обитает зловредный дух аптекаря Кемпе, умершего еще в XVII веке. Двери хлопают, вещи исчезают, чернила проливаются… Младший сын Харрисонов Джеймс и его друг Саймон остаются один на один с духом, ведь никто из взрослых Харрисонов не верит в его существование…

В романе «Чтоб не распалось время» Мария с родителями приезжает на каникулы в Дорсет. Здесь она открывает в себе способность видеть события далекого прошлого, видеть людей, живших именно в этих местах более ста лет назад.

Романы эти могут заинтересовать и взрослых читателей. Одни воспримут их как иногда шутливое, иногда серьезное свидетельство в пользу таких парапсихологических явлений, как полтергейст, ясновидение, телекинез. Другие оценят, в первую очередь, остроту наблюдений над жизнью английского среднего класса, психологизм и иронию в описании взаимоотношений подростков и взрослых, понимание внутреннего мира подростка.

Главное же в том, что читать романы Пенелопы Лайвли — истинное удовольствие.

Марина Г. Птушкина

Призрак Томаса Кемпе

(Роман)

Пролог

— Что это?

Оба рабочих стояли на крыше дома, где из чердака надо было сделать спальню. Пол чердака уже побелел от штукатурки, которую они обивали со стен. На стропилах висела паутина. Один из рабочих, вырезая сгнивший кусок дерева из наличника, уронил маленькую бутылку, когда-то за него засунутую. Бутылка разбилась; зеленоватое стекло с каким-то осадком на дне.

Второй рабочий потрогал ее ногой.

— Очень старинная штука.

— Да ведь и дом старый. Гляди, стена-то какая толстая. И каминная труба совсем прямая.

Тот, кто уронил бутылку, отодвинул осколки в сторону, туда, где они сгребли в кучу куски штукатурки и свернувшиеся, точно стружка, полоски старых обоев с узором из зеленых листочков. Насвистывая, он принялся вырезать для наличника новую дощечку.

— Теперь под наличником осталась дыра. Там, где был гнилой кусок.

— Ничего, я заштукатурю.

— А хорош отсюда вид! Прямо на церковь.

— И на кутузку. Чтобы помнить: держись, мол, от греха подальше.

Оба засмеялись.

— Давненько сюда никто не заглядывал.

— Да. Тут долго жили старички, муж с женой. Им чердак был без надобности. Им места и так хватало. Когда я поднялся сюда с миссис Харрисон — посмотреть, какая будет работа, — пришлось выломать дверь. Все было заколочено. А пыли столько, точно лет сто сюда не входили.

— Теперь будет славная комнатка.

— Хозяйка сказала: для мальчика. Чтобы, значит, имел свой угол.

— Давай кончать. Мне сегодня еще на один участок надо.

Они стали собирать инструменты, а мусор заметать в угол. В луче вечернего солнца, падавшем из окошка, взвилась пыль. Клубы пыли закружились и над полом, обволакивая им ноги и рабочую одежду.

— Ишь какой вдруг сквозняк!

— А с окном еще придется повозиться. Подогнать раму.

Они взяли свои инструменты и протопали вниз по лестнице. Дверь за ними захлопнулась, и от этого со стен опять посыпалась штукатурка. Их шаги затихли. А в комнате вихрились мелкие воздушные потоки; они рылись в куче содранных обоев, шуршали ими и даже слегка сотрясали оконную раму. Потом все улеглось. В комнате стало тихо и пусто.

1

Джеймс Харрисон и его мать свернули с главной улицы Лэдшема в свою, застроенную однотипными домиками. Улица упиралась в деревянные ворота, а дальше превращалась в пешеходную тропинку, которая терялась среди полей, расчерченных темными линиями живых изгородей. Их дом был самым крайним в Лэдшеме. Он носил название коттедж «Ист-Энд», и они жили в нем уже две недели.

Джеймс шел на несколько шагов позади своей матери и нес корзинку с покупками; это ему не нравилось, потому что корзинка била его по ногам и колола обломанными прутьями. К тому же его смущало, что из корзинки торчали различные предметы вроде дамских колготок и кочанов капусты. За Джеймсом шел пес Тим. Джеймс оглядывался на него, стараясь вообразить вместо него большую лохматую и солидную собаку из тех, что носят в зубах сложенные газеты и хозяйственные корзинки. Реальный Тим — приземистая, коротконогая дворняжка — скалился с независимым и отнюдь не услужливым видом.

Они проходили под низко нависшими карнизами, где лепились ласточкины гнезда; мимо дверей, выходивших прямо на улицу. В каждом маленьком окошке виднелись крупные растения в горшках; они смутно зеленели за стеклами, словно под водой.

В одном из этих мрачноватых окон на Тима сверкнула глазами пестрая кошка, и он стал царапать стену под окном, в бессильной ярости осыпая ее проклятиями.

— Уведи его, — сказала миссис Харрисон. — Чтобы не срамил нас. Раз уж он теперь наш, хочешь не хочешь.

Тим появился в Коттедже Ист-Энд вскоре после семьи. Харрисонов. Он сидел у кухонной двери, бездомный и несчастный. Его накормили, и он быстро утвердил в доме свои права, стараясь понравиться прежде всего миссис Харрисон, в которой сразу распознал источник всего съестного. Это явно был пес со сложным и загадочным прошлым. Жители поселка иногда смотрели на него с любопытством, словно не могли припомнить, откуда он тут взялся. Почтальон сказал, будто этот пес одно время жил у мясника, и мистер Харрисон сумрачно заметил, что это его ничуть не удивляет.

Джеймс продел под ошейник Тима пояс от своих джинсов и оттащил его от окна. Тим поджал короткий хвост и тут же принял, как он это умел, вид истязуемой собаки, чтобы разжалобить старушку, смотревшую на них с противоположной стороны улицы.

— Меня-то ты не проведешь, — сказал Джеймс и догнал свою мать.

— Что-нибудь будет к чаю?

— Еда, — сказала миссис Харрисон. — Как обычно. Давай сюда корзинку. Спасибо, что помог.

— Не за что, — ответил Джеймс с особенной учтивостью. Этим он решил страховаться от различных преступлений, вольных или невольных, какие ему наверняка предстояло совершить в ближайшем будущем. Мать взглянула на него с удивлением.

Они уже подходили к дому. Вон и окно чердачной комнаты, выходившее на церковь. Коттедж был небольшой, квадратный и уютный; поселиться в нем было все равно, что надеть старое пальто. Его шиферная крыша немного просела, а с одного боку выпирала — там, где когда-то была печь и выпекали хлебы; в доме были толстые потолочные балки, скрипучая лестница и каменный пол с живописными трещинами, откуда по ночам выползали большие и важные черные тараканы. Джеймс изучал этих тараканов; свой труд он предполагал озаглавить «Жизненный цикл британского таракана». Автор — д-р Джеймс Харрисон, член Королевского общества, член Парламента, доктор философии, кавалер ордена Британской империи.

Эллен больше нравились новые дома на другом конце Лэдшема, где она уже обзавелась подругами.

— Там ванные комнаты облицованы кафелем. И современные кухни. А на лестницах ковры. Если бы ты видела, мам!

— Я уверена, милая, что там прекрасно. Но нам с отцом понравился именно этот дом.

Надо признать, что кое в чем мама бывала очень разумна. Так что приходится удивляться, с горечью думал Джеймс, почему она родила Эллен. Мало ли кого можно было родить. А она взяла и родила Эллен. У других сестры тоже, конечно, ужасные, но Эллен — дальше ехать некуда.

Ванные комнаты с кафелем, видите ли…

Где ей понять, что с яблони, которая нависала над домом, можно влезть на каминную трубу? И где ей оценить все возможности мусорной кучи в конце фруктового сада, куда рабочие сбросили весь строительный мусор и которая еще хорошенько не обследована. И только Джеймс с Тимом знали про заросший крапивой колодец у забора, где, весьма возможно, водятся крысы.

Вместо газона и цветочных клумб, которые прельщали Эллен, у них было семнадцать яблонь. Великолепных яблонь с узловатыми, перекрученными ветвями, похожих на фигуры, которые танцевали причудливый танец, да так и застыли в высокой траве. Сейчас, осенью, яблони гнулись под тяжестью спелых яблок. Миссис Харрисон, женщина практичная, выставила грифельную доску. Подходя к калитке, они уже видели ее над живой изгородью. На ней значилось мелом:

Сорт «БРАМЛЕЙ»        5 п. фунт

Сорт «УОРСТЕР»         6 п. фунт

Падалица                   3 п. фунт

А ниже было написано:

КОЛДОВСТВО

АСТРОЛОГIЯ

ГЕОМАНЕIЯ

АЛХИМIЯ

ОБРѢТЕНIЕ УТЕРЯННЫХЪ ПРЕДМЕТОВЪ

ВРАЧЕВАНIЕ

Миссис Харрисон поставила наземь корзинку и все внимательно прочла.

— Забавно, — сказала она. — Очень остроумно. Правда, орфография несколько устарела. Вероятно, мне только этого не хватало, когда я выставила доску. А теперь прошу, еще до чая, все стереть.

Она пошла по дорожке к дому. Оттуда слышалось что-то нудное. Это Эллен, конечно, с кем-то из подруг.

Джеймс стал разглядывать доску. Уж конечно написала не Эллен. Папа? Но когда он утром уходил, приписки на доске еще не было. Так кто же? «Кому-то хочется мне напакостить, — подумал Джеймс, ощетинясь. — Может, мальчишка с нашей улицы, Саймон Как-его-там? Или кто-то еще из класса? Но откуда им знать такие слова? Тут не обойтись без словаря. Придется разобраться, — решил он. — Позже».

Вслед за Тимом он обошел дом сзади, вспомнив, что они еще не закончили работу над ямой между корнями одной из яблонь. Надо было попытаться прорыть ход прямо под одним из деревьев и выйти с другой стороны. Тим, при всех своих недостатках, на подобные дела всегда шел охотно и даже, насколько это возможно для собаки, сам вносил предложения.

Они еще немного потрудились над ямой, но наткнулись на очень толстый корень и решили идти домой, к чаю. За столом уже сидела Эллен с подругой, бледной девчонкой с косичками, наверняка из тех, у кого современная кухня и ковры на лестнице. Они встретили его неодобрительными взглядами.

— Мой брат, — сказала Эллен. Подруга сочувственно кивнула.

К чаю были пшеничные лепешки и швейцарский кекс. Джеймс сел за стол веселый и голодный.

— Мамочка, — сказала громко Эллен, — по-моему, Джеймс мог бы вымыть руки перед едой. Особенно когда у меня гостья…

Называть маму «мамочкой» было новой выдумкой Эллен. Она думала, что это звучит изысканно. Джеймс бросил на нее свирепый взгляд.

— Принято, — сказала миссис Харрисон. — Пойди вымой руки, Джеймс.

Он пошел в ванную и вымыл тыльные стороны рук, оставив ладони в неприкосновенности. Пусть Эллен не думает, что она одержала полную победу. В зеркало ему усмехнулась его веснушчатая физиономия, увенчанная копной светло-желтых волос. Он попробовал некоторые свои выражения: зловещую ухмылку злодея из вестерна; ликующую улыбку капитана команды, выигравшей кубок финала (в вытянутой руке — кубок, вернее, кружка для полоскания зубов); грозный оскал чемпиона по боксу (последний получился особенно хорошо: с полотенцем на плече и влажным зачесом). В его комнате слышались какие-то постукивания. Конечно, Тим. Ему запрещалось входить в спальни, потому что он вскакивал на кровати и рыл там себе неопрятные гнезда. Но бороться с этим было невозможно. Он, видимо, научился открывать двери.

Снизу послышался голос матери:

— Джеймс! Тебе было предложено вымыть руки, а не принимать ванну. Мы тебя ждем.

Он поспешно снял с плеча полотенце, уместил его наверху полуоткрытой двери, чтобы оно свалилось на Эллен, и сбежал вниз, повторяя:

— Иду, мамочка. Извини, мамочка.

— Достаточно! — сказала миссис Харрисон. — Я уже стала чувствовать себя дамой из романа прошлого столетия. Еще немного такого поведения, и я надену на тебя рубашку с оборками и атласные панталоны до колен.

Эллен и подруга захихикали. Об ногу Джеймса потерлось нечто похожее на жесткую щетку. Это Тим проявлял интерес к швейцарскому кексу. Джеймс взглянул на него с изумлением. Неужели он и летать научился?

— Кому еще кекса? — спросила миссис Харрисон. — Джулия? Эллен? Нет? Джеймс, ломтик кекса, а не весь, если не возражаешь. А что вы, девочки, собираетесь делать после чая?

Они переглянулись и опять захихикали.

— Мы скажем после, — сказала Эллен таинственным шепотом.

Джеймс придал своему лицу, как он надеялся, выражение глубокого, уничтожающего презрения. Сколько же глупостей водится за девчонками. Вот и это тоже: секретничают, точно и впрямь задумано что-то очень важное, а ума у них хватает разве только на какую-нибудь дурацкую затею на кухне.

Джеймс глубоко вздохнул и стал смотреть в окно с озабоченным видом человека, у которого действительно есть серьезные дела.

— А ты, Джеймс? Впрочем, тебе есть чем заняться. Грифельной доской.

— Мы знали, что это ты, — сказала Эллен. — И очень глупо.

Джеймс закрыл глаза, давая понять, что устал и смирился.

— Глупо. Наверное, потому и в школу опоздал.

Джеймс открыл один глаз и свирепо посмотрел на нее.

— Чтобы больше этого не было, Джеймс, — сказала миссис Харрисон.

— Да и написано с ошибками, — продолжала Эллен.

— Ладно, — сказал Джеймс, выведенный из терпения. — Спорю, что ты не знаешь, что такое астрология.

— А вот и знаю.

— Ну что?

— А вот и не скажу, — сказала Эллен.

Джеймс только фыркнул. Он взял из раковины тряпку, смочил ее под краном и вышел к калитке. Стирая с доски нежелательную надпись, он подумал, что сделавший ее неизвестный очень здорово нарисовал все эти «ѣ» и «i». Вышло похоже на надписи на могильных плитах и на мемориальных досках в церкви. Но надо все же выяснить, кто это. Прийти и без спросу такое написать, какая наглость! Начну с этого Саймона. Спорю, что он. Джеймс смутно помнил его: коротышка в круглых очках с очень толстыми стеклами.

Джеймс опять смочил тряпку, на этот раз в луже, и положил ее на седло велосипеда Эллен. Затем направился к дому Саймона, на другом конце улицы, ближе к Главной.

Найти Саймона оказалось нетрудно. Он лежал растянувшись на каменной стенке. Его очкастое лицо смотрело сверху на Джеймса, как смотрел бы добродушный совенок.

— Привет, — сказал он дружелюбно и совсем непохоже на человека, который только что сыграл такую шутку. Разве лишь он очень искусный актер.

Джеймс растерялся. Некоторое время он с сомнением разглядывал Саймона, потом сказал, менее уверенно, чем собирался:

— Очень смешно. Ха-ха!

— Что? — спросил Саймон.

— Очень смешно. То, что ты написал на доске моей мамы. Очень остроумно.

— Погоди-ка, — сказал Саймон. Он снял очки, которые были облеплены грязью, и протер их о рукав рубашки. Чтобы лучше понять, ему надо было яснее видеть. Снова надев очки, он спросил: — На какой доске?

— Сам знаешь.

— Нет, не знаю.

— На той, что выставлена у нашей калитки.

— Да в чем дело? — спросил Саймон, слезая с ограды.

— Сейчас я уже стер. Карандаш у тебя есть?

Саймон порылся в кармане и достал этикетку от шоколада и слегка обгрызенный фломастер. Джеймс приложил этикетку к кирпичу и постарался вспомнить, что было написано на доске.

— Вот что!

Саймон внимательно вгляделся.

— Это не я, — сказал он. — Честно. Во-первых, я даже не знаю, что это значит. Разве только «колдовство». «Врачеванiе» — так в старину называли лечение. Ну, а «обретенiе» — это, кажется: что-то найти. Но все равно, — продолжал он с обезоруживающей прямотой, — я бы не знал, как они пишутся.

— А они написаны неправильно, — сказал Джеймс.

— В самом деле?

Джеймс разглядывал Саймона. Одним людям веришь, что бы они ни сказали, другим нет. Он чувствовал, что Саймон принадлежит к первым.

— Честно? — спросил Джеймс. — Можешь поклясться?

— Клянусь.

— Кто же, как ты думаешь? Кто-нибудь из ребят?

— Не знаю, — сказал нерешительно Саймон. — Может, и они. — Он явно терял интерес к этой теме. — А на ваши яблони я лазил. Когда вы еще не приехали. Никто не видел. Случалось и яблоко съесть. Самые лучшие на крайнем дереве.

— Знаю, — сказал Джеймс. — А хочешь покажу, какую я вырыл яму? Пошли!

Они вместе пошли по улице. У калитки Джеймс подозрительно взглянул на доску, но там все было в порядке. За калиткой сидел Тим; он глядел на окно комнаты Джеймса и злобно ворчал.

— Что ты там видишь, Тим? — спросил Джеймс.

— Он говорит, что там кто-то есть, кто ему не нравится.

— Там моя комната. Наверное, дуры-девчонки забрались. Эллен всюду сует свой нос. Вот я сейчас!.. Нет, не сейчас, а то мы не успеем с ямой.

Над ямой они приятно провели около часа и придумали, как обойти корень. Потом лазили на деревья и открыли новый путь для восхождения по северному склону самой большой из яблонь. Наконец они улеглись в высокой траве и съели столько яблок, сколько сумели, а огрызки бросали Тиму, который съедал их не потому, что находил вкусными, а потому, что эта собака научилась никогда не упускать случая, чтобы потом не жалеть.

— Мне пора, — сказал наконец Саймон.

— Пока. Бывай.

— Бывай.

На ужин была цветная капуста с сыром, которую, Джеймс не очень-то любил. Он попытался украдкой поделиться ею с Тимом, сидевшим под столом. Но Тим, должно быть, объелся яблочными огрызками. Он отверг угощение и стал беспокойно кружить по кухне, чем-то озабоченный. Потом, ворча, выбежал в сад.

— Закрой кухонную дверь, Джеймс, — сказала миссис Харрисон. — Очень сквозит. В этом доме, к сожалению, всюду сквозняки. Мне все время дует в ноги.

— Вот у Джулии всегда тепло, — сказала Эллен. — У них центральное отопление.

— А мне пусть лучше тараканы, чем центральное отопление, — сказал Джеймс. — Или даже мыши, — добавил он, но про себя. О них лучше молчать, а то еще вздумают поставить мышеловку.

— На тебя похоже, — сказала Эллен. — Знаешь, мам, он себе нашел такого же. Даже еще грязнее, если это возможно. Они вместе лазили на яблоню.

— Вот и отлично, — сказала миссис Харрисон. — Теперь оба вы обзавелись друзьями.

Джеймс вспомнил, что еще не рассчитался с Эллен, и обвинил ее в том, что она вторгалась в его комнату. Эллен, громко и возмущенно отрицая это, заявила, что ее и мертвую туда не затащить. Джеймс сказал, что она все-таки там была, он это знает ТОЧНО. Нечестно! Оба воззвали к матери.

— Прекратите оба, — сказала миссис Харрисон. — Я вам мать, а не рефери.

Джеймс пришел в восторг, вообразив свою мать в шортах и со свистком на шее, и покатился со смеха. Эллен смотрела на него с негодованием. Все споры она принимала всерьез и любила доводить их до конца.

— А еще, мам, он положил грязную тряпку на мой велосипед, и я села, а Джулия видела. Мне же стыдно перед подругами!

— У них, вероятно, тоже есть братья, — сказала миссис Харрисон. — А ты, Джеймс, перестань изводить сестру. Слышишь?

Но Джеймс уже ушел к себе наверх.

Сидя на краю кровати и раздеваясь, он с удовольствием оглядывал свою комнату. Отличная комната! Стены и потолок были скошены в разных направлениях, так что казалось геометрически невозможным, чтобы из них вообще получилась комната. Пол тоже имел наклон; если положить на него шарик, он медленно скатывался к другой стене. Чтобы выглянуть из окна, надо было чуть нагнуться; зато оттуда открывался отличный вид на шиферные и соломенные крыши Лэдшема, на прямоугольную башню церкви, над которой кружили ласточки, и на небольшое сурового вида здание на старой рыночной площади, где когда-то была тюрьма, а теперь находилась публичная библиотека. В комнате помещались стол, комод, пара полок, где Джеймс держал книги, коллекцию окаменелостей, раковины и другие предметы, в том числе глиняные фигурки, которые он на прошлой неделе сделал в школе. Две из них, как он с раздражением заметил, валялись теперь на полу. Значит, она все-таки побывала тут. Вруша!

Он поставил фигурки на место и лег в постель. Потом достал из-под подушки Личный Дневник и стал записывать события прошедшего дня. В разделе «Финансовое положение» он написал: «То же, что вчера. Должен Саймону 1 пенни (проиграл спор — кто дальше выплюнет яблочные зернышки). Он мне должен два мороженых на палочке. Карманных денег не получу, пока не будет заплачено за стекло в кладовой». Перевернув страницу, он написал: «Погода хорошая. Умеренный западный ветер (если не застрял флюгер на церковной башне)». Следующая страница была озаглавлена «Питание», и он написал: «На обед творожники. Потрясающие. Съел три порции. На ужин цветная капуста с сыром. Единственное, чего Тим не ест». Он опять перевернул страницу. Следующая была отведена «Планам на Будущее» и всегда бывала густо исписана. На этот раз он написал: «Прорыть туннель под всем фруктовым садом. Если это удастся, послать план всем, кто собирается рыть туннель под Ла-Маншем. Устроить капкан, чтобы Эллен не могла ко мне войти. Найти в словаре „алхимию“. Учить Тима носить корзинку».

Он сунул Дневник обратно под подушку, погасил свет и сразу заснул.

Ночью он проснулся оттого, что озяб. Одеяло оказалось на полу. Из-под двери или откуда-то еще сильно дуло. Он сердито поднял одеяло и снова заснул.

2

— Никто не видел моей трубки? — спросил мистер Харрисон.

— Посмотри на кухонном буфете, — сказала миссис Харрисон, не поднимая головы от раковины.

— Под пакетом с корнфлексом, — сказала Эллен, прожевывая тост.

Мистер Харрисон подошел к кухонному буфету, вернулся к столу, приподнял пакет с корнфлексом, снова положил его на место, потом сказал:

— Не хотел бы никому докучать и никого отвлекать. Но может быть, хоть ты что-нибудь подскажешь, Джеймс?

— В прихожей на столе, — сказал Джеймс. — А не осталось еще немножко бекона, мам?

— Благодарю тебя, — сказал отец. — Это бесспорный факт или всего лишь твоя догадка? Ладно, не трудись отвечать.

Он вышел из кухни, и было слышно, как он шел по скрипучему полу через прихожую.

— Прежде чем ты исчезнешь, Джеймс, я хочу дать тебе поручение, — сказала миссис Харрисон.

— Да, мам. Конечно, мам.

Он надеялся, что постоянная готовность помочь может искупить оконное стекло в кладовой.

— Отнеси в аптеку рецепт для Эллен. Я вчера забыла.

Негодование одержало верх над дипломатическими маневрами.

— А почему она сама не может? Нечестно! Кашляет-то кто? Она!

— Ее пригласили на весь день к Робинсонам, и она не успеет. Ну как, нашлась трубка? — Это был вопрос к мистеру Харрисону, который вернулся на кухню.

— Нет.

— Ничего, мы с Джеймсом везде поищем, пока тебя нет.

«Рабство», — пробормотал про себя Джеймс. Эллен самодовольно улыбалась.

— Ты, кажется, что-то сказал, Джеймс? — спросил мистер Харрисон.

— Ничего, папа. Я только пожелал Эллен хорошо провести день.

— Ох!.. — начала Эллен.

— Ну, я пошел, — сказал мистер Харрисон. — До свидания.

— До свидания, папа. Ну что ж, схожу за пестицидом. То есть за микстурой от кашля.

— Вот рецепт. Смотри не потеряй.

Миссис Харрисон достала рецепт из чайника, где хранились запасные пуговицы, мелкие деньги и важные документы. Джеймс положил рецепт в карман и вышел на оживленные по утрам улицы Лэдшема. Это был очень старый поселок, нечто среднее между деревней и городком. Рядом с современными постройками старые казались особенно маленькими. Новые жилые дома вырастали как грибы по обеим окраинам, но центр городка оставался прежним. Дома и улицы были там на размер меньше, чем в современном городе. Грузовики и даже верх легковых машин приходились на уровне крыш.

Улицы были слишком узки, а углы их слишком остры для современного уличного движения. Из-за этого случались самые живописные заторы. Сейчас Джеймс с интересом наблюдал один из них: на главном перекрестке грузовик фирмы «Хантли и Пальмер» никак не мог разминуться с трактором, тащившим прицеп. В городке насчитывалось шесть пабов, большей частью называвшихся «Лебедь», две мясные лавки, ни одного супермаркета, парикмахерская под вывеской «Стиль и Элегантность» и просторная новая Единая школа, вся из стекла и бетона. Но в классных журналах повторялась большая часть тех же фамилий, что и в записях о Крещениях, Бракосочетаниях и Смертях, которые велись в местной церкви уже около пятисот лет. Улицы носили краткие и разумные названия, говорившие о прошлом городка: Приусадебная улица, аллея Аббатства, Фунтовая улица. Застроенные маленькими домами цвета меда, эти улицы уводили в луга, на просторы зеленого, обильного речками, поросшего вязами Оксфордшира.

Грузовик и трактор разобрались наконец между собой, и Джеймс неохотно продолжил свой путь. Была суббота. День предстоял ни на что специально не предназначенный, а потому полный возможностей. Можно дальше копать яму, думал Джеймс, можно пойти к Саймону, вдруг он придумает что-нибудь получше, а то еще можно навестить археологов, которые что-то раскапывают на ферме, или можно… Тут он увидел свое отражение в оконном стекле и остановился, чтобы изобразить обезьяну, скрежещущую зубами. Музыка из радиоприемника, доносившаяся с верхнего этажа, напомнила ему еще один его номер: Знаменитый Дирижер. Чтобы лучше себя видеть, он встал на кирпич, поднял вверх дирижерскую палочку (только что подобранную в канаве соломинку), коротко кивнул оркестру и широко раскинул руки, призывая зазвучать три тысячи скрипок. Отбрасывая волосы со лба после особенно бурного пассажа, он увидел за окном удивленное лицо какого-то пожилого человека, понял, что он не один, и поспешно соскочил с кирпича.

В аптеке было много народа. Пришлось подождать. Мимо окон, шагая между отцом и матерью, прошел Саймон, одетый во все чистое, — значит, в гости к родственникам. Бедняга Саймон! Джеймс замахал руками, чтобы привлечь его внимание, и попытался мимикой выразить сочувствие и что, мол, увидимся завтра, когда все будет позади. Саймона увели прежде, чем он успел ответить.

— Может быть, вы уже кончили? — сказала из-за прилавка строгая аптекарша. — Я жду.

— О, извините! — сказал Джеймс. — Мама просит изготовить вот это. — Он извлек из кармана рецепт.

Аптекарша заглянула в него. Потом нахмурилась и всмотрелась более внимательно.

— Тут кто-то дурачился, — сказала она. — Я не могу принять рецепт в таком виде.

— Позвольте взглянуть, — сказал Джеймс.

Она вернула ему рецепт. Вверху аккуратным почерком доктора Ларкина было написано: Mist. Pect., Inf., Tinct. Ipecac, m. II, сиропа морского лука, m. V, толутанского бальзама m. V. По одной чайной ложке два раза в день. Это означало: микстура от кашля. Но кто-то перечеркнул все это фломастером жирной синей чертой, а ниже написал тем же неразборчивым старинным почерком, что был на доске:

«Взять листьевъ медуницы (это трава Юпитера) и сварить сиропъ, что весьма облегчаетъ кашель.

Советую также произнѣсть надъ больнымъ дитятею заговорные слова».

Джеймс ошеломленно читал.

— У вас в доме завелся шутник, — сказала аптекарша, неодобрительно взглянув на него. — Следующий, пожалуйста.

Джеймс вышел из аптеки, все еще разглядывая рецепт. Происшествие с доской могло все-таки иметь какое-нибудь объяснение. Здесь же было нечто совершенно другое. О том, что рецепты хранятся в старом черном чайнике, знало всего четыре человека: отец, мать, Эллен и он сам. Но нельзя было вообразить, чтобы родители стали писать на таком важном документе как рецепт даже ради шутки. Не стала бы также и Эллен, которая к своему здоровью относится с исключительной серьезностью. Остается…

«Остаюсь я, — подумал Джеймс. — А я этого не делал…» И он пошел домой очень медленным шагом.

На углу своей улицы он остановился. Положение аховое, и деться некуда. Если показать рецепт матери, она несомненно сделает тот же вывод, что и он. Но она-то не знает, что он все-таки тут ни при чем.

«Беда в том, — думал он, — что я как раз тот мальчишка, который может такое сделать. И она это знает. Потому что я иногда уже проделывал подобное».

О черт!

Всю дорогу до дому он мучился вопросом: КАК ему быть? Тут же всплывал и другой вопрос: КТО это сделал? В этом он решил разобраться до конца. Похоже, что кто-то ему пакостит. Ну, а он этого так не оставит, о нет!

Он перевел дух и вошел на кухню, где мать что-то сбивала в миске деревянной ложкой и тихонько напевала про себя. Спасибо, что хотя бы Эллен при этом не будет.

Спустя четверть часа он сидел на своей кровати, обиженный и негодующий. Мать не поверила ему. Потому что, говорила она — и, надо признать, не без основания, — кто же еще? И чем пламеннее и правдивее были его слова, тем больше он краснел и выглядел лжецом. Какая несправедливость! Да, жестокая несправедливость! Не обидно — ну, скажем, не очень обидно, — когда тебя распекают и наказывают за то, что ты действительно натворил; но если за то, чего ты не делал… Кипя от ярости, он решил дознаться, кто этот мерзавец, хотя бы ценой жизни. Носками своих парусиновых туфель он зарылся в коврик возле кровати. Так много обещавший субботний день лежал перед ним в развалинах. В наказание он должен провести его, разбирая, вместе с матерью, старый сарайчик позади коттеджа. После того как наведет порядок у себя.

Тим все это время кружил по комнате, вздыбив шерсть на хребте темной полосой, совсем как он делал это в саду, возле колодца. Потом он вдруг сел напротив стола, за которым Джеймс делал уроки, и залаял.

— Замолчи, — сказал Джеймс. — Никаких крыс здесь нет.

Тим постучал по полу своим коротким хвостом. Потом оскалился и зарычал.

— Хватит! — крикнул раздраженно Джеймс. Он стал застилать постель. Пижаму свернул в комок и засунул под подушку. Сверху постлал и пригладил покрывало, скрыв все остальные непорядки. Разглядеть обман мог только опытный глаз, и можно было надеяться, что до вечера мать сюда не заглянет. Потом Джеймс прошелся по комнате, подбирая все, что валялось на полу, и складывая в стопки где-нибудь на другом месте. Лучший способ показать, что в комнате порядок. Пока он это делал, со стола скатилась ручка, из открытого окна подуло, и над столом вспорхнули листки бумаги. Интересно, как он может держать комнату в порядке, если предметы двигаются сами по себе?

Он поднял упавшую ручку — свой лучший красный фломастер. Было похоже, что им поработали. И тут что-то бросилось ему в глаза. Лист бумаги, лежавший поверх тетради с заданиями, был исписан красным фломастером. Но не его почерком. Он взял листок в руки. В нем было что-то ужасно знакомое. Неужели опять?

А написано было вот что:

«Скажи родителю: чтобы найти укравшего трубку, берутъ сито, подвѣшиваютъ его къ ножницамъ, и стоитъ назвать имя вора, какъ ножницы повернутся. А еще можно с помощью кристадда. Къ великому моему неудовольствiю, вижу, что многiе въ городѣ взялись за мое дѣло, сулятъ найти воровъ и врачевать берутся. И в самомъ домѣ семь есть ашина, указующая, будетъ ли днеь солнечнымъ. Такъ что дѣл у насъ с тобой будетъ много».

Внизу страницы была сердитая приписка:

«А гусиное перо твое никуда не годится».

Джеймс присел на кровать, потому что ноги у него внезапно ослабели. Он трижды прочел написанное. Тим между тем уснул в полоске солнечного света, лежавшей на полу. А Джеймс крепко задумался и пришел к некоторым выводам. А именно, что утром, когда он встал, послания не было, что оно написано позже, но не отцом, не Эллен, потому что оба они спустились вниз раньше него и ушли из дома, не поднявшись еще раз в спальни.

Так что или его мать разыгрывает над ним затейливую шутку — такую затейливую, что для этого ей надо было бы совершенно сойти с ума, — или в доме побывал кто-то еще. От этой мысли стало немного жутко.

И еще: Тим, который стал теперь лаять в пустоту; и стуки в комнате, где никого нет.

Джеймс тщательно сложил листок и спрятал его в бумажник, где хранил различные важные вещи вроде старых программ, входных билетов и свидетельств из школы плавания. Потом он сошел вниз в глубокой задумчивости.

Всю первую половину дня миссис Харрисон и Джеймс провели за разборкой сарайчика, вытаскивая из него всякую рухлядь. Сарайчик предназначали под мастерскую и кладовую. Это был, пожалуй, даже не сарай, а скорее часть дома, так как он был сложен из того же камня и прилегал к дому, хотя старая шиферная крыша давно провалилась и была заменена рифленым железом. Миссис Харрисон предположила, что здесь когда-то держали корову.

Работа оказалась менее скучной, чем ожидал Джеймс; в сарае нашлись разные интересные вещи: очень старые, громоздкие мышеловки, старинные садовые инструменты сложной конструкции и непонятного назначения, календарь времен первой мировой войны и даже (о, радость!) каска и противогаз. К Джеймсу постепенно возвращалось хорошее настроение. Он попытался осторожно зондировать свою мать: громко заговорил о сите, ножницах и кристаллах и спросил, как пишется «врачевание». На все это она никак не реагировала, только попросила не болтать неизвестно о чем, а делать порученное дело.

Наконец он спросил как бы между прочим:

— Кстати, мам, никто у нас не побывал, пока я ходил в аптеку? Никто не заскочил? И случайно наверх не забрел?

— Нет, никто не заскакивал и не забредал. Погрузи, пожалуйста, все это на тачку и свали в мусорную кучу. Нет, лучше вырой там яму и все зарой.

Рытье ямы заняло почти всю вторую половину дня. В качестве профессионального копателя ям Джеймс взялся за дело всерьез. Яма получилась отличная, глубокая, а вскоре оказалось, что он раскапывает чью-то очень старую мусорную свалку; ему попадались осколки фарфоровой и глиняной посуды, множество мелких костей и обломки глиняных трубок. Одним из преимуществ проживания в доме, который уже много лет был обитаем, является обилие чужого мусора, а это очень интересно. За какой-нибудь час Джеймс извлек на свет целую вереницу осколков домашней посуды, от винных бутылок восемнадцатого века и викторианских чайных чашек с цветочным узором до современного бело-голубого фарфора от Вулворта. Кости также следовало рассортировать; большая часть их явно осталась от давних воскресных обедов или была зарыта про запас какими-нибудь предками Тима; но Джеймс надеялся, что хоть некоторые могли быть человеческими. Наконец он решил, что яма готова, и подвез тачку к ее краю, чтобы опрокинуть туда содержимое. Уже приготовясь это сделать, он заметил, что из боковой стенки ямы торчит изогнутая проволока. Он нагнулся и дернул за нее; посыпалась земля, и показались дужки старинных очков. Он оглядел свой трофей с большим удовольствием. Стекла не сохранились, но оправа была цела. Она была из тонкой ржавой проволоки с очень маленькими ободками, несколько похожими на очки, полученные от государственного здравоохранения, какие носил Саймон. Джеймс положил очки в карман.

К вечеру, установив с матерью достаточно дружественные отношения, он почувствовал, что дело с рецептом будет предано забвению. Во всяком случае больше о нем не упоминалось. Однако для самого Джеймса оно отнюдь не было окончено. Надо было найти виновного. Джеймс больше не желал отвечать за то, чего не делал. Вот так!

За ужином мистер Харрисон сказал:

— Да, кстати! Надеюсь, вы не тратите больше время на поиски моей трубки? Она оказалась у меня в кармане пиджака.

Джеймс переглянулся с матерью.

— Признаюсь, — сказала миссис Харрисон, — что мы о ней позабыли.

— Никто ее не крал? — спросил Джеймс.

— Я никого в этом не обвинял.

— А что он делал сегодня весь день? — спросила Эллен, с отвращением глядя на Джеймса.

— Да так, ничего особенного, — сказал небрежно Джеймс. — Мама водила меня в цирк, а на обед было домашнее мороженое. По три порции каждому. Да, и еще ходили плавать. В общем, довольно скучный день. Ты не много потеряла.

Глаза у Эллен сделались большими и блестящими, что предвещало слезы. Она положила нож и вилку и начала с негодованием:

— Как несправедливо!.. Как раз когда меня нет!..

— Эллен, — вздохнула миссис Харрисон, — все мы знаем, что жизнь с Джеймсом бывает тяжким испытанием. Но она развивает у нас сопротивляемость к наиболее очевидным из его обманов.

Эллен снова взялась за нож и вилку, бросив на Джеймса уничтожающий взгляд. Он ответил усмешкой.

— Он весь день был дома, — сказала миссис Харрисон. — И даже был наказан…

— Ой! — крикнул Джеймс, бросаясь к окну. — Что там такое?..

Это подействовало. Тим из-под стола ринулся к двери с яростным лаем и при этом стянул за собой угол скатерти. На столе опрокинулся стакан с водой, все стали собирать воду салфетками, и слова миссис Харрисон о наказании потонули в общей суматохе.

— Прошу извинения, — сказал Джеймс. — Мне показалось, будто кто-то вошел в сад. Ошибка.

Отец бросил на него суровый взгляд, означавший, что его не удалось провести, и прошел в гостиную. Джеймс поспешил туда же и включил телевизор, чтобы предупредить дальнейшие замечания.

Телевизор обладает многими достоинствами. Не последним из них, по мнению Джеймса, было создание непрерывного шума, который отвлекает от щекотливых ситуаций. Харрисоны уселись перед телевизором коротать вечер. Эллен, конечно, спросила:

— А где моя новая микстура от кашля? — но ответ ее матери был заглушен орудийным залпом с мексиканской границы.

— Тсс! — сказал Джеймс. — Отличный фильм.

Он и Эллен лежали на полу на животе, а между ними лежал Тим. Он положил голову на лапы, полузакрыл глаза и по временам вздрагивал. Тим явно считал экран телевизора окном, за которым простирался недоступный ему мир, населенный скачущими лошадьми, собаками и множеством диких зверей. По временам, когда он уже не мог дольше выдерживать, он кидался к экрану в тщетной попытке догнать эти ускользающие существа. Джеймс и мистер Харрисон считали, что больше всего Тим любит хороший вестерн.

— Пора спать, — сказала наконец миссис Харрисон.

— Еще минутку! — сказали в унисон Джеймс и Эллен.

— Тогда сразу после новостей.

Окончились и новости. Сообщили прогноз погоды. «Завтрашний день будет почти повсюду облачным, ветер от слабого до умеренного, температура…»

Возле буфета послышался грохот. Все оглянулись. На полу, в виде мелких осколков, лежала голубая ваза.

— Я не притрагивался, — поспешно сказал Джеймс. — Я все время был вот тут.

— Я тоже, — сказала Эллен. Оба смотрели на мать с выражением особого благонравия.

— Как странно! — сказала миссис Харрисон, собирая осколки. — К счастью, она не так уж мне нравилась. Свадебный подарок.

— Но как она могла упасть сама по себе? — сказала Эллен.

— Небольшое местное землетрясение, — сказал отец, зевнув. — Нередкое в этой части Оксфордшира. А вы оба марш в постель. — И он взял в руки газету.

Джеймс и Эллен медленно пошли наверх, останавливаясь на каждой ступеньке и споря, кому первому идти в ванную. На верхней площадке Эллен неожиданно уступила.

— Пойдешь ты. Тебе это больше требуется. — И продолжала: — А все-таки странно вышло с вазой, правда?

— М-м, — промычал рассеянно Джеймс.

— А если честно, не ты? Может быть, за веревочку или еще как?

— Говорю же, что не я!

— Ладно, ладно. Меня просто удивляет…

Нащупывая в кармане различные предметы, которые он подобрал, когда рыл яму, Джеймс ощутил шуршание бумаги и вспомнил. Сперва у него мелькнула мысль сказать Эллен о рецепте и даже показать его. Но здравый смысл одержал верх: девчонок в такие вещи не посвящают, а Эллен и подавно. И по скрипучей лестнице он поднялся к себе.

Но до сна было еще далеко. Прежде всего надо было освободить полку для новых сокровищ: оправы от очков, лучшей из глиняных трубок (совершенно целой, не считая кусочка чубука в какой-нибудь дюйм), осколков посуды, различных пуговиц и костей. Джеймс задумал устроить небольшую выставку под названием «Триста Лет Домашнего Быта в Оксфордширском Коттедже». Когда все было расставлено, оставалось еще сделать запись в Дневнике. В разделе «Планы на Будущее» он написал печатными заглавными буквами: «ВЫЯСНИТЬ, КТО МЕНЯ РАЗЫГРЫВАЕТ, И РАЗДЕЛАТЬСЯ С НИМ». Только после этого можно было лечь в постель.

Лежа, он рассказывал сам себе длинную и подробную историю кораблекрушения, в которой играл поочередно все роли. Вдруг ему показалось, что на зеркале, висевшем над его столом, что-то появилось. Это была надпись. Он вскочил с кровати и кинулся к зеркалу. Неужели?..

Еще одно послание, на этот раз написанное губной помадой матери. Джеймс прочел его со смешанными чувствами негодования и все большего изумления.

«Надлежитъ тщательно оповѣстить сосѣдей, что я снова занялся въ семъ домѣ своимъ искусствомъ. Немало намъ дѣлъ и в городѣ, ибо многiе взялись за колдовство. А родителямъ скажи, что о погодѣ слѣдуетъ узнавать отъ меня, а не отъ гнусной машины, не то я перебью еще немало посуды. Вижу, что ты откопалъ мои очки и трубку. Ихъ потерялъ во дворѣ первый мой ученикъ. То былъ лѣнивецъ и негодникъ и часто бывалъ мною за дѣло битъ. Смотри же, служи мне лучше».

3

Как ни странно, Джеймс спал хорошо. Когда он проснулся, звонили церковные колокола; улицы были по-воскресному безлюдны; все мыли свои машины вместо того, чтобы ездить в них. Старушки вышли на прогулку в перчатках и шляпках. В первую минуту Джеймс не мог вспомнить, что именно так угнетало его накануне: то ли невыполненное поручение, то ли нераскрытое преступление; но тут его взгляд упал на зеркало, и все сразу вспомнилось. Надпись уже не действовала на него, как вначале, и казалось, что зеркало просто испачкано. Он стер ее носовым платком и снова лег в постель, чтобы хорошенько все обдумать.

«Колдовство, астрология, врачевание»!..

«Ты откопал мои очки…»

Очень странно выражается этот тип. По-старинному. Если только кто-нибудь не пишет так нарочно. Но нет, не похоже.

Про очки не знает никто, кроме меня, ведь я их никому не показывал. Значит, это в самом деле его очки, иначе он про них не знал бы.

Если кто-то носит очки, значит это реальный человек. Да, но эти очки очень старинные.

«Их потерял во дворе первый мой ученик…»

«Тот, кто пишет эти послания, — размышлял Джеймс, — когда-то жил в нашем доме. Он умудряется приходить сюда так, что никто его не замечает, и пишет. Чтобы насолить мне. Но почему? Может, он просто сумасшедший? Он приходит, бродит по дому и все это проделывает, а из нас четверых никто его не видит».

— Нет, — сказал вслух. Джеймс. — Нет.

Он встал и медленно оделся.

Тим лает как бешеный на каждого, кто только подходит к дому. На почтальонов, на молочников. И на этого стал бы лаять. Ах да, лает! Но на пустое место.

— Нет, — твердо и громко сказал Джеймс. — Это невозможно, этого не бывает. — И он сошел вниз.

— Мам, кто здесь жил до нас?

— Пожилые супруги. Некие мистер и миссис Риверс.

— А куда они уехали?

— Кажется, в Шотландию. Чтобы поселиться вместе с дочерью. У мистера Риверса был артрит, он почти не мог ходить.

— А долго они здесь прожили?

— Много лет, — сказала миссис Харрисон. — Кажется, большую часть своей жизни.

— А потом они не приезжали? Не заходили сюда?

— Конечно нет. Почему ты вдруг заинтересовался ими?

— Нет, я так просто, — сказал Джеймс.

Это бывает, когда сделаешь что-то дурное. Стараешься не думать о своем поступке, притворяешься, будто его не было, и надеешься, что он и в самом деле исчезнет; а он — вот он, спотыкаешься об него на каждом шагу, и отмахнуться уже невозможно.

Кто-то за этим должен быть. А никого нет.

Значит…

— С Джеймсом что-то неладно, — сказала Эллен. — Он молчит уже целых десять минут.

— Ты здоров, Джеймс? — спросила миссис Харрисон.

— Да, спасибо.

— Может быть, собирается заболеть, — сказала Эллен. — Корью. В школе сейчас корь.

— Корь у него была.

— С него станется заболеть еще раз. Если вспомнить, что с ним уже случалось. Провалился через потолок в ванную. А на школьной экскурсии только он умудрился завязить руку в решетке, так что пришлось вызывать пожарных.

— А я виноват, что на чердаке не настлали полы как следует? И что мне было делать, если я уронил в канаву мороженое, а в дурацкой решетке было слишком узко? — сказал возмущенно Джеймс.

— Лично я, — сказал мистер Харрисон, — считаю, что на прошлое Джеймса следует набросить покров забвения. Передай, пожалуйста, джем.

Джеймс встал.

Пойду проведаю Саймона.

— Веди себя разумно.

— Хорошо.

«Веди себя разумно. А если кругом не видно ничего разумного? — думал он угрюмо, шагая по улице Ист-Энд. — И объяснение только одно. Да и его большинство людей не признает возможным».

Саймон был настроен менее благодушно, чем при их первой встрече. Вчерашний день он провел в гостях у тетки. У какой-то особенно чистоплотной тетки, которая к тому же не выносила шума.

— Весь день, — сказал Саймон, — надо было сидеть тихо и ни на что не наступить ногой. — Он уверял, что молча просидел на кушетке целых три часа. — Да еще при галстуке. И в новых ботинках. — Саймон хмуро смотрел на Джеймса сквозь вымазанные чем-то очки, словно тот был каким-то образом виноват в этой пытке.

— Ну не три же часа, — сказал Джеймс. — Три часа никто бы не смог. Не выдержал бы. Пожалуй, даже умер бы.

— Вот и я почти что умер, — мрачно сказал Саймон.

— Слушай, поговорить надо.

— Давай говори.

Джеймс рассказал все по порядку и как умел пересказал текст посланий. Окончив, он выжидательно посмотрел на Саймона.

Наступило молчание. Потом Саймон сказал:

— Я думаю, кто-то тебя дурачит.

— Говорю же, что нет. Как же тогда с очками?

— А твоя сестра?

— У нее на это ума не хватит. Чтобы написать по-старинному, и вообще.

— Ну так кто же?

— Кто-нибудь, кто раньше жил в нашем доме.

— Живой человек?

— Да, — сказал Джеймс. — Когда-то был живой.

Опять помолчали. Саймон осторожно переспросил:

— Когда-то?

— Да, когда-то.

— Значит, сейчас, — сказал Саймон, — уже не живой?

— Конечно.

Саймон дернул носом. Каждые несколько минут он так поправлял сползавшие очки. Он сказал:

— Если кто-то был живой, а теперь нет, и все-таки что-то делает, значит, он привидение?

— Да, — сказал Джеймс.

Саймон снова замолчал. Он посмотрел в сторону, поморгал, опять взглянул на Джеймса и спросил:

— Думаешь, все эти штуки проделывает привидение?

— Ни на кого другого нельзя подумать. Верно ведь?

— Я вообще-то не верю в привидения.

— И я тоже. А сейчас что мне остается?

Саймон сказал:

— Ты наверняка знаешь, что никто не заходит в дом?

— Наверняка, — сказал Джеймс. — Ведь я уже говорил тебе.

— Все равно очень странно. Где ты слыхал, чтобы у кого-то в доме водились привидения?

— А может быть, люди просто не хотят говорить об этом. И понятно почему.

— И в газетах что-то не пишут: ПОСТУПАЮТ ЖАЛОБЫ НА ПРИВИДЕНИЯ.

Заложив руки в карманы, Джеймс сказал:

— Ну, я пошел. Хочешь со мной — идем. Но особо не приглашаю.

— Хочу, — сказал весело Саймон.

На него нельзя было долго сердиться, такой уж он был. Раздражение Джеймса понемногу улеглось, и они вместе пошли бродить по Лэдшему. Кое-что исследовали на кладбище, пока их не прогнал викарий; обошли кругом мощеную площадь, рассуждая, могут ли заключенные выбраться через маленькие зарешеченные окошки тюрьмы.

— Надо быть уж очень худым, — сказал Джеймс. — Долго голодать. А вот как застревают в решетках, это я знаю. Когда-нибудь расскажу. Даже интересно было.

Наконец они забрели на окраину городка, на поле, где археологи раскапывали поселение бронзового века. Ничего особенно интересного они не увидели: два-три человека без пиджаков рыли небольшие круглые ямы, разбирали огромные кучи камней и земли, и им можно было при этом как угодно выпачкаться. Мальчики решили, что работа отличная: получать деньги за то, чтобы целый день рыть ямы. Обаятельно улыбаясь, они предложили свою помощь, но она была отвергнута.

— Можно подумать, мы обязательно что-нибудь разобьем или напутаем, — сказал обиженный Джеймс. — А мы просто хотели помочь.

Они медленно пошли домой мимо школы, мимо пожарного депо, мимо пабов, мясной лавки и аптеки. Джеймс показал Саймону игру, в которую иногда играл. Надо просто идти, но при этом строить самые невероятные рожи, какие сумеешь: изображать ужас, страх, восторг — все что вздумается. Игра состояла в том, чтобы это заметили. А замечали очень немногие. Проходишь всю Главную улицу и выглядишь страшнее ожившего мертвеца, и скорее всего никто ухом не поведет. Из этого Джеймс делал заключение, что для взрослых дети все равно что невидимки, если только эти взрослые не учителя или если ребенок не их собственный. Для большей части людей дети так же привычны, как фонарные столбы или почтовые ящики. Они никогда на них не смотрят. Вот так и собаки: они не замечают людей, а только других собак. Эта теория произвела на Саймона впечатление. Он проверил ее и убедился в ее правильности.

Они свернули в аллею Аббатства, где находился полицейский участок. Там они на минуту остановились у доски объявлений. Обычно доска была неинтересная. Ни одного объявления о РОЗЫСКЕ или фотографий жутких физиономий преступников анфас и в профиль. Только старые, заплесневелые объявления о регистрации собак и обязательном заднем фонаре на велосипедах. Но сегодня там висело кое-что еще.

Оно было прикреплено к деревянной раме ржавым гвоздем. Еще не прочтя его, Джеймс все понял. На этот раз буквы были крупнее и более тщательно выписаны. Это было рекламное объявление.

Оно гласило:

«Отыскиваю всякую пропажу с помощью кристалла, либо книги и ключа, либо сита и ножницъ! Весьма исуксенъ также въ алхимiи, астрономiи, врачеванiи и др. Обнаруживаю вѣдьмх и иныхъ злоехiдныхъ особъ. А проживаю в концѣ Истъ-Эндъ. Мой ученикъ, проживающiй тамъ же, соберетъ заказы».

Под этим стояла подпись с росчерком и завитушками: «Томас Кемпе, эсквайр, колдун».

— Вот! — сказал Джеймс с торжеством и вместе с тем с отчаянием. — Вот! Хоть теперь-то веришь?

Саймон снял очки, протер их пальцами и прочел объявление еще раз.

— Ну… — сказал он осторожно.

— Что «ну»?

— Мало ли кто мог это повесить.

— Кто, например?

— Не знаю.

— Может, я? — спросил Джеймс ледяным тоном.

— Нет, не ты. Ты все утро был со мной. А знаешь что?

Джеймс молчал.

— Если это прочтут, — продолжал Саймон дружелюбно, — доберутся и до тебя. Ведь здесь указан ваш дом.

Гнев Джеймса сменился тревогой:

— Что же мне делать?

Саймон оглянулся по сторонам. Улица была пуста. Пусто было и в окнах полицейского участка.

— Сдирай! Побыстрее!

Джеймс чуть поколебался. Потом кинулся к доске, сорвал с гвоздя объявление и быстро зашагал прочь, на ходу засовывая объявление в карман. Саймон догнал его.

— Давай прочтем еще раз.

Достав объявление, Джеймс с негодованием убедился, что оно опять было написано его собственным красным фломастером на листке из его тетради. Он изорвал объявление на мелкие кусочки и бросил их в мусорный ящик у автобусной остановки.

— Кто бы он ни был, — сказал Саймон, — это большой чудак, верно? Какие-то фокусы с ситом, чтобы найти вора. Полисмен из него был бы никудышный. А лечить листьями и все такое… Теперь есть пенициллин и еще много чего.

— Он хочет, чтобы все делалось, как в его время, — сказал Джеймс. — И чтобы все делал он. А я бы ему помогал.

— Вот оно что! — сказал Саймон очень вежливо. Даже слишком вежливо.

А Джеймс сказал:

— И все-таки ты не веришь в привидения.

— Я этого не говорил.

— Но ведь не веришь?

— Не то верю, не то нет, — сказал честно Саймон. — Когда я с тобой, верю, а когда один…

Несколько минут они шли молча. Потом Саймон спросил:

— Что же ты теперь? Этот Не-Знаю-Кто здорово тебя подставляет.

— Я уже сыт им по горло. Но что я могу сделать?

— Если он — то самое, что ты думаешь, — сказал Саймон, — одно, во всяком случае, ты сделать можешь.

— Что?

— Сказать ему, чтобы перестал.

Джеймс широко раскрыл глаза.

— То есть заговорить с ним?

— Да. Попробовать стоит.

— Пожалуй.

Это Джеймсу почему-то еще не приходило в голову. Но если подумать, что мешает ему ответить на послание? Раз колдун Томас Кемпе причиняет столько неприятностей, лучше всего прямо сказать ему об этом. Может быть, большего и не потребуется. Сказать спокойно и твердо, что так не годится. И он послушается голоса разума и уйдет. Уберется откуда пришел, где бы это место ни находилось.

Увидев будущее уже не столь мрачным, Джеймс расстался с Саймоном возле его дома и пошел домой, к обеду.

Однако над домом витало некое всеобщее недовольство. У миссис Харрисон был очередной приступ сенной лихорадки. Глаза у нее были красные, а настроение скверное. Мистер Харрисон только что споткнулся о ведро воды, стоявшее на крыльце; когда пришел Джеймс, он] терпеливо вытирал тряпками ступеньки. Вместе с Джеймсом он вошел на кухню, неся ведро и тряпку, которую положил в раковину.

— Не хотел бы вмешиваться в домашний распорядок, — сказал он, — но все же вынужден указать, что середина крыльца не самое удачное место для ведра с водой.

— Это не я, — сказала его жена, отчаянно чихая. — Наверное, кто-то из детей. И прошу не говорить со мной о воде. Я и без того вот-вот разольюсь рекой.

Она принялась чистить картофель, сердито вонзая в него нож.

— А я только что вошел, — сказал Джеймс.

— Боже милостивый! Неужели ты думаешь, что я мог заподозрить тебя в подобном деле? — сказал мистер Харрисон.

Джеймс подозрительно взглянул на него и вышел в сад посмотреть, не добралась ли Эллен до его ямы. Оказалось, что Тим обнаружил ответвление от главной крысиной норы и провел немало счастливых минут, разрывая клумбу с ирисами. Джеймс поспешил посадить их снова. Тим, очевидно, не понимал, что в доме его всего лишь терпят и он может в один прекрасный день зайти чересчур далеко. Мистер Харрисон уже не раз мрачно говорил:

— Придется этому псу убираться отсюда.

Джеймс ласково потрепал его.

— Ты ведь просто не знал, что тут не сорняки, верно? И что папе еще нужны его шлепанцы, тоже не знал. Хорошо, что я нашел, где ты их зарыл.

Тим слегка нагнул голову и оскалил в улыбке розовую пасть. Для него это было самым сильным проявлением чувств. Он был не из тех псов, которые лезут с ласками. У него было чувство собственного достоинства.

— Сюда, сэр, — сказал ему строго Джеймс. Он вдруг увидел себя и Тима бесстрашными ловцами преступников: Харрисон из Скотленд-Ярда и его знаменитая румынская ищейка Гроза Грабителей. Он стал прокрадываться вдоль стены дома, свирепо нахмурясь и таща с собой упиравшегося Тима. По другую сторону сточной трубы притаилась пресловутая шайка Похитителей Алмазов из Монте-Карло, вооруженная до зубов…

— Обедать! — крикнула миссис Харрисон из окна кухни.

Тим вырвался и кинулся к кухонной двери.

После обеда из оловянных туч, которые все утро медленно собирались над городком, решительно и надолго пошел дождь. Миссис Харрисон сказала, что теперь ее заливает не только изнутри, но и снаружи, взяла книгу и легла в постель. Мистер Харрисон задремал в кресле. Эллен ушла к подруге.

Джеймс вспомнил, что не сделано домашнее задание. Он поднялся к себе, закрыл дверь и сел за стол. Тим раза два прошелся по комнате, вспрыгнул на кровать, порылся в одеяле, пока не достиг желаемого уюта, и заснул. Дождь барабанил по крыше и стекал вдоль окна маслянистыми струями.

Джеймс открыл домашнюю тетрадь, просмотрел свои черновики и стал писать. Он готовил сообщение о Древней Греции и делал это с удовольствием. Заглядывал в словарь, писал, вклеивал картинки, думал об Александре Великом, нарисовав вазу, на которой лихо сражались нескольку парней, и забыл обо всем кроме того, что делал. В комнате по временам что-то шуршало, со стола слетел лист бумаги и скатилась ручка. Тим спал и во сне вздрагивал.!

Вдруг что-то задело под столом ногу Джеймса. Это была страница из его тетради. Он поднял ее и прочел:

«Радъ видѣть твое прилежанiе, хотя книги твои мнѣ не по душѣ. Где твой латинскiй учебникъ и гдѣ астрологiя? Но къ дѣлу. Воду въ ведре я выставилъ вмѣсто красталла, дабы люди знали, что мы находимъ пропажи. Плѣшь родителя твоего хорошо полѣчить мазью изъ листьевъ тысячелистника (трава Венус), а глаза твоей матери лѣкарством не вылѣчить, ибо тутъ порча, а наслала ее вѣдьма, и средство одно: найти ту вѣдьму и предыть суду. С этимъ намъ и надлежитъ поспешить».

Джеймс повернулся на стуле. Потом встал и обыскал всю комнату, заглянув даже под кровать. Ничего не было видно, и ничто не шевельнулось.

Он перечитал записку. Особенно раздражали его слова об отцовской лысине. Наглость, вот что это такое! Что он суется?

Тут Джеймс вспомнил совет Саймона. Что ж, попробуем с ним заговорить.

Он откашлялся, чувствуя, как глупо он выглядит, обращаясь к пустой комнате, хотя этого никто не видел, и начал:

— Э-э… мистер Кемпе!..

Молчание. Тим потянулся, поднял голову и зевнул.

Джеймс перевел дух и сказал твердо:

— Боюсь, что я не могу делать, как вы хотите, потому что сейчас люди не очень интересуются колдовством. И таких лекарств мы не употребляем. Есть пенициллин и все такое. Воров ищут полисмены, а сенная лихорадка бывает у моей мамы каждый год, и никакая это не порча, просто у нее аллергия к…

Позади него раздался грохот. Он обернулся. Один из его глиняных горшков лежал на полу, разбитый вдребезги. Другой у него на глазах сорвался с полки, перелетел через комнату, едва не ударив его в правое ухо, и разбился о противоположную стену. Тим соскочил с кровати и заметался по комнате с яростным лаем.

— Эй! Перестаньте! — крикнул Джеймс.

В комнату ворвался порыв ветра, поднял со стола бумаги и закружил их по полу. Бутылка чернил прыжками добралась до края стола и повисла там; Джеймс одной рукой удержал ее, а другой тщетно пытался собрать листки из домашней тетради.

— Послушайте! Не надо! Перестаньте!

Дверь распахнулась и с треском захлопнулась, и так дважды… точно внезапно разразилась гроза. Календарь, висевший над кроватью, сорвался с крючка и упал на стол. Стакан воды на столике у кровати опрокинулся и разбился, и по коврику разлилась лужа. Было слышно, как внизу открылась дверь и в прихожую вышел отец.

— Пожалуйста! Не надо! — крикнул Джеймс, одной рукой удерживая стул, который раскачивался точно корабль в бурю, а другой заслоняясь от первого тома «Детской энциклопедии», который соскочил с полки и целился ему в голову.

— Пожалуйста! Перестаньте! Хорошо, я, может быть…

Открылась дверь из комнаты миссис Харрисон, и послышался ее голос, что-то говоривший громко и не слишком ласково. А мистер Харрисон уже поднимался по лестнице.

С постели сорвалось покрывало, закружилось и осело на полу, закрыв своими складками обезумевшего Тима.

— Хорошо! — крикнул Джеймс. — Хорошо! Сделаю! Все что угодно, только перестаньте!

В комнате стихло. Тим выкарабкался из-под покрывала и забился под кровать. Дверь открылась, вошел мистер Харрисон. Джеймс стоял посреди разгромленной комнаты — готовился встретить еще одну бурю.

4

Настроенный очень мрачно, Джеймс сидел в одном из своих убежищ, Лагере № 4 на Южном Седле, то есть на второй по величине яблоне, и писал в Дневнике. Прежде он делал это у себя в комнате и нигде больше, но после вчерашних событий ему туда не хотелось. Не говоря уж о прочем, он был там теперь не один. Пососав карандаш, он написал: «ФИНАНСОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: все хуже и хуже. За разбитый стакан 8 п. За чистку покрывала 25 п. Карманных денег не увижу, наверное, лет до семнадцати». В рубрике ПОГОДА он написал: «Что делалось снаружи, не заметил, а дома стояла ужасная Буря». Сердито стряхнув с ноги лесного клопа, он опять лизнул карандаш и написал: «ПИТАНИЕ: на ужин не досталось пудинга. Догадываюсь почему. Эллен получила две порции».

Тим, лежавший под деревом в высокой траве, поднялся, лениво тявкнул, зевнул и уснул. Из-за дома появился Саймон. Джеймс сунул дневник в карман и окликнул его. Саймон влез к нему на яблоню.

— Что-нибудь случилось?

— Да все случилось! Вчера он прямо взбесился. Швырялся чем попало. Кое-что разбил. А подумали, конечно, на меня.

— Кто взбесился?

— Колдун, кто же еще, — коротко ответил Джеймс.

Саймон сорвал яблоко и надкусил его. Потом сказал тоном живейшего интереса:

— Ах, так это он?

Такое недоверие начинало раздражать Джеймса, но сейчас он не был расположен спорить. Он мрачно смотрел вниз сквозь ветви яблони.

— А с чего это он? — спросил Саймон.

— Потому что я сделал, как ты советовал, и заговорил с ним: Сказал, что не буду у него учеником, а он разозлился и начал все швырять. Здорово ты придумал! Еще что-нибудь не посоветуешь?

— Нет, — сказал Саймон, бросая Тиму огрызок яблока. — Если он то самое, что ты думаешь, значит, какое-то очень странное, верно? Привидения появляются в белых саванах, верно? И не пишут все время записки.

— Не знаю, — сухо сказал Джеймс. — Ничего я о них не знаю.

— Я тоже. А почему бы не разузнать? В какой-нибудь книге про привидения.

Джеймс задумался. Он не был уверен, что из этого выйдет толк, но вообще он любил справляться по книгам о том, чего не знал, а сейчас не мог придумать ничего другого.

— Ладно. Где?

— В библиотеке, — сказал Саймон.

Городская Библиотека Лэдшема, а некогда — местная тюрьма, находилась на церковной площади; это было небольшое, прочное и угрюмое здание. Высоко расположенные зарешеченные окна и строго функциональный вид напоминали о его прежнем назначении. Но внутри оно было веселее и приветливее. Вдоль выбеленных известкой стен тянулось много полок с книгами. Библиотека мужественно взялась угождать всем, весьма различным, вкусам местных читателей. Кулинарные книги и книги «О выращивании лучших хризантем» теснились рядом с «Соборами Англии» и «Причинами Второй Мировой Войны». Полки, отведенные художественной литературе, изобиловали детективами и романами о любви. В детском отделе все книги были основательно истрепаны, а книжки для самых маленьких даже как бы обгрызены. Очень приятное было место — привычное и вместе с тем таившее неисчерпаемый запас сюрпризов.

Войти в это темноватое помещение было все равно что открыть коробку с макаронами, а найти там рождественские подарки.

Библиотекарша миссис Брэнском сидела — когда имела время посидеть — за небольшим столом, уставленным картотечными ящиками, и вязала, как уверял Саймон, уже пять лет все тот же свитер, потому что непрестанно вскакивала, чтобы помочь близоруким, малолетним и нерешительным.

— Да, — сказала она, — о привидениях, наверное, что-нибудь найдется. — И стала искать на полках с художественной литературой.

— Нам не художественное, — сказал Джеймс. — А вот эту книгу уж точно не надо.

Саймон смутился, но миссис Брэнском не расслышала. Она нашла два тома Рассказов о Привидениях и предложила их, в надежде, что угадала их желания. Мальчики переглянулись.

— Дело в том, — сказал Джеймс, — что нам нужно что-нибудь, так сказать, научное. Вроде Справочника по Призракам. Как бывают по Дикорастущим Цветам, или Музыкальным Инструментам, или Птицам Англии.

Миссис Брэнском сказала, что такого, пожалуй, нет. Однако, будучи дамой решительной, продолжала поиски, Мальчики ждали. Глядя на маленькое полукруглое зарешеченное окошко под самым потолком, Джеймс на короткое время выключился из окружающей жизни и стал узником, брошенным на двадцать лет в темницу, чтобы питаться хлебом и водой, которые ему бросали в окошко, и не видеть никого, кроме крыс (которых он стал приручать) и…

— Может быть, вот это? — спросила миссис Брэнском.

Джеймс вздрогнул и возвратился в библиотеку.

— А что это?

Книга была старая; на корешке золотыми буквами значилось: «Некоторые размышления об Оккультном и Сверхъестественном». Автором был просто некий Священник.

— Это, вероятно, что-то очень устарелое, — сказала с сомнением миссис Брэнском, — но больше ничего предложить не могу. Возьмете на дом или будете читать здесь?

— Будем читать здесь, — сказал Джеймс. — Большое спасибо.

Они уселись на полу возле одного из книжных шкафов и стали перелистывать книгу. Священник оказался не слишком занимательным автором; он приводил многочисленные отчеты о появлениях призраков, написанные очень тяжеловесным языком; было несколько глав о встретившихся автору цыганках-гадалках, о дамах, которые гадали по чаинкам, и о довольно-таки скучной двоюродной бабушке, которая общалась с духами. Единственное, что привлекло внимание Джеймса, был раздел, озаглавленный «Полтергейсты».

Полтергейст, как оказалось, является особо буйной разновидностью призраков. Он не появляется обычным порядком, а только производит много шума и швыряется разными предметами. Джеймс заволновался.

— Вот, вот! — сказал он. — Это самое и у нас. Слушай: «Данный вид призрака зачастую обнаруживает себя стуками, открыванием и закрыванием дверей, а также бросанием и разбиванием посуды. Подобные явления часто упоминаются нашими предками, и это указывает на то, что они существовали издавна. В средние века один такой дух, как сообщают, кидался камнями, бил молотом в стены домов и обвинял жителей в кражах, чем вызывал среди них немалое смятение».

— Выходит, что он самый, — сказал Саймон, все еще сомневаясь. — Может быть. Но книга все-таки не очень научная. И здесь не сказано, что они писали записки, а твой, говоришь, то и дело пишет.

— Не «говорю, что пишет», а действительно пишет. Ты что, не видел? Тут сказано, что этот священник сидел с друзьями вокруг стола, а духи писали на листках бумаги разные буквы. Ну, может, он немного перепутал.

— Что ж, — сказал Саймон. — Может быть.

Джеймс вернул книгу миссис Брэнском и принялся искать книги по истории городка. Полтергейст, или как его там, когда-то был человеком, и Джеймс вдруг понял, что следовало узнать, что это был за человек. Он доставал книгу за книгой из раздела «Оксфордшир» в поисках чего-нибудь, что пролило бы свет на земную жизнь Томаса Кемпе, — но без большого успеха. Нашлись два-три тома по истории Лэдшема, но пользы от них было мало; более всего они касались расцвета и упадка Аббатства, которым поселок был славен в Средние Века; а также других исторических зданий. О коттедже Харрисонов нигде не упоминалось. Была еще брошюра о местной церкви, которую Джеймс начал читать с надеждой, но и она ничего не сообщила ему, кроме того, что Перпендикулярное Окно северного фасада считается отличным образцом данного архитектурного стиля; что на башне имеется шесть колоколов, а склеп под алтарем, где, видимо, находится несколько могильных плит, с начала восемнадцатого столетия замурован.

— Пошли домой, — сказал нетерпеливо Саймон.

— Иду. — Джеймс поставил книги на место, поблагодарил миссис Брэнском, и они снова вышли на площадь. — А вот это ты недурно придумал, — сказал Джеймс. — Теперь я хотя бы знаю, какого сорта мой призрак. Только поможет ли это?

Саймон сказал:

— Знаешь что? Мне бы хотелось увидеть его. Интересно же все-таки.

— Его нельзя видеть. Можно только слышать. А видеть можно, как он все кругом расшвыривает.

— Если только это, я не испугаюсь. Пошли к тебе.

— Любоваться там нечем, — сказал Джеймс. — Для меня это ох как серьезно.

Он все же взял Саймона с собой, хотя без большой охоты. Уборка после вчерашнего разгрома отняла у него бездну времени, и ему вовсе не хотелось вызвать еще один подобный спектакль. Но он тревожился напрасно. За полчаса, что они пробыли в комнате, колдун ничем себя не обнаружил. В комнате было тихо, книги стояли на полках, покрывало не шевелилось, бумаги и карандаши лежали на столе совершенно неподвижно.

Саймону надоело ждать.

— Немножко странно, что все случается, только когда ты один, — сказал он.

— Если ты думаешь, что я все это сочиняю, — сказал Джеймс ледяным тоном, — ты уж придумай что-нибудь другое. Кому же ОХОТА оставаться без пудинга и без карманных денег и чтобы все на тебя сердились?

— Ладно, ладно, — сказал Саймон. — Это я ПРОСТО ТАК говорю.

Они сошли вниз. Когда они проходили мимо кухни, у входной двери постучали.

— Открой, пожалуйста, — сказала миссис Харрисон. — У меня руки мокрые. Это миссис Верити. Я видела, как она шла по дорожке.

Миссис Верити была пожилая вдова, жившая напротив, в домике под соломенной крышей. Она жила в Лэдшеме очень давно и все про всех знала. Знала, в котором часу останавливается на углу оксфордский автобус, где живет мать почтальона, кто из молодых людей влюблен в дочь викария и куда мясник поедет отдыхать. Проще говоря, она очень интересовалась чужими делами и больше всего — своими ближайшими соседями. Много времени уделяла она и Харрисонам и навещала их не менее двух раз на дню.

— С чего она идет на этот раз? — сказала Эллен. — Сегодня утром у нее кончился сахар. Мам, почему ты не скажешь, что и у тебя тоже кончился?

— Потому что это, пожалуй, было бы бессердечно. Она одинока. И ей нечем себя занять.

— Так, может, сделает за меня уроки? — сказала Эллен, уходя в соседнюю комнату.

Миссис Верити пришла справиться, не прошел ли у миссис Харрисон приступ сенной лихорадки. А также сообщить, что на перекрестке произошла авария, но пострадавших нет, и что миссис Томпсон из угловой лавки опять ожидает ребеночка, и что сын Бертонов уже на заметке у полиции.

— Я не помешаю, душенька? — спросила она и уселась, не дожидаясь приглашения.

Миссис Харрисон сказала, что нет, и продолжала месить тесто для кекса. Мальчики не спешили уходить. Возможно, что им дадут вылизывать миску.

— А в приемной у доктора набезобразничали какие-то хулиганы. Ужас что они творят! Я слышала, будто все картотеки и бумаги разбросаны и много чего разбито.

— Возмутительно! — сказала миссис Харрисон.

— Вот именно! Хотела бы я знать, кто мог это сделать. Доктор такой приятный человек! Да, говорят, что все раскидали, но ничего не унесли. Полиция не понимает, как туда удалось проникнуть. Окна не разбиты, а дверь была на замке.

Джеймс оторвал взгляд от сладкой миски и стал прислушиваться внимательнее. Что-то разбито? Разбросаны бумаги?

Миссис Верити продолжала говорить. Поток ее замечаний и сообщений был так же непримечателен и так же настойчив, как вода, капающая из крана. Джеймс видел, что мать нервно поглядывает на часы. Случалось, что миссис Верити, удобно усевшись, не трогалась с места час и дольше. Но она вдруг замолкла и вздрогнула.

— Что это? Стало вдруг холодно. У вас тут не сквозняк, душечка?

Зашелестели занавески. Где-то хлопнула дверь. Что-то упало со стола.

— Да, такой у нас дом, — сказала миссис Харрисон. — Отовсюду дует.

— Ох уж эти старые дома! Столько щелей! Как их законопатишь? А что с вашей собакой? Отчего она так беспокойна?

— Она чует мышь, — сказал Джеймс.

Это обратило на него внимание миссис Верити. Перед тем она едва ли замечала мальчиков. Сейчас она стала рыться в карманах в поисках конфет, словно мальчики были некими не вполне безопасными животными, которых необходимо задабривать.

— Хочешь тянучку, милый?

— Да, спасибо.

— Скажи, это не на вас двоих так сердился викарий? На кладбище. За то, что вы ходили по стене?

Мальчики взглядами выразили вежливый интерес, но вместе с тем и полную свою непричастность. Миссис Харрисон перестала месить тесто для кекса и пристально на них посмотрела.

Джеймс прилепил тянучку к нёбу и произнес не очень внятно:

— По той высокой стене?

— Да. Ведь оттуда свалиться не дай Бог.

— Мы бы побоялись так высоко лезть, верно, Саймон?

— Еще бы! — сказал убежденно Саймон.

— Ну, значит, это были не вы. Я теперь без очков не очень хорошо вижу. А сейчас мне, пожалуй, пора.

Миссис Верити подождала, не скажут ли ей, что еще не пора. Когда никто этого не сказал, она встала и ушла.

Миссис Харрисон сказала:

— Вот как нехорошо получилось. Надо было предложить ей чаю. Но мне непременно нужно написать письма, и если не сегодня, то уж не соберусь. Джеймс, ты не брал мой блокнот? Он лежал на столе.

— Нет.

— Боже мой! В этом доме вещи сами передвигаются. Ах, вон он где, под буфетом. Но как он мог туда попасть? Достань, пожалуйста.

— Сейчас, мам.

Шаря под буфетом, Джеймс несколько задержался, и послышалась какая-то возня. Миссис Харрисон подозрительно заглянула туда.

— Что ты там делаешь, Джеймс? Зачем отрываешь листки?

— Верхний листок запачкался, — сказал Джеймс, вылезая и очень раскрасневшись. — Я его вырвал. Вот блокнот. Наверное, его сдуло ветром. Пошли, Саймон. Пока, мам. Мы будем в саду. Спасибо за тесто. Да идем же, Саймон. Пока, мам.

Выйдя в сад, он сказал:

— Ну и ну!

— Что еще случилось? — спросил Саймон. — Что у тебя за листок?

Джеймс молча протянул ему листок. Знакомым почерком Томаса Кемпе, на сей раз вечным пером миссис Харрисон, было написано:

«Сударыня, да будетъ вамъ вѣдомо, что сосѣдка Ваша вѣдьма. Это я увидѣл въ кристалле. Она-то и наслала на васъ недугъ. Вѣдьма непремѣнно заходитъ справиться о больномъ, на которого наслала порчу. Надлежитъ обвинить ее и предать суду. Поспешите, иначе она и далее станетъ творить злые дѣла».

Саймон прочел. Очки сползли у него на кончик носа и были водворены на место.

— Хоть теперь-то поверил? — спросил Джеймс.

— Да, — сказал осторожно Саймон. — Вроде как действительно… Не вижу, как объяснить иначе. Если только ты до сих пор не разыгрываешь всех, и меня тоже…

Джеймс свирепо взглянул на него.

— …но вряд ли. Ведь не стал бы ты самому себе делать столько неприятностей.

— Нет, — сказал Джеймс. — Не стал бы.

— Моя беда в том, что я не верю в привидения. Потому что никогда не слыхал, чтобы такое с кем-нибудь случалось.

Он смотрел на Джеймса добродушно и слегка виновато.

— Наверное, очень приятно, — сказал Джеймс. — Точно знать: вот в это верю, а в это нет.

Он говорил ледяным тоном, но Саймон был не из тех, кого легко заморозить. Он широко улыбнулся и полез на яблоню.

Джеймс последовал за ним. Записку он порвал на мельчайшие кусочки и засунул в дупло яблони.

— Никому, — сказал он, — даже папе не разрешается писать лучшей маминой ручкой. Эта ручка помогает ей в творчестве. Если бы с ней попался я, мне бы лет пять не видать пудинга.

— Значит, теперь колдуну не видать пудинга, — сказал Саймон и хихикнул.

Джеймс хмуро взглянул на него:

— Ему-то на что пудинг?

Они лазили на деревья и прыгали с них, пока безошибочный инстинкт, присущий обоим, не подсказал, что время близится к ужину. Саймон пошел к себе, а Джеймс направился к дому, пытаясь по запахам из кухонного окна угадать, что там готовится. Голод, думал он, одно из самых приятных чувств, когда знаешь, что впереди еда. Голод, конечно, чувствуешь постоянно, но так, слегка; а раза три-четыре в день он вырастает до огромных размеров, до высоченных гор.

— Руки! — сказала миссис Харрисон. — Да и лицо тоже, если соберешься с силами.

— Да, мам. — Он поднялся по лестнице, с нежностью думая о предстоящей еде. Откуда-то с самого верху мимо него пронесся Тим, прижав уши и поджав хвост. Было похоже, что кто-то наподдал ему, но ведь этого никак не могло быть. Мистер Харрисон не питал к нему особой любви, но ограничивался замечаниями, а Эллен вообще не обижала животных. Только брата, подумал рассеянно Джеймс, оглядывая свои ногти. Если их отрастить подлиннее и набить под них побольше грязи, а потом засунуть туда семена, может что-нибудь вырасти? Говорят же про людей, которым хорошо удается все выращивать, что у них прямо в руках все растет. Как у тети Мэри. Когда она приедет погостить, надо будет хорошенько поглядеть на ее пальцы, может, и вправду там что-то прорастает…

Тим и во время ужина вел себя странно. Сперва он съежился под столом, издавая хриплые, угрожающие звуки; раз, когда дверь открылась и снова захлопнулась, он выскочил, зарычал, возле двери подпрыгнул, лязгнув зубами в воздухе, и снова нырнул под стол.

— Старая миссис В. права, — сказала миссис Харрисон, поеживаясь. — С этими сквозняками надо что-то делать. Дует даже когда окна плотно закрыты. Тебе положить еще, Джеймс?

— Да, пожалуйста, — сказал Джеймс. — Всего, что есть.

Ему было очень не по себе. В доме ощущалась какая-то тревога и словно ожидание. Двери неспокойно вертелись на петлях, потоки воздуха колебали занавески; они развевали волосы Эллен, и она сердито отбрасывала их назад. Тим выглядывал из-под стола и рычал.

— Эта собака стала действовать мне на нервы, — сказал мистер Харрисон. — По-моему, она психически неуравновешенна.

— Вот тебе раз! — сказала Эллен. — К нашей калитке подъехала полиция.

Харрисоны выглянули из окна. Так оно и было. Полисмен уже вылез из своей маленькой синей машины; держа в руке блокнот, он сличал что-то написанное там с фамилией на калитке.

Джеймс увидел, что все смотрят на него.

— Я ничего не сделал, — сказал он горячо.

— Мы приносим извинения, — сказал мистер Харрисон. — Сразу делать выводы, конечно, нельзя. Однако же был у нас в прошлом году небольшой эпизод.

Тим выбежал в прихожую и залаял, хотя неизвестно было, увидел ли он полицейскую машину. Он вообще ненавидел полисменов. Это могло означать, что ему когда-то пришлось иметь с ними дело.

Мистер Харрисон надел пиджак и вышел в прихожую. На садовой дорожке уже слышались шаги. Джеймс схватил Тима и зажал ему пасть, чтобы замолчал. В этот миг он ощутил нечто странное. Окружающий воздух словно сжался, уплотнился и сердито, настойчиво толкал его.

В дверь постучали. Мистер Харрисон открыл. За дверью стоял полисмен. Он опять посмотрел на бумагу, которую держал в руке, потом на мистера Харрисона и спросил:

— Здесь проживает Томас Кемпе?

5

— Нет, — сказал мистер Харрисон. — Такой здесь не проживает. Боюсь, что вы ошиблись адресом.

Полисмен еще раз заглянул в свою бумагу.

— Это Коттедж Ист-Энд?

— Совершенно верно. Но здесь живем только мы: я, моя жена и двое наших детей.

— Ни жильца? Ни родственника?

— Никого, — сказал мистер Харрисон. — К сожалению, ошибка.

Дверь затряслась под порывом ветра, и мистеру Харрисону пришлось придержать ее, чтобы она не захлопнулась перед полисменом. У того слетела с головы форменная фуражка.

— Вы лучше войдите, — сказала миссис Харрисон.

— Благодарю вас. — Полисмен подобрал свою фуражку и вошел.

Миссис Харрисон закрыла за ним дверь, которая сотрясалась, точно войти хотел кто-то еще. Перед домом бушевал ветер, пригибая к земле высокую траву вдоль дорожки.

— Очень странно, — сказал полисмен.

— А почему вы его ищете? — спросила миссис Харрисон. — Но может быть, об этом нельзя спрашивать?

— Почему нельзя? Тем более что его здесь не оказалось. Дело идет о происшествии у доктора, вы, может быть, уже слышали. Там вчера кто-то все разгромил. А среди разгрома оставил записку. Так сказать, расписался. Очень все это странно.

Полисмен показал свой листок. Джеймс просунул голову под локтем отца, чтобы заглянуть туда.

— Да, в самом деле странно, — сказала миссис Харрисон. — «Томас Кемпе, Коттедж Ист-Энд». И какими необычными буквами. Они что-то напоминают…

— Надписи на могильных плитах, — сказала Эллен.

— Да, пожалуй. А нет ли другого Коттеджа Ист-Энд?

— Нет, — сказал полисмен. — Мы уже справлялись. Что ж, извините за беспокойство.

— Пустяки, — сказал мистер Харрисон. — Жаль, что мы ничем не могли вам помочь.

Он перелистал телефонную книгу.

— И здесь нет никаких Кемпе. Во всяком случае, в Лэдшеме.

— Какой-нибудь шутник, — хмуро сказал полисмен. — Наверняка тот самый, что на прошлой неделе прошелся по телефонным будкам.

Он еще раз извинился за беспокойство и ушел. Тим следил за ним из-за куста лаванды, а едва полисмен вышел за калитку, выскочил со свирепым лаем, показывая, как разделался бы с ним, если бы увидел вовремя. Харрисоны приготовились коротать вечер. То же, по-видимому, сделал и Томас Кемпе. Ничто больше не нарушило их покой.

— Ясно, что это он, — сказал Джеймс. Он встретил Саймона на углу, и они вместе шли в школу.

— Кто «он»?

— Тот, кто разгромил кабинет доктора. Колдун.

— Откуда ты знаешь?

— Он оставил записку. Подписался. А адрес дал наш. И к нам вчера приходил полисмен.

— А ты сказал полисмену, кто это, по-твоему, такой?

— Нет.

— Почему?

— Потому что никто, кроме меня, в него не верит, и мне это надоело, — сказал Джеймс. — Вот почему.

Остаток дня он был слишком занят, чтобы много раздумывать над своими бедами. В школе действительно оказалась корь. Половина учеников отсутствовала. Это было даже приятно, потому что похоже на каникулы; учителя были добродушны и снисходительны, а порции за обедом неограниченны. Джеймс и Саймон, которые обычно сидели за столом еще с двумя учениками, оказались теперь вдвоем и могли расположиться удобнее, так, чтобы не опрокидывать чернильниц и не попадать локтем в чужую тетрадь. Директор школы мистер Холлингс, который вел их класс, был настроен экспериментировать. Ученики решали какую-то особую задачу, для которой им надо было измерять спортивную площадку и много бегать с линейками и диаграммами. Они продолжили также работу над темой «Греция», для чего мистер Холлингс принес из библиотеки несколько новых книг, чтобы по ним справляться. Наконец стали лепить рельефную карту Греции, и началась возня с мукой и водой. Это так увлекло их, что они решили продолжать на перемене и даже не вышли во двор.

Вместе склонившись над столом, они заспорили о том, как лепить горную цепь.

— Сюда надо добавить, — сказал Джеймс. — Гора должна быть повыше.

— Нет, не надо. Потому что выше должна быть вот эта.

Вошел мистер Холлингс и стал просматривать бумаги на своем столе.

— Дай-ка сюда муки, — сказал Саймон.

А Джеймс вдруг почувствовал — иногда это чувствуешь, даже не оборачиваясь, — что внимание мистера Холлингса привлекло что-то другое. Джеймс взглянул туда же, то есть на школьную доску в дальнем конце классной комнаты.

Поперек доски, поверх задач и слов, трудных в написании, Томас Кемпе крупно написал свое.

«Учитель Холлингсъ! — властно обращался он. — Недугъ учениковъ причиненъ чьею-то злобою. Скорѣе всего это вдова Верити, ибо она вѣдьма. А еще замѣть мои слова: не такъ надлежитъ учить. Дѣти не учатъ ни латыни, ни греческого, да и ученiе походитъ болѣе на игру. Надо ихъ сѣчь почаще».

В конце было приписано:

«Джеймсъ Харрисонъ состоитъ у меня в ученикахъ. Это лѣнивец. Он и моихъ наказовъ не исполняет. Не спускай с него глазъ».

Мистер Холлингс подошел ближе к доске и еще раз прочел написанное. Джеймс замер, и ему казалось, что он прирос к стулу.

Но мистер Холлингс рассмеялся.

— Очень удачно написано в старинном духе. Очень похоже. Примерно семнадцатый век. Откуда тебе пришла эта мысль, Джеймс?

Джеймс почувствовал, что густо краснеет лицом и шеей. Он оглянулся на Саймона, безмолвно прося его о помощи. Саймон ответил дружественным, но отрешенным взглядом.

— Я, — пробормотал Джеймс. — Видите ли…

— И шрифт хорош, — продолжал мистер Холлингс. — Там, где нужно, завитушки. Ты, очевидно, читал памятные доски в церкви. Но в нашем городе, кажется, действительно живет миссис Верити. Если не ошибаюсь, ваша соседка?

— Да, — сказал Джеймс.

— Поэтому нельзя бросать такие обвинения, даже в шутку. Мы никогда не знаем, к чему они могут привести. В прошлом это было одним из главных зол: обвиняли безобидных старушек в том, что они ведьмы.

— Я не… — сказал Джеймс, терзаясь. — То есть, это не…

— О, я уверен, что ты не замышлял ничего дурного, — сказал мистер Холлингс. И продолжал с явной педагогической целью: — Как ты думаешь, почему люди когда-то так легко верили в колдовство?

Джеймс молчал. Ему казалось, будто голос у него ушел в пятки или куда-то еще. Он видел, что Саймон смотрит на него; его глаза за толстыми стеклами очков были большими и мерцали точно сквозь воду.

— А в самом деле, почему? — сказал Саймон, стараясь выручить Джеймса.

— Сейчас, — сказал мистер Холлингс, — мы думаем, что тогдашние люди пытались объяснить все неприятное, что происходит в жизни, магией и колдовством. А в те времена для большинства людей неприятного было действительно очень много.

Джеймс извлек свой голос откуда-то из глубин и произнес:

— Ага. Понимаю.

Мистер Холлингс все больше увлекался своей темой.

— Те, кого называли ведьмами, были большей частью безобидными старыми женщинами. Но были и люди совсем другого сорта. Лекари-шарлатаны. Те, кто кое-как изучил астрологию или алхимию. Ведуны, как они себя называли. Знахари. Колдуны.

— Колдуны? — переспросил Джеймс.

— Да. Они совались во все дела. В Лэдшеме их наверняка было множество. К ним обращались потому, что тогда не было ни врачей, ни полиции и большинство людей твердо верило в магию.

Мистер Холлингс стал стирать написанное с доски. Джеймс с облегчением увидел, как послание Томаса Кемпе исчезло в облаке меловой пыли.

— В наше время мы больше склонны многое считать просто делом случая, — сказал мистер Холлингс, отряхивая тряпку. — И не стремимся непременно найти всему объяснение. Саймон, подбери, пожалуйста, бумаги, они то и дело слетают со стола. И закрой окно, сквозит. Сейчас мы более готовы принимать то, что с нами случается. Называем это судьбой или еще как-нибудь. Быть может, потому, что наши судьбы обычно благополучнее, чем были судьбы наших предков. Если бы мы жили в Лэдшеме в семнадцатом веке, мы искали бы нашим бедам таинственные объяснения. Раз тебя интересуют такие вещи, Джеймс, ты мог бы подготовить собственное отдельное сообщение на тему «Во что верили некогда люди».

— Да, — сказал едва слышно Джеймс. — Я мог бы.

К счастью, рассуждения мистера Холлингса были прерваны. Прозвенел звонок на урок, и в класс вбежали со спортивной площадки все остальные ученики. Остаток дня прошел без напоминаний о случившемся, если не считать того, что мистер Холлингс раз или два шутливо назвал Джеймса «учеником чародея», к большому смущению Джеймса и недоумению остальных.

По дороге домой Джеймс невесело задумался. На углу Лебединой улицы он сказал — не столько Саймону, сколько самому себе:

— Ну и попал бы я в беду! Мне просто повезло, что мистер Холлингс все принял за шутку.

— Да, — сказал Саймон.

Джеймс пристально посмотрел на него. Ведь Саймон уже дважды видел Томаса Кемпе в действии. Дважды. И все еще не убедился.

— Ты думаешь, что это я?

— Ну, мог быть ты…

— Так вот: это не я.

— Да, да, — сказал Саймон. — Раз так…

— Здесь что? Ты ничуть не лучше тогдашних людей, во времена колдунов. Про которых рассказал мистер Холлингс. Веришь, что все так и есть, как ты вбил себе в голову. А оно, может быть, совсем не так.

— Правда? Я и сам не рад.

— Раз большинство людей говорит, что привидений нет, ты тоже считаешь, что их нет.

— Я просто не уверен.

Они шли дальше.

— На моем месте, — с горечью сказал Джеймс, — ты очень крепко уверился бы.

— А может, не все такие, как я, — сказал Саймон. — Может, кто и верит в полтергейстов и в разных там… Даже взрослые. Только не говорят про это. Может, и твои родители тоже.

Это была новая мысль. Джеймс ухватился за нее. А может, и в самом деле? Верил же Священник, твердо и без колебаний. Когда Джеймс дошел до дома, эта мысль в нем укрепилась, и ему стало казаться, что он все время поступал не так. Быть может, с самого начала надо было рассказать родителям про Томаса Кемпе. Он вспомнил свою разгромленную комнату и как они были (мягко говоря) недовольны, а он безропотно дал себя обвинить. Не говоря уж об истории с рецептом и о прочем. Может, следовало им все объяснить. И объяснение было бы принято. А он напрасно лишил себя пудинга и карманных денег. И может, они знают, что делать с полтергейстом. Может, есть какое-нибудь совсем простое, современное и научное средство, о котором он не знает. Может, это обычное домашнее дело вроде засора канализации или мышей. Такое обычное, что о нем даже не говорят. И Джеймс совсем приободрился.

Однако он решил подождать до вечера. Сообщать что-нибудь важное — это он знал по опыту — надо не днем, когда приходят с работы, готовят обед и едят его и все, что ты пытаешься сказать, не будет услышано, потому что хлопают двери, звенит посуда и все спрашивают, куда делась газета. Он однажды проверил это. Встал посреди кухни и сказал: «Сегодня в школе я сломал ногу». А мать пустила горячую воду, поставила в раковину еще одну стопку тарелок и сказала: «Да, милый, я завтра же этим займусь». Нет, лучше подождать, пока в доме все утихнет и уляжется, пока родители расслабятся и станут более восприимчивы.

Постаравшись в течение часа помогать и отнюдь не мешать, выказав особо дружественные чувства к Эллен и участливо спросив ее, как она провела день, чтобы она не настроилась поминутно, назло, прерывать его, Джеймс влез на яблоню отдохнуть и сосредоточиться. Он взял с собой Личный Дневник и стал его заполнять; жизнь должна продолжаться, какие бы трудности у тебя ни были. В графу «КАРМАННЫЕ ДЕНЬГИ» он вписал: «Все по-прежнему. В аварийном запасе всего два леденца и одна ириска. ПОГОДА: сильный ветер и на дворе, и дома. Тараканы стали выползать раньше. Наверное, потому, что раньше темнеет. Примечание: провести над ними научный опыт. Можно ли помечать их белой краской? Нет, это будет жестоко. Остается просто тщательно наблюдать их. ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ: если возможно, побольше узнать о полтергейстах». Тут он спохватился, что пишет слишком откровенно. Если Томас Кемпе умеет писать, следовательно, умеет и читать. Джеймс зачеркнул «полтергейсты» и написал: «известно что». «Водятся ли они в других домах, если да, то как от них избавляются». Он опять передумал, зачеркнул «избавляются» и написал «как их переделывают». Это было, быть может, чрезмерной осторожностью, но нельзя вызывать у него подозрений. Джеймс перевернул страницу и продолжал писать: «Раскопать кучу мусора, выброшенного рабочими. Возможно, привлечь к этому Саймона. Запасти яблок, чтобы зимой не голодать. Позже захватить из кладовой сухарь и попробовать приручать мышей. Учить их переносить письма. Выяснить, возможно ли залезть на большой каштан на кладбище. Если да, то залезть». Джеймс закрыл дневник, поудобнее устроился в развилке дерева и погрузился в сладостную мечту. Он был первым, кто совершал восхождение на еще не открытую горную вершину между Оксфордом и Берфордом, высотой в тридцать тысяч футов над уровнем моря. Саймон тоже шел и нес кислородные приборы.

После обеда, когда все были в сборе, Джеймс затронул тему полтергейста. Он старательно подготовил то, что собирался сказать.

— Папа…

Мистер Харрисон перевернул газетный лист.

— Да, Джеймс?

Джеймс прочистил горло и начал:

— Что бы ты сказал, если бы в доме началось что-то странное? Вещи сами двигаются и непонятно отчего разбиваются, — книги падают с полок, покрывала слетают с кроватей, а двери сами по себе вдруг хлопают. И все такое…

— Я бы сказала, что в доме есть мальчик, — отчетливо произнесла миссис Харрисон. — Лет десяти.

Джеймс взглянул на нее с укором.

— Не могу такого вообразить, — сказал мистер Харрисон. — А почему ты спрашиваешь?

— Ты не думал бы, что в доме завелось, ну… какое-нибудь привидение? Полтергейст?

— Кто? — переспросила Эллен.

— Разумеется, не подумал бы, — сказал мистер Харрисон, опуская газету на колени. — Потому что они не существуют. Я поискал бы естественное объяснение. Если бы такое началось. Но оно не начнется.

— А все-таки если бы?.. И ты точно знал бы, что никакого объяснения нет?

— Тебя что-то тревожит, милый? — спросила миссис Харрисон. — Может быть, ты вообразил какие-нибудь глупости о нашем доме? А это просто очень старый дом.

— Но про полтергейстов даже есть книги. Значит, это правда?

— Нет, Джеймс, — сказал отец. Газету он сложил так, чтобы было удобно решать кроссворд, и стал искать карандаш. — Я считаю, что все подобные верования просто фантазии: привидения, полтергейсты и прочее. О них интересно рассказывать. И это нравится некоторым людям. Кому непременно хочется слушать про чудеса. Но никаких научных доказательств их существования нет; это уже выяснялось, и не раз. Для подобных вещей всегда находится какое-нибудь простое объяснение, или же они оказываются плодом чьего-то разгоряченного воображения. Так что выбрось все это из головы. — И он начал заполнять клетки кроссворда неторопливыми и точными движениями карандаша.

— Спать! — сказала миссис Харрисон. — Обоим спать. И никаких глупых мыслей, Джеймс, а то тебе привидится кошмар.

Поднимаясь по лестнице, Эллен спросила:

— О чем это ты сейчас говорил?

— Ни о чем, — устало сказал Джеймс. Он понял, что здравый смысл непробиваем, как каменная стена.

6

На следующее утро мистер и миссис Харрисон были необычно раздражительны. Оказалось, что ночь прошла у них очень неспокойно. Начиная с полуночи, будильник начинал звонить через разные промежутки времени.

— С чего это он, папа? — спросил Джеймс. Ему тоже досталось. С него три раза срывалось одеяло. Но какой смысл говорить об этом?

— Должно быть, испортился, — сердито ответил мистер Харрисон.

Джеймс больше ничего не сказал. Если люди так упорствуют в своих взглядах, остается только махнуть на них рукой.

В школе день прошел без особых событий, не считая еще одной-двух шуток мистера Холлингса насчет чародеев и их учеников, который Джеймс покорно снес.

По дороге домой Саймон спросил:

— Ну, как они?

— Что «как»?

— Верят в полтергейстов?

— Как же, дожидайся! — хмуро сказал Джеймс.

— Ой! — сказал Саймон. Он поднял из канавы палку и стал трещать ею по оградам, мимо которых они шли. Все дома были старые, прочные, основательные, они стояли в Лэдшеме уже очень давно, может быть еще с тех пор, когда сам Томас Кемпе шагал по этой улице и в уме у него было полно хитрых замыслов против соседей и рецептов от подагры, судорог и черной оспы. Мимо этих стен год за годом проходили люди, разные люди, в разное время и с самыми разными мыслями в голове. Сейчас в одном из окошек висело объявление, что здесь продается мороженое, а на одной из дверей кто-то написал мелом: «Кубок выиграет „Арсенал“». Каминные трубы ощетинились телевизионными антеннами.

— Никто, кроме меня, не верит, — сказал Джеймс. — И я бы рад не верить, да приходится.

— А может быть, — сказал задумчиво Саймон, — это только для тебя?

— То есть как?

— Может, он твой личный призрак. Существует, но только для тебя.

Джеймс задумался. Что ж, возможно.

— Но даже если так, его штуки видны и другим тоже. Иначе от него не было бы всех этих бед.

— Что если тебе опять с ним поговорить?

— И опять получить энциклопедией по голове? — сказал Джеймс. — Нет уж, спасибо!

Минуты две они шли молча. На церковной башне стоял рабочий. Он чистил каменную резьбу и громко переговаривался с товарищем, стоявшим внизу. Речь у них шла о субботнем футбольном матче.

— Вся беда в том, — сказал Джеймс, — что он не из нашего времени. Он до сих пор в своем времени. И думает так, как тогда думали люди. С ним не объяснишься, как мы объясняемся друг с другом.

— Ему, наверное, неприятно, — сказал Саймон. — Все равно как проснуться и увидеть, что все кроме тебя сошли с ума. Или как увидеть страшный сон.

— А я думаю, что ему наплевать, — сказал мрачно Джеймс. — Ему это даже нравится. И ведь ничего нельзя с ним сделать, верно? Его вроде как и нет. Вот он и проделывает все, что ему вздумается.

Им представились все более пугающие возможности. Колдун будет безнаказанно буйствовать, а Джеймсу достанутся все последствия и расплата за то, чего он не сможет объяснить, потому что никто не станет и слушать…

— А все-таки что-то сделать НАДО, — сказал Джеймс.

Но тут внимание Саймона отвлекло незаконное вторжение группы мальчишек с другого конца Лэдшема, которые обстреливали камнями каштан на чужой улице. Он ринулся туда. Джеймс тяжело вздохнул. Ясно, что Саймон не так уж захвачен проблемой Томаса Кемпе. Конечно, интересуется, готов кое в чем помочь, но не погружен в нее, как Джеймс, целыми днями, хочешь, не хочешь.

Осознав это, Джеймс ощутил свое одиночество, но, вместе с тем, некую избранность: подобно героям древности, он стоял перед задачами неодолимой трудности. Так он дошел до дома миссис Верити. Она сидела в дверях на стуле, грелась на послеполуденном солнышке и наблюдала за всем, что происходило на улице Ист-Энд.

— Угостить тебя мятной карамелькой, милый?

— Да, пожалуйста, — сказал Джеймс.

— Где же они у меня? Были в кармане фартука. А, вот они. Твоя мамочка только что прошла с покупками, сейчас уже, наверное, дома. Я заметила у нее в корзинке пакет из кондитерской, значит, будет вам к чаю что-то вкусненькое. А вон проехала медицинская сестра. Куда это она? — Миссис Верити слегка передвинула свой стул, чтобы лучше видеть улицу. — А у дома Брэдли все еще стоит машина из мастерской телевизоров. Чинят уж почти час.

Джеймс разглядывал соломенную крышу на доме миссис Верити, посередине выложенную узором, и думал, как должно быть скучно жить, если интересуешься только тем, что делают другие. На краю крыши сидели скворцы и насвистывали; казалось, они заняты тем же, что и миссис Верити.

А миссис Верити заговорила о школе. Она спросила Джеймса, нравится ли ему там; он сказал, что нравится, и немного рассказал о том, какие они готовят сообщения.

— Подумать только! — сказала миссис Верити. — В мое время учились совсем не так.

И тут, к удивлению Джеймса, начала длинный рассказ о Воскресной школе, которую посещала в детстве; рассказ сперва не обещал ничего интересного, но неожиданно стал очень занимательным. Оказывается, Воскресная школа была еженедельной пыткой. Все тогдашние дети Лэдшема должны были два часа подряд высидеть в холодной и пыльной церкви, слушая чтение Священного Писания, не разговаривая и не двигаясь, под страхом немедленного и ужасного наказания. Но в один незабываемый день дети с восторгом увидели, что суровая сестра викария, которая подвергала их этой пытке, сама засыпает…

— Мы переглядывались и едва смели дышать, пока она совсем не уснула, прямо на стуле, с Библией в руках. Тогда мой брат Роберт — ужасный был шалун, и вечно ему попадало за проделки, потом он, правда, преуспел, заведовал в Рэгби кооперативом и так до самой пенсии, — и вот Роберт подал нам знак, и мы все встали и вышли тихо, как мыши, и заперли за собой дверь на ключ. А потом мы выбежали на солнышко с криком и визгом, точно орда маленьких дикарей, и затеяли шумную игру на кладбище, вокруг могил. До сих пор помню. Хоть и странно такое вспоминать, не верится, что это была я. Говорится, правда, что в ребенке взрослый уж заложен.

Тут она с беспокойством взглянула на Джеймса, точно не могла решить, кто же в нем заложен, а Джеймс смотрел на нее с внезапно пробудившимся интересом. Где-то глубоко внутри толстой пожилой миссис Верити с ее ревматическими руками, распухшими так, что не снималось обручальное кольцо, с больной спиной, докучавшей ей в сырую погоду, таилась память о маленькой девочке, которая так возмутительно вела себя в Воскресной школе. И если вдуматься, это действительно очень странно.

Джеймс уже собирался спросить, что произошло, когда сестра викария проснулась, как вдруг сильный порыв ветра смахнул с крыши всех скворцов, а платье миссис Верити вздулось вокруг нее точно парус.

— Боже мой! Какой ветер! Придется мне идти в дом.

Окружающий воздух уплотнился и сильно нажал на правое плечо Джеймса, оттесняя его от дверей миссис Верити. Следующий воздушный вал погнал его по улице, к Коттеджу Ист-Энд. Миссис Верити одной рукой придерживала подол платья, а другой втаскивала в дом свой стул.

— До свидания, милый.

— До свидания! — крикнул Джеймс, а ветер еще раз толкнул его к противоположному тротуару и стих. Джеймс прибежал домой, кипя негодованием. Наглец! Всюду он суется! Да кто он такой? Нельзя уж и поговорить с миссис Верити? Кто он мне? Хозяин, что ли?

Насчет пакета из кондитерской миссис Верити оказалась права. К чаю были пирожные с кремом, значительно поднявшие настроение Джеймса. Немного спустя он настолько оправился, что стал дразнить Эллен, которая появилась в новом платье.

— Что бы это мог быть за странный предмет? А, понял! Футболка, которую оставили под дождем. Она вся намокла, растянулась и никуда уже не годится…

— Это полосатое платье-рубашка. У Джулии такая же.

— Платье-рубашка? Ах, вот оно что! Ну, значит, рубашка растянулась во все стороны, и не понять, где рубашка, а где ты.

— Мама! — простонала Эллен.

— Довольно! — сказала миссис Харрисон. — И пожалуйста, поскорее допивайте чай. Мне надо убрать со стола. Сейчас придет викарий.

— Викарий?

— Да, насчет хора.

Однако викарий явился раньше, чем миссис Харрисон навела на кухне порядок. Он был одним из тех людей, которые прежде всего заявляют, что они на редкость непритязательны и всем довольны. Он отказался пройти в гостиную.

— Прошу вас! Я так не люблю доставлять беспокойство! Прошу вас, продолжайте, как будто меня здесь нет.

Легко сказать, подумал Джеймс. Викарий был шести футов росту и к тому же толст. Входя, он уже стукнулся головой о притолоку и изо всех сил старался не морщиться от боли.

— Боже! — сказала миссис Харрисон, быстро ставя посуду в раковину. — Уж эти наши потолки! Я очень сожалею. Чашечку чаю? Сейчас я заварю свежего.

Входная дверь хлопнула так сильно, что викарий подскочил.

— От чашечки чаю я никогда не отказываюсь… но прошу вас… только если не доставлю хлопот…

— Никаких хлопот! — сказала миссис Харрисон. — Джеймс, уйми собаку. Она точно взбесилась.

Тим вел себя уже знакомым Джеймсу образом, означавшим, как он с ужасом понял, что Томас Кемпе где-то недалеко. Он схватил пса за ошейник. Викарий также обратил внимание на Тима, но, очевидно, по другой причине.

— До чего похож на бездомного пса, который на прошлой неделе утащил у нас из кладовой кусок мяса. Удивительно, как дворняги похожи одна на другую! Ну-с, как дела в школе, молодой человек?

— Отлично, благодарю вас, — сказал Джеймс.

Тим яростно вырывался. Оскалив зубы, он стремился к какой-то точке, находившейся позади викария. Оконные рамы затряслись.

— Эти осенние ветры! — сказал викарий. — Я всегда при этом думаю о тех, кто в плавании.

— Что? — переспросила миссис Харрисон. — О да, конечно. — Она раздраженно прихлопнула чайник крышкой.

Электрический свет замигал. Наверху прозвенел будильник. Одна из чашек на буфете стала подпрыгивать на своем блюдце.

— Прошу вас, садитесь, — сказала миссис Харрисон. — Джеймс, пододвинь викарию стул.

Джеймс подвинул к столу стоявшее в углу кресло. Он еще держал его за одну из ручек, а викарий уже садился, как вдруг кресло вырвалось и рванулось в сторону. Викарий, получив сильный удар в бедро, качнулся и едва не упал.

— Джеймс! — гневно крикнула миссис Харрисон. — Надо же смотреть, что делаешь!

— Виноват, — сказал смущенный Джеймс, ставя кресло куда следовало. Викарий сел, потирая бедро и также извиняясь. Тим истерически лаял.

— Выведи ты эту собаку! — крикнула миссис Харрисон.

Когда Тим был выдворен, стало тише, если не считать хлопавшей задней двери. Викарий потирал то лоб, то бедро, стараясь делать это незаметно.

— Такова семейная жизнь. Что-то все время происходит.

— Да уж, скучать некогда, — мрачно подтвердила миссис Харрисон. — Вам с молоком?

— Да, пожалуйста, если можно… Вы очень любезны… Надеюсь, я не помешал, ведь вы так заняты. Все мы в наше время очень заняты, не правда ли?

— Нет, что вы! — сказала миссис Харрисон. — Джеймс, передай викарию чашку.

Джеймс с величайшими предосторожностями понес через комнату чашку на блюдце. Он уже стоял перед викарием, а тот уже взялся за край блюдца, как вдруг чашка подпрыгнула, наклонилась под углом в сорок пять градусов и опрокинулась. Чай полился на блюдце, а оттуда хлынул на брюки викария.

— Джеймс! — проговорила миссис Харрисон сдавленным голосом.

Стали ахать и вытирать. Викарий снова и снова извинялся. Джеймс тоже извинялся. Лицо миссис Харрисон приняло то сосредоточенное выражение, которое сулило грозу, как только позволят обстоятельства. Наконец викарий, насухо вытертый и получивший новую чашку чаю, перестал извиняться и заговорил о спевках хора. Миссис Харрисон любила иногда попеть; это позволяло ей, как она говорила, выпускать пары. Она считала также, что и Джеймса хорошо было бы занять пением. Джеймс знал это и надеялся вовремя улизнуть. Он уже стал пробираться к двери.

— Мой сын, — сказала миссис Харрисон, грозно глядя на него, — тоже некоторым образом поет.

— Дорогой мой! — сказал викарий. — Приходи обязательно. У нас есть мальчики примерно твоих лет.

Джеймс пробормотал, что он бы с удовольствием, или что-то в этом роде. И был пригвожден к месту неумолимым взглядом матери.

— Отлично! — сказал викарий. — Вот что. Я прямо сейчас напишу тебе расписание наших спевок. — Он похлопал себя по карманам.

— Джеймс, — сказала миссис Харрисон. — Принеси, пожалуйста, телефонный алфавит и карандаш.

Джеймс открыл дверь кухни, которая тотчас за ним захлопнулась, и вышел в прихожую. На телефонном алфавите лежал список нужных покупок: «лук, крупа, резинки, дезинфицирующее средство». Под ним лежала записка монтера о том, что он зайдет позже, и изображение астронавта (нарисованное Джеймсом), а подо всем этим — крупно написанная записка Томаса Кемпе:

«Я слѣжу за тобой».

— Давай следи! — крикнул в ярости Джеймс. — Плевать я хотел!

Раздался грохот. Барометр, спрыгнув со стены, лежал на полу. Стекло в нем треснуло. Дом задрожал от ударов, наносимых, по-видимому, каким-то тупым орудием, например молотком.

Кухонная дверь распахнулась. Грохот тотчас прекратился. В дверях стояла миссис Харрисон, произнося то, что и следовало ожидать, лишь немного смягченное присутствием викария. Тот стоял позади нее, и вид у него был ошеломленный. Джеймс понял, что он еще раз стукнулся головой о притолоку.

— …должна извиниться за возмутительное поведение моего сына, — заключила миссис Харрисон.

— Мальчики всегда мальчики, — сказал викарий, но как-то неуверенно. — Не правда ли? А сейчас мне действительно пора… Вы были так любезны… Так приятно, что можно надеяться на ваше участие. Надеюсь, я не помешал…

Он боком прошел во входную дверь, сгорбившись с видом человека, который хочет лишь одного: не помешать и быть на несколько размеров меньше.

Джеймс поднял с пола барометр и ждал, когда на него обрушится материнский гнев.

Позже, у себя наверху, Джеймс перечислил результаты этого гнева в Личном Дневнике. «Останусь без пудинга, это ясно. Вот умру с голода, тогда они пожалеют. В постель сразу после ужина. Вот почему я сейчас здесь. И два дня не играть с Саймоном».

Он перевернул страницу, и тут его ожидало еще одно послание, бесцеремонно написанное поперек всей страницы Дневника:

«Терпѣть не могу поповъ».

Джеймс вырвал страницу, смял ее в комок и швырнул через всю комнату.

Весь вечер и весь следующий день Джеймса мучило чувство, что он должен что-то припомнить, но не может. В той библиотечной книге Священник подробно писал не только о встречавшихся ему призраках, но и о том, как от призраков избавиться. Там было слово, которое Джеймс никак не мог вспомнить, что-то вроде «экзерциса». Но как это делалось? И кто делал? Он спросил Саймона. Но и Саймон не мог вспомнить. Его трудно было по-настоящему вовлечь в это дело. Джеймс не без горечи понял, что Саймон был всего лишь сочувствующим зрителем. Сочувствовал, кое в чем готов был помочь, но относился все же скептически и только как зритель.

Еще раз заговорить об этом с родителями не имело смысла. Раз они в призраков не верят, значит, те и не существуют.

Джеймсу пришло в голову, что о таких вещах кое-что могло быть известно миссис Верити. Конечно, нельзя прямо назвать ей Томаса Кемпе. Это было бы безумием. Через пять минут весть разойдется по всему Лэдшему. И дойдет до родителей, а они назовут все это его собственной выдумкой. Нет, надо затронуть тему призраков в общих словах и послушать, что она скажет…

— Призраки? — сказала миссис Верити. — Да, тут у меня есть что рассказать. Верю ли я в них? Видишь ли, я всегда говорю, что мы не на все знаем ответ, ведь правда? Есть на свете вещи, которые мы не умеем объяснить, а может, нам и не положено…

Стало ясно, что миссис Верити не только твердо верит в призраков, но и любит о них рассказывать, и таких рассказов знает множество. Истории о привидениях посыпались как из мешка: что увидела сестра миссис Верити на кладбище в Рождественскую ночь; что старый Чарли из таверны «Бык» услышал как-то ночью во дворе и что рассказывали когда-то о Замке.

Как видно, Лэдшем прямо-таки кишел привидениями. При таком изобилии они, пожалуй, меньше впечатляли. Джеймс начал уже нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Наконец ему удалось остановить поток рассказов и спросить, как от них избавляются.

— Их изгоняют, — сказала миссис Верити. — А делает это экзорцист. Извини… Вон идет миссис Симпсон, а мне надо сказать ей пару словечек…

Итак, он был прав. Призраки являются именно домашней проблемой, хотя, может быть, и не совсем обычной. Простые люди, верившие в призраков, звали кого-то расправиться с ними, как приглашают водопроводчика или мойщика окон. А ему, Джеймсу, достались родители, которые упорно отрицают существование призраков, хотя живут, можно сказать, бок о бок с призраком, да еще таким активным.

Когда нужен водопроводчик или еще что-нибудь по этой части, его ищут на Желтых Страницах Телефонной Книги. Джеймс стал искать, хотя мало надеялся что-нибудь найти. Как он и ожидал, «экзорцистов» там не оказалось. Между «экзаменами» и «экспортными сделками» такого слова не было. Оставалось опять справиться у миссис Верити. Но осторожно, чтобы не возбудить ее любопытства.

— Знаю ли я какого-нибудь экзорциста? Погоди-ка… Есть у нас миссис Нэш, но она больше по части гаданья, например по чаинкам. Не думаю, чтобы она общалась с духами. Бывает, что такими вещами занимаются викарии, но только не наш, так мне говорят. Когда что-то завелось в Ханборо, в старом поселке, позвали Берта Эллисона. Вообще-то он заговаривает бородавки. А еще, кажется, ищет воду. А почему ты спрашиваешь, милый?

Джеймс не решился продолжать эту тему. Он опять заглянул в Желтые Страницы, но специалистов по Заговариванию Бородавок или Отыскиванию Воды там тоже не оказалось. Нашелся, впрочем, Берт Эллисон, мастер-строитель. Он проживал в одном из коттеджей за церковью.

Мысль, что надо идти к этому человеку и объяснять, по какому делу пришел, приводила Джеймса в смятение. Он представлял себе, что могло произойти… «Не приду ли я к вам изгонять привидение? А я кто? Строитель. Тут так и сказано: Берт Эллисон, строитель. Нечего из меня дурака делать…»

Но один особенно беспокойный вечер, когда Томас Кемпе устроил в телевизоре короткое замыкание и разбил кувшин с молоком, заставил Джеймса решиться. На следующий день, после уроков, он наведался в улочку позади церкви.

На стене коттеджа Берта Эллисона висела небольшая голубая доска. Там значилось только, что он Строитель и Декоратор, а также составляет строительные сметы. Другие его специальности не указывались. Это обескураживало, но ведь иного нельзя было ожидать. Джеймс постучал в дверь.

Человек, который ему отворил, был одет в запыленный комбинезон, а в руке держал кружку с чаем. Он был плотного сложения и начинал лысеть.

— Ко мне? — спросил он.

— Мистер Эллисон?

— Он самый.

— Я к вам насчет… м-м… одной работы.

— Отделочной, что ли? — спросил Берт Эллисон, прихлебывая чай.

— Нет, не совсем.

— Строительной?

— Нет, — сказал Джеймс. — Тоже нет.

Берт Эллисон смотрел на него в раздумье.

— Я тебя вроде не знаю. Тебя мама послала? Как мамы фамилия?

— Я Джеймс Харрисон. Мы живем в Коттедже Ист-Энд. А работа для меня, не для мамы.

— Вот как? Скажи на милость! Ты, пожалуй, еще молод, чтобы заказывать работу.

— Работа небольшая, — сказал уныло Джеймс. — Так я, по крайней мере, надеюсь.

— Ты вот что, ты войди, — сказал Берт Эллисон. — И расскажи, что за работа. Я еще не говорю, что возьмусь… Посмотрим.

— Большое спасибо, мистер Эллисон, — сказал Джеймс.

Берт был явно не женат. Его кухня была полна пустых молочных бутылок, а на веревочке над печью сушились носки. Стол был завален кистями и банками с краской. Тут же, на газете, лежали остатки жареной рыбы с картофелем и стоял большой коричневый чайник.

— Ну, выкладывай…

Джеймс так и решил: выложить все сразу.

— У нас в доме завелся призрак, — сказал он. — И я подумал, то есть мне сказали, что вы могли бы помочь.

Берт налил себе еще чаю и стал свертывать папиросу. Он сунул ее в угол рта, зажег и спросил:

— Всего один?

— Да, — сказал Джеймс, несколько озадаченный.

— Уточнить не мешает. Бывает, что они являются парами. А то и больше. И давно он?

— С неделю. То есть неделя, как я про него узнал.

— Мог быть в спячке, — сказал Берт, — а теперь что-нибудь его, так сказать, включило. А почему насчет этого пришел ты, а не твоя мама?

— Она в них не верит. И папа тоже.

— Да, такие встречаются. Спорить с ними ни к чему. Надо сделать дело, а они потом сами спасибо скажут. Что же он вытворяет?

Джеймс подробно описал все действия колдуна. Берт Эллисон внимательно слушал, пил чай и курил. Когда Джеймс кончил, он раз или два погладил своей большой ладонью подбородок и устремил взгляд за окно.

— Дело, конечно, не простое. Точно такой мне еще не попадался. Стуки бывали, разбитые вещи тоже. Записки — вот что редко. Мне до сих пор не встречался такой, чтоб умел писать.

— Он, наверное, жил в этом доме, — сказал Джеймс. — Сотни лет назад.

— Правильно. От такого всего трудней избавиться. Он чувствует, что он у себя дома. Оно и понятно.

— Значит, вы ничего не можете сделать?

— Я попробую. Имей в виду, много не обещаю. Кое-что, надо думать, смогу. За плату, конечно.

— Сейчас у меня всего сорок пенсов, — сказал Джеймс. — С карманными деньгами пока туго…

— Тебе будет стоить, скажем, пять шиллингов, — сказал Берт. — Пенсионерам тоже скидка.

— Большое спасибо.

— Могу заглянуть к вам завтра к вечеру.

— Беда в том, — сказал Джеймс, — что я не знаю, как сказать про вас маме.

— Да, тут загвоздка. Потому как она, можно сказать, неверующая. Она, значит, и записок не видела?

— Нет. Если бы я ей показал, она сказала бы, что это я написал.

— Да, правильно. Ну, а что она сделала, когда и часы испортились, и телек?

— Часы отдала в починку на Главной улице. А телевизионный мастер придет завтра.

Берт презрительно фыркнул.

— Когда в полу заводится сухая гниль, мы что, прикрываем новым линолеумом, да и дело с концом? От этого толку мало. Конечно, раз она с такими понятиями, нечего идти к ней и говорить: «Знаешь, мам, я тут позвал одного, помочь нам с привидением».

— Нечего, — сказал Джеймс.

Берт с минуту постукивал по столу толстыми, но как видно, ловкими пальцами. Потом спросил:

— А не найдется у вас чего-нибудь по строительной части?

— Вообще-то, — сказал Джеймс, — все было сделано, пока мы еще не въехали. Правда, на моем окне сломан шпингалет, и мама говорила, что надо починить, а еще она говорила, что у меня в комнате надо добавить полок.

— Ну вот. Ты сейчас ступай домой и напомни про это. Родители скажут: «Хорошо, но кто это сделает?» А ты ввернешь, что очень, мол, все хвалят Берта Эллисона. И скажешь, что сам за ним сходишь.

— Да, — сказал радостно Джеймс. — Да, это я могу.

— Я приеду, сколочу тебе полки и окном займусь, а пока там буду, что-нибудь придумаю и для другого дела. Идет?

— Замечательно! — сказал Джеймс. — Большое спасибо.

— Ты, значит, заглянешь ко мне по дороге из школы. А я приду попозже, вечерком.

7

— Берт Эллисон? — переспросила миссис Харрисон. — Не слыхала о таком.

— Он очень известный мастер, — сказал убежденно Джеймс. — Можно сказать, знаменитый. Странно, что ты о нем не слыхала. Я уверен, что он сделает полки гораздо лучше, чем любой другой.

Мистер Харрисон, который слушал это молча, встал и надел пиджак.

— Тут надо, — сказал он, — поставить два вопроса. Во-первых: почему Джеймсу внезапно захотелось, чтобы срочно починили окно и сделали полки, которыми он до сего времени мало или даже совсем не интересовался? Во-вторых: почему он вдобавок предлагает для такой работы именно этого мастера? Можно было бы даже предположить некий сговор между ними…

— Папа! — сказал Джеймс каким только мог обиженным тоном.

— …если бы можно было поверить, что такой здравомыслящий взрослый человек, как Берт Эллисон, станет участником какого-либо из безумных замыслов Джеймса.

— Ты разве знаешь его? — спросила миссис Харрисон.

— Немного. Во всяком случае, слышал о нем. Он выполнял кое-какие работы в церкви. С ним, кажется, все в порядке. Думаю, что полки можно ему доверить. А замысел Джеймса навсегда останется для нас неразгаданным. Как и многие другие его замыслы, а, Джеймс?

— Не притворяйся, будто не понял папу, — сказала Эллен. — А пояс от моего халата, который ты привязал к большой яблоне? А пузырьки из-под чернил на огороде?

Джеймс только вздохнул. Нет ничего скучнее, чем пытаться что-то объяснить людям, которые не оценят твоих планов. Надо на чем-то поднимать провиант на скальную вершину? А когда ставишь научные опыты, нужна стеклянная посуда? (К чему объяснять Эллен, что латук не вырастет синим, если его поливать разведенными чернилами — ей это неинтересно.)

— Значит, можно, чтобы он сегодня пришел? — спросил он, игнорируя Эллен.

— Ну что ж, пусть приходит.

Берт Эллисон приехал, насвистывая, на своем велосипеде вскоре после чая. Он выглядел так обыкновенно, совсем как простой мастер, который сделает полки, что вера Джеймса на миг поколебалась. Всего за десять минут до того он гордо сказал Саймону: «Надо идти. Сейчас ко мне придет экзорцист, заняться полтергейстом». На Саймона это произвело должное впечатление. А Берт в своем белом комбинезоне, с папироской за ухом и черной сумкой с инструментами ничуть не походил на экзорциста.

— Да, — сказала миссис Харрисон. — Да, конечно, окно и полки. Сейчас я проведу вас наверх.

Нетерпеливо выглядывая из-за спины матери, Джеймс увидел, что Берт смотрит на него. Берт сдвинул берет на затылок, вынул папиросу из-за уха и сказал:

— Может, мальчик проведет? Зачем вам беспокоиться?

Джеймс почувствовал облегчение.

Миссис Харрисон сказала:

— Да, конечно, проводи мастера, Джеймс, — и вернулась на кухню.

Джеймс взглянул на Берта Эллисона, тот кивнул, и они пошли наверх, Джеймс впереди, Берт за ним. Под его тяжелой поступью лестница слегка покачивалась.

Джеймс открыл дверь своей комнаты, и они вошли. Тим, спавший на кровати, мгновенно проснулся и заворчал.

Берт задумчиво смотрел на него.

— Где-то я его видел, — сказал он. — Погоди-ка… До Рождества у мясника, перед тем в «Красном Льве», а за год до, того в лавочке на вашем углу. Этот знает, где найти теплое местечко.

Тим, бросив на Берта недобрый взгляд, шмыгнул мимо него и вон из комнаты. Берт со звоном бросил сумку на пол так, что в ней зазвенели инструменты, и огляделся.

— Где будем ладить полки?

— А другое дело? — с тревогой спросил Джеймс.

— Слушай, — сказал Берт, — должны же мы чем-то заняться. На случай, если твоя мама надумает сюда войти. Мы тут не бездельничаем, не призраков ищем. Полки надо сделать? Надо. И надо, чтоб слышно было, как я их делаю.

Джеймс понял.

— Вот здесь, — сказал он. — Под окном.

Берт принялся отмерять и отпиливать доски.

— Он, значит, при викарии особенно разгулялся?

— Еще как! — сказал Джеймс. — Раньше такого не бывало. Все опрокидывал и грохотал.

— Ну тогда с колокольчиком, свечкой и Библией нечего и пробовать. Раз он не уважает церковь. Зря только время потрачу. И созывать двенадцать тоже ни к чему.

— Двенадцать кого?

— Викариев, — коротко ответил Берт.

Джеймс на мгновение с восторгом вообразил, как двенадцать огромных и тучных викариев вереницей взбираются по лестнице, стукаясь головами о балки и хором извиняясь. Но Берт не фантазировал. Он вообще не был склонен к фантазиям. В прежнее время призраков действительно изгоняли с помощью двенадцати священников. Иногда семи. А то и одного, если он был в этом искусен.

— С вашим типом такое не пройдет, — сказал Берт. Он закурил папиросу, которую обычно носил за ухом, нарочно погремел молотком и гвоздями и задумчиво оглядел комнату. Джеймс ждал его решения с тревогой, но благодарный хотя бы за то, что было с кем делить ответственность за Томаса Кемпе. С него свалилась часть тяжелого бремени.

— Нет, — сказал Берт. — Это мы пробовать не будем. И заговаривать с ним не стоит. Ты ведь, говоришь, уже однажды попытался. Знаешь что? Мы попробуем загнать его в бутылку. — Он положил поперек стула доску, прижал ее коленом и стал распиливать пополам, насвистывая сквозь зубы.

— В бутылку? — переспросил Джеймс, думая, что ослышался.

— Вот-вот! Мне понадобится бутылка и плотная затычка. Лучше всего пробка. И семь свечей.

— Прямо сейчас?

— А почему бы сейчас же и не начать?

Джеймс кинулся вниз. На лестничной площадке он замедлил бег, вспомнив о необходимой осторожности. Дальше он спускался на цыпочках и на цыпочках вошел в кладовую. Из кухни слышался голос матери, говорившей с Эллен, а сверху — успокаивающие, будничные звуки, которые Берт производил молотком и пилой. Джеймс волновался. И потому, что могут спросить, зачем он в кладовой. И потому, что ждал какой-нибудь выходки колдуна. Что он сейчас делает? Может, испугался Берта Эллисона? Или выжидает перед тем, как яростно броситься в контратаку? Судя по тому, как он уже проявил себя, Томас Кемпе был не из тех, кто легко сдастся даже такому невозмутимому противнику, как Берт Эллисон.

На полке в кладовой было несколько пустых бутылочек из-под лекарств. Джеймс выбрал бутылку с самой плотной пробкой и стал искать свечи. Нашлась коробка ярко раскрашенных свечек для именинного пирога с подсвечниками в виде розочек, но они, пожалуй, не подходили. Он поискал еще и нашел пачку простых белых свечей — аварийный запас на случай, если отключат свет. Вот это было как раз то что надо: нечто практичное и серьезное. Он уже взял их, когда дверь вдруг открылась.

— Мама говорит, если ты здесь выковыриваешь изюм из пудинга, чтоб не смел, — сказала Эллен. — А зачем ты берешь свечи?

— Свечи нужны мастеру, — сказал Джеймс. — Надо же ему чем-то спаять полки. Не может он без свечки спаять заклепки. Или цепные колесики. — Он смерил Эллен ледяным взглядом. Невежество Эллен в столярном деле было полным. Это он знал.

Однако на свечи она все-таки смотрела подозрительно.

— Не понимаю… — начала она.

— Где тебе понять! — сказал Джеймс, стараясь прошмыгнуть мимо нее. — Попроси маму объяснить. Очень медленно и старательно, чтобы до тебя дошло. Могу и я объяснить, только позже. — Он стрелой помчался вверх по лестнице, не дожидаясь ответа.

Берт тем временем все убрал со стола и выставил его на середину комнаты.

— Годится! — сказал он. — Бутылку мы поставим посередине, а свечи вокруг. Твой парень что-то притих. Он бы уж должен был себя показать.

— Я тоже так думаю, — сказал Джеймс.

— Может, затаился и хочет посмотреть, что мы затеваем? Это его трубка на полке?

— Да.

Берт подошел и взял ее в руки. В тот же миг окно с треском захлопнулось.

— Ого! Не любит, чтобы трогали его вещи. Вот он какой!

— Может, начнем? — сказал с беспокойством Джеймс. — Что нам надо делать?

— В таком деле торопиться не следует, — сказал Берт. — Потихоньку надо, полегоньку.

Он повозился с бутылкой и свечами, расположил их по своему вкусу, затем чиркнул спичкой и зажег свечи. Их пламя сперва заколебалось, потом загорелось ровными овальными язычками.

— Занавески лучше задернуть, — сказал Берт. — Чтобы к нам не заглядывали. А ты придвинь себе стул и садись.

Когда занавески задернули, в комнате воцарилась полутьма, углы утонули во мраке, и все сосредоточилось на круге желтого света, лежавшего на столе. Берт и Джеймс сидели друг против друга. Свечи бросали на лицо Берта резкие тени; оно изменилось, казалось старше и уже не таким обыкновенным. Где-то очень далеко внизу звучало радио и лилась из крана вода.

Берт достал носовой платок и вытер лоб.

— Ну что ж! — Он прочистил горло и торжественно произнес: — О неспокойный дух, найди покой!

Тишина стояла мертвая. Встретив взгляд Джеймса, Берт смущенно отвел глаза и сказал:

— Вообще-то я так не говорю, но с этим типом вроде положено.

Джеймс кивнул. Они сидели не двигаясь. И ничего вокруг не происходило.

— Ступай туда, откуда явился! — сказал Берт. — Изыди!

Две свечи, стоявшие ближе к Джеймсу, вдруг оплыли, затрещали и погасли.

— Ага! — сказал Берт. — Вот он уже обратил на нас внимание.

Они снова стали ждать. Джеймс слышал издалека голос матери, что-то говорившей о мешке картофеля, который в сарае. Он наклонился к Берту и беспокойно шепнул:

— Долго нам еще?

— По-разному бывает, — сказал Берт. — Таких, как он, подгонять бесполезно. Надо дать ему время.

Вокруг стола пахнуло ветром. Погасли еще три свечи.

— Нахальный нам попался тип, верно? — сказал Берт.

— А он знает, чего мы от него хотим? — спросил шепотом Джеймс.

— Отлично знает.

Но как узнать нам, подумал Джеймс, когда Томас Кемпе влезет в бутылку, да и захочет ли туда лезть? Он хотел спросить об этом, но решил, что слишком много разговаривать, наверное, не следует. Надо полагать, что Берту, как опытному экзорцисту, это каким-то образом станет известно.

— Ну давай, — сказал Берт. — Полезай-ка сюда.

Пламя двух оставшихся свечей взвилось длинными тонкими языками, превратилось в две ярко-синие точки и погасло.

— Все! — сказал Берт. Он встал и отдернул занавеску.

— Не получилось? — спросил тревожно Джеймс.

— Нет. Он не захотел. Когда свечи гаснут, это значит, что он не хочет.

— А нельзя попробовать еще раз?

— Незачем. Не хочет, значит, не хочет. Трудный попался фрукт.

Лестница заскрипела под чьими-то шагами. Джеймс схватил свечи и сунул их в ящик комода. Берт стал поспешно распиливать деревянный брусок.

Вошла миссис Харрисон.

— Все в порядке? — спросила она. — Не давайте Джеймсу мешать вам, мистер Эллисон. Он бывает иногда надоедлив.

— Порядок! — сказал Берт. — Мне он не мешает. А если станет, я ведь всегда могу его выпроводить.

— Отлично. Какой странный запах. Пахнет как будто воском.

— От моих спичек, должно быть, — сказал Берт.

— А мне показалось, что от свечки, — сказала миссис Харрисон, оглядываясь и принюхиваясь.

— По-моему, нет, — сказал Берт. — Спичечный запах, вот что это.

— Что ж, возможно. — Она бросила на Берта взгляд, выражавший некоторое сомнение, потом посмотрела на кучу распиленных досок. Вероятно, она подумала, что работа подвигается очень медленно.

— Я задержался, — сказал Берт с приятной улыбкой. — Мы тут с вашим мальчиком немного поболтали. Можно сказать, нашли общие интересы.

— Вот как? — сказала миссис Харрисон.

— Да. История. Люди, которых давно уже нет. Нас обоих это очень интересует. — Правым глазом Берт выразительно подмигнул Джеймсу.

— Рада слышать, — сказала миссис Харрисон. — Мы и не знали, что Джеймс так интересуется историей.

— Бывает, что родители как раз меньше всего знают о ребенке, — сказал Берт.

— Я, пожалуй, так не думаю, — сухо сказала миссис Харрисон. Джеймс, боясь встретить ее взгляд, стал перебирать кучу гвоздей.

— Так или иначе, придется мне доканчивать завтра, — сказал Берт, засовывая молоток и пилу в свою черную сумку. — Я люблю сделать работу как следует. Довести, так сказать, до ума.

— Что ж, отлично, — сказала миссис Харрисон и сошла вниз. Оставшись вдвоем, Джеймс и Берт Эллисон посмотрели друг на друга.

— Вижу, — сказал Берт, — что твоей маме о привидениях говорить нечего. Твердого характера дама. Обо всем имеет свое мнение.

— Да, — сказал Джеймс с чувством. — Имеет.

— Вообще-то я не против. Хорошо, когда у женщины есть характер. Но вот спорить с такой не приходится. Даром только время терять.

Он сунул линейку и карандаш в карман своего белого комбинезона, закрыл сумку с инструментами и встал.

Джеймс спросил с тревогой:

— А завтра? Вы не можете еще что-нибудь попробовать?

— Если говорить честно, — сказал Берт, — выбирать нам почти что не из чего. Викарии не подходят. В бутылку он не хочет. — Загибая толстые пальцы, Берт перечислял имевшиеся возможности. — Можно было бы занять его каким-нибудь делом, чтоб угомонился. Только нашего на это не возьмешь. Уж очень хитер. Есть еще одно средство: круг и ветка рябины. А твой отец случайно не оксфордец?

— Оксфордец?

— Учился он в Оксфордском университете?

— Нет, — сказал Джеймс. — А что?

— А то, что в старину оксфордцы тоже умели угомонить призрак. Сейчас, наверное, мало кто за это взялся бы. Сейчас их обучают по-новому.

— Значит, ничего не остается? — спросил горестно Джеймс.

— Дело трудное, что и говорить.

— Что он ни натворит, виноват я. Ни карманный денег, ни пудинга. А что будет, когда уж и наказаний не хватит?

— Плохо твое дело, — сказал Берт.

— Еще бы!

— Хуже всего, что они у тебя неверующие. По-настоящему-то им, а не тебе надо бы меня звать. Куда было бы правильней.

Они спускались по лестнице. Джеймс тревожно взглянул на закрытую дверь кухни. Берт понимающе кивнул и понизил голос:

— Вот что. Мне еще доделывать твои полки, так что послезавтра приду.

— Большое спасибо, — сказал Джеймс. — Ах, чуть не забыл… — Он полез за деньгами в карман своих джинсов.

— Я платы не беру, — сказал Берт, — пока дело не сделано как следует.

Он оседлал велосипед и поехал вдоль улицы, а черная сумка хлопала о велосипедное крыло.

Джеймс был прав, думая, что колдун выжидал. Но вечером, словно вознаграждая себя за сдержанность, какую он проявил при Берте Эллисоне (если только это была сдержанность, а не временное отступление перед профессиональным противником), колдун пустился во все тяжкие.

Двери хлопали, что-нибудь то и дело падало, и почти неизменно там, где в тот момент находился Джеймс, так что крики «Джеймс! Прекрати этот адский шум» раздавались по всему дому. С только что починенным телевизором приключилась новая напасть: прогнозы погоды и передачи о полисменах и врачах (а таких оказалось большинство) сопровождались пронзительным свистом. У чайника отвалилась ручка, как раз когда миссис Харрисон подняла его, и результат был катастрофический. Тим, мирно спавший под кухонным столом, почему-то с визгом выскочил оттуда, точно кто-то сильно ему наподдал, и попался под ноги мистеру Харрисону, который споткнулся о него и упал, опрокинув при этом мусорный бачок, так что спитой чай и яичная скорлупа разлетелись по всему полу… Объяснить все эти явления можно было чем угодно: совпадениями, неаккуратностью, погодой или злой судьбой. Джеймс отлично знал, чему их следует приписать. Знал это, видимо, и Тим, который покинул все места, где привык вечером спать, и укрылся в высокой траве в самом дальнем углу сада.

Спустя несколько часов мистер и миссис Харрисон, обычно на редкость уравновешенные, пришли в состояние медленно закипающего раздражения. В результате Джеймс и Эллен были отправлены спать слишком рано и явно испытывая нехватку родительской любви.

— Несправедливо! — сказала Эллен.

— Точно это мы виноваты.

— Все эти дни все у нас идет наперекосяк. По-моему, виноват дом.

Джеймс широко раскрыл глаза. Подобная проницательность была непохожа на Эллен, которая обычно замечала лишь самое очевидное. Должно быть, что-то в ней менялось. Раз у них настало перемирие, Джеймс решил прощупать почву.

— Эллен!..

— М-м?

— Ты веришь в привидения?

Эллен осторожно спросила:

— А ты?

— Пожалуй что да. Даже наверное да.

— Знаешь, я тоже.

Они посмотрели друг на друга.

— А вот они нет, — сказала Эллен. — Мама и папа.

— Знаю. А многие верят.

— Но почему ты спрашиваешь? Думаешь, что оно и у нас завелось?

Джеймс колебался. Ему хотелось поделиться своей тайной. Но с Эллен никогда не знаешь… Она может засмеяться, может всем разболтать, наговорить глупостей. А ведь пришлось бы рассказать и о Берте Эллисоне.

— Не думаю, — сказал он, отворачиваясь. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он медленно поднялся выше, к себе, думая о том, что мог бы ей сказать: «Да, знаешь, действительно завелось. А зовут его Томас Кемпе, эсквайр. Он жил здесь три столетия назад и был колдуном, самозваным лекарем, местным полисменом, в общем, всюду совал свой нос, а сейчас думает, что вернулся и опять за все это возьмется, а я чтобы ему помогал. Он то и дело пишет мне записки. В общем, он уже больше недели живет у меня в комнате. Ха-ха!»

Он открыл свою дверь. Бутылка, которую они с Бертом Эллисоном приготовили для изгнания призрака, лежала на полу, разбитая вдребезги. Рядом с ней лежало еще одно послание, Томаса Кемпе, написанное на обороте конверта.

«Не столь ужъ я скудоуменъ, чтобы попасться на сiю удочку дважды».

8

Дважды? Не просто «попасться на сiю удочку», а «попасться ДВАЖДЫ».

Значит, кто-то уже изгонял однажды Томаса Кемпе, и притом успешно.

Когда? И каким образом? И почему он снова здесь оказался?

Весь следующий день Джеймс был так взволнован, что не мог думать ни о чем другом. Мысль, что не он один страдал от знаков внимания колдуна, была отчасти утешительной; а еще больше утешало то, что этот другой, кто бы он ни был, сумел с ним справиться. А если с ним уже раз справились, значит, это было возможно и теперь.

— В чем дело? — спросил Саймон за уроком. — Ты клюешь носом.

— Не клюю, просто думаю.

— Приходил к вам этот… экзорцист?

— Угу.

— Ну и что?

— Ну и ничего. Не получилось.

— Он что, не знал, как это делается?

— Знал, — сказал нетерпеливо Джеймс. — Не получилось, потому что колдун не поддался. Завтра попробуем опять.

— А мне можно прийти?

— Нет, — сказал Джеймс. Ему стоило немало труда разыскать Берта Эллисона и теперь не хотелось делиться им с Саймоном. И разве изгнание призрака — это публичное представление? Может быть, в присутствии многих людей оно не получается. И вообще Джеймс разочаровался в Саймоне. Помощи от него было меньше, чем могло быть. Он, конечно, проявлял интерес, во всяком случае в последние дни, но, когда надо было действовать, Джеймс оказывался один. Вот и теперь, когда стало интересно, тоже будет один, решил он. После уроков они расстались довольно холодно.

По дороге домой Джеймс все обдумал. Он знал, что дом, перед тем как его купили родители, несколько лет пустовал. А до того — так он слышал от матери — в нем жили пожилые супруги. Прежде чем туда переехали Харрисоны, был сделан большой ремонт. Особенно много работы было, как он помнил, в его комнате. «Пришлось даже выломать дверь, а на полу пыль лежала слоями, — так, кажется, говорила мать. — Там никто не жил Бог знает сколько лет…»

Что если возвращение Томаса Кемпе как-то с этим связано? Может, открыли снова чердак и освободили его? Но как и почему тот другой человек избавился от него? И когда? Узнать все это стало вдруг очень важно. Не только потому, что просто интересно, но и потому, что могло как-то помочь опять от него отделаться.

Вид Тима, который как раз завернул за угол дома и весь был в засохшей грязи, что-то напомнил Джеймсу. Тим, это было ясно, где-нибудь рылся. А вспомнив о вырытой им яме, Джеймс вспомнил и о мусорной куче в конце сада, оставшейся после рабочих, которые разобрали в доме все завалы. Там был строительный мусор, но было и другое: остовы старых стульев, связки газет, коробки с разным хламом, обломки всевозможных ненужных вещей. Миссис Харрисон не раз говорила, что надо попросить Совет графства вывезти все это.

Почем знать? Там мог быть и ключ к загадке.

Джеймс взял в угольном сарае лопату и кликнул Тима. Пусть хоть раз от него будет польза.

Они разрыли южную сторону мусорного холма, но там не оказалось ничего интересного, кроме гнезда полевой мыши, уместившегося в пучке травы между парой кирпичей. Там было пять мышат величиной всего с ноготь большого пальца, слепых, голых и розовых, как креветки, просто прелесть. Опасаясь, как бы Тим их не съел, Джеймс восстановил гнездо и огородил его для безопасности кирпичами, оставив ходы для мышки-матери. Тим наблюдал за ним с недовольным видом. Выполнив это, Джеймс перешел на другую сторону мусорной груды и снял верхний слой мусора. Здесь, пожалуй, можно было ожидать больше интересного. Перед ним предстал скелет детской коляски, набитый множеством вещей: отсыревшими и пожелтевшими газетами и ржавыми инструментами. Была также оловянная каска. Джеймс вытащил стопку газет и прочел заголовки: «КАРТОЧКИ НА ХЛЕБ ЕЩЕ НЕ ОТМЕНЯЮТСЯ», «РОССИЯ СНОВА ГОВОРИТ „НЕТ“». Даты были очень старые. Он опрокинул коляску, и в ней оказалось несколько картонных коробок, расползшихся и зеленых от плесени. Тим, возбужденно рывшийся в них, очевидно считал, что тут были крысиные гнезда. Джеймс стал опорожнять коробки.

Первая была заполнена старой одеждой, от времени и сырости слипшейся в черно-коричневый ком, где было трудно различить отдельные вещи. Джеймс разодрал этот ком и нашел пиджак, брюки, нечто бывшее когда-то бархатной шляпой и другие предметы одежды неясного назначения. Все это было очень старомодное. Следующая коробка содержала пачки открыток: морские и другие пейзажи в мутно-коричневых тонах, котята, вазы с цветами и жеманные девушки в весьма закрытых купальных костюмах. Становилось очевидным, что прежние обитатели коттеджа, владельцы этого имущества, никогда ничего не выбрасывали.

Еще коробка, еще старая одежда; пачка газетных вырезок от 1919 года — все о самолетах (кто-то увлекался здесь ранним периодом авиации); еще открытки с почтовыми штемпелями уже не 1900-х, а 1800-х годов. Джеймс понял, что чем глубже он копает, тем дальше углубляется в прошлое. Он нашел пачки писем, перевязанных грязной белой тесьмой. Он развязал одну из них, и на колени ему посыпались письма, написанные одним и тем же крупным косым почерком. Взяв одно из них, он прочел: «Милая сестра, Арнольд так был рад получить твое приглашение…» Джеймс остановился, чувствуя, что совершает запретное: чужие письма читать нельзя, даже если нашел их в мусорной куче. Но тут он увидел на письме дату: 14 мая 1856 года и вздрогнул, поняв, что писавшего давно нет на свете. Однако, читая дальше, он все же чувствовал некоторую неловкость. «Он резвый мальчик, но по натуре очень хороший, хотя мать едва ли способна судить беспристрастно…»

Разбирать письмо было трудно, в нем было много длинных и трудных слов. Джеймс вернул письмо в пачку и снова завязал ее.

Он уже собирался отставить коробку с письмами в сторону, когда заметил, что на дне есть еще что-то. Маленькая книжка в кожаном переплете. Сперва он принял ее за Библию, но, открыв, увидел, что она исписана почерком, похожим на почерк писем, хотя и не тем же самым. Это был дневник. Джеймс перелистал страницы, читая там и тут отдельные куски: про то, как была в церкви; про то, что погода стоит чудесная и яблок, вероятно, уродится много. Он опять почувствовал смущение, потому что читать чужой дневник еще более нескромно, чем читать чужие письма, пусть даже автор дневника давно умер. И Джеймс уже готовился закрыть дневник, когда два слова, написанные тем же паутинным почерком, отделились от остальных и словно ударили его между глаз:

«ТОМАСЪ КЕМПЕ».

Он зажмурился и от волнения едва не выронил дневник. Отодвинув в сторону все остальное, он сел на один из ворохов старой одежды и уставился на страницу дневника. Начав сверху, он прочел:

«…Из-за этого создания все в доме просто ходит ходуном, двери и окна хлопают, фарфоровая посуда разбивается, а дует отовсюду так, что я, кажется, скоро лишусь рассудка. Но хуже всего то, что вначале я во всем обвиняла бедняжку Арнольда, очень на него сердилась и укоряла бедного мальчика, зачем он не щадит свою старую тетку и не хочет умерить свою резвость. А теперь оказалось, что весь этот беспорядок устраивает призрак, точнее, полтергейст, то есть призрак, проявляющий себя единственно шумом. Бедный милый Арнольд больше всех терпит от этого существа. Оно донимает его записками, приказывая сделать то одно, то другое, точно он ему слуга. Я написала „оно“, а между тем следовало бы писать „он“, ибо из записок стало ясно, что нас посещает дух некоего Томаса Кемпе, колдуна или шарлатана, который жил в моем доме, кажется, во времена Якова Первого. Право, он скоро сведет нас с ума…»

Послышалось шуршание; кто-то шел по высокой траве. Джеймс быстро сунул дневник за пазуху.

— Ты что тут делаешь? — спросила Эллен. — Мама велела, чтобы ты шел пить чай.

— Иду.

— До чего же ты весь грязный. А это что за хлам?

— Просто вещи, которые выбросили рабочие.

— И нечего в них копаться, — сказала брезгливо Эллен. — Неизвестно, что там может быть.

Тебе и вправду неизвестно, подумал Джеймс, шагая вслед за ней по саду. Вот уж действительно неизвестно! Дневник притягивал его и дразнил. Ему не терпелось дочитать его. Кто такой Арнольд? И как и когда все это было?

За чаем ему пришлось хоть что-нибудь съесть, чтобы не вызвать подозрений; с этим он управился как можно быстрее и убежал к себе. Там он бросился на кровать и прочел дневник от корки до корки.

Дневник был помечен 1856 годом. Его вела некая мисс Фанни Спенс; пока Джеймс читал, он выяснил, что она была не замужем и уже в годах. Она уединенно жила в Коттедже Ист-Энд, ходила по воскресеньям в церковь, варила варенье, переписывалась с родственниками, занималась благотворительностью и художественными поделками из морских ракушек и сухих трав. Она не совершала ничего особенно примечательного, но, судя по дневнику, была приятной, доброжелательной особой, не лишенной чувства юмора. В мае она решила, что хорошо бы пригласить на летние вакации десятилетнего племянника Арнольда (Джеймс вспомнил письмо: «Милая сестра, Арнольд так был рад…»).

«Лондон летом далеко не лучшее место для ребенка, — писала она в своем дневнике, — мальчику будет гораздо лучше в Лэдшеме, если милая Мэри отпустит его ко мне. Надеюсь, он не слишком станет скучать в обществе пожилой тетушки. Что до меня, то я вся в приятном волнении оттого, что в доме будет кто-то молодой».

Тетушка Фанни целиком ушла в приготовления к приезду Арнольда. Она обежала друзей и знакомых в поисках рецептов особо вкусных кушаний, какими станет угощать Арнольда, съездила в Оксфорд купить ему удочку («Я знаю, что мальчики любят удить рыбу, а речка Ивенлод протекает почти что у моего порога. Я и сама подумываю попытать счастья с удочкой»), до того увлеклась приготовлениями, что купила на соседней ферме щенка, и, наконец, вместо спальни для гостей придумала нечто лучшее: отделать для Арнольда чердачное помещение («Это такое необычное помещение, стены и потолок все как-то в разные стороны. А какой вид открывается из окна! Я уверена, что любому мальчику понравилось бы тут жить»).

Джеймс оглядел потолок, который шел в разные стороны, и решил, что тетушка Фанни совершенно права. Вообще, это, видимо, была великолепная тетушка; чем дальше он читал дневник, тем больше убеждался, что за это она не стала бы на него сердиться. Она словно говорила с ним, восторженно и даже немного запыхавшись…

«Должна сказать, что со всеми этими приготовлениями я совершенно сбилась с ног. Я столько всего напекла, что мы могли бы выдержать осаду! Будем надеяться, что у моего дорогого мальчика хороший аппетит. Щенок — увы! — изгрыз мою шляпку. Но вообще он, конечно, прелесть, хотя боюсь, что не вполне чистокровный. Это я о щенке, а не о шляпке, та была из лучшей итальянской соломки и отделана бархатом. Но я не была бы христианкой, если бы ценила живое существо ниже какой-то шляпки».

Джеймс почувствовал раздражение против Арнольда и подумал, что лучше сумел бы оценить такую отличную тетушку. А этот Арнольд наверняка слюнтяй и слабак. Еще бы! С таким-то именем!

Все сошло хорошо. Арнольда доставили в почтовой карете, снабдив сопроводительными записками точно посылку, и аппетит у него оказался, по словам тетушки Фанни, «совершенно невиданный; никогда не думала, что мальчик способен столько съесть за один раз». От комнаты он пришел в восторг.

«Он заявил, что в жизни не видел лучшей комнаты, и был просто в восхищении! Плотник, мистер Тиммс, как раз накануне закончил там работу, все было оштукатурено, а краска на окне еще даже не просохла. Прежде все было там в ужасном виде. Ведь помещение стояло запертым много лет, может быть даже с тех пор, как дом был построен, то есть очень давно. Но сейчас это премиленькая комната, и обои прелестные, с узором из зеленых листочков».

Арнольд сразу обжился. Он влез на кладбищенский каштан и упал с него. Щенка он назвал Пальмерстоном в честь премьер-министра и непременно пожелал, чтобы тот спал у него на кровати. Он съедал все, что давала тетушка Фанни, и объявил ее лучшим кулинаром в целом свете. Он побывал с нею в Оксфорде и уговорил прокатиться в лодке по реке… («…Конечно, он уверил меня, что умеет грести, а сам посадил нас на мель, да так прочно посадил! Я смеялась до слез. Уж очень потешное было зрелище: Арнольд пытается столкнуть лодку на воду, а я вовсю стараюсь ему помочь — в шелковом платье и в праздничной шляпке!..») Удили они и рыбу на речке Ивенлод. Тетушка Фанни поймала шесть окуньков и была в восторге. Они их съели за ужином.

Теперь Джеймсу нравился Арнольд. И все, что тот делал. Мы наверняка поладили бы, думал Джеймс с сожалением. И отлично проводили бы время — у них была и удочка, и щенок, и вылазки в сельскую местность, которая в те времена гораздо ближе подступала к Лэдшему. Коттедж стоял тогда, можно сказать, в чистом поле. Оглядывая комнату, где Арнольд видел из окна ту же церковную башню, а над своей кроватью тот же скошенный потолок, Джеймс почти ощутил его веселое, шумное присутствие. И вздрогнул, внезапно вспомнив, что с тех пор, как Арнольд стоял вот здесь, в комнате, прошло сто двадцать лет.

Он вернулся к дневнику. Проходили дни. «Не могу даже представить себе, чем занимала я свое время до приезда Арнольда», — писала тетушка Фанни.

«Мы все время чем-то заняты, и это так приятно! Ни одной скучной минуты! Не проходит и дня, чтобы мой дорогой мальчик не придумал нам нового развлечения. А я уж и позабыла, сколько есть в молодости способов разнообразить жизнь. В свою очередь я преподала Арнольду несколько уроков домоводства. Наш дорогой мальчик весьма любознателен. Он не прочь, например, узнать, как готовятся его любимые блюда. Он уже умеет испечь очень порядочный пирог, а также кекс со сливами и пряностями, который он так любит».

И вдруг в дневнике зазвучали нотки разлада. Фарфоровая ваза, очень ценимая тетушкой Фанни, каким-то таинственным образом разбилась. Тетушка Фанни не пишет об этом прямо, но по ее словам, полным горечи, видно, что она подозревает Арнольда. А у себя в комнате он ведет себя чересчур шумно. «Пришлось сделать ему замечание, — строго сообщает тетушка Фанни, — хотя он отрицал свою вину с ВЕЛИЧАЙШЕЙ убежденностью». Щенок тоже впал в немилость. «Он вдруг принимается лаять неизвестно на что. Возможно ли, чтобы он повредился рассудком?»

Дела шли все хуже и хуже. Стали появляться записки. Джеймс слишком хорошо представлял себе, каково было Арнольду.

«Мой бедный племянник сказал мне, что сперва он заподозрил проделки кого-нибудь из соседских мальчиков, но не мог прямо подумать ни на одного из них и даже предположил, что это Я разыгрываю такую затейливую шутку. Первую записку он нашел у себя на подушке: длинное послание, написанное старинным шрифтом, о каком-то магическом способе обнаружить вора, о том, как приготовлять декокты из некоторых трав для излечения моих болезней, ну и прочая подобная чепуха. Вторая была написана на странице дневника, который ведет Арнольд, и это привело мальчика прямо-таки в ЯРОСТЬ. Он принес дневник мне и спросил, кто, по-моему, может так ему досаждать. Эта записка яснее говорила о своем авторе, он подписал ее: „Томасъ Кемпе“ и ошеломил нас сообщением, что он КОЛДУНЪ (или считает себя таковым). Я была так же озадачена, как Арнольд, пока не вспомнила, что в здешних местах люди простого звания, то есть необразованные, доныне называют КОЛДУНОМ или ВЕДУНОМ человека, к которому обращаются в трудных случаях, однако сейчас этот старый предрассудок редко встретишь даже среди бедняков. Но я стала раздумывать над странными явлениями в доме, в которых я винила бедного моего племянника, и мне пришло в голову, что перед нами проявления сверхъестественных сил.

Я пришла в большое волнение, надела шляпку и побежала за советом к нашему доброму викарию».

Очень разумной была тетушка Фанни, думал Джеймс; и здорово повезло старине Арнольду. Он не имел дела со взрослыми, которые говорят: «Привидения не существуют, и точка». У него была добрая старая тетушка Фанни, которая сразу сделала правильные выводы.

Потому что викарий немедленно подтвердил ее подозрения. Он прочел записки, побывал в доме (где Томас Кемпе встретил его самыми шумными и разрушительными из своих выходок) и объявил, что там действительно завелся полтергейст. Тут дневник стал настолько бессвязным, что посещение викария трудно было выделить среди множества восклицательных знаков и повторений того, о чем тетушка Фанни уже писала, и притом со всеми подробностями. Наконец Джеймс дошел и до слов, которые бросились ему в глаза, когда он впервые открыл дневник:

«Как я рада, что обратилась за советом к викарию; он хотя и не решил нашу проблему, но объяснил, отчего именно мы страдаем; и все же что-то необходимо поскорее сделать, ведь из-за этого создания все в доме просто ходит ходуном».

Тетушка Фанни и Арнольд стали искать способ избавиться от непрошеного гостя.

«Матери Арнольда мы решили ничего не сообщать. Мы оба считаем Мэри человеком РЕДЧАЙШИХ душевных качеств. Однако в своих суждениях она руководствуется исключительно рассудком. Скажу прямо: она, конечно, станет искать другие объяснения, тогда как мы несомненно имеем дело с призраком.

Арнольд уверен, что так оно и будет; ему часто бывает трудно убедить ее, коль скоро она уже решила что-либо отрицать».

«Как я его понимаю, — сочувственно подумал Джеймс. — Очень удачно, что Арнольдовой мамы там не было. Иначе у них оказались бы две проблемы вместо одной».

«А вот викарий, — продолжала тетушка Фанни, — совершенно с нами согласен и считает дело достаточно серьезным. Он полагает, что дух как бы вырвался на свободу, когда я отперла чердак, чтобы приготовить его для Арнольда. Вот уж не воображала что-либо подобное, когда выбирала обои с зелеными листочками и торжественно несла домой маленький столик, чтобы поставить у кровати! Но сейчас главный вопрос в том, как избавить нас от злополучного создания».

Викарий решил все обставить торжественно: с колокольчиком, свечой и Священным Писанием, и заверил, что успех обеспечен. Готовясь к этому, тетушка Фанни снова начинает писать очень бессвязно. Что принято в подобных случаях? Надо ли подать кекс и мадеру? И что ей следует надеть? То, в чем она ходит в церковь? Или это будет неуместно? Позволить ли Арнольду присутствовать? (Последний вопрос Арнольд решил сам: «Мальчик положительно настаивает на этом, и так пылко, что едва ли я смогу противостоять ему». «И правильно, — подумал Джеймс, — неужели можно такое пропустить?..»)

Изгнание призрака состоялось в воскресенье после полудня. Присутствовали: тетушка Фанни, Арнольд, супруга викария на случай, если у тетушки Фанни не выдержат нервы и ей понадобится женская помощь, и сам викарий, совершавший обряд. Все они поднялись на чердак, задернули занавески и начали длительную церемонию, включавшую множество заклинаний и увещеваний, произнесенных викарием. Тетушка Фанни сумела дать о них лишь весьма сбивчивый отчет.

«Я едва верила, что нахожусь у себя в доме, слова викария звучали так ТОРЖЕСТВЕННО, ничуть не похоже на его проповеди, их он читает совсем просто. Добрая миссис Эш да и я сама дрожали всем телом. Еще бы! Подумать только, что мы могли увидеть или услышать!»

Увидеть они не увидели ничего. А услышали от Томаса Кемпе шумные изъявления неудовольствия. Он хлопал дверями, сотрясал оконные рамы и задул все свечи. Викарию пришлось прервать ритуальную речь. Она не оказывала никакого действия. Но викарий был, как видно, не из тех, кто признает себя побежденным. Он объявил, что имеет в запасе еще один способ, и попросил дать ему бутылку с плотной пробкой.

«Арнольд взялся принести ее из моего буфета. Я уверена, что мальчик понимал всю важность момента, но у него так блестели глаза и он так жадно слушал, что несомненно получал большое удовольствие…»

На этот раз попытка удалась.

«Викарий снова обратился к духу с увещеванием, но я была в таком волнении, что не расслышала его слов, а потом воцарилась тишина, мы едва осмеливались дышать, и вдруг увидели, как над столом появился крошечный синий огонек, очень похожий на болотный или даже на светлячка, совсем бледный; он вошел в бутылку и погас, и стало очень тихо, словно наступило какое-то успокоение, а викарий закупорил бутылку и сказал, что дело сделано…»

Действительно, для тетушки Фанни и Арнольда дело тем и кончилось. Они больше не слышали Томаса Кемпе и не получали от него посланий.

«И Арнольд, — писала тетушка Фанни, — очень негодовал, когда я решила снова запереть и заколотить чердачное помещение. Он заявил, что полтергейст ему теперь нипочем, ведь его убрали. Однако я настаивала и на этот раз поставила на своем. Теперь комната снова заперта, вместе с красивыми обоями, а бутылка спрятана в щель под окном, и это место заштукатурено, так велел викарий. Там, я надеюсь, ей и оставаться навек».

9

Джеймс отложил дневник и огляделся, слегка ошеломленный. Комната, к его удивлению, выглядела очень буднично. Вот висят на крючке за дверью его бутсы, из-под подушки выглядывает пижама, все книги и картинки на своих местах. Нет белых обоев с узором из зеленых листочков; нет тетушки Фанни и ее торопливой речи; нет Арнольда, который, блестя глазами, слушает суровые слова викария, изгоняющего Томаса Кемпе. Ничего этого нет. Есть только старый дневник, пожелтевший, растрепанный, в пятнах сырости. Не склонный к сентиментальности Джеймс сидел, смотрел в окно и ощущал в горле странный комок, вроде того, что бывает в начале простуды.

— Джеймс! Ужинать!

Неужели уже так поздно? Как долго он, значит, читал. Он очень бережно спрятал дневник в ящик стола, под стопку тетрадей и под свой труд о тараканах, и спустился вниз. Арнольд тоже спускался по этой лестнице на зов тетушки Фанни. Арнольд сидел в этой самой кухне, лакомясь обильными кушаньями тетушки Фанни. Насчет этого у тетушки Фанни были сомнения; ей казалось, что приличнее кушать в гостиной, но она уступила Арнольду, который предпочитал кухню; и тут они уютно сидели друг против друга за чисто выскобленным сосновым столом. Здесь же упиравшегося Арнольда заставляли мыться в маленькой жестяной ванне — очень сложная процедура, которая требовала разогревания медных котлов на плите, согревания полотенец перед огнем и вообще большой суеты. А знал ли Арнольд, откуда удобнее всего влезть на крышу? Охотился ли с Пальмерстоном на крыс у забора, около старой сточной трубы? Какие яблоки больше ему нравились: сладкие, кисло-сладкие или крупные, мягкие, мучнистые?

Но этого и еще много другого Джеймсу никогда не узнать; думая об этом, он испытывал странное, щемящее чувство утраты; он ел молча; едва слыша разговоры, которые велись вокруг. И только раз поднял голову от рубленого бифштекса с жареным картофелем, чтобы спросить:

— Мам, что такое кемберлендский пудинг?

— Я точно не знаю. Кажется, было такое кушанье в прошлом веке.

— А можно нам как-нибудь его попробовать?

Это было одним из любимых кушаний Арнольда.

На следующий день Арнольд и тетушка Фанни все еще занимали очень много места в мыслях Джеймса, но его чувства к ним как-то устоялись; думать о них было менее грустно и приносило теплое ощущение их присутствия. Знать про них, знать, что они говорили, делали и думали, означало дружить с ними; и удивительно, что эта дружба не казалась совсем уж односторонней, хотя единственное, что его действительно связывало с ними, было нежелательное присутствие Томаса Кемпе. Пробираясь в высокой траве сада, Джеймс мог закрыть глаза и вообразить рядом с собой Арнольда (в штанах до колен, которые натирали ему ноги — недаром он часто и громко жаловался на это тетушке Фанни, — и в черных ботинках, которые он ненавидел и однажды потерял, увязив их в грязи на берегу реки). Джеймс сообщил Арнольду услышанную в школе шутку про двух мух на потолке, и Арнольд, с расстояния в сто лет, засмеялся, подпрыгнул и стал раскачиваться на ветке яблони.

— Ты чего разговариваешь сам с собой? — спросил Саймон.

Джеймс вздрогнул и поднял голову. Должно быть, Саймон подошел к нему, а он и не услышал. Саймон уставился на него сквозь свои круглые очки. Джеймс неохотно расстался с Арнольдом, но ведь Арнольд станет к нему возвращаться всякий раз, как будет ему нужен, — и Джеймс вернулся туда, где в настоящее время был.

— Разве я разговаривал сам с собой?

— Да.

— Ну, это я так, — сказал Джеймс.

Он хотел было рассказать Саймону про Арнольда и тетушку Фанни, показать Дневник, словом, поделиться всем, но тут же отказался от этой мысли. Саймон, конечно, не виноват, если никогда не сможет понять, что так крепко связывает Джеймса с Арнольдом и тетушкой Фанни. Тут было нечто необъяснимое и глубоко личное. Ожидать, чтобы другие поняли такое теплое чувство к мальчику, которого ты никогда не видел и не увидишь, еще труднее, чем убедить их поверить в деятельного полтергейста. К счастью, ему не пришлось объяснять свой разговор с Арнольдом. Саймон сказал:

— Иду удить рыбу. Пойдешь со мной?

Джеймс колебался; соблазн был велик. Рыбалка на речке Ивенлод отныне навсегда связана у него с Арнольдом. Но пойти туда с Саймоном не значило изменить Арнольду. Дружба с Арнольдом — это одно, а с Саймоном — совсем другое. Места для обоих хватит.

— Да, пожалуй… — начал он. — Подожди, я только переобуюсь. — Но тут он вспомнил про Берта Эллисона. Ведь сегодня тот должен прийти еще раз и может прийти в любую минуту. «Вот тебе раз! — подумал Джеймс. — Как же я мог забыть?» — Нет, — сказал он. — Я совсем потерял память. Сегодня опять придет экзорцист. — И в порыве великодушия добавил: — На этот раз можешь посмотреть, если хочешь.

Однако Саймон настроился удить рыбу. Он сказал:

— Спасибо, пожалуй, нет, — и ушел, а Джеймс еще раз почувствовал, что Саймон все-таки не принимает колдуна всерьез. Но теперь у Джеймса был Арнольд, и уж тот-то принимал его всерьез. Поневоле приходилось.

Когда Джеймс подошел к дому, Берт Эллисон уже ставил у ограды свой велосипед. Он насвистывал мотив из популярного фильма, а под мышкой держал небольшой раздвоенный прут.

— Ну как поживает твой тип? — спросил он. — Затевает что-нибудь новенькое?

— Пока нет, — сказал Джеймс. И, понизив голос, добавил: — Я, кажется, знаю, отчего у нас в тот раз не получилось.

— Вот как? — сказал Берт. — Пошли наверх, и ты мне все расскажешь.

Они поднялись наверх.

— А где твоя мама?

— Ушла. Вернется только к ужину.

— Оно и лучше, — сказал Берт. — Надо, чтобы нам не помешали. А мама твоя знает, что к чему. Или думает, что знает. Не в обиду ей будет сказано.

Как только они вошли в комнату Джеймса и плотно закрыли дверь (Эллен была где-то поблизости), Джеймс достал дневник и стал объяснять. Он прочел вслух последнюю запись, об изгнании призрака (Берт забыл дома очки). Берт слушал внимательно, но больше с интересом, чей с удивлением.

— Я знал, что нам попался как раз один из таких, — сказал он. — Из упрямых. Надо сказать, что они набираются опыта. Так что в бутылку мы его снова не заманили бы. Зря бы только время тратили. — Говоря это, он свертывал ковер и отодвигал стол.

— Что вы делаете? — спросил с тревогой Джеймс.

— Надо же освободить место для круга. Что скажет твоя мама, если увидит, что пол разрисован мелом?

— Наверное, будет недовольна.

— Ну вот, а мы не хотим никого сердить. Придется обойтись бумагой и карандашом, хотя если по всем правилам, то нужен мел.

Из кармана своего комбинезона Берт достал карандаш, потом конверт и уже готовился порвать его вместе с содержимым, но, вглядевшись, сказал:

— Э, нет, это нужное, это мои футбольные талоны.

— У меня есть бумага, — сказал Джеймс.

— Давай ее сюда.

Лист бумаги Берт разорвал на восемь кусков и присел к столу. На каждом куске он начертал, тяжело сопя, какие-то непонятные знаки.

— Что они означают? — спросил Джеймс.

— По правде говоря, — сказал Берт, — они перешли ко мне от отца. Он иной раз тоже кое-что делал по этой части. Что они означают, точно не скажу. Но действие оказывают. Это проверено.

Он разложил восемь кусков бумаги по кругу, посреди пола, и каждый из них прижал гвоздем из своей сумки с инструментами. В центре круга он поместил раздвоенную рябиновую ветку, подперев ее стулом. Потом подошел к окну, взглянул на занавеску и сказал:

— Эх, черт, она у тебя подвешена по-модному. А нам бы надо по-старому.

— Что по-старому? — спросил удивленно Джеймс.

— На кольцах, сынок. Требуется медное кольцо. Можешь его добыть?

— Кажется, могу, — сказал Джеймс.

Он бегом спустился вниз, вбежал в гостиную, порылся в рабочем ящике матери, нашел то, что искал, и был уже снова наверху, а Эллен все еще жалобно повторяла:

— Закрой же дверь, ужасный сквозняк!

— Берт надел медное кольцо на старый конец ветки, и она скользнула вниз, до развилки. Потом Берт вышел из круга, знаком отодвинул и Джеймса, громко откашлялся и сказал:

— Томас Кемпе! Ты здесь?

Джеймс, не ожидавший такого прямого обращения, удивился. Это было совсем непохоже на сложную церемонию, которую провели тетушка Фанни и Арнольд, а впрочем, и на первую попытку самого Берта привлечь к себе внимание колдуна.

Полная тишина. Берт снова откашлялся, поправил один из клочков бумаги и сказал:

— Вступи в круг, мы хотим говорить с тобой.

— Что будет, если он вступит в круг? — шепотом спросил Джеймс.

— Тут ему и конец. Все дело в рябине. Для таких, как он, хуже рябины ничего нет. Но сперва надо заманить его в круг.

Внизу хлопнула дверь, и где-то снаружи залаял Тим.

— Томас Кемпе! Я призываю тебя! — строго сказал Берт.

Один из бумажных клочков приподнялся, точно в него заглянул любопытствующий ветерок. Что-то скрипнуло, хотя это мог быть просто скрип старой балки. Берт сказал шепотом:

— Клюет! Ясно, что клюет. Вот тут и нужна осторожность. Все равно как на рыбалке…

Джеймс, весь напрягаясь, мысленно позвал Арнольда поскорее прийти, и Арнольд явился — то ли с речки Ивенлод, то ли с яблони, то ли с поля, где охотился с Пальмерстоном на кроликов, то ли еще откуда-то — явился, встал возле Джеймса и разделил с ним все его чувства и мысли, а также успокаивающее присутствие Берта Эллисона и, наверное, тревожное присутствие Томаса Кемпе.

Внизу звякнула задвижка калитки и кто-то прошел по дорожке.

— Твоя мама? — спросил Берт.

— Нет, — сказал Джеймс. По шагам, как и по голосам, людей узнают сразу. — Верно, кто-нибудь насчет сбора или еще что. Эллен откроет. — Он смотрел на рябиновую ветку, и та как будто дрогнула, шевельнулась.

— Заговори с ним, — сказал Берт. — Ведь это, кажется, ты его выпустил на свободу.

В прошлый раз, подумал Джеймс, это у меня вышло, не слишком удачно. Может быть, в сегодняшней обстановке их отношения наладятся? Не отрывая глаз от ветки (в этот миг медное кольцо заметно повернулось), Джеймс застенчиво спросил:

— Ты здесь?

Ветка затряслась. Один из гвоздей скатился с бумажного клочка.

— Ого! — сказал Берт. — Давай, говори!

— Можно мне говорить с тобой? — спросил Джеймс уже более уверенно. Ток воздуха, плотный словно кулак, прошел у него по спине. Ветка опять задрожала, толкаясь о стул. Внизу открыли и закрыли входную дверь. Из прихожей послышались голоса — Эллен и еще чей-то, но Джеймсу некогда было прислушиваться.

— Отлично! — сказал Берт. — Так держать! Глядишь, я останусь без работы.

— Я хочу просить… — настойчиво сказал Джеймс, и ветка снова стала дергаться вверх и вниз, а кольцо сверкнуло, поймав на себя узкий лучик солнца. Голоса стали слышнее. — Мне только надо…

Голоса вдруг оказались уже внизу лестницы; по ней стали подниматься. Это были Эллен и миссис Верити, и миссис Верити говорила:

— …если можно, милочка, я загляну и скажу ему два слова, пока он здесь…

Ветка с шумом упала. Занавеска вздулась под сильным порывом ветра, распахнувшим окно. Миссис Верити и Эллен вошли в комнату; Берт едва успел ногой затолкнуть прут под кровать, а рукой собрать с пола бумажные клочки.

— Я не хотела бы мешать, но я уверена, что миссис Харрисон извинит меня, — говорила миссис Верити. — А я увидела ваш велосипед, Берт, и хочу попросить… Не выберетесь ли ко мне в конце недели? Окно у меня разбито в задней стене. Думаете, можно починить? Очень буду благодарна.

— Посмотрим, что можно сделать, — сказал Берт. Он вынул из кармана стальной метр и с задумчивым видом приложил его к стене. Джеймс стоял неподвижно, стараясь подавить бурю чувств, потому что они грозили толкнуть его к действиям, о которых он позднее мог пожалеть. Миссис Верити с интересом оглядывала комнату.

— Какая у тебя хорошенькая комнатка, милый.

— Угу, — пробормотал. Джеймс, обращаясь к полу.

Миссис Верити, видимо, обиделась:

— Надеюсь, я не помешала. Ни за что не хотела бы мешать.

— Да ничуть. Мы не прочь, если кто нас навестит, — сказал весело Берт, а Джеймс сделал глубокий вдох и тоже сказал:

— Ничуть.

Миссис Верити просияла. Она села на стул Джеймса и минут пять говорила. Берт тем временем прилаживал полки, вставляя, где требовалось: «Да, да», или: «Подумать только!» Джеймс горестно глядел в окно. Вдруг миссис Верити сказала:

— Помнится, милый, мы с тобой на днях как раз говорили о Берте.

— Разве? — сказал Джеймс. — Не помню.

— А может, о ком-то другом. Стареешь и становишься забывчивой. Ну, мне пора. Так вы не забудете, Берт?

— Можете на меня положиться, — сказал Берт.

Когда она ушла, Джеймс сказал с тоской:

— Ведь мы его почти поймали, верно?

— Может, да. А может, и нет. Сказать трудно.

— А может, попробовать еще?

— Ту же самую штуку? Нет, не выйдет. Я уже говорил, что эти типы набираются опыта.

— Черт бы побрал миссис Верити! Он ее не выносит, понимаете. Уверяет, что она ведьма.

— Ну, это уж слишком, — сказал Берт.

— Да, конечно.

Берт ладил полки, а Джеймс подавал ему гвозди и старался ни о чем не думать. Бесполезно винить кого-то, если тот даже не знает, что он натворил. Правда, Берт сказал, что могло и не получиться. Но Джеймс все равно был мрачен и тяжело переживал неудачу.

Наконец Берт покончил с полками, и они сошли вниз. У калитки Берт сказал:

— Жаль, конечно, что опять ничего не вышло. О плате мы забудем, раз я не сумел с ним сладить.

— Да, — сказал Джеймс. — Большое спасибо, что попробовали.

— Не унывай! Может, мы еще что-нибудь придумаем. Я буду это дело держать в уме, а ты меня извещай, если что новое. Чем больше об этом типе будем знать, тем лучше. У меня сейчас работа в церкви, недели на две. Так что где меня найти, ты знаешь.

— Спасибо.

— Ну, бывай!

— До свидания, — сказал Джеймс.

Вечер выдался ужасный. Отчасти можно было винить в этом. Томаса Кемпе, который до ночи бродил по дому, хлопал дверьми, опрокинул в прихожей стол и опять испортил телевизор. Все это сделало мистера и миссис Харрисон очень раздражительными. Но часть вины лежала на Джеймсе, который был слишком расстроен, чтобы вести себя прилично, и дождался наконец того, что был отправлен спать раньше обычного и вдобавок предупрежден, что в зимние каникулы не поедет на экскурсию.

У себя наверху он пожаловался на свои беды Арнольду, который согласился, что все это чертовски несправедливо (он и сам кое-что знал о таких вещах; тетя Фанни, та все понимала, это самый лучший на свете человек и, кажется, никогда ни на что не сердится, а вот отец у Арнольда совсем не таков). Они переговаривались, пока Джеймс наконец не заснул. Во сне он увидел долгий и жаркий летний день, речку, ивы, пикники с корзинками самых вкусных вещей и, конечно, Арнольда. Тетушка Фанни тоже была поблизости и добродушно им улыбалась.

10

На следующий день произошло нечто ужасное. Эта выходка колдуна, быть может менее разрушительная, чем прежние, была самой злобной.

Первой это увидела Эллен. Она пошла в школу на несколько минут раньше Джеймса и тут же прибежала назад. Она вбежала в кухню и казалась на размер больше обычного, как бывает с людьми, которые первыми приносят ошеломляющие известия.

— Идите посмотреть, что написано у миссис Верити на заборе.

Харрисоны вышли на улицу.

Томас Кемпе явно перенял кое-что у фанатов футбола и других мастеров уличных надписей, иногда украшавших стены Лэдшема своими комментариями и призывами. Вдоль садовой ограды миссис Верити он крупно написал мелом:

«Вдова Верити вѣдьма».

Один-два ранних прохожих остановились и с любопытством разглядывали надпись. Что-то услышав, вышла и сама миссис Верити. Она вышла из своей калитки в тот самый момент, когда Харрисоны спешили к ней через дорогу. Они надеялись опередить ее и не дать ей увидеть надпись. Выражение ее лица наполнило Джеймса бессильным гневом против колдуна.

— Нехорошо, — дрожащим голосом произнесла миссис Верити. — Очень нехорошо.

— Идемте к нам, — сказала миссис Харрисон. — Выпьем чаю. А дети сейчас принесут ведро воды и все смоют раньше, нем вы вернетесь.

Джеймс и Эллен принялись смывать и оттирать. Надпись смывалась довольно легко. Какое счастье, думал Джеймс, что Томас Кемпе еще не знает о красках в аэрозолях. Вот тогда он наделал бы дел! — сказал он себе мрачно. Казалось, что неумолимый ход событий приведет и к этому дню.

— Вот наглость! — сказала Эллен. — Как ты думаешь, кто это? Протри «ведьму», там еще проглядывает.

— Не знаю, — сказал Джеймс, работая тряпкой. — Вандалы, — добавил он немного погодя.

Эллен сказала рассудительно:

— Вот именно, недаром и написано с ошибками.

Когда они вернулись в дом, миссис Верити понемногу оправлялась, подкрепляемая чаем и общим сочувствием.

— Очень тяжело видеть, — говорила она жалобно, — что люди за моей спиной так дурно обо мне думают.

Миссис Харрисон издавала успокаивающие звуки и наливала еще чаю.

— Что бы такое сделать! Просто страшно становится…

— Хулиганы! — сказал мистер Харрисон.

— Ведь я всегда со всеми ладила.

— Какие-нибудь молодые мерзавцы. На это надо отвечать презрением. Игнорировать.

— Всегда старалась быть хорошей соседкой. — Из кармана фартука миссис Верити появился большой белый платок, а ее голос опять задрожал.

— Конечно, конечно! — сказала миссис Харрисон. — Это какие-нибудь подонки. Никто даже не обратил внимания.

— А сейчас уже ничего не видно, — сказала Эллен.

— Спасибо тебе, милочка. Очень благодарна. — Белый платок отправился на свое место.

Джеймсу тоже хотелось выразить участие, но в кармане у него была только ириска, к тому же вся в пуху. Такое подношение показалось ему неподходящим.

— Я пойду, — сказала миссис Верити. — У меня посуда еще не помыта.

— А я зайду попозже, посмотреть, как вы, — сказала миссис Харрисон.

— Вы очень добры. Я, конечно, понервничала. Пожалуй, прилягу.

Когда миссис Верити ушла, мистер Харрисон прочел краткую лекцию о хулиганстве, вандализме и об опасностях, подстерегающих праздную молодежь, лишенную руководства. Дети обиделись, потому что лекция, казалось, метила в них. Да так оно и было; отец прямо сказал, что его целью было строго предупредить их о его решимости немедленно и твердо искоренять у них подобные наклонности. Остановило его только кроткое напоминание Эллен, что они уже на четверть часа опаздывают в школу.

— Несправедливо! — сказала она, выходя за калитку. — Мы не такие. Даже и ты не такой. Ну, может быть, нечаянно разобьешь стекло.

— Спасибо, — сказал Джеймс.

— Во всяком случае я так думаю. А те, наверное, писали ночью. Странно, что ты ничего не слышал. Ведь это как раз напротив твоего окна.

— Вандалы орудуют так же, как воры, — сказал Джеймс. — Совершенно неслышно.

В течение дня думать об этом было некогда. Школа готовилась отпраздновать свой столетний юбилей, и мистер Холлингс решил устроить большую выставку, посвященную ее истории. Она называлась «Сто Лет Государственной Системы Образования». Старейшие жители Лэдшема усердно искали у себя все, что имело отношение к ранним дням их школы. Они принесли в школу множество старых учебников, огромных классных журналов, переплетенных в черную кожу, растрепанных тетрадей и пожелтевших фотографий, которые запечатлели мальчиков в холщовых блузах, в черных башмаках и круглолицых девочек, уставившихся на фотографа, под строгим присмотром дам в длинных платьях и соломенных канотье. Все это надо было разложить по длинным столам, установленным на козлах, а рядом поместить образцы работ нынешних школьников. Немало хлопот досталось и Джеймсу: надо было делать надписи к экспонатам и устилать столы листами белой бумаги. Выставку собирались открыть уже через два дня, и ее сможет осмотреть весь Лэдшем.

Мистер Холлингс полдня просидел на краю стола, углубившись в чтение школьного журнала за 1873 год. Время от времени он читал оттуда вслух всем, кто оказывался поблизости.

— Вот, послушайте: «Сентябрь, 12-е. По случаю жатвы никто из учеников не посещает школу уже две недели».

— Повезло! — сказал кто-то.

— Совсем не то, — строго сказал мистер Холлингс. — Большинству из них предстояло работать в поле всю жизнь. «Январь, 12-е. Эллен Гибсон снова опоздала и была высечена. На дальних окраинах снег лежит слоем в 2 фута, и у детей весь день мокрые ноги. Мисс Фанни Спенс принесла мешок угля для печи».

— Что? — переспросил Джеймс и уронил ножницы.

Мистер Холлингс перевернул страницу журнала.

— Пожалуйста, — сказал Джеймс торопливо. — Еще раз про мисс Фанни Спенс.

Мистер Холлингс прочел еще раз.

— И это все?

— Да. Но она упоминается еще где-то, насколько я помню. Вот: в июне она принесла для детей корзинку кексов. Как видно, добрая была душа.

Может быть, в корзинке были ее особые кексы со сливами и пряностями, которые так любил Арнольд. Может быть, Арнольд и подсказал ей, он знал, что именно понравится детям. И вдруг, вспомнив даты, Джеймс с удивлением понял, что это было почти на двадцать лет позже дневника, а значит, тетушка Фанни стала совсем старенькая, а Арнольд — Арнольд был уже взрослый.

— Твоя родственница? — спросил мистер Холлингс.

— Нет. Собственно говоря, нет.

К тому времени, когда Джеймс вернулся из школы, миссис Верити более или менее пришла в себя. Харрисоны обещали зорко следить за улицей, в особенности ночью. Тим будет за калиткой, в качестве сторожевой собаки.

— Сколько волнений! — сказала миссис Харрисон. — А ты куда собрался, Джеймс?

— С Саймоном. Удить рыбу.

— Не опоздай к ужину.

Джеймсу было тревожно. Он рассказал Саймону про надпись на ограде.

— Подлая штука, — сказал Саймон.

— Конечно. Поэтому я ужасно тревожусь. Теперь он не только за меня, теперь он и за других взялся.

Саймон сказал дружелюбно:

— Но теперь-то уж на тебя не подумают. И я не думаю, что это ты.

— А в другие разы думал?

— Понимаешь… — Саймон смутился. Еще бы не смутиться. — Сперва я думал… ну, что это, может быть, шутки.

— Ах, до чего смешные! Особенно для меня.

— Это все потому, что я по-настоящему не верил в привидения. Так, наполовину. На кого же думают теперь?

— На хулиганов. Которые ломают телефонные будки и все такое.

Саймон радостно подхватил:

— Может, действительно они?

Джеймс внезапно почувствовал усталость. Он сказал:

— Ладно, пусть они. Пусть будет по-твоему.

Во всем, что касалось Томаса Кемпе, он мог полагаться только на себя, это ясно. А дело становилось все хуже. Тот взялся теперь и за других, вроде безобидной старой миссис Верити. Если бы она могла знать, думал Джеймс, что она наделала вчера, когда поднялась в мою комнату. Если бы она не вошла, мы с Бертом могли от него отделаться. А теперь? Теперь Томас Кемпе укрепился. Укрепился, стал независим и опасен.

Все эти мысли мешали получать удовольствие от рыбалки. К тому же у них была всего одна удочка — Саймона. Делиться удочкой при всем желании трудно. Спустя полчаса Джеймс расстался с Саймоном и пошел бродить по полям в обществе Тима.

День стоял золотой. Живые изгороди четкими темными линиями расчерчивали выцветшие поля, покрытые жнивьем. Сквозь изгороди пробивались солнечные лучи. От вязов, с вершины холма, тянулись длинные темные пальцы тени, и весь горизонт был окаймлен грациозными силуэтами деревьев на бледном фоне неба. Джеймс шагал по заросшей дороге вдоль обочин, покрытых ржаво-красным щавелем и тонким узором из сухих головок бутеня.

Вскоре к нему присоединился Арнольд, и они вместе вошли в рощицу возле фермы и ели чернику; Тим с Пальмерстоном рыскали в подлеске, а на ветках сидели голуби. Арнольд знал одно место, где прежде была каменоломня, а теперь — зеленые заросли; там можно было сидя съезжать с крутых склонов или, ухватившись за ветки, перебрасываться, как Тарзан, с одного края ямы на другой (про Тарзана Арнольд не знал, но Джеймс объяснил, и он сразу понял). Все это они проделывали, пока небо за деревьями не стало апельсиновым, потом бледно-лимонным и, наконец, зеленоватым. В лесу еще оставался бледный свет; с полей слетались грачи. Джеймс сказал, что пора домой, а то там поднимут шум, и они вместе пошли по тропе, а где-то на краю деревни Арнольд ушел, и Джеймс пошел домой один.

Дома было тепло, душно и пахло печенкой и беконом, которые готовились на ужин. Джеймс вошел тихо, потому что с его джинсами и свитером не все было в порядке и необходимо было почиститься прежде, чем его увидит мать.

Он пошел наверх все еще полный простором и небом и мелькающими узорами листвы, ощущая ладонями жесткую и нежную поверхность древесных стволов. На середине лестницы он столкнулся с Эллен. Она уставилась на него и спросила:

— Почему ты сейчас назвал Тима Пальмерстоном?

А он взглянул на нее, не слыша, и прошел в ванную.

Едва он пустил воду, как дверь за ним с силой захлопнулась. Сердце его упало; он узнал признаки присутствия Томаса Кемпе — какое-то беспокойство и напряжение в воздухе, вторжение кого-то сварливого, самоуверенного и упрямого. Джеймс подумал, что таких немало и теперь (одного или двух он припомнил тут же); но, может быть, теперешняя жизнь устроена так, что им меньше удается во все вмешиваться? А может быть, не меньше? Может быть, тоже удается как-то и где-то. Он завернул кран и с тоской стал ждать.

Послание лежало на полу и было написано на комке бумаги, которую подкладывали, чтобы не стучала оконная рама. Джеймс развернул его и прочел:

«Скажи тѣм, кто ищетъ кладъ на Августовомъ полѣ, что половина причитается мнѣ, ибо я указываю, гдѣ искать въ нашихъ мѣестахъ золото. Поспѣши, а не то пеняй на себя».

Сперва Джеймс не только рассердился, но и удивился. Потом он понял, о чем написал колдун, и хотел было посильнее хлопнуть дверью, выходя, но вспомнил, что за это достанется ему же, и решил немедленно дать ответ.

Он громко сказал:

— Послушайте, они вовсе не клады ищут. Теперь их не ищут. Вместо этого есть спортлото и другие штуки. А это археологи. Они ищут не золото, а битые горшки. — Про себя он добавил: «А если бы и золото, так тебе оно теперь ни к чему».

Комната помолчала; она словно пережевывала полученные сведения, чтобы выплюнуть ответ. С полки упала и разбилась бутылка шампуня. Аптечный ящик на стене опасно закачался.

— Да ладно уж! — крикнул Джеймс. — Ладно, схожу! Только не сейчас. Сейчас не могу. Меня сегодня уже не отпустят из дому.

Тишина и какое-то колебание. Затем Томас Кемпе, видимо, пошел на компромисс, потому что комната внезапно опустела, стала обычной и мирной. Джеймс остался наедине с запахом зубной пасты и разбитой бутылкой шампуня, которую ему предстояло как-то объяснить. Он кончил мыться и спустился вниз, чувствуя, что его загоняют в угол.

В школе он все время тревожился, сумел ли колдун понять, что его желание можно выполнить только во второй половине дня. И совершенно не представлял себе, что надо сказать или сделать, когда придет на раскопки. Эту проблему ему придется решать на месте.

Он позвал с собой Саймона. Арнольд наверняка охотно пошел бы, но Арнольда ему хотелось приберечь для особых случаев и более беззаботных времен. Сегодня Саймон мог оказать практическую помощь.

— Не можешь же ты просто сказать им, чтобы больше не копали. Они и внимания не обратят.

— Знаю.

— Так что же ты думаешь делать?

— Надеюсь что-нибудь придумать по дороге, — сердито ответил Джеймс.

Раскопки велись примерно в полумиле от городка. Пока мальчики добирались туда, вокруг уже чувствовалось сварливое присутствие Томаса Кемпе. Оно не было видно или слышно, но их окружала какая-то гнетущая атмосфера. И хотя осенний день был такой же золотой, как и накануне, они уже не могли видеть этого; ничего хорошего не было для них ни в широких кронах вязов на фоне неба, ни в пламенеющих листьях каштана, по которым они ступали. Они даже повздорили, выбирая дорогу.

Археологи встретили их неприветливо. Двое из них сидели на краю поля, делая какие-то сложные записи. Они просто отмахнулись от мальчиков. Третий, молодой и бородатый, сидел возле неглубокой ямы и что-то измерял с помощью стальной линейки. Кажется, это был студент и он был, пожалуй, менее неприступен. Джеймс решил занять его разговором; может быть, колдуна удастся как-нибудь одурачить.

В яме лежали глиняные черепки. И кости.

— Что это? — спросил Джеймс.

— Здесь были захоронения. Такие горшки ставили в могилы.

— Что вы с ними сделаете?

— Их склеют и поместят в музей.

— А кости?

— Этого я не знаю.

В конце поля река делала изгиб, и вода там тихо журчала. Когда те люди были живы, они тоже могли слышать это журчанье. Джеймс сказал с оттенком неодобрения:

— Разве это правильно, раскапывать могилы?

— Что-что?

— По-моему, их надо оставлять в покое.

— Это нужно для науки. Насколько я знаю, здесь было захоронение середины Бронзового Века. Первичная кремация. Урны с сожженными костями.

— А насколько я знаю, здесь были люди, — сказал Джеймс.

Студент принялся сортировать черепки и кости. Кости он сложил в пластиковый пакет, а все вместе — в картонный ящик с наклейкой «Туалетное мыло Люкс. 12х12. Открывать здесь».

Позади них послышался шум. Перевернулся складной стол, где стояли еще ящики, лежали бумаги и чертежные доски.

— Эй вы! Осторожнее! — сердито сказал студент.

— Это не мы, — сказал Саймон.

— Что вы меня дурачите! Черт! Я только что все рассортировал.

Они стали подбирать все, что упало. Бумаги так и порхали на внезапно налетевшем ветру.

— Держите! — сказал студент. — А то они сейчас окажутся в реке.

Джеймс поймал улетавшие листы. Держа их в охапке, он сказал, обращаясь к небу:

— Бросьте копать на Августовом поле. Половину золота отдайте Томасу Кемпе.

— Ты о чем? — спросил студент.

— Так, ни о чем.

— Положи все опять на стол. Надеюсь, этот ветер не обещает перемену погоды. Нам здесь работать еще пару недель.

— Наверное, обещает, — сказал Джеймс.

— Ничего себе, веселое предсказание!

— Вам нравится раскапывать могилы?

— При чем тут нравится, не нравится? — ответил коротко студент. — У меня будущим летом выпускные.

— Я только так спросил.

— Ты извини, но у меня вдруг страшно заболела голова. Вам обоим не пора ли домой?

— Осторожно! — крикнул Саймон.

Студент, сделав шаг в сторону от ямы, споткнулся о камень, который, видимо, только что здесь оказался, пошатнулся и одной ногой угодил в яму. Послышался хруст раздавленных черепков.

— О Господи! — сказал студент. Оба археолога, работавшие на дальнем краю поля, оглянулись. И направились к ним.

Джеймс сказал Саймону, что им, пожалуй, пора идти, и Саймон сказал, да, пора. Перелезая через ограду, чтобы выйти на дорогу, они слышали, как археологи что-то громко и сердито говорили студенту. А бумаги все еще порхали по траве.

— Накрылись, кажется, его выпускные, — сказал Саймон. — Только мы тут ни при чем.

Джеймс кивнул. Про себя он подумал: может, и поделом человеку, который раскладывает человеческие останки по картонным коробкам; но в общем его это мало затронуло. А Томас Кемпе удалился — это он чувствовал. Небо стало выше, просторнее и голубее, россыпь красных ягод по живым изгородям внезапно сделалась одним из красивейших зрелищ на свете. Он подумал, не позвать ли Арнольда, но решил приберечь его на потом.

— Он будет недоволен, — сказал Саймон, — твой старый Томас Как-его-там.

— Да ну его!

Домой они добирались долго, потому что у них было еще много дел по дороге, под ивами на берегу реки и на большом поле, там где каменная ограда была совсем невысокой и можно ее перепрыгнуть, если хорошенько разбежаться. Потом поля кончились и сменились аккуратными оградами и одинаковыми крышами нового жилого района, а старая тропа перешла в гудронированное шоссе. И вот они уже в Лэдшеме. Из нового квартала они вышли на Главную улицу и заторопились, потому что на церковной башне пробили часы и оказалось позднее, чем они думали. Перед аптекой стояла полицейская машина и собралась кучка людей, которые что-то разглядывали. Саймон хотел подойти и выяснить в чем дело, но все мысли Джеймса были о чае и о том, что надо спешить, иначе весь кекс — если он будет — достанется Эллен. Он потащил Саймона дальше. Они свернули на Фунтовую улицу, и тут, на двухстворчатых воротах пожарного депо, было написано мелом, огромными буквами:

«Я вернулся въ сей городъ

Томасъ Кемпе»

— Ой, нет! — только и сказал Джеймс.

Саймон уставился на надпись. Потом на Джеймса и снова на пожарное депо. Он сказал:

— Может, ты бы стер, а?

— Ты в уме? Если увидят, подумают, что и писал я.

Они повернули за угол, туда же свернула и полицейская машина. Возле пожарного депо она замедлила ход, потом обогнала их и выехала на Оксфордскую дорогу. Оба сидевших в машине полисмена пристально посмотрели на мальчиков.

— Вот видишь! — сказал Джеймс.

Колдун побывал и у дома викария. На входной двери он написал:

«Попъ лгунъ и надувала».

И тоже подписался.

Теперь вид у Саймона был не на шутку перепуганный. Джеймс, в таком же испуге, перешел на другую сторону улицы и быстро прошел мимо, едва взглянув на надпись, словно она не стоила внимания.

Они повернули на улицу Ист-Энд. И еще издали увидели полицейскую машину. Она стояла у дома Харрисонов.

11

Полисмен был в гостиной. Эллен сидела на кушетке, очень взволнованная. Мистер и миссис Харрисон стояли у камина и читали какую-то бумагу, которую держал мистер Харрисон.

— Джеймс!

— Да, папа!

— Ну-ка взгляни.

Джеймс набрал побольше воздуха и спросил:

— А что это?

— Это бросили в окно аптеки, обернув вокруг кирпича.

Джеймс взял листок, который оказался листком из его Личного Дневника, и прочел:

«Не мѣшайся въ мое дѣло, или тебѣ конецъ. А почему — на то отвѣтитъ Джеймсъ Харрисонъ из Коттеджа Истъ-Эндъ».

Все смотрели на него. И все молчали. Наконец мистер Харрисон спросил:

— Ну, что скажешь?

За окном Джеймс видел Тима, сердито глядевшего на полицейскую машину. Миссис Верити сидела у себя на крыльце. На крыше сидели в ряд скворцы и наблюдали.

— Я скажу, — медленно произнес Джеймс, — что кто-то хочет мне больших неприятностей.

— Кто же это может быть, по-твоему?

Скворцы задрали клювы в синее небо и засвистали. Миссис Верити вязала. Джеймс посмотрел на полисмена, полисмен ответил ему ничего не выражающим взглядом.

— Я правда не знаю, — сказал Джеймс.

Снова наступило молчание. И вдруг его осенило.

— Скажите, в котором часу разбили окно в аптеке?

Лицо полисмена стало более выразительным, но это выражение напомнило Джеймсу, что полисмены привыкли сами задавать вопросы, поэтому он добавил:

— Пожалуйста.

— Около пяти, — сказал полисмен.

— А мы в это время были на реке. Мы с Саймоном. То есть Саймон и я. Мы сразу после школы пошли к археологам.

— И говорили с ними?

— Да, с одним из них.

— А когда вернулись?

— Не знаю точно. Только что. Сейчас.

— По дороге встретили кого-нибудь из знакомых?

— Нет. То есть да. Мистер Холлингс как раз въезжал к себе в гараж, а мы шли мимо. Он даже помахал нам.

Обстановка в комнате разрядилась. Миссис Харрисон, все время стоявшая у камина по стойке «смирно», тяжело опустилась в кресло. Мистер Харрисон закурил трубку. Эллен сказала:

— Как типично!

— Тогда это снимает с вас подозрение, — сказал полисмен.

— О! — сказал Джеймс. — Да, слава Богу.

— Может, с кем-нибудь вышла ссора? С кем-нибудь в школе?

— Нет, — сказал Джеймс.

— Точно?

— Совершенно точно.

Полисмен обратился к мистеру Харрисону:

— Примите мои извинения, сэр. Проверить, конечно, придется. Но если мальчик говорит правду, то он здесь ни при чем.

— Я понимаю, — сказал мистер Харрисон. — Какие тут могут быть извинения!

— Чашку чаю?.. — предложила миссис Харрисон.

— Нет, благодарю вас, мэм. Я спешу.

Полисмен вышел. Вошел Тим. Миссис Верити передвинула свой — стул, чтобы видеть, как полисмен поедет по улице.

— Вот МНЕ бы чаю, — сказал Джеймс. — Если, конечно, предложат.

— И все-таки ты наверняка с кем-то подрался, — сказала Эллен. — С какими-нибудь большими мальчишками.

Она говорила это уже в третий раз.

— Нет, — сказал Джеймс. — Такого не припомню.

Он говорил как бы смирившись, но очень тревожился. В этот раз пронесло. А в следующий?

— Ты разве не зол на них?

— Нет. То есть да. Страшно зол. Придется выяснить, кто это, и разделаться.

Эллен смерила его долгим, подозрительным взглядом.

— Совсем ты не зол. И вообще говоришь непохоже на себя.

Джеймс сказал:

— А я, может быть, заболеваю. Скорее всего чумой. Ко мне лучше не подходить близко.

Он вышел в сад и долго бродил в сумерках под яблонями, полный мрачных мыслей. Ближайшее будущее таило грозные опасности. Дом позади него угрюмо чернел на фиолетовом небе, а в доме затаился Томас Кемпе, точно ядовитый паук, готовящий гибель. Нужен был Арнольд, но Арнольд был в необозримой дали, из которой однажды возник. В солнечном июне 1856 года; лазил по деревьям, или удил рыбу, или лакомился кемберлендским пудингом.

А меня бросил здесь одного, думал Джеймс. Или почти одного. Только Саймон и Берт Эллисон. Но Саймон не верит и по-прежнему думает, что все делаю я сам. А Берт верит, но ничем не может помочь. Джеймс вздохнул и вернулся в дом, предоставив сад летучим мышам, носившимся над деревьями, и Тиму, который крался вдоль забора, пробираясь в поля по какому-то сугубо личному ночному делу.

На другой день в школе мистер Холлингс сделал важное объявление. Кто-то, сказал он, ходит по Лэдшему и пишет на стенах. Угрожает. Бранит некоторых лиц. Викария, доктора и районную медицинскую сестру. Мало того: в аптеке разбили окно, в машину археологов, которые работают на городской ферме, бросили камень. Дети выслушали все с должным возмущением. Мистер Холлингс добавил, что хотя и не допускает мысли, что ЕГО ученики могут быть замешаны в столь постыдных делах, но тем не менее обещал полиции поговорить с ними. Известно ли кому-нибудь хоть что-либо?

Все сто голов качнулись отрицательно.

— Мистер Холлингс сказал, что он именно так и думал. Но все, разумеется, согласны, что этому надо положить конец. А потому он просит всех смотреть в оба и немедленно сообщать ему или полиции, если кого-нибудь заподозрят. Договорились?

Все сто голов кивнули утвердительно.

— А сейчас, — сказал мистер Холлингс, — принимаемся за работу. Сегодня надо еще очень много сделать для подготовки к столетнему юбилею.

Возвращаясь в классную комнату, мистер Холлингс оказался рядом с Джеймсом.

— Джеймс!

— Да, сэр?

— Сегодня утром со мной говорил полисмен.

— О! — сказал Джеймс. И почувствовал, как горячая волна заливает ему лицо и шею.

— Я сказал, что вчера вечером действительно встретил тебя и Саймона. Как раз когда был брошен кирпич в окно аптеки.

— Да, — сказал Джеймс. — Спасибо.

— Так что это снимает с тебя подозрение.

— Да, конечно.

— Вот что странно, — сказал мистер Холлингс. — Эти надписи на стенах очень необычны. Что-то в них старинное. И похоже на надпись, которую ты как-то сделал на классной доске. В шутку.

— Разве? — сказал Джеймс.

— Да. И ты действительно ничего об этом не знаешь?

— Нет.

— Я ни на что не намекаю. Я просто удивляюсь. И я подумал, что ты, может быть, что-то знаешь. Кого-то, кто мог такое сделать.

— Нет, — грустно сказал Джеймс. — Никого.

— Ну что ж…

Мистер Холлингс отошел, чтобы разобраться в недоразумении, возникшем в другом конце классной комнаты. У Джеймса осталось чувство, что он не то чтобы под подозрением, но какая-то легкая тень на нем лежит. Какое-то сомнение. Ничего определенного, и все же тень сомнения. А это не очень приятно, думал Джеймс. Даже совсем неприятно.

Впрочем, позднее мистер Холлингс подошел к нему снова, как бы желая восстановить прежние отношения.

— Не поможешь ли мне, Джеймс? Надо вывесить портрет благодетеля. Достань его, пожалуйста. Вместе с Саймоном. Большой портрет. Он у нас в кладовой, у задней стены.

— Да, — сказал Джеймс. — Конечно. А что за благодетель?

— Это человек, который много сделал для школы. Когда-то давно. Помогал деньгами, книгами и прочим. Смотри осторожней со стеклом.

— Постараюсь, — сказал Джеймс.

Портрет стоял лицом к стене за кипами тетрадей и коробками моющих и чистящих средств. Пришлось протаскивать его между ящиками с костюмами для рождественских представлений. Портрет был тяжелый.

— Оботри с него пыль, — сказал Саймон. — Вот тряпка.

Джеймс протер стекло тряпкой. На него несколько озадаченно взглянул пожилой человек; черты его почти тонули в целом водопаде волос; усы, бакенбарды и борода волнами стекали на высокий галстук; путь им преграждала часовая цепочка, протянутая поперек объемистого живота.

— Кто это? — спросил Саймон.

Джеймс посмотрел на золотую табличку внизу рамы.

— Что с тобой? — спросил Саймон. — Что ты так странно смотришь? Ты не заболел?

— Нет.

— Я спрашиваю, кто это?

— Его звали Арнольд Лакетт, — сказал Джеймс глухим голосом, и Саймон снова взглянул на него с любопытством. — Мистер Арнольд Лакетт. Еще тут сказано, что портрет писал Фредерик Растон, член Королевской Академии Художеств в 1910 году. Это все.

— Ну идем, повесим его.

— Погоди минутку, — сказал Джеймс. Он все еще смотрел на портрет Арнольда; Арнольд сквозь стекло глядел на него этаким добродушным моржом. Мистер Арнольд Лакетт. Человек с золотой часовой цепочкой, который жертвовал школе деньги и вещи. Солидный человек. Серьезный. Джеймс Харрисон. Мистер Джеймс Харрисон. Арнольд и Джеймс удят рыбу на речке Ивенлод, охотятся на кроликов, гуляют под деревьями. Миссис Верити, усевшаяся грузно, как подушка, на стул в дверях своего дома. И маленькая девочка, которая заперла в церкви сестру викария, а сама с веселым визгом плясала на кладбище.

— Ну что же ты? — сказал Саймон. — В чем дело?

— Ничего. Я просто задумался.

— О чем?

— О людях, — сказал Джеймс. — Они прямо как луковицы, столько на них шкурок.

— Ты спятил, — сказал Саймон. — Совсем спятил. Осторожней, не отпусти свой край.

Они повесили портрет Арнольда в зале, над длинным столом, установленным на козлах, и он доброжелательно взирал со стены на разложенные классные журналы и старые фотографии. Время от времени Джеймс бросал взгляд на портрет, точно искал что-то, но потом стало казаться, будто портрет висел там всегда, и он едва замечал его. День был полон событий: из газеты «Оксфорд Мэйл» приехал фотограф; побывало множество посетителей. Мистер Холлингс был радостно возбужден. Ради шутки он начал перекличку по классному журналу за 1871 год вместо 1971-го, и, хотя дети сперва были озадачены, по крайней мере на дюжину фамилий нашлось кому откликнуться. Ушли в прошлое круглолицые дети со старых фотографий, но их место заняли новые Слэттеры, новые Уэсти и Лэйсы.

По дороге домой Джеймс тревожно озирался. Стекло в аптеке было вставлено, входная дверь викария начисто отмыта. Насколько он мог видеть, новых бесчинств не произошло. Это, конечно, мало что значило. Скорее всего это значило, что Томас Кемпе обдумывает что-нибудь еще.

Джеймс прошел мимо миссис Верити, которая подметала свой порог и одновременно наблюдала за всей улицей. Ни один порог в Лэдшеме, подумал Джеймс, не подметают так усердно.

— Здравствуй, милый. Хочешь карамельку?

— Спасибо, — сказал Джеймс.

— Ты, верно, очень был сегодня занят вашей выставкой?

— Очень, — сказал Джеймс.

— Завтра приду взглянуть. Вспомнить свое детство. Когда стареешь, любишь вспоминать. — Она посмотрела на дом Харрисонов. Там, возле стены, Эллен делала стойку на руках. — Я тоже так умела, — сказала она задумчиво. — Только мы это делали где-нибудь не на виду. В то время считалось, что девочкам неприлично показывать панталоны.

— Вот как, — сказал Джеймс.

Миссис Верити немного помолчала, как бы задумавшись. Потом продолжала:

— Вспомнишь прошлое время, и оно тебе представится живее, чем нынешнее. Вот она я — теперешняя, а мне все кажется, будто я — тогдашняя. Молодая. И все не верится, что я уже не тогдашняя.

Она вздохнула и посмотрела на Джеймса, а Джеймс посмотрел на нее, но не нашел подходящих слов и поэтому просто кивнул. Неужели миссис Верити была одной из тех девочек на фотографиях — тех, в блузах и черных ботинках? И тут ему пришла еще одна мысль.

— Миссис Верити?

— Что, дружок?

— Когда вы учились в школе, вы, может быть, помните, что был такой мистер Арнольд Лакетт?

— Мистер Лакетт? Конечно. Старый джентльмен. Каждый год приезжал сюда из Лондона. Очень любил наш Лэдшем. Кажется, он проводил здесь летние каникулы, когда сам был мальчиком. Еще помню, что он носил золотые часы на цепочке.

— Да, — сказал Джеймс. — Точно.

— А почему ты о нем спросил, дружочек?

— Просто я сегодня увидел его портрет.

— Ага. Он каждому из нас давал по серебряной монетке в три пенса. И учительница говорила, чтобы мы кричали: «Ура мистеру Лакетту». Ему уже было, наверное, за семьдесят.

— Наверное, — сказал Джеймс.

Миссис Верити вздохнула.

— И мне пошел семьдесят третий. Да, давно это было. А вон твоя мама вышла к калитке. Тебе, верно, пора домой.

— До свидания, — сказал Джеймс.

Миссис Верити пошла к себе. Скворцы расхаживали по ее крыше, насвистывая и щебеча.

Вечер прошел без особых происшествий. Но Джеймсу все же было не по себе. В доме стояло то затишье, какое бывает в лесу перед грозой, когда недвижны деревья и не слышно птиц. В комнатах Коттеджа Ист-Энд было душно. Шаги его обитателей гулко отдавались на лестнице и на каменных полах. Тим забрался в гостиной под кушетку и не вылезал. Эллен сказала:

— Ну и дом! То сквозняки, то духота.

И закрылась в своей комнате.

Джеймс тоже рано ушел к себе. Он не задернул занавеску и открыл окно, чтобы разогнать удушливую атмосферу комнаты. Церковная башня вырезала из неба темный прямоугольник. Яркая, жесткая луна то выглядывала, то пряталась за обрывками туч. Дом миссис Верити был сплошной черной массой, и только в спальне вокруг занавески виднелся ободок света.

В Дневнике Джеймс записал: «В школе на обед — пудинг с патокой, дома — пирог с творогом. Добавки не просил, не хотелось». Он уставился на скошенный потолок. Перевернул страницу, чтобы написать что-нибудь о Планах на Будущее. Не потому, что имел какие-то определенные планы; просто ему хотелось, чтобы все шло, если возможно, обычным порядком. Он не очень удивился, обнаружив, что на этой странице его опередил Томас Кемпе. Он написал мелко и неразборчиво, непохоже на свою недавнюю дерзкую, размашистую манеру:

«Усталъ я отъ сего города. Здѣсь дѣлаются странные дѣла, и мнѣ ихъ не понять».

Джеймс долго смотрел на это послание. Оно словно взывало к нему, но он не знал, что следует делать. И чувствовал, что страшно устал. Настолько устал, что не мог даже поразмыслить над этим, как хотел бы. Дневник выпал у него из рук, и он заснул, даже не погасив лампу.

И сразу проснулся. Внизу лаял Тим. А в открытое окно проникал какой-то запах. Была, вероятно, глубокая ночь. Тим истерически лаял. А запах… Джеймс сел на постели. На зеркале было крупно написано, кажется мылом:

«Я спалилъ вѣдьминъ домъ».

12

Джеймс соскочил с постели и бросился к окну. Ночь была ясная и холодная, луна поднялась высоко и светила ярко, а внизу спали, задернув занавески, темные дома Лэдшема. И все сильнее был запах гари, и слышался громкий хруст, словно гигантские пальцы мяли и комкали газету. А Тим все лаял и лаял…

И тут Джеймс все понял; он понял бы быстрее, если бы не был немного отуманен сном. И вот он уже внизу и колотит в дверь родительской спальни и кричит:

— Проснитесь! Вставайте!! У миссис Верити пожар!

После этого началось! Мистер Харрисон вызывал по телефону пожарных. Джеймс и Эллен выскочили на улицу как были, в пижамах, а миссис Харрисон громко стучала в дверь миссис Верити. Из соломенной кровли шел дым и вылетали язычки пламени; снопы искр рассыпались в ночном небе. Появилась миссис Верити в красном фланелевом халате. Ее увели в Коттедж Ист-Энд. Вдоль всей улицы в домах зажигался свет и сбегались люди. Они стали выносить мебель миссис Верити, и через несколько минут мостовая вокруг уличного фонаря напоминала большую благотворительную распродажу. Там громоздились стулья, столы, клетка с канарейкой, пара фарфоровых собачек и громко тикающие настольные часы.

Прибыла пожарная команда, и дело взял в свои руки каменщик фирмы «Бридж и Сэмпсон», в своем другом качестве — начальника пожарной команды. Потому что пожарная служба в Лэдшеме была так устроена, что пожарники в обычной жизни были совсем другими людьми — водопроводчиками, мясниками и работниками на фермах.

Джеймс часто им завидовал. Очень здорово, думал он, когда ты, положим, чинишь кран, но по сигналу пожарной сирены моментально превращаешься в совершенно другого человека — в мундире, высоких сапогах и блестящей каске, несешься по Главной улице Лэдшема, стоя в пожарной машине, и все на тебя смотрят.

Пожарники запрудили улицу своими трубами и шлангами. Двое пожарников с топорами в руках вошли в дом; другие крюками стаскивали солому с крыши. Над ней стоял дым, и ночь окрасилась в цвет горохового супа. Люди кашляли и пятились от огня.

Джеймс спросил у пожарника, возившегося со шлангами и кранами:

— Неужели дом совсем сгорит?

Пожарник покачал головой.

— Нет, не похоже. Разгуляться огню не дали. Крыша, конечно, пропала, вот, пожалуй, и все. Хорошо, что мы подоспели вовремя.

Джеймс помчался домой, чтобы сообщить это миссис Верити, которая сидела на кухне. Вид у нее был ошеломленный. Она снова и снова повторяла миссис Харрисон, что перед тем, как лечь спать, залила огонь, это она хорошо помнит, и газ тоже погасила и никак не может понять, отчего загорелось. Услышав утешительную весть, она просветлела и непременно пожелала выйти посмотреть на дом. А миссис Харрисон только теперь заметила, что Джеймс не надел ни халата, ни тапочек; тогда он заправил пижамные брюки в свои высокие сапоги, чтобы хоть немного походить на пожарного, и снова вышел на улицу. По пути он остановился поздравить Тима, потому что ведь это, пожалуй, он спас дом миссис Верити и ее самое. Но Тим остался равнодушен к поздравлениям; он гонялся за кошкой миссис Верити, которая, лишившись крова, точно безумная бегала по забору.

Теперь дыма и воды было больше, чем огня. На улице толпились соседи, почти все в халатах, а на это тоже было интересно посмотреть. Если кого-нибудь увидишь в халате, подумал Джеймс, он всегда будет потом казаться не таким, как раньше. Миссис Верити сидела посреди улицы в собственном кресле, укутанная в плед, рядом была клетка с канарейкой, и миссис Верити говорила окружавшим ее людям, что она ума не приложит, отчего могло загореться. Все очень ей сочувствовали, и Джеймс подумал, что, когда все будет позади, миссис Верити даже извлечет из пожара нечто приятное. Ведь она теперь сможет рассказывать длинную и интересную историю, в которой была главным действующим лицом, вместо полученных из вторых рук историй про других людей.

С огнем быстро справлялись. В этом уже можно было не сомневаться. Люди начали расходиться по домам. Джеймс укрывался за пожарной машиной, надеясь остаться незамеченным, но миссис Харрисон все-таки нашла его и строго сказала:

— Джеймс!

Он с сожалением вернулся в дом и снова лег в постель. Миссис Верити тоже пришла, чтобы провести остаток ночи в комнате для гостей. Ее имущество осталось ночевать на улице, а пожарные шлепали по лужам воды, которая стекала с мостовой в канавы. Они сгребали солому с крыши и оттаскивали подальше тлеющие балки.

— Мне страшно подумать, — сказала миссис Верити, — какая теперь у меня будет грязь и беспорядок.

— А вы не думайте, — сказала миссис Харрисон. — Давайте отложим все до утра. А тогда возьмемся за дело с новыми силами.

Как всякий кризис, пожар вызвал отклики отовсюду. Во время пожара люди вышли из обычной колеи и вели себя иначе, чем всегда. Утром волнение улеглось. Зато проблемы вздымались как горы.

— Вчера я разговаривала с миссис Трапп, — сказала с удивлением миссис Верити. — А ведь мы с ней не разговариваем вот уж пятый год, с прошлого Рождества. — Она посмотрела через улицу на свой дом и вздохнула. — Я долго еще не приду в себя. Крышу надо перекрывать. А пока придется пожить у сестры, в Оксфорде.

Джеймсу тоже было над чем подумать. Его угнетала мысль о последнем послании Томаса Кемпе. Он чувствовал там какую-то мольбу. Не приказание на этот раз, а мольбу. А он, Джеймс, ничего не предпринял, и этот пожар был неким жестом отчаяния. Но что он мог сделать? Чего хотел от него колдун?

Над этим он раздумывал и по дороге в школу. На углу ему встретился Саймон. И Саймон возбужденно заговорил о пожаре.

— Правда, что ты первый заметил?

— Угу, — сказал Джеймс.

— Эх, вот бы мне! А ты чего такой недовольный?

— Понимаешь, это опять он, — сказал Джеймс. — Это все он наделал.

— Твой призрак?

Джеймс утвердительно кивнул.

— Ты в самом деле так думаешь? — спросил Саймон и осторожно добавил: — А вот пожарные что-то говорили про масляный нагреватель, на верхнем этаже. Будто миссис Верити не выключила его, а окно распахнулось, и получился сквозняк.

— Пусть думают так, если хотят, — сказал Джеймс. — Никто им не мешает. — Он глубоко засунул руки в карманы и быстро пошел вперед — один.

Это был день столетнего юбилея. В школе все было по-праздничному, и целый день приходили гости. Жители Лэдшема шли посмотреть выставку, посетить школу и поговорить с детьми. Джеймсу, как и другим старшим школьникам, было поручено водить посетителей по выставке, а также рассказывать, чем школьники заняты сейчас. Он долго объяснял математическую задачу одной старой даме, которая была не в ладах с десятичными дробями и заявила, что нынешние школьники умеют делать прямо-таки чудеса. Не меньше времени потратил он на мистера Долтона из паба, который, как оказалось, очень интересовался Древней Грецией. Но все это время часть его мыслей была далеко. От него что-то требовалось, а он не знал, что именно. Он должен был что-то сделать, а он не знал — как. Он смотрел на портрет Арнольда, взывая о помощи, но на портрете был только благожелательный мистер Арнольд Лакетт с золотой цепочкой от часов поперек живота.

Когда он оставался один, разглядывал старые, потемневшие фотографии и пытался угадать, которая из торжественно-серьезных маленьких девочек в белых фартучках могла быть миссис Верити, он чувствовал Томаса Кемпе рядом с собой. Колдун ничего не разбил и не хлопал дверями, но Джеймс чувствовал, что он тут. В воздухе ощущалось напряжение, он как-то уплотнялся, но так было только для него, потому что люди вокруг двигались и разговаривали как ни в чем не бывало. Торопливо прошел мистер Холлингс; заплакал какой-то малыш; кто-то через весь зал окликал друзей. «Чего ты хочешь?» — мысленно спрашивал Джеймс. Томас Кемпе сделал из воздуха валик, упругий, как морская волна, оттеснил Джеймса от стола и подтолкнул в классную комнату, к его собственной парте.

«Что я должен сделать?» — без слов спросил Джеймс, и крышка парты застучала. Он поднял ее. Послание, писанное на листке промокашки, лежало поверх тетрадей.

«Помоги мнѣ уйти. Найди мѣесто моего упокоенiя и положи тамъ мою трубку и очки».

— Ладно, — сказал Джеймс. — Сделаю. Но ты должен указать мне, где оно.

Он подождал. Но теперь он ничего не ощущал вокруг себя.

— Так где же?

Никакого ответа.

— Ты, наверное, хочешь сказать: твою могилу? — спросил он, старательно выговаривая слова.

Но Томаса Кемпе уже не было рядом. Были только парты и стулья и изображения греческих храмов на стенах, а в зале ходили и разговаривали люди. Джеймс положил промокашку в карман и вернулся к выставке в глубокой задумчивости.

Из школы он пошел прямо домой. Коттедж миссис Верити выглядел сиротливо. Вместо крыши торчали одни балки; входная дверь была на замке. Миссис Верити переехала к своей сестре на то время, что будут перекрывать крышу. Скворцы перебрались на ближайшие телефонные провода. Джеймс быстро прошел мимо, к своему дому. Он поднялся наверх, взял с полки трубку и очки, которые думал выставить в своем музее «Триста Лет Домашней Жизни в Оксфордширском Коттедже», и положил их в карман куртки. Когда он проходил мимо дверей кухни, миссис Харрисон окликнула его:

— Хочешь чаю?

— Потом. Я не голоден.

— А ты здоров?

— Совершенно здоров, — сказал Джеймс.

Он пошел по Фунтовой улице, потом по улице Аббатства и по церковной площади, мимо старого здания тюрьмы. За крышей «Красного Льва» садилось солнце, вокруг церковной башни кружили грачи, перекликаясь и иногда вдруг взлетая всей стаей в золотое небо, чтобы через несколько минут вернуться. На ночлег они садились на кладбищенские каштаны. Джеймс обошел церковь, ступая по ковру из блестящих листьев, которые шуршали как бумажные, и остановился. Он забыл, как много там было могильных плит. Они тянулись до самого конца кладбища, за которым уже начинались поля; новые плиты и старые, неровные; разбитые и прочные мраморные; скромные и богатые, обнесенные черными оградами. Одни были совсем заброшены, наполовину ушли в землю или исчезали под плющом, возле других высоко громоздились цветы в банках из-под варенья или даже росли розовые кусты и низенькие живые изгороди.

На могилу Томаса Кемпе некому ставить цветы. Надо искать только среди старых могил, думал Джеймс. Самых старых.

Он медленно пошел вдоль могил. Перелез одну из черных оград и оглядел затейливую и аляповатую резьбу на могиле Сэмюэля Брасса, который покинул Земные Пределы в 1749 году; содрал плющ с плачущих ангелочков на могиле Элизабет Харли, Дорогой Жены Джона Харли, Фермера и Здешнего Прихожанина. Всматривался, пока не заболели глаза, в имена и даты, стертые десятками и сотнями лет ветров, дождей и солнца. А кое-где вообще ничего уже нельзя было прочесть — на старых, источенных плитах, где надписи совсем исчезли, позабыв, казалось, о самом своем назначении; ушли в траву и в истлевшие листья в дальних, заброшенных уголках кладбища. Любая из них могла быть могилой Томаса Кемпе.

Джеймс прошел кладбище из конца в конец. Он с тоской поглядел на речку Ивенлод, которая извивалась между ивами в плоских луговых берегах. Потом он оглянулся на церковь; прочная, квадратная, она стояла на краю городка и, наверное, выглядела совершенно так же, когда на нее смотрел Томас Кемпе, который не любил священников, а пришел его час, и ему понадобилось место на кладбище. Но где? Джеймс вдруг почувствовал, что очень устал. Он сел на кучу мусора. Вокруг никого не было и ничего не было слышно кроме грачей, да еще постукивания молотка в церкви.

Постукивание продолжалось, только это был не молоток, а стамеска или что-то подобное, чем обтесывают каменную кладку; а Джеймс сумрачно глядел на могильные плиты и думал, что больше ничего сделать не может. И вдруг что-то словно щелкнуло у него в голове, и все встало на свои места. В церкви кто-то работал. И этим кем-то мог быть только Берт Эллисон. А Джеймс сейчас ни с кем не увиделся бы охотнее, чем с Бертом Эллисоном.

Он бегом пробежал кладбище и через боковые двери вошел в церковь. Там были ряды пустых скамей, вазы с хризантемами и длинные, пыльные лучи солнца, тянувшиеся из высоких окон над нефом.

В дальнем конце, невидимый за колонной, Берт Эллисон насвистывал мотив из «Полковника Боги». Джеймс прошел вдоль придела. Берт стоял на коленях у каменной гробницы, в маленькой часовне возле алтаря. Он обтесывал одну из каменных плит. Джеймс сказал:

— Хелло!

Берт отряхнул руки о комбинезон и поднял глаза.

— Я так и думал эти дни, что ты придешь, — сказал он. — Как дела? Я вижу, что этот твой тип наделал хороших дел.

— Вы, значит, догадались, что это он? Надписи на стенах и все остальное…

— Догадался, — сказал Берт. — Да только к чему было об этом говорить? Кто-то согласился бы со мной, а многие нет.

— Вот-вот, — сказал Джеймс. — Я тоже так думал. — И добавил: — А случилось и похуже.

Берт поднял кустистую бровь.

— Похуже?

— Пожар.

Берт присвистнул.

— Это он, значит, ей назло. Вот тут уж могла быть беда.

— Еще бы! — сказал Джеймс. — Но теперь вот что. Он сам хочет уйти. — И Джеймс рассказал Берту о последних посланиях.

— И ты, стало быть, искал его могилу?

Джеймс сказал печально:

— Да. Очень долго искал. И не нашел. Наверное, и вы не нашли бы.

— Нет, — сказал Берт. — Пожалуй, не нашел бы.

— Но почему же он не ушел, когда мы старались изгнать его? Почему теперь хочет, а тогда нет?

— Потому что упрям, вот почему, — весело сказал Берт. — Не хочет, чтобы ему приказывали. Оно и понятно, в его положении. — Берт присел на пятки и сдвинул кепку на затылок. — Покурил бы, да здесь, пожалуй, неловко.

— Что же мне делать? — спросил Джеймс. — Еще искать?

— Пожалуй, не стоит. Зря время потратишь. Но кое-что мне пришло в голову. Не знаю, угадал ли я, но он, пожалуй, не там лежит.

Джеймс широко раскрыл глаза:

— А где же?

Берт постучал по полу своей стамеской.

— Внизу.

Джеймс недоуменно взглянул на пол, потом снова на Берта.

— Тут склеп, — сказал Берт. — Вот здесь, под полом. А в нем могильные плиты. Во всех книжках про нашу церковь сказано, будто склеп уже сотни лет замурован. Но это не так.

Джеймс опять посмотрел на пол. Ничего незаметно. Очень прочный пол.

— Я там побывал, — сказал Берт. — Случайно, когда вынимал вот эти плиты, проверить, не завелась ли сырость. И, можно сказать, перестарался. Очутился поглубже.

— Разве про это не узнал викарий? — спросил Джеймс.

— А я ему ни слова. Вроде незачем было. Нашему достопочтенному только скажи, он и пойдет рассуждать. Ну я опять все зацементировал. Но сперва посветил фонарем и огляделся. На плитах есть надписи. Я о них позабыл и вот только сейчас вспомнил… Поклясться готов, что есть имя очень похожее на то, кем себя называет твой тип.

— Ого! — сказал Джеймс и добавил: — А вы могли бы еще раз перестараться и спуститься поглубже?

— Вот именно, — сказал Берт.

Они посмотрели друг на друга, а потом Берт опять взялся за стамеску и стал обтесывать край плиты.

Джеймс сел на ступеньку гробницы и стал смотреть, как он работает. Дневной свет понемногу уходил из церкви. Под крышей, вокруг колонн и темных дубовых скамей сгущались тени. Рыцарь и его супруга лежали на своей гробнице с изможденными лицами, задрапированные в камень. Это был крестоносец, закованный в доспехи с головы до остроконечных стоп, с молитвенно сложенными руками; он повидал диковинные жаркие и дальние страны, а умирать вернулся в Лэдшем, под вязы и ивы над речкой Ивенлод. Джеймс подложил себе подушку, вышитую дамами из Лэдшемского Женского Института; задумавшись над этим и над другими вещами, он слушал, как стучит стамеска Берта, и смотрел, как отлетает от плиты каменная крошка.

— Вот под этой самой плитой, — сказал Берт.

— Что, если сюда войдут? — спросил Джеймс.

— А я проверяю полы, как тут насчет сырости, — сказал Берт. — Про склеп я и знать не знаю.

Теперь в церкви было очень темно и тихо. Но пусто не было. Потому что там, где за много лет перебывало много людей, никогда не бывает пусто. Как все старые здания, церковь была наполнена их мыслями и чувствами, и эти мысли столпились вокруг Джеймса, пока он сидел, смотрел и ждал. Он позвал Арнольда, и Арнольд сразу пришел и теперь сидел с ним рядом и вместе с ним смотрел и ждал.

— Раз, два, взяли! — сказал Берт. Он положил свою стамеску и взялся за край плиты. Он напрягся, мускулы на его руках вздулись, плита покачнулась и завалилась набок. Джеймс наклонился, чтобы заглянуть под нее.

— Потерпи, — сказал Берт. — Надо пробивать дальше. Я ведь говорил, что опять все заделал. — Он ударил стамеской, и цемент посыпался вниз, открыв большую черную дыру с неровными краями.

— Ну вот, — сказал Берт. — Давай сюда фонарь. — Он посветил фонарем вниз. — Хочешь заглянуть?

Джеймс крепко сжал край каменной ступеньки и спросил Арнольда:

— Заглянуть?

И Арнольд сказал:

— Дураком будешь, если не заглянешь.

Тогда он медленно подошел, лег на живот и направил фонарь в глубь склепа.

Склеп оказался меньше, чем он ожидал. Просто небольшая, кое-где обвалившаяся подземная комната, грубая каменная кладка и замусоренный пол. Один на другом стояли длинные каменные ящики, несколько ящиков по одну сторону, а один, отдельно, по другую. Берт тоже склонился над дырой.

— Посвети-ка вон туда.

Джеймс повернул фонарь. На одинокой плите можно было разглядеть надпись.

— Так я и думал, — сказал Берт.

ЗДѢСЬ ПОКОИТСЯ ТѢЛО

ТОМАСА КЕМПЕ АПТЕКАРЯ

СКОНЧАЛСЯ ДЕКАБРЯ ВЪ ПОСЛѢДНIЙ ДЕНЬ

ЛѢТА ОТЪ Р. Х. 1629

ЖИТIЯ ЕГО БЫЛО 63 ГОДА

— Аптекаря? — удивился Джеймс. Его голос глухо отдался в глубине склепа.

— Нельзя же было написать «колдуна», — сказал Берт. — Если он хотел быть погребен здесь. Церковь бы не позволила.

— Как вы думаете, почему он захотел лежать здесь? — Шепотом спросил Джеймс. — Он был не очень-то набожным. Верил во всякое колдовство, а священников терпеть не мог.

— Таких немало, — сказал Берт. — Которые и там и тут страхуются. Не ставят, значит, все на одну карту.

Они помолчали.

— Ну что, спустишься? — спросил Берт. — Или уж мне?

Джеймс сказал:

— Пожалуй, лучше вам. Если вы не против.

— Тогда давай сюда вещи.

Джеймс отдал ему трубку и очки, и Берт свесил ноги в дыру. На мгновение он загородил собою свет, и вот он уже внизу и наклоняется над могилой Томаса Кемпе. Из тени Берта получился как бы второй Берт, плоский и подвижный; он растянулся по полу, потом лег на стену. Вслед за ним посыпались крошки и куски цемента. Джеймс увидел, как большая рука Берта смахнула их с надписи и положила на плиту трубку, а рядом с ней очки. И едва он сделал это, как что-то случилось. К желтому кругу света от фонаря присоединился маленький, бледный, мерцающий синий огонек. Он скользнул по стене склепа, взбежал по ноге Берта и на мгновение лег на могильную плиту; потом он уменьшился до точки и погас.

Берт сказал:

— Готово! Дай-ка руку.

Он вылез наверх и сел на ступеньку рядом с Джеймсом.

— Видели? — спросил Джеймс. — Огонек. А потом он погас.

— Правильно.

— Это был его огонек?

— По-моему, да.

— Тогда, значит, дело сделано? Он ушел?

— Ага, — сказал Берт, вставая и смахивая пыль с комбинезона. — Думаю, больше с ним хлопот не будет. Ему и самому так лучше. Он на все смотрел не так, как мы. Теперь все делается по-другому, но ему-то это не втолкуешь, хоть расшибись. А сейчас пособи мне опять все заделать.

Джеймс еще раз заглянул вниз. Теперь там было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть. На миг ему пришла нелепая мысль, что надо бы положить на могилу цветов. А это, если вспомнить все происшедшее, была действительно очень странная мысль. Но и Берту, как видно, пришло в голову нечто подобное, потому что он сказал:

— Хотел было прибрать там немного, да уж поздно, некогда. Я люблю, чтобы за могилой был уход. Это, пожалуй, все, что можно сделать для покойника. Имя помнить, вот и все.

— Его имя я не забуду, — сказал Джеймс.

Они снова заделали дыру. Берт опустил плиту пола на прежнее место, а щели заполнил так искусно, что всякий подумал бы: никто не тревожил ее много-много лет. Потом Берт собрал инструменты в свою черную сумку. Они вместе вышли из церкви и пошли к воротам.

— Я домой, — сказал Берт. — Чаек, главный матч по телеку, вот что мне сейчас нужно. Пока, сынок.

— Пока, — сказал Джеймс. — И большое вам спасибо.

— Не на чем, — сказал Берт. — К твоим услугам. В любое время.

Он сел на свой велосипед, который ждал его, прислоненный к одному из контрфорсов церковной стены, и выехал из кладбищенских ворот на площадь. Мотив из «Полковника Боги» поплыл в тихом вечернем воздухе вместе со звяканьем инструментов в сумке.

Джеймс проводил его взглядом и пошел домой, сократив себе путь: через кладбище и через его стену прямо на Фунтовую улицу. Вечер показался ему самым великолепным из всех, какие он помнил. Небо над Лэдшемом было высокое, пустое и чистое, нежно-сиреневого цвета, а над верхушками деревьев, окаймлявших кладбище, вставал узкий месяц. Почти все деревья уже сбросили листья, и в небе рисовались их тонкие ветви, нагруженные косматыми грачиными гнездами. Над ними кружили и парили грачи, то подымаясь, то снижаясь в невидимых воздушных потоках. Джеймс шел по дорожке, потом прямо под деревьями. Над его головой серые ребристые стволы высоко подымались к своду из ветвей, похожему на своды собора; из-под этой кровли слетали, кружась, десятки и сотни листьев. Джеймс взглянул на ближайшие ветки и вдруг увидел, что на них уже зарождались новые листья, туго свернутые, острые коричневые будущие листочки берез, каштанов и вязов. Он шел дальше, а где-то недалеко был и Арнольд. Старые листья неслышно падали вокруг него и ложились ему под ноги, а над ним на ветвях уже были новые, свернутые, потаенные, ожидавшие весну. Время простиралось позади него, но также и впереди: оно шло назад к временам рыцаря-крестоносца, Томаса Кемпе, тетушки Фанни и Арнольда; и вперед к каким-то другим людям, которые тоже оставят здесь свои имена и другими глазами будут смотреть на те же улицы, крыши и деревья. А где-то посреди был Джеймс, который шел домой к чаю, полный смутных, но приятных мыслей, голодный и немного усталый, но довольный.

Перевод с английского З. Е. Александровой

Чтоб не распалось время

(Роман)

Посвящается Джой, Максу, Тиму и Нику

1

Дом, кот и несколько окаменелостей

— Ну, как ты там? — спросил папа.

— Теперь уж недолго осталось, — сказала мама.

Ни один из них не обернулся. Впереди по-прежнему неподвижно возвышались их затылки, а в боковых окнах машины разворачивались пейзажи; не успеешь разглядеть, как изгороди, деревья, поля, дома уже проплыли мимо. Пшеничные поля. Пастбища. Время от времени слева прорывалось молочно-зеленоватое море, окаймленное узкой полоской золотистого песка или гальки. Это — Ла-Манш, сказала про себя Мария, обращаясь к пепельнице на спинке переднего сиденья, это — море. Мы приехали сюда на летний отпуск, так уж у людей заведено. Каждый день ходишь на пляж, носишься, кричишь, строишь песочные замки, надуваешь резиновых зверей, сосешь замороженные фрукты на палочке, а ночью у тебя песок даже в постели. По-моему, все так проводят август, во всем мире.

Машина притормозила и свернула на площадку перед гаражом.

МАРОЧНЫЕ БЛОКИ НА ЗЕЛЕНОМ ПОЛЕ! — закричал гараж. — БОКАЛЫ ДЛЯ ВИНА! ГОЛОВОЛОМКИ! ШЕДЕВРЫ МИРОВОЙ ЖИВОПИСИ!

— Меньше трех часов, — заметил папа, мистер Фостер. — Совсем неплохо.

— Да, машин немного — ехать можно, — откликнулась мама, миссис Фостер.

И оба, приятно улыбаясь, повернулись к Марии.

— Ты что-то притихла.

— Тебя не тошнит? Ничего?

Мария ответила, что ее не тошнит, ничего. Она смотрела, как отец вылез из машины и стал заливать в нее бензин. Рубашка на нем была новая выходная в красно-синюю полоску — это не ускользнуло от Марии. Обычно он не носил полосатых рубашек. С другой стороны к бензоколонке подъехала еще одна машина, переполненная хныкающими детьми, в основном малышами. Мальчик со скучающим лицом, ровесник наверное, раздраженно посмотрел на Марию. Из машины вышла женщина и прикрикнула:

— А ну-ка, заткнитесь.

Мария уставилась бензоколонке прямо в лицо. Она выглядела вполне доброжелательно, не считая ярко-оранжевой наклейки на лбу, предлагающей БОКАЛЫ ДЛЯ ВИНА.

— Шумная компания, — сказала колонка. — В это время кто только не наезжает.

— Да, — согласилась Мария. — У вас сейчас, наверное, самая горячая пора.

— Совершенно справедливо, — отозвалась колонка. — Самая суматоха. Просто сбиваюсь с ног, понимаете.

В соседней машине малыши затеяли жаркий спор — кто кого толкнул, и колонка забурчала, отмечая следующий галлон[1].

— Извините… от этого шума просто голова раскалывается. Лично я предпочитаю милых спокойных детей. Вы одна в семье, не так ли?

— Да, я единственная.

— К тому же очень милая, — продолжала колонка. — Хорошо ли доехали, осмелюсь спросить?

— Неплохо, — ответила Мария. — Машин немного — ехать можно.

— Знаете, где у вас будет самое движение? — оживилась колонка. — На побережье в субботу вечером. Одна за другой, одна за другой — вплотную. И так всю дорогу. Потрясающе. Вот это, я понимаю, движение.

— У нас в Лондоне тоже бывают отличные часы пик. На окраине, где мы живем.

— Правда? Страшные пробки, да?

Но Мария не успела ответить. Отец уже забрался в машину и завел мотор.

— Будьте здоровы! — крикнула колонка. — Приятно было познакомиться. Всех благ! Берегите себя! Не попадайте в истории.

— Не беспокойтесь, — пообещала Мария. — Спасибо за бензин.

— Всегда пожалуйста.

И снова впереди затылки путешественников-родителей, а слева и справа снова аккуратно разворачивается Дорсет. Уж в летнем-то доме, который родители сняли на месяц, найдется с чем поговорить, надеялась Мария. Можно, конечно, и с людьми. Это само собой. Но люди всегда ждут от тебя чего-то определенного; в конце концов, ты и говоришь то, чего от тебя ждут (или хотят). И сами они, в конце концов, тоже говорят то, чего ты от них ждешь. Взрослые, как заметила Мария, чаще всего обсуждают погоду или гадают вслух: что же может произойти. С мамой она вообще-то любила поговорить, но маме почему-то всегда нужно куда-нибудь отлучиться или в другую комнату выйти, и, только Мария дойдет до самого главного, мамы уже нет. А начнешь говорить с отцом, он вроде слушает по-доброму, но как-то рассеянно, будто все это не так уж важно. Хотя, конечно, может, он и прав, ведь это важно только для меня, подумала она. Поэтому для настоящего разговора гораздо лучше подходят вещи. Или — животные. Иногда — деревья и растения. Порой то, что они говорят, утешает, порой — неприятно, но это, по крайней мере, настоящий разговор. Для душевных откровений она всегда выбирала только часы. А если так поболтать, годится почти все.

— А вдруг этот летний дом какой-нибудь ярко-розовый? — сказала она пепельнице. — Ну уж точно необычный. К окнам привязаны воздушные шарики, труба закрыта смешной шляпой, а из стен льется веселая музыка.

— Вот мы и приехали, — объявила миссис Фостер, и в ту же минуту Мария увидела дорожный знак — ЛАЙМ-РЕДЖИС. Она всю дорогу изучала знаки. Самые заманчивые — это места, мимо которых проезжаешь не останавливаясь; они лежат справа и слева от дороги, невидимые за полями и холмами, обещанные дорожными знаками, с завораживающими названиями: ШЕСТИПЕНСОВАЯ РУЧКА. СТРАНА ЗИМОРОЖДЕННЫХ ПАЛОК, КРАЙ ПУСТЯКОВ И АФПУДЕЛЬ. Какие-то ненастоящие названия. Неужели они похожи на все остальные места — с одноэтажными дачами, начальными школами, почтамтом? Зеленые проселочные дороги, бегущие через поля между живыми изгородями, зазывали: приходи — и узнаешь. А я так никогда и не узнаю, с грустью подумала Мария. Да мало ли что есть на свете, чего я никогда не узнаю.

Но теперь ее вниманием завладел Лайм-Реджис, который ей, хочешь не хочешь, придется узнать. Вроде он ничего. Дома там, например, стояли не по линейке. Кое о, чем Мария имела вполне четкое мнение, хоть и держала его при себе; ей, например, не нравилось, когда дома выстраиваются рядами и тупо глядят на прохожих, хотя сама она, да и все ее родственники и знакомые жили как раз в таких домах. Но в этом городке дома располагались иначе. Им приходилось нелегко, если так можно сказать: ведь город был выстроен на холме, вернее на нескольких холмах, и, казалось, вот-вот скатится в море; поэтому каждый дом из последних сил старался зарыться фундаментом поглубже в землю, чтобы не съехать под откос вместе со стенами, выступами и садами. Дома вставали один над другим, выпрастывая крыши, трубы и окна из зеленых объятий деревьев. Столько деревьев она еще нигде не видела — больших и маленьких, светлых и темных, не похожих друг на друга. И между ними — тоненькие сверкающие полоски моря с редкими крапинками пены на гребне волн.

— Восхитительно! — воскликнула миссис Фостер.

— Приятная викторианская атмосфера[2], — отозвался мистер Фостер. И немного погодя добавил: — Кажется, сюда.

Они свернули на посыпанную гравием дорожку, вдоль которой тянулись плотные ряды ярко-зеленой живой изгороди. Дорожка сделала небольшую закорючку между изгородью и аллеей, обсаженной всклокоченными кустами, и закончилась перед домом. Мария и родители вышли из машины и стали его разглядывать. Во всяком случае, Мария.

— Какая прелесть, я так люблю белую штукатурку! — обрадовалась мама.

Отец начал вытаскивать из машины чемоданы, а Мария все не могла оторвать взгляд от дома.

Это был аккуратный дом. Не в пример некоторым соседям, он не расползался во все стороны, размениваясь на такие глупости, как маленькие башенки, застекленные верандочки, крылечки и прочие выступы. Строгий, квадратный, вернее, даже прямоугольный, так как в длину он был больше, чем в высоту; окна с зелеными ставнями симметрично располагались наверху и внизу, а над черной парадной дверью виднелось еще одно окно — в форме веера. Единственной легкомысленной деталью был бледно-зеленый железный навес с гофрированным краем, который шел по всей длине под окнами второго этажа.

— Ну что, таким ты его себе представляла? — спросил мистер Фостер.

— Нет, — ответила Мария.

— Года 1820-го, надо полагать, — прокомментировал мистер Фостер менторским тоном. — Архитектурный стиль эпохи Регентства[3].

А Мария подумала, какая разница, главное, здесь где-то есть качели. Я слышу, как они скрипят, — это ветер их качает. Вот здорово: у меня будут свои качели. И кто-то держит маленькую собачонку — ишь как тявкает. Мария завернула за угол дома — в сад, посмотреть, где качели, но ничего не увидела, кроме деревьев и большой квадратной лужайки с подстриженной травой и обсаженной еще более густым и лохматым кустарником. Сад обрамляла живая изгородь, а за ней горка круто обрывалась вниз, к морю. Солнце уже зашло, и сверкание с поверхности исчезло. Лишь серо-зеленые беспорядочные пятна, смешиваясь с белыми, летели вверх и так мягко растворялись в серо-голубом небе, что невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Вправо и влево в зеленой, золотистой и туманно-голубой дымке тянулся берег, а прямо перед городом каменная стена, выходившая в море, изгибалась, словно хотела защитить собой маленькую бухту, наполненную спящими лодками, чьи мачты торчали, как строй зубочисток. Над бухтой скользили чайки, а дальше, на пляже, кучками сидели люди; их собаки забегали в воду и снова выскакивали на берег. Трудно было оторваться от этого зрелища.

В соседнем саду между деревьев проглядывал большой дом — из тех, что с башенками. Качели наверняка там, просто их не видно, решила Мария и вернулась к своему дому как раз когда отец отпирал дверь. Они вошли внутрь.

— Боже мой! Вот это вещь! — воскликнула миссис Фостер. — Прямо в 1880 год попали.

Если снаружи преобладали нежные тона — зеленый, голубой, золотистый, то внутри все было сплошь коричневое. Стены, по крайней мере в холле, обшиты деревом. На столе, покрытом коричневой бархатной скатертью, тикал коричневый будильник. («Господи, еще и с кисточками», — изумилась миссис Фостер, приподнимая край скатерти. Она разжала руку, и край упал.) Пол, выложенный коричневой плиткой, застилал ковер с коричневым рисунком. Тяжелые портьеры на застекленных донизу дверях, выходивших в сад, тоже были коричневые. Сад виднелся сквозь дверь комнаты, скорее всего, самой большой в доме. Так вот что в книжках называется гостиной, сказала про себя Мария, такого я еще не видывала. Все трое вошли в комнату и остановились, не говоря ни слова.

— Гостиная, надо полагать, — констатировала мама.

По комнате друг против друга стояли стулья с выпуклыми сиденьями и спинками и неудобные на вид диваны. И громадный рояль, затянутый скроенным по фигуре коричневым чехлом. На камине под стеклянным колпаком удрученно сидели на веточках чучела птиц; похоже, воробьи, но нужно их потом получше разглядеть, подумала Мария. Поищу их в энциклопедии, решила она с воодушевлением. Она любила рыться в энциклопедиях. Вдруг они окажутся редкими певчими или вообще исчезнувшим видом.

Она обошла комнату. На одной стене висела огромная картина, написанная маслом: у подножия горы — человек в шотландском костюме, а вокруг него — несметное множество мертвых птиц и животных. У другой стены стоял стеклянный шкафчик, набитый китайскими безделушками. Книжный шкаф, заставленный книгами, блестел золотыми буквами аккуратно подобранных корешков. Такую книгу никогда не возьмешь с собой в кровать — никогда-никогда, или в туалет, подумала она. Нужно сначала вымыть руки, одеться во все самое лучшее и сесть на такой вот тяжелый стул.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросила миссис Фостер.

— Я не думала, что летний дом может быть таким, — ответила Мария.

— Честно говоря, я тоже, — признался отец.

Они осмотрели весь дом. Внизу, в столовой, в окружении восьми стульев с кожаными сиденьями, стоял очень длинный стол. Над сервантом висела еще одна картина — художественно разложенные на стуле мертвые зайцы, кролики и фазаны. В дальней комнате — Мария сразу же окрестила ее кабинетом — стояли такие же коричневые стулья и диваны, а по всем стенам от пола до потолка — стеллажи. Кухня оказалась относительно нормальной. Наверху располагались спальни и ванная комната. Мария с удовольствием отметила, что ножки ванны сделаны в форме звериных лап с когтями. Она еще немного поглядела на них и спустилась следом за родителями.

Когда она снова очутилась в холле, их ждал сюрприз. Край скатерти с бахромой зашевелился, и из-под него вылез огромный полосатый кот; он важно вышел на середину ковра, уселся и окинул их взглядом. Потом начал умываться.

— «Полная обстановка», по-видимому, включает и постояльца кота, — заметил мистер Фостер. — Меня об этом никто не предупреждал.

Кот зевнул и вышел через открытую парадную дверь. Бросив задумчивый взгляд на машину, он торжественно удалился в кустарник.

Мистер и миссис Фостер начали деловито разгружать машину, вносить вещи в дом, проверять плиту и электроприборы, явно из двадцатого века. Мария ходила за ними и помогала, когда ее просили.

— Какую ты выбрала комнату, дорогая? Вот эту, с видом на море?

Мария подошла к окну. Она уже любовалась этим видом из сада — море, бухта, горизонт, облака, но теперь сад раскинулся перед ней. Окно заскрипело от порыва ветра, и снова ей показалось, как где-то скрипнули качели.

— Да, эту, — ответила она.

Комната была небольшая, но заставленная — маленькие круглые столики с гофрированными краями, довольно высокая просторная кровать с медными спинками в ногах и в изголовье, множество унылых картин и на одном из столиков — миниатюрный комодик дюймов восемнадцати в высоту с кучей крошечных ящичков. Мария открыла один и увидела три ряда голубовато-серых окаменелостей, похожих на маленькие ребристые колесики; они лежали на выцветшей материи типа фетра и были подписаны мелким убористым почерком. Promicroceras planicosta, прочитала она. Asteroceras obtusum.

— Так, надо отнести чемоданы наверх, — скомандовала мама. — Ты идешь?

— Сейчас.

Мария задвинула ящичек, решив оставить окаменелости на потом. Залезла на кровать и подпрыгнула. Кровать оказалась бугристой, но уютной. Большой комод был пуст и пах нафталином. Она подошла к окну и выглянула в сад. Там, в глубине, росло громадное темное дерево (как она его раньше не заметила?), старое мощное дерево, не такое, как другие, обычные — их сразу узнаешь — вон они, раскачиваются и дрожат на морском ветру. Казалось, сад прилепился на холме, как будто завис над морем — дикий, неухоженный, почти без цветов. Однако деревья и кустарник манили. Вот уж где можно полазать.

В комнату проскользнул кот, от неожиданности Мария подпрыгнула и наткнулась на маленький столик. Какая-то безделушка свалилась на пол. Она подняла ее, виновато обнаружила, что отбился край, и поставила обратно на место.

— Дура, — брякнул кот.

— Что?

— Я сказал: дура. Надеешься, тебе это сойдет с рук?

— Может быть, — ответила Мария.

Кот зевнул.

— Может быть, а может быть, и нет, — передразнил он и изящно лизнул лапку, сидя в пятне солнечного света.

— Надо заметить, здесь очень приятная викторианская атмосфера.

— Все для вас, — отозвался кот.

— А где качели? — спросила Мария.

— Нет тут никаких качелей.

— Я же слышала, как они скрипят.

— Не веришь — не надо, — отрезал кот. — Сама увидишь.

Он покосился на нее из-под полуопущенных век и продолжал:

— И не вздумай меня тискать. Я этого не выношу. Предыдущая компания все время меня гладила, трепала: «Ты наш хороший. Ты наш дорогой». Уф-ф!

— Я не люблю кошек, — сказала Мария.

— А я не в восторге от детей. Сколько тебе лет? Девять?

— Одиннадцать, — холодно ответила Мария.

— Небольшого росточка, верно?

— А что, я виновата?

— И вообще — не производишь впечатления. Так, серая мышка. То ли дело твоя соседка Каролина и две ее сестрички. Вечно они носятся, смеются, толкаются. А какие у нее длинные белые волосы!

— Откуда ты знаешь про Каролину? — спросила Мария.

Кот тщательно осмотрел свою лапку и потянулся.

— Твоя мать хорошо готовит?

— Очень, — ответила Мария.

— Щедрые порции, куча объедков. В таком духе?

— Думаю, ты будешь доволен.

— Отлично! — обрадовался кот. — А то прошлая неделя была жидковата. Семья большая. Только и просят добавки. Маленькое потомство куда как лучше.

Он задумчиво оглядел Марию:

— Или ты не согласна?

— Откуда я знаю? Я сама одна. Они и меня-то не хотели. Мама однажды сказала об этом своей подруге — я слышала. А теперь рады.

— Ничего себе! Воображаю, — протянул кот, но так, будто его не убедили. — Ну ладно, еще увидимся.

Он вышел из комнаты ленивой походкой и спустился по лестнице, элегантно виляя хвостом.

Теперь, когда повсюду распространились их вещи: на столиках в гостиной — книги в мягких обложках, на кухне — зелень, в холле — пальто, — сильная личность дома слегка растворилась. Он стал чуть более покладистым, словно уже немного принадлежал им и не был просто сам по себе. Они пообедали на кухне — столовая еще не впускала, по крайней мере с холодными пирогами со свининой и салатом. Вошел кот и терся о ноги мистера Фостера, пока не получил объедки. Прихлебатель, молча заклеймила его Мария, лизоблюд… Кот злобно глянул на нее и улегся спать возле плиты.

Последние жильцы оставили по себе след в виде полупустых коробок с хлопьями на кухонной полке (они были любителями «Хрустящего риса», заметила Мария, только один семейный бунтарь предпочитал «Фростиз»), пластмассовой утки под ванной, лопнувшего воздушного шарика, нескольких комиксов в корзине для бумаг в Марииной комнате, остатков «Лего»[4] у дивана в гостиной и разбитого самосвала за плитой. Миссис Фостер смела все богатство и выбросила в мусорное ведро. Марии стало жаль: глядя на эти останки, она пыталась представить себе невидимую семью. Похоже, в ней были и девочки и мальчики, все разного возраста. Наверное, в доме на прошлой неделе здорово шумели, подумала она. А сейчас, после обеда, стало очень тихо — мама мыла посуду, отец читал газету, а она стояла и глядела в сад.

— Пойдем посмотрим пляж?

— С удовольствием, — ответила Мария.

Пляж находился в двух милях от города. Мария сразу его оценила — ведь у нее за плечами уже имелся пляжный опыт нескольких сезонов. Во-первых, он был непритязательный: пара пляжных кабинок — вот, пожалуй, и все его оборудование. У автостоянки кучки людей покрывали берег довольно густо, а дальше, в обе стороны, пляжные кабинки встречались все реже, и пляж становился менее суматошным — разве что собака или ребенок бегали по краю воды или какая семья стояла лагерем под утесом.

Утесы-то и привлекли ее внимание. Они тоже были без больших претензий — не чета скалистому величию Корнуолла или Уэльса. Необъяснимо, но они казались мягкими, а не твердыми. Их сланцевый синевато-серый цвет так гармонировал с облачным небом, что море, из молочно-зеленого ставшее бледно-бирюзовым, лежало, как цветная лента между серыми утесами, яркой галькой пляжа и серым небом. И все же Мария заметила, как цвет меняется от подножия к вершине. Вершины венчал золотисто-коричневый пласт с зеленью на макушке. И там, где трава и деревья так зримо съезжали вниз зеленым языком, эти три цвета мешались и путались. Она стояла и завороженно глядела на чудный предел, где, грациозно соскальзывая в море, кончается не только Дорсет, но и вся Англия.

— Давайте здесь, — предложила миссис Фостер.

Они расстелили подстилку и сели.

Вскоре Мария обнаружила, что сидят они не на серо-голубой каменной плите, а на чем-то другом, большем. И вообще, это был не камень, а твердая сухая глина. Она лениво поковыряла ее, и кусочек распался у нее под пальцами. Потом легла на живот и стала приглядываться, ее лицо было в нескольких дюймах над землей, и вдруг земля ожила прямо на глазах. Там, на глине, Мария увидела изощренные каракули — витки и спирали маленьких раковин. Она их узнала — точно такие же хранились в ящичке миниатюрного комода в ее комнате в глубине дома. Только эти были мельче, некоторые не больше дюйма, но какие совершенные края и изгибы! Она ухватила одну за краешек, и та рассыпалась в пальцах голубой пылью, но внизу под ней лежала другая, и еще и еще. Земля источала окаменелые призраки.

— Смотрите, — позвала Мария.

— Окаменелости, — откликнулась мама. — Аммониты. Это побережье славится окаменелостями. Можешь их пособирать.

Она легла на спину, положив голову на бугорок из свитеров, и перевернула страницу.

Не, больше я не хочу их портить, подумала Мария. Они такие славные. Они пролежали здесь миллионы лет, и глупо посвятить эту пятницу выкапыванию и ломанию. Вот если бы я умела хорошо рисовать, я бы их нарисовала.

Она продолжала разглядывать глину, пытаясь ее запомнить, и затем побрела между соседними камнями посмотреть, нет ли и там окаменелостей. Большинство оказались пустыми и гладкими, но в одном-двух поблескивала далекая жизнь, хотя и не слишком ярко. Вскоре она обнаружила: если хорошенько покопаться в гальке и осколках утеса, валявшихся по всему пляжу, можно насобирать кусочки окаменелостей, похожие на обломки маленьких серых колес, а порой попадалось и целое колесико. Один раз она наткнулась на голубовато-серый камень дюймов девяти-десяти: две окаменелости застыли в нем одна над другой, призрачные существа в небольшом куске затвердевшего древнего моря, и она держала его в руках. Мария решила взять их с собой и завернула в куртку.

Ближе к вечеру они потянулись по пляжу назад к автостоянке. Море отступило, оставив огромные пространства сверкающего песка. Там кричали и носились дети. По краю далекого моря, убегая от волн, взад и вперед сновали морские птицы. Отдыхающие начали подниматься, собирать ведерки, лопатки, корзины для еды, складные стулья. Интересно, какие пляжи ночью, подумала Мария, когда здесь пусто?

— Надеюсь, ты скоро с кем-нибудь подружишься, — предположила мама.

— Да, наверное, — ответила Мария без особой уверенности.

Вернувшись в дом, она уединилась в своей комнате и разложила окаменелости на комоде. Комната еще не успела стать ее. Ведь всего неделю назад кто-то другой называл ее своей, а две-три недели назад — еще кто-то. Теперь она казалась безликой: и не отталкивала, но и не принимала. Окаменелости помогут мне обжиться, почувствовала Мария. Найду о них книгу, подумала она, посмотрю, что за виды, сделаю подписи, как тот, кто давным-давно положил свои в маленький комодик. Неужели он нашел их там же? Они были настолько лучше ее разбитых обломков. Вынимая окаменелости из ящичков одну за другой, чтобы получше разглядеть, она снова услышала скрип качелей и подошла к окну: не видно ли их в соседнем саду? Но все загораживали деревья.

Мимо комнаты по коридору проходил отец и остановился у открытой двери.

— Ну что, устроилась?

— Да, — ответила она.

Ее отец был старше многих отцов; он уже начал лысеть, на голове у него осталась лишь аккуратная подкова из волос. Мария заметила: он сменил выходную рубашку на особый выходной свитер. Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать, как у них часто бывало.

— Ну, все уже разведала? — спросил мистер Фостер.

— Не, сад еще не до конца осмотрела.

Мистер Фостер с легким беспокойством выглянул в окно, не зная, чего ему ждать от этого сада. В Лондоне у них сада не было.

— Что ж, сад — вещь полезная, — изрек он.

Наступило молчание.

— Ну, кажется, пора ужинать, — сказал мистер Фостер и спустился вниз.

Вечер они провели в тишине и рано легли спать. Мария, упоенная ветром и морем, заснула глубоким сном и просыпалась всего лишь раз от пронзительного лая маленькой собачонки где-то за окном.

2

Каменный дуб и мальчик

В саду на следующий день обнаружилось много интересного. Самое главное, там не было цветочных клумб, зато кругом росли кусты и деревья — казалось, мало что могло их разрушить. В таком саду тебе не станут постоянно выговаривать: не наступай на цветы, не лазай по деревьям. Высокий буйный кустарник, отделявший его от соседнего сада, был настоящим кроличьим садком из лиственных шатров и туннелей — туда так и тянуло поиграть. Только вот играть не с кем. Мария бесцельно проползла садок насквозь, обошла вокруг и решила полазать по деревьям. Одно дерево ее особенно привлекло — то самое, большое и темное, которое она заметила из окна, — густая крона, блестящие темно-зеленые листья, мощный ствол и серые ветки, морщинистые, как ноги у слона. Такое величественное и, главное, просто создано для лазания: ветки заманчиво ведут одна к другой и встречаются у ствола размашистыми излучинами, образуя естественные сиденья. Вот это и будет отличный наблюдательный пункт, решила Мария, заметив одно такое кресло — невысоко, совсем не страшно, зато сквозь листья видно соседний сад.

Там она и устроилась и, скрытая для постороннего глаза, смотрела, как из соседнего дома выходили и входили люди; этот громоздкий нелепый дом служил теперь частной гостиницей. Аккуратно подстриженный газон украшали железные столы и стулья с зонтиками от солнца. Похоже, качелей нет и там, зато есть маленькая лужайка для игры в шары и бадминтонная сетка.

Появился кот и начал шумно точить когти о ствол дерева.

— Как ты говорила тебя зовут? — спросил он.

— Мария.

— В смысле Мэри?

— Нет. Мария.

— Модное имечко, нечего сказать, — фыркнул кот.

— Маме нравятся старомодные имена.

— Я бы сказал, вычурные.

Он напряженно глядел на пучок травы, поводя хвостом.

— Послушай, а где живет собака, которая лает по ночам? — спросила Мария.

Кот вздрогнул.

— Тебе-то что? Пусть себе лает.

— Я просто спросила.

В соседний сад вышли дети и с криками принялись энергично играть в бадминтон.

— Веселая компания, — заметил кот. — Не хочешь пойти к ним?

— Можно.

— Тогда давай.

— Сейчас.

— Боишься, не примут? — подковырнул кот.

Мария соскользнула с дерева и медленно направилась к дыре, выломанной в кустарнике, разделявшем их сады. Кот следил за ней из-под полуопущенных век. С минуту она постояла, глядя на детей, потом сказала:

— Вообще-то мне пора домой. Маме надо помочь.

— Как же, — съязвил кот.

На кухне мама деловито наполняла шкафы и полки фостеровскими продуктами и расставляла посуду.

— Зачем ты прогнала кота?

— Много важничает!

— Не выдумывай. Он все утро урчал и терся о мои ноги.

Неужели она не замечала, подумала Мария, что люди никогда не бывают со всеми одинаковыми? Животные, наверное, тоже. Вот, например, наша классная — миссис Хейворд: как придут родители, она рассияется, рот до ушей, зубы блестят, а как снова останется одна с детьми, лицо у нее вытягивается, прямо худеет на глазах, зубов уже не видать, да и голос совсем другой — резкий, раздраженный.

В парадную дверь позвонили.

— Кто-то пришел, — сказала миссис Фостер. — Но ведь мы здесь никого не знаем.

Она направилась к холлу. Из-за распахнутой двери донеслись голоса — чей-то незнакомый и мамин (это ее голос для чужих, подумала Мария). Голоса то нарастали, то стихали, тикали кухонные часы, вышло солнце и положило аккуратный золотой квадрат на край стола, ножки и пол. Мария вдруг спохватилась, что ее зовут, и неохотно направилась в холл.

— Это Мария, — представила ее мама, — а миссис Шэнд — наша хозяйка. Она живет через дорогу.

Миссис Шэнд была очень старая. И одета старомодно, но как настоящая леди, признала Мария, — атласное платье, броши, ожерелье и чулки, уходящие почему-то в парусиновые туфли. Она глянула на Марию и сказала:

— У моих последних жильцов было четверо. Один ребенок — это совсем другое дело. Вообще-то я не против детей.

Мне никогда еще не встречались хозяйки, не знаю, за них я или против, подумала Мария. Надеюсь, пойму со временем.

— Ну что ж, — продолжила миссис Шэнд. — Для троих здесь несомненно хватит места.

— Да, вполне, — откликнулась миссис Фостер. — Мы и не думали, что дом такой большой.

— Жильцы часто удивляются. Обстановка тоже вызывает недоумение.

— Мы любим викторианский стиль, — заверила миссис Фостер. — А вы не боитесь за мебель? С детьми все-таки, да и взрослые бывают неаккуратные.

— В этом доме всегда хозяйничали дети, — с ядовитым оттенком сказала миссис Шэнд. — Я сама в нем выросла, с братьями и сестрами. Нас было семеро детей. А до меня — моя мать. Он слишком стар, чтобы меняться, так же как и я. Кухню я модернизировала, так это теперь говорят, — жильцов не устраивало старое оборудование.

Мария все это время разглядывала лицо на брошке с камеей, приколотой к воротничку платья миссис Шэнд, и слушала вполуха, но тут вдруг прислушалась. Как странно — жить в доме, где выросло столько детей. В ее доме выросла одна она: его построили восемь лет назад, он даже моложе ее. Она представила себе миссис Шэнд девочкой своего возраста когда-то давным-давно, в том же дверном проеме и посмотрела хозяйке в лицо, испещренное ниточками морщин, ища тень той, которой она некогда была, и не нашла. Неужели они тогда тоже носились через три ступеньки вниз по лестнице и сидели на дереве в саду?

— Мария! — пробудила ее мать. — Миссис Шэнд тебя спрашивает.

Мария подпрыгнула и уставилась на миссис Шэнд.

— Я спросила, какую комнату ты себе выбрала, — повторила миссис Шэнд.

— Дальнюю, маленькую, — ответила Мария.

— А… старую детскую. В ней всегда жили дети. Ночью из нее слышно море.

И качели, подумала Мария, ей хотелось спросить про качели, но тут снова заговорила мама. Беседа перешла на темы электросчетчика и доставки газет.

— Ну что ж, вот вроде и все, что я хотела вам сказать, — сказала миссис Шэнд. — Рояль месяц назад настроили. Пожалуйста, не стесняйтесь, пользуйтесь.

Она задумчиво поглядела на Марию.

— Спокойная малышка. Если захочешь что-нибудь спросить, милости прошу.

И вот ее серое с белым атласное платье уже исчезло между зелеными изгородями, растущими вдоль дорожки.

— Она и сама под стать дому, — сказала миссис Фостер.

— Почему она здесь больше не живет?

— Считает, что дом для нее слишком велик, и живет в гостинице через дорогу.

— Жаль, что она кота не прихватила, — заметила Мария и подумала: зря я не спросила про качели. Ну ничего, в другой раз.

Днем пошел дождь. Миссис Фостер, довольная, что не нужно идти на пляж, устроилась читать в гостиной, почти не скрывая облегчения. Мария глядела на дождь из окна своей комнаты: он струился по стеклу жирными ручьями, и очертания темного дерева в саду, на которое она взбиралась утром (ее дерева, как она теперь считала), плыли и дрожали, словно водоросли в скальных выемках. Водоросли напомнили ей об окаменелостях — она же хотела посмотреть, как они называются, и прикрепить к ним ярлычки. Она начала их раскладывать и сравнивать с теми, из миниатюрного комодика. Некоторые оказались точно такими же, их названия она установила без труда. Красивым почерком она сделала подписи на маленьких кусочках бумаги — Promicroceras… Asteroceras — разложила их в гнезда из ваты, которую взяла в ванной. Получилось профессионально и научно. Однако одна окаменелость отказывалась называться. Во-первых, она была почти неразличима — лишь намек на рисунок в куске голубого камня, с первого взгляда — ничего особенного, но если приглядеться, проступали четкие линии и узор — каменный призрак древнего существа.

Мне нужна про них книга, вот что, подумала она. А там внизу полно книг.

Однако книги оказались на редкость незанимательными. Она водила глазами по коричневым, темно-бордовым и темно-синим рядам, которые линовали все стены от пола до потолка в библиотеке, между гостиной и столовой. Ничего веселого — ни пестрой обложки, ни иллюстрации; и когда она наугад вытаскивала одну-другую, все они пахли одинаково, как-то странно. Наверное, так пахнут книги, которые долгое время никто не доставал и не читал, решила она. И переплеты с золочеными названиями какие-то неинтересные: «Происхождение видов» Чарльза Дарвина, «Завещание скал», «Принципы геологии». Она посмотрела на них с отвращением, но тут ей в голову пришло, что слова типа «скалы» и «геология» могут быть связаны с окаменелостями. Она вытащила одну книгу, и в ней, конечно же, оказались тщательно выписанные разрезы горных пород и через несколько страниц — ракушки. А дальше опять ничего не понятно, прямо как на другом языке: глыбы тяжелых слов — не разобрать, и предложения такие длинные — не догадаешься, о чем они. А вот картинки ей понравились. По крайней мере, хоть одна книга пригодится. Она набрала небольшую стопку и отнесла ее к себе наверх.

Разложенные на столе в ряд, они смотрелись важно, даже грозно. Она села за стол — старый, обшарпанный, с чернильными канавками, а с одного края кто-то еще выдавил ручкой инициалы — Х. Д. П., и без особой надежды открыла «Происхождение видов». Внушительная книга, хотя на одной странице, которую она пролистнула, живо рассказывалось о зебрах. А дальше опять все слишком сложно. Она сердито посмотрела на книгу и поскребла каблуками сандалет о перекладину стула; в это время в саду снова залаяла собачонка. Нет, подумала она, эта книга никуда не годится, ничего не понимаю. Она еще немного полистала, и вдруг книга открылась в конце — там на чистой последней странице кто-то сделал рисунки хорошо отточенным пером и подписал их.

С неодобрением — ведь ей всегда внушали, что в книгах марать нельзя, — Мария разглядывала почерк: старомодный, решила она, только раньше так выводили — аккуратно и с наклоном, хотя немного неуверенный, наверное, ровесник писал.

Она обнаружила ошибки в правописании. «Виды, собранные на утесе», прочитала она; затем шел список латинских названий — Gryphaear… Phylloceras… (здесь уж, конечно, она не могла судить, правильно написано или нет), и возле каждого названия — тщательный карандашный рисунок окаменелости. Пару раз кончик пера цеплялся за неровности бумаги, и ручка разбрызгивала мельчайшие чернильные точечки; в одном месте их превратили в маленькую фигурку, одетую в платье ниже колен, фартук с оборками и черные ботиночки, застегнутые на множество пуговок. Длинные, стянутые лентой волосы зачесаны назад. Хороший рисунок. Я бы так не смогла, подумала Мария. И, пробежав глазами страницу, она увидела другой рисунок — вроде что-то знакомое.

Так это же моя, обрадовалась Мария, та самая, я еще не знала, как она называется. Она положила свою окаменелость рядом с рисунком — аккуратные перьевые штрихи отчетливо повторяли ее призрачную форму и узор. «Stomechinus bigranularis, — утверждала подпись, — вымершая форма морского ежа. Найдена под западным утесом 3 августа 1865 года».

А сейчас как раз август, другой август… Она сидела с открытой книгой на столе, смотрела в окно и думала о той, о девочке (я почему-то уверена, это была девочка), которая держала в руках ту же книгу почти сто лет назад, нет, даже больше, и, наверное, глядела в то же окно на ту же косматую лужайку и волнующиеся деревья. Потому что она здесь жила, мне кажется, раз книга здесь, и окаменелости в ящичке, наверное, тоже ее. Так она думала, водя пальцем по гладкому с еле проступающим хребтом осколку серого камня, который вмещал в себя Stomechinus bigranularis, и вдруг снова услышала скрип и подвывание качелей — а может, их вообще нет на свете?

И как всегда не вовремя в ее затаенный мир ворвался мамин голос, зовущий к чаю. Неужели уже чай? — подумала Мария, мы ведь только что обедали, я в этом уверена. Время всегда идет по-разному; иногда день тянется медленно, иногда обыкновенно, а такие дни, как сегодня, пролетают, будто их и вовсе не было… Она сбежала вниз через две ступеньки, перескочила четыре последних и заметила, что дождь кончился. После чая можно снова залезть на дерево.

Спустя полчаса она устроилась на изогнутой ветке, в «кресле». Дерево уже казалось старым другом. Кора была шершавая и теплая, она чувствовала ее спиной через трикотажную футболку, а вокруг свистели и шептались разговорчивые листья. Вскоре к ней присоединилась пара голубей, они уселись поодаль и начали жаловаться друг другу.

Вышло солнце, после дождя наступил яркий сверкающий вечер. Из гостиницы в соседний сад с криком вывалились дети и стали играть в бадминтон через сетку неподалеку от ее дерева. Мария сделалась еще меньше и тише, чем раньше, и внимательно за ними следила. Там было три девочки, чуть младше ее, еще какая-то малышня и мальчик постарше — лет одиннадцати, решила она. Вдруг ее осенило — так ведь это та самая семья с заправочной станции по дороге на Лайм, по крайней мере, возрасты совпадают и в таком же составе; наверное, дети из двух семей. Она заметила, что мальчику стало скучно. Он добродушно поиграл с малышами, потом заспорил с девочками и, наконец, побрел прочь, угрюмо пиная камни вокруг клумбы носком ботинка. Вдруг что-то на дереве привлекло его внимание, и, к немалому смятению Марии, он подошел и, встав точно под ним, поднял голову и стал смотреть сквозь листья. Мария застыла, прижавшись к стволу. Голуби ворковали, монотонно повторяя свои рулады.

Боясь шевельнуться, она, наверное, сжалась так сильно, что нога неожиданно соскользнула с ветки, и Мария шаркнула по коре сандалией; голуби с шумом взлетели, тревожно крича, и спикировал на соседнее дерево, а мальчик, повернув голову в сторону Марии, уставился прямо на нее. Они глядели друг на друга сквозь листья.

— Я сразу понял, что ты здесь сидишь, — сказал он. — Просто притворился, что не замечаю тебя, — хотелось рассмотреть египетских горлиц. Зачем ты их спугнула?

— Я не нарочно, — ответила Мария.

Теперь он с интересом разглядывал дерево.

— Четкое дерево, — одобрил он. — А все остальные — так себе. Ты всегда живешь в этом доме?

— Нет, — ответила Мария.

Ей ужасно захотелось поделиться с ним этим деревом, пригласить его посидеть на нем, но только решилась заговорить, как сразу смутилась — вот, всегда так: не может она высказать, что хочет, — вечно лепит невпопад, или ее предложение не принимают, а то и просто не слушают.

— Нет, — повторила она.

— А мы только вчера приехали. Кормежка у них тут дрянная, и дают мало. Зато есть цветной телек, так что все о’кей, — заключил мальчик.

Он повернулся и сунул руки в карманы джинсов, собираясь уходить.

— Откуда ты знаешь, что это были египетские горлицы? — в отчаянии выпалила Мария.

— То есть?

— Ну, в смысле не голуби. Я думала, это обыкновенные голуби.

— Ну конечно, это египетские горлицы, а кто же еще. У лесных голубей полоса на крыле, и воркуют они совсем по-другому.

Он уже побрел прочь.

— До свидания! — крикнула Мария.

Неожиданно ее голос прозвучал так громко, что она покраснела. К счастью, ее скрывали листья.

— Пока, — ответил мальчик и небрежно добавил: — Еще увидимся.

Вдруг он с гиканьем бросился по траве к своим, и Мария услышала, как они кричат:

— Мартин… Давай же, Мартин!

Немного погодя она соскользнула с дерева и вернулась в дом. Там стояла тишина. В кухне тихонько гудел холодильник. Тикали часы. И больше ни звука, лишь изредка из гостиной доносился шорох, когда отец переворачивал страницу газеты. Родители быстро обжились в гостиной. Теперь они сидели у пустого камина на одинаковых стульях с выпуклыми спинками и сиденьями и читали. Мария легла на ковер, по которому шел темный рисунок, и тоже взялась за книгу. Кот декоративно устроился на ручке дивана и смотрел на них.

— Весело же вы проводите отпуск, — заметил он, запуская когти в обивку. — Чем полезным сегодня занималась? Что узнала? Куда ходила? С кем интересным встречалась?

— Я разговаривала с хорошим мальчиком, — ответила Мария и добавила: — Кажется, он мой ровесник.

— Так-так, осваиваемся потихоньку? — отозвался кот. — Надеюсь, он пригласил тебя поиграть с ними?

Мария не ответила.

— Молчишь? — съехидничал кот.

— Мария, — одернула ее миссис Фостер, поднимая глаза, — перестань бормотать. И сгони с дивана этого кота. Он портит обивку своими когтями.

И немного погодя добавила:

— Зачем же ты его из комнаты-то выгнала, беднягу?

— Он сам ушел, — ответила Мария. — Ну ладно, пойду спать.

Она залезла в ванну, ножки которой были сделаны в форме звериных лап с когтями. Ну и глубина, как ляжешь в нее — ничего не видно, пока снова не сядешь, а уж такой маленькой, как Мария, нужно все время быть на чеку, а то ведь и утонуть недолго. Но ей все равно понравилось. И туалет оказался приятным:, коричневое деревянное сиденье, а вокруг фарфорового бачка — розовый венок; такого она, кажется, еще не встречала. Она поняла: в этом доме нет ничего нового. Все обтрепалось от времени и пользования. Дома и у друзей в Лондоне всегда найдешь вещи, купленные месяц назад, год назад. А здесь дерево потрескалось, краска облупилась, обивка истерлась и выцвела. С давних времен здесь жили: Х. Д. П., например, нацарапавший на столе свои инициалы. И тот ровесник, наверное девочка, которая нарисовала окаменелости в книге из библиотеки.

Возвращаясь к себе в комнату, она подумала: а ведь я теперь не одна — у меня появился друг, он уже давно здесь не живет, но он мне помог, подсказал название окаменелости, которую я не знала. «Stomechinus bigranularis», — аккуратно написала она на ярлычке и, поместив его в свою коллекцию, легла в постель и погасила свет.

3

Часы и вышивка

На кухне к стене кто-то приколол карту города, окаймленного морем, наверное, ее забыл предыдущий жилец, чей отпуск уже закончился, а с ним и отрезок жизни, оставшийся здесь навсегда. Вскоре Мария с ней освоилась. Ей нравились карты. Приятно знать, где ты находишься. И главное, в глубине души она всегда тайно гордилась — вот, мол, сама разобралась. Когда-то давным-давно (хотя не так уж и много времени прошло с тех пор) карты казались ей такими же таинственными, как колонки печатного текста в отцовских газетах, или еще хуже — сложные задачки в школе, над которыми она сидела в ужасе и оцепенении. Ох уж эти карты, опутанные сеткой разноцветных линий — дорог? железных дорог? рек? — кто их разберет, и квадратами — зелеными, голубыми, серыми — эти обозначали что-то другое, и бесконечными названиями. К тому же существовали и сами места — яркие, волнующие, с домами, автобусами, качающимися деревьями, спешащими людьми, и она не могла взять в толк, как же все это совместить. То есть встать перед картой и сказать себе — ага, я здесь, и мне надо сюда, значит, идти нужно (или ехать на машине или на автобусе) туда-то или туда-то. И вот однажды она сама решила эту задачу, оказавшись одна перед уличной картой в торговом центре недалеко от дома; красная стрелка так уверенно показывала: ВЫ ЗДЕСЬ. И вдруг Мария поняла, где она, и знакомые улицы и магазины превратились в линии и надписи и ловко улеглись на карте.

— Не шибко сообразительная, верно? — уколол кот. — Другой бы давно уж смышеловил.

— А я и не хвасталась, — отрезала Мария.

— Взять хотя бы Салли из твоего класса, — продолжал кот, входя во вкус. — Вот это, я понимаю, умница. Все время тянет руку: «Пожалуйста, мисс, я знаю. Пожалуйста, мисс, можно я отвечу?» И пишет славно — вся тетрадка в красных галочках.

Но тут Мария почувствовала, что ей больше не хочется говорить о Салли из класса. Такой хороший день стоял: солнце превратило море в белую сверкающую полосу, поля за домом пестрели лютиками и маргаритками, и, кроме того, ей хотелось спокойно поизучать карту. Не чувствуя к себе должного внимания, кот прошествовал на крыльцо, и Мария вернулась к карте. Пляж, по которому они бродили, находился в Чармуте, это она знала, и за ним — между Чармутом и Лайм-Реджисом — шли скалы: сначала Черный Монах и дальше Церковный Утес. И еще она знала: пришел тот день, когда она начнет все это исследовать — одна, очень медленно, не торопясь, вникая во все подробности и заговаривая со всем приятным, что встретится на пути.

Они отправились на машине в Чармут и, как в первый раз, гуляли по берегу. Чтобы отдохнуть от людей, сказала миссис Фостер, а Мария подумала: чтобы подойти к Черному Монаху; и почему, интересно, он называется Черный, когда он серый, зеленый и золотой. Так она размышляла, гуляя по берегу, а ее мать с пристрастием человека, покупающего дом, выбирала и отвергала места, где можно расположиться на отдых. Наконец хорошее место было выбрано — не ветреное и не затененное, не близко от моря, но и не так далеко, без водорослей и шумных соседей. Миссис Фостер принялась устраиваться поудобнее и определять границы их территории, а Мария, глядя на нее, подумала: вот если бы кто-то, кто не знает про отпуска на море, например пришелец из космоса или доисторический человек, узнал бы, что в определенное время года все собираются на побережье Англии, Шотландии и Уэльса и просто сидят там и смотрят на море, — вот бы он удивился. Он бы, наверное, подумал: странно, зачем они это делают?

— Все в порядке? — спросила миссис Фостер.

— Все в порядке, — ответила Мария и, чуть-чуть помедлив, добавила: — Пойду полазаю.

— М-м-м, — протянула миссис Фостер, открывая книгу.

Мария начала карабкаться по склону, по подножию утеса. Серый грязный склон; посмотрев вверх, она увидела: сухая грязь съезжает с вершины длинными языками, как ледники в учебниках географии. Грязь растрескалась и стала похожа на рыбью чешую, и при каждом шаге земля под ногами вздрагивала, как будто ее глубины были ненадежны. Объявление на автостоянке строго предупреждало: утесы опасны и могут обрушиться в любую минуту. Нет уж, туда я ни за что не полезу, с содроганием подумала Мария, глядя вверх на разрушенные откосы Черного Монаха.

Да, мрачное место. Оно поражало своей двойственностью: древнее и бесплодное, как луна, — голое безжизненное пространство грязи и скал и юное, как новый день, по своей дерзости. Потому что это страна обвалов, подумала Мария. Утесы обрушились когда-то давным-давно, и раскрошенная порода покрылась кустарником, травой, тростником и молодыми деревцами; кое-где ничего еще не успело вырасти, кроме редких дичков-храбрецов, которые высунулись из грязи показать, чего бы они достигли, будь попрочнее их неустойчивый мир.

Дорожка вилась между кустами, через высохшие русла потоков, поросшие шепчущимся тростником. Сад, дикий сад, над ним, словно стены собора, возвышаются пепельные утесы, и повсюду — цветы. Самые простые она узнавала. Вику, амброзию и клевер и такие крошечные желтые, их еще называют яичница с ветчиной, а на самом деле это — лядвенец рогатый. Но большинство она не знала, например, зеленое такое, которого полным-полно в лесу, иногда оно похоже на маленькие сосенки, а иногда на дикий душистый горошек. Она оторвала от него кусочек и продела в петлицу, решив найти его в книге, если оно там есть. Потом сорвала головку одуванчика и дунула на нее, как маленькая: легкие парашютики сорвались и поплыли по ветру, словно душ из сверкающих частиц, бесцельно летящих к морю. Где только они надеются прорасти, подумала Мария. Расточительство. Тебе все время внушают — не трать зря время и электричество и не выбрасывай остатки еды, но природа тратит гораздо больше. Все, что растет и цветет и рождает семена — просто так, ни для чего. Одуванчики. И вязы весной — миллионы миллионов семян. И головастики. И окаменевшие аммониты — наверное, их тоже миллионы миллионов. В морях их было видимо-невидимо. И не успевали они вырасти, как их уже съедали. А тут разговоры о расточительстве.

— Что?

Она обогнула большой куст утесника и лицом к лицу столкнулась с тем, кто стоял на тропинке; она смутилась, мгновенно поняв, что, по крайней мере, некоторые ее мысли прозвучали вслух. И, что хуже всего, это был мальчик из соседней гостиницы.

— Опять ты за свое! — возмутился он. — И, естественно, снова ненарочно.

— Что ненарочно?

— Птиц спугнула. Здесь сидели две коноплянки.

Он посмотрел на нее с легким раздражением и вдруг, заметив на ней нечто, разозлился уже не на шутку.

— Где ты, черт возьми, ее взяла?

— Кого?

— Чину ниссолию, — сердито ответил мальчик. — Вот глупая.

Ее рука взлетела к поникшим в петлице цветам.

— Эту? Но я не знала, что это.

— Что-что! Очень редкая чина ниссолия, вот что. Здесь же заповедник.

— Я не знала, — печально выдохнула Мария.

Она почувствовала, как чина ниссолия укоризненно горит в петлице ее рубашки.

Мальчик посмотрел на Марию сверху вниз — он был чуть ли не на голову выше и, кажется, смягчился, потому что сказал уже менее сердито:

— Ну ладно, больше так не делай.

И потом, взглянув ей в руку:

— Можно посмотреть твою окаменелость?

Это был кусочек аммонита, не сильно впечатляющий, но только его ей и удалось найти в то утро.

— Супер, — дружелюбно одобрил он.

Затем пошарил у себя в кармане и кое-что вытащил. Мария сразу узнала.

— Stomechinus bigranularis, — уверенно сказала она.

Мальчик раскрыл рот от удивления.

— Что, так называется? — И потом: — Откуда ты знаешь?

— У нас в доме есть книга, — ответила она и добавила, помедлив: — Об окаменелостях.

— Как тебя зовут? — живо спросил мальчик.

Отчуждение словно рукой сняло.

— Мария.

— А меня — Мартин. Можно мне посмотреть эту книгу?

Марию бросило в жар, и она смогла только кивнуть.

— Чш-ш-ш, — вдруг горячо зашипел Мартин, хотя она стояла совершенно спокойно и молчала. Она посмотрела, куда глядел он, и увидела маленькую птичку, скользившую по кусту с ветки на ветку. Они следили за ней, пока она не улетела.

— Черноголовый чекан.

— Правда? — с восхищением переспросила Мария.

— Самка. Так, который час?

— Четверть третьего.

— Ну, мне пора. Мы сегодня хотели куда-то поехать. Пошли.

Мария пошла за ним, хотя собиралась исследовать нижние склоны Черного Монаха. Она шла за ним молча, послушно останавливаясь, когда останавливался он, боясь закрепить за собой репутацию убежденного спугивателя птиц. Когда по растрескавшейся глине они пересекли высохшее русло потока, он сказал:

— После сильных дождей здесь опасно.

— Почему?

— Оползни. Наверху скапливается вода, понимаешь? И все начинает скользить и съезжает вниз. Не летом, конечно. Обычно в феврале — марте. Тогда здесь вообще болото.

— Ты каждый год сюда ездишь?

— Почти.

Когда они спустились на пляж, он небрежно бросил через плечо:

— Ну ладно, пока.

— Пока.

— Так я зайду посмотреть ту книгу?

Остаток дня показался каким-то скучным. Мария и мама пили чай с сандвичами, читали, храбро купались в море, таком же холодном, как и его каменный цвет. И когда солнце стало тонуть в небе, миссис Фостер сказала (Мария заранее знала — именно так она и скажет):

— Ну что же, мы взяли от этого дня все, что могли.

Вернувшись домой, они обнаружили на коврике у двери записку. Миссис Фостер подняла ее — почерк крупный, с завитушками:

«Я вспомнила — у меня имеется небольшой путеводитель по здешним достопримечательностям. Если Вы захотите им воспользоваться, пусть маленькая девочка соблаговолит зайти ко мне сегодня вечером, я Вам его передам».

И подпись: Эстер Шэнд.

— А, это хозяйка, — определила миссис Фостер. — Ты не против, дорогая?

Вообще-то в душе Мария была против. Нельзя сказать, что миссис Шэнд понравилась ей с первого взгляда, скорее наоборот. Но убедительной причины для отказа у нее не было — такой, чтобы не рассердить маму, а она предпочитала не сердить людей, поэтому ответила:

— Хорошо.

Миссис Шэнд жила на другой стороне дороги в доме с башенками под названием «ЧАСТНЫЙ ОТЕЛЬ „ВИКТОРИЯ“». Указатель при въезде гласил: ТОЛЬКО ПРЯМО. Следующий знак на полдороге предупреждал: ТОЛЬКО ДЛЯ МЕСТНЫХ АВТОМАШИН. Маленькие зеленые таблички не разрешали ходить по газонам. Похоже, там много чего было нельзя. Следующая табличка у входа в отель категорически заявляла: ДЕТЯМ И СОБАКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Вот глупость-то, подумала Мария, взглянув на табличку. Чего-чего, а детей и собак здесь всегда хватает. Что ж тут поделаешь. С тем же успехом можно написать: ЗАПРЕЩАЮТСЯ ДОЖДИ И ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ. Но смысл таблички был, конечно, вот какой: ЗДЕСЬ НЕ ДОЛЖНЫ НАХОДИТЬСЯ ДЕТИ И СОБАКИ. А это уже наглость, подумала Мария, вспыхнув от гнева. Разве можно переродиться, если ты еще ребенок или вообще собака? Чем они хуже взрослых? Она уже собралась позвонить в большой медный колокольчик у двери, как вдруг заметила еще одну маленькую табличку и под ней — еще один колокольчик: ШЭНД. КВ. № 1. ПОЖАЛУЙСТА, ЗВОНИТЕ.

Она позвонила. Через минуту трубка, висевшая возле колокольчика (она ее и не заметила), щелкнув, сказала: «Да?», отчего Мария подпрыгнула на месте.

— Меня мама послала за книгой.

— Толкни дверь и поднимайся по лестнице, — произнесла трубка с придыханием. — Дальняя дверь на площадке. Незаперто.

Внутри частного отеля «Виктория» царила глубокая (бездетная и бессобачья) тишина. Преодолев два лестничных пролета, покрытых толстым ковром, Мария оказалась на широкой площадке перед вереницей дверей. У дальней двери сбоку действительно висела табличка: ШЭНД. Мария толкнула дверь и вошла внутрь.

Сначала ей показалось, будто работает какая-то машина. Маленькая комнатка, всю мебель которой составляло лишь зеркало и столик с мраморной крышкой, вела в другую, большую комнату: из нее-то и доносились смешанные ритмичные шумы, и почти сразу послышался голос миссис Шэнд: «Сюда, пожалуйста».

Но это оказалось не машина, это тикало множество часов. Миссис Шэнд устроилась посреди комнаты на большом пухлом диване (напоминающем диваны в гостиной через дорогу), так как все стены были заставлены часами. Еще там были стулья, тоже пухлые, маленькие шаткие столики, книжные шкафы с зеркальными створками, огромный папоротник в горшке и висело много-много картинок, но царствовали часы. В основном дедовские, не меньше полудюжины: они стояли по стенам, огромное собрание настойчивых сущностей, тикающих, как плохой оркестр — все вразнобой, — кто быстрее, кто медленнее, кто нетерпеливо, а кто запинаясь, словно хотели остановиться, если бы только могли. Мария с удивлением оглядывалась по сторонам, а они тикали перед ней на разные голоса, в разном темпе и глядели своими разными лицами. Каких там только не было: и угрюмо-простые, и расписанные цветами, одни были витиевато изукрашены медью, а на других в нарисованных морских волнах без устали качался галеон[5]. Без десяти два — показывали одни, без пяти шесть — утверждали другие, полвосьмого, двенадцать… Стрелки были друг с другом явно не в ладах. По комнате носился безмолвный спор о времени.

— Книга на столе, — указала миссис Шэнд. — Смотри не задень там ценные безделушки.

Миссис Шэнд вышивала. Мария робко подошла к небольшому неустойчивому столику (он покачнулся, когда она приблизилась) и взяла книгу. Миссис Шэнд посмотрела на нее с укоризной поверх нитки, которую вдевала в иголку.

— В мое время маленькие девочки носили платьица. А нынче все дети ходят в брюках, так что мне в жизни не отличить мальчика от девочки. Хотя кого это теперь волнует? Как идут каникулы?

— Спасибо, хорошо, — ответила Мария.

— Что может быть лучше моря, верно?

Мария не знала, как ответить, чтобы не завести беседу в очередной тупик, поэтому промолчала. И так ясно: вопрос не настоящий, ведь миссис Шэнд отвернулась и шарит в корзине для шитья. Интересно, можно уже идти, подумала Мария, как вдруг миссис Шэнд неожиданно вынырнула из корзины и спросила:

— Ты, наверное, не прочь полакомиться шоколадкой.

Вообще-то Мария не очень любила шоколад, но не нашлась, как отказаться, поэтому ответила:

— Да. Спасибо.

— Серебряная шкатулка на столе. Справа — с мягкой начинкой.

Пока Мария ела шоколадку (которая, кстати, неприятно отдавала фиалками), а миссис Шэнд вдевала в иголку длинную розовую шелковую нитку, повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Часы — коллекция моего деда. Когда я умру, их передадут в музей.

Такое замечание тоже вряд ли могло удачно поддержать разговор. Мария (с облегчением) доела шоколадку и спросила:

— А как вы узнаете точное время?

— По радио.

И верно: на столике возле дивана стоял современный японский транзистор.

— Часы не переводили со дня смерти деда. В знак уважения. Он был выдающимся ученым.

За это время они, естественно, успели убежать вперед, или отстать, или просто остановиться и потом их снова заводили — так и затеялся этот раздраженный спор.

— Вон те, у камина, стояли когда-то в классной комнате, в доме, где ты сейчас отдыхаешь. Они не столь ценные, но симпатичные.

И правда, циферблат был расписан цветами, они обвивались вокруг бронзовых цифр и под бронзовыми стрелками, которые показывали без десяти четыре (хотя на самом деле было уже около шести). Фиалки, клевер, маргаритки, вика — полевые и садовые цветы. И рядом с каждым цветком — название, мелким косым шрифтом: незабудка обыкновенная, Myosotis arvensis; зверобой ползучий, Hypericum humifusum; паслен горько-сладкий, Solanum dulcamara…

— К сожалению, они больше не ходят, — вздохнула миссис Шэнд. — Мне сказали — это единственные часы, которые нельзя починить. Они сломались, еще когда моя мать была ребенком.

Однажды без десяти четыре. Утра или вечера, подумала Мария. Она перевела взгляд с часов на картинку, висевшую рядом над камином. Она тоже была интересная. Совсем не нарисованная, а вышитая — дом, надписи вверху и внизу (Мария стояла далеко и не могла прочесть), маленькие предметы — деревца или животные, и узорчатая окантовка.

— Викторианская вышивка, — пояснила миссис… Шэнд. — Посмотри поближе. Она не совсем обычная. Ее сделала маленькая девочка, по-моему, как раз твоего возраста.

Мария подошла ближе. Вверху расположились буквы алфавита, и затем цифры: от одного до десяти, а под ними — животные: крошечный весело скачущий черный пес, парочка птиц и еще кто-то вроде оленей. И стихи: она прочитала их от начала до конца.

Подумай, о душа, о дне торжественном и скором,

Когда покинешь ты сей временный чертог

И за своим последним приговором

Поднимешься наверх — а там сам Бог.

Бог знает каждый шаг мой, мысль и слово.

Он — святость, всемогущий глас.

Как выдержать мне свет всевидящего взора

В торжественный священный час?

Под стихотворением аккуратным крестом был вышит квадратный дом из красного кирпича. С одной стороны от него располагалась пара садовых ваз, в таких обычно сажают цветы, а с другой — качели. Большие, красивые качели, вышитые черными нитками, наверное, чтобы показать, какие они железные. А ниже, в ряд — еще что-то. Цветы, наверное, решила Мария — они в самом деле напоминали цветы, вьющиеся по краю картинки. А может, это улитки? Она пригляделась и вдруг поняла — так ведь это же окаменелости. Аммониты — маленькие, закрученные, вышитые аммониты. И под ними, завершая картинку, — большое, тщательно вышитое дерево. Под деревом — мелкими черными буквами: «Quercus ilex, дуб каменный». И, наконец, в самом низу — подпись: «Хэриет Поулстед. 10 лет. Вышивка». А под ней: «Сьюзан Поулстед закончила работу сестры 30 сентября 1865 г.». Мария молча разглядывала вышивку, потом сказала:

— Вообще-то она была младше меня.

— Возможно, — согласилась миссис Шэнд.

И снова наступило молчание, пока Мария изучала вышивку и думала о девочке по имени Хэриет. Потом миссис Шэнд сказала:

— Смею заметить, твоя мама уже, наверное, волнуется, куда ты запропастилась.

И выжидательно посмотрела на Марию.

— Да, мне пора, — спохватилась Мария. — Большое спасибо за книгу.

— Не стоит благодарности, — ответила миссис Шэнд.

И когда Мария уже было вышла за дверь, добавила почти резко:

— Надеюсь, рояль у тебя не стоит без дела?

— Нет, — соврала Мария.

— Вот и хорошо, — отозвалась миссис Шэнд. — До свидания.

Вообще-то миссис Шэнд мне не очень понравилась, решила Мария, спускаясь по лестнице отеля, самодовольно окутанного дето-собако-непроницаемой тишиной — лишь откуда-то с первого этажа доносилось сдержанное звяканье чайной посуды. А жаль — так хочется расспросить ее о часах и еще больше о вышивке. Мария все думала о ней, переходя дорогу, — о плотно вышитых крестом цветах, и бегущей черной собачонке, и качелях, и садовых вазах, и о дереве внизу, похожем на пухлую подушечку. Quercus ilex, дуб каменный.

Так ведь это мое дерево, вдруг осенило ее, и она ощутила новый прилив интереса. И форма та же, и цвет темно-зеленый, такой же толстый ствол и ветки. И дом наш. Точно.

Только садовых ваз уже нет. И качелей. И дом почему-то белый, а не коричневый.

Она перешла дорогу и остановилась. Море за домом расстелило серую скатерть с белыми крапинками, наверное, так же как и раньше, когда дом только строился. Море никогда не изменится, море и линия берега, что тянется вправо и влево. И вот она, Мария, стоит здесь августовским вечером и смотрит на море, и, может быть, когда-то давным-давно девочка-вышивальщица тоже стояла перед домом и смотрела на море. Как ее звали? Хэриет? Она словно аммониты в камне, подумала Мария: ее самой уже здесь нет, а дух ее сохранился — в вещах, которые она оставила после себя. В вышивке и рисунках в книге. Мария уже собралась идти к дому, как вдруг поняла: места похожи на часы. Они хранят в себе все времена, все события. Они живут, и все события остаются в них, скрытые для глаза; нужно только уметь их отыскивать, как отыскиваешь окаменелости, разбивая камни.

Перед ужином мистер Фостер изучил путеводитель миссис Шэнд и составил аккуратный список достопримечательностей, которые необходимо посетить во время отпуска, с ссылками на карты и расстояниями в милях. Все это наполнило Марию мрачным предчувствием — она не любила подобных приготовлений, хотя в ее семье они были неизбежны. Осматривать достопримечательности весьма полезно, считали оба родителя. Поэтому, пока строились планы и обсуждалось, сколько городов в Дорсете римского происхождения, Мария молчала.

— Ну, а что делала Мария? — спросил мистер Фостер.

Он часто обращался к ней в третьем лице.

— Я сидела на каменном дубе, — ответила она.

— На каком дубе? — переспросил мистер Фостер.

— На каменном. Там, в конце сада.

— Кто тебе сказал, что он так называется?

Мистер и миссис Фостер были горожанами: они могли быстро найти кратчайший путь из одной части Лондона в другую и хорошо разбирались в газетах и телевидении, но не в названиях растений, деревьев и звезд. Мария уже давно заметила: кроме всего прочего, люди делятся на тех, которые знают названия (обычно деревенские жители), и тех, которые не знают (как правило, горожане). Сама она, конечно, была горожанкой — жила-то она в городе, но в душе тайно надеялась: а может, я все-таки другая?

— Никто, — ответила она.

Почему-то (она сама не знала почему) ей не хотелось рассказывать о вышивке. Наверное, им все равно будет неинтересно.

— Это разновидность дуба.

— Неверно, — возразил отец. — У дубов — желуди. И листья не такие.

Он говорил твердо и уверенно: он привык быть правым абсолютно во всем. В семье считалось, что он всегда прав.

Мария ничего не ответила. Она посмотрела на отца и ничего не ответила. Он нежно ей улыбнулся, как будто хотел сказать: никто и не ожидает от одиннадцатилетней девочки широких познаний. И начал обсуждать с женой вопросы, поднятые в газетной статье. Вскоре Мария доела ужин и ушла с кухни, но они даже не заметили. Ей хорошо удавалось оставаться незамеченной. Иногда ей казалось, это единственное, что у нее хорошо получается.

Она вышла в сад и немного полежала на траве в последних теплых лучах заходящего солнца. (Кот, елейно мурлыча, пристроился рядышком — для начала. «Ой, нет, нет, — встрепенулась она. — Сегодня я не хочу с тобой разговаривать. Ты только испортишь приятный день». Оскорбленный кот отошел прочь и принялся кататься по земле, приминая единственные в саду цветы…) Вскоре солнечный свет на лужайке стал гаснуть, Мария побрела назад к дому и вошла в гостиную через открытую двустворчатую стеклянную дверь.

В этой комнате всегда неуютно, но я уже к ней привыкла, подумала она. Даже огромные темные картины, казалось, вошли в ее жизнь гораздо раньше, чем два дня назад. И все же в комнате обнаружились вещи, которых она раньше не замечала, например, еще один стеклянный колпак на столе у окна в углу, а под ним — еще два чучела птиц (такие выцветшие, что не поймешь, какого они были цвета). Мой друг, мой друг Мартин, сказала им Мария, не одобрил бы того, что из вас сделали чучела и посадили под стеклянный колпак. И я с ним полностью согласна. Он знает все о птицах и растениях и, главное, их названия, но он не знал, как называется окаменелость, которую нашел на пляже, а я ему подсказала, и, может быть, он зайдет посмотреть книгу про окаменелости. Он же обещал. Значит, зайдет.

Не заметила она и пожелтевших коричневатых фотографий в серебряных рамках на камине: на одной — человек с приятным кротким лицом в бакенбардах, на другой — группа детей и взрослых, сидят в саду под деревом. На дамах — длинные платья, дети тоже в громоздкой одежде, в соломенных шляпах и чепчиках. Она поглядела на них и направилась к роялю, ей захотелось поиграть — все равно пока больше делать нечего.

Мария не блистала по музыке. Она начала брать уроки с шести лет, и вообще-то ей нравилось заниматься, правда, она знала, что играет слабовато — не сравнить с соседской Джулией в Лондоне, которая училась в шестом классе и заняла первое место на конкурсе. Но рояль был роскошный, не то что скромное пианино дома в углу большой комнаты. Коричневый чехол с него уже сняли. Она села за инструмент, и хотя ей показалось, что она в нем тонет, Мария ощутила подъем, как будто сейчас положишь руки на клавиши, и польется плавный серебристый поток.

Но куда там: Мария доиграла пьесу, сколько помнила наизусть, и все прозвучало как обычно — неровно, с запинаниями и фальшивыми нотами. Потом встала с табурета и подняла сиденье — там внутри лежала стопка ветхих пожелтелых нот; да, сложные вещи, и на самом дне — тонкий альбом: собрание песен и мелодий в коричневом кожаном переплете с золотым тиснением, золотыми инициалами и годом: «С. Ч. П. 1860 г.». Кажется, к паре песен можно подступиться и с ее скромными данными. Она проиграла их без особого усердия, просто наслаждаясь широким мощным звуком инструмента.

Тут в вечернем сумраке комнаты, полном теней, что-то шевельнулось, она отвлеклась и взяла фальшивый аккорд. На ручке кресла сидел кот и наблюдал за ней.

— Не можем сосредоточиться, верно? Не отдаемся игре целиком? К тому же и таланта маловато, как я погляжу.

Скосив глаза, он уставился в сад, слегка поводя хвостом.

— Опять ты! — возмутилась Мария. — Знаю, о чем ты думаешь, — какую бы птичку сожрать.

— Заманчивая перспектива, — ответил кот.

— Зверь.

— Совершенно верно. Из рода кошачьих, если уж быть точным. Felix felix. Вот я и веду себя соответственно — что ж в этом плохого?

— Подчиняться инстинкту еще не значит поступать хорошо. Иногда мне хочется кого-нибудь ударить, и это, разумеется, инстинкт. Но ведь это ужасно!

Кот свернулся калачиком и закрыл глаза.

— О, мы сегодня настроены поспорить.

— Вообще, если подумать, в этом-то и состоит разница между нами, — продолжала Мария. — Я стараюсь не делать плохого, даже если это во мне заложено, а тебе все равно. Ты и не знаешь, что значит «плохо».

— Ох, как умно, — огрызнулся кот.

— И еще, ты ничего не помнишь. Ну-ка, что мы вчера ели за обедом?

— Не докучай мне подробностями, — отмахнулся кот.

— То-то и оно. И, конечно, самое главное — ты не умеешь говорить. Пока я тебе не разрешу.

— Ой, заткнись, — отрезал кот.

Он соскользнул с ручки кресла и виляющей походкой вышел в сад.

И еще, подумала Мария: он не умеет предполагать. Вот так, например: интересно, а что мы будем делать завтра и как все пройдет — хорошо или плохо, или вот так: смешно все-таки, я ведь даже не знаю, что будет завтра — вдруг землетрясение или конец света, а я просто не знаю, но завтра в это же время я уже буду знать. Она отложила ноты и закрыла крышку рояля.

Так, с этой странной мыслью и другими, сбивчивыми, но приятными — о вышивке, об окаменелостях, о Мартине — она поднялась к себе, разделась, умылась и уже лежала в постели, когда в комнату заглянули родители — пожелать ей спокойной ночи. Миссис Фостер поправила одеяло, забрала грязные носки и рубашку и, выглянув в окно, сказала:

— Какой сегодня красивый закат. Говорят, это к хорошей погоде.

— Значит, не к землетрясению, — отозвалась Мария из глубины постели, обращаясь в основном к самой себе.

— Что ты, дорогая?

— Ничего.

— Ну, тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

В комнату вошел отец и поцеловал ее так же тщательно и неторопливо, как он обычно давал ей двадцать пенсов на карманные расходы в субботу утром. И это не потому, что он меня не любит, просто он серьезно относится к деньгам. Он всегда точно знал, сколько у него в кармане денег или сколько у него должно быть денег. Так же, как он чистил вечером ботинки — всегда в одно и то же время. И прежде чем выбросить газету в корзину, всегда складывал ее, как положено, — первой страницей вверх. Он был очень аккуратным человеком. Я тоже аккуратная, подумала Мария. Наверное, аккуратность передалась мне по наследству, как и мамины прямые волосы. Но в голове, в мыслях у меня полный беспорядок. А вот хорошо бы можно было бы залезть кому-нибудь в голову и послушать чужие мысли, как радио, — так интересно. Неужели они такие же запутанные и странные, как и мои? И, думая об этом, Мария незаметно заснула.

Ей показалось, издалека доносятся звуки рояля (хотя утром она уже почти ничего не помнила) — та же песня, которую она пыталась наиграть, только в лучшем исполнении.

4

«Чайка» и несколько динозавров

— Ну, что будем сегодня делать? — спросила за завтраком миссис Фостер. — На пляж пойдем или как?

— Или как.

— Что?

— Не знаю, — ответила Мария, и над столом скрестились два не очень дружелюбных взгляда. Миссис Фостер подумала: от Марии никакого толка; Мария подумала: могла бы уж мама предложить что-нибудь поинтересней.

— В таком случае поедем со мной в город, в библиотеку, — сказала миссис Фостер. — А потом погуляем по «Чайке».

— По чему?

— Так называется мол. По нему можно гулять. Он очень древний. Кажется, там в конце продается мороженое, — добавила миссис Фостер без энтузиазма.

Мария холодно посмотрела на мать. На самом деле она думала не о мороженом и не о перспективе прогулки по молу и не хотела холодно смотреть. Просто она вдруг поняла, что ей самой нужно в библиотеку, а когда она погружалась в свои мысли, на ее маленьком бледном личике всегда появлялось выражение холодности. Это часто приводило к непониманию.

— И не смотри так сердито, — упрекнула ее миссис Фостер.

Когда они выехали на дорогу, Мария впервые заметила: а у дома есть название. Хорошо же его замаскировали — кто-то просто вырезал буквы на колоннах у ворот, на белой штукатурке и никак их не отделал: белое на белом фоне. «ДОМ С КАМЕННЫМ ДУБОМ».

По крутым улочкам они спустились на машине в город.

Когда кругом асфальт, дома, стены, магазины, фонарные столбы, трудно представить, что внизу — естественная форма поверхности, земля, камни. Однажды в центре Лондона, на Оксфорд-стрит, Мария вздрогнула, увидев, как рабочие подняли плиту мостовой, и под ней оказалась бурая земля. Словно новая шумная улица из стекла и бетона обнажила свои тайные корни. Но в этом маленьком приморском городке корни смело лезли наружу, ведь городские стены и некоторые дома были сделаны из местной скальной породы. Приятно думать, будто дома выросли из почвы, как деревья, трава и кусты, да так и остались стоять, гармонируя с оловянным небом и бледно-зеленым морем. Когда они проезжали по улице, застроенной стандартными домиками, около окна с сетчатыми занавесками и пластмассовыми цветами в вазе на подоконнике вдруг сверкнул свернутый спиралью аммонит, навечно вмурованный в стену.

Наконец они прибыли в библиотеку, и миссис Фостер сразу же втянулась в сложный процесс приобретения временных читательских билетов. Мария отошла в сторону и начала искать то, что хотела. Много времени не понадобилось: библиотеки становятся услужливыми, как только с ними освоишься. «Деревья», как она вскоре обнаружила, относились к «Ботанике», и вот перед ней толстая книга с массой иллюстраций деревьев всех форм и размеров. Она нашла, что искала, и, удовлетворенная, спокойно села читать. Quercus ilex — дуб каменный, произрастает в садах и парках, дерево крупное, листва темно-зеленая, кора коричнево-черная с глубокими трещинами, завезено из Южной Европы в XVI веке.

Над плечом Марии возникло лицо матери.

— Что ты читаешь?

Мария молча показала.

— А-а, — протянула миссис Фостер. — Дерево, о котором ты говорила.

И, помолчав, добавила:

— А ты была права. Похоже, это действительно разновидность дуба.

Мария ничего не ответила. Она закрыла книгу, аккуратно поставила ее обратно на полку и пришлепнула, так чтобы она встала в ряд с соседями.

— Да, наверное, он ошибся, — признала миссис Фостер после короткого молчания, странно поглядев на дочь. — Бывает.

Она хотела еще что-то добавить, но передумала.

Они молча вышли из библиотеки, аккуратно неся книги под мышкой, и спустились по ступенькам на улицу. Когда они повернули к гавани, миссис Фостер сказала:

— Конечно, когда все время сидишь в городе, об этом мало что знаешь. Все деревья кажутся одинаковыми.

— Не совсем, — возразила Мария.

Мать удивилась.

— Ну да, если приглядеться.

И, немного помолчав, спросила:

— А вы в школе проходите растения?

В ее голосе прозвучало уважение. Как будто она разговаривает не со мной, а с каким-то важным человеком, подумала Мария.

— Не очень-то, — ответила она, вспомнив школьные растения — бобы в банках из-под джема с вонючими промокашками, непомерные, закрученные спиралью белые корни, горчицу и кресс-салат на кусочках фланели. Не это я люблю, подумала она, а названия. Ведь каждое растение, дерево или цветок имеет свое название. Дуб каменный и дуб трехдольчатый, черешковый и бесчерешковый…

— Что? — спросила миссис Фостер.

— Ничего.

Они уже подошли к маленькой гавани. Лодки в ней были под стать воде: ялики и гребные шлюпки, франтовато покрытые свежим слоем белой краски, живо блестели черными и синими названиями — «МОЯ ЛЕДИ», «КОСАРЬ-II», «ШУТ». Пахло смолой, бензином и рыбой. Лодки покачивались в защищенной воде, поблескивающей масляными пятнами; со стороны моря волны лизали камень и бились о мол, и пена рисовала мраморные разводы на зеленой воде. Они шагали по изогнутой каменной стене, разделявшей два мира. В уютном, упорядоченном мире гавани каждая лодка имела своих обожателей: они ее холили, сворачивали кольцами веревки. Над объедками — апельсиновой кожурой, хлебными корками, разваренными чаинками — галдели белые чайки. А за молом море вело себя, как хотело, и чайки там казались более дикими и знающими: качались на волнах, сложив крылья, или свободно парили по ветру, порой проносясь так низко, что их широко раскрытые глаза вдруг оказывались вровень с глазами Марии. Интересно, как делятся чайки: на тех, что довольствуются вздорной жизнью в гавани, и тех, что предпочитают терпеть лишения в открытом море, или все чайки живут и там и там, или как? Она посмотрела вверх, на поля, бегущие вдаль за городом, и увидела чаек, разбросанных на свежевспаханной полосе, а может, есть у них и третий образ жизни — на суше? Наверное, самые умные чайки пытают счастье везде и потом кормятся там, где больше пищи, и становятся самыми жирными, но и самыми сильными.

А я на их месте выбрала бы море, подумала она. Не огрызки яблок и грязных червей — настоящую рыбу, даже если она плохо ловится.

Они уже дошли до конца мола.

— Извини, кажется, здесь нет мороженого.

— А я и не хочу, — ответила Мария.

Она правда не хотела. И так было хорошо — просто сидеть на каменном краю, чтоб ноги свисали над водой, и смотреть через гавань на город. Отсюда был виден их дом, до половины закрытый деревьями; слева и ниже, справа от него, город стекал между холмами к приморскому бульвару, к коттеджам цвета зеленого и розового мороженого и бледной каемке песка. День был чудесный. Но не просто чудесный, подумала Мария, со скучным голубым небом, и на нем — ничего, кроме солнца, а лучше: по небу приятно плыли облака, огромные сияющие нагромождения, пустившиеся странствовать вдоль горизонта; они то скучивались, то таяли, пока на них смотришь, и снова складывались в формы и распадались. Временами они на несколько минут загораживали солнце, и тогда по берегу бежали полосы света и здесь, перед ней, образовывали огромную уходящую излучину. Когда солнце пряталось, все становилось серым и безмолвным, лишь золотой луч проносился по скалам Уэймута, высвечивая то яркий пласт породы, то зеленеющее поле, то слепящую белизну дома, то бирюзу моря.

— Ты что разглядываешь, Мария?

— Ничего, — ответила она, но потом добавила: — Только солнце, — так как ответ прозвучал грубо, к тому же это была неправда.

— Да, день прекрасный, — согласилась мама.

Миссис Фостер достала из сумочки несколько открыток. Сначала она их адресовала (тете Рут, соседям, дедушке, подруге Элизабет), а потом начала писать. По содержанию мало чем отличалось, как заметила Мария: погода хорошая, Лайм, к счастью, испортить не успели, и дом, который они сняли, тоже замечательный, говорилось во всех открытках.

Когда я стану взрослой, подумала Мария (если я когда-нибудь стану взрослой), вообще-то трудно представить, что это случится; так вот, когда я стану взрослой, я вернусь сюда и буду вспоминать, как я сейчас здесь сижу. И не успела она об этом подумать, как мысль каким-то таинственным образом тотчас материализовалась и — поразительно — перед ней возникла взрослая Мария (почему-то в очках, с сумочкой под мышкой и в твидовом костюме, как у тети Рут). Она открыто улыбалась и была такая настоящая, что все остальные тоже, казалось, могли ее увидеть.

— Хочешь я познакомлю тебя с моей мамой? — предложила Мария. — Я имею в виду, с твоей мамой.

— Мария, ты снова бормочешь, — одернула ее миссис Фостер, оторвавшись от открыток и взглянув на Марию. — Это переходит у тебя в привычку. Не пора ли остановиться?

— Извини, — виновато ответила Мария, и взрослая Мария, улыбнувшись в последний раз, грациозно растворилась в море.

Там ей самое место, поняла Мария, хоть она и кажется безобидной, но думать о ней как-то тревожно. Я не хочу быть такой, решила она и успокоилась, я хочу быть собой, какая я сейчас — всегда, всегда.

К концу мола причаливала щегольская лодка, выкрашенная в нежно-голубой и белый; с нарочито развернутыми парусами, размотанными веревками, она смотрелась, как настоящая мореходка, хотя и шла на громко тарахтевшем моторе. Когда она подошла к ступеням, мотор чихнул в последний раз и заглох. Из нее вылезла компания взрослых и детей. И не успела Мария сообразить, что это семья Мартина, как они уже были на «Чайке».

Они приближались, беспорядочная горластая команда: взрослые громко разговаривали, а младшие дети шумели и спорили. Мартин тащился сзади. Кажется, он не в духе, подумала Мария. На нем были джинсы с дырками на обеих коленках, а вокруг пояса обвязан свитер.

— Привет, — бросил он, увидев ее.

— Привет.

Мать перестала писать, и Мария настороженно стрельнула на нее глазами.

— Да, здорово нас накололи с этими лодками, — пожаловался Мартин. — За пятьдесят пенсов дали десять минут поболтаться в гавани. Да они просто боятся настоящего моря.

Его семья села поодаль, в нескольких ярдах, и предалась спору — на какой пляж пойти.

— Неужели? — выдавила миссис Фостер, чувствуя себя явно не в своей тарелке.

Мария давно заметила: ее родители часто смущаются в присутствии незнакомых детей, особенно мальчиков.

— Ты еще не каталась? — спросил он Марию. — Лично я больше не собираюсь.

Тут до миссис Фостер дошло, что Мария и Мартин уже знакомы.

— Ты живешь рядом с нами, в гостинице? — спросила она.

Наступило молчание, неловкое только для миссис Фостер — больше она уже решительно ничего не могла придумать, а Мария, которая жаждала поговорить, как всегда замерла, сдавленная нахлынувшими чувствами. Мартин сосредоточенно вертел в руках ракушку, оставшуюся на песке после отлива.

— Можно сегодня вечером зайти посмотреть твою книгу? — спросил он вдруг.

Но тут всех троих поглотила семья Мартина — младшие дети, старшие дети и две женщины, одна из которых, как выяснилось после сумятицы объяснений и возгласов, оказалась его матерью, другая — теткой. Дети делились строго поровну на две двоюродные семьи. Марии показалось, что она вдруг очутилась в самой гуще скворчиной стаи. Она увидела, как мама украдкой сгребает разложенные вокруг пожитки — еще наступит кто или отодвинет. Мама Мартина, заливаясь смехом, сразу же принялась с жаром описывать вчерашний визит в Уэймут. Просто поразительно, как эта женщина умудрялась беспрерывно говорить и одновременно смотреть за малышом, который норовил свалиться в воду, и переодевать другого. Миссис Фостер слушала с натянутой улыбкой. Мария видела, какие они разные.

— Поэтому мы решили остаться на нашем классном курорте, — заключила мама Мартина. — И впредь тоже будем останавливаться только здесь.

Застегивая кому-то штанишки, она вдруг обратилась к Марии:

— Ты здесь одна? Приходи к нам, поиграешь с девочками.

— Это было бы чудесно, — с сомнением сказала миссис Фостер.

— Ну что, пошли? Мартин!

— Я еще немного здесь побуду.

— Ладно. Только к обеду не опаздывай. И не докучай миссис… э…

— Фостер, — подсказала миссис Фостер.

— А мы Люкасы. Обе команды. Ну ладно, счастливо.

Они побрели прочь от «Чайки», и их еще долго было слышно после того, как они завернули за угол дома и скрылись из вида.

Миссис Фостер с опаской поглядела на Мартина. Она не очень жаловала мальчиков. Мария всегда знала, что не ошиблась, родившись девочкой, — хоть в этом угадала.

— Я хотел сходить в музей, — начал Мартин.

Миссис Фостер просияла. Она явно ждала чего-то более энергичного и разрушительного.

— Прекрасно. Мария тоже там не была.

Они медленно двинулись назад в город. Мартин спокойно и пространно объяснял миссис Фостер принцип работы подвесного двигателя. Время от времени миссис Фостер произносила «да» и «понятно». Счастливая Мария семенила на два шага позади их. Она молчала, но это вроде никого не тяготило. У входа в музей Мартин сказал ей:

— Вообще-то твоя мама не слушала.

— Да, наверное, — мудро согласилась Мария.

— Боюсь, здесь будет скучновато, — предположила миссис Фостер, зайдя в музей.

Исполненная сознанием долга, она начала переходить от стенда к стенду, ненадолго задерживаясь у каждого. Мария заметила, что точно так же она ведет себя и на выставках картин.

За стеклами стендов лежали сотни окаменелостей — совершенные, разнообразные. Нечего и мечтать самим найти такие. Аммониты размером с дверные кольца, каменюки, сквозь которые проплывал скелет целой рыбины, позвоночники динозавров, отпечатки лап рептилий на куске глины… Подписи к каждому экспонату сражали безмерностью времени — сорок миллионов лет назад, сто восемьдесят миллионов, четыреста миллионов. Одни существа были моложе других на сотни миллионов лет. На диаграммах указывалось, кто сколько просуществовал, и изображались грозные динозавры, рыбы самой причудливой и непрактичной конструкции, мелочь — ракушки, морские звезды и всякие ползающие и пресмыкающиеся. Оказывается, аммониты появились сравнительно недавно — они заселили моря, оставив тропические болота диплодокам и птеродактилям.

И все эти существа, поняла Мария, изучая таблицы и картинки, вышли из голубых утесов у оконечности Англии, из которых и состоял костяк местности.

— Голубой лейас, — узнала Мария.

— Что?

— Голубой лейас, из него наши скалы сделаны.

Она снова повторила это название про себя — ей нравилось, как оно звучит. Голубой лейас… А коричневая порода на нем — глауканитовый песок, и у каждой породы свой возраст, как и у окаменелостей — древняя, еще древнее, совсем древняя. Вот они лежат под полями и городами, как будто спят, полные ракушек и костей животных, которые здесь некогда обитали.

— Здорово, да? — сказал Мартин.

Сдвинув от напряжения брови, он сосредоточенно изучал стенд. Все меняется. Поверхность земли вздувается и бурлит, моря становятся сушей, континенты поглощает вода, и ввысь взмывают горы. И через века идет бесконечная процессия форм жизни — от скромных ракушек из этого стенда до неуклюжих тяжелых динозавров на той картинке. (И какое имеет значение, что его мозг не больше, чем у котенка, подумала Мария. Котята тоже живут не тужат). Одно уступает место другому, и в итоге заканчивается, как с неприкрытым торжеством показано на схеме, обнаженным, однако бородатым мужчиной, который, подбоченясь, стоит (как вы думаете на чем?) на Дуврском утесе.

— Так значит, ноев ковчег — просто выдумка! — воскликнула неожиданно озаренная Мария.

— Ясное дело, чушь, — фыркнул Мартин.

— Тогда так и надо сказать, — рассердилась Мария.

Она вдруг почувствовала себя обманутой. Всю жизнь ты блаженно веришь в одно, а потом тебе преподносят нечто совсем иное, правда, гораздо более интересное. Над этим стоит поразмыслить.

Теперь они двигались вместе — от стенда к стенду. Мартин то и дело толкал Марию в бок.

— Смотри… Эй, иди сюда…

— Как будто кто-то возился со всем этим, хотел понять, что годится, а лишнее отбрасывал, — сказала Мария.

— Не, это не так. Это эволюция. Мы ее в школе проходили. Организмы меняются — частично или полностью, чтобы приспособиться к среде обитания. Отращивают длинные ноги, теряют хвосты или выучиваются есть другую пищу. А те, у которых не получается, просто вымирают.

— Понятно, — задумчиво произнесла Мария.

Миссис Фостер уже закончила осмотр и стояла у выхода.

С верхней галереи они увидели, как она села их ждать и развернула газету.

На большой диаграмме под названием «ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА» эволюция изображалась в виде дерева — его ветки выбрасывали вверх одно существо за другим — кудрявая фантазия в духе «Алисы в Стране Чудес», ошибочность которой становилась особенно очевидной, когда какая-нибудь ветка резко обрывалась на причудливом вымершем животном. И на вершине дерева, победоносно вскарабкавшись по млекопитающим и обезьянам, снова стоял голый волосатый человек.

— Это как в «Змеях и лестницах»[6], — сказала Мария. — Выпадет шестерка, и ты уже стоишь на двух ногах.

Мартин посмотрел на нее, сдерживая одобрение.

— Только они не понимали, что с ними творится. И каждой мелочи понадобились миллионы лет.

— Наверное, мы тоже меняемся.

— У меня вырастут еще две руки. Чтоб лучше лазать по деревьям. И хвост.

— Ну, это уже возврат к прошлому. А я хочу глаза — сзади и спереди.

— Два рта, чтобы есть сразу первое и второе.

— Складные ноги, как у пюпитра. Чтоб быстрее бегать.

Они захихикали. Сидящая внизу миссис Фостер с удивлением подняла глаза.

— Нет, серьезно. Мы все время меняемся. Растем. Становимся выше, у нас вырастают зубы.

— Это не то.

— Так ведь еще страннее, — не унималась Мария, — ты же понимаешь, что с тобой происходит.

Но Мартин потерял интерес. Он уже изучал открытки на выходе. Оба купили по невыразительной открытке с окаменелостями («Может, лучше взять симпатичный вид? Или пляж?» — недоумевала миссис Фостер) и начали подниматься через весь город к дому. На этот раз путь показался гораздо короче, чем обычно. Обескураженные, они уже очень скоро стояли у ворот, и Мартин прощался:

— Ну ладно, пока. — И вежливо добавил: — Спасибо, что взяли меня с собой.

Лежа в постели в ожидании сна, Мария медленно поплыла назад, к вчерашнему вечеру. Та же кровать, то же окно, те же занавески. Но между ними — двадцать четыре часа, и сколько всего произошло. Ничего особенного (просто мы с Мартином приятно провели время в музее), но все-таки это было время, меняющее все. Даже меня, подумала она. Я уже не такая, как вчера вечером. Не совсем такая. Выгляжу-то я так же, — правда, я, наверное, стала немножечко больше, не могла же я не вырасти, — и все же я не такая, не совсем такая, ведь я что-то увидела, что-то сделала, о чем-то подумала, а вчера в это же время я еще ничего такого не знала.

Снизу доносился мамин голос, обрывки разговора с отцом:

— …не утомительный мальчик — отнюдь… ему почему-то очень понравился музей… весело болтали… она была…

И может быть, подумала Мария, засыпая, я расскажу ему о вышивке и о часах — вдруг ему тоже будет интересно. Но я еще точно не знаю. Надо будет еще об этом подумать.

5

День, который мог быть совсем другим

— Gryphaea, мезозойская устрица, — определил Мартин.

— Интересно, какие они были на вкус?

— Ихтиозаврам, наверное, нравились. С кусочком тоста. Чего-чего, а уж Gryphaea на пляже хоть отбавляй — закрученных, как змеи, серых камушков. Мария с Мартином нашли уже целых пять штук.

— Нам нужен позвонок бронтозавра, вдруг повезет? — размечтался Мартин.

Они листали книги в библиотеке. По холлу взад-вперед сновала миссис Фостер, всякий раз нервно заглядывая в комнату. Она так и ждала, что Мартин что-нибудь разобьет.

— Почему бы вам не поиграть на улице?

— А мы как раз собирались, — вежливо ответил Мартин.

Здорово он обращается со взрослыми, подумала Мария. Я так не могу. Всегда у него выходит, как он хочет, а не наоборот.

Миссис Фостер удалилась в кухню и закрыла за собой дверь.

— Джеймс вчера стащил мою Stomechinus. Я же ее нашел. Ну, я ему и врезал, но не сильно. Он наябедничал маме, и меня рано отправили спать.

Мария сочувственно кивнула.

Джеймс — это, кажется, брат, не кузен, подумала она, тот, которому года четыре, но я не уверена — она никак не могла в них разобраться.

— Если ты старший, ты всегда неправ, — сказал Мартин, неожиданно помрачнев. — Что ни сделай — все плохо, потому что ты уже большой и должен быть умнее. Только и знаешь таскать всем вещи со второго этажа — свитера всякие. Так жизнь и проходит. Смотри, какая отличная окаменелость. Вот бы нам такую найти.

Им попалась книга с прекрасными иллюстрациями.

— Такую не найдешь.

— А вдруг?

— Не, не найдешь. Это трилобиты. Они встречаются в другой породе, гораздо более древней, чем наш голубой лейас. Когда он только образовался, трилобиты уже вымерли.

— А жаль, — огорчился Мартин. — Здесь сказано, они умели сворачиваться, как мокрицы. Ну ладно… Знаешь что? — продолжал он, сверля Марию взглядом, как будто рассматривал ее в мощный микроскоп.

— Что?

— Все знакомые девочки похожи на чьих-то сестер, например на мою. А ты ни на кого. Наверное, потому что ты ничья не сестра.

Есть такие мгновения в жизни — самые приятные, — ими лучше всего наслаждаться одному: первая секунда, когда входишь босиком в холодное море, когда читаешь некоторые книги, когда утром видишь, что за ночь выпал снег, когда просыпаешься в день рождения… Есть и другие мгновения — их чудо можно ощутить, лишь глядя другому в глаза. Такие, как сейчас, с грустью подумала Мария, потому что не успел Мартин договорить, как тут же отвернулся и стал рассматривать комнату. И больше никто никогда не узнает.

— Да, странноватенький у вас домик.

— Здесь все викторианское. Мама говорит, это вещь!

— Получше дурацкой гостиницы.

— Наша хозяйка живет через дорогу, — сказала Мария. — У нее там много часов. И одна картинка, такая необычная. Не нарисованная, а вышитая. Ее сделала девочка, почти как я по возрасту.

— Откуда ты знаешь?

— Там вышито. И год — 1865-й. Я все время о ней думаю. Не знаю, что с ней случилось.

— Выросла, — весело ответил Мартин. — Выросла, вышла замуж, родила детей — все как положено. Смотри, какой здесь фанатский атлас.

Наступила тишина. Мартин вытащил атлас и пролистал его, придерживая страницы большим пальцем.

— А мне кажется, она так и не выросла, — возразила наконец Мария и добавила: — Мне кажется, она все еще здесь.

Ей хотелось, чтобы ее голос прозвучал с вызовом, но он прозвучал просто спокойно:

— Моя ровесница.

— Свихнуться можно, — сказал Мартин. — Нет ее здесь, понятно? Что она тебе, привидение, что ли? Но от этого еще больше свихнешься.

Он поднял атлас и поставил его обратно на полку.

— Умерла она, вот и все. Сто лет назад.

— Да, наверное, — холодно ответила Мария.

— Ну то-то же. Ладно, пошли.

Вечером, когда Мартин ушел домой, Марию потянуло к каменному дубу. Дерево ее успокаивало. Там можно было не только уединиться. Приветливый дуб с теплой шершавой корой и шепчущимися листьями, более темными и кожистыми, чем у обычных деревьев, окружал и защищал. Она сидела, прижавшись спиной к стволу, вытянув ноги вдоль толстой ветки, и все вокруг качалось и двигалось, но в то же время она чувствовала, как его корни уходят глубоко в землю, и он стоит прочно и неподвижно, словно дом. Дуб рождал желуди: повсюду вокруг нее висели сотни зеленых плодов в чешуйчатых шляпках, бледные на фоне темных блестящих листьев. Конечно, из них не вырастут сотни деревьев. Может, вообще ни одного. Опять расточительство. Мария сонно смотрела, как тень от дуба на лужайке вытягивается и утончается, и рассказывала ему о своем дне.

— Сегодня мы с Мартином, моим другом, — это тот, который… да ты его знаешь, он ведь тоже на тебя залезал, — ходили на пляж за окаменелостями и нашли еще одну Gryphaea и кусочек Stomechinus, но не очень хороший, а завтра я собираюсь провести с его семьей целый день. Меня пригласили. Вообще-то я еще не решила — ехать или нет, — призналась она дереву. — Их так много, и все они говорят в один голос. Меня это немножко раздражает. Но все-таки поехать хочется.

— Не забудь сказать «спасибо, что взяли меня с собой».

— Хорошо.

— Расческа в кармане?

— Да.

— Если тебя будет тошнить в машине, скажи миссис Люкас.

Ну нетушки, подумала Мария. При всех? Ты что, правда думаешь, что я ей скажу? Нет, придется просто умереть, тихо умереть.

— Желаю приятно провести день.

В гостинице (ей пришлось подождать в холле, пока про нее не вспомнили, — она стояла одна, покраснев до корней волос, и ей казалось, все только на нее и смотрят) она обнаружила, что Люкасы не готовы и планов пока тоже никаких. Следующие полчаса прошли в лихорадочном одевании детей, в посылании Мартина за детьми, которые успели разбрестись, в поисках потерянных вещей и в спорах о том, куда поехать. Две девочки прыгали вверх-вниз, не останавливаясь ни на секунду, и кричали:

— Хотим на ярмарку с аттракционами! Хотим на ярмарку с аттракционами!

И всем заправляла мама Мартина.

— Что значит, у тебя НЕТ сухой футболки? Должна быть. Тогда надень футболку Джейн.

А я никогда не носила чужих вещей, подумала Мария. Да мало ли чего я еще никогда в жизни не делала. И у нее перед глазами возникла картинка ее одежды — чистой, которую каждый вечер складывали на стуле в ногах около кровати, чтобы утром она могла ее сразу надеть, а грязную забирали в стирку.

— В Бемистере — гонки легковых машин, — закинул удочку Мартин.

Он повторил эту фразу уже в третий раз, правда, не очень уверенно, как будто знал, что дело безнадежное.

— Хотим на ярмарку с аттракционами!

— Тогда поищи их под кроватью. Джеймс, иди сюда!

— ПЛЯЖ! ПЛЯЖ! ПЛЯЖ! ПЛЯЖ!

— Сьюзи, давай причесывайся.

— ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ!

— Пляж!

— Я не могу найти свои туфли.

— Причесывайся.

— ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ!

— Пойди умойся!

— ПЛЯЖ!

— Нет, сейчас ты не получишь леденец.

— Я не могу найти свои туфли.

— Ох… БЛИН… — неожиданно выпалил Мартин, вспыхнув от гнева.

Он подошел к окну и угрюмо уставился в сад.

— Пусть гостья решает, — предложила тетка Мартина. — Куда ты хочешь, Мария?

— ПЛЯЖ!

— ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ! ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ! ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ!

— Ну ладно, хватит. Оставьте ее в покое, — приказала миссис Люкас. — Джеймс, перестань таскать ее за свитер.

Из-под кипы грязных пеленок, игрушек и влажных купальников она вытащила местную газету.

— Форум спортивных игр в Блэндфорде — о Боже, только не это. Выставка цветов на Чайльд-Оукфорд — большое спасибо, но не с этой компанией. Гонки на мотоциклах. Первенство.

— О, отлично, поедем туда, — выдавил Мартин тоном человека, который знает, что надежды уже никакой.

— Выставка лошадей, выставка фарфора… Во, слушайте! Средневековая ярмарка. Хотите провести день в XV веке в симпатичной усадьбе Кингстон Певерелл… Рыцарский поединок, стрельба из лука, жареный бык, средневековый банкет, менестрели и многие другие развлечения, а также лотки с едой и чай. Вход 25 пенсов. С любезного позволения сэра Джона и леди Хоуп-Певерелл… Ну, как?

— Сможем мы побиться на рыцарском турнире?

— Хочу быка.

— Ой, нет, только не усадьба, — вяло пробормотал Мартин.

Мария хорошо его понимала. Она сама была «экспертом по усадьбам». Мистер и миссис Фостер любили прокатиться в такие места воскресным полднем, выбраться из Лондона, полюбоваться природой (через окно машины — уютно: не грязно, не холодно) и окунуться в историю. Такие экскурсии могут пойти только на пользу. Всякий раз Мария послушно тащилась по лестницам через анфилады Ноула, Вобурна, Бленхейма, Хэмптон-Корта, Лонглита и многих других замков. Иногда там показывали львов или дельфинов, а иногда не показывали. Подобные мероприятия довольно жестко ставили историческую часть на место, будто хозяева замков оправдывались перед посетителями, хорошо понимая, что их жилье может заинтересовать далеко не всякого, и не желали навязываться. Было очевидно, что историю можно пропустить, если неохота вникать. Но Фостеры никогда ничего не пропускали. Они всегда ходили на экскурсии, и миссис Фостер постоянно задавала экскурсоводу вопросы о картинах или доспехах, что ужасно смущало Марию.

— Только не козлиная усадьба!

— Мартин, перестань. Ты же знаешь, это не просто усадьба: Ну, все. Согласен. Уговорили. Так, свитера, куртки. Пописали все перед уходом.

Несколько часов спустя, стиснутая между чьим-то локтем и чьим-то бедром, Мария наблюдала, как вдоль дороги развертывается Дорсет — поля, холмы, деревни. Все в машине говорили в один голос и тыкали пальцем в стекло. Эта поездка была так же похожа на автомобильные путешествия Марии с родителями, в тишине их тщательно вымытой машины, как метро в час пик на купе спального вагона первого класса. Внутри машина была по щиколотку забита липкими фантиками и палочками от замороженных фруктов, а снаружи покрыта слоем грязи, на котором Мартин оставил грубые замечания по поводу ее внешнего вида. Когда минут через двадцать они подъехали к месту, Мария облегченно вздохнула. Несколько машин друг за другом двигались к автостоянке. На транспаранте (в котором Мария сразу распознала бывшее постельное покрывало), натянутом над входом, крупными красными буквами было намалевано: АВГУСТОВСКАЯ ЯРМАРКА. Усадьба, как это часто бывает, оказалась совсем не усадебной. Она, конечно, отличалась от обычного дома, но и не входила в лигу замков Вобурн — Бленхейм — Лонглит. Явно старинная, со всякими затеями в виде каменных грибов и шаров на колоннах — для пущего величия, с литыми воротами, но также и с более обыденными атрибутами типа забытой крышки от мусорного ведра прямо у входа и засилия сорняков на цветочных клумбах. Вокруг толпилось довольно много народа, а издалека доносилась бодрая музыка.

Они высыпали из машины.

— Старшие дети могут потеряться, — весело разрешила миссис Люкас. — Вот, держите, по двадцать пенсов на брата, и к полпятому чтоб были как штык.

К старшим детям, по-видимому, относились также сестра и кузина Мартина. Отойдя на десять ярдов[7] от автостоянки, он заключил с ними быструю сделку, в результате которой каждая получила по два пенса из его двадцати в обмен на обещание держаться от них с Марией подальше.

— Не хочется таскаться с ними целый день, — объяснил он. — Им ведь только девять.

— Многие думают, мне тоже только девять — из-за роста, — сказала Мария.

— Но ведь тебе уже больше девяти, правда? Важно ведь не то, как человек выглядит, а то, какой он. Пошли.

Пробираясь за ним сквозь толпу, Мария подумала: как бы и мне научиться вот так же ясно выражать свои мысли. Вслух — не кошкам, не деревьям и не бензоколонкам. Казалось, Мартином быть совсем нетрудно: он просто БЫЛ — такой деловой, самоуверенный пес. Правда, Мария уже поняла — со своей матерью он справляется гораздо хуже, чем с чужими родителями. Хотя чужих родителей почти всегда легче убедить, чем своих.

Да, странная это была ярмарка. Весь персонал, начиная от обслуживающих автостоянку и кончая дамами, торгующими у лотков и под чайными навесами, нарядили в старинные костюмы. Но едва ли кого волновало, из какой эпохи их одежда: были там разнообразные длинные платья, к некоторым прилагались еще и головные уборы, правда, те напоминали средневековье весьма отдаленно, пара власяниц, перепоясанных веревками («Я — монах нищенствующего ордена, если вас это интересует, — добродушно объяснил служащий автостоянки. — Сам бы я никогда не выбрал такой наряд, но здесь каждому дается роль»), пастушки, молочницы и масса мускулистых ног, втиснутых в чулки и перевязанных лентой, якобы «под камзол». Хозяйка дома выглядела довольно неуверенно в своем лиловом бархате и мантилье. Ее муж, сэр Некто, прогуливался вокруг, излучая улыбку, и развлекал посетителей; его плоеный воротничок и разрезные бриджи никак не вязались с очками. Чувствовалось, что все неуклонно выполняют свой долг. Большое объявление над входом призывало собрать десять тысяч фунтов на ремонт деревенской церкви.

— Вообще-то здесь не так уж плохо, — заметил Мартин. — Конечно, не то, что на автогонках, но об этом нечего и мечтать.

Были там лотки с домашней выпечкой по щедро сниженным ценам, соревнования по стрельбе из лука, разрешалось даже попробовать из настоящего арбалета; кадка из-под отрубей (в каких обычно прячут рождественские подарки), сулящая необыкновенную добычу; лотерея «Угадай, сколько весит» взволнованная, украшенная розовыми лентами овца (ну пожалуйста, дай мне ее выиграть, молча молилась Мария, пожалуйста, я так хочу быть единственной на нашей улице, у кого есть собственная Шотландская Овечка с черной мордочкой); метание кокосовых орехов и навес с прохладительными напитками, сандвичами и фруктовым Соком, где «Мед»[8] продавали только совершеннолетним. Они взяли сандвичи и сок с газированной водой. День становился шумным и жарким. У поворота подъездной дорожки перед домом стояла огромная толпа и растекалась дальше по аллеям в поисках «Стрельбы из лука в саду при кухне» и «Рыцарского поединка: первый налево за конюшней». Монахи поснимали свои власяницы. Короткие кожаные курточки тоже были скинуты, и под ними обнаружились рубашки фирмы «Маркс и Спенсер». Хозяйка дома испарилась в своем лиловом бархате, и молочницы, торгующие под навесом прохладительными напитками, порозовели и утомились. Мария поглядела на спокойную каменную громаду дома, и ей захотелось прохлады.

— Давай зайдем внутрь, — предложила она.

«Экскурсия по дому» входила в список оплаченных развлечений. Мартин сначала засомневался, но потом уступил. Они вошли через парадную дверь, замыкая группу около дюжины человек во главе с девушкой-экскурсоводом, которая, по-видимому, там и жила. Мария, не связанная родителями, почувствовала себя полноправным членом экскурсии и принялась рассматривать все с глубочайшим вниманием: большой зал, из каменных стен которого торчали знамена, ставшие от времени кружевными; каменные ступени с выемками посредине, там, где их всегда топтали ноги; оконные переплеты, разрезающие дорсетский пейзаж на три части — зелень, солнце и небо; изъеденные червями сундуки; колонны, подпирающие своды, и ветхую шелковую обивку стульев.

И картины. Она отстала от группы, чтобы разглядеть темные картины, висевшие в гигантской зале. Сэр Генри Хоуп-Певерелл в аккуратном сером парике: рука — на стопке книг, к ноге нежно прильнул спаниель; леди Шарлотта Хоуп-Певерелл — в жемчугах и с сильно открытой грудью; девочка в голубом платье на фоне туманного пейзажа, с рассыпанными на коленях цветами.

— Зачем ты их сорвала? — с укором спросила Мария. — Это же, наверное, орхидеи.

— А что еще оставалось делать? — ответила девочка. — Торчишь тут целый день на поле, пока тебя пишут.

— А меня никогда не хотели писать, — вздохнула Мария. — Мне нравится, как тебе уложили волосы. Такие кудри.

— Знала бы ты, сколько на это ушло времени! И все тебя дергают, тормошат, и еще отчитывают, если пожалуешься. А платье! Попробуй втиснись в него. Талия затянута — не вздохнешь. Ты когда-нибудь забиралась на дерево в такой юбке?

— Нет. Ты жила в этой усадьбе?

— Всю жизнь здесь проторчала, — мрачно ответила девочка.

— Ты заметила, здесь кое-что изменилось. На кухне теперь новая электроплита. И телевизор. Надеюсь, они тебе нравятся.

Экскурсионная группа уже выходила из комнаты.

— Пошли, — позвал Мартин.

— Пока, — кивнула девочке Мария.

— До свидания, — попрощалась девочка. — Иди, иди, ты здесь ничего не потеряешь, поверь мне. Такие мерзкие портреты.

Покинув девочку, навеки застывшую в золоченой раме (в тот далекий прекрасный день, когда по синему небу плыли облака), Мария пошла вслед за экскурсоводом, и наконец они оказались у двери, выходившей в сад.

— Ну, вот и все, — весело заключила экскурсовод. — Спальни не представляют большого интереса.

Два-три экскурсанта выглядели разочарованно.

За дверью рос небольшой, обнесенный стеною сад.

— Этот травяной сад был разбит во времена Елизаветы I, — пояснила экскурсовод. — Он немного запущен. Мы — все никак не соберемся его прополоть.

И верно, некогда аккуратные контуры клумб и дорожек забила буйная растительность.

— Здесь должно быть все, — добавила она. — Все английские травы. Душица, тимьян, базилик и все остальное. Извините, мне пора брать следующую группу.

Мария с Мартином побрели по саду, отщипывая листья, пахнущие резко, сладко или ароматно — каждый на свой лад, прямо каталог запахов. Но названий они не знали.

— Тимьян, — узнал вдруг Мартин. — Это тимьян. Я уверен, он на скалах растет.

Он потер листья в ладонях и приложил руки к носу, с жадностью вдыхая запах.

— Здорово…

Не может быть, чтобы эти растения дожили до нас со времен Елизаветы I, подумала Мария, не помню точно, когда она правила, но это не те же самые растения. Растения так долго не живут. Наверное, это их прапрапраправнуки. Семена семян и их семена. Она слегка коснулась засох, шей головки цветка на большом кустистом растении, и пушок семян чертополоха слетел на траву и дорожку. Еще семена.

— Ты когда-нибудь думал, как это — быть другим человеком, — неожиданно спросила Мария.

— Не-а. С собой хлопот не оберешься. Пойдем выпьем чайку.

Мария погрустнела. Не буду ему больше рассказывать о девочке, которая жила в нашем доме и собирала окаменелости, обиделась она. А жаль: когда поделишься чем-то интересным, становится еще интереснее.

— Пойдем, — ответила она.

Под тентом, где продавали чай, к ним присоединилась семья Мартина — младшие дети были густо вымазаны замороженными фруктами, а старшие шумно требовали еду, питье, деньги или все вместе.

— В четыре начинается рыцарский турнир, — предупредила миссис Люкас. — Посмотрим его — и домой. Мартин, займи нам, пожалуйста, места и пригляди минутку за Джеймсом, мне нужно в дамскую комнату. Тебе не надо, Мария?

Мария решила, что, пожалуй, надо. Дамская комната (неприятные ведра за парусиновыми занавесками) оказалась в саду при кухне. Выйдя из-за капустных грядок, миссис Люкас воскликнула:

— Так вот она, эта церковь! Весь день ее искали, все прочесали. Заглянем?

Они прошли через садовую калитку и оттуда — в церковный двор. Миссис Люкас затоптала на дорожке сигарету, пересадила ребенка с одного бедра на другое и вошла в церковь. Мария — за ней.

Церковь как церковь, подумала Мария, хотя миссис Люкас, кажется, заинтересовалась витражами и медной отделкой пола… Мария занервничала — ей не хотелось опаздывать на рыцарский турнир.

Миссис Люкас остановилась перед большим каменным надгробием в стене.

— Боже, какой ужас!

Леди из белого мрамора в одеянии со множеством складок сидела, откинувшись, на мраморной кушетке, а на коленях у нее лежал мальчик лет десяти в ночной рубашонке. Выражение лица у него было просто ангельское, глаза закрыты, и на лбу вился локон мраморных волос. Подойдя ближе, Мария увидела, что леди плачет мраморными слезами. Вокруг нее теснились пухлые херувимы и тоже плакали.

— «От скорбящей матери. Вечная память», — прочитала миссис Люкас. — Какой кошмарный памятник!

Она отошла в сторону и начала разглядывать купель.

— А мне нравится, — возразила Мария, но так тихо, что никто бы не услышал.

У нее навернулись слезы, но не горькие — так обычно плачешь от грустной книги. Ей самой иногда хотелось умереть рано. В минуты крайнего негодования на родителей она лелеяла мысль о том, как они будут рыдать над трогательно-маленьким (но невероятно прекрасным) памятником на огромном кладбище и сожалеть о том, что были с ней так жестоки.

Миссис Люкас уже выходила из церкви, и Мария оторвалась от мраморной леди и пошла за ней. Они зашагали к полю за конюшнями, откуда доносились возбужденные голоса, и оказались на рыцарском турнире. Из переднего ряда им замахал Мартин. Мария встала возле него, а миссис Люкас отправилась на поиски остальных членов семьи.

Рыцарский турнир 1975 года не сильно напоминал средневековый. Копья заменили деревянными палками, окрашенными серебряной краской, и когда рыцари сходились, то вместо горячего звона оружия раздавались лишь глухие удары. Доспехи тоже выглядели на редкость картонно и театрально, сводя на нет героические усилия придать вымпелам и знаменам как можно более убедительный вид, чтобы зрелище получилось хотя бы красочным. К тому же некоторые лошадки и пони, которых затащили на тяжелую работу, изжевали сбруи и подпортили эффект. А вот сам турнир разворачивался весьма драматично, так как рыцарям приходилось одолевать не только противников, но и кротовые кочки. Несколько рыцарей свалились с коней, и настроение публики сразу поднялось; один раз даже потребовалась медицинская помощь; было сломано два копья, пара лошадей отвязалась, и из толпы непрестанно раздавались ободряющие выкрики, пока наконец не объявили двух участников, набравших максимальное количество очков, — они и должны были сойтись в решающем поединке.

— Как ты думаешь, он завоюет Даму Сердца? — спросила Мария. — В старые времена за это сражались.

— Теперь уже нет, — ответил Мартин. — Скорее всего ему дадут бутылку виски. На что ему Дама?

Соперники заняли позиции на разных концах поля. Они должны были съезжаться, набирая скорость, как два поезда, идущие навстречу друг другу по одной колее (не считая объезда кротовых кочек), и тот, кому первому удастся нанести удар копьем (а такой удар при любом раскладе выбивал противника из седла), выйдет победителем. Несколько схваток закончилось безрезультатно: либо рыцари промахивались, либо непослушные лошади уносили их в сторону — толпа была разочарована.

— Ставлю на красного, — сказал Мартин. — В прошлый раз его лошадь шла по прямой. Ну, Джеймс, прекрати елозить.

— Хочу к маме.

— Тогда иди и ищи ее.

— Меня тошнит.

— Ну и иди к маме.

— Я ее не найду. Ты поищи.

— Сейчас тебе.

Джеймс заревел. Вдалеке рыцари начали уверенное наступление рысью, переходящей в легкий галоп. Довольная публика уселась смотреть.

— Хочу к маме…

— Да заткнись же ты, — сквозь зубы процедил Мартин. — Смотри, Джеймс, смотри на лошадок.

Рыцари уже находились в двадцати-тридцати ярдах друг от друга и сближались строго по прямой с копьями наперевес. Схватка обещала быть интересной. Ой, пожалуйста, молилась Мария, пусть никто не поранится, особенно лошади, даже если кто-то и упадет, пусть он не ушибется, потому что…

— Вон мама! — вскрикнул Джеймс, показывая пальцем.

На другом конце поля действительно стояла миссис Люкас — их разделяла арена и заградительные веревки.

— Тсс, — зашипел Мартин. — Фэнс! Вот это да!

Обе лошади шли ровным галопом.

— Мама! — крикнул Джеймс и ринулся вперед.

Четырехлетние дети, если захотят, могут двигаться гораздо быстрее, чем можно предположить. Джеймс поднырнул под веревку, и, прежде чем Мария с Мартином успели опомниться, он уже стоял посреди поля, примерно там, где должны были сойтись всадники.

— О Боже… ребенок! — воскликнул кто-то рядом.

Мартин закричал и нырнул под веревку вслед за Джеймсом, а Мария зажмурилась, и под закрытыми веками поплыли картины — такие же страшные, как те, что она, конечно же, увидела бы, открыв глаза. Так она и стояла, зажмурившись, и слушала звуки смятения и топот копыт, и у нее засосало под ложечкой. Нет, это неправда, подумала она. Это сон, кошмар, и я скоро проснусь.

Она открыла глаза.

Посреди поля толклись люди, а поодаль на лошади сидел всадник и натягивал поводья; у столба между двумя веревками стояла другая лошадь. Еще она увидела Мартина. И его мать, бегущую с того конца поля. И Джеймса — он держал кого-то за руку и с удивлением глядел на всю эту суету.

Лишь несколько часов спустя, когда они возвращались домой после многих восклицаний, обвинений, прощений, переигрывания заключительной схватки и вручения победителю (по очкам, так как никто никого не сбил и не свалился сам) права выступать в финальных соревнованиях рыцарей, то, что произошло, вернее, то, что не произошло, навалилось на Марию всей тяжестью.

Ей показалось, будто все не по правде. Будто они не возвращаются домой после приятного дня и не думают о том, что бы съесть на ужин и что сегодня вечером по телеку. Все было почти ужасно. Но так как на самом деле ничего не случилось, больше и не думаешь о том, что они могли бы сейчас делать вместо того, чтобы возвращаться домой, стиснутые в машине, как сельди в бочке, и галдеть в один голос.

Она посмотрела на Джеймса — он спокойно глядел в окно, его лицо было измазано розовыми замороженными фруктами, пухлый животик вылезал из пояса джинсов — и на Мартина, поглощенного спором с сестрой; прямо как во сне. Этот день мог закончиться совсем по-другому.

Вечером, одурманенная, сонная, Мария не смогла объяснить родителям свои ощущения.

— Раз с малышом ничего не случилось — значит, ничего плохого и не было, — отмела все сомнения миссис Фостер. — Наверное, его успели перехватить или лошади взяли вбок.

— Но ведь все висело на волоске, все могло кончиться совсем по-другому.

— Нельзя такому маленькому разрешать разгуливать одному, — добавила миссис Фостер, и в ее голосе прозвучали критические нотки.

— Почему случается так, а не иначе?

Мистер и миссис Фостер относились к людям, которые полагают, что на любой вопрос нужно дать обстоятельный ответ. Особенно мистер Фостер. Он всегда отвечал длинно и нудно, так что к концу Мария иногда забывала, о чем и спрашивала. Она многое знала о Парламенте, о различиях между лейбористами и консерваторами и зачем нужно ходить в школу.

— Видишь ли… — сказал отец.

Он посмотрел на Марию через кухонный стол, потом в окно и снова на Марию.

— Верующие считают, — начал он.

И затем:

— Это сложный вопрос…

И потом:

— Это нелегко объяснить…

И наконец:

— Я не знаю.

Он взял газету и скрылся за ней.

— Тебе не пора в постель? — спросила миссис Фостер.

День, который мог быть совсем другим, подходил к концу, и Мария поднялась к себе. Хотя то же самое можно сказать о любом дне, который еще не кончился, подумала она. Она залезла в кровать, и призрачный промежуток времени между сном и явью заполнился плывущими в голове образами: мраморная леди плачет над мраморным мальчиком, пушистые семена чертополоха, окаменелости, скачущая черная собачонка. И настойчивее всех — девочка по имени Хэриет, которая засыпала в этом доме давними августовскими вечерами и слушала шум моря за окном.

6

Хэриет

— Сколько живут деревья? — спросила Мария. — Дольше, чем люди? Или нет?

— Ну, это зависит… — ответил Мартин.

Она давно заметила: он всегда так отвечал, если точно не знал. Прямо как ее отец. Она задумчиво посмотрела на Мартина, прибавив ему два фута роста и одев его в темный конторский костюм и белую, похожую на отцову рубашку.

— Чего уставилась?

— Интересно, в кого ты вырастешь? — сказала Мария.

— В человека, естественно.

— Да, но в какого человека?

— В такого же, как сейчас, только большого.

— Нет, все не так просто, — сказала Мария.

Однажды она наткнулась на фотографию отца — ему там было лет шесть, он сидел на корточках у скальной выемки, держа в руках бредень для ловли креветок; эта фигурка из далеких времен не сильно напоминала человека, которого теперь знала Мария. Не говоря о том, что он больше не интересовался ловлей креветок.

— А здорово было бы переродиться, — воодушевился Мартин. — Stomechinus’ы-то стали потом морскими ежами. А я стану скаковой лошадью. Нет, лучше ягуаром.

— Stomechinus’ам понадобились миллионы лет. И даже тогда они почти не изменились.

— Но мы-то умнее. Мы-то придумаем, как все ускорить.

Они возвращались с пляжа, одни, после неудачных поисков окаменелостей. У них появились конкуренты: по пляжу начало разноситься эхо — осторожные постукивания, видно, еще какие-то одержимые покушались на голубой лейас. Среди них оказались явные профессионалы — с маленькими рюкзачками и геологическими инструментами, — они собирали окаменелости в промышленном масштабе: Мария с Мартином их ненавидели и с возмущением выслеживали.

— Вообще-то ничего не выйдет, — сказал Мартин. — Ведь почему ягуары стали ягуарами? Им просто пришлось быстрее всех бегать за добычей.

— А может, и с людьми происходит то же самое?

— Что именно?

— Может, они становятся такими из-за того, что с ними случается?

Звучит немного путано, но я знаю, что хочу сказать: вот я — стеснительная и разговариваю сама с собой, потому что живу в такой семье, как моя, а Мартин — такой, потому что у него другая семья.

— Не пойму я тебя, — сказал Мартин. — Знаешь что? — добавил он. — Ты иногда бываешь какая-то странная. Вчера ты разговаривала с деревом. Я слышал. Ты сидела на нем и вдруг сказала: «Ох, Quercus ilex…»

Мария сделалась пунцовой.

— Ну ладно, мне все равно, — добродушно сказал он. — А почему ты спросила, сколько живут деревья?

— Просто интересно. Интересно, сколько лет моему дереву — нашему дереву. Каменному дубу.

Выйдя на дорогу, ведущую к дому, они зашли в магазинчик на углу — купить конфет. Они уже стали здесь завсегдатаями. Это был очень удобный магазинчик: в нем продавалось все — от рыболовных удочек и панам до печенья и коричневых конвертов. Когда продавец ссыпал с лопатки на весы грушевое монпансье, Мария впервые заметила открытки с видом города; такие ей еще не попадались — не фотографии, а черно-белые картинки с людьми в старинной одежде, гуляющими по «Чайке». На одной из них группа людей смотрела в сторону берега, на город — такой же, как и сейчас, только меньше: передний план почти не изменился, а вот скалы еще не успели покрыться домами. В зеркальной воде, словно бабочки, парили парусные лодки. Мария попыталась хоть примерно определить место их дома, но там были сплошные поля.

— Пятнадцать пенсов, — сказал продавец. — Хочешь открытку, малышка?

Тут Мария увидела, что можно купить целый набор этих открыток, переплетенных в календарь. Сорок пять пенсов. Денег у нее не было, но она вспомнила — послезавтра к ним приезжает дядя Дэвид, а он всегда давал ей пятьдесят пенсов.

— Лучше я скоплю на календарь, — ответила она.

На августе вверху изображались рыбаки, странно одетые, с сетями, а сентября не было видно.

— Старинные гравюры, — объяснил продавец. — XIX век. Теперь это в моде. Хотя лично мне они как-то не очень. Хорошо отдыхается?

— Отлично, — ответил Мартин.

— Время летит. Пятнадцатое число. Не успеешь оглянуться, уже сентябрь.

Они снова вышли на улицу, посасывая монпансье. Подходило обеденное время, и им навстречу стекались обитатели гостиниц, пансионов и летних домов, нагруженные пляжными принадлежностями, складными стульями и корзинами. И посреди течений, словно скала, бросившая вызов неспокойным водам пролива, возвышалась миссис Шэнд, одетая во все темное и слегка опираясь на палку, а рядом на тротуаре стояла ее корзина с фруктами.

— Наша хозяйка, — с тревогой сказала Мария.

Миссис Шэнд устремленно глядела на дорогу в сторону Марии, но как будто не узнавала. Марию это нисколько не удивило, она уже давно поняла — люди ее быстро забывают. Чтобы тебя запомнили, нужно быть шумным или ярким или еще как-то выделяться, а она ничем таким не отличалась. Поравнявшись с миссис Шэнд, она уже хотела проскользнуть между ней и садовой изгородью, но в это время голова миссис Шэнд резко повернулась, и старуха уставилась прямо на нее.

— Я тебя знаю, не так ли?

Мария объяснила, кто она.

Миссис Шэнд перевела взгляд на Мартина.

— А это кто?

Мария опять объяснила.

— И чем же вы здесь занимаетесь, молодой человек? — спросила миссис Шэнд.

Этот ошеломляющий вопрос сразил бы Марию наповал, а Мартин, наоборот, ни капельки не смутившись, принялся подробно описывать каникулы, так что миссис Шэнд пришлось дважды перенести вес с одной ноги на другую, и при этом совершенно не реагировал на ее попытки перебить его вопросом или подвести рассказ к концу.

— Ну, раз ты интересуешься окаменелостями, — вставила она наконец, — можешь зайти ко мне, если будет желание, и я покажу тебе очень интересные экземпляры моего деда.

— О’кей, — сказал Мартин.

— Пожалуйста, пожалуйста, — укоризненно отозвалась миссис Шэнд, явно не одобряя его манеру выражаться.

— Отлично, — сказал Мартин. — У меня сегодня как раз есть время. А сейчас нам нужно идти — обедать пора. Пока.

И он одарил миссис Шэнд обаятельной улыбкой. Завернув к воротам дома, Мария украдкой оглянулась и увидела, что миссис Шэнд стоит на том же месте. Трудно сказать почему, но она больше не казалась такой уж скалой.

После обеда Фостеры «спокойно» сидели в саду, как любила выражаться миссис Фостер. Но ведь мы и так никогда не проводим время шумно, подумала Мария, никогда-никогда, у нас просто не бывает шумного времени. Мария читала, отец то читал газету, то спал под ней, а мама шила. Она делала аппликации из разноцветных лоскутов на стеганом одеяле. Этим рукоделием она занималась уже восемь лет: одеяло было большое, роскошное и обещало по окончании очень красиво смотреться. Когда Мария была помладше, она ревновала маму к одеялу; однажды она взяла несколько лоскутов, которые мама подобрала для аппликации, и сунула их на дно мусорного ведра под чайную заварку и картофельные очистки. Никто так и не узнал. Это был, пожалуй, самый плохой поступок в ее жизни — до сих пор ее бросало то в жар, то в холод при одном воспоминании. Теперь одеяло уже не вызывало у Марии никаких эмоций, но иногда ей казалось, что на него у мамы ушло почти столько же времени, сколько на саму Марию, и что подчас люди проявляют больший интерес к одеялу.

Время от времени за изгородью, то затихая, то нарастая, раздавались звуки боевых действий, которые вели дети Люкасов. Там происходила затяжная всеполуденная ссора, то и дело вспыхивая и перерастая в жаркий спор с криками и воплями. Порой шум перекрывал пронзительный рев одного из малышей. Тогда мистер Фостер хмурился и вздыхал, а миссис Фостер отрывала глаза от шитья и неодобрительно смотрела на изгородь, разделявшую их сады.

— Эти дети просто неуправляемы, — сказала она наконец.

Пару раз споры и слезы внезапно и неестественно прерывались громким вмешательством одной из мам. Мистер и миссис Фостер перекидывались взглядами, и Миссис Фостер с суровым видом возвращалась к аппликации. Мария вдруг поняла: ее родители никогда не кричали друг на друга, на нее или еще на кого-то. Вот интересно. Так она лежала — то читала, то думала, пока не пришло время чая.

Мартин появился, когда они еще сидели за круглым столом.

— Ты уже пил чай, Мартин? — спросила миссис Фостер.

Выяснилось, что да, но он был не прочь еще раз почаевничать. Он сел за стол и съел четыре сандвича и кусок пирога. Когда миссис Фостер стала настаивать — правда, не слишком сильно, — он взял второй кусок.

— Странно, что она не толстеет, — сказал он, кивком указывая на Марию. — Столько еды, и все для нее одной. Везет же некоторым.

— Еще пирога? — с сомнением спросила миссис Фостер.

— Нет, спасибо, — ответил Мартин после краткого, но, видимо, тщательного обдумывания. — Ну как, пойдем к той старушенции?

Мария не испытывала особого энтузиазма. Ей было как-то неуютно с миссис Шэнд. Хотя теперь, вспомнила она, меня поддержит Мартин. И ничего не нужно будет говорить, а просто смотреть и слушать. А на часы стоит еще раз посмотреть.

— Пойдем, — сказала она.

Объявление у входа в гостиницу вызвало в Мартине бешеное возмущение.

— Да кем они себя считают? «Детям и собакам вход воспрещен»… Так, сейчас им повезет.

Он громко затопал вверх по лестнице.

Они застали миссис Шэнд все за той же розовой вышивкой. Ошеломленный Мартин даже замолчал: вот это комната — столько часов, и все тикают. Он стоял, разглядывая все вокруг, и водил парусиновой туфлей вверх и вниз по своей грязной джинсине.

Миссис Шэнд встала с дивана, подошла к комоду в углу комнаты и вынула оттуда плоский поднос, накрытый салфеткой.

— Вот, садитесь и рассматривайте. И пожалуйста, молодой человек, следите, куда вы ставите ноги.

Мария и Мартин устроились рядышком на диване с коричневыми и желтыми розами на потрепанной ситцевой обивке и стали рассматривать окаменелости, а миссис Шэнд с немым раздражением проследила струйку песка, отмечавшую маршрут Мартина по комнате, и затем вернулась к шитью.

Окаменелости, как они сразу поняли, стояли на порядок выше обычных. Там не было ни Gryphaea, ни Stomechinus, даже одиночных аммонитов, зато были белемниты, как огромные пули, и акульи зубы — такие гиганты, что, представив себе их владельцев юрского периода, Мария молча поклялась: в Ла-Манш — ни ногой, и восхитительное смятое растение, похожее на лилию, — гравюра на плоском камне.

— Вот это класс, — с любовью сказал Мартин.

— Можете взять их в руки, — разрешила миссис Шэнд.

Только зря она раздобрилась — они уже и так держали их в руках.

— Кто это нашел? — спросил Мартин.

Миссис Шэнд опустила очки на нос и посмотрела поверх них на Мартина.

— Мой дедушка. Он был другом сэра Чарльза Дарвина и собирал окаменелости для его исследований. На наших утесах. Сейчас я покажу вам фотографию.

— А где он их нашел?

Но миссис Шэнд уже вернулась к комоду и принялась рыться в ящике, забитом, как заметила Мария, бумагами и связками писем. Она вернулась, неся в руках большой и, видимо, старый (кожа его выцвела и вытерлась) фотоальбом. Она положила его Мартину на колени и начала перелистывать страницы, пока не дошла до фотографии пожилого человека с белой бородой и добрым лицом. Так вот кто стоит у нас на камине в гостиной, подумала Мария. На другой странице была еще одна пожелтевшая фотография — леди в пышной одежде, но с туго затянутым лифом, что делало ее похожей на викторианские стулья в гостиной летнего дома. На голове у нее сидел кружевной чепчик, а из манжет и воротничка платья тоже выступали кружева. А вот лицо ее, несмотря на причудливый наряд, было обычным, спокойным материнским лицом: такое и сегодня двадцать раз встретишь на любой улице или в супермаркете. Из-под чепчика выбилась прядь волос, что придавало сухому портрету более домашний вид. Внешне люди мало отличаются — люди из разных времен, подумала Мария, а вот представления у них совсем разные, мир-то меняется. Она пригляделась к фотографии и заметила: брошка на шее у дамы — розовый букет из слоновой кости — та самая, что теперь на миссис Шэнд, которая сидит на стуле по ту сторону камина и разглаживает на колене вышивку.

— Моя бабушка, — сказала миссис Шэнд. — А на следующей странице — моя мама, когда она была маленькой девочкой, и ее сестра Хэриет.

Они сидели в кресле из гостиной. Вернее, старшая девочка сидела, а Хэриет стояла рядом, опираясь на ручку. Понятно: ее так поставили, чтобы вышло красиво. В одинаковой одежде: черные высокие ботинки, застегнутые на множество крохотных пуговок, исчезают под платьями из темной материи, и белые передники — все в рюшах и сборках. Длинные схваченные лентами волосы забраны назад, будто их только что расчесали. А они похожи, сразу видно — сестры, но старшая худее и темнее, и лицо у нее серьезнее (или скучнее?). А Хэриет пухленькая, и даже сквозь коричнево-желтые тона фотографии угадываются розовые щеки и голубые глаза, но в лице какая-то неестественная скованность — зубы она стиснула, что ли? И вдруг Мария поняла: Хэриет вот-вот расхохочется. Что там у них случилось? Может, фотограф был смешной или что-то смешное сказал. Наверное, она хихикнула, и ей тут же велели прекратить, или просто еле сдерживалась от смеха.

Мария пристально вглядывалась в фотографию — Хэриет сто, а может, и больше лет назад сдавливала неуместный смех. Под фотографией кто-то поставил подпись черными чернилами: «Х. Д. П. и С. М. П., 10 и 12 лет, февраль 1865 г.».

— Там дальше — еще семейные снимки, — сказала миссис Шэнд.

И правда: вот мама держит на коленях младенца — кокон из белого муслина — и другие дети, расставленные по росту у стула; портреты членов семьи: лицо и плечи выныривают из мягкого коричневого облака; расплывчатые компании на улице: играют в крокет на лужайке, обсаженной деревьями, сидят под деревом за чаем, и вот еще одна, интересненькая: все разлеглись на пляже под зонтиками от солнца и разложили вокруг шотландские пледы. А за ними скалы — знакомая порода.

— Это здесь, — сказала Мария.

— Естественно, — ответила миссис Шэнд. — Они же здесь жили. Можете взять по шоколадке, если желаете.

— Спасибо, — с готовностью отозвался Мартин.

Мария листала дальше, и вновь пошли портреты. Вот бородатый отец с добродушным недоумением на лице, держит новорожденного; а вот снова пухленькая мамаша, увешанная маленькими детьми. А вот Хэриет с сестрой. А вот, еще через несколько страниц, одна сестра, но уже выше. И вот опять она, с высокой прической и в юбке до пят — такая взрослая одежда, а лицо не изменилось. Она переродилась, как бабочка, подумала Мария. Теперь все не так, теперь все носят одно и то же в любом возрасте — и не поймешь, когда человек из ребенка стал взрослым. У мамы Мартина такие же джинсы, как и у меня. Да, неплохо у них раньше было придумано. По крайней мере, ты хоть знал, на каком ты свете. И кто ты. Она стала искать переродившуюся Хэриет, но не нашла. Вот Сьюзан, толстая и недовольная, шестнадцати лет, и вот опять она, расплывается в улыбке, уже совсем взрослая, с младенцем — на руках. А Хэриет нет. Мария перевела взгляд на вышивку.

— Это она вышила, Хэриет?

— Не все, — ответила миссис Шэнд. — Работу закончила Сьюзан, моя мать.

И только Мария открыла рот спросить почему, как ее перебил Мартин, который все еще жадно и сосредоточенно изучал окаменелости.

— Где он нашел эту рыбу?

Это была Dapedius colei, сверкающая в куске голубого лейаса, обыкновенная чешуйчатая рыба, как лещ, например, только из юрского периода.

— Да, такой нам никогда не найти, — сказал Мартин с черной завистью.

— Кажется, на Западном утесе, — ответила миссис Шэнд, — когда после обвала обнажились свежие пласты. Такое случается, время от времени.

Но несмотря на всю притягательность окаменелостей, Мария не смогла отложить альбом. Она перевернула несколько страниц назад: каждая групповая фотография давала ей все большее представление о семье. К. Р. П. — наверное, тетя; мисс Д. (эта всегда втискивалась с краю) — гувернантка или няня и расставленные по росту Ж. С. П., Б. М. П. и Д. Т. П. — другие братья и сестры. Сьюзан и Хэриет были, наверное, средними детьми. Она вернулась к первому снимку и снова стала вглядываться в девочек: единственная хорошая фотография Хэриет. На всех остальных она с трудом узнавалась среди родственников, а с середины альбома исчезла совсем.

— А вы не хотите шоколадку, миссис Шэнд? — спросил Мартин с видом внезапного прилива заботы.

— Спасибо, не так сильно, как ты.

Его рука зависла над серебряной шкатулкой, и в наступившей паузе миссис Шэнд, не говоря ни слова, но явно наслаждаясь моментом, смотрела на Мартина поверх очков. Потом сказала:

— Ну что же, молодой человек, извольте еще одну.

Рука Мартина зарылась в шоколадках, а миссис Шэнд вернулась к шитью.

Мария встала и подошла к вышивке. Трудная работа, подумала она. Стежки аккуратные, маленькие, ни единой ошибки. Сколько же она ее делала! Долго. А может, вышивальщица с удовольствием занялась бы чем-то другим. Я бы, например, не взялась за такую работу, подумала Мария, ни за что. Правда, дерево я бы тоже вышила, и подпись — Quercus ilex, и окаменелости. И маленькую черную собачонку. И качели (качели? какие качели?), и каменные садовые вазы. И дом. Конечно, это наш дом, только она его почему-то сделала коричневым, а так — очень похоже. Странно, подумала Мария, он стоял тогда и сейчас, а Хэриет уже нет. И, поглощенная мыслью о Хэриет, она снова оглянулась на вышивку.

Она смотрела на нее сбоку, и вышивка сделалась невидимой — стекло в рамке отразило окно на другой стороне комнаты и вид за окном, так что Мария видела только отраженный квадрат сада с лужайкой и деревьями, мягко качающимися на ветру. И вдруг, как портрет в раме, нет, скорее как фотография, но уже цветная, живое лицо, белокожее румяное лицо над белым фартуком с рюшами, светлые волосы перехвачены сзади лентой, глядело на нее с вышивки.

Хотя нет, не на меня она смотрит, а туда, в окно, подумала Мария. Ведь все, как в зеркале, — перевернуто. Она резко повернулась и посмотрела в окно, но там уже не было ничего, кроме лужайки, деревьев и неба.

Потом обернулась назад и снова взглянула на вышивку, но увидела только стежки на полотне. Опять поймала отражение — и там ничего особенного: окно и деревья.

— Какой беспокойный ребенок, — сказала миссис Шэнд. — И крутится, и крутится… У меня от тебя даже голова закружилась.

Мария виновато села на диван.

— Будьте любезны, положите альбом обратно в комод. И окаменелости тоже, если вы уже насмотрелись.

— Спасибо за приглашение, — поблагодарил Мартин, когда все было закончено.

Миссис Шэнд грациозно взмахнула иголкой, как бы отпуская их домой.

— Пожалуйста, захлопните дверь получше.

— Извините, — начала Мария, — скажите, пожалуйста, почему Сьюзан… — Но прежде чем Мария успела договорить, ее перебила миссис Шэнд, и конец вопроса повис в воздухе.

— И будь любезна, передай маме, что в саду поскрипывают боковые ворота. Если мешает, их можно смазать. Ты что-то хотела спросить?

— Нет, ничего, — ответила Мария.

— Классные окаменелости, — сказал Мартин, когда они переходили дорогу на свою сторону.

— М-м-м…

— И эта рыбина. Dapedius… Я тоже хочу такую найти.

— А-а, — протянула Мария без особой уверенности.

— Ты что, мне не веришь?

— Верю, верю, — торопливо ответила Мария.

Мартин вернулся в гостиницу и стал смотреть телевизор. Мария обошла дом с торца и прошлась по лужайке (может быть, именно здесь — ну, конечно же, здесь, большая шумная семья играла в крокет, а потом выстроилась вдоль стены фотографироваться — маленькие впереди, мама, папа, тети и все остальные — за ними). Она взобралась на свою любимую ветку каменного дуба и полчаса сидела на нем и рассказывала ему (но молча, про себя). Только что произошло нечто очень странное, начала она, мне показалось, я увидела лицо Хэриет — она смотрела на меня с картинки, которую сама вышила, как будто она все еще там.

И не убеждай меня, вдруг запальчиво сказала она дереву, что я все это навоображала. Я все равно не поверю. И в то, что она стала взрослой, не верю, хоть Мартин и говорит… Мне кажется… Мне кажется… Мне кажется, с ней что-то случилось, но что, я не знаю.

Мысль перешла в шепот, и он смешался с шепотом листьев.

7

Послеполуденная прогулка и календарь

Как-то раз, когда Мария была помладше, она представила себе ночного вора — на выступе за окном — и одела его в темную воровскую одежду; чулок на голове ужасно притуплял черты лица, как на картинке, которую она однажды видела в газете. И вдруг вор случайно вышел у нее из-под контроля и вместо того, чтобы стоять, где ему положено, или раствориться, как ночной кошмар, когда проснешься, он вдруг ухватился за оконный шпингалет (Мария лежала в постели и отчетливо услышала, как он клацнул), окно открылось, и вот грабитель уже крадется по темной комнате, а она сжалась и сперва просто тряслась, а потом закричала во весь голос, прибежали взрослые, щелкнул выключатель, и тогда вор, конечно, улучил минуту и исчез, а Мария осталась одна в пустой комнате, истерично рыдая.

Но из этого я уже выросла, подумала она. Теперь я справляюсь с грабителями, и со ступеньками, которые скрипят по ночам, и с грозой. Могу зайти и в темную ванную, даже если не знаю, где выключатель. Я взрослею, такие проблемы меня больше не волнуют.

— Как бы не так, — съехидничал кот. — Забыла, как ты потеряла голову в супермаркете и с ревом носилась по отделам?

— Ну, это совсем другое, — возразила Мария. — Я не могла найти маму и решила, что она ушла без меня.

— Все равно — жалкое зрелище, — возразил кот. — Взрослеет она — кто бы говорил…

Он сидел у каменного дуба и вылизывал живот, извернувшись так, что одна лапа торчала у него вертикально над головой.

— Ты немного пропустил, вон там, слева, — указала Мария.

Кот начал яростно намыливать уши.

— Надеюсь, ты не скажешь мальчику о том, что тебе мерещатся лица в старых вышивках.

— Она его не так уж интересует, Хэриет, — ответила Мария.

— У него есть голова на плечах. Не то что у тебя.

— Не понимаю, почему неразумно интересоваться другим человеком? — холодно возразила Мария.

— Ну, что может быть глупее — без конца талдычить о девочке, которую ты даже не знаешь. И никогда не узнаешь. Почитала бы хорошую книжку. Привела бы в порядок мозги. Узнала бы что-то новое.

— Вот сам и займись, — отрезала Мария.

— Но ведь я не умею, — возразил кот. — Ты что, забыла?

Он выпустил когти, явно любуясь ими.

— И что в ней такого притягательного? Обычный ребенок, вроде тебя — можешь быть уверена.

— Мне кажется, она не стала взрослой.

— Чепуха. Все становятся взрослыми.

— Не обязательно, — упорствовала Мария.

И, немного помолчав, добавила:

— Там нет ее фотографий старше меня. И вышивку за нее сестра закончила.

— Тому найдется немало объяснений.

— Здесь происходят странные вещи — не поймешь, что по правде, а что нет. Все время лает какая-то собачонка, а никто в округе не держит собак. И я часто слышу скрип качелей.

— Ворота нужно смазать, — заметил кот. — Старуха и та сказала, помнишь?

Он начал рыскать в траве, прижав уши, и Мария сердито бросила ему в спину:

— Тебе все равно. Какая разница, что с ней произошло! Никого это не волнует, кроме меня. А я думаю — что-то случилось, вот она и не стала взрослой.

И с этой мыслью, ноющей где-то глубоко в голове, как больной зуб, она соскользнула по стволу и глухо приземлилась.

Дядя Дэвид и тетя Рут уже приехали. Поэтому обед был пышнее обычного и накрыт в столовой. Марию поцеловали, ей тоже пришлось их поцеловать.

— А ты выросла.

И она не знала, что сказать: тетя и дядя явно никак не изменились, поэтому она не могла ответить им тем же, разве что указать тете Рут: «А ты плохо причесалась», или дяде Дэвиду: «А ты сегодня порезался, когда брился», но это выглядело бы очень невежливо. Она давно усвоила: только взрослым позволяется делать замечания о внешности других, если то же самое делают дети — это невежливо.

Когда с приветствиями было покончено, о ней забыли. Взрослые взялись за свои разговоры, но Марию это устраивало — ей хотелось о многом подумать. К концу обеда дядя Дэвид вдруг вспомнил о ней и сказал:

— Пора нам с Марией поболтать наедине.

Он всегда так говорил, когда собирался дать ей пятьдесят пенсов. Он порылся в кармане, и на мгновение Марии стало неловко — вдруг он сейчас скажет: «А что это у тебя за правым ухом?», как фокусник, и достанет у нее из волос пятьдесят пенсов — он всегда так делал, когда она была помладше. Она безропотно стояла и ждала, и выражение ее лица, Наверное, стало холодным, так как дядя Дэвид торопливо сунул ей пятьдесят пенсов и возобновил разговор с мистером Фостером.

После обеда они решили пойти прогуляться. Побрели полем к западу от дома и вышли на тропинку, которая вела через скалы из Лайма в Ауксмут. Тетя Рут несколько раз шумно восхитилась местными красотами. Дядя Дэвид закурил трубку, выпустив душистую струю табачного дыма. Отец Марии сделал для гостей краткий экскурс в историю и топографию города. Мама Марии поведала тете Рут о ткани, которой собиралась переобить свои лучшие стулья по возвращении в Лондон.

Мария отстала. Вскоре она оказалась от них шагах в двадцати и могла спокойно подумать, не отвлекаясь на чужие разговоры. Ей вдруг почудилось, что она одна в этом воздушном пронизанном светом пространстве, между таинственными глубинами неба и тревожным сверканием моря. Она остановилась и оглянулась назад — крыши домов стекали к берегу по зеленым склонам холма, а над ними пейзаж вырисовывал квадраты полей: город дотянулся и дотуда, наметав дома вдоль дороги. И под всем этим — скалы, голубой лейас, с аммонитами, белемнитами. Люди настроили на нем дома, заправочные станции, церкви, филиалы «Тэско»[9], но там, в глубине, остается земля, какой она была вначале, миллионы миллионов лет назад…

Например, сто сорок миллионов лет назад, как в музее на картинках. Тогда субботним полднем (если у них, конечно, были субботы) здесь вместо чаек летали птеродактили, а по пляжу бегали не собаки, а ихтиозавры. И аммонитов водилось как теперь мух, нет, как селедок, они ведь в воде жили.

— Мария…

— Иду, — рассеянно отозвалась Мария, в задумчивости бредя по тропинке, которая, пробежав сквозь поля, вилась теперь между деревьями. Странно, подумала она. Есть места, и они вечны. И есть люди (и динозавры всякие), и они умирают. И есть дни, и месяцы, и годы (и века, миллионы веков). Окаменелости, и Хэриет, и я — мы словно бусинки в ожерелье. Одна за другой и все вместе.

— Мария, ты можешь идти быстрее?

Они ждали ее там, где тропинка уходила в более густой лес.

— Устала, дорогая? — приветливо спросила тетя Рут, и Мария посмотрела на нее пустым холодным взглядом, но не потому, что хотела обидеть тетю Рут, — в голове у нее все еще крутились мысли о местах, птеродактилях и девочке, которая сделала вышивку.

— Мария, — одернула ее мама.

Мария подпрыгнула и ответила, что нет, спасибо, она не устала.

— Вперед? — спросил мистер Фостер, и все начали высказывать свои соображения.

Мистер Фостер и дядя Дэвид были «за». Миссис Фостер хотела вернуться домой не слишком поздно, чтобы успеть разогреть ужин. Тетя Рут считала, что тропинка крутовата для ее туфель. Табличка оповещала: до Ауксмута и обратно можно дойти за три-четыре часа, и дорога не из легких, наверное, поэтому тетя Рут с тоской оглядывалась на Лайм-Реджис.

— Будем идти, пока не устанем, — предложил мистер Фостер. — Хорошо? Слабые могут рухнуть на обочине.

Он живо замелькал между деревьями.

Мария снова отстала и вернулась к мыслям о местах. Интересно, а места могут останавливаться, как часы? Чтобы мгновение длилось вечно, словно застывшие в камне аммониты. Хорошо бы так и было, подумала она, вот было бы здорово, я бы хотела вернуться назад в чье-то время и посмотреть — это так же интересно, как залезть кому-нибудь в голову. И ей показалось, она снова видит лицо, отраженное в стекле вышивки.

— Осторожно, здесь очень круто, — крикнул мистер Фостер.

Впереди засуетились: тетя Рут в неподходящих туфлях поскользнулась на сланцевой поверхности тропы и чуть не упала, но ее поддержал дядя Дэвид.

В тот день по берегу опять проносились полосы света, а по небу странствовали нагромождения гигантских облаков. На языке прогноза погоды это, конечно, звучало так: «солнечно, местами возможны ливневые дожди». На самом деле стоял золотистый бледно-бледно-голубой и каштановый полдень, тени гонялись по изменчивому морю, которое из бирюзового становилось то темно-серым, то снова молочно-зеленым. Но большая часть моря пряталась за деревьями и кустами, через которые и шла их тропинка, взбираясь на кручу и резко падая вниз. Вдоль тропинки росли дикие растения — кто где: высокие устраивались кучками и качались на ветру, ползучие карабкались по скалам или укрывались в траве. Чина ниссолия, подумала Мария, теперь я тебя знаю, а это зеленое растение, похожее на маленькую сосенку, — гигантский хвощ, мы нашли его в книге о цветах, а вот — молочай, а вот — чистотел. Разглядывая заросли, Мария поразилась их строгому порядку: каждое растение четко знало свое место. Одни выбирали почву побогаче, влажную, другие — песчаный откос. Не слишком ли умно для растений, которые и думать-то не умеют? Ветер нес к морю облачко семян чертополоха. Расточительство, строго подумала Мария, не слишком умно.

А ведь все эти подъемы и спуски — вверх-вниз, которые так утомили тетю Рут (чем грубее и круче становилась тропа, тем сильнее и громче ворчала тетя Рут, что, мол, наверное, поздно уже), — старые оползни — вдруг догадалась Мария, только очень старые, много с тех пор воды утекло — все успело зарасти кустами и деревьями. Тропинка круто спускалась вниз, на нее выползали огромные корни и лежали поперек (представляя новую опасность для бедной тети Рут), и деревья там были еще выше и древнее. И растения там были другие: папоротники, и дикий чеснок, и что-то странное, первобытное, с поникшей головкой, похожее на тростник.

— О Господи, — сказала тетя Рут. — Опять наверх…

Стояла тишина. Порой с дерева на дерево перелетал голубь. Шуршали листья. Где-то за пределами видимости, грустно, протяжно крича, пронеслась чайка. И больше ни звука, только их собственные шаги да разговор дяди Дэвида с отцом.

И вдруг залаяла собака. Нет, подумала Мария, не залаяла, затявкала. Это большие собаки лают громко, в полную силу. А так тявкать может только маленькая собачонка, глупая такая собачонка, которая вечно носится кругами и еще больше заводится. Она огляделась — собачонка была где-то рядом, это ясно, но ничего не увидела в накренившемся царстве откосов, кустов и деревьев. И тут до нее начало доходить — не сразу, правда, — и она даже не удивилась: так ведь это та самая собачонка, которую она все время слышит из окна своей комнаты.

Мария догнала остальных.

— Здесь где-то потерялась собачка. Тявкает и тявкает.

Все остановились. Шаги стихли, и больше ничего не было слышно — только ветер шумел, да море, да птицы чирикали. И тявкала эта собачонка.

— Где, дорогая?

— Да здесь же, — нетерпеливо ответила Мария. — Где-то рядом.

Бедная собачонка, что с ней? Она же просто в истерике.

Все четверо огляделись вокруг, потом посмотрели друг на друга. Дядя Дэвид озадаченно покачал головой и принялся снова раскуривать трубку: непростая задача — встать между ветром и зажженной спичкой.

— Боюсь, я ничего не слышу, — сказала миссис Фостер.

Мария слушала тявканье и смотрела на них пустым взглядом.

— Конечно, у нее более острый слух, — сказала тетя Рут. — Вполне естественно для ее возраста.

Собачонка дошла уже до полного исступления. Нет, она не потерялась, подумала Мария, тут дело в другом. Что-то ее огорчает, вот она и сходит с ума. И не успела мысль сложиться в слова, как тявканье заглушил другой звук — что-то загрохотало, как будто взорвалась земля, и покатилось вниз. Весь мир вдруг сдвинулся с места, и сквозь этот шум донесся визг обезумевшей собачонки и чей-то крик. Детский крик.

— Ой, — вздрогнула Мария.

Шум в ушах нарастал, потопляя все, перекрывая все остальные звуки, и вдруг земля под ногами пошатнулась, и Мария схватилась за тонкий ствол дерева у тропинки.

— В чем дело, Мария? — сердито спросил отец, и шум тут же стих, тявканье заглохло, тропинка снова стала устойчивой, и Мария отпустила дерево.

— Ни в чем, — ответила она и наклонилась заправить надоедливо хлопавший ремешок на сандалии.

Все прекратилось. Мир снова стал прочным, тявканье исчезло, а вместе с ним и странный шум — все это уже казалось ненастоящим; вот так и вчера лицо девочки — мгновение, и будто его никогда и не было.

— Ну что, поспешим? — спросил дядя Дэвид.

Но с тети Рут было довольно. Ей надоело быть обузой, все остальные, конечно, могут идти дальше, а она лучше немного посидит здесь (и она без восторга посмотрела на заросли крапивы и куманики), хотя и время уже поджимает.

Тогда все развернулись и направились назад: тетя Рут сзади (теперь на подъемах она заметно поутихла), а Мария на сей раз впереди — только что пережитое почему-то тоже толкало ее домой.

На повороте дороги она вспомнила о пятидесяти пенсах в кармане и о календаре, который еще в тот раз себе пообещала, и зашла в магазинчик. Когда она вернулась, отец и дядя Дэвид прервали беседу и по-доброму, с интересом на нее посмотрели.

— Любопытно, как Мария промотала свои пенни? — спросил отец.

— Наверное, купила хороший альбом для рисования, — предположила тетя Рут.

Они с удивлением уставились на календарь.

— Очень мило, — сказал дядя Дэвид. — Приятные старинные картинки, да? Диккенсовские времена. Очень красиво.

— Ты не ошиблась? — спросила миссис Фостер.

Она не представляет, почему я купила именно этот календарь, подумала Мария, вот что она хочет сказать. Перелистывая страницы календаря, скромные сероватые картинки, она хорошо понимала, как их воспринимают родственники, — жалкое соперничество с красивыми цветными видами избранных уголков Дорсета и изумительными фотографиями коттеджей, скал и холмов.

— Как будто кто-то перевел назад стрелки часов, да? — усмехнулся дядя Дэвид, заглядывая Марии через плечо, и Мария испуганно на него посмотрела.

Теперь она увидела, что на сентябрьской гравюре изображался город и левый отрезок берега, словно художник сидел в лодке в полумиле от суши. Утесы, как и теперь, густо покрывал лес.

— Так-так… — сказал дядя Дэвид. — Мы шли где-то здесь, верно?

И его крупный указательный палец опустился на картинку на окраине Лайма.

— Да, город слегка разросся. А в старые времена — всего-то два-три домика.

— И один из них — наш, — сказала Мария.

— Правда? — с сомнением переспросил дядя Дэвид.

Он стал всматриваться в картинку.

— Здесь так нечетко, что и не поймешь.

— Точно, это он, — подтвердила Мария.

— А гуляли мы вот здесь. Похоже, скалы с тех пор немного выветрились.

И в этом он был совершенно прав: береговая линия на картинке была более правильная, чем поросшие лесом крутые склоны, где они только что бродили. Значит, по крайней мере, часть породы выветрилась с тех пор, как нарисовали картинку, подумала Мария. Интересно, когда? Она глянула в нижний угол гравюры и увидела мелкие наклонные цифры: 1840.

Значит, 1840 год. Сьюзан и Хэриет еще не родились, ведь Сьюзан закончила вышивку в 1865-м. В сентябре 1865-го. Но деревья там, где мы гуляли, довольно старые, значит, обвал произошел вскоре после 1840 года. Интересно, подумала она, неужели… И мысль, бередящая мысль, залетела к ней в голову и зависла там, как серое облако, пока снова не заговорил дядя Дэвид:

— Любопытно наблюдать, как меняется место, — произнес он.

— Да, — тепло отозвалась Мария.

И на мгновение между ними возникла симпатия, и не важно стало, что Марии всего одиннадцать, а дядя Дэвид уже довольно старый и что обычно им нечего было друг другу сказать.

— Карты… карты… — рассеянно повторил дядя Дэвид. — Я сам много чего узнаю из старых карт. Но это совсем не тетина стихия. Есть у меня одна книжица, надо будет тебе ее показать.

Мария кивнула в знак того, что она очень хочет посмотреть книжицу. Тетя Рут, которая все это время бубнила миссис Фостер: «Старинные гравюры… Странный вкус у маленькой девочки» (Мария ясно ее слышала, беседуя с дядей Дэвидом), вдруг обернулась и сказала:

— Ну что, дорогой, в путь?

И это означало, что им обоим пора торопиться в Лондон. Мария давно заметила, тетя Рут чувствовала себя неуверенно, если долго находилась вне Лондона. Она выныривала из него, как нервный пловец, который, заплывая в море, то и дело косится на берег.

И пошел шквал прощаний: снова пришлось целовать, и тебя целовали в ответ. И когда гости уехали, Фостеры, оставшись наконец одни, погрузились в привычный покой. Мария повесила календарь у себя в комнате; август закрывал все остальные месяцы, и тут ее осенило: покупка-то невыгодная, ведь год почти кончился. Старый календарь — самая безжизненная вещь на свете, если только он не прошлогодний ежедневник. Хотя почему? — подумала Мария, ведь оттого, что время уже прошло, оно не сделалось менее интересным, чем время, которое еще не наступило. Она пролистала назад страницы календаря и вспомнила январь (когда болела ветрянкой), и март (день рождения, и еще она начала ходить на фигурное катание), а в июне она первый раз в жизни сама поехала на поезде к крестной. Эти месяцы напомнили ей банки с джемом дома в кладовке — полные и с наклейками. Остальные — сентябрь, октябрь и их соседи стояли пустые и непредсказуемые.

8

Качели

— Нам нужны старые занавески, — сказал Мартин. — Или какой-нибудь коврик.

Он задумчиво посмотрел на кухонное окно, в котором маячила голова миссис Фостер, склоненная над раковиной с посудой.

— Мне кажется, ее лучше не просить, — предупредила Мария.

— Что, плохое настроение?

Мартин был специалистом по настроениям своей матери. Он обозрел миссис Фостер с интересом профессионального метеоролога и построил личные планы в соответствии с возможной перспективой.

— Не очень. Но просто она нам не разрешит выносить вещи из чужого дома, — ответила Мария.

Они сооружали шалаш в зарослях кустарника, к величайшему возмущению кота, — ведь это его частные джунгли для расправы с мышиными и птичьими жизнями. Он уселся на краю лужайки и уставился на Марию с Мартином, обиженно поводя кончиком хвоста. Мария, семенившая взад и вперед по поручению Мартина, пыталась по возможности его избегать.

— Ну ладно, ничего, — сказал Мартин. — Сделаем крышу из веток. Затаскивай вон ту толстую и пойди еще поищи.

Странно, подумала Мария, пробираясь на животе сквозь непролазный кустарник, есть такие люди, которым почему-то с удовольствием подчиняешься, когда они тобой командуют. Даже приятно; Вот, например, сейчас, несмотря на то, что по голове бьют ветки куста, который, похоже, живет совершенно самостоятельной жизнью. Какая-то ветка вдруг отскочила и стегнула ее по лицу, ой, отпрянула Мария и уже громко вскрикнула: «Ой, ой», наткнувшись коленкой на что-то твердое и острое — на джинсах сразу же образовалась треугольная дыра.

— Что случилось?

— Я поранила колено, — ответила Мария, сдерживая слезы и пытаясь сесть под негостеприимным кустом.

Ну вот, теперь придется оправдываться за эту дыру перед мамой. К тому же на коленке появилась розовая царапина. Мария осмотрела ее и увидела сочащуюся кровь. Потом огляделась: обо что же я так ободралась? Из земли в глубь куста уходила какая-то ржавая железка, а к ней крепилась толстая цепь с облезлой черной краской. Мария потянула, и цепь вышла из-под перегноя, таща за собой продолговатую металлическую пластину, на которой дырками был выбит узор.

Между листьями появилось лицо Мартина.

— Все в порядке?

— Да.

— Можешь вытереть моей рубашкой.

— Спасибо, — застенчиво ответила Мария.

— Что это такое?

— Не знаю.

— Давай вытащим. Вдруг пригодится.

Они с трудом вытащили из куста металлические брусья, цепи и прикованный к ним прямоугольник. Тяжелые, и много их. На траве они смотрелись как сломанный каркас неизвестной машины. Мартин в задумчивости поднимал то одно, то другое, потом сел и начал разглядывать. Мария знала: он думает не о прошлом, а о будущем этой штуковины. И вдруг все встало на свои места с удивительной ясностью.

— Это качели, — объявила она.

Мартин вытаращил глаза.

— Вот боковые распорки, с этой перекладины свисают цепи, а это — дырчатое — было когда-то сиденьем.

— А ты права, — изумился Мартин после короткой паузы.

— Знаю, — ответила Мария.

Я всегда знала: они где-то здесь, подумала она. Они поскрипывали — поэтому я и знала (конечно, они не могли скрипеть, когда лежали на боку в земле, под грудой листьев — это ясно), и все-таки они скрипели, вот так. И конечно же, это их качели — Сьюзан и Хэриет. Они-то и вышиты на картинке. Собачонка и качели, и я их обоих слышала.

— Ну что, начнем? — спросил Мартин.

Шалаш был заброшен. Они разложили качели на лужайке, разобравшись что к чему, и потом с огромными усилиями поставили их на ноги, прищемив при этом три пальца. Качели неуклюже накренились (из одной перекладины, разделявшей подпорки, выскочил шуруп) и беспомощно повисли — сиденье в одном месте плохо крепилось к цепи. И все проржавело. Но в общем они были великолепны.

— Нужна отвертка. И шурупы, — сказал Мартин. — И черная краска. И две кисти. И что-нибудь, чем можно счистить ржавчину. Пойди попроси у нее.

— Только, чур, я первая кататься, — решительно сказала Мария.

Мартин посмотрел на нее так, будто не расслышал. Потом сказал:

— О’кей. Только давай быстрее.

— Обещаешь не садиться, пока я сбегаю?

— Да что с тобой, в самом деле?

— Я их нашла, — ответила Мария. — Они мои. Но я тебе тоже дам покачаться, — добавила она.

— Спасибо, — ответил Мартин каким-то странным голосом.

Вообще-то, подумала она, ворвавшись в дом, это их качели, но они и мои, я их как бы в наследство получила — от девочек. Мне кажется, они были бы рады, если бы мы привели их в порядок.

— Что тебе нужно? — с удивлением спросила миссис Фостер, глядя из окна на то, что вдруг выросло на лужайке в этот августовский четверг. — Боже мой, Мария! Где ты это раздобыла?

Шурупы и отвертку еще как-то удалось найти, а вот с черной краской и кистями дела обстояли хуже. Миссис Фостер вышла в сад и в страхе наблюдала, как Мартин орудует инструментами возле качелей.

— Подожди до вечера, Мартин. Вернется Мариин папа и все вам сделает, и мне будет спокойнее, если…

— Нет, — выпалила Мария с мукой в голосе, и миссис Фостер, сокрушенная страстным порывом дочери, отошла в сторону и молча, нервозно следила за происходящим.

— Вот, теперь нормально держится, — сказал Мартин.

Он положил руку на сиденье и надавил. Качели прочно стояли на двух распорках в центре лужайки, отбрасывая длинную изящную тень, и там, где на сиденье был дырчатый рисунок, на тени тоже был дырчатый рисунок, и тень струилась по лужайке в лучах послеполуденного солнца.

— Давай. Пробуй.

— Нет, — ответила Мария. — Только когда все сделаем и покрасим.

— Красить? — с сомнением переспросила миссис Фостер. — Вряд ли я раз…

— Магазин на углу, — бросил Марии Мартин.

— У меня осталось шестьдесят пять пенсов каникулярных денег.

— А мне мама должна мои карманные с прошлой недели. И вчера она заняла еще сорок пенсов.

Они исчезли, прежде чем миссис Фостер успела выстроить перед ними свои опасения. В магазине они столкнулись с трудностями выбора и решения. Похоже, такой вещи, как «просто краска», вообще не бывает. Есть краска некапающая, виниловая, эмульсионная, краска для того-то, для сего-то и для чего-то еще.

— Нам нужна блестящая краска, — сказал Мартин. — Самая блестящая черная краска.

— Ничего, если она немного покапает, — добавила Мария. — Нам это даже нравится.

— Значит, глянцевая, — ответил продавец. — Вам нужна черная глянцевая эмаль. Пинту или полпинты[10]?

— Пинту, — ответил Мартин. — И наждачной бумаги. Два куска.

Кисти чуть не порушили все. Денег хватило только на одну маленькую кисточку. Но потом, после лихорадочных поисков, дома, в коробке со всяким хламом, стоявшей в глубине буфета, нашлась еще одна. Теперь они были полностью экипированы.

— Сначала нужно зачистить, — сказал Мартин. — Я знаю. Я видел, как папа делает. Иначе краска плохо ложится.

Они зачищали, и тень от качелей становилась все длиннее, пока ее не поглотила другая огромная тень, от дома, надвигающаяся по лужайке, словно прилив. И когда все было зачищено, принялись красить. Солнце стало медленно тонуть за домом, а они все красили и красили в приветливой тишине, нарушаемой лишь шелестом кистей и отдаленным, Приятно отдаленным шумом, долетающим из, соседнего сада, где пререкались члены семьи Мартина.

— Здорово… — восхитился Мартин, когда его кисть длинно и сочно заскользила вниз по подпорке.

Мария кивнула. Она уже решила: красить — это одно из лучших занятий в жизни. Раньше она никогда не красила. А ведь это даже лучше бассейна. И коньков. Да мало ли чего еще.

— Дай мне сделать сиденье, пожалуйста, — попросила она.

— О’кей, — разрешил Мартин.

И вот ты макаешь кисть в краску и потом обстукиваешь ее о край банки, чтобы стекли капли, и держишь ее в руке — сочную, жирную от краски, готовую пройтись по унылой, жаждущей некрашеной поверхности. И потом опускаешь ее на скучную некрашеную поверхность — один волшебный взмах, — и то, что было ржавым и облупившимся, становится сверкающе-черным и блестящим. И еще ты прокрашиваешь звенья — легкими мазками, чтобы они снова стали свежими и аккуратными, отделываешь каждую выемку и завитушку сиденья и ложишься на спину, чтобы подлезть снизу…

— Ну все, готово, — сказал Мартин.

Они отступили назад, осматривая свою работу. Качели мерцали. Сияли. Они заново родились. Они умерли, их погребли под кустом, а теперь они снова ожили. Они были новенькие, с иголочки. Черные, сверкающие, свежие. Будто только вчера сделанные.

— Наверное, они старинные, — сказал Мартин.

— Им больше ста лет, — ответила Мария. — Чуть больше. Знаешь, они…

Она замолчала.

— Просто я знаю, — закончила она.

— Завтра, когда краска высохнет, — сказал Мартин.

Она кивнула.

— Пораньше. Сразу после завтрака.

И он пролез через дыру в изгороди домой — объяснять маме, почему у него все лицо, руки, ноги, ботинки и джинсы так кошмарно вымазаны черной краской.

И даже, как обнаружила Мария, стоя в сумерках у своего окна, волосы. Она дергала расческой, пока у нее не защипало в глазах, и потом виновато решила оставить слипшиеся волосы до утра. Может, за ночь краска как-то испарится. Она выглянула в окно. Качели таяли в сумраке, который крался по саду, окружал деревья, и то, что было лужайкой, уже слилось с черным кустарником и превратилось в единый мир темноты, и только качели еще держались, вычерчивая в центре свой более темный силуэт. И потом свет угас совсем. Мария уже не могла разглядеть качели: она выключила лампу и легла в постель. Ночью она спала крепко, только раз проснулась и услышала, как ветер колышет деревья и легонько стучится в окно. И еще монотонный скрип качелей.

Теперь, подумала она, снова засыпая, я ничего себе не воображаю — не важно, как было раньше. Теперь они по правде в саду, и завтра я буду на них качаться. Первая.

Утром ее так и подмывало выскочить из дома — и на качели. Она вышла в сад еще до завтрака. Светило солнце, ночной ветер постарался, чтобы краска подсохла, затвердела и стала словно кость — восхитительно шелковистая на ощупь, когда проводишь рукой по столбам или сиденью. Но она не поддалась искушению, позавтракала и села на краю лужайки ждать Мартина.

Наконец он появился.

— Нужно их смазать. Они всю ночь скрипели. Я слышал.

— Они всегда скрипели, — отозвалась Мария.

— Что-что?

— Не важно. Хорошо — смазать так смазать.

Наступила пауза.

— Ну давай, — скомандовал Мартин.

Мария опустилась на сиденье. Оно было твердое и уже успело нагреться на солнце, сквозь джинсы она почувствовала рисунок литья — дырки, завитушки, линии (странно, что можно, не видя, почувствовать рисунок).

— Подкачнуть тебя?

— Не, не надо, — ответила Мария.

Она принялась раскачиваться: откидывалась назад, вытягивала вперед ноги, тянула цепи, и качели стали делать дуги — все длиннее, длиннее. Вот она уже оторвалась от лужайки и от Мартина, который стоял внизу и глядел на нее, и начала взлетать — выше, выше и на пике каждого взлета на мгновение зависала и смотрела вниз на каменный дуб, на дом, и на пристроенную к нему сзади кирпичную террасу с растениями в горшках, да нет же, в садовых вазах — вот как они называются, а она и не замечала их там внизу, на земле, на их уровне. Сверху каменный дуб тоже казался намного меньше, прямо как молодое дерево — куда только девался огромный ствол и ветки-кресла… И дом стал другим, как на вышивке, — коричневый, не белый. Она раскачивалась все сильнее, тянула цепи и ослабляла их в тот момент, когда качели должны были взлететь; они чуть дергали в конце каждого взлета и потом неслись назад, и ее юбки раздувались колоколом, когда она взлетала вверх, и свежий ветер приятно обдувал ноги, и потом, со свистом рассекая воздух, она снова летела вниз, и волосы сначала струились сзади, а потом залепляли лицо… Вверх-вниз, вперед-назад, чертя полукружия над травой, туда-сюда, взбираясь вверх и потом приятно рухая вниз (так что по коже шли мурашки), вытягивая ноги вперед к земле, и снова взмывая вверх только для того, чтобы тебя снова отнесло назад, и снова — падение, восхитительное, захватывающее, и снова летят юбки и передник, и волосы уже повсюду, потому что лента развязалась и спорхнула на лужайку. Я хочу качаться всегда, вечно, подумала она, я никогда не остановлюсь, я навсегда останусь здесь и буду качаться, я всегда буду здесь…

Ее настолько захватили эти мысли, что она не обращала внимания на того, кто стоял внизу и кричал:

— Уже моя очередь. Так нечестно, Хэри. Сейчас моя очередь.

Она притворилась, что не слышит, устремляясь вверх и падая вниз, — вниз и вверх, задевая ногами землю, прежде чем снова взлететь вверх, к деревьям, к самому небу… Какой далекой казалась внизу Сьюзан, жаждущая своей очереди, и гоняющий кругами тявкающий Фидо.

— Моя очередь!

— Что?

— Я говорю, сейчас моя очередь, — крикнул Мартин. — Ты качаешься уже целую вечность.

Она перестала раскачиваться — откинулась и опустила вниз ноги, махи качелей стали ослабевать, пока не превратились в легкие покачивания, и она сидела, уставившись на Мартина, и на громаду вдруг нависшего каменного дуба, и на сверкающую белизну дома, и на пристроенную сзади кирпичную террасу, сквозь трещины которой почему-то пробивались пучки травы, — никаких садовых ваз, и на сердито ворчащего Мартина.

— Да что с тобой, в самом деле? Ты такая странная!

— Сам ты странный, — огрызнулась Мария, и у нее вдруг брызнули слезы.

Она соскользнула с качелей, зацепилась джинсами за железный выступ, рванула и побежала к дому, наверх, к себе.

Два часа спустя после долгих угрызений совести она снова вышла в сад и стала искать Мартина. Когда очнешься после наплыва эмоций, чувствуешь себя так же, как после резкого спада температуры: полное опустошение и обиду — за что такое досталось? — а в данном случае Мария к тому же ясно ощущала собственную вину, как если бы сама навлекла на себя болезнь. (Ну, например, объелась чего-то жирного и запретного). Ведь в сущности она была невредная. И по-честному очередь Мартина давно уже наступила. И вот, терзаясь и раскаиваясь, она, съежившись, притаилась у дыры в изгороди и ждала, пока он не появится в саду. Кот с чем-то неприятным из помойки сидел под кустом и рассуждал о людях, которые плохо обращаются со своими друзьями.

Мартин пришел только перед обедом, с мокрыми волосами, прямо с пляжа.

— Прости меня, — взмолилась Мария.

— За что?

И когда он это сказал, искренне желая знать, Мария вдруг поняла: для Мартина, привыкшего к калейдоскопу эмоций большой семьи, такой всплеск чувств, как пару часов назад, это ни то ни се. Он переварил его вместе с последней едой.

— Я нагрубила тебе и не дала покачаться.

— Ничего, — весело отозвался Мартин. — Я потом покачался. Здорово, да?

— Супер, — ответила Мария.

И они качались по очереди, по пять минут, пока не пришло время обеда.

После обеда Мария пошла с Люкасами на пляж. Миссис Фостер всегда с удовольствием (хотя и с легким чувством вины) принимала предложения миссис Люкас взять с собой Марию — тогда ведь ей самой уже не нужно было идти на пляж, и она могла уединиться и спокойно посидеть за аппликацией.

— Это очень любезно со стороны миссис Люкас.

— Вовсе нет, — задумчиво возразила Мария.

Мама раскрыла глаза от изумления.

— Я хочу сказать, это, конечно, очень мило… Но у них столько детей — одним больше, одним меньше, она и не заметит. И когда я с ними, Мартин не дерется с Шарлоттой и Элизабет. Поэтому с нашей стороны это тоже очень любезно.

— О-о… — не нашлась миссис Фостер.

И потом:

— Да, понимаю.

Она в замешательстве посмотрела на Марию, та покраснела и пошла искать свой купальник.

Погода стояла душная. Казалось, небо опустилось и нависло над головой слоем оловянных облаков под цвет скал, так что пляж, поля и город стиснуло между пластами серого моря, неба и скал. Оторвавшись от осколков голубого лейаса, стелившихся ковром по пляжу, в котором они искали окаменелости, Мария поглядела вверх и сказала:

— Я чувствую себя аммонитом.

— Кем?

— Зажатой в сумрачности.

— Просто сейчас пойдет дождь — вот и все, — благоразумно определил Мартин.

— Знаешь, со мной недавно такое случилось, — начала Мария.

Если ты собираешься сообщить нечто важное, безмолвие воодушевляет.

— Мы шли, — продолжала она, обращаясь к спине Мартина, — по тропе между скал на той стороне города и спустились в лощину, ну, знаешь, там, где были обвалы, и у меня возникло такое странное чувство…

Она на мгновение замолчала, и так как спина Мартина не выражала ни одобрения, ни осуждения, Мария продолжала:

— И вдруг мне показалось — все движется, как, знаешь, когда расставишь руки и закружишься, а потом резко остановишься. А до этого я услышала, как тявкает собачонка, только никакой собачонки там не было, я, по крайней мере, ее не видела, и другие тоже — они даже и не слышали. А это была та самая собачонка, которую я все время слышу у нас в саду, я в этом уверена.

— Я никогда не слышал, — отрезал Мартин. — Какая еще собачонка?

Он сел на корточки у груды камней и принялся их переворачивать.

— Просто собачонка, — запинаясь сказала Мария.

И качели я слышала до того, как мы их нашли, хотела добавить она, но не добавила, а вместо этого вдруг спросила:

— А там случались обвалы, где мы вчера гуляли?

— Наверно, — ответил Мартин.

Он расколол камень надвое и отбросил его в сторону.

— Мне кажется, — произнесла Мария. — Мне кажется, я как раз попала в такой обвал, который был очень давно. Я слышала, как он шел.

— Не глупи, — остановил ее Мартин.

Он встал с корточек и посмотрел на серые вершины Черного Монаха.

— А при обвале могут погибнуть люди?

— Естественно.

— Дети…

— Не исключено.

Он побрел назад через заросли утесника.

— Наверное, Хэриет… — произнесла Мария, но Мартин был уже далеко и не слышал; она поплелась за ним и обратилась к окаменелости, которую держала в руке (маленькой Gryphaea, ставшей тенью за сорок с лишним миллионов лет). — Я так много думала о Хэриет, что иногда мне кажется, что я — это она. Вот как сегодня на качелях: я взлетала — все выше, выше, — сказала она окаменелости, — и вдруг почувствовала, как перевоплощаюсь; на мне длинная юбка и толстые трикотажные чулки, длинные волосы, совсем не такие, как у меня. Я превратилась в Хэриет.

— Пойдем, там поищем, — предложил Мартин.

— Пойдем, — сказала Мария. — Вроде неплохое место.

Но место оказалось не таким уж хорошим — они нашли лишь пустую банку из-под кока-колы и обломки пластмассы.

— И здесь уже расковыряли, — с раздражением сказал Мартин. — Это все тот, с отбойным молотком. Жаль, у нас такого нет. Теперь он всегда будет у нас все перехватывать. Если только мы не найдем места, куда он не доберется. — Он оглянулся на утесы, на скользкие, катящиеся вниз каменные водопады голубого лейаса.

— Только не туда! — с тревогой воскликнула Мария, глядя наверх.

— Почему?

— Это опасно.

— Не понимаю. Я там вчера кого-то видел. Ничего страшного, просто нужно быть поосторожнее.

— Все равно, не хочется, — не унималась Мария. — Мне плохо, когда я высоко залезаю.

— Тогда я сам полезу, — небрежно бросил Мартин. — Вдруг я найду там Dapedius.

На землю упали первые крупные капли дождя. Снизу, с пляжа, доносились выкрики миссис Люкас, собиравшей детей.

— Ладно, не сейчас, — согласился Мартин. — В другой раз. Скоро. Август-то уже кончается. Мало времени осталось.

Всю ночь шел проливной дождь. Качели печально скрипели в саду. Лежа в постели и слушая дождь, Мария заразилась всеобщим унынием — в голове у нее плавали грустные невнятные мысли о том, что все движется и постоянно меняется и ты перед этим совершенно бессилен. Дни вливаются один в другой, пока не превратятся в прошлую неделю или прошлый месяц, и вот они уже ушли у тебя из-под пальцев, как речная вода. Скоро сентябрь, подумала она, каникулы кончаются, и потом мы поедем домой, и все это время станет старыми фотографиями, которые положили на полку. Все сделается расплывчатым, как старые фотографии, точно и не вспомнишь, как оно и было. И этот дом, и Мартин, и качели, и окаменелости, и всё-всё.

9

Дождь и игра в прятки

На следующее утро мир превратился в текущую воду. Вода лилась с крыши, бежала по водосточным трубам, переливалась через края желобов, и по стенам дома, которые от сырости сделались из белых серыми. Сад весь пригнулся от воды, кусты поникли и пришлепнулись, с деревьев непрерывно капало, в траве скрывались предательские трясины. Кот, поднимая промокшие лапы, пробрался на дальний конец лужайки, уселся там и, поводя хвостом, стал разглядывать птиц — они зябли, нахохлившись, на ветках и телефонных проводах, безропотно принимая капризы погоды. А дождь все шел, размывая вид за окном. Иногда он лил как из ведра, иногда как из лейки, а то зависал туманной пеленой в глубине сада и дальше, за верхними домами.

— Да, не подходящий день для пляжа, — сказала миссис Фостер.

Мистер Фостер с газетой переместился в гостиную.

— Спокойно посидим дома, — заметила довольная миссис Фостер. — Тебе не будет скучно, дорогая?

— Не знаю, — ответила Мария.

— Почитай. Составь головоломку. Поиграй со своими окаменелостями, и день пройдет приятно, — предложила мама, пытаясь ее утешить.

— Что-то не хочется читать, — сказала Мария.

И смиренно добавила про себя: и с окаменелостями не играют.

— Ну, я уверена, ты что-нибудь придумаешь, — заключила миссис Фостер.

Мария заметила, что мама уже настроилась на аппликацию.

В дверь позвонили. Вглядевшись сквозь потоки за окном, миссис Фостер констатировала без восторга:

— Это Мартин.

И добавила, повеселев:

— Наверное, за тобой пришел.

Но все оказалось совсем не так. Миссис Фостер слушала Мартина и становилась все более испуганной. Когда он договорил, наступила короткая пауза, и Мария с Мартином впились глазами в потрясенную миссис Фостер, которая тем временем пыталась придать своему лицу более нормальное выражение.

— Нет-нет, Мартин. Конечно, я не против. Я буду рада принять тебя и девочек, раз мама с тетей хотят отлучиться на денек. И Джеймса тоже. Сколько ему лет? А, понятно.

Испуг на мгновение вернулся, даже еще более сильный, но она геройски продолжала:

— И малышей тоже? А, малышей они берут с собой. Да, думаю, так будет лучше. Ну, хорошо, скажи маме, я жду вас в любое время.

Мартин побежал с известием в гостиницу, а миссис Фостер сказала Марии:

— Ну вот, теперь ты будешь не одна.

Она с грустью поглядела на корзину с рукоделием и направилась в кладовую; вынырнув оттуда с грудой консервных банок, она спросила:

— Как ты думаешь, они будут на обед тушенку?

Мария ответила, наверное, будут, и тут она сделала то, что делала очень редко, только перед сном — она подошла к маме и поцеловала ее. Миссис Фостер удивилась, поцеловала Марию в ответ и начала открывать банки и смешивать их содержимое.

— Не представляю, как миссис Люкас справляется, — вздохнула она. — Пятеро детей.

И добавила с надеждой:

— Может, тихонько поиграете в настольную игру?

Мартин вернулся с Джеймсом, Шарлоттой, Элизабет и Люси. Он взял раздраженно-командный тон — ведь это был дом его друга, которого он хорошо знал, а другие нет. Остальные дети, возбужденные новизной обстановки, с любопытством повсюду заглядывали. Джеймс сразу же грохнулся, споткнувшись о коврик у двери, и громко заревел. Девочки носились по разным углам и все разведывали. Мистер Фостер высунул голову из-за двери гостиной, ужаснулся, мгновенно оценив ситуацию, и снова скрылся, после чего из гостиной послышались звуки торопливого захлопывания дверей и окон.

— Такой классный домик.

— Что будем делать?

— Куда эта лестница?

— Давайте в «Сардины».

— А можно нам туда?

— В прятки.

— О Боже… — воскликнула миссис Фостер и уже более решительно добавила: — Только не в библиотеке и не в гостиной. А может, лучше в «Монополию»?

Тягостное молчание означало полный протест, и ей пришлось уступить.

— В прятки, — пискнул чей-то голосок.

И Мартин своим самым заверительным тоном, предназначенным для успокоения нервных мам, обещал:

— Я за ними прослежу, миссис Фостер, они ничего не натворят. Заткнитесь вы все! Мы ничего не разобьем, честно. Вы нас даже не услышите.

Миссис Фостер все еще сомневалась.

— Ну…

— Они все будут делать только по моей команде, — пообещал Мартин. — Вперед!

И они оглушительно затопали вверх по лестнице, Мария позади всех. Оживленная и возбужденная, она почувствовала себя одной из них; что-то восклицала, что-то предлагала, как все.

— Я вожу, — крикнул Мартин. — Выручаться в Марииной комнате. Считаю до пятидесяти. Прятаться везде, кроме гостиной и библиотеки. Если что-нибудь разобьете — выпорю. Ну, начали! Раз, два, три…

Все бросились врассыпную и с визгом и хихиканьем растворились в кладовках, под кроватями, за занавесками. Мария, зажатая в темной комнате, где стояли метлы, услышала, как бродит и жалуется неприкаянный Джеймс, и втащила его к себе. Счастливые, они вместе дрожали в пыльной темноте, вместе выползли и снова помчались по лестнице, в ее спальню, куда с шумом стекались и остальные, крича от радости или отчаяния. Задыхаясь, они вповалку растянулись на полу и лежали, пока не отдышались. И снова врассыпную…

Дом то затихал, то приходил в волнение. Тишина ожидания сменялась ползаньем и топотом, разрастающимся до неистовых гонок с перескакиванием ступенек, хлопаньем дверей, воплями воды, засекшего прячущихся, и отчаянным криком застуканных, когда они понимали, что их уже ничто не спасет. И Мария, в гуще событий: ее так захватила игра, что она стала не просто одной из них, а почти перестала быть собой. Она вела себя совсем не по-Марииному: носилась, вскрикивала, толкалась, хихикала, атаковала одну комнату за другой, скользила на ковриках, бросалась под кровати. Один раз, с диким гиканьем пронесясь по лестнице через ступеньки, она столкнулась в холле с отцом — он стоял с газетой в руках; такое затравленное выражение лица обычно бывает у человека, который, возвращаясь домой, обнаруживает, что на его улицу вторглись дорожные строители, и теперь все перерыто до неузнаваемости. Он изумился при виде изменившейся Марии, неожиданно на него удивленно взглянула привычная Мария и сразу смутилась, но тут игра пошла по новой, и Мария, завизжав, пронеслась мимо.

Как же было здорово. И вдруг настроение резко изменилось. Каждая игра стала длиннее, окольнее, тише и расчетливее. Бесстрашие уступило место хитрости. Теперь они уже знали все укромные места, немного утомились и выдохлись. Джеймс, посасывая большой палец, свернулся на Марииной кровати и уснул. Остальные продолжали играть: водящий устраивал засады за дверьми и потом внезапно набрасывался на свою жертву, а прячущиеся переползали из-под кровати за стул, из тени занавески исчезали за громадой комода. Дом превратился в ожидание, в слух, в два уровня сознания: на одном миссис Фостер громыхала в кухне кастрюлями, а мистер Фостер еще раз забаррикадировался в гостиной, на другом — пять пар глаз и ушей выслеживали друг друга, выжидая, когда пискнет предательская половица или что-то мелькнет через скрипнувшую дверь.

Мария нашла новое место, о котором никто не знал. В комнате наверху, в конце коридора, над спальнями — здесь теперь хранили лишнюю мебель, и она беспорядочно и неудобно загромождала все пространство. Некоторые предметы были зачехлены огромными старинными чехлами, некоторые накрыты покрывалами. Никто уже не прятался под столами и задрапированными, как юбкой, стульями с прямыми спинками — такие места все уже знали; каждый вода, прочесывая эту комнату, под них заглядывал — это уже превратилось в ритуал. Но там стояло большое мягкое кресло, закрытое огромным цветастым изодранным покрывалом, такое низкое, что подлезть под него было почти невозможно, разве что таким маленьким и худеньким, как Мария. Шарлотта и другие девочки, склонные к полноте, лишь бросили на него один отвергающий взгляд. Но Мария поняла: она сможет под него подскользнуть, залечь под просевшими пружинами, как нож для разрезания бумаги, и стянуть до пола покрывало. Там, в пыли, сплющенная между половицами и брюхом кресла, она пролежит сколько угодно, выигрывая время: воды входили и выходили из комнаты, раскрывали занавески, сдергивали другие покрывала — а она подглядывала в дырочку на покрывале и ликовала, когда их ноги в сандалиях проносились мимо. Хоть здесь пригодилось, что я меньше других.

Потом они вообще перестали заходить. Наверное, уже все ее искали. В доме воцарилась тишина. Еще чуть-чуть подожду, пусть они спустятся вниз, тогда вылезу и выручусь, решила она и впала в приятную дрему. Пустая тихая комната — ни звука, лишь дождь по стеклу. И чудно — кто-то играет на рояле: из гостиной едва доносилась негромкая музыка. Будь Мария поживее, не такая сонная, она бы удивилась — отец-то не умел играть. К тому же звучала мелодия из старого альбома, который она нашла в табурете и пыталась разобрать.

А вообще-то и в комнате не совсем тихо, вдруг поняла она. Тикали часы — тоже странно: не помнила она никаких часов. Однако теперь, щурясь в удобную дырочку на покрывале, Мария их увидела в дальнем углу, и еще больше удивилась, узнав в них часы из гостиной миссис Шэнд, те самые, с цветами вокруг циферблата — фиалки, маргаритки, жимолость. Их стрелки навечно остановились когда-то без десяти четыре. Но эти часы не стояли, они деловито тикали, показывая пять минут первого. Наверное, так и есть, подумала она.

Дело шло к обеду — снизу из кухни доносилось ободряющее звяканье посуды, и через открытую дверь плыл запах жареной баранины. И вдруг ни с того ни с сего кресло неловко надавило ей на спину (или же пол поджал снизу), так что стало гораздо теснее, чем вначале, как будто она растолстела, и дремоты как не бывало — напротив, она почувствовала, что зажимает руками рот, чтобы не расхохотаться. Опять-таки странно — она не была по натуре хохотушкой. И все же она лежала, расплющенная под креслом, и щурилась между его коричневыми ножками из красного дерева в форме шаров с когтями, пытаясь подавить наплывы смеха, чтобы не обнаружить себя. В углу комнаты за столом сидела какая-то дама в длинном платье и писала, и эта дама не должна знать, что она там, под креслом.

Дама писала, часы тикали, внизу играли на рояле, и кто-то орудовал на кухне. И потом дама в длинном темном платье встала, подошла к двери и крикнула в коридор: «Хэриет, Хэриет… Можешь уже идти». Возвращаясь, она остановилась у кресла; край ее платья был всего в нескольких дюймах от носа той, которая лежала под креслом и подглядывала, отчего стало еще труднее сдерживать смех. Дама в платье снова села, теперь уже на стул, и взяла что-то из корзины с рукоделием, которую держала на коленях, и вдруг, нахмурившись, раздраженно сказала: «Тьфу ты!» При виде этого ту, что подглядывала из-под кресла, охватила безумная скука и отвращение — даже смеяться расхотелось. Она мрачно уставилась сквозь бахрому покрывала, свисавшего с кресла, и решила сидеть тихо, не двигаясь, и прятаться долго-предолго, только бы не заниматься этим дурацким рукоделием — ни сейчас, ни сегодня, никогда…

Так и останусь здесь на веки вечные, подумала она, они никогда меня не найдут, и я всегда буду лежать здесь под креслом.

Очнувшись с иголками в ноге — наверное, она задремала, — Мария подумала: сколько же я здесь просидела? Целую вечность. Наверное, они забыли про меня, ушли и забыли… Она высвободилась из-под кресла и оказалась в пустой комнате (ожидая увидеть в ней часы — глупо: никаких часов не было и в помине). Затем осторожно пробралась в коридор.

В это время водящий Мартин маячил как раз около двери в ванную: они заметили друг друга одновременно, ошалело понеслись выручаться и с криками рухнули на пол в Марииной комнате.

— Где ты была?

Но она молчала. Не скажу, подумала она. Никогда никому не скажу про это место. Это тайна. Моя тайна.

На обед они ели тушенку и мороженое. Довольные гости галдели все в один голос. Мистер и миссис Фостер, сидящие с двух концов длинного стола в столовой (так как кухня оказалась маловата для такого приема), изо всех сил старались навести порядок, но вскоре сдались. Мистер Фостер вышел из-за стола, как только это стало удобно, а миссис Фостер посвятила себя раскладыванию еды на равные части.

— А родители у тебя — супер, — поделилась потом Шарлотта. — Ни во что не лезут.

Ближе к вечеру, когда они сели за столом на кухне поиграть в снэп[11] и воцарились покой и гармония, за ними пришла миссис Люкас. Какое облегчение, воскликнула она, увидеть, что они такие хорошие, тихие, уж теперь-то она точно знает — они могут хорошо себя вести, если захотят (тут мистер Фостер хотел что-то сказать, но передумал и быстро вышел в сад), в следующий раз она оставит их у Фостеров с легким сердцем… (Миссис Фостер открыла было рот, но как-то сдержалась.)

— А давайте, — весело продолжала миссис Люкас, — закатим все вместе шикарный пикник в конце отпуска. Прощальный пикник, а?

— С готовкой!

— Никаких сандвичей. Все жарить на костре.

— Поздно вечером! Ночной пикник.

— Когда? — спросил Мартин.

И все как-то договорились, хотя миссис Фостер стояла и мямлила что-то вроде «У нас пока нет точных планов», а мистер Фостер, вернувшийся из сада, был просто в ужасе. Итак, через неделю, 5 сентября, весь последний день. По дороге в Ауксмут — Люкасы знают это место.

— Такая идиллия, — сказала миссис Люкас. — Я вам не могу передать. Ночью — ни души. Кругом одна природа. Но на спуске придется попотеть.

— Погода может не позволить, — с надеждой произнесла миссис Фостер.

Но тут все дети Люкасов заверили ее, что раз уж они собрались на пикник, их не остановит ничто, даже дождь. Мистер Фостер снова удалился в сад, и Люкасы после многократных фальстартов и неожиданных возвращений за свитерами наконец ушли.

Но не успели Фостеры остаться своей семьей, как в дверь снова позвонили. Это была миссис Шэнд. Увидев человека, которому далеко за одиннадцать, отец Марии сделался радушным и гостеприимным и пригласил миссис Шэнд на бокальчик вина. Все пошли в столовую. Мария потащилась вслед, хотя ей совсем и не хотелось, но она не могла выбрать подходящий момент и улизнуть. Миссис Шэнд взяла манеру то и дело поглядывать в ее сторону или говорить что-нибудь такое, что не найдешь, как и ответить.

— Ну вот, скоро тебе опять придется подумать о школе.

Мария согласилась, и у нее перед глазами со стуком упал огромный ставень, как падает в антракте театральный занавес, с надписью «6 сентября». Сверху, в стороне, сложенные как на складе, стояли качели, утесы из голубого лейаса, чина ниссолия, хвощ, камнеломка, каменный дуб и Мартин.

— Да, время не ждет.

Миссис Шэнд оглядела комнату и снова бросила довольный взгляд на Марию:

— Когда-то я сама сидела в этой комнате и считала дни, продолжала она. — Я училась в пансионе. Теперь я иногда думаю…

Она снова критически посмотрела на Марию и спросила, не считают ли Фостеры нужным отправить и ее в пансион. Миссис Фостер с оттенком раздражения в голосе ответила, что не считают. И добавила, переходя на другую тему, что с этим домом у миссис Шэнд, наверное, связано немало воспоминаний.

— Он всегда принадлежал вашей семье?

— Не с момента постройки, — ответила миссис Шэнд. — Другие люди его строили, в начале века. Девятнадцатого, как вы понимаете, — добавила она, взглянув на Марию, — та молча сделала холодное выражение лица и подумала: интересно, а знает ли миссис Шэнд, что аммонитам сто сорок миллионов лет и что трилобитов не найдешь в голубом лейасе, потому что они еще древнее, и что каменный дуб — разновидность дуба. Я не такая тупица, сказала она про себя.

— Он, конечно, изменился. При моем отце оштукатурили кирпичную кладку.

— Поэтому он коричневый на вышивке? — спросила Мария.

— Конечно.

— А я нашла качели. Качели Хэриет.

Взгляд миссис Шэнд проплыл над диваном и устремился в сад.

— Вижу, вижу.

— Мы их покрасили.

— Я вам не сказала… — пробормотала миссис Фостер. — Надеюсь, вы…

— Ничего страшного, — успокоила ее миссис Шэнд.

— А собачка чья? — спросила Мария. — Которая все время лает в саду?

Этот вопрос вырвался у нее так неожиданно, что прозвучал грубовато; она не хотела, но у нее всегда так получалось, когда ей не терпелось что-то узнать. Краем глаза она заметила неодобрительный взгляд отца.

— Не знаю никакой собаки, — ответила миссис Шэнд. — В этом доме ее во всяком случае нет. Мы в семье издавна держали кошек.

На языке у Марии вертелся еще один вопрос, и ей показалось, он уже выплывает у нее изо рта, как пузырь со словами на картинке в комиксах: «А что случилось с Хэриет?»

Но она ничего не сказала.

Миссис Шэнд отхлебнула хереса и снова посмотрела в окно, через сад на свинцовое море, съежившееся под угрюмым небом.

— Боюсь, нас ожидают затяжные дожди.

— Унылая погода.

— Обильные дожди на этом побережье всегда настораживают, — сказала миссис Шэнд.

— Потому что они делают обвалы? — спросила Мария.

— Совершенно верно.

— Только не делают обвалы, а дожди являются причиной обвалов, — уточнил мистер Фостер.

Наступило молчание. Миссис Шэнд допила свой херес. Кот, вовремя проскользнувший в дверь, чтобы застать конец разговора, покровительственно посмотрел на Марию и нежно обвился вокруг ног миссис Шэнд.

— Ну, мне пора, — сказала миссис Шэнд. — Мы ужинаем в семь тридцать.

С дождем она не ошиблась. Переждав серый давящий вечер, он начался по новой, как только стемнело. Лежа в постели, Мария слышала, как он шуршит по крыше гаража — монотонный, ритмичный шум, который должен успокаивать, но сейчас почему-то не успокаивал; наконец она заснула, но как-то тревожно, все время просыпалась. И во сне все было не так: мир стал зыбким и ненадежным, ни на что нельзя было положиться. Она гуляла по зеленой устойчивой лужайке, и вдруг лужайка ушла у нее из-под ног, как затянутая ряской поверхность пруда, где обычно охотятся на уток, и Мария нырнула в бездонное небо, толстое и серое на ощупь, как облака. Она ждала маму у школы, но вместо мамы за ней пришла маленькая старушенция, меньше самой Марии, но говорила почему-то маминым голосом. Она открыла парадную дверь своего дома, но за ней вместо ковра, столика и зеркала нежно плескалось море, и под его зеркальной поверхностью плавали косяки аммонитов — Gryphaea, Promicroceras — и все остальные. И когда она наконец выбралась из этих тревожных мест, она начала с трудом пробираться по каким-то бесконечным улицам, ища потерянную книгу или сумку, но знала, что никогда их не найдет. Наутро она проснулась неспокойная и раздраженная.

10

Пикник

За дождем потянулись хмурые, гнетущие дни. Стало холодно. Все начали охать, что в воздухе уже чувствуется осень, — это просто бесило, тоже еще предсказатели, и так ведь ясно. Мария старалась их не слышать: во-первых, она не любила, когда говорят об очевидном, и, главное, ей вообще не хотелось думать об осени. Не хотелось, чтобы она приходила, не хотелось ехать домой в Лондон — хоть бы каждый день тянулся, как резиновый, а лучше бы завтра и совсем не наступало. Жизнь наполнилась радостью. То ли игра в прятки так подействовала, то ли качели — они теперь считались ее собственностью, и все называли их не иначе, как «Мариины качели». А может, это я так таинственно перерождаюсь, спрашивала она себя в глубине души. На самом деле она просто впервые в жизни почувствовала себя раскованно. И не только с Мартином, но и с Шарлоттой, Элизабет, Люси и другими детьми, которые с ними играли. Они с Мартином все реже стали уходить вдвоем. Теперь Мартин тщательно продумывал и затевал сложные игры для многих детей; Мария занимала в них привилегированное положение, как будто Мартин был королем, а она — его министром в фаворе. В ней стало меньше прежней Марии — ей понравилось шуметь, перебивать других, предлагать свое, хихикать с Шарлоттой. И больше она не ждала, пока ее пригласят, а шла сама, и — удивительно — никто не возражал и не видел в этом ничего такого.

А время по капле вытекало. Оставалось десять дней, потом неделя, и вот впереди всего несколько дней — пять, четыре, три. Дни проходили, и Марию охватывала странная тревога, но не из-за того, что каникулы кончаются, — ей почему-то стало очень страшно. Что-то должно случиться, она это явно ощущала, только не знала, что и когда. Но что-то нехорошее. Она стала нервной, часто вздрагивала. Если внезапно хлопала дверь, у нее неприятно взлетало сердце. Однажды, когда она сидела за столом и писала, у нее по ноге скользнул кот, и она уронила карандаш.

— Не смей этого делать.

— Извини, — ответил кот и лизнул ее лодыжку своим шершавым языком. (Фу, какое неприятное чувство!). — Такова моя натура, ты что, забыла? Я же охотник — вот и хожу крадучись.

— Много ты охотишься! — огрызнулась Мария.

— А зачем? Когда рынок предлагает восемнадцать сортов консервов для домашних животных. Но от старых привычек трудно избавляться. В глубине души, — театрально продолжал он, — я храню воспоминания о моих свирепых предках, как они выслеживали добычу, пробираясь дремучими лесами и джунглями. Приходится держать форму. Я же говорю — это натура.

— Надо себя контролировать, — возразила Мария.

— А я-то думал, ты смыслишь в эволюции. Молчала бы уж… Посмотри на себя и своих друзей: целый день вверх-вниз по дереву — просто стая обезьян. О ваших-то предках и вспоминать тошно.

— Ну, это совсем другое. Нам весело — вот мы и лазаем.

— Хм-м… — сказал кот. — Ну ладно, а с тобой-то что? Ты прямо как кошка на раскаленных кирпичах — прости за выражение.

— Не знаю. Как-то мне неспокойно. И я все время думаю о Хэриет.

— Прелестное дитя, Хэриет жила сто лет назад. Ее больше нет. Пора бы тебе повзрослеть.

Он зажмурился и зевнул.

— Знаю, все знаю, — ответила Мария. — Но понимаешь, — продолжала она, — мне кажется, она все-таки есть. Потому, что в местах и в часах хранятся все времена, и все люди, и все события, как аммониты в камнях. Понимаешь, о чем я?

— Если честно, то нет, — ответил кот.

С кухни донеслось звяканье тарелок, кот потянулся, ленивой походкой вышел за дверь и спустился вниз по лестнице.

Мария поглядела в окно, на темную громаду каменного дуба. Я могла бы спросить о Хэриет у миссис Шэнд, подумала она. Но почему-то не спросила. Наверное, я просто не хочу, чтобы мне об этом сказали.

Когда задаешь вопросы в лоб, ответы получаешь тоже в лоб, а история с Хэриет такая тонкая. Если бы не вещи — вышивка, инициалы на столе в ее комнате и, главное, качели, можно было бы считать, что она ее попросту выдумала, навоображала себе, ведь сколько Мария себя помнила, она всегда путала — что наяву, а что придумалось, поэтому ей пришлось научиться о многом помалкивать, а то вдруг что-то окажется ее фантазией (как тот грабитель) — все уставятся, и будешь чувствовать себя очень глупо. Часто она точно не знала, подумала ли она о чем-то или сказала вслух. В последнее время она стала говорить не меньше, чем думать, — совсем не по-Марииному, а может, это я так странно перерождаюсь? Хотя, если поразмыслить, не так уж это и странно. Внешне-то люди все время меняются: сначала растут — год за годом, из младенцев превращаются в детей, потом во взрослых, потом у них появляются морщины, они седеют — значит, человек может меняться и внутри — в чувствах, в мыслях, в поведении, разве это не разумно?

— Миссис Люкас только что напомнила мне про пикник, — объявила мама, входя в кухню. — Ума не приложу, как нам от него отделаться.

— Я помню. Завтра, — ответила Мария и подумала: а послезавтра мы уезжаем.

— Только не вечером, — отрезала миссис Фостер. — Даже миссис Люкас поняла, что это неприемлемо. Устроим обеденный пикник.

— И сами будем все готовить — никаких сандвичей.

— Вроде бы так, — безнадежно произнесла миссис Фостер.

Мария и ждала пикника, и страшилась его. Через день они уезжают. Эта мысль не давала ей покоя все утро; она снова стала прежней молчаливой Марией, ступая по холодному влажному песку под мрачным небом, грозившем разразиться дождем, играла без азарта и вскоре совсем расхотела играть и рано ушла домой, когда все еще оставались на пляже. Вечером в сумерках она качалась одна в саду, и снова взлетала высоко-высоко, так что даже сами качели стали слегка покачиваться на своих черных железных ногах, и снова так сосредоточенно думала о Хэриет, что напряженная мысль размыла реальный мир, изменив чувства и звуки вокруг; мгновение, и Мария перенеслась в другое время и стала уже не Марией.

Когда она проснулась на следующее утро, было ветрено и солнечно, по небу гонялись облака. Миссис Фостер, возлагавшая все надежды на устрашающую погоду и вынужденную отмену пикника в последнюю минуту, мрачно поглядела в окно и отправилась в бакалею за сосисками. Мистер Фостер, сделавший отчаянную, но безуспешную попытку выйти из игры, сославшись на внезапную простуду, начал складывать подстилки и набирать растопку и спички. В разгар сборов прибыл Мартин и привел его в еще большее уныние рассказами о других пикниках Люкасов в том же духе, полных несчастных случаев и драматических приключений. После этого к растущей горе снаряжения мистер Фостер тайком добавил «деттол», пластырь и бинты. Миссис Фостер вернулась из магазинов с продуктами. Мартин подверг их тщательному осмотру и по достоинству оценил.

— Классно так однажды перекусили, — задумчиво начал он. — Зажарили быка на Уэндсвортском Пустыре. Правда, это был не целый бык, а ягнячья ножка от «Сейнсбери», но идея та же. Джеймс тогда еще застрял головой в железной ограде.

Мистер Фостер взял газету и удалился в гостиную.

Наконец, после многократных возвращений за едой, питьем, одеждой и маленькими Люкасами, обе семьи собрались у дома на дорожке. Фостеры, в удобной прогулочной обуви, оделись на все случаи погоды и уложили свое добро в объемные сумки и корзины. Люкасы нарядились во что попало — от купальника до экстравагантного платья — и сжимали в охапках бесчисленные рваные пакеты, из которых торчали отбивные котлеты, сосиски, пакетики с чаем и одинокая банка пива (миссис Фостер посмотрела на нее с неодобрением). Мама Мартина держала только младенца и книгу. Старшие дети были нагружены всякой всячиной, начиная от рыболовных снастей и кончая надувными мячами. Компания получилась довольно нелепая. Именно это, наверное, и подумала миссис Шэнд, проходя мимо ворот ДОМА С КАМЕННЫМ ДУБОМ и осмотрев Фостеров и Люкасов с нескрываемым любопытством.

— В поход собрались, как я погляжу.

— На пикник, — храбро ответила миссис Фостер.

— В Чармут, естественно?

В ответ грянул презрительный хор голосов детей Люкасов:

— Не просто на пляж.

— Это наше классное местечко.

— Это туда…

— Там такой длинный спуск.

— Там так здорово съезжать.

— Такая крутизна.

Казалось, миссис Шэнд слушает с особым вниманием. Мария посмотрела на нее, и снова ей стало не по себе, тревожно как-то, и радость предвкушения приятного, необыкновенного дня была отравлена. А ведь она еще ни разу не ходила на такие пикники. Пикники Фостеров неизменно сводились к термосам и сандвичам в фольге, папа с мамой тщательно выбирали безопасные места и потом сидели там и ели. Миссис Шэнд поглядела на нее поверх очков, и к Марии вернулись дурные мысли; ей вдруг захотелось, чтобы они передумали — например, остались бы дома. Но она знала — это невозможно, даже если она, такая маленькая и незначительная, смогла бы убедить всех остальных — старше и громче себя, наступает момент, с которого начинаются события, и уже ничто на свете их не остановит — тебя просто подхватывает и несет помимо твоей воли.

— М-м-м… На вашем месте я была бы поосторожней, — предупредила миссис Шэнд.

— Почему? — спросила Мария, и хотя ее вопрос потонул в выкриках Люкасов, он все-таки долетел до миссис Шэнд, потому что она посмотрела прямо на Марию и ответила:

— По очевидным причинам.

— Очевидным?

Никто не слушал. Джеймс упал, ссадил коленку, и все потонуло в пронзительных воплях.

— Утесы в том месте славятся своей ненадежностью. Когда-то там произошла трагедия — давно, много лет назад. Хотя я уверена — вы и сами все прекрасно знаете.

И миссис Шэнд ушла, тяжело ковыляя по дороге. Мария смотрела ей вслед; ее вопрос повис в воздухе и лишь эхом отдавался в голове: какая трагедия?

— Ну что, тронулись? — сказала мама Мартина. — Не слишком рано собрались. Да замолчи же, Джеймс, ты еще не умер. Джейн, ты потеряла сосиску.

Они зашагали прочь от дома — беспорядочная команда — через сад и поля к скальной тропе. Мистер Фостер, будучи единственным мужчиной, взялся было руководить, но тут мимо него пронеслись наперегонки дети Люкасов. Теперь он шагал позади них, время от времени выкрикивая предупреждения, на которые никто не обращал вниманий, и вскоре впал в угрюмое молчание, признав, что ситуация неуправляема. Остальные — женщины с младенцами — плелись в хвосте. Шествие неохотно замыкала Мария. Она тащила тяжелую сумку с тарелками, чашками, ножами и вилками, хотя и знала — все это не пригодится, но миссис Фостер настояла и сложила их.

— Люкасы едят руками.

— Возможно.

Вот бы снова очутиться сейчас на кухне и разговаривать с мамой, подумала она.

Когда они подошли к тропе, несколько детей уже успело потеряться. Пришлось сделать большую остановку, чтобы всех собрать. Мистер Фостер сел у лаза через изгородь и молча уставился на море. Наконец, когда все были в сборе, они снова пустились в путь; лесная тропа была такая узкая, что идти можно было только гуськом. Дети Люкасов, толкаясь, понеслись галопом — каждый хотел быть первым. Мистер Фостер, отказавшись от лидерства, шел теперь последним, наверное, чтобы подбирать потерявшихся и поранившихся. Вскоре все разделились на группки, но не отрывались друг от друга слишком далеко — из-за деревьев доносились их голоса. Мария, отстав от детей, слышала, как они продвигаются вперед — то лесной голубь сорвется с ветки, то вдруг пронзительно вскрикнет сойка.

Они все шли и шли. Вот уже миновали то место, с которого Фостеры поворотили назад однажды субботним полднем, когда гуляли с тетей Рут и дядей Дэвидом. Идти было тяжело; Мария хорошо понимала мамины опасения, и по ней прошла волна сочувствия. Но тут же ее снова поглотили собственные мысли и переживания. Теперь они зашли в лес, где росли деревья невероятных размеров, они так высоко возвышались над Марией, что казалось, вытесняли собой все небо, когда она, запрокинув голову и напрягая шею, глядела на их кроны. Она почувствовала себя еще меньше и изо всех сил вытянула вверх руку вдоль ствола огромной березы, но даже вместе с рукой ее рост покрывал лишь малую часть дерева, а там, в вышине безразлично дрожали и шуршали листья. Эти деревья, наверное, очень древние. Наверное, им сотни лет. А вдруг Хэриет тоже бродила здесь, и чувствовала себя такой же маленькой и незначительной, и у нее кружилась голова, когда она смотрела вверх на качающиеся ветки, и ей хотелось оказаться в более открытом месте, не таком безмолвном и гнетущем?

Хотя тишину в какой-то мере создавала она сама, углубившись в свои мысли, потому что, когда тропа завернула и Мария сразу нагнала детей, она услышала, как они яростно спорят, оглашая криками всю округу.

— Вот он, этот спуск.

— Нет, не этот. Ты вообще ничего не знаешь. Это там, дальше.

— Нет здесь. Я помню это дерево.

— Там была какая-то тропа…

— Заткнитесь все, — властно скомандовал Мартин. — Это там. Нужно дождаться остальных. — Мама!..

Постепенно все собрались. Мария с удивлением увидела, что ее отец несет маленького ребенка (она никак не могла запомнить всех имен). Вид у него был изможденный, волосы сбились набок, на ту сторону, откуда на ремнях свисал ребенок.

— Что, здесь вниз? — в страхе спросил он.

В этом месте тропа шла по уступу. Справа возносился утес, и сквозь деревья просматривался последний скальный золотисто-коричневый пик, покрытый, как шапкой, дерном и кустами, а слева — обрыв, конца-края не видать — лишь издалека доносился шум прибоя, катающего гальку. Все так заросло кустами и деревьями, что казалось скорее наклонным лесом, чем скалами. И только поглядев вниз, на узкую тропку, бегущую между кустами, ясно становилось, какая это крутизна.

— А может лучше… — начала было миссис Фостер.

Но никто не обратил на ее слова ни малейшего внимания. Там внизу — отличный пляж, где не ступала нога человека, наперебой объясняли дети Люкасов, мы там будем совсем одни. («Представляю», — сухо отозвался мистер Фостер.) Это не так круто, как кажется, заверили они и один за другим ринулись вниз по обрывистой тропе (которую едва ли и тропой назовешь); за ними послышались крики мам: «Осторожно! Не так быстро!» А где-то далеко внизу равнодушное море катало гальку — вперед-назад.

Они спускались друг за другом, стараясь не упасть, а мамы волновались еще и за детей — как и положено по материнской доле, — но они и тревожились по-разному: мамы Люкасов реагировали шумно, хотя по правде не сильно переживали; а миссис Фостер шла молча, но была уже на грани помешательства. Мария двигалась медленно, внимательно ставя вперед одну ногу, потом другую и держась, где могла, за молодые деревца и скальные выступы. Один раз она поскользнулась на ненадежном сланце — подошвы подвели — и тяжело села, посадив синяк. Могло быть хуже. Снизу, где уже не было видно, раздавались крики детей, такие, что шевелились волосы и в воображении всплывали картины одна страшней другой. Мистер Фостер, все еще с ребенком на руках, спускался с подчеркнутым тщанием и неторопливостью, а что ему оставалось делать? Только надеяться на лучшее.

Наконец все спустились и увидели обещанный пляж. С первого взгляда он мало чем отличался от любого другого пляжа, разве что своей безлюдностью, как опять-таки было обещано. А так — стоило ли и совершать столь долгий и трудный путь из-за ничтожной перемены пейзажа, прочитала Мария на лице миссис Фостер.

Сразу же возникла масса дел. Насобирать для костра прибитых к берегу бревен, соорудить очаг из камней с щитом от ветра, развести и поддерживать огонь, начать готовить. У Люкасов на это ушла масса времени и споров. Миссис Фостер, привыкшая обедать ровно в час, с досадой смотрела, как стрелки ее часов ползут к трем. Мария бродила вокруг, собирая все, что горит, — от водорослей до мусора, катающегося по гальке. Остальные пререкались — правда, не громче обычного, — кому что делать и есть. Мамы решали, что готовить, и готовили. Мистер Фостер стоял у костра и пытался не подпускать детей к огню. Мария почувствовала себя очень отстраненно: вот уже несколько часов она ни с кем не разговаривала, но никто, кажется, по ней и не скучал, кроме Мартина, который один раз нежно спросил: «Тебе что, плохо?» Она помотала головой и сделала вид, что сосредоточенно разбивает прогнивший деревянный ящик.

Она и правда чувствовала себя как-то странно. Не больной, но как на иголках. У нее дрожали коленки (хотя такое бывает после долгого крутого спуска). Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое и не приставали со своей помощью, пока она разламывает ящик. Она села спиной к морю — подернувшаяся рябью серая поверхность наводила на нее еще большую тревогу — и посмотрела на утес, по которому они только что спустились. Но утес, поросший раскачивающимися деревьями, был так же изменчив, как и море. Он казался прочным лишь там, где проглядывала голая скала или земля, не покрытая кустами и деревьями. А деревья там были очень старые, древние. Теперь она это знала. Громадные деревья. Корни, ползущие из земли, как змеи. Папоротники. Заросли трав. И все растет, растет, подумала она, везде, все время, листья, стебли, цветы, семена… Может случиться что угодно — люди рождаются, умирают, счастливы, несчастны, а им хоть бы что, они знай себе растут. Так она размышляла, и вдруг в ее воображении раздался оглушительный треск лопающихся стручков, потопивший все реальные звуки (крики детей, тарахтение моторной лодки где-то далеко в море, хныканье младшей сестренки Мартина). Пляж, море и утес сделались безвременными — скалы, травы, деревья и вечно голодные чайки. Так могло быть в любом веке — тысячи лет назад или вчера. Или в 1865 году.

— Мария! Хочешь что-нибудь перекусить?

Она подсела к костру, но чисто внешне. Ела сосиску — руками, слышала, как они разговаривают, и смотрела на горячий коварный круг черной золы. Над огнем на два фута в высоту струился и мерцал жар от костра, гладкий как вода, и все по ту сторону костра слегка исказилось: круглое розовое лицо Шарлотты, блаженно жующей отбивную котлету, дрожало и расплывалось. И вот это уже не Шарлотта, а Хэриет. Мария удивленно разглядывала ее, размышляла и все дальше и дальше уносилась от пикника.

Когда она наконец очнулась, уже убирали посуду. Мистер Фостер сидел поодаль и глядел на море. Дети затеяли сложную игру из камешков и кучи водорослей. Только Мартина не было.

— А где Мартин? — спросила она вдруг.

Сначала никто не обратил внимания, потом миссис Люкас рассеянно произнесла:

— В самом деле? Куда он подевался?

— Пошел куда-то один. У него было плохое настроение, — ответила Шарлотта.

— О Господи… — вздохнула миссис Люкас, переворачиваясь на живот и открывая книгу.

Мария начала его искать. Сначала просто оглядела пляж, а потом вскочила и забегала туда-сюда, хотя и понимала, что выглядит глупо, как ненормальная. Она скоро запыхалась, но все без толку. Сердце отчаянно колотилось. На пляже Мартина нет — это ясно. Пляж был небольшой: с одной стороны он заканчивался острыми камнями, с другой — постепенно переходил в поросший кустарником утес, на который даже глядеть страшно.

— Его нигде нет!

Миссис Люкас перевернулась и встала.

— Да, действительно.

— Наш Мартин не пропадет, — отозвалась другая миссис Люкас.

Обе встревожились, но не сильно.

— Ну что ж. Пора собираться домой, — заключил мистер Фостер.

Миссис Фостер начала решительно складывать вещи.

— Он пропал, — вскрикнула Мария так, что все оглянулись (ее голос готов был сорваться — в слезы? в ярость? — трудно сказать).

— Мартин!.. — позвала миссис Люкас.

Она тоже принялась складывать пожитки.

— Сейчас начнется прилив, — сказала Шарлотта. — Может, Мартин зашел вон за те камни. Сильный прилив смывает там весь пляж.

— Перестань, не будь такой паникершей, — обрезала ее мать. — Помоги лучше собрать вон те чашки. Ма-артин!..

Море Мария отвергла сразу: прилив не прилив, камни не камни, но там его нет — она знала. Она посмотрела на утес, где слева шел голый скальный обрыв, такой крутой, что ничего на нем не росло; казалось, он может обвалиться от одного взгляда. Окаменелости могли быть только там, если они вообще здесь были. Dapedius, белемниты и черные акульи зубы.

— Он там, наверху, — чуть не плача, вскричала она. — Я знаю, он там.

Все подняли головы.

— О Боже! — воскликнула миссис Люкас. — Надеюсь, его там нет.

— Что с тобой, Мария? — спросил мистер Фостер. — Откуда ты знаешь? Ты видела, как он туда залезал?

Мария только помотала головой и что-то промямлила. Ее всю трясло. Теперь уже все смотрели не на обрыв, а на нее.

— Что с тобой, дорогая? — повторил мистер Фостер. — Наверное, он просто ушел вперед.

— Нет! — выкрикнула Мария. — Он там, над обрывом. Они все там. Вы что, не слышите, как лает собака!

Даже не верилось, что они не слышат, а тупо стоят вокруг нее и ничего не делают, когда там, наверху, где-то в кустах, бедный пес дошел уже до полного безумия, и снова послышался этот кошмарный шум, как будто земля вздыбилась и двинулась с места, и сквозь этот шум донесся крик девочки.

— Хэриет, — прошептала Мария. — Бедная Хэриет…

Она подняла голову и увидела, что утес почему-то гуще покрылся кустами и деревьями, чем минуту назад. И вдруг он весь задрожал, затрясся и рухнул прямо у нее на глазах. И лай маленькой собачонки резко оборвался.

Мария закрыла лицо руками и разрыдалась.

Тут все разом заговорили, стали ее успокаивать, и она услышала, как мать сказала: «…последнее время она стала такая нервная. Я так и думала, что это кончится слезами…» «Пусть ест мой кусок торта к чаю», — разрешила Шарлотта, и еще чей-то возглас: «Вот Мартин, где тебя гоняло?»

— Ну-ну, успокойся, Мария, ничего с ним не случилось, — пробормотал ужасно смущенный мистер Фостер.

Но Мария, оторвав руки от заплаканного лица, воскликнула с мукой в голосе:

— Я знаю, что с ним ничего… Это не с ним, это с Хэриет. Утес обвалился и убил ее.

Кто-то возразил:

— Но ведь никакого обвала не было. Ты что, Мария? Ничего же не было.

— Не сейчас, — застонала она. — Не сегодня. Давно, когда здесь была Хэриет. У-у-у… мерзкое место, ненавижу его, ему все равно. Хочу домой.

И она, спотыкаясь, побежала к тропе.

11

Маленькая черная собачонка и последний кусок голубого лейаса

— Надеюсь, тебе понравился пикник? — спросила миссис Шэнд.

— Не очень, — ответила Мария.

Наступил вечер. Они возвращались с пикника, но Мария плохо понимала, что происходит. Потом все стали прощаться, разбирать вещи, и Мария поднялась к себе в комнату. Родители обращались с ней осторожно — скорее сочувственно, нежели с раздражением, как будто она была нездорова. Неплохо бы сегодня пораньше лечь спать, сказала мама. Отец явно хотел забыть этот день как можно скорее и с подчеркнутым оживлением взялся складывать вещи для отъезда в Лондон. Мария минут десять посидела на краешке кровати и спустилась вниз.

— Я хочу попрощаться с хозяйкой.

— Да-да, конечно, — отозвалась удивленная миссис Фостер.

И вот Мария снова сидит у миссис Шэнд на ситцевом диване с розами в окружении тикающих часов, настойчивых и тяжеловесных — каждые на свой лад, — и снова смотрит на вышивку, только еще более пристально.

— Уж не лихорадит ли тебя? — спросила миссис Шэнд.

— Нет, — ответила Мария и добавила с новым всплеском откровенности: — Просто я плакала.

— Ну и очень глупо, — сказала миссис Шэнд. — Возьми лучше шоколадку.

— Вообще-то я не очень люблю шоколад.

Миссис Шэнд впилась глазами в свою вышивку.

— Тьфу ты, — пробормотала она и взяла ножницы. — И отчего же ты плакала, осмелюсь спросить?

Наступила пауза. Миссис Шэнд распорола синие шелковые стежки; Мария посмотрела сначала на нее, потом на ее вышивку и наконец ответила:

— Мы ходили на пикник, туда, на дальний берег, где были обвалы. Мне там не понравилось. Жуткое место. Там убило Хэриет, да?

Ее глаза наполнились слезами.

Миссис Шэнд отложила ножницы, выдернула из полотна несколько ниток и сказала:

— Что ты такое выдумала? Конечно, нет.

На джинсовые коленки Марии упало несколько слезинок.

— Как же? — спросила она.

Миссис Шэнд пошарила у себя в рукаве и вытащила белый носовой платок — в углу стояли инициалы: Х. С.

— Вот возьми-ка. Конечно, Хэриет не убило. С чего ты взяла?

Мария потерла глаза. Великое чувство трагедии и горя вдруг превратилось в обыкновенную глупость. И удивление.

— А почему же нет ее фотографий старше меня? И взрослой?

— Как нет? Есть, — возразила миссис Шэнд и указала на фотографию в серебряной рамке на столе.

— А я ее раньше не замечала, — удивилась Мария.

Она посмотрела на фотографию: женщина в возрасте ее мамы и девочка лет десяти-одиннадцати. На женщине — длинная юбка, схваченная на талии белым поясом, и блузка с высоким стоячим воротничком и длинными рукавами. Волосы собраны на макушке в пучок. Она весело и широко улыбалась и в руке держала корзину с яблоками или еще какими-то фруктами — похоже, она их только что собрала. Девочка в старомодной шляпе от солнца, тоже сжимала в руках корзину. Взгляд у нее был суровый.

— Мы ездили в Дэвон, на семейный праздник, — пояснила миссис Шэнд. — Тети, кузины и все остальные. Наша семья всегда была очень родственной.

Мария вгляделась в карточку.

— Девочка — это вы?

— Девочка — это я.

— А взрослая дама… Хэриет?

— Моя тетя Хэриет. Миссис Стэнтон. У нее не было своих дочерей, одни мальчики, и я получилась любимицей. Она была необыкновенной тетей, — продолжала миссис Шэнд с теплотой в голосе и снова взялась за вышивку.

— А почему тогда ее вышивку закончила Сьюзан?

— По доброте душевной. Тетя не любила вышивать, а у моей матери хорошо получалось. Честно говоря, я не знаю, как тете Хэриет удалось отделаться от рукоделия, но, видно, как-то удалось.

— Но ведь в альбоме нет ее фотографий. С Сьюзан и другими.

— Ее отправили в пансион, считали, что ей не хватает дисциплины. Потом она рано вышла замуж и долгое время жила в Индии. А то, что фотографий нет, — это чистая случайность.

— Понятно, — сказала Мария.

Но качели-то есть, подумала она, но не смогла заставить себя произнести это вслух. Я ведь знала, что они есть, еще до того, как увидела их на вышивке, и еще я слышала, как тявкает маленькая собачонка. Или я просто придумала этот лай, строго сказала она себе.

— Обвал, разумеется, был, — продолжала миссис Шэнд. — Когда тетя Хэриет была примерно твоих лет. Здесь ты абсолютно права. И небольшая трагедия случилась. Грустная история. Я, кажется, упомянула о ней сегодня утром, когда вы собирались в поход.

Мария перестала водить пальцем по розам на диване, очерчивая их форму.

— Вы так неясно сказали. И я решила…

— Ты решила, что я имела в виду Хэриет? Вот незадача. Тогда я должна извиниться. Нет. Все было совсем не так. Они искали окаменелости на скальной тропе к западу от города. И там произошел небольшой обвал (мне говорили, его до сих пор видно), к счастью, детей он не задел, а вот их собачонку, маленькое такое черное существо, Фидо его звали, его снесло лавиной. Они ужасно страдали.

Наступила пауза. Миссис Шэнд вдела в иголку новую нитку, а взволнованная Мария сидела и молчала. Так вот оно что, подумала она, понятно… Что-то я, конечно, придумала, но ведь что-то оказалось правдой. Значит, собака все-таки была, и что-то плохое случилось, только не то, что я думала.

Наконец она сказала:

— На его месте могла оказаться Хэриет, ее могло снести.

— О, да, конечно, — отозвалась миссис Шэнд. — Всегда могло быть так, а не иначе. Но на самом деле все так. Что было, то было. Что есть, то есть.

Она уверенно воткнула иголку в коричневое полотно.

— Да, наверное, — согласилась Мария. — Но к этому очень трудно привыкнуть.

— Со временем привыкаешь, выбирать-то все равно не приходится, — ответила миссис Шэнд.

— Почти так я себе все и представляла, — призналась Мария. — Мне иногда представляется всякое, — добавила она и снова взглянула на фотографию: миссис Хэриет Стэнтон, чья-то мама и тетя улыбнулась ей приветливой улыбкой.

— Постепенно ты из этого вырастешь.

И стану другой, как Хэриет, подумала Мария. И здесь задержусь не дольше, чем она в свое время. И в ее воображении возникли будущие интересные, загадочные Марии, больше и старше — трудно представить, чем они будут заниматься. Они казались друзьями, которых она еще не повстречала. Хэриет стала миссис Стэнтон, подумала она (слегка располнела, родила сыновей), и я тоже стану другой, но странно — мы обе навсегда останемся здесь — десяти и одиннадцати лет, в одно прекрасное лето, потому что мы здесь были. И это здорово.

Транзистор миссис Шэнд, который все это время тихонько бормотал себе под нос, пикнул шесть раз и сообщил: «Восемь часов», напоминая Марии, что пора идти. Они тепло попрощались — Мария и миссис Шэнд. Миссис Шэнд сказала, что надеется увидеть их в следующем году, а Мария ответила, что надеется приехать, и вот она уже уходит. Когда она подошла к двери, миссис Шэнд добавила:

— Могила собаки — в конце сада, в кустарнике. Во всяком случае она еще сохранялась, когда я была девочкой.

— Собаки, которая попала в обвал?

— Да, тело вынесло на берег, и дети его торжественно похоронили. Странная прихоть.

— Нет, почему же, — возразила Мария.

Я бы тоже так сделала, подумала она, переходя дорогу по пути домой, если бы это была моя черная собачка, которую я любила. А как же иначе. И ей представились Сьюзан и Хэриет, но больше Хэриет, как они торжественно хоронят собачку и беспрерывно рыдают. На глазах у нее выступили сочувственные слезы.

Вернувшись домой, она тут же направилась в сад. Было уже поздно; внизу, у гавани зажглись фонари, и по темной воде пролегли длинные мерцающие полосы желтого света. В саду неподвижно чернели кусты и деревья. Лишь макушка каменного дуба шуршала и что-то шептала там наверху. В доме горел свет, в кухонном окне промелькнула миссис Фостер.

Мария нырнула в кустарник. Она проползла его насквозь на четвереньках, минуя то место, где нашла качели. Она точно не знала, что ищет (бугорок? крест? может, даже деревянный крест), и пробиралась очень медленно. Достигнув подножия каменного дуба и ничего не найдя, она почувствовала себя обманутой. И вдруг — вот оно: среди веток запущенного кустарника торчала надгробная плита. Маленькая такая плиточка из серо-голубого камня (из голубого лейаса, конечно). Что-то на ней написано. Мария почтительно разгребла листья и ветки и встала на колени, чтобы прочесть. Буквы были выбиты умелой рукой (наверное, наняли кого-то, подумала Мария, наверное, нелегко было найти камень и человека для такого дела). ФИДО. ПОГИБ 5 СЕНТЯБРЯ 1865 г., — прочитала она. — В ПАМЯТЬ О ПРЕДАННОМ ДРУГЕ. Х. Д. П. и С. М. П.

И сегодня, конечно, пятый день сентября.

Она вылезла из кустарника, медленно побрела к дому и остановилась лишь потрепать по стволу каменный дуб — попрощаться. Ей показалось, она его больше не увидит. Может, они и вернутся сюда. Но что-то подсказывало ей, некая новая мудрость об устройстве мира, которую она только что обрела, что даже если они и вернутся, все уже будет иначе. Все сдвинется на год, подумала она, я уже буду не совсем такая, и мысли у меня будут другие. И может, качели и каменный дуб станут мне совсем неинтересны. Да и Хэриет тоже. Поэтому лучше прочувствовать все сейчас, пока я — это еще я.

Она на минуту присела на террасе и в последний раз взглянула на огни, струящиеся в гавани. Там, где кончался мол, маленькая лодочка, мигая зеленым и красным, упорно выруливала в море. Над горизонтом на фоне бледно-желтого вечернего неба самолет оставил тонкий белый размазанный туманный след. Она услышала монотонный шум прибоя, перебирающего гальку. Обкатанный голубой лейас, сквозь который поблескивали аммониты, Gryphaea, Asteroceras и все остальные. Лайм-Реджис готовился к ночи, как уже много-много раз без нее и как будет завтра, когда она уедет. Местам все равно, подумала она, они просто есть. И она нежно посмотрела на Лайм-Реджис, теперь она уже знала его — так смотрят на человека, на друга.

Рядом примостился кот, кажется, он был расположен поболтать.

— Нет, больше я не разрешу тебе говорить, — сказала Мария. — Ты бываешь очень противный. Хотя теперь меня уже не так легко сбить с толку — чуть-чуть научилась с этим справляться. Но тебе, конечно, все равно.

Она щекотала его за ухом, он, мурлыча, перевернулся на спину и, кажется, стал засыпать.

Она еще немного посидела, прислушиваясь. Она хотела услышать нечто, но не услышала ничего, кроме обычных звуков — гула автомашин, голосов людей, крика чаек, шума волн и ветра. Качели неподвижно стояли в центре лужайки и молчали. И собака молчала. Мне кажется, я их больше не услышу, подумала она, даже если бы я осталась и не уехала бы завтра. Она пошла в дом.

— Наконец-то. А то я уже стала волноваться, — сказала миссис Фостер и добавила: — Ну что, завтра домой? Неплохой получился отпуск, правда?

И вдруг Мария выпалила с не-Марииной страстностью:

— По-моему, отпуск был замечательный.

— О… — удивилась мама. — Ну хорошо, хорошо.

Мария присела на край стола и смотрела, как мама укладывает вещи, книги, одежду, корзину для рукоделия со стеганым одеялом и аппликациями. При виде одеяла Марии пришло в голову, что человек, который так любит аппликацию, может заинтересоваться и викторианской вышивкой, и начала рассказывать маме о вышивке Хэриет.

— Знаешь, — сказала она, — сто лет назад девочек моего возраста заставляли вышивать картинки. Я видела одну такую: вместо цветов на ней вышиты аммониты, и каменный дуб, и маленькая черная собачонка, и наш дом. Знаешь, здесь жила девочка, ее звали Хэриет, потом она выросла и стала чьей-то тетей — странно, а я думала, она так и осталась в моем возрасте на веки вечные.

И мама, сбитая с толку новой разговорчивой Марией, которой хотелось так много рассказать, перестала складывать вещи — книги и корзина для рукоделия остались в беспорядке лежать на столе. Мария все рассказывала, и мама впервые заинтересованно слушала и задавала вопросы, а в это время за окном на Лайм-Реджис уже спустилась ночь.

Перевод с английского О. А. Слободкиной

Примечания

1

Галлон — мера жидких тел, англ, равна 4,54 л.

2

Период правления королевы Виктории: 1837–1901 гг.

3

В Англии 1810–1820 гг.

4

«Лего» — детский конструктор.

5

Галеон — большое парусное судно; использовалось как военный и торговый корабль с XV до XIX в.

6

Настольная игра.

7

Один ярд — около 1 метра.

8

«Мед» — напиток.

9

Название фирмы.

10

Британская пинта — 0,57 л.

11

Снэп — детская карточная игра.

Content

Пенелопа Лайвли

Предисловие

Призрак Томаса Кемпе (Роман)

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Чтоб не распалось время (Роман)

1 Дом, кот и несколько окаменелостей

2 Каменный дуб и мальчик

3 Часы и вышивка

4 «Чайка» и несколько динозавров

5 День, который мог быть совсем другим

6 Хэриет

7 Послеполуденная прогулка и календарь

8 Качели

9 Дождь и игра в прятки

10 Пикник

11 Маленькая черная собачонка и последний кусок голубого лейаса

Примечания