Роман Коробенков

Розовый дельфин (сборник)

© Роман Коробенков, 2015

© ООО «ИД «Флюид ФриФлай», 2015

Розовый дельфин

роман

1

Бледный рваный желток солнца апатично подсвечивал одноликую пустыню, распростершуюся на множество километров в любую из сторон. Если взглянуть на местность с высоты птичьего полета, первое, что бросилось бы в глаза, – жутчайшая инфантильность застывшей картинки. Люди были редкостью здесь, как и вообще на этом преобразившемся шаре. Они предпочитали не встречаться друг другу, ведь теперь ничто не сдерживало их.

По правде, и тот самый полет был невозможен в том самом небе. Любой след являл собой мистическую редкость, звуков осталось немного, а земля давно не плодоносила. Когда-то активная, пышущая миллиардом самых различных инерций, сейчас Земля знала бесконечно малую дозу динамики.

Пустыня, обделенная песком, – странность, наполненная непонятными предметами и загадочными эффектами. Преобладали асфальт и камень, покрытый восхитительного рисунка паутиной трещин, где измордованный, где идеально цельный. При виде множественности битого камня и камня вообще создавалось ощущение, что когда-то на планете ширились бессчетные города, их было так много, что они срослись, образовав гиперсити, разрушенный потом до основания.

Во время путешествия по безграничной каменистости, как редкие зубы мудрости, встречались объекты чужой осмысленности. То были мерно гудящие в своей скрытой работе или подозрительно дремлющие приборы. Они, растущие прямо из бетона, запакованные в металлические панцири вместе со своей неведомой функцией, имели рост человека. Принадлежность этих машин туманна, сознание невольно вяжет их с встречающимися в пустыне гигантскими промышленными объектами. Вменяемый разум опасается приближаться к ним, поэтому никто не знает, во имя чьих интересов работают исполины. В гудении, источаемом молохами, улавливались ноты агрессии. В такие минуты даже дыхание живых существ становится неслышным. Воцаряется самый деспотичный звук, когда-либо слышанный человеческим ухом.

Это специфический звук кроветока невообразимой мощи, пульс государственного монстра, чей незыблемый фундамент вгрызся в раскаленный бетон. Гигантское тело, исполосованное бритвенными нитями проводов, распростерлось на километры и километры. Провода-вены пропускают сквозь существо электрическую вселенную невообразимой животворной силы, которую мотор-сердце распределяет дальше, по всему миру. Рельефные ребра аккумуляторов, подпирающие небо вышки, окислившиеся от перерабатываемой ярости батареи. Тысячи распределительных щитов со страшными значками, обозначающими смерть, и постоянный незыблемый гул, внедряющийся в сознание и будто говорящий с тобою.

Я кричал от боли и закрывал уши ладонями, когда оказывался слишком близко от чудовища, но гул его крови не уменьшался.

– Помнишь, когда-то мы видели города? – услышал я как-то от Алисы. Волшебное лицо ее светилось печалью, липкое эхо меланхолии наполняло патокой отрешения самые большие и в том, и в этом мире глаза. – Было все то же, но вокруг еще были здания… куски города, заброшенные, но узнаваемые. Мы уже несколько лет не видели ничего похожего на старый мир. Машины понемногу сровняли все это с землей и теперь убивают всякое напоминание.

Она имела в виду еще один странный предмет нового мира. Медленно ползущий и похожий на гигантского жука прибор, двигающийся заданно прямо и оставляющий за собой широкую ленту идеально гладкого камня вместо изрытой поверхности секундной давности. Ползало их много, одетых в сплошные тяжелые листы брони, не агрессивных, но загадочных, однообразно и механически исполняющих таинственную миссию. Не было возможности ни помешать им, ни помочь, возможно было лишь наблюдение.

– Где-нибудь еще что-нибудь есть, – сказал я с сомнением и с расстановкой. – Просто мы в другой стороне… Мы скоро увидим город, какой-нибудь старый город. – Зловещее «нибудь», имеющее огромное число подтекстов, испугало даже меня.

– Не увидим. – Лицо ее было прекрасно в серьезной задумчивости. – У меня давно ощущение, что не осталось ничего. Что мы были тут с тобой раньше, что тут был город, может, тот, который еще раньше мы знали по имени. А сейчас остались камни, и камни, и асфальт… и ничего больше.

– Мы тут не были. Просто планета стала однообразна, кажется, будто стоишь на месте.

В моей руке серел теннисный мяч, я ритмично мял его и подбрасывал.

Он все больше напоминал нашу планету.

– Знаешь, о чем я еще думаю? Что будет, – вселенные глаз ее не имели дна, – когда они сделают планету совсем ровной? Я об этих машинах. Заметил? Их стало гораздо больше. Как мы будем спасаться от собак, когда они выровняют планету? – Точечная комета страха почти незаметно скользнула с поверхности взгляда в задумчивую глубину выразительного ока.

Она говорила о другой особенности современного мира. Человечество некогда активно позволило выжить и расплодиться дружественной популяции собак. Вид выжил во время того, чему мы так и не подобрали названия, но добрососедские отношения пропали. В нынешнюю вялую пору собаки стали главными врагами, сбивающимися в стаи, голодными, незримо крадущимися за тобою. Они олицетворяли насилие в том его количестве, удельная доля которого присутствовала в настоящем мире. В последние три месяца за нами неотступно следовали две стаи, мы иногда видели их представителей, иногда слышали их вой. Часть хищников пришлось убить, чтобы прочие не наглели. Они ждали нашей ошибки, ждали неисчислимое количество времени.

– Это будет не скоро, – сказал я и Алисе, и собакам. – Пока как-то справлялись…

– Если учесть нашу пресловутую вечность, когда-нибудь это произойдет, – пожала она плечами, разглядывая собственные ногти.

Алиса осталась женщиной, несмотря на то что теперь проявились сложности, связанные с принадлежностью к такому статусу. Точнее – сменилась атрибутика хомо сапиенс, женщина, как и мужчина, превратилась в редкость, достойную занесения в Красную книгу. Ногти Алисы были по-прежнему красивы, они кичились очередным ее художественным шедевром, я не видел в жизни ничего более ладного, чем ее кисть. В смысле рисунков аккуратные ногти так же были целой вселенной. И вот ее тонкие пальцы до боли сжимали стальной прут с намертво приросшей к одному из его концов проржавленной бритвой.

– К тому времени мы разучимся спать, – пожал и я плечами. – Сон нужен, чтобы восстанавливать силы, чтобы не умереть. А зачем нам спать, если мы бессмертны? Наверное, это лишь привычка… сна – привычного мира не стало, и пришлось восполнять его роль.

Во всех смыслах мы и являли собой тот самый новый мир.

– Мы не бессмертны. У нас просто не может быть естественной смерти.

Об этом нужно рассказать подробнее.

В результате событий, происходивших на протяжении трех веков, во всем их еретическом разнообразии, произошла еще одна удивительная реакция, в результате чего мы поняли, что не нуждаемся в пище. Затем мы поняли, что не особенно страдаем от жажды, и даже не сразу осознали, что ее не стало. В этом оказалось исключительное преимущество, так как современный кислород обезумел и принялся творить с людьми страшное. Он убивал их, причем очень быстро. Поэтому единичные головы наших соотечественников привыкли наблюдать мир сквозь идеально прозрачное стекло ионизаторов. И принимать пищу вскоре стало не нужно, так же как невозможно стало снимать ионизатор.

Самое удивительное скрывалось даже не в том, что как-то сама собой данная надобность исчезла, а в том, как одновременно с этим наши тела перестали стареть и лицо застыло в вечной гримасе. Мы не разрушались множество времени, настолько долго, что с трудом могли осмыслить, что когда-то нас не существовало или что когда-то было иначе, чем сейчас, и мы были другие. Наш мир разложился на единицу настоящего и миллиарды вспышек прошлого, в которых периодически и совместно так увлекательно копаться, но едва ли возможно восстановить хронологию этих мерцаний.

– Скоро Земля превратится в бетонный шар – гладкий, ровный, твердый и мертвый, одинаковый со всех сторон. – Алиса ненавязчиво отвлекла меня от раздумий. – И мы действительно будем идти, точно стоим на месте. – Россыпь разноцветного камня осталась у нас за спиной, впереди расплескалась тусклая бетонная гладь.

– Мы найдем какое-нибудь развлечение, – улыбнулся я преувеличенно широко, пытаясь направить бумажные кораблики ее мыслей в доброе русло.

– Помнишь, сколько нам лет? – Алиса обожала сложные вопросы. Ее острый подбородок был обращен ко мне, милый нос целился в мои веки, а вязкий взгляд создавал внутри головы ощущение чужого присутствия.

– Нет, – сквозь легкую паузу отвечал я, играя пальцами правой руки беззвучную гамму вдоль стекла ее ионизатора. – Но немало, раз мы видели, как города были и сошли на нет. Моя спутница по жизненной кривой любила задавать огромное количество вопросов. В свое время это позволило нам остаться вместе и не дать разорвать наш союз исполинской силе отторжения старого и желания нового – я всегда находил ответы на самые странные ее вопросы. В этом смысле она осталась маленькой Алисой, постигающей мир или находящей подтверждение ему в моих словах. А я исполнял роль белого кролика, за которым прекрасная крошка шагнула в глубокую кроличью нору. Раньше легче всего избавиться от ее ребусов можно было с помощью поцелуя, но неизвестно, сколько времени мы были лишены такой эмоциональной радости. Столько раз перевернулись песочные часы, сколько наши головы находились в ионизаторах, стеклянный шар которого давал нам возможность жить, и, как оказалось, жить вечно. Часы перевернулись столько раз, что уже могли бы подражать вентилятору.

Иногда мы находили предметы. Самые разные. Алиса как-то нашла куклу, тряпичную, чумазую. Два дня она путешествовала с нами, затем моя женщина незаметно выбросила ее, словно вспомнив, что уже взрослая. У меня с недавних пор имелась узкая кожаная перчатка, кроме нее в моей скромной коллекции имелся грязный, но замечательно упругий теннисный мяч. У Алисы наличествовало зеркальце, его она очень берегла. Для нее было важно видеть себя, знать, какая она, а я порой забывал, как выглядит мое среднестатистическое славянское лицо. Для Алисы в общении со своим отражением заключалось особое женское удовольствие, она видела себя – вечно молодую, вечно прекрасную. И иногда даже улыбалась тому, что видела. Я же, столкнувшись с собственным мрачным отражением в редком куске стекла, порой не узнавал его.

Как-то мы видели автомобильное колесо, как-то нашли детскую коляску. Любой предмет старого мира вскоре стал редкостью, потому в каждом найденном экземпляре обнаруживался особый смысл. Их должно было быть гораздо больше, если учесть варварское засилье человечества на несчастной планете. Но куда делось все остальное, никто не знал.

– Наверное, находится в музее, – предположила Алиса.

– В музее? – не понял я ее. – Каком музее?

– Межгалактическом, – очень серьезно выдала моя женщина. – Куда ходят уродливые пришельцы и разглядывают все эти вещи. В разделе «Земля». Там везде таблички с описанием – для чего то, для чего это…

– Какие пришельцы? – растерянно переспросил я, часто моргая.

– Те, что сделали все это, – ответила она, отворачиваясь.

Иногда Алиса могла сама объяснить себе что-либо либо понять меня по-своему, так, как хотелось ей.

– Наш поход превратился в вечность. Кажется, все утратило смысл, и мы тоже. – Алиса была пессимисткой, которой постоянно требовалось доказывать обратное. – Мы даже перестали есть, пить, нас будто нет. – Смысл в том виде, в каком ты его преподносишь, никогда и не существовал. – Чем сложнее были ее вопросы, тем сложнее были мои ответы. Создавая логические парадоксы, я отправлял Алису в очередное плавание по извилистой канве собственного размышления, эпилогом которого оказывался очередной заковыристый ребус. – Смысл – сам по себе, декорации – сами по себе. А то, что когда-то мы ели и пили, едва ли наполняло смыслом наши жизни. С этой точки зрения сейчас в нас гораздо больше смысла, чем тогда. Мы освободились от шелухи, создающей иллюзию смысла, и находимся в свободном поиске. Да и вообще – человек определяет смысл, а не смысл человека. Ты же знаешь…

Алиса знала. Но ее уверенность часто чахла, потому не проходило много времени, прежде чем я вновь говорил ей о том, что наша единственность в мире, короткая замкнутая цепь – я и она – вот главный смысл, даже иллюзией которого нам отныне проще защищаться от собственной пристальности.

Я вспомнил события давно прошедших дней.

– Я боюсь, – сказала Алиса в первую ночь и прижалась ко мне каждой клеткой. Дрожащие пальцы ее пытались врасти в мои ладони, бледно отливающее фосфором лицо мое тонуло в теплой саже ее уютных волос.

– Чего? – не понял я, втягивая носом глубоко в голову тонкий Алисин запах.

– Темноты, – ответила она, и даже в этом насыщенном мраке я заметил, как широко распахнуты ее глаза. – И того, что будет.

– Не нужно, – сказал я, – в нашем случае темноту лучше полюбить. Если разобраться, она более спокойная, нежели белый свет. В темноте ты не видишь соперника, ты можешь победить его, так как не знаешь, кто противостоит тебе, и бьешься до конца. При свете ты можешь увидеть его и проиграть в собственной голове до боя. – Я поглаживал пальцами тыльную сторону ее ушей. – Поверь, темнота нам скорее друг, чем враг. К ней надо привыкнуть, тогда ты будешь видеть столько, сколько тебе нужно. Она станет твоим союзником.

Через год появились собаки, и нам пришлось научиться слышать и видеть их недоброе приближение в темноте, сквозь демонический лай и щелкающий голод.

В тот самый день, сейчас я толком его не помнил, мы обнаружили на улицах мертвых людей. Их оказалось очень много, застывших в разнообразных мирских позах, с размягченными лицами, от которых становилось особенно страшно.

Но началось все не с этого: мощный рев огласил округу в полдень и не успокоился, пока мы не проснулись. Этим ревом, как оказалось, мы были обязаны поезду легкого метро, линия которого проходила неподалеку от наших окон. Там в кабине скорее всего кто-то тоже умер, поезд остановился, и чья-то погасшая голова отныне навечно улеглась на кнопку клаксона. Рев разил тревогой, он играл на рояле психики нечто остервенелое. Тогда мы ушли из дома, чтобы не слышать его.

Мертвые люди ждали общественный транспорт, который больше не приедет. Точно кукольные тела в разноцветных тряпицах, повсеместно складывались в демонические иероглифы молчаливые трупы. Одни лежали головами на столах, за которыми только что ели и еще не закончили этого действия. Многие погасли в ванной или кровати, кто-то рухнул наземь вместе с самолетом. Великое человеческое множество умерло в середине того или иного процесса. Самолеты и прочая летающая техника падала после этого еще долгое время. Нам казалось, что кто-то подсказывает, куда именно нужно падать. Нам встречались трескучие пожары, что остервенело жевали пластик и лизали металл, то лишенная рассудка управления техника сходилась в увесистых поцелуях разрушения.

Неведомым нам образом вначале из человеческого мира вычистили его наполнитель – человека, следующей атаке подвергся предметный мир разумных приматов. Кто-то ненавидел людей настолько, что решил стереть с лица Земли любое напоминание о некогда безумно плодящейся популяции homo sapiens.

Паника овладела нашими умами, сказался человеческий фактор, все остановилось и замерло. Мы и еще некоторое число неуснувших, которых обнаружилось невероятно мало, принялись прятаться от того, чему не знали ни имени, ни логического объяснения.

Предполагали разное – в подвалы нас загнал зараженный свет, но позже выяснилось, что старый добрый ультрафиолет не был врагом. Пеняли на кисло-сладкий запах, который появился из-за разлагающейся органики, но едва ли далеко не первое звено в цепи могло стать причиной того, что его породило.

Спустя неделю нас осталось четверо.

Мы спрятались недалеко за городом, стяжав уединение. Через несколько месяцев, когда мы вернулись, свет явил взглядам все то же, только без мертвых тел. Для психики Алисы это было хорошо, но ответов на вопросы не дало, поэтому пришлось забыть о вопросе, чтобы не мучиться поиском ответа.

В то время мы опять слонялись парой. Мы все еще не знали, как вести себя в таком случае, и просто двигались из одного места в другое. В то странное время, подавленные удивлением, мы вели себя гораздо хладнокровнее, чем потом, когда привыкли к новой жизни.

Наш город был столицей и отличался невероятными размерами. Он давно перестал расти вширь и маниакально рос в высоту, точно тянулся к небу. Моя квартира в гигантском доме, чья крыша ускользала от глаз, а левый край было не разглядеть с правого, некогда относилась к хорошим вариантам риелторского смысла, но за несколько лет мы упали к городскому низу. Так быстро рос город. Высшие слои перебирались все выше и выше, этого требовал их собственный смысл – чем выше жил человек, тем к лучшему обществу он принадлежал. После все это напоминало притчу о Вавилонской башне, тогда мы – зачарованно озираясь – брели с уровня на уровень, все выше и выше, чтобы встретить кого-либо, кто мог обладать ответом или просто быть.

На девяносто девятый день, примерно в середине города, в его вертикальном измерении (до этого уровня солнце уже уверенно дотягивалось лучами), мы впервые увидели гладкий блестящий металлический столбик неведомого ранее прибора. Не обнаружив на подозрительном металле ничего, чем можно было бы влиять на прибор, я приложил к столбику ухо и услышал мерное гудение, идущее изнутри.

Сразу же после этого мы встретили живого человека. Он оказался лыс, коренаст и эксцентричен. Кроме того, он был одинок, поэтому частично сошел с ума от происходящего вокруг. Его роль в нашем долголетии, бессмертии и прочем веере приобретений безгранична. Сейчас мы не помним его имени, но тогда он спас нам жизни, хотя сделал это весьма по-человечески.

Он окликнул нас из пустующей закусочной, где сам приготовил себе и ел что-то с яйцами и ветчиной.

– Эй! – крикнул он. – Идите сюда, если хотите жить.

Жить мы хотели и словно завороженные прошли сквозь будто нарисованные двери, чтобы увидеть печального человека, в чьем наличии позже можно было усомниться. Наверное, нам хотелось ответов на накопленные вопросы. Мы видели его один раз, но видели определенно, в чем убеждало хотя бы то, что спустя некоторое количество сотен лет мы живы и вместе.

– Шесть недель не видел людей, – слишком спокойно заявил он, поедая солнечную яичницу за пятнистым столом возле пасмурного окна. Рядом стоял высокий стакан, полный коричневой жидкости, прищемленной лимоном. – Коктейль, – объяснил он моему взгляду, странновато улыбаясь большим губастым ртом. – Садитесь… – Мы послушно сели напротив него на назойливо алые дутые кушетки. Вглядываясь в телодвижения человека, я на всякий случай сжал в кулаке под столом металлическую болванку.

– Думал, остался один, – продолжал незнакомец, не прерывая трапезу. – Вы муж и жена? – вызнавал он, энергично прикладываясь к коктейлю.

– Да, – настороженно ответил я, хотя это было не так.

– Мило, – резюмировал человек, глядя в равной степени в тарелку и на мою спутницу так, точно я отсутствовал. – И я женат, но потерял жену три месяца назад. – Он помахал безымянным пальцем, где среди редких волосков вросла в кожу толстая золотая полоска. – Вы, видимо, ушли из дому без колец, но в этом больше смысла, чем в моем куске металла. Скорее всего традиция окольцовывания перестанет существовать с окончанием гегемонии человека на этой несчастной планете.

Оттиск жизни за огромным прямоугольником окна закусочной был словно нарисован маслом, отсутствие людей придавало картине апокалипсический налет. Я, внимательно посматривая на незнакомца, налил два бокала разливного пива у стойки и, вернувшись, пристально вперился в свой.

Виноватость клубилась в кратком диалоге последних людей.

Пузырьки летели вверх, а неожиданный дождь за окном с той же скоростью сыпался вниз, загрезилась странная параллельность. Алиса разглядывала то же, делая незаметные глотки, а человек рассматривал нас, особенно не меня.

Я в который раз задумался над смыслом происходящего вокруг. Его требовалось хотя бы придумать, чтобы банально не сойти с ума.

– Это за грехи, – точно услышал меня лысый. – Человек давно сошел с ума, и кто-то просто решил остановить безумие. – Глаза его были тоскливо-сизыми, а взгляд будто масляным и оставляющим отпечатки.

Безумная логика мерещилась и в этом. Мир точно жил в бреду и генерировал бред. Об этом говорили многие факторы, которые мутировали со времен, когда смыслом обладали не только деньги, и различных смыслов существовало великое множество. Терроризм как индикатор человеческого безумия ныне не имел политического или религиозного лица. Гипермаркет с десятком тысяч людей мог превратиться в пыль только потому, что владельцы другой сети за кофе в понедельник сравнили графики развития себя и соседа. В среду в очередной супермагазин, к конкурентам, врывался человек с безумными глазами. Широкими шагами пересекал вестибюль, выкрикивал рекламный лозунг своей чудовищной организации, после чего обращал все в руины. Терроризм превратился в бренд. Попасть в гипермаркет стало сложнее, нежели в аэропорт: система защиты, идентификационные карточки клиентов, полное сканирование массы на подходе к магазину. Кроме того, стрелки на крыше, военизированные службы безопасности.

Работающие мужчины и женщины оказались разделенными. Тонкий металлический браслет на руке у каждого сотрудника какого-либо из экономических монстров, а немонстров не осталось, сигнализировал о недопустимом приближении к объекту противоположного пола. Каждый такой писк влек за собой штраф. Ибо межполовые отношения не должны были мешать работе, мешать ювелирно-муравьиному процессу производства товаров и услуг. Это ли не безумие? Массовое, протяжно-вязкое, ряженное в одежды современного общества.

А новые войны, с оружием, которое не промахивается… Войны, которые выигрывают в зависимости от уравнения: кто больше поставит людей под ружье и что это будет за ружье, а может быть – и не людей, а техники. При участии пуль и ракет, догоняющих любого, в первую очередь того, кто быстрее всех бежит, не важно – прочь или в атаку. Спустя две минуты после начала любого боя на много километров вокруг останется выжженная земля да погруженные в многослойную броню две-три качающиеся фигурки среди исполинского варева.

– У меня есть ионизатор, – отвлек меня от мыслей лысый, расправляясь с последним яйцом. – Даже два. Я придумал их сам, давным-давно, когда был молод и видел эти трубы, через которые уходило в пустоту наше будущее, сгоревшее в гигантских печах. Я знал, что когда-нибудь кислород перестанет быть ласков и ворвется в людские легкие, неся клеточную смерть. – Алиса вздрогнула и побледнела. – Один нужен мне, другой нужен моей жене. – Он внимательно посмотрел на Алису. – Я не могу найти ее несколько месяцев. Когда все произошло, ее не было дома. Она так и не вернулась, я искал, но тщетно. Я пришел к выводу, что мне нужна новая жена. Одному в этом мире невозможно… Один я готов отдать вам… вернее, вам. – Человек прицельно поймал испуганный взгляд моей женщины. – Я хотел бы пойти с вами, потому что… Потому что ей будет нужен кто-то, когда вы умрете… – Лицо его светилось странной добротой, а внутри меня в секунду собралась холодная ярость. – Я не хочу этого, но подумайте, иначе просто не получится…

Мощный удар пришелся в голову лысого. Он оказался очень резким и вобрал все мои силы.

Алиса даже не поняла сперва, куда делся странный незнакомец. Она уловила движение, а потом увидела в крови мою разбитую руку. Я рывком поднял ее на ноги и потянул из кафе.

Минуя распростершееся тело, я обратил внимание на широкую черную кожаную сумку, что стояла под стулом недруга, и с отсутствующим видом прихватил ее.

– Зачем?.. – Широко распахнутые глаза Алисы занимали пол-лица. – Так нельзя…

– Тебе больше понравилось его предложение? – сверкнул я ледяным взглядом, теряясь в переулках и увлекая Алису за собой.

– Что ты… – Глаза ее стали еще больше. – Просто…

– Все правильно, – с нажимом заставил я ее замолчать. – Иначе получилось бы именно так, как он сказал.

Больше мы не видели того человека.

Спустя пару сотен лет Алиса переиначила эту историю, раз в тридцать лет вспоминая, как в некоем кафе я избил ее молодого человека тех времен и насильно увел ее за собой. Вольная или невольная была та рокировка в чудной во всех смыслах голове, осталось для меня тайной.

Алиса многое вспоминала по-своему. К примеру, утверждала, что имя придумал ей я много лет назад и называл так потому, что она начисто забыла настоящее.

Отдалившись на несколько километров от места дикой сцены, я осторожно поставил сумку на радостно зеленую лавочку. Молния разбежалась, и свету обнажились две идеальные прозрачные сферы, очаровательно вспыхнувшие на солнце. Мы взяли их в руки, встречаясь взглядами и тут же отводя глаза. Затем Алиса надела стеклянный шар себе на плечи таким образом, что голова оказалась внутри. Что-то вроде кожаного воротника осталось у нее на шее, там же нашелся короткий шнурок, дернув за который она затянула воротник плотно вокруг горла. Солнце по-прежнему сеяло искристые блики по абсолютно прозрачному материалу ионизатора, лицо Алисы смущенно улыбалось оттуда. Я, недолго думая, последовал ее примеру.

Что-то будоражило наши головы, и это что-то отчетливо проскальзывало во взглядах. Мне захотелось поцеловать Алису, нечто похожее из области нежного я видел и в ее глазах. Но сделать это уже не представлялось возможным.

2

Ночь со временем стала длиннее дня. Казалось, эта пропорция нарушалась с каждым годом. Все протяжнее становилось сажное полотно тьмы, все быстротечнее иссякала живая вода света. Казалось, жизнь и солнце надумали навсегда оставить Землю.

Мы спали все реже, словно, странный мир подстраивался под наши желания, в которых сон фигурировал все меньше – настолько, насколько меньше оставалось в его рамках естественных возвышенностей и чем менее в безопасности мы чувствовали себя. Спать по очереди нам не приходило в голову, что-то кощунственное виделось в подобных решениях. Поэтому, когда мы не были уверены в своей безопасности, мы просто не спали.

В один совершенно безмолвный день, когда вокруг нас за целые сутки не пошевелился даже камень, случайно попавший под флегматичную поступь, я и Алиса, к удовольствию собственных глаз и разума, обнаружили рыжеватый кусок стены, непомерным треугольником торчащий из бездыханного камня. Почти одновременно в наши головы пришла метафора о зубе мира, который мы только что обнаружили и на котором недолго могли отдохнуть. Несомненно, это каменное величие было осколком того, что когда-то называлось Великой Китайской.

Не без труда мы забрались на этот обломок великолепия, почти слыша шепот голосов великих людей, которые строили его своими руками.

Я был одет в штаны, сшитые из множества прочих джинсов и брюк, разложившихся на нашем длинном пути, при тяжелой паре военных ботинок, стоптанных, но, как оказалось, вечных. К жилистому телу моему длительное время прилипала некогда белая майка, также спаянная теперь из множества разных материй, некогда живших своими отдельными жизнями. На Алисе трепыхалась короткая зеленая юбка, которая когда-то слыла длинным платьем, но постепенно стала короткой настолько, что если бы кому было заметить, я заволновался бы. Тело ее вмещалось в бутылочного цвета сетчатую материю крупного звена, стянутую руками хозяйки в несколько слоев на вкусной стройности в тугую накидку, сквозь которую местами проступала нежная белизна кожи. От высокого колена вниз к стопам Алисы бежала серебристая ткань, накрест перехватываемая жесткой проволокой, также наложенной на худые икры в несколько слоев.

Это наша последняя одежда, и не лишним будет заметить, что некоторое количество ее составляющих тканей было промышленного назначения.

– Как высоко… – восхитилась Алиса, когда мы забрались наверх и даже будто оформилось подобие ветра.

Сложнее всего оказалось затащить наверх детскую прогулочную коляску на четырех больших колесах в тонкую частую спицу, очень древнюю версию которой мы обнаружили в одном разрушенном, но еще не проутюженном городе. В ней мы хранили большую часть предметов старого мира, от которых не могли отказаться, несмотря на бесполезность отдельных экземпляров. Ее серые от времени бока топорщились, удерживая в себе разнообразное неодушевленное множество.

– Мы сможем поспать… – Мои восхищения проявлялись попроще, когда я наконец заволок коляску наверх. – Много и долго поспать, потому что сюда не заберется никто, кроме человека.

– Можем остаться тут, – воскликнула моя женщина, распахнув глаза на большую часть овального лица. – Я давно не вижу смысла в этих странствиях… и эти собаки…

– Мы устанем, – добродушно возразил я, поглаживая ее пальцы в своей ладони, – просто сидеть на месте…

– Мне хочется какой-нибудь дом, – печально поведала Алиса с легким упрямством в глазах. – Любой дом.

Мы попытались уснуть, расстелив матрас шахматной расцветки, извлеченный из сетки коляски, укрепленной между колесами, там же имелись старые как мир клетчатые пледы и куски материй для столь драгоценных заплаток. Несмотря на долгое отсутствие сна внутри наших голов и кажущееся утомление, морок пришел к нам не сразу. Прежде мы долго и шумно моргали в далекие звезды, иногда прослеживая их острое отражение в дружелюбных стеклах ионизаторов и любопытных очах друг друга.

Когда меняешь место жительства, перемещаешь вместе с собой целую реальность, планету собственных вещей, атмосферу, которую создавал и которой жил. Свой фон, свои краски, галактику мелочей и нюансов, которыми страшным образом пронизано нервное облако любого существования. Прошлый мир всегда оставался динамичен недолго, он быстро привыкал к новым точкам на оси координат и опять костенел, а наше нынешнее мироздание мы были вынуждены тянуть во вместительной коляске из-под уже большого малыша. А в двух тощих рюкзаках были уложены кое-какие подробности наших предметных вселенных. Общий мир и мир каждого в отдельности.

Перемещая вселенную-себя, мы растворялись в ее бесконечной громаде и всей этой исключительной массивностью двигались из ниоткуда в никуда. Собранные предметы, казалось, давали ощущение жизни, присутствия на положенном им месте, одновременно служа и развлечением, и удобством, и чем угодно.

Грустно размышляя на подобные темы, двигаясь взглядом от звезды к звезде, неожиданно я переместился в совершенно другое место. То проявилась равнина, исполненная не растрескавшегося бетона, а самой настоящей рыжей бугристой, прекрасной внутренней красотой земли. Впереди на горизонте возвышались дымные силуэты гор, незнакомое сизое солнце низко висело будто не на своем месте.

Зуб исчез, пропали звезды и Алисы рядом не оказалось, а у меня дрогнуло в области сердца, несмотря на давно переставший прощупываться там перестук. Коляска обнаружилась за спиной, я повернулся к ней, обрадованный знакомым предметом. Я протянул было руку, но коляска с лошадиной прытью отскочила в сторону, подняв волнистый шлейф золотистой пыли. Еще один шаг за ней, и проклятая опять отпрыгнула, успешно справляясь колесами с рыхловатой почвой.

Я осознал, что странный шум, незаметно сменивший прозрачную тишину, зловеще реален и исходит из-за моего левого плеча. Полнясь нехорошими предчувствиями, которые принялись размножаться в моем разуме с неистовой скоростью, я поспешно крутанулся вокруг своей оси. Темная низкая волна, вздымая пылевое облако, сумрачно близилась в мою сторону, издавая лязгающий шум и хаос. Я невольно попятился, с ужасом разобрав в дьявольском клубке множество тощих собачьих туш, несущихся в зверином вожделении друг по другу и нацеленных демоническим множеством глаз на мой бледный силуэт. Количество их виделось невыносимое, я осмыслил абсолютную бесполезность своего древнего оружия и, отшвырнув прут, бросился за коляской, пустившись с невозможной прытью. Внутри коляски, среди прочего барахла, как то: ярко-желтого зонта с именем некоего отеля; Алисиных инструментов, красок и лаков, с помощью которых она упражнялась на собственных ногтях; моего теннисного мяча; зеркала; нескольких сменных тряпиц для тела; нескольких острых бритв; старинного шприца; клубка отличной веревки; нескольких книг; ручки и блокнота, исписанного донельзя, – призывно подпрыгивал под шахматной доской и перчатками замечательный пистолет. Заряженный двумя пулями, но достаточно современный, чтобы избавить от необходимости метиться, и догонявший любого врага, набравшего самую большую скорость не важно в какую сторону. Подле него еще имелись колода карт и большая бутылка виски выдержкой примерно лет триста.

Жуткий ор нарастал. Казалось, холодные руки забрались на мои раскаленные плечи и маниакально массировали их, убеждая отдаться неминуемому. Ноги то наливались адреналиновой силой, то, напротив, отчаянно слабели, словно готовясь подкоситься. Проклятая коляска двигалась быстрее меня, она предательски уменьшалась в размерах, взращивая за своей скрипучей сущностью протяжную пылевую стену, непривычную ласку которой я принимал на грудь и в мелодичное стекло ионизатора.

«Алиса… Где же ты?..» – мелькнула в голове пронзительная мысль под хруст песка на стекле.

Ионизатор запотел толстым слоем, жирные капли деловито стекали снаружи и внутри. Вместе с пылью они принялись лишать меня столь необходимого мне сейчас зрения.

Имя моей женщины зажгло изнутри энергию, посредством которой я смог бежать адским темпом еще некоторое время, финалом чего стало липкое пришествие темноты, когда солнце равнодушно утекло за фантомный горизонт. Коляска тоже пропала из виду. Казалось, я остался один на один с приближающейся к моим пяткам собачьей сворой, и лишь едкое пылевое тело, штопором вьющееся по земле, так или иначе определяло направление моего бега. Силы почти оставили меня, в злобном автоматизме я продолжал уносить ноги, в голове уже проиграв поединок. Словно мантры, нашептывал я имя ее внутри себя, дабы не упасть или не споткнуться.

Тьма густела, будто насмехаясь надо мной.

Вскоре предметы вокруг перестали быть явными. Пыль я уже больше чувствовал стеклом, нежели видел. Неожиданно и доверительно задрожал вдали оранжевый огонек, мистический на фоне всеядной смолы. Как к последней надежде, я припустил к нему, собирая в ладони и ловя между пальцев ошметки собственных сил, толкая себя в спину отрывистыми ругательствами, начав тонко и глубоко завывать от возведенной в степень усталости.

Огонь приближался, из всего, что окружало меня в изнурительной мизансцене, он оказался самым честным, маня и даваясь, будто отвечая на приложенные мною усилия к его достижению. В предельной близости от его языческого танца, подрагивая на собственной сволочной сути множеством крупных теней, рожденных от голодной и пространной ярости, к моему несметному удивлению и восторгу, обнаружилась совершенно неживая коляска. Она печально бросилась мне под ноги, и в тот же миг была сметена измученным телом, что, покатившись по земле, героически сумело выдернуть из тканых узостей беглянки холодный для горячих рук пистолет. Мгновение – и я стоял уже лицом к псам. Пистолет нервно раскачивался по заданной амплитуде, поздновато проявившись, как бесполезный икс в многочленном уравнении, а ноги самовольно пятились. Псы тоже сбавили темп и, смазывая друг друга рядами, волной окатили дрожащий полукруг, отбрасываемый высоким в стройности огнем. Количество их было так велико, что собачья волна почти в минуту омыла окружность жаркого света, сотканного из деревянной смерти исполинских стволов, жадно обгладываемых самым яростным в своей величине костром, который я когда-либо видел. Он протяжно шумел, скоро извиваясь в тысячах оранжевых рук, и трещал так, что душа содрогалась, а жар от его титанической фигуры был настолько невыносим, что я припал к земле, наблюдая, как собаки мечутся по кругу, страшась приблизиться к жарящей третьей силе слишком близко.

Недолго я отдохнул, переведя дыхание и собравшись с мыслями. Раздразненная психика рисовала тощие оскаленные силуэты, ползущие ко мне, но пистолет, взлетая в ладони, так и не обнаружил ни одного дерзкого зверя слишком близко. Псы затихли, сбившись в тысячеглазое чудовище в нескольких десятках метров от меня.

Спустя короткое время, стараясь вжаться как можно глубже в землю, я пополз вокруг колоссального пламени, от которого в минуту превратились в пепел скромные ткани на моем теле.

После энного количества усилий с другой стороны оранжевой ярости мне привиделась Алиса. Она сидела на раскаленной земле в позе лотоса, пристально глядя во всеядный костер, в глазах ее дрожали темнота, алые брызги и слезы, а волосы демонически развевались, горя на кончиках тревожными искорками. Пепельные клочки ее короткой зеленой туники печально тлели остатками на плечах и коленях. Она не реагировала на мое появление, продолжая таинственный диалог с огнем.

– Алиса!.. – позвал я ее и тут же начал чихать от жгучего воздуха внутри ионизатора. – Али… са!..

Я подкрался ближе и потянул к ней руки, желая отодвинуть ее алое тело чуть в сторону.

В тот момент самым настоящим образом затряслась земля. В испуге я перекатился на спину, перекидывая раскаленный пистолет из руки в руку и целясь в непомерную фигуру, что отчетливо прорисовалась на сажных пергаментах земли и неба.

Алиса словно ожила, отпрянув от огнедышащего пламени и подкатившись ко мне под левый бок. Она удобно примостилась там и спрятала горячую голову у меня на груди. Я заметил, как уменьшились во вкусной длине ее черные волосы, продолжая пылать на кончиках будто живыми искрами.

Обширная тень на секунду замерла над нашими крохотными телами, затем сделала еще несколько резких движений и, сминая под своим нечеловеческим размахом армию собак, в уже красноватом зареве проявилась грандиозной женской фигурой. Наши головы синхронно приподнялись, старательно вглядываясь в феерично красивую статую, что грозно и широко улыбалась нам бледно-розовым ртом, уверенно попирая землю двумя безмерными в длине белыми ногами. Мрамор ее колен завораживал, электричество мускулов, казалось, металось по телу, оформляя изящные даже при такой величине движения. Пепельные волосы точно живыми волнистыми локонами не спеша шевелились по откровенно лилейному телу, спрятанному в известных местах в символические кусочки материи, достигая в своей протяженности ягодиц и пупка. Большие руки слегка дрожали длинными пальцами, в прозрачных ногтях на ногах плясали языки пламени, являя каббалистический педикюр. Хищный нос женщины вздрагивал морщинками, чьи искусственные волны вызывались беззвучным смехом, который потряхивал эксклюзивное тело и озарял крупный пламенный глаз.

– Меня зовут Аномалияяяяя! – вскричала звонким, но чудовищно сильным голосом громадная красавица, которую в собственной голове я мог бы назвать совершенной. – Запомните это имяяяя! – Даже большой костер трусовато вздрогнул.

Мы остолбенело молчали, благоразумно не веря в свои возможности достучаться до неземного создания.

Женщина недолго дрожала массивом форм над нашими головами, закрыв все глубокой тенью, сквозь которую едва прослеживался докучливый огонь. Она сделала еще шаг к нам, загнав покорную человеческую малость практически себе под ноги. Тут мы разглядели другую занятную особенность: необъятные стопы неведомой дивы во всей своей белоснежности и возвышенности подъемов оказались аккуратно упакованы в самодельные открытые туфли. Тряпичные, цвета пергамента, они, начинаясь от рыжей земли, круто вздымались на высокие каблуки, роль которых исполняли две безудержно крепкие мужские фигуры. Мужчины выглядели более рослыми, нежели я, с рельефами и выступами мышц, на чьей мощи и обширности и покоились великолепные пятки могучей незнакомки. При каждом шаге атлетические тела подкаблучников, вначале высоко подлетев, при падении терпели чудовищный излом, мышечная масса выпирала, грозя лопнуть, плечи почти вминались в колени, и лишь свирепое усилие и долгая тренировка, казалось, позволяли им устоять, не будучи втертыми в пыль.

– Что тебе нужно? – остро и храбро вскрикнула Алиса, взмахом головы отбросив с лица обожженную челку, за которую раньше будто пыталась прятаться.

– Мнееее?! – гневно переспросила Аномалия, двинув роскошными бровями и покачиваясь над нами. Мы трепетно вжались друг в друга. – Яяяяя – богиняяяяя! Мнееее нужно все…

Лица ее атлетов были смазаны, на чугунных лбах не читалось мыслей, и лишь на бронзовых шеях первыми привычными фрагментами проступали массивные кадыки. Казалось, большей мыслью семафорили колени богини, ее ногти, ямки на изгибах рук и ног, динамика самостоятельных волос.

– Что вам нужно от нас?! – закричал я, пытаясь понять ее отношение к нам и пряча между мной и Алисой горячий пистолет, молчащий столько времени.

– Вы должны отдать мне кое-что, – бритвенно улыбаясь, ответила Аномалия, чуть наклонив в нашу сторону прекрасное лицо, украшенное идеально круглой родинкой над сильной верх ней г у бой. Тела подкаблучников за дрожали, борясь с перепадами давлений, но выстояли.

– Что именно? – вопросил я, разглядывая ее с мужской жадностью и крепче прижимая к себе Алису.

Аномалия не ответила, ее опять сотряс беззвучный смех. Она выпрямилась, смяв почти по щиколотки бедных атлетов, отбросила руки назад, подъяв грудную клетку, полную гипертрофированной женской красоты, после чего так же резко успокоилась и острым пальцем указала на коляску.

Мы с Алисой переглянулись.

Едва ли среди нашего смешного человеческого скарба, который и путешествовал-то при нас лишь как воспоминание о том, кто мы есть и что когда-то все было иначе, могло быть нечто, интересующее эту неместную жизнь в ее величине и величии. Одновременно, но с разных концов мы пролистали в уме нехитрый каталог вещей, что занимали своей немногочисленностью тканый прямоугольник коляски, но так и не подобрали правдоподобного ответа.

– Заберите… – открыл было я рот, предполагая, что особенно бороться не за что и проще отдать все, не разбираясь в деталях.

– Богиня чего ты? – перебила меня Алиса, смело глядя в бескрайние глазные озера Аномалии, чей цвет был кислым единением розового, оранжевого и черного.

Та не ответила, но, сосредоточившись на моей женщине, сказала:

– Ты тоже богиня. – Она выдержала паузу, таращась на нас. – Не такая, как яяяяяя… но все же… Ты осталась одна тут, разве это не красотааааа?

Она повернулась вокруг своей оси и зашагала прочь, сметая при каждом шаге очередную порцию собак и едва не роняя на колени злосчастных атлетов. Ветер очнулся от летаргического сна, ведомый взмахами ее лопаток, кистей и бедер, вздрогнуло задорное полотно древнейшего, и большая женщина померкла, оставив за собой гигантскую вопросительность.

Мы проводили ее взглядами, отмечая глубоко в душе, что тыл незнакомки столь же нестерпимо красив и размашист, сколь и прочее, представившееся нашему взору. Темнота поглотила шаги ее так же быстро, как выплеснула.

Опять стало чудовищно жарко, и мы, чуть было распрямившиеся, опять откинулись на спины.

На небе снова прояснились звезды.

– Мне приснился странный сон, – сказала Алиса чужим голосом, глаза ее были слишком томными. Я пригляделся и понял, что они смотрят сквозь меня и сон в них отсутствует. Я приподнялся на локтях: мы лежали на нашем милом матрасе, на старом добром зубе мира, вокруг плескалась густая ночь с индифферентными звездами – и никаких костров и собак. Но было жарковато.

– Я тоже его видел, – у меня не было сомнений, что мы говорим об одном и том же сне.

– Тебе снилась женщина? – будто ревниво спросила Алиса. – Большая женщина?

– Да, – признался я, уверенный, что ей снилось то же.

– Сон – отражение подсознания, – резонно заметила Алиса. – Я не знаю эту особу, значит, ее знаешь ты… – Она недобро посмотрела на меня.

Я ласково улыбнулся:

– Любовь моя, в мире, где мы не видели никого почти сто лет, твоя ревность, конечно, мне льстит. Но хочу тебе напомнить – сны не снятся двоим одновременно. Это знак…

Алиса тщательно обдумывала то, что я сказал. Эти процессы искрились в любимых глазах. Я залюбовался ею. Моя женщина была удивительно стройной. Она будто состояла из огромных кругов под глазами, острых скул, вздернутого носа и едва прослеживаемых плеч и длинных тонких ног. При этом она была исполнена некой потусторонней красоты, от которой меня обожгло собственное дыхание.

– Я хочу, чтобы ты сделал меня счастливой. – Она правильно поняла бесконечное тепло моего взгляда, и голос ее показался патокой. – Я уверена в своих силах и хочу сделать счастливым тебя… В любых условиях…

Я достал из коляски старинный виски, набрал небольшое количество старинным шприцем, запустил алкоголь в кровь. Нам стало тепло и радостно. Мы провалялись до рассвета, крепко держась друг за друга.

Небо в тот день проявилось нежно-синим, набухло совсем мало тревожных туч. Последние триста лет можно коротко охарактеризовать как время многокилометровых прогулок, поэтому просто полежать и послушать гул в теле было очень привлекательно. Мы решили задержаться на зубе несколько дней, Алиса принялась искать здесь места своим находкам, задумчиво вынимая их по очереди из надоевшей коляски. Справившись с этой задачей, она принялась за мои вещи.

Клетчатые пледы легли на чуть примятое дно вершины каменного дома, шахматная доска раскрылась на одном из выступов, а зонт распахнулся над уголком, где невольной женской мыслью был запланирован будуар. Я с улыбкой следил за изменениями, не вмешиваясь в происходящее, так как не ждал от них удовольствия, которое видел в Алисе.

Через несколько дней, с рассветом, на подступах к каменному зубу мудрости, молчаливо освоенному нами в качестве долгой стоянки, появилось скверное наблюдение.

– Посмотри! – ахнула Алиса, поднявшись на ноги и утонув глазами в каменистой бесконечности вокруг.

Я подскочил и, следуя ее взгляду, увидел в том направлении еще один зуб – металлический и мерно гудящий, приглашающий не замечать его, но при этом явный до скрежета других зубов. Много времени прошло, прежде чем мы разгадали секрет этого прибора в его таинственной работе. Тем не менее лет двести назад это произошло, и сейчас каждый из нас катал желваки (я и не подозревал, что Алиса умеет это делать).

– Как я ненавижу их… – едва слышно сказала Алиса.

За ее спиной вздохнули предметы, которые она заботливо выложила, им не хотелось возвращаться в коляску.

Через несколько дней зуб пошел трещинами, их становилось все больше. Затем крупный кусок нашего дома отвалился и, упав, разбился на камни, которые еще через несколько дней превратились в пыль. Наше убежище осыпалось и мельчало до тех пор, пока забираться на него стало совсем просто.

Вскоре мы паковали вещи.

– Проклятый камертон, – процедил я, наблюдая за незаметной работой скромного прибора. В руках моих нашлась пачка с двумя последними сигаретами, найденная когда-то в одном из старых городов. Глаза отчаянно полировали их убийцу. Я заботливо уложил курево в коляску, предполагая, что когда-нибудь с удовольствием вспомню бессмысленность, для которой они были нужны. В моем положении даже мысль на подобную тему имела философское наполнение.

Потом появился утюг, так мы обозвали машину, которая утюжила камень, обращая его в материал асфальтовой и бетонной пустыни.

– Он пришел, чтобы отутюжить наш зуб, – тихо констатировала Алиса, с безнадежной ненавистью глядя на замерший неподалеку аппарат. – Мы ничего не можем сделать?

– Ничего, – покачал я головой. – Мы уже пытались…

– Иногда мне кажется, что мы в какой-то мере их глаза, – продолжила Алиса в той же непримиримой тональности. – Этот камень лежал сотню лет, и никто его не тронул. Думаешь, это совпадение?

– Кого – их? – переспросил я, ловя себя на мысли, что пытаюсь искать в ней ответы на свои вопросы.

– Иногда мне кажется, что мы не стареем только потому, что должны в конце концов узнать, в чем причинность произошедшего… и происходящего, – медленно, с расстановкой произнесла Алиса в темноте, навевая мистику серьезностью голоса и матовой глубиной грустных глаз. – Ведь кто-то творит на этой мертвой планете свое зловещее действо… – Она скрипнула зубами. – И рано или поздно мы его увидим.

Я поежился от таких слов и взял Алису за самую теплую и живую в мире ладонь.

– Я рад, что выжил, и не один, а с тобой, – попытался я отвлечь ее тем, что некогда называлось романтикой. – Мне кажется, все это не просто так. А ведь все могло быть иначе…

– Не могло, – покачала головой Алиса.

В наше время слово «романтика» переоформилось в своеобразную ипостась, чьи одухотворенные лица мы видели на бритвенных кончиках наших клинков, в солнечных бликах спасительных ионизаторов и девственной силе молодых губ, не знавших прикосновений себе подобных несколько сотен лет. Чуть раньше романтика выглядела иначе, настолько, что для нее хотелось придумать иное слово, чтобы не равнять содержимое одного времени с другим. И в ту пору не было ничего прекраснее, когда кисти рук освобождались от корпоративных браслетов, чтобы стяжать свободу прикосновений, сплетая пальцы и образовывая диалектическое целое двух начал. И сегодня мы касались кончиками пальцев друг друга, и тела наши сотрясало электричество.

– Верно… – очень тихо согласилась Алиса потом. – Но ведь так, стоит нам дойти до самой сути, в тот же миг мы обратимся в прах, лишь на секунду осознав, какую гигантскую жизнь прожили и как эпохально мы стары. – Определенно, у нее сегодня было философское настроение.

Я запутался в диалоге и ничего не ответил.

Вдруг со всей яростью красок, на которые только иногда бывает способна память, на меня детально набросились картинки времени, когда человеческое засилье было всесторонним и вытесняющим. В первый раз за невозможное количество лет я вспомнил самый последний день, после которого мир словно поставили на сплетение мириадов рельс, и каждые рванули свой кусочек реальности в свою сторону, разодрав человеческую упорядоченность на клочки и частицы.

Перед тем днем мы решили выбраться куда-либо, что отдаленно могло напомнить другое измерение, так как наше собственное уже хрустело песком на молодых зубах. Общие друзья очень долго везли нас по заброшенной проселочной дороге, которая выползала из-под фар подле самого капота, утопив все прочее в глухой бездне местечковой безлюдности.

То был крохотный кусочек иной реальности, не исполненный асфальта и неона, эдакий оазис андеграунда, далеко у подошвы бетонных исполинов, прозванных городами, в который можно было не опуститься ни разу за жизнь свою, если порой намеренно в такие места не стремиться.

На то время смолкли даже оживленные диалоги, разбившиеся вдребезги о непроглядно фиолетовую ночь.

Мы искали во тьме большой, но заброшенный дом.

За нетрезвой оградой, с наглухо заколоченными окнами, стоял полумертвый трехэтажный особняк, совершенно одинокий в лесной низине и подернутый вечным туманом. Он напоминал рисунок углем. Необычная тишина разверзлась вокруг, дерево было темным, всюду сладко посапывало запустение.

Машины местный люд попрятал кто где, мы оказались вторым авто, что явно через третьи руки вплотную прибилось к этой гавани электронного безумия.

В доме кроме всего прочего имелись звуконепроницаемые стены, а ветхая дверь изнутри дублировалась почти сейфовым люком. С десяток камер, разбросанных на деревьях, изучали любую личность еще на подступе.

Людей тем не менее оказалось предостаточно. Стоило нам, назвав двойной пароль, переступить порог, как мощный порыв агрессивной музыки за плечи потащил нас вперед сквозь сканеры, за широкие спины охраны и ледяной худобы администратора местного бала.

Стены оказались обиты тканью цвета вишни, обиты неряшливо, кое-где виднелись прожилки кирпичной кладки. Пол выглядел скользким, золотым, паркетным и лакированным.

Большая часть первого этажа представляла собой коридорный лабиринт, в котором неутомимо сновали люди обоих полов, кривляясь в азартном полутанце и незаметно разглядывая себя во множестве зеркал всех форм, разнообразно развешанных повсюду. Ветвистые черные люстры, обглоданные ржавчиной, малыми пятнами бледно подсвечивали узкий, но высокий потолок.

Алый полумрак съедал части лиц и тел, персонажи темного веселья смотрелись мрачно. Из ниоткуда росла красивая женская нога в сетчатых чулках и на каблуке, молодой человек заливисто смеялся частью челюсти, широко сверкал его единственный глаз.

Я посмотрел на Алису и улыбнулся – она тоже угадывалась лишь частично, мерцая фрагментом широкой загадочной улыбки, в которой я по буквам читал и озорство, и интригу, и вожделение. Короткое черное платье, точно выращенное на ее фигуре, наотмашь открывало очень живую спину, мимики и улыбок в ней было больше, чем во всем этом человеческом чуде. Черные волосы острыми прядями секли пространство времени, неподражаемые ноги в черной прозрачности, каждая будто сама по себе, уверенно семенили за мной на хищных каблуках.

По стенам в некоторых местах мы заметили хаотично раскиданные рамки, содержащие в своем сердце семейные фотографии: папа с дочкой и собачкой на коленях; мама что-то режет; папа спрятался в газету, а чьи-то крошечные пальцы краешками обнимают объектив, отчего навсегда остаются на снимке; чей-то маленький глаз и большой, и аккуратная точка родинки под каждым из них.

Второй этаж соединялся с первым просторной лестницей-спиралью, запрятанной в одной из комнат по соседству с широкой кроватью и огромными библиотечными шкафами, разбухшими от уважаемой литературы. В этой комнате лежал толстый ковер с изображением огромного мохнатого красного паука на черном фоне, стоял гордый пурпурный рояль, заставленный бутылками и стеклянной посудой. Два высоких портрета красивых женщин в полный рост, одетых, как полагалось несколько веков назад, казалось, жили в ритме местного хаоса своей масляной жизнью. Несколько стройных фигур с растянутыми улыбками весело галдели в шустрых движениях, успевая ловить позвоночной розой звуковые флюиды, выпивать и бурно полемизировать.

– Послушайте! – скатился по лестнице один из наших друзей, опередивший собственную тень, что сбежала вслед за ним так, словно за ней гнались. – Просто чародейскую музыку играет этот маньяк. Что-то упоительное, я не могу там долго находиться… – Музыка рушилась вниз по лестнице со стремительной яростью водопада и уверенностью фортепиано. Электронный ритм вился в сальсе с басом, сопрягая прошлое с будущим, осколочными нотками постреливая в уши благодарных ценителей, что кичливо ловили музыкальное блюдо на полную восторга грудь.

– Этот диджей сжег себе мозжечок наркотиком, – вставил я громко подслушанную где-то легенду. – Он не может ходить, ему нужна помощь, но он великолепно чувствует слушателей.

– Да уж, – горя пламенем в глазах, поддержала Алиса. – Тут ему помощь явно не требуется. – Свет здесь рассыпался ярче, черная люстра была побольше, и я мог совокупно оценить роскошь моей спутницы, заглянуть в курносый профиль, пройтись кончиком пальца по гипнотическому слалому юной спины.

Нас понесло наверх, где в грозной темноте, с парой обязательных спален дружно существовала огромная зала, с двумя барами по ее периметру, вяло подсвеченными мистическим ультрафиолетом, глубокими и высокими диванами, где, казалось, никого не было, но каждый сантиметр кишел людьми. В одном из углов, опоясавшись дымным шлейфом, расположился диджей, выводящий свистящий мотив с провалом в режущую трель, от которой в середине помещения, на огромной шкуре белого медведя конвульсивно вились несколько десятков парочек, ослепнув и обезумев в нескончаемом экстазе. Россыпи лунных цветков в соседстве с синими кляксами внахлест покрывали бесшабашную комнату, расплескиваясь по большеглазым лицам людей, тычась в наглухо запертые кирпичом окна.

Незаметно мы влились в электронное таинство. Завертелась круговерть произвольных лиц с крупными улыбками и атлетической верой в познаваемость иллюзии.

Лицо диджея виделось слегка сонным, иногда он начинал клониться на пульт, тогда чьи-то одинокие руки из темноты возвращали его на место. Красная кепка на маленькой голове будто перевешивала его очень худое тело, но его же сильные пальцы цепко ползали по приборам, выворачивая несчастную музыку наизнанку. Фигура его оказалась закованной в тяжелое старомодное твидовое пальто цвета осенней листвы. Лицо исчезало и ненадолго появлялось.

Новые силуэты непрерывно заполняли собой залу, прибывали причудливые люди в ярких блестящих нарядах, пышущие смехом и электричеством, каждый знающий особенный ритуальный танец сообразно заданным условиям.

Чернее черной магия творилась в диванных далях, где не знали покоя стеклянные столики и беспрестанно звенели бокалы новых и старых знакомых.

– Тебе нравится? – отвлекаясь от танцевальной дрожи, спросил я Алису.

Она осторожно заглянула в уголки моих глаз и ответила, не прекращая танцевать:

– Апокалипсично…

Задолго перед следующим днем общественность пространно удивлялась массовым самоубийствам дельфинов, что начались из ничего и за короткое время сократили дружелюбную популяцию до единичных экземпляров. Ответа на вопрос «почему?» в те дни никто не подобрал.

После этой редкой вечеринки мы проспали начало того, чему тоже не было подобрано названия. Когда вокруг умирала наша реальность, мы крепко спали, вжавшись друг в друга так плотно, что рентген принял бы нас за целое.

Мир умер, пока мы спали.

3

Я оторвался от окна, которое сегодня казалось неживым от отсутствия движения, подобно картине плохого художника.

Алиса шумела водой в ванной комнате, собирая ее ласку на своем ангельском теле. Чудо, но мы нашли среди неисчислимых этажей некоего города замечательный этаж, где великолепно-чудесным образом из кранов текла вода, а ток с жадностью впивался в бесстрастный штепсель, позволяя нам сварить кофе, над которым время оказалось невластно. Выпить его мы не смогли, потому что с удивлением обнаружили на плечах своих прозрачные сферы, к которым совершенно привыкли.

Опережая события, скажу, что мы прожили там месяц, и вдруг одним пасмурным утром эти неожиданные блага исчезли. Спустя несколько недель город задрожал и начал осыпаться частями: чудовищные звуки лопающихся балок, трескающихся стен, изломов всевозможных строительных пород, что сошлись друг с другом в неумолимом ветшании, ломаясь неровными кусками, стираясь в разноцветное крошево, наполнили его до краев. Оглушенные, мы бежали оттуда со всех ног, и уже издали, минуя множество отвратительных столбиков, прилежно гудящих в своей таинственной силе, увидели, как город окончательно просел, уменьшившись в разы, а затем с трагически-живым хрустом провалился сам в себя, вздымая высоченное здание клубящейся пыли. То самое еще долго высилось на горизонте, заглядывая нам в спины, как тень, оставшаяся без хозяина, или как призрак, не смирившийся с тем, что некогда был телесным.

А тогда, варя бессмысленный кофе, я раздвинул голубые жалюзи, чтобы напоить грустные стены горячим светом. Простынного цвета обои медленно начали менять окрас, впитывая солнечную энергию.

Я завел старинные часы, и в чужих, но словно родных стенах, как всегда бесшумно, появилось время.

Потолок оказался едва синим, стены сменили один белый цвет на другой, пол проявился пепельным. В комнате ничего не было, кроме просторной низкой кровати, широкой панели телевизора, где однообразно шел помеховый дождь, и письменного стола. Там я нашел пачку сигарет и положил к нашим вещам, предавшись мечтаниям.

На улице расположилась страшная жара, которая раздражающе держалась второй день. Мы боролись с ней, регулярно принимая холодный душ в столь редко-дружелюбной ванной комнате и не покидая постепенно раскаляющихся стен.

Вспомнилось, что такая же жара, от которой таял асфальт, однажды пришлась на странный день, когда у нас еще были соседи. Пекло воцарилось настолько яростно, что основная часть слабого пола, двигаясь на тонких ногах невпопад, теряла связь с собственной навигационной системой, и головы их дрожали, как шарики на невидимых нитках.

В тот самый день некоторые страны, предварительно сговорившись, высчитали, сколько кислорода производит зона леса каждой из них, после чего сформулировали цену на это и начали взимать деньги. Счета буквально наводнились ими, ведь угроза частного купола стала вполне реальной.

Вспомнилось и другое, случившееся перед тем самым днем, когда мир сошел с ума и надумал умереть в один момент, вобрав в смертельную поруку почти все, что было способно питать и производить кислород. Тогда шел снег. При этом конец августа, повсеместно намекая на свое присутствие, выглядел более чем странно, и снег тот был не менее странен, не сразу проявившись в качестве снега. Он пришел необычно редким: точно поролоновые крошки, метались далеко друг от друга снежинки, паря, взлетая, рисуя петли вместо скучного падения и все же достигая асфальта и тут же сгорая на нем, так и не дав ответа на вопрос: не галлюцинация ли это? Так продолжалось весь день. Присмотревшись к внешне хаотичному кружению неопределенных частиц, я убедился сам и убедил Алису, что это настоящий августовский снег.

– Дорогой! – почувствовал я вкус ее голоса в своих ушах. – Иди сюда, тут так хорошо…

Жара продолжалась еще почти неделю, то чуть слабея, то адски усиливаясь. Почти все это время, в большей его части, мы провели, крепко внахлест обнявшись, под холодной дробью старой подруги-воды. Капли беспорядочной массой художественно текли по выпуклому стеклу ионизаторов, пряча в грустном нигде столь знакомые сердцу черты, пока тела делились теплом друг с другом. Сквозь электронную музыку воды, обнимая мою женщину изо всех сил, я отчетливо слышал, как сильно и гулко стучит о меня ее молодое сердце. Я соединял эти звуки между собой и начинал слышать особую мелодию – концентрированного счастья, от которого неприторно млела, облаченная в прозрачные стены, моя голова. Музыка не казалась монотонной, она менялась, лавируя синхронно с моим настроением.

«…на что похож стук нашего сердца… – дрожало эхо по периметру моих ушей, – на нашу поступь по молодому снегу…» – думалось мне и нестерпимо хотелось снега, который давно исключил из мест своего посещения несчастную Землю.

Алиса завернулась в полотенце, усыпанное изображениями пышных роз, которое по сей день, уже ветхое, путешествовало с нами в одном из рюкзаков. Босые ноги ее вкусно зашлепали в глубь дрожащих от зноя стен. А я еще немного покрутился под очаровательной лаской воды. Потом переместился на белый холодный кафель и принялся рассматривать себя в зеркале.

Я задумался о том, что она любит во мне. Позже я часто, с периодичностью раз в несколько лет, находил в ее рюкзаке зеркальце, в котором долго и пристально разглядывал свое лицо. Оно застыло в тридцатилетней маске, сохранив мимику, морщины и прочие шрамы жизни, которые олицетворяли меня. Прямо в мою широкую переносицу смотрел будто вырезанный из дерева смуглый мужской лик с черными волосами на голове и застывшей на щеках трехдневной щетиной. Уже множество лет я не брился. Холодные серые глаза не моргали, ямки на щеках растворились во временной грусти, а острый подбородок и правая скула несли на своей кожной сути аккуратные коричневые ранки родинок.

Я тщательно вытер белым полотенцем спасительный шар ионизатора, на секунду поймав собственный взгляд в зеркале. Захотелось с размаху ударить головой отражение, чтобы разнести в пластиковый порошок осточертевший прибор. После этого мне осталось бы надеяться, что за прошедшие годы что-то в мире изменилось.

Разумеется, я не стал делать ничего подобного.

Металлическая раковина была в застарелых пятнах от умерших капель воды, они ложились слоем на слой, представляя собой сложное образование, навевающее думы о зарождении внеземной цивилизации. Я поскреб пальцами это мироздание, оно не шелохнулось, намертво въевшись в спасительную твердь. Я намочил ладонь и тяжело провел ею по сложному рисунку. Тот дрогнул и рассыпался на несколько кусков. Еще движение влажной кистью – и чужая упорядоченность рухнула.

Я опять вперился взглядом в отражение, узнавая и не узнавая себя.

Через несколько дней зеркало все же было разбито. Я сделал это механически, решив разрушить странную тягу к амальгамному предмету.

И действительно – мне стало легче. От удара по своему изображению высокое стекло водопадом рухнуло вниз, окатив агрессивного двойника брызгами и оставив на нем кельтские узоры царапин. Немного времени спустя собственная кровь омыла тело длинными полосами и размашисто закапала на пол. Я запаниковал, потому что не видел человеческой крови несколько десятков лет. Запрыгнул в ванную, включил душ, одновременно отгораживаясь шторой от прочего мира.

Больше всего я боялся напугать Алису.

Подкрашенная кровью вода сгустилась у ног, создавая неприятную иллюзию, от которой я занервничал еще больше. Я усилил напор и прибавил температуру. Уши жадно щупали пространство за шторой. Но Алиса то ли не услышала шума вытекшего из рамы зеркала, то ли решила дождаться моих комментариев… Как бы там ни было, входные двери покоились на шарнирах без движения. Спустя несколько минут я начал убавлять воду, необъяснимо почувствовав себя неуютно. Шум кранов унялся.

На мгновение воспарила кромешная тишь, после чего оказалась взрезана глубоким и искренним вздохом, всколыхнувшимся за просторной шторой.

Я затих, точно исчез. Адреналином встрепенулся разум, которому нечем было оборониться, ведь ничего, кроме моего напуганного рассудка, в ванной не было.

Вздох не повторился. И через минуту я ощутил себя смешным.

– Алиса?.. – неуверенно бросил я за штору, готовясь резко ее отвести и что-нибудь предпринять.

Не успела вопросительность отзвенеть во влажном воздухе, как я услышал опять протяжно-глубокий и эмоционально-печальный вздох.

– Не подсматривайте, иначе мне придется вас убить, – посоветовали из-за перегородки низким скрипучим голосом, словно услышав мои пальцы, взявшиеся за край непрозрачного материала. – Вдруг получится, что вы когда-нибудь сможете меня узнать… – Я сразу уверился, что разговариваю не с человеком. Голос был не местного звучания, после каждого слова точно множество маленьких эхо накладывались на сказанное гортанным скопом. – Мне этого не хотелось бы… – И существо опять многоэтажно вздохнуло.

– Кто вы? – спросил я, опасливо глядя на синюю ткань, выглядевшую враждебно. В то же мгновение бегающие глаза различили крошечную дырочку в искусственном материале, сквозь которую будто пахнуло зябкой реальностью по ту сторону шторы.

– Я тот, кто решил ответить на некоторые ваши вопросы.

– Зачем вам это? – хмыкнул я, давно не задававший вопросов. Вернее, не пытавшийся давать на них ответы. Вопросы умерли, когда я пришел к выводу, что бесполезно добиваться истинного понимания вещей, так как подтверждение той или иной истинности будет слишком разным, в зависимости от архитектуры мышления индивида. Правильнее объяснить ту или иную данность себе самому, подогнать ее под содержание собственного устройства, в слепке которого оно примет оптимальную для этого сознания форму. Вопросов всегда слишком много, и ставятся они быстрее, нежели к их заковыристым замкам подбирают ключи, отчего невыносимо высокое здание ребусов едва ли возможно пытаться освоить целиком. Заключение подходит и для расчета времени, что требуется для проникновения в суть любой по величине головоломки.

– Да… – перебил мои затянувшиеся размышления ванный пришелец, в то время как я, осторожно припав глазом к синему отверстию, сумел разглядеть объемистую цикаду, взгромоздившуюся на унитаз и шевелящую в области собственного лика отвратительными отростками. Существо казалось белым и отчасти даже прозрачным, только мелкие глаза напоминали бессмысленные зерна граната. – Ваши рассуждения верны были для того времени, когда вы занимали ими свой мозг, но, возведя их в ранг панацеи, вы забыли об одной малости. Изменяемости во времени… Основным условием такой трансформации должна явиться ваша нынешняя неуязвимость. Вы успели ее обнаружить и оценить? У вас теперь неиссякаемое количество времени для анализа любого, самого мелкого и самого монументального, вопроса. Разве это не повод пересмотреть древнее отношение к истинности? Разве не любопытно понять все точно, а не примерно? Разве не интересно, почему вам не требуется пища и вода? Почему города рассыпаются у вас под ногами, превращаясь в щебенку? Я могу рассказать… – В довершение блеклая тварь в который раз печально вздохнула. Я сумел разглядеть множество лапок с каждой из сторон ребристого туловища цикады, они синхронно шевелились в незаметной работе, словно вводя хозяина в диалоговый транс.

– Неуязвимость ли это? – Я мучился сомнением.

– Пока не полноценная, – подтвердило существо. – Но она набирает силу. Как оказалось, есть алгоритм, ему невозможно не следовать теперь, когда все свершилось, но он-то и дает обратный результат. Тот, который давно поставил некоторые цивилизации в тупик. – Нечто всколыхнулось в утробном вздохе, противно помолчало, а после резюмировало: – Смерть делает сильнее оставшихся жить.

– Зачем вам это? – переминаясь за шторой с ноги на ногу и забыв о порезах, переспросил я. Мне было интересно так, что зрачки мои расширились, а сердце гулко стучало о ребра, тогда еще проявляясь в своей горячей ярости.

– Синдром Итту, неконтролируемая привязанность сильного к слабому, желание защищать и покровительствовать вопреки логической карте. Простым языком и в моем случае – синдром предательства, – объяснил голос, напоминающий сейчас игру безумца на скрипке. – Если использовать ваши проекции – это сродни гибриду синдрома Иуды и синдрома хронической усталости. Кстати, я не представился… Имени, конечно, не назову, но по профессии я один из главных логистов освоения вашей планеты с задачей полного замещения местной жизни промышленной средой иного типа и развития. Я добрую сотню лет думаю над тем, как превратить эту планету в пустой бетонный шар, и я устал. Устал, потому что не вижу выхода, не знаю ответа. Мы намного сильнее вас, люди практически побеждены… Но с некоторых пор мне непостижимо хочется поддержать вас. Помочь, может быть… Я слишком долго боролся с вами, чтобы продолжать ненавидеть или даже просто испытывать антипатию. И самое главное – оказалось, что все бессмысленно. Вы сложнее, чем мы думали. Теперь я симпатизирую вашему виду, несмотря на вашу отсталость. Я осознал, что мы убиваем нечто разумное, предельно разумное для настоящего земного исчисления времени от начала начал. И я смертельно устал от своей губительной миссии. Много лет я только и думаю о ней… И в снах вы не даете мне покоя…

– Едва ли я понимаю, о чем вы… – бросил я за штору, алчно проглотив ушами сказанное пришельцем. Но мне требовались детали, большое разнообразие элементов, из которых возможно будет сложить пазл. Между пальцев и от клетки мозга к другой клетке струился аккумулированный смысл моей жизни и жизни Алисы.

– Понимаете… – протянул инопланетный логист, разбрасываясь веерами эха. – Отчасти понимаете, конечно. Объясню конкретнее. Ваша планета, жизнь, сущее… как его еще назвать?.. очень хитро устроены, – повысив голос, поведало существо-цикада. – Эволюция существ, ваш так называемый естественный отбор, непредсказуема, ее природа отлична от того, что мы думали и с чем сталкивались раньше. Мы столкнулись с тем, что с уменьшением поголовья людей до нескольких сотен единиц каждая из них показала фантастический рост сил – физических и психических. И это не все: отчетливо проявилась нерушимая связь между животным миром и вашим, неслыханную силу явила энергия растительного мира. Но самое интересное случилось, когда человечество сократилось до нескольких десятков. В то время мы уже убили саму Землю. Она умерла неожиданно легко, но при этом отдала всю силу свою и энергию той самой горстке людей, сделав их практически неуязвимыми. – Гигантская цикада выдержала драматическую паузу. – Что бы мы ни делали, в итоге вы становились только сильнее. Мы отравили кислород – вы перестали им дышать. Мы приходили к вам в снах – вы перестали спать. Мы уничтожили всю органику, убили все, чем можно питаться, – вы перестали есть. Сейчас мы пытаемся выключить Солнце, но я сомневаюсь в успехе этого мероприятия. Не знаю, в чем тут дело, но явно не в солнечных батареях.

– Я могу не носить ионизатор? – Голос мой исчез от волнения, и последний слог я выдал дребезжащим сипом, но дружеский враг меня понял.

– Могу утверждать на 99 %. – Он вздохнул, вызывая во мне бурю ненависти. – Следуя логике развития вашего иммунитета, я предполагаю, что это так. С другой стороны, есть риск, что в таком направлении он мог не развиться, ведь вы постоянно находились в этих приборах. Но я не думаю…

– Как такое возможно? – Меня подмывало отдернуть штору и схватиться с разумным насекомым, но я унял нетерпение, и даже кровь от любопытства замерла, перестав чертить по телу красные линии. При этом рассудок явственно жгло ощущение, что меня пытаются разыграть. Синхронно я верил и не верил.

– Вы что-нибудь слышали о гормоналах? – немного подумав и напугав меня опасением исчезновения таинственного собеседника, вопросило нечто за шторой. – Существах, которые необходимы для гармоничного функционирования той или иной замкнутой вселенной? Об эдаких винтиках в теле упорядоченности, без которых она расползется по швам?

– Нет, – прошептал я.

– Всех подобных в вашем мироустройстве мы вычислили в первую очередь и убили, тем самым запустив маятник локального апокалипсиса. – Цикада и не ждала моего ответа. – Маятник качался до тех пор, пока не ударился о нерушимый грунт сложного фактора распределения местной жизни в смысле ее глобального и всеобщего понимания. Вы – гормоналы, другие, чем встречаются у нас, как мы говорим, не природные, не естественные, а ставшие такими в результате того, что общая величина местной жизни наполнила вас до краев. Неправильные гормоналы, с которыми теперь неясно, что делать. Подобное я встречал у экзотического насекомого, в вашей действительности такого нет. Его представителей уничтожили за изрядную прожорливость, но когда эта… муха, можно назвать ее мухой, осталась одна, на нее перестали действовать законы природы, планетные законы тоже… Она превратилась в вечную муху и живет в одном из музеев под стеклом до сих пор.

– Что помешало вам загнать под стекло нас? – задал я вопрос, который волновал меня не менее прочих.

– Есть вселенские правила промышленного захвата, – отозвалась цикада спустя серию внушительных по глубине вздохов, – в соответствии с которыми более развитые расы могут покорять менее развитые, но и те и другие классифицируются по определенным признакам развития. Вы сумели набрать нужное количество баллов, из-за чего мы не можем просто посадить вас в аквариум, это противоречит концепции уважения Разума.

– Но можете убить нас?

– Да, наша Конституция позволяет сделать это. А вы можете и должны сопротивляться. Это жестокие правила, но они не менее жестоки, чем ваша борьба с множеством из представителей вашего мира. Возьмите стеллерову корову, или дикого тура, или дикую лошадь, или атласского медведя. Бедная корова так любила людей, что совсем не боялась их, поэтому и была истреблена, несмотря на добродушный и даже смешной вид. А добрейший дельфин байцзи или красавец берберский лев? Кто сейчас помнит сумчатого или японского волка? – Уловив что-то забавное в собственных рассуждениях, тварь зачихала и чихала долго, я наконец сообразил, что чих означает смех. – Смешно… Ныне же человек занял место, которое в свое время уготовил новозеландской Моа или райской птице…

– Что значит «промышленный захват»? – Древняя лирика сейчас мало трогала меня, я усматривал в ней скорее компресс для совести чужестранного логиста.

– Наши финансовые группы приняли решение устроить на Земле фабричный ад, – бесстрастно пояснил пришелец. – Множество объектов производства и утилизации, а также фильтрации различных биожизней и т. п. В общем, что-то создающее или что-то убивающее… Есть, к примеру, химические и физические процессы, которые при их запуске оказывают убийственное воздействие на все живое вокруг. Разумеется, от них нельзя отказаться! Зато можно все это делать не у себя дома…

– Но как?.. Мы же живые… – заметался я за шторой, все еще не решаясь разодрать ее в клочья.

– Когда вопросы эквивалентны суммам, у которых нули заменены символом бесконечности, ответы могут поразить самый циничный разум, – тяжеловесно парировала цикада. – Но это не решение только одной кровожадной нации, это решение части вселенной, той, которая нам известна. Вы наиболее отсталые, ваши личные моральные качества напомнили нам насекомых. Вселенной нужен был большой завод, гараж для разных надобностей, ангар для сложных и вредных приборов, своего рода печень, которая стала бы фильтром прочей части мироздания.

– Почему вы не оставили нас просто жить вокруг этих заводов и тому подобного? – прошипел я в крохотное синее отверстие.

– Это негуманно, – с хрустальной чистотой в голосе ответило насекомое.

– А убить всех и всё – гуманно? – Голос мой мало сказать – звенел.

– Кто задумывается о братьях своих меньших, когда дело касается высших мотивов… – Тварь точно задремала и заговорила почти неразборчиво: – Вы же понимаете, что массе даже планетарного масштаба можно объяснить что угодно. Никто не думал о том, что шла речь о минимизации расходов, никто не подозревал, что опасение вызывает лишь сопротивление, способное стоить слишком дорого… Все полагали, что происходит чистка клочка полезной тверди от паразитов, опасных не только для собственной терры, но и потенциально для прочих разумов, которыми густо населен бездонный мир. – Существо словно перевело дыхание и неожиданно запальчиво продолжило: – А ведь мы должны были догадаться, достаточно было обратить внимание на насекомых, которых вы травили так, что любая энергия жизни иссякла бы. Но ведь они появлялись каждый год, будто те же, а на деле сильнее, и старый яд на них не действовал. Мы поняли и сравнили эти факты слишком поздно…

– Нас было много, и каждый из нас был на что-то способен… – возопил я.

– Да ладно… Вы же, к примеру, едите икру. Все и везде всегда относительно. – Цикада попыталась припереть меня к стенке. – И всему есть причины. Наше отношение к вам как к существам, в среднем живущим около шестидесяти лет, подобно вашему отношению к икре, живущей несколько дней. Особи нашей расы существуют не менее семисот лет… Очень сильные гуннулы живут до тысячи лет. Поэтому у нас совершенно иная ментальность. Я отчасти понимаю, что вы имеете в виду… но – отчасти. А вы учитываете мнение миллионов икринок?.. Чувствуете разницу между миллионом и миллиардом в данном случае?

– Вы безумцы, межпланетные корпоративные безумцы…

– Может, и так, – торжественно скрипнул мой враг. – Я не пришел сюда называть вещи своими именами или тем более пытаться определить правых и виноватых. Когда событие растянуто на сто и больше лет, едва ли возможно такое эмоциональное его восприятие. Я же объяснил: мной движет усталость… И мне уже пора! Боюсь, мое долгое отсутствие может кто-нибудь заметить… – Существо перешло на повизгивание, потом и вовсе уклонилось в непонятное: – Вы должны будете вскоре отдать кое-что Аномалии… В ее пламени возможно будет растопить этот новый сгусток жизни…

– Не понимаю… – в очередной раз признался я и схватился за штору.

– Главное, не глупите… просто отдайте ей это, – уже мягко пропиликала цикада. – Вам позволят жить, не сомневайтесь… вам и ей, конечно. Я вижу это… Главное, не навредите сами себе.

– Если я так силен, – с вызовом вскричал я, сжимая пальцы в гудящий кулак, – значит, мне не составит труда справиться с тобой! Значит, ты не сильнее сотни собак, и я сумею вырвать тебе сердце! – Я дернул синюю ткань, но цикада повисла на ней с другой стороны, не давая возможности схватиться с нею.

– Моя раса умеет коротко глядеть в будущее, совсем коротко, но зато очень далеко, – заскрипела она свои мантры, колющиеся на множество шумных эха. – Иногда я вижу вперед настолько, что далее уже нет ничего, кроме вселенской тишины. И неизвестно, что будет причиной той тишины. И чья тишина наступит раньше. Сделай правильный выбор, мой человек!

– Я убью тебя, – сумрачно дохнул я в синее полотно и бросился сквозь него, пытаясь спеленать нечто.

– Нет, – падая с унитаза, возразило существо. – Меня уже почти нет.

Я рванул штору, она оторвалась. Я рухнул вместе с ней, нанося удар сквозь холодную ткань. И оказался на полу – один. Крышка унитаза была опущена.

Я лежал на стеклянной крупе, и подо мной опять наметилась кровавая лужа.

В тот же миг чья-то вкрадчивая рука пошевелила нехитрый механизм замка дверей в ванной. В измененные четыре стены заглянул человеческий свет.

– Дорогой? – изумленно спросила Алиса, внимательно изучая меня, лежащего на синем полотне, испещренном кровавыми разводами, среди пруда мелкого стекла, в котором массово проецировалась моя нездоровая личность. – С кем ты разговариваешь?

Алиса не осталась довольна разбитым зеркалом, с которым у нее установилась особая связь за недолгое время нашего присутствия.

Я не торопился рассказывать Алисе о странном видении.

На следующий день в милой, когда-то чужой, а теперь ничейной квартире пропала горячая вода, а затем так же загадочно исчезло электричество.

Еще спустя день мы двинулись дальше вверх по безумной вертикали современного города.

4

Рассвет лукаво выглянул из-за горизонта, ошпарив своими красками внушительный кусок земли, и мельком, вприпрыжку, пробежался по морщинистой ряби инфантильной воды. Подмигнул, чуть зависнув, после чего хлынул по миру, обрызгав вначале ноги, а затем стремительно облив золотистыми тонами наши по-весеннему белые тела. Утвердился первый день лета, необычно теплый, что было заранее разведано посредством достоверных источников. Царило очаровательное безмолвие, редкий погодный штиль, когда даже массе разных людей не казалось необходимым что-либо изменить.

Роскошь этих утренних мгновений мы с Алисой восприняли полной грудью, к тому времени расположившись на бережке местного моря и пометив свою территорию крикливыми полотенцами. Мы внимательно наблюдали, как окружающая реальность из той, где единственным ярким фрагментом был алый педикюр моей возлюбленной, до краев насытилась отчетливым цветом. От этих перемен на наших телах проснулись и ожили все волоски – от мала до велика, приподнялись и замаршировали вперемешку с многочисленной армией мурашек.

Лежать было замечательно радостно, горизонтальное положение дарило потрясающую легкость. Стоило закрыть глаза, и появлялось восторженное ощущение движения планеты, мнилось, что все медленно и верно вращается по своей оси, а ухо слышало шум ветра в шапках далеких деревьев и скрип снега в противоположной точке мира. В такие мгновения формировалась непоколебимая, чуть наивная уверенность в незыблемости мироздания, все виделось вечным, постоянным, подсвеченным красотой и добром.

– Как славно… – протянула Алиса, когда рассвет стал ослепительно-роскошным.

Рыжее золото оттенило густую чернь, вбирая солнечную силу с каждой секундой, повисла сплошная жизненная пауза вне времени. Пребывание на берегу равнялось для нас победе света над мраком.

Алиса была в купальнике в серую полоску, символизирующую тюремную робу, та же расцветка была на моих трусах, ткани в этих предметах использовалось немного. В них рекомендовалось встречать рассвет. Нас позабавило это в магазине – мы столкнулись у прилавка после работы, когда сняли браслеты, охранявшие нас друг от друга. Теперь мы опять попали в своеобразный фокус рассветной идеи, иногда переглядываясь, улыбаясь и действительно напоминая сбежавших к морю заключенных.

Кроме полотенец имелись две книги о разном, кокосовое масло для загара, сицилийское вино и березовый сок. Вино пока скучало в песке, мы пили сок, что легкостью своей содействовал поразительной неге голов и романтичности картинки.

С ним и через него все виделось очень и очень прозрачно.

Не было ни ветра, ни прочих крайностей, клокочущее безмолвие заполнило все щели и впадины приятной видимости, в его розовом масле все грезилось совершенным.

– Правда, – подтвердил я. – Может, натереть тебя маслом?

– Мне кажется, – ответила Алиса, щурясь и закидывая голову, – еще рано… солнца мало еще… оно только претерпевает рождение… хотя… наверное, это будет приятно, а рассвет подожжет мою кожу глянцевым огнем… Но вначале давай попробуем вино. Какая это была хорошая идея – пойти сюда!

Я занялся бутылкой, непринужденными движениями откупорив пробку, и ювелирным кивком зеленого тела одинаково наполнил наши бокалы, прятавшиеся в бумажном пакете.

– За роскошь мгновения, – мигом придумал я тост, с обожанием разглядывая Алису от мерцающих глаз до розовых пят. – А кто-то хотел банально спать… – Бокалы дружелюбно соприкоснулись, почти не оставив звука.

Было примерно шесть утра, дышалось полной грудью, мир был исполнен теплой истомы.

У нас в ногах прижалась крепко к песку безмолвная и серьезная шахматная доска, фигуры на ней разминались каждая на своей изначальной клетке.

Мы выпили по бархатному глотку, после чего Алиса произнесла:

– е2-е4.

В цвете агрессивного апельсина, которым воспользовалось утро, игра выглядела очень важной, хотя никто из нас не боялся проиграть.

– е7-е5, – лениво протянул я печальную маленькую пешку глянцевому квадрату иного местожительства.

Алиса задумалась, потягивая вино и отвернувшись от шахмат.

– Мне сегодня позвонил старый друг, – мечтательно утопая взглядом в рассвете, сказал я. – Он задал интересный вопрос… – Я выдержал паузу, продолжая купаться в свете, одновременно раскаленном и холодном.

– Какой же… – будто и не спросила Алиса, медленно моргая в том же нигде. Пауза ее родилась короткой, но внимательной, а белый конь в тот момент вкрадчиво перебрался с g1 на f3.

– Он рассказал о девушке, – отозвался я тоже спустя паузу, недлинную, но щекотную, – с которой недавно познакомился. Он спросил, стоит ли ему расслабиться и опять отдаться течению чувств. Он боялся, так как недавно закончил сложные отношения, которые выросли в большое дерево из маленького ростка. Он мучился тогда, он страдал, он с трудом накрыл плитой иных событий одержимость…

– Одержимость… – повторила с той же интонацией Алиса, теперь зачарованно вглядываясь в меня.

Она полулежала, и рассвет, брызжа солнцем, оттенял ее лицо, не позволяя мне разглядеть его как можно внимательнее.

– Одержимость другим человеком… – подтвердил я, дотрагиваясь своим бокалом до нее почти неслышно, но в кромешной тишине скромный звук показался насыщенным и ярким. – b8! – Черный конь воинственно скакнул вперед, защищая кроткую пешку е 5.

– И что ты посоветовал? – заглянула Алиса мне в самую душу основательным взглядом.

– Посоветовал облить себя бензином и поджечь, – с расстановкой дал определение я. – И гореть долго и яростно… и сгореть дотла… – Улыбка моя, наверное, была страшноватой. – Сказал, что не надо бояться. Лучше сгореть за несколько дней, чем тлеть целую жизнь.

– Еще месяц назад ты так не думал, – заметила Алиса, тонкими пальцами утянув мраморного слона с f1 на с4.

– Он тоже так сказал.

– И ты так говорил.

– Именно, – согласился я, перебрасывая десант в виде черного слона с f8 на с5. – Но сейчас… Я давно не любил, давно не привязывался. Я хочу утонуть, хочу разбиться на осколки. Или в щепу… Иначе все слишком пресно. Хочу… Сгореть дотла… – В тот же момент белые произвели рокировку.

– Не нужно, – очень ласково улыбнулась Алиса и поднялась на ноги. – Нужно остудить тебя, а то и в самом деле сгоришь. – Она потянула меня в сторону водной глади, все еще подкрашенной огнем, но уже дружелюбной.

Синхронно и держа друг друга кончиками пальцев за кончики пальцев, я – ладонью, открытой вверх, она – ладонью вниз, мы вошли в словно раскаленное озеро, которое – напротив – оказалось протяжно-холодным. Вода страстно обхватила наши икры. Звук плавящейся неги встряхнул голосовые связки, мы двинулись дальше, слезящимися глазами глядя на то, как уже несомненно и во главе несчетного светлого войска явилось его величество. Ласковый холод поплыл выше, спустя мгновение мы томно вздохнули, оказавшись в воде по пояс и не теряя каждый своих кончиков пальцев.

– Как хорошо… – прокатилась с шумом состава короткая фраза, пущенная кем-то из нас. Солнце странно погасло, произошел щелчок, который наши герои отчетливо услышали, расплескалась египетская тьма, потом так же быстро, спустя несколько ленивых секунд, всполохнул прежний вид.

Только кончики пальцев мои оказались пусты. Алисы не было, я жалко задергался, чувствуя, как жидкий холод стал чужим и невыносимым. Горячие мокрые руки обняли меня сзади, весом тела заставив плавно погрузиться в воду по шею. Стало неповторимо уютно, гибкие ноги легко оплели мое напряженное туловище, которое в ту же секунду принялось таять.

– Потерял меня? – раскатисто обволокло мои уши вопросом.

– Да, – улыбаясь рассвету не менее ярко, ответил я.

– Испугался?

– И это. – Я сделал короткий шаг вперед и чуть наклонился.

Очень медленно мы поплыли, я – исполняя роль плота, а она – помогая мне ногами, что покинули мои бедра и мелко задрожали где-то за нами.

– Что это было? – спросил я в какой-то момент, начав уставать.

– Затмение, – предположила Алиса и соскользнула влево с моих плеч. Размеренно мы погребли вперед к распаляющемуся солнцу, его цвета становились все сильнее и пламеннее. Вскоре вода перестала казаться глянцевой, и я начал различать собственные руки и ноги. Мы завалились на спины, мерно покачиваясь в водном спокойствии и наблюдая, как наливается ранней спелостью лазурное небо, открывая в теле собственной громады массивные фигуры окладистых облаков.

Робкий всплеск рядом привлек наше внимание. Мы синхронно вернулись к положению взглядов вниз, и, фланируя в обходительной гидросфере, сдвинули веки в область любопытной динамики. Что-то юрко чиркнуло по воде на порядок правее. Мы поплыли глазами туда и успели заметить светлое тело с прозрачным плавником, стремглав вильнувшее вглубь, а оттуда вновь на поверхность в занятном высоком прыжке.

– Дельфин! – ахнул я. – Или не дельфин?

– Дельфин, – подтвердила Алиса. – Надеюсь, не самоубийца.

Но наш новый друг не походил на депрессивного, он лихо выписал еще один воздушный вензель, гибко вспорхнув, и аккуратно приземлился в дружелюбное тело собственной среды. Его зубастая морда не выглядела хищной, казалось, он широко улыбался нам, подсматривая краем глаза.

– Я не слышал, чтобы они были здесь, – плененно таращась и улыбаясь ему в ответ, выдохнул я. – Он странный…

– Они вообще странные, – отозвалась Алиса, ища взглядом полупрозрачное тело, спрятавшееся во вкрадчивой дрожи воды. – Зачем они убивают себя?

– Я о другом. Он – розовый!

Алиса широко распахнула глаза и рот и зачихала водой, сообразив, что так оно и есть.

– Но так не бывает! – выдохнула и вздохнула она наконец.

Проворный обитатель вод мелькнул между нами, взбив хвостом сгустившуюся было гладь и опять на мгновение покорив теплый воздух. Мы попробовали изловить животное за добрый плавник, но оно двигалось слишком быстро, отчего мы ловко поймали сплетения пальцев друг друга.

– Бывает, – сказал я, с любовью глядя на Алису. – Но очень-очень редко. Я слышал, что, когда видишь розового дельфина, нужно загадывать желание. – Я улыбнулся в ответ на ее улыбку. – И я загадал. – Движение тела бросило мои губы к ее лицу, открыв сезон сладостного летнего поцелуя, когда губы принимают обратную форму второй стороны, создавая единение, полное внутренней и внешней гармонии.

– Что именно? – Глаза моей женщины полыхнули любопытством, поджигая мерно тлеющую страсть, после того как нехотя наши губы сквозь карамельный щелчок разошлись.

– Скажу, – протянул я, и в тот момент дельфин пронесся над нами, мастерски штопором вильнул и с брызгами уложился в просторный футляр утреннего моря. – Когда исполнится…

Игры с самым добрым в мире животным продолжились еще десять минут, за это время он лишь раз дался в наши неспокойные руки, позволив недолго повисеть на его шершавом плавнике, после чего юркнул вглубь, оставив нас в объятиях друг друга. Через некоторое время, чуть подержась в стороне, прыгнув еще пару раз, мелькнув чуть дальше, потом чуть ближе, так же неожиданно и из ниоткуда, как появился, дельфин, по всей видимости, отправился в иные воды – славное мельтешение его прекратилось.

Мы недолго подождали дельфиньего возвращения, пока не проявились рядом идущие усталость и холод. В единении с этим фактом мы отвернулись от уже чуть поднявшегося над землей солнца и погребли назад.

Держась за руки, мы вышли на берег, с удовольствием ступая по приветливой земле, щурясь от пережитого волшебства, вплетая пальцы друг в друга и не будучи в силах почувствовать и достичь еще более надежной связи душ и сердец. В такие моменты нет предельной силы объятий, нет пресыщенной ярости поцелуев, именно тогда невозможно почувствовать нужное количество соли для определенного блюда.

– Ты рассказывал о себе, – то ли утверждая, то ли спрашивая, сказала Алиса, отстранившись наконец и выкручивая веревкой тяжесть мокрых волос.

– Когда? – вскинул я влажные брови, глядя в картинную равномерность ее плеч и позвонков, в родственность спинных ямок и развитых икр.

– Когда говорил про друга. – Алиса резво повернулась ко мне, задорно ловя глазами мой заячий в тот момент взгляд.

Я не подтвердил и не опроверг, в общих чертах ее высказывания были справедливы.

Я налил еще вина в размашистые бокалы, в которых собиралось больше стекла, нежели вина, и осторожно вложил один в скользкие пальцы Алисы. Мы мягко и медленно тронули губами хрупкую красную гладь. Алиса не смотрела на меня, хотя тогда мне хотелось этого больше, чем чего бы то ни было. Зато я пил ее профиль, пил запоем и залпом, шевелил ноздрями, ища ее запахи, и сердце больно билось в моей прозрачной груди.

Черный конь перебрался с g8 на f6, нападая на растерянную пешку е 4.

– Странно, – произнес я, ловя подсознанием что-то, что невозможно уловить в принципе. – Я могу поклясться, что у тебя… что у тебя был другой цвет… глаз… полчаса назад. – Это было что-то, что возможно поймать лишь на уровне кончиков пальцев.

– Шутишь? – Алиса заставила мир дрогнуть посредством собственных ресниц. – Как может быть такое? – В добром взгляде ее дрогнуло удивление и словно немного обиды.

Белая ладья дерзко метнулась с f1 на е1, защищая несчастную пешку.

– Извини. – Я виновато улыбнулся. – Это все, кажется, сицилийское вино… Надо было пить березовый сок…

И опять рокировка, только черными.

– Они по-своему похожи, – вязко улыбнулась моя прекрасная женщина, немного откидывая лицо. – Каждый прекрасен по-своему. В каждом есть сосредоточение нежности и тепла.

В сопровождении коварной улыбки белая пешка храбро шагнула с с2 на с3.

– Солнце набирает силу, – оглянулся я в сторону выросшего из-за края земли светила, – е 7! – Мой могущественный ферзь вплотную приблизился к чужой армии, свирепо заглядывая ей в уголки глаз. – Может, все-таки натереть тебя маслом?

– Самое время, – лукаво стрельнула Алиса в мою сторону из-под сильных ресниц. Нежный позвоночник ее изящно перебросил филигранное тело на тугие кости ребер, обнажив моему взгляду эстетические виды, от которых флакон масла сам запрыгнул в задымившиеся ладони.

Длинные пальцы Алисы оплели высокую ножку бокала и потянули кровавую жидкость к рельефным губам.

Мир сочился удовольствием и красотой.

Первый раз собаки напали на нас тоже с рассветом. Они наплыли темной силой, неумолимо материализовавшись костлявой дюжиной, когда мы молча сидели на рыжем клочке берега подле ржавой воды, что почти не двигалась в глубоком апокалипсическом обмороке. Их разгневанные пенистые морды не оставили места иллюзиям, прижатые уши стыдились планируемого, но голод глушил любые попытки тварей одуматься.

Я спешно поднялся, впившись пальцами в холодную рукоять ножа. Алиса что-то жалобно пискнула у меня за спиной.

Мы не стали переглядываться с животными. Коренастый рыжий вожак адским пламенем бросился в мою сторону, провоцируя псиную свору и оскалив острую красоту длинной челюсти. Адреналин распахнул мои плечи, зрачки расширились, а рот издал сатанический рык, который на долю секунды сплющил решимость голодного пса, что позволило мне окаменевшими пальцами перехватить его подлое ухо и наискось перерезать мощное горло. Другая седая пасть клацнула воздух у меня в волосах, я сумел отшвырнуть мускулистое тело левой рукой, рассекая ножом поперек голову третьего зверя. В тот момент безумная боль охватила мои голень и плечо, я злобно ткнул туда по разу ножом, и бородатая дворняга с воем обратилась в бегство, а сажная шавка в ногах, изловленная за красные уши, чудовищным броском оказалась закинута далеко в море. Почти одновременно я отпрыгнул назад, оттесняя телом Алису ближе к воде, где она была более защищена, а я тем самым сумел опять избежать кривых отчетливо желтых зубов седого полуволка. Нож попытался поймать его прыть на отрезвляющее острие, но старик метнулся в сторону, позволяя более молодым разобраться со мной, что они и попробовали сделать.

Странная обжигающая сила застлала разум и мышцы, в секунду в собственной голове я одержал волевую победу, поверив в которую глубоким ударом обутой ноги сокрушил еще одну плоскую голову о песок, а левой рукой располосовал самого крупного черного пса с красным взглядом – от глазниц до хвоста. Псы помельче откатились и занялись раскатным озлобленным лаем, выражавшим голодное недовольство. Поверженные враги оглушительно сокрушались, почуяв мое неистовство, предавая всей картине шизофренический оттенок.

К атаке по-прежнему готовился седой зверь и еще остроносый тонконогий пес агатовых цветов с печеными яблоками на боках и груди. Одномоментно они бросились в мою сторону с демонической скоростью, клацая челюстями и метясь мне в горло. Но каждый был изловлен острым взмахом руки – в роковом полете. Седой, раненный, попытался ускользнуть, но его смерть выглядела политической, потому я настиг хрипящее тело и перерезал сонную артерию.

Все получилось слишком легко и быстро. Я даже не удивился, когда, обернувшись, увидел Алису по колено в воде и тусклое тело сажной шавки, дрожащее на волнах.

С тех пор собаки иногда нападали на нас. Это происходило не очень часто, с поразительной ловкостью и переменным успехом мы расправлялись с неожиданным врагом. Смущало другое: вначале их набегали десятки, потом десятков стало очень много, временами клыкастая масса исчислялась сотнями. Спустя несколько яростных стычек тело мое, и руки, и ноги, и даже шея в двух местах наполнились зловещими рисунками кривых шрамов, несколько их братьев пришлось и на Алису, но заживали мы необъяснимо быстро.

В обломках одного из городов я нашел два длинных тонких стальных прута, к которым сумел приспособить острые как бритва лезвия. Это первобытное оружие неустанно пило кровь обезумевших животных, пока они наконец не поняли, что их численное превосходство является единственно возможным способом достижения кровожадной цели.

Атаки сократились, враги копили силы.

– Кажется, все, дорогой, – промурлыкала Алиса, двигая высокую статную фигуру в самое сердце моих территорий.

Ферзь вынес за пределы доски пешку f2, и я сдался, точнее – проиграл, так как спасаться черному королю было некуда.

5

Я помнил наше знакомство с Алисой очень красочно.

Оно произошло в одном из многочисленных одинаковых баров, куда мы вошли уже без будничных браслетов, без которых описание современной работы оказалось бы неполным. До этой встречи знакомых профилей, что слегка дрогнули в сторону друг друга, будто и не заметив каждый иного, мы краем глаз виделись несколько раз сквозь стекло параллельных коридоров, эскалаторной лентой тянущих нас к чужим целям.

В то время я старательно смаковал второй ржавый виски, поглядывая в лаковую столешницу, где чуть непохожий, более вытянутый, помаргивал самому себе именно я. Алиса заказала березовый сок, зайдя по левую руку слегка поодаль. Я не ведал, что подобное можно заказывать в барах, в частности в этом. Я потаращился в ее профиль, надеясь спровоцировать взгляд, сделать из него выводы и наметить возможные варианты поступков. Но Алиса хрупким телом присутствовала здесь, а мысленно пребывала совсем не близко.

– У вас замечательный нос, – сказал я тогда, достаточно громко и словно невзначай.

Действительно, в нескольких линиях проскальзывало что-то гордое и женственное до боли, и, пусть правильным ее нос назвать было трудно, дыхание мое перехватило.

– Вы находите? – помолчав, будто не услышав, отозвалась еще незнакомая девушка, наблюдая, как растет жидкость в ее шестиугольном стакане.

Столь точечный комплимент не выявил ее удивления, но внимание определенно привлек.

– Нахожу, – продолжил я, поворачиваясь всем телом вслед взгляду, нагло копошащемуся в пределах ее внешности.

– Я думала его исправить. – Она упрямо не смотрела в мою сторону.

– Не нужно, – мягко прокомментировал я. – Вы испортите все. И вы будете уже не вы.

Алиса сделала медленный глоток, и в том мне померещился театр. Казалось, она прекратила общение и начала подумывать, не стоит ли ей пойти за круглый столик.

– И многое вы хотите в себе исправить? – Ви́ски подталкивал меня в виски́, хотя современный мужской инфантилизм остервенело отжимал в сторону голову и речь.

– Не много, – сказала Алиса и первый раз посмотрела на меня. – Но кое-что – да. Женщина всегда хочет в себе исправить что-то.

– Мне кажется, в случае женщины это процесс бесконечный, – выдал я.

Наши взгляды встретились. В них было понимание и тепло, толика заинтересованности и анализа. Но на этом взаимном взгляде память моя беспомощно пожимала плечами.

В обширном океане воспоминаний плескались только эти пять минут из начала начал. Помнились еще два коротких диалога, даже несколько реплик.

– Почему в нашу первую встречу ты не ухаживал за мной? – спросила она как-то, кутаясь в плед где-то в современных субтропиках, когда вокруг безжалостно буйствовал тропический дождь. – И я сама ходила за пледом и сигаретами для себя?

Тогда она еще курила.

Мы были мокрые всецело и пили алкогольные коктейли ядовитых цветов.

Мы расположились в многоэтажной беседке, воздвигнутой из материалов под дерево, высоко простирающейся к палящему солнцу и доброй луне. Беседка, расположенная очень далеко от нашего отеля, которая по странной причине принадлежала пляжному ресторану, а тот, в свою очередь, не слишком рано закрылся в ту ночь. Мы безуспешно прятались от тропического дождя на самом верхнем этаже беседки.

– Я отдыхал, – мерцая влюбленным глазом, откликнулся я, – потому что знал, что вскоре не смогу, будучи занят твоим пледом и сигаретами. – Дождь копошился у меня в волосах.

И еще:

– Я буду носить самые короткие вещи из моего гардероба, – счастливо улыбаясь, заявила Алиса, стоя босая над поверженным чемоданом с цветными лепестками тканей, распустившихся из его кожаного чрева.

– А что буду носить я? – с улыбкой тени спросил я, вороша мятые майки.

– А ты будешь носить мне коктейли!

И наш общий смех, формирующий сладкую музыку той поры.

Теперь мы находились в крохотном бунгало за пять часов дрожи современного «Боинга» в беспокойном облачном нигде от наших родных мест, затерянном в пальмовых и цветочных рощах и подоткнутом справа водной гладью небесной голубизны.

Вспомнилось…

После чудесного обретения ионизаторов в течение месяца мы поднимались вверх по заданной линии нашего родного города, пытаясь оставить внизу воспоминания об этом и познать, что же влекло сильных мира сего туда – ввысь. Оказалось, не что иное, как то же самое, только иных форм, размеров, вкусов и образов. Итогом социального альпинизма стала скука от пресности освоения подобных открытий. И мы перестали красться в небо, на неделю успокоившись в холодных цветов кондоминиуме, полном прямых линий и тонированного стекла.

Мы основательно устали и крепко заснули сперва вместе, потом по отдельности, потом опять вместе.

Через некоторое время я проснулся, сквозь дрему испугавшись шума обычного дождя, который вдруг ожил в мертвом мире, начав вкрадчиво скрестись в оконную стену.

– Хочу дождь, – сказала Алиса сквозь сон, нагая и совсем немного в фиолетовой простыне.

Я усмехнулся, поднялся и припал к окну, наблюдая рисунки явления на гладкой материи, стремясь взглядом вниз, где – многоуровневый – был виден слепок привычной жизни. Или, по крайней мере, ее декораций.

– Хочу дождь, – без толики каприза повторила Алиса, улыбаясь чему-то во сне. – Чтобы он все смыл. – Она почти смеялась и крепко спала. – Такой, чтобы машины плакали от страха. – В ту секунду она погрустнела, и я испугался контраста больше, чем молнии и грома вместе.

Молния сверкнула совсем рядом, заставив меня вздрогнуть. Следом отвесил тяжелую пощечину длинному зданию нешуточный гром. Откуда-то донеслись крики сигнализаций современных машин, тех самых, что тогда уже умели летать.

Я надавил на окно, впуская влажный воздух, фиксируя бисер капель на тонком стекле. Ловя кончиками пальцев и голыми плечами ласковые иглы старого друга, который пришел в самый последний раз. Я не знал тогда этого, но мне стало обжигающе хорошо, состояние «не по себе», что было основным все недавнее время, мелко рассыпалось в пыль.

Я оглянулся. Алиса спала, чуть изменив положение, улыбаясь во сне, видимо, в ее грезах так же трогательно шел дождь, смывая всякую скверну.

Еще один шлепок грома по бренной земле вызвал очередной всплеск криков разноцветных машин, враз лишенных хозяев и превратившихся в бездушные куски металла. Это был их последний плач, больше я не слышал, как жалобно кричали приборы, которым уже некому было служить.

В том проявилась их трагедия, в том выразилась трагедия Земли. Из-за исчезновения человека множество предметов утратило причинную связь, чудовищная скука сковала все.

Я вжал послушное стекло в пластиковую раму, механические вопли отдалились. С наслаждением вернулся в фиолетовые простыни, собираясь провести там большую часть своей жизни, еще не представляя, каким длинным окажется мое бытие.

Все эти данности по порядку вспомнились после события, что произошло в настоящее время и выбило меня из равновесия последующим его обсуждением. Это случилось недалеко от Воды. Так мы называли появляющуюся в поле зрения и ног рудиментную и бескрайнюю гладь, что простиралась далее возможностей глаз, но встречалась все реже, из чего нами был сделан вывод, что и эта сфера стремительно сходит на нет.

– Я защищу тебя, – сказал я тогда.

– Ты не сможешь, – ответила Алиса, лицо ее горело ядовитой враждебностью. Отчетливые пятна на щеках почти ползали, губы дрожали в скрытой истерике.

Мы нашли в нашей каменной пустыне еще один прибор: серебристую узловатую улитку, она волочилась к неведомой цели, периодически оставляя за собой тщедушные крохотные тельца, наделенные хвостом, слеповатыми глазками и очевидно растущими зубами. Машина произрастала звеньями из одного в другое, местами расширялась, издавая шипящие звуки, странно щелкая и продолжая разматывать медленный неведомый путь. То были новорожденные щенки, почти сразу же злые, тускло мерцающие безумными глазами нам вслед, с немым предложением удалиться подальше, пока их взросление только наметилось.

– Думай о хорошем, – сказал я за минуту до тех слов.

– Я думаю о будущем, и когда-нибудь это произойдет, – процедила Алиса сквозь зубы, избегая моих глаз. – Они доберутся до нас.

Последние несколько дней она выглядела странной: переломала оставшиеся сигареты в последней пачке мира и отправила экспрессом по крови оставшийся виски, формулы которого никто из нас не знал.

Несчастный мир осиротел опять.

Диалоги наши казались рваными, почти бессвязными, что стало причиной моего беспокойства, так как темы обсуждения обычно находились легко. Я старался не перечить ей, видя зловещее спокойствие, что в болезненных объятиях с возбуждением играло в странные игры с большими взглядами моей маленькой девочки, ее кривыми сегодня улыбками, словно чужими сарказмом и яростью.

– Мы найдем место, где они нас не достанут, – еще чуть раньше произнес я, пытаясь участвовать в общих психических декорациях.

– Тогда они вызовут камертон и разрушат это место. А даже если бы и так, – с вызовом выпалила Алиса, пристально глядя мне в переносицу, – то как бы высоко ни было то место, вскоре они смогут встать друг на друга, чтобы добраться до нас.

Последняя малость ржавого виски впорхнула в замечательный мир моей женщины, расширяя непослушные зрачки и встряхивая сложную систему ее внутренних ценностей.

Я с усилием уронил тяжелый бритвенный прут на тонкую часть техноулитки, с удовлетворением перерубив ее особенно ритмичную часть, после чего странная сущность под хрип собственных шестеренок вдруг замерла..

– Они вырастут и придут за нами, – объяснил я изумленному взгляду Алисы, что смотрела на меня, словно впервые видела. – Ты же понимаешь! – Мое оружие зависло над мультипликационным телом новорожденного будущего зверя.

– Ну и пусть, от этого их все равно не станет меньше… – запальчиво парировала она еще раньше, точно не понимала вообще и закрыла собой беспомощное существо. – Когда-нибудь их станет так много, что они смогут одолеть нас множественностью.

Тяжеловесное противоречие заставило мою голову закружиться, я не нашел что ответить. А после сказал то, что сказал, и в чем было больше риторики, но не из-за отсутствия плана и веры, а из-за замкнутости диалога.

– Не надо, – с глухой уверенностью процедила Алиса в самом начале. – Они маленькие…

Мы долго смотрели в глаза друг другу, пытаясь найти точки соприкосновения, после чего, пожав плечами, я отошел в сторону, взгромоздив прут на плечи.

– Мы сильнее, чем ты думаешь, – пережевывая в голове тот самый странный разговор, сказал я, пытаясь направить беседу в менее категоричные воды, а кроме того, донести до Алисы чувство защищенности, внезапно и непонятно утраченное. – Даже сильнее, чем ты можешь себе представить. – В тот момент щенок укусил Алису за палец, глаза ее густо наполнились слезами, но рот не издал ни звука. – Помнишь место, где мы были несколько дней, когда был город, когда я разбил зеркало в ванной? – Я сделал вид, что не заметил этого. – Помнишь? – Разочарованная моя женщина отошла от щенка и села на гладкую полоску бетонного пляжа.

– Да… – отрешенно подтвердила Алиса. – Помню что-то такое…

– Там я общался с кем-то… – Голос мой дрогнул, я пытался подобрать слова. – Или чем-то. Там было существо, оно напоминало большое насекомое. Богомола или медведку. – Мне показалось смешным то, что произносили мои губы, и я улыбнулся. – Помнишь наше удивление, когда мы перестали есть и пить… А потом спать… И как легко мне было управляться с прутом, когда на нас нападали. Так вот, это нечто… Оно много чего рассказало, про что я не говорил тебе, потому что… – Лицо Алисы потемнело, цвет глаз ее стал непроглядно-черным. – …Это требовалось осмыслить… Оно сказало, что, чем меньше людей остается на Земле, тем сильнее становятся те, кто выжил. А еще растения… – Мне снова показалось забавным то, что я говорил. – В общем, к тому времени, когда псы смогут встать друг на друга и достать нас, мы будем почти богами. Нас будет очень непросто убить.

Губы Алисы зашевелились, но слова прозвучали почти через минуту, и это оказались не те слова, которые я ждал.

– Ты сумасшедший, я всегда это знала, – холодным голосом резюмировала моя женщина. – Я еще тогда это поняла, когда ты убил того, с кем я была, и увел меня, чтобы триста лет водить по пустыне.

Когда разум мой убедился, что слух его не обманывает, нервная система вскипела до критической точки и запустила по телу адреналиновый рой, что отсек возможности рассуждать, созидать и прочие полезные функции, заполнив образовавшиеся пустоты раскаленным добела́ гневом. Я полоснул взглядом по недоброму лицу Алисы, губы мои исчезли, а ноздри распахнулись, ошпаренные яростью. Я слышал уже эту интерпретацию старой истории, однако никогда она не звучала столь серьезно. Меня охватил страх: как выяснилось, моя женщина в нее верила. Стало осязаемо до того шага, за которым неутомимым огнем полыхает кудесница-ненависть, готовая спалить любые, самые современные мосты и сожрать все, после чего успокоиться и, погибая, оставить место любовной искре, способной медленно, но опять затеять предсказуемый ласковый треск суховатых эмоций.

– Все было именно так, да? – переспросил я очень тихо, но она услышала, так как глаза ее прояснились и стало можно разглядеть их цвет. Алиса не ответила, уводя лицо в сторону и демонстрируя славный профиль. Что-то чужое открылось мне в любимой внешности, чертах, и начало казаться, что в душу прокрался кто-то другой, одетый в те же одежды, с тем же оттенком кожи… Очень похожий, но чужой. Ледяными мыслями я хлестал отварное мясо нашего союза, объем совместно накопленного багажа, иначе открывал многочисленные общие двери.

Ненависть зародилась из самой любви, в нее же потом, утомившись, ушла.

Я медленно зашел за спину Алисы и отдалился метров на десять.

На моем пути обнаружился первый камень за все это расстояние, он оказался соблазнительно увесист и пришелся точно по размеру пальцев. Медленно, с расстановкой я опустился на колени, держа булыжник перед собой и разглядывая.

Затем рука раскрылась в резком движении, ионизатор жалобно хрустнул, запустив множество ветвистых трещинок, следующий удар проломил его, мне достался ощутимый лязг в скулу. Схватившись за края пролома обеими руками, я разорвал прибор на куски, высвободив дымящуюся голову из длительного плена сферы. Еще один рывок привел к смерти кожаного воротника. Это меня успокоило, таинственная уверенность отхлынула от рассудка и разлилась по телу, когда я двинулся обратно к Алисе.

Бескрайний океан кислорода ворвался в мой внутренний мир, распахнув что-то объемное в груди, словно парус. Вдох – и я подпрыгнул, точно собравшийся взлететь дирижабль.

Алиса с ужасом смотрела на меня, дрожа на тонких ногах. Она что-то хотела сказать, но забыла, каким образом это делается.

– Зачем?! – выдавила она не своим голосом.

– Я докажу, – расслабленно произнес я, приближаясь и прислушиваясь к легкому опьянению, что народилось в космосе клеток, превратив кровь в вату и замедлив все в разы.

– Что докажу?! – разъяренно вскричала Алиса, рассыпаясь хрустальной, удивительно крупной слезой. – Что ты можешь доказать таким образом?!

– Что мы будем жить вечно, – выдохнул я, захлебываясь в глотках жизни, что насильно распахнули рот и стремились опять сплавить меня с реальностью.

– Так нельзя… Как ты мог… Представь, – часто заговорила моя женщина, – если бы мы потерялись… просто проснулись и оказались врозь… в какую сторону бежать, где искать, и не будет ли выбранный путь отдалять тебя с каждым шагом… я боюсь… провести еще триста лет в поисках… тебя! – взвизгнула она последним словом.

– Тяжелые мысли приходят тебе сегодня, – изрек я, в то время как ее вязкая хандра вцепилась мне в плечи и потянула вниз.

– Правильным, наверное, будет выбрать первое попавшееся тебе по пути место, – безумно продолжала Алиса уже негромко, точно не слыша меня и рассуждая сама с собою, – которое будет отличаться от других… место, мимо которого человек не сможет пройти… он в любом случае подойдет, чтобы посмотреть… – Взгляд плавал где-то за мной. – …И ждать там…

Из последних сил я обнял Алису за талию, пытаясь передать мою уверенность, но ноги внезапно пропали из поля зрения чувств, в то же мгновение лихорадочный страх начал нервно хихикать в рассудке, раскачивая его непрочное дерево.

Почти плашмя я упал на суровый бетон, сотрясая развесистое здание внутреннего мира, увлекая за собой Алису. Она пронзительно кричала что-то, о чем я уже не был способен думать как о целом, и только мучительно понимал фразы.

– Ты хочешь оставить меня одну! – Этот вопль я слышал будто издали, хотя все еще чувствовал ее горячее дыхание на своем лице. – Дурак! Ты не можешь! Кем ты себя вообразил?! Очнись! Говори… просто слова… – Хохот страха и крики Алисы составляли острую какофонию, которую я понимал не слухом, а окончаниями, и оттого виски мои отчетливо пульсировали. – Со мной! Не молчи!

Последним ощущением пришла тревога, с размаху она разбила мой мозг на осколки, что разрозненно пытались управлять хаотичными мыслями, содержание которых было одинаково. Почти осязание непоправимой ошибки раскаленным металлом выжгло мне разум. Холодными пальцами я пытался нащупать Алису, но, чувствуя ее рядом, не находил любимого тела. Где-то совсем далеко краем сознания я распознал прохладную соль собственной слезы, набухшей на мгновение, чтобы быть смытой жгучей щелочью других слез, более щедрых, нежели те, на которые я мог быть способен.

Предпоследняя мысль оказалась: «…как же могу я их чувствовать, ведь она…»

Густой прямоугольник темноты размазался о мои грудь и взгляд, я умер. С этой мыслью под руки во тьму ушли чудовищная тревога и пронзительное одиночество.

6

Я телесной кляксой разложился на клочке асфальта, вкрапившегося в бетонную повсеместность нарядной заплатой. Чуть впереди разметались Воды, серые, обширные и без эмоций, они точно продолжали собой неуютное тело тверди, подпирая горизонт и царапая небо.

Пробуждение было сравнимо с истерикой, я подпрыгнул всем телом, как лежал, стоило сообразить, что я еще способен соображать. Голова, потухшая с мыслью о том, что «я ошибся» и что «ничего больше не будет», очумело задергалась на своей шее, с наслаждением вбирая всеми органами чувств подлинную истому окружения.

Перекатившись со спины на задницу, я на всякий случай потрогал камень, ощупал лицо, стряхнув с него прозрачные крошки пластика, затем перебрался на полусогнутые. Секунду мне казалось, что земля стремительно вертится и я лечу вместе с ней. Ловя скользкое равновесие, я сделал шаг вперед, учащенно дыша. Под ногами раздался хруст. Передо мной, разделенный на куски и осколки, прозрачный и мерцающий на солнце, лежал еще один истерзанный ионизатор. На губах застыл странный привкус металла, почему-то я уверился, что это был именно он.

Следов Алисы нигде не прослеживалось, обеспокоенно я забегал на месте, пытаясь разглядеть где-либо что-либо, напоминающее ее силуэт или образ. Расширение зоны поиска тоже не принесло результатов: моя женщина исчезла, разбив свой ионизатор и прихватив наши вещи вместе с их вместилищем – коляской.

Отсутствие тела выглядело слабым утешением. Я прогулялся во все четыре стороны, насколько хватило нервов, после чего вернулся к пластиковому крошеву, которое столько времени прожило на моих и ее плечах. Тогда я заметил то, чего не увидел сразу: вдоль каменного берега, на самом его идеальном месте, была аккуратно начертана метровая стрелка, указывающая четко на запад. Исполненная мелом, несомненно, она принадлежала руке Алисы. Мы использовали мел, когда обижались друг на друга, чтобы не говорить лишних слов. А ссоры были иногда развлечением…

Не говоря лишних слов и не думая лишних дум, я отправился на запад вдоль берега и воды, до тех самых пор, пока еще одна стрелка не увела меня на юг. Я шел так долго в ту сторону, что обозначить время едва ли возможно, не имея точных данных.

Потом я разжился роскошной, но жутковатой компанией. Вначале явился прохладный ветер, что зашелестел по равнодушному бетону и даже принялся швырять особо мелкие камешки. Затем издали донесся самоуверенный женский хохот, в нем пенилось так много самодовольства, что оно граничило с нервным расстройством. Я невольно поежился и упрямо зашагал дальше, дав установку не оборачиваться, что бы ни произошло. Я слышал некогда этот смех, Алиса ни в коем случае не могла так смеяться. После – со стороны лопаток проявился острый интригующий шум, бетон хрустел и подрагивал от тяжелой поступи, еще секунда – и массивная, но стройная тень догнала мое упорное тело.

Я оглянулся.

Поодаль горделиво вышагивала старая подруга – безмерная Аномалия. Она делала вид, будто идет своей дорогой. Казалось, взгляд ее устремлен за облака. Но ощущение неслучайности сформировалось мгновенно и достигло огромных размеров.

Я слегка подпрыгивал под увесистыми шагами, глаза завалились в самую узость век, пытаясь отчаянно заглянуть себе за спину. Ослепительная нагота большой женщины синхронно волновалась в эротическом такте, от которого у меня закружилась голова. Я поспешно отвернулся, щипая себя за сухие ладони, чтобы определить возможную степень иллюзии, однако реальность царила определенно и ответственно. То не был сон, и чужое дыхание, подобное порыву ветра, мне не мерещилось.

Наше молчаливое путешествие в одну сторону продолжалось некоторое время, после чего Аномалии стало скучно. Она ждала либо очевидного страха, либо робкого поклонения, либо хотя бы пары слов в свой занимательный адрес. Я же не делал ровным счетом ничего из ожидаемого, казалось, я не видел никого, тем самым взвинтив слабую психику сильной женщины. Я просто разглядывал ее длинную тень, и надо заметить – это была очень красивая и величественная тень.

– Вот ты и остался один, – массируя мой затылок прищуренным взглядом, констатировала великанша, устав от моей застенчивости. – Совсем-совсем один, – посмаковала она смысловую нагрузку фразы.

– Вовсе нет, – приказывая себе молчать, тем не менее отозвался я. – Она захотела побыть одна. – Внутри меня загрустила та часть, которая планировала все и думала сейчас, что надо будет сделать, если диалог станет утомительным.

– Это она тебе сказала? – язвительно фыркнула Аномалия. – Или ты сам так решил? – Мы не прекращали движения, я даже пытался шагать шире, отгоняя разумение бессмысленности этого.

– Ты рассуждаешь как женщина, которая всегда одна, – парировал я через плечо, улыбнувшись так, что сарказм мой стал виден из-за спины.

– Я – богиняяяяяя! – гневно и с расстановкой высказалась новая спутница. – И мне никто не нужен! – В тот момент руки самой госпожи Надменности прошлись по безупречной арфе ее лица.

– Всем кто-то нужен, – усмехнулся я, не собираясь ее переубеждать. – Даже богиням.

– Зови меня Аня, – продолжила Аномалия по-свойски, чуть выждав после очередной моей дерзости. Она двигалась поодаль, но при таких размерах отстать от меня ей было невозможно, разве что направиться в противоположную сторону.

– Едва ли я смогу, – отозвался я, осмыслив сказанное и не ожидая такого поворота.

– Почему жеееее?! – Истома ее голоса закралась мне в уши, заставив задрожать от интонации ласки.

– Ты… – Я запнулся и на секунду остановился. – Ты слишком большая. – Объяснение вышло банальным, но настоящим.

Третья стрелка выползла к моим ногам одновременно с заброшенным с виду промышленным объектом, в деталях прорисовавшимся по левую руку и огороженным высокой сеткой, стонущей от безжалостного и неутомимого электричества. Рядом с ней была пририсована тревожная мордочка с крестиками-глазами, что слеповато таращились на мою искреннюю радость находке. Индустриальный исполин призывно гудел свою механическую песню, но я помнил, что стоит приблизиться – и звук превратится в пронзительные мантры, которые разбудят в разуме спящие голоса, вопящие в унисон, и все о разном. И чем ближе окажется адский молох, тем яростнее будет расщепляться психика, тем неистовее будет хотеться либо убить себя, либо разрушить фабричное чудовище. Стрелка указывала направление мимо, я с облегчением послушался и двинулся дальше.

– Я могу запустить вспять работу этой фабрики, что приведет к гибели планеты, – неожиданно похвасталась Аномалия. – Или наоборот – ускорить работу, что приведет к тем же результатам.

– Эта планета давно погибла, – осклабился я. – К сведению некоторых…

– Так, – кивнула Аномалия, вышагивая надо мной и подбрасывая мне малютку фобию быть раздавленным. – Я знаю, как никто. Но я имею в виду гибель в физическом смысле… Не останется ничего вообще! Слышал такое выражение? Камня на камнеееее… – Сатанинский рык означал смех, и я поежился.

Камней вокруг было много.

Я не нашел, что ответить на подобную крайность.

– Не бойся… – Как я ни старался, Аномалия заметила мой страх. – Я не сделаю этого… Иначе… Где же мне гулять?

– Последнее произнеслось тонким голосом маленькой девочки, от столь суррогатного несоответствия я поежился опять.

– Еще я могу прихлопнуть тебя как муху, – правдоподобно намекнула она, злясь на мое пренебрежение ею. – Вообще-то, именно с этой задачей я здесь.

Огромная стопа опустилась совсем рядом, встряхнув землю и уронив меня на одно колено. Ненавидя себя, я вскочил. Взмыленное тело подкаблучника по пояс вросло в каменное озеро, сгибаясь видимой частью в несколько раз, после чего с трогательным вздохом вылетело вверх.

– Нам по пути? – в раздражении остановился я и храбро повернулся лицом к большой женщине. Бояться смысла не было, так же как бежать и заискивать. Оставалось надеяться, что убивать меня не собирались изначально. Либо надеяться еще на что-то…

– Определенно, – выдохнула она мне в лицо, чуть наклонившись.

Волосы на голове моей зашевелились. Механически потрогав шевелюру ладонью, я припомнил давние ощущения с неуверенной улыбкой.

– Зачем я тебе?

– У меня почти сломался левый каблук, – грустно сообщила Аномалия, нежные струны арфы лица тронула теперь госпожа Кокетство. – Ты сможешь заменить его.

Она подошла так близко, что в другом случае это можно было бы назвать «вплотную». А вообще это представлялось опасным, и опасность выглядела очень телесной. Левая нога богини взметнулась (я услышал электронную музыку ее мускулов), опираясь на вторую, она занесла это психоделическое сооружение над моей головой, пробуждая восторг и страх. Один из фантастических атлетов, цитадель совершенной мускулатуры и человек без лица в едином образе безжизненно свисал с ее оригинальной туфли, завалив пустоватую голову на грудь и едва вздрагивая в почти неживой жизни. Я заметил еще раньше, что Аномалия прихрамывала, но в процессе разговора совершенно отвлекся от этого факта.

– Ты сошла с ума! – воскликнул я, на долю секунды улыбнувшись мысли о том, что если ее хорошо толкнуть, большая женщина с треском завалится. Вопрос в том, каким должно быть то самое «хорошо». – Сколько же надо сил, чтобы справиться с этой задачей? – задал я один вопрос двум предметам.

– Ты сможешь, – убедительно заверила Аномалия, улыбаясь большим и горячим ртом. – Они не скажут тебе, какой ты сильный, только я чувствую твою силу. – Это были фешенебельные губы. – Потому что боятся. Ты сильнее всех! Я могу рассказать тебе об этом.

– Зачем тебе это делать? Ты же работаешь на них, – отступая на шаг, не поверил я.

– Я ни на кого не работаю, – фыркнула Аномалия, опять наклонившись ко мне скуластым лицом. – Я сама по себе, но они умеют управлять мной, тем не менее я делаю лишь то, что хочу. Им часто приходится настраивать восприятие происходящего сквозь призму моих действий. А еще я жду, когда они ошибутся. Это же произойдет когда-нибудь… По крайней мере, я научилась незаметно для них выходить гулять… – Кокетство, заложенное во фразе, было очевидным. – Погуляем?

– Нет… – протянул я, пятясь и качая головой в отрицании. – Я не хочу… – Мне стало ясно, что она не шутит.

– Почему? – Капризные нотки большой девочки испугали бы и дьявола.

– Да хотя бы потому, что у них нет лиц, – рявкнул я в ответ, глуша силой голоса вопли страха по всему периметру моего существа. – Лиц нет… Я не хочу так…

– Когда-то у них были лица, – сказала Аномалия, выпрямляясь, и оглушительно засмеялась. Определенно у нее было своеобразное чувство юмора. – Стерлись со временем – за ненадобностью.

– …

Я медленно повернулся и пошел, примериваясь к бетонным просторам, что вслед за каменным озером забрались далеко от возможностей глаза. Мне сделалось все равно. Кровь моя охладилась.

– Ты мой по духу, – прошептала мне в спину дьяволица, так что я покачнулся, – мне интересно с тобой, и ты остался один… Ты нужен мне, а я нужна тебе…

– Зачем ты мне? – вяло поинтересовался я через плечо.

– Чтобы выжить! Это единственная твоя возможность остаться в живых, – доверительно летел за мной холодный голос. – Быть при мне…

– Неужели ты думаешь, – усмехнулся я в ответ, – что для меня так ценна жизнь, после трехсот лет путешествия по каменной пустыне? Я устал от того, что города рассыпаются под ногами. – Подо мной мелькнула еще одна стрелка, уклонив путь чуть восточнее. – Устал от того, что не могу поцеловать мою женщину множество лет, как бы ни было замечательно держать ее за руку. Устал от того, что все стало одинаковым. Я хотел бы просто вкусно поесть или крепко поспать, но даже это уже не получается.

– Жизнь ценна всегда, – не поверила Аномалия растерянно. – Для тех, кто смертен…

– Мне сказали недавно, что я бессмертен, – беспечно парировал я, опять ощутив уверенные шаги за спиной, встряхивающие окружение. – И знаешь, я поверил. Поэтому меня не интересует твое предложение. Но дело даже не в этом. – Я облизал пересохшие от наглости губы. – Ты же знаешь, я не один. Мне неинтересно спасение в одиночку. Абсолютно! – Волосы на моей голове зашевелились и даже защелкали, точно сгорая всеми своими миллиардами кончиков, так люто полыхнула ненависть в глазах великанши.

– Вижу, к чему ты клонишь! – Злые джинны проявились в той интонации. – Не выйдет… Она не нужна мне, поэтому бесполезна. Я не собираюсь заключать с тобой сделки. Ты выбрал смерть, и ты умрешь. Правда, не сегодня… – Осколок разочарования остро цокнул в ее паузе. – Скоро я приду и за тобой. И если тебя действительно нельзя убить, тогда ты будешь моей вечной набойкой. Я о такой мечтала. О тебе сложат легенды! Скажи, что ты собираешься делать?

– Найду ее и поцелую, – устало ответил я. – А после этого попробую поспать.

– Посмотрим, кто найдет ее первым! – Мне словно померещилась госпожа Отъявленная Ревность. – Поторопись, дурачок, потому что иначе можешь никогда ее не найти…

– Не смей! – похолодел я, цепенея.

– Ты хотел поспать! – жутким, уже не женским голосом вскричала Аномалия. – С этим я могу тебе помочь!

Сильный удар по каждой моей клетке всколыхнул некое подобие боли. Меня бросило вперед и с размаху приложило о неласковую гладь так, что единственной мыслью после было вжаться покрепче в бетон и лежать долго-долго, не проверяя собственную целостность и не пытаясь осмотреться. Я ощутил каменный хруст на зубах. Немного прополз вперед по инерции, а потом затих, мгновенно уснув точно усилием воли, как мне почудилось, собственной, потому что не заснуть в тот момент было нельзя.

Сон оказался очень крепким, в него не проникало ни звука. В полной насыщенной тишине я зачарованно млел, полагая, что умер, но вдруг убедился, что смерть едва ли поддается сознанию. Вместе с этим пришла память о недавнем диалоге…

Я подскочил, приходя в себя мгновенно, будто не засыпал.

Аномалии нигде не было видно. Я потрогал лицо и нащупал глубокие царапины, руки стерлись на ладонях, колени сбились, бывалая майка изодралась.

Луна светила особенно ярко в тот миг и походила на кусочек лимона, обтрепанный с одной стороны. Очаровавшись этим воспоминанием из глубокого прошлого, я внимательно разглядывал ее свет, отвлекаясь от шороха шагов по прямой однообразного пути.

Внимание привлек силуэт, чернеющий чуть поодаль, явно не каменной природы, напоминающий спящую женскую фигуру, в замечательных изломах тех признаков, что не позволяли древним мужчинам ошибиться даже в темноте. А я был самым старым из них.

К моему великому страху, это оказалась Алиса, к моему счастью, горячему, как напалм. Она просто спала, не почувствовав, как я сжал ее складное теплое тело, она лишь мирно шептала что-то, чего разобрать я не смог, хотя старался. Словно забвение залилось мне в уши тогда, я перестал слышать, впав в странную медовую кому, я даже не чувствовал ничего на ощупь, будучи оглушен сладким восторгом от находки. Пылкие быстрые мысли обтекли мое существо, я прижимал дорогое тело, вглядывался в лицо, ныне свободное от пластика, я шептал что-то тоже, что мог слышать лишь частями:

«…теперь я никогда не потеряю тебя… я могу целовать тебя, могу держать за руки, за кончики пальцев кончиками пальцев… у нас получилось…»

Алиса спала, а я охранял ее сон, притворяясь спящим иногда, в те секунды, когда начинало казаться, что она просыпается. В один из подобных моментов я действительно точно выпал из сна. Глаза мои распахнулись. Я был совсем один возле такого же одинокого черного камня, плавно и невысоко растущего из растрескавшегося бетона.

Потом я увидел город.

Настоящий, большой, хотя и не подпирающий небо, как помнил я, а умеренный миллионник, какие встречались некогда в кино и на картинках. Город отчетливо отливал красным, неместным серебристым дождем поливался этот клочок земли, полный прямоугольников и выглядящий вначале нарисованным, а ближе – спящим. Поток выглядел математически правильным, бил наискось, все это было слишком маняще, чтобы пройти мимо. Кроме того, кому-то что-то где-то подсказывало, что в странном городе складировано множество ответов на разнообразие накопленных вопросов.

Последняя стрелка прицельно держала на острие группу ближайших домов и росла чуть севернее черного камня.

Я пошел в сторону этого архитектурного ансамбля, то срываясь на бег, то переходя на шаг. Будто тело стало управляться само собой, изнутри горячим ключом сквозила мышечная истерика. Но вскоре меня посетило чувство обмана, шаги мои замедлились, я отчаянно защурился, вглядываясь в прямые линии и одинаковый цвет. Подойдя совсем близко, я остановился, было не по себе, пока мерно клубилось легкое разочарование, но я покорился интриге. Это не город, это декорации города, множество натянутых и пересекающихся тентов с изображениями домов и скверов, фонтанов и перекрестков. Лабиринт, имитирующий город.

Так должно выглядеть место, мимо которого человек не сумеет пройти.

7

Я очнулся в кромешной темноте. На ощупь вокруг проявились стены, сплошные, без швов и щелей, в четыре угла. Я побродил, ожидая, когда глаза привыкнут, но глаза не привыкли. Показалось, что комната уменьшается.

Понемногу я успокоился и присел в одном из углов. Пол был ни теплый, ни холодный, его невозможно было определить в качестве какого-либо. Я стал дышать бесшумно, щупая кончиками ушей бездонный морок.

Я увяз в собственных мыслях. И тут абсолютно неожиданно в густом пространстве вздрогнул, точно пламя свечи, знакомый и родной голос:

– Здравствуй, дорогой… – Голос дрожал, пуская тонкую чернильную рябь по тому, что видеть не можно. Я вперился в то место, откуда шел звук. Возбужденные нервы нарисовали схематический образ тонкой фигуры на полу, прислонившейся к невидимой стене.

– Это ты… – помедлив ровно секунду, накрыл я ее своими объятиями. Линии стройной проекции осыпались на меня, сердце почувствовало присутствие общей радости. – Ты здесь! – Меня потряхивало от неожиданной находки в рокочущей лихорадке искристого тепла. – Они схватили и тебя?

– Да… – не сразу ответила Алиса странным голосом. – Точнее я пришла сама. И сюда тоже… Я не пленница…

– Сама? – Мой голос дрогнул, пытаясь понять направление диалога. – Зачем? – Незаметно Алиса высвободилась из моих рук и оказалась где-то рядом, набросочный образ рассыпался в пыль, потому что местонахождение моей женщины стало неведомо.

– Увидеть тебя и поговорить. – Влажный голос ее становился все глуше, мне начало казаться, что я перепутал, что в темноте говорил кто-то другой. – Нам нужно объясниться… – Стальная пауза ударила меня наотмашь. – И очень давно. Слишком давно.

– О чем ты? – то ли спросил, то ли сказал я в темноту, чтобы что-то сказать.

– Я не та, за кого себя выдаю – уже множество лет. Мое имя Аали Оус. Я офицер Объединенных вооруженных сил федерации, капитан психологической группы, моя задача – замещение некоторых человеческих объектов для проведения разведывательных действий на планете Земля с целью ее освоения. Я понимаю, в это трудно поверить, но тебе придется…

– Придется? – Все это звучало, по крайней мере, странно. Я потерялся в догадках – то ли это сложная шутка, то ли умственная болезнь, если болезнь, то – чья?

– Я должна сказать тебе это. – Звук моей женщины чуть колыхнулся. – Можешь не верить.

– Ты обманываешь меня, – убежденно перебил я ее. – Они заставили тебя сказать это. – Я пошарил рукой вокруг, голос лился рядом, но коснуться Алисы мне не удалось. Россыпь знакомого образа фрагментами проявлялась то там, то здесь. Еще один взмах объятий. Я опять поймал юркую пустот у.

– Нет, почти триста лет я рядом с тобой. С единственной целью – понять, почему о тебе обмолвились эннуды, и потом убить. Вернее, подготовить для этого почву.

Это прозвучало жестоко. Глупые глаза мои распахнулись, точно собирались поглотить пространство, а наивные легкие захлебнулись неожиданным спазмом.

– Эннуды? – заторможенно повторил я незнакомое слово.

– Они умеют смотреть в будущее, недолго и непонятно, но тем не менее – умеют, – пояснил Алисин тембр теперь откуда-то слева. – Те медведки… Это одна из рас федерации. Я – другого происхождения. Около сотни психологов-разведчиков внедрили в человеческом обличье в ваше общество за несколько лет до атаки. Большинство объектов, которые требовалось поставить под контроль, были или гормоналы, или гениальные ученые, или влиятельные политики. – Голос двигался, меняя направление, то удаляясь, то приближаясь. – Но эннуды настояли, чтобы и твои передвижения фиксировались нами. Они не смогли объяснить зачем. При этом анализы показали, что ты самый обычный человек.

– Гормоналы-люди-винтики?

– Да, именно… – промелькнула нотка удивления во тьме.

– Напоминает больное воображение, – с нарочитой убежденностью сказал я. – Ты, наверное, просто устала. – Как всегда, я попытался найти складное объяснение для Алисы, задающей сложные вопросы.

– Ты знаешь, что это не так, – произнесла она в самое ухо.

– Пожалуйста, прекрати, ты взрываешь мне разум, – взмолился я, крутясь на месте и хватая пустоту.

– Если я не расскажу, тогда взорвется мой. – Паузы ее казались особенно ядовиты. – Это детонировало во мне столько лет… Больше не могу! Слышишь?!

– Врешь. Все врешь, – слишком спокойно сказал я больше для себя, отвлекаясь от желания поймать ее. – Это очевидно, как день. – При условии нулевой видимости эта фраза показалась ложной.

– Наверное, так же очевидно, как то, что ты жив уже триста лет, из них почти сотню ничего не ешь и не пьешь? – Невидимый смешок лже-Алисы был ужасен, мне стало страшно темноты, где глаза бесполезны. – Или как то, что стеклянный шар спасал тебе жизнь столько времени? Или как то, что мы не помним, когда последний раз видели кого-нибудь живого, не считая собак? – Последнее слово долго висело в тишине, точно материальное подтверждение ее правоты.

Мы помолчали недолго.

Потом я спросил:

– А та… настоящая Алиса… была она вообще? Или это иллюзия изначально… – Ответы сыпались вместе с вопросами.

– Нет, она была, – ответил несомненно ее голос утвердительно и с легким раздражением.

– Когда ты подменила ее собой?

– Когда? Сам знаешь ответ. – Голос лже-Алисы зазвенел. – Я тогда только закончила изучать ваш язык, мы сканировали Землю, и я слушала куски диалогов, о самом разном, о пустяках и о высоком. Меня интересовал ваш мир, с исследовательской точки зрения, конечно. Перед отправкой мы почти десять лет изучали вашу культуру. Я была командиром группы, поэтому могла выбрать объект. Я понаблюдала за всеми, кто попал в разработку. Ваш разговор привлек мое внимание тем, что был очень горяч, раскаленные слова, кипяток эмоций ошпарили мою голову, захотелось поучаствовать… В этом была интрига… Ты тогда представлял собой просто отражение на мониторе…

– Пляж? – неожиданная догадка встряхнула мою голов у.

– Пляж…

– Вы были похожи? – шепотом спросил я, проваливаясь в душное подземелье мыслей, что оказалось еще темнее и глубже, нежели место, где я находился.

Я точно пытался отстраниться от происходящего.

– Совсем нет, мы были абсолютно разные… – уверенно отозвалась она. – Я показала тебе свой образ, только максимально приближенный к земному, за несколькими изъятиями. И заместила собой ее, это был мощный гипнотический посыл, ты не смог его проигнорировать. – Она вздохнула. – Но ты сумел распознать разность цвета глаз. К твоему сведению, милый, у меня был и другой цвет волос. Та женщина была светловолосой, я же – дитя Скорпиона – жгучая брюнетка. Но ты уже тогда начинал меня удивлять. Не составило труда отвлечь тебя от мысли о разных цветах, я загнала ее в глухие подполья твоего разума, там она и потерялась.

– Куда делась та девушка? – В горле становилось все суше.

– Скорее всего стала объектом более внимательного изучения. Не на Земле… Несколько сотен людей были протестированы перед тем, как мы взялись за Землю. Она стала одной из последних. – Это прозвучало слишком спокойно для приговора.

– С тех пор рядом со мной была только ты?

– Только я… – почти немо отозвалась лже-Алиса, но я ее услышал.

– И я ничего не замечал столько лет… Почти три года при старой жизни, потом три сотни лет, когда мы остались вдвоем… – Я опять метнулся на звук, пытаясь изловить подлое тело, но оно передвигалось молниеносно. Дразнящий образ преломлялся то здесь, то там, а я натыкался на спящие стены.

– Как ни чудовищно звучит, именно так, – услышал я из-за спины.

– Не может быть! Я бы почувствовал.

– Тебе просто хочется верить в это и не верить в другое. Ты не смог бы заметить – никогда… если бы я не призналась. Но я призналась.

– Как сон. Я точно спал.

– Я не назвала бы это сном, так же как не назвала бы ту Алису настоящей, – резко выдала чужая Алиса. – Я самая что ни на есть настоящая в твоей жизни, человек. Все остальное – туман и эхо, как ты сам понимаешь. Триста лет, мой милый друг… Это время имеет сокрушительную ценность. С той женщиной вы были знакомы всего год.

– Но ты – это не ты! – взвизгнул я, пугаясь собственного голоса. Голова закружилась, темнота плеснула прямо в голову – через уши и нос. Показалось, что я потерял равновесие. И тут же стена приняла на свою непоколебимость мое утомленное временем тело.

– Я – это я, а того человека ты даже не помнишь. – Знакомое и незнакомое контральто методично откусывало кусочки моей психики. – Ты помнишь только меня. – В уме я видел этот процесс, как насыщение сыра дырочками. – Даже там, где была не я…

Тишина сгустилась, я почувствовал удушье.

– Почему ты молчишь? – прервала лже-Алиса паузу, тишина будто бередила ей нервы.

– Я должен что-то сказать? – горько съязвил я, сидя на полу, пьяный от шока.

– Есть еще кое-что, о чем ты не знаешь и чего не учитываешь, – продолжила она зловещую песню. – Я… – споткнулась она на секунду, – я – гормонал, гормонал своего мира, так же как ты – своего. Тот самый винтик. Можешь убить меня и вернешь все на круги своя, мое мироздание рухнет, и ты спасешь свою расу. Если оставишь меня жить, убьешь тех немногих, кого еще можно спасти. – Моя рука во тьме была крепко изловлена, я почувствовал холодную сталь в дребезжащих пальцах.

– Что это? – хрипло спросил я.

– Это оружие. Принцип такой же, как у земного, только стреляет лучом, – ласково прошептала лже-Алиса. – Одно попадание – и наверняка. Совсем не больно. Только горстка пепла…

– Разве остались те, кого можно спасти? – Оружие обжигало ладонь, палец отыскал курок.

– Поверь, они есть. – Голос звучал так, как не может звучать ложь. – Стреляй! – на выдохе приказала она.

Мерцающий образ вновь прорисовался на беспросветном холсте. У него не нашлось глаз, я не мог различить детали, но геометрия тела и пропорций была хлестко знакомой.

– Ну же… – Она молила.

– Я не могу! И не хочу! – сник я и отшвырнул тяжелую сталь. – Ты… Ты – все, что есть у меня. Я не для этого тебя искал. Ты нужна мне! Я не хочу… не так быстро, я не верю тебе… Как ты могла! – вскричал я под занавес и махнул рукой, изображая пощечину. По мере полета руки ладонь обмякла и потеряла скорость, шлепок вышел эфирный, тем не менее схематичность вздрогнула и отпрянула.

– Я намекала тебе… иногда… Но ты, как обычно, высказывал свою версию того, что видел. Даже не прислушивался.

– Ты… ты… – безумно тянул я.

– Я тоже привыкла к той действительности, – сказала лже-Алиса, немного выждав, – я тоже любила тот мир. Он не менее твой, чем мой. Я провела там три года до и триста лет после. Я пропустила его весь – до частиц – сквозь собственный разум, сквозь мелкое сито тренированной психики. И она изошла трещинами. Я тоже ненавижу все это… Но сделать ничего было нельзя. Это были бы эмоции, а не работа. – Последнее утверждение прозвучало цинично.

– Работа?! Вы запросто убили столько существ? – взвился я.

– Не запросто, – прошептала она.

– И ты по-прежнему желаешь убить меня? – шипел я, поднявшись и крутясь на пятках вокруг своей оси в поисках ее возможного местонахождения.

– Нет, – лился горячей водой нежный шепот из ниоткуда.

– Что же изменилось?. – Я сник и перешел на безжизненные интонации.

– Изменилось все, – откликнулась она. – Ничто не осталось на прежних точках оси координат. Все сместилось и смешалось. – Голос опять заметался. – Ты прав насчет того, что спасать уже некого. Окончательно все изменилось тридцать лет назад. Для тебя это произошло почти незаметно, ты почти ничего не почувствовал и не понял. Но я владела большей информацией, и кое-что заставило меня приглядеться к тебе повнимательнее.

– Что случилось тогда? – Я не мог нащупать реальность происходящего, я слышал и явно не спал, но тактильное чувство «здесь и сейчас» будто расплылось. Разум объяснял происходящее сотней версий, самой правдоподобной из которых выглядела реакция психики на долгую несменяемость картинки. Слишком много странного произошло в последнее время.

– Сто лет назад, ты тогда остался один, – выстрелила лже-Алиса в упор фразой со смещенным центром тяжести. – Последний человек на Земле… Больше никого… – Паузы почти не случилось, но уши почти задохнулись от тишины. – Ты…

– Что же случилось с предпоследним? – услышал я собственный лимфатический сип.

– Его убила Аномалия. Другим способом мы ничего не смогли сделать, тот человек, подобно тебе, оказался невероятно силен – ни собаки, ни болезни, ничто на него не действовало. Только Аномалия смогла убить его.

– Кто она?! – зло перебил я ее.

– Вирус нового поколения, интеллектуальный вирус. В случае с землянами и Землей она расщепила кислород, заставив его работать в обратную сторону, в результате ваш мир наполнился углекислым газом. И люди, и растения, и животные этого мира заснули крепким сном – навсегда… – Я и не замечал раньше, насколько апокалипсично звучал голос моей женщины. – В других случаях она развивала до крайности несложные организмы местных маленьких вирусов. Либо изменяла материю атмосферы, делая невозможным проникновение солнечных лучей… это там, где энергией был солнечный свет.

– Были другие случаи? – с пугающим спокойствием спросил я.

– Аномалии почти тысяча лет. Все индустриальные планеты рано или поздно перегорают. Появляется необходимость в новых. На ее счету четыре планеты. Это происходило задолго до меня.

– Перегорают, как лампочки?

– Перестают существовать.

– На ее счету?

– У меня это был первый опыт.

– Был?

– Был.

– Что потом?

– Через пятьдесят лет мы решились еще раз спустить ее с поводка, потому что ничто другое на тебя… – споткнулась она, – не действовало. Но ничего не вышло, даже госпожа Смерть оказалась бессильна. Она беспомощно топталась рядом, а ты не замечал ее. Ты стал неуязвим, ты вобрал всю энергию жизни Земли. Мы оказались в тупике. Мы думали, что, убивая людей, убиваем энергию, за счет аккумуляции которой существует живое на вашей планете. Мы опять ошибались. Она уходила, но уходила не в никуда, не развеивалась, как мы наивно предполагали. Она накапливалась в отдельных своих составляющих. Так получился ты, способный прожить триста лет, большую часть этого времени не принимая пищу, не чувствуя жажды. Это была твоя вторая встреча с Аномалией.

– Вторая? – От избытка информации я будто отупел, с трудом переваривая этот радиоактивный шквал.

– Первый раз она прогулялась по Земле в день, когда все умерли. Ты помнишь… и я помню… – Голос лже-Алисы в некоторые моменты слабел подобно огню на ветру.

– Что потом?

– Еще через двадцать лет мы попробовали… в который раз. Результат был тот же.

– Почему такие перерывы?

– Аномалия – интеллектуальный вирус, она в некоторой степени живое существо. Она постоянно видоизменяется… пробы воздуха, атмосферы, всего, из чего можно взять пробы, после каждого из ее присутствий давали разные результаты. Она могла научиться обращать что-либо против нас. Аномалия – абсолютное зло, ей все равно, кого убивать. Такой вирус можно запускать лишь на чужой планете.

– Можно?

– …

– Потом?

– Совсем недавно я начала чувствовать необратимые изменения в себе. – Она заговорила медленно и неуверенно. – Я не могла понять, что со мной происходит, точнее, не могла поверить, что такое может случиться – в принципе. Но в скором времени я поняла, что, как бы то ни произошло, это есть. Я уже не могла ошибиться.

– А именно?

– Хочешь знать? Это непростая информация даже для моей психики.

– Хочу! – отрезал я.

– У меня будет ребенок, – ломающимся голосом произнесла моя женщина.

– У тебя? – внутри меня что-то оторвалось и ухнуло далеко вниз по неправильному штопору моего душевного устройства.

– У нас, – прошептала она.

– Нас, – неэмоционально повторил я, словно забыв значение этого слова, раскаленного в данном случае.

Темнота превратилась в сироп.

– Это правда? – испугался я повисшего безмолвия.

– Правда, – подтвердила она и первое, и то, что она рядом.

– Я… – Слова давались с трудом. – Это же чудесно, – услышал я себя со стороны.

– Согласна, хотя это и невозможно. – Лучистая вспышка радости подстегнула ее раненую интонацию. – Гуннулы и люди – несовместимые организмы, проще говоря, дети от таких пар невозможны. Хотя обе расы живородящи. Точнее, были когда-то. Думаю, в тот момент, когда ты остался один, ты стал обладателем жизненной силы, которая когда-то вращала многомиллионную планету со всем ее содержимым. Эта сила изменила меня изнутри, так же как и тебя. И теперь я ношу человеческое дитя.

– Почему ты ушла?

– Около месяца назад мне приказали вернуться. Самое дикое – мы уже понимали, что не можем убить тебя при этих обстоятельствах, – сказала лже-Алиса, заставляя меня душевно агонизировать. – Потому что, убив тебя, мы сделали бы этого ребенка сильнее, и неизвестно, насколько он станет силен и что сможет сделать с нами потом. Последствия того, что мы видим сейчас, необратимы. Выходит, ты нужен нам живым. Эннуды узнали, что Аномалия может убить ребенка, нашим показалось, что лучше убить малыша, так как дети гормоналов всегда сильнее родителей. Я долго думала. – Слова застревали у нее в горле. – Я опоздала на две недели, но пришла по приказу, иначе… иначе они почувствовали бы неладное и опять спустили бы ее с поводка. Тогда кто-то из вас умер бы. Я не могла рисковать. Я пошла к ним.

– Чтобы убить ребенка?

– Я хотела ответить и на этот вопрос. Но пока я катила коляску, смотрела на ее тонкие колеса, тепло шелестящие по шершавому асфальту, а на дорогу у меня ушло много времени, я переосмыслила многое. Стала думать как мать, как женщина. Я катила эту штуковину перед собой, иногда начиная машинально качать ее. Приливы повышенной привязанности, которые вы называете любовью, захлестывали меня. Я боялась, но я же была храброй и считала, что смогу перевернуть все. Я думала о тебе, обо мне. О том, как все получилось. О том, как все могло получиться. Я надеюсь их переубедить.

– Зачем ты позвала меня за собой? – спросил я о том, что волновало меня не меньше. – Ты же хотела, чтобы я пришел? Эти стрелки…

– Я хотела услышать отца, его мнение, – призналась лже-Алиса. – Услышать тебя. Мне нужно было побыть одной, собраться с мыслями. И прежде всего – рассказать тебе все. До конца. Чтобы ты понял и принял решение. И я услышала то, что хотела. Теперь я знаю, что делать.

– Что же?

– Для начала вытащу тебя отсюда.

– Отсюда?

– Это тюрьма, – мягко объяснила лже-Алиса. – Обычно, если кто-то попадает сюда, это навсегда. Они хотят заточить тебя навечно как военного преступника.

– Интересно, что за преступления я совершил? – Удивительное притягивало родственное себе, именно по этой причине я еще был способен на юмор.

– Любое действие главное правильно описать, – резонно заметила лже-Алиса, голос ее приободрился.

– И все же?

– Я не согласилась и заявила, что останусь с тобой, – простодушно призналась моя женщина.

– Ты?! – ошеломленно вскричал я. – Это ведь безумие!

– За три сотни лет я значительно продвинулась по службе, – таков был ее ответ. – Я не отдыхала триста три года, за это время даже умерли мои родители. Вся моя галактика множество лет следит за тем, как я посвящаю себя нашей борьбе. Сейчас я в сотне влиятельных существ моего мира. Национальный герой. Я могу себе позволить подобное…

– А ребенок?

– Попробую убедить всех прочих. Наша война закончилась, планета пуста, мы можем использовать ее в своих целях. Особенность вашего устройства приводит к тщетности всех попыток поставить точку в вопросе жизни человечества. Мы прожили с тобой много лет, и, по гуннулским меркам, я смогу убедить их, что ты лоялен мне, что я смогу контролировать тебя. А ребенку и вовсе не обязательно знать что-либо… В конце концов, я использую последний аргумент – смерть одного из вас, тебя или ребенка, можно использовать как противовес вашему возможному неповиновению. Действительно – вы безопаснее для нас живые, вместе, ведь это ослабляет каждого из вас по отдельности… и заставляет думать не только о себе в частности. Понимаешь?

– Понимаю, – удивленно прислушивался я к ее доводам. Спокойствие обволокло мой рассудок, я понял, что уже не рассматриваю наш разговор как безумный. Словом, я верил ей. – Но поверят ли они? Ты рассуждаешь как женщина: правильно, умно, логично. Но тем не менее как женщина… Эмоционально и так, как тебе хотелось бы, чтобы случилось. Ваша сильная половина будет думать иначе.

– У них нет выбора, – убежденно не согласилась лже-Алиса. – Что они могут сделать сейчас, если не смогли за такое безумное количество лет?

Я не нашел что ответить.

Все осознанное требовалось переварить.

Мы затихли, каждый в своем углу, обдумывая то, что таким ужасным образом стало на свои места. Кошмар и счастье, ужас и чудо сплели пальцы, синхронно чеканя шаг. Мысль вилась тонкой струйкой, и так было нужно: больший поток разорвал бы голову на части, я чувствовал это, меланхолично перебирая четки новостей, пытаясь понять узнанное, оставаясь как можно отстраненней.

Потом я очнулся со стойким убеждением, что времени прошло много и что я прилично выспался.

– Алиса, – прошептал я в темноту, слыша, как по лабиринту человеческой души, по пятам несутся – свирепые – паника и страх.

Ответа не последовало.

– Алиса! – горько крикнул я, не веря в то, о чем нараспев кричали внутренние черти.

На коленях я пополз прямо, старательно щупая впереди себя. Я нарезал несколько кругов, нервно дыша и разбрасывая во все стороны холодные ладони. Ее нигде не было. Я остервенело пополз опять, медленно сходя с ума в теплой дьявольской темноте.

Я наткнулся на горячее живое тело моей женщины в одном из углов, где она трогательно спала, спрятав лицо в ладони.

Я отнял вкусные пальцы от ее щек, заведенно собрал дорогое мне тело в голодные объятия и начал жгуче и голодно целовать.

– Мы спасемся, нас всего трое, – заученно шептал я, гладя ее волосы. – Ты даже не представляешь, как мы сильны… Я выяснил такое…

– Мы еще сильнее… – сухо ожила лже-Алиса, заставив меня вздрогнуть. – Потому что вас всего двое… Я никогда не имела отношения к твоей расе. Это-то и удивительнее всего…

8

Высокий статный гуннул с серебряными волосами и в неизвестной мне военной форме жестоко зарезал меня долгим взглядом так, что я почувствовал запах его ненависти. На боку стопроцентного офицера висел тяжелый пистолет, а коричневый материал формы отливал металлом. Кроме меня и него в просторной зале с повсеместными стенами-окнами окраса разбавленного неба была Алиса. Она и вела диалог с пришельцем, пока я сидел в отдалении в массажном кресле, позевывая и постреливая в них взглядом. Декорациями предстали плоские длинные помещения, наложенные друг на друга и впаянные в стылый голый камень тысячелетних гор цвета нефрита, вокруг которых во всю ширь, доступную взору, раскинулись иные кручи, густо заросшие рыжим и сизым лесом. Небо освещалось настолько далекими звездами, что их было почти не разобрать.

Диалог вскоре увял, будучи и так не слишком эмоциональным. Гуннул еще раз посмотрел на меня, желая мне страшного, после чего удалился в широкую прозрачную дверь, исполненную самостоятельности. В окно я увидел, как оранжевая металлическая птица взмыла с короткой взлетной полосы от нашего крыльца.

Алиса, одетая в комбинезон цвета аквамарина, очень тугой и матовый, приблизилась. Глаза мои сверкали вопросами, и она не смогла долго изображать задумчивость.

– Какое-то время назад этот гуннул был моим мужем, потом я ушла на задание, – устало призналась она, храбро глядя мне в переносицу. – Никто не планировал, что оно так затянется. Мы были военными и терпеливо исполняли долг. Так прошло более трети моей жизни. Потом из группы замещения я осталась одна, и для контроля над экспериментом, в котором ты остался последним, для протокольной фиксации меня оставили еще на сто лет. – Она улыбнулась своим мыслям. – И я могла тебя убить или хотя бы попытаться это сделать, когда вокруг еще были люди. Я понятия не имела, что ты – неправильный гормонал. Что тебя невозможно будет убить потом. Этот гуннул ждал меня и сейчас пришел за мной, а я с трудом его вспомнила. Но вспомнила. И ничего не почувствовала. Ты словно сбил мой программный код…

– Столько времени прошло, – пожал я плечами, не видя в узнанном ничего особенного и понимая, что в текстах этих сокрыта женская хитрость.

Меня выпустили из черного квадрата месяц спустя. Алиса действительно могла диктовать свою волю странному миру, первый опыт прошел удачно. На меня надели прозрачно-молочный браслет, который фиксировал плавные передвижения внутри просторного дома Алисы и не поддавался воздействию извне. Мне не разрешалось покидать дом, на пористой площадке перед входом, на высоте множества километров над уровнем нуля, пристально несли службу два широченных гуннула и бесшумно висел патрульный корабль. Кроме того, за мной следил созидательный компьютер, черпая бездну информации из проклятого браслета.

Огромную часть времени я пробыл в глубоком аутизме, с трудом реагируя на раздражения, и большей частью сознания увлеченно плескаясь в глянцевом океане подсознания, где невыносимым грузом плотно складировалось неоднозначное прошлое. Я перемалывал старые диалоги, находя в них подтверждение тому, что во всем безумии распахнулось перед наивным взором.

– Наверное, все остальное находится в музее, – как-то сказала Алиса.

– В музее? – не понял я ее. – Каком музее?

– Межгалактическом, – очень серьезно выдала моя женщина, – куда ходят уродливые пришельцы разглядывать все эти вещи… в разделе «Земля». И везде таблички с описанием – для чего то, для чего это.

В другом свете припомнилось мне еще кое-что.

– Я боюсь, – сказала Алиса в первую ночь и прижалась ко мне каждой клеткой.

Дрожащие пальцы ее пытались врасти в мои ладони, бледно отливающее фосфором лицо мое тонуло в теплой саже ее уютных волос.

– Чего именно? – не понял я, втягивая носом далеко в голову тонкий Алисин запах.

– Темноты, – ответила она, и даже в этом насыщенном мраке я заметил, как широко распахнуты ее глаза, – и того, что будет. И еще. Иногда мне кажется, что мы в какой-то мере являемся глазами их, – продолжила Алиса в той же непримиримой тональности. – Этот камень стоял тут несколько сотен лет и не был тронут. Думаешь, совпадение?

– Кого – их? – переспросил я, ловя себя на мысли, что пытаюсь искать в ней ответы на свои вопросы.

Моя спутница по жизненной кривой любила задавать немереное количество вопросов. В свое время это позволило нам остаться вместе и не быть разорванными исполинской силой отторжения старого и желания нового, потому что я умел находить ответы на самые странные ее вопросы. В этом смысле она навсегда осталась маленькой Алисой, постигающей мир или, как можно выразиться сейчас, находящей подтверждение ему в моих словах. А я был ее белым кроликом. Но не тем, за которым прекрасная крошка шагнула в глубокую кроличью нору. А подопытным. В нынешнем свете метафора так выглядела точнее.

– Как называется ваша раса? – пересохшим голосом спросил я у новой Алисы, когда мы первый раз вступили в апартаменты формы шоколадных плиток.

Я злился на нее, катал желваки, кусал губы в невидимой борьбе. Я выпросил черный комбинезон с карманами и убрал в него руки, прогуливаясь в новом обиталище с независимым видом.

– Гуннулы. Мы лидеры в федерации нескольких рас, – виновато ответила, как ни крути, моя неземная женщина. Она старалась держаться у меня за спиной, теряясь от хлесткого взгляда, который тыкался по углам, точно слепое насекомое.

– И как называется ваша планета? – вопрошал я предельно сухо, намеренно обращаясь ко всему инопланетному множеству в ее печальном лице. А еще я щурился от непривычного света, в котором было больше серебра, нежели я привык у себя на Земле. Свет был очень яркий, пронзительный, чуть бирюзовый и заставлял щурить глаза, но так было ровно треть времени, а большей частью над Гуннулом стояла ночь. И не было вкуса металла, к которому я привык там, разбив ионизатор.

– Планета Гуннул… – отвечала Алиса, покусывая губы тоже, но по другой причине, и мелькая размытой фигурой в уголках моих суровых глаз. – В созвездии Скорпиона… – Обширные туманы вечными телами стелились вдоль гор, иногда бывая декоративно низкими, иногда – рослыми и клочковатыми.

– Это ее я вижу за окном? – вперился я булатным взором в широкое стекло, молчаливо-красноречивое.

– Да, – не без гордости подтвердила она.

Я углубился в параллелепипеды комнат, наблюдая одинаковый телесный цвет полов и потолка, при заковыристости витиеватого черного узора в некоторых комнатах и при общей чуть тонированной прозрачности стен. Позже я узнал, что линзы этих стен делались из полимера, что высвечивал темноту насквозь, создавая иллюзию дня на улице. Изнутри жилье подсвечивалось длинными лампами, поливающими пространство мерным светом свинцового цвета, но одуванчиковой легкости.

– Покажи мне себя, – резко сказал ей я, вернувшись после медлительной прогулки по своему новому дому, насмотревшись в идеальные окна на горные виды и рыжие, и седые леса, и небо непривычно белое, до боли в глазах. Предметов в новом доме было немного, гуннулы явно исповедовали минимализм, а небольшие коробочки, оставленные то там, то здесь, – внешне не признавались в своей функции, чаще сливаясь с полом.

– Показать себя? – Этой фразой Алиса была изловлена почти подле самого выхода, за округлой дверью которого назойливо маячил первый посетитель. Потом их будет очень много – от политиков и военных до журналистов и телевизионщиков, зловещих сектантов и просто любопытствующих.

– Ты отличаешься от того, к чему я привык? – устало процедил я, вспоминая зубастые лица увиденных гуннулов-охранников.

Женщин этой расы я не видел, и мне стало интересно.

– Отличаюсь. – Алиса обернулась ко мне, на прекрасном слепке лица покоилась холодная, но улыбка.

– Я хочу видеть! – Тон мой не терпел возражения.

– Не боишься? – большими глазами задала она вопрос.

– Нет! – ответил я, подмечая, что глаза ее становятся еще больше.

– Почему? – грудным голосом выдохнула моя врагиня, продолжая меняться в лице.

– Я знаю тебя столько лет. – Голос мой чуть размягчил собственную твердость. – Я знаю твой запах… твой голос. Ты слишком моя, чтобы я мог ошибаться или бояться. – Последнюю фразу я произнес почти немо.

Вороные волосы Алисы распались волнистой россыпью, образовав оправу пышной прически сквозь легкий живописный беспорядок, – гуннулы умели управлять своим существом, до корней волос. Глаза вытянулись до висков, напомнив формой головастиков, а губы сначала рассеклись в джокерской улыбке, а потом распались в большую хищную гримасу, обнажив два ряда острых белых зубов. Казалось, их очень много, они были густо, но ровно насажены прицельно друг над другом, создавая иллюзию точной копии верхней челюсти по отношению к нижней. Размашистость черт бросалась в глаза и даже чаровала, но при ближнем и более подробном соотнесении столь сложных геометрических фигур выявлялся капризный лик броской привлекательности. Настоящая Алиса была выше ростом – по сравнению с моей привычной – имела большую грудь, а в обширных глазах ее плескалась сложная совокупность эмоций.

– Я нравлюсь тебе такой? – жадно спросила она, позволив мне себя разглядеть.

– Знаешь, я так привык к тебе, что, кажется, между слов… всегда видел тебя той, какая ты есть… – отозвался я, немного ее помучив. – Я не вижу разницы… – ее благодарность в тот миг имела сложную кристаллическую решетку, словно фейерверк расцветился в огромных ромбовидных зрачках, осыпаясь на меня миллиардами искр.

– Это приятно, – призналась Алиса наконец, совсем по-земному спрятав глаза в пол.

– Я не стремлюсь сделать тебе приятно сейчас.

– Знаю, слышу. – Взгляд моей женщины посуровел и вернулся к моим недобрым глазам.

– Я не хочу, чтобы ты менялась, будь той, какая ты есть на самом деле.

– Уверен? – Взгляд ее будто остекленел.

– Более чем. – Я был уверен.

Я действительно почти не увидел разницы, новая Алиса мгновенно вросла свежим образом в высоченную стопку воспоминаний, по которым я полез, точно Джек по бобовому стручку в небо. Кое-где в старой памяти я уже замечал хищные черты ее, что явным образом проявились только что.

– Знаешь, – задумчиво молвила Алиса, теряясь мыслями далеко за окном. – Я и сама не знаю, какой из образов мне более родной теперь.

Позже, сидя на кресле из зеленого куба, попивая черную жидкость, что будет гуще и темнее горячего шоколада, я спрошу:

– Сколько лет живут гуннулы?

То было странное безвкусное вещество, оказывающее эффект сродни земному пиву.

– В среднем около восьми сотен лет, – настороженно ответит Алиса. – Не больше тысячи.

– Замечательная жизнь, – восхитился я, потягивая инопланетное пиво, – мне кажется, это оказывает влияние на ваши взгляды. Слишком уж легко вы принимаете решения апокалипсического характера. – Взгляд мой снова не выглядел добрым. – У нас это называлось гордыней и считалось смертным грехом.

– Пожалуйста, прекрати! – Она обычно терялась от увесистых диалогов со мной в глубинах обширного дома, принимаясь открывать разбросанные по углам коробочки и запускать неведомые мне механизмы.

– Почему – собаки? Почему вы не оставили в живых медведей? – Иногда я шел за ней по пятам.

– Никто не должен был остаться в живых вообще. – Гуннулы оказались очень взрывными, я удивлялся тому, как не замечал столь массивный темперамент раньше. – Ни человек, ни собака, ничто живое! А после, когда требовались иные решения сложившейся ситуации, мы попадали под действие Вселенских правил захвата, мы не могли натравить на вас тигров или еще кого-то… Это могли быть животные более слабые, но их могло быть много…

– Еще вопрос. – Это доставляло мне удовольствие. – Куда делись трупы, когда все умерли? Ты помнишь… – Мурашки в тот момент проснулись, впервые почти за сотню лет.

– Их сожрала Аномалия, – страшно ответила жестокая гуннулка. – Все до одного.

– Как это возможно? – Я похолодел.

– Не знаю. – Казалось, ей самой было страшно. – Никто не знает. Она сумела изменить атмосферный код, и все просто растаяли. Кроме тех немногих, кто выжил.

– Занятно, – язвил я, подглядывая за ее движениями над странным прибором, напомнившим мне швейную машинку древних времен. – Что ты делаешь?

– Пришла срочная почта. – Алиса вздрогнула от вопроса.

– Что пишут?

– Меня ждут на заседание, – ответила она, нажимая многочисленные кнопки на округлой панели и иногда подкручивая себе в такт вертикальное колесо. – В Конгрессе… По твоему поводу. И не только.

– Заседание? – Это было что-то новое.

Моя инопланетная подруга научила меня пользоваться проектором: прибором, раскрывающимся в два приема из невысокой фиолетовой коробки твердого материала. Круглая гладкая линза рассказывала на непонятном языке о событиях федерации, там часто мелькало мое лицо и лицо Алисы, интонация была пугающей, как и мои помятые изображения. Сам того не желая, я стал местной телезвездой, было и занятно, и тревожно наблюдать собственные недобрые черты в предвзятых политических программах. Других передач я почти не смотрел, исключение – приключенческие нарезки, рассказывающие о планетах вселенной, о населяющих ее душах, о космосе вообще и Гуннуле в частности.

С трудом и с Алисиной помощью я узнал, что федерация представляла собой десяток рас, уютно расположившихся на дюжине планет в созвездиях Скорпиона и Осы, некогда объединившихся для достижения общих целей. Единожды я захватил окончание программы о Земле, люди были изображены в почти животном качестве, самые отвратительные моменты массовых убийств и убийств Матери Природы красочно мелькали в высокотехнологичной линзе. Я вспомнил о криминальной трансплантации органов, о богатстве форм насилия, о гигантских мусорных территориях, о кровавых лицах людской алчности и ненасытности…

– Дорогой! – с трудом извлекла меня из мысленного лабиринта моя гуннулка. – Есть еще одна интересная новость.

– Да? – Брови мои устремились вверх. – И какая же?

– Это двойня, – с широкой улыбкой ответила Алиса. – Как показывают анализы – девочка и мальчик. – Руки ее дрожали, широкая улыбка ломалась из гуннульской в людскую и наоборот. В тот день Алиса принесла с собой из-за порога, за который мне было нельзя, бутылку вполне земного красного сухого вина.

Я целый местный день из развлечения бродил от коробочки к коробочке и постигал их скрытую сущность. Запустил несколько непонятных мне приборов, увидел аналоги наших дивана и кресла. При всем этом я прогрессирующе чувствовал себя узником.

В ответ на мой вопросительный взгляд Алиса сказала что-то вроде о еще одной возможности ее особого статуса, о дорогих магазинах, где за бешеные деньги можно купить что угодно из старого предметного мира Земли.

– Вину тому было триста восемь лет.

– Ты хочешь сказать: все, что было там, теперь пылится в ваших супермаркетах? – Я открыл рот в негодовании.

– Это закрытые объекты, – нехотя подтвердила Алиса, пряча большие глаза, что само по себе было нелегко. – Мне пока разрешен туда доступ.

«Пока» несколько смущало.

– Ты веришь в судьбу? – спросила Алиса позже, когда, чуть захмелевшие, мы лежали на мягкой глубокой телесной плоскости, выросшей из цилиндра, белого, ввинченного в пол. Поверхность нежно вибрировала, не позволяя заснуть, но и не мешая наслаждаться горизонтальным положением.

– Если ты имеешь в виду то, – растягивая слова, собирался с мыслями я, – что где-то там занесены в протокол и наша встреча, и дальнейшие события… – Вино плескалось в голове, топя мысленные составы… – то нет.

– Разве не приятно считать, что мы встретились не случайно? – спросила Алиса, щуря большие глаза в хитрые щелки. Хищные зубы на мгновение спрятались в широком рту, что, как я уже вызнал, было недобрым знаком.

– Я думаю, что судьба имеет место быть в том смысле, что некоторые вещи человек совершает, понимая, что это ошибка, но не может ничего сделать и с грустной улыбкой видит то, что видит, и то, что делает, – тряхнув головой, неожиданно выдал я. – Он будто может что-то изменить – и не может. В других смыслах судьбы нет, у всего миллион вариантов, и мы – в этом бесконечном потоке.

– Мы с тобой – очень красивая ошибка, не правда ли? – потянулась Алиса, обнажая хищную улыбку во всю возможную ширь и становясь земной. Смену образов она научилась производить мгновенно.

В занимательной линзе, размер которой, как выяснилось, можно было растягивать до возможностей комнаты, я внимательно наблюдал за заседаниями с участием моей женщины. В растянутой сфере я увлеченно вглядывался в лица гуннулов, в их большие глаза, в разные проявления эмоций. Иногда казалось, что они слышат, когда я, приняв больше нужного местного пива, ругался, пытаясь проникнуть в звуки их сомкнутых губ.

Конгресс выглядел огромной залой, где растущими друг над другом кругами со впаянным множеством дутых кресел размещалось разнообразие именитых мужей вселенского масштаба. Там были и эннуды с их залповыми речами и повадками насекомых, и оррики – гномы со злобными лицами (самая малая, но весьма обеспеченная прослойка), и наиболее привлекательные – гуннулы, и представители прочих агрессивных рас федерации.

Прошло несколько месяцев по земным меркам. Я наблюдал, как меняется общественное мнение. Мы не выигрывали эту битву. Против нас работали коллективы невероятно умных неведомых рас, а им в ответ возвращались только эмоции и статус прекрасной гуннулки Алисы. Я видел недоверчивые выражения лиц сильных этого мира, первые мужи смотрели хмуро, их хищные рты были сомкнуты так плотно, что если бы мурашки выжили, они точно опять забегали бы по моему телу. Я чувствовал всеми волосками, как миллиардом антенн, что мнение федерации не на нашей стороне, что облеченные властью в шаге от принятия страшных для нас решений, что они боятся, а еще – учатся и учат ненавидеть всех вокруг меня и мою сильную женщину. Это проклятая линза вещала все оставшееся время до и после длительных слушаний.

Алиса была прекрасна в споре, странный шипящий язык она могла заливать в эмоциональные формы, от которых плавилось мое восприятие, а с ним – многих других. Она старалась, и это было видно.

Ее прическа напоминала скорпиона – непроглядно-черные волосы уложены в тугие ребра, а позади высился тонкий острый хвост, направленный изгибом вверх и острием целящийся мне и каждому в переносицу. Неизвестный яркий металл гранатового цвета изображал в этой композиции смертельное жало. Очень большие, вытянутые к вискам глаза сверкали раскаленной убежденностью, широкий рот, полный треугольных пронзительных зубов, красивый в улыбке, но повсеместно смертельный, иногда шептал что-то толпе глаз, иногда срывался на крик. Когда она говорила, многие верили ей. Но потом говорили другие, говорили много и долго, на заседаниях и вне их. Потому все больше предательских ртов в итоге смыкалось.

– Это скоро кончится, – убеждала меня Алиса дома. – Все привыкнут. Я изменю все…

– Я терплю, а что остается? – Я ходил из угла в угол, рисуя в голове страшные картины возмездия.

В самой дальней комнате, которая раньше была заперта, я сегодня обнаружил коляску. Ту самую, что была найдена когда-то и запомнила с нами столько километров дороги, разматывающейся из-за горизонта и куда-то, как нам мнилось, ведущей. Я нашел в ней теннисный мяч, которым развлекался почти весь день, иногда выходя на крыльцо, пока не стемнело, где дразнил беспечным видом угрюмых большеротых охранников.

– У нас еще есть время, – поникшим голосом однажды раскрылась Алиса, и скорпион на ее голове медленно рассыпался в нечто земное.

– Почему ты так думаешь?

– Они испугаются выпустить ее раньше чем через год.

– Почему не раньше?

– Все боятся ее. Если она выйдет из-под контроля, последствия будут неописуемы. Она слишком сильна и коварна.

– У них нет других способов? – Я натянул на левую руку кожаную перчатку, найденную в утробе коляски. Так я забывал о присутствии браслета, который не поддавался иному воздействию.

– Нет, – убежденно покачала привычной головой мать моих детей, машинально приняв старый образ вопреки обычным моим протестам. – Они слишком боятся.

– Кого?

– Тебя… Детей… Почти так же, как ее.

– Почему?

– Не знают, чего ждать… оттого и боятся.

– Жалкие трусы. Еще вопрос, – угрюмо встрепенулся я. – Если поверить тебе, получается, что человек тем слабее, чем больше представителей его рода вокруг. И с каждым новым слабость усиливается. И чем больше людей в принципе, тем слабее каждый из них в отдельности? Так?!

– Так.

Я глубоко задумался, став весьма неспокойным и поминутно вглядываясь в любимое лицо моей второй половины.

– Вы же разумные. Как вы могли? – взвился я вскоре, пройдя путь от восьми миллиардов людей до одного-единственного человека на плоскости под названием Гуннул.

У меня отняли даже мою планету.

– Не надо будить чертей в озере, название которого – твое имя, – испуганно отстранилась моя женщина, тревожно моргая теплым взглядом в мою сторону.

– Не могу уложить это в свою голову. Мы ведь похожи, так или иначе…

– Мы – представители высшей расы, – отозвалась Алиса, помолчав почти вечность. – Так считают наши… они…

– Вы похожи на нас! – убежденно крикнул я.

– Нет, – с виноватой улыбкой опровергла Алиса. – Или мы похожи, как у вас похожи рыбы. На самом деле мы не похожи, мы… сильнее гораздо. И мы принципиально разные. На моей планете мало света, тут чаще темно. При этом в темноте я вижу гораздо лучше, чем при свете, а при свете так же примерно, как ты. По технологиям мы обходим вас на пятьсот лет, наша образовательная система эффективнее и быстрее в несколько раз. Но мы недооценили тебя, мы недооценили ваш мир. – Она беспомощно всплеснула руками. – Вся его сложная система оказалась живым существом, вы – лишь мелкие частицы этой большой жизни. Сила, которую мы забрали, как мы думали, напрочь, сконцентрировалась в тебе. Воистину это вселенский размах, его оказалось достаточно, чтобы случилось невозможное, чтобы был зачат ребенок.

– Я не чувствую особой силы, – отозвался я.

– Прошло столько времени… Слишком много, потому и незаметно.

– Тем не менее.

– А что ты хотел чувствовать? Крылья или, может, хвост? Тебе мало чудес?

– Много, – признался я.

– Знаешь, почему умерли дельфины? – продолжила Алиса. – Они первые почувствовали нас и первые начали отдавать вам свои жизни. Они делали людей сильнее, в твоей крови течет и неутомимая густая сильная кровь прекрасных животных. Они, кстати, похожи на вас.

Следующие заседания я смотрел с большой тревогой. Внимательно вглядывался в зубастые лица гуннулов, так как понять эмоции прочих было невозможно. Я несколько раз прогнал линзу взад-вперед, она, как выяснилось, легко поддавалась манипуляциям, показывая любой фрагмент в любой точке, приближай ты ее или мечись влево-вправо. Все рты гуннулов до одного были сомкнуты в те дни. Я с ужасом констатировал это, потому что такое мне еще не встречалось. Скалящихся не было, теперь все они выглядели недобрыми, их широкие глаза туманились острым внутренним рассуждением. Хищники…

Я перестал пить пиво и не просил Алису принести земного вина. Мне нужна была ясная голова. Я чувствовал всем одеревеневшим существом, что теперь мне более чем необходим трезвый рассудок.

Прошло несколько дней. Я умеренно ел и пил только местную воду, чтобы ничто, не дай бог, не отвлекло разум от размышления, цена которому казалась неопределимой.

У Алисы появился живот, он был осязаем.

Массированные потоки тепла и трассирующих эмоций наполнили все шесть продолговатых зал, которые полнились нами и множеством коробочек.

Я хорошо выспался, чтобы еще больше быть уверенным, что правильно толкую то, что наблюдал и что сводил с собственными решениями.

Меня умилял наш союз, я много размышлял на эту тему. Люди и их отношения, особенно отношения полов, всегда напоминали мне слепые аварии космических тел или скоростных аппаратов, неосторожно столкнувшихся в пустоте космоса, как и при крушении на дороге. Они сходились нос к носу на полной скорости, двигаясь противоположно, и бог знает, что из этого получалось. Так продолжалось всю длительную историю забавного человечества. Что уж говорить о том, когда вдруг, как стало в моей жизни, нос к носу столкнулись два космоса – наотмашь и с размаху, вдребезги и сокрушительно.

Последний раз я уделил время линзе, вдумчиво вникнув в каждое мгновение дурной мизансцены. Казалось, время замедлилось, казалось, все говорили предельно растянуто, и я жадно ловил каждый вздох-эмоцию-миг.

В тот день много говорила Алиса, она излучала эмоциональность, а ее прическа-скорпион щерилась в агрессии. Она была чуть наклонена влево, вложившись в удар хвоста, что правой стороной будто сек вялые попытки противников, а ими зала была наполнена, точно бассейн водой. Некоторые почти зевали, никто не спорил. Будто решение было уже принято, оно зыбко материализовывалось в воздухе, пристрастность растворилась в извечном стоке концентрированного равнодушия, и в конце концов моя прекрасная гуннулка покинула трибуну. На ней был серебристый костюм в мелкую ячейку, шустрые желваки пускали жесткую рябь по достопримечательному лицу моей хищницы, при всем этом она выглядела растерянной. Моя женщина слышала в этом вязком спокойствии недоброе, притаившееся за ножками кресел, тонко хихикающее из каждого глаза, гадко щурящееся из взъерошенных гор.

В тот день она вернулась, а на крыльце никого не оказалось. Охранники пропали в обед, не сменившись никем, вслед за ними исчез корабль-соглядатай, а мой проклятый браслет вдруг стал предельно молочным, растеряв прозрачность.

– Алиса?.. – спросил я зачем-то, всматриваясь в ее черты, когда мы столкнулись у самого входа. Я заметил, как растерянность тут же скрылась в области ее заостренных ушей, скорпион симпатично рассыпался в волны волос.

– Алиса, – подтвердила Алиса, улыбаясь мне виновато.

Я натянул перчатку таким образом, что браслет оказался на ней, не соприкасаясь с кожей. Затем я вынул из-за спины пистолет, про который словно на время забыл, а минуту назад раскопал в скомканной гуще предметов коляски. Я помнил о нем все время, но заставлял себя не помнить, думал о чем угодно, лишь бы не плеснуть в чьи-то страждущие взгляды и слух информацию об этом глупом земном и древнем предмете.

Я наставил пистолет на Алису.

– Ты забыла о нем? – Лицо мое застыло в страшной гримасе. – Несколько сотен лет он ждал…

– Я – мать твоего ребенка, – изумленно напомнила она, загнав мелкий страх глубоко в уголки глаз и не сделав ни шагу назад.

– Но ты – убийца планеты, – процедил я холодно, упоительно гордясь ею. – Моей планеты. И ты должна, – подчеркнул я, – это исправить.

– Тогда стреляй. – Алиса не была в настроении усложнять, в последнее время она даже чаще выглядела земной. Ее абсолютно земные руки сошлись на выпуклом животе, в котором готовились к сложной жизни мои явно не простые дети.

Я понял, что не выстрелю, спустя еще секунду. Я знал, как по-настоящему выглядит Алиса. Эта смотрелась, по крайней мере, эксцентрично, но я привык к ней, и она – моя до мозга костей, что бы там ни было и как бы ни получилось. Я знал, что она любит меня и больше жизни любит наших стремительно растущих детей, но бывают решения, которые от нас не зависят, чаще всего они могут вообще ни от кого не зависеть, – так история сумасбродно плетет свое пестрое полотно. Но история историей, а я должен был точно знать, что мы победим, что наша маленькая история завершится так, как не хотели наши недруги. Они хотели убить нас, лишить возможности просто быть, и я не мог им этого позволить.

Конечно, я не собирался стрелять в мою женщину. То, что я планировал сделать, можно было сделать лишь примерно таким образом и не иначе, никак не способом последнего диалога по душам, со слезой и драмой. У детей должна быть мать, я не воспитал бы их так, как воспитает она, и тем не менее это мои дети, и я должен быть насквозь уверен, что спасу их драгоценные жизни от клацающих зубами бессчетных врагов. Я должен о них позаботиться.

«…в ее пламени можно будет растопить этот новый сгусток жизни…» – вспомнилось мне.

«…я не понимаю тебя…» – услышал я свой голос. «… иногда я вижу вперед настолько, что дальше уже нет ничего, кроме вселенской тишины… и неизвестно, что будет причиной этой тишины… и чья тишина наступит раньше… сделай правильный выбор, человек…»

Быстрым движением я сунул дуло себе в рот. Таких огромных глаз у другой стороны моей монеты я еще не видел.

Еще мгновение – и я успел заметить, как качнула она головой из стороны в сторону, не веря, что я сделаю то, что сделаю. Ужас затеял грандиозные фейерверки на моем любимом лице, острые частые зубы изменили ее более привычный для меня вид, незаметно для себя она приняла гуннульский облик.

Я нажал на курок, опасаясь еще больше, чем ее противодействия, проклятого браслета на руке, который мог не позволить осуществить задуманное. Я боялся, что перчатка не поможет. Еще секунда, и мне показалось, что выстрела не будет. Затем я почувствовал, как что-то оторвалось у меня в области лица. Краем глаз я сумел углядеть, как разлетелась вдребезги моя челюсть и что-то сломалось в области шеи, отчего голова беспомощно завалилась на левое плечо. Я попытался закричать, захлестнутый чуть опоздавшей болью, но, видимо, уже не был способен сделать это, и выразил свой вопль во втором нажатии на курок.

Выстрел произвел рассыпчатый взрыв в области правой щеки, после чего погас взгляд, рисуя в темноте остывающего разума безумно-схематичное горе Алисы.

Где-то не близко я услышал хлесткий звук падения собственного тела.

Все точно замерло на глупую минуту, и…

«…я ухожу, – пафосно подумали тускнеющие звезды в глубокой галактике моего мертвого рассудка, – ухожу куда-то… но оставляю вам вечную память о Земле… которую не забыть… и с которой всегда придется считаться…»

В тот уже кромешный момент мне вспомнился розовый дельфин, тот самый, из прошлого, которого когда-то, очень давно, я про себя и трепетно попросил навсегда остаться с Алисой.

Надежда-4 (Н4)

повесть

1

Конечно же вы не знаете, что такое Н4.

Откуда же вам это знать, когда эта милая вещица, если можно ее так назвать, появится не сегодня и не завтра, а через много лет. Появится, чтобы сыграть неоднозначную роль в моей крохотной неприметной судьбе.

Новое слово и новый вопрос. А судьба ли она?

Ведь, если бы все было предначертано, оно было бы, так?

И есть ли смысл стремиться к чему-либо, если все определено; если, что ни делай, в итоге совершишь то, что по какой-то неясной причине – должен.

Я верю в упорядоченный хаос. Все хаотично, и миллион мелочей, происходящих с тобой за несколько минут, в корне меняют так называемую твою судьбу, твоя задача лишь уловить алгоритм системы событий, которая порождает новые события, что в общей сети прочих процессов видоизменяют твое будущее.

В том и упорядоченность.

В том и хаос. Вечная динамика.

Секунда – и я приговорен к смерти.

Еще секунда – и я приговорен к жизни.

Главное – чтобы первая секунда не стала последней, цепь событий может прерваться – и, следовательно, прервется твоя жизнь.

Опустим сложности и скажем лишь о том, что судьба упомянута в данном месте только из внимания к судьбе человечества вообще, которому чудесное изобретение должно было даровать вторую секунду.

Это я опять о Н4.

Вы не понимаете меня…

И неудивительно.

По той же самой причине, по которой вы не знаете, что такое Н4.

Это будет, но будет когда-то.

«Почему же, – может возникнуть вопрос в чьей-то умной голове, – я обращаюсь с этим вопросом в прошлое?» Потому что, во-первых, это не вопрос, а во-вторых, будущее туманно, и есть ли там тот, к кому можно обратиться… Зато прошлое – определенно.

Придется вместить это в свою систему ценностей – вам или кому-то, кто будет иметь к вам дальнее родственное отношение. Но, возможно, уже не будет знать, что некогда вы были.

«Почему же, – может возникнуть вопрос в чьей-то умной голове, – меня это должно интересовать?»

Вы правы, не должно.

Но интересует, раз вы дочитали до этого предложения.

Смекаете?

У вас еще есть время остановиться.

Если вы не остановились на предыдущей строке, значит, вам придется узнать историю о нечеловеческом предательстве и о человеческой любви.

Вижу вашу циничную улыбку.

Сотру ее: в данном случае именно любовь породила предательство, а предательство, о котором пойдет речь, затрагивает еще более высокие материи, нежели любовь.

До появления Н4 были Н1, Н2, Н3.

Все они были с некоторыми недоработками, так сказать, побочными эффектами, и привели к жутким результатам, о которых я слышал краем уха, так как в наше время разговоры только и велись об этих самых Н и о том, как они могут помочь нам всем. Иногда людям необходимо верить во что угодно, дабы не опускались руки. Это было то самое время, время дефицита надежды. Мы зависли на первой-последней секунде, после которой должна быть вторая, но только должна быть.

Н – заставляла нас верить, что вторая секунда будет. Н – означала «Надежда».

Н – была надеждой.

А до появления Н1, Н2, Н3, Н4 был Я.

Кроме меня существовала масса народу, но в первую очередь, с моей точки зрения, был я. Среднестатистический гражданин, которого угораздило родиться в страшное время, точнее – время рождения-то было солнечным, но едва я успел достичь половозрелости, как все изменилось.

Терпение!

За пару месяцев до глобальных изменений, спустя тройку суток после двадцатилетия, я вдруг оказался восьмичасовым человеком.

Совсем другим человеком.

Ранее я спал до десяти, ни минутой более, ни минутой менее. Потом почувствовал, что жизни осталось мало и надо протянуть ее поблагоразумнее, и стал спать до восьми. Было трудно, сменилась пара будильников, прежде чем я сумел это сделать.

Но сумел.

Признаюсь, в то время человечеству жить было очень скучно.

Все было слишком известно, слишком упорядоченно, слишком хорошо.

Шаблонно.

До того, что иногда я начинал кричать, срывая с себя одежду, сдирая часы, рвя цепи, казалось мне, стягивающие мое существо, давящие на него.

Меня рвало, я бился в припадках.

Мне было скучно.

В голову пришла идея: скуку жизни гораздо легче переносить вдвоем.

Я уловил отягчающий нюанс одиночества.

Но вовсе не потому я как-то встал в семь утра, почистил зубы, полистал телевизор и пришел к выводу, что мне будет чуть менее тоскливо, если я позавтракаю вне дома.

К примеру, в кафе. Оно размещалось напротив моего дома.

Мой дом.

Вы еще не знаете, что я имею в виду, говоря о своем доме.

Он не похож на дома, к которым привыкли вы, он гораздо больше. Людей к тому времени было так много, что проблемы урбанизации требовали радикальных мер. Из своего окна, глядя далеко вниз (!), я видел облака, глядя налево – видел сотни тысяч крохотных окон в чьи-то крохотные жизни.

Я никогда не знал соседей.

Самоубийцы (их тоже прибавилось), расставаясь с жизнью, познавали, что значит быть птицей.

Облака выглядят очень доверительно.

Они манят вне зависимости от того, как ты видишь их – снизу или сверху. Когда я читал сводки самоубийств в местной газете, меня интересовал вопрос: сколько из тех, кто решился, успевали передумать, прежде чем долететь до земли? Наверное, прыгать в облака гораздо легче, чем когда ты видишь далеко внизу черный асфальт. Кстати, газеты наши вам напомнили бы рулоны туалетной бумаги. Новостей было так много, что газеты продавались в рулонах.

Я очень долго ехал в лифте, затем очень долго переходил дорогу, потому что в подземном переходе делали ремонт и там было тяжело дышать.

Затем у кафе застопорилась дверь. Она должна была запускать всех, кто хотел войти, но вдруг ополчилась против меня, омертвев без движения. Сквозь подлую прозрачность я мог видеть суету менеджеров и счастливые лица редких таких же, как я, восьмичасовых людей, апатично потягивающих кофе.

Кофе вечен.

В ожидании я закурил, развлекаясь тем, что бил дымчатыми струями во вредное стекло. Между затяжками зевал, ни на мгновение не задумываясь, зачем встал так рано, ведь и рабочий день не может превышать пяти часов, а сегодня к тому же выходной.

Пятница уже не была той пятницей, которую знаете вы.

Менеджеры разбежались кто куда, пытаясь, видимо, иными средствами активизировать упрямый механизм. Я почувствовал себя брошенным. Только было закончилась сигарета, как я опять уловил знакомое раздражение в теле, после которого могли начаться метания с разрывом одежды.

Но…

Это была очень красивая брюнетка с удивительно большими глазами при общей миниатюрности, она походила на героинь японских мультиков с их микроносами и микрортами. С легкой улыбкой она разглядывала меня по другую сторону стекла, и ее рот невольно преломлялся в ироничную усмешку.

Она тоже была из восьмичасовых людей.

Ее короткое фиолетовое платье состояло только из этого цвета и молнии.

Вызывающе белые руки и ноги были свободны от тканей.

Каждый из длинных ногтей имел сложный рисунок.

У нее были красивые стопы, что исключительная редкость даже у красивых людей. Размашистая прическа с остро отточенными прядями напомнила статую Свободы.

На теле было очень много родинок, в самых разных местах (правда, об этом я узнал гораздо позже).

Она позиционировалась как совершенство.

Дверь распахнулась, и мы оказались лицом к лицу.

– Привет, – сказал я, лишь бы что-то сказать.

– Привет, – отозвалась она, и в ее огромных глазах я увидел себя.

– Не рановато ли для кофе?

– Поздновато, – посмотрела она на часы – большие, но с крошечными стрелками.

У нее была бессонница.

Она оказалась человеком без сна.

Ей удивительно шли тени под глазами.

Голос ее проникал в уши, точно теплое дыхание.

– Мне льстит твой взгляд, – улыбнулась она.

Мы сдвинулись в сторону, дабы не стоять на входе.

А там уже будила дверь новая порция ранних людей.

– Ты такая красивая… – сказал я.

– Ты тоже красивый, – отозвалась она. – Жаль, что мы не можем быть вместе.

– Почему? – Острое длинное лезвие вонзилось в мое сердце.

– Потому что у меня есть другой. – Она медленно двинулась по тротуару.

Об этом я почему-то не подумал и почувствовал себя глупо.

Это было так логично, что она не одна в скучном мире.

– И сейчас ты идешь к нему? – Я двинулся вслед за ней.

– Не знаю. – Она пожала воздушными плечами. – Наверное, он еще спит.

– Вы не живете вместе?

– Живем. – Она смерила меня взглядом.

– Не ночевала дома?

– У меня бессонница. Как стало светать, я пошла попить кофе. Было скучно…

– Я люблю вставать рано, потому что рано утром мир совсем другой.

– Удивительные вещи можно увидеть только утром, – понимающе встретились наши глаза.

– Я не одинок.

– Ты тоже видел что-нибудь необычное?

– Да. – Я обвел взглядом ее прелестно-выпуклый лоб.

– И что же?

– Тебя.

– …

– Мы можем выпить еще кофе. – Я знал: тот, кто встает рано, должен любить кофе.

– Не много ли кофе для утра?

– Если разные сорта, нет.

Она сомневалась.

– Не могу отпустить тебя к нему, – упрямо заявил я и, схватив ее за руку, остановил наше движение. – Тем более, если он спит.

– Хорошо, – отозвалась она, подумав. – Пробуду с тобой час.

Я не возражал.

Час – целых шестьдесят минут, а минута – целых шестьдесят мгновений, а мгновение равно одному событию. Можно успеть многое.

За руку я затащил ее в одно из множественных кафе, которыми полон наш огромный мир.

Мы сели друг напротив друга в глубокие красные кресла, нас разделял прозрачный столик с разметкой для популярной игры – стилит. Официант с закрытыми глазами записал заказ в крохотный блокнот и исчез.

Кроме нас присутствовала еще пара апатичных поутру людей, и единственным движением был замедленный бросок чашки к губам.

Кофе вечен.

Она пристально всматривалась в меня, я видел себя в ее глазах, зубах, ногтях.

– Кажется, ты читаешь мои мысли, – сказал я, чувствуя себя странно под ее тяжелым немигающим взглядом.

– Так и есть, – ухмыльнулась она.

– И что же?

– Узна́ю степень твоей искренности.

– И как?

– Об этом скажу в конце часа. – Она глянула на большие часы. – Через сорок семь минут.

Официант возник из ниоткуда и, дремля на ходу, выгрузил на столик кофе и его запах.

Он был стар, ему было трудно вставать так рано. Он мог бы не работать, общество к тому времени было способно обеспечить вечный отдых даже молодежи. Но ему было скучно, его спутница жизни давно умерла.

Я опять задумался об одиночестве.

Наши чашки были самыми большими в этом кафе, поскольку заказ был сделан одновременно, возможность ложного копирования исключалась. Энергетические глотки́ застремились вниз по телу, две пары глаз внимательно рыскали в пределах друг друга, обжигаясь при пересечении.

– Он тоже красивый? – Странно, но я чувствовал, что ее общество становится мне все дороже. А время на ее руке летело все быстрее.

– Нет, – задумалась она на секунду. – Да.

– Тогда почему?

– Я с ним давно. – Она пожала плечами. – Привыкла.

– Но это же ад, – ужаснулся я. – Привычка.

– Привычка, ад, жизнь, время в моем мировоззрении очень похожи по смыслу. – Восемь утра, два больших кофе с молоком, два половозрелых человека и почти десятиминутное отсутствие скуки.

– Ты забыла скуку, – сказал я.

– В моей жизни скука и время – синонимы. – С каждым глотком глаза ее становились все больше. Я постепенно переставал видеть что-либо, кроме них.

– Во сколько он просыпается?

– К обеду.

– И чем ты занимаешься все это время?

– Скучаю… пью кофе… иногда читаю… иногда курю…

– Иногда?

– Курить постоянно – скучно. Еще одна привычка.

– И сколько лет это длится?

– Пять, семь, десять… Не помню.

– Ты слишком молода, – не поверил я.

– Все слишком одинаково.

– Жуть!

– С чего ты взял, что с тобой будет лучше? – Еще один острый клинок в мой пульсирующий мозг. Наверное, я его заслужил.

– Если не будет, буду спать до обеда…

– А не боишься что-нибудь проспать?

– Тогда ты имеешь право уйти от меня.

– Почему?

– Скучно, – сказал я паузу спустя.

– Хм… – Она озадачилась и даже на миг забыла про кофе.

Пальцевая комбинация, с помощью которой она справлялась с управлением чашкой, была гипнотически идеальна, гармонически эффектна.

– Я тебя совсем не знаю, – прищурился человеческий абсолют. – Я в тебе не уверена, ты можешь быть каким угодно.

– В первую очередь я – человек разумный. – Я пил кофе очень быстро, и спящий официант уже маячил неподалеку, пока мой разум обгонял речь. – Я сторонюсь заманчивых, но чреватых по сути вещей. Убеждаю себя, что не азартен, хотя не был в казино и ни разу не играл на деньги. Но я и не был там потому, что убеждаю себя в этом. Так же для меня не существует женщин-друзей, во всяком случае, в том смысле женщин… или в том смысле друзей. Развиваю в себе отвращение к ним, нормальное отвращение, которое испытывает человек с нормальной сексуальностью к своему полу. Я стеснителен, по этой причине мог бы остаться одиноким до глубоких лет, но твое воздействие на меня было так сильно, что я смог бы пройти мимо лишь с альтернативой самоубийства. Я не смог бы тебя забыть… – Новая чашка. – Я уверен, что достаточно романтичен; не бедственно, а достаточно – следует понимать в двух смыслах этого словооборота.

– Ты склонен к суициду, – то ли утвердительно, то ли отрицательно произнесла она. – Как в принципе любой человек разумный… даже только потому, что он пьет кофе…

– Я использовал эту тему как пример. – Мне понравилась ее мысль.

– Как мой эмоциональный эквивалент. – Ей в голову приходили замечательные мысли.

И это была замечательная голова.

И мне уже тогда и до конца был дорог этот мозг.

Мне был необходим этот разум, как таблетка от скуки.

От привычки.

От времени.

От ада.

От одиночества.

Короче, от синонимов.

Я понял это очень быстро, поэтому так вероломно разрушал чужую жизнь. Стараясь не думать о мирно спящем где-то неподалеку мне подобном.

Инстинкт самосохранения.

Чтобы выжить, таблетку часто приходится отнимать.

– Ты веришь в Бога? – неожиданно спросила она.

– Да.

– Многие не верят.

– А ты?

– Верю.

– И я.

– Почему?

– Если есть бес, значит, есть Бог.

– Почему есть бес? – Она постоянно фиксировала изменения моих глаз. Она умела определять по этим данным эмоциональную сторону моей правды. И отличала ее от чего бы то ни было.

– Он постоянно уговаривает меня сделать что-либо. Даже выпить лишнюю чашку кофе.

– Думаешь, это бес?

– А кто?

– Наверное, ты прав. – Новая чашка в красивые пальцы. – Время сигареты?

– Только когда мне скучно.

– Хороший индикатор, – оценила она, – отношений между людьми.

– У меня есть приятель, – сказал я. – Его спутница представляет собой набор плат и механизмов, он говорит, что его собственная личность настолько сложна и многогранна, что с глупой женщиной он жить не сможет, а аналогичная ему так же немыслима, потому что он едва выдерживает собственные заскоки.

– Робот? – широко распахнулись глаза девушки.

– Самообучающаяся программа, – подтвердил я. – Он считает, что так проще. Робот не может быть тупым, потому что он робот, кроме того, он эмоционально сбалансирован, он понимает только позитивные эмоции. При этом ты сам выбираешь себе внешность, так сказать, вызываешь к жизни свой идеал, определяешь базу представлений: самостоятельно шпигуешь его нужными и ненужными словарями. Он делает все, чего ты хочешь, не прекословит, он безумно красив, энциклопедически умен, с ним можно говорить серьезно, можно шутить. Он знает и про любовь, и про смех, и про все что угодно, единственное, чего он не знает, – кто он есть.

– Ты тоже считаешь, что так проще?

– Я – нет. Хотя, когда он познакомил меня с ней… в общем, я не заметил разницы. Если бы он не сказал мне сам, я считал бы его просто везунчиком. Я думал об этом много… – Моя рука с чашкой непроизвольно дернулась; почему-то мне показалось, что все, и в первую очередь она, заметили признак волнения. – Но потом пришел к выводу, что мне нужен человек. Обладание человеком, личностью – вот в чем соль. Никакой искусственный интеллект не заменит индивидуально-определенную личность. Обладающая всеми эмоциями, способная на безумство, неупорядоченная, амбициозная, способная, в конце концов, и любить, и предать…

– Заведи собаку, – ухмыльнулась она.

– Не подумай, – замахал я руками, – я не привязываю это к тебе, хотя ты безумно нравишься мне и, пожалуй, я скоротал бы с тобой остаток жизни. Но ты дала понять… И я уважаю чужой выбор. Вообще, не знаю, почему я это вспомнил. Хотя – знаю! Несколько дней назад я сделал предварительный заказ. Позвонил по телефону, который дал приятель. А тут просто смотрел на тебя, говорил с тобой и подумал: как прекрасно, что ты живая, как замечательно, что ты непредсказуема, что ты не будешь делать только то, чего хочу я, что у тебя есть и отрицательные эмоции. Смотрел на тебя и думал: какая прекрасная жизнь сидит рядом со мной, гипнотизирует меня взглядом, говорит забавные вещи… Зачем мне кусок металла, про который я буду знать, что он металл. Где-то там… в глубине своей… где должна быть душа, там рвет и мечет малютка-мотор… – Я допил очередную чашку. – Хочу душу…

Повисла пауза. Будто случайно я посмотрел сквозь стекло стола на тонкую разметку ее замечательных ног с красивыми стопами. Такими, которые редко бывают даже у очень красивых людей.

– Симпатичные ножки, – сказал я, дабы заполнить возникшую пустоту.

– Очень красивые, – со строгим видом поправила она.

– Очень, – легко согласился я.

– Никогда не путай.

– Постараюсь.

Опять возникла пауза, в этот раз нежная, и мне сделалось престранно легко.

– Ты очень хороший, – спрятала она глаза. – Прости, мне нужно уйти.

– Но у нас еще, – я глянул на часы, – пятнадцать минут… – Ощущение легкости рассыпалось в пыль. – Пожалуйста…

– Я должна. – Лицо ее исказилось, красивые ноги распрямились. – Так нужно. – Минуя меня, она бросилась к вы ход у.

– Ты обещала, – метнул я коварство ей в спину, – пятнадцать минут.

Совершенство зависло возле двери. Она не открылась. Улица была поглощена дождем, проливным и сильным настолько, что строения напротив едва различались, а мечущиеся по тротуарам редкие фигуры напоминали несчастных из фильмов про апокалипсис. Я подошел с левой стороны, и мы вместе долго разглядывали дождь.

Спящий официант принес еще по чашке кофе.

– Скоро напьемся до эксцентричности, – сказал я, принимая в руку горячую посудину.

– У тебя было такое? – теряясь взглядом в стихии, спросила она.

– Конечно. Перед всеми важными миссиями, которыми была полна моя не очень разнообразная в этом плане жизнь, я обязательно напивался кофе. Напивался до эксцентричности и всегда выполнял миссии с блеском.

– Это вредно, – печально сказала она.

– Человек разумный склонен к суициду, – улыбнулся я. – Хотя бы потому, что пьет кофе. Это твоя замечательная мысль…

– Рада, что тебе понравилось, – еще печальнее произнесла моя судьба, если предположить на секунду, что судьба есть.

– Я не отпущу тебя, – гипнотически лаская ее профиль, заявил я.

– Люблю дождь, – в ответ отозвалась она. – Мне всегда хорошо, когда он идет.

– Дождь – мой союзник, – поведал я. – В моей жизни он идет тогда, когда надо убедить меня в исключительности момента. Солнце же обозначает рутину.

– Ты думаешь, что этот момент исключительный? – спросила она.

– Думаю, да, – подтвердил я и осторожно дотронулся до ее щеки губами.

Кожа была очень нежной.

От нее пахло волнующе.

Сердце мое стеклянно задребезжало внутри грудной клетки.

Она же краем глаза полоснула по моей смущенной личине и опять погрузилась в дождь.

А он все лил, и мне было хорошо.

Он словно вязал нас прочной теплой нитью.

Он не просто так вдруг начался тогда…

2

Потом она не пойдет к нему, даже не вернется за вещами.

Мы будем лежать на кровати, натянув простыню по самые подбородки, и лениво переговариваться. Прямо перед нами будет окно во всю стену, за ним мы будем изредка видеть птиц.

Мы будем стесняться. Слегка.

Иногда мы будем курить.

Иногда прикладываться к бутылке вина.

– Может, мне сходить? – спрошу ее я.

– Зачем они мне? – резонный вопрос. – Для воспоминаний?

– Не знаю.

– И я не знаю, – улыбается она. – Пусть лежат где лежат.

– Пусть, – не протестую я.

Минутная пауза.

– Думаю, мы сможем купить мне одежду? – Она лукаво заглянула в уголки моих глаз. – Драгоценности, машину…

– Машина у меня есть, – пожал я плечами. – Не люблю ее водить, нынешнее метро весьма оперативно, я успеваю больше на метро. Но в твои задачи не входит побольше успеть, поэтому ты можешь ездить на машине. – Я повернулся на бок и увлекся ее профилем. – Одежду как проблему я вообще не рассматриваю. А драгоценности… Что ж, кое-что мы сможем купить…

– Это шутка, – отозвались ее губы. – Я не умею водить машину, в драгоценностях тоже не вижу проку.

Я прижался головой к ее плечу.

– Но одеваться люблю.

Это было странное ощущение.

Чуть детское, чуть сексуальное, удивительно комфортное.

– Что ты чувствуешь? – спросила она.

– Импульсы органов чувств поступают через множество рецепторов, – отозвался я в ее плечо, – и удовольствия, и мышления, сгенерированных происходящим, памятью о происходящем, памятью о памяти происходящего, об ощущениях и прежних переживаниях. Конечно, я вижу лишь свою действительность, и твоя может быть в корне отлична от моей, но, как бы то ни было, мне сейчас очень хорошо, и я очень хотел бы, чтобы ты чувствовала себя приблизительно так же.

– Не волнуйся об этом. Когда мне будет плохо, я буду курить.

– Ты курила.

– Я буду курить одна, то, что мы выкурили с тобой, – другое.

– Тогда мне будет достаточно закурить тоже, чтобы нивелировать твое неудовольствие.

– Видишь, как все просто. Главное, чтобы было что-то общее. Хотя бы сигарета. От этого можно плясать дальше.

Все это время идет дождь.

Мы слышим его, он ласкает наши уши.

Он ненавязчиво стучится в наше окно.

И миллионы таких же окон, как наше.

Определенно, наше – приятнее, чем – мое.

По содержанию, а оттого и на слух.

Дождь создает ощущение присутствия только нас, инициирует иллюзию спрятанности. Мы чувствуем, что стоит ему прекратиться, и отношения перейдут на новый виток, потому что все станет немного иначе.

Это будет точно испытание для нас двоих.

Определенно: нас – лучше, чем – меня.

Все это совершенно новые ощущения. Ничего подобного я никогда не испытывал, изнутри меня захлестывает, кровь с пеной штормит внутри вен, глаза испытывают истерический голод.

Я млею от визуального восторга.

Мое время надежно зависло, окна тонированы, поэтому неясно, какое время суток, и эта приблизительность расслабляет, вытесняет тебя за рамки стрелок.

Сколько времени может длиться подобный рай?

Невольно задаешься этим вопросом, что, напротив, возвращает тебя к временной данности, и, словно осекшись, стремишься дальше по беспокойному морю мысли, дабы стяжать иные фиксации совместных прекрасных мгновений, а не возможную их ограниченность.

Бессмысленно рассказывать о том, как закончился дождь и проглянуло солнце, после чего все стало иным, и забегали наши глаза друг от друга, и начались каверзные мыслительные процессы за преградою молодых лбов.

Я отдался наведению порядка, она отдалась ванной комнате, электронный шеф-повар принялся генерировать нечто из необъятных своих кулинарных возможностей. Но до всего этого вам дела нет. Лишь мне и ей.

А посему эгоистично утаю дальнейшую детализацию наших отношений, а точнее становление их, ограничась общей характеристикой и ключевыми моментами.

Ловлю себя на желании закончить рассказ на этом.

Оставить вас в недоумении, после которого, пожав плечами, вы переключитесь на иное чтиво, за которым почти забудете, чем развлекались прежде.

Но я не сделаю так, потому что суть впереди.

Кроме того, вы до сих пор не знаете, что такое Н4.

Несправедливо не рассказать вам хотя бы об этом.

За то недолгое время, что нам позволили быть вместе, у нас не было ни одной ссоры. Первое напряжение, возникшее после того, как дождь умер, прошло быстро. Уже через час, отобедав, мы чертили диагонали прогулки далеко вглубь города в поисках одежды.

Ей нравилось мое восхищение ею, мне нравилось ею восхищаться.

Ей нравилось одеваться по-разному, глупо говорить о моей реакции.

Наши диалоги не иссякали, мы постоянно обсуждали что-то. А если нам казалось, что обсуждать нечего, мы бросались к неиссякаемым залежам бытовой философии, пытаясь трактовать необычно то, что давно превратилось в банальность.

Она странно и неожиданно мне досталась, но как-то легко я отнесся к ее появлению, словно так было всегда. Мы не говорили с ней о времени, о сроках (какими бы важными на первый взгляд ни были эти сроки), мы за час привыкли друг к другу. Мы не обсуждали мою жизнь до нее и ее жизнь до меня. Мы были слишком не испорчены, чтобы имелись основания для подозрений.

Это был ленивый, но неиспорченный мир.

В наше время не было наркотиков, они считались дурным тоном. Может быть, нас с рождения прививали от них. Только вино оставило себе человечество.

За время, пока не стали происходить жутчайшие события, я видел разную ее – в том виде, в каком мы познакомились, затем с другим цветом волос, с другим цветом кожи, в ином весе, но в любом случае она была совершенством, и, бережно обнимая ее увеличившееся тело, я видел в нем новую, особенную, ее красоту.

Слышал, апогей любви – в самом начале отношений, затем – постепенно – она тает. До тех пор, пока не останется ничего. Но рос вес моей любви или уменьшался, она умела аккумулировать мои чувства так, что я ни минуты не проводил без эмоционального жара.

Мы могли быть где угодно: дома, на улице, мы даже выходили на крышу дома и видели внизу облака. Это всегда бывало упоительно, и если бы ветер, единственный, кто встретил нас на крыше, сумел сбросить нас оттуда, как пытался, вряд ли нашлась бы земная сила, что смогла бы оторвать нас друг от друга в полете, и даже твердь не разрушила бы нашу пару, поменяв лишь место нашего пребывания.

Мы были очень похожи.

Почему-то я тоже перестал спать по ночам, и сон редко заходил к нам в гости. Ночи напролет мы могли гулять по прохладным улочкам и ранним утром пить кофе в одном из ранних кафе, глядя друг на друга и говоря друг с другом сквозь тени под глазами. Мы видели множество удивительных вещей по утрам, кофе стал нашим спутником, как и сигареты, которые мы курили вместе, стоило одному взяться за пачку.

Нам обоим очень шли тени под глазами.

Иногда мы напивались кофе до эксцентричности и долгим смехом постигали извивы взаимной эксцентрики.

Синонимы оставили нас в покое.

Я больше не кричал, срывая с себя одежду, сдирая часы, рвя цепи…

Мы вместе познавали позитивную силу дождя.

В тот период жизни дожди шли очень часто.

Я сумел подсчитать родинки на ее прекрасном теле.

Их было ровно сорок, они были разбросаны так, что она не казалась пестрой, но, куда бы я ни взглянул, где бы ни попытался запечатлеть поцелуй – везде меня ждало аккуратное маленькое пятнышко.

– Во времена святой инквизиции, – говорил я ей, – тебя бы сожгли на костре.

Она улыбалась.

Пока красивые ноги бродили по полу моей квартиры, я был счастлив. Тринадцать ее родинок было отдано этой части тела.

Я уверен, что вы сейчас поняли меня превратно.

Нет, не предыдущее предложение, а то, что до него.

Вынужден вас разочаровать – собака зарыта вовсе не тут. Предательство никак не связано с тем, что эти ноги могли куда-то когда-то уйти.

Исключено.

Если вы отсчитаете тридцать четыре строчки вверх, включая три строки этого предложения, и сосредоточитесь на тридцать пятой, вы поймете почему.

Кто-то называет это судьбой.

Тот, кто верит в нее.

Я верю в упорядоченный хаос, и тем ценнее наши отношения, раз мы сумели найти друг друга в жизненном сумбуре, когда каждая мелочь трансформирует твое будущее в корне.

Мы подобрали верный алгоритм событий.

Только представьте: я сосчитал все ее родинки.

Кто-то может прожить двадцать лет вместе…

Нам было отпущено два месяца…

Вдумайтесь и оцените…

Хочу извиниться: наверное, я вызвал в вас зависть.

Если нет, значит, вам повезло и вы нашли свое счастье.

Напоследок – еще на секунду задумаюсь о человеке, у которого я украл ее, украл чудо. Я никогда не видел его, не представляю, как выглядит он, мы никогда не говорили о нем, словно его и не было.

Но он был.

Проснулся как-то раз к обеду и обнаружил, что его человеческой роскоши рядом с ним нет. Он не обеспокоился, подумав, что она отправилась попить кофе.

Он ждал час, день, два, три.

Волновался, мучился, не мог понять.

Может, даже заявил куда-то.

Но в нашем мире, который разделился на миллиарды окон, из части которых далеко внизу видны облака, почти невозможно найти кого-то, кто случайно оказался за одним из тонированных и нетонированных стекол.

Как бы там ни было, я ощущаю и не ощущаю чувство вины.

А в свете дальнейших событий это и вовсе не имеет значения.

Вот – опять злое желание закончить все так, чтобы лишь недоумение связало ваш мозг.

3

Через два месяца после нашего знакомства начались события вселенского масштаба. В целостности они уложились в пять этапов.

Первый – основная часть планеты оказалась выжжена яростным огнем.

Второй – остатки человечества активизировали некий купол вокруг оставшегося нетронутым куска материка, и это позволило людям еще недолго оставаться у себя дома.

Третий – с пугающей скоростью и истерикой распространился слух об иной расе, стремящейся выжить нас для использования планеты и ресурсов в своих целях.

Четвертый – люди принялись оказывать сопротивление, и вроде имелись успехи на этом поприще; но вскоре всем пришлось искать укрытие под асфальтом, так как купол оказался прорван.

Пятый – появились первые слухи о Н1.

Наверное, вы думаете, что рассказ продолжится темой войны с пришельцами. Ничего подобного. Главное в моем рассказе – не война. Войны всегда были, и эта – лишь новая форма их, где мы представлены не в лучшем свете.

Основное звено – любовь, что оказалась возможной в таких условиях.

Нашим отношениям просто не повезло завязаться накануне войны.

С другой стороны, нам повезло больше других, так как мы оказались под куполом и не погибли сразу, более того – еще около месяца жили за своим окном, веря и не веря в то, что показывали по телевизору.

А пришельцев мы не видели.

Не только мы, никто не видел их, хотя очень много сообщали о сбитых тарелках противника. Это ужасно, когда ты не знаешь, кто твой противник, кто уничтожает тебя.

Мы легковесно отнеслись к тому, что остались живы. Так же легковесно, как к тому, что когда-то случайно встретились. Крепко держась за руки, мы гуляли по вдруг опустевшему городу, пили кофе в последних кафе человечества, мы даже видели край купола, но за ним мы не увидели ничего, только черную землю.

Государственные люди пытались использовать различные инфраструктуры для организации сопротивления.

Выходить на улицы не рекомендовалось.

За неделю до того, как человечеству пришлось забиться в норы, мы наткнулись на рулон газеты, неизвестно кем выпускаемой, неизвестно кем оставленной на безлюдной улице. Кроме разной мотивирующей к сопротивлению информации в газете имелась статья, называлась она «Надежда-1».

– Посмотри, – позвала меня моя вторая половина, когда я пытался получить от автомата воду взамен мелкой монеты.

Но автомат был пуст. Моя женщина держала в руках пыльный мятый рулон, испещренный миллионами знаков.

Вокруг пустынные улицы, заброшенные магазины, дорога, мертвые светофоры и зловещая чистота.

Как утверждалось в газетной статье, численность человеческих рядов сокращалась в геометрической прогрессии, и виной тому была техническая отсталость рода людского. Для сопротивления требовались люди, а их было слишком мало.

Тут же туманно говорилось о некоем препарате, в данный момент синтезируемом в секретных лабораториях, чье предназначение таково: ускорение развития плода в чреве матери, равно как и ускорение роста родившегося существа… Полноценный взрослый человек появлялся за месяц, за пятнадцать лет он превращался в старика. Но пятнадцать лет – очень много, когда не знаешь, будешь ты завтра или нет. …А потом купол прорвали.

Люди перебрались под асфальт, в гигантские лабиринты, полные оружия и двухместных камер. Там человечеству предстояло прожить ближайшие десятки лет. Мы представились мужем и женой, проверить это в военном хаосе было невозможно.

В огромном грузовом лифте, вместе с сотней других людей, с картонной коробкой в руках мы падали куда-то вниз, быстро и долго.

Мы получили камеру для жизни (с туалетом и ванной). Пол и стены из камня, но обиты деревом. Минимум предметов: стол, стул, кровать, радиоприемник, металлическая посуда, короткий двуствольный карабин.

Свет подавался длинной лампой над кроватью.

Камера была небольшая, ключ был один на двоих.

В нашем случае это было приемлемо.

– Мило, – сказала она, повернув кран в ванной и глядя на пенистую воду.

– Прости, – сказал я.

– За что? – с улыбкой поинтересовалась она.

На ней был серебристый комбинезон, состоящий лишь из этого цвета и молнии. Волосы были распущены, лицо, как всегда, слегка печальное, с броским оттиском интеллекта, любимые тени под глазами, огромными и глубокими, маленький рот, чьи поцелуи были наградой.

– Нам придется тут жить, – развел я руками.

– А чем здесь хуже, чем там? – вскинула она брови.

– Однообразно, – сказал я, и меня передернуло.

– Не обижай меня, – посерьезнела моя нимфа. – Хочешь кофе?

Кофе вечен.

– Хочу, – улыбнулся я.

– Напьемся до эксцентричности! – Идеальные пальцы принялись ловко управляться с картонной коробкой, которую мы захватили из того мира. – У нас есть стилит, шахматы, десять банок кофе, немного книг, моя одежда, твоя одежда, тетрадь, ручка. Мы неплохо устроились. По крайней мере, здесь безопасно.

Позже пришел доктор и снял показания с наших метрик. Метрики вшивали при рождении, там содержалась основная информация о здоровье, со временем она менялась.

От дверей камеры в разные стороны расходились узкие зловещие коридоры, подсвеченные редкими лампами, по ним, точно крысы, бегали люди, мы постоянно слышали шаги.

Мы не знали, на какой глубине находимся.

Вокруг были такие же камеры, туда селили людей по половому признаку. Женщин – с мужчинами, мужчин – с женщинами.

Новые слухи ползли по лабиринту: «Надежда-2».

Но мы не вдавались в подробности.

Попасть наверх было невозможно.

Но мы попадали, выходили так, что никто не мог увидеть нас или причинить какой-либо вред. Мы просто начинали представлять нечто: большое поле золотой ржи, пространное объединение неба и земли, наш вечный бег сквозь него, звон смеха, то медленно, то быстро плывущие в небе клочковатые облака, пружинящая земля. И лишь иногда, как злое отражение действительности, в безмерной голубизне небес появлялся черный объект. Он зависал над нами, мы не могли понять – видит он нас или нет, и бежали прочь, бежали из этой фантазии в другую.

Мы не говорили, но слышали мысли друг друга.

– Люблю тебя, – сказал я.

– И я. – Все та же печальная улыбка.

– Где угодно, как угодно, лишь бы с тобой.

– Знаешь, у нас с тобой одинаковые улыбки. – Мы пили кофе до эксцентричности. – Я раньше не замечала. Вернее, замечала, но осознала только сейчас.

– Мне кажется, люди всегда ищут самих себя, когда дело касается полов, – озвучил я мысль, вспыхнувшую в голове.

– Тогда получается, я – это ты, а ты – это я.

– Априори.

Потом соседи слева, которые пригласили нас на бутылочку вина, сохранившуюся от прошлой жизни, рассказали в зыбком хмелю:

– «Надежда» – сырой препарат. – Загорелая лысина соседа блестела в нервном свете длинной лампы. – Его вводят мужчине, но чтобы мужчина выдержал его – это должен быть очень сильный от природы человек. Н1 убил всех испытуемых, Н2 убил половину, но после того как выживших мужчин допустили до женщин, – понизил он голос, с опаской глядя на дверь, – погибли все эти женщины. Н3 убивал за неделю. Все проходило нормально, но при рождении ребенка мать умирала… – Он сглотнул, взгляд его был тяжелым. – Н4 только создали. Немного изменили формулу и подготовили характеристику женщин и мужчин, пригодных для препарата. Было только два эксперимента, и оба успешные. Мальчики уже проходят ускоренное обучение, их учат сопротивляться.

– Откуда вы знаете? – спросила моя женщина.

– Я изготавливаю один компонент для Н4, – сквозь паузу признался сосед. – Маленький компонент… Но слухи доходят…

– Я знаю женщину, она принимала роды, – подала голос его сожительница, дама с пепельными волосами и неулыбающимся ртом. – Скоро она сама будет ждать ребенка.

– Это как-то связано с Н4? – спросил я.

– Да. Она говорит, что скоро будет массовый набор в селекционные центры.

Вскоре мы ушли.

На следующее утро принесли газету.

Там была статья о Н4.

Оказалось, что в соответствии с метриками всех оставшихся людей были сформированы списки тех, кому в срочном порядке надо было явиться в селекционный центр, срочности был предан характер военного времени.

Газета почти вся состояла из таблиц с именами.

Начиналось и заканчивалось все нервной отчаянной пропагандой.

Писали о том, что при оптимальном подборе на генном уровне, при тестировании на совместимость, при использовании метода эволюционного прогнозирования возможно добиться максимального соответствия и получить в качестве результата – суперчеловека.

Перечисленным необходимо было собраться в три дня.

Это называлось первым сбором.

Нас там не было.

Через неделю к нам пришел сосед.

– Ингу забрали, – сказал он с порога, вынимая из-за пазухи бутылку водки.

Мы не знали, что это за жидкость, но слышали про нее.

– В смысле?

– Она не пошла на сборы, сегодня утром за ней пришли солдаты.

– А ты? – Глаза моего совершенства распахнулись во все лицо.

– Меня нет в списках. – Сосед не стал спрашивать разрешения, нашел стаканы и разлил водку. – В списках меня нет. – Они не знали друг друга до подземелья, познакомились случайно, когда их поселили в одну комнату. – У меня плохое сердце…

– Наверное, это ошибка, – предположил я. – Надо сделать запрос в военный центр.

– Никакой ошибки, – ощерился сосед, всучивая нам стаканы. – Я просто не годен. Людей осталось мало, и массовый инстинкт самосохранения предпочитает не говорить мне об этом прямо. Комплектуют перспективные союзы, которых не убьет Н4 и которые смогут выводить сильных особей. – Он стремительно выпил. – Конечно, я сделал запрос, но боюсь, буду слишком долго ждать ответа…

Я увидел глаза моей женщины.

Они были испуганны и смотрели точно внутрь себя.

Я попытался выглядеть мужественно, подумав, что должен вселять в нее уверенность.

Мы напились.

Это было первый и последний раз, когда я почувствовал сокрушительное безумное водочное опьянение.

Сосед ушел, а мы остались лежать на самодельном ковре, в который превратилось наше немногочисленное не нужное нам здесь тряпье.

Казалось, что нас все это не касается, кипящая нега заполнила головы и члены, и, разнеженные, мы валялись в искусственной ласке материи.

Вскоре сквозь нас проросла золотая рожь, темное дерево окрасилось в ночные тона, то там, то тут провокационно начали проявляться звезды. Приоткрытая дверь в ванную доносила капанье воды, а ткань шумела льняным ветром.

Я чувствовал положительный заряд ее тепла, ее запах кружил мне голову, и, казалось, планета несется с невероятной скоростью, таская нас за собой и колыша тяжкое золото хлеба.

– Необычные вещи с тобой и утром. – Наша концепция совершенствовалась.

– Только так, – согласился я, – и только с тобой. Только тогда формула имеет все составляющие, чтобы работать, поэтому мы видим то, что мы видим.

– Поэтому одинаковые мысли текут в наших головах. – Я почувствовал ее дрожь и в секунду стал сильным. Крепко прижал ее к себе и тут же провалился в бездонные глаза, где, летая во тьме, чувствовал из ниоткуда обжигающее воздействие ее губ.

Картинка сменилась.

Сплетясь, мы стремительно падали в море взбитых сливок.

Это были облака.

Секунду мы пробыли в слепящем тумане, где только чувствовали друг друга.

Неожиданно под нами разверзся город, скорость резко замедлилась.

Он был очень далеко, и, летя, мы видели его огни.

Они перемигивались со звездами.

Я увидел стеклянную дверь и ее за ней.

То была наша встреча.

Наш первый дождь.

Потом пошла пространная череда дождей – ласковых и злых, холодных и теплых; и мы – в них. Нагие, мы за окном в молчаливом наблюдении и многочасовом объятии; наш сон под эту дивную музыку.

Слишком много прекрасных вещей вязали нас своими теплыми прочными нитями…

4

В дверь требовательно постучали.

Металл недовольно огласил команду.

Это была самая большая эксцентрика из тех, которые нам дарил кофе.

На ковре стояли чашки, шахматы, стилит, валялись книги, немного одежды, тарелка с едой.

– Откройте! – приказали снаружи.

– Не открывай, – попросила моя женщина.

– Конечно нет, – успокоил я ее, тем не менее ощущая в области сердца острое стальное жало.

Это было неожиданно.

Мы сидели тихо как мыши.

Теплилась надежда, что они уйдут, подумав, что нас нет в камере.

Видимо, мы родились под счастливой звездой, потому что после второго стука экспансия прекратилась. Мы напряженно вслушивались в тишину, и она словно ласкала нас, убеждая в безопасности.

На следующий день пришли опять, опять стучали, угрожали, но все-таки ушли.

Мы уже издалека различали скрежет тяжелых военных ботинок.

Еды у нас хватало, к тому же мы были люди кофе, а значит, пища не была особенно нужна нам. Нам вообще не нужно было ничего, кроме покоя. Мы эгоистично не интересовались судьбой человечества, пассивно полагая, что от наших усилий ничего не зависит. Мы интересовались друг другом.

Нам были интересны наши миры, а не человеческие или какие-то еще.

– Открой, предатель! – заорали за дверью, мы вздрогнули, бледнея.

Нас вычислили, подслушали, они знали, что мы в камере. Моя женщина спряталась за мою спину и, схватившись за мои тощие плечи, пыталась найти в них защиту.

Она в тонкой алой майке и шортах.

Огромные глаза беспомощно дрожат. Микророт задохнулся в немом испуге.

Пальцы с рисунками на ногтях впиваются мне в кожу.

Прическа, с которой она была в день нашего знакомства, взбалтывает во мне неприсущие обычно ярость и безумство.

Одновременно мне обидно, что она не видит во мне достаточную силу. Непереносимо, чтобы моим совершенством, моим абсолютом обладал кто-то, кроме меня…

Так не может быть! Не понимаю, почему кто-то считает себя правым решить все без нас! Не принимаю никаких аргументов, до меня сейчас не достучаться!

– Вижу, – каким-то образом слышит она меня и горячо шепчет в мое ухо ласки.

На моих коленях карабин. Он полностью заряжен, дополнительную обойму я выменял у соседа на книги, которые ему теперь необходимее, чем нам, ведь он одинок. Инги по-прежнему нет, она в селекционном центре, носит очередного суперчеловека.

Я не умею стрелять, никогда этого не делал, но не думаю, что это сложно.

Продолжаем пить кофе, наполняя эксцентричностью головы.

В дверь продолжают ломиться, обзывая нас грязными словами и обещая суровую кару.

Вспышка искр будоражит наше сознание. Это современное нечто пытается пробить дорогу к нам для разъяренных солдат, у которых своя правда, в корне отличная от моей. Они не понимают исключительности нашего союза, которая делает ничтожными любые, даже самые благородные и человеколюбивые, цели и обоснования.

Я не чувствую сомнений или угрызений совести.

В этот момент во мне нет слабости.

Я хладнокровно наблюдаю, как искры описывают полукруг в области замка, и вот он уже готов вывалиться из стального тела.

На столе – растерзанный рулон свежей газеты. Он полон таблиц и пропаганды, две фотографии мальчиков из когорты новых людей, заостренные лица светятся интеллектом и скрытой глубоко посаженной яростью в глазах.

Моя женщина была в таблицах. А меня – не было.

В панике мы просмотрели таблицы бесчисленное количество раз, но – нет. Третьему сбору нужно было активизироваться в два дня.

Приказ звучал в еще более металлической тональности.

Я тут же подал запрос, приложил заявления добровольца.

Разослал в четыре инстанции в надежде, что они мне помогут. Я не дождался ответа и попытался попасть на аудиенцию, но квадратные лица солдат были непроницаемы. Мне объяснили, что связаться с сильными мира сего сейчас невозможно.

Два дня песком расточились сквозь мои пальцы.

Около двух недель никто не приходил, и в глубине души у меня появилась надежда.

Но они пришли.

Им нужно было мое чудо.

Моя таблетка от синонимов.

Мои возлюбленные разум и тело, которые я не мог отдать ни вместе, ни по отдельности.

Это и вытравило гуманизм из моего сердца.

Искры пропадают, и замок начинает медленно выпадать из двери.

Так же медленно дверь раскрывается, и я вижу солдат, что стремятся к нам, но очень медленно, словно им приходится бороться с чем-то еще, кроме упрямства двух людей и двери.

Не целясь, судорожно жму на курок.

Карабин замечательно справляется со своими обязанностями, за пять секунд я загромождаю проход телами, продолжаю стрелять, пытаясь пронизать доступную часть коридора. Кто-то сползает там по противоположной стене, но оттуда же кто-то прицельно стреляет в меня…

Вижу огонь и понимаю, что он имеет ко мне отношение; тут же оказываюсь сметен несколькими выстрелами на пол. Боль вскрывает разум и тело, но я не кричу, соображая, что это не лучший способ провести последние несколько минут жизни.

Моя богиня взрывает атмосферу воплем. Она испепеляет их ярость своим безумством. Несколько секунд они не решаются к ней подойти, но потом все же делают неуверенные шаги и тянут руки с оружием.

Мой карабин снова взмывает вверх, на этот раз им заняты идеальные пальцы, они приставляют уродливое дуло к совершенной груди и спускают курок.

Окровавленный.

С пола.

Я вижу.

!

Как мигом пустеют ее большие глаза, как она отлетает назад, как ломаются пряди прически о жесткий пол, как очень красивые ноги конвульсивно бьются о ткань. Как алее ее одежды расплескивается вполне естественная кровь, как вместе с нею непонятные рассыпаются по полу шестеренки, как часть странного механизма пытается выпасть из ее некогда безупречного тела.

– Черт! – слышу я, обезумевший в бессилии и горе. – Да она синтетическая…

В исступлении я ползу, пытаясь хвататься за военные ботинки, рассыпаясь на слезы, крик, боль и кровь, мой рот жутко кривится, выплевывая:

– Вы могли оставить ее мне…

– Все равно предатель, – с ненавистью говорит один из солдат и, направив оружие в меня, стреляет еще раз.

– Убейте, – прошу я, хватаясь за эту надежду, лишь бы не чувствовать пожирающих челюстей безмерной тоски. – Убейте…

Не чувствую угрызений совести.

Странно, но я остаюсь жить.

Меня лечат. Я предстаю перед военным трибуналом.

Это очень скучно.

Слышу приговор от людей с холодными глазами и рассудком.

Они тоже пьют кофе.

Слышу, как стучат донышки их чашек о бездушный мрамор стола.

Во время процесса начинаю кричать, срывая с себя одежду, сдирая часы, рвя цепи, как кажется мне, стягивающие мое существо, давящие на него. Меня рвет, я бьюсь в припадках.

Конечно, не от страха.

Приговор суров: пожизненное заключение в одиночной камере, где-то в центре Земли. А где-то наверху, случайно я слышу от охраны, полыхает пожар.

Я непроницаем, я вижу, но не понимаю.

Я слышу, и мне знакомы слова, но я не могу связать их по смыслу.

И есть ли он в них – смысл?

На мне серая роба и большие наручники, на моих исхудавших запястьях они выглядят несуразно.

Кто-то меня осудит…

Наверное, тот, кто завидовал мне тогда, когда я извинялся, кто не завидовал – тот поймет, так как, по всей видимости, стяжал свое счастье.

Я в своей камере, неизвестно сколько времени, потому что оно застыло.

Лежу в одном положении примерно треть того, что могло пройти.

Я превратился в мысль, разложился на воспоминания.

Иногда лицо мое искажает бледная улыбка.

Мне не дают кофе, но, может, это и к лучшему.

Как я борюсь со своим горем?

Представляю, что это не я борюсь с ним, а кто-то, похожий на меня и кого я наблюдаю со стороны, который, в свою очередь, думает о ком-то, кто похож на него и меня, и видит его со стороны, а тот, в свою очередь, видит четвертое лицо-близнец, погруженное в свои противоречия, и так до бесконечности. Я будто отстраняюсь, бегаю по обширным лабиринтам своего сознания от навязчивых мыслей, от длинного эмоционального червя, задавшегося целью поглотить меня, рыщущего по сотням представленческих уровней, силящегося выискать меня – истинного.

Но есть ли я – тот, кого он ищет?

У меня порой создается ощущение, что меня нет. Я когда-то умер и где-то завис. Но смысла умирать нет, ведь там, куда я двинусь после смерти, нет ее.

А есть ли разница в таком случае между землей, адом и раем?

Все одно.

Content

Роман Коробенков
Розовый дельфин (сборник)

Розовый дельфин роман

1

2

3

4

5

6

7

8

Надежда-4 (Н4) повесть

1

2

3

4