Любивший Мату Хари

Мата Хари — голландская танцовщица, агент

немецкой секретной службы в Париже во время

Первой мировой войны, доставлявшая военные

секретные сведения, получаемые от офицеров

высокого ранга армии союзников. Она была

расстреляна французами и часто изображалась

в литературе привлекательной женщиной, которой

ни в чём не могли отказать мужчины.

Dictionary of English Language

and Culture

Longman, London

ЛОРРИ И ШАРЛОТТЕ

Часть I

НАЧАЛО ПУТИ

Пролог

Если я не рассказала тебе всего

прежде, то лишь потому, что

испытывала стыд.

Мата Хари

Если вы пожелаете увидеть место казни Маты Хари, вас скорее всего направят к внутреннему дворику в Венсенне[1], пригороде Парижа. Не стоит обманываться. Настоящее место казни в двух милях от двора, на котором сейчас расположена автомобильная стоянка. Здесь, конечно, нет памятника, и даже столб, к которому она была привязана, вырыт. Однако остались свидетельства нескольких очевидцев, и по ним можно восстановить её последний час.

Она умерла утром 15 октября 1917 года. Было прохладно, 35 градусов по Фаренгейту, и окрестности затянуло речным туманом. Когда тюремщики вошли в её камеру, она, как потом сообщалось, воскликнула: «Но это невозможно!» Ответили ли ей что-нибудь, неизвестно, но легко вообразить наступившее тяжёлое молчание...

Ей дали двадцать минут, чтобы собраться, но после жизни, полной вызывающей роскоши, она равнодушно ждала, сидя на койке, пока охранник подбирал ей одежду. Она наденет жемчужно-серое платье, соломенную шляпку с вуалью, синее пальто, чёрные перчатки (драгоценности конфисковали раньше).

Спускаясь по лестнице к ожидающей её машине, она держала за руку молодую монашку одного из монастырей, что находились поблизости, сестру Леониду. Журналисты и зеваки образовали коридор между оградой и воротами тюрьмы. Было не ясно, откуда им всё стало известно.

Автомобильный кортеж выехал в половине шестого. Температура упала ещё на градус, а туман не рассеивался. По дороге преподобный Арбу из Сен-Лазара читал вслух Библию. Если не считать встречающихся изредка рассылочных фургонов, бульвары были пусты.

Поле выбрали произвольно. В этих местах его называли полигоном и в основном использовали для кавалерийских манёвров. Оно было бугристым, поросшим пучками высокой травы и кустами чертополоха. По периметру его обрамляли деревья, в основном буки и тополя.

Если туман не слишком густ, она, вероятно, увидит солдат, когда кортеж пересечёт лес. Всю жизнь её влекло к мужчинам в форме, и теперь её ждут целых двенадцать молодцов, по шесть в каждом ряду. Зуавы — остатки полка, выбитого под Верденом[2].

Кортеж останавливается под деревьями. Дальше на поле два ряда солдат, составленных из кавалерийского подразделения, ещё один — из пехоты. Журналисты тоже прибыли, но покуда соблюдают дистанцию, томясь под тополями и тихо переговариваясь между собой в ожидании, пока она выйдет из машины.

Теперь все действуют так, словно ритуал заранее отрепетирован. Сестра Леонида сопровождает заключённую до столба, затем удаляется. Преподобный Арбу и четверо офицеров медленно отходят вправо. Зачитывают приговор, Мата Хари отказывается от повязки на глаза, она принимает последний стакан рома (почти такую же порцию выдают перед боем солдатам).

Обычно по традиции только один из расстрельной команды стреляет настоящей пулей, у других ружья заряжены холостыми патронами. Однако на этот раз все патроны боевые.

Она неподвижно смотрит перед собой, пока офицер не поднимает свою саблю. Затем закрывает глаза.

Есть фотография казни. Явно сделанная за несколько минут до выстрелов, она обозначает тёмный силуэт Маты Хари на фоне деревьев и кустов. Также видны солдаты, лишённые какого бы то ни было выражения на лицах, несколько зрителей и толпа журналистов, которые в конце концов станут просто одержимы этой женщиной.

На протяжении последующих месяцев европейские журналисты буквально осаждали всех, кто знал Мату Хари. Они брали интервью у бывших любовников, друзей по театру, слуг и случайных знакомых. И всё же, несмотря на интенсивные поиски, тот, кто, как полагают, знал её лучше всех, продолжал оставаться для них тайной. Его имя — Николас Грей, и это в большей или меньшей степени его история. В той же, разумеется, в какой и её собственная.

Лет через двадцать пять после казни разнёсся слух, что чуть ли не главный участник дела Маты Хари живёт в монастыре в Монсеррате. Монастырь этот, основанный бенедиктинскими монахами около восьмого века и возвышающийся на три тысячи футов над рекой Ллобрегат в пригороде Барселоны, место поистине примечательное. По преданию, здесь хранится чаша Святого Грааля[3], и почему бы не предположить, что столь совершенные декорации окружали встречи Маты Хари с единственным мужчиной, любившим её до самого конца.

Его описывали как измождённого человека с седыми волосами и выцветшими глазами. Отнюдь не будучи отшельником, он жил так, будто принял монашеский обет. Его комната представляла собой низкую и прямоугольную келью, выходящую во двор. Грубая мебель. Между тем он был хорошим художником; посетители часто заставали его у окна за мольбертом или бродящим по плато с альбомом для набросков. Говорят, он никогда не уставал от рисования пейзажей.

Грей впервые встретил Мату Хари в 1905 году и потом долгие годы не расставался с её фотографией. Довольно известный рекламный снимок, запечатлевший её на сцене полуобнажённой, с нагрудными украшениями и индийской диадемой в волосах. У её ног охапка оранжерейных орхидей, вдоль края сцены — пальмы в кадках.

Конечно, он уверял, что она была очень красива, что привлекали её необыкновенные глаза. Ещё он настаивал на том, что она обладала определёнными чёрными чарами: какой-то сладострастной невинностью, которая всегда так зачаровывает мужчин.

Он говорил, что больше всего она ему нравилась в часы, когда после спектакля, измученная, она отдыхала в гримёрной или болтала за кулисами с друзьями. Он говорил, что они часто беседовали о книгах, которых она никогда не читала, и об искусстве, которого она не понимала. Он также говорил, что она была безудержной лгуньей, никогда не отдавала долгов и спала почти со всяким. Но она не была шпионкой.

Мнение Грея о казни Маты Хари обескураживало посетителей, ибо обладало силой уверенности. Он утверждал, что никогда не предпринималось настоящего расследования, существовали только интриги. Он утверждал, что не было попыток выяснить правду, а существовал только дешёвый претенциозный миф. Свидетелей заставили молчать, пока мельница судебного производства продолжала молоть и молоть с ужасающей неизбежностью, и в конце концов её казнили, но не за преступление — они убили её по каким-то своим причинам.

Глава первая

Он впервые увидел её на фотографии — тоненькую девушку на велосипеде. Одна рука покоилась на обнажённом бедре, другая, казалось, парила в воздухе. Её волосы и глаза были очень тёмными, губы слегка приоткрыты. Всё это было весной 1904 года в Париже, городе, который мы будем всё время упоминать.

Фотографию сделал русский друг, бледный юнец, Вадим де Маслофф. Как и Грей, он впервые появился в этом городе год назад, когда его надежды на Оксфорд рухнули. К зиме они жили, разделённые только узким двориком, и часто встречались по вечерам, чтобы вместе выпить. Де Маслофф был одарённым фотографом и чаще всего обретал собственную индивидуальность, фотографируя «ню» — тем и платил за квартиру... отсюда этот откровенно неприличный портрет юной Маты Хари.

При воспоминании о прошлом те дни всегда возвращались к Грею одними и теми же картинами: приглушённый разговор в дешёвом кафе, голубизна линии горизонта, ощущение трости в руке, обтянутой перчаткой. Это был холодный год, с преждевременными ранними заморозками, нагрянувшими в октябре. Потом пришёл март, и затяжные дожди, и долгий поздний апрель.

Как вспоминал Вадим де Маслофф, она впервые появилась ясным днём, наполненным благоуханием едва распустившихся цветов, в последнюю неделю апреля. Он только что вернулся после утреннего перерыва и обнаружил её сидящей на низеньком диванчике в углу его студии. На ней были чёрное платье, коричневые туфли и бежевое пальто.

Вдоль дальней стены был собран театральный реквизит, и сначала он заставил её позировать возле восточной вазы. Затем она встала на колени на диванной подушке, с руками, крест-накрест сложенными на груди, причём соски были слегка подрумянены. Наконец он поставил её возле того велосипеда, и она просто глядела в объектив фотоаппарата.

Когда всё закончилось, она быстро оделась, взяла свои деньги и ушла через боковую дверь. Хотя на самом деле она позировала для семи фотографий, только одна — с велосипедом — вышла в тёмной комнате.

Фотография лежала на колченогом столе в комнате де Маслоффа. Грей вытащил её из пачки, а остальные, около двух десятков, рассыпал по дощатому полу. Дождь лил с пяти часов, и хотя оба они непрерывно пили, им не удавалось напиться допьяна.

Первые впечатления Грея были случайны, почти поверхностны. Возможно, он сказал себе: «Эта мне нравится. Кто она?»

Де Маслофф полудремал в плетёном кресле, лениво отковыривая отставшую от стены штукатурку. Он обычно не обсуждал свои «ню».

— Кто?

— Девушка с велосипедом. Кто она?

Де Маслофф пожал плечами:

— Просто девушка.

— Но она мне нравится.

Де Маслофф медленно повернул голову. Фотография Маты Хари на самом деле была одной из серии, где на каждой присутствовала девушка с велосипедом. В конце концов, все они кончали порнографическими съёмками в Ливерпуле.

— Композиция неудачна, — ответил он наконец.

— Да? Я бы не сказал.

— И тут нет контраста.

— Зато у неё изумительные глаза, тебе не кажется?

Что бы ни говорилось впоследствии о знакомстве художника с Маргаретой Зелле, тот первый холодный вечер был беден событиями. Грей и Маслофф обедали на набережной среди компаний таких же неугомонных молодых людей. Они немного поболтали ещё с одним русским эмигрантом, затем разделили ведёрко устриц. Позднее, в память об этих незатейливых вечерах, Грей оставит несколько набросков углём этих дешёвых ресторанов, а также акварелей с голубыми светящимися крышами. Ближе к полуночи они двинулись через реку к пологой террасе возле Тюильри[4]. Но здесь были только друзья её друзей, и Грей никогда серьёзно не относился к этим людям: тёмные при свете лампы лица женщин, мужчины лишь с тенью улыбки. На самом деле до появления Зелле он ещё не понимал этот мир.

— Ты случайно не знаешь её имени?

— Чьё имя, Ники?

— Той девушки на велосипеде.

— Думаю, её звали Мэгги.

— А живёт она где-то здесь?

— Честное слово, Ники, как я могу...

— Потому что мне хотелось бы её написать. Я просто хочу её написать.

Той ночью они не сказали о ней больше ничего, и, вполне возможно, она позабылась бы вместе со всеми другими интригующими незнакомками, которых Грей видел с тех пор, как появился в этом городе: молодыми танцовщицами из «Мулен Руж», цветочницами из Булонского леса, девушками в окнах проходящих поездов. Но спустя два часа, чистя ящик, Маслофф обнаружил её имя в списке моделей. Черкнув его на полоске бумаги, оторванной от журнала, он ждал до вечера, пока не появился Грей.

— Всё ещё интересуешься велосипедисткой?

Грей кивнул.

— Да.

— Что же, её зовут Зелле. Маргарета Зелле.

— И адрес есть?

— Конечно. — И небрежно опустил бумажку в подставленную руку Грея.

Мы мало знаем о её первых днях в Париже, кроме того, что она довольно бедно жила в меблированных комнатах возле железнодорожной станции. А также что у неё не было богатых друзей, а семья ничего ей не высылала.

Когда Грей встретил её, была пятница, не по сезону тёплая пятница с южным ветром, поднимавшим повсюду белую пыль. Грей показал свою визитную карточку ещё у двери, затем очутился в убогой комнатке под лестницей. Через несколько минут появилась Зелле в бледно-голубом платье и с лентой в волосах. Она оказалась выше, чем он предполагал, и странно робкой, когда он объяснил, что просит её позировать.

— Где? — спросила она.

— В моей студии.

Она посмотрела на его руки:

— Одна?

— Да, разумеется.

— Боюсь, что об этом не может быть и речи.

— Но я...

— Прошу прощения.

Он всегда будет помнить тот ветер, странный ветер, возможно даже африканский. Везде по соседству ставни были затворены. Люди казались сбитыми с толку. Какое-то время он неподвижно стоял у окна, глядя, как обрывки бумаги кружат внизу. Затем он вернулся к мольберту, где его ждал небрежно набросанный пейзаж с тополями.

Он работал быстро, почти отчаянно, лихорадочно набрасывая краски, и всё же недовольный своим темпом. Он обнаружил, что словно не может остановиться, даже когда более тёмные тона начали расползаться слишком далеко, а зелёный сделался чересчур густым.

Вдруг раздался стук в дверь.

Он открыл не раздумывая. Она стояла в полутьме, одетая в то же самое светлое платье, и волосы её опять стягивала лента. Он сделал шаг назад, пропуская её, но она явно не собиралась оставаться.

Она только сказала:

— Я передумала насчёт позирования. Когда начнём?

Он оглянулся на ожидавший его холст:

— Как насчёт завтра? Скажем, в восемь часов?

Она посмотрела вопросительно:

— В восемь?

— Мне нужен свет.

— Отлично, но тогда это обойдётся вам в тридцать франков, а не в двадцать.

И вдруг оказалось, что он не может удержаться от мыслей о ней, старается припомнить звук её голоса, то, как она откидывает волосы с глаз. Ближе к сумеркам он покинул студию и опять пошёл бродить вместе с вечерней толпой вдоль бульвара Сен-Жермен. Воздух был влажным и холодным, особенно под каштанами, где в более поздних снах она станет ждать его.

Она была очень красива, когда в прямоугольнике солнечного света сидела, слегка склонив голову набок. Даже сразу после того, как раздевалась, она не теряла чувства самообладания. Просто шла через комнату и садилась — очевидно уверенная, что он следит за нею глазами.

Он работал медленно, осторожно, потому что ни один из старых приёмов не подходил. Её руки не были похожи на руки обыкновенной девушки, а глаза были почти невероятными. Он работал углём, потому что первое впечатление требовало чего-то мягкого и расплывчатого. Он мало говорил, ибо не мог придумать ничего забавного. Во время перерывов она надевала халат, и он наблюдал, как она курит на балконе. Когда всё кончалось, он смотрел из окна, как она шла вдоль кирпичной стены.

Скоро он обнаружил, что ждёт, когда на лестнице раздастся звук её шагов. Она всегда чуть-чуть опаздывала, но никогда, казалось, этого не замечала. Если он задерживал её до второго завтрака, она обычно съедала бутерброд. Если на улице было ветрено, у неё уходило ещё минут двадцать на то, чтобы пригладить волосы. Если она говорила, то она говорила только о себе. Но когда она возникала обнажённая, чтобы встать на колени в том лоскуте света, приходилось признать, что это стоило любых неудобств.

— Не могли бы вы немного приподнять голову, — говорил он ей обычно.

— Так?

— Да. Спасибо. — И её присутствие внезапно заполняло комнату.

К концу недели он завершил шесть предварительных набросков, но ни один из них его не удовлетворял. Что-то ускользало от него — в постановке плеч, в наклоне спины, в этих глазах. Он вновь рисовал её днём, затем ещё раз вечером при газовом освещении. Он экспериментировал с мелком и дюжиной оттенков туши до тех пор, пока наконец не поймал себя на том, что просто уставился на её фотографию, размышляя, возможно ли вообще нарисовать эту девушку, сначала с ней не переспав.

Де Маслофф почувствовал перемену сразу же, сначала в тягучих разговорах, затем в самих рисунках. Было уже поздно. Они с Греем, пообедав, вернулись к раскупоренной бутылке бренди, ожидавшей их в комнате Грея. Рисунки с Зелле стояли, приставленные к стене против деревянного стула.

— Так вот что ты делаешь с той велосипедисткой!

Художник проворчал:

— Они не закончены.

— Но они хороши, Ники. Очень хороши. — Он шагнул назад к окну и подкрутил газовый рожок. — Я сказал бы, что это самое лучшее из того, что ты сделал.

Грей пожал плечами и налил второй стакан бренди.

— Она — трудный объект.

— Да, но ты удивительно справился с ней. Мне особенно нравится, что ты сделал с глазами.

— Глаза — дрянь. — И он налил третий стакан.

Какое-то время они пили молча — Грей, закурив сигарету и глядя на индиговое небо[5] и крыши, де Маслофф, всё ещё уставившись на рисунки.

— Хочешь скажу? — наконец спросил де Маслофф. — Думаю, у тебя с этой девушкой начинается что-то серьёзное.

Грей посмотрел поверх своего стакана.

— М-м-м?

— Думаю, у тебя начинается что-то серьёзное с этой маленькой велосипедисткой.

— Я не понимаю, о чём ты.

— О, но это прямо здесь, в рисунках. Я вижу это.

Грей поставил стакан:

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Маслофф улыбнулся:

— Понимаешь.

Он плохо спал той ночью, затем на рассвете проснулся от грохотания грома и шума ливня. Он потратил много времени на промывку кистей и грунтовку холста, потом уселся на стул возле окна, ожидая. Когда назначенное время наступило, а затем прошло, он стал поглядывать на остатки бренди. Всё же верно, Маслофф прав, это становится серьёзным.

Незадолго до того, как дождь кончился, он услышал, что она поднимается по лестнице. Она вошла с чёрным зонтом. Холод разрумянил её щёки, но глаза были почти такие же.

— Я думал, вы не придёте, — услышал он собственное бормотание.

— Не приду? Из-за небольшого дождя? Я люблю дождь.

Он сварил ей кофе и добавил туда бренди, высыпал остатки угля на поленья. Когда она, обнажённая, наконец вновь появилась в комнате, он сделал вид, что рассматривает более ранний рисунок, а на самом деле следил за её движениями в треснувшее овальное зеркало. Он всегда любил эти беспечные мгновения между раздеванием и тем моментом, когда она примет нужную позу. Он любил то, как она шла на цыпочках, то, как пропускала волосы сквозь пальцы.

Он работал методически, только самыми простейшими линиями. Он работал с тенями, потому что, если ты чувствуешь тени, форма позаботится о себе сама. Он использовал то, чем владел лучше всего, и отбрасывал всё остальное. Он просто пытался нарисовать девушку... до тех пор, пока она не начала оживать на холсте — таинственно прекрасная девушка из ниоткуда.

Он сидел истощённый, отдыхая в кресле со стаканом дешёвого вина. Она скользнула в свой халат, закурила сигарету, он впервые за всё время не обращал на неё внимания.

— Картина закончена?

Он кивнул:

— Почти.

— Можно взглянуть?

Он опять кивнул, затем прикрыл глаза и услышал, как она шепчет:

— Но это и вправду я!

Он глубоко вздохнул:

— Я рад, что вам понравилось.

— Нет, Ники, я люблю её. Она прекрасна, по-настоящему прекрасна.

Девушка шагнула назад к стене, и хотя он по-прежнему не смотрел на неё, он знал, что она всё ещё разглядывает картину.

— Вы должны были сказать мне, — произнесла она спокойно.

— Сказать?

— Что вы можете так рисовать.

Она положила сигарету, откинула волосы назад. Дождь лил опять.

— Если вы захотите порисовать ещё, я могла бы прийти завтра.

Он покачал головой:

— Нет, не завтра.

— Почему?

Но прежде, чем он смог ответить, она опустилась на колени рядом с ним и взяла его руку.

— Я очень хочу, чтобы вы рисовали меня ещё, Ники. Я действительно очень хочу.

Он совершенно не мог спастись от её взгляда и томительного аромата её волос. Первый поцелуй вышел неуверенным. Потом она, не говоря ни слова, направилась к кровати, а из соседних комнат не долетало никаких других звуков... только шелест дождя.

Он медленно двинулся к ней, стараясь запечатлеть в своём сознании её пленительную позу на раскрытой постели. После второго поцелуя она лежала очень тихо, пока он нежно проводил рукой по её животу, её гладким бёдрам, бокам. После третьего поцелуя она слегка выгнулась, поднимая к нему свои груди...

И позднее, спустя годы, когда все скажут, что она была необыкновенно искусной любовницей, Грей всё ещё будет помнить ту, довольно стыдливую девушку, по-настоящему смешавшуюся, когда он вновь прикоснулся к ней.

В ранних портретах Маты Хари кисти Грея есть что-то неуловимое, что-то не поддающееся определению, словно выпадающее из фокуса. Де Маслофф сказал, что вначале художник на самом деле знал о ней очень мало, и, возможно, именно это мы и видим: исключительно красивую девушку, которая появилась неизвестно откуда.

Было половина девятого вечера, когда де Маслофф наконец разыскал своего друга — ссутулившегося в кресле у окна, пристально рассматривающего жёлтый туман. На столе всё ещё стояли стаканы, одеяла валялись на полу... но портрет теперь стоял в углу, прислонённый к стене.

— Да, это изумительно, Ники. Тебе удалось сделать так, что она похожа на ангела.

Грей потянулся за сигаретой — ещё один усталый жест.

— Она милая девушка, Вадим.

— Конечно.

— И мне она нравится.

— Неудивительно.

— И я твёрдо намерен увидеть её снова.

Туман, повиснув над лужами с дождевой водой, казался теперь неопределённо жёлтым. Долетали звуки проходящих внизу фургонов и крик бродячего торговца.

— Ну, хоть по крайней мере скажи, доволен ты или нет? — Де Маслофф улыбался.

— Чем?

— Днём, проведённым с велосипедисткой. Ведь она и вправду забавная?

— Заткнись, Вадим.

— О, Ники, я только...

— Я сказал — заткнись.

Он выпил всё, что осталось после той ночи, и с трудом двинулся от окна.

Он встретился с нею вновь в Тюильри. Он надел светлое утреннее пальто и тёмные фланелевые брюки. Её одежда была чуть менее подходящей. Они гуляли час, задерживаясь под плющом, пока экипаж продолжал описывать круги по гравию. Она сказала ему, что её любимый цветок — орхидея, хотя ей нравились и сирень, и пармские фиалки.

Она вдруг стала молчаливой на берегу ивового пруда, стискивала его руку, как ребёнок. И этого он никогда не забудет. Дальше они шли по влажной тропинке. Она остановилась, чтобы поцеловать его в шею.

— Мне не следует отвлекать тебя от работы, — сказала она.

Он улыбнулся:

— Теперь это не важно.

— Нет, важно, Ники. Если ты не будешь продолжать писать, как ты обретёшь бессмертие?

Ещё не наступила полночь, когда они вернулись в его студию. Опять на город лёг туман. Она прислонилась к холодной штукатурке, когда он освобождал её плечи от платья. Она закрыла глаза, когда он встал на колени, чтобы снять с неё чулки. Когда же он нёс её к постели, она прижала его ладонь к своей груди. Он на мгновение оставил её, чтобы закурить, и она позвала его по имени.

Де Маслофф сидел в своей комнате, наполненной темнотой, с бутылкой коньяка и дешёвой сигаретой. Он потушил свет час назад и с тех пор почти не двигался. Сегодня, когда он понял, что не будет обедать со своим другом, он отправился на улицу, чтобы найти проститутку. Но у бара не было никого, и он вернулся к себе и так, не шевелясь, сидел в темноте.

Маргарета Зелле... мог ли он верить ей? Она говорила о прошлом своём браке, но никогда не рассказывала, кем был её муж. Она также говорила о детях, но никогда не показывала фотографий, и хотя и заявляла, что много путешествовала по Дальнему Востоку, на самом деле она знала мало или вовсе ничего не знала о тамошней культуре, за исключением нескольких движений индонезийского танца и двух слов: «Мата Хари» — Глаз Рассвета.

Глава вторая

В своих фантазиях она избрала местом своего рождения святой город Яффнапатам на Малабарском берегу. Её отца звали Ассирвадам — Благословение Бога. Мать была служительницей в храме. Мир её не простирался далее храмовых садов и поросшего мхом камня, в то время как дальше молчаливо наступали джунгли. В четырнадцать лет она танцевала для старейшин, обнажённая, при свете факелов, глубоко в алькове Шивы. Ночью её приковывали к стене и секли кнутом.

Наконец однажды вечером сквозь свисающие виноградные лозы её взгляд встретил взгляд молодого английского офицера. Ничего не было сказано, но что-то явно произошло между ними, невозможное единение в прозрачной тишине. Он вновь пришёл к ней в самый глухой час ночи и унёс в убежище на горе со снежной вершиной, высоко над караванным путём.

Весной родился сын с отцовскими светлыми волосами и неуловимым взглядом матери. В течение трёх лет они жили в ничем не омрачаемом довольстве до тех пор, пока ревнивая служанка не отравила ребёнка ядом кобры. Слёг с разбитым сердцем и вскоре умер её муж, Мата Хари осталась одна в сумрачном мире; тоска гнала её из города в город.

Подобно другим историям, которые она позднее расскажет, эта содержала крупицу истины. Будучи женой гарнизонного командира на Яве, она действительно жила какое-то время на Востоке. На Суматре она и в самом деле потеряла ребёнка, который погиб от рук злобной служанки. И наконец, она действительно видела храмовых танцовщиц, но мимолётно и издалека.

Она говорила о своём прошлом отрывочно, как правило, ночью и выпив лишнего. Пока она рассказывала — сидя сгорбившись в кресле или приподнявшись на локте в кровати, — Грей обычно сидел с альбомом для набросков, надеясь уловить переменчивые черты её лица. Она так часто лгала многим мужчинам, но ему сказала правду.

Она сказала, что родилась в городе Леувардене в северной голландской провинции Фрисландии. Её отца звали Адамом Зелле, и он владел галантерейной лавкой в Келдерсе. У неё было три брата, два младших и один старше её. Они часто ходили по субботам в отцовскую лавку.

После смерти матери и краха отцовского дела она стала жить с дядей в городе Снеек, где какое-то время училась на курсах воспитательниц детского сада, пока преподаватель не попытался соблазнить её за котельной. Из Снеека она переехала в Амстердам, где поселилась у друга отца. Она частенько читала по ночам, а по утрам гуляла вдоль каналов.

В семнадцать лет она познакомилась с голландцем, военным, приехавшим в отпуск из Восточной Индии. Его звали Рудольфом Мак-Леодом, и она описывала его как сурового мужчину с лысой головой и обвислыми усами. Во время первой встречи они беседовали о тропиках. Во время второй — говорили о женитьбе.

Церемония была простой, едва ли с дюжиной гостей, ждущих на ступеньках городской ратуши. Они провели медовый месяц в Висбадене, и девять месяцев спустя, родился ребёнок, сын. Она надеялась назвать сына Яном, но муж настоял на том, чтобы ему дали имя Норман в честь его дяди, отставного генерала.

Четыре месяца спустя после рождения сына Мак-Леод получил приказ вернуться на Яву. Они отплыли из Амстердама первого мая. Погода оставалась переменчивой до тех пор, пока не пересекли Северную Атлантику... Было что-то похожее на сновидение в её описаниях Явы, чувство замедленного времени и наконец полной его остановки...

Когда она рассказывала о тех первых иллюзорных месяцах, она почему-то всегда пристально смотрела на предметы в комнате Грея: бутылку бренди, стоящую на подоконнике, зажжённую сигарету, мягко колышущиеся занавеси. Затем, прервавшись на полуслове, тянулась к стакану на столе.

— Ты веришь в привидения, Ники?

Он пожал плечами, глядя ей в глаза:

— Я сомневаюсь, что когда-либо достаточно размышлял об этом.

— А вот Ява полна призраков, и я верю, что они обладают способностью влиять на людей...

Сначала она и Мак-Леод жили в бунгало в пригороде Амбаравы, к югу от Семаранга на северном побережье Явы. Это было убогое строение с тёмными дверными проёмами и тусклым светом. Ветерок, пробирающийся сквозь бамбук, звучал для неё словно песня, а птицы кричали, как неугомонные дети.

Однажды вечером Мак-Леод обвинил Маргарету во флирте с торговцем кофе и, привязав её к спинке кровати, отстегал хлыстом для верховой езды. Она сказала, что никогда не забудет тени на стене и выражения его лица.

Их второй ребёнок — дочь — родился в мае. Мак-Леод назвал её Жанной-Луизой в честь тёти, которая всегда ненавидела Маргарету. Несколько месяцев спустя они опять переехали, на этот раз в Маланг. Но оказалось, что и здесь холмы заполнены неуспокоенными духами.

Чтобы ухаживать за детьми, они наняли служанку, необычайно высокую девушку из южной деревни возле болота. Однажды вечером девушку поймали с украденной свиньёй, и Мак-Леод нанёс ей пятьдесят ударов, пользуясь своим ремнём, словно плетью. Менее чем через неделю они с Маргаретой вернулись с коктейля и обнаружили, что дверь их дома приоткрыта, а ставни неистово раскачивает ветер. Запах керосина и рвоты, затем страшное видение: её дети на полу в детской.

Есть птица, сказала она Грею, которая, по общему мнению, поёт всегда, когда ребёнок должен умереть. Она никогда не слышала этой птицы. Врач нашёл Маргарету в саду и сказал, что ему удалось промыть внутренности и её дочь в безопасности. Ей не надо было спрашивать о сыне, потому что всё читалось в глазах доктора и в том, как он крутил цепочку от часов...

Близился рассвет. Она лежала на кровати, прикрыв рукой глаза. Слабый свет отражался от крыш, а печные трубы чернели на фоне неба.

— У меня была чума, — сказала она.

— Чума?

— Тиф. После того как мой сын умер, я заболела тифом. Меня отправили на кофейную плантацию набираться сил. Там было красиво, но и очень одиноко. Однажды ночью я долго гуляла. Тёмная дорога и очень густые джунгли вокруг. Но почему-то я знала, что я должна идти этой дорогой — красной дорогой, красная глина, понимаешь? Я продолжала идти, и чем дальше шла, тем сильнее становилось это чувство — будто меня ждёт нечто важное, нечто, что изменит мою жизнь.

Она замолчала, потянулась за стаканом бренди. Грей прикуривал сигарету.

— Дорога привела в деревню, — продолжала она. — Очень грязную, просто переполненную грязью. Но той ночью там был праздник, и все люди собрались в круг. Конечно, сначала я боялась присоединиться к ним, но я должна была увидеть, что в центре круга. На меня смотрело множество людей, меня это не волновало.

Она опять сделала паузу, приподнявшись на локте, и он вдруг уловил проблеск энергии в её глазах, которую он замечал прежде.

— У тебя когда-нибудь были видения, Ники?

Он покачал головой.

— Не думаю.

— А у меня той ночью было видение — танцовщицы. Трудно объяснить — это так же, как видеть сон. Я ничего не понимала, но я чувствовала. Я чувствовала, очень сильно, что-то изменилось во мне. Через два дня, когда я увидела своего мужа, я заявила ему, что ухожу... я бы сказала, он воспринял это довольно хорошо, по-своему.

Она опять легла, и Грей отправился к окну.

— Где он теперь?

— Наверное, в Амстердаме.

— А твоя дочь?

— Тоже в Амстердаме, но я, разумеется, привезу её сюда, как только стану известной танцовщицей в восточном стиле. — Она даже не улыбнулась, говоря это.

Тогда он услышал это в первый раз. Была середина августа, рассвет. Она на матрасе, он у окна. И её голос в пространстве: «Как только я стану известной танцовщицей в восточном стиле».

Она не упоминала больше об этом ни на следующий день, ни через день, ни через два дня, и даже много позднее, в октябре, когда она действительно стала готовиться к своему парижскому дебюту. Казалось, говорить уже особенно не о чем. Она должна была танцевать четвёртого февраля в салоне мадемуазель Киреевской. Её спонсором был директор академии верховой езды. Вадим де Маслофф должен был фотографировать, Грей — помочь с декорациями. Вечер должны объявить в афишах как дивертисмент «подлинных» восточных танцев несравненной Маты Хари — Глаза Рассвета.

Глава третья

Существует фотография её первого выступления, вероятно снятая Вадимом Маслоффом. Она стоит полуобнажённая, лишь украшения на груди и длинный саронг[6] спускается до бёдер. Индийская диадема возвышается над её заплетёнными волосами. Кажется, она срывает с себя вуаль, в то время как молодой партнёр склонился к её ногам. С балкона свисают гирлянды оранжерейных орхидей и букеты пармских фиалок. Свет факелов придаёт сцене таинственность, а на заднем фоне возникает четверорукий Шива, освещённый прожектором.

На другой фотографии, снятой во время последовавшего за концертом приёма, она появляется в роскошном платье с манжетами из белой парчи. Слева от неё стоит промышленник М. Гиме, тёмный и мощный на фоне камчатного полотна. Справа, в профиль, — худощавый молодой человек, который смутно напоминает Жана Кокто[7], и, наконец, Грей.

Его собственные воспоминания об этой ночи никогда не будут такими точными, как фотографии. После того как он выпил слишком много в её уборной, он удалился в сад, увитый плющом и уставленный терракотовыми урнами. И ещё долго, в то время как все восхищались ею, как чудом, он ясно помнил её обнажённой, чуть дрожащей на мраморном полу, ожидающей аплодисментов...

Шесть поистине счастливых недель последовали за этим первым представлением, шесть недель, когда он безраздельно владел ею. Они праздновали её успех, отмеченный и газетными откликами на её выступления, в подвальном кафе возле университета. И вначале она была вполне скромной. Она заявляла: публика любит её только потому, что она снимает с себя одежду, и они хотят её, но не могут ею обладать.

Он ощущал себя ближе всего к ней в совершенно непредсказуемые моменты: когда он дремал возле окна холодным днём или становился на колени, чтобы расчесать её волосы. Он, как правило, работал рано утром, делая наброски с неё, спящей в путанице простынь. Ближе к вечеру они обычно ходили к реке, в потаённое место, где потоки были особенно глубоки и притягательны. У обрыва впоследствии вырастут каштаны, но она к тому времени уже уйдёт, оставив его с рисунками и карманными часами...

— Дорогой, у меня для тебя сюрприз, — сказала она.

— Сюрприз?

— Подарок.

Было воскресенье, и довольно рано. Предыдущей ночью он заснул после трёх или четырёх стаканов рома.

Она положила крошечную коробочку на матрас и сказала, чтобы он открыл её. Внутри он нашёл часы, тонкие, золотые, с гравировкой: «Навсегда».

— Они прекрасны, Маргарета.

— Да, но теперь ты будешь вспоминать обо мне всегда, когда захочешь узнать время.

Спустя всего полгода часовая пружина лопнула. Не важно. Он будет думать о ней всегда, даже в эту пору своего «безвременья».

Казалось, что каждый день был в некотором роде чуть-чуть лишён времени в том марте и в начале апреля. До конца месяца она танцевала ещё дважды, сначала в доме корабельного магната, затем снова в «Трокадеро». Оба раза после выступления Грей встречал её во дворе, она пахла табаком и дешёвыми духами. Как всегда после танцев, она была отчаянно жадна до простой еды: сосиски и пиво, твёрдый сыр и картошка. Потом она хотела, чтобы, как только что незнакомцы, он наблюдал, как она раздевается.

Со временем в результате её растущей известности даже Грей отпраздновал маленькую победу: тот первый, отчаянный портрет её был продан за семь сотен франков. Работа висела в окне монмартрской галереи более месяца, когда вдруг в день, ничем не примечательный, из ниоткуда возник покупатель...

— Ники, — позвала она, — Ники, иди сюда. Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомился.

Это произошло в пятницу, во время относительно скромного представления в доме американского покровителя. Он и Маргарета прибыли, слегка запоздав. Грей привычно устремился в угол с сигаретой и стаканом сухого шерри. В другом углу комнаты Маргарета повисла на руке долговязого французского офицера.

— Смотри, кого я встретила, Ники. Джентльмена, который купил мой портрет твоей работы... Полковник Ролан Михард!

У него была стройная фигура, серебряные волосы и тонкие, точёные черты лица. Он слегка кивнул, когда подошёл Грей, затем опять повернулся к Маргарете.

— Значит, это ваш молодой художник.

— Да, мой художник.

— Что ж, мне очень нравится ваша работа, мистер Грей.

— Благодарю.

— Мне также нравится ваша натурщица.

— Да.

— Но, к несчастью, она не продаётся, верно?

И последовал взрыв смеха.

Когда он привёз её обратно в свою студию, уже почти рассвело. Стены были украшены рисунками, запечатлевшими её сидящей, откинувшейся назад, печальной, спящей, задумчивой. Ни один, однако, не был таким глубоким, как портрет, который приобрёл полковник.

— Тебе он не понравился? — спросила она.

— Кто?

— Михард.

Он пожал плечами:

— Я не знаю; он купил мою картину, не так ли?

Они лежали в кровати, не прикасаясь друг к другу.

День обещал быть холодным — возможно, с дождём и даже наверняка с туманом.

— Он сказал мне, что ты ему понравился, — сказала она внезапно.

— Как мило.

— Да, он сказал ещё, что всегда обожал англичан.

— Прелестно.

Она, повернувшись, запустила пальцы в его волосы, обвела губы ногтем.

— Не будь ревнивым, Ники. Я никогда не смогу полюбить человека вроде этого полковника.

— Но ты намереваешься снова встретиться с ним, верно?

Она потянула ниточку, выбившуюся из ночной рубашки.

— Не знаю. Он пригласил меня на завтрак.

— Ты приняла приглашение?

— Не помню.

Утром она ушла, оставив повсюду предательские следы. Губная помада на подзеркальнике, лифчик, брошенный в кресле, порванные чулки. Он приготовил себе чашку кофе и выпил её возле окна. Туман висел над двором, разливаясь по крышам и закрывая ряды дымовых труб. Он подобрал книжку, которую она читала, безвкусный роман о экзотической страсти в тропиках. Повернулся и потянулся за сигаретой, затем небрежно начертил её профиль карандашом.

Ты изменился.

Он вышел во двор, взобрался по развалившейся лестнице в комнату Вадима Маслоффа. Фотограф ссутулился на прогнувшейся скамье, тщательно разбирая камеру. По полу были разбросаны десятки фотографий — сидящие «ню», откинувшиеся «ню», задумчивые «ню».

— Как насчёт того, чтобы выпить?

Де Маслофф продолжал смотреть сквозь овальную линзу.

— Где Зелле?

— Ушла.

— Я возьму пальто.

Они отыскали кафе в тени отеля, наполненного эмигрантами и проститутками. Заказали ром, потому что было холодно. Ели, потому что больше нечем было заняться.

— Она оставила тебя? — спросил де Маслофф.

— Конечно нет.

— Тогда что же?

— Ничего. — Но после ещё одной глухой паузы он спросил: — Кто такой Ролан Михард?

Де Маслофф улыбнулся:

— Дорогой, все знают о Ролане Михарде, повесе из Генерального штаба.

— Превосходно. И что дальше?

Де Маслофф вновь улыбнулся, поглаживая пальцем подбородок. Чуть искусственный жест.

— Сын разорившейся графини. Любит войну, любит женщин, особенно любит женщин. Воображает себя кем-то вроде мецената и вхож во все возможные круги.

— Женат?

— Слава Богу, нет.

Грей налил второй стакан рома.

— Он завтракает с Зелле.

— Что с того? Он приглашает на завтрак многих женщин. К «Максиму». Столик всегда заказан.

— А ещё он купил её портрет моей работы.

Де Маслофф сурово посмотрел на него:

— Ты знаешь, Ники, ревность может быть очень утомительна.

Они расстались в сумерках, в тот беспокойный час, когда улицы заполнены клерками и машинистками, спешащими в метро. Несколько кварталов Грей просто шёл в этой толпе, с трудом сознавая, что у него нет другого места, куда бы он мог пойти, кроме дома, и ничего иного ему не оставалось, как ждать её.

Она вернулась вскоре после восьми вечера. Он сидел у мольберта, глядя на натюрморт. Он поставил пустые бутылки на подоконник, рядом с грушей и ломтём хлеба. Когда она подошла поближе, он почувствовал, что от неё всё ещё слабо пахнет сигаретой полковника. Она подошла почти вплотную, продолжая отводить взгляд.

— Ну и как всё было?

Она вздохнула. Чересчур наигранно, подумал он.

— Утомительно.

— Куда он повёл тебя?

Она поколебалась, будто не могла вспомнить.

— К «Максиму».

— Ну, по крайней мере, еда должна быть хорошей.

— Я полагаю, — с интонацией, которую она явно переняла в салонах.

— О чём вы говорили?

Она шагнула к зеркалу, вытаскивая шпильки из волос:

— О войне. Бедняга убеждён, что будет война с германцами.

Он глубоко вздохнул:

— Должно быть, занимательно.

Он наблюдал за ней какое-то время: вот она отдёргивает занавески, хмурится, глядя на туман, который ещё плыл от реки. Сняла кольцо, дешёвую безделушку, привезённую с Явы. Он любил её руки.

— В любом случае, — наконец проговорила она, — я устала. Да, очень устала.

Но когда он посмотрел вновь, она сидела у зеркала, энергично расчёсывая волосы.

— Маргарета.

— Да, дорогой, — не прерывая движения щётки.

— Маргарета, ты спала с ним?

— Ну, в самом деле, Ники.

— Спала?

— Ники, с какой стати мне хотеть...

— Ты спала с ним?

— Да. — Волосы её продолжали развеваться под щёткой.

Да. В буфете было немного бургундского, чистая посуда на столе. Первый стакан по вкусу напоминал скипидар, второй вообще не имел никакого вкуса.

— Почему?

Когда она пожала плечами, волосы упали ей на глаза.

— Не знаю. Просто не знаю.

— Дело в деньгах, да? Ты влюблена в его вонючие деньги.

Она вновь посмотрела на него в зеркало. Глаза как вода под неподвижными облаками.

— Ты просто не понимаешь, Ники. Не понимаешь.

— Что не понимаю?

— Меня... Меня.

Конечно, она ушла утром, оставив ещё более предательские знаки беспокойной ночи: прядку волос, разбитую чашку, пустую бутылку из-под джина. Он потерял по крайней мере три или четыре часа, размышляя на балконе и куря. Потом снова вышел на улицу и провёл оставшуюся часть потерянного дня, разглядывая работы тех художников, которые ухитрились держаться вдали от своих натурщиц.

После этого она сделалась притчей во языцех в этом городе, стала женщиной того рода, которую видят только на расстоянии, или повелевающей взмахом руки ожидающему кучеру трогать, или выходящей вечером из экипажа. Естественно, проходящие господа всегда останавливались поглазеть, и так же естественно она делала вид, что ничего не замечает.

В те первые унылые недели лета он видел её лишь однажды: мельком в толпе. Чрезвычайно красивая, в чёрной кисее и волочащейся накидке. Он следовал за ней до дверей, где её встретил слуга. Чопорный тип, явно нанятый полковником.

Его распорядок дня в то время был таким: до одиннадцати утра попытки заняться живописью, чтобы затем успешно напиться. В июле он провёл девять дней на юге с Вадимом де Маслоффом, потом вернулся в свою комнату, постепенно снова стал рисовать.

К августу он начал, должно быть, с полдюжины её портретов, хотя ни один из них не казался особенно одухотворённым. Глаза всё ещё оставались неуловимыми, лицо слегка вне фокуса. Иногда она являлась ему на мгновение во сне перед пробуждением. Но он никак не мог сохранить в памяти этот образ. И когда затем она вернулась...

Был вторник, синий сентябрьский вечер. Она робко постучала, будто боясь того, что найдёт за дверью. Поколебавшись в дверях, сказала:

— Привет, Ники. Как поживаешь?

Словно не видно было по беспорядку в его комнате.

— Что тебе надо, Маргарета?

Она проигнорировала вопрос и подошла к мольберту, к очередному незаконченному портрету.

— Это, должно быть, я?

— Это эксперимент.

Она нахмурилась, поигрывая браслетом, который, видимо, купил ей полковник.

— Не экспериментируй со мной.

Он отшвырнул ногой груду грязного тряпья, нашёл бутылку, оставшуюся от предыдущей ночи, и стал наливать ей.

— Нет, Ники. Я только на минутку. Я и вправду пришла, только чтобы передать тебе приглашение. — Она бросила на стол белую карточку.

Он посмотрел на неё:

— Приглашение?

— Отобедать с полковником и со мною.

— Зачем?

— Он хочет с тобой побеседовать.

— О чём?

— О, дорогой, не будь таким примитивным. Я хочу тебе помочь. Полковник очень влиятельный человек, он может сделать чудеса для твоей карьеры. Кроме того, не существует причин, по которым вы не можете быть друзьями.

Когда она ушла, он подошёл к окну и осторожно отодвинул занавеску, чтобы бросить последний взгляд. Автоматический жест. Он мог выражать страх, а возможно, и стремление к свободному падению с балкона... А может быть, его окончательный ответ на приглашение полковника.

Дом полковника находился на бульваре Сен-Жермен, фешенебельный особняк из серого камня, увитый плющом. За его коваными железными воротами ряды подстриженных деревьев и круг белого гравия. Двое слуг стояли в дверях, ожидая, третий обслуживал экипаж.

Грей прибыл в половине десятого: он посмотрел на дешёвые часы, которые приобрёл взамен подаренных. Она приветствовала его у самой лестницы, обдавая запахом дорогих духов. Внутри стены были телесного цвета, стояли вазы с высушенными фиалками, громоздилась массивная мебель.

— Я подумала, может быть, вы с полковником выпьете вместе перед обедом, — сказала она ему. — Я подумала, может быть, так будет лучше всего...

Он закурил сигарету экзотической марки, которую прихватил со стола в гостиной.

— Где полковник?

— Наверху, в библиотеке.

Коридор был тёмным, слабый свет выбивался только из-под последней двери. Он замер, перед тем как постучать. Услышал томный голос, разрешающий ему войти. В пёстрых тенях полковник и сам казался тенью, темнеющей у открытого окна.

— Хотите выпить?

— Благодарю.

Он наполнил два стакана из кувшинчика, стоявшего на столе палисандрового дерева, редкий коньяк.

— Я обычно приберегаю его для себя.

Настоящий аристократ. И вместе с тем француз.

— Да, коньяк очень хорош.

— Маргарета предпочитает шампанское, но солдат пьёт шампанское только тогда, когда нет ничего другого.

Он поднялся с кресла и раздвинул шторы:

— Вам нравится темнота, мистер Грей?

Грей пожал плечами, ожидая, пока пепел с его сигареты прожжёт ковёр.

— Иногда.

— А я вот всегда любил темноту. — Теперь, отражаясь силуэтом на фоне оконных рам, он казался много выше, чем прежде, а волосы были ещё более серебристыми.

Они помолчали какое-то время. Великолепное молчание полковника. С великолепным коньяком полковника, который он обычно приберегал для себя.

— Скажите мне, мистер Грей. Вы были удивлены, получив моё приглашение?

— Удивлён?

— Или вы думали — это идея Маргареты?

Он вскинул голову с напряжённой улыбкой. Всё, о чём он думал, это то, что ему не следовало сюда приходить.

— Это идея не Маргареты. Это была моя идея.

— О!

— Понимаете, я, конечно, не сожалею, что я заслужил её привязанность, но мне было бы неприятно думать, что вы меня невзлюбили. Особенно когда я размышляю о вашем будущем.

— О моём будущем?

— Как художника. Как живописца. Я всегда был большим поклонником искусства и всегда почитал за честь помогать развивающемуся таланту. Вот причина того, что я вас позвал сюда сегодня. Видите ли, я бы хотел, чтобы вы меня нарисовали.

Грей налил себе ещё стакан:

— Вы хотите, чтобы я написал ваш портрет?

— Да. Возможно, в этой позе. В военной форме. И если получится хорошо, я, будьте уверены, рекомендую вас своим друзьям.

Грей опустил стакан, чтобы тот внезапно не лопнул в его руке.

— Я не работаю по заказу, полковник.

— Даже за две тысячи франков?

— Извините.

— А как насчёт Маргареты?

— Маргареты?

— Что же, ввиду того, что вы, как кажется, всё ещё желаете её, возможно, меня можно было бы уговорить вернуть её вам на ночь... Что теперь вы скажете относительно моего портрета?

Он, должно быть, сказал что-то, но не может вспомнить что, помнит лишь, что лицо его собеседника каким-то образом заполнило всю комнату. И вне дома, среди белых очертаний деревьев, он также чувствовал себя больным, и даже утром он был всё ещё наполнен этим зловонием.

Как ещё мы можем вспомнить о ней? Много о себе возомнившая танцовщица, в костюме, украшенном драгоценностями, и в коротком саронге, открывающем её тело и стройные бёдра... её недостаток: фривольность, но не хитрые интриги... её страсть: мужчины, но не деньги.

Вскоре после выступления в доме Ротшильдов она уже волочила свой шарф и шлейф своих духов в лучших салонах. А после её связи с полковником Роланом Михардом из французского Генерального штаба её всегда видели обедающей в лучших ресторанах.

Глава четвёртая

Грей впервые увидел незнакомца издалека: фигура, темнеющая на фоне кирпичей, тень от нависшего зонтика. Это случилось в понедельник, в первую неделю октября. В эту пору были прекрасные закаты, и Грей частенько делал наброски, расположившись на своём балконе: вечерние крыши и колпаки дымовых труб. И вдруг из ниоткуда явился этот незнакомец, понаблюдал с четверть часа, а затем удалился.

В следующий раз он увидел незнакомца в среду, серым утром, пропитанным запахом угля и подсыхающей мостовой. Там, среди луж речной воды, незнакомец промелькнул быстрым отражением: фетровая шляпа и тёмные фланелевые брюки. И вновь Грей увидел его или подумал, что увидел его, на бульваре Сен-Жермен.

Одинокий господин в пальто.

Незнакомец в чужом городе порой возбуждает мимолётное любопытство, моментальную мысль. А жизнь тем временем продолжалась во многом такая же, как и прежде. В лучшие часы Грей писал, в минуты безделья болтал с друзьями. Его наброски свидетельствовали, что к концу 1906 года он уже был одержим духом экспрессионизма. Приглушённые цвета, детали подчинены настроению, и его явно зачаровывало, например, едва уловимое отчаяние полупустой улицы.

Было ещё довольно рано, когда незнакомец возник перед ним. Следы рассветного тумана всё ещё висели над канавами водостока. Молочные фургоны завершили свои маршруты. Грей проснулся от холода, выпил чашку отвратительного кофе, затем вышел с альбомом для набросков к трущобам вдоль улицы Бьер. Его, неизвестного художника, здесь никто и никогда не беспокоил.

Вдруг он услышал голос за спиной:

— Кажется, это довольно интересно. Разрешите, я взгляну поближе?

Он повернулся, но, так как свет падал неровно, он увидел только тёмный силуэт: фетровая шляпа и пальто.

— Да, этот набросок наиболее впечатляющий. Скажите, вы долго учились?

Грей промямлил что-то насчёт года, двух.

— Да, я думаю, ваша работа примечательна.

Он вяло улыбнулся незнакомцу:

— Благодарю вас.

— Это напоминает мне... да-да, определённо так, картины, которые я видел в Берлине.

— В Берлине?

— Да, у новых модернистов. — Он сел и предложил Грею сигарету — английскую и дорогую. — Знаете, думается, я видел вас работающим здесь и прежде.

Грей пожал плечами:

— Возможно.

— Но у меня не было и мысли, что ваша работа такая... такая зрелая... Вы никогда не учились в Германии?

— Нет.

— Значит, в Оксфорде, верно?

— Да.

— Так я и думал. Но полагаю, в конечном счёте именно Париж — то самое место, где стоит жить, верно?

— Говорят, что так.

Подойдя немного ближе, Грей наконец смог разглядеть лицо, усы, сходящиеся в стрелочку, тонкие губы. Так мог выглядеть служащий в отпуске или одинокий англичанин в Париже, правда, глаза казались слишком настороженными, слишком испытующими.

— Скажите, не будет ли чересчур преждевременным с моей стороны попросить вас продать мне одну из ваших работ? Я дам за неё достойную цену.

— Сколько?

— Столько, сколько она, по вашему мнению, стоит.

Тогда он вырвал лист из своего альбома и протянул его незнакомцу:

— Вот, берите.

— Вы собираетесь сделать подарок? Но я не могу его принять.

— Я хочу, чтобы вы взяли.

— Что ж, тогда, по крайней мере, разрешите пригласить вас на завтрак.

Он сказал, что его зовут Энтони Кравен, и в Париже он в отпуске, впервые за несколько лет. Он работал в Лондонском банке и жил с матерью в Челси. Затем он заговорил об искусстве, а Грей просто зевал и отвечал на вопросы. Нет, он не знаком с молодым испанским модерном. Да, он восхищается Гойей[8].

По просьбе Кравена они зашли в студию Грея, чтобы осмотреть работы художника. Пока Грей выкладывал все эти небрежно наляпанные пейзажи, Кравен продолжал сыпать похвалами:

— О, это по-настоящему прелестно... о да, это изумительно... — В конце концов он отыскал дорожку в самый тёмный угол комнаты к угольному наброску, сделанному с Зелле. — А это мне очень нравится.

— М-м-м?

— Эта девушка. — Он снял набросок со стены, чтобы изучить при свете. — Да, она великолепна.

Грей пожал плечами. Он никогда не намеревался выставлять Маргарету.

— Это просто ранняя модель.

— Да, но она прямо ошеломляет. Может, вы хотите...

— Нет, это не продаётся.

Позже казалось, что Кравен всегда как бы случайно подвёртывался ему под руку и был очень любезен: покупал выпивку, предлагал отобедать. Грей сначала думал, что он — одинокая душа, чуть придавленная жизнью, немного очарованная богемным бытом художников в Париже.

В субботу они обошли галереи, в понедельник отправились в Лувр. Наступила пятница, вечером их ждал фортепьянный концерт. Вновь Кравен предложил поужинать, и вновь Грей не нашёл повода отказаться. Они отправились в ресторан на дальней улочке, забытое местечко между общежитием моряков и рекой. Подошла официантка, вполне симпатичная девушка с яркими светлыми волосами, но, даже заказывая ужин, Кравен следил за дверью. Были и другие странные вещи: Кравен заказал столик в глубине зала, сам сел спиной к стене.

— Забавная вещь случилась со мной вчера, — начал он. — Я столкнулся с вашей моделью.

Грей ковырял куриную ножку и едва слушал.

— С какой моделью?

— О, вы знаете, с девушкой на портрете.

Он понял, что рука его дрожит, и положил её ладонью на стол.

— Вы видели её?

— На бенефисе в пользу Русского фонда. Она танцевала. И была на самом деле хороша.

Грей прикурил сигарету, повертел в пальцах спичку:

— Если вам нравятся подобного рода зрелища...

— О, конечно, нравятся, — улыбнулся Кравен. — Хотя не могу сказать того же об её эскорте.

— Хм?

— Славные французские малые. Военные. Полковник Ролан Михард.

Грей ничего не произнёс в ответ. Я — Глаз Рассвета, сказала она ему однажды, я всегда возвращаюсь.

— Но полагаю, не мне рассказывать вам о Михарде, не так ли?

Прикурена новая сигарета, хотя прежняя ещё горит...

— Почему вы говорите мне это?

— Маленький невежа отнял её у вас, не правда ли?

— Разве?

— Так говорят. Перещеголял вас. Так? Что, как мне кажется, должно быть довольно обидным.

Какое-то мгновение Грей молча смотрел на Кравена, смутно осознавая, что пачкает себе манжету. Его знобило.

— Кто вы?

— Кто я? Позвольте мне объяснить. На самом деле я не работаю в банке, и вместе с тем я не уверен, что Ролан Михард — французский офицер, верный присяге.

После они прогулялись, опять завершив прогулку у реки. Плыл туман, заглушая гудение далёкого колокола и шум мотора проходящей баржи.

— Вы мне лгали всё время, — наконец сказал Грей. — Лгали и дурачили меня.

— О нет, Ники. Я действительно восхищаюсь вашими работами.

На берегу пахло смолой и лежал строительный мусор, рядом валялся скелет чайки.

— Нам бы хотелось, чтобы вы сделали для нас кое-что, Ники. Поработали. Мы не думаем, что это отнимет у вас много времени и, может быть, доставит известное удовольствие, особенно если иметь в виду, что Ролан Михард — свинья.

Грей тяжело вздохнул:

— Боже мой, вы в некотором роде шпион, да? Чёртов специальный агент...

— Что-то вроде этого, — сказал Кравен, не отвечая прямо. — Михард, будучи экстравагантным холостяком и человеком, заметным в обществе, обнаружил, что стеснён в средствах. Вместо того чтобы урезать расходы, в том числе и на прекрасных женщин, он продал себя тем, кто предложил повыше цену. К несчастью, ими оказались германцы. В частности, мы думаем, что его контролирует человек по фамилии Шпанглер, и мы полагаем, что он передаёт им секреты и Франции и Уайтхолла.

Грей ухватился за перила, чувствуя под руками что-то липкое. Шоколад?

— Я не понимаю, каким образом что-либо из этого...

— Он одинок, по-настоящему одинок. Множество женщин, но ни одного настоящего друга. Никогда. Люди его воспринимают, знаете ли, не вполне серьёзно. Никто не прислушивается к его словам. А он восхищен художниками.

— Но я ему даже не нравлюсь...

— О, это мы можем исправить.

Казалось, туман стал твёрдой стеной, продвигаясь вверх по реке вместе с непрекращающимся ветром.

— Я бы не просил, Ники, если бы это не было жизненно важным. Чрезвычайно важным.

— Что я должен буду сделать?

— Стать его другом, стать частью его окружения.

— А как Зелле?!

— А она будет вашим вознаграждением. В конце концов. Не так ли? Положим, вы честно будете играть вашими картами.

Ещё одна баржа прошла, издав долгий, протяжный стон, и чайки на пристани спорили криками, похожими на детский плач.

— Вы должны признать, что дело очень простое, — наконец сказал Кравен. — Я люблю Англию. Вы любите Зелле. И следовательно, мы оба ненавидим Ролана Михарда. Ну, как вы думаете? Хотите вернуть её?

— Но я даже не знаю, с чего начать.

— Мы научим.

Рыба плеснула в воде менее чем в двадцати футах... Зелле всегда верила, что прыгающая рыба к удаче.

— Кроме того, вы тоже любите нашу страну, не так ли? Ведь, наверное, кроме танцовщицы, вы любите и Англию?

Грей, посмотрев на него, сказал только:

— Почему вы не начали с этого?

— Потому что нам следует быть уверенными.

— Уверенными в чём?

— Что вы умны и вам можно доверять.

— А я такой?

— Думаю, да.

В ранних хрониках секретной службы её величества существует всепоглощающее ощущение романтики, опасного приключения и манящей интриги. Страницы заполнены подвигами молодых английских любителей, и хотя их методы, возможно, представляются упрощёнными, их конечный успех, как говорят, был великолепен... временами.

Формально служба, которая завербовала Грея в конце 1905 года, родилась всего несколькими месяцами ранее. Её директором стал легендарный Мэнсфилд Каммингс. «К», как его звали, в конце концов стал почти мифической фигурой в секретном мире, представляя традицию, которая продержалась более тридцати лет. Агентами были джентльмены, ибо доверять можно только джентльмену. Профессионалов избегали, потому что мотивы профессионалов считались нечистыми. Люди искусства представляли интерес — они могли помочь создать совершенно новую модель агента.

В означенные времена опыт Грея был в известной степени типичным для молодого человека, завербованного службой почти случайно. Его тренировали возле Мелуна, в имении, наполовину заросшем лесом и так походившем на английское. Каменная стена ограждала симметрично организованный английский сад из круговых живых изгородей. Внутри дома были комнаты с высокими потолками, уставленные мебелью тюдоровского стиля. Запахи типично английские: варёное мясо, табак и пыль.

Грей провёл здесь шесть дней под руководством Кравена. Обучение было в основном неформальным, с длинными разговорами в саду или вечерними дискуссиями за стаканом портвейна.

— Вы должны попытаться наладить отношения с ним, — говорил ему Кравен. — Всегда стремитесь к естественным контактам.

— Подобным тому, который вы использовали со мной?

Улыбка Чеширского кота.

— С вами всё по-иному, Ники. Вы — друг.

Первый день прошёл в беседах, которые касались самых широких политических вопросов. Говорили о тенденции России к потенциальному военному присутствию в Европе и альянсе между Англией и Францией. Стратеги предпочитали рассуждать о противостоянии, но сильная Германия была бы под контролем, только если бы существовал союз Парижа и Лондона. Хотя на официальном уровне военный союз между британцами и французами не приобретёт популярности до следующего года, предварительные планы разработали предыдущим летом. Вначале эти дискуссии велись вокруг предположения, что германское нападение будет состоять в широком охватывающем наступлении через Бельгию. В ответ британцы предлагали независимый удар вдоль побережья Балтики, в девяноста милях от Берлина. На протяжении июня и июля предварительные резюме даже зафиксированы на бумаге и переданы во французский Генеральный штаб... вот таким образом, предполагал Кравен, Ролан Михард и ухитрился заполучить их в руки и передать в Германию.

— Мы считаем, его завербовали около девяти месяцев тому назад, — сказал Кравен. — С тех пор он методически всё передаёт германцам.

— Но если вы так уверены, что он виновен, почему его не уберут?

— Потому что мы ведём более крупную игру.

— Какую?

— Довольно скоро вы поймёте.

По вечерам они играли в игры, тренирующие память. По комнате размещали различные небольшие предметы: солонки, фарфоровые фигурки, оловянных солдатиков, записную книжку, цепочку для ключей. Грея приглашали в комнату, и, пока шёл довольно пустой разговор, он должен был запомнить местоположение как можно большего количества предметов. Вначале он был не особенно удачлив.

Затем ему давали только мимоходом взглянуть на комнату, а в конце концов только на мгновенное отражение предметов в зеркале.

— Вам не стоит надевать маску, вы должны жить этим. Вы должны реагировать на ситуацию так, как нормально реагируете. Вы должны сделать так, чтобы они постепенно приняли вас.

— Как же насчёт танцовщицы?

— То же самое.

Существовали и более тонкие игры: например, умение направить разговор таким образом, чтобы казалось, будто ответ тебя совершенно не интересует.

— Господин провёл неделю за границей, — говорили ему, — вы должны узнать, где и с кем... но небрежно, словно вы просто хотите узнать, который час.

На третье утро появился безымянный инструктор с двумя револьверами Веблея и одним Сент-Этьета. Мишени прикрепили к кипам влажной газетной бумаги.

Патроны лежали на блюде. Сначала ему велели просто подержать незаряженное оружие, почувствовать его вес, повертеть в руках казённую часть. «Веблей» разламывался сверху, автоматически выплёвывая использованные гильзы. «Сент-Этьен» отличался затвором, который поворачивался назад. После того, как он немного поупражнялся, ему дали пули — две кучки по шесть штук.

Он долго прицеливался, робея, стрелял, глядя вдоль ствола обоими глазами, как ему сказали. Отдача была много сильнее, чем он ожидал, а грохот ужасающим. Ещё хуже было то, что он не мог ни в кого выстрелить, за исключением разве полковника, образ которого преследовал его всё время.

Когда стрельба закончилась, Грей стоял в дальнем конце сада, в уголке, заросшем сорняками и плющом.

— Всё это действительно необходимо?

— Необходимо, — сказал Кравен.

— Да, но в чём смысл? — В ушах у него звенело, руки дрожали.

— Это придаёт уверенности в себе.

Они прогуливались как-то вечером, Кравен мягко вёл Грея под руку. Казалось, он всегда старается касаться его руки или плеча, для того чтобы усилить их контакт. За проржавевшей оградой был загон, продуваемый ветром участок земли. Там, под дубом, стояли два плетёных стула, и Грею внезапно почудилось, что эти стулья всегда ожидали его здесь.

— А теперь, как говорится, и последний поворот ножа, — сказал Кравен, — рассказ о немце.

— Каком немце?

— О том, который управляет Михардом.

Поле вокруг них казалось застывшим, лишь ветер медленно устилал его красными листьями.

— Видите ли, Михард — только способ добраться до цели, — продолжал Кравен. — Настоящая цель — немец, о котором я упоминал прежде. Шпанглер, Рудольф Генрих Шпанглер. Он первоначально всплыл в Лондоне, приблизительно два года тому назад. Он командовал своими агентами, перемещаясь с места на место. И он — убийца, что всегда вам не следует забывать.

— Как я его узнаю?

— Вы его не узнаете — ещё один ключевой момент. Он может появиться в любом виде. Почтовый служащий, слуга, молодой, старый — разный. Он свободно говорит и на английском, и на французском и в высокой степени владеет искусством перевоплощения — худшая разновидность иллюзиониста.

Позже вечером они опять болтали, Кравен говорил отвлечённо о преданности и об Англии. Грей предположил, что время истекло. Он оказался прав. В качестве прощального напутствия Кравен вновь намекнул Грею на сомнительные отношения полковника и танцовщицы. Хотя Грей знал, что намёк был умышленным, он, тем не менее, не мог отогнать от себя это видение — полковник с сигарой в зубах кладёт руку на её грудь.

Последний день прошёл спокойно и окончился долгой прогулкой к долине над притоками реки. Там были тополя и открытые пастбища, перерезанные следами телег. В согласии с пейзажем интонация голоса Кравена стала также мирной и тягучей; правда, под конец он произнёс несколько воодушевляющих слов для молодого англичанина, чтобы закрепить пройденные уроки.

Конечно, возникли кое-какие замечания по делу, и, конечно, Кравен немедленно представил их Мэнсфилду Каммингсу, Эта встреча произошла в Лондоне в последнюю неделю октября. Существовала некая тайная интимность в каждой встрече с Мэнсфилдом Каммингсом. Он обычно принимал коллег в крошечной квартирке в Ричмонде с видом на садовую улочку, увитую плющом. Разговаривая, он частенько поигрывал небольшими предметами: ножом, портсигаром, декоративным кинжалом.

Обычно его первые вопросы были о немце. Он повторял: «Я хочу знать, что это чудовище ест. Я хочу знать, где он держит свои деньги».

В рассказе Кравена он представал не то призраком, не то вампиром, ничего конкретного добавить он не мог.

Они также обсудили художника, и Кравен охарактеризовал его как достаточно сообразительного молодого человека с полезной склонностью к игре. Затем они обсудили Михарда, которого Кравен назвал скучным.

После второй партии выпивки беседа стала неформальной, и Кравен впервые упомянул танцовщицу с невозможным именем Мата Хари.

— Она даёт представления в восточном стиле, — сказал он. — Затем снимает с себя одежду.

В личных записках Каммингса — четыре написанные от руки страницы с упоминаниями кайзера и с грубыми описаниями германских солдат — имя Маты Хари появляется только однажды, правда записанное с ошибкой, но бесспорно, это она.

Глава пятая

Понедельник выдался холодным, с морозом, прежде времени на рассвете одевшим улицы в изморозь. Грей пошёл из студии своим обычным путём, погулял с час до тех пор, пока не уверился, что за ним нет слежки. Прямо за рыночной площадью в комнате над заброшенным пивоваренным заводом его ждал Кравен. Коричневые стены с пятнами от лопнувших водопроводных труб.

— Вы начнёте с письма Михарду, — сказал Кравен. — Вы извинитесь за ваше поведение тем вечером. Вы скажете, что слишком много выпили. Вы также скажете, что передумали насчёт его портрета. И будете польщены, если он соблаговолит позировать вам... Но вы хотите писать портрет в его библиотеке. Это крайне необходимо. Он должен впустить вас в свой мир.

Грей двинулся к окну. Освещение было плохим — один шипящий газовый рожок. Он отодвинул штору, и длинная полоса сгнившего муслина, внезапно оторвавшись, осталась в его руке.

— Почему вы думаете, что это сработает?

— Михард тщеславен и довольно глуп.

Казалось, кто-то наблюдает за ними из-за двери этажом ниже — фигура в моряцком бушлате. Грей не смог увидеть лица, только светящийся кончик сигареты. «Лондон для тактической поддержки послал нам несколько парней, — сказал ранее Кравен. — Но вы никогда их не увидите».

— Что произойдёт после того, как он... схватит наживку? — спросил Грей.

— Тогда, вероятно, вы выпьете стакан его отвратительного коньяка в его гадкой маленькой библиотеке.

— Как мне вести себя с Зелле?

— Держитесь от неё подальше. Так, чтобы Михард был уверен, что женщина — ваш друг, не более того. Вы могли бы даже намекнуть, что нашли себе кого-то — одну достойную английскую девушку.

Несмотря на общие представления о предприимчивых господах в мире смокингов, игра в начале двадцатого столетия разительно отличалась от современной. Агенты подбирались к своей цели при помощи изящной последовательности тихих шагов. Артистизм был утончённым: осторожное манипулирование ничего не подозревающими людьми...

После шести дней ожидания Грей получил ответ от Михарда. Потом, как и было предписано, он возвратился в ту библиотеку к стакану превосходного коньяка. В противоположность его роли кающегося молодого художника полковник играл роль прощающего мецената. Они обсудили будущий портрет Михарда, остановившись на эстетических преимуществах сидячей позы.

— Вы должны писать меня таким, как вы меня видите, — сказал Михард. При этом Михард едва ли догадывался, кого художник видит. Учтивого предателя? Тщеславного дурака? Несчастного ублюдка?

Как раз когда Грей собрался уходить, появилась Маргарета.

— Я так рада, что вы с Роланом опять стали друзьями, — прошептала она Грею на ухо. Но вместо поцелуя она просто протянула руку.

Два дня спустя он приступил к первым наброскам. Прибыв сразу после девяти утра, он обнаружил, что Михард уже сидит в военной форме с хлыстом для верховой езды в руке и открытой книгой стихов на колене.

Параллельно с первыми сеансами позирования Михарда состоялись скоротечные встречи с Кравеном. Обычно Кравен встречал его после того, как стемнеет, либо в той комнате над пивоваренным заводом, либо в другом, столь же удалённом конце города...

— Он уже рассказывал вам о своих чёртовых лошадях?

— Нет.

— Он предлагал вам поехать в его несчастный chateau[9]?

— Нет.

— Но он продолжает предлагать вам выпить, так? Дружески?

— Да.

— Тогда поддерживайте это. Вы прекрасно работаете.

Грей обычно видел Зелле только мельком: она или уже сидела в саду за утренним кофе с апельсинами, или только выходила из спальни. Казалось, это время было паузой, мёртвым сезоном между её жизнью танцовщицы и жизнью любовницы Михарда: хотя она снимала меблированные комнаты на рю де Бальзак, она всё ещё проводила большую часть ночей с ним. Грея поражала своими размерами кровать, на которой они спали.

Грей оказался наедине с Маргаретой лишь однажды. В этот вторник утро было особенно светлым. Он прибыл в дом Михарда в обычный час, но слуга сообщил, что полковника отозвали по делам службы. Когда Грей возвращался, идя по дорожке, он увидел её: голубое среди белых ветвей.

— Его здесь нет! — крикнула она.

— Я знаю.

— Он уехал на встречу с каким-то генералом.

Она подошла немного ближе, вертя в руках увядшую орхидею. Её глаза казались темнее обычного. Лицо было очень бледным.

— Мне нравится то, что ты делаешь, — сказала она.

— Что?

— Твои наброски к портрету Ролана. Они мне нравятся.

Внезапно отбросив орхидею, спросила:

— Но скажи правду, дорогой. К чему тебе на самом деле писать его портрет?

Он усмехнулся и наклонился вперёд, чтобы поцеловать её:

— Деньги, дорогая.

В следующий раз, когда они встретились, она не обратила на него внимания: цепляясь за руку полковника, она смеялась какой-то его шутке. Сходя по ступенькам в сад, он увидел, как они обнимались. Она всегда по-особенному бросалась в объятия мужчин.

— Он попросил меня отобедать с ними, — сказал Грей. — Видимо, это будет небольшое мероприятие.

Кравен поставил на стол бутылку джина:

— Когда?

— В субботу.

С того первого утра в комнате кто-то основательно потрудился. Разорванные занавески заменили. Походная печь работала на брикетах угля.

— Кто там будет? — внезапно спросил Кравен. — В субботу.

— Какой-то генерал.

— Фох?

— Не знаю.

Сквозь щель в занавесках Грей видел только узкую полоску улицы с голубыми лужицами лунного света на булыжниках, серебряные отражения в стоячей воде. Она всегда любила подобные ночи, подумал он. Но не здесь, не в такой комнате.

— Вы должны прислушаться к нему, — сказал Кравен. — Никто никогда по-настоящему не слушал его, поэтому вам надо стать исключением. И задавайте вопросы. Дайте ему понять, что вы искренне цените его мнение, о чём бы ни шла речь.

Грей отвернулся от окна. Он страшно хотел уйти из этой комнаты.

— Извините, я должен идти.

Иногда, после сеанса в библиотеке, Михард просил Грея остаться, чтобы выпить кофе в саду. Здесь свет казался почти призрачным, зеленоватым оттого, что проходил через кружевные туннели плюща. За пиками кованой железной ограды на газоне часто видны были дети и женщины в белом, похожие на лебедей.

В эти поздние октябрьские утра разговор еле-еле теплился. Михард по большей части говорил о своём детстве, припоминая ранние впечатления от зимы в Цюрихе и от лета на каком-то забытом Балтийском побережье. Однажды он даже вытащил фотографию: рослый мальчик на фоне пустынной европейской равнины.

В другой раз он заговорил о Зелле. Он называл её своей Цирцеей[10], своим предельным искушением. Он видел в ней и испорченное дитя, но и пленительнейшую женщину. Сказал, что он француз и потому его всегда привлекала красота. Но также он солдат, и потому его всегда манило разрушение. Неудивительно, что он одержим Зелле.

В дождливую пятницу разговор в конце концов зашёл о политике. Сначала речь Михарда была довольно академичной. Он обсуждал прусскую победу при Седане[11] и сказал, что Франция психологически не оправилась от поражения. Затем он заговорил об увлечении кайзера морской программой и предположил, что британцы также должны примириться с германской агрессией. Он смутно представлял своё собственное будущее. У Грея же сохранился в памяти лишь зрительный образ. Михард через окно смотрит на кружащие листья.

— Позвольте мне рассказать вам небольшую историю, — сказал Кравен. — Года три тому назад Михард влюбился в актрису. Красивая девушка, очень дорогая.

Она вытянула из него около пятнадцати тысяч франков — и родился шпион.

К настоящему моменту комната выглядела гостеприимной, с кушеткой, рукомойником и несколькими книжками на полке. Однако она всё же оставалась холодной.

— Он хочет, чтобы я помог ему выбрать подарок ко дню рождения Зелле! — сказал Грей.

— Превосходно, — улыбнулся Кравен.

— И он пригласил меня на завтрак в воскресенье, только для нас двоих.

— В самом деле? По какому случаю?

Грей взглянул на потолок. Линии неровной штукатурки слегка напоминали обнажённую девушку.

— Маргареты не будет, и мне кажется, что он просто не хочет провести день в одиночестве.

— Поэтому он пригласил вас на говядину с маринованными огурцами. Чертовски мило!

За окном усилились ночные звуки: выкрики шлюх, искажённые голоса пьяных. Удаляясь, каждый звук приобретает какие-то навязчивые оттенки, как порою обрывки разговоров, подслушанные в дешёвых отелях.

— Кажется, один француз сейчас играет вместе с нами, — внезапно сказал Кравен. — Некий Ладу с Четвёртого этажа. Знаете его?

— Нет.

— Что ж, он довольно хорошо поработал, чтобы расширить наше поле зрения. К примеру, мы теперь вполне убеждены, что Шпанглер охотится за нашей морской стратегией, и в качестве адъютанта Генерального штаба Михард, возможно, может снабдить его доброй порцией плана.

Грей потрогал рукой голову. Лихорадка? Озноб?

— Он никогда не упоминал о морском флоте, только вскользь.

— Возможно, и не упоминал, но думал. Могу вас заверить.

Грей двинулся к креслу, ссутулился в нём и прикрыл глаза. Ещё один симптом тайной жизни: всегда истощённый, мучимый бессонницей.

— Это не продлится долго, Ники, — сказал Кравен. — Видите ли, он близко. Он очень близко. Я чувствую это.

Грей взглянул на него.

— О каком дьяволе вы говорите?

— О немце. О Рудольфе Шпанглере. Он поблизости. Я это просто чую.

Весь ноябрь заняли светские развлечения: ужины у Михарда, вечера на бульварах. Грей почти всегда получал приглашения на них. Мероприятия были натужными, с почти истерическим смехом и бессвязными громкими разговорами. Одним вечером Маргарета танцевала полуобнажённой на холодной траве, а пятьдесят зрителей смотрели, рассевшись в садовых креслах.

В другой раз гостей отвезли на тюремный двор Сен-Лазара, чтобы засвидетельствовать казнь душителя. Потом, когда все затеи, все приправы к убогой жизни отпали прочь, Грей обнаружил, что слишком много пьёт.

От тех ночей остались ещё и рисунки: быстрые наброски на обороте меню, гротескные портреты в маленькой записной книжке. Грей фиксировал свои впечатления в моменты затишья, между разговорами и коктейлем, между представлением и прощальным поцелуем. Большая часть их была повреждена, многие в конце концов сожжены, но есть карандашный набросок, который не уничтожен и не забыт, — профиль элегантного незнакомца, появившегося внезапно в театре однажды субботним вечером.

Он назвал своё имя, Дидро. Встреча произошла случайно. Грей сопровождал полковника и Маргарету на спектакль «Лира». Где-то на лестнице между гардеробом и фойе полковника приветствовал господин. На мгновение полковник удивился, но скоро стало очевидным, что он и незнакомец — давние друзья. Вспомнили совместно проведённые летние сезоны на юге. Общие дела в иностранном банке. Когда ему представили Маргарету, незнакомец поцеловал ей руку. Затем, повернувшись к Грею, он упомянул о портрете, «который, как уверяет меня Ролан, не иначе как выдающийся».

Грей улыбнулся:

— Но не слишком, надеюсь.

— Простите?

— Иначе мы могли бы потерять из виду оригинал.

Смех незнакомца был мелодичным, голова откинулась назад, губы раскрылись, обнажив безупречные зубы, тонкая рука держала пару перчаток. Милая картинка.

Как раз имя Дидро и привлекло внимание Кравена. Он и Грей встретились на пирсе в тени арки. При упоминании его имени Кравен очень заинтересовался и попросил Грея описать его и пересказать разговор в деталях.

Усталый и слишком много выпивший Грей предложил свой рисунок:

— Он сидит на балконе, ниже ложи полковника. Я видел его профиль приблизительно в течение часа.

— И вы никогда не видели его позже.

— Нет.

— Альбер Дидро, — сказал Кравен. — Я, кажется, припоминаю, что впервые он появился в Испании. В корабельном списке он записан как местный торговец, но наши люди абсолютно уверены, что он прибыл прямо из Берлина. Вы сказали, он был один, не так ли?

— Да, он был один.

— Что ж, тогда он вполне может быть нужным нам человеком.

— Нужным человеком?

— Шпанглером. На следующей неделе будет конференция на достаточно высоком уровне, соберутся некоторые наши люди с их людьми. Шпанглер явно знает об этом и явился, чтобы направлять Михарда.

Грей повернулся спиной к ветру, прикусывая сигарету. Когда он снова поднял глаза, ничто не показалось ему реальным — ни пылающие уличные фонари, ни вода, ни даже бетонные плиты.

— Сейчас это особенно важно, — продолжал Кравен. — Михард на самом деле на конференции присутствовать не будет, но я намерен увериться, что он получит достаточно сведений, так чтобы мы смогли арестовать Шпанглера. Вот почему вам следует оставаться вблизи от него. Мне теперь понадобится знать всё, каждое отклонение его поведения от обычного, каждое изменение. Вы понимаете?

Грей прикрыл глаза и кивнул — он согласен, ещё один раз, ради Зелле.

Было ощущение, что под конец все эти ничего не значащие события вдруг сложились наподобие головоломки. Наступили холода, и полковник стремился проводить свободное время дома — с романами, которые никогда не дочитывал до конца, с разговорами, которые ни к чему не приводили. С прибытием офицеров британского Генерального штаба и началом стратегических переговоров Грей заметил ещё одну перемену в поведении полковника: тот больше нуждался в обществе, особенно в обществе Зелле.

— Ролан ужасно расстроен из-за кайзера, — поведала она. — Он боится за всех нас...

Но из тихой комнаты над пивоваренным заводом Кравен видел совершенно иную причину для беспокойства.

— Мы сделали так, что ваш любимый полковник получает доступ к стенограммам — или, по крайней мере, к разумным выборкам из них. Мы также позволили ему просмотреть новые документы с краткими резюме из Адмиралтейства, так что теперь всё только дело времени...

Но упоминаний о незнакомцах из-за границы не было, не было и признаков тайной встречи. Правда, однажды вечером после скромного ужина Грея небрежно пригласили провести неделю за городом.

Была прекрасная ночь с тихим дождём. Михард попросил Грея зайти после ужина в гостиную. Занавески раздвинуты. Свет лампы приглушён, два жёлтых конуса на потолке. Грей взял в руки подсвечник, восхищаясь лицом девушки, выгравированном на серебре. Михард поставил два стакана на подвернувшийся стол, но оказалось, ничего, кроме шампанского, не было.

Затем он внезапно спросил:

— Скажите мне, Ники, вы умеете стрелять?

Вопрос захватил Грея врасплох.

— Нет, не умею.

— Тогда я буду иметь честь научить вас.

— Научить меня?

— Да. Поедемте с нами в Фонтенбло, и я научу вас стрелять.

Когда Грей вновь явился к ожидавшему его Кравену, в ту же комнату, там повсюду были разбросаны обрывки бумаги: на полу валялись рукописные заметки, схемы пограничных сооружений, фотографии деревенского chateau Михарда. И очень сухой шерри для Грея.

В это утро показалось, что зима внезапно отошла, уступив место сияющей весне. Свет был ясным и чистым, с зеленовато-серыми тенями в узких улицах. Утерянные цвета, казалось, вернулись к деревьям. Серые крыши чуть дымились.

— Я думаю, что это по-настоящему прекрасно, — сказал Кравен.

— Вероятно.

— Я имею в виду лес в Фонтенбло. Думаю, вам понравится. И дом Михарда очень мило расположен, вид открывается изумительный.

Грей опустил занавески:

— Откуда вы знаете, что Шпанглер покажется?

— Потому что для него это самая подходящая ситуация. Он любит встречаться со своими агентами в удалённых местах. Он думает, так безопаснее.

— И он прав?

Кравен улыбнулся, чуть-чуть протянул руку и вновь прикоснулся к плечу Грея:

— Вам нет нужды беспокоиться, Ники. Если бы Михард о чём-то подозревал, он никогда бы не стал продолжать встречаться с вами. Кроме того, вы — часть его прикрытия: отдых в деревне с любовницей и другом-художником.

Карту, вырванную из записной книжки, Кравен положил на стол, придавив её края кофейными чашками и портсигаром.

— Здесь мы сняли деревенский дом. Здесь у нас вдобавок наблюдательный пост. Но вы по-прежнему будете оставаться нашими глазами во всём, что касается Михарда. Понятно?

— Как это происходит? Я хочу знать, когда Шпанглер встречается с агентом, как обычно развиваются события?

— Всё устраивается заранее. Шпанглер проскальзывает в нужное место осторожно, часто переодетым. Сначала краткий обмен сигналами безопасности, затем встречи. Всё вместе занимает приблизительно шесть часов.

— Чего мне ждать?

— Мелочи. Для виду Михард будет проводить время, наслаждаясь удовольствиями деревенской жизни, но рано или поздно он соберётся ускользнуть куда-то один. Это послужит вам сигналом.

— А затем?

— Вот здесь — дорога из chateau в деревенский дом. Это приблизительно двадцать минут пешком по долине. Когда Михард сделает свой ход, вам надо лишь пройтись туда быстрым шагом и шепнуть нам словечко. Мои люди выполнят остальное.

Кроме того, ещё был револьвер. Грей пошёл обратно к креслу, а Кравен выложил его мягко на стол: чёрный и огромный, патроны размером почти с мужской палец.

— Я не думаю, что он вам на самом деле понадобится, но...

Грей смотрел, не в силах даже двинуть рукой, чтобы прикоснуться к револьверу.

— Знаете, Михард сказал мне, что ему снился сон о героической смерти, — произнёс он.

Кравен пожал плечами:

— Это я слышал. Я говорил вам, что он тщеславен и глуп.

Осталось письмо Кравена к Мэнсфилду Каммингсу, шестнадцать страниц, написанных шифром. Обычный для Кравена подход к игре — письмо, полное мрачного юмора и опасного оптимизма. Там содержалось несколько дополнительных замечаний о Грее. Отвечая на более раннее предложение — чтобы для тактической поддержки был завербован француз, — Кравен написал, что мысль, будто несколько добрых английских парней не смогут захватить двух иностранных шпионов, почти оскорбительна.

Глава шестая

Имение в Фонтенбло тогда, как и сейчас, представляло собой место вполне пасторальное. Вдалеке темнела цепь низких холмов, поднимающихся от реки, мелкие лощины и дремучие леса. Пруст[12] позднее напишет об этом живописном уголке, вспоминая о протоках, кишащих головастиками. Хотя пейзаж и был несколько приглушён зимой, Грей тоже нашёл его очаровательным и запечатлел на акварели...

Он прибыл ранним утром. Михард послал экипаж встретить его на станции. Собиравшаяся буря так и не разразилась, а в саду оставались поздно расцветшие розы. Маргарета принесла в гостиную побеги боярышника и несколько выживших хризантем.

Первый вечер был невесёлым. За блюдом с холодным фазаном Грей разделил с Михардом бутылку портвейна. Маргарета сидела позади, перелистывая журнал у зажжённой лампы. От вина, а может быть, от усталости, оставшейся с дороги, каждая фраза Михарда казалась слегка запутанной. Пока Михард продолжал говорить о призрачном олене, которого он видел в лесу, Маргарета напевала песенки, услышанные в кабаре.

Был в этот вечер один красноречивый момент — краткий разговор с Зелле. Он случился, когда Грей поднимался по лестнице к себе в спальню. Несколько мгновений длилось молчание, затем внезапно она пошла за ним и взяла его за руку.

— Я рада, что ты приехал, — прошептала она. — Особенно из-за Ролана.

Он улыбнулся ей в ответ натянутой улыбкой:

— Я тоже рад.

— Но тебе следует знать, что Ролан не в себе. Он не спал и едва ест.

— Возможно, он просто устал...

— Нет. Гораздо серьёзнее. Вот почему я рада, что ты здесь... и можешь помочь ему.

Он попытался вырвать свою руку, но она не отпускала её.

— Я?

— Да, он восхищен тобою. Я хочу сказать, он по-настоящему восхищен тобою.

Немного позднее Грей услышал, как они разговаривают за стеной. Михард вроде бы жаловался на плохой сон, а Зелле предлагала ему такого рода утешение, за которое любой мужчина убил бы.

С самого начала Грей предполагал, что это то, чего он всегда хотел, — конфликт, сведённый к совершенной простоте: три человека в изолированном загородном доме. Закрыв дверь своей спальни, он ещё несколько часов не мог заснуть: вертел в руках револьвер, бездумно кружил по комнате, до тех пор пока не понял, что с притворством покончено. Всё не имеет никакого отношения к Англии. Это — личное. Это, чёрт подери, из-за Зелле.

Он нашёл её утром на террасе. Стоял тёплый день, как напоминание об июле в начале декабря. Кофе в голубом кофейнике, печенье и итальянский виноград. Михард, казалось, находился в лучшем настроении. Зелле была счастлива. Она смеялась по любому поводу.

После завтрака она настояла на том, чтобы Грей сопровождал её в лес. Они выбрали узкий проход между папоротниками и речным берегом. Длинные зеленоватые лучи пронизывали заросли; на кустах от тепла вновь набухли почки. Когда шли вдоль оленьей тропы, она взяла его за руку — краткий миг, который он вспоминал потом долгие часы.

Но ночью душа болела как рана, которую разбередили: всё здесь напоминало, что она женщина полковника. «Налей старому солдату ещё стакан вина, — обычно говорил он ей и затем, повернувшись к Грею: — Взгляните в её глаза, Ники. Ну разве они не прекрасны?»

По утрам был туман. Он стелился низко, и казалось, что сосны стоят в воде. В полумиле от снятого им дома Кравен ждал, сидя на поваленном дереве, — образцовый английский шпион, умело приспосабливающийся к обстоятельствам. Он был в деревенских твидовых брюках и в руках держал трость. С собой он захватил фляжку бренди.

— Ускользнули без проблем?

Грей пожал плечами:

— Они всё ещё спят.

— А кухарка?

— Тоже спит.

Сначала слышны были только звуки леса, бегущей воды и крики невидимых птиц. Затем послышались шаги на пропитанных влагой листьях и голоса из чащи.

— Ваши люди? — спросил Грей, внезапно ощутив тревогу.

Кравен кивнул:

— Бедные парни сторожат день и ночь. Но они делают это с истинным рвением.

— Я думаю, я видел их прежде, из ворот, за деревьями.

— Да, естественно, мы...

— А если их видел я, можете быть твёрдо уверены, их видел и Михард.

Сидя рядом на упавшем дереве, они начали попивать бренди. Кравен скорее делал вид, что пьёт, а Грей довершал вчерашнее возлияние.

— Между прочим, мы полагаем, что вычислили место их встречи. Небольшой охотничий домик прямо в южной части имения. Возможно, Шпанглер уже в пути. Никакой определённости, но держите глаза пошире, ладно?

— В каком виде он, по-вашему, придёт?

— Как кто-нибудь незначительный, полагаю. Может, как поселянин, может, как лудильщик.

— Верхом?

— Возможно.

— С оружием?

Кравен положил руку на колено Грея:

— Как будто мы прежде не играли в такие игры, Ники. Оба моих парня имеют достаточный опыт.

Грей посмотрел на него:

— У Михарда есть обрез. И он чертовски хорошо умеет с ним обращаться.

В полдень шёл дождь и дул холодный северный ветер. Пока Маргарета спала, Грей играл в шахматы с Михардом. Но из-за ветра и тиканья часов он, казалось, не мог сосредоточиться. Михард же фанатически любил эту игру.

— Вам следует научиться использовать ладьи, Ники. Ладья — жизненно важна.

— Наверное, вы правы.

— А вы слишком сильно полагаетесь на ферзя. Знаете, ферзь не единственная возможность.

Ближе к сумеркам они сыграли вторую партию, Грей опять проиграл.

— В первую очередь вам недостаёт военной смётки, — сказал ему Михард. — И ещё вам недостаёт должной агрессивности.

Вечер пришёл ещё более холодный, освещаемый внезапными всполохами молний. После ужина с шерри и холодной лососиной казалось, что каждый час длится словно маленькая вечность. Зелле медленно листала журнал, Михард чистил свой дробовик. Наконец, в отчаянии, Грей согласился сыграть последнюю партию в шахматы, ещё одну ужасающую партию.

— Тебе не следует всё время давать Ролану выигрывать, — сказала ему Маргарета. — Он становится нестерпимым, если всегда выигрывает.

Но что было предельно нестерпимо — это её лицо при свете лампы, её дельфинья улыбка.

Рассвет принёс холод без ветра, но со снегом, усыпавшим всё вокруг, словно пеплом. Пробудившись от звука фургонных колёс, Грей обнаружил, что полковник болтает с мальчиком во дворе. Несколько мгновений спустя Михард вошёл в судомойню с только что застреленным кроликом, по-видимому подаренным соседом.

— Для нашего сегодняшнего ужина, — сказал он.

Грей посмотрел на тушку, свисающую с руки, обтянутой перчаткой.

— Выглядит прелестно.

— А завтра я буду учить вас, как стрелять их самостоятельно.

— Не могу дождаться.

Полдень принёс новые шквалы снегопада, который приглушал звуки по всему дому. Пожевав несколько кусочков сыра, Михард удалился в свою спальню, оставив Грея и Маргарету до середины дня одних. Им достались короткие разговоры и большое количество шерри. Но в конце концов, забеспокоившись о своём солдате, она пошла наверх посмотреть, как он. Вернувшись, сказала только: «Он устал. Очень устал».

Ночью была полная луна, которая наполнила пейзаж призрачными тенями. После позднего скромного ужина полковник уселся с романом в руках. Он подолгу шевелил рукой, чтобы перевернуть страницу. Затем, внезапно поднявшись с кресла, объявил, что собирается в постель.

Но кто мог уснуть в такую ночь?

Долго после того, как Грей вернулся в свою комнату, он тихо лежал на кровати, ухватившись рукой за спинку. Затем, услышав шаги в коридоре, он театрально сказал себе: «Вот и конец». Но то, что казалось шагами Михарда, видимо, было лишь скрипом рассыхающегося дерева.

Цветастое стёганое покрывало, голубое вышитое одеяло, Троица на ночном столике, кувшин с водой, стеклянные часы с боем... без четверти четыре утра. Он перевёл взгляд за занавески: полярный пейзаж без глубины и теней. Он закрыл глаза, чтобы в последний раз представить себе Михарда: так же недвижно лежащего на кровати, так же глядящего на деревья.

Пожалуй, это единственное логическое завершение событий, подумал он. Вот сейчас они вместе, в одном тёмном доме, сердца их бьются в унисон, и каждый тревожно ждёт чего-то, охваченный одинаковой страстью. Мы могли бы стать друзьями, внезапно подумал Грей, но знал, что это было неправдой. Что ж, по крайней мере, мы могли бы жить в мире — тоже неправда.

Он увидел, что пальцы его левой руки дрожат, и подумал, не дрожит ли рука и у Михарда. Он услышал шум ветвей под ветром и подумал: что, если это на самом деле звук тихо закрываемой двери. Послышались шаги на лестничной площадке, затем отчётливые шаги на лестнице.

Он сразу успокоился и почувствовал глубокое облегчение. Ролан Михард был предателем, и всё внезапно стало очень простым. Он скользнул из постели в кресло, размышляя, что за сигнал, что за незаметный условный знак из детской игры подсказали Михарду — это та самая ночь. Для нашего сегодняшнего ужина...

Он услышал мягкое постукивание каблуков внизу, щелчок ещё одной затворяемой двери. Подождал мгновение, потом раздвинул шторы. Сначала он ничего не увидел и подумал: всё это проклятая шутка. Но тут между рядами обнажённых деревьев появился Михард. Он был в чёрном, чётко выделявшем его на снегу. Он нёс дробовик на сгибе руки.

В ящике лежали дешёвые свечи, коробок спичек на ночном столике. Грей сунул их в карман пальто. Вот как ты ловишь шпиона. На бюро стояла лампа-молния, одна из классических моделей. Он проверил фитиль. Вот как ты спасаешь Англию. Наконец, там же в ящике оказался и револьвер, как ни странно, более лёгкий, чем он помнил, и каким-то образом более удобный в руке. Нет, так ты спасаешь Зелле.

Внизу комнаты были залиты изменчивым лунным светом, в то время как снег снаружи уже отражал бледное рассветное свечение неба. Грей открыл дверь и шагнул на гравий. Между кустами боярышника темнели следы, отпечатки ботинок полковника ручной работы. В одном месте было похоже по следам, будто Михард приостановился, прежде чем, поменяв направление, войти в лес. Дальше не было ничего, только нетронутый чистый снег на дорожке, ведущей к холму над долиной — к нанятому Кравеном деревенскому дому.

Он затаился в тенях между елями, низенький деревянный коттедж со свисающими дранками и разрушающимся крыльцом. В обоих окнах горел свет, но не раздавалось ни звука. Молчание было призрачно, слышны удары сердца в вакууме. Грей начал спуск. Снег оказался мягким и заглушал его шаги. Ветер на мгновение стих.

И тогда он услышал выстрелы: два чётких и отрывистых, третий и четвёртый — похожие на отражённое от дома эхо, затем пятый, странно глухой.

Долгое время он оставался неподвижным, стоя на коленях между ивовых кустов, покрытых льдом. Птица, явно встревоженная выстрелами, продолжала кричать с сосны. Он отложил фонарь в сторону и вытащил револьвер. Не могу представить, чтобы он вам понадобился, но...

Он пригнулся и снова бросился вперёд, вдоль борозды. Заснеженное поле с затянутыми льдом лужицами пересекали оленьи следы. Через двадцать ярдов он опять приостановился, ожидая услышать голос Кравена... или последний выстрел из окна над ним. Но было тихо.

Дверь, слегка приоткрытая, будто ожидала лишь слабого толчка. Он отворил её, надавив ладонью, но тут же шагнул обратно и прислонился спиной к деревянной обшивке. Свет шёл из комнаты наверху, но вход оставался тёмным.

Он медленно двинулся, нащупывая дорогу вдоль грубой штукатурки. Это была большая комната с неясно вырисовывающейся мебелью, холодной печью и очертаниями лестницы, ведущей на площадку второго этажа. Здесь уже были слышны звуки: тиканье часов, сочившаяся вода. Когда ветер из открытого окна мягко поднял занавеску, он наконец увидел Кравена.

Тот сидел в углу, наполовину скрытый тенью. Одна рука небрежно свисала с ручки кресла, другая лежала поперёк колена. Возле его ноги валялись кусочки разбитого стекла, и что-то явно было не то с его глазами: один буквально выкатился из глазницы, другой смотрел куда-то внутрь.

— Гидравлическое давление, — мягко сказал Михард. — Физическая реакция на удар.

Грей медленно повернулся к возвышающейся над ним лестничной площадке. Фигура Михарда с упёртым в бедро дробовиком чернела в слабом свете масляной лампы.

— Вы убили его... — Всё ещё не в силах поверить в это: — Вы на самом деле убили его.

— Не только его, Николас. Я убил их всех... всех ваших проклятых английских охотников за шпионами.

Возглас, который испустил Грей, заполнил всю комнату. Он вынул револьвер и выстрелил не глядя.

Михард сделал шаг в сторону и тоже поднял свой дробовик. Первый выстрел разбил в щепки перила. Второй раз, когда Грей бросился обратно в чернеющий дверной проем, он лишь слегка промахнулся.

Грей критически огляделся. Было похоже на натюрморт. Комната представляла собою судомойню без окон, с кирпичными стенами и каменным полом. На полках стояли банки с консервами, лежало копчёное мясо и круг сыра. В углу тоже было нечто, бесформенная фигура с окровавленным торсом.

— Вы не сможете убежать отсюда, Николас. Ваш единственный путь проходит через мою линию огня.

На дальней стене были кровавые пятна, и Грей понял, что Михард, должно быть, захватил их всех врасплох — три мертвеца. Он сбросил пальто и пригнулся к полу. Осталось четыре выстрела. Он пригнул голову к кирпичам — один выход наружу, на линию огня Михарда. Он закрыл глаза. Ничего не приходило на ум.

— Николас, это бессмысленно... Николас, вы слышите меня?

Он схватил револьвер, пристально глядя сквозь дверь судомойни. Михард превратился в нечёткий силуэт среди теней. Он поднял револьвер, укладывая ствол на локте — так легко касаются холста кистью.

Но, прежде чем он нажал на спусковой крючок, Михард опять выстрелил из дробовика. Удар оторвал дверной косяк, но Грей вовремя откатился в сторону.

— Николас, если вы не выйдете, я буду вынужден спуститься и доберусь до вас. Вы слышите? Я спускаюсь...

Кровь запеклась от разлетевшегося стекла, во рту медный привкус от страха. Он опустился на пол, выгибаясь, чтобы бросить ещё один взгляд — по-прежнему ничего, кроме неясных очертаний мебели и теней.

— Николас, ваше положение безнадёжно. Вы слышите меня?

Он слышал, но не был вполне уверен, что согласен. Возможно, ему и недоставало солдатской смётки, но зато он обладал художественным чувством тени. Даже критики отмечали, что тени — его сильная сторона, а эти были особенно притягательны: с длинными синими углами, висящие коричневые овалы, чёрные сферы вдоль лестницы, где, ожидая, согнулся Михард.

Грей заколебался, последняя пауза перед финальным прикосновением, подпись, после которой можно назвать работу завершённой. Эй, полковник... что вы теперь думаете о моём портрете? Он потянулся, схватив своё пальто, и с силой швырнул его через дверь судомойни.

Ответ Михарда из обоих стволов на мгновение изумил Грея, ошеломил ударной волной и вновь посыпавшейся штукатуркой. Но даже полковник Генерального штаба не может перезарядить ружьё слишком быстро. Грей выстрелил дважды, сначала низко в деревянную стенную панель, затем повыше, в живот Михарда, и тот застыл, сидя возле стены.

Грей вышел из судомойни, медленно продвигаясь вперёд. Михард оставался неподвижным, глаза смотрели в какую-то не слишком отдалённую точку. Была кровь, много крови, но он, казалось, не особенно беспокоился об этом.

— Итак, Николас, вы в конце концов стали воином. Поздравляю.

Грей подобрал дробовик и отбросил его подальше. Не сводя глаз с Михарда, он опустился в кресло, всё ещё держа наготове револьвер:

— Я хочу знать, почему вы сделали это.

Михард почти улыбнулся:

— Потому что я — солдат... плохой солдат, возможно, но тем не менее... Кроме того, я ненавижу Германию, всегда ненавидел. Англичан тоже... может, даже больше... проклятые спесивцы...

— Где Шпанглер?

Михард пожал плечами:

— Он получил моё предупреждение. Он далеко...

— Ваше предупреждение?

— Та затея с кроликом...

Слышались удары ставней, бьющихся на ветру. Лицо Михарда побледнело, покрылось бусинками пота.

— Скажите мне, — наконец с трудом выдавил он. — Что они сказали вам обо мне? Что я был главным предателем французского народа, главным оборотнем века?..

— Они сказали, что вы сделали это ради денег.

— О да, деньги... деньги на шампанское, на маленькие подарки... для всех моих красивых женщин... Но я вправду наслаждался этим, я искренне наслаждался... Единственная проблема — я не мог позволить всё это на полковничье жалованье... — Теперь он стал ещё бледнее. — Вы сделали это из-за Маргареты, не так ли, Ники? Они предложили вам шпионить за мной во имя Бога и страны, но на самом деле вы это делали из-за Маргареты.

Грей кивнул, глядя на него в упор:

— Да, я сделал это ради Маргареты.

— Всё ради Маргареты?

— Да.

Михард окинул взглядом стены, дверь, свой дробовик на полу:

— Всё это — только чтобы вернуть её обратно?

— Да.

— Вы никогда не получите её обратно после того мира, который я показал ей.

Тишина — ничего, ни ветра, ни снега... ничего, кроме тиканья часов.

— Знаете, даже Шпанглер сказал, что она чрезвычайно дорогая женщина, Ники. Одна краткая встреча, и он увидел, что она очень дорогая. Он тоже оказался под впечатлением, даже был заинтригован... Но взгляните правде в глаза, Ники, я превратил её в нечто, что всегда останется за пределами вашего понимания... слишком дорогая, слишком — для таких, как вы...

Больше никто из них не говорил. Пятнадцать секунд, двадцать секунд. Долгое молчание. Грей отвернулся от него, не желая слушать, верить. Когда он обернулся снова, Михард больше не дышал, а его рот раздвинула бессмысленная улыбка.

Грей оставил револьвер на полу, пальто в судомойне; он бросил всё там, где оно валялось, и вышел наружу, на снег. Солнце ещё не встало, но на соснах мерцал обманчивый свет. Возможно, подумал он, Маргарета слышала выстрелы, но нет, их глушил снег, и это маловероятно. Кроме того, она всегда спит крепко, с длинными непрерывными снами, снами невинных...

Глава седьмая

Ноябрь оставался неустойчивым — то заморозки, то таяние. После короткой зимней весны, когда даже зацвели живые изгороди, пошёл проливной дождь, вдавивший всё в гравий.

Смерть Ролана Михарда вызвала два расследования. Первое, проведённое французами, пыталось обелить и сохранить в неприкосновенности репутацию военных; оно заключило, что смерть была самоубийством из-за того, что он узнал о своём раке желудка. Последний выстрел полковника, направленный как раз в то место, где предполагалась злокачественная опухоль, был признан логической альтернативой долгой и мучительной болезни.

Второе расследование, проведённое в Лондоне и не предназначавшееся для широкой публики, сосредоточилось на неудачной попытке Кравена схватить Рудольфа Шпанглера. Шестидесятидвухстраничное документированное заключение обнаруживало, что Кравен допустил две ошибки: как руководитель операции он недооценивал Михарда, а не завербовав французов, ослабил свою оборону.

По ходу расследований с Греем беседовали лишь однажды: вечером в понедельник, элегантный человечек из Министерства иностранных дел. Они встретились в дешёвой пивной недалеко от того места, где начинались события. После нескольких отрывистых фраз, которыми они обменялись, Грею предоставили чек на четырёхзначную сумму и спокойно предложили всё забыть. Михард был упомянут только вскользь. Зелле не упоминалась вовсе.

Но её имя, если быть справедливым, появилось однажды в таком контексте: не могло ли существовать отдельной связи между означенным лицом из Берлина и упомянутой выше танцовщицей? Пожалуйста, сообщите.

Вопрос задал подчинённый Каммингса, один из кабинетных следователей, Мартин Саузерленд, позднее занявшийся этим делом. Хотя бумагу и не отослали немедленно, написанная от руки копия документа отправилась в министерские хранилища, где и ждала во тьме своего времени.

А как восприняла эти события Маргарета? Если не считать нескольких мучительных вопросов, она в конце концов решила принять смерть Михарда в точном соответствии с объяснением: поражённый смертельной болезнью, он храбро и одиноко покончил с жизнью. Доказывает это и описание дня, проведённого с Зелле в её квартире на улице Бальзака, дня, принёсшего ему прозрение.

Была первая холодная. неделя декабря. Прибыв без предупреждения, Грей обнаружил её спокойной, она сидела на низком диване и разбирала газетные вырезки и запущенную корреспонденцию. Она была в чёрном, лишь глаза были подведены тушью — чтобы подчеркнуть печаль? На каминной полке стояли фотографии Михарда, курился запах ароматизированных свечей, расставленных на подоконнике.

Они пили кларет под музыку Шопена, раздававшуюся из граммофона. Она сказала, что полковник предпочитал прелюды, особенно в тоскливые дни. Затем, прикоснувшись к руке Грея, она разразилась слезами.

— О, я знаю, он не хотел бы, чтобы я плакала. Но я не могу сдержаться, Ники. Я просто не могу сдержаться.

Немного позднее она говорила о неспокойном духе Михарда и некоем видении, которое посетило её предыдущей ночью...

— Это было ощущение, действительно так. Ощущение: он вернулся и хочет дать мне понять, что я не должна грустить о нём. Что до самого конца он вёл богатую и счастливую жизнь и принял гордую солдатскую смерть. Вот почему он никогда не говорил нам, что он болен. Понимаешь? Он не хотел, чтобы что-нибудь портило его последние дни.

Потом она говорила о себе. Михард всегда ценил её танцы, сказала она. И только ради его памяти она должна продолжать. Тем более что, кажется, некий импресарио недавно выразил свою заинтересованность в её карьере. И существуют явные возможности для ангажемента в Испании ранней весной.

Когда он уходил, она позволила ему короткий платонический поцелуй.

— Большое спасибо за то, что ты пришёл, — сказала она ему. — Я так рада, что ты пришёл.

Но когда он попытался заглянуть ей в глаза, она просто улыбнулась и отвела взгляд.

Михард, скорее всего, оказался прав... она была существом за пределами его понимания. Какая ирония судьбы — представиться другом, чтобы уничтожить её любовника, и остаться навсегда другом, просто другом.

Он видел её время от времени в оставшиеся дни декабря, обычно в компании неизвестных ему мужчин, мужчин, которых он не желал знать. Однажды после представления в доме одного корабельного магната он даже видел её рядом с ещё одним военным, майором из достойной семьи, явно состоятельным.

Затем, во вторник, они встретились, чтобы отобедать на улице Лилль. Она прибыла поздно, всё ещё немного запыхавшаяся после встречи с импресарио Габриэлем Аструком. Она говорила о своём будущем представлении в Мадриде и своём пробном появлении с Русским балетом в Монте-Карло. И говорила со своим другом о своих мужчинах... Жюле Камбоне[13] из французского Министерства иностранных дел, Джакомо Пуччини[14], Жюле Массне[15], о неком безымянном графе, каком-то, по всей вероятности выдуманном, принце[16]. Друг Ники должен был сидеть рядом и слушать всё это. Должен был. Не мог не слушать.

Была пятница. Сказанное Михардом дошло до него в тот день, когда он водил её по Лувру. Она попросила его «открыть» для неё современников, чтобы она могла поговорить о них в светском обществе. Она приехала в наёмном экипаже, чего он не мог себе позволить, и более семи часов он таскал её по галереям.

К её чести, обычно ей нравилось то, что получше: лилии Ренуара, лавры Моне[17], тополя Сера в струящемся свете. По правде, Гойя оставил её несколько безучастной, но она, должно быть, разглядела что-то в Ван-Гоге, потому что сделалась необычно задумчивой.

Они пообедали холодной лососиной и спаржей. Недавний дождь сделал воздух бодрящим, поэтому они прошлись от ресторана до её квартиры пешком. Было всё ещё рано, затянувшийся зимний вечер... Он небрежно пригласил сам себя наверх.

Со времени его последнего визита она заполнила свою гостиную вещами, которых он прежде никогда не видел: восточными масками, ветхими гобеленами, ужасающего вида бронзовым Буддой. Фотографии Михарда, однако, исчезли.

Она предложила ему чашку какао, но он попросил коньяку. Она сбросила шаль, он перекинул своё пальто через ручку кресла. После минутного молчания он прошёлся до дальней стены, где висел любопытный набросок танцовщицы у ног араба.

— Ты?

Она отбросила выбившуюся прядь волос:

— Да, это я. Но на самом деле я в таком виде не позировала. Он сам выдумал это.

— Кто?

— Друг. Тебе не нравится?

— Нет, не особенно.

Он пересёк комнату, раздвинул в стороны портьеры, чёрные тучи на индиговом небе, длинные шпалеры розовых кустов в свете фар проходящих автомобилей.

— Я не говорила тебе, что, возможно, захотят, чтобы я появилась в Вене в следующем году?

На столе чёрным пауком стояла лампа. Он выключил её.

— Вена?

— Да, разумеется, это только предположение. Ты же не думаешь, что я обожаю Вену?

— Не знаю. Я там никогда не был.

— Да? Тогда ты должен туда съездить. Да, Ники, тебе вправду надо поехать туда со мной... и изучить.

Он рассматривал её, сидя в обитом вельветом кресле, прикончив свой коньяк и налив ещё. Она говорила, что не следует так много пить. Потом он взял её за руку:

— Маргарета, я думаю, мы должны поговорить.

— О чём, Ники?

— О нас.

Она выдернула свою руку и отвернулась к окну. Она покусывала нижнюю губу.

— Маргарета, я знаю, что не могу дать тебе всего, что давал Ролан...

— Ники, пожалуйста. Мы не можем возвратиться к тому, что было.

— Почему?

— Потому что сейчас всё изменилось.

— Что изменилось?

— Всё. Изменился ты. Изменилась я. Мы изменились.

Она встала и подошла к окну. На подоконнике в вазе стояли высохшие цветы — ещё прошлого года. Рассеянно оторвала лепесток. Тот рассыпался в прах.

— Маргарета... ты, кажется, не понимаешь.

— Не понимаю чего, Ники?

— Куда бы я ни посмотрел, я вижу твои проклятые глаза.

И вдруг ему захотелось закричать, разбить вазу об стену. Но тут он увидел на её лице слёзы.

— Это ты не понимаешь, — сказала она.

— Я?

— О Ники, ты не понимаешь, что я только причиню тебе боль, рано или поздно я не смогу удержаться, чтобы не причинить тебе боль. Неужели ты не понимаешь этого до сих пор?

Он покачал головой:

— Мне всё равно...

— Но тебе не будет всё равно, если это случится. В тот момент, когда это случится, тебе не будет всё равно.

Позднее, идя по Монмартру, он увидел, должно быть, не менее дюжины женщин, столь же красивых, как Зелле. Но спасения не было, потому что она по-прежнему оставалась единственной.

Он думал о ней слишком много в последующие дни. Думал о Кравене и хотел бы, чтобы ему представился случай выразить сожаление. Он думал о Михарде и о его словах.

Когда декабрь растаял в январе, он обнаружил, что возвращается к жизни, которую вёл прежде. Он рисовал по утрам, в начале дня, затем отдыхал и встречался с Вадимом де Маслоффом за вечерней выпивкой. Он даже в какой-то момент нанял другую натурщицу — тоненькую девушку с мальчишеской фигуркой и стрижеными светлыми волосами. После скромной выставки акварелей он провёл пятнадцать дней, путешествуя по Италии, заполняя маленький альбом набросками, передвигаясь от одного дешёвого отеля к другому.

От недели в Венеции остались несколько портретов детей, сделанных возле каналов, и юмористические изображения молодых людей, удящих рыбу на отмелях Чиожиа. В Риме он был зачарован архитектурой. Во Флоренции встретился с молодой англичанкой, путешествующей с тёткой, но это ни к чему не привело.

Вернувшись в Париж, он обнаружил: ничего по большому счёту не изменилось, кроме того, что воспоминания о Зелле стали чуть менее настойчивыми. Он следил теперь за её карьерой по газетам и по сплетням в тех кафе, где знали, что он знаком с нею. Говорили, её выступление в Мадриде имело чрезвычайный успех и что из Мадрида она переехала в Монте-Карло, где появилась в спектакле «Король Лаоро» с Джеральдиной Фаррер и несравненной Замбелли. Фотография, позднее опубликованная в местных газетах, представляла её улыбающейся на палубе яхты. Он получил почтовую открытку из Ниццы с изображением чаек на дощатом настиле пляжа и едва разборчивой надписью: «По-прежнему желаю тебе всего наилучшего!» Всё для друга.

Обозначенная только этими размытыми фотографиями, этими случайными записками и вырезками из газет, она казалась уже не вполне реальной. Скорее, она стала тем, чем, подозревал он, должно быть, всегда хотела стать — расплывчатой мечтой, женщиной для каждого мужчины. Покуда испанцы нашли её поистине несравненной. Покуда какой-то русский князь, по-видимому, просил её руки, принц Монако, по сплетням, просил её остаться в его летней вилле. Сведения о её прошлом оставались смутными. Сведения о её любовной жизни имели свойство изменяться в зависимости от её настроения или от настроения репортёра, сообщающего их.

И если бы всё могло завершиться здесь, в этой точке, между безвредной ложью и скучной правдой, тогда, возможно, её бы вспоминали просто как ещё одну тривиальную забавницу из тех мятежных лет перед Великой войной. Но к концу января произошёл некий инцидент, полностью разбивший эту вероятность, возник указатель, показывающий дорогу к чёрному году, который никто никогда не забудет...

Всё началось с печального сообщения в газете о ликвидации собственности в имении Ролана Михарда. Видимо, акция была санкционирована судебными чиновниками, чтобы покрыть огромные долги. Заинтересованных лиц просили приехать пораньше.

Грей полагал, что не что иное, как любопытство, привело его в тот день к дому, где проводились аукционы, странное желание бросить один-единственный последний взгляд на разрушенную жизнь полковника. Он прибыл поздно, много позже того, как торги закончились. Этаж почти опустел. Оставалось лишь несколько безделушек, которые оказались никому не нужны.

Он вошёл осторожно, не вполне зная, что ищет. Проданные вещи лежали на соседнем складе, каждая снабжена ярлыком для доставки. Из высоких окон сверху тянулись колонны пыльного света, освещая холмы мебели под чехлами, бронзовые лампы, подсвечники и фарфоровые фигурки. Впереди был лишь один свободный проход к тому первому, главному портрету Зелле.

Картина была прислонена к буфету как какой-то ненужный хлам. Но это и вправду я! Он провёл рукой по раме — довольно сильно истёрта. Он сделал шаг назад, чтобы рассмотреть эти полузабытые касания кисти. Вы должны были сказать мне, что вы можете так рисовать. Он поднял картину.

— Простите, мсье, но картина продана.

Он повернулся и увидел женщину в синем халате с бухгалтерской кницей, переплетённой в холстину.

— Продана?

— Да, мсье. Все эти вещи проданы.

— Кому?

— Мсье?

— Кто купил картину?

Она нахмурилась:

— Я полагаю, что она была приобретена через посредника для иностранного коллекционера.

— Да, но как его зовут? Не могли бы вы мне просто назвать его имя?

Она вздохнула, явно раздражённая:

— Я должна свериться с записью. — Затем подтвердила то, что каким-то образом он уже подозревал: — Шпанглер. Рудольф Генрих Шпанглер.

После были только намёки и слухи. В Берлине она, как говорили, жила с лейтенантом вестфальских гусаров, но не было заметно, чтобы Шпанглер приблизился к ней, или признаков какой-то тайной жизни: принимает, например, любовников в наёмном chateau, обнажённая под хлопчатобумажным халатом, пока под шелестящими тополями ждёт лимузин. Её письма в течение того сезона за границей тоже были вполне невинными: с описаниями мест, которые она прежде не видела, и мужчин, которые никогда не любили её по-настоящему.

Часть II

СЕРЕДИНА ПУТИ

Глава восьмая

Обычно она принимала любовника по вечерам, чаще всего ожидала его у окна, из граммофона раздавалась музыка Шопена. Отсюда далеко была видна Находштрассе, на которой отражались силуэты большого Берлина, ярко выступавшие на фоне неба. Если не считать этих кратких встреч, её пребывание в этом городе было окрашено скукой.

Её любовником был состоятельный юнкер по имени Кирперт. Они встретились в Мадриде, случайно оказавшись за одним обеденным столом. Он был женат на красавице венгерке, но его всегда будут вспоминать как шикарного лейтенанта Маргареты лета 1907 года: они не таясь прогуливались по Фридрихштрассе или вместе отправлялись на манёвры императорской армии в Силезии. Время от времени их даже видели в кабаре и мюзик-холлах с друзьями по театру. Но тайны ночей их любовной связи хранила комната Маргареты.

Как правило, он прибывал в половине девятого вечера по понедельникам и вторникам. Входил без стука. Потакая его фантазиям, Маргарета надевала нечто вызывающее воспоминания о Востоке: голубое кимоно, соскальзывающее с плеча, волочащийся шёлк, свободно сколотый у талии.

Первый поцелуй был обещанием и поддразниванием, её язык проскальзывал между его губ и быстро ускользал. После шампанского или коктейлей на балконе она обычно ставила на граммофон другую пластинку. Он предпочитал медленную любовную игру. Долго лежал, развалясь на диване при свете ламп. Любил, когда она сидела, откинувшись, печальная и пассивная, пока он обводил пальцами её грудь, гладкую равнину её живота. В ответ она обычно закрывала глаза, чуть подрагивая, словно спящая чайка. Иногда проходил час, прежде чем он полностью раздевал её.

Фактически он был владельцем дома, но спальня оказывалась её царством. Там стояли зеркала в рамах вдоль дальней стены, и она любила наблюдать, как он освобождается от своей формы, разглядывала жёсткие углы его бёдер, белый сабельный шрам вдоль ключицы. Она видела, как едва заметно меняется выражение его глаз, когда он укладывал её на кровати.

Он медленно подходил к ней, она лежала не двигаясь, стискивая простыни или холодную бронзу кровати. Он входил в неё нежно, шепча по-немецки, а она отвечала на английском или голландском. Время от времени он называл её своей пленницей, стискивал зубы и сильно сжимал её запястья... затем вновь бывал нежен, почти боязлив.

Потом они лежали в темноте, слушая звуки улицы: шелест каштанов под ветром, стук проходящего фургона, вскрики полуночников-студентов. Они обменивались случайными фразами и уже спокойными ласками. Обычно после всего его тянуло к простым удовольствиям. Его сигареты, сделанные по особому заказу, импортировались из Анкары. Она набрасывала халат, напоминающий змеиную кожу, зелёный, с узором из лилий.

— Я одержим тобой, — говорил он ей. — Даже когда мы врозь, я чувствую себя одержимым.

— Дорогой, но это только иллюзия. Любовь — только иллюзия.

— Иллюзия? Обманчивая, волнующая иллюзия?

— Верно.

Он прижимал руку к её груди или поворачивал её лицо к свету и говорил:

— Но это не иллюзия, Маргарета. Это — реальность.

Если у него не было других дел, он обычно оставался до рассвета, засыпая возле неё или поигрывая её волосами. Руки у него были длинные и мускулистые, и она любила наблюдать, как они скользят по её коже.

Перед тем как уйти, он всегда целовал её в дверях, обхватив за талию и заставляя раздвинуть губы. И конечно, он всегда оставлял халат распахнутым, спадающим: она выгибала спину, и соски её слегка вдавливались в его военную форму — настоящий солдатский поцелуй.

Обычно после того, как он уходил, она, медленно пропуская волосы сквозь пальцы, плавно двигалась обратно к зеркалу на туалетном столике. Вероятно, она выбрала эту квартиру из-за её зеркал, расположенных так, чтобы всегда можно было видеть в них своё тело.

Иногда она целый час проводила, рассматривая на нем следы пальцев своего любовника, прослеживая малейшие изменения после доставившей удовольствие ночи. Вскоре она начнёт беспокоиться из-за своего возраста, но сейчас ещё живо было ощущение молодости и красоты...

Для неё это были безмятежные дни — одинокие утра в Тиргартене, синие вечера на Ландвер-канале. Если не считать Кирперта, у неё было только несколько случайных друзей, поэтов и музыкантов из «Романише кафе», одна или две знакомые женщины-соседки. Композитор Жюль Массне встретился с ней, чтобы обсудить будущий балет, так же как и хореограф Кассио. Однако не было ни единого признака присутствия в её жизни Рудольфа Шпанглера в это время, в чём её обвиняли позже.

Она говорила, что прибыла в Берлин для репетиций, чтобы дебютировать в середине зимы в Вене. Зал был превращён в студию. В начале вечера наняли пианиста. На фотографии, по всей вероятности сделанной Кирпертом, она появляется в лёгкой, как паутина, вуали. Пальцы её переплетены высоко над головой. Руки и ноги темны по контрасту с серебряными браслетами.

Она четыре недели танцевала в Вене, соревнуясь за зрительское внимание с Мод Аллен и Айседорой Дункан[18]. Газеты описывали её как роскошную и высокую танцовщицу с гибкой грацией животного. Она возбудила горячие споры по вопросу, до какой степени можно быть обнажённым на сцене. Время отдыха она в основном проводила с Кирпертом, но роль, отведённая ему на публике, была такой же, что и всех, кто находился в её свите: почти раболепное поклонение. Его часто видели ожидающим её за кулисами или покупающим шампанское, пока она беседовала с обожавшими её почитателями. Она знала, как угодить и как воспламенить. Если не действовало одно, в ход шло другое средство.

Происходили неизбежные скандалы, в основном из-за дюжины молодых людей, которые являлись после каждого представления. И всегда было одно и то же: скучный обмен мнениями в шумном номере отеля «Бристоль», одежда, кинутая где попало, тарелки с недоеденной закуской на столике на колёсах.

— Возможно, ты расскажешь мне о нём, — обыкновенно начинал Кирперт.

— О ком рассказать, дорогой? — не поворачиваясь от окна или не откладывая щётку для волос в сторону.

— О том маленьком Поле.

— О каком Поле?

— С которым ты проговорила весь вечер... проговорила, не обращая на меня внимания.

— Но, дорогой, это ничего не значит. На самом деле ничего.

— Однако ты заставила его почувствовать обратное, Маргарета. В этом несчастье. Ты даёшь им всем почувствовать, что это важно. — Затем, наливая спиртное или прикуривая сигарету и опускаясь в кресло: — Меня это больше не устраивает, Маргарета. Просто не устраивает.

Она никогда не пыталась оправдываться в ответ, внимая молча гортанным гласным и твёрдым согласным. Она просто выжидала, пока придёт время лечь рядом с ним, и нашёптывала ещё больше нежностей: «Я люблю тебя, ты мне нужен», и тому подобное.

Занавес её последнего венского представления упал в середине января 1907 года. После краткого пребывания в Париже она со своим лейтенантом опять поехала на юг, в Марсель, и там поднялась на борт северогерманского ллойдовского парохода «Шлезвиг», направляющегося в Александрию. Был холодный день, дождливая среда.

Два духовых оркестра, соревнуясь, играли «Марсельезу» и «Санта-Лючию». Зелле осталась в каюте, сочиняя почтовые открытки влиятельным друзьям и краткую малозначащую записку Николасу Грею.

Египет — ещё одна её фантазия, запечатлённая на мутных фотоснимках, где Зелле позировала в тени пирамид и отдыхала под москитной сеткой. Некоторые постоянные жители — европейцы, позднее вспоминали жизнерадостную женщину верхом на верблюде, едущую через барханы. Время от времени её также видели в жилищах аборигенов, пытавшуюся заговорить с женщинами. Никто в точности не понимал, чего она хочет.

Из Египта они двинулись обратно через Афины в Рим, Цюрих и наконец — в Берлин. Там она вернулась в свою студию, работала с энтузиазмом над танцем, который потом назовёт «Роза». Кирперт продолжал встречаться с ней, в основном по понедельникам и вторникам. Его дары становились всё более экстравагантными — драгоценности, меха, яйцо Фаберже[19], но тем не менее дни эти больше не были днями романтического подъёма. Он по-прежнему прибывал в экипаже по вечерам и уходил пешком на рассвете. И хотя все считали её знаменитой и свободной, на самом деле она чувствовала себя пленницей и всё ещё отчаянно ждала мужчину, который уведёт её очень, очень далеко.

Она встретила его в пятницу белым утром в Тиргартене. Он появился из тумана в сизо-сером фланелевом костюме и в пальто нараспашку. Она услышала его прежде, чем увидела: неровные шаги по гравию, синкопическое постукивание трости. И внезапно — на дорожке впереди — молодой британский джентльмен.

Он был не особо примечательной внешности: человек, похожий на чучело медведя с пуговками-глазами. Его одежда была, однако, явно дорогой, и ей понравилась его представительная походка. Запах его духов она знала как будто прежде, но не могла припомнить откуда.

Он небрежно приблизился, в то время как она, оперевшись локтями на ограду, разглядывала нарциссы и гиацинты. Она подождала, пока он поравняется с ней, и заговорила тихо и попросту, не думая:

— Я видела вас прежде, да?

Он кивнул, тоже ставя локти на ограждение:

— Да, я уверен, что видели.

— Здесь?

— Да.

— Тогда вы преследуете меня. — И она улыбнулась, но только слегка.

— Полагаю, да. Хотя это не то, что вам кажется.

Она вновь улыбнулась загадочной постановке вопроса:

— Говорят, ничто никогда не является таким, каким кажется.

Они стали прогуливаться, медленно приближаясь к кружку каштанов и железной скамейке под ними на лужайке.

— На самом деле я видел, как вы танцуете. В Вене.

— О, да? — удивилась она, словно никто никогда прежде не подходил к ней с этими словами.

— Вы были великолепны, воистину ослепительны.

— Благодарю, — сказала она своим самым холодным, самым церемонным тоном.

— Итак, значит, на самом деле это совпадение. То есть я впервые увидел вас танцующей в Вене и теперь встретил здесь. — Он засмеялся, чтобы прервать молчание. — Кроме того, естественно, я просто хотел понять — вы это или нет.

Она замерла, удерживая его взгляд и придавая паузе многозначительность.

— Да, это я.

— Да, — ухмыльнулся он. — Это вы.

Они уселись на холодную скамью, его руки покоились на рукояти трости, её были скромно сложены на коленях. Туман, казалось, рассеивался, оставляя всё чуть ярче, чем прежде.

— Меня зовут Данбар, Чарльз Данбар. — И он вытащил из кармана пиджака визитную карточку, чтобы подтвердить это, изящную, выполненную с хорошим вкусом визитную карточку с лондонским адресом.

— А что привело вас в Берлин, мистер Данбар? — мягко спросила она, как бы проверяя на слух его имя.

— Дело. Семейное дело.

— Ничего чрезмерно скучного, я надеюсь.

Он ответил ей тоскливой улыбкой:

— Инвестиции.

Повсюду вокруг них, казалось, сады пробуждались от голосов пенсионеров и детей. Ранний магический час прошёл, и город снова стал респектабельным.

— Я в сомнении, смогу ли увидеть вас ещё раз...

Она мгновенно окинула взглядом его глаза-пуговки и его пухлые безволосые руки:

— Что ж, это зависит от того, какие у вас намерения.

— Пообедать!

Она улыбнулась ещё раз, поигрывая краем платья:

— Обед — это ужасно серьёзно, вы так не думаете?

— Тогда как насчёт завтрака?

Она прикусила нижнюю губу:

— Да, на самом деле я более или менее занята в настоящее время.

— Заняты?

— С мужчиной.

— О, я понимаю.

— Но, возможно, вы мне назовёте ваш отель, и возможно...

— «Эспланада».

Как это было и с другими занимавшими её воображение мужчинами, её первой реакцией на эту короткую встречу была невинная фантазия: она и Чарльз Данбар гребут в лодке по какой-то провинциальной реке, он в белом фланелевом костюме и шляпе-канотье, она в розовато-лиловом кринолине. После вина и заливного цыплёнка они возвращаются в его коттедж, построенный в подражание тюдоровским, — она и её прекрасный англичанин с его привлекательными иностранными инвестициями.

Не считая этих грёз, её голова была занята в основном праздничными раздумьями. Она размышляла, каково быть любимой славным неприметным юношей. Или представляла, каково будет провести ночь в «Эспланаде». Однажды она даже обнаружила, что медлит в Тиргартене, надеясь увидеть его вновь, — не то чтобы она знала, что сказать ему, особенно теперь, когда господин Кирперт всё ещё оплачивал её счета.

Кирперт появился во вторник, обыкновенный скучный берлинский вторник. Он прибыл в начале вечера, распространяя запах пива и духов своей жены. Небо к тому моменту очистилось и было будто воронёное. Вновь их голоса стали плоскими и невыразительными.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она. — Ты выглядишь усталым.

Он и в самом деле выглядел почти мертвецом, серо-бледным, с тёмными кругами под глазами.

— Это — нервы. У меня нервы в плохом состоянии.

— Да, но ты знаешь, что при этом рекомендуется какао. Я сварю тебе немного замечательного какао.

Он хмыкнул, отмахиваясь от неё:

— Лучше дай мне бренди, Маргарета. И побольше.

Она, не глядя, дала ему бренди в грязном стакане и уселась у его ног на полу. В лучшие дни они были способны просиживать так часами, пока Кирперт не напивался до беспамятства.

— Я сегодня получила письмо, — небрежно сказала она. — От моего агента.

Он бросил на неё взгляд, который она знала и прежде: «Твои личные дела меня мало интересуют».

— Идут переговоры об ангажементе.

Он промямлил что-то в ответ, но явно нельзя было быть менее заинтересованным.

— На самом деле, я думаю, они хотят, чтобы я снова танцевала в Мадриде. — Это было не вполне правдой, скорее ей нравилось, как это звучит: «Они хотят, чтобы я снова танцевала в Мадриде».

— Мадрид — помойная яма.

— Да, но речь идёт ещё и о деньгах.

— Каких деньгах? Тебе не нужны деньги. Деньги тебе даю я.

В другой день, в другом настроении она даже не потрудилась бы ответить. Его понятиям о женщинах и о жизни никогда невозможно было противостоять. Но сегодня она не смогла разыгрывать перед ним покорную и застенчивую танцовщицу. И даже не пыталась делать вид.

— Всё же, дорогой, думаю, я попробую. Да, я определённо попробую.

— Налей мне ещё выпить, Маргарета.

— Я не уверена, что ты понимаешь, дорогой.

— Разумеется, понимаю. Налей мне ещё.

— Я уезжаю пятнадцатого.

— Выпить, Маргарета. Я хочу ещё выпить.

— Трудно сказать, сколько времени меня не будет.

Он потянулся к её плечу, рассеянно проводя пальцем вдоль ключицы. Затем, внезапно схватив её за волосы, оттянул её голову назад.

— Выпить, Маргарета! Налей мне выпить.

— Мне больно.

— Выпить.

Она, не говоря ни слова, пересекла комнату. Кувшин стоял на каминной полке слева, но руки её тряслись так сильно, что ей пришлось перенести его на стол, чтобы не расплескать. Возвращаясь со стаканом бренди в левой руке к его креслу, она, казалось, не могла поднять глаз... до тех пор, пока не увидела его вплотную, недвижного.

— А теперь дай его мне, Маргарета. Дай мне.

Она, должно быть, подождала две или три секунды перед тем, как выплеснуть стакан ему в лицо. Следующие секунду или две никто из них не двигался. Наконец Кирперт поднялся и отвесил ей пощёчину. Она качнулась назад от его удара, закричала, когда он ещё раз ударил, изо всех сил, тыльной стороной ладони. Третий удар поверг её на колени, всхлипывающую, в распахнутом до бёдер халате, в уголках рта виднелась кровь.

— Выпить, Маргарета. — Голос его был твёрд, но тих — солдат, обращающийся к неразумному ребёнку. — Налей мне выпить.

Когда она не ответила, он вновь ухватил её за волосы, притягивая её лицо к своему.

— Выпить.

Его глаза были голубыми, с золотыми крапинками, и они удерживали её какое-то мгновение, прежде чем она выплюнула:

— Иди к чёрту. Прямиком к чёрту.

Она увидела, как его глаза слегка сузились, следом ещё один жалящий удар лишил её дыхания, и она упёрлась взглядом в бордюр из стилизованных птиц, вытканных по краю ковра.

Он медленно надвигался на неё, потом, просунув руки под халат, разорвал его на длинные полосы. Когда её руки инстинктивно дёрнулись к груди, он свёл оба запястья вместе, придавливая её голову к полу. Мгновение они оба оставались недвижными, тяжело, ритмично дыша.

В зеркале на противоположной стене она видела нелепую свою позу — вроде подготовленного для жарки цыплёнка со связанными лапками и крылышками. Кирперт снял брюки и опустился на колени рядом с нею. Его глаза помутились, и она не смогла удержаться, чтобы не поморщиться, когда он скользнул между её ног. Затем он навалился на неё разъярённым призраком, продвигаясь глубоко внутрь.

Когда он закончил, он оставил её на полу, слегка дрожащую, но не издавшую ни звука.

Он одевался в полумраке, наблюдая за нею, всё ещё молчащей. Мимолётное отражение его профиля в зеркале вызвало у неё только мгновенную мысль: по-немецки... Он заговорил плоскими фразами, без эмоций, как будто ничего не произошло:

— Я не смогу увидеться с тобой в пятницу... У меня есть предварительные договорённости.

Она потянулась к постельному покрывалу в вялой попытке прикрыть себя.

— Убирайся.

— Если, однако же, я понадоблюсь...

— Убирайся отсюда.

Долгое время после того, как он ушёл, она не шевелилась. Было всё ещё рано, в окрестностях стояла тишина. Просто ещё один вторник, завязнувший во времени. Мало-помалу она вернулась к своим обычным занятиям: вымыла волосы, приняла ванну, разобрала кровать. Уличные звуки вдалеке вызвали у неё печаль, поэтому она поставила ещё одну пластинку на граммофон.

На левой щеке её был синяк, синяки на запястьях. Её они не смущали. Только мужчина может волноваться о подобных пустяках. Мужчины... такие тщеславные, такие глупые.

Сон преодолел её досаду и печаль, во сне она видела дочь, которую едва знала, и дом в деревне, который никогда не видела. Они будут жить, как только могут жить независимые женщины: сушить волосы в саду, заросшем нестриженой травой и трубками гибискуса, болтать за чаем с печеньем. Мужчины станут для них существами второстепенными, приносящими письма, рубящими дрова, убивающими друг друга. Знаменитые артисты будут приезжать по воскресеньям. И если иногда этих простых удовольствий будет недостаточно, можно всегда обратиться к такой безобидной душе, как Чарльз Данбар из отеля «Эспланада».

Она пошла к нему в воскресенье, немного позже времени, положенного для визитов. Над фабричными крышами стояла полная луна, тёплый ветерок приносил запахи сырого кирпича и угля. Кафе позади соседних жилых кварталов заполнены студентами местной академии, они вели тихие разговоры за высокими кружками пива. Верно, обсуждают её, женщину в чёрном, которую никто не сопровождает, подозревала она, но это её не волновало. Ещё дальше по Кантштрассе она прошла мимо вульгарных проституток, всегда недооценивавших свою власть над мужчинами, где бы они ни встречали их — в пивном зале или в номере «Эспланады».

Она вошла в вестибюль в половине девятого, передала записку коридорному. Кто-то вышел из читальной комнаты и пытался поймать её взгляд, но она не обратила на него внимания. В холле стояли пальмы в горшках и ваза с зеленовато-жёлтыми розами. Она ни секунды не сомневалась, что её англичанин придёт.

Она увидела его сначала на лестнице, немного смущённого, в смокинге, с застенчивой улыбкой и детскими глазами. При свете ламп он выглядел немного ниже, чем она помнила, волосы были чуть более редкие. Но когда он оказался ближе, она поняла, что ничего не изменилось. Он взял её за руку, но ему не хватило самоуверенности, чтобы поцеловать её.

— Я боялась, что вы уже вернулись в Лондон, — сказала она ему.

Робкая ухмылка.

— Но, как видите...

— Да, вижу. — Она повернулась так, чтобы свет не падал на синяк на её щеке. — А теперь, возможно, мы проведём немного времени вместе.

Он провёл языком по пересохшим губам и оглянулся на лестницу:

— Но я полагал, вы...

— Уже нет.

Они прошли в английский сад с можжевельником и кустами, подстриженными разнообразными формами. Она просунула свою руку под его, небрежно касаясь его бедра своим запястьем. Затем, идя впереди по длинной, покрытой мохом дорожке, она нарушила молчание, спросив:

— Разве вы просто не восхищаетесь этим ароматом, мистер Данбар? Просто не восхищаетесь?

Он догнал её под раскидистой глицинией. Там было темно, царили запахи: влажной почвы, прелых листьев и духов.

— Могу ли я надеяться, что вы отобедаете со мною? — спросил он почти шёпотом, хотя они были одни.

Она улыбнулась, но отвернулась, будто отвлечённая цветущей гортензией:

— Сегодня?

— Если вы можете, то сейчас.

— Где?

— А где бы вам хотелось?!

Она шагнула ближе, опять почти касаясь его:

— В каком-нибудь экстравагантном заведении?

Они обедали на террасе над переулками Тиргартена, недалеко от того места, где она впервые увидела его. Он заказал камбалу в соусе из белого вина и масла и небольшую флотилию лобстеров. Они говорили об Англии и о простом существовании в деревне с лошадьми, огромными лужайками и крокетом. В ответ на очередное упоминание о заграничных инвестициях она пробежала указательным пальцем по его запястью — туда и обратно, туда и обратно.

Они провели остаток вечера, гуляя: бродили по самым затенённым аллеям между чахлыми соснами и по берегу пруда. После воспоминаний о крокете разговор казался ненужным; они сели бок о бок на скамье, и её рука вновь легла на его руку. Видя консерватизм его взглядов, она в конце концов оставила его лишь с мимолётным поцелуем: её губы на мгновение скользнули по его губам под теми фантастическими вязами.

Она встретилась с ним в следующий вторник, придя к отелю пешком в простой юбке и блузке. Они провели первый час в Национальной галерее. Беседа их оставалась незатейливой: анекдоты из детства Данбара, его воспоминания о летнем отдыхе на побережье; Зелле то улыбалась, то смеялась, то тянулась к нему, то вдруг отодвигалась, подобно рыболову, ловко ведущему форель в холодной воде...

Она пригласила его в свою комнату приблизительно в полночь, после большого количества выпитого шампанского. Посадила его в кресло со стаканом минеральной воды, сама надела простое платье. Вуаль, наброшенная на абажур, погрузила комнату в глубокую синеву. Ароматизированная свеча на каминной полке перебивала запах сырости.

Он упомянул, что чувствует себя нехорошо, но она не обратила на это внимания и повела его к кровати. Она стянула с него туфли, галстук, пиджак и рубашку и приказала ему лечь. Его тело было мягким и бледным, как у ребёнка. Грудь гладкая, почти безволосая. Хотя воздух из открытого окна был довольно холодным, он сразу начал задыхаться.

Она играла с ним, сидя в кресле возле кровати. Пальцем лениво прочерчивала круги по его бёдрам, затем ниже, нежно поглаживая кончиком одного пальца, потом только ноготком. Он отвечал длинным вздохом, закатив глаза и поднимаясь навстречу её прикосновению. Она отвечала полукивком и понимающей улыбкой.

Когда игра закончилась, она всё ещё не разделась и ничего не сказала. Его тело повлажнело от испарины, сердце билось неровно. Ранний ветерок стих, оставляя только тёплое оцепенение ночи на изломе лета.

— Я должен идти, — сказал он. — Поздно.

Она покачала головой и двинулась к туалетному столику.

— Нет, не слишком поздно.

На столике стояли два флакона духов, она взяла, не выбирая, один из них — дорогие, но с незатейливым немецким ароматом.

Она всё ещё изучала наклейку, когда он тихо позвал её по имени:

— Маргарета, давай я возьму тебя в Лондон.

Она улыбнулась, прекрасно видя его молящие глаза в зеркале:

— Лондон?

— Мы превосходно проведём время, я обещаю.

Она отложила духи, пересекла комнату и нежно поцеловала его в лоб:

— Но я не хочу ехать в Лондон.

— Почему?

— Потому что мне кажется, что я там не понравлюсь.

— Конечно, понравишься.

Она пробежала костяшками пальцев по его плечу, затем ниже, к соску:

— Кроме того, в Париже так прелестно весной.

Он сел на кровати, завернувшись в простыню, и нахмурился:

— Париж? Но мои родители ждут меня в Лондоне.

Она взяла его голову в руки, прижав лицо к своей груди:

— Тогда, кажется, твои родители будут разочарованы, не так ли?

Они уехали из Берлина дневным поездом во второй вторник мая. Четыре нацарапанные страницы для господина Кирперта ничего особенно не объясняли, но сказали всё. Выдающийся счёт в три тысячи марок был тактично оплачен Данбаром. В её багаже покоились две фарфоровые статуэтки для Жюля Камбона и крохотная гравюра Рембрандта для Грея.

Было ещё и письмо к знакомой, с которой Зелле подружилась в том же году чуть ранее, — занимавшейся пением любовнице офицера. Записка Маргареты представляла собой в основном вариации на известную тему: все мужчины одинаковы, с одними и теми же маниями, требованиями и той же ненадёжностью. Красивая женщина должна просто потворствовать их фантазиям, чтобы получать то, что хочет. Там же были повторены старые шутки о желании как оружии и любви как способе достичь цели — все те вещи, которые позднее используют для того, чтобы поймать и уничтожить её.

Глава девятая

Первые впечатления о Данбаре выражены в непринуждённом наброске, сделанном однажды вечером на Елисейских полях. Подобно другим зарисовкам этого периода, портрет Данбара выглядит слегка гротескным, возможно, даже чуть комическим. Мужчина вместе с Зелле в дверях Китайского павильона, и он же сидит, окружённый сцепившимися драконами, прописанными на ширме. Зелле склонилась к его плечу, глаза её, похожие на спокойный ручей, вызывают восхищение. Казалось, Грей говорит: вот приятный, но несколько наивный молодой человек, принимающий экстравагантных друзей. Его одежда вполне изысканна: сдержанный костюм в светлую тонкую полоску и тугой бутон розы на левом лацкане. Улыбка чуть застенчивая.

Сверх того из этой работы явствует, что начальные чувства Грея к этому человеку были неопределённы, возможно, затуманены алкоголем и явно окрашены ревностью. Данбар, как скажет он позднее, был похож на многих парней, которых можно встретить в английских публичных школах: простой, приветливый, слишком беспокоящийся о том, что подумают другие. Действительно, первый разговор Данбара с Греем был об Оксфорде и о преподавателях, которых оба знали. Данбар представлял собой заметную личность в кампусе[20], запомнившуюся своими щедрыми обедами. Он с успехом вступил во все лучшие клубы: новичком в Карлтон, затем в Грид и Союз.

Тем не менее с Зелле в Париже он был робок и заботлив. Ему доставляло удовольствие, когда она висела у него на руке и шептала что-то в ухо. Время от времени он даже позволял ей говорить за себя, улыбаясь, пока она произносила нечто вроде: «О, но Чарльз пьёт шампанское в любое время» или «Чарльз нисколько не беспокоится из-за германцев». Грей же почитал за лучшее не вмешиваться, видя, как Мата Хари выставляет своего любовника.

Была тёплая ночь, и после ужина Маргарета настояла на том, чтобы пройтись. После часа, проведённого на бульваре, она повела их к террасе снова пить шампанское и беседовать. Когда она, извинившись, ушла в дамскую комнату, Грей впервые остался с Данбаром наедине. Шаг с её стороны явно рассчитанный, возможно, даже предварительно подготовленный.

— Маргарета говорит, что вы были её первым парижским другом, — начал Данбар.

— Да, — сказал Грей, — думаю, что так.

— А русский фотограф?

— Де Маслофф.

— Верно, Вадим де Маслофф. Я знаю, что она его тоже обожает. Немного с характером, но забавен.

— Да, забавен.

Появился официант с шампанским и блюдом устриц во льду. Вид, открывающийся сквозь лавровые деревья, напоминал прежние дни: ряды экипажей вдоль камней бордюра и бродячие скрипачи.

— Мне кажется, это должно было быть прекрасно...

— Хм-м?

— Та первая весна в Париже, — сказал Данбар.

— Да, это было замечательно.

— И вы всё ещё находите его возбуждающим? То есть город.

Грей прикурил сигарету, вдохнул дым:

— Полагаю, так.

— Но порою вы, должно быть, скучаете по Англии. Я вот скучаю.

Грей пожал плечами, думая, что они могли бы оказаться вместе в своё время в Англии, перешёптываться в темноте дормитория, который был обиталищем таких же сорванцов, делиться секретами и кусочками шоколада.

— Нет, я не могу сказать, что скучаю сейчас по Англии.

— Да? Тогда я, наверное, завидую вам. Так резко порвать со всем. Не думаю, чтобы у меня хватило смелости.

Тогда пусть это продлится неделю, мог бы сказать ему Грей. Месяц, ещё несколько ночей с Зелле.

Она вернулась с орхидеей, которую, должно быть, прихватила на свободном столике. Она не прикоснулась к устрицам, но выпила ещё шампанского. Было поздно, и компании разбрелись по дорожкам сада. Измученные официанты болтали между собой.

— Он нравится тебе? — спросила она Грея, когда Данбар отошёл за экипажем. — Он тебе и вправду нравится?

Он промямлил вежливую ложь:

— Конечно.

— Тогда договорились! Я назначаю тебя его опекуном.

Он посмотрел на неё:

— Опекуном?

— Ну, вы оба англичане, не так ли? Кроме того, он отвратительно богат, это должно развлечь всех нас.

Так это началось — со всеми старыми навязчивыми идеями, неаргументированным желанием и томлением. Ко второму вечеру их роли установились: Грей — тихий наблюдатель и наперсник, Данбар — полный дурак, Зелле — она сама. Они отобедали с малоизвестными друзьями на берегу реки, затем прогулялись по ботаническому саду. Маргарета временами отпускала шутки на счёт Данбара. Он, казалось, напрашивался на них. Данбар делал вид, что не замечает.

К полуночи они переместились за столик «Максима», где Грей обнаружил, что вновь переживает драму, свидетелем каковой он, должно быть, был до этого десятки раз: Зелле в кругу восхищенных друзей не отпускает руку любовника, который в конечном итоге оплачивает счёт. Истории звучали те же самые — в основном творческие анекдоты о её приключениях за границей. Затем обязательный поцелуй на прощание, а после долгий путь по сырым улицам в свою комнату.

Его студия едва ли изменилась с тех первых дней, проведённых с ней. Там на стенах ещё оставались те беглые наброски, её письма ещё лежали в ящике. А иногда казалось, что она никогда и не уходила, и он почти ощущал, как она наблюдает из овального зеркала.

Обыкновенно после ночи в городе Грей проводил час на балконе с пивом, взяв небольшой альбом. Но после этого вечера он хотел абсолютного одиночества. Чтобы окна были закрыты, дверь заперта. И светила единственная маленькая лампа.

Он вытащил фотографию Маргареты из ящика и положил на стол, где обычно рисовал. Хотя у него хранилось несколько её фотографий, он почти всегда возвращался к этой: неотразимый портрет обнажённой девушки верхом на велосипеде. Он обычно изучал лицо, вороша старые воспоминания и чувства. Он старался не смотреть на неё слишком часто, из опасения истощить воздействие. Или сделать его невыносимым.

Почти рассвело, когда он наконец отложил фотографию в сторону. Голуби толпились на соседних крышах. Воздух снаружи был тяжёл и тих. Горячий ветер с юга ожидался в любой момент. Время от времени ему казалось, что он слышал отдалённый вой поездов, каждый из них звал его прочь. Он знал, что ему давным-давно следовало оставить её, собрать вещи и уехать без предупреждения — будущий адрес неизвестен. По прибытии в Лондон он мог бы повидаться с одним-двумя старыми друзьями, имеющими связи в респектабельных галереях, затем по прошествии пяти или десяти лет — нормальных пяти или десяти лет — она стала бы просто воспоминанием: красивое тело, длинные ноги в перекрученной простыне.

Но всё это бесполезно, всё бесполезно, если понимать, что, когда бы она ни позвала, он придёт. Он придёт ночью, чтобы быть провожатым. Он придёт как друг, чтобы развлекать её любовников. Он придёт и без приглашения, вечный странник, молчаливо наблюдающий со своего угла стола за ней, теряющей время с такими, как Чарльз Данбар.

Стоял недвижный, южный зной, безветренный и тяжёлый. Зелле проводила дни в репетициях, готовясь к очередному осеннему туру, и, следовательно, у Данбара оставалась куча времени. Часть его он проводил с Греем за дневной выпивкой.

Они встречались в знакомом кафе, там, где побольше воздуха, на Левом берегу. Данбар обычно прибывал рано и всегда слишком безвкусно одетый. В первый день они говорили об Оксфорде, при этом Данбар объяснял, что ему плохо пришлось там в первый год, поскольку он не оценил должным образом «Метаморфозы» Овидия. Грей, сколько ни старался, не смог припомнить ничего существенного об Оксфорде, кроме смутного впечатления о переулках с закрытыми ставнями и о колоколах на церкви Христа, и пробормотал нечто казавшееся подходящим к теме.

От Оксфорда они перешли к искусству и политике, обсуждая и то и другое без подлинного интереса. Следующим шёл театр, затем наконец они подошли к Зелле.

— Вы знаете, она просто обожает вас, — сказал Данбар. — Совершенно необыкновенно.

— Кажется, вы ей тоже нравитесь, — сказал Грей, — вполне очевидно.

— Да, но иногда я думаю, что ваш путь более безопасный.

Грей посмотрел на него. Они заказали вино как прелюдию к шампанскому, и после нескольких стаканов он ещё слишком трезво всё осознавал.

— Не то чтобы я жаловался, — продолжал Данбар. — Просто я не всегда знаю, где она находится, если вы понимаете, о чём я.

— О, думаю, что понимаю. — Грей улыбнулся, сам же больше всего хотел знать, не мог бы официант принести ему бренди, и поскорее.

— И потом речь идёт о границах терпения, — добавил Данбар. — Я имею в виду, она может приводить в бешенство, не так ли?

Она может приводить в бешенство, не так ли? Тогда впервые Грей услышал, что мужчина выражает недовольство Зелле, — первая тоненькая трещинка в стекле. Но в то время, не разгадав очевидного, он не сосредоточился на этом.

После того дня на реке прошли пять дней относительного спокойствия. Данбар проводил время, неторопливо обходя Лувр и Люксембургский сад. Вечерами они с Зелле обедали либо одни на Елисейских полях, либо с друзьями в артистических кафе. Хотя Грей, по всей видимости, присоединялся к ним несколько раз, он особенно запомнил только первый...

Этой оцепенелой ночью город был словно накрыт куполом колокола. Туман казался промышленным дымом, и окраинные улицы почти опустели. По предложению Зелле они обедали в одном из русских кафе, где собирались друзья, живущие по соседству. Еда подавалась совсем заурядная, но на галерее всегда играли скрипачи.

С самого начала существовал какой-то разлад в этой ночи. Ещё до того, как принесли коктейли, Данбара отослали с каким-то лакейским поручением, за что вознаградили только пренебрежительной улыбкой. Затем последовали замечания о его одежде и его безнадёжно английском взгляде на будущее. Также ей не понравилось выбранное им вино.

Это стало системой — повторяющийся удар в одно и то же больное место. Данбар обычно высказывал какое-нибудь невинное мнение, а Зелле небрежно разносила его в пух и прах. Вечер тянулся медленно, и молчание становилось всё более гнетущим, казалось, даже официанты испытывали неловкость, стоя наготове с очередной бутылкой для скандально известной танцовщицы.

В полночь её компания окончательно распалась. Данбара послали искать такси, а Зелле удалилась на галерею. Отсюда открывалась широкая панорама: крыши, за ними река и дождевые тучи, собирающиеся на горизонте.

Грей медленно, не говоря ни слова, приблизился. Зелле не обернулась. Её волосы были свободно распущены по плечам; и хотя глаза её были всё ещё живыми и ясными, он ощутил в её голосе утомление.

— Я не могу представить, что существует место, столь же прекрасное, как это, — сказала она ему.

Он шагнул ещё ближе, теперь их руки, лежавшие на перилах, почти соприкасались.

— Это значит, что ты никогда не видела Англии.

Она откинула голову:

— О, вот как! Ты выступаешь на стороне Чарльза?

— Ты назначила меня его опекуном.

— Это была временная мера. Он теперь сам себе хозяин.

— Но едва ли в том преуспевает.

— Что это должно значить?

Он отвёл взгляд, засунул руки в карманы. Тремя этажами ниже ещё какая-то пропащая душа искала экипаж.

— Ты хоть сколько-нибудь любила его, Маргарета?

— Право же, Ники.

— Любила?

— Конечно.

— Тогда зачем ты обращаешься с ним как с каким-нибудь паршивым пуделем?

Он ожидал вспышки сардонического смеха, но она просто облизнула губы и внезапно опять оказалась похожей на ребёнка. Голос её тоже стал очень мягким:

— С ним всё в порядке, Ники. Честное слово. Просто... Ну, иногда нервы выходят из-под контроля.

— Тогда отошли его обратно в Англию. Освободи его и отошли домой.

Она улыбнулась:

— Ты говоришь, как священник, ревнивый священник. А хуже их не бывает — фанатики с непонятными мотивами.

— Отошли его домой, Маргарета.

— Но я люблю его, на самом деле люблю...

— Нет, не любишь.

Он владел ею безраздельно только ещё один раз этой ночью — несколько слов на прощание во дворе, где невыносимо несло от прорванных труб. Данбару велели подождать в экипаже. Сказано было очень спокойно.

— Не говори о Чарльзе, — произнесла она. — Нет необходимости.

Она положила руку на его плечо, рассеянный жест.

— Маргарета...

— Нет, послушай. Мы с Чарльзом хорошо понимаем друг друга. Говорю тебе, это всё вполне невинно. Ники, не смотри на меня так. Я говорю тебе правду — это невинно.

И несомненно, она верила в сказанное.

Прошла неделя, прежде чем он вновь увидел её, и от тех дней остались рисунки: она, сидящая в бамбуковом кресле. Чёрное платье и волосы, туго затянутые сзади, придают её лицу непривычное выражение строгости. Глаза направлены на обнажённое тело юноши у её ног. Тут нет ощущения нежности; и её рука, касающаяся ноги юноши, кажется холодной и лишённой жизни...

Но когда он наконец вновь увидел её, то его впечатление показалось почти нелепым; она выглядела чрезвычайно хорошенькой, простой и невинной. Её волосы мягко обхватывала лента, глаза только чуть-чуть подведены тенями. И беседа ни в малейшей степени не звучала зловеще — лишь обсуждение предстоящего турне.

Она сказала, что будет выступать по меньшей мере семь недель, включая восемь ночей в Вене. Сказала, что деньги, без сомнения, благодать, но при этом всегда приходится преодолевать трудности. Под конец она упомянула: Данбар будет сопровождать её, чтобы помогать с практическим обустройством. Грей сказал, с меньшим чувством, чем хотел, что Данбар практичный малый и окажется по-настоящему полезен со своей крепкой хваткой в том, что касается цифр.

Приблизительно в восемь часов они расстались, и день, начинавшийся гнусно, окончился довольно хорошо. Розовое небо с белой луной над кварталами домов. Толпы понемногу редели везде, кроме трамвайных остановок. И чтобы унести с собой впечатление от этого вечера, Грей ненадолго остановился на краю площади и бросил на Зелле последний взгляд. Стоя на каменном бордюре, она ждала подъезжающий экипаж. Данбар, изогнувшись, протягивал к ней руки из экипажа, её глаза оставались загадочными, но улыбка была знакомой.

Они уехали в понедельник ясным днём. Листья ещё не пожелтели, но конец лета уже чувствовался. Хотя Грей не был на вокзале, он был в силах нарисовать в своём воображении их отъезд достаточно чётко: пока Данбар командует носильщиками, Зелле бурно машет со ступенек.

Как всегда, самой худшей была первая неделя, и Грей провёл её или яростно работая, или сидя с друзьями в переполненном кафе.

Но даже на расстоянии тысячи миль от неё невозможно было её по-настоящему забыть. Тем более что в те дни её слава была всё ещё на подъёме и о ней постоянно упоминали в газетах. Волна рецензий достигла Парижа в октябре, и казалось, что критики тоже полюбили её.

Но наиболее ясное впечатление оставило письмо не от Зелле, а от Данбара. Оно пришло в обычный день середины октября. Грей провёл утро, делая наброски с рыбаков под Новым мостом, а днём, вернувшись к себе в комнату, обнаружил письмо, прикнопленное к своей двери. Шесть старательно исписанных от руки страниц из отеля «Бристоль» в Вене.

В сущности, Данбар послал два письма, одно прочитывалось между строк другого. В Вене холодно, начал он, но прекрасно: оранжевые деревья вдоль Рингштрассе, постоянные звуки вальса. Конечно, ещё и Дунай, и волнующие вечера. Ночи, однако, утомительны, и везде полно евреев.

Два коротких абзаца о богемных друзьях Зелле, затем долгое и противоречивое описание её дебюта. «Как и все австрийцы, — писал он, — венцы стремятся стать полными собственниками, особенно когда речь идёт о популярном кумире...» Далее он замечал, что местная аристократия скучна. «Конечно, они не англичане».

Из этих праздных размышлений проступали расплывчатые жалобы на график работы Зелле, на её взаимоотношения с другими и даже более смутное признание своей одержимости ею. Он явно прочёл Фрейда, и там было нечто о циклических расстройствах, и, видимо, он сосредоточился на них.

По контрасту с этим, однако, его заключительные замечания выглядели бодрыми и сдержанными. Знакомый Маргареты пригласил их за город, где он надеется подстрелить оленя, но удовлетворится и фазаном. Зелле предвкушает верховую езду и, конечно, шлёт свои приветы...

Пробило четыре пополудни, когда Грей отложил письмо. Четыре часа, сумеречное время. Зелле сейчас, возможно, легла вздремнуть, а Данбар размышляет в соседней комнате. Свет, должно быть, там синий или синевато-стальной, повсюду разбросана её одежда.

Из последних строк было ясно, что Данбар ожидал ответа, но, даже если бы и знать, что написать, эти пять или шесть страниц о Зелле казались ненужными. Никогда нельзя надеяться объяснить её поступки, проанализировать их или освободиться от неё. Она слишком сложна для определения, и совет другого мужчины тут неуместен.

— Я никогда по-настоящему не знаю, когда она шутит, когда серьёзна, — как-то сказал Данбар. Тогда, вероятно, никогда и не узнаешь, мог бы ответить ему Грей. Потому что она, безусловно, прибыла из другого мира, странного, загадочного, куда входят через низкую дверь в стене. Всё в нём слегка не в фокусе, все дороги кружат. Время тоже слегка смещено так, что единственная ночь может длиться годы.

Прошло более шести недель, не было ни слова от Данбара, и от тех дней осталась серия простых рисунков, показывающая возвращение к основе. Он работал с натуральным светом и придерживался строгих форм. Он провёл много времени, анализируя плетёный стул. Заинтересовался также соседскими кошками и, в конце концов, подобрал бродячего кота по имени Болеро. Кот запечатлён на акварели конца 1908 года.

Вдали от мольберта жизнь также потеряла свои сложные измерения, характерные для его первых восемнадцати месяцев в этом городе. Он проводил вечера с Вадимом де Маслоффом и время от времени ездил на омнибусе в поисках новых перспектив. Случались даже периоды (особенно в конце октября), в которые казалось: он уже пережил самый худший момент своих отношений с Зелле и даже ухитрился выжить. Когда он задумывался о своей жизни, она представлялась ему в виде мимолётных картин, всё ещё достаточно ярких. Он любил воображать себя в некоем причудливом старом пригороде Лондона работающим маслом над пейзажами. Его соседи, простые, но добрые люди, считают его тихим чудаком, прожившим жизнь, о которой мечтает чуть ли не каждый... и если какие-нибудь молодые женщины нашли бы его привлекательным, он в конце концов согласился бы писать и их.

Это были видения, утешавшие его той осенью, фантазии в дождливые дни, удерживающие от того, чтобы сосредоточиваться на Зелле. Он даже зашёл настолько далеко, что наводил справки об имениях в Бекшире, провёл полдня, изучая «Таймс». Но на самом деле выхода не было ни в Англии, ни во Франции, никакого выхода...

Телеграмма от Данбара пришла в пятницу, в один из первых холодных дней года. Серое небо, канавы припорошены, и внезапно, как с неба: «Прибываю в восемь часов, вокзал Сен-Лазар».

Если бы Грей следовал своим инстинктам, он должен был разорвать послание, запереть дверь и задёрнуть шторы. Но вместо этого он просто ждал, сидя у окна впервые за эти дни с крепким спиртным напитком. Ближе к сумеркам он вышел на улицу. Одно мгновение ушло на то, чтобы отыскать свободный экипаж.

На станции оказалось холодно, сырой ветер дул сквозь стропила. Голоса раздавались отдалённо на фоне громыхания подъезжающих поездов. Прошло полчаса, прежде чем появился Данбар. Он был один, одет в безвкусный, но дорогой костюм и, как обычно, искал свой багаж.

Ночь от ледяного дождя стала ещё холоднее. Дул северный ветер, прогоняя пешеходов с улиц. Поскольку Данбар не забронировал комнату в отеле, у Грея не оставалось иного выхода, как привести его к себе домой. Там тоже было холодно, но ни один из них, казалось, не замечал этого.

Их первые минуты были отягощены долгим молчанием и вопросами, которые оставались без ответа. Грей налил два стакана дешёвого шерри, пока Данбар изучал самые последние рисунки на стене. Он, казалось, особенно заинтересовался тремя портретами Зелле: сидящей, полулежащей и смотрящей в очередное зеркало.

— Новые, да? — спросил он.

Грей кивнул. Его голос звучал сдержанно:

— Да, эти совершенно новые.

— Что ж, мне они определённо нравятся. Если вы захотите продать их когда-нибудь...

— Что случилось, Чарльз?

— Хм-м?

— Что произошло у вас с Маргаретой?

Данбар пожал плечами:

— Ничего... Много чего. — Его глаза остановились ещё на одном рисунке, ранний портрет обнажённой, сделанный мелком. — А это мне действительно нравится.

— Вы видели его прежде.

— Неужели? Да, не могу сказать, что помню. Я бы, конечно, вспомнил, если бы видел, потому что он по-настоящему великолепен.

— Что случилось, Чарльз?

Он опять пожал плечами:

— Я расскажу вам как-нибудь дождливым днём.

— Сейчас как раз идёт дождь.

Они сидели в алькове, рассматривая парижские крыши. Грей поставил бутылку шерри на пол. По мере того как дождь стихал, возвращались знакомые ночные звуки: шевелились под карнизами голуби, кричали кошки. Затем начался медленный монолог о первой неделе за границей.

Они прибыли в Монте-Карло в среду, сказал он. Зелле была разочарована тем, что ни одно важное лицо не встречало их на вокзале. Были также сложности с её багажом, и «Гранд-отель» не смог предоставить номер. Вечером они обедали с каким-то гнусным венгром и двумя тёмными личностями, которых Зелле встретила в казино.

С Зелле происходила перемена, объяснил Данбар, постепенная перемена с того момента, как она достигла Монте-Карло. В основном она приехала, чтобы обсудить возможность участия в роли Клеопатры в постановке «Антар». Шли и ещё какие-то переговоры о ряде закрытых представлений по три тысячи франков за ночь. По большей части, однако, она проводила время с господами, которых встречала случайно, порою возле столиков. Данбара редко просили присоединиться к компании, и причина была всегда одинакова: это влиятельные люди, способные реально помочь артисту. Они, однако, не свободны от личных фантазий — это означало, что они хотят встретиться с ней наедине.

В ухудшении их отношений наблюдались определённые стадии, сказал Данбар: эмоциональный, физический, духовный спад. Вначале, по его словам, он понимал, даже терпимо относился к вечерам без Зелле. Недалеко от отеля находились «прелестные ботанические сады», и он время от времени наслаждался, часами одиноко бродя среди растительности. Использовал это время и для чтения: Рескин, Диккенс, Фрейд. Но под конец, признался он, его одолела ревность, вполне осязаемая вещь, пришли ещё и плохие сны, и тоскливые ночи с ожиданием, когда раздастся звук её ключа в замке.

От плохого шло к худшему, всё время возвращалось видение: она выскальзывает из одежды в незнакомой комнате. Разговор их всегда кончался неприятно. Однажды она даже обвинила его в преднамеренной попытке разрушить её карьеру, и были две ночи, когда она не возвращалась до рассвета.

Конечно, он подумывал об уходе, о том, чтобы исчезнуть утром, когда она спит. В конце концов он даже обнаружил, что изучает расписание поездов и составляет мысленно прощальную записку. Он думал, что лучше всего будет нечто краткое и непринуждённое: «Дорогая, к тому времени, как ты прочтёшь это, я достигну Тихоокеанского побережья... адью. Однако он никогда не заходил дальше укладывания чемодана. (В этом, кисло подумал Грей, они не так уж и отличаются друг от друга).

К тому времени Данбар понял, что её поведение следует определённой схеме — циклической смене жестокости и привязанности, — откуда не было выхода. Вслед за Монте-Карло они поехали в Софию, Бухарест и Прагу. Погода оставалась переменчивой, и Зелле становилась всё угрюмей. Хотя ещё случалось порой, что она искренне старалась сделать ему что-нибудь приятное, но всё более и более было очевидным, что их отношения портятся. К ночи начинались отчётливо садистские намёки, и дважды она даже ударила его щёткой для волос.

— Ей как бы всё больше нравилось помыкать мной, — сказал Данбар.

У истории Данбара был эпилог, но он слишком устал, чтобы рассказать всё сразу. Когда дождь закончился, он вернулся к окну, уныло описывая несколько последних впечатлений. Он сказал, что, хотя она продолжала жить ночной жизнью, она искренне любила утро. И не раз он заставал её на балконе при наступлении рассвета.

— Я, кажется, ещё припоминаю, что она по-особенному наслаждалась одним садом в Софии, — добавил он, — и, конечно, Дунай очень красив, хотя я не могу понять, почему его называют голубым.

Всё это время Грей сидел, наблюдая за ним из плетёного кресла. Ещё раньше он спросил, не хочет ли Данбар есть, но не получил ответа. И опять:

— Вы не голодны... хотите что-нибудь поесть?

— Нет, не голоден и не продрог. Просто устал.

В буфете стояла бутылка виски, к которой не прикасались годами. Грей налил ещё два стакана, не спрашивая, и сказал:

— Я могу устроить вам постель на диване.

Данбар отказался:

— Не устал, это не то ощущение... — Затем, отвернувшись от окна: — Вы знаете, самое смешное, что я не оставлял её. Даже в самом конце. Она оставила меня. Попросту убежала с другим мужчиной. Что всегда, полагаю я, анекдотично.

В другом углу комнаты у Грея дрогнул стакан в руке. Ему не хватало воздуха, но слишком холодно, чтобы открыть окно.

— Это произошло в Вене, — внезапно сказал Данбар. — Во второй приезд после Праги. Было довольно спокойно какое-то время. Но однажды вечером она внезапно появилась с этим капитаном, немцем, которого она называла Руди, это имя, я полагаю, принадлежит и её первому мужу, не так ли?

Грей кивнул.

— Да, её мужа звали Руди.

— Ну, сначала я о нём ничего не знал. То есть как если бы его и не было. Но затем на меня сошло озарение, что на этот раз всё по-другому. Это надолго. — Он перевёл взгляд с раннего рисунка мелком на другой, осыпавшийся набросок углём. — Это интересно. Тоже новый?

Грей промямлил что-то. Его горло внезапно пересохло, дыхание перехватило.

— Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Хм-м?

— С немцем. Вы когда-нибудь встречались с ним?

Данбар, казалось, не мог отвести взгляда от рисунка углём.

— Обедал с ними. Обоими. Хотя и не слишком весело. Видите ли, у Маргареты болела голова. А этот Руди не пьёт или, по крайней мере, делает вид. Я, кажется, припоминаю, что они говорили о лошадях... А утром они ушли. Всё ушло. Хотите посмотреть на её прощальную записку?

Грей не ответил, даже не поставил стакан, хотя он был пуст... всё ушло, словно Зелле...

— Как он выглядит?

Данбар повернулся:

— Вы имеете в виду немца?

— Да, как он выглядит?

— Не знаю... сдержанный.

— Он говорит по-английски?

— Да.

— И по-французски?

— Да.

— Свободно? И по-английски и по-французски свободно?

— Николас, я не уверен...

— Свободно?

Данбар сделал шаг назад, потом ещё один:

— Да, теперь, когда вы упомянули об этом, я полагаю, что свободно. Но я боюсь, что я....

— И его фамилия Шпанглер? Рудольф Шпанглер?

— Да, но как...

— Потому что я знаю его. Знаю о нём... давным-давно.

Ночь не вернулась к обычному своему течению, и если бы они могли забыть те свои разговоры, то никогда уж не забыли бы бури. Она разразилась где-то вверху, выше дождя, прямо над городом. К рассвету отдалённые улицы были захламлены обломками, маленькие садики превратились в руины.

В день, совсем близкий к зиме, Данбар наконец возвращался в Англию. С водяных насосов свисали сосульки, в воздухе плыло дыхание ждущих лошадей. На вокзале тоже было очень холодно, и это, казалось, сдерживало разговор.

Они спокойно поговорили о Зелле, пока ожидали поезда в кофейне. Данбар был под впечатлением определённых теорий того времени, исследующих истерию, особенно у женщин. «Почитайте Фрейда, — сказал он, — почитайте кого угодно. Эта женщина — классический пример. Венера с тенденциями Медузы». Прощаясь на платформе, они вяло обменялись «до свидания».

После отъезда Данбара Грей провёл по крайней мере час за столиком с пивом, глядя на паровозы. Наконец он присоединился к сошедшей с поездов толпе и отправился искать чего-нибудь спиртного. По возвращении к себе он занялся мелкими делами... мытьём тарелок, выбрасыванием пустых бутылок. Сорвал со стены портреты Зелле и уложил их в ящик со всеми остальными её проклятыми реликвиями... включая тот набросок со Шпанглера.

Было поздно, когда он потушил лампы, слишком поздно, он устал, и в голове у него крутилось несколько случайных мыслей: Шпанглер вернулся так, как, возможно, однажды вернётся Данбар, так, как в конечном счёте возвратятся другие, которых она даже не вспомнит. Они придут, когда она меньше всего будет ожидать их, требуя возмездия; и даже, если возможно будет пристрелить их всех, придут их призраки так, как продолжает приходить к нему время от времени тёмными ночами призрак Михарда.

Глава десятая

Подобно другим агентам немецкой разведки в годы её формирования, Рудольф Шпанглер всегда будет оставаться неясной фигурой. Нет никаких сведений о целых десятилетиях его жизни, и даже его имя внушает сомнения. Поскольку он обычно менял свою внешность, нельзя полагаться и на несколько существующих фотографий.

Всё, что известно о его ранних годах, это что он родился в семье со средним достатком, где-то к северу от Бремена. Его отец был неудачливым коммерсантом и, по-видимому, алкоголиком. Мать болела чахоткой. Он стал военным в молодые годы, кажется, проявил себя в одной из германских колониальных войн. Хотя нет указаний, где и когда его посвятили в секретный мир, вполне вероятно, что он был одним из уцелевших протеже знаменитого Вильгельма Штибера[21], бисмарковского «князя Лис».

Несмотря на незнатное происхождение, он был светским, хорошо образованным человеком. По словам Маты Хари, он являлся несомненно привлекательным мужчиной. Светлые волосы. Серо-голубые глаза. Тонкий, но мускулистый и выше шести футов. Звание его осталось неизвестным, но обычно он носил форму баварского кавалерийского офицера и, говорят, был отличным наездником и охотником, с соответствующими правами во всех лучших имениях.

Несомненно, именно Рудольф Шпанглер полонил Мату Хари той венской зимой 1908 года: обаятельный офицер с очевидными средствами и вкусом. Хотя она никогда не вспомнит, что встречала его прежде (в его предшествующем воплощении в виде шведского финансиста Дидро), она всегда будет настаивать, что произошло подсознательное узнавание, словно они были любовниками в предыдущей жизни.

Их первую встречу так описывал Данбар: однажды на званом вечере в посольстве Маргарета ощутила на себе взгляд мужчины, находящегося на другой стороне комнаты. Обернувшись, она встретилась глазами с одиноко стоявшим немецким офицером. В одной руке он держал два бокала шампанского, зажав их ножки между пальцев. В ответ на её рассеянную улыбку он попросту вытянул руку и кивнул. Спустя несколько мгновений они переместились на террасу, где разговор оставался светским, но с подтекстом. Чуть позднее они танцевали под прекрасную музыку, в том числе вальса «Голубой Дунай».

С самого начала в их отношениях присутствовало что-то необычное: странное ощущение принуждения и слепое желание. После их первого совместного вечера они встретились за завтраком в незаметном провинциальном кафе. Ели кровяные колбаски и пумперникель. Другие посетители отсутствовали. Хотя он не сказал ничего особенного о себе, она утверждала, что даже обсуждение погоды с ним каким-то образом казалось значимым. Он имел обыкновение говорить медленно, тихим мелодичным голосом. Ей также нравилась его манера вертеть в руках небольшие предметы или прикуривать сигарету — всегда спокойными и неторопливыми движениями.

Они провели второй вечер вместе в полупустой кофейне, откуда видны были деревья с облетевшей листвой и влажные булыжники мостовой. Вновь ничего по-настоящему важного не обсуждалось, но она наслаждалась звучанием его голоса и его неторопливыми ответами на её вопросы, нет, он не видел, как она танцует, да, он один раз был в Париже, но давным-давно...

Затем последовал обед с Чарльзом, на протяжении которого Шпанглер явно чувствовал своё превосходство. Ещё бывали выпивки на Рингштрассе, и всё заканчивалось неизбежным выводом: «Так как вы всё равно возвращаетесь в Париж, почему бы не проехаться со мной до Женевы, которую вы, думаю, найдёте очень красивой».

У неё были разные предварительные договорённости, не считая уговора с Чарльзом. Кроме того, предполагались встречи с агентами и последующие отсюда обязательства за границей. Но ничто не казалось значимым, когда она видела его улыбку и слышала многозначительное: «Думаю, вы найдёте Женеву очень красивой».

Они уехали в понедельник на рассвете. На составление прощального письма к Данбару ушли часы, но в конечном итоге оно не сообщало ничего. За Веной ландшафт был ровным и красивым, с ранним снегом в глубоких лощинах. По дороге она спала в течение часа без всяких снов.

По прибытии в Женеву он отвёз её в маленькую гостиницу, ютившуюся между сосен на краю озера. Отсюда открывался хороший вид на причал и неровные холмы. Её комната была очаровательной, с крепкой сосновой мебелью и напоминала приют моряка. К обеду поднялся ветер, приглушив звуки снизу. Вечером она задремала под тиканье часов, проснувшись, немного поплакала, сама не зная почему.

Было поздно, когда он пришёл к ней. Она всё ещё была в постели. Свет чуть теплился, и на какое-то мгновение Шпанглер показался чуть ли не призраком в белом фланелевом костюме и бледно-серой шёлковой рубашке. Он опустился на колени возле кровати и расстегнул на ней платье. Когда она осталась обнажённой, он, отступив на шаг, долго смотрел на неё, не говоря ни слова. Его глаза казались чужими, руки висели вдоль тела.

— Ты и в самом деле не знаешь, кто я? — наконец сказал он. — Ты в самом деле не знаешь?

Она попыталась улыбнуться, чтобы снять напряжение, и произнесла:

— Кто ты?

— Да. Кто я?

Он отвернулся и зажёг сигарету, но она поняла, что он наблюдает за ней в овальное зеркало над туалетным столиком. Он снял с себя только пиджак. На его тонких губах всё ещё блуждала едва заметная улыбка.

— Конечно, всегда остаётся вероятность, что ты лжёшь, но почему-то мне кажется, что это не так.

Она сдвинула свои обнажённые бёдра под его тяжёлым властным взглядом.

— Рудольф, я действительно...

— Да, Рудольф. Но, кроме этого, ты и в самом деле ничего не знаешь. Да?

— Руди, пожалуйста...

— О, не бойся. Даже если ты лжёшь, я не обижу тебя.

Потушив сигарету, он медленно пересёк комнату и разделся. Его тело было жёстким и белым в лунном свете, ниже рёбер находился шрам, по форме напоминающий месяц. Он вновь спросил, наклонившись, чтобы поцеловать её: «Нет, ты и в самом деле не знаешь?» Положил руку ей на грудь, и в течение нескольких минут оба, казалось, не могли шелохнуться. Затем его тело белым полотнищем взметнулось, и он оказался на ней, на краткий миг как будто замерев в воздухе перед падением.

Тишина вернулась в тот момент, когда он отодвинулся от неё. Она будто вновь вползла под дверью в комнату, утверждаясь в своём праве. Он налил ей стакан шерри и поставил на стол возле кровати, но сначала у неё не было сил, чтобы прикоснуться к нему. К тому же она не хотела смывать вкус его поцелуев.

— Почему ты спросил, знаю ли я, кто ты?

Он улыбнулся:

— Назови это солдатской рассеянностью.

Её рука скользнула по кровати, придвигаясь к шраму, который выглядел сейчас более чётким. Она коснулась его с любопытством ребёнка, трогающего мёртвого зверька.

— А это как ты получил?

Он вновь улыбнулся, прикуривая очередную сигарету.

— Война.

— Да, но как?

— Наверное, я был глуп. Да, глуп.

— Это от пули?

— Не знаю, не могу припомнить.

Она закрыла глаза и поцеловала шрам, потом поцеловала ещё раз:

— Что ж, если бы я была твоей сиделкой, ты бы точно вспомнил.

Он улыбнулся, поворачивая её лицо к свету:

— Да, Маргарета. Да, я думаю, во время войны ты была бы очень хорошей сиделкой.

Ритм первого дня сохранялся. По утрам они гуляли милей дальше — за лощиной. Днём обычно спокойно отдыхали, сидя вдвоём на балконе. Беседы не сближали их и оставались поверхностными. Он никогда больше не спрашивал, знает ли она, кто он.

Атмосфера ночей тоже никогда не менялась. Обычно он входил в её комнату сразу после десяти часов. Иногда он приносил шампанское, чаще — шерри. Он выпивал первый стакан в кресле у окна, наблюдая из темноты за тем, как она раздевается. Потом, отставив в сторону стакан и потушив сигарету, он обычно подходил к краю кровати. Хотя он всегда был очень вежлив с нею, по его взгляду, по его манерам было ясно, что приемлемо только абсолютное подчинение.

Он никогда не говорил ей, что любит её, но порою она ощущала его необыкновенную привязанность. «Ты, несомненно, женщина, ради которой можно умереть, — как-то сказал он. — Или женщина, ради которой можно убить». Что же до её собственных чувств, то она полагала, что эти недели были чарующими, обволакивающими, как сон. Она любила наблюдать издали, как он идёт через дюны в серой фетровой шляпе и с палкой, случайно где-то подобранной. Она также любила смотреть на него спящего, когда мундир его висел на стуле.

Они поссорились один-единственный раз, в последний вечер, плотно окутанный туманом.

Он оставил её днём, уехав в экипаже в город. Когда он возвратился, она ждала у окна, на обитой вельветом софе. Допив бутылку шерри, она чувствовала себя усталой и больной. Она устала и от тишины, и от звона церковных колоколов.

— Так. Удачный был у тебя день?

Он улыбнулся. Но не ответил.

— Потому что мой день оказался грустным.

Он вошёл с элегантным плоским кожаным чемоданчиком, которого она никогда прежде не видела. Он положил его на стол рядом с нею и вынул оттуда фляжку бренди:

— Я измучен, Маргарета. Не играй сейчас со мной.

— Никаких игр, дорогой. Я просто считала, что имею право знать, куда ты уезжаешь.

Он отхлебнул хороший глоток бренди.

— Я кое с кем встречался.

— Кое с кем? С кем же? С фокусником? С клоуном?

— С коллегой.

— И что вы обсуждали с этим коллегой?

— Дела.

— Какие дела?

Он ещё раз отхлебнул бренди и уселся в кресло. Она продолжала смотреть на него, пока он не прикрыл глаза, затем лениво потянулась к чемоданчику и открыла его. Тот оказался тяжелее, чем она ожидала, внутри лежала пачка написанных от руки страниц и что-то напоминающее пачку светокопий. Там был ещё и дамский пистолет с перламутровой рукояткой.

— А что у нас здесь? — спросила она игриво, крутя барабан и пальцами нащупывая курок.

Шпанглер открыл глаза:

— Положи обратно.

Она закусила нижнюю губу, целясь в пустой стакан на подоконнике:

— Он заряжен?

— Положи его обратно, Маргарета.

Она повела рукой вокруг, целясь в собственное отражение в зеркале:

— Но ведь верно, один выстрел не повредит, да? Не повредит?

С глазами, не выражающими никаких эмоций, он поднялся с кресла и быстрым кошачьим движением пересёк комнату. Она попыталась увернуться, но он схватил её за запястье и выворачивал его до тех пор, пока пистолет не упал.

— Никогда больше не делай этого, Маргарета. Понимаешь, больше никогда!

Она чуть не оставила его той ночью, едва не позвала кого-то, чтобы собрать чемоданы, пока он спал в соседней комнате. Но в конце концов решила, что одна ссора едва ли давала право на подобную суровую меру, особенно если учесть, что их отношения достигли самой интересной фазы... что попросту означало — она хотела его, более всего остального она хотела его.

Их роман закончился так, как и начался, одним небрежным его заявлением. Шпанглер сказал ей, что он нужен в Берлине, затем протянул ей билет до Парижа. Прозвучало обещание встретиться весной, и был последний торжественный обед на закрытой террасе с видом на озеро. Беседа оставалась малоинтересной, ибо, как всегда, Шпанглер описывал детство в Баварии, которого у него никогда не было. Его один или два вопроса о предыдущих мужчинах в её жизни прозвучали навязчиво. Никаких упоминаний о Ролане Михарде не было.

Вот, по рассказу Зелле, полный отчёт о её восьмидневном романе со Шпанглером: случайная встреча в Вене, за которой последовала удивительно бедная событиями неделя в Женеве. Если не считать его исчезновения без предупреждения и настоятельного желания сидеть спиной к стене во время обеда в ресторане, будет утверждать она, он всегда вёл себя как респектабельный военный. Она также будет настаивать и на том, что он был необыкновенно искусным любовником — именно это, как ни странно, в конечном счёте убедило следователей: она, должно быть, лжёт им прямо в лицо.

Глава одиннадцатая

Она вернулась в Париж в конце ноября; от того времени нам остались только несколько разрозненных свидетельств: фотография, сделанная в Лоншане[22], очень комплиментарное интервью в «Дейли мейл», письмо к Николасу Грею с приглашением посетить её в отеле «Риц». Были ещё одна или две газетные статьи, связывающие её имя романтически с неким польским графом, но на самом деле то были дни относительного одиночества.

Теперь она пыталась жить для самой себя: отвечала на заброшенную корреспонденцию, проводила долгие утра в постели, зачитываясь популярной беллетристикой. Днём по вторникам пользовалась услугами молодой массажистки. По пятницам консультировалась с астрологом. Она также — вопреки советам адвокатов — сделала попытку связаться со своей дочерью, написав более полудюжины писем Рудольфу Джону Мак-Леоду, пока не получила отрывисто-грубый и обескураживающий ответ.

Можно сказать, что в эту пору она стала как будто более зрелой. Какое-то время она работала с определённым энтузиазмом над несколькими танцами, сюжетно основанными на «Тысяче и одной ночи». Затем, сама не понимая почему, она забросила этот проект, отослав молодого пианиста в консерваторию, где прежде нашла его. В отсутствие другого проекта, чтобы заполнить вечера, она частенько гуляла по окрестностям, которые едва знала, — всегда одна, всегда избегая глаз мужчин. Порою она доходила даже до кошерных боен возле улицы Блан-Манто или до катакомб под Сен-Жаком. Потом опять наступали ночи, когда она просто бродила вокруг.

Её письмо к Грею пришло из подобной ночи, бессонной ночи наедине с тишиной, если не считать рокота примитивной уборной. Ранее она планировала провести тихий вечер с «Братьями Карамазовыми» или со сведенборговским «Явленным Апокалипсисом», но в конце концов оказалось, что ей просто отчаянно нужен друг.

Её письмо к Грею было написано от руки зелёными чернилами, на бумаге с неизменным выпуклым чёрным узором по краю. Тон был тоже лёгкий и неофициальный. Подпись обычная: «Вечно. М». Письмо было готово к утренней почте, но она захотела, чтобы его доставил посыльный... Два дня по крайней мере она провела, ожидая ответа, который так и не пришёл.

В действительности Грей ответил на письмо Маты Хари, более часа составляя короткое, но нежное послание на балконе, но он так и не отправил его; в течение двух безумных дней он оставался безвылазно дома, неистово работая пастелью до тех пор, пока почти не пе рестал думать о ней. «Компаньоном» у него был кот, а для утешения — бутылка джина, оставленная ещё с той ночи, когда он услышал о Шпанглере.

После этих двух дней он посетил выставку современных художников в одной из небольших галерей, потом прогуливался по Латинскому кварталу до тех пор, пока не нашёл подходящую девушку. Её звали Жюли Ридж, и она тоже в конечном счёте отражена на трёх или четырёх акварелях.

Конец одержимости Зелле наступил — или так казалось тогда — в середине декабря. По большей части Грей тоже жил замкнуто, вновь вернувшись к изолированному миру натюрмортов и ночных пейзажей. Он особенно интересовался очертаниями изморози на оконном стекле. Изводил часы, стараясь воспроизвести свет горящей свечи. Как-то даже провёл вечер с очень хорошеньким рыжеволосым ребёнком из Бувилля. Но он не спал с ней... Было поздно, когда он наконец вернулся, но Маргарета всё ещё терпеливо ждала его.

Он увидел её сначала через полуоткрытую дверь, дремлющую в жёлтом свете лампы. Её волосы, отбрасывая тень, упали ей на лицо. Руки казались очень маленькими и бледными. Несколько его самых последних гравюр сухой иглой были разбросаны у её ног. Кот спал у неё на коленях. Мгновение он и в самом деле колебался, думал, не ускользнуть ли прочь, найти экипаж и уехать. Но всё-таки он сел на оконный ящик для растений и вытащил ещё одну сигарету. После приблизительно минуты, ощущавшейся длиной в час, она открыла глаза.

— Привет, Ники. Как дела?

— Чего тебе надо, Маргарета?

Она улыбнулась:

— Ничего особенного. — Затем, притронувшись к свисающей кошачьей лапе: — А его как зовут?

Грей сделал глубокий вздох:

— Кот.

— Как бродячего кота?

— Наверное.

— Ну, мне это не нравится. Я думаю, тебе следовало бы назвать его Сократом. Или, может быть, Джоном Филиппом.

Было холодно, поэтому он принёс ей бренди, для себя оставив джин. Пальто у неё было новым, но порванным у рукава, а туфли в таком состоянии, что было похоже, будто она исходила многие мили.

— Мне нравятся твои работы, — наконец сказала она. — Особенно эти зимние сцены. Они напомнили мне — о, не знаю — о Рождестве.

Тогда как он всё время пытался нарисовать смерть.

— Слушай, ты хочешь что-нибудь поесть?

Она пожала плечами:

— А что у тебя есть?

Он отправился в ту часть комнаты, что служила ему кухней, и начал шарить по шкафам. И не нашёл ничего, кроме нескольких банок тушёнки, сыра и обкрошившегося печенья.

— Я думаю, мы всегда можем отправиться в Баретту, — сказал он. — Или в какое-то иное место.

— Почему ты не ответил на моё письмо, Ники? Две недели, а ты не ответил. Так почему?

Он опять сел, вытаскивая новую сигарету:

— Я был занят.

— И ещё поговорил с Чарли Данбаром, да?

Он посмотрел на дальнюю стену, куда свет от лампы отбрасывал их тени, и ему показалось, что её тень похожа на тень тоненького ребёнка, а его — на тень больной обезьяны. Он прикурил сигарету и увидел, что у него дрожит рука. Он хотел выпить, но не мог сразу отыскать чистый стакан.

Наконец спросил спокойно, насколько мог:

— Кто такой Рудольф Шпанглер?

Она усмехнулась:

— Значит, ты говорил с Чарльзом?

— Кто он?

— Друг.

— Какого рода друг?

— Новый друг.

— Богатый друг?

Она покачала головой и демонстративно вздохнула:

— Боже, Ники. Ты же не ожидал, что я всю свою жизнь проведу с Чарльзом? — И затем, поигрывая кошачьей лапкой: — В любом случае он получил то, что хотел.

Он молча смотрел, как она проводит рукою по кошачьей спине.

— Как долго ты была с ним?

— Хм-м-м?

— Со Шпанглером. Как долго ты была с ним?

Она пожала плечами:

— Неделю.

— И как это было?

— Превосходно. Он взял меня в Женеву. Ты когда-нибудь видел Женеву?

Внизу на лестнице раздались шаги, возможно, пьяного соседа или вновь того призрака Михарда.

— Как ты встретила его? Какой он?

— Казанова[23]. А теперь, Христа ради, оставь это, Ники. Я не смогла больше выносить Чарльза, поэтому я сбежала. Что это — такой грех?

— Ты собираешься ещё раз встретиться с ним?

— С Чарльзом? Откуда мне знать?

— Я имею в виду Шпанглера.

Она надула губы, недовольно нахмурившись:

— Не знаю, может быть.

— Когда?

— Не знаю.

Он отошёл от окна и двинулся к мольберту, где несколько кистей отмокало в скипидаре. Он слышал, как она тихо разговаривала с котом, и подумал: она ещё не знает. Он опять мельком взглянул на её лицо в свете лампы и понял, что ничего реально не изменилось. И ещё подумал, что произойдёт, если он поцелует её.

— Знаешь, я всегда хотела кошку, — сказала она. — С тех самых пор, как была маленькой, но помню, что папа не позволил мне её держать.

Он шагнул к ней, надеясь поймать её ускользающий взгляд.

— Мне кажется, ты говорила, что папа разрешал тебе всё.

— Я лгала.

Он налил в её стакан ещё бренди, она выпила молча, молчание, казалось, сближало их. Отдалённые колокола отзванивали полночь, слышалась последняя песня из кафе на углу.

— Не знаю, найдём ли мы сейчас где-нибудь поесть, — сказал он.

Она улыбнулась:

— Я хотела повидаться с тобой, Ники. Честное слово, вот единственная причина, почему я пришла. Я просто захотела увидеть тебя.

— А что потом? Обратно к Данбару, или к Шпанглеру, или к...

— Пожалуйста, не сейчас. Я опять заблудилась. Ты не видишь? Я по-настоящему заблудилась теперь... — Стиснув его руку и притянув к себе: — А ты единственный, кто может отыскать меня.

Он поцеловал её, увидел, что она плачет, и ещё раз поцеловал. Сначала она отвечала как ребёнок, странно застенчиво, и что-то бормотала о кошке. Но вот он ощутил, что её губы раздвинулись и её сердце забилось рядом с его сердцем.

Она разделась в темноте, шагнула в свет от окна, и он увидел, что она улыбается. Он провёл рукой по всё ещё совершенному изгибу её спины. Дождь не шёл, но ветер сквозь провисшие ставни дул со звуком текущей воды.

И конечно, были две или три минуты, когда он хотел остановить её, попросить оставить его в покое. Но скоро это прошло, и он сожалел только, что не переменил постельное бельё.

Она оставалась у него четырнадцать дней — неделю до Рождества и первую неделю нового года. В Париже было холодно от ранней непогоды, но они редко покидали комнату. Утра были особенно красивы, с глазированными белой изморозью окнами. Рассвет, однако, наступал медленно, как будто борясь с ночным ветром.

Что до особенных воспоминаний, они навсегда запомнят канун Рождества. Грей был воспитан в англиканской вере, а Зелле уже много лет не обращалась ни к какой определённой вере, но они всё же решили посетить полуночную мессу в Сен-Бернаре. Служба была там всегда менее пышной, чем в Нотр-Дам, но очень красивой, и от той ночи остались две зарисовки в карандаше местных детей, стоящих на коленях и принимающих святое причастие.

Праздновали Рождество они просто: на низком столике были разложены мясной пирог, печёные яблоки и ванильный крем. И подарки тоже не были слишком оригинальными, в основном просто безделушки, приобретённые в соседних магазинах. Зелле, однако, получила необыкновенно запоминающуюся литографию того леса в Фонтенбло.

После ужина они молча разделись и легли вместе на толстые ковры у печи. Он просто держал её в руках, стараясь запечатлеть в памяти её образ вперёд на долгие годы. Он тщательно изучал её грудь, тёмные соски, этот дельфиний рот, глаза как спокойный ручей. Он задавал, ей вопросы, концентрируясь на звуке её голоса, отчасти сухого, но ясного. Временами под каким-то предлогом он заставлял её оставаться неподвижной, чтобы изучить её тело в разных ракурсах.

Что до Зелле, то она тоже была довольно спокойной. Странно, но она чётко понимала, что от этих дней останется в её воспоминаниях: то, как он сидит у мольберта, медленный ответ на простой вопрос, слабый запах скипидара, жжёные спички и ароматический шарик. Она любила смотреть, как он обращается с мастихином[24] или склоняется под светом лампы, чтобы заточить карандаш. Но сами по себе его рисунки были для неё всё ещё непостижимы, как сердцевина айсберга.

Последующие дни также были холодными, но безветренными, и они частенько гуляли по вечерам. Они избегали знакомых кафе и праздных толп на бульварах. Они также старались избегать разговоров о будущем.

Наконец они совсем перестали выходить из комнаты, так что последующие три ночи были как одна-единственная ночь. Они питались едой, которую приносил посыльный: сушёные фрукты, маринованные огурцы, мясной пирог и пиво. Они редко засыпали до наступления рассвета. Играли в шахматы в молчании, но без особого интереса. Свет всегда был притушенным.

Последним днём было воскресенье. К девяти вечера её чемоданы были уложены, пальто лежало на кровати. Билет на поезд у кувшина на каминной полке — первый класс до Канн, где она должна выступать для какого-то коммерсанта из Антверпена. С востока надвигалась новая буря. Ещё раньше они увидели над линией горизонта плотную стаю облаков. А потом вновь поднялся ветер.

Грей мучился мыслью попросить её остаться... умолять её... требовать. Но в этом, оказалось, не было смысла. «Это только на неделю, — сказала она ему. — Только на одну несчастную неделю, и если ты действительно хочешь, поедем вместе, — говорила она ему. — Поехали. И мы сможем вместе погрустить на морском берегу». Но он понимал, что, по крайней мере, знал лучшее, чем эта перспектива.

За ужином из холодной мясной вырезки и пива они сидели бок о бок на низком диване. Она надела свой восточный халат с вышитыми белыми хризантемами. Он был в своей обычной одежде. После долгого молчания он спросил, не хочет ли она шерри. Её голос был до странности сухим и прерывистым: нет, она не хочет больше пить. Немного позднее он спросил, не хочет ли она прогуляться к реке или в городской сад. Ответ её был таким же, и он понял, что она плачет.

Наступило долгое молчание, похожее на натянутую струну, облака, пенящиеся где-то над Версалем, и её глаза, наполненные слезами. Затем очень мягко: «Знаешь, я бы очень хотела, чтобы могла любить только тебя, Ники. Правда».

Она ушла сразу после рассвета. Ему не хотелось видеть, как она отбывает со станции, и они расстались во дворе внизу. Был мелкий лёгкий снежок, сдуваемый ветром, как пепел. Подъехал экипаж, и они стояли на ступеньках, пока кучер укладывал её багаж. Хотя она продолжала стискивать его руку, он знал, что она уже не тут.

— Я всё собирался сказать тебе, — начал он. — Думаю, было бы неплохо, если бы ты выкроила минуту и написала Данбару.

Она кивнула, но глаза её были в тысяче миль отсюда.

— Да. Да. Я полагаю, ты прав.

— Я знаю, это будет много для него значить.

— Да, конечно.

— И в самом деле, если у тебя будет возможность, я бы тоже был рад.

Она улыбнулась, легко проведя пальцами вдоль уголка его рта.

— Не будь серьёзным, Ники, не сейчас. В любом случае я вернусь через неделю.

— Да, через неделю.

— Или две.

За этим последовал прощальный поцелуй, и она шепнула из-за двери экипажа что-то о том, чтобы он позаботился о коте.

У него ушло много времени на то, чтобы изгнать её из своей комнаты, много времени, прежде чем он перестал находить напоминавшие о ней мелкие вещички то под мебелью, то засунутые в ящики. И ещё больше прошло времени, прежде чем он вновь получил от неё весточку... по крайней мере, пять или шесть месяцев.

В ту пору она жила в деревне Эвр, к югу от Тура. Её любовником был добродушный биржевой маклер по имени Ксавье Руссо. Она повстречалась с ним на званом музыкальном вечере и вскоре водворилась в chateau, который он снимал у какой-то местной графини. Он был женат и к тому же активно занят работой в Париже, но по крайней мере раз в неделю он встречался с нею.

Дорога из Парижа в Эвр была живописной, неторопливой, лежала через провинцию Турен и реку Луару. В конце концов Грей хорошо узнал её; обычно он ездил туда по понедельникам или вторникам, чтобы возвратиться прежде, чем её любовник приедет в четверг или пятницу. Такое расписание было удобным. В то время как Руссо оплачивал счета и занимал её по выходным, Грей заполнял оставшееся время.

Они Скакали на лошадях — есть фотография: она верхом на своём любимце, великолепном жеребце по имени Райа. Они играли в шахматы или в маджонг, и она всегда проигрывала из-за своей невнимательности. Они проводили тихие дневные часы под деревьями или в побелённой ротонде... а ещё они предавались любви.

К концу года она вернулась в Париж и поселилась там, где её навсегда запомнят: на улице Виндзор, дом 11, в середине Нёйи-сюр-Сен. Здесь она вновь жила сама по себе, развлекая друзей в саду и танцуя Шопена под граммофон. Близки они были не часто, но он всегда находился невдалеке от неё.

Это было, как всегда оно было с Зелле, объяснит он позднее. Ты живёшь всю жизнь вокруг неё, но не с ней. Ты даёшь ей то, что она хочет, но не то, в чём она нуждается. Ты приходишь, когда она зовёт, и уходишь, когда она начинает уставать. Ты играешь по её правилам или не играешь вовсе.

Шпанглер был исключением. Хотя она всё ещё время от времени говорила о нём, он никогда не пытался связаться с ней, но это, казалось, никоим образом не волновало её. С Данбаром было совсем иное дело. Не раз она признавала, что ей неловко от того, как она обращалась с ним, и иногда она подумывала, не пригласить ли его. Но в конце концов она даже не собралась написать — ни открытки, ни записки, ничего.

Глава двенадцатая

Её дом на улице Виндзор, 11, всё ещё существует, прелестный особняк, построенный наполовину из дерева, за оградой, покрытой мхом. За двойными воротами внутреннего дворика сад, вероятно не изменившийся с тех пор, с посыпанными белым гравием дорожками, пересекающими газон. Деревья тоже ещё целы, по большей части буки и тополя. На первом этаже дома две большие комнаты, одна с камином без экрана. Из спальни открывается вид на соседнюю виллу и лежащие за ней узкие переулки.

В течение многих лет окружающие переулки были темны, затемнены ветвями деревьев. Здесь устоялся запах прелой листвы и травы. Раньше на подъёме недалеко от дома был клочок земли, пустое поле с высокими сорняками, где иногда можно было мельком увидать Зелле.

Данбар приехал сюда однажды ночью и три или четыре часа смотрел из окна наёмного автомобиля. С его наблюдательной точки, должно быть, был довольно хороший обзор её дома, возможно, даже видна была дорожка к воротам. Если ещё предположить, что он ушёл с дороги и пошёл вверх по склону, возможно, он увидел кусочек сада, где она часто принимала своих любовников тёплыми летними ночами.

Что же он увидел? Если считать, что он вёл наблюдение в пятницу или субботу, он мог отлично видеть, как она сходит по лестнице, чтобы встретить Ксавье Руссо. Вполне вероятно, она надевала белое, чуть просвечивающее платье или тонкое шёлковое кимоно. Её густые волосы были, должно быть, свободно распущены по плечам. Ноги босые. Если бы он продолжал ещё какое-то время наблюдать, он также мог бы увидеть её на балконе, на краткое мгновение замершей в объятиях Руссо, прежде чем скользнуть ему на колени.

Парижское приключение Данбара длилось всего восемь дней. Изначально он приехал в этот город по делам отцовского текстильного концерна и вовсе не намеревался видеться с Зелле. Он выбрал отдалённый отель, где не останавливалось ни одно значительное лицо. И всё же воспоминания не давали ему покоя, вели его к знакомым улицам, и в конце концов он обнаружил, что ведёт наблюдение на том поле при помощи шведского бинокля. Позднее он признается, что приобрёл даже подарок для неё — недорогой шарф. Он не осмеливался представить себе, что могло бы произойти, если бы он застал её в одиночестве... Он крепко пил много дней подряд.

Эти дни оказались для Данбара очень тяжёлыми. В его жизни давно уже отсутствовала настоящая цель. Большинство его друзей были скорее лишь просто знакомыми. Его женщины — по большей части шлюхами. В Лондоне после этих восьми дней, проведённых в Париже, он вернулся к своему исходному состоянию. Гулял в дневное время. Слишком много пил по вечерам. Временами он посещал театр или коктейли, устраиваемые друзьями. Он занимал апартаменты удобные, но не фешенебельные. Жил один.

Он хранил фотографии Зелле, приблизительно с дюжину, заложенные между страницами книги. Её последнюю записку он хранил в запертом ящике. Как и Грей до него, он следил за её карьерой по газетам, хотя знал, как и всё, что на газеты едва ли можно полагаться. Если и выпадали моменты, когда ему очень недоставало её, то были и такие, когда он её ненавидел.

По-видимому, именно небрежная беседа с незнакомцем возвестила ему о вступлении в следующую стадию его жизни. Случайная встреча с приятелем его друга по университету. Была пятница, конец сентября. Он вошёл в свой клуб в обычный час и скоро обнаружил, что пьёт с молодым человеком — Джоном Алленби. Приблизительно через час к ним присоединился знакомый Алленби, стройный светловолосый мужчина — Мартин Саузерленд.

Вначале беседа была вполне светской — спокойная болтовня об Оксфорде и о судьбах отсутствующих друзей. Затем без явного перехода разговор пошёл о политике, в особенности о германской угрозе, и в ответ на вопрос Данбар обнаружил, что описывает своё пребывание в Вене и своё краткое знакомство со Шпанглером. (Много позже он отчётливо припомнит, как замолк Саузерленд, когда было упомянуло имя Шпанглера). Последовали вопросы, и некоторые из них довольно острые. Не помнит ли случайно Данбар, что делал Шпанглер в Вене? Не помнит ли он, где тот остановился? Его также спросили название полка Шпанглера и как выглядит Шпанглер.

После того вечера на площади Манчестер жизнь Данбара никогда уже по-настоящему не вернулась к своему прежнему течению. Продолжали происходить странные вещи. В следующий вторник Данбар узнал, что произведён запрос относительно его финансового состояния. Ему показалось, что кто-то совал нос в его переписку, в особенности в письма из-за границы. Наконец тёплым субботним днём он отчётливо почувствовал, что кто-то идёт за ним следом от Сент-Джеймса до Национальной галереи. Дважды он ловил отражение непримечательного человека в витринах магазина, потом вспомнил, что видел, как тот наблюдает за ним из толпы: джентльмен, судя по одежде, явно не из полиции.

По всей видимости, ни одно из этих событий не запечатлелось в памяти надолго, если бы Данбар никогда больше не увидел Саузерленда. Однако случилось так, что прошло только десять дней, и он обнаружил — тот ждёт его в клубе, вновь потягивая сухое шампанское, необычайно дружелюбный и любопытный.

Они начали обед с отбивных и приличного кларета и закончили шербетом и чудесным бренди. Хотя ничего явно важного не было произнесено, в отсутствие Алленби разговор каким-то образом казался более значимым, интимным. Они говорили о своих семьях, сходных по положению, и детстве, о своих одинаковых понятиях о долге и чести. Они говорили об Англии и осязаемой морской угрозе нации.

Речь идёт о жертвоприношении, сказал Саузерленд. Хотят ли англичане двадцатого столетия сделать жертвоприношение в стиле пятнадцатого века, подобное совершенному в Аженкуре[25]. Конечно, вопрос был риторическим и не ожидалось, чтобы Данбар ответил. Но основная тема была ясна: насколько самоотвержен должен быть молодой человек, служа нации.

Опустилась благоуханная ночь, пахнущая мокрой травой и летними розами. Какое-то время мужчины бродили, казалось, бесцельно: сначала по серпантину, затем всё дальше углубляясь в заросли кустов. Они разговаривали тихо, почти шёпотом, как переговариваются юнцы в дормиториях[26]. Порою они продирались сквозь плющ и натыкались на валяющиеся под ногами бутылки.

Время словно остановилось вместе с воспоминаниями о детстве: круглый пруд в лунном свете, заросли роняющего семена чертополоха и наперстянки, ночная птица в кустарнике. Были ещё и рассказы о детской мечте — о тайном сообществе с уединённым местом встреч где-нибудь в Ричмонде.

— Формально мы подчинены Адмиралтейству, — начал Саузерленд. — Но на самом деле наши полномочия простираются гораздо дальше... вот почему мы интересуемся этим вашим малым.

— Моим?

— Рудольфом Шпанглером.

Они достигли широких газонов, однажды, гуляя здесь, Данбар воображал, что он сопровождает Зелле. Может быть, под дождём, с чёрным зонтиком.

— Он давно уже в деле, — продолжал Саузерленд. — В основном на континенте, и против лягушатников. Хотя вы первый, кто действительно обедал с ним. И остался жив, чтобы рассказать об этом.

— Но я знаю немного, — сказал Данбар. — Да и то случайно. Ведь Маргарета не интересуется политикой.

— Нет?

— Ей нравятся солдаты, вот и всё. Нравится форма. Полагаю, вы могли бы зафиксировать именно это.

Саузерленд засунул руки в карманы, улыбаясь или, скорее, ухмыляясь:

— Но мне бы хотелось, чтобы вы поговорили с моими людьми.

— И что бы я им сказал?

— Что сказали мне... о Шпанглере и о той танцовщице.

— Когда?

— Когда захотите.

Они опять медленно двигались бок о бок. Откуда-то доносилась музыка — вальс, напоминающий о той последней ночи в Вене. Попадались куртины сплетённых роз и какая-то разновидность бледных фиалок, которые всегда любила Зелле...

— Я не говорил, что видел её фотографию? — внезапно спросил Саузерленд.

— Её фотографию?

Он вспомнил, что она любила ещё и орхидеи, редчайшие оранжевые сорта.

— В воскресной газете. И я должен признать, что она довольно красива.

Данбар пожал плечами.

— Фотографии иногда бывают обманчивыми. Она не совсем такая наяву.

— Тем не менее она, должно быть, знает, как использовать свою внешность. Кроме того, она провела восемь дней со Шпанглером, восемь весьма уютных дней у озера в Женеве.

Данбар повернулся к нему:

— О чём вы говорите?

— После того как оставила вас... восемь дней в Женеве. Хозяин гостиницы очень хорошо их запомнил. Кажется, им особенно нравилось бродить на рассвете.

Ни звука, кроме их собственных шагов по гравию. Ветер стих, оставив все недвижимым: кусты шток-роз, белый плющ и тюльпаны — всё мертвенно спокойно.

— Видите ли, я могу понять ваши личные чувства, — сказал Саузерленд. — То есть я понимаю, как такая женщина может перевернуть устойчивую, размеренную жизнь мужчины...

— Нет, это совсем не то.

— Тогда я могу им сказать? Я могу им сказать, что вы согласны? Что вы встретитесь с ними?

Данбар глубоко вздохнул:

— Когда?

— Как насчёт завтра? Скажем, в десять часов?

— Да, полагаю, в десять будет удобно.

— Не беспокойтесь, старина, они на самом деле очень достойные люди, вот увидите...

Утром по всей его комнате валялись клочки её фотографий, а также бутылочные осколки и повсюду виднелись следы крови.

В первом соприкосновении Данбара с секретным миром был романтический соблазнительный подтекст. Вначале, конечно, он встречался не с Мэнсфилдом Каммингсом, а с его забавным подчинённым Фурнивалем Джонсом. Разговоры всегда начинались неофициально в одной из приёмных дома в Ричмонде, затем продолжались в захламлённой библиотеке, любопытной комнате с высокими, обитыми железом потолками и мебелью чиппендейловского стиля[27]. Свет от лампы приглушали зелёные абажуры. На стене висели офорты со сценами морских сражений.

Данбар обнаружил, что рассказывает не только о встрече со Шпанглером, но и об отношениях с Зелле. Его спросили, как он с ней встретился, как она ответила на его первое приближение и как она позднее принимала его наедине в своей комнате. Следующими были вопросы о манерах Шпанглера. Как, к примеру, он держит нож и вилку? Как быстро отвечает на прямые вопросы? Меняется ли у него голос или всегда остаётся совершенно ровным? Наконец были вопросы, касающиеся отношения Маргареты с мужчинами, и в особенности, как бы она ответила, если бы немцу захотелось связаться с ней ещё раз.

Беседа завершилась почти в четыре часа. Саузерленд появился с бутылкой шерри. Занавески отодвинули, и стали видны почерневшие крыши и колпаки печных труб. Была также одна особенность освещения, которую Данбар не забудет: иллюзия, что кирпичная кладка медленно разрушается по мере того, как солнце садилось.

Вопросы ещё оставались к этому моменту, но тон беседы стал более приятным. Да, признал Данбар, существуют ответвления его семьи в Германии... но только захиревшие отростки. Нет, он никогда не присоединялся к Англо-германскому товариществу, но да, время от времени наслаждался хорошим пивом. В ответ на вопрос о его планах на будущее он ответил только, что надеется сделать всё, что возможно, чтобы... поддерживать «степень порядочности и трезвости». Это, естественно, вызвало смех.

Около семи они наконец разошлись. Сумерки были прекрасны, как и в любое время года. Бульвар пересекали длинные тени, река приобрела лососиный оттенок. Небо тоже было чуть розовым на фоне белых распушённых облаков. Хотя, казалось, официального соглашения не существовало, выглядело всё так, будто Саузерленда назначили завершить с ним этот день. Сначала он сопровождал Данбара во двор, затем прошёлся с ним под руку через Сент-Джеймс, где покорные толпы ожидали трамваев.

— Осмелюсь заметить, вы произвели неплохое впечатление, — сказал ему Саузерленд. — Прямо скажем, неплохое впечатление.

Данбар отвёл взгляд, как будто мало удивлённый или слабо заинтересованный.

— Я только надеюсь, что был хоть немного полезен.

— О, определённо. Ведь когда речь идёт о чём-то большом, целом, всегда необходимы частички и кусочки, составляющие его.

— И когда оно будет полным?

Саузерленд пожал плечами:

— Это же игра, не так ли? Разведка.

Они прошли мимо бечевника[28], и перед их глазами промелькнули плавающие в воде обломки деревьев и сигаретные окурки.

— Не знаю, могу ли я спросить, как долго вы занимаетесь этим? — спросил Данбар.

— Четыре года.

— А что именно вы...

— Координирую.

За мостом находились ряды магазинов, и Саузерленд на мгновение остановился, глядя на сваленный в витринах хлам.

— Ваш отец был военным. Не так ли?

— Дедушка.

— Это то же самое.

— Простите?

— Призвание. Необходимость служить. — Он отвернулся от витрины и положил руку на плечо Данбару: — Смотрите, Чарльз, я ничего особенного не предлагаю, но эти люди и вправду плоховато платят, чтобы обеспечить вам достойное существование.

Не было какого-то определённого пути, по которому молодые люди попадали в Британскую секретную службу. Обычно те, кто обладал активностью и восприимчивостью, вербовались случайно, учителями или преподавателями в Оксфорде или Кембридже. Путь Данбара был, пожалуй, более прямым, но и его вербовка происходила вполне непринуждённо, с праздными беседами в Найтсбридже. И когда она свершилась, Данбар скажет, что не столько был принят на службу, сколько поглощён ею.

Сначала его обязанности были ограниченными и скучными. Он много читал: подобранные статьи из германской прессы, дипломатические послания из Вены и Берлина. Он помогал в скучной, утомительной работе. Сидел у телефона. Всё же, несмотря на скуку, это были хорошие дни. К открытому следственному отделу прикомандировали ещё шестерых молодых мужчин, двое из них были ему смутно знакомы по Оксфорду. Их кабинеты находились на втором этаже тесного, покрытого копотью флигеля. Грубая мебель и промозглый холод, от которого невозможно укрыться. Тем не менее Данбар полюбил эти комнаты. Он полюбил запах сырой бумаги и штукатурки. Полюбил звуки шагов по плохо убранным коридорам, таинственное ощущение секретности и скрытности. Он полюбил Мартина Саузерленда и для разнообразия полюбил самого себя.

Недалеко от ричмондского флигеля находился ресторан, где подавали бифштексы. В этой пещере из красного кирпича Саузерленд с Данбаром встречались за обедом. В конце концов Данбар станет вспоминать эти вечера как поучительные — его первое введение в технику работы со шпионами.

Саузерленд имел склонность теоретизировать. Страх, говаривал он, превращает мужчин в детей, и в этом отношении агент — ребёнок: верная любовь и внезапная ненависть, безрассудное желание и простая жадность. Агенты обычно бывают импульсивными, сказал он, но, как правило, реагируют на твёрдую руку.

Только однажды промелькнули в разговоре упоминания о реальных людях и реальных ситуациях. Это происходило в обычный вторник накануне Второй Балканской войны[29]. Стоял жёлтый туман, и не было спасения от сырости.

Сначала Саузерленд говорил о немцах, а именно о Вальтере Николаи и его грозном Третьем отделении. Он назвал их трудягами, педантичными трудягами с шикарным бюджетом, рассчитанным почти на семь тысяч иностранных агентов. «Они ещё и убийцы, — добавил он. — Даже на нейтральной территории они убийцы».

От общего обзора он перешёл к более детальному повествованию о секретных приёмах ведения войны и описал тонкую теневую игру ложных выпадов и контрвыпадов. Он сказал, что между Шотландией и Корнуэллом существует по меньшей мере две сотни германских шпионов, контролирующих всё от передвижения войск до цен на говядину. Несомненно, даже в Уайтхолле есть один или два... хотя нельзя надеяться поднять их со дна, пользуясь доступными средствами. Поэтому необходимо сосредоточиться на хозяевах, на тех, кто вербует и обслуживает сеть. На таких, как Рудольф Шпанглер.

Прошло, вероятно, часа три между первым стаканом шерри и этим упоминанием о Шпанглере. Оставалась только горстка посетителей, и официанты выказывали всё большее нетерпение.

— Вообще-то я не совсем уверен, — сказал Саузерленд, — что кто-нибудь когда-либо сможет прийти к соглашению с человеком, подобным Рудольфу Шпанглеру, — это трудно и психологически и, возможно, интеллектуально. Я не упоминал о том, что он застрелил в прошлом году поляка? Хладнокровно. Выстрелил бедняге сзади в шею.

Данбар кивнул:

— Да, я слышал что-то в этом роде.

— Правда, мы не уверены, что это был именно Шпанглер, в этом тоже часть проблемы. Никто, кажется, ничего не знает об этом человеке... кроме одного — он любит Женеву.

Данбар налил ещё один стакан бренди:

— Женеву?

— Тот эпизод с вашей танцовщицей.

— О!

Затем Саузерленд спросил, читал ли Данбар последнее досье на Шпанглера: восьмидесятивосьмистраничное чудовище с дополнительным указателем.

— Что я мог бы добавить ещё. Мы изучаем человека. Мы пишем о нём. Мы каталогизируем и раскладываем его по ящичкам, пока в них не умещается вся его жизнь. Естественно, никому не хочется недооценивать врага, но это нелепо.

— Всё же он, кажется, действительно имеет подход к людям, — вздохнул Данбар. — То есть он, кажется, обладает даром внушения.

— Кровь и деньги. И ещё, может быть, чрезмерное уважение в исследовательских кругах. Кстати, ваш приятель Алленби отчасти в ответе за те восемьдесят восемь страниц.

— Я это слышал, — улыбнулся Данбар.

— А он не глуп, учтите.

— Конечно нет.

— Но где же конец? То бишь что есть конечный результат? Куда все эти бумаги, посвящённые старине Руди, заведут нас... кроме возвращения к самому вопросу?

— Какому?

— Как сократить Рудольфа Шпанглера до его истинного размера? Видите ли, Чарльз, каждый может погореть. Это просто вопрос времени и техники. И все мы знаем, что у Рудольфа Шпанглера есть одна, по крайней мере, очевидная слабость, не так ли?

Данбар пожал плечами, ожидая упоминания имени Зелле.

— Да, думаю, знаем.

— Кроме того, он фанатик, а люди подобного сорта почти всегда рано или поздно совершают ошибки.

Принимая во внимание вечера с Саузерлендом и дни с другими во флигеле в Ричмонде, легко представить, что Данбар отвлёкся от мыслей о Зелле. Кроме того, в этом секретном мире есть нечто почти сексуальное, нечто завораживающее. Какая-то странная смесь ужаса и тайны. Возможно, это магия самих секретов. Как бы то ни было, Данбар потом будет утверждать, что Зелле не была реальным фактором в его жизни, что она просто образ из сна, сна, в котором он видел, как она возвращается к нему или медленно исчезает, словно яйцо ласточки, сминаемое в руке.

Её имя всплыло ещё только один раз в том первом году — небрежное упоминание за обеденным столом в Найтсбридже. Очевидно, кто-то видел, как она давала представление за границей, а кто-то читал о ней в газетах. Её описывали — необычайно очаровательная женщина, но точно не леди. Данбар хранил молчание и ждал, пока тема беседы не изменится. Всё же сколь бы долгое время ни проходило, от неё нельзя было освободиться; она могла скрываться годами, но всегда приходил день, когда у тебя не было иного выбора, как только столкнуться с нею.

Тот день пришёл. Серый апрельский вторник 1913 года. Данбар прибыл во флигель рано и обнаружил, что Саузерленд ждёт его на лестнице. Они сошли в сад, унылое место — растрёпанная полоска газона размером с лоскуток и несколько заморённых кустов.

Вступления не было.

— Это о той женщине, — сказал Саузерленд. — Боюсь, она опять оказалась со Шпанглером.

Они сидели на скамье под решёткой для вьющихся растений. Отсюда были видны красные кирпичи и больше почти ничего. Из окна над ними доносились звуки пишущих машинок.

— Конечно, никаких подтверждений, — добавил Саузерленд, — но я думаю, мы не можем игнорировать и слухи. Это произошло в Мадриде около восьми дней тому назад. Кажется, она давала там представление и Шпанглер подошёл к ней в вестибюле «Рида». С тех пор их видели в городе повсюду вместе.

Какое-то мгновение Данбар не мог понять, почему он ничего не чувствует, как деревянный чурбан или гранитная глыба. Ничего.

— Естественно, вы будете говорить с директором, но сначала, я думаю, мне стоит объяснить вам некоторые вещи, неофициально.

— Она с нами играть не будет, — наконец сказал Данбар. — Несмотря ни на какие предложения, она не из тех, кто любит играть... по крайней мере не за деньги или что-либо ещё.

— О, думаю, я знаю о её скромных возможностях.

— Лучшее, что мы можем сделать, — наблюдать.

— Верно. Она поможет нам держать Шпанглера на виду.

— Но она не будет лёгкой целью. Её жизнь, как правило, беспорядочна. Я имею в виду, что бывают дни, когда она не покидает постели.

Скамья была холодной, её перекладины впивались стальными шипами на морозе. Солнце казалось на небе бледным диском. Такое ощущение, будто я всегда сидел здесь, подумал Данбар. Словно я всегда сидел здесь, ожидая того, что я слышу сейчас.

— Я предложил Каммингсу, чтобы вы, Чарльз, занимались координацией. У нас много людей, которые могли бы помочь в этой области, но мне бы хотелось, чтобы заправляли вы. Вы на самом деле знаете эту женщину, не так ли? Знаете её действия, её привычки, её чёртов распорядок жизни. В любом случае, я думаю, вы сделаете чертовски хорошую работу.

— Но до какого предела?

— Что ж, если Руди Шпанглер влюбился, — он вытянул руку, и в жесте его промелькнула насмешливая симпатия, — не думаете ли вы, что будет только лучше, если нам придётся помочь ему?

Данбар опустил глаза. Можно представить, подумал он, и обратную реакцию.

— Как мне начать?

— Медленно, осторожно. И смотрите, не попадётся ли кто-нибудь, кто стоит рядом.

— Простите?

— Агенты Шпанглера, хлеб и масло его западной сети.

— А что с моими нынешними обязанностями?

— О, я думаю, Алленби очистит ваш стол.

— А мой начальник?

— Теперь вы работаете прямо на Четвёртый этаж, не так ли?

Вначале досье Данбара на Мату Хари состояло только из восемнадцати страниц — извлечения из сообщений, собранных агентами в Мадриде, и в первую очередь касающиеся её романтической связи со Шпанглером.

Были записи о вечере на Кастеллана и наблюдения в вестибюле «Рида». Досье помещалось в одиноком стальном шкафу возле окна. Отдельные разделы напечатаны на тонкой гладкой бумаге. Темы помечены зелёными карточками. Хотя досье станет меняться по мере того, как наблюдение будет перемещаться из Мадрида в Берлин, картина останется всё той же: женщина, по-видимому влюблённая в убийцу... возможно, в единственного мужчину, способного оставить её.

Он часто работал по ночам, ибо предпочитал тишину и уединение. Он ни с кем не делил свою работу, боясь, что его не поймут. Время от времени он лично разговаривал с агентами, которые видели её в Париже или Мадриде, но всё его знание было опосредованным, отфильтрованным глазами других.

Когда он входил в свой кабинет, у него был неизменный ритуал. Сначала он регулировал свою настольную лампу, громоздкое бронзовое новомодное изобретение с зелёным абажуром. Затем запирал дверь, задёргивал шторы, отпирал шкаф и клал на стол первую папку. В этот момент, казалось, может произойти всё, что угодно.

Он относился к этим папкам как к досье и последовательно заполнял их материалами любого наглядного нелегального наблюдения. Здесь были сведения агентов, находившихся в ресторанах и театрах. Были заметки, собранные в корзинах для бумаг и копии перехваченных писем. Позднее он включит сюда фрагменты разговоров, подслушанных с помощью пневматического слухового устройства через стену соседней комнаты.

Он был занят в основном частями досье, не сосредоточиваясь на целом, которое представлялось ему чем-то особенным. Действительно, порою, холодными вечерами, казалось, будто досье было живым — ощущалось живое дыхание самой женщины и казалось, что она сейчас здесь, с ним, в этой комнате. Это могло испугать.

Глава тринадцатая

Досье Данбара — небольшие башни из коричневых или тёмно-жёлтых папок, связанных красной бечёвкой и скреплённых чёрной липкой лентой. Здесь, должно быть, таились тысячи отдельных записей, некоторые очень интимные, некоторые даже непристойные. Пометки Данбара — на полях донесений. Фотографии рассеяны повсюду.

Изначально существовало намерение вести именно хронику отношений танцовщицы со Шпанглером, но на самом деле наиболее ранние записи опережают их мадридскую встречу на несколько месяцев. Первые сообщения касаются её переездов в октябре 1913 года, в относительно спокойный период. После двукратного появления в «Ла Скала» в Милане (однажды в роли Венеры в «Вакхе и Гамбринусе» Маренко) она вернулась к размеренной жизни, в Нёйи-сюр-Сен. Она держала конюшню с лошадьми, и её часто видели верхом в белом или коричневом костюме для верховой езды в аллеях Булонского леса. Она работала над тремя яванскими танцами и списалась с Сергеем Дягилевым[30] относительно совместного с Нижинским[31] представления в Монте-Карло. Известно было также, что она спала с несколькими мужчинами, включая Николаса Грея.

Досье Данбара содержит копию её прощальной записки Грею: две вымученные страницы, написанные накануне её отъезда в Мадрид. Тон записки явно оптимистичен — она полна энтузиазма, поскольку после долгого перерыва опять будет выступать, и именно в Мадриде, где её всегда любили. Конечно, тут нет никакого упоминания о Шпанглере: едва ли она знала, что он её ждёт.

Согласно досье Данбара, Шпанглер подошёл к ней в Мадриде, в вестибюле отеля «Рид», утром, на третий день после её приезда. В действительности это был вечер, приблизительно восемь часов, и, скорее всего, он встретил её не в вестибюле, а в патио[32]. И ничего похожего на полную слёз встречу. Он просто сделал шаг из темноты и окликнул её. На первой странице газеты, зажатой у него под мышкой, была её фотография. Какое-то мгновение она не узнавала его. Волосы его казались светлее, чем она помнила, цвет лица немного темнее.

Его появление, как и прежде, было как бы случайным.

— Как поживаешь, Маргарета? — Сначала на немецком, потом на английском. — Да, как поживаешь?

Она пожала плечами, теребя лист пальмы, торчащей из кадки:

— Какая неожиданность.

— Надеюсь, приятная?

— Да.

Они подошли к краю патио, там росли самые высокие пальмы, чёрным рельефом выделяющиеся на фоне неба. Он ещё не прикоснулся к ней, но упорный взгляд его глаз казался вполне осязаемым.

— Как ты отыскал меня?

Он улыбнулся, помахав газетой:

— Не слишком сложно.

— А что ты делаешь здесь?

— Как получится. Хотя в настоящий момент у меня перерыв между занятиями, и я надеюсь поговорить.

Газоны внизу были белыми от росы. Полумесяц тоже был белым.

— Мне недоставало тебя, — внезапно сказал он.

Она отвела взгляд, слегка улыбнувшись:

— Я уверена.

Он провёл костяшками пальцев по её щеке, затем пальцем по яремной вене:

— Видишь ли, Париж для меня невозможное место. Кроме того, говорили, что ты кого-то нашла. Биржевого маклера.

Она вновь улыбнулась, обрывая свисающий пальмовый лист:

— Да, биржевого маклера. Чрезвычайно деликатного биржевого маклера.

— А сейчас?

— А сейчас я изучаю альтернативы.

— Какого рода?

— Под стать мне.

Среди листьев прятались птицы, и кот неподвижно сидел на стене. Если посмотреть, то и Шпанглер был похож на гладкого уличного кота.

Она пропустила его волосы сквозь пальцы:

— Это другое дело.

— Тебе не нравится?

Она пожала плечами:

— А где твой мундир?

— Замечательный вопрос.

Она взяла его руку, чтобы рассмотреть шрам, бледный кружок между большим и указательным пальцами:

— А как получил это?

— Открывал бутылку с шампанским.

— Для женщины?

— Для жены генерала.

— Тогда где твоя медаль?

— Это не сочли настоящей опасностью. Пообедай сегодня со мной.

Она покачала головой:

— Меня уже пригласили на сегодняшний вечер.

— Мужчина?

— Может быть.

— Избавься от него.

Они замолчали, пока его глаза продолжали исследование. Затем внезапно возвращаясь к сути:

— Маргарета, мне бы хотелось увидеть тебя сегодня вечером. Очень бы хотелось.

Она хотела отодвинуться, но его глаза притягивали её.

— Я сказала тебе, не сегодня...

— Сегодня. — И он поцеловал её. И снова обхватил её за талию, сдавливая грудь через кринолин.

По досье Данбара, Зелле не догадывалась о существовании групп наблюдения, а если Шпанглер знал о них, то не стал бы обсуждать это с нею. Вновь — ошибка... Данбар был, кроме прочего, любовником, и жертвой, и новичком в секретной жизни...

Середина ночи, они лежали вместе уже долго. Чуть раньше поднявшийся ветер взбудоражил её, встревожил шелестом пальм. Воздействие на неё Шпанглера всегда было тоже будоражащим, неконтролируемым, и это было частью очарования.

— Я хочу пить, — сказала она ему.

В ведре со льдом стояло выдохшееся шампанское, на журнальном столике — вермут. В вазе лежали нетронутые шары дынь и нитка жемчуга, которую он подарил ей в тот день.

Вода из-под крана имела слабый привкус стали. Она поставила стакан и пошла к окну. Тени на стене приняли её очертания.

— Ты чего-нибудь хочешь?

Он покачал головой, протягивая руку:

— Только тебя.

Она улыбнулась и двинулась дальше к окну. Его тень на противоположной стене слегка напоминала птичью — журавль или ястреб? Кончик его сигареты вполне мог бы быть горящим глазом. Но её внимание привлекла фигура на площади внизу... юноша или худощавый мужчина в чёрном.

— Ты знаешь, что там кто-то наблюдает?

Он погасил сигарету, затем прикурил новую:

— Значит, ты заметила.

— Кто он?

— Трудно сказать.

— Чего он хочет?

— Меня.

Она опустила занавеску и посмотрела на него:

— У тебя неприятности?

Он поднялся с кровати и подошёл к ней:

— Не совсем.

— Тогда почему они следят за тобой?

Он бросил сигарету в стакан с водой, затем скользнул рукой под её халат, пальцем обводя вокруг соска.

— Потому что это игра.

Она ухитрилась увернуться от него, пересекла комнату и встала на колени на диване. Она почувствовала, что он смотрит на её бёдра, на её затвердевший под тканью халата сосок. Она покачала головой, прижав диванную подушку к груди.

— Мне не нравится это, Руди. Это пугает меня.

Он улыбнулся своей сдержанной улыбкой:

— Не бойся. Они следят за нами, мы следим за ними... игра.

— Кто посылает их?

— Трудно сказать.

— Они англичане?

— Возможно.

— Французы?

— Я думаю, более вероятно, что англичане.

— Тогда это политическое дело, да?

— Да, ты можешь считать, политическое.

— Что ж, мне это не нравится. Не нравится.

Он опять подошёл к ней, но только чтобы взять её за руку, откинуть выбившийся локон от её глаз. А она подумала: я считаю это своей слабостью, как бы болезнью, и ничего никогда не изменит этого...

— Маргарета, я хочу, чтобы ты выслушала меня очень внимательно. — Как будто его голос всегда не гипнотизировал её. — Они ничего не сделают с тобой, ничего не сделают с нами. Они просто играют в детские игры. Ты понимаешь? Они просто действуют, исходя из своих фантазий.

Словно дети не играют в убийства, словно фантазии не требуют осуществления.

После полуночи он вывел её вновь на улицы — сонные улицы, наполненные запахом вспучившейся краски и перекрученного железа. Она не видела мужчин, наблюдавших из дверных проёмов и окон.

Отчёт Данбара с его зловещими разделами не содержал никаких слов об искренней любви, о его привязанности или её нуждах. Данбар, кроме всего прочего, не то что сообщить, но и не смог бы перенести этого.

Шпанглер подождал ещё неделю, затем предложил ей вернуться с ним в Берлин, сказав так, словно эта идея только что пришла ему в голову: «Поживи со мной в Германии, по крайней мере до лета».

Было уже поздно. Его руки обвились вокруг её обнажённой талии. Его голова покоилась у неё на животе. С первой совместной ночи их связь казалась ей сном... приключением, оторванным от основного потока реальной жизни.

Она пробежала пальцем по его боку:

— О Боже, что мне делать в Берлине?

— Танцевать. Ты можешь танцевать в Винтер-Гартене!

— Они никогда не наймут меня.

— Разумеется, наймут.

Она выскользнула из его объятий и потянулась к пеньюару:

— Но я никого не знаю в Берлине.

Он улыбнулся:

— Ну и что с того? Узнаешь.

— У меня обязательства в Париже.

— Отложи их.

Она пересекла комнату, приближаясь к продолговатому зеркалу. Ранее она оставила слабый кровоподтёк на его плече. Сейчас она заметила частички кожи у себя под ногтями.

— Где я буду жить?

— Где захочешь.

— Возможно, на Фридрихштрассе... — Она взяла щётку для волос и опустилась в кресло. Он тоже наградил её набольшими синяками. — Когда мы поедем?

— Завтра, может быть, послезавтра.

— Поездом?

— Морем.

— Что, если ты не сможешь добыть мне ангажемент в Винтер-Гартене.

— Тогда ты будешь танцевать в «Метрополе». — Он вылез из постели и подошёл к ней, положил руки ей на плечи. — Маргарета, я хочу, чтобы ты была со мной.

Она отложила щётку, поставила локти на журнальный столик. Его отражение в зеркале казалось более пленительным, чем её собственное.

— Мне нужно будет послать за некоторыми вещами в Париж. Я, вероятно, не смогу удовлетвориться только тем, что у меня есть.

Он поцеловал её в шею.

— А ещё мне понадобится студия. Большая студия.

— Она у тебя будет.

— И пианист. У меня должен быть пианист.

Он наклонился, чтобы поцеловать её снова, и шепнул:

— Я найму тебе целый оркестр, если ты пожелаешь.

Она будет говорить о Берлине как о капризе, требовавшем осуществления. Хотя они прибыли на корабле из Виго, через Гамбург, она будет утверждать, что вошла в город через серо-голубые глаза Рудольфа Шпанглера. Она будет рассказывать о том, как её принимали в доках, и о последовавших статьях в газетах.

Да, она жила на Фридрихштрассе с виднеющимися поверх ограды яблонями. Да, она подписала контракт на представление в «Метрополе». И всё же это были самые романтические дни. Он продолжал осыпать её дарами, некоторые из них были очень дорогими. Она, говорили, стоила ему небольшого состояния — одежда вместе с зимними мехами из Санкт-Петербурга, были ещё и карточные долги. Единственной заботой Шпанглера, или так выглядело, было — счастлива ли она.

Была ли она счастлива?

Осталось письмо от той зимы в Берлине: четыре написанные от руки страницы от Зелле Николасу Грею. Берлин, писала она, мрачный, с постоянным дождём и тёмными небесами. «По вечерам по всей Тауентцинштрассе звучит музыка, в дневные часы я часто читаю... Шелли, Бальзака и других, ты помнишь. Мы надеемся отправиться в апреле на север, возможно, до Балтики».

Затем шли страницы, касающиеся её профессиональных успехов, и ещё одно замечание мимоходом о Шпанглере. Возможно, между строк он увидел след неудовлетворённости, но пока едва заметный. И вдруг, будто бы эта мысль пришла ей в голову внезапно, она пригласила Грея посетить её в Берлине. Тут не было и намёка на сексуальное желание. Создавалось впечатление, что ей просто нужен друг, кто-то, с кем можно поговорить, пока Шпанглер занят. Кто-то, чтобы составить ей компанию в трудные времена. Конечно, он понял. Он всегда понимал.

Глава четырнадцатая

Перехваченное во вторник письмо Зелле к Николасу Грею оказалось у Данбара в среду. Это был чудесный день, с ароматом нового цветения в воздухе: шпорник и крокус, нарциссы из Сент-Джеймса и другая зелень. Ощущение весны царило даже в коридорах, окна были притворены, слышалась праздная, ленивая болтовня. Четвёртый этаж, однако, оставался запечатанным, особенно в связи с письмом Зелле.

Было приблизительно десять часов, когда пришло письмо, и почти полдень, когда Четвёртый этаж закончил работать с ним. Затем, как и можно было предположить, появился Саузерленд, тихо попросив Данбара выйти в сад. После дождя появилась новая трава и чёрные деревья выпустили почки, а листья казались набухшими от влаги.

— В целом директор доволен, — начал Саузерленд. — В целом довольны все. Вопрос, однако, таков: что с этим делать? Очень хорошо, что Руди строит из себя редкого осла... но что же с этим делать?

Данбар начал тыкать в промокшие листья палкой, найденной им на дорожке.

— Кто-то прочитал мой запрос?

— Да, его прочли.

— И?

— Насколько хорошо вы знаете Николаса Грея?

Они начали прогуливаться.

— Ввести агента, — сказал Саузерленд, — это непростой трюк, и слишком часто случается провал. Вы знаете, что Греи играл с нами прежде?

— Я несколько раз слышал об этом.

— Восемь лет назад, и это кончилось кровавой кутерьмой.

— Да, он всё ещё обожает её. Вы не должны этого забывать.

— Не забываем, Чарльз, но куда это нас заведёт снова? Да, имеет смысл использовать Грея против Шпанглера. Но куда это заведёт нас? Ну, вы знаете мою точку зрения. Он для нас не слишком хорошо поработал.

— Опыт может что-то значить.

Саузерленд повернулся к нему.

— Восемь лет назад это стоило трёх жизней, не считая Ролана Михарда.

Они подошли к центру сада, встали в тени замшелого дуба. За ночь под ним выросли грибы.

Данбар сказал:

— Послушайте, невзирая ни на что, вам... нам понадобится человек внутри. Я хочу сказать, что наблюдать из-за кулис — одно дело, играть на сцене — совсем другое.

— Не могу не согласиться. И хорошо сказано, Чарльз.

— А Грей получил приглашение, не так ли? То есть Зелле действительно хочет, чтобы он приехал в Берлин... по той или иной причине.

— Кажется, так.

— Тогда и в самом деле, в чём проблема?

Они ушли с дорожки, осторожно двигаясь по мокрой, слипшейся листве.

— Скажите мне, — сказал Саузерленд, — насколько сильно вы верите в это?

— Верю во что?

— В Шпанглера. В то, что он на самом деле забросит свою карьеру ради женщины вроде Маты Хари?

— Что ж, для начала я бы не ставил вопрос именно так.

— Тогда как бы вы его поставили?

— Ну, без сомнения их отношения подвергают его опасности как профессионала... стоят ему кучи времени и денег, возможно, порождают некоторые сомнения в его министерстве.

— И вы предлагаете, чтобы мы использовали ситуацию и послали агента — а именно Грея? Приблизительно такова идея?

— Приблизительно, да.

— И как вы думаете завербовать его? То есть Грея. Если предположить, будто мы даём своё одобрение, что бы вы сказали художнику?

Данбар поколебался мгновение, потому что затянуть паузу тоже было частью этикета в подобные моменты.

— Я просто скажу ему, что это касается Маты Хари.

— И что, по-вашему, он ответит — согласится и так далее?

— Да. Да, я полагаю.

— Даже после происшествия с Михардом.

— Я сказал вам, Мартин, он обожает её.

— До состояния одержимости?

— Обожает!

Затем не было ничего, кроме стены и лестницы, запахов парафина и кофе, стука работающих пишущих машинок.

— Я встречаюсь с директором в три, — заговорил Саузерленд, — хотя я не могу вообразить, чтобы мы получили твёрдый ответ ранее сегодняшнего вечера. — И, задержавшись у подножия лестницы, уставив глаза на дренажную трубу, он добавил: — Дело не только в сексе, да?

Данбар тоже посмотрел на дренажную трубу, в которую — дошло до него — можно и заползти.

— Простите?

— Как бы сказать... это очарование нашей танцовщицы? Явно это больше, чем сексуальное влечение. То есть все эти дела, все эти ситуации с различными мужчинами явно...

Данбар покачал головой без тени улыбки:

— Боюсь, я и в самом деле не знаю.

Или тяжело было вспоминать?

Переход Данбара от позиции пассивного наблюдателя к активно участвующему в деле служащему занял три или четыре недели. На бумаге его план поместить агента рядом с Рудольфом Шпанглером (и Зелле) соответствовал стандартной рабочей процедуре того времени: медленная игра, основанная на чистосердечности и обмане. Рабочий график был умеренным. Подготовительная работа была сложной, и задействованные на этих стадиях люди стремились работать как можно больше. Руководитель операции, Данбар, вероятно, даже спал в своём офисе.

Первые недели работы следует рассматривать как время преображения Данбара. За месяц он вырос из довольно неуверенного в себе любителя в жёсткого профессионала. Его докладные записки и официальные донесения ясно указывают на новую зрелость и говорят о его способности управлять подчинёнными, особенно женщинами помоложе.

Но таким он казался теперь обществу, наедине же с самим собой был совсем иным. Он спал очень мало. Даже когда позволяла работа, он, казалось, и вовсе не мог спать. Он гулял по ночам, иногда часами, от Паддингтона до Черинг-Кросс. Много пил и всё время думал о Зелле.

Он старался тщательно припомнить все случайные мгновения: поцелуй на лестнице в Дрездене, коктейли на крыше в Бухаресте и особенно разговор в Вене, вскоре после того ужина со Шпанглером...

Их окружал очередной синевато-стальной вечер в тесном гостиничном номере. Они попытались уснуть, но не смогли. Вызывали посыльного, чтобы тот принёс выпить, но никто не отвечал.

— Ты меня сегодня вечером ненавидел, да? — спросила она.

— Разумеется, нет.

— Ненавидел. Я видела это по твоим глазам.

— Не глупи.

— Не то чтобы я обвиняю тебя, но самое меньшее, что ты мог сделать, показать это. Накричи на меня, ударь. Что угодно.

— О, замолчи, пожалуйста.

— Мы недооценили друг друга. Мы видели только то, что хотели видеть. Мы никогда не смотрели на то, что внутри...

А её кожу он всё ещё чувствовал в своих снах перед пробуждением, в снах, вдохновлённых или раздетым манекеном или хлыстом для верховой езды, мелькнувшими в окне. Открывшейся шеей секретарши, склонившейся над печатной машинкой. Он думал о том, что в холодном Берлине кончик пальца, прошедшийся по её бедру, мог бы оставить линию, похожую на рубец.

И в конечном итоге исполненный совершенства сон был просто тем, что всё равно происходило — шпионажем.

Ему доставляла удовольствие мысль о том, что он искусный кукольник, манипулирующий полудюжиной жизней. Ему даже нравилась мысль о Берлине, как о сцене, и увлекала сложная задача внедрения агента, подобного Николасу Грею, — разумного человека с тихой манией.

Вербовка Николаса Грея произошла в Париже во вторую неделю апреля. Это был унылый день с дождём, висящим в воздухе, и с сильным ветром, дующим с Сены. Данбар телеграфировал из Кале, и Грей встретил его возле местечка Контрескарп, где они гуляли среди окоченелых толп, затем дошли вдоль берега до прелестного бистро, где пообедали Моллюсками, слушая мелодии Шопена, доносившиеся с другого этажа.

Данбар позднее сообщит, что к моменту завершения обеда завербовать его не составило труда. Казалось, что Грей ожидал именно такого предложения, писал он. Действительно, было чувство, что Грей почти подготовил себя к этому... как будто это был не просто логичный, но и неизбежный шаг.

Глава пятнадцатая

Воспоминания Грея о той ночи возле Сены не вполне сходились с воспоминаниями Данбара. Да, было холодно, дул ветер сквозь порванные в клочья рекламные листы; и да, они ели моллюсков, пока пианист вяло играл ноктюрны. Но Грей скажет ещё, что Данбар был идиотом с гнуснейшей высокомерной самонадеянностью правящего класса.

И всё же в докладе Данбара содержалась правда: Грей действительно ожидал именно такой встречи с кем-то из Лондона. Он ожидал её более месяца, каким-то образом чувствуя, что Зелле опять близка. И они действительно первоначально встретились возле Контрескарпа, где абсент был скверным и сигареты дешёвыми. И да, это была холодная ночь.

И Данбар слегка походил на жабу. Грей увидел его сначала из дверей кафе. Тот сидел спиной к стене, может быть, именно так, как ему велели сидеть. На столе разложена газета, французская, которую он мог прочесть лишь с большим трудом. Возможно, поскольку официанты по-прежнему игнорировали его, ничего другого на столе не было.

— Я не думал, что вы придёте, — начал Данбар.

Грей пожал плечами:

— Почему я не должен приходить?

— О, я не знаю. Причины очевидны.

Наконец появилась официантка, довольно непримечательная.

— Интересно, знаете ли вы, что я здесь делаю? — сказал Данбар. — Почему я хотел с вами поговорить?

— Ваша телеграмма даёт какое-то представление.

— Тогда я полагаю, вы сообразили, что сейчас я работаю на фирму, на ту фирму, с которой вы сотрудничали в деле Михарда. Я с ними уже восемнадцать месяцев. Это совсем неплохая компания.

Грей не смог удержаться от улыбки.

— Фирма? Это так называется? Фирма?

— Ваш предыдущий опыт, Николас, не является типичным. Совсем не типичен.

— Я уверен.

— То, чего мы хотим сейчас, соглашение совсем иного рода. Действительно, я думаю, это займёт всего около трёх дней.

— Где?

— В Берлине.

— Отвали, Чарли.

Принесли абсент, явно гнусное питьё в залапанных стаканах. Данбар, однако, выпил его, чтобы не выглядеть иностранцем.

— Она живёт с Рудольфом Шпанглером, если вы ещё не догадываетесь. Она написала вам письмо. Я не могу в точности рассказать, как я получил его, но могу показать его вам, если захотите. Важно то, что она хочет вас видеть. Я имею в виду, по-настоящему хочет вас видеть.

— Что насчёт Шпанглера?

— О, что ж, в этом вся суть.

Затем подошло время сигарет, ужасной алжирской марки, которые Данбар также принял, не показывая отвращения.

— Проблема на самом деле довольно проста, — сказал Данбар. — Увлечение Шпанглера подвело его близко к краю, но мы не знаем, насколько близко. Она стоила ему кучи денег, которых он не имеет, и она почти что ввергает его в неприятности с его начальством... которому, между прочим, она нисколько не нравится. Но вопрос, как извлечь из этого пользу? Как на самом деле довести всё до разумного конца?

— Когда мне ехать? — спросил он.

— Скоро. Но, по-честному, Ники, всё, что мы хотим от вас, чтобы вы приняли приглашение. Вот и всё. Провести несколько часов, болтая с нею, выпить с Руди. Именно это. Я клянусь, это всё, что надо. Приехать в пятницу, уехать в понедельник. Ей-богу!

Зелле однажды сказала, что нужно принимать Бога как нечто непознаваемое, иначе говоря, совершенно разочаровывающее.

— А где будете вы?

— В посольстве в Берлине. И нам нужны только ваши впечатления. Ваши оценки профессионального положения Шпанглера, ваши наблюдения о природе их взаимоотношений, эмоционального состояния и так далее. Я полагаю, мне следует добавить, что мы готовы заплатить... довольно хорошо, если вам угодно.

Ему требовался глоток свежего воздуха, и к тому же его мутило от вида пьяных у цинкового прилавка. Поэтому они вышли на улицу и стали прогуливаться. Как и сказал Данбар — они прошли через окоченелые толпы, и ветер дул им в спину. Довольно долго они молчали, просто шагая вдоль бетонной набережной, где звуки были более реальными, чем очертания предметов в темноте: бутылка, гонимая ветром по тротуару, шумящая в отдалении баржа, кашель курильщика.

— Прежде чем вы дадите мне тот или иной ответ, я думаю, вы должны понять, что в этой истории есть доля личного, — наконец сказал Данбар. — Очень личного.

— О чём вы говорите?

— Мы не должны игнорировать тот факт, что Маргарета в опасности, в настоящей опасности. Я. имею в виду, что Шпанглер в лучшем случае будет держать её в своей власти до тех пор, пока ад не замёрзнет. В худшем — она станет расхожей пешкой в очень грязной игре. Я, конечно, не предполагаю, что департамент этим озабочен, но вы и я имеем определённую ответственность в отношении этой женщины, не так ли?.. Ну, разве нет?

Дальнейший отчёт Данбара не был особенно аккуратным, поскольку закончили они разговор в каком-то стоящем у воды бистро, месте не слишком благопристойном. И разговор не выглядел особенно занимательным. Данбар говорил исключительно о себе, в то время как Грей тихо надирался до тошноты. Был, однако, один момент, относительно которого Данбар оказался достаточно точен. Главная причина, заставившая Грея принять работу, — непреодолимое влечение, рождённое страстью.

Как и прежде, всё начиналось в одиноком деревенском доме в нескольких милях от города. Грей прибыл дневным поездом и обнаружил, что Данбар уже ждёт его на станции. Под пыльными тополями стоял мрачный шофёр, жилистый, мускулистый парень с изрытым оспинами лицом и пустыми глазами боксёра. Данбар представил его как Сайкса и по какой-то причине, казалось, гордился им.

Они ехали в машине около часа, прежде чем прибыли в деревенский дом. Тот стоял в неглубоком овраге. По склону тянулись яблоневые сады, под ними — вспаханная под пар земля. Когда они вышли из машины, хлопок двери поднял в воздух стаи дроздов из папоротника. Вот тогда в первый раз Грей увидел улыбку Сайкса.

Деревенский дом был маленьким, в два этажа, с крытой соломой крышей. Пол из голого камня, сухая гниль разъедала стены, мебель подпорчена насекомыми и отсутствием ухода. Спальня Грея, однако, оказалась приемлемой, оттуда прекрасно вырисовывалась кипарисовая рощица и нечто похожее на разрушенную церковь. Примерно после двух часов появлялся Сайкс с чаем, который они выпивали в теплице, ещё одной сырой комнате, пахнущей кошками.

Саузерленд прибыл в сумерки. Грей сначала увидел его из окна второго этажа: фигура в макинтоше, трость с наконечником на вымощенных плитах. Они встретились на лестнице.

— Я полагаю, что у вас есть всё, что вам нужно? — Он улыбнулся.

— Да, спасибо.

— А ваша комната?

— Комната великолепна.

— Не слишком. Эти старые места...

— Она великолепна.

— Что ж, если вы захотите чего-нибудь, всё тут же будет.

— Спасибо.

На этом разговор более или менее исчерпался, и они замолкли, разглядывая друг друга.

Официальный инструктаж начался тем же вечером. Кресло с подголовником принесено из оранжереи, масляная лампа — из холла. Сайкс разжёг огонь, используя набивку софы как трут. Дерево затлело, но не занялось по-настоящему. Саузерленд начал обсуждение, но сказал мало из того, что не было бы сказано прежде. Шпанглер близок к краху — накапливающиеся долги, заброшенные обязанности, посвящение себя женщине, которую его коллеги считают потаскушкой.

Данбар добавил, что Шпанглера также видели слишком много пьющим, что, определённо, не заведено в его кругах. А покуда вокруг кружило с полдюжины волков, только и ждущих, чтобы присвоить себе его сеть.

— Это всегда так бывает, — сказал Саузерленд. — Николаи поощряет соревнование среди своих подчинённых. Его Третий отдел — гадючник. Тем не менее не стоит недооценивать Шпанглера.

Что касается Зелле, она вроде бы жила тихо в обширных апартаментах над парком. Её вечера были наполненными, но днём, казалось, она не знала, как потратить время: скакала в одиночестве по утрам, немного танцевала в дневные часы. Время от времени её видели в Национальной галерее, но всегда одну и, как правило, возле модернистов.

Вы должны быть нашими глазами, говорили они Грею. Также, возможно, и нашим посыльным, но главное — нашими глазами. Он должен был особое внимание уделять деталям. Сколько Шпанглер выпил данной ночью? Озабочен ли он из-за денег? Из-за своей работы? Выглядит ли ожесточённым в отношениях со своими коллегами? Не кажется ли он даже испуганным?

Многое, сказали они, без сомнения, прояснится из разговоров с Зелле, и поэтому Грей должен как можно больше времени проводить с ней.

— С вами, по крайней мере, она всегда была искренней, — сказал Данбар, — поэтому самое важное — направлять беседы в соответствующее русло.

Они подчеркнули важность того, что ему предстоит сделать. Они сказали, что, невзирая на то что задание выглядит незначительным, в подобных заданиях — суть разведки. Они сказали, что хороший шпион всегда ценит прозаическое общение, собирая мелкие факты и впечатления до тех пор, пока не достигает понимания целого. Они сказали, что умный шпион не ворует сведения, а, скорее, вступает в дружбу и наблюдает.

Была почти полночь, когда они наконец закончили. Сайкс вновь появился с подносом, на котором стояло бренди, и опять исчез. Огонь потух, а ветер поднялся. Периодически слышался звон часов то в одной, то в другой части дома, все шли неточно. Сейчас, однако, было тихо.

— Полагаю, нам надо сворачиваться, — сказал Данбар. — Первый поезд уходит довольно рано.

Грей посмотрел на него:

— Поезд?

— В Берлин.

Саузерленд добавил:

— Да, это верно, Ники. Действительно, завтра.

Грей пожал плечами:

— Очень хорошо, завтра.

Он поднялся по лестнице не оборачиваясь. Вдоль коридора тянулись гобелены с цитатами из Библии и старой гравюрой Шантильи. К двери его комнаты было прибито распятие, ещё одно — над кроватью... Зелле говорила, что Христос-спаситель далеко не так интересен, как Шива-разрушитель. Не старалась ли она просто шокировать его?

Он запер дверь, задул свечу и лёг в постель, не раздеваясь. В коридоре слышались шаги Саузерленда или Данбара. Затем только звуки грызунов в стенах. Он встал и задёрнул шторы, лёг и закрыл глаза. Но это было бесполезно... Она находилась уже слишком близко.

Коридор был тёмен, хотя снизу шёл свет. Когда он спустился, то увидел Саузерленда, сидящего в кресле с подголовником. В тот момент он напомнил куклу, слепленную из воска, завёрнутую в пальто, недвижную перед шахматной доской, шахматные фигурки из слоновой кости чуть бледнее его рук.

— Не можете уснуть?

В ответ Грей неопределённо пожал плечами. И потянулся к кувшину с бренди.

— Где Данбар?

Саузерленд кивнул в сторону лестницы и спален:

— Чарльз, кажется, сегодня более удачлив, чем вы и я.

Здесь тоже шуршали грызуны, мыши в стропилах или, может быть, крысы, запахи же были явно человеческими: подгоревшего мяса, кислой капусты, пота.

— Я искренне рад, — сказал Саузерленд, — что вы спустились вниз. Я хотел иметь возможность поговорить с вами наедине.

— О чём?

— О Берлине. — Он взял ладью, медленно повертел её в руках. — На деле нам может потребоваться нечто большее, чем было упомянуто.

Грей прикурил сигарету, одну из сигарет Данбара, русской марки, которую прихватил раньше.

— Что именно?

— О, я не знаю. Стянуть письмо, может быть. Внушить мысль, помочь молодому Чарльзу сторговать дезертирство Шпанглера.

— Вы серьёзно?

— Да, если Шпанглер действительно сжигает мосты в Берлине, тогда, вероятно, следует показать ему дорогу в Лондон.

— А если он не согласится на это?

Саузерленд улыбнулся, но глаза его по-прежнему сосредоточенно смотрели на красного коня, безнадёжно стоящего под ударом ладьи.

— Что ж, возможно, нам придётся пересечь тот самый мост.

— А как насчёт Зелле?

— Насчёт неё?

— Что будет с нею в этой игре?

— О, я не знаю. Я бы оставил её вам.

Грей покачал головой:

— Я не могу управлять ею. Я не знаю, что сказал вам Данбар, но я не могу управлять ею.

Саузерленд раздумывал, не пойти ли королевской пешкой.

— Я понимаю. Всё же всегда что-то можно сделать.

Раздался бой неточных часов, затем молчание. Саузерленд, казалось, был зачарован красным конём, угрожавшим ферзю.

— Это моя мечта... провести герра Шпанглера на верёвке по улицам Лондона. — Затем, возобновив атаку слоном: — Вы знали, что Энтони Кравен был моим другом?

Грей покачал головой.

— Он был моим крестным отцом, моим учителем.

— Мне очень жаль.

— Не то чтобы я мстителен, но один Бог знает, как бы мне хотелось взять Шпанглера. — Его руки сжали две белые пешки. — Между прочим, вы не будете там одиноки. Сайкс прикроет ваш тыл. И как вам известно, мы с Чарльзом всего в часе езды от вас. Поэтому вам не следует волноваться.

Грей опять взялся за пиво:

— Что, если Шпанглер примется играть нечестно, как известно, он так и делает?

— Я же сказал вам, там будет Сайкс. Он и в самом деле чрезвычайно способный молодой человек.

— Что, если Шпанглер помнит меня с того вечера — с Михардом?

— О, я не думаю, что он почувствует связь. Восемь лет, знаете ли...

Они не пожелали друг другу доброй ночи. Грей прикончил своё пиво и двинулся обратно к лестнице. Он уже почти достиг лестничной площадки, когда его тихо окликнул Саузерленд.

— Между прочим, вы делаете это ради женщины?

Грей обернулся и посмотрел на него:

— Это важно?

Саузерленд пожал плечами:

— Вы знаете, Чарльз одержим той же страстью. Это у вас выражается по-разному, но в целом одержимость такая же. Боюсь, я не вполне понимаю вас... но вообще-то я видел её только на фотографии.

Поздней ночью он вновь услышал, как Саузерленд рыщет по коридорам, должно быть, в поисках ещё одного страдающего бессонницей, чтобы встретиться с ним за шахматной доской. К рассвету, однако, стало вновь спокойно, и Грей даже увидел сон о ней.

Они уехали утром, когда ещё было темно. По дороге на станцию Данбар обсуждал процедуру связи, затем удалился в комнату ожидания, чтобы дождаться следующего поезда. Путешествие запомнилось Грею прежде всего из-за обилия садов, насыщенных всеми оттенками зелёного цвета, и великолепных открытых лугов. Вместе с тем он станет вспоминать, как постепенно, с изменением пейзажа и угасанием дня, мысли о Зелле захватывали его и возвращали к реальности. В поезде ехали немецкие солдаты, коммерсанты из Парижа, женщины, возвращавшиеся после отдыха. Но по-настоящему почти все фигурки были сметены с доски — и в конце концов значимой была эта одинокая дуэль между двумя пешками, неуклонно перемещающимися в сторону ничейной земли.

Глава шестнадцатая

Естественно, существовали зарисовки Берлина работы Грея — набросанные пером, теперь уже забытые очертания на фоне неба, ночные пейзажи разрушенных позже бульваров: Бендлерштрассе, Ангалтерштрассе, Унтер-ден-Линден. По большей части эти рисунки были не более чем заурядными, безликие эксперименты с угловатыми тенями и странными перспективами. Существовали, однако, два или три довольно интересных солдатских портрета и поистине восхитительный профиль Зелле.

Хотя он и телеграфировал предварительно, она не встречала его на станции; а когда они увиделись, Маргарета выглядела усталой и истощённой после трёхдневной схватки с инфлюэнцией.

Они выпили какао в баре отеля «Бристоль», затем, не выбирая дороги, пошли боковыми улицами и через городские сады. Они не говорили ни о чём — что бы ни сказал Данбар позднее, — ни о чём, что имело бы хоть какое-то значение. Она спрашивала об их общих друзьях в Париже, он отвечал, что, не считая Вадима де Маслоффа, он редко видится с кем бы то ни было. Он спрашивал о её карьере, её ответ прозвучал расплывчато. Они обсудили одного или двух художников, которых она встретила на вечеринке. Шпанглер упоминался только раз — прямо перед тем, как она должна была уйти, чтобы встретиться с ним за выпивкой у Кемпински.

— Ты не одобряешь, да? — спросила она. — Я вижу по твоим глазам.

Его глаза были устремлены к небесам, на новогреческие чудовища кайзера.

— Одобряю — что?

— Рудольфа, город, всё. Ты думаешь, мне не следует оставаться здесь, да?

— Полагаю, так.

— Но это потому, что ты не знаешь Руди и, уж точно, не знаешь Берлина. — Она остановилась, притянув его рукой, продетой под его руку. — Скажи мне кое-что. Что на самом деле заставило тебя приехать повидаться со мной?

В поезде он отрепетировал дюжину ответов, но внезапно, растерявшись, как будто ответа ждала вся Германия, сказал:

— На самом деле сам не знаю.

Они продолжали идти не совсем в ногу: лужи от недавнего дождя напоминали осколки разбитого зеркала, отражая стоящие над ними деревья. Проходящий мимо трамвай на мгновение заглушил её голос, затем он услышал её смех.

— Париж не единственный город, знаешь ли. Кроме того, Рудольф даёт мне всё... абсолютно всё.

— Откуда он берёт деньги? — Поскольку это хотели знать.

— Не всё ли равно? Покуда он даёт мне всё.

— О да, в этом случае, полагаю, я должен встретиться с ним. — Самое меньшее, что он мог сделать, принимая в расчёт его задание.

— И встретишься... завтра, за обедом.

Данбар будет заинтригован.

— Скажем, приблизительно в восемь часов.

А в промежутке он мог надраться до потери памяти.

— Да, в восемь будет отлично.

— И, Ники?

— Что? — Уловив нечто, мелькнувшее в её глазах, чего он не видел многие месяцы.

— Я ужасно рада, что ты приехал.

Тут же он чуть не сказал ей: уходи отсюда, это опасно, я снова — шпион. Но в конце концов просто оставил её стоящей на холодной улице, с румянцем, вернувшимся на её щёки, с красотой вновь абсолютной и бесспорной.

Рядом с британским посольством и недалеко от Вильгельмплац находился парк, обнесённый стеной, с густой зеленью и пышными каштанами. Думая об этом городе, он всегда будет вспоминать тамошних птиц: диких уток и лебедей, воробьёв и лесных дроздов. Как и многое другое, голоса их слышались всегда, но сами они редко показывались на глаза.

Были сумерки, когда прибыли Данбар и Саузерленд, голубоватые сумерки, почему-то более тёплые, чем в дневное время. Грей обнаружил, что они ждут на каменной скамье под дубом. Они были одеты в похожие дождевики и фетровые шляпы: Твидлдам и Твидлди, подумал он.

— Я увижу его завтра, — сказал Грей. — Она пригласила меня на чёртов обед.

Данбар с тихой улыбкой кивнул:

— Отлично, Ники. На самом деле отлично.

Саузерленд же оставался по-обычному спокоен, спросил только:

— Значит, она отнеслась к вам благосклонно? Благосклонно отнеслась к вашему присутствию здесь?

Грей сделал глубокий вздох и ссутулился на скамье рядом с ними:

— Почему она не должна была отнестись благосклонно? Она ни в чём не участвует, поэтому у неё нет причин подозревать что-либо.

Данбар извлёк обтянутую кожей записную книжку, очень дорогую и приобретённую именно ради такого случая.

Автоматическая ручка тоже была явно дорогой, «Монблан» с золотым пером.

— Я полагаю, вы могли бы рассказать нам обо всём, — сказал он. — Как можно более детально.

Детали: безумный воробей в зарослях, туман в лощинах, эхо от лошадиных копыт и эта абсурдная встреча на холодной скамье.

— Ей нравится город, — сказал Грей. — Ей, кажется, нравится Шпанглер...

— Есть ли у неё какое-либо представление, откуда он берёт деньги?

Грей покачал головой:

— Это совсем не тот род вопросов, на которые она ответит.

— Каковы их планы? Как часто он видится с нею?

— Не знаю. Может, три-четыре раза в неделю.

— А его здоровье?

— Болеет как раз она.

— Нас интересуют именно маленькие подробности, — сказал Саузерленд. — К примеру, как бы вы оценили её эмоциональное состояние?

Грей пожал плечами, выдыхая дым от сигареты — ужасной местной марки:

— Я видел её и в лучшем состоянии.

— А в чём, по-вашему, проблема? — настаивал Саузерленд.

— Не знаю. Возможно, она скучает.

— Или боится? — предположил Данбар. — Боится Шпанглера или того, что с ним происходит?

Саузерленд вежливо присовокупил:

— Естественно, Ники, это может иметь значение. Я имею в виду, что, если она искренне беспокоится о нём, это может означать, что у него серьёзные неприятности, что его положение достаточно отчаянное... и он может рассматривать различные возможности...

— Видите ли, вы всё понимаете неверно. Он ей нравится. Он оплачивает счета. Вот и всё.

— Да, но что те счета значат для него? — ухмыльнулся Данбар. — И что он предпринимает, чтобы расплатиться?

В течение какого-то ужасного момента ему показалось, будто Саузерленд собирается притронуться к нему, положить руку ему на плечо или на колено.

— Ники, мы вовсе не стараемся втянуть эту женщину в дело, просто она как бы барометр жизненных обстоятельств, если так можно выразиться. Вот почему вам надо обращать внимание на мелочи — и на пикантные подробности, которые дадут нам более полную картину. Теперь вы понимаете?

Он оставил их там же, где они встретились, сидящих бок о бок на скамье, тихонько говорящего Данбара и время от времени кивающего Саузерленда. Когда он подошёл к краю парка, появился Сайкс. Руки его были засунуты в карманы моряцкого кителя. Беспокойные глаза упирались во что-то далёкое.

— Всё закончено? — В голосе его было что-то неприятное, придушенное.

— Что вам надо?

Сайкс ухмыльнулся, его голова вздёрнулась под странным углом.

— Просто бросить взгляд на вашу спину.

— Что?

Он указал на лежащую впереди дорожку:

— Понаблюдать за вашим уходом. Увериться, что волки не учуяли вашего запаха.

Грей повернулся, рассматривая его:

— Видите ли, я не понимаю, что за чушь вы несёте.

Сайкс сделал шаг к нему, почти тыча пальцем ему в глаз.

— Просто продолжайте идти по дороге, ладно?

Остаток ночи был не менее беспокойным, с голосами, пробивающимися сквозь тонкие стены, шагами в коридоре и дребезжанием проезжающих мимо трамваев. Берлин.

В конце Данбар запишет: Грей большую часть второго дня провёл, готовясь к встрече со Шпанглером. Он делал физические упражнения, чтобы успокоить нервы, напишет Данбар. Он отдыхал под музыку граммофона. Он ел рыбу и не пил ничего, кроме чая и минеральной воды. Он репетировал своё приветствие перед зеркалом.

Ни слова из этого не было правдой — к тому же обилие цветистых выражений Данбара, чтобы выставить поинтереснее себя самого.

Грей запомнил в основном туман. Он поднялся на рассвете, прогуливался по набережным каналов, мягко натыкаясь на поднятую ветром дымку. К полудню центр города был также окутан туманом, а от переулков и канав поднимался холод. Туман казался ему дружелюбным и соответствовал его состоянию, закрывал и смягчал то, с чем у него не было желания сталкиваться.

До вечера того второго дня оставалось около восьми часов, которые следовало убить. И Грей провёл их как турист. Он осмотрел галерею, заполненную подражательными гравюрами. Заглянул в церковь. Посетил национальный монумент и понаблюдал, как дети бросали камешки в фонтан, пока не появился полицейский. Он посидел на скамейке в парке с бутылкой виски. Наступали моменты, когда он чувствовал, что беспричинно голоден, и понимал, что это нервный страх. А случалось, что он не мог удержаться от холодной дрожи и знал, что это из-за Зелле. Когда начали спускаться сумерки, он обнаружил, что волей-неволей думает о Шпанглере.

В тот вечер он одевался долго. Ожидая такси, лежал в каком-то трансе, в полудрёме, в ванне — опять с виски возле локтя, выкурив три или четыре сигареты. Он делал это, напоминал он себе, ради Зелле.

Он прибыл в её квартиру в четверть девятого. Она встретила его у дверей поцелуем, затем повела в гостиную. Там было всё совсем так, как он и ожидал: тщательно воссозданное подобие настоящего дома. По стенам висели довольно слабые гравюры: покрытые снегами поля, морские пейзажи — и копия раннего Рафаэля. На каминной полке стояли часы с бронзовыми подвесными гирями и два эстампа, имитирующие восточные.

— И как ты это находишь, дорогой? Достаточно респектабельно?

— О, разумеется.

— Естественно, но у меня есть ещё и студия.

Не удивил и Шпанглер. Он появился на лестничной площадке второго этажа и медленно спустился вниз, чтобы пожать Грею руку. Он был одет в смокинг, бордовый галстук, угольно-серые брюки и шёлковую рубашку. Его лицо оказалось несколько светлее, чем запомнил Грей, но глаза, несомненно, знакомы.

— Значит, вы художник, о котором я столько слышал.

— Ничего слишком компрометирующего, надеюсь.

— О нет, Маргарета необыкновенно восхищается вашими работами.

Вскоре подоспел шерри, приятно сухой, затем занимательная история о путешествии, которое Шпанглер предпринял в Африку, обед был также достойного качества: холодный лосось, охлаждённый на льду латук, томатный суп, щербет.

Был, по крайней мере, один опасный момент, одно критическое положение в тот вечер. Это случилось позже, после того как Зелле удалилась в свою спальню — должно быть, тоже просчитанный жест. Шпанглер налил бренди и выставил на стол коробку сигар. Слуги были отосланы. Занавеси отодвинули, и в окнах показался очередной, более синий вечер, уже без прежнего тумана.

— Итак, вы видите, — сказал Шпанглер, — Берлин тоже вполне может вдохновлять.

Лунный свет лишь слегка подчёркивал его профиль, придавал коже фарфоровый блеск.

— Да, он очень красив.

— О, я знаю... говорят, он далеко не так очарователен, как Париж... но тем не менее, я думаю, очень интересен, нет? — Затем, проводя рукой по оконному стеклу, рассматривая следы пыли: — Скажите мне, вы сильно скучаете по Англии? Я думаю, я очень бы скучал... если бы я был англичанином.

Они взглянули в глаза друг другу, в глаза, отражающиеся в стекле.

— Я давно не был дома, — сказал Грей.

— Да разве кто-нибудь когда-нибудь забывает о своём доме?

Его пальцы тоже были похожи на фарфоровые: с ногтями, похожими на полупрозрачные жемчуга.

— Да, я полагаю, никто не забывает.

— К тому же, я помню, Англия такая манящая. Да, это определённо то слово. Манящая. Я часто представляю, что живу там... в этой стране.

— Думаю, вы нашли бы, что там холодно. И сыро.

— О, но мне нравится холод. А сырость напоминает мне море, которое я тоже люблю. — Он шагнул обратно к окну, перебирая пальцами по оконному переплету. — Конечно, существуют осязаемые препятствия. Маргарете, к примеру, это не понравится. И всегда будет стоять вопрос о том, на что жить. Видите ли, я не независим в финансовом отношении. Следовательно, мне нужно чём-нибудь заниматься. Продавать произведения искусства, к примеру. — Короткая пауза. — Или продавать информацию. Что вы думаете?

— Я думаю, что вам нужно спрашивать не меня, гepp Шпанглер. — Ему не следовало, рассудил он, быть слишком целенаправленным. Кроме того, таким образом он дал выход злости, которую возбудил в нём Шпанглер.

Он ушёл приблизительно в полночь. Последнее, что запечатлелось в его памяти — хозяин и хозяйка, улыбающиеся на освещённом крыльце. Пригороды были глухими, но в окнах любой таверны по Бисмаркштрассе горел свет. Ближе к парку начали встречаться проститутки и бесцельно болтающиеся юнцы с выбритыми головами.

За парком тянулся квартал многоквартирных домов, серо-стальных и суровых, но с вылепленными на них через равные промежутки бетонными листьями и масками гномов. Тут отсутствовали всякие признаки жизни, если не считать звуков пианино, доносящихся из окна подвального этажа, да забытой на ступенях куклы. Но Сайкс ожидал прямо за дверным проёмом, а Саузерленд и Данбар находились в комнате наверху.

Комната была длинной и низкой, возможно, бывшая детская или жильё служанки. Мебелью служили стол и три стула. Стены голые и пожелтевшие, свет столь скудный, что сначала Грей увидел только неподвижный силуэт Данбара. Во всяком случае, именно Саузерленд заговорил первым — тихим голосом из затемнённого угла:

— Боюсь, нам нечего предложить вам, кроме стула.

Грей смотрел на них через стол. Он говорил медленно, но ровно, будто пересказывая сон, от которого только что очнулся. Данбар яростно вносил в блокнот замечания. Время от времени Саузерленд задавал вопрос, просил прояснить некий момент, но в основном это был монолог.

Обсуждение началось позднее. Но покуда было очень тихо и темно, Грей переместился к окну, откуда он видел Сайкса возле пожарной лестницы. Саузерленд прикурил сигарету, а Данбар отложил свою автоматическую ручку.

— Он знает... — сказал Грей. — Вы понимаете? Шпанглер прекрасно знает, зачем я приехал.

— Да, — ответил Саузерленд. — Ему, вероятно, было известно с самого начала...

— Тогда какого чёрта вы не сказали мне?

— Потому что в то время не знали мы. Во всяком случае, не знали наверняка. Видите ли, я думаю, мы его недооценили. Но тем не менее, если он перейдёт на нашу сторону...

Данбар в другом конце комнаты улыбнулся:

— Вы очень хорошо поработали, Ники. Вы вправду очень хорошо поработали.

Опять долетели звуки пианино, хромающая соната. Грей наконец сказал:

— Боже, вы на самом деле не понимаете? Не понимаете?

— Что? — спросил Данбар. — Что мы не понимаем?

— Этот Руди мерзко лжёт нам прямо в лицо. Я не думаю, что он собирается перейти к нам. Я думаю, что он даже не помышляет об этом. Я бы сказал, что он просто испытывает нас, примеряясь, чтобы убить... и всё, что вы говорили о его отношениях с Зелле, — тоже чепуха. Я даже не уверен, что она ему нравится.

Саузерленд переместился от окна к стулу, обменявшись взглядами с Данбаром:

— Мы не то чтобы не принимаем в расчёт ваше мнение, Ники. Скорее, мы просто видим дело немного иначе. Да, Шпанглер, несомненно, играет с нами. И, да, вероятно, он увидел в Мадриде больше, чем должен был увидеть. Но в работе здесь, в Берлине, есть и другие факторы, Ники.

На другом конце комнаты ухмылялся Данбар:

— Маленькие факторы, но тем не менее жизненно важные.

— Что это значит?

— Это значит, что вам не надо беспокоиться из-за странного замечания или даже испытующего вопроса. Я хочу сказать, что Шпанглер находится именно в таком положении, в котором нам нужно... или скоро будет находиться.

Грей отошёл от окна, оставив отпечаток ладони на стекле. К тому же он оставил свою сигарету догорать на подоконнике.

— А почему бы вам просто не сказать, как вы хотите, чтобы шла игра?

Саузерленд кивнул:

— Очень хорошо. Посмотрите, не сможете ли вы говорить намёками и при этом не быть точным. И постарайтесь узнать, чего он хочет от нас.

— Это не сработает. Он намеревается действовать по собственному плану. Он не позволит нам подталкивать его.

— О, я так не думаю. Кроме того, он очень хорошо осведомлён о правилах в подобного рода занятиях.

Правила? Как в игре? А они — зрители, казалось, довольны тем, что он так заигрался... К тому же они не должны сами ввязываться в происходящее.

Он встретился со Шпанглером на следующий вечер — как предполагалось, чтобы упрочить взаимопонимание, — прогуливаясь под соснами Тиргартена. Сейчас сложные времена, говорил ему Шпанглер. Политически тяжёлые, тяжёлые материально, возможно, даже тяжёлые духовно. И порой нелегко удержаться от того, чтобы не представлять себе новую жизнь... возможно, в одном из тех причудливых лондонских пригородов, где иностранец по большей части может остаться незамеченным.

— А что необходимо, чтобы зажить такой жизнью? — спросил Грей.

— О, я не знаю. Может быть, двадцать тысяч фунтов и твёрдые гарантии, касающиеся физической безопасности.

За обедом с Зелле Шпанглер обронил ещё одно уклончивое замечание о своём возможном будущем в Лондоне, но Грей был слишком пьян, чтобы сыграть на этом. Достаточно — значит, достаточно.

Было около десяти часов, когда окончился вечер, полночь, когда Грей вернулся в ту узкую комнату, где ждали Саузерленд с Данбаром. Вновь Сайкс утвердился под пожарной лестницей. Когда Грей завершил свой отчёт о вечере, Саузерленд извлёк три достаточно чистых стакана и бутыль скверного портвейна. Затем последовали вопросы, и Данбар по-особенному, казалось, остался доволен ответами. Грей оказался единственным, у кого хватило отчаяния пить эту дрянь.

На лестнице Данбар сказал:

— Конечно, вы сыграли наилучшим образом, но сейчас, думаю, настало время сделать ещё один шаг.

— Какого рода?

От двери шёл сквознячок, приносящий запах чистящей жидкости.

— Посмотрим, сможете ли вы заставить его выложить карты на стол.

— К чему? Все они — чёртовы джокеры...

— О, не думаю, что так. Мне бы очень хотелось, чтобы вы сказали ему, что у вас есть некие знакомые, которые могли бы захотеть оказать помощь, некие лондонские друзья.

— Какого рода?

— Нет необходимости уточнять.

— Он наверняка захочет узнать.

— Тогда ему наверняка придётся подождать.

Перед следующим раундом со Шпанглером была краткая интерлюдия, ещё одно короткое мгновение с Зелле. Они встретились в её квартире вечером, когда он не ожидал найти её в одиночестве. По её предложению они отправились на улицу. Недавно прошёл мягкий летний дождик — и воздух ещё был напоен свежестью. Птицы, в основном воробьи, толклись под карнизами. Конечно, они говорили о Шпанглере, но только мимоходом.

— Тебе он нравится? — спросила она. — Несмотря ни на что, тебе он всё-таки понравился, не так ли?

Зелле... Зелле... всё ещё привыкшая убеждать себя, что дела таковы, каковыми они ей представлялись, а не такие, как на самом деле. Однажды, и чем скорее, тем лучше, ты должна будешь прозреть... Он остро ощущал и прикосновение её руки, и случайное касание плеча. Они вошли в один из наиболее спокойных соседних районов, тех, которым Зелле всегда была склонна не доверять, возможно потому, что она чувствовала: здешние обитатели не одобряют её. Тут были длинные ряды сочащихся водою дубов, каменные нимфы, увитые плющом, утки из гипса, прочные двери.

— И если я не слишком ошибаюсь, — сказала она, — Руди ты тоже очень нравишься.

— Неужели?

— Да, и ты должен принять это как комплимент, потому что ему нравятся немногие.

— Нет, я не могу себе это представить.

Она высвободила свою руку из-под его руки и повернулась так, чтобы посмотреть ему в лицо:

— Что это должно означать?

— Отправляйся домой, Маргарета. Возвращайся в Париж.

Она улыбнулась, вновь беря его руку.

— Почему?

— Потому что он не из тех мужчин, к которым ты привыкла.

— Вот почему я люблю его... нуждаюсь в нём.

— Обладаю им.

— Нет, совсем не так.

— Тогда как?

Она покачала головой:

— Он изумительно силён. Он самый сильный мужчина, которого я когда-то знала. Может, он даже сильнее, чем ты.

Они обошли ещё один квартал в молчании, прежде чем остановились перед промокшими решётками для вьющихся растений, обрамлявшими вход в её квартиру. Бывали времена, когда её глаза приобретали необычайную глубину, но сейчас они казались пустыми.

— Это не ревность, правда? — спросила она.

Он положил ей руку на плечо и притянул поближе:

— Нет.

— Тогда что?

Он наклонился и легко поцеловал её в губы:

— Он сейчас наверху?

Она посмотрела в окно над ними. Там горел свет.

— Думаю, да.

— Тогда пойдём отсюда. Пойдём отсюда ненадолго. Давай ещё пройдёмся, навестим кого-нибудь, всё, что угодно.

— Но зачем?

— Просто так.

Он ждал до тех пор, пока она не пропала из виду, затем пошёл по узкой лестнице в её квартиру. Он постучал только раз — прежде чем Шпанглер пригласил войти. Гостиная была тёмной, если не считать света в углу, где кто-то поставил два стакана и бутылку. За каминной решёткой горел слабый огонь, и свободное кресло стояло напротив кресла Шпанглера.

Сначала Шпанглер ничего не сказал... только то, что он недавно приобрёл замечательный кларет у дрезденского торговца. Затем, обведя взглядом пустую гостиную, он спросил о Зелле.

— Она пошла ещё немного прогуляться, — сказал Грей.

— По вашей рекомендации?

— Да.

— А, значит, медовый месяц завершился.

Грей опустился в свободное кресло, и они сидели лицом к лицу: Шпанглер в очередном вельветовом смокинге, Грей с очередной дешёвой сигаретой.

— Я должен признать, что был несколько разочарован, когда они прислали вас, — сказал Шпанглер. — Настолько предсказуемо.

Грей стряхнул пепел на пол:

— Я не уполномочен торговаться.

— Разумеется, нет. Вы просто художник, набирающийся впечатлений. Скажите, что вы думаете о наших молодых немецких модернистах.

— Очень впечатляет.

— Действительно? Я нахожу их слишком извращёнными, и к тому же я всегда предпочитал реалистов. Тёрнер[33], к примеру, вот это художник, не правда ли?

Грей просто продолжал смотреть на него:

— Предполагается, что я узнаю, чего вы хотите и что вы можете дать. Я также должен сказать, что у меня есть друзья в Лондоне, которые могли бы помочь вам.

Шпанглер позволил себе небольшую аккуратную улыбку:

— Конечно, друзья. Где бы мы были без друзей?

— Они хотели бы заключить соглашение как можно скорее.

— И тем не менее прислали ко мне художника, и при всём том загадочного художника. Нет, так не пойдёт. Я хочу встретиться с ними. Я хочу сформировать свои собственные впечатления. — Он поднялся с кресла, подошёл к столу и налил замечательный кларет. — Вы знаете, мистер Грей, моё положение действительно очень шаткое. Я уязвим со всех сторон. Маргарета стоила мне целого состояния. Мои коллеги выжидают уважительного повода, чтобы погубить меня, а мне предлагают отдать жизнь в руки английского художника-абстракциониста. — Он поставил стакан Грея на столик возле кресла. — Вы знаете, если можно так выразиться, я думаю, более мелкий чиновник сломался бы ещё несколько недель тому назад.

У дальней стены стоял антикварный шкаф, и Грей увидел на нем одну из фарфоровых кукол Зелле. Даже лёгкие жесты Рудольфа совершенны, говорила она, — вроде прикуривания сигареты, складывания платков или того, как он берёт в руки небольшие предметы.

— Люди, с которыми я работаю, — наконец сказал Шпанглер, — могут быть жёсткими. Если мне придётся предать их, не думаю, что они простят меня.

Грей подумал: чёртов ты котик... Но сказал:

— Я уверен, мои друзья в Лондоне понимают это, и уверен, они хотят дать чёткие гарантии относительно вашей безопасности.

— Тогда сделайте так, чтобы они пришли ко мне в дом и дали их.

— А что в обмен?

— Я покажу им образец того, что могу сделать для них. Письменный образец из моего собственного сейфа.

От антикварного сейфа он переместился к окну, поднял занавеску и затем дал ей упасть на место. Ещё Рудольф никогда ничего не упускает, говорила Зелле. Он как пантера в лесу. Он даже видит в темноте.

— Эти ваши друзья, — внезапно сказал Шпанглер. — Могу ли я предположить, что им можно безусловно доверять в этом отношении?

Грей пожал плечами:

— Но вы с другой стороны, вы всё ещё не вполне верите мне, правда? Вы всё ещё сомневаетесь в моих мотивах?

— Возможно.

— Не то чтобы я обвинял вас. Мотивы так тяжело понять... особенно когда речь идёт о переходе на другую сторону. К примеру, есть люди, которые проведут всю жизнь в нищете, даже не усомнившись в идее. Есть и такие, которых побудило совершить предательство только то, что старший офицер был суров с ними. Что до меня, я думаю, в конечном счёте обвинят Маргарету. Думаю, скажут, что она показала мне жизнь, какой я прежде не видел, жизнь, которую я нашёл неудержимо привлекательной... и, конечно, они окажутся правы.

— Она не является частью соглашения, Шпанглер.

— О, это я знаю. Каждый за себя в том, что касается Маты Хари. Всё же, полагаю, она подарит мне ещё шесть месяцев, вы как думаете? Даже если не подарит, у меня всегда будут деньги, чтобы купить такую же, как она.

Она появилась прямо перед его уходом, возвратилась внезапно, почти на середине фразы. Шпанглер переместился в конец комнаты. Грей поднялся с кресла. Были сказаны два-три слова о времени и месте, и они услышали, что она у двери. Она вошла медленно, поигрывая розой, которую, должно быть, сорвала в чьём-то саду. Когда она стала говорить, Шпанглер оборвал её, объяснив, что мистер Грей не присоединится к ним за обедом.

На этот раз Грей встретил Данбара, который ждал его в огромном чёрном лимузине в тупике. Сеял мелкий дождик, тёплый и сгущающийся в облачка возле уличных фонарей. Сайкс сидел за рулём. Данбар за ним с газетой в руках. Их дыхание оседало туманом на стекле, так что издали Грею показалось: он видит третью фигуру. Скользнув на заднее сиденье, он убедился, что Саузерленда нет.

— При данных обстоятельствах Джон посчитал, что его присутствие излишне, — начал Данбар. — Надеюсь, вы не находите это чересчур огорчительным.

Он переменился. Что-то новое появилось в его голосе — самонадеянная пренебрежительность, — и его жесты казались более экспансивными.

— Где он? — спросил Грей. — В Лондоне?

— О Господи, нет. Он просто связывает несколько свободных концов в посольстве. Я уверен, он вернётся к финалу. И каково?

— Завтра. Завтра, очевидно, у него будет что показать вам.

— Мне?

— Он говорит, что устал иметь дело с посредниками. Он хочет встретиться с моим другом.

Данбар усмехнулся:

— И что именно вы сказали ему об этом друге?

— Ничего. Но он беспокоится о безопасности, и, я думаю, он захочет кусок поболее двадцатитысячного.

— Тем не менее он всё ещё хочет, не так ли?

Грей пожал плечами:

— Полагаю, да.

— Я бы повторил, вы поработали исключительно хорошо, Ники. Мы все очень довольны. — Затем, когда улыбка медленно угасла: — Теперь о завтрашнем дне. Каковы особенности?

— У канала скобяной склад. Предполагается, что мы должны встретиться с ним незадолго до полуночи.

— И он приносит образец?

— Нечто из его сейфа. Он не сказал что.

— Предполагая, что все стороны будут удовлетворены?

— Он заявляет, что будет готов уехать в течение четырёх дней, но не обсуждал никаких деталей.

Прошёл фургон, за которым медленно ехала низкая телега. Среди грохота Данбар что-то прошептал Сайксу, который ответил слабым кивком. Его руки в перчатках всё ещё крепко обхватывали руль, а глаза всё ещё изучали улицу.

— Полагаю, я должен спросить вас о Маргарете, — наконец сказал Данбар.

Грей ощутил, как что-то поднимается у него в груди: привкус тошноты, замечательный кларет Руди.

— Что?

— Я просто размышляю, нет ли чего-нибудь, что вам следовало бы сказать мне о ней. Наблюдения? Сложности?

— Думаю, скорее всего, она знает, что происходит нечто, но не знает что.

— И Шпанглер не чувствует никакого неудобства в связи с этим соглашением? Никаких неразумных ожиданий?

— Я сказал вам. Деньги, кажется, определяющая сила.

— Да, по крайней мере, этот мотив мы можем полностью понять. Это напоминает мне, что мы никогда не уговаривались о вашей оплате. Что ж, не беспокойтесь.

Когда Грей уходил, Данбар вышел с ним из лимузина.

— Вы ведь понимаете, нам придётся держать Шпанглера в карантине по крайней мере восемь или девять месяцев.

— В карантине?

— Подальше, так сказать, от безумствующей толпы. Не то чтобы нам не хотелось гарантировать ему удобства или заплатить, сколько он хочет. Но мы определённо не можем допустить, чтобы он рыскал возле Найтсбриджа, ведь так?

— О чём вы говорите?

— Просто, невзирая на то что мы можем пообещать, он не намерен удерживать Маргарету. А позднее, думаю, мы поселим его в Канаде — для его собственной безопасности. Ну, не смотрите на меня так. Разве это не то, чего вам хотелось? Шпанглера с глаз долой. Не так ли?

В последний день Грей в течение восьми часов дремал в собственной комнате или бесцельно гулял по мокрым улицам. Он провёл некоторое время в таверне на Кантштрассе, думая в основном о Зелле.

Он думал, что скажет ей, когда всё окончится. Он думал, что она ответит. Также он обнаружил, что тешится несколькими избранными впечатлениями... Вечер здесь, утро там, рассвет на реке в Париже, сумерки у каналов в Берлине.

В сумерках опять поднялся туман, выскользнувший из Шпреевальда и вторгшийся в пригороды. Какое-то время Грей смотрел из окна, налив себе третий или четвёртый стакан виски, пока не понял, что этот туман не из тех, которые можно запечатлеть на полотне. И никто не в силах запечатлеть беспокойное молчание, и пасмурное синее небо, и особенно противоречивые чувства.

Он долго одевался, в конце концов выбрав галстук, который Зелле подарила ему несколько лет назад. Он вышел из гостиницы приблизительно в девять часов, добравшись до Данбара и Сайкса где-то к десяти. Они ждали в том же лимузине, Сайкс — напряжённый — за рулём, Данбар сзади, изучающий карту дорог. Вновь сказано об отсутствии Саузерленда, вновь дребезжание фургонов и телег.

— Не уверен, есть ли у нас какая-нибудь возможность узнать, вооружён он или нет, — сказал Данбар.

Грей протёр круг в запотевшем стекле, но не увидел ничего, кроме глухой улицы.

— О, он будет вооружён.

— Но только для самозащиты, верно?

— Я не читаю чужих мыслей.

Между ними на сиденье лежала плоская фляжка, богато инкрустированная серебром. Когда Грей забрался на заднее сиденье, Данбар предложил ему выпить, Грей посчитал это глупой пародией на солдатские сто граммов перед атакой. Он отказался, Данбар выпил три или четыре глотка.

— Как вы считаете, он приведёт кого-нибудь с собой? — внезапно спросил Данбар. — Я имею в виду, при данных обстоятельствах не зайдёт ли он настолько далеко, чтобы...

Грей выдохнул сквозь стиснутые зубы:

— Думаю, несколько поздновато об этом беспокоиться.

Сайкс оглянулся назад, чтобы сказать, что пора.

Они поехали медленно, и тут до Грея дошло, что Сайкс на самом деле не был шофёром. Он мог быть солдатом или убийцей, но он никак не был на «ты» с автомобилем. Окраинные улицы не освещались, и дважды пришлось останавливаться, чтобы справиться с картой. Когда они приблизились к каналам, туман стал густым, желеобразным призраком, возникшим из сточных труб.

Скобяной склад располагался в конце тёмной улицы между фабрикой и грузовыми доками. Стены были кирпичными, чёрными от гари. Тут воняло рыбой и креозотом. По указанию Данбара Сайкс сбавил скорость и затормозил в пятидесяти ярдах от дверей. Стояла луна, но освещение отсутствовало, и единственными звуками были потрескивание баржи и шелест на ветру старых газет.

— Вы уверены, что это то самое место? — спросил Данбар.

Грей кивнул.

— Тогда вам лучше не заставлять его ждать.

Грей повернулся, чтобы взглянуть на него:

— Что происходит, Чарльз?

Данбар улыбнулся, избегая глаз Грея:

— Это просто для проформы. Саузерленду и мне кажется, что было бы лучше, если бы вы и Сайкс пошли первыми и привели его... чтобы создать прецедент, чтобы показать ему, кто командует. — Затем: — Ну, я не вижу тут причин для возражений.

— Идите к дьяволу.

Когда Грей и Сайкс вышли из лимузина, Сайкс оглянулся на Данбара за лобовым стеклом и быстро кивнул Грею.

Они шли медленно, держась в тени. Двери склада были слегка приоткрыты, но внутри света не было. Они подошли поближе, и Грей мельком взглянул на Сайкса, двигающегося рядом с ним. Плечи напряжены, челюсть отвердела, рука сомкнута на кобуре с пистолетом, пристёгнутой к поясу его брюк. Его глаза неотрывно смотрели на двери, лицо покрылось бусинами пота.

Они замерли прямо за дверью, всматриваясь в темноту. Там виднелись смутно различимые очертания упаковочных ящиков, верёвок, свисающих с балок. Из ряда окон над ними на кирпичи падали параллельные лучи света, но, если не считать этого, всё было во тьме.

Грей ожидал почти минуту, прежде чем в тишине выкликнуть чужим голосом имя Шпанглера. Он позвал ещё раз, услышав в ответ только шуршание суетливо проносящихся в темноте крыс. Сайкс вынул револьвер и положил его в карман пальто. Грей позвал в третий раз, и из глухой тишины раздалось:

— Нет необходимости кричать, мистер Грей.

Шпанглер появился постепенно — сначала тенью на покоробленном железе, потом чутким силуэтом невдалеке. Он был одет в тяжёлое пальто и ботинки для верховой езды. Руки свободно висели, и создавалась уверенность, что кисти их на виду. Шагнув в луч света, он возник с вопросительной улыбкой. Его взгляд был обращён к Сайксу, и Грей решил, что он, должно быть, заметил оружие.

— Не думаю, что я имел удовольствие... — сказал он.

— Это не тот человек, — ответил Грей.

— О?

— Мы решили, что будет лучше, если вы поговорите с ним снаружи.

— Лучше? Вы подразумеваете — безопаснее? Поистине, Николас, едва ли это лучший способ наладить взаимоотношения.

Грей сделал ещё шаг вперёд, руки его тоже были ясно видны.

— Это небольшое условие, и, полагаю, так будет удобнее. У него автомобиль.

— Не думаю. Я предпочёл бы разговаривать здесь.

Две или три секунды ни один, казалось, не двигался...

кроме Сайкса, почувствовавшего что-то и медленно вытаскивавшего револьвер. Грей увидел только, как курок на короткое время проступил сквозь ткань пальто. Он услышал свой крик: «Нет!» И тут Шпанглер выкрикнул что-то в сторону балок, и из темноты начала возникать фигура с винтовкой. Он услышал третий голос, говоривший по-немецки, увидел проблеск полированной латуни. Первым выстрелом Сайкса подняло в воздух, вторым ему оторвало затылок.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Грей кинулся обратно к двери, одна или две парализующие секунды, пока Грей глядел в глаза Шпанглера. Он увидел остальных: солдат между упаковочных ящиков, офицера с мегафоном, Сайкса в смертельной агонии.

Грей побежал, сначала от голосов за собой, затем к колеблющемуся свету фар лимузина Данбара. Он поскользнулся, ощутил своё колено под подбородком и резкую боль — он прикусил язык. Опять поднялся и помчался под пронзительные трели свистка и стук своих подмёток по булыжникам. Он услышал пистолетный выстрел, потом свой собственный голос, зовущий Данбара.

Он уронил голову на грудь, а руки и ноги продолжали яростно подниматься и опускаться, но, как и во всяком плохом сне, он, казалось, не мог сократить расстояние и не мог удержать улицу от того, чтобы она не текла бесконечно, как река... А лимузин удалялся прочь... неравномерно ускоряя движение, потому что ублюдок был явно не в ладах с передачами.

Потом он понял, что бежит напрасно, зачарованный ритмом своих ног и обманчивым ночным небом. Даже позднее, когда его поймали, подобрав в луже дождевой воды, он всё ещё бежал.

Глава семнадцатая

Его привезли в лагерь в Доберице — в восьми милях от центра города. Тут располагался центр пыток, и, хотя это уже почти позабыто, летом 1914 года находилось более трёх сотен политических заключённых. Большая часть их жила в бараках, стоявших рядами на полоске осушенного болота. Условия были примитивными. Над болотом возвышалась готическая постройка — имение тринадцатого века, кругом обширно раскинувшееся поместье. Здесь проводились формальные допросы; камеры представляли собой подземные клетушки, вырезанные в камне.

Грей по прибытии увидел очень мало: заморённый дубок во дворе, кусок закопчённой стены, лестницу в подвал, комнату без окон, лежанку и ведро. Его осыпали беспорядочными ударами в пах, в живот и по почкам, а затем оставили одного. Комнатушка была холодной и очень маленькой. В постели кишели насекомые. Время от времени тишину нарушали крики и медленные шаги охраны.

Наручные часы у него забрали, и определять время было невозможно. По большей части он старался этого не замечать. Думал о своей работе и представлял себе чернильно-чёрные Бранденбургские ворота. Думал о Париже и о своём коте на заоконном ящике. Он думал о Зелле, ибо боль эта была реальной. Он думал о Данбаре и подпитывался ненавистью.

Вначале самым худшим казались блохи, атаковавшие его шею и запястья, а потом проникшие и под одежду. Но на второй день за ним пришли: двое охранников в униформе, третий наблюдал с тёмной лестницы. Они привели его в большую пустую комнату с голым дощатым полом и голыми стенами. В углу стояли три или четыре стула, больше ничего не было. Один из охранников вытащил стул на середину комнаты и приказал сесть. Его запястья и щиколотки связали электрическим проводом.

Прошёл по крайней мере час, прежде чем появились Шпанглер и женщина. Молодая и очень хорошенькая блондинка с волосами, закрученными сзади в пучок. Одета она была в твидовую юбку и пиджак, на носу толстые очки и что-то вроде медали на груди. Шпанглер принёс для неё из угла стул и поставил у стены так, что она оказалась на самом пределе обзора Грея. Когда она села, он уловил взглядом стенографический блокнот и автоматическую ручку у неё в руках. Третий стул Шпанглер расположил прямо напротив Грея. Затем он уселся, скрестив ноги, как девушка, и положив руки на колени.

— Вы плохо выглядите, Николас. Вы очень плохо выглядите.

Грей сомкнул глаза и увидел всё так, будто смотрел с потолка: три стула на пустом полу, один перпендикулярно двум другим.

— Может возникнуть вопрос о вашем душевном здоровье: и вопрос этот неизменно будет иметь всё больше оснований, чем дольше ваше пребывание здесь.

Грей открыл глаза и посмотрел на него:

— Почему вам просто не сказать, чего вы хотите?

— Вашего доверия и ответов на некоторые вопросы.

— Идите к чёрту.

— О, но, простите за высокопарность, это — ад. — Он раздвинул жалюзи. Грей увидел полоску голубого, вероятно утреннего, неба. — Сначала позвольте мне сказать, что ваши инстинкты подсказывали вам правильно. Я никогда не имел намерения предать свою страну. В действительности вся затея была с самого начала ловушкой, испытанием британского образа действий и британских способностей, попыткой арестовать и скомпрометировать занимающего высокий пост служащего. К несчастью, нам оставили только вас.

Слегка повернув голову, Грей ещё раз мельком увидел девушку. Её губы слегка приоткрылись, глаза, казалось, не отрывались от его раздувшихся щиколоток и голых ступней.

— Вы должны также знать, что ваши люди и пальцем не шевельнут, чтобы вам помочь. Они даже не попытаются признать, что вы действовали в их интересах. Ваш смешной Чарльз Данбар уже покинул страну. Поэтому, Ники, ваше положение плохо.

Грей опять закрыл глаза:

— Я прошу вас поставить в известность Британское посольство.

Шпанглер улыбнулся:

— Вы знаете, вы ничего им не должны, Ники. Они втянули вас в глупый спектакль, потом буквально бросили в руки врага.

— Я хотел бы стакан воды.

— Подумайте об этом, Ники. Если бы ваш храбрый Чарльз Данбар подождал только несколько секунд, вы бы здесь не оказались.

— И я бы хотел своё пальто и туфли. Мне холодно.

Голоса со двора увели Шпанглера к окну, где свет подчёркивал его движения: рука, извлекающая из кармана платок, глаза, медленно смещающиеся обратно к Грею.

— Знаете, я на самом деле подготовил свои вопросы для кого-нибудь более близкого к делу. Для Данбара, например, или для того, другого... Саузерленда. Я думаю, однако, вы тоже в силах снабдить меня необходимой информацией.

Он вернулся от окна и положил ладони на спинку стула:

— Послушайте меня, Николас. Это не ваша игра. Вы в этом не увязли. Более того, вопросы преимущественно академические. Просто помогите мне прояснить некоторые моменты, касающиеся соглашения в Ричмонде, и вы можете идти. Это всё, что я хочу, несколько деталей об условиях тренировки и о полевых манёврах.

Молчание.

— Николас, пожалуйста... Николас?

Юноша, должно быть, ожидал прямо за дверью, потому что он появился в тот момент, когда вышел Шпанглер. Грей увидел его сначала углом глаза: очень светловолосый юноша с гладким лицом и нежным ртом. Он вошёл, не говоря ни слова, затем подошёл к девушке и, наклонясь, зашептал ей. Они, должно быть, были братом и сестрой или даже влюблёнными — явно симпатизирующая друг другу пара. На какой-то миг юноша даже опустил руку на её плечо.

В молчании юноша снимал свой пиджак и аккуратно складывал его на спинке стула. Кожа его едва заметно покрылась пятнами от холода, чуть розовея на фоне рубашки. Девушка, казалось, не могла оторвать от него взгляда.

Хотя юноша, должно быть, принёс трость с собой в комнату с самого начала, Грей не замечал её до тех пор, пока девушка не начала вертеть её в руках — рассматривая серебряный набалдашник, пробегая пальцами вдоль лакированной поверхности, испытывая её хлёсткость. Когда наконец она удовлетворилась осмотром, она протянула трость юноше и наблюдала, как он совершает аналогичный ритуал, легонько пробуя трость на своём бедре.

Юноша снял наручные часы и вдавил их в ладонь девушки. Она поправила очки, будто намереваясь смотреть театральное представление. Вновь юноша подхватил трость и занял место справа от стула Грея. Девушка кивнула, и Грей увидел, как трость качнулась назад, и будто взрыв произошёл у него в голенях.

Он ещё не потерял сознания, когда всё было кончено; ещё видел, как юноша поднимает его брюки кончиком трости, видел, как девушка исследует его почерневшие от синяков запястья. Вокруг него раздавались голоса, двигались призрачные фигуры, а на полу рядом оказались каблуки ещё одной женщины. Он услышал голос Шпанглера, приказывавший кому-то убрать его. Услышал, как вскрикнул, когда его ноги подогнулись.

После того как его принесли в камеру, он неподвижно лежал в темноте. Боль стала чем-то предметным, распространяясь от ног через пах до низа живота. Чувствуя жажду, он не мог удержаться от того, чтобы глотать, импульсивно глотать впустую. Он начал раздумывать, не повреждены ли каким-нибудь образом глаза... или как ещё иначе он мог увидеть Маргарету в виде белого света в глубине камня.

Она пришла совсем так, как он всегда знал, что она придёт... другом в самый худший час, войдя в его камеру, как гонимый ветром шёлк. Голос её был ясным и мягким, руки очень холодными. Хотя она объяснила, что может остаться только на минуту, в конце концов она провела здесь всю ночь...

После двух или трёх дней солоноватой воды, хлеба и какой-то баланды чуть ли не из крыс его опять привели в пустую комнату. Стулья были поставлены так же: девушка со своим стенографическим блокнотом у стены, Шпанглер напротив заключённого. Хотя они оставили лодыжки и запястья свободными, в углу стояло нечто новое, похожее на низкую скамейку с кожаными наручниками.

— Я хочу, чтобы вы знали, что меня не радуют подобные меры, — начал Шпанглер. — Совсем не радуют.

Девушка в бежевой летней юбке и блузке, казалось, испытывала блаженство.

— Но и никакой перемены быть не может до тех пор, пока вы не станете сотрудничать с нами. Поэтому я вновь прошу вас, Николас. Я искренне прошу вас.

...Но как раз предыдущей ночью Зелле сказала, что искренность Шпанглера — обоюдоострая, оставляющая гноящиеся раны...

— Послушайте, разве вы не понимаете, что скоро начнётся война? Всё указывает на это. Ваши люди милуются с русскими. Французы с теми и другими. И когда всё произойдёт, я не смогу предотвратить вашу казнь. — Он поднялся, пересёк комнату и опять стал смотреть сквозь жалюзи. — В любом случае вы не протянете долго. Вы отвратительно выглядите.

...Совсем не то сказала Зелле прошлой ночью, несмотря на его кровоточащие голени, потрескавшиеся губы и пустые глаза...

— Чёрт побери, Ники, пожалуйста, послушайте меня. Это прелестное дитя, сидящее здесь, и её приятель не обыкновенные люди. Они Гензель и Гретель[34], сошедшие с ума. Они разорвут вас на кусочки, если вы не начнёте говорить.

Он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на неё, и заметил её кроткую улыбку, явно приберегаемую для особых жертв. Он покачал головой и услышал свой голос, произнёсший: «Мне очень жаль». И ему было жаль... ему не хотелось быть разорванным на кусочки...

— Ники, только два небольших вопроса о планах в Ричмонде, и мы закончим.

— Мне очень жаль.

Шпанглер опустился на колени возле стула Грея:

— Во всяком случае, Маргарета очень хочет видеть вас. Она даже не желает разговаривать со мной до тех пор, пока я не позволю ей увидеть вас... и это делает всё чрезвычайно затруднительным, как вы прекрасно можете себе представить.

Вновь юноша, должно быть, ожидал прямо за дверью. На этот раз он вошёл с двумя охранниками без униформы — молчаливыми мужчинами с бритыми головами. Охранники проводили Грея к низкой скамье, затем заставили его встать на колени лицом к стене. Закрепив его запястья, они отступили назад с отрешённым взглядом, пока им не приказали уйти.

Юноша вышел вперёд после того, как Грея раздели до пояса. Он двигался медленно. Девушка попятилась к окну, подняв жалюзи так, чтобы свет падал Грею на спину. Юноша, однако, приказал, чтобы жалюзи опять опустили. Мгновением позже как лезвие бритвы прошло поперёк позвоночника Грея.

Когда всё кончилось, он не мог идти, его должны были тащить — и боль от ударов коленей по камням привела его почти в бессознательное состояние. Он понял по запаху, что они спускаются в подвал. Почувствовал сырой холод за последней дверью и услышал звук щелкнувшего замка.

В темноте он опять ощутил присутствие Зелле... Она, должно быть, прошла сквозь прутья решётки или даже снизу — по канализационной трубе... её холодная рука вновь легла ему на лоб, волосы упали тенью на его лицо. Она просила его, чтобы он не пытался говорить или двигаться, чтобы он лежал тихо в её руках. Немного спустя она сказала то, чего он ждал годами... Он едва мог поверить...

Он начал отвечать на их вопросы на десятый день. Он не сдался сознательно, просто пришёл момент, когда он обнаружил, что говорит. Шпанглер, джентльмен, никогда не намекал, что повиновение одного мужчины другому — плод победы сильного. Действительно, каждый вёл себя вполне достойно, только Зелле была разочарована — но ей всегда не нравилась слабость...

С покорностью пришли новые свободы и новые удобства. Они перевели его из камеры без окна в небольшую комнату в бараке с койкой, стулом и столом. Отсюда были видны болото и зубчатая стена. Птицы, в основном вороны, вылетали временами из листвы. Его отвели к доктору, мягкому человеку, который заявил, что разгневан тем, что с пациентом так плохо обращались. Там было даже достойное питание и устройство для мытья.

Допросы по-прежнему продолжались в той побелённой пустой комнате и с той же девушкой, записывающей в своём стенографическом блокноте. Позже, демонстрируя дружественное отношение, Шпанглер повёл его в сад, к дубам, к дорожке, выложенной плитняком, и дальше, через кустарник, по полю, к заросшему теннисному корту и руинам разрушенного летнего коттеджа. Шпанглер не стал задавать вопросов до того, как из виду не исчезло основное имение.

Тот памятный допрос начался с небрежно заданного вопроса о первом опыте общения Грея с секретной службой. Они гуляли по узкой дорожке между высоких кустов. Был тёплый день, обещающий влажный устойчивый зной. Шпанглер шёл на шаг впереди Грея, тыкая в растительность палкой — тяжёлой, лакированной, с узловатой рукоятью.

— Расскажите мне о вашем начальном опыте, — сказал он. — Что вы чувствовали, когда к вам впервые подошёл кто-то из службы?

— Раздражение.

— Потому что вас возмутило вторжение?

— Потому что мне не нравился Чарльз Данбар.

Шпанглер, казалось, мгновение обдумывал ответ, замерев на дорожке с тростью в руке. Затем он повернулся и вновь крепко стукнул Грея по голеням. Удар застал его врасплох, он скорчился на земле с перехваченным от боли дыханием.

— Меня не интересуют ваши отношения с Данбаром. Я хочу услышать о первом разе, о роли, которую вы сыграли в смерти Ролана Михарда. Вы думаете, я не знаю об этом, Николас? Вы думаете, меня обманул ваш глупый спектакль? Я много лет назад знал об этом.

Они провели остаток утра в тени разрушенного летнего дома. Правда, Шпанглер, казалось, не замечал, что голени Грея опять начали кровоточить, но в остальном был довольно благодушен и не торопил с ответами. Были даже закуски: блюдо с белой рыбой, чёрный хлеб и лимонад. Потом они гуляли среди широких жёлтых полей, и, желая показать своё дружелюбие, Шпанглер даже не прихватил трость.

На протяжении трёх последующих дней стали заметны изменения: пока ещё не очень явные, тревожные знаки, похожие на сигналы, — грохочущие поезда по ночам, пыль, поднимаемая караванами на дорогах, уменьшение количества охранников, звуки орудийных залпов с артиллерийского полигона за болотом.

Но для Грея эти дни были всё ещё по большей части лишены событий. Он читал три книги, выданные ему: «Размышления» Марка Аврелия, «Нибелунгов»[35] и «Волю к власти». Он гулял — тридцать минут в день — в круглом дворике. Дремал под жужжание мух при застоявшемся зное. Хотя охранникам не было разрешено разговаривать с заключёнными, молодой человек, приносивший еду Грею, не мог удержаться, чтобы не пожаловаться ему на жару или на невзгоды воинской жизни. Иногда удавалось подслушать в коридоре разговоры о новых казнях на рассвете.

Наконец вернулся Шпанглер. Как и прежде, Грей встретил его в саду, и они сидели на краю зеркального пруда, профильтрованного от москитов. Вместо палки Шпанглер теперь носил скаковой стек. Кроме того, он был вооружён пистолетом.

— Мне предложили спросить ваше мнение о желании ваших соотечественников воевать, — начал он. — Вы в свою очередь должны основывать ответ на вашем знании правящего класса Британии.

— В чём дело? — устало спросил Грей.

— Дело в том, что застрелили эрцгерцога[36], это означает — надвигается война.

Грей откинул голову назад, подставляя лицо солнцу. Он пытался почувствовать что-нибудь и не мог.

— Это, конечно, дело межгосударственных союзов. Раз прозвучал первый выстрел, каждый должен быть мобилизован.

Грей расслабленно прикрыл глаза, локти его медленно опустились.

— А кого первого пристрелят здесь? Меня?

Шпанглер, конечно, проигнорировал этот вопрос.

Они прошли по гравийной дорожке, обрамленной белыми кирпичами, за которыми высились умирающие вязы на фоне белого неба.

— Ожидается, что русские объявят мобилизацию на следующей неделе, — сказал Шпанглер. — Что, естественно, заставляет нас привлечь австрийцев, которые в свою очередь втягивают французов. Покуда же вдоль границ волнения.

— Скажите им, что Англия воевать не будет ни при каких условиях, — произнёс Грей.

Шпанглер усмехнулся:

— Вот почему вы столь привлекательны, Николас. Даже при полном поражении вы отыскиваете малейшие способы сопротивляться мне. А теперь серьёзно, что вы думаете?

Они остановились — Шпанглер, высматривающий что-то за вязами, Грей, посасывающий зуб, расшатанный ударом в первую ночь.

— Я думаю, что, если существует какая-нибудь справедливость, вы сгниёте в аду.

— Как вы можете говорить так, когда знаете так же хорошо, как и я, что нет никакой справедливости, за исключением той, которую вершите вы сами. В любом случае надвигается война, и вы будете в заключении, пока всё не кончится... или до тех пор, пока не умрёте на тифозной койке со всеми остальными.

Они подошли к разрушенному теннисному корту, где иногда происходили казни; за ним были рвы, куда сбрасывали тела.

— Вы знаете, на самом деле я думаю, что эта война всем нам пойдёт на пользу. Сгонит жир, очистит репутации. Или вы считаете, что я слишком напыщен?

— Слишком оптимистичны.

— О, это умно, Ники. Очень умно. — Наконец, вернувшись на главную дорожку: — Кстати, Маргарета продолжает расспрашивать о вас, всё настаивает, чтобы я позволил ей вас увидеть. Я думаю, она даже немного обезумела, она отказалась спать со мной.

— Почему вы не изнасиловали её?

— Слишком легко, Ники. Кроме того, сложилось так, что мне нравится эта женщина. Я нахожу, что она может здорово выбить мужчину из колеи. В действительности я иногда даже недоумеваю, кто из нас по-настоящему выиграл схватку.

Деревенская местность словно ожила перед наступающей войной: шеренги людей и техника, двигающиеся на восток днём, протяжное эхо далёких поездов и звуки с сортировочной станции. На теннисном корте с рассветом раздавались ружейные выстрелы; очевидно, война разрешила все проблемы.

Грей, казалось, был забыт, или, по крайней мере, на него не обращали внимания. Шпанглер был, очевидно, необходим всюду, и к тому же слишком серьёзные события наступали; и, видно, не был слишком озабочен судьбой английского художника-абстракциониста. Даже наиболее воинственные охранники словно не могли отыскать повода избить его. Его кормили, позволяли гулять в круглом садике и не обращали на него внимания.

Через три дня его перевели в обычный лагерь, в барак, наполненный пятью десятками заключённых. Тут были сторожевые вышки и за ними мёртвая полоса. Два человека погибли в день прибытия Грея, очевидно застреленные на стене при попытке к бегству. В конце концов представили так, словно это самоубийства.

Были случаи жестокости, насильственного гомосексуализма, время от времени даже происходили убийства. Может, потому, что Грей был иностранцем и, значит, некой загадкой, его не трогали, и он был предоставлен самому себе. Его единственным настоящим приятелем стал польский еврей, как говорили, наполовину сумасшедший. Они с Греем обычно встречались в одном из инструментальных сараев и спокойно болтали об искусстве.

Внутри лагеря в Доберице существовали различные мнения о войне. Там были пессимисты, которые рассматривали войну как жестокий финал современной цивилизации. Немногие выжившие будут испуганы на всю жизнь, счастливцы те, кто умрёт раньше. Были ещё и оптимисты, в основном русские и поляки, которые видели спасение в поражении германцев. И были подобные Грею, которые не философствовали, но знали, что перед лицом великих бедствий надо цепко держаться за обычные понятия: надежду, воспоминания, невозможные планы.

Поначалу Грей подумывал о побеге — может быть, купить себе дорогу в один из туннелей, о которых ходили слухи, или выскользнуть наружу под фургоном с дерьмом. Он также подумывал об убийстве охранника: не для того, чтобы убежать, а чтобы возместить хотя бы малую часть того, что они у него отобрали, — остаток самоуважения.

Но, к своему удивлению, обнаружил, что занят лишь проблемой выживания, слияния с режимом. Когда же слухи о неизбежности войны подтвердили газеты, похищенные из помещения охраны, он старался справиться с видениями будущего: три года, пять лет, даже ещё одно десятилетие его жизни будет вновь посвящено Зелле и преследованию Зелле.

Глава восемнадцатая

Существуют противоречивые свидетельства о перемещениях Маргареты в канун Великой войны. Согласно одному из них, она провела ночь с легендарной немецкой шпионкой (не без лесбианского подтекста). Согласно другому, она спала с таинственным прусским бароном, затем ускользнула через границу с Францией. Однако наиболее популярна история о том, как она обедала с неким Траугиттом фон Яговом из секретной столичной полиции. Предполагали, что она встретилась с ним около восьми часов в «Романише кафе» и к полуночи предала очередную дюжину британских агентов.

По всей вероятности, неверное представление о том, что это был фон Ягов, проистекает из признания Зелле: «В конце июля (на самом деле 31 июля) я обедала с начальником полиции». Французы конечно же предположили, что она имела в виду самого главного начальника полиции, фон Ягова, который был начальником полиции в Берлине с 1909 года и в основном остался в памяти благодаря высказыванию: «Улицы для дорожного движения, остальных прочь». Но Зелле обедала не с ним, а с герром Грибелем, начальником отделения столичной полиции и случайным своим другом со времён её первого посещения Берлина.

И разумеется, британская разведка не подвергалась ни малейшему риску в этот вечер. После недель отчаяния и разочарования она пришла к нему в надежде ускорить освобождение Грея. Грибель, однако, сказал ей, что он не имеет возможности вмешиваться в дела, касающиеся государственной безопасности, и отослал её обратно к Шпанглеру.

Было примерно половина одиннадцатого, когда она оставила Грибеля, и почти одиннадцать, прежде чем она нашла свободный экипаж. На всех главных улицах стояли толпы, мешающие дорожному движению, а на Унтер-ден-Линден лежал перевёрнутый грузовик. Ближе к Рейхстагу толпы выглядели чуть более дисциплинированными, становясь в шеренги для исполнения «Deutschland iiber Alles»[37].

Она подозревала, что Грей пытался предупредить её об этой Германии, или по крайней мере она уловила это в его рисунках бритых голов и твёрдых подбородков. Она должна была увидеть это в глазах Шпанглера, особенно после одной из наиболее напряжённых ночей. И после его слов: «Если ты хочешь понять германскую душу, ты должна понять нашу страсть к логике». Но то, что выдавалось за логику, было, скорее, приверженностью твёрдой дисциплине. Было ещё одно — она научилась ненавидеть еду.

Почти в полночь она добралась наконец до Бендлерштрассе, много позже времени, когда обычно всё замирало в этом городе. Солдаты, прикреплённые к министерству, толпились на ступенях. Студенты из академии собрались во внешнем дворе. Тут были два-три лица, которые она узнала, но в подобную ночь она ни на кого не могла положиться. Поэтому она позвонила снизу и прождала час, прежде чем явился Руди.

Они встретились в том самом саду, где предположительно Шлифен[38] убедил канцлера, что Бельгия не сможет оставаться нейтральной. Сюда ещё доносились голоса с улицы, но они становились всё более отдалёнными. Шпанглер вышел из служебной двери, затем спустился, не глядя на неё, по лестнице.

— Я велел тебе никогда не приходить сюда, — сказал он.

Она не ответила. С притворством было покончено.

— Это ради Ники. Я хочу, чтобы ты отпустил его.

Он отвернулся, сложив ладони лодочкой, чтобы прикурить сигарету:

— Не сейчас.

— Я встречалась с Грибелем. Я виделась с тем идиотом в твоём учреждении. Они мне всё рассказали, и теперь я хочу, чтобы ты отпустил его.

— Маргарета, это не то, что...

— Завтра, Руди. Я хочу, чтобы ты отпустил его завтра.

Он надавил большим и указательным пальцами на глазные яблоки — намеренно утрированным жестом.

— А если мне не удастся сделать это, ты оставишь меня?

— Я в любом случае оставлю тебя, но всё же ты отпустишь его. Это просто логично.

Он пристально посмотрел на неё.

— Ты знаешь, я очень люблю тебя, Маргарета. Действительно люблю.

— Ты использовал меня, Рудольф. Ты с самого начала использовал меня.

— Нет, только с Мадрида. И даже тогда присутствовали чувства, сильные чувства.

— Тогда отпусти его. Тебе он не нужен. Он, вероятно, сейчас не имеет никакого значения, поэтому отпусти его.

Он двинулся обратно к лестнице, услышав рокот голосов со Штейнплац, многие тысячи голосов.

— Разве я не говорил тебе, Маргарета, что начнётся война? Очень скоро, возможно, даже сегодня ночью.

Нельзя было выглядеть тоньше, чём он в этом лестничном просвете — как пластинка мыла, срезанная лезвием.

— Твоя война — шутка.

— Не думаю, что ты повторишь эти слова, когда она начнётся на самом деле.

Она последовала за ним к лестнице и вдруг сползла вниз по кирпичной стене. Она не могла припомнить, когда в последний раз ела и в последний раз, действительно, прикасалась к нему.

— Я умоляю тебя сейчас, видишь? Я на коленях и умоляю.

Она услышала, как он процедил воздух сквозь зубы, и почувствовала, как он провёл пальцем по её губам.

— Твой художник-абстракционист нарушил закон, Маргарета.

— К дьяволу твой закон.

— Он и тебе лгал. Лгал тебе годами.

— Не о тех вещах, которые важны.

Он потянулся, чтобы прикоснуться к ней ещё раз, но она отвернула лицо. Слёзы вызвали в нём сексуальное возбуждение.

— Хотелось бы мне знать, — сказал он, — хотелось бы мне знать, проявила бы ты такую же заботу, если бы арестовали меня?

Она вытерла рукавом губы.

— Таких, как ты, не арестовывают. Может, их расстреливают, закалывают, но никогда таких не арестовывают.

Он улыбнулся.

— Да, полагаю, ты верно ухватила суть.

Затем, вновь напрягшись и, должно быть, напомнив себе, что война на расстоянии едва ли не одного дня:

— Очень хорошо, дорогая, я прослежу, чтобы твой художник был освобождён, полагаю, это то, чего ты действительно хочешь.

Она могла бы убить его.

— Спасибо.

— Хотя мне хотелось бы знать, что такого ты в нём нашла? Я и вправду хотел бы это знать.

— Возможно, вижу только я одна.

Даже в предрассветные часы слышались шаги по асфальту и отдалённые голоса со Штейнплац. Она плохо спала после смеси аспирина с бурбоном, проснулась на заре и стала запихивать свою одежду в чемодан. Последующие несколько часов были наполнены слухами о повальных арестах, жестокостях толпы и казнях подозрительных иностранцев.

Грей появился в конце дня, похожий на полузнакомый призрак. (Данбар будет утверждать, что Британская разведка устроила освобождение Грея посредством сложных договорённостей с принцем Лихновским в Лондоне, а Уайтхолл поддержал это требование, так же как и Адмиралтейство.) Его освободили приблизительно в полдень. Двое молодых охранников проводили его в фургон, где не было окон. Было неудобно, жарко, и сначала ему ничего не сказали. На заднем сиденье лежала одежда: брюки, пиджак, дешёвые туфли и рубашка.

Они ехали около двух часов, что заставило предположить поездку за город. Но когда фургон наконец остановился, Грей обнаружил, что находится на теневой стороне улицы, идущей от Вильгельмштрассе. Один из охранников приказал ему выйти из фургона и закрыть дверь. Двадцать минут спустя он находился в Британском посольстве, где никто не знал, что с ним делать.

Прошло, наверное, часов шесть между освобождением Грея и встречей его с Зелле. За это время он выкупался, съел довольно хороший обед и переговорил с обезумевшим военным атташе. К вечеру посольство наполнилось британскими гражданами, оказавшимися в бедственном положении, без документов. Они рассказывали о британских подданных, которых будто бы убили в Тиргартене, и о многих других, забитых на улицах.

Но для Грея существовала сейчас только Зелле, которая наконец появилась в каретном дворе посольства, тоже неким почти забытым призраком.

Она была одета в бледно-голубое платье фасона прошлого года, и явно на ней не было ничего из того, что подарил ей Шпанглер. Грей надел дождевик, одолженный военным атташе. Чуть поколебавшись, она бросилась в его объятия. Она не отпускала его, шепча его имя и ещё что-то, что она должна была сказать ему прежде.

— О Боже, прости меня, я так виновата, Ники. О Боже...

Она дрожала, поэтому он обернул её плечи своим дождевиком. Он прикурил сигарету, и она смотрела, как он смахивает табачную крошку. Повсюду, казалось, слышались голоса — истеричных англичан прямо за стеной, сотен немцев, собравшихся на улице.

Она сказала:

— Думаю, у нас мало времени.

— Да, боюсь, да.

— А я хотела сказать тебе так много, только теперь я не могу вспомнить и половины.

— Не важно.

Она плакала, поэтому он обнял её ещё крепче и поискал место, где бы они могли сесть... на скамью, на какой-нибудь выступ, куда угодно.

— Послушай меня, Ники. Я говорила с Рудольфом. Но это не сделка или что-нибудь подобное. Он просто отпустил тебя.

— Ради тебя?

— Может быть.

— А сейчас?!

— Сейчас я уезжаю.

Её губы под его пальцами оказались неожиданно холодными. Её волосы под его подбородком — мягкими.

— Ты приносишь скандал, — прошептал он. — Повсюду, где ты появляешься, ты сеешь скандал.

Она улыбнулась с полузакрытыми глазами:

— Но почему ты это сделал, Ники? Почему ты связался с этими... этими людьми?

— Не потому, что я великий патриот. И ты знаешь причину. — Он поцеловал её в лоб.

— А теперь начнётся война?

— Кажется, да.

— Тогда убежим в Индию.

— Слишком жарко.

— Америка?

— Слишком далеко.

Она выскользнула из его объятий, стискивая дождевик у горла и глядя на толпу, кишащую под деревьями за коваными воротами.

— Тогда я еду домой. — Она решила это раньше.

— Домой?

— В Гаагу. Чтобы быть с моей дочерью... Время пришло, не так ли?

— Да, думаю, пришло.

— А ты? Ты будешь в Лондоне?

— Да...

— Хорошо. Тогда мы оба готовы.

Он не мог видеть её лица, но знал, что она опять плачет — всё ещё глядя на толпу, всё ещё стискивая дождевик, — но плачет.

Он взглянул на небо, на тени, растущие вокруг них.

— Наверное, тебе пора идти, — сказал он. — Боюсь, что на улице не долго будет безопасно.

Она пожала плечами:

— О, это не важно. Я голландка, помнишь? Их волнуют только русские и англичане. — Затем усмехнулась чуть самодовольно: — Кроме того, Мату Хари любят все.

Он сделал шаг к ней и положил руку на плечо:

— Маргарета, думаю, я должен сказать тебе...

— Нет, не говори. Давай всё так и останется. Давай просто скажем, что будем писать друг другу и всегда будем друзьями.

Он положил ей на плечо вторую руку и повернул её лицом к себе:

— Маргарета, я не совсем уверен, что смогу жить без тебя.

Хотя она улыбалась, её глаза вновь начали наполняться слезами.

— Ну, погляди, что ты наделал.

Он смотрел ей вслед с балкона до тех пор, пока она не скрылась из виду. Затем он вернулся в посольство и заснул. Между семью и восемью вечера он проснулся от шагов и громких безумных голосов.

Началась мобилизация.

Часть III

ГОДЫ ВОЙНЫ

Глава девятнадцатая

Он возвратился в Англию девятого августа, оставив континент в огне. В Лондоне было тепло, слышался запах срезанной травы, но война явно приближалась. Почти каждая пивная была полна солдатами, улицы засыпаны листовками и конфетти. Вдоль Стрэнда висели предупреждающие плакаты о шпионах.

Он нашёл комнату в скромном отеле, горячая вода отсутствовала, холодная шла тонкой струйкой. Первую ночь он прогулял, вглядываясь в пыльные окна магазинов, только сейчас поняв, как долго он отсутствовал. К рассвету он встретил проститутку, желтовато-бледную девушку с глазами, как у Зелле. Что, конечно, было чепухой. Он потряс головой, будто пытаясь изгнать её видение, и ушёл прочь.

На второй день в вестибюле гостиницы он встретился с Саузерлендом, в мундире, с коротко остриженными волосами. Сначала он дал ему выговориться, извиниться за то, что произошло в Берлине.

— ...И что касается денег, которые, как я понимаю, были частью исходного соглашения...

— Мне они не нужны.

— Это почти пять тысяч фунтов, Ники.

— Забудьте об этом.

Из вестибюля они прошли в комнату Грея за сигаретами и джином.

— Я слышал о том, что произошло с вами, — сказал Саузерленд.

— Что произошло со мной?

— Как с вами ужасно обращались... Вы виделись с доктором?

— Нет необходимости.

— Мне сказали, что всё было очень скверно. Видите ли, я могу понять, если вы...

— Вы не можете понять. — Затем, взяв второй стакан джина: — А где, чёрт подери, Данбар?

Уже стемнело, и Саузерленд включил лампу. Колонна грузовиков, военный караван, двигалась внизу по улицам. Горстка детей приветствовала их с пешеходного мостика.

— Я могу, если захотите, дать вам заключение.

— Заключение?

— Шпанглер повёл нас по очень грязной дорожке. Отчасти ответственность лежит на Чарльзе. Отчасти на мне. Однако могло быть и хуже.

— Скажите это своему Сайксу.

— Я говорю с точки зрения тактики, Ники. Конечно, мы все сожалеем о том, что случилось с Сайксом. И всё же важен факт, что ничего реально значимого не подверглось опасности. Конечно, вы находились не в таком положении, чтобы ничего им не сказать...

— А Данбар находился?

— Ну... да.

Грей прикончил джин и вернулся к окну. Караван прошёл, дети исчезли, но война подошла на шаг ближе к этой комнате в отеле.

— Почему вас там не было в последнюю ночь?

Саузерленд начал пощипывать древнюю салфеточку, кусочек кружева, который развалился в его руках.

— Я был занят.

— Это не ответ.

— Хорошо. У меня были определённые предварительные договорённости.

— Что означает, что вы, так же как и я, знали или по крайней мере подозревали, что вся затея, возможно, с самого начала — подставка...

— Что означает, что у меня были предварительные договорённости, к тому же существовали также определённые преимущества, из которых можно было извлечь пользу. Видите ли, если вы хотите обвинить кого-то, Ники, тогда обвиняйте Шпанглера. Кроме прочего, враг — он, а не мы.

Саузерленд поднялся со стула, налил себе ещё стакан джина и поставил его на подоконник всего в нескольких дюймах от руки Грея.

— Существует мнение — не обязательно моё, но тем не менее всё же вероятная версия: за это отчасти несёт ответственность и женщина.

Грей потянулся к стакану, но, казалось, не смог поднять его.

— Боже мой, не прекратить ли вам это? Нет?

— Теперь, согласно данной версии, она работает на Шпанглера и, таким образом, больше участвует в деле, чем мы думали. Следовательно, когда вы только подошли...

— О, пожалуйста, заткнитесь.

Саузерленд посмотрел на наручные часы. Показалось, время замерло, заставляя оглядеться и задуматься: цветочный ситец, фарфоровая ваза, сигарета на каминной полке и двое мужчин в ожидании войны.

— Что вы собираетесь делать? — наконец произнёс Саузерленд.

Грей прикурил сигарету и опустился в кресло.

— Делать?

— Речь идёт о войне. Вы знаете, она здесь.

Они смотрели друг на друга в треснувшее тусклое зеркало.

— Нет, — сказал Грей, — я не думал об этом.

— Я хочу сделать предложение, Ники. Я бы хотел, чтобы вы поразмыслили о работе у нас. В департаменте, — быстро добавил он. — Я не говорю о прикладной работе. Я имею в виду стол, стол на Четвёртом этаже в Ричмонде. Что вы скажете?

— Я говорю оставьте меня в покое.

— Послушайте, война изменила все условия игры. Я думаю, вы найдёте её...

— Уходите.

— Эта война, Ники, будет много ужаснее, чем вы можете предположить, ужаснее, чем может предположить кто-либо. Вам могут сказать: вступайте в славный полк, проткните несколько гуннов и будете дома к Рождеству, но война будет совсем не такой. Это будет кровавая баня, настоящая кровавая баня... Не думаю, что вы понимаете. Я могу уберечь вас от окопов.

— Нет, не можете. А сейчас отправляйтесь к чёрту.

Он пил весь остаток ночи, сначала у окна, затем в пивной, пол которой был усыпан опилками и завален разломанными сиденьями стульев. Война, казалось, подошла ближе. Это ощущалось и в слабом запахе, поднимающемся от сточных канав, и в самом медленном наплыве тепловатого воздуха. И Грей был из тех, кто мог выразить это в рисунке.

Грей провёл приблизительно шесть недель в Лондоне, прежде чем получил направление в соответствующий полк. Его начальный опыт довольно типичного «вольноопределяющегося» не был неприятным. Его начальник почему-то внушал доверие, и Грею нравилось командование этого сорокалетнего неграмотного валлийца из графства Бордера. Огорчения были в основном бытовые: стёртые ноги, утомление и понос.

Обучение было безнадёжно традиционным. Солдат учил историю полка, занимался строевой подготовкой, стрелковым делом и тактикой времён Бурской войны[39]. Акцент делался при этом на поведении солдата в экстраординарных случаях, к примеру: потеря знамени — непростительна. Было очень мало в обучении из того, что помогло бы сохранить кому-нибудь жизнь.

Среди корреспонденции, полученной через банк, Грей нашёл подбадривающее письмо от Зелле. Хотя она и принадлежала формально к нейтральной стране, казалось, её симпатии явно принадлежали союзникам... особенно с тех пор, как гунны конфисковали её багаж на границе. Всю её одежду и те прекрасные меха, которые Шпанглер подарил ей, — всё задержали на границе, так что она добралась до Голландии без вещей, в чём была. Некий барон Эдуард ван дер Капеллен — очевидно, новый друг и её голландский любовник — предложил, чтобы она подала иск. Её адвокат, сообщала она, был настроен пессимистически. Война...

После основного курса обучения Грею дали восемь дней свободы, и он опять бродил по Лондону, зачастил в пабы[40], напивался. Были ночи, когда он гулял по улицам до рассвета, будто бы носимый ветром. В баре на улице Нижней Темзы он встретился с юношей, младшим капралом, недавно вернувшимся с Монса. Они обсуждали призраков и тревожные видения, которые рождаются в свете сигнальной ракеты Вери. Затем появилась девушка, блондинка, лет тридцати. Она возникла из ниоткуда, чтобы присоединиться к нему на набережной у перил.

— Так что мы здесь делаем, солдат?

Он пожал плечами:

— Думаю.

— Пытаешься вспомнить что-то или стараешься забыть?

— Хороший вопрос.

— Может, я могу помочь тебе собраться с мыслями. Как тебя зовут?

— Рудольф Шпанглер. — Он не улыбнулся, когда сказал это.

Он последовал за ней в её комнату в Сохо с грошовым блокнотом и огрызком карандаша. Он рисовал её на стуле при свете газа, затем склонившуюся на незаправленной постели. Испытывая всё большее беспокойство, она начала сама выбирать позу: провела рукой по животу, поласкала сосок.

— Слушай, зачем ты заплатил, если всё, чего тебе хочется, — это нарисовать меня?

— Не стоит об этом.

— А как насчёт того, когда ты закончишь? Тогда ты захочешь?

Но имея её небрежно набросанный портрет... он выглядел неуверенным... он явно не заслужил того, чтобы спать с ней.

Его отправили во Францию через неделю, высадили под дождём в Гавре. Доки были промозгло-холодными и затянутыми туманом. Вдоль дорог стояли дети и проститутки. Возможно, оказавшись вдали от дома в первый раз в своей жизни, солдаты начали петь на сортировочной станции. Грей остановился под рифлёным навесом, потягивая виски и чай с офицерами. На вокзале стыли ожидающие поезда, но не было приказа садиться в них.

Из Гавра они наконец двинулись в базовый лагерь в Гарфлёр, где проводили дни, шагая в походном порядке по сельской местности. Ночи были всё ещё холодные, с проливным дождём, но война оставалась далеко — где-то к западу от станций снабжения. Время от времени приходили слухи о боях на передовых позициях, но здесь трудности в основном ограничивались утомлением, вшами, стеками командиров, настаивающих на нелепых формальностях.

Грей провёл свой последний вечер в Гарфлёре с Вадимом де Маслоффом, теперь капитаном де Маслоффом Первого Русского особого имперского полка. Встреча была устроена через друга Вадима де Маслоффа, офицера разведки, имеющего доступ к спискам личного состава. Дождь, оставивший деревенские улицы пустыми, загнал их в кафе, где они потягивали шампанское. Дочь хозяина кафе была хромой, но очень хорошенькой — ещё одно напоминание о Париже.

— Они хотят, чтобы я фотографировал Париж, — сказал де Маслофф. — Видимо, для того, чтобы убедить остальной мир, что он всё ещё существует.

— Тогда ты не попадёшь на фронт, — сказал Грей.

— Слава Богу, нет. Я работаю на пропаганду. А ты?

— Я думаю, завтра нас отправят в Камбрен.

— О, что ж, по крайней мере, ты не попадёшь в ряды атакующих.

Неизбежно возникли воспоминания о Зелле. На бульваре прогуливались проститутки, раздавалась из граммофона та памятная песня.

— Ты не видел её с Берлина, да? — спросил де Маслофф.

Грей покачал головой:

— Только письмо.

— И?..

— Она вернулась в Гаагу с каким-то бароном.

— Что ж, по крайней мере, это всё упрощает.

— Разве?

Де Маслофф улыбнулся, проведя пальцем по ободку своего стакана:

— Хочешь маленький совет, сын мой? Забудь о Зелле. Отправляйся на фронт, убей гунна и проведи чудесно время.

— Не знаю, вполне ли я гожусь для этого.

— Чепуха.

— Видишь ли, я боюсь боли. Я...

— О Боже, Ники, мы всё этого боимся.

— Но это другое, это глубинное...

— Тогда убей целый взвод. Это тебя излечит. И ради Бога, прекрати думать о Зелле.

Понадобились приблизительно сутки на то, чтобы добраться до станции снабжения в Бетюне, затем ещё день — пешком до позиций. За Сен-Омером война стала явственной, со слышимым за горизонтом артиллерийским огнём, заброшенными полями и взорванными деревьями вокруг. За пригородами Камбрена даже можно было увидеть вспышки, змеящиеся вдоль окопов.

Здесь на восьми сотнях ярдов[41] долины находились четыре параллельные системы окопов. Блиндажи были сырыми, всегда нуждающимися в починке. Почва мягкая, в основном красная глина. Говоря формально, каждая рота удерживала две сотни ярдов, по два взвода находилось на передней линии и ещё два в резерве, хотя были и вариации, зависящие от случайностей и погоды.

Окопы укреплялись брёвнами и мешками с песком, и большая часть дня проходила в поправке осевших стен, стрелковых ячеек и брустверов. Необходимо было также заменять прогнивший дощатый настил, осушать застоявшуюся воду и делать ещё что-то, касающееся санитарии. Проволочные заграждения, конечно, можно было устанавливать только ночью. За проволокой лежали три сотни ярдов открытой местности, плавно поднимающейся к немецким окопам. Темнели воронки от снарядов, лоскуты опалённой земли, но были ещё и нетронутые поля, по-настоящему прекрасные в определённые часы дня.

Грей делал наброски пейзажа, в основном обширных зарослей маков и скелетообразных деревьев. Он работал в свободные часы, обычно между подъёмом и завтраком, и стремился уделять основное внимание путанице света, который отражался от проволоки, от раскиданных обломков, скапливающихся возле обугленных пней.

В целом это была ограниченная война, в некоторых отношениях — средневековая. Многое из оружия: гранаты, миномёты — было примитивное, часто сконструированное солдатами. Тактика всё ещё находилась в переходном состоянии, развиваясь путём проб и ошибок. В конце концов британцы заплатят за избыток людей на огневых линиях, и все заплатят за лобовой штурм пулемётных огневых позиций. Так как точность артиллерии возросла, большее внимание уделялось окапыванию и подземному существованию.

В этой войне на истощение стычки были короткими и случались по ночам. Маленькие команды, редко более двадцати человек, совершали рейды. Цель — устрашение противника и по большей части символическое преимущество на ничейной земле. Как строевой офицер, Грей должен был проводить три вылазки в месяц и произвольное количество разведывательных патрулирований.

Даже в течение спокойных периодов по крайней мере дюжина случайных смертей происходила за неделю, в основном из-за спорадического артиллерийского, миномётного и пулемётного огня, но подчас и от небрежности и утомления — бессмысленные смерти от неудачной чистки винтовки, неосторожности со светом, из-за незамеченной полудюймовой границы во время передвижения по окопу сообщения.

Всё же самыми огорчительными были смерти от пуль немецкого снайпера. В отличие от британских офицеров, которые считали снайперскую стрельбу занятием презренным, не вполне достойным, немецкие проявляли энтузиазм, имея разработанные тренировочные программы, камуфляж и телескопические прицелы. Работая парами за тайными стальными амбразурами, снайперы всегда насчитывали по четыре-пять убитых в день, что постоянно помнили все...

Первый опыт общения со снайпером у Грея появился через три дня после прибытия на передовую. Стоял относительно спокойный вечер, только на юге шла перемежающаяся стрельба. Грей провёл день в блиндаже с другом из учебной части, тихим молодым лейтенантом Артуром Чайлдом. Ближе к сумеркам они прогулялись до заднего траверса[42], чтобы глотнуть воздуха и побыть вдвоём. В окружающей траве копошились птицы — синицы и воробьи. Лёгкий ветерок приносил с востока запахи кофе и боярышника, над бруствером окопа стояла низкая белокостяная луна.

Они говорили об общих знакомых, популярных романах, пересказывали слухи о весеннем наступлении. Чтобы закрепить дружбу, Чайлд извлёк две тонкие прибережённые им голландские сигары.

— Их прислал мой отец, хотя я не могу вообразить зачем, ведь я никогда их не курил.

— Может, он думал, что пришло время начать. Теперь, когда ты воин.

Прекрасные светлые минуты. Грей предложил огонь в сложенных чашкой ладонях и вдруг понял, что отец Чайлда сыграл довольно грязную шутку, прислав нелепую взрывающуюся сигару... На самом деле взорвалась не сигара, а макушка головы Чайлда. Он как-то грациозно и высоко поднялся над бруствером и стал падать.

Грей поймал его и мягко опустил на дощатый настил, затем баюкал его в руках. Он дважды крикнул, призывая медицинскую помощь, но знал, что это бесполезно. Все эти годы он думал, что мозги являются неким поэтическим вымыслом, подобно разбитым сердцам и холодной крови, и тем не менее на стенках окопа были расплёсканы кусочки мозга Чайлда. И на Грее тоже.

Чайлд умер не сразу, через десять или пятнадцать минут. Он был как-то по-особому тих, мягко дышал, лицо его было глубоко вдавлено в живот друга, Николаса Грея.

После этого Грей стал истово воевать. Обычно около полуночи они с полудюжиной человек собирались в переднем от стрелковой траншеи блиндаже. Пока команда готовилась: снимали полковые бляхи, излишнее снаряжение, отдавали продовольственные книжки и наплечные знаки различия, — слышались нервные шутки. Затем в полном молчании раздавалось оружие: дубинки и револьверы, палки с тяжёлыми набалдашниками, длинные ножи и те же гранаты.

Из блиндажа они двигались вдоль стрелкового участка траншеи в передовой окоп и ждали, прислушиваясь какое-то время, прежде чем скользнуть через дырку в проволоке. Первые пятьдесят ярдов оказывались самыми трудными, и их следовало пересекать быстро, чтобы свести к нулю риск быть настигнутым огнём. Достигнув высокой травы, они медленно ползли по-пластунски с короткими передышками в воронках от бомб.

На земле между позициями лежали тела убитых во время летнего штурма, и крысы суетились в бороздах. Даже ночным ветрам, шумящим над бровкой окопа, не удавалось унести скапливающуюся вонь. В случае обстрела нужно было неподвижно лежать между телами. Ближе к немецким линиям земля становилась сырой, пахла лиственным перегноем и пропитывала влагой их мундиры.

Сначала обычно видели караульных: головы и плечи над бруствером, винтовки, покоящиеся на сгибе руки. Потом доносились запахи кофе и дешёвого табака, стук каблуков по дощатому настилу. Порой их не было видно до самого конца, и когда оставались последние десять — пятнадцать ярдов, они появлялись внезапно, вырисовываясь неясными призраками.

Именно так произошло в день смерти Чайлда. Грей даже не заметил караульного, пока у него над головой не оказался грузный силуэт, качающийся из стороны в сторону. Он топтался, чтобы согреться. Руки у него были огромными — Грей как художник всегда обращал внимание на руки натуры. Грею пришлось перекатиться на бок, слегка изогнувшись, чтобы вытащить свой зазубренный штык, теперь привычный ему, как и мастихин.

Караульный в шинели оказался мускулистым. Грея изумила его сила. Это походило на скачку верхом на быке по усеянному опилками полу и с рукой, сомкнутой на морде. Но смерть сместила перспективу, и бездыханный немец вдруг стал похож на Шпанглера.

Прежде чем отправиться обратно, Грей швырнул в ближайшие окопы четыре гранаты и ещё две в блиндаж. Гранаты в первую очередь поражали осколками, но и взрывная волна от них была страшной, разрывая лёгкие избыточным давлением, оставляя гематомы вдоль спинного хребта. Осталась, казалось, только горстка живых... юноша, очень похожий на юношу в Доберице, трое или четверо других, тоже похожих на Шпанглера. Грей убил их быстро, нетерпеливо.

Он принялся за стрельбу из укрытия, чтобы быстрее проходили медленно текущие часы. В основном он работал с земли, между позиций с ружьём для охоты на слонов и телескопическим прицелом Росса[43]. Он начинал обычно где-то за час до рассвета, незаметно проскальзывая между траншеями и вписываясь в пейзаж. Если по меткости его стрельба была не слишком совершенна, то никто не мог бы обвинить его в отсутствии чувства перспективы или умения постигать искусство тени.

Дневные часы в полях по-своему доставляли такое же удовольствие, как и проведённые перед мольбертом, — техника оказалась очень схожей. Постепенно он усовершенствовал свой подход к делу: он стремился обрабатывать высоту на рассвете, ибо германские линии смотрели на восток и в течение каких-то пятнадцати минут его объекты ясно вырисовывались на чёрном фоне. Вечером он соскальзывал в одну из воронок, чтобы подкараулить посыльного, бегущего по тропинке. В самые удачные ночи он мог почувствовать их прежде, чем увидеть, почти слышать шаги, биение сердца, разглядеть дыхание в воздухе.

Но рассветы с блёклым светом, собранным, но не отражённым камнями и маками, спящими в пустой тишине, были его фаворитами. Если ты не слышишь ничего реального, однажды сказал он, ты иногда можешь услышать флейту или гитару... если закроешь глаза, ты можешь увидеть другой пейзаж в каком-то удалённом отсюда месте. И раз или два он даже видел Зелле.

Он получил от неё письмо где-то в конце декабря. Она приехала в Париж, чтобы собрать свои вещи в Нёйисюр-Сен. Она встретила чудесного человека, некоего маркиза де Бофора. Время от времени налетали цепеллины, писала она, но все к этому относились спокойно. Её можно найти в «Гранд-отеле», и, естественно, Грея приглашали навестить её, предполагая, что он сумеет получить увольнительную.

В более совершенном мире пуля разбила бы его колено или осколок снаряда разорвал бы его бедро. Настоящему воину подходили такие раны. Получилось так, что он просто глотнул немного газа, что дало ему десять дней отпуска.

Ему было предписано провести это время в Лондоне под присмотром медиков. Но он был убеждён, что здесь действует судьба или какая-то разновидность неотвратимого рока, поэтому он отправился к ней, прибыв в Париж с сухим кашлем и слабой, но непроходящей лихорадкой. Шёл дождь. Война оставила окраинные улицы в затемнении, с неприбранным мусором. Хотя более состоятельные районы сильно не изменились — так же, как и Зелле.

Он сначала увидел, как она спускается по лестнице в вестибюль, где продержала его больше часа в ожидании. Волосы её были собраны в мягкий пучок. Платье казалось чрезвычайно скромным и не подходящим к сезону. Она приветствовала его небрежным поцелуем, но, когда они перешли в коктейль-холл, тайно пожала ему руку. В этот первый день вдали от фронта ничто не казалось ему реальным.

Они заняли столик в глубине зала, и он заказал коньяк, чтобы заглушить боль в горле. На крохотном пианино играли Дебюсси. Она сказала ему, что он выглядит очень симпатично в своём мундире, хотя волосы следует подстричь. Затем, глядя на него, в первый раз по-настоящему посмотрев на него: «Ты изменился, Ники. Я в точности не знаю, в чём, но безусловно изменился».

Он попытался улыбнуться, но, кажется, не сумел.

— Да, полагаю, изменился.

Она положила руку ему на лоб:

— И ещё ты болен, не так ли? Вот почему они дали тебе увольнительную. Потому что ты болен.

Он покачал головой:

— Это ерунда. — Он чувствовал себя странно, но старался изо всех сил, чтобы голос его звучал браво, он хотел произвести на неё впечатление.

— Но там, должно быть, ужасно! То есть... — Она оборвала речь с кривой улыбкой. — Прости.

Они какое-то время просидели в молчании, их глаза ненадолго встречались, а руки лежали всего в нескольких дюймах друг от друга. Он чувствовал себя утомлённым.

— А что представляет из себя твой новый мужчина? — наконец спросил он.

— Новый мужчина?

— Тот, из твоего письма.

Она пожала плечами:

— Очень хороший.

— Настоящий маркиз?

— Он так говорит.

— Богатый?

— Слава Богу, да.

— Привлекательный?

— По-своему.

Так продолжалось до сумерек. Краткие реплики, прерывистые разговоры. Она спросила о Вадиме де Маслоффе, и он сказал, что видел его очень недолго. Он спросил о её жизни в Амстердаме, и она сказала, что жизнь там спокойная, почти скучная. Она приобрела нескольких новых друзей, чтобы вместе пережить трудные времена, и устройство нового дома не даёт ей сидеть без дела. Было также одно-два неопределённых предложения вновь танцевать, а недавно она встречалась с адвокатом относительно опеки над дочерью. Пока она говорила, он смотрел на её глаза и рот, на её профиль, когда она поворачивала голову.

К шести — к часу, когда день стремился поскорее раствориться, — у них кончились темы для разговора.

— Мне надо идти, — сказала она. — Да, я правда должна идти.

— Встречаться с маркизом?

Она прикусила губу:

— Он не из приятных личностей, Ники. В действительности, я думаю, что тебе он мог бы даже понравиться.

— Нет, я уверен, что не понравится.

Она прикоснулась к его руке:

— Я думаю, ты прав. Наверное, тебе он бы совсем не понравился.

Её номер был таким, как он и ожидал, — сумасбродство, оплаченное мужчиной. Одежда лежала на полу, висела на спинках стульев. Косметика была разбросана повсюду. Горничная переменила постельное бельё. Из окна виднелись стоявшие внизу тополя. Из-за его лихорадки и изнеможения они не занимались любовью, но она настояла на том, чтобы он снял форму, затем скользнула в кровать рядом с ним и обнимала его, просто долго обнимала его. Когда он очнулся от сновидений, в которых ему виделся фронт, он не сразу вспомнил, где находится.

— Сколько времени? — спросил он.

— Поздно.

Она сидела при свете лампы, пила шампанское, перелистывала журнал. Её халат соскользнул с плеча. Волосы скрывали глаза. Звуки и запахи были знакомыми — сигареты и духи, голуби на соседней крыше, внизу далёкое дорожное движение.

— Я заказала обед, — сказала она. — Он уже, наверное, остыл, но если ты голоден...

— А как маркиз?

Она отбросила журнал:

— Он поймёт... Кроме того, это война. — Она мило улыбнулась.

Он выбрался из постели, обернул вокруг талии простыню. Первые несколько шагов были неуверенными, но он чувствовал себя лучше. Он подошёл к окну, отодвинул щеколду и вдохнул холодный чистый воздух... Да, определённо лучше.

— Есть пиво, — сказала она. — Сейчас, наверное, тёплое.

Он приблизился к ней, опустился на колени:

— Маргарета, ты не считаешь, что пора остановиться?

— Остановиться? Ты о чём, Ники?

— Ты знаешь. Маркиз, тот барон в Амстердаме... Не пришло ли время тебе остановиться?

Она пропустила его волосы сквозь пальцы, он прижал лицо к её груди — к холодному шёлку, потом к голой коже.

— Это то, что я всегда любила в тебе, Ники. Ты действительно заставляешь меня чувствовать себя так, будто моя жизнь находится под каким-то контролем. — На этот раз она не улыбалась...

Он оставался там пять дней, по утрам и вечерам недолго гуляя и отдыхая днём, когда она куда-то уходила. По мере того как возвращалось здоровье, он постепенно начал бродить по полям, за рекой, в тех местах, о которых у него были самые лучшие воспоминания.

В общем она была очень добра с ним в те дни, очень добра. Совсем забросить маркиза она не могла, но никогда не возвращалась позднее полуночи. Они встречали вместе рассветы, которые были особенно прекрасными — изваяния лишённых листьев деревьев вдоль аллей, яркий свет на влажной черепице. Поскольку они редко обсуждали что-то важное — ни прошлое, ни будущее, ни даже то, что они чувствуют друг к другу, — Грей полагал, что навсегда запомнит эту неделю как ещё одну, лишённую времени интерлюдию между реальностью и бегством от реальности. Они рассеянно играли в маджонг. Они оставили шампанское и пили разбавленное вино или пиво. Каждое утро они по часу проводили в вестибюле, пока горничная убирала их комнату.

В последний день они почти не покидали комнату, и незаконченный рисунок Грея более или менее ухватил настроение: Зелле, в профиль сидящая за туалетным столиком, глаза устремлены на пустой стакан, холодный вечерний свет, волосы ещё не прибраны. Даже воздушный налёт, казалось, не мог разорвать чар. Они ели сандвичи, пили бургундское, потом лежали в темноте очень тихо, слушая дыхание друг друга.

Утром, пока ждали такси, они сказали друг другу несколько прощальных слов. Было холодно, назревал дождь. Хотя он просил её остаться в постели, она настояла на том, чтобы проводить его до каретного двора. Улицы были пустыми, если не считать ранних продуктовых фургонов.

— Наверное, мы можем переписываться, — сказала она.

— Да, мы можем переписываться.

Как будто письмо от воина с фронта могло иметь какое-то значение.

— В любом случае мне нужно будет чем-нибудь себя занять. Пока я пребываю в этом... преддверии ада.

Он отбросил её волосы, чтобы поцеловать в лоб:

— Я хочу, чтобы ты оставалась в Амстердаме.

— Ну, Ники, я не могу себе представить...

— Нет, послушай меня. Возвращайся в Амстердам. Живи со своей дочерью, живи с тем бароном, но только держись в стороне от войны.

Она отпрянула от него, засунув руки в карманы пальто, глядя через пустые улицы.

— Что ты хочешь сказать?

Он подошёл ближе, но не прикоснулся к ней.

— Есть люди, которым может быть отвратителен твой образ жизни... которые могут не доверять твоим мотивам.

— Какие люди?

— Не знаю... Чарльз Данбар.

Она улыбалась. Это была кокетливо-скрытная улыбка, похожая на улыбку ребёнка, перехитрившего своих родителей.

— О, Христа ради, Ники. Чарльз ничего теперь не значит.

— Нет, значит. Смотри, игра теперь другая, условия её переменились. Все идиоты на руководящих постах.

— Неужели и Чарльз Данбар? Не может быть, Ники.

— Только держись от всего этого подальше, хорошо? Только держись подальше.

Позднее, когда прибыло такси, было более основательное прощание, с долгим поцелуем и несколькими прошёптанными нежностями. Она просила его поберечь себя и стараться быть в тепле, писать и не быть несчастным — всё говорило о том, что она всё ещё не имела понятия о войне. Совсем не имела. И это беспокоило его.

Менее чем через две недели после его возвращения на фронт он оказался среди атакующих в северном Камбренском клине. Это была одна из тех стычек начала зимы, которые никто и не вспомнит. Она началась с обстрела, цель которого была обработать огнём германские окопы и разрушить проволочные ограждения. Большая часть снарядов оказалась шрапнелью и, следовательно, пропала чуть ли не впустую. Вслед за обстрелом большинство из солдат двух батальонов покинули свои окопы и побежали на ничейную землю. Германцы ответили шестью уцелевшими пулемётами и разнесли их в куски.

После ужасной неразберихи у проволочного заграждения Грей повёл два взвода по промокшим склонам под перекрёстным огнём, загонявшим их в воронки от снарядов. Днём он распределял морфий и время от времени швырял гранаты. К сумеркам вернулись выжившие, не в панике, а флегматично оцепеневшие, будто с футбольного матча. Разрывающаяся шрапнель отняла ещё несколько жизней. С некоторым удовлетворением на передовых позициях восприняли весть о том, что умер особенно гнусный лейтенант — очевидно, от сердечной недостаточности, после того как осколок снаряда задел его шею.

К концу года война выродилась в вялую резню, и разочарование начало расти по всему Западному фронту. Одна наступательная операция за другой проваливались, и командующие офицеры не могли смыть с себя позор, ибо им не удавалось сдвинуть дело с мёртвой точки. Какое-то время было много разговоров о первоклассных канадских частях и определённых тактических изменениях. После ещё одной заглохшей наступательной операции казалось: все заговорят о предателях и шпионах — традиционное извинение военной некомпетентности.

Что касается Грея, он думал о Зелле, невзирая на холод, грязь, воронки от снарядов, на тела убитых и на кровь.

Глава двадцатая

Если бы только она держалась вдали от войны, если бы она держалась подальше и жила, подобно другим одиноким женщинам, собирая коврики для Красного Креста, сшивая бинты и занимаясь вязанием митенок! Если бы только она могла жить вдали от этого год или два, и тогда, возможно, даже такие, как Данбар, не обращали бы на неё внимания...

Данбар. В начале войны его дни были заняты чёрной работой. Ночи были хуже. В течение первого месяца он работал вместе с командой шифровальщиков Адмиралтейства, помогая налаживать связь моряков торгового флота, прикидывая промышленные возможности Германии и угощая ленчем иностранных представителей, которых никто больше не мог выносить. В свободное время днём он занимал себя телеграфными перехватами, а одинокими вечерами читал или прогуливался. Женщины продолжали избегать его.

Но к вопросу о Зелле Данбар вернулся не ранее конца октября. Он встретился с Саузерлендом в кингстонском ресторанчике, в месте, не вызывающем подозрений, где никто из важных персон не обедал. Шёл дождь, и Данбару было холодно. Газеты выходили с заголовками о бедствиях на море, но Саузерленда больше интересовали местные происшествия.

Он говорил о деле подозреваемого в шпионаже в пользу Германии, недавно застреленного при попытке скрыться от ареста. Подозреваемым, точнее подозреваемой, была женщина, и очень молодая, но более всего Саузерленда беспокоила нехватка — нехватка тактических активов. Он также расстраивался из-за Специального отдела, называя его деятельность идиотской.

— Вы не думали поднять этот вопрос у Каммингса? — спросил Данбар.

Саузерленд покачал головой:

— Вы ещё не поняли? Мы не осуществляем разведывательную службу. Мы сокрушаем шпионов. Мы должны предоставлять материал для заголовков, чтобы умиротворить домашний фронт. Пусть мамочка и папочка знают: генерал невиновен, что их сыночка разнесло на кусочки... это всё из-за проклятого шпиона.

— А что насчёт министра?

— Министр — дурак. Видите ли, я не знаю, что сказали вам, но на фронте дела идут нехорошо. В лучшем случае мы просто удерживаем линию фронта, но даже и тогда потери ужасающие. А покуда люди Вальтера Николаи сужают круги вокруг нас, никто и пальцем не собирается шевельнуть.

— А что девушка?

Саузерленд пожал плечами:

— Девушка — очень мелкая рыбёшка.

— Но мы могли бы использовать её. Возможно, она поведала бы нам кое-что. Знаете, вы должны постараться увидеть всего осьминога, одного из тех чудовищных существ, мозг которого находится в Берлине, а щупальца раскиданы повсюду, и агенты — это присоски. Если у нас есть хоть какой-нибудь шанс, мы должны последовать вдоль одного из этих щупалец до начала. А сейчас у нас нет ничего, совсем ничего.

К этому времени дождь прекратился, и Саузерленду захотелось немного прогуляться, поэтому они пошли сквозь Квинсвей к Бейсуотеру и зашли в сады.

— Суть дела в том, — сказал Саузерленд, — что, как я думаю, Четвёртый этаж мне сейчас не вполне доверяет... после Берлина и вашей чёртовой Маты Хари.

— Вам не кажется, что это слишком резко? Ведь были указания — вы знаете это так же, как и я.

— Я знаю только, что мне говорит Четвёртый этаж, а они не хотят слышать о Мате Хари.

— А что насчёт Шпанглера?

— Он в Мадриде, это не наша область.

— Это нелепо...

— Это политика, Чарльз. Кроме того, мы не можем позволить себе распылять силы.

Они вновь подошли к широким газонам, отсюда виднелся пруд, тот же успокаивающий вид, что и в первый вечер их встречи, когда они так же и почти в тех же выражениях обсуждали Зелле.

— Она связана, Мартин. Я уверен, что она связана с Берлином.

Саузерленд посмотрел на него:

— Тогда скажите это Специальному отделу. Они будут счастливы застрелить её ради вас.

— Мартин, я серьёзно. Эта женщина — орудие в руках немцев.

— Она в Голландии, Чарльз. Вы не слышали? Она живёт в Голландии.

— Да, но сколько времени? Это моё мнение, понятно? Через какое время они опять пустят её в ход? В любом случае это не должно нам дорого стоить.

— Что делать?

— Следить за ней.

Саузерленд впервые по-настоящему улыбнулся за этот вечер:

— Боже, она крепко зацепила вас, да?

— Что вы имеете в виду?

— О, думаю, вы знаете.

Данбар после этого очень пристально следил за ней — секрет, запертый в ящиках и шкафах, скрытое дело, ведомое в свободные ночные часы. Он начал просматривать прошлые заметки в поисках чего-то упущенного или забытого. Затем он отнёс её имя — только одно из дюжины других — к иностранным резидентам. Наконец (и копия этого официального заключения всё ещё существует в британских архивах) он осторожно спросил французов, запрашивая наблюдение, не должна ли она появиться?

Сначала ответ был разочаровывающим, но Данбар, каким бы он ни был в других отношениях, как наблюдатель был терпелив. Очень терпелив. Чтобы ночи проходили повеселее, он вернулся к прошлым бумагам, бегло проглядывая их, будто старый фотографический альбом. И действительно, там было несколько фотографий: профиль, тайком снятый на расстоянии, крупный план, возбуждающий воспоминания, противоречивые эмоции. В конце напряжение начало сказываться красными следами вокруг глаз и пустым, измученным взглядом. Но в этот период каждый работал очень упорно — только бы оправдать своё существование и не попасть в чёртовы окопы.

К концу января бдительность Данбара была вознаграждена. Это официальное донесение также всё ещё может быть отыскано в британских архивах. Оно имеет подпись капитана Жоржа Ладу из Второго бюро и, таким образом, эффектно отмечает его вступление в эту историю. Документ содержит хронику пребывания Зелле в Париже в середине декабря, снабжённую примечаниями и резюме. Упоминался и Грей; также маркиз де Бофор и безымянный лейтенант, с которым она познакомилась в поезде. Тут не содержалось ничего, явно наводящего на подозрения, но Данбар был уверен, что отыщет связи... тем или иным способом.

Данбар провёл большую часть этих двух дней, вчерне набрасывая свой план для Четвёртого этажа, и ещё один день, ожидая аудиенции у Мэнсфилда Каммингса. Шла первая неделя февраля — ужасное время для Британской секретной службы. Более дюжины агентов уже были потеряны между Цюрихом и Балканами, а эльзасская сеть явно разгромлена в пух и прах. Тот период был ещё и временем внутреннего раздора и особенно ожесточённой междоусобицы с командами Адмиралтейства.

В такой обстановке Данбар выложил свой первый особый план относительно Маты Хари. Был блёклый день, и Каммингс выглядел плохо. Окна во избежание сквозняков были плотно закрыты, и в кабинете стояла невыносимая жара. Войдя в него, Данбар застал Каммингса склонившимся над каминной решёткой, под пиджаком надет потрёпанный коричневый кардиган из тех, которые ему вязала сестра.

— Я могу предложить вам чай, — сказал он, — но отвратительный. Мэнди в отпуске, а новая девушка безнадёжна. — Затем, выпрямившись, со своей водянистой улыбкой: — Я прочёл вашу петицию.

— Да, сэр.

— Итак, расскажите мне о ней, Чарльз. Расскажите мне об этой Мате Хари.

— Что же, сэр, едва ли у меня есть что добавить... Я думаю, она связана, и мне бы просто хотелось иметь возможность попробовать...

— С пятью тысячами фунтов моих денег, да?

— Да, сэр.

На стене висели несколько новых карт — Северной Атлантики, Рейнской долины, ряд фотографий реки Соммы.

— По сути, я только прошу некоторой административной свободы... и небольшой штат служащих.

Каммингс улыбнулся, перейдя от камина к своему столу:

— Вы знаете, Чарльз, я, может быть, и недалёкий, но я понимаю, когда кто-то пытается накрутить мне хвост.

— Сэр?

— Я говорю о вашем маленьком танце с лягушатниками.

— Если честно, сэр, я только пытался...

— Немного поиграть с огнём? Превратить её в настоящую тему дня?

— Я уверяю вас, что...

— А затем, я полагаю, вы довальсируете до военно-морского флота с вашим походом на Мату Хари, верно? — Он перешёл к окну, задумался, уставившись на соседние крыши. — Мне это не нравится, Чарльз. Мне это ни капли не нравится. Если вы хотите навести справки о ней, почему бы вам просто не поспрашивать — вместо того чтобы пытаться добиться политической поддержки?

— Сэр, это не входило в мои намерения.

— Нет, конечно нет. Вы только пытаетесь сберечь немного моего времени. — И погружаясь в кресло: — Видите ли, если вам так сильно нужна эта женщина, я, очевидно, не могу встать на вашем пути. Только, пожалуйста, держитесь в пределах. Вокруг нас и так достаточно истерии.

Хотя он продолжал пристально наблюдать за ней, но теперь он был вынужден делить её с остальными. В последующие четыре недели по мере того, как Мата Хари становилась признанной и принимаемой во внимание темой, влияние Данбара расширялось. Он дважды встречался с Адмиралтейством, затем вновь с Жоржем Ладу в Париже. Он стал довольно популярным в Специальном отделе и в прочих, которые традиционно не доверяли Каммингсу.

Всё же не ранее седьмой недели и встречи с Мартином Саузерлендом Данбар вновь приступил к оперативной работе. К этому времени он приобрёл немалый авторитет, а поэтому в его встрече с Саузерлендом присутствовала напряжённость.

Встреча произошла на набережной в Челси, где Саузерленд проводил своё очередное бесполезное наблюдение. Было около часа ночи, и стоял промозглый холод.

— Я полагаю, вы пришли получить мой технический блестящий совет, — сказал Саузерленд.

Он выпил виски, и глаза его сделались угрюмыми.

— На самом деле это о Зелле.

— Конечно, это о Зелле. Все эти дни о Зелле. Вы сделали её предметом разговоров целого города.

Он вновь отхлебнул из своей фляжки, и они стали прохаживаться по дорожке мимо грузовых доков и пустырей. В конце концов они достигли пешеходного мостика, откуда открывался вид на брошенный дом у воды.

— Ничего на самом деле не изменилось, — сказал Данбар. — Мне только дали власть приглядывать за делом.

— Но скоро вы, несомненно, получите мандат от министра. Видите ли, Чарльз, я слышал о том, что вы делаете — вроде бы незначительная болтовня в коктейль-барах, выпивки в Адмиралтействе. Ещё говорят, вы имели большой успех в Ярде.

— Есть доказательства, Мартин... женщина и вправду, кажется, связана с разведкой.

— И поэтому вы превратили её в свой промысел. — Он нахмурился, услышав под собой шуршание крыс. — Так что же вам нужно?

— Она только что провела шесть интересных недель в Париже. Сейчас она возвращается в Амстердам...

Саузерленд пожал плечами:

— Что с того?

— Поэтому я хотел бы, чтобы вы поговорили с вашим тамошним человеком. С тем еврейским парнем.

— Эмилем Фаустом? Он съест вас живьём.

— Я не хочу управлять им. Я лишь хочу с ним поговорить, заручиться его поддержкой... в незначительном вопросе.

— Вы ему не понравитесь, Чарльз. Вы ему нисколько не понравитесь. Кроме того, у него нет времени.

— Это займёт только час, самое большее — два.

Саузерленд вновь извлёк фляжку и обнаружил, что она пуста.

— Вы знаете, это начинает становиться грубой игрой. Мне очень не хотелось бы напоминать, не хотелось бы задевать ваше болезненное самолюбие, но всё действительно становится довольно некрасивой игрой... Сначала она унизила вас, бросив ради Рудольфа Шпанглера. Затем та кутерьма в Берлине, и теперь вы, по-видимому, собираетесь вести свою собственную войну против неё — и всё без малейших твёрдых доказательств.

— Что ж, Мартин, в этом всё и дело. Фауст — единственный, кто может добыть нам доказательства.

— Нам, Чарльз? Нам? Поговорите с ним, если хотите, но я пальцем о палец не ударю ради этого... понятно?

Данбар и в самом деле понимал... особенно таких, как Мартин Саузерленд, парней, которые стремятся извлечь выгоду из столкновения противоречий.

Если говорить о значении или выучке шпионов во время Первой мировой войны, то Эмиль Фауст намного опередил своё время. Тогда как большинство британских агентов были второпях обученными любителями и в основном занимались наблюдением за перемещением войск и тому подобным, Фауст укрепился в разведывательном аппарате германской разведки в Голландии. Он был «кротом» (агентом, внедрившимся в иностранную разведку) задолго до того, как изобрели этот термин. Говоря точнее, он служил помощником по оперативным вопросам Карла Г. Крамера, управляющего берлинской резидентурой и директора информационной службы. Как голландец с германским и с британским прошлым Фауст также пользовался довольно значительной свободой и, следовательно, периодически появлялся в Лондоне.

Худой человек, с угрюмым выражением лица, но с мягким голосом, странно привлекательный, обычно одевавшийся как представитель богемы, он был бойцом и независимым оперативником, что, безусловно, раздражало даже самых опытных офицеров, ведущих дела.

Данбар встретил Фауста в пятницу вечером, холодным вечером с туманом и висящим в воздухе дождём. Фауст сошёл на берег предыдущей ночью и, по-видимому, собирался остаться и на выходные. Немцы предполагали, что он встретится в Портсмуте с агентом для инструктажа. Данбар, однако, нашёл его в безопасном доме далеко от канала Регента.

Там прислуживала экономка по имени Лилли, так надоевшая Фаусту, что он отослал её прочь. В камине горел огонь, но стены, казалось, поглощали тепло. Когда Данбар вошёл, Фауст сидел за столом в полутьме.

Никаких любезностей, обычных между агентом и ведущим офицером, не было: не последовало ни предложения выпить (хотя бутылка скотча стояла в буфете), ни вопросов об общих знакомых. Фаусту явно не нравилось вторжение Данбара, и он хотел, чтобы тот убрался как можно скорее.

Он начал с того, что сказал: Саузерленд уже объяснил, что нужно, — а затем пустился в общие описания усилий германской разведки в Амстердаме. Он был совершенным наблюдателем, не привносящим в дело ничего от себя, только фиксируя то, что сам видел и слышал. Его голос звучал ровно, как всегда, но он не смог удержаться от улыбки, когда описывал сердечный приступ у германского военного атташе.

По большей части Фауст говорил о Крамере и его голландском аппарате. Он сказал, что в подчинении у Крамера находится семнадцать мужчин и женщин, а оперативный бюджет рассчитан на 25 агентов. Крамер, однако, едва ли преуспел в вербовке и половины от этого количества: пенсионеры, которым платили несколько золотых в месяц, чтобы они наблюдали за берегом, ночной портье в отеле “Европейский”, один или два знакомых из кабаре возле Торбекеплеин. Помимо поддержки этой довольно жалкой сети, Крамер беспокоился о своём положении в Берлине. Он также постоянно давил на Фауста, чтобы тот снабжал его женщинами.

Когда Фауст закончил, он отправился к буфету за бутылкой скотча. Первый стакан он выпил быстро, как бы для того, чтобы забыть дурной вкус, затем налил ещё один и вернулся к столу.

— Мне интересно, не могли бы вы рассказать немного о женщинах Крамера? — спросил Данбар. — Я имею в виду, существует ли определённый тип, который его привлекает?

— Он хватает всё, до чего может дотянуться.

— Проституток?

— Всё, что угодно.

— А эти взаимоотношения когда-нибудь имеют профессиональную основу?

— Вы хотите спросить, заносит ли он их в свод отчётов? Время от времени.

— Но в первую очередь это личный интерес?

Фауст прикурил сигарету:

— Послушайте, Данбар, здесь нет тайн. Карл Крамер не гений. Понимаете?

Данбар поднялся со стула и подошёл к окну. Прошедшая буря очистила небо, и он не мог припомнить, видел ли он когда-нибудь такое небо... кроме тех моментов, с Зелле.

— А не могли бы мы изучить в деталях процесс вербовки? — спросил он. — А именно, как в точности Крамер подбирает агента?

— В основном так, как будто у него обе руки — левые.

— А вы принимаете участие в процессе вербовки?

— Иногда.

— В самом подборе?

— Иногда.

— Значит, если вам пришлось бы порекомендовать кого-то, имеющего потенциальную ценность, Крамер прислушается, устроит собеседование и тому подобное?

Фауст прикончил второй стакан виски, но что-то остановило его от того, чтобы налить третий.

— Я полагаю, нам следует сразу прояснить небольшое недоразумение. Так, чтобы царило полное понимание. Я не курю в постели и не мощу дороги агентам, которых не знаю. Вы следите за моей мыслью? Я не стану рисковать, особенно ради вас.

— Но я говорю не об одном из моих людей, Эмиль. Я говорю о подлинном сокровище, потенциально ценном, о некой персоне с явно выраженными германскими симпатиями.

— В какую такую игру мы сейчас играем, Данбар?

— Это не игра, Эмиль. Я только хочу, чтобы вы шепнули одно имя Карлу Крамеру на ухо, имя кое-кого, кто может быть полезен ему в качестве его иностранного представителя.

— И кто это? Кто эта личность с явно выраженными германскими симпатиями?

Данбар отвернулся от окна с руками, засунутыми в карманы:

— Это танцовщица Мата Хари.

На каминной полке лежали морские раковины, стояла кошка из слоновой кости и прекрасная фарфоровая балерина, со слегка приоткрытыми губами и телом, изогнутым, как лук. Фауст, казалось, изучает её.

— Вы знаете, Мартин рассказал мне о вас и о той женщине, Данбар. Он мне всё об этом рассказал.

— Это не то, что вы думаете...

— А что я думаю? Что вы беспокоитесь из-за её финансового положения и хотите устроить ей работу в германской секретной службе? Или, может быть, вы беспокоитесь о моём добром друге и коллеге Карле Крамере и умираете от желания помочь ему выполнить его обязательства перед Берлином?

Данбар бросил взгляд на часы на каминной полке: половина двенадцатого ночи, а конца не видно.

— Понимаете, я не могу вдаваться в детали, но операция намного серьёзнее, чем вы себе представляете.

— О, я так не думаю. Думаю, я её легко себе могу представить. Когда вам не удалось получить твёрдых доказательств связей этой женщины с Берлином, вы приготовились сфабриковать эти доказательства. Вы собираетесь провести её перед очень чутким носом Карла, превосходно зная из того, что я рассказал вам, — мужчина с его аппетитом непременно клюнет на эту наживку. Нет, мне это нетрудно представить.

Данбар стоял, уставившись на крикливый ковёр, с руками, по-прежнему засунутыми в карманы брюк.

— Я не лгу вам, Эмиль. Я же не притворяюсь, что есть доказательства, когда их правда нет. Но остаются, однако, признаки, указывающие на связь этой женщины с Берлином, явные признаки, которые просто нельзя игнорировать, — пожалуйста, позвольте мне закончить. Всё, что я предлагаю, — дать ей возможность обновить старые знакомства. Вот и всё. Я просто хочу дать ей такую возможность.

Фауст какое-то время молчал, всё ещё изучая фарфоровую статуэтку.

— Что мне ему сказать?

— Скажите, что она только что вернулась из Парижа. Я уверен, это возбудит его интерес. И покажите ему её фотографию.

— А насчёт Мартина?

— Что ж, естественно, я буду держать его в курсе, но я бы предпочёл, чтобы вы сообщали только мне.

— На случай, если дело развалится у нас на глазах, верно?

— Пожалуйста, послушайте меня. Это пустяк, пять минут наедине с Крамером. Вы просто скажите ему, что есть женщина, которая может представлять некоторый интерес, и предложите ему поговорить с ней. И всё.

— А затем?

— Затем вам нет необходимости даже вспоминать, о чём мы говорили.

Он после этого видел её повсюду. Он видел её в толпе на прибрежной полосе, в окнах проходящих лимузинов. Он видел её внизу, когда стоял на винтовой лестнице, и выше себя, в окнах многоэтажного дома. Она стала призраком в каждой пустой комнате. Она сделалась его миром.

Хотя досье Данбара содержит только косвенные упоминания о соглашении с Эмилем Фаустом, не представляет труда реконструировать то, что произошло. Дело было устроено без труда. Через неделю после возвращения в Голландию Фауст, двойной агент, просто подошёл к Карлу Г. Крамеру и предложил завербовать танцовщицу по имени Маргарета Зелле в помощь германской разведке. Естественно, Фауст снабдил Крамера фотографиями — включая один из тех ранних этюдов «ню», которые произвели такой шум перед войной.

Глава двадцать первая

Крамер появился в пятницу днём. Он предварительно письменно известил её о своём прибытии, но Зелле забыла. Её дом на гаагской Ньюве Ютлег вновь переживал ремонт, арматура не установлена, водопроводная система ненадёжна. Ещё не прибыла из Парижа мебель, так что Крамера пришлось встречать в столовой.

Его впустила служанка, Анна Лентьенс. Зелле наверху бранилась с плотником и даже не слышала звонка в дверь. Приняв Крамера по ошибке за подрядчика, она чуть не отправила Анну Лентьенс показать ему подвал, где стены крошились от протёкшей воды.

Он представлял собой тот тип мужчин, которых женщины называют элегантными. Впервые он посетил Голландию 2 ноября 1914 года с Германской официальной информационной службой. Родом из Бремена, он сформировал свои связи с секретным миром будучи уже немолодым человеком; его использовали по большей части, когда надо было заткнуть дыру в противодействии усилиям союзников в Нидерландах. Однако он быстро сориентировался, и его подход к Зелле был образцовым.

Он начал с банальности, сказав, что однажды имел великое удовольствие наблюдать за её танцами в Вене. Затем он немного рассказал о себе и о своей миссии, описывая свои обязанности по связям с общественностью и пропаганде исторических германских идеалов. Наконец, он сказал, что он очень оценил бы, если бы она рассказала ему о своих парижских впечатлениях.

Чай — благоухающий просторами Гималаев, где он был выращен, — оказался сервированным прежде, чем она смогла ответить.

Из этой комнаты хорошо был виден канал, и она всегда находила это зрелище умиротворяющим, особенно днём, когда по белой дорожке дети возвращались из монастыря.

Он сказал:

— Вам, должно быть, очень удобно находиться дома после Парижа?

Она разломила печенье пополам, но не стала есть.

— Удобно?

— Быть вдалеке от войны.

Она улыбнулась, встретившись с ним глазами.

— Но я не имею отношения к войне, герр Крамер.

— Нет, конечно нет...

Из комнаты над ними раздались тяжёлые шаги, затем ритмичный стук молотка. Она покачала головой:

— Боюсь, вот это становится моей войной, это — и водопровод.

Он посмотрел на голые побелённые стены, на эркеры и на угловую лестницу:

— Тем не менее это прелестный старый дом. Вы планируете остаться надолго?

Она пожала плечами:

— Полагаю, это зависит от вас.

— От меня?

— Это вы и ваши люди устроили войну... и соответственно испортили мне карьеру.

— Но это нечестно, мадам. В ответе не только мы. Англия тоже, вы знаете.

Она выглядела неожиданно серьёзной.

— Ваши люди отобрали мой багаж, который я очень хотела бы вернуть себе.

Он опустил свою чашку:

— О, значит, мы перешли к сути дела. Я пришёл сюда сегодня, предвкушая приятную беседу о Париже, в то время как вы, оказывается, намереваетесь подать жалобу.

— Багаж конфисковали агенты вашего правительства в прошлом августе. Повторные письма не принесли результата.

Он улыбнулся:

— Я боюсь, это не совсем в моей компетенции.

— Тогда я предлагаю, чтобы вы сделали это своей компетенцией, потому что одни мои меха стоят по меньшей мере пятьдесят тысяч франков. А там ещё драгоценности.

Руки Крамера были длинными и тонкими, с безукоризненными ногтями.

— Я посмотрю, что смогу сделать, — сказал он. — Война обычно усложняет подобные дела...

— Ну, знаете, французы никогда бы не позволили, чтобы случилось что-то подобное.

— О, но французы знают, как обращаться с прекрасной дамой. Однако я сомневаюсь, что они обращаются с британскими офицерами с выдающейся добротой.

— С британцами, которых я видела, обращались очень хорошо.

— Даже их коллеги, французские военные?

Он понимал, что ему не хватает времени действовать тонко, но ему нужно было знать срочно, возможно ли какое-либо сотрудничество с этой женщиной.

Она начала перебирать крошки на скатерти, выстраивая из них крошечные укрепления.

— Полагаю, вы чего-то не понимаете, герр Крамер. Я съездила на шесть недель в Париж, чтобы собрать своё имущество. Естественно, я встречала людей, старых друзей, может быть, нового друга. Но в основном я поехала, чтобы собрать свои вещи.

— Но вы, по всей видимости, должны были заметить там хоть что-нибудь, к примеру, касающееся морали.

Она опять улыбнулась:

— Я была слишком обеспокоена из-за своего багажа, чтобы заметить многое. Я, видите ли, натура практичная. Имущество для меня важно... конечно, там мрачные настроения. Война приносит мрачные настроения, не так ли?

— Даже у союзников?

Она кивнула, наблюдая за детьми на белой дорожке:

— Полагаю, что так.

— А гражданские, как они держатся?

— А как вы думаете? Видите ли, герр Крамер, почему бы вам не забыть о моём багаже и просто им приказать, чтобы прекратили войну. Я полагаю, это в конечном счёте было бы самым полезным. Несомненно, и для моей карьеры. Во всяком случае, мне опять необходимо работать... вы понятия не имеете, сколько стоит мне этот дом.

Он отхлебнул глоток чая:

— Холодный.

Она вздохнула:

— Я могу позвонить Анне.

— Нет, пожалуйста, не беспокойтесь. — Затем, наклонившись вперёд, словно для того, чтобы взять её за руку: — Знаете, я думаю, вы очень разумная женщина, мадам Зелле. Я думаю, при других обстоятельствах мы могли бы стать большими друзьями. В данных обстоятельствах мы можем быть по крайней мере полезны друг другу, выгодны друг для друга.

Она убрала руку:

— И каким образом мы могли бы быть полезны друг другу?

— Вы знаете, что голландские коммерсанты больше не могут вести дела во Франции? Это, конечно, приемлемо для британцев, но неприемлемо для меня. Проблема состоит в том, что по случайности я нуждаюсь в услугах путешествующих коммерсантов, чтобы приобретать определённый товар, за который моё правительство готово платить кучу денег.

Она опять играла с крошками.

— Я не коммерсант, герр Крамер.

— Нет, вы не коммерсант. Вы великая танцовщица, артистка. Тем не менее, я думаю, вы в вашем положении могли бы помочь мне получить этот особый товар.

— И какой именно товар?

— Информацию.

Она смахнула крошки со стола и поднялась. Канал опустел, и плотники ушли, закончив рабочий день. Он стоял за её спиной, когда говорил:

— Информация, которую мы ищем, не является информацией чрезвычайно деликатной. Я хочу сказать, здесь нет никакой опасности.

— Конечно, никакой опасности. — Она опять повернулась к нему лицом: — Вы знаете, я и вправду не уверена, злиться мне или смеяться, герр Крамер. Скажите, так что же мне делать?

— Я надеялся, что вас могло бы заинтересовать моё предложение.

— О, я заинтересовалась. Мне необычайно интересно, с какой стати вы считаете, что я соглашусь быть шпионкой. Вот для чего всё это, да? Вы хотите, чтобы я стала вашей шпионкой?

— Буквально, нет.

— Тогда кем? Секретным агентом, может быть?

— Думаю, лучше сказать так — корреспондентом.

— Значит, корреспондентом. Да, иностранным корреспондентом... что, боюсь, также нелепо.

— Мы дадим и компенсацию. Скажем, десять тысяч франков.

Она вернулась к столу, упёрла руку в бок.

— На самом деле, герр Крамер, десять тысяч франков не покроют моих затрат. Кроме того, я не намерена возвращаться в Париж. Теперь это мой дом или будет им, если когда-нибудь пришлют мою мебель.

Она проводила его до сада, с рядами прекрасных нарциссов и тюльпанов. На улице ждал лимузин, но она сделала вид, что не замечает его, так же как не замечает, что Крамер сжал её руку, когда предложил свою визитную карточку.

— На тот случай, если вы передумаете.

Вот и всё, что касается её неудачной вербовки в Голландии, в ту пятницу конца февраля 1915 года. После ухода Крамера она вернулась к себе в дом — снятый у очередного местного коммерсанта, оплаченный бароном Эдуардом ван дер Капелленом, наполовину меблированный предыдущим любовником, которого она почти забыла, — и легла спать. А к ночи, в сумерках, как-то по-особенному синих, она вновь вернулась в сад с коктейлем и «Братьями Карамазовыми». Визитная карточка Крамера, украшенная изящным рельефным узором, с тех пор служила ей закладкой для книг.

Здесь её навсегда запомнят часто прогуливающейся вдоль внешних каналов или потягивающей утренний кофе на веранде. Дети мельком видели её, наблюдающую за ними у края игровой площадки, и, конечно, они узнавали её в магазинах. Благодаря статьям в газетах и рекламе печений «Мата Хари» в декоративной жестяной коробке, казалось, все знали о ней. Несколько человек даже видели её танцующей.

«Гаага — это моё чистилище, — напишет она Грею. — Они терпят меня здесь, но не думаю, что принимают». Она также написала, что чувствует себя хуже остальных женщин, но этого и следовало ожидать, принимая во внимание то, что писали в газетах. Тем не менее днём можно было проводить приятные часы в Мауритцхузе и других музеях поменьше, где обычно собираются студенты. В этот период её жизнь была связана с бароном, но, так как он оказался не особенно требовательным любовником, часто вечера она коротала в одиночестве.

Она много читала по ночам, оживляя прежние страстные увлечения то потрёпанным переводом «Упанишад»[44], то сказками из цикла «Пандавы»[45]. Также она уделяла внимание своей переписке, в которой встречаются упоминания о возможном представлении весной. Пианино давало некоторое утешение по вечерам, во всех иных отношениях чересчур тихим, и порой она танцевала под музыку Моцарта, записанную на граммофонные пластинки. Хотя казалось, её в те дни поддерживали главным образом воспоминания — воспоминания и фотографии её дочери, Жанны-Луизы.

Она написала более дюжины писем, прежде чем получила ответ от отца ребёнка, Рудольфа Мак-Леода.

Его ответ был кратким и сдержанным — было ясно, что он не забывает о возможном судебном процессе. Но он согласился по крайней мере, что следует позволить ей увидеть девочку... но только один раз и днём. Он также вложил в конверт и фотографию: Жанна-Луиза, пятнадцатилетняя, на берегу моря в белом платье; на заднем плане он сам — его лицо всколыхнуло воспоминания о Востоке.

Они встретились в Роттердаме первого июня. Зелле едва ли спала предыдущей ночью. Ей с трудом удалось снять комнату, а внезапно разразившийся дождь практически испортил шляпку. Тем не менее цвели гиацинты и отражения плывущих облаков стремились нарушить однообразие в канале.

Рудольфу Мак-Леоду было около шестидесяти, их дочь только что достигла шестнадцатилетнего возраста. Глаза и волосы её были тёмными, как у матери, но оказалось, что у неё взгляд отца и подбородок, как у него, выражал внутреннюю силу. Её единственное, почти официальное письмо в основном описывало жизнь, которую Зелле оставила пятнадцать лет назад. Она готовилась стать учителем и надеялась в будущем найти место в одном из вспомогательных учебных заведений. Она очень любила лошадей и считала, что с верой и решимостью человек может претворить в жизнь все свои желания.

Почти полдень. Жанна-Луиза с отцом проделали долгий путь вдоль причала, она была в белом, он в тусклосинем. Маргарета сначала увидела их из окна небольшого кафе рядом с отелем, затем на короткое время потеряла из виду на фоне более тёмной полосы причала. Когда они подошли ближе, она увидела, что Мак-Леод не слишком изменился — конечно, это результат жёсткой дисциплинированной жизни. Прежде чем войти в кафе, от отвёл дочь в сторону и просил подождать.

Он никогда не отличался остротой зрения, вот и теперь он поколебался в дверном проёме, изучая каждое лицо, прежде чем переступить порог. Он неуклюже двинулся вперёд, словно одеревеневший от ботинок до воротничка. Он не улыбнулся, приветствуя её, и смотрел только на стул, который ожидал его. Даже после того, как он сел, он не взглянул на Зелле.

— Как ты, Маргарета?

— Неплохо. А ты?

— Также.

Официантка принесла ему кофе со сливками, поставила на столе возле его сложенных рук.

— Я думаю, лучше сначала поговорить с тобой наедине, — сказал он.

— Хорошо.

— Потому что есть определённые вещи, которые ты должна понять, это касается Жанны-Луизы... её жизни.

Она выглянула в окно. Её дочь сидела на скамейке в парке без деревьев.

— Она очень красива, да? — наконец спросила Зелле.

Он коротко улыбнулся:

— Она похожа на свою мать.

— Но с темпераментом отца? — Затем осторожно скользнув рукой к его запястью: — Руди, я здесь не для того, чтобы доставлять неприятности. Я просто хочу на время стать частью её жизни. Я хочу помочь.

— У неё есть мачеха. Я снова женился.

Она кивнула:

— Я слышала.

— И они очень близки — Жанна-Луиза и Элизабет.

— Да, это превосходно, но я — мать, Руди.

Она увидела, как его рука сжимается в кулак и постепенно вновь расслабляется.

— Скажи мне, что ты предлагаешь.

— Позволь ей ненадолго пожить со мной.

-Где?

— В Гааге. У меня там дом. Она может поступить в консерваторию...

— Она хочет быть школьным учителем.

— Хорошо, тогда она может посещать учительский колледж. Я оплачу обучение. Руди, пожалуйста. Дай нам возможность побыть вместе. Пожалуйста.

Он повернул голову к окну. Девочка всё ещё неподвижно сидела на скамейке.

— Что ты вообще знала о нас? — спросил он. — Ты когда-нибудь вспоминала, как было на островах?

Она прикоснулась к его кисти:

— Иногда.

— Недавно я об этом много думал. Я вспоминал тот маленький домик в Темпанге и ту лачугу в деревне. Я ещё думал о ночи, когда умер ребёнок и как всё могло быть по-другому...

— Руди, послушай меня...

— А ты помнишь день, когда должны были убить всех собак из-за бешенства? Семьсот тридцать девять собак. Помнишь? Семьсот тридцать девять собак, застреленных в один день. И как ты тогда плакала, потому что думала, что они собираются пристрелить того маленького терьера.

— Руди, позволь ей поехать и пожить со мной, по крайней мере временно.

Его глаза увлажнились, когда он сказал:

— Слишком поздно, Маргарета. Она больше не твоя дочь. Она не знает тебя, и она тебя не любит.

— Из-за того, что ты рассказал ей обо мне?

Он покачал головой:

— Из-за того, что ей рассказал о тебе мир. Может быть, ты наконец чего-то достигла, может быть, ты знаменитая танцовщица. Но ты больше не её мать...

— Но это потому, что у меня не было возможности показать ей... Руди, настало время ей узнать меня.

Он покачал головой:

— Нет, время прошло. Теперь она просто хочет читать о тебе, рассказывать своим подругам. Ты понимаешь, о чём я говорю? Ты не можешь больше плакать над теми мёртвыми собаками, и ты не можешь повернуть часы вспять. У неё своя собственная жизнь, она в тебе больше не нуждается.

Говорить больше было не о чем. В парке поднялся мягкий ветерок, пахло морем. Набережная была почти безлюдна. Жанна-Луиза тихо сидела на скамейке, сложив на коленях руки. Она поднялась, когда приблизилась её мать, но руки её спокойно висели вдоль тела.

— Дорогая!

— Здравствуй, мама.

— Как у тебя дела?

— Превосходно.

Они немного прошлись. Зелле пыталась сказать, что она хотела бы просить прощения за то, что так долго отсутствовала. Но в их встрече не было ничего общего с её мечтой о ней, не было даже объятий со слезами. Обратно она ехала в переполненном железнодорожном вагоне, кругом было много женщин, и все они были, вероятно, матерями или дочерьми.

После того дня в Роттердаме она жила беспорядочной жизнью, вставала либо очень рано, либо очень поздно, растрачивая дни в бездумных занятиях. Ремонт в её маленьком доме на Ньюве Ютлег так никогда и не закончится — комнаты останутся обставленными лишь наполовину, стены не покрашены, окна без занавесок. Состоялось, однако, четыре достойных упоминания спектакля — с Королевским театром в Арнеме и с неполным составом балета в Гааге. Было несколько одобрительных отзывов и на её серию из восьми «капризов» в жёлтых вуалях.

Но в конце концов всё стало ясным. Здесь у неё не было ничего: ничего, что могло бы поддержать её в часы тревоги, ничего, что отвлекло бы в тяжёлые моменты, — включая и барона, хотя он неизменно оставался добр и щедр. Поэтому она вновь отправилась в плавание, иногда в буквальном смысле слова, по знакомым каналам в соседние области, которые она помнила со времён юности, — иногда только в грёзах, покуда отдыхала в плетёном кресле среди садовых папоротников. Дождливые дни она часто проводила за пианино, не играя по-настоящему, а только беспорядочно нажимая на клавиши и слушая звуки. Когда бывало потеплее, она обходила маленькие магазинчики, но редко останавливалась, чтобы что-то купить. Длинными скучными вечерами она продолжала много читать или пролистывать альбомы со старыми фотографиями из Парижа, где, как она решила, она была счастлива.

В начале сентября она серьёзно стала подумывать о возвращении в Париж, в конце апреля она наконец получила свой паспорт. В противоположность поздним утверждениям к этому решению её побудил не скандал и не какая-то нескромная любовная связь. Просто рядом не было никого, кто бы позаботился о том, чтобы она оставалась в стороне от всего этого, а ей самой недоставало предвидения, чтобы держаться подальше. Даже после явных намёков, даже после Карла Крамера... она всё ещё ничего не понимала.

Неиспользованную мебель одели в чехлы, ценности заперли, сад, будто чувствуя её надвигающийся отъезд, погиб от поздних заморозков. Крамер прибыл около десяти вечера. Зелле часом раньше отослала служанку, а сама удалилась в свою спальню. Дом с самых сумерек стоял окружённый серовато-синим лунным светом. Окрестности вновь затихли. Она услышала шум подъехавшего лимузина, потом увидела в окно, как Крамер идёт по дорожке. Его смокинг не соответствовал портфелю, засунутому под мышку.

— Привет. Вы меня помните?

— Чего вы хотите, герр Крамер?

— Я могу войти?

— Довольно поздно, не так ли?

— Это очень важно.

Она из прихожей увела его в библиотеку, холодную комнату, теперь казавшуюся ещё холоднее из-за голых стен и мебели, затянутой в чехлы. Она полагала, что он ждёт, когда ему предложат выпить, но осталась у камина, наблюдая.

— Вы всегда наносите неожиданные визиты женщинам в такой час?

Он положил на кофейный столик свой портфель:

— Это не визит вежливости.

Она провела пальцами по штукатурке.

— Я тоже так не думаю.

— Мы знаем, что вы уезжаете во Францию, и мы...

— В Париж, герр Крамер. Я еду в Париж.

— Очень хорошо, вы уезжаете в Париж, и нам бы хотелось, чтобы вы сослужили нам некую службу.

Она улыбнулась, не в силах сдерживаться:

— О, я понимаю. Мы возвращаемся к вашей шпионской деятельности.

— Я готов предложить двадцать тысяч франков. Двадцать тысяч франков в качестве первоначального гонорара, последующего по предоставлении приемлемого материала.

Она повернулась к камину, к голой стене:

— Как вы узнали, что я получила паспорт?

— Это наша профессия — следить за подобными вещами. Пожалуйста, поймите, я не предлагаю вам сделать нечто непорядочное. Просто вы — женщина, имеющая доступ к определённым людям, которые...

— Но это уже мои дела, и они также требуют секретности. Нет, я действительно считаю, подобное не следует обсуждать.

Он присел на ручку софы, будто для того, чтобы собраться с мыслями.

— На самом деле — совсем небольшое дело — необходимо просто держать ухо востро.

— Но всего не услышишь, герр Крамер. Кроме того... вы так и не смогли вернуть мой багаж.

— Багаж?

— Мои меха. Вы должны были вытребовать мои меха у вашего правительства. Я даже не знаю, о чём нам говорить.

Она, понял Крамер, вполне серьёзна. Он подошёл к ней, рискнув положить руку ей на плечо.

— Не рассмотрите ли, по крайней мере, моё предложение... как один профессионал — предложение другого профессионала?

Она заколебалась, наблюдая, как его рука скользнула к её горлу, чтобы обвести горловину платья.

— Очень хорошо, герр Крамер, я рассмотрю его.

И в известном смысле она сдержала своё слово. Позднее она объяснила, что провела ночь с бутылкой сладкого шерри, вновь изучая бесполезную корреспонденцию из Берлина относительно её мехов: «...Меха стоили мне по крайней мере двадцать тысяч франков, так что в конце концов я решила получить от этих германцев как можно больше денег, что было бы справедливым обменом». От той ночи сохранилась ещё копия записки Крамеру с приказанием принести деньги и необычайно искреннее письмо к дочери о мужчинах, которые верят, что понимают женщину, но на деле не понимают ничего... мужчинах, которые никогда не дадут тебе ничего ценного, только то, что ты научишься брать сама.

Глава двадцать вторая

Итак, она уехала в Париж с двадцатью тысячами франков и тремя пузырьками симпатических чернил, которыми, по настоянию Крамера, она должна была пользоваться, когда будет писать ему. Как только корабль вышел из гавани, она размахнулась и швырнула пузырьки в воду и вернулась к своей всё ещё недочитанной книге «Братья Карамазовы», по-прежнему используя старую визитную карточку Крамера в качестве закладки. И на короткое время она почувствовала себя вполне счастливой и свободной... Но, по крайней мере, несколько французских и британских агентов уже ожидали её прибытия.

Она теперь — оторвавшийся лист, позднее сказал Грей, пловец, затянутый ужасным течением. Она стремилась жить только сиюминутными удовольствиями... кроме того, она потеряла любовь её жизни, дочь. Некоторым французским и британским офицерам, завербованным неофициально либо Данбаром, либо Ладу, приказано было наблюдать за ней, в то время как другим велели стать частью её жизни.

Первым, кто приблизился к ней, оказался молодой английский капитан Том Меррик. Высокий, грациозный, с тёмными волосами и серо-голубыми глазами, он встретил её в баре «Гранд-отеля».

К тому времени она отложила Достоевского и вернулась к мрачным сказкам времён своей юности, проведённой на Востоке... особенно к легенде о Черной Дурге, Богине Страсти. Часам к десяти, ощутив беспокойство, она отложила книгу и прошла в бар, находящийся рядом с рестораном. Меррик ожидал за столом в глубине зала, наблюдая за входящими в зеркало.

Он начал с того, что представился другом Вадима де Маслоффа, затем сказал, что видел однажды в Мадриде как она танцует. Он слегка прихрамывал — реймский трофей. Глаза у него были спокойными и тёплыми.

Они сначала поговорили о Вадиме де Маслоффе по тому, что он был единственной общей темой. А продолжили разговор уже о войне и ране Меррика. На самом деле Меррик никогда не встречал русского фотографа и получил всю информацию о нём от Данбара. Но рана была настоящей. Они разговаривали и пили шампанское до самого закрытия, потом вернулись в её комнату, прихватив с собой бутылку белого вина.

Он не спал с ней в ту первую ночь. И во вторую. И в третью. Но продолжал приходить каждый вечер с подарками, оплаченными британской разведкой. Он был добр с ней по-особому, что напоминало ей Грея. А если принять во внимание войну и её личные неприятности то станет понятным, что она просто обрадовалась новом; мужчине в своей жизни.

На четвёртую ночь он появился немного позднее, чел обычно, объясняя, что пришёл прямо из медицинского центра. Его колено, сказал он, требует дальнейшего лечения и даже в этом случае прогнозы неопределённые. В ответ она легко поцеловала его в губы и сказала, что всё будет хорошо. Подойдя к лампе, она потушила свет и выскользнула из платья.

Потом они лежали в темноте, если не считать трёх горящих свечей, которые она поставила на каминную полку, потушив более яркий свет. Он привлекал огромных ночных бабочек, бившихся о стены.

Немного спустя он сказал:

— Я понимаю, что это, наверное, преждевременно для тебя, возможно, даже нелепо, но я хочу женитьба на тебе. Да, я хочу жениться на тебе, Маргарета.

Она перекатилась на свою сторону, расправляя пеньюар на боку.

— Я не уверена, что ты выбрал лучшее время для брака, дорогой.

— Что это означает? Отказ?

Она вытянулась на кровати, скользнув рукой по его спине:

— Это означает, что идёт война.

— К чёрту войну.

— Ты не будешь так считать через неделю или две. Он повернулся к ней лицом и обвёл её подбородок пальцем:

— Послушай меня, Маргарета. Я думаю, нам следует пожениться. Да, пожениться.

Она легла на бок, наблюдая за кружащейся бабочкой. (Говорили, вспоминала она, что Дурга иногда появлялась в виде бабочки, но обычно в виде жука или осы).

— Почему бы нам не подождать? Да, не подождать немного?

— Я понимаю, ты, наверное, не любишь меня.

— Я этого не сказала!

— Есть ещё кто-нибудь?

Она предвидела банальность, поколебалась и сказала:

— Не знаю.

— Кто он? Де Маслофф?

— Нет.

— Тогда кто?

— Некто.

— Как его зовут?

— Николас.

— Николас... как дальше?

— Просто Николас.

— А он предлагал тебе выйти замуж?

Она вновь колебалась:

— Нет, он не предлагал мне выйти замуж.

Меррик приблизил губы к её уху:

— Что ж, в таком случае я не могу представить, чтобы у него действительно имелось что сказать.

Позднее Грей станет уверять, что мы должны рассматривать её как романтическую натуру, нелепо и безнадёжно романтическую натуру, так что почти любой достаточно привлекательный мужчина мог добиться успеха, если знал, как с ней обращаться. А Меррика проинструктировали относительно этого.

По прошествии семи дней он должен был вернуться в госпиталь в Виттель для соответствующего лечения или операции, как будет определено докторами. В любом случае инструктировавший Меррика офицер, Данбар, хотел, чтобы она постоянно находилась в поле зрения: она не должна остывать в своём отношении к Меррику, а Данбар слишком хорошо знал, как она может быть холодна. Поэтому после очередного вечера в её номере Меррик начал настаивать, чтобы она сопровождала его. Она сказала, что Виттель — военная зона и туда запрещён въезд иностранцам. О, но получить пропуска не составляет проблемы, возразил он. И напомнил, что у него даже есть знакомый во французском правительстве, который мог бы всё устроить, — некий Жорж Ладу.

Во вторник она появилась в кабинете Ладу на бульваре Сен-Жермен, 283, чтобы получить пропуск для посещения Виттеля. Ранее она видела, как Меррик уезжает по железной дороге, затем позавтракала со своим старым другом из театра. Позднее несколько клерков припомнят её тем утром: сначала почти весёлой, в синей юбке и блузе, и уже несколько раздражённой после того, как она походила по кабинетам, пока не добралась до святая святых французской разведки.

Капитан Ладу позднее напишет в своих мемуарах «Охотник за шпионами» о своей встрече с Матой Хари. Многое там лживо, но общее ощущение от их стычки кажется достаточно точным. День был тёплым. Он увидел её в коридоре и предложил ей стул в своём кабинете, маленьком и убогом, с выстроившимися вдоль одной из стен зелёными шкафами. Скудный свет в окно, выходящее на пустынную улицу.

Ладу, худой мужчина с узким лицом и запавшими глазами, которого она поначалу приняла за незначительного клерка. Позже она вспомнит его, как лису или даже какое-то совершенно отвратительное создание.

— Скажите мне, мадам, — спросил он, — вы имеете представление, зачем вы здесь?

Она положила прошение на стол:

— Чтобы доставить немного беспокойства, мсье.

Он закурил сигарету, отвратительную североафриканскую сигарету.

— Я боюсь, что на самом деле это немного сложнее, чем вы думаете. Видите ли, въезд в Виттель строго запрещён для врагов Республики.

Она перевела взгляд на единственное окно:

— Боюсь, я не уловила смысла сказанного вами, капитан.

— Смысл таков: вы — враг Республики?

— Я так не думаю.

— О, но британцы, кажется, именно так и считают.

— О чём вы говорите?

На его столе лежали небрежно брошенные бумажки: видны были уголки телеграмм, напечатанный на машинке список фамилий.

— Расскажите мне о ваших взаимоотношениях с Жаном Галло, — попросил он.

Она пожала плечами:

— Он—друг, и я просто не понимаю, почему...

— А Томас Меррик?

Она рассматривала его руки: сигарета в левой руке, словно игрушечное ружьё, чернильная авторучка — в правой, как крошечная винтовка.

— Кто вы, капитан?

— Солдат.

— В таком случае, солдат, почему вы не воюете?

— О, я воюю. Каждую минуту.

— Я и вправду ваш враг?

Он улыбнулся, показав табачную крошку на одном из зубов:

— Я так не думаю, нет.

— Тогда почему вам не позволить мне повидаться с моим женихом?

— О, Меррик — ваш жених?

— Мы обсуждали вопрос о браке.

— И могу я спросить, когда должна состояться свадьба?

— Мы не договаривались ещё насчёт даты.

— Но за этим дело не станет? Наверное, как только он оправится от ран? — Он встал из-за стола, перешёл к окну. — Я буду откровенен с вами, мадам. Кажется, мои британские коллеги считают вас потенциально опасной женщиной — пожалуйста, дайте мне закончить. Сейчас я не придерживаюсь этого мнения, но, по крайней мере, надо изучить их утверждения. Поэтому вы здесь. Поэтому мы и беседуем.

Она продолжала ещё какое-то время изучать его руки, затем вынула платок, чтобы промокнуть испарину на собственных руках.

— Да, но о чём мы в самом деле говорим?

— О лояльности. Мы говорим о вашей лояльности Франции. Скажите мне, вы долго жили в Париже?

— Долго.

— И что вы чувствуете? Вы любите его?

— Я люблю людей, а не места.

— Тогда позвольте мне поставить вопрос по-другому. Во сколько мне обойдутся ваши услуги, если я найму вас для пользы французского народа?

— А какого рода услуги вы предусматриваете с моей стороны?

— О, я полагаю, вы знаете.

Она рассматривала его затылок, эти вводящие в заблуждение прямые плечи пугала.

— Так ли, мсье?

— Я думаю, вы определённо знаете. — Потом внезапно отвернувшись от окна и встав к ней лицом: — Назовите мне цену, мадам. Исключительно ради любопытства, назовите мне цену.

Она вздохнула, думая, что это сон — вновь повторяющийся кошмар.

— Миллион франков.

— Превосходно, миллион франков.

— И пропуск в Виттель.

Он вернулся к своему столу, нацарапал подпись под её прошением.

— Вот, вы вольны присоединиться к вашему доблестному жениху, раненному в Виттеле. Миллион франков, однако, останется предметом дальнейшего обсуждения.

Она засунула прошение в карман, ничего не сказав.

— Я хотел бы с вами встретиться, когда вы вернётесь из Виттеля.

— Это приказ, капитан?

— Думаю, да.

Она действительно провела восемь дней в Виттеле, посещая по утрам минеральный источник и возвращаясь к Меррику днём и вечером. Скажут, что она ненадолго заехала в Контрексевиль, отклонившись от основного маршрута, но это неправда. И не пыталась она завербовать молодого капрала или собрать по крупицам у Томаса Меррика сведения о численности британских войск на Сомме. После пятого или шестого дня она в основном волновалась о том, как скажет ему, что совсем его не любит... и нет никакого сравнения с её чувствами к Николасу Грею. И именно Грей позволит нам увидеть, что если она и была авантюристкой, то довольно глупой, не имеющей никакого понятия о том, как в действительности устроен мир. Кажется, что он прав, но также и ошибается, — она считала, что является авантюристкой по необходимости, будучи романтической натурой, для которой в мире мало пространства и времени.

Она вернулась в Париж и пошла к Жоржу Ладу утром в пятницу. К этому времени Ладу обменялся несколькими телеграммами с Чарльзом Данбаром, завершая план, разработанный, чтобы подвести её поближе к британской сети. Город захлестнула волна ранней летней жары, и улицы были поистине пусты. Когда она шла в офис к Ладу, за нею следовал мужчина на велосипеде. Если бы она заметила, она бы наверняка пошутила на этот счёт.

— Может, если бы вы остались там ещё на неделю, — сказал ей Ладу, — вы бы избежали жары.

— Вероятно. Но я подумала, что важно встретиться с вами, чтобы продолжить нашу беседу или как её там...

Её улыбка вызвала в нём раздражение. Он наклонился вперёд:

— Мы знаем о вашей связи с Карлом Г. Крамером.

Она оставалась сдержанной, спокойно глядя на фотографию на стене и на карту Европы, утыканную булавками. Затем, всё ещё с улыбкой:

— Что ж, если вы вправду знаете, капитан, тогда известно ли вам, что у меня на самом деле не было никаких отношений с этим человеком?

— Нет? У меня впечатление — двадцатитысячное впечатление, — что связь определённо была.

— Ну, если говорить по существу, деньги я приняла в качестве платы за ценности, конфискованные на германской границе. У меня нет представления, что обнаружили или не обнаружили ваши агенты, но эти деньги — просто плата за мои меха.

— Но Крамер намеревался платить вовсе не за меха, верно?

— Намерения Крамера к делу не относятся. Я не германская шпионка.

— Нет, мадам. Полагаю, что нет. Однако немцы этого не знают. — Он замолк, чтобы прикурить, вновь оставив в воздухе едкую вонь. — Вот моё предложение, мадам. Возвращайтесь в Амстердам. Развивайте отношения с Карлом Крамером. Разузнайте для меня две-три мелочи, и я заплачу вам пятьдесят тысяч франков. Ну, что скажете на это?

— Скажу, что взяла деньги у Крамера и ничего не дала ему взамен. Он едва ли поверит...

— О, но я могу заставить его поверить вам. Я могу заставить его поверить, что двадцать тысяч франков — лучшее вложение, сделанное им в нынешнем году. И раз вы приобрели его доверие, мы вместе сможем сотворить чудеса.

Она схватила со стола авторучку, ту самую авторучку, которую накануне вертел в руках Ладу.

— Я не совсем уверена, что готова вернуться в Амстердам, капитан. Я только начала наслаждаться Парижем.

— Парижа может и не быть, если только прелестная и талантливая молодая женщина, подобная вам, не поможет нам сокрушить в этом мире Карлов Крамеров. Во всяком случае, я думаю, что на всё потребуется не больше месяца или двух... вы, несомненно, сможете уделить около месяца вашего времени для спасения Франции, особенно Парижа, который вы так обожаете.

— Я подумаю об этом.

— Конечно.

Её трагедия, скажет нам Грей, заключалась в том, что она всё ещё верила, будто мужчины воспринимают её всерьёз. Её и её слова. Ко времени возвращения Маргареты в свой номер в «Гранд-отеле» (она не могла позволить себе более одной комнаты) Ладу уже отправил Данбару телеграмму, сообщавшую, что германский агент Мата Хари скоро окажется в его руках. И к тому времени, как она вернулась в его кабинет на бульваре Сен-Жермен, нескольким агентам приказали подготовиться к её прибытию.

Тем не менее Маргарета в те дни ещё верила в себя, верила во Францию, которую она по-настоящему любила. В общем, она провела три недели, готовясь к своей «миссии за границей». Она обедала с несколькими старыми друзьями из аристократического мира. Обедала с Жюлем Камбоном. Она телеграфировала своему, теперь уже бывшему, любовнику в Гааге и в конце концов выманила у него дополнительно ещё пять тысяч франков.

Затем она уехала, неторопливо проследовав в Испанию с грудой багажа и билетом до Нидерландов... В Мадриде, скажут позднее, она отправила на дно, по меньшей мере, два корабля союзников, в то время как в Виго, скажут те же, она подвергла неминуемой опасности британское наступление на Сомме. На самом деле она проводила своё время так, как проводила всегда. Она обедала с полезными господами. Она танцевала в доме испанского промышленника. Позировала местному фотографу, оставив нам ещё три этюда «ню». Всё это показывает, сколь страстно она хотела и любила быть на виду; не могла жить без того, чтобы ею не восхищались, не желали и, в конце концов, не признавали.

Часть IV

ПОСЛЕДНИЙ ГОД

Глава двадцать третья

Сомма — спокойная река. Она кружит среди невыразительных берегов, заросших низким кустарником и клочковатой травой. Между меловых холмов протянулась ровная и широкая долина. Почва мягкая и ненадёжная. Ход жизни здесь всегда был нетороплив, с ежегодным сбором урожая сахарной свёклы и картофеля. Сельская местность довольно скучна на взгляд путешественника или солдата, который следует по дороге, построенной римлянами, севернее линий окопов.

Более пятидесяти кладбищ хранят память о мёртвых британцах. Почти все они содержатся безупречно Имперской комиссией воинских могил и расположены географически там, где полегли батальоны. Например, напротив Бомонт Гамеля разбит круглый сад, посвящённый 1-му Ньюфаундлендскому, погибшему через несколько минут после того, как покинул окопы. Над долиной Анкр вдоль заболоченной местности высятся несколько монументов, посвящённых Ульстерской дивизии. Особый интерес представляет бронзовый мемориал возле Ля-Буазеля, где Николас Грей с четырьмя батальонами тайнсайдских ирландцев пошёл в наступление и попал в странную и, как оказалось, бессмысленную резню.

В здешней битве[46] было восемь разных периодов, но когда Грей будет позднее говорить о Сомме, он в основном станет ссылаться на то первое июльское утро — шестьдесят тысяч убитых британцев, цвет империи. Его свидетельство пристрастно, как и любое другое. После внешне впечатляющего, но бессмысленного обстрела (бессмысленного потому, что взрыватель в снаряды ввинчивался так, что взрыв происходил сразу при столкновении, а не под землёй, где затаились германцы) он повёл два взвода на травянистые склоны. Они шли, потому что им приказали идти. Они несли свои винтовки слева, потому что им приказали так делать. Порой их загоняло в воронки от снарядов, но ряды оставались почти ровными на протяжении долгих изгибов пятнадцатимильного фронта. Первые признаки обороны казались такими безобидными: мягкое «так-так-так» в тысяче ярдов впереди. О солдатах, которые опускались на колени, думали, что они подбирают сувениры (особой популярностью пользовались снарядные гильзы). Но германская пулемётная тактика к тому времени удивительно усложнилась. Солдаты их расчётов уподобились искусным техникам, оперирующим высокоточными приборами. Работая с предопределённой механизированной меткостью, установленной при помощи винтов горизонтального прицела, они выкашивали британские ряды, как полосы пшеницы.

Молодые люди, согнувшись, молчаливо брели покорными рядами навстречу своей смерти. Грей, вспоминая этот день, всегда связывал его с историей Маты Хари, стараясь подчеркнуть: нации, претерпевшие военные бедствия, часто обращаются к тайным интригам.

Прошло три дня после атаки, прежде чем Грей смог вернуться в мир Маты Хари. Большую часть этого времени он провёл, оправляясь от ран, полученных на поле боя. (Те, о которых забыли, попросту залезали в воронки от снарядов и умирали.) Он потерял тогда всякую надежду выжить и загадал, что, если не упадёт во время следующего приступа, навсегда станет другим. Он также утратил всякое чувство времени, так что не знал, был рассвет среды или закат вторника, когда пришёл приказ, отзывающий его с фронта. Приказы развозил курьер на велосипеде, и не прошло и нескольких часов, как Грей обнаружил, что находится на пути в Англию.

Его сопровождал неуклюжий молодой капитан Хупер, который, наверное, считал: Грей должен прийти в экстаз, узнав, что покидает фронт. Грей встретился с ним во дворе разрушенного отеля на краю тыловой деревушки. Стоял тёплый день, ветер поднимал пыль с заброшенных полей. Чёрный «рено» с водителем ожидал под высохшими тополями, чтобы доставить их на станцию снабжения.

— Не думаю, что вы мне собираетесь рассказать, ради чего всё это, — произнёс Грей.

Хупер усмехнулся:

— Боюсь, что нет.

— Почему бы, по крайней мере, вам не сказать мне, кто вас послал?

— Простите.

— А что, если я откажусь ехать?

— В таком случае я должен вас арестовать.

— А что, если я дам вам по вашей глупой роже?

Они провели ночь в трактире к западу от Сент-Омера.

Здесь все признаки войны были почти неприметными: госпиталь для контуженных, заброшенные грузовики да время от времени встречающийся калека. Отсутствовало освещение, и окрестности были чёрными, хоть глаз выколи. Еда, однако, оказалась сносной: сосиски, пиво и тушёная свёкла.

Сначала они обедали молча, уставив глаза в тарелки. Ещё до наступления вечера до Грея дошло, что, чем дальше он уезжает от фронта, тем менее значительным становится. По прошествии какого-то времени война сделалась единственной реальностью. Пятьдесят — шестьдесят миль от окопов, и ты едва ли вообще существуешь.

Хупер проговорил что-то (слабая попытка завязать разговор, поскольку он явно не мог выносить враждебного молчания Грея).

— Я понимаю, вы до войны жили в Париже.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Грей хотя бы взглянул на него.

— Да, я жил в Париже.

— Художник, не так ли?

— Да, художник.

— Это, должно быть, было замечательно.

— Хм?

— Художник в Париже — вот это жизнь, верно?

Грей отложил нож и вилку. Глаза накачавшегося пивом Хупера походили на глаза-пуговки игрушечного медвежонка и поистине сияли от восторга.

Наконец Грей ответил:

— Вы из Секретного отдела, не правда ли?

— Из Секретного отдела?

— Вы один из тех идиотов — из группы военной разведки.

Глаза-пуговицы чуть потускнели, рот немного сжался.

— Слушайте, мы будем вместе ещё всего день. Не могли бы вы по крайней мере попытаться быть вежливым?

Они уехали вскоре после рассвета. Небо оставалось ровно-голубым до самого побережья, но над морем лежала пелена тумана. Они взошли на борт одного из торговых пароходов, серая громадина иной эпохи. Палубы были забиты перепуганными женщинами, разглядывавшими воду в поисках торпед.

После двух или трёх порций виски в баре второго класса Грей тоже поднялся на палубу. Лица большинства людей казались съёжившимися и искажёнными, но была одна довольно красивая девушка. Она стояла на корме, какое-то время наблюдая за ширящейся бороздой воды, затем ушла, но профиль её запечатлелся в памяти Грея. Он был почти столь же совершенным, как профиль Зелле. Зелле. Он ощущал её присутствие на воде, ощущал, как она нисходит с кружащимися чайками, — всё подтверждало то, что он подозревал годами. Зелле напоминала тропический шторм — лёгкие признаки затишья всегда предвещали её появление.

Они высадились в Дувре, где за таможней их ожидала очередная машина с шофёром. Водителем оказался тощий сержант с щербатым лицом, напоминающий Сайкса. Он тихо заговорил с Хупером, не обращая внимания на Грея. Вдоль берега сгущался туман, замедляя движение фабричных грузовиков.

Почти в сумерки они добрались до края города, в начале вечера прибыли к месту назначения. Дом стоял в лесистой долине, в стороне от основной дороги. Дубы обрамляли наполовину вымощенный переулок, ивы росли по травянистым склонам над ручьём. Листья ожили после недавнего дождя. Водитель остановился в круглом автомобильном дворе между заросшим садом и входом. В одном или двух окнах наверху горел свет.

— Мы называем его «Домом Бентлея», — с благоговейным оттенком в голосе сказал Хупер.

Внутри были громадные затенённые помещения, пахнущие плесенью и влажным камнем. Над камином висело весло, потемневший пасторальный пейзаж над лестницей. За двойными стёклами находилась оранжерея с виднеющимся силуэтом огромного папоротника, пустой птичьей клеткой, обломками чёрной мебели: место, с которого он начнёт путь обратно к Зелле.

Приблизительно к полуночи появился Саузерленд. Грей отдыхал в спальне на втором этаже, в длинной узкой комнате со стилизованными нарциссами по стенам. Ещё четыре комнаты поджидали гостей, но Саузерленд приехал первым. Грей услышал его разговор с водителем на лестничной площадке, затем Саузерленд спросил Хупера в коридоре:

— Вы обсуждали с ним что-нибудь особенное?

— Нет, сэр, — ответил Хупер, — совсем ничего.

— Он упоминал кого-нибудь, кто заслуживал бы интереса?

— Нет, сэр.

— Тогда о чём, чёрт побери, вы разговаривали?

— Мы говорили очень мало. Он необычайно груб.

— Груб? Вам повезло, что он не открутил вам голову.

Диалог начался утром. Грей поднялся рано, и после завтрака, состоявшего из кофе и сигарет, он обнаружил, что Саузерленд ждёт его в саду, устроенном без всякой системы, но напоминающем о чьём-то былом энтузиазме; теперь же сорняки вторглись на заброшенный газон, кусты потеряли форму. Украшенный орнаментом фонтан затянуло мхом столь густо, что при ходьбе по его каменным плитам ноги утопали в живом упругом ковре.

Саузерленд сидел на белой кованой скамье под чахлым дубом. На колене лежала газета, остатки печенья у ног. Он встал, когда Грей приблизился, но держал руки в карманах.

— Привет, Ники. Как поживаете? — Не получив ответа, он поинтересовался, хорошо ли Грей спал: — Потому что, честно говоря, я всегда находил это место невыносимо сырым, необходимо что-то сделать с растительностью или, может, это из-за материала, из которого построены стены... Между прочим, хорошо бы, если бы вы нам сообщили, нет ли чего особенного, что вам нравится из еды: наш повар не лучший, но если вам что-то нравится...

— Скажите, чтобы мне принесли крысиное мясо, — огрызнулся Грей, — и прекратите заигрывать. Я по горло сыт подобными вам. Я уже видел весь этот цирк.

Саузерленд опустился на скамью с тяжёлым вздохом.

— А как танцовщица, Ники? Вы с ней также покончили?

— Отстаньте!

Затем они немного посидели молча, наблюдая за пауком, снующим между листьями папоротника. Стоял ясный, классически летний день. Но со времени возвращения с фронта Грей обнаружил, что не любит открытых пространств. Он предпочитал теперь маленькие комнатки с толстыми стенами.

— Как бы вы ни воспринимали мои слова, Ники, не я вызывал вас сюда. Это идёт сверху.

— Сверху чего? Вашей организации хлыщей?

— В действительности здесь участвует Адмиралтейство.

— О Богафади, что она сделала? Спала с кайзером?

Саузерленд отложил газету и встал:

— Необходимо что-то предпринять в связи с произошедшим на Сомме.

Через сад тянулись две дорожки, и Грей с Саузерлендом отправились по более тёмной, среди разросшихся кустов и переплетённых лоз. Позади прогнившей беседки лежали скелеты садовых стульев, а заросший теннисный корт напоминал о том, что война шла не всегда.

— Сводки ещё не приходили, — мягко сказал Саузерленд, — но, насколько мы можем предполагать, счёт доходит до пятидесяти тысяч убитых и раненых. Сейчас нам, очевидно, не следует делать поспешных выводов, но ясно, что-то идёт не так.

Грей ухмыльнулся и точно так же мягко ответил:

— О, я могу сказать вам, что идёт не так, старина. Вся затея с самого начала — мерзкая кутерьма. Сперва они клали снаряды на поверхность земли, затем пытались перерезать проволоку шрапнелью. Кроме того, никто не имеет ни малейшего представления, чем занимаются.

— И всё-таки есть мнение, что если бы была сохранена секретность...

Грей остановился со странной улыбкой:

— О, до меня дошло. Это и вправду чересчур. Вы собираетесь всё навесить на проклятого шпиона. Вы хотите возложить всё на Зелле.

— Есть признаки, Ники...

— О, я уверен. Я уверен, у вас их целый грузовик.

— Она специфически упомянула это событие в разговоре с одним из наших людей в прошлом июне. То есть она говорила о наступлении на реке за три недели до атаки.

— Что с того? Все знали, что это надвигается. Даже гунны знали, что это надвигается.

— Да, в этом-то всё и дело!

Они подошли к загону и здесь тоже встретили забытые свидетельства лучших дней: в траве гнил теннисный мячик, с лавра свисала верёвка, разорванный платок.

— Нас беспокоят мелочи, Ники. Цепь небольших событий в течение нескольких лет.

Грей швырнул горящую сигарету в траву. Если повезёт, весь мир вспыхнет огнём.

— О чём вы?

Саузерленд сделал шаг к нему, спокойно говоря:

— Почему, по вашему мнению, Шпанглер купил тот её портрет... прославленный портрет вашей работы?

Грей сердито нахмурился:

— Какого чёрта я должен знать?

— На память? Небольшое воспоминание о женщине, которая уничтожила его лучшего агента?

— Может быть.

— Или она его попросту тоже пленила? Освежите мою память. Как именно они встретились?

Грей накручивал лозу вокруг своего запястья, и кожа уже была исполосована красными рубцами.

— Они встретились при посредстве Михарда.

— Случайное столкновение?

— Более или менее.

— В таком случае это любовь с первого взгляда. Лихой германский офицер встречает экзотическую восточную танцовщицу. Внезапная страстная любовь оборачивается устойчивым влечением, и затем мы узнаем, он покупает её портрет из имения полковника. Это ваш рассказ, Ники? Так?

Грей стоял с ним лицом к лицу.

— Слушайте, вы не можете судить о Зелле по мужчинам в её жизни. Вы просто не можете этого делать.

— Неужели?

— У неё... другие жизненные установки. У неё бывают любовные связи. Она оказывается втянутой в истории, но Бога ради, это не значит, что она шпионка.

Саузерленд подошёл и встал рядом с Греем, оба глядели на лужу застоявшейся воды, заполненную сорняками и гниющими клубнями.

— Послушайте меня, Ники. Её имя есть у германцев в списках в Амстердаме.

— Уходите, Мартин.

— Ники, я вам не лгу. Они купили её за двадцать тысяч франков.

— Оставьте меня в покое.

— Офицер, дающий ей задания, опытный человек, Карл Крамер. Он платит ей по представлении документов.

— Я сказал, оставьте меня в покое.

Днём они опять пошли вместе, сначала в решетчатый летний дом, затем по ближней дорожке, сквозь заброшенный кустарник и высокую траву. Между лаврами и оградой кто-то насадил огород, но поздние заморозки заставили стебли почернеть.

— Я должен быть искренним с вами, — начал Саузерленд. — Если бы это было только моё дело, я бы, возможно, забросил его. Хорошо, она заигрывает с немцами — едва ли это представляет существенную угрозу. Вот так я склонен рассматривать это. Однако есть те, кто смотрит на дело иначе.

Грей бросил на него взгляд:

— Вы говорите о Чарльзе Данбаре, Мартин? О нём идёт речь?

Саузерленд вздохнул.

— Да, это действительно обескураживает. Я завербовал человека, а теперь он, по существу, устраивает спектакль с этой кампанией против Маты Хари. Хотя то, как он перехватил вожжи, достаточно умно. Более или менее перехитрил Четвёртый этаж, заручившись поддержкой французов. И как только в игру вступили французы... всё стало расти, будто снежный ком.

— Какой дьявол заставляет думать, что я соглашусь с существованием этого... кем бы он ни был, этого «шпиона-невидимки», которого вы подразумеваете?

— Слушайте, Ники, всё уже устроено. Если не вы, тогда, боюсь, кто-то другой. Вы не считаете, что у неё появится больше шансов, если она будет с вами? И помните, как ни трудно вам это признать, но она просто может быть виновной... и даже вы, с вашими чувствами, не сможете этим пренебречь...

Грей провёл рукой по губам — всё ещё пахнут бездымным порохом.

— Хорошо, Мартин, что делать?

— Вы наблюдаете за ней. Вы приобретаете её доверие в той степени, в которой считаете нужным, и следите за ней, пока не узнаете точно, кто ею управляет, если кто-то управляет, разумеется.

— А что я ей скажу?

— О, я думаю, это вам решать...

— Как я объясню ей, что я не на фронте?

— Скажите, что немного глотнули газа или что-то в этом роде.

— А если она почует во мне доносчика?

Саузерленд заколебался, изучая веточку, которую случайно обломил:

— Что ж, и верно, задача. Полагаю, она верит вам, не так ли? Вы прежде всего, в отличие от прочих, всегда оставались её другом.

— Да и сейчас им являюсь...

— Сделайте ей лучше, Ники, убедите работать на нашей стороне, и я устрою так, чтобы она ускользнула через заднюю дверь. Достаточно честно?

Они пошли, огибая зеркальный пруд и грядки заброшенных роз. Впереди лежала тенистая поляна, заросшая пастушьей сумкой и огнецветом. В другой жизни — какой она казалась сейчас — Грей часами мог делать наброски этих долго не увядающих цветов, чтобы уловить их вневременность.

— Когда мне отправляться?

Саузерленд покачал головой:

— Я не вполне уверен. Видите ли, она полагает, что находится на пути в Голландию, работая на французов, а нам надо снять её с корабля.

— О чём вы говорите, Мартин?

— Мы просто чувствуем, что ваше внедрение пройдёт легче, если она будет выбита из колеи, в незнакомых условиях. То есть ей больше не к кому будет обратиться.

— Значит, вы сделали так, что французы послали её с каким-то поручением, являющимся ловушкой?

— Она считает, что находится на пути в Голландию, но мы снимем её с судна в Фальмуте. Сложности, возникающие с вашим внедрением в Париже, нежелательны. Вы знаете, как она... осаждена там старыми друзьями. Вы должны остаться только вдвоём.

— И не упоминать того факта, что у вас имеются дополнительные доказательства, будто она германская шпионка, верно? Очевидно, она не согласилась бы помогать Франции, забыв обо всём остальном, если бы не была каким-то двойным агентом, правильно?

— Я так не считаю, нет.

— Но Данбар считает.

— Думаю, да.

На краю поляны стояли садовые стулья, обвалившийся столик и остатки тента. Грей сел и сунул в рот сигарету, позабыв прикурить.

— Чего ещё вы мне не сказали, Мартин?

Саузерленд тоже отыскал стул, сел на него, сгорбившись, как бы в изнеможении.

— То, что вы не первый, кого мы пытались внедрить.

— О чём вы?

— Об одном из людей Данбара. Некто Меррик. Он обычно присматривал за ней в Париже.

— Господи.

— Это было временным решением. Она приехала в Париж из Голландии внезапно. Нам был необходим кто-то, кто находился бы с ней рядом, и Меррик оказался под рукой.

Грей поднялся со стула, сделал несколько шагов, потом внезапно остановился и повернулся:

— Он спал с ней?

— Ники, вы должны понять, что...

— Он спал с ней?

— Да.

Грей отбросил незажжённую сигарету:

— Когда Данбар прибудет сюда?

— Завтра.

— Я хочу поговорить с ним наедине.

— Конечно.

— Я не собираюсь работать с ним, но я хочу с ним поговорить.

— Я понимаю.

— И если кто-то из вас причинит боль Маргарете, не важно, какого рода, я убью вас. Вы меня поняли?

Дождь лил всю ночь и продолжал идти, когда на следующее утро прибыл Данбар. Грей сначала мельком увидел из окна второго этажа, как Данбар вышел из лимузина и пошёл по мокрым плитам дорожки. Даже сквозь спутанный плющ отсюда можно было сделать отличный выстрел. Пуля бы резко пошла вниз и разнесла в куски череп.

Они встретились в библиотеке, в комнате, обитой тканью в широкую полоску времён Регентства и с тяжёлым запахом кожи. Здесь по стенам тоже висели пейзажи и рисунки военных кампаний: Трафальгар, Крым, нападение конницы на африканский вельд. Данбар, когда Грей вошёл, сидел за столом, но немедленно поднялся и протянул руку:

— Приятно видеть вас, Ники. Чертовски приятно вас видеть.

Но он боялся смотреть в глаза и всё время направлял взгляд на окружающие предметы: на авторучку с золотым пером, пачку бумаги, перетянутую красной резинкой, бутылку скотча на буфете.

— Я полагаю, неплохо бы сначала прояснить ситуацию, — сказал он. — Поэтому, если есть что-то, что бы вы хотели узнать о происшедшем в Берлине, пожалуйста, чувствуйте себя свободно.

— Нет, Чарльз, я не хочу говорить о Берлине.

— Очень хорошо, как насчёт происходящего вокруг? Есть проблемы? Какой-нибудь особый вопрос?

— Да, полагаю, такой имеется.

— И какой же, Ники?

— К дьяволу, кого вы думаете одурачить?

Скотч был разлит, и они пили молча, пока Грей рассматривал бледную, написанную маслом картину — пони под тёмными небесами.

— Кажется, мне довелось видеть одну из ваших гравюр сухой иглой у Тати, — сказал Данбар.

— Сомневаюсь, что мою.

— О, ну, тогда это была Национальная галерея. — Он положил на стол пачку сигарет, сам закурил и перешёл к окну. — Ники, я не собираюсь вступать в полемику, но искренне считаю, что вы неверно судите о наших намерениях.

— Что с того?

— Я даже думаю, вы до некоторой степени недооцениваете эту женщину.

— Её зовут Маргарета. Вы некогда любили её, Чарльз, вы помните? Поэтому прекратите играть. Её зовут Маргарета.

— Очень хорошо, её зовут Маргарета. Однако остаётся фактом то, что, полагаю, вы сильно недооцениваете её. Например, помните истории, которые она имела обыкновение рассказывать? О том, как муж избивал её и тому подобное, привязывал к спинке кровати и избивал.

— И что?

— Ещё бывали истории, равным образом нелепые, о том, как храмовые жрецы секли её, приковывали к стене и били по бёдрам ивовыми прутьями.

— Слушайте, давайте перейдём к сути дела.

— Неужели вы не считаете занятным, что она всегда говорила о том, как скверно мужчины обращаются с ней? Давайте на мгновение предположим, что подсознательно она обижена на мужчин. Давайте далее предположим, что эта обида исходит из глубоко затаившегося страха перед ними, из боязни власти над ней, их явного физического превосходства. Да, конечно, это лишь предположения, но не думаете ли вы, что, возможно, я прав, и в действительности она всегда презирала мужчин? Особенно тех, кем она могла манипулировать и кого могла предавать?..

— Боже, — сказал Грей, — неудивительно, что она вас бросила.

...Дождь прекратился, что позволило им выйти в сад: Данбар в классическом тяжёлом пальто, Грей в одолженном макинтоше. Ветер тоже стих, превратив водосточные канавы в зеркала. Они шли тем самым путём, который Грей выбрал днём раньше, но только до летнего домика. Там по всему кустарнику копошились птицы, в основном воробьи и синицы.

— Я не собираюсь убеждать вас в её виновности, — сказал Данбар. — Но я полагаю, вы, по крайней мере, должны учитывать её намерения на данный момент.

Грей сделал глубокий вздох.

— О чём вы?

— Давайте предположим на мгновение, что вы солдат, вернувшийся с фронта. Вы заходите к Маргарете в номер, желая провести приятный вечер. Во что, вы полагаете, она одета? Наверное, во что-то восточное?

— Бросьте!

— Она наливает вам выпить, может, шампанского. Вы недолго болтаете. Она говорит вам, что ужасно беспокоилась о вашей безопасности. Может, она даже видела тревожные сны. Пытаясь успокоить её, вы начинаете рассказывать ей о том, каково там. Сначала это всё почти бессодержательно. Вы говорите о еде, о ваших друзьях. После нескольких стаканов вы обнаруживаете, что рассказываете о районе наступления, о мощности соединения, батальона...

— О, ради Бога, оставьте это!

Данбар пожал плечами и подобрал ржавеющую ложку, ещё одно доказательство, что место забросили внезапно.

— Очень хорошо, Ники, давайте попробуем иной путь. Давайте просто скажем, что нас чрезвычайно интересуют её нынешние связи.

— Вроде её связи с Мерриком?

— Меррик, как вам сказано, был временным решением. Нам нужен был кто-то в Париже, кто бы приглядывал за ней, покуда я координировал весь план.

— И кто представляет весь план? Я?

— Ники, вы должны осознать, Маргарета — только ступенька лестницы. Мы интересуемся не столько ею, сколько людьми вокруг неё, людьми, которых она даже может не знать.

— Людьми, подобными Шпанглеру?

— Мы полагаем, намного крупнее, чем Шпанглер. Вся германская сеть, нацеленная прямо в наше сердце. — Он говорил без улыбки.

Грей опустился на стул.

— Слушайте, давайте прекратим всё это. Где и когда, предполагается, я должен её встретить?

Данбар тоже отыскал место, чтобы сесть.

— Боюсь, всё не так просто. Тут присутствуют другие факторы, которые следует учитывать...

— Вроде лягушатников?

— Да, французы ассистируют нам.

— Что это значит? Они тоже хотят насадить её голову на пику?

Данбар отбросил ложку — первый жест, выдавший его раздражение.

— Несмотря на то что вы думаете, Николас, я на самом деле провожу расследование с... ну, с перевесом в её пользу. В министерстве действительно есть такие, которые считают, что я совершенно сошёл с ума, предполагая, будто эту женщину можно заставить изменить намерения... мне стали меньше доверять.

Грей покачал головой:

— Я уверен, она будет вечно благодарна вам, Чарльз, за всё, вами сделанное.

— Очень хорошо, Ники. Считайте как хотите. Но факт остаётся фактом, я, может быть, спасаю её жизнь... и вашу...

Грей поднялся, постучав пальцем по виску.

— О, понимаю, маленькая игра, в которую мы играем, чтобы находиться подальше от окопов.

— Пожалуйста, сядьте, Николас.

— Конечно. Поймаем шпиона и спасём наши жалкие шеи.

— Сядьте.

— И самое смешное то, что она никогда не любила вас, Чарльз. Она часто чувствовала к вам жалость, потому что считала вас глупым. Но она недооценивала вас. Мы все недооценивали. Кто мог предположить, что вы можете быть столь мстительным...

Данбар только отмахнулся, как бы отметая бредни солдата, слишком много времени пробывшего на фронте.

Тем вечером, несмотря на рано наступившую жару, накрыли обильный ужин, по-видимому, чтобы укрепить сотрудничество. Затем, когда они уединились с Саузерлендом в гостиной, ему предоставили отпечатанные на машинке заметки по делу... очередная демонстрация доверия. Бумаги неплотно уложены в картонной папке и закреплены тесёмкой. Но даже, не тронув заметки, он увидел, что и там есть фотографии.

— Вам нет необходимости изучать всё, — сказал ему Саузерленд. — Только ознакомьтесь с основной схемой её связей.

Грей взял папку.

— Её связей?

— С немцами, конечно.

Кроме того, здесь оказались ещё и деньги, две сотни фунтов в бледно-голубом конверте с гербом его величества.

— Очевидно, это просто для того, чтобы пережить период затишья, — сказал Саузерленд. — Я прослежу, чтобы вы получали больше, когда начнётся операция.

— И когда предполагается её начало?

Саузерленд пересёк комнату, чтобы налить второй стакан бренди.

— Нам сообщили: она на корабле, идущем из Виго в Амстердам. Мы наметили арестовать её в Фальмуте и продержать несколько дней, допрашивая в Скотленд-Ярде.

— По какому обвинению?

— По подозрению в чём-либо, как бы приняв за другую... Цель — снять её с корабля, задержать и до того, как она снова сядет на корабль, ввести вас в действие.

— А затем?

— Послать её обратно на континент и наблюдать.

— А если я ничего не обнаружу?

По стенам стояли книги, превосходно переплетённые в овечью кожу. Саузерленд наугад вытащил одну из них, посмотрел на форзац и отложил в сторону.

— Послушайте, Ники, я буду с вами предельно честен. Вполне вероятно, вся эта история с Матой Хари только цирк, устроенный Чарльзом Данбаром. Тем не менее дело привлекло внимание некоторых очень влиятельных людей. И как результат, мы с вами должны какое-то время играть роли ловцов шпионов. Если она действительно замешана, тогда мы изо всех сил будем пытаться переманить её на нашу сторону. Если она невиновна, тогда мы превосходно убьём время за счёт налогоплательщиков. Честно говоря, я не могу представить более приятный способ вести эту войну, а вы?

Он улыбнулся, явно довольный собой.

Они оставили его наедине с ней по меньшей мере на шесть часов: сигареты на столике возле кровати, скотч на столе, дождь вперемешку с темнотой, встающей стеной, так, чтобы никто не мог помешать им. Долгое время он просто лежал неподвижно, уставившись на клочок неба, виднеющийся между занавесками. Наконец он обратился к досье. Тут были два классических этюда «ню» времён её пребывания в Мадриде — на первом она стояла в полный рост спиной к зрителю, так, что он не мог видеть её лица, только её стройные бёдра, маленькие ягодицы и гриву тёмных волос; на втором она сидела, сцепив за головой руки, открыв гладкие подмышки. Она, казалось, улыбалась кому-то за фотоаппаратом; её глаза светились ошеломляющей нежностью.

Зелле. О Господи, Зелле.

Глава двадцать четвёртая

Её арестовали в Фальмуте двенадцатого ноября, якобы приняв за знаменитую германскую шпионку Клару Бенедикс. Осуществлял операцию офицер Джон Рейд Грант, ему помогала жена Джанет. В 1965 году в интервью Грант скажет: «Из Скотленд-Ярда пришло послание, предписывающее мне задержать некую женщину, если она будет проезжать через Фальмут, и доставить её в главное управление для допроса». Чтобы легче было узнать, к приказу приложили фотографию Зелле. Снимок 1913 года, сделанный для рекламы. Она в наряде испанской танцовщицы. Рейду, однако, сказали только, что имя подозреваемой Клара Бенедикс, и посоветовали не обращать внимания на все отговорки.

Хотя интенсивный обыск имущества подозреваемой и личный досмотр (в обнажённом виде) не дали ничего изобличающего, Грант с женой тем не менее сняли Маргарету с корабля и сопроводили её на свою квартиру в деревне. Там, как расскажет Грант, она провела день в унынии: «Выпила ужасно много кофе, но совсем отказалась от еды». Около шести вечера компания погрузилась в поезд, следующий в Лондон, где Маргарету в конце концов передали главному инспектору Эдварду Паркеру.

В качестве примечания: Джанет Грант всегда будет утверждать, что они с Зелле стали довольно близки, конечно принимая во внимание обстоятельства их встречи, — примерно сорок лет спустя она всё ещё хранила крохотную стеклянную собачку, подаренную ей необыкновенной Матой Хари в знак симпатии.

Её продержали взаперти тринадцать часов, перед тем как начался первый круг допросов. Следователем был известный сэр Бэзил Томпсон, прославившийся позднее в связи с «Циммермановской телеграммой». Получив образование в Итоне и в Новом колледже в Оксфорде, сэр Бэзил был управляющим британских тюрем, прежде чем возглавил Скотленд-Ярд. Ему ко времени ареста Зелле исполнилось пятьдесят пять лет, и он был в зените своей власти.

Они встретились утром тринадцатого ноября в бетонной, лишённой окон комнате, поблизости от камер. Со времени ареста Зелле была одета в зелёную блузу и скромную синюю юбку с пиджаком. Сэра Бэзила сопровождал молодой служащий со стенографическим блокнотом. Она завтракала очень долго: варёным яйцом, хлебом и кофе.

Допрос начался по официальному образцу. Сэр Бэзил объяснил, что вменяется ей в вину, тогда как Зелле продолжала спокойно утверждать: она никогда не слышала о Кларе Бенедикс. Затем последовала серия вопросов, касающихся перемещений Зелле между Парижем и Нидерландами, и попытки разузнать, не бывала ли она в Южной Америке, где, как известно, действовала Клара Бенедикс. Зелле, к тому времени испуганная и утомлённая, продолжала твердить, что не виновна, но сражаться успешно у неё не было сил.

В тот день, после первого раунда допросов, она в камере набросала письмо, адресовав его в Голландское дипломатическое представительство в Лондоне. Оно было написано её смелым экстравагантным стилем, так часто не соответствовавшим тому, что она чувствовала.

«...Я обезумела, я заключена с нынешнего утра в Скотленд-Ярде и умоляю Вас прийти мне на помощь. Я живу в Гааге на Ньюве Ютлег, 16, и хорошо известна там и в Париже, где прожила долгие годы. Я здесь одинока, и, клянусь, всё абсолютно в порядке. Это только ошибка, но я умоляю Вас, помогите мне.

Искренне М. Г. Зелле».

Ночи проходили скверно, мешали звуки текущей воды и отпираемых замков, но по утрам было ещё хуже — будили взгляды через решётки. Днём ей разрешали двадцатиминутную прогулку в зарешеченном дворике среди кирпичных стен. Спала она, сколько могла. По большей части она лежала на кровати и вертела в руках кусок тесёмки. Ела очень мало. Временами она думала о Грее, стараясь направить свой ум, словно объектив фотоаппарата, так, чтобы припомнить какой-нибудь приносящий успокоение жест или замечание, но он виделся неясно...

Сэр Бэзил вернулся на второе утро и возвестил: его офис наконец удостоверился, что она не Клара Бенедикс. Но остаётся кое-что непрояснённым, и он приступил к допросу о её перемещениях между Парижем и Нидерландами. Она парировала его вопросы почти двадцать минут, прежде чем в конце концов признала:

— Если честно, то я путешествую не сама по себе. Я путешествую по заданию французского правительства.

— И кто посоветовал вам взяться за это задание?

— Ладу, — ответила она. — Капитан Ладу из Второго бюро.

— И какова цель этого задания?

— Я не думаю, что я... ну, я не имею права это сообщить. — Она начала входить в роль.

— Но, мадам, вы в настоящий момент находитесь не на свободе. — Он коротко улыбнулся, словно извиняясь за свою маленькую и безвкусную шутку.

Затем последовал обмен телеграммами: от сэра Бэзила к Ладу, от Ладу к сэру Бэзилу, от Данбара ко всем заинтересованным сторонам. Запись об этом, однако, скорее всего была подчищена; остался только отказ Ладу от того, что именно он первый завербовал её. НЕ ПОНИМАЮ, ответил он на запрос сэра Бэзила. И, в согласии с планом Данбара, продолжил: ОТОШЛИТЕ ЕЁ ОБРАТНО В ИСПАНИЮ.

Сэр Бэзил выждал три или четыре часа после получения телеграммы Ладу и вернулся к Зелле. Шёл уже четвёртый день, и она явно испытывала напряжение. Глаза покраснели от слёз, и появился сухой кашель. Она также жаловалась на желудочные колики, которые, говорила она, от плохого качества пищи. Когда сэр Бэзил сказал ей, что она может покинуть Англию, она смогла лишь кивнуть и тихо прошептать: «Спасибо».

Её освободили в тот же день, вернув драгоценности и багаж, и оставили одну на улице. И как бы ни хотел Скотленд-Ярд последить за ней, Данбар настоял — их агенты должны держаться в стороне, — он беспокоился, что может быть испорчен выход Ники Грея.

Итак, в некотором роде она вновь принадлежала ему: это случилось в воскресный день семнадцатого ноября, и по меньшей мере на какое-то время она опять была с ним. Он подошёл к ней в фойе «Савойя» с букетом роз и рассказом о том, как друг из Специального отдела рассказал ему о её аресте. Он говорил, а она продолжала смотреть на него, одной рукой сжимая розы, другая висела бессильно.

Пытайтесь исподволь внушить ей хорошее настроение, говорил Саузерленд. Дайте ей понять, что худшее позади.

Из фойе они перешли в её номер, продолговатую комнату, украшенную мягкими пастелями, развешанными на кремовых с позолотой стенах. Отсюда сквозь сетку ветвей вязов, растущих вдоль покрытого травою берега, открывался прелестный вид на саму реку. Рядом с кроватью лежали два или три романа, которые она никогда не прочтёт, и залистанная «Махабхарата». На крошечной лакированной тумбочке стояли две бутылки — шерри и джин, — она купила их по пути из тюрьмы.

Закажите шампанское. Пусть она знает, что ваше воссоединение истинно знаменательное событие.

Их первое общение наедине было угловатым, даже неловким. Она налила три стакана шерри и не знала, что делать с третьим. У окна она так дёрнула занавеску, что кусочки кружева остались в её руке. А затем она стала плакать, но молча, всё ещё глядя в окно.

Помните, должна быть вечеринка. Дайте ей понять, что хорошие времена только начинаются.

— ...Что я могу сделать для тебя, Маргарета?

— Ничего.

— Не лучше ли тебе побыть одной?

— Что? О... нет... нет...

— Хочешь что-нибудь поесть?

— Нет.

— Что-нибудь меняется от того, что я всё ещё люблю тебя?

Тогда она упала в его объятия. Продолжая плакать.

Он думал, что она заснула.

— Ники? — Потом ещё раз, так тихо, что могло показаться, донеслось из другой комнаты: — Ники! Мы должны поговорить.

Он поцеловал её в лоб — как прежде.

— Нет, мы не...

— Но ты не понимаешь.

Он поцеловал её ещё раз, теперь по-настоящему, уловив слабый аромат духов.

— Нет, понимаю.

Она отшатнулась от него, превратилась в силуэт.

— Ники, послушай меня, меня вовлекли в разные дела, опасные дела... в действительности я отчасти для того и отправилась в Амстердам... чтобы стать шпионкой. Это звучит странно, но...

— Я знаю.

— Ты знаешь? Откуда? Кто тебе сказал?

Он продолжал смотреть на неё молча ещё по крайней мере минуту, внезапно ощутив то самое безмятежное спокойствие, которое он всегда чувствовал, прежде чем лечь возле неё, или взяв в руки кисть, или нажимая на спусковой крючок.

— Ники, кто тебе сказал?

А если она начнёт приближаться к истине, тогда, ради Бога, поменяйте предмет разговора.

— Ники, я хочу знать, кто сказал тебе?

— Те же люди, которые сначала тебя послали к Ладу, а теперь прислали меня.

Он ожидал, что она заплачет, и, как ни странно, почувствовал гордость, когда она не заплакала. Однако она стала пить — сначала ещё стакан шерри, затем джин. Свет из окна потускнел, из серого став синим. Коридоры наполнил шум постояльцев, спускавшихся в ресторан обедать.

— Ты долго ждал меня? — спросила она.

— Несколько недель.

— И что они велели тебе делать? Они хотят, чтобы ты шпионил за мною?

— Более или менее.

— И спал со мною?

— Если есть необходимость.

— Женился на мне?

Он встал и подлил в её стакан джина, наполнил свой. Вновь послышались звуки с реки: лязг баржи, крики уток, тихий плеск весел.

— Всё было подстроено, — сказал он. — Ничто с того момента, как ты выехала из Амстердама, не должно было происходить случайно.

— И на кого, они считают, я работаю?

— На Шпанглера... На Крамера...

— Но я даже не виделась со Шпанглером. А Крамер... я думаю, он больше всего хотел переспать со мною.

Она стянула с руки браслет и принялась крутить его на столе. Они всё ещё не включали свет, но Грей и в темноте чувствовал её усталость.

— Если они думают, что я работаю на немцев, почему тогда Ладу понадобилось посылать меня в Амстердам?

Браслет казался золотисто-синим.

— Ладу просто старался доставить тебя сюда.

— А зачем им понадобилось, чтобы я была здесь?

— Чтобы я мог вступить в действие. Держать тебя под наблюдением.

— Но почему ты?

— Потому что я твой самый близкий друг.

Она заснула ненадолго, а он смотрел на неё из кресла, покуривая сигареты и потягивая джин. Раз или два он услышал, как она прошептала чьё-то имя или фразу, — но не мог разобрать. Когда она наконец проснулась, он стоял у окна. Она не сказала ни слова, но он почувствовал её взгляд.

— Ты когда-нибудь видела Темзу? — спросил он.

— Нет.

— Это неплохая река, но на Сену не похожа. Лучше всего она в сумерках или на рассвете, но не ночью.

Она выскользнула из постели, накинув на плечи старое пальто. Послышался отдалённый звон колокольчиков, затем гудок очередной баржи.

— Почему они отослали меня обратно в Испанию? — спросила она.

— Потому что они считают, что ты приведёшь к людям, которые их интересуют.

— Предполагается, что ты едешь со мною?

— Да.

— Чтобы шпионить?

— Верно.

— Заниматься со мною любовью?

— Маргарета, послушай. Мы поедем в Испанию, проведём несколько недель в номере; я буду писать свои донесения, и наконец они поймут, что ты невиновна. Вот почему я взял на себя это задание. Чтобы помочь тебе доказать, что...

Она позволила пальто соскользнуть с плеч. Даже её неосознанные жесты были совершенными. Даже будучи в темноте, она двигалась, как танцовщица.

— Ники, но как ты можешь быть уверен, что я согласилась сотрудничать с Ладу не потому, что я германская шпионка? Как ты можешь быть уверен, что я, как только мы достигнем Испании, не предам всё и вся?

— О, Бога ради, Зелле, стань взрослой. Это не игра. Это — глупо, но ещё и опасно. Эти люди, уверяю, воспринимают себя серьёзно. Они смертельно серьёзны. Это — их жизнь. Теперь, пожалуйста...

Она, улыбаясь, отмахнулась от него:

— Ники, Ники... Я играла в жизнь, как в игру, сколько себя помню. Так я живу и так выживаю. Ты, несомненно, можешь понять это...

Он подождал, пока она заснула, прежде чем спуститься в вестибюль. Если не считать ночных портье, никого не было. Он позвонил от конторки Саузерленду, представляя, как тот лежит в полудрёме на кушетке в своём кабинете, окружённый пустыми кофейными чашками и обрывками бумаг, касающихся Зелле.

— Это я.

— Да, где вы?

— А как вы думаете?

Он мысленно увидел, что Саузерленд уже сидит, худой человек с синяками под глазами от недосыпания.

— Как идут дела?

Грей мгновение колебался.

— Прекрасно.

— Нет непредвиденных трудностей?

— Всё идёт прекрасно.

— Есть что-нибудь, что бы вы хотели мне сейчас сообщить?

— Нет.

— Она обсуждала свои планы относительно Испании?

— Она намерена ехать, если вы это имеете в виду.

— И вы будете её сопровождать?

Грей вновь заколебался и представил себе, как Саузерленд с телефонной трубкой, всё ещё прижатой к уху, нащупывает зажигалку.

— Да. Я собираюсь ехать с ней.

— Тогда послушай меня, Ники. Нам необходимо видеть её в Мадриде. Вы понимаете? Если вообще она может принести нам какую-нибудь пользу, то только в Мадриде. Кроме того, именно там немцы столь активны.

— Да, я понимаю. Мадрид.

Он должен был постоянно напоминать себе... если не он, будет кто-нибудь ещё. И конечно, это давало ему возможность оставаться рядом с ней.

Когда он вернулся в номер, она по-прежнему спала: её волосы на подушке казались тенью, одна рука свисала с постели. Перспектива казалась ясной, но после часа работы углём и карандашом он всё ещё не мог воспроизвести в точности это совершенство.

Чёрт её подери.

Глава двадцать пятая

Шла зима 1916 года. Первого декабря они поднялись на борт «Арагьи», направлявшейся из Ливерпуля к испанскому берегу. Старый корабль в скором времени будет годиться только для грузовых перевозок. Каюты, однако, оказались достаточно чистыми, и носильщики выглядели предупредительными.

Когда корабль отходил от берега, они с Греем оставались внизу, попивая виски у цинковой стойки. Как только миновали гавань, они вышли на палубу, где было холодно и пусто.

— Мы должны оставить прошлое позади, — сказала она ему. — Ты понимаешь, о чём я говорю?

Он попытался прикурить сигарету, но ветер задувал огонёк спички.

— Я думаю, да.

— Мы уже не те люди, что были вчера, и завтра, вероятно, станем другими. Мы только что встретились, и все, кого мы знали прежде, погибли на войне.

Пока она говорила, она стягивала кольцо с пальца. Наконец, освободившись, она вдавила его в ладонь Грея.

— Вот. Брось в воду.

Он повертел кольцо в руках. Простая полоска золота с большим брильянтом.

— Что это, Маргарета?

— Подарок того мальчика. Брось его за борт.

— Ты уверена?

— Да.

— Но оно должно стоить...

— Бросай.

Из-за стелющегося тумана и брызг они так и не увидели, как кольцо упало в воду. Скорее показалось, что оно исчезло в воздухе через мгновение после того, как покинуло руки Грея.

— Теперь пойдём со мной.

Когда они добрались до каюты, она велела ему сесть на кровать. Занавески над иллюминаторами были задвинуты, и потому мягкий свет походил на вечерний. Звуки тоже убаюкивали — гудение турбин внизу, негромкие голоса испанцев наверху.

— Помни, — сказала она ему. — Мы только что повстречались. Мы ничего друг о друге не знаем. Не знаем даже фамилий.

Она раздевалась медленно, методически, стоя перед ним на расстоянии вытянутой руки. Она оказалась тоньше, чем в его воспоминаниях, но тем не менее такой же.

— А ещё мы немного побаиваемся, — прошептала она. — Знаешь, кругом германские субмарины. В любой момент может ударить торпеда, и море, сокрушая всё, ворвётся через борт.

Она взяла его руку и крепко прижала к своей левой груди. Ей всегда нравилось соприкосновение их кожи.

— И оба мы не занимались любовью долго-долго, поэтому мы чуть не уверены в себе.

Она опустилась на пол у его ног, положила голову ему на колени. Он пропустил её волосы сквозь пальцы и закрыл глаза. Она дрожала, когда его губы скользнули вдоль её позвоночника и ниже — к гладкому бедру. Она лежала очень тихо, но он почувствовал, как её груди поднимаются и опускаются, прижимаясь к его груди с каждым вздохом. Её холодные бёдра тоже подрагивали, когда она положила его руку на свой живот.

— И мы заблудились, — прошептала она. — Это совсем другое. Мы совершенно заблудились.

Потом они отдыхали, не обращая внимания на колокол, зовущий на коктейль, и смех в переходах. Было темно, и она рядом с ним опять походила на тень. Он даже не слышал её дыхания.

Внезапно из ниоткуда:

— Расскажи мне о Чарльзе. Как он сейчас выглядит?

Грей повернулся на бок. Её возбуждённые соски отчётливо виднелись в слабом свете из иллюминатора.

— Я думал, он больше не существует, думал, его убили на войне вместе со всеми...

— Просто расскажи мне о нём, Ники.

— Он не сильно изменился.

— Он нашёл себе жену?

— Нет.

— А любовницу?

— Нет, не думаю.

— Возлюбленную?

— Нет.

— Тогда он всё ещё ненавидит меня за то, что я его бросила, да?

— Наверное.

Грей закурил сигарету. Маргарета уставилась в потолок. Голоса в переходе стихли, но гудение турбин казалось громче.

— А теперь я хочу, чтобы ты мне рассказал, что произошло в том сражении, — попросила она.

Ему на самом деле чудилось, что он краем глаза видит, как её груди подрагивают в такт биению сердца.

— В каком сражении?

— Ты знаешь. В том, на Сомме.

Он помедлил с ответом, потом сказал коротко:

— В основном это были пулемёты.

— Сколько убитых?

Он покачал головой, вновь глядя на её груди. Он никогда не видел женщин с сосками, такими, как её.

— Точно не знаю.

— Десять тысяч?

— Больше.

— Двадцать?

— Говорят, около шестидесяти.

Он услышал, как она что-то прошептала. И произнесла уже громче:

— Шестьдесят тысяч за один день?

— Да.

Она натянула простыню на плечи и повернулась на бок, спиной к нему.

— Шестьдесят тысяч за один день?

— Маргарета.

— И теперь они пытаются переложить вину на меня? Я предупредила гуннов?

— Не совсем так.

— Да, так и есть. Шестьдесят тысяч солдат убили за один день, и всё это по моей вине.

— Маргарета, я не верю, чтобы кто-то серьёзно...

— О, но ты сам сказал мне, что они были серьёзны. И я уверена, Чарльз Данбар серьёзен. Он очень серьёзен, и, более того, он очень доволен, что наконец нашёл нечто, из-за чего можно быть серьёзным.

Той ночью разразился шторм, налетевшая чёрная буря, яростно раскачивавшая корабль, принесла новые воспоминания о войне. К утру половина пассажиров, измученная морской болезнью, не могла покидать каюты, и в переходах происходило множество гадких инцидентов. Грей проснулся к наскоро организованному завтраку, состоявшему из кофе и дыни. Позднее он разыскал Зелле в каюте для отдыха, она втиснулась в кресло с собранием индонезийских басен.

— Я не представляла, что корабль таких размеров может так качать, — сказала она.

— По крайней мере, ты не больна.

Канделябры покачивались над покрытыми пятнами скатертями.

— А как ты? — спросила она. — Я слышала, как ты бродил вокруг, словно ночная кошка. Ты, наверное, спал не больше часа.

— Я читал твою книгу. Кто такая Дурга?

Появился стюард, какое-то время собирался с силами, затем, пошатываясь, отправился по коридору.

— Это просто древний миф, Ники. Дурга — жена Шивы.

— И, как я понял, не из особенно приятных.

— Она пила кровь и ела плоть. — Маргарета произнесла это лишь с намёком на улыбку. — Я думаю, она могла бы стать отличным ангелом-хранителем.

— Маргарета, тебе не о чем беспокоиться. У Данбара нет настоящих доказательств против тебя...

— А ему нужны доказательства? Со всеми этими глупыми слухами! — Её взгляд не отрывался от качающихся канделябров. — Знаешь, я ощущаю его присутствие. Вот почему я могу сказать, что это кончится плохо... потому что я с каждым днём всё больше и больше ощущаю его присутствие.

— Маргарета, послушай меня.

— Ты думаешь, я шучу? Нет, это правда. Я ощущаю её рядом с собой — Дургу. Мы, восточные люди, люди духовности, ты этого не знаешь? В любом случае ничто не может быть таким, как было прежде. Война помогает это увидеть. Взгляни на себя... ты совсем не тот, что раньше. Ты тощий и угрюмый. Скажи мне, Ники, ты убил много людей?

— Пошли, поднимемся на палубу.

— Ты многих убил, так ведь? Ты убивал людей десятками. И теперь ты призрак, ты один из живых призраков, о которых я слышала. — И она сжала его руку, словно пытаясь опровергнуть сказанное, найти нечто осязаемое в нём... и в своей жизни.

Туман уступил место лёгкой дымке, укрывшей штиль на море. Утро переплавлялось в день, ночи же были очень черны. Едва чувствовалось течение времени.

— Как бы тебе хотелось путешествовать, когда мы достигнем Испании? — спросил он её. — Я мог бы возить тебя по местам, лежащим в стороне, которые мало кто посещает.

Это был третий день их плавания. Грей вернулся из корабельной библиотеки со старым путеводителем по Испании. Кроме того, он нашёл карту провинций и бутылку шерри.

— Мы можем поехать на южный берег, — произнёс он, — клянусь, ты никогда не была на южном берегу.

Казалось, она хочет улыбнуться, но улыбка не получалась.

— Нет, никогда.

— Или в Сеговию. Мы можем поехать в Сеговию и поглядеть на крепости.

Она поднялась с кресла, пересекла комнату и встала на колени у его кровати:

— Что ты пытаешься сказать мне, Ники?

— Они хотят, чтобы я доставил тебя в Мадрид. Я говорил тебе... Это центр шпионских устремлений Германии, и они хотят, чтобы ты была там.

Она вздохнула, ссутулилась, опираясь на локти.

— Я презираю это, Ники. По-настоящему презираю.

— Тогда позволь мне увезти тебя от этого. Мы поедем на побережье и просидим месяц на скамейке. Я знаю места, где они никогда не найдут нас.

Она соскользнула с кровати и подошла к иллюминатору.

— Слишком поздно. Не видишь разве? Коли тебя обвинили в таком, подозрение никогда не оставит тебя. Люди всегда будут перешёптываться за твоей спиной, двери всегда будут захлопываться перед тобой. С таким же успехом можно удалиться в монастырь. И стать монашкой. — Сказав последнее, она вздрогнула и затрепетала.

Он старался ободрить её, не веря собственным словам. Тем же вечером, позднее, она даже показала место на карте — Монсеррат над рекой Ллобрегат, — где хорошо бы закончить жизнь, которая, кажется, не подходит для этого мира.

...Хотя они были почти неразлучны и продолжали спать в одной постели, на четвёртый день он почувствовал, что она опять ускользает от него. Притворная игра в новую жизнь закончилась. Порой она почти с радостью говорила об Испании, описывая какие-то рестораны, которые она посещала прежде, и вдруг внезапно вновь погружалась в отчаяние, а взяв бутылку шерри или джина, опять упоминала историю о кровавой Дурге.

Они высадились в Виго на рассвете и сняли комнату в небольшом отеле, расположенном на холме над гаванью. Это было одно из тех мест, которые, как всегда представлял Грей, они и найдут в Испании: белая комната с выстеленным плитками полом и видом на море из окон, закрывавшихся синими ставнями. Внизу находились висячие сады и патио с терракотовыми урнами.

Они съели суп, хлеб и вино. Было свежо, и ветер зарумянил её щёки. Её глаза вновь прояснились.

После завтрака она оставила его на пару часов, чтобы, как она сказала, пройтись по местным магазинам. Затем она вернулась, и они дремали вместе на узкой кровати. День, начавшийся тускло, с жёлтым туманом вдоль берега, закончился роскошно, с контрастными розово-зелёными тенями.

— Знаешь, мы всегда можем остаться здесь, — сказал он ей. — Мы можем остаться здесь, на месяц.

У её локтя стояла бутылка бургундского, тарелка с сушёной рыбой и виноградом. После возвращения из магазинов она явно потеряла аппетит.

— А что мы будем делать, когда кончатся деньги?

Он взял её руку:

— Я буду писать, а ты танцевать. Мы станем знаменитой парой.

— Ники, я устала от славы. Если это о ней.

Грей зашёл ей за спину, положил руку на обнажённое плечо, но через мгновение она бессильно опустилась.

— От меня ты тоже устала, Маргарета? Именно это сейчас происходит?

Она взяла его за запястье с таким выражением в глазах, которого он прежде не видел. Помимо слёз, там явно было то, чего прежде не было.

— Нет, я не устала от тебя. Я никогда от тебя не устану.

Она обхватила его руку, а другой притянула его к себе.

— Ты понимаешь это, Ники? Я никогда не устану от тебя.

— Дорогая, что не так?

— Просто скажи мне, что ты это понимаешь. Скажи мне.

— Хорошо. Я понимаю.

Поцелуй тоже не был похож ни на один из тех, прежних. Болезненный, почти отчаянный поцелуй с привкусом бургундского и слёз. Казалось, она не могла достаточно быстро избавиться от одежды и попросту разорвала на себе платье, прежде чем упасть в его объятия. Она нуждалась в том, чтобы чувствовать его руки по всему своему телу, губы на груди, сердце рядом с её сердцем.

Часом позже она была необычайно спокойна, лёжа на животе и поигрывая безделушкой, подхваченной на набережной. Она продолжала пристально смотреть сквозь кусок шлифованного стекла, наблюдая за луной над пальмами. Белый лунный диск, такой же совершенный, как и в Париже. Когда его рука скользнула через простыни к её бедру, она вздрогнула, но ничего не сказала.

Затем из самой глубины молчания раздалось:

— Ники, я тебе солгала. Я не ходила сегодня по магазинам. Я встречалась с французским консулом, Марциалом Казо.

Он чуть отодвинулся, чтобы можно было заглянуть ей в глаза:

— Зачем?

— Потому что я хотела поговорить с ним.

— О чём?

— О моём статусе. Кажется, так это называется.

— Маргарета, человек, подобный Казо, не в том положении, чтобы сказать тебе что-либо.

— Но он сказал. Оказалось, он способен многое мне сказать...

— Что, например?

Она покачала головой:

— Слишком поздно объяснять, Ники. Всё уже началось. Они стали распространять информацию обо мне. Я говорила тебе о слухах. Теперь ещё хуже. Мне нельзя доверять. Я опасная шпионка... шпионка и шлюха.

В каком-то смысле самым плохим было то, что она даже не плакала. Её голос звучал напряжённо, но глаза оставались сухими, и взгляд не отрывался от лунного диска.

— Маргарета, послушай меня. Ты ничего не сделала плохого. Более того, у них нет доказательств, и они это знают. Поэтому тебе следует только оставаться в стороне от неприятностей, и всё пройдёт...

— Нет, ты послушай, Ники. На мне клеймо. Просто так это не пройдёт. Тем или иным образом мне надо избавиться от него. Кажется, будто груз недоразумений лежит на мне, и я должна им доказать, Ники, я должна что-нибудь сделать.

Два поезда ежедневно уходили из Виго, один, мадридский, отправлялся утром на восток, другой следовал вечером вдоль побережья. Очевидно, она изучила расписание в первый день, потому что её расчёты времени оказались очень точными. Около половины десятого она послала Грея, чтобы тот принёс ей завтрак и газету. Когда он вернулся, он понял, что всё, вероятно, организовано по совету того консула — билет, такси, мальчик, помогший собрать её багаж. Она, наверное, и записку написала заранее: «Это не потому, что я устала от тебя».

Глава двадцать шестая

Было четыре часа дня, когда Грею наконец удалось установить, где находится французский консул в Виго. Тёплый сухой ветер поднялся с юга. Магазины вот-вот закроются. Консул сидел на террасе старого кафе над заливом — плотный мужчина в тропическом костюме. На столе стояла бутылка рома, на коленях лежала газета. Хотя казалось, что он читает, глаза его были пристально нацелены на стройную официантку.

— Вы Марциал Казо?

У него были характерные тонкие усики, опускавшиеся к углам рта. Пальцы пожелтели от никотина.

— Да, я Казо. А вы кто?

— Тот, кто приехал с Матой Хари.

— Английский художник. Слишком скверно.

Официантка принесла Грею чистый стакан, и Казо наполнил его ромом. Его руки походили на белых голых мышей, двигавшихся независимо от остального тела. Грею захотелось иметь при себе нож, что-нибудь с зазубренным лезвием.

Он сказал:

— Я понимаю, вы встречались вчера с Маргаретой Зелле.

Казо кивнул:

— Да, верно.

— Что вы ей сказали?

— А как вы думаете? — Он вытащил тонкую сигару из кармана пиджака: грызун, играющий со змеёй. — Я буду с вами откровенен, мсье. Маргарета Зелле необыкновенно прелестная женщина. Я уверен, что она ещё и очень сговорчивая. Однако в настоящий момент у неё очень большие неприятности.

— Это то, что вы ей сказали? Что у неё очень большие неприятности?

Казо откусил кончик сигары.

— Лично я полагаю, вся эта затея со шпионажем притянута за уши. Ваша Мата Хари произвела на меня впечатление слишком простодушной для германской шпионки. Хотя, возможно, такова тактика. Но это, так сказать, уж слишком умно. В любом случае, кажется, наше уважаемое правительство думает по-другому.

— Так что вы ей сказали, Казо?

— Я сказал ей то же, что говорю и вам. Она находится под тяжким подозрением, и ей не будут доверять до тех пор, пока она не продемонстрирует свою лояльность.

— Как?

— Исполнит поручение в Мадриде. Мсье, давайте будем друг с другом откровенны. У вашего правительства есть идеи, каким образом надо провести расследование в данном случае. Моё правительство считает, что эти методы слишком медлительны... слишком пассивны. Следовательно, мне дали инструкции, как... как бы это сказать?.. слегка пришпорить.

— Что вы приказали ей сделать?

— У руководителя германской разведки в Берлине Рудольфа Шпанглера есть свой человек в Мадриде. Зовут его фон Калле. Этого парня я никогда не встречал, но он явно походит в некоторых аспектах на своего начальника. Необходимо заметить, что фон Калле тоже очень любит красивых женщин. И мы считаем, было бы чрезвычайно любопытно посмотреть, что случится, если вашей Мате Хари доведётся встретиться с этим фон Калле...

— Вы её отправили переспать с ним, да?

— Пожалуйста, мсье... я всего лишь предложил, чтобы она приобрела его доверие, основываясь на своей предыдущей связи с Рудольфом фон Шпанглером, и затем использовала это доверие на пользу французскому правительству... тогда, очевидно, мы — моё начальство — будем видеть её в более выгодном свете.

— Кто приказал вам сделать это?

— Я не могу сказать.

Грей бессознательно набрал полный рот рома. Его рука просто потянулась к стакану и машинально поднесла его к губам. Казалось, они всегда скупо выдавали ром перед плохим спектаклем. Он ненавидел эту гадость.

— Послушайте меня, мсье, я здесь только посредник. Однако я твёрдо рекомендую вам не лезть. Да, я думаю, это будет вам моим советом — не лезть в это.

— Казо, я думаю, вы лжёте. Думаю, вы солгали мне, и вы лгали Зелле. Вы послали её к фон Калле, потому что у вашей пижонской организации не хватает верёвки, чтобы её повесить.

— Вы сейчас шагаете, мсье, по очень тонкому льду.

— Вы убедили её поехать, чтобы доказать свою невиновность, а на деле вы просто пытаетесь доказать её виновность, связывая её с германской шпионской базой в Мадриде.

— У вас нет представления, насколько тонок лёд и глубока под ним вода...

— Слишком хорошо представляю, мсье, а ещё я полагаю, что вы солгали относительно вашей маленькой роли. Думаю, вы по самое горло во всей этой грязи, и, вероятно, мне придётся вас убить.

После этого его проводили до двери и рекомендовали проспаться. А затем в Лондон полетела телеграмма.

Она в своих фантазиях теперь видела себя значительной фигурой, безрассудно храброй женщиной с особым заданием. Но Грей скажет, что интрига — это не миссия, и секретный мир, часто снисходительный к своим, жесток с тем, кого использует.

Она вновь была у всех на слуху к тому времени, как достигла Мадрида. Хотя она заказала номер в отеле «Палас», в основном её видели в «Риде». Портье вспомнит, что она спрашивала экземпляр дипломатического ежегодника, а швейцар — что она интересовалась дорогой к германскому посольству на Калле Кастеллан, 23. А старый друг-журналист признает: она в пятницу по крайней мере два часа задавала ему вопросы о некоем майоре фон Калле из Германского консульского представительства.

В следующий понедельник Грей снова настиг её. Декорации, типичные для Зелле: полночь, тесно забитый хламом номер, шампанское в ведёрке тепловатой воды, груда корреспонденции на письменном столе. Она выглядела прелестной в белом шифоне, её щёки горели пламенем от избытка ли румян или от лёгкой лихорадки.

— Тебе не следовало приходить, — сказала она ему. — Тебе не надо было преследовать меня.

Он был измождён. Он вспотел, рубашка потеряла свой вид, а слишком большое количество выкуренных сигарет вызвало головную боль.

— Я разговаривал с твоим Марциалом Казо, — сказал он.

— Превосходно. Тогда ты знаешь, чем я здесь занимаюсь.

— Я чуть-чуть разузнал также о твоём майоре фон Калле.

— Тогда тебе известно, почему французский атташе проинструктировал меня встретиться с ним.

— Бога ради, Маргарета, он германский военный атташе.

— Но в том-то и весь смысл. Кстати, ты знаешь, что он и Рудольф учились вместе в школе?

— Отлично для них. Но не для тебя.

На столе лежали фотографии, пачка старых рекламных снимков, которые она, должно быть, возила с собой годами.

— Когда ты встречалась с ним? Со школьным приятелем Руди?

— С майором? В субботу.

— Что ты ему сказала?

Она подхватила боа из перьев:

— Я сказала ему — я старый друг Руди и желаю поговорить с ним о моём аресте в Лондоне. Я хотела бы узнать, кто такая Клара Бенедикс.

— И что он ответил?

— Он был немногословен. В любом случае я таким образом ухитрилась познакомиться с ним. После мы говорили о... многих хороших вещах.

— Каких вещах?

Она обернула боа вокруг плеч и вновь застыла перед зеркалом:

— О Рудольфе Шпанглере, о субмаринах, о других вещах, которые могли бы спасти жизнь французов... и британцев. — Затем, внезапно отбрасывая боа и оборачиваясь: — Это верно, Ники. Я могу получить информацию для спасения...

— Ты спала с ним?

— Ну, Ники.

— Ты спала с фон Калле?

— Ещё нет.

Она подхватила пеньюар, приложила к плечам, но вдруг нахмурилась и уронила его.

— Ники, ты, кажется, не понимаешь. Мой статус переменился. Всё, что я сейчас делаю, санкционировано французами. И между прочим, я даже отослала сегодня свой первый рапорт.

— Кому отослала?

— Капитану Ладу. Мне велели отправить донесения ему.

— Ты совершенно права, Маргарета, твой статус действительно переменился. Понимаешь, сначала они намеревались использовать тебя, чтобы поймать большую рыбу, может быть, даже Шпанглера. Ладу всё изменил. Вместо того чтобы использовать тебя в качестве основного блюда. Сейчас это готовится. Ты должна стать их настоящим уловом: Мата Хари — берлинская шпионка.

Она вновь пристально рассматривала его:

— У меня нет ни малейшего представления, о чём ты говоришь, Ники.

Но она понимала, она просто не могла этого принять.

— Всё обычно. Война для нас идёт плохо. Командование критикуют. Теперь требуется, чтобы полетели головы, так оправдывают резню на Сомме. А ещё лучше, чтобы полетела одна голова. На Сомме зацепило шестьдесят тысяч парней, двадцать тысяч убитых. Уже ясно, что невозможно возложить вину на кого-то из генералов — плохо для морального духа, ещё хуже для генералов. Нет, вы должны найти чёртова козла отпущения, кого-то, на кого можно показать пальцем и воскликнуть: «Смотрите, это не наша вина! Нам ударил кинжалом в спину шпион». А все знают, что гунны использовали красивых женщин, чтобы соблазнять наших парней... красивых, окутанных сплетнями женщин, похожих на тебя.

Она вновь посмотрела в зеркало, но на собственное отражение, а не на его.

— Я знаю, ты пытаешься помочь, Ники. Я знаю, что не должна очень сердиться. Но Марциал Казо уверял меня, что...

— Не будь чертовски глупа. Не всякий ради тебя готов на тяжкие испытания. Казо даже не вспомнит, что говорил с тобой. Когда придёт время, он даже не вспомнит...

— Это другое, Ники. Ты всегда недооценивал меня. Всегда недооценивал.

— Нет, я просто верно оценивал их. Послушай меня. Сначала они послали тебя к Крамеру, чтобы установить цену. Вспомни, он предложил деньги, и ты даже торговалась, думая, как бы тебе наконец получить компенсацию за свои чёртовы меха. Затем к тебе послали Меррика, чтобы определить, насколько ты годна, и он возвестил, что ты годишься. Наконец приходит время Ладу, который готовит тебя к тому, чтобы принести в жертву, и потом они отправляют к тебе меня, пообещав мне позволить тебя спасти, если ты невиновна. Только они сделались нетерпеливы, им надоело, что я не добиваюсь никаких результатов. И конечно, они не доверяют мне. Поэтому они отдали тебя здешнему человеку Шпанглера.

Она почти улыбалась, улыбкой, которую, он был уверен, она надевала в присутствии не имеющих надежды любовников.

— Французы дают мне возможность оправдаться, Ники, возможность, которой я хотела воспользоваться. И я намерена это сделать.

— О Боже, раскрой глаза. Они откармливают тебя для того, чтобы убить. Им не нужно, чтобы ты шпионила за фон Калле. Они просто хотят, чтобы тебя видели с ним — с мадридским представителем разведки Шпанглера. Ты этого не понимаешь?

Её глаза не упускали из виду его глаза в зеркале, в то время как руки сжались в кулаки.

— Я скажу тебе, что я начинаю понимать, Ники. Ты говоришь всё, что угодно, лишь бы удержать меня для себя, в своей постели. Ты пытался восстановить меня против каждого мужчины, с которым я была, против каждого мужчины... со средствами, готового обеспечить мою жизнь, — Ролана, Рудольфа, Вадима, даже Чарльза и других — всё для того, чтобы использовать меня самому. Я вижу, ты пытаешься связать меня по рукам и ногам с того самого момента, как мы встретились, с первого раза, как ты нарисовал меня, захватил меня на твоём драгоценном холсте. — Её голос вырос до крика: — Что ж, ты никогда не хотел просто рисовать меня! Ты хотел владеть мной!

И конечно, он вынужден был признаться себе самому, что она в достаточной степени права. Но ещё она так была не права, так трагически не права, не веря ему сейчас...

От «Паласа» до «Бристоля» приблизительно около мили, извилистой мили через густо населённый район с плохо освещёнными улицами. Ковыляя там, он понял, что заболел лихорадкой, но не осознавал, насколько болен, пока не добрался до своего номера. Он не раздеваясь лёг в постель и подождал, когда гаубицы у него в голове откроют заградительный огонь. Вновь и вновь он возвращался к её словам о нём. Убеждённая в их правде, она не способна была поверить ему, а от этого зависела её жизнь.

Он закрыл глаза, и на короткий миг увидел её в самом худшем виде, и это зрелище было ему отвратительно: шлюха-любительница с избытком румян. Он натянул одеяло по шею и вспомнил её в лучшее время: воодушевлённая, рядом с более чем состоятельным мужчиной, женщина-дитя, способная взять и уйти, если того желает её душа. Вся её неразборчивость в любовных связях была поиском, считал он, даже, возможно, некой разновидностью самопожертвования. Что ж, любимая, с Божьей помощью ты почти нашла. После жизни, полной любовных связей, ты имеешь дело с тем, кто безжалостен, у кого нет сердца, обливающегося кровью. Зелле... Зелле...

Он задремал, видя зыбкие картины того первого утра, когда они встретились. Он спал, потом проснулся на рассвете и обнаружил — ничего не изменилось.

Он оставался в постели пять дней. После того как врач сделал ему укол, он проспал большую часть этого времени.

Конечно, к тому моменту, когда он достаточно поправился, чтобы встать с кровати, Зелле уехала... по всей видимости, приплясывая от радости, отправилась в Париж забрать обещанное вознаграждение за то, что перехитрила германскую разведку. (Некий сенатор Жуниа рассказал Грею, что Зелле, возвратившись в Париж, была в ярости, поняв — французские агенты распространяют информацию, будто ей невозможно доверять. Что до фон Калле, он тоже, казалось, более не интересовался ею после того, как она отказалась раздеться в его кабинете).

Во всяком случае, она уехала обратно в Париж, оставив Грея в очередном периоде охлаждения, с одной только устойчивой лихорадкой и тремя или четырьмя набросками, сделанными за это время. До него наконец дошло, что врач с уколами, вызывающими сон, преотличным образом мог быть подослан... Саузерлендом? Данбаром? Казо? Все прекрасные парни, все патриоты на службе у своей страны!

После телеграфного сообщения в Лондон — краткого описания сложившихся обстоятельств — он ждал ещё неделю, прежде чем получил ответ. Оказалось, они лишь хотят, чтобы он вернулся обратно в Англию... возможно, для того, чтобы разрушить жизнь ещё кому-нибудь.

Глава двадцать седьмая

За ней пришли утром тринадцатого февраля 1917 года — пять инспекторов во главе с шефом полиции Приоле. Едва встав после ночи в «Опера», она приняла их в халате. В официальном обвинении записано: «Женщина Зелле, Маргарета, иначе известная как Мата Хари, проживающая в отеле «Палас», протестантской веры, по национальности голландка, пяти футов восьми дюймов роста, умеющая читать и писать, обвиняется в шпионаже, предположительном сотрудничестве с врагами, передаче им информации и в попытке помочь им в их действиях».

Вскоре после заключения её в тюрьму Сен-Лазар сделана фотография, но к тому моменту её трудно уже узнать. Её первая камера оказалась обитой войлоком и очень мала, едва ли больше, чем шкаф. Здесь отсутствовали удобства, мебель. Тусклый свет. Её первым посетителем был врач, доктор Леон Бизар. (Необыкновенно симпатичная личность. Более поздние воспоминания содержали только фактический отчёт о её пребывании в Сен-Лазаре. Все иные истории — о том, что она настаивала на ежедневной ванне из молока, или её попытках соблазнить охранников, её диковинном балете «ню» — лживы). Её первые требования были совершенно разумными: она попросила одеяло, разрешение пользоваться телефоном и тазик тёплой воды.

Первый круг допросов начался примерно в час дня. Её провели через лабиринт коридоров в комнату на третьем этаже в канцелярии, где она встретилась с худым офицером с большой головой, изогнутыми дугой бровями и тонкими усиками. Про себя она назовёт его «голованом» и сравнит с персонажем политической карикатуры. На самом деле это был грозный капитан Пьер Бушардон, главный следователь. К сорока шести годам он заслужил в Руане репутацию сурового обвинителя, прежде чем принял пост rapporteur miliraire[47]. Это был яростно консервативный, забывающий о себе человек долга, твёрдо принадлежащий к тому слою французского общества, который не доверял людям из артистического мира.

Он жаловался, что когда в его маленьком кабинете собирались десять — двенадцать офицеров, чтобы обсудить дело, тот «походил на метро в час пик». Здесь стояли два стула, стол, книжный шкаф со стеклянными дверцами. Одно окно выходило на реку и прелестный кусок набережной де Л’Орлож. Однако со стула заключённого ничего не было видно.

Она сидела, усталая, по-настоящему измученная, и отчаянно хотела, чтобы они разрешили ей помыться. Бушардон сообщил, что она вошла в его кабинет осунувшаяся, «с прядями волос, прилипшими к вискам». Но она не была чрезмерно испугана, по крайней мере сперва.

Всё началось в тоне самой обычной беседы. «Пожалуйста, расскажите мне историю вашей жизни», — сказал Бушардон. Зелле мяла в руках носовой платок, который она обнаружила в рукаве своего платья, Бушардон ждал с автоматической ручкой и бухгалтерской книгой — орудиями своего дела.

Она начала неуверенно, останавливаясь на том, что, по её мнению, Бушардон хочет услышать, — на её взаимоотношениях с немцами. Она сказала: как свободная артистическая натура, она никогда не придавала значения политическим барьерам. Естественно, немцы несколько бестактны, но в той же степени, что австрийцы или турки.

— А французы? — спросил Бушардон. — Как вам нравятся французы?

Она ответила ему со вздохом, что сегодня любит их меньше, чем раньше... В политическом смысле, сказала Мата Хари, она никогда особенно много не думала о немцах до весны 1914 года. А после, по своей собственной воле, она написала пространное письмо Адольфу Мессиме, французскому военному министру, сообщая ему о тревожных слухах, которые дошли до неё в Берлине.

— И какова, если быть точным, природа тех слухов? — спросил Бушардон.

— Война, — ответила она. — Природой тех слухов является война...

— Значит, вы действовали в качестве шпионки на стороне Франции и перед тем, как начались военные действия? Верно?

— Я бы не сказала, что действовала как шпионка. Скорее, я бы просто сказала, что мсье Мессиме — мой старый друг, и я действовала как обеспокоенный гражданин Республики.

— Но вы не гражданка Республики, мадам. Вы гражданка нейтральной страны, которая с выгодой для себя продаёт патроны враждующим сторонам.

— Хорошо, в таком случае я действовала как женщина, предпочитающая мир войне, как женщина, заботящаяся о мире...

Описывая свои недавние авантюры с немцами в Мадриде, она, казалось, вновь начала верить в свои прежние фантазии. Она сказала, что ей пришлось использовать весь свой ум, а также немного женской хитрости, чтобы переиграть своих противников. Невзирая на простоту, с какой он держался, майор фон Калле оказался очень умным противником. Дважды в разговоре он почти уличил её... всё это время её рука лежала всего в нескольких дюймах от пистолета в его столе.

— А откуда вы знали, что майор держит оружие в своём столе, мадам?

— По его взгляду, капитан. Я почувствовала это по его взгляду.

— Замечательно. Пистолет находился так близко, и вы всё-таки продолжали опасную игру в «кошки-мышки».

— От этого зависела моя репутация. Моя миссия. К тому же я знала, что он владеет важными сведениями о германской подводной атаке, и я намеревалась получить эту информацию...

— И получили?

— Мне кажется, если вы прочитали моё сообщение капитану Ладу, ответ на этот вопрос очевиден.

— О, мадам, я прочёл сообщение и должен вам сказать, ваша информация не имеет никакой ценности — ничего, что не могло быть выужено из любой германской газеты.

— Возможно, вам придётся прочесть его снова, капитан.

— Я так не думаю.

В этот день её перевели в камеру, находившуюся в другом отделении тюрьмы, на углу улицы Фобур Сен-Дени и бульвара Мажанта. Называемый здешними menageru[48], весь блок предназначался для шпионов. Условия были ужасными. Коридоры кишели крысами, соломенные тюфяки — вшами. В камере стоял жестокий холод, сквозь щели задували сквозняки. Еда была сносной, но предполагалось, что Зелле станет за неё платить.

За эти три дня её посетили двое: врач Бизар и протестантский священник. Бизару сказать было почти нечего, в то время как священнослужитель говорил о спасении. Он выдал ей Библию — покрытый налётом плесени том с сотнями пометок на полях. Она читала её, бессистемно перелистывая страницы, пока не находила какой-нибудь псалом или абзац, знакомый с детства. Ей редко удавалось взять книгу в руки больше чем на час, за исключением поздних ночей, когда она вдруг понимала, что захвачена Книгой Бытия или некоторыми из последних глав Откровения.

Хуже всего были ночи. Среди заключённых находилась эльзасская девушка, полубезумная, которая рыдала и пела гимны. Кто-то играл на губной гармошке, и женщина беспрестанно кашляла. Время от времени слышались крики.

Она вновь встретилась с Бушардоном на четвёртый день, утром. Предыдущей ночью холодный атмосферный фронт нагнал такой холод, что вода покрылась льдом, и пальцы Зелле были слегка одеревеневшими. Она обнаружила также, что десны её кровоточат — из-за отсутствия свежих фруктов, решила она. Бушардон отметил только, что она, кажется, встревожилась, когда вошла в кабинет и увидела молодого стенографиста Мануэля Бодуэна.

Бушардон составил список вопросов, возникших после показаний, данных в предыдущий день, и Зелле скоро поняла, что возвращается в ответах к середине своей жизни и к тому печальному периоду в Берлине. Интонация её рассказа, однако, слегка отличалась от той, которая была во время предыдущего допроса. Она более не пыталась приукрасить незначительное или преуменьшить что-либо. Её голос звучал невыразительно. Она продолжала сжимать платок большим и указательным пальцами.

— В какой момент вы узнали, какова подлинная профессия Рудольфа Шпанглера? — спросил Бушардон.

Она покачала головой. На платке оказались следы высохшей крови, неизвестно откуда взявшейся.

— О таком не узнают в одно мгновение.

— Хорошо, в таком случае когда приблизительно вы узнали о его подлинной профессии?

— Полагаю, это случилось в Мадриде.

— Прежде чем вы согласились сопровождать его в Германию?

— Да.

— Тогда почему вы не разорвали отношения с ним?

Она опять покачала головой:

— Простите?

— Вы знали, что этот человек — германский шпион, и продолжали встречаться с ним. Почему вы согласились сопровождать его в Берлин?

Она услышала, как говорит:

— Должно быть, я считала, что влюблена. Я стремилась делать то...

— Вы, должно быть, считали, что влюблены? Очень хорошо, тогда в какой момент вы разлюбили его?

— Не знаю.

— Это произошло после того, как он арестовал вашего англичанина, художника Николаса Грея?

Она пожала плечами, по-прежнему глядя на носовой платок, зажатый в руках... Ники говорил, что белый поистине самый обманчивый цвет...

— Произошло ли это после того, как он арестовал вашего англичанина?..

— Да.

— Но если ваша связь с Рудольфом Шпанглером окончилась с арестом Николаса Грея, тогда как вы смогли убедить герра Шпанглера освободить мистера Грея? Пожалуйста, расскажите мне, как вы этого добились.

Она уставилась на сидевших перед ней и какое-то время безмолвно смотрела... Бушардон, в глубоко посаженных глазах которого жила уравновешенность, молодой стенографист с автоматической ручкой, замерший над бухгалтерской книгой.

— Боюсь... боюсь, что я не... не понимаю.

— Но вопрос достаточно прост, мадам. Если вы разорвали свою связь со Шпанглером из-за ареста Грея, тогда как вам позднее удалось оживить эту связь и добиться освобождения заключённого?

— Я не знаю, я не уверена...

Следующей интересующей следствие темой оказались деньги. Бушардон начал объяснять:

— Мы знаем, что вы получили двадцать тысяч франков от начальника германской разведки Карла Крамера. Теперь вы, возможно, сумеете рассказать нам немного об этом соглашении.

— Я приняла деньги потому, что германцы отобрали мои меха.

— Ваши меха?

— Когда я оставила Берлин летом 1914 года, мои меха конфисковали на германской границе. Я считала, что будет честно в качестве компенсации взять деньги герра Крамера.

— Но на самом деле repp Крамер давал вам деньги не в качестве компенсации.

— Нет.

— Он дал вам деньги в виде задатка за услуги, которые вы могли оказать в Париже... услуги, которые вы могли оказать в качестве агента германской военной разведки. Разве не так?

Она кивнула, глядя, как ручка стенографиста опять метнулась к бумаге.

— Да, деньги должны были стать задатком.

— Но вы их взяли только из-за мехов, верно?

— Да, из-за мехов.

— Тогда почему вы взяли ещё и три пузырька особых чернил?

Какое-то мгновение казалось, она не может найти слов.

— Особые чернила?

— Для секретных сообщений. Невидимые чернила. Вы знаете, о чём я говорю, мадам.

— Но я выбросила их за борт! — Как будто совершенный ею наедине акт неповиновения получил всеобщую известность.

Бушардон вынул из стола светло-серый конверт. Она поняла, что тот ожидал её с самого начала... светло-серый конверт, в нём три или четыре отпечатанные на машинке страницы.

— Мы провели детальный химический анализ некоторых личных вещей, найденных в вашей комнате. Среди них находился маленький пузырёк, содержащий оксицианид ртути. Дальнейшие эксперименты доказали, что это вещество с лёгкостью можно использовать для переписывания...

Она прикрыла глаза:

— Это дезинфицирующее средство, мсье.

— Что?

— Дезинфицирующее средство.

— А, дезинфицирующее средство. И с какой целью вы приобрели это дезинфицирующее средство? Вы были немного беззаботны в ванной комнате? Там, наверное, произошёл несчастный случай с бритвой?

Держа веки по-прежнему крепко сжатыми, она ответила:

— Чтобы предупредить беременность.

— Чтобы предупредить беременность? Именно так вы сказали, мадам? — Затем повернувшись к стенографисту: — Это то, что она сказала? Чтобы предупредить беременность? Этот пузырёк с оксицианидом ртути — веществом, служащим для предупреждения...

— Для применения после... после... чтобы предупредить беременность.

— О, понимаю. Что ж, это всё объясняет, не правда ли?

И наконец, темой разговора стало подозрение. Бушардон поднялся со стула и подошёл к окну. Какое-то время, казалось, он рассматривает что-то внизу — проходящую баржу? Дерево, склонённое ветром? Рябь на воде?

Затем, довольно драматично — он, ко всему прочему, был французом, — вновь поворачиваясь к ней лицом:

— А теперь скажите мне, что вы в первый раз почувствовали, когда поняли, что вас подозревают в том, что вы германская шпионка?

Она ощутила, как невольно снова пожала плечами, а губы раздвинулись, чтобы сказать — она не понимает.

— Что я почувствовала?

— Да. Что вы почувствовали, когда впервые поняли, что вас подозревают в сотрудничестве с врагом?

— Полагаю, я... — Она покачала головой.

— Ну, скажите же. Что это было? Раздражение? Страх? Беспокойство? Что?

— Беспокойство...

— Простите, я не расслышал.

— Я сказала — беспокойство.

— От того, что скажут люди? Друзья и тому подобное?

— Да, кажется, так.

— Значит, вы беспокоились из-за своей репутации. Вы только что узнали, что вас подозревают в том, что вы шпионка, и вы беспокоитесь о своей репутации. — Он повернулся спиной к окну, постоял, постукивая ногтем по стеклу. — Будьте честны со мной, мадам. Согласитесь, что наша река намного красивее Рейна?

Она посмотрела на свои руки. Каким-то образом платок обмотался вокруг пальцев жгутом, даже побелели суставы.

— Простите?

— Река, мадам. Сена. Согласитесь, что она намного красивее Рейна?

— Да... о, да...

— Даже в самые плохие моменты — много красивее?

— Да.

Затем, внезапно повернувшись и повысив голос:

— Где, вы полагаете, мадам, вы находитесь? Так где же, по-вашему, вы находитесь?

Она смотрела сквозь слёзы, как его лицо расплывается.

— Здесь.

— Верно. Вы здесь. Вы говорите, что беспокоились из-за вашей драгоценной репутации, когда осознали, что вас считают шпионкой? Вот почему вы отправились в Мадрид на встречу с фон Калле? Чтобы спасти свою репутацию?

Она ухитрилась освободить свои пальцы от платка... небольшая победа.

— Мне сказали, что, если я получу сведения от фон Калле, это положит конец подозрениям на мой счёт.

— И кто сказал вам об этом? Марциал Казо?

— Да.

— Значит, консул в Виго сообщил вам, что, если вы успешно будете шпионить за фон Калле, официальные сомнения в вашей лояльности по отношению к Франции отпадут. Верно?

— Да.

— И вы поверили этому человеку?

— У меня не было причин не...

— А что насчёт вашего спутника, Николаса Грея? Вы признаете, что на следующий день он выражал сомнения относительно совета консула? Он даже пытался удержать вас от встречи с фон Калле.

— Я полагала, что в то время у Николаса Грея были другие причины противиться моей поездке в Мадрид.

— Значит, вы не обратили внимания на слова Николаса Грея и отправились к фон Калле, как советовал консул, верно?

— Да.

— Вы отправились шпионить за фон Калле, потому что Марциал Казо сказал вам, что таким путём вы смоете с себя позорное клеймо, верно?

Она сделала глубокий вдох, опять ощущая во рту привкус крови. Мне нужны цитрусовые, подумала она, я должна есть цитрусовые...

— Вы отправились шпионить за фон Калле, потому что Марциал Казо сказал вам, что...

— Да.

Он вернулся к своему стулу. Затем перегнулся через стол. Головастый мужчина.

— Что ж, послушайте, мадам. Я получил полный отчёт от Марциала Казо, и он что-то не припоминает, что видел вас в Виго. Он вспоминает, что на самом деле встречался с вами лишь однажды — в Париже, давным-давно.

...Вскоре после этого допроса она карандашом написала письмо, адресованное Бушардону: «Мои страдания слишком ужасны. Мой рассудок более не может этого вынести. Разрешите мне вернуться в мою страну. Я ничего не знаю о вашей войне и никогда не знала более того, что печаталось в газетах. Я никого ни о чём не спрашивала и никуда не ездила за информацией. Что ещё, по вашему мнению, я должна сказать?»

Письмо подписано: «С уважением, ваша М. Зелле» — и содержит её личный тюремный номер — 72144625. Письмо из рук в руки передал Бушардону посыльный, и, как заведено, его поместили в досье.

В течение двух дней было тихо. Затем, во вторник, её разбудили на рассвете и провели во двор со стороны заднего входа в тюрьму. Хотя она знала, что здесь порой устраивают казни, но ещё слышала, что иногда отсюда выпускают освобождённых заключённых. Стены высились на двадцать футов, но отсюда, через решётку ворот, ясно виднелся кусочек чёрной улицы — ряды затемнённых многоэтажных домов, балконы и пожарные лестницы.

Из камеры её вывел один из охранников, тот, что помоложе, спокойный парень, который, как говорили, потерял под Верденом часть желудка. Хотя он не сказал ей ни слова, она была почти уверена, что уловила намёк на улыбку на его губах. Ещё она слышала голоса за стеной, шаги по наружной лестнице. Под конец она даже решила — перед нею мелькнула свобода... Ники и машина, которая увезёт её отсюда.

Но это был не Грей. Это был Томми Меррик, и он явно пришёл пешком.

Он увидел её через решётку ворот, под мышкой он сжимал небольшой коричневый свёрток и казался немного бледней, чем она помнила. Первым подошёл охранник, но только для того, чтобы принять взятку, а не открыть ворота. Потом он сделал шаг назад и махнул рукой, чтобы она вышла вперёд. Меррик протянул руку сквозь решётку, по-видимому, чтобы взять её за руку. Почему-то она не могла заставить себя притронуться к нему.

— Я могу пробыть здесь лишь несколько минут, — сказал он.

— Зачем ты вообще беспокоился?

Весь свой вес он перенёс на левую ногу, наверное, потому, что правое колено не удалось вылечить.

— Маргарета, клянусь, я не подозревал, что такое может случиться. Они только хотели, чтобы я познакомился с тобой.

— И занимался со мной любовью? И попросил меня выйти за тебя замуж?

— Маргарета, я клянусь...

Она взглянула на дальнюю стену и на первый за несколько дней лоскуток солнечного света. Ветер приносил запах дождя и более крепкий запах реки.

— Кто тебя нанял, Томми?

— Не важно.

— Кто?

— Чарльз Данбар.

— И что он велел тебе сделать?

— Он хотел, чтобы я узнал, для кого ты шпионишь. Слушай, прости меня, я действительно не знал, что это произойдёт.

Она посмотрела на его руки, сжимающие прутья решётки, затем на свёрток у него под мышкой.

— Что это?

— Подарок. Настоящий подарок. Они не говорили, чтобы я его принёс. — И, протягивая свёрток сквозь решётку: — Я знаю, это немного, но ты как-то сказала, что тебе нравятся подобные вещи.

Она взяла, не глядя:

— Спасибо.

— И если нужно ещё что-нибудь, я смогу сделать. Всё, что угодно...

Она опять посмотрела через плечо и шагнула к нему:

— Я хочу, чтобы ты мне кое-кого отыскал.

— Всё, что угодно.

— Я говорила тебе о нём раньше. Николас Грей. Я думаю, он в Лондоне.

— В Лондоне?

— Найди его. Найди и напиши ему обо мне. Расскажи ему, что произошло.

— Но я всё ещё...

— Пожалуйста, сделай это.

Свёрток, который дал ей Меррик, содержал тоненький том индийских стихов из «Бхагавадгиты»[49], Песни Бога. Английский перевод с санскрита, сделанный сэром Эдвардом Арнольдом, работа довольно далёкая от оригинала. В нём было, однако, несколько прелестных иллюстраций и пассажей, рассказывающих о предмете, который всегда интересовал её, — реинкарнации[50]. Сначала она спрятала книгу под своей лежанкой, затем, испугавшись обыска в камере, распорола соломенный тюфяк и глубоко запихнула её в грязную солому.

Глава двадцать восьмая

До войны местечко это было не очень посещаемое: клетчатые скатерти, свечки, воткнутые в винные бутылки, над стойкой крест-накрест весла. Официант — понурый парень, вероятно контуженный. Единственными постоянными посетителями были проститутки и солдаты. Сквозь разорванные занавески виднелся бульвар и толпа клерков и машинисток, ждущих трамвай.

Грей прибыл в пять. Получасом позже к нему присоединился Саузерленд, казавшийся очень бледным в чёрном пальто и фетровой шляпе. Левый глаз его был слегка воспалён. Между ними на столе лежало письмо Меррика. Они заказали пиво, но пиво оказалось пресным и тёплым, поэтому они перешли на бренди.

— С ней плохо не обращаются, — сказал Саузерленд. — Всё, что я могу сказать вам на этот счёт. Они не обращаются с ней плохо физически...

— Что спровоцировало арест?

— Не знаю... всё, я полагаю.

— Её визит к человеку Шпанглера в Мадриде?

— Вполне возможно.

— Деньги, взятые у Крамера?

— И это тоже.

— Сомма? Сомма особенно?

Саузерленд дал знак официанту, чтобы тот принёс ещё стакан.

— Послушайте, это не мой спектакль. На деле, я сам только что услышал об аресте, и, честно говоря, я питаю такое же отвращение к происходящему, как и вы. Вам, может быть, будет тяжело поверить, но...

Грей отмахнулся от него. Это был их первый настоящий разговор со времени возвращения Грея из Мадрида. Вторник, лондонский бар на набережной, этот последний поворот в истории Маргареты.

— Вы должны постараться понять ситуацию, — продолжал Саузерленд. — Она именно такая женщина, которую публика хочет видеть в роли германской шпионки. Она слишком красива, это бросается в глаза. Она проводит в постели с различными мужчинами уйму времени.

Она снимает с себя одежду при публике и получает за это кучу денег. Она показывает язык обществу и называет себя артисткой. Такого рода поведение было приемлемо до войны, но не теперь. Люди сейчас слишком серьёзны...

— И каковы же обвинения?

Грея не интересовали своекорыстные толкования Саузерленда.

Саузерленд пожал плечами:

— Затонувшие корабли, отравленные колодцы... действительно, всё иллюзорно. Фактически нас страшно поколотили на Сомме, командование выглядит компанией неловких дураков. Им нужна была голова, чтобы насадить на пику.

— Чья идея — послать её к фон Калле?

— Ладу.

— А кто связал её с Крамером?

— Данбар.

— Тогда, если всё с самого начала было подтасовано, какого чёрта вы вообще отправили меня с ней в Испанию?

— Потому что я оказался чертовски глуп. — И, вновь помахав официанту: — Видите ли, вначале я и вправду считал это законным расследованием. Данбар, однако, имел другое мнение, Ладу — своё собственное. Хотя для обоих целью была она.

— А сейчас?

— Сейчас, кажется, они умудрились скоординировать свои планы, и я боюсь, мы с вами ничего не сможем поделать...

Они оплатили счёт и пошли пройтись.

— Но, как бы то ни было, — сказал Саузерленд, — я полагаю, улики покуда только косвенные. У них есть лишь сведения, что она брала деньги не у тех банкиров и что она встречалась с фон Калле. У них нет ничего конкретного, насколько я могу судить...

— А какая разница?

— Думаю, разница есть. Кроме того, следует убедить ещё и судью.

— Когда её будут судить?

— Точно не знаю. Через два или три месяца, возможно, через четыре.

— Тогда у нас ещё есть время.

— Время для чего?

— Конечно, чтобы доказать, что она невиновна.

Они подошли к витрине с декоративными куклами, фарфоровыми и деревянными. У одной не хватало руки, другая потеряла стеклянные глаза.

— Честно говоря, Ники, дело вышло из-под контроля. Я даже думаю, что вам не удастся увидеть её...

— Я хочу не увидеться с ней, Мартин. Я хочу доказать её невиновность.

— Что ж, боюсь, вы не в том положении, чтобы это удалось.

— Нет? Какого рода досье имеется на неё у Данбара? Его досье на Мату Хари. Какое оно?

— Объёмистое.

— Где он его хранит?

Саузерленд покачал головой.

— Где он держит досье, Мартин?

— В своём кабинете... и под замком.

— Ключ у вас есть?

— Нет.

— Можете достать?

Саузерленд смотрел сочувственным взглядом, так смотрят на раненого или умирающего.

— Ники, я говорю вам правду. Тут никто ничего не сможет сделать.

— Как мы можем знать это, прежде чем увидим досье Данбара? Как мы можем что-нибудь знать до того, как увидим досье и определим, какого рода дело он состряпал?

— Ники, пожалуйста...

— Вы мне задолжали, Мартин. Задолжали мне за то, что произошло в Берлине.

— Ники, ради Бога.

— И если не считать всего остального, я задолжал ей за то, что она вытащила меня из Берлина. Из той проклятой тюрьмы...

И за большее. Много большее. За то, что есть Маргарета...

Всё есть в досье Данбара, сказал он себе. Каждый миф, который впоследствии обернётся ей приговором, каждая сплетня, которую она никогда не переживёт: её «предательская» связь со Шпанглером, её «измена» при Сомме и под Верденом, её роль в поражении на Ипре[51], её запутанная «аморальная» жизнь в качестве «шпионки» — всё методически собрано в досье.

— Чарльз совершенно сошёл с ума. Я никогда по-настоящему этого не понимал, — сказал Грей.

Это было сказано на рассвете следующего дня. Грей провёл около шести часов в кабинете Данбара, пока Саузерленд ожидал в соседней комнате. Чтобы избежать утренней проверки службы безопасности, они заторопились из ричмондского флигеля и вернулись на улицу.

— И, если я не ошибаюсь, — продолжал Грей, — он всё ещё одержим ею. То, что в этих папках, рассказывает скорее его историю, чем её.

Саузерленд оставался неподвижным. Он снова очень устал.

— Как вы понимаете, я не могу позволить вам воспользоваться чем-либо из того, что вы видели этой ночью. Мы не должны...

— Нет смысла использовать это, Мартин. В суде. Это скорее для больницы. Данбар вёл не хронику тайной работы. Он писал историю болезни. Своей болезни. В дополнение к своим личным обидам на неё он убедил себя, что она намерена уничтожить его... уничтожить его лично. Поэтому для него было бы разумным поразить её первым...

— И вы не можете обсуждать содержание досье ни с кем, кроме...

— В этом тоже нет никакого смысла. «Дело» детально проработано. И даже может быть выставлено в суде.

— Я уверен, это равным образом обеспечит детальную защиту.

— О, но именно тут Чарльз оказался особенно умён. Знаете, он уже начал отрезать ей возможности для защиты. Уже начал заметать след.

Они шли вдоль очередного ряда пустых магазинов. Уличные крики раздавались в холодном воздухе. По тротуару размётаны старое тряпье, яблоки; тут же мужчина чинил стулья.

— Скажите мне, — внезапно спросил Грей, — что вы знаете о телеграфных перехватах сообщений между Берлином и Мадридом?

Саузерленд приостановился, чтобы поднять воротник своего пальто:

— Не понимаю.

— Очевидно, что главная часть дела, составленного Данбаром, сейчас зиждется на ряде перехваченных телеграмм, которыми обменивались фон Калле из Мадрида и Шпанглер из Берлина. Он дважды упоминал их в официальных записках к Ладу и представляет их как огромное событие в послании Адмиралтейству.

— И какова ситуация?

Грей покачал головой:

— Я только знаю, что он, кажется, почему-то считает, будто они решают всё.

— Он мог, конечно, лгать, широко заявляя о незначительной улике, чтобы поддержать продвижение своего дела.

— Он мог также снимать с Маргареты последнюю мерку. Мартин, мне нужно ещё несколько недель. Мне нужен пропуск и несколько недель за границей.

Саузерленд смотрел на пустую улицу и качал головой:

— Вы, кажется, не понимаете. Даже если бы вам разрешили увидеть её...

— Нет, я не хочу увидеться с Зелле, Мартин. Я хочу поговорить с Рудольфом Шпанглером.

Саузерленд смотрел на окружавшие их многоквартирные дома — ряды окон, закрытых ставнями в ожидании налёта «цеппелинов», дюжина ярдов обожжённого тротуара.

— Бога ради, Ники, постарайтесь взглянуть в лицо...

— И подумайте, не сможете ли вы добыть мне копии тех телеграмм.

Грей провёл остаток дня в приготовлениях. Он уничтожал компрометирующие записки и рисунки. Он опустошал ящики и паковал чемодан. Он извлёк большую часть своих сбережений. Он удерживал себя от выпивки. В этом, может, и не будет необходимости, но не смог удержаться от привычки и вычистил оружие — американский автоматический револьвер 45-го калибра и тот же зазубренный штык.

Когда закончил, он сел за стол и написал ей:

«Дорогая Маргарета, после всего того, что мы наделали...»

Туда же он вложил рисунок — кошка на стуле в залитой светом комнате. Он полагал, что ей ни в коем случае не дадут письмо, но, по крайней мере, могут отдать рисунок. Какой может быть смысл в том, чтобы отказывать ей в безобидном рисунке безобидного английского любовника?

Глава двадцать девятая

Телеграммы, упомянутые в досье Данбара, не фигурировали как улики до конца марта. Бушардон оставил самый детальный отчёт об этом дне в своих «Воспоминаниях» 1954 года. Расследование, написал он, более или менее забуксовало, и тут Военное министерство очень кстати представило для рассмотрения текст нескольких телеграмм, полученных и расшифрованных при помощи британской команды связи взаимодействия и технического оборудования, установленного на вершине Эйфелевой башни. Подразумевалось, что телеграммы служили для обмена сведениями между фон Калле в Мадриде и Рудольфом Шпанглером в Берлине. Хотя Мата Хари не названа по имени, появляется присвоенный ей немцами личный номер — Х-21. Был ещё ряд недвусмысленных ссылок на информацию, которую она предположительно передала фон Калле, так же как и прямая ссылка на её «внедрение» во Французскую секретную службу.

Примерно в десять часов утра Бушардон выложил перед Зелле текст первых двух телеграмм. Вспоминая тот день, он заметит: «С тех пор я должен был вести игру осторожно, я закрыл свою дверь для всех и распространил слух, что уехал в тюрьму во Френ на слушание какого-то дела. Таким образом, пока пресса искала меня повсюду, я готовился к тому, чтобы ознакомить

Мату Хари с убедительными доказательствами, представленными Третьим военным советом».

Тёплый день. Преждевременный привкус июня в разгаре марта. В кабинете Бушардона темно: жалюзи опущены, свет лампы направлен на стул преступника. Войдя в комнату, она также заметила, что его стол очищен от всего, кроме простой коричневой папки.

Бушардон начал с момента на первый взгляд незначительного:

— Вы упомянули во время предыдущего допроса, что не могли рассказать германскому военному атташе фон Калле что бы то ни было, потому что вы ничего важного не знали. Верно?

Она кивнула:

— Я не припоминаю, что сказала именно так, капитан, но это верно.

— А верно ли, что вы пришли к фон Калле под тем предлогом, что желаете освободиться от подозрения, которое привело к вашему задержанию в Лондоне?

— Да.

Бушардон положил на стол перед ней чистый лист почтовой бумаги и карандаш. Он по-прежнему не притрагивался к папке.

— Позвольте мне дать вам совет, мадам. Полное признание на этой стадии сохранит нам обоим кучу времени и нервов.

— Боюсь, я не знаю, о чём вы говорите, капитан.

— И наконец, — довольно мелодраматически он произнёс, открывая коричневую папку, — я говорю о вещественном доказательстве вашей вины, мадам. Я говорю об этом.

В папке лежали три отпечатанные на машинке страницы, но Бушардон вытащил только одну. Позднее он назовёт эту страницу своей «козырной картой», а ещё позднее — «ордером на смерть». Он также отметит, что специально заучил наизусть текст, чтобы не отрываясь наблюдать за мельчайшими изменениями её лица.

— Декабрь, тринадцатое. Фон Калле — Шпанглеру. «Агент Х-21 из Центральной разведки прибыл сюда для запроса денежных средств и инструктажа. Она сделала вид, что поступила на службу во французское бюро шпионажа и выполнила пробное поручение. Она намеревалась проплыть из Испании в Голландию на борту «Голландии», но была арестована в Фальмуте, принятая по ошибке за другую. Как только недоразумение разъяснилось, она возвратилась в Испанию из-за продолжающегося недоверия британцев. Теперь просит совета и операционной поддержки».

Она оставалась спокойной, не выдавая ни малейшего чувства:

— Полагаю, это ошибка, капитан. Да, должно быть, это ошибка.

— Я так не думаю, мадам.

— Тогда шутка. Кто-то сыграл скверную шутку.

— И не шутка тоже.

— Тогда кто-то лжёт. Да, злобно лжёт.

— Нет, мадам. Лжёте вы, единственная. Да, вы.

Затем Бушардон принялся читать текст второй телеграммы:

— Декабрь, четырнадцатое, 1916 г. Ответ Шпанглера фон Калле. «Агенту Х-21 ехать в Париж и продолжать командировку. Получит вексель на пять тысяч франков у Крамера».

Она всё ещё молчала, не двигаясь. Бушардон позднее заметит, что она всхлипывала, но в действительности слёзы пришли не тогда. На самом деле казалось, она не могла владеть собой лучше, чем в этот момент.

— Как я сказала вам раньше, капитан, пять тысяч франков, полученных мной после возвращения из Мадрида, взяты взаймы у друга из Гааги.

— Взаймы, мадам?

— Ну, тогда это подарок.

— Можете вы уточнить, кто этот друг из Гааги?

— Барон Эдуард ван дер Капеллен.

— О, значит, барон Эдуард ван дер Капеллен послал вам пять тысяч франков, невзирая на то что ранее вы оставили его ради объятий другого мужчины?

— Он всегда был очень добрым и понимающим.

— Да, безусловно очень добрым и понимающим. Какая жалость, что мы все не можем быть столь добры и понятливы в отношении предателей и шлюх.

«Я нанёс ей рану, — говорил Бушардон своему коллеге. — Мне не удалось положить её на лопатки, но я пустил первую кровь».

И он оказался прав.

После того переломного мартовского утра она наглухо замкнулась внутри себя. Под конец она часами не вставала с постели. Она двигалась и говорила будто в каком-то трансе. Ела она очень немного, спала только периодами, мало и беспокойно. Теперь она плакала без всякого повода и необычайно волновалась из-за мелочей во всех отношениях бессмысленных. Доктор Бизар заметил, что она почти потеряла желание жить, и прописал ей ежедневное употребление вина и двадцатипятиминутные упражнения в огороженном дворе. Но это не помогало.

На протяжении долгих дней и бесконечных ночей её единственным утешением был тот слабый перевод из «Бхагавадгиты». Она могла не понимать в нём таких вещей, как любопытные представления о вечности как о круге, о существовании как погасшем пламени, о времени как мифе, но основная мысль представлялась изумительно ясной — ей могут сломать ноги, однако невозможно сделать так, чтобы она не танцевала.

Ещё от тех же мартовских дней осталось второе письмо Бушардону, одновременно резкое и пронзительное: «Я поняла, что ваша новая улика кажется вам решающей. Но если бы я могла изучить даты и текст этих телеграмм, думаю, я могла бы разрешить ваши сомнения относительно меня. Я предвижу ваш ответ и надеюсь скоро увидеть вас».

Ответа вновь не последовало, и прошло больше недели, прежде чем её вновь привели к Бушардону. Но оказалось, единственное, что он хочет, — это обсудить её систематическое предательство по отношению к Британской разведке и её подозрительную любовную связь со Шпанглером.

Глава тридцатая

Среди вопросов, поставленных перед Зелле, были касающиеся секретного шпионского центра Рудольфа Шпанглера, и особенно интересовала маскировка, которую он использовал, когда инструктировал и опрашивал своих французских агентов. На деле, германскую разведку к тому времени возглавлял уже Вальтер Николаи, а что до секретности и маскировки, то Шпанглер жил вполне открыто в Женеве под видом торговца произведениями искусства Отто Брума...

Он обычно рано начинал свой день, поднимался около семи, совершал быструю утреннюю прогулку по набережной Берга. После лёгкого завтрака в отеле он, если позволяла погода, опять шёл пешком до крохотной галереи к югу от канала. Там он проводил время до пяти или шести вечера. Единственными женщинами в его жизни были случайные проститутки или нечаянные знакомые из кафе. Своими агентами — в тот момент их насчитывалось почти три десятка — он в основном занимался по ночам, в неприметном доме, удалённом от улицы Гранд.

Как и для любого шпиона в иностранном городе, выживание Шпанглера здесь зависело во многом от чёткого соблюдения множества мелких предосторожностей. Он навсегда вменил себе в обязанность, например, сравнивать лица в толпе с лицами, запечатлевшимися у него в памяти во время обеда в ресторанах. Он тщательно запоминал лица гостей в отеле, где остановился, и лица соседей, живущих возле дома, где он вёл свою тайную жизнь. Он никогда не покидал этого дома, не заклинив замок сверху и снизу спичками, и никогда не входил, не замерев на мгновение, чтобы прислушаться, у двери. Он редко брал с собой пистолет, но носил обманчиво лёгкую на вид трость — не сильно отличающуюся от трости, которую он однажды использовал на Грее.

Трость была из эбенового дерева, утяжелённая свинцовым стержнем. Наконечник сделан из стали и заострён. Медная рукоятка, отделяясь, открывала восьмидюймовый кинжал. В напряжённые моменты Шпанглер держал трость так, чтобы можно было применять её в качестве дубинки...

Так он держал её и сейчас, когда подходил к дому в стороне от улицы Гранд, чтобы набросать донесение об агенте в Милане. Хотя ничто особенное не беспокоило его, но, приближаясь к этому дому, он всегда чувствовал тревогу, и более всего по ночам, когда темнота скапливалась на дальних улицах. Он также недолюбливал два неосвещённых лестничных пролёта перед воротами в сад. Всё же наиболее уязвимым он чувствовал себя, когда шёл по последнему проходу к двери — по извилистой, выложенной камнем дорожке под тенистым можжевельником.

Итак, он держал трость в правой руке, высматривая в темноте... ветку, которая станет рукой, собравшиеся вместе виноградные лозы, которые превратятся в лицо.

Грей, однако, оставался неподвижным, безликим, как любое упавшее дерево, до тех пор пока Шпанглер не возник непосредственно перед ним. Затем, выскочив наружу, как тень из окопов, он ударил Шпанглера коленом в пах.

Шпанглер оказался в силах сидеть, но только наклонившись вперёд. Он держал обе руки перед собой, предплечьями уткнувшись в колени. Грей наблюдал за ним с другого конца комнаты, направив ему в грудь автоматический пистолет 45-го калибра. Дом был тёмным и холодным, явно ничейным. Мебель состояла из круглого обеденного стола, четырёх кресел, разваливающейся софы и пустых полок, идущих по одной из стен. В буфете стояли бутылки с виски и содовой, и Грей в конце концов налил обоим.

Грей начал с допроса. Встречается ли Шпанглер сегодня ночью с агентом? Подкупил ли он мальчика, чтобы наблюдать за улицами? Есть ли здесь второй выход и, если есть, куда он ведёт? Каковы сигналы безопасности?

На протяжении всего допроса Шпанглер оставался неподвижным. Его лицо побледнело и покрылось испариной.

— Полагаю, с моей стороны было глупым не догадаться, что это вы, — сказал он. — Когда я начал осознавать, что кто-то следит за мной, я должен был догадаться, что это вы — по-прежнему несущий, если можно так сказать, факел для вашей Маты Хари.

Грей опустил свой пистолет:

— Она арестована. Её держат в Сен-Лазаре.

— Конечно, её арестовали. А чего вы хотели?

— Дело её основывается на неких телеграммах... телеграммах, которыми вы обменивались с одним из ваших идиотов в Мадриде.

— Да, с майором фон Калле. На самом деле прекрасный джентльмен. И очень компетентный.

— Я хочу знать правду, Шпанглер. Прямо сейчас.

Шпанглер сделал глубокий вдох и указал на пачку сигарет, лежащую на буфете, — ещё один экзотический сорт.

— Можно? Спасибо... Я полагаю, это началось — о, не знаю, — наверное, тысячи лет назад. Когда страдает царство, надо найти козла отпущения. Припоминаю, я, кажется, читал, что подобная практика была вполне обычной во времена великой чумы. Страну опустошала смерть, и, следовательно, в жертву приносили козлов отпущения — обычно сжигали женщин, ведьм, чтобы избавить землю от зла. Теперь, конечно, это несколько сложнее, но теория остаётся такой же. А в данном случае и практика. Англия и Франция страдают от разразившегося бедствия, и теперь вашу Мату Хари должны сжечь у столба.

Грей переместился к софе, но держал на колене пистолет.

— Расскажите мне о фон Калле.

— Назначение майора — момент политический, но он человек способный, как я сказал. Да, способный, только не особенно тонкий. Честно говоря, я предпочитаю иметь дело с его подчинённым.

— А что насчёт телеграммы, которую вы послали ему?

Шпанглер усмехнулся и покачал головой:

— Вы всё ещё не можете понять. Абстрактный художник всё ещё не может понять очевидного символизма. Эти детали не имеют смысла. Дело против Маты Хари строится не на доказательствах. Это дело выгоды. Ваши генералы на Сомме допустили просчёт, и теперь Мата Хари должна стать козлом отпущения. Выгода.

— А Рудольф Шпанглер? Что чувствует в связи с этим Рудольф Шпанглер?

— Противоречие. Я огорчён из-за Маргареты. Но, в конце концов, они с тем же успехом вместо экзотической танцовщицы могли арестовать одного из моих ценных агентов. Такой обмен не был бы удачным.

Грей подошёл к окну, отвёл край занавески. Улица внизу казалась чёрной рекой между утёсами домов. За спиной по-прежнему курил Шпанглер, небрежно поставив локти на ручки своего кресла.

— Несмотря на ваши воспоминания о той тюрьме, — наконец сказал он, — на самом деле я не бессердечный человек. Существуют те, кто определённо считает меня сентиментальным. Ну, подумайте, что я могу сделать для этой женщины? Дать слово германского офицера и джентльмена, что она никогда не была моей шпионкой? Отправить петицию Чарльзу Данбару и Жоржу Ладу? Думаю, здесь возникнет небольшая проблема. Поверят ли мне, как вы считаете?

Грей ещё раз пересёк комнату, чтобы подойти к буфету. Он налил виски и выпил. Его правая рука по-прежнему сжимала пистолет, но рука занемела, стала бесполезной.

Затем, поворачиваясь и вновь поднимая оружие:

— Расскажите мне о телеграммах. Расскажите мне, что вы отправили фон Калле.

Шпанглер опёрся о стол, чтобы встать на ноги.

— Давайте пройдём в спальню, Николас. Я хочу вам кое-что показать.

— Телеграммы...

— Нет, сначала позвольте мне показать вам. В противном случае вы никогда мне не поверите. Пожалуйста, давайте пройдём в спальню.

Спальня лежала в темноте, далеко от гостиной. Это была длинная и узкая оштукатуренная клетушка только с самыми необходимыми предметами — кроватью, туалетным столиком, лампой для чтения.

— Конечно, я — германское чудовище, — говорил Шпанглер, нащупывая выключатель. — Конечно, я извлёк выгоду из общения с этой женщиной. Но это не означает, что я никогда не заботился о ней, пусть своим особым образом — как вы легко сможете увидеть.

Свет был необычайно слабым, и Грей увидел лишь неясный абрис, будто воспоминание о преследующем его лице.

— Вот. — Шпанглер говорил шёпотом. — Вот, видите? Она всё ещё у меня. Приобретённая более десяти лет назад из имущества бедного Ролана Михарда, она всё ещё у меня — ваш самый первый портрет нашей танцовщицы.

Он даже повесил портрет против кровати, без сомнения, чтобы вызывать сны.

— А что до ваших телеграмм, Ники, я бы предложил, чтобы вы поискали в другом месте, потому что я никогда не посылал телеграмму относительно Маты Хари. Я могу быть германским зверем, но даже германские звери обладают определёнными чувствами, когда дело доходит до такой женщины, как Зелле.

...Он покинул Женеву тем же утром, протелеграфировав Саузерленду, чтобы тот встречал его в Париже, и забрав копии тех телеграмм о Мате Хари из сейфа отеля. Сначала поезд был набит битком, и он обнаружил, что делит купе с торговцем из Берна. Ближе к границе, однако, он остался один. Какое-то время он дремал, убаюканный выпитым виски и стуком колёс. Затем, в конце концов отложив в сторону фляжку, он вытащил телеграммы и дешёвую записную книжку, которую купил на станции.

Возможно, что эта грошовая записная книжка ещё существует где-то в британских архивах — синяя с выдавленным на обложке силуэтом писца. И возможно, что до сих пор существуют те вещи Грея, которые оказали ему такую помощь: копии телеграмм, старое расписание поездов, увеличительное стекло и карманный календарь на 1916 год. Истинное значение этих предметов позабыто, по крайней мере было позабыто до настоящего момента.

Глава тридцать первая

Записная книжка Грея ведёт хронологию, с особой пристрастностью, последних восьми недель свободы Зелле. Первая запись касалась Лондона и их кратковременного воссоединения семнадцатого ноября. Последняя рассказывала об её аресте тринадцатого февраля. В промежутке дюжина заметок, касающихся тех противоречивых телеграмм о Мате Хари, которые Грей назовёт прощальным поцелуем Данбара.

Шесть телеграмм, подкрепляющих дело Зелле, но Грей в основном говорил о первой. Грей и Саузерленд добрались до Парижа с разницей в один день. Они встретились в Тюильри. Стояло прекрасное утро. Воздух после тёплого ночного ветра был свеж. Деревья покрылись новыми почками. Грей опять надел форму, Саузерленд — весенний костюм из твида. Сады вокруг пусты, если не считать нескольких старичков.

— Ну и как герр Руди? — спросил Саузерленд после того, как они сели на скамью под тополями.

— Боюсь, бесполезен.

— Вам в любом случае следовало его убить. Надо было всадить ему пулю в лоб.

Грей не обратил внимания на сказанное.

— Мартин... мне захочется увидеть её после того, как мы закончим дела здесь. Хотя бы только на несколько минут я хотел бы увидеть её.

— Я не знаю, возможно ли это, Ники. Я говорил вам раньше, она не...

— Просто устройте это. — И добавил, вытаскивая синюю записную книжку: — Но она не пробудет там слишком долго. Я могу поклясться.

Грей заполнил в записной книжке тридцать страниц своими наблюдениями и умозаключениями. Там же были две или три грубо начертанные карты Испании и несколько небрежных набросков деревьев, он сделал их, пока мысли его где-то блуждали.

— Мы с тем же успехом могли начать со Шпанглера, — сказал Грей. — Что бы это для вас ни значило, мы с тем же успехом могли бы начать с его слов.

— О, я могу сказать вам, до какой степени это ценно для меня, Ники.

Но Грей опять не обратил внимания.

— Я также сделал несколько заметок о фон Калле. В действительности Шпанглер не телеграфировал фон Калле, а фон Калле не послал ни одной телеграммы Шпанглеру. Может, и были обычные интриги между Берлином и фон Калле, но Шпанглер здесь ни при чём.

Саузерленд сделал глубокий вдох. Он согнулся пополам, поставив локти на колени.

— Я полагаю, вы понимаете, что переданное через вторые руки свидетельство Рудольфа Шпанглера, германского шпиона, едва ли является приемлемым доказательством.

— Он не лгал, Мартин. Он мог в своё время использовать против нас Маргарету, но он не солгал мне.

— Даже если так, как вы можете надеяться, что суд поверит...

— Тут уже вопрос о статусе фон Калле. Шпанглер сказал, что он даже не общается с ним, если этого можно избежать.

— Ники, послушайте меня. Шпанглер сделал карьеру на лжи, и телеграммы...

— Фальшивки, Мартин. Телеграммы — фальшивки.

Грей вернулся к последней из тех тридцати страниц.

Она была разделена на две колонки — дни недели записывались слева, сведения о перемещениях Зелле — справа. Тут же находились дополнительные заметки об отправлении поездов из Виго.

— Сначала меня сбили с толку, — сказал Грей. — Действительно, текст кажется несколько нарочитым, но тем не менее там такое... агент Х-21 и всё прочее... они даже правильно указали название того чёртова корабля, и про пять тысяч франков, которые она получила в Париже.

— Что является несомненным фактом, — вставил Саузерленд. — Вы это понимаете? Она, несомненно, приняла чек на пять тысяч франков.

— Верно. Чек пришёл от амстердамского барона. — Грей быстро вернулся к предыдущей странице. — Она также заняла несколько песет в Мадриде, но всё это не важно. Важны даты.

Саузерленд закрыл глаза руками:

— Это долгая дорога, Ники. Что, если вы не доберётесь до конца?

— Я уже добрался, Мартин. Вот почему мы сидим здесь. — Затем опять, внезапно захлопывая книжку: — Слушайте меня очень внимательно. Конец первой недели декабря. Мы с Маргаретой только что высадились в Виго. Вдруг без предупреждения появляется Казо и рассказывает ей некую историю о том, что она должна вывернуть фон Калле наизнанку и восстановить своё честное имя. На следующий день она отправляется в Мадрид и прибывает в пятницу — в пятницу утром, если быть точным. В тот же день она посылает фон Калле записку, и к субботе они и вправду встречаются. Теперь, конечно...

— Ники, я понимаю, что вы были...

— Суббота — это шестнадцатое, Мартин. Шестнадцатое декабря. Даже если она увидела фон Калле в пятницу, это было только пятнадцатое.

Саузерленд покачал головой:

— Я не улавливаю, что...

— Мартин, первая телеграмма датирована тринадцатым декабря. Среда, тринадцатое декабря. Фон Калле проинформировал Шпанглера об её приезде в Мадрид тринадцатого декабря, но на самом деле она не приезжала до пятнадцатого, а фон Калле не знал этого до шестнадцатого.

— Что ж, возможно, она предварительно телеграфировала из Виго.

— «Агент Х-21 прибыл...»

— Тогда, может быть, фон Калле неверно проставил даты.

— Мартин, это подстроено, сфабриковано, и вы это знаете. Против неё не могут выстроить дело законным образом, поэтому они подтасовали улики. Только они переврали даты. Передвинули события на сорок восемь часов вперёд.

Грей и Саузерленд встали и пошли, даже не обсуждая это. Они проследовали одной из тех тенистых дорожек, которые Грей никогда не отделял от Зелле. Она тоже была частью нахлынувшей тишины и ветерка, внезапно появлявшегося ниоткуда.

— Почему вы полагаете, что ничего такого ей не приходило в голову, когда её допрашивал Бушардон? — спросил Саузерленд.

— А вы помните, как провели тринадцатое декабря прошлого года?

Они вошли в одну из цветущих рощиц, наполненную тюльпанами и паукообразными папоротниками. Она могла бы ждать и здесь, выглядывая из-за плюща или фигурно подстриженных кустов.

— Если вы правы, — сказал Саузерленд, — я не говорю о том, правы вы или нет... но если вы правы, что бы вы... мы... сделали?

— Слушайте, я знаю, в данный момент ситуация всё ещё неопределённая. У нас достаточно материалов, чтобы поставить соответствующие вопросы, но пристрастный суд всё ещё может нам не поверить. Нам необходимо больше доказательств. Неопровержимые доказательства.

— Свидетель?

— Если возможно. Где в эти дни Данбар устраивает приём?

— Ему предоставили апартаменты в Сен-Жермене, но он также работает и в своём номере в отеле «Континенталь».

— И чем именно он занимается?

— Техническим взаимодействием.

— С Ладу?

— По большей части с ним.

— Кто осуществлял перехваты?

— Их осуществляли объединёнными усилиями. Люди Ладу отвечали за практическую часть. Люди Данбара — за дешифровку.

— Скольких людей вы имеете в виду? То есть со стороны Данбара?

— Десять, может быть, двенадцать.

— Вы кому-нибудь можете доверять?

— Не уверен.

Они вошли во вторую рощицу, более тенистую, чем первая. В тени прятались поганки и длинные ростки свежего моха.

— Должны быть и другие, кто знает, — сказал Грей. — Кто-то в комнате дешифровщиков, переводчик, даже чёртова машинистка... Если Данбар подделывал телеграмму, тогда должен быть ещё кто-нибудь, кто знает об этом.

Саузерленд вздохнул:

— Полагаю, я мог бы проверить расписание дежурств. Может быть, мы получим ключ и узнаем, кто стоял у пульта управления. Также мне кажется, что должна быть какая-нибудь запись, хотя бы для того, чтобы восстановить последовательность событий.

— И прикиньте, можете ли вы разузнать о Бушардоне. Он тоже явно лжёт.

Теперь они подошли к краю пруда, заросшего лилиями, по зеркальной поверхности скользили головастики.

— Вы действительно ненавидите его, — сказал Саузерленд.

— Данбара? Это сложнее, чем ненависть.

— Ей-богу, я ненавижу его. Думаю, ненавидел годами. Но предполагается, что невозможно ненавидеть своего коллегу... особенно в военное время. Вот что так чертовски огорчает в деле Маты Хари. Она всё переворачивает вверх дном. Вы встречаетесь со Шпанглером, чтобы выпить с ним по коктейлю, а я выдёргиваю коврик из-под ног парижской команды взаимодействия. Всё вверх дном.

— Не стоит беспокоиться об этом, Мартин. Игру начал Данбар, а не мы.

— Да... кажется, так... Послушайте, если вы по-прежнему настаиваете на том, что должны увидеть Зелле, нам, вероятно, следует поторопиться.

Не ранее пяти часов дня Саузерленду удалось устроить встречу Грея с Матой Хари, но даже и тогда им дали всего пятнадцать минут. Встреча происходила в том же заднем дворе, где Зелле виделась с Мерриком. Прохладный вечер необычайно тёплого дня, и тротуар был ясно разделён синими и чёрными тенями.

С улицы вели четыре пролёта лестницы, затем ещё одна узкая лестница поднималась к воротам двора. Зелле стояла в последнем квадратике солнечного света, пробивающегося между стен. За нею в тени курил охранник. Она надела простое платье из хлопка и шерстяные носки, плотно завернулась в одеяло. Волосы были перевязаны обрывком тесьмы, выбивалось лишь несколько завитков.

Ворота оставались закрытыми, и тут никто ничего не мог поделать, но, протянув руку между прутьями решётки, Грей всё же смог обнять её.

— Как дела?

Она выдавила улыбку:

— Я получила твой рисунок.

— А письмо?

Она покачала головой:

— Мне передали только рисунок с кошкой.

Опять потянувшись через решётку и вытирая слёзы на лице Маргареты:

— Кошка была самым важным.

Она прижалась лбом к решётке, и он почувствовал запах её волос, пахнущих дешёвым дезинфицирующим средством от вшей.

— Ники, я хочу, чтобы ты знал, — я прошу прощения за происшедшее между нами в Мадриде. Я прошу прощения за сказанное и хочу, чтобы ты знал...

Он прервал её, прижав палец к губам:

— Даже не думай об этом сейчас. Кроме того, ты была права.

Порыв ветра ерошил ей волосы. Шуршала сдуваемая ветром бумага, и что-то перекатывалось по крыше.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда, — прошептал он. И, когда она не ответила, повторил: — Маргарета, ты понимаешь? Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

Она закрыла глаза:

— Я ценю то, что ты пытаешься сделать, Ники, но я думаю, тебе лучше не ввязываться в это. Думаю, нет никакого смысла позволить им расстрелять нас обоих.

Он дотронулся до её руки, переплёл свои пальцы с её пальцами:

— Маргарета, послушай меня. Тебя не хотят расстрелять. Они лгут насчёт улик, и я могу доказать это.

Казалось, она улыбнулась. Глаза её всё ещё были закрыты, но губы словно приоткрылись в слабой улыбке.

— Я люблю тебя, Ники. Я всегда тебя любила, но думаю, не всегда по-настоящему понимала это или признавала до этого самого момента.

— Маргарета, пожалуйста. Телеграммы были...

— Ия знаю, что ты тоже любишь меня, но боюсь, нам обоим не слишком везёт.

Они какое-то время продолжали всё так же... ещё несколько бессвязных предложений, ещё несколько ужасающих мгновений тишины, когда они приникали друг к другу через прутья решётки. Он попытался сказать ей, что она не должна терять надежды, но она только вновь закрыла глаза и улыбнулась. Когда он снова попытался рассказать ей о телеграммах, она покачала головой и ответила, что он не должен делать из себя мишень.

Потом их пятнадцать минут истекло, и охранник докурил сигарету. Когда она уходила, она пробормотала ещё что-то насчёт того испанского монастыря — последняя попытка пошутить. Пыталась ли она внушить ему бодрость? Или она сама цеплялась за надежду, что её не признают виновной? Когда она исчезла, спустившись по задней лестнице, он вдруг осознал, что на самом деле он не принёс ей ничего, кроме обещаний, — ни шоколада, ни орхидей, ни даже ещё одного чёртова рисунка.

Быстро опустилась ночь. Сначала три или четыре стакана, выпитых залпом в кафе, затем выпивка с Саузерлендом в дешёвом отеле недалеко от сен-лазарской тюрьмы. Было около полуночи, лучшее время Зелле. Улицы всё ещё влажны от дождя, шедшего целый час, и Грей подумал, что она могла бы быть частью отражения в каждой лужице.

— Ники... думаю, я нашёл вам свидетеля, — сказал Саузерленд, когда Грей встретился с ним. — Он был одним из моих людей, но сейчас работает с шифровальной командой Данбара.

В такси он продолжил:

— Он убеждён, что кто-то смошенничал с теми телеграммами о Мате Хари, внёс по крайней мере три поправки в текст. И он хочет поговорить с вами. Это много определённее...

За исключением этого, когда они добрались до комнаты в отеле, ничего не казалось вполне определённым. Комната была оформлена в коричневых тонах: протёршийся ковёр, стол с облупившимся лаком и обрывки обоев — всё в той или иной степени коричневое.

— Снял её только по случайности, — улыбнулся Саузерленд. Он поразил Грея непривычно оправдывающимся тоном.

Там была бутылка виски и три стакана. После долгого молчания Саузерленд налил два и один протянул Грею.

— Когда он прибудет? — нетерпеливо спросил Грей.

— Скоро...

— И вы сказали, что знали его прежде?

Саузерленд кивнул.

— Как его зовут?

Короткое сомнение.

— Пайпер. Его фамилия Пайпер.

— И почему он делает это?

— М-м-м? — Саузерленд пожал плечами. — Ну... может быть, он считает, что Чарли скоро снимут, и он не хочет упасть вместе с ним.

— Так он вам сказал?

— Да. Более или менее...

Теперь глаза и голос казались такими же неуверенными, как слова. Грей перешёл к окнам — классическим французским окнам, которые выходили на балкон и пожарную лестницу. Внизу чернела улица, она кончалась у начала аллеи.

Наконец, не поворачиваясь:

— Что за чертовщина творится, Мартин? — Нет ответа. — Что происходит? Кого мы ждём на самом деле?

— Ники, я хочу, чтобы вы знали: я честно расспрашивал. Я честно пытался...

— Кто?

Саузерленд облизал губы, переводя взгляд от кресла к столу, к лампе на столе — уродливому фарфоровому предмету с абажуром, разрисованным цветами.

— Всё намного серьёзнее, чем мы думали. Это уже не только Чарльз Данбар. Это весь Четвёртый этаж. Сейчас она нужна им всем... и я просто не в состоянии противостоять им. И вы тоже, Ники.

— Что это значит, Мартин?

— Это значит, что Зелле стала политической реальностью — любимым шпионом их всех. Всех, кого можно брать в расчёт, вот так.

Грей повернулся, ставя свой стакан:

— Понимаю. Так кого мы ждём?

— Ники, пожалуйста, попытайтесь понять, с вами хотят только поговорить...

— Кто?

Грей услышал их прежде, чем увидел, на лестнице под ним раздавалась поступь по крайней мере двенадцати ног, послышались щелчки взводимых курков. Саузерленд тоже вытащил пистолет, но не успел взвести курок, как Грей навалился на него.

Он схватил Саузерленда за запястье, заламывая руку до тех пор, пока пистолет не выпал... затем дальше, пока не хрустнула кость. Саузерленд опустился на колени, крича, а Грей ударил его локтем в челюсть. Но времени убивать его не было, не было даже времени, чтобы ударить его каблуком под рёбра, — дверь настежь распахнулась.

Их было пятеро: четыре французских офицера и англичанин в пальто и котелке. Грей услышал первый выстрел, когда перелез через перила к пожарной лестнице, и второй, когда спрыгнул на тротуар. Однако он ничего не почувствовал до того момента, пока не достиг начала аллеи. Здесь это пришло — похожее на удар дубинкой или на кипящую воду, которую плеснули на спину.

Лёгкое ранение, сказал он себе. Продолжай двигаться, просто лёгкое ранение. Он поднялся и пошатываясь направился в глубокую черноту между домами. Он понимал, что ни в коем случае не сможет оторваться от них с пулей в плече. Его единственной надеждой было снайперское решение — лечь тихо и неподвижно в тени.

В общей сложности он прождал час, прежде чем они прекратили искать его, целый час, истекая кровью под лестницей дома. Там шныряли крысы, но они не были так агрессивны, как те чудовища в окопах. Он также находил небольшое утешение в том факте, что узнал топографию местности.

Глава тридцать вторая

Комната была большой, с голыми, покрытыми пожелтевшей штукатуркой стенами и световым люком. Кровать размещалась у печи, повреждённая кроватная ножка закреплена кирпичами. В окно виднелся небольшой отрезок выложенной булыжником улицы. На стене — несколько рисунков, но ничего знакомого.

С первых мгновений, проведённых здесь, у Грея появилась мысль, что всё началось именно в такой комнате: узкий матрас возле сварной железной печи, голый дощатый пол и дождевые облака в световом люке. Даже погода казалась такой же — припозднившийся зимний холод в мае.

Его доброй самаритянкой стала пожилая натурщица, которую он рисовал однажды и с которой подружился, Мари Леклерк. Её никогда особенно не волновала судьба Зелле, но она никогда не забывала и доброты Грея. Пришёл врач. Пулю нашли, та застряла в кости. Затем последовали восемь дней борьбы с инфекцией и лихорадкой. Врач оставил небольшое количество морфина, чтобы облегчить физические страдания. Однако опасность оставалась.

И вот — пустая комната, кровать возле печи, кипы окровавленных бинтов на столе. Наконец через десять дней он смог сидеть, но не ходить. Ещё через неделю он смог ходить — пока только до окна. Не однажды неожиданный стук в дверь загонял его в шкаф, где он корчился за старой одеждой, забытыми холстами и ящиками пожелтевших писем. Дважды рана открывалась, когда он тянулся за вещами, лежавшими на ночном столике.

Он был прикован к постели уже около трёх недель, когда — очевидно, в ответ на письмо Мари Леклерк — появился Вадим де Маслофф, как всегда похожий на лохматого пса. Он пришёл в дождь, с чёрной повязкой на левом глазу — ещё один сувенир из Вердена. Грей дремал, слабый от лихорадки. Дождь, эта обстановка — всё напоминало об их первых днях вместе.

— Как поживаешь, Ники?

Грей выдавил улыбку, оставаясь неподвижным: онемевшая левая рука, уставшая правая, воспалённое плечо.

— Я слышал о ней, — сказал де Маслофф.

Грей кивнул:

— Да, думаю, что теперь уже слышали все.

— И мне очень жаль, Ники. Искренне жаль, но думаю, едва ли...

— Она невиновна, Вадим. Она невиновна, и я могу это доказать.

Де Маслофф поднялся со стула у кровати, ища пепельницу. На полу всё ещё оставались следы крови, стоял запах серы и дезинфекции.

— Ты не спрашиваешь, что случилось с моим глазом, — наконец сказал он.

Грей сделал глубокий вдох:

— Хорошо, Вадим, что случилось с твоим глазом?

Де Маслофф пожал плечами:

— Газ. И я даже не увидел проклятого германца. И не сделал фотографии. — Затем, поворачиваясь, неожиданно: — Ники, послушай меня. Ты не можешь продолжать в том же духе. Они уже начали обыскивать квартал, чтобы тебя найти, и, если позабыть обо всём остальном, тебе надо в госпиталь.

Грей с кровати продолжал отрешённо следить глазами за каждым его движением, за беспокойными пальцами, вертящими пробку от бутылки.

— Ты никогда особенно не любил её, да?

— Ники, ради Бога.

— Я не виню тебя... она не из тех женщин, которых можно ценить только как друга. Может быть, если бы ты спал с ней... или провёл несколько дней...

— Ники, прекрати.

На краткий миг в дверях появилась Мари Леклерк, обменялась взглядами с Вадимом де Маслоффом и исчезла. Скоро раздалось бульканье кипящей воды, по-видимому, она стерилизовала новый перевязочный материал.

— Суд должен состояться на следующей неделе, — наконец сказал де Маслофф. — Говорят, у неё очень хороший адвокат. Юноне.

Грей легонько дотронулся пальцами до своего плеча. По крайней мере кровь остановилась.

— Суд станет спектаклем, Вадим.

— Ты не можешь этого знать. У тебя не будет такой возможности. — И глядя на плечо Грея: — Кроме того, в настоящий момент, кажется, ты не сможешь сделать ничего.

Как только Грей собрался с силами, он переехал в более безопасную квартиру, которую де Маслофф подыскал ему у друзей. Квартира находилась на краю города — очередная узкая комната с окном в крошечный садик. Большую часть времени он проводил, составляя детальный отчёт о своих открытиях относительно этих телеграмм. Когда он закончил, набралось более пятидесяти страниц, написанных от руки на больших листах белой бумаги и скреплённых лентой бинта. В лучшие моменты он представлял, как передаст эти страницы одному из наиболее влиятельных друзей Зелле, может быть, Жюлю Камбону или даже герцогу Кумберлендскому. Но потом вновь он видел, как они лежат под досками пола до тех пор, пока их не обнаружит какой-нибудь будущий квартиросъёмщик спустя многие годы после его смерти. Последнюю мысль он старался выбросить из головы.

Глава тридцать третья

Суд над Матой Хари начался 24 июля 1917 года, днём. А предыдущим вечером её перевели из Сен-Лазара в Консьержери[52] рядом с Дворцом юстиции. Здесь после купания и мытья волос ей разрешили выбрать платье на завтрашний день. Она выбрала синее.

День выдался жаркий, нестерпимо душным и влажным он был и в закупоренных судебных конторах. Эдуард Клюне, семидесятичетырёхлетний адвокат Зелле, особенно сильно чувствовал это. Он страдал от сильного сердцебиения. Раздавались жалобы и присяжных. Наконец дождь, шедший около двух часов, принёс небольшое облегчение, но вначале стояла просто невыносимая жара.

У неё оставалось три полных часа до суда, и она провела их, медленно одеваясь в углу своей камеры, потом расчёсывала волосы, сидя на краю лежанки. Она попыталась даже немного отдохнуть. Туши для глаз у неё не было, но один из служителей принёс немного румян. Ей также выдали шпильки для волос и выгладили платье.

После того как она оделась, её провели в другую глухую комнату, рядом с залом суда. Здесь ей дали кофе и кусочек намазанного маслом хлеба. Ещё через полчаса появился её адвокат — знаменитый Клюне, сухопарый седой человек в полосатых брюках. Ходили слухи, что он был её тайным любовником — разумеется, это не так, — на самом деле они были просто друзьями. Войдя в комнату, он взял её за руку, отодвинул остатки завтрака и сел. Его верхняя губа уже покрылась бусинками пота, лицо горело.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Она слабо улыбнулась:

— Лучше, чем я думала.

— Вы выглядите попросту изумительно.

Она вновь улыбнулась:

— Это нам на пользу?

— Думаю, да. Видите ли, суд присяжных целиком состоит из военных.

На короткое мгновение в дверях появилась женщина.

В коридоре слышались шаги и кто-то жаловался на жару.

— Мне кажется, они начнут с очевидных вопросов, — сказал он ей. — Главное — оставаться спокойной и стараться отвечать без колебаний.

— Что, если я совсем не смогу ответить?

— Не волнуйтесь. Говорите только правду. И будьте красивой.

Женщина появилась вновь, обменявшись с Юноне ещё одним взглядом. Вскоре вошёл молодой служащий в мундире. Очевидно, время пришло.

— Да, — спокойно сказал Юноне, — думаю, они уже готовы.

Казалось, секунду она не могла сдвинуться с места, лишь протянула к нему руку через стол:

— Мы боимся, Эдуард?

Председательствовал на суде пятидесятичетырёхлетний полковник Альберт Эрнест Сомпру из Республиканской гвардии. Семь членов суда были избраны из Третьего временного военного совета. Прокурор — скелетообразный Жан Морне (который в конце концов станет прокурором у маршала Петена[53] в следующую войну). Все собрались к тому времени, как заключённую ввели; одни тихо переговаривались между собой, другие молча смотрели на неё.

Она вошла медленно, на шаг позади Юноне; Руки её висели свободно, глаза опущены. Она представляла, что это будет большой зал, отделанный мрамором, а не битком набитая комната суда с рядом окон только на северной стене. Он1а также воображала, что присяжные заседатели будут помоложе, а галёрку заполнят её. друзья из лучших салонов. И было много жарче, чем она ожидала.

Началось с серии безобидных вопросов, как и предсказывал Клюне. Допрашивал её тощий Морне, чей стиль допроса напомнил ей Бушардона. Он старался говорить очень медленно, прохаживаясь туда-сюда. Его глаза, казалось, тоже находились в движении, за исключением тех моментов, когда устремлялись на неё.

Первые вопросы были обстоятельными, рассчитанными только на то, чтобы определить её характер. Он спрашивал об её политических взглядах и почему её столь часто видели в обществе военных. Спросил о её переездах в начале войны и о её явном влечении к молодым офицерам. Затем, не делая паузы, спросил о деньгах.

— Скажите мне, мадам. Хорошо известен факт: германцы обычно очень плохо платят своим шпионам. Тогда чем вы объясните сумму в двадцать тысяч франков, полученную вами от герра Крамера?

Она откинула со лба выбившийся локон — первый из нескольких небрежных жестов, отрепетированных ею накануне вечером. Потом так, будто предмет разговора был недостоин её:

— У меня всегда создавалось впечатление, что герр Крамер рассчитывал на нечто большее, чем деловая связь.

— Если говорить точнее, на что именно, мадам? Этот герр Крамер надеялся на то, что деньги станут основанием для романтических взаимоотношений?

— Я бы выразилась чуть иначе, но в основном верно.

— А вы имеете обыкновение вступать в романтические связи с мужчинами, которые дают вам деньги?

Она хотела улыбнуться, но подумала, что это будет неуместным.

— Нет, я бы не сказала, что это является единственным основанием...

— Отлично, тогда исходя из чего вы предполагаете, что герр Крамер считал, будто может завоевать вашу симпатию при помощи двадцати тысяч франков?

— Полагаю, вы должны задать этот вопрос герру Крамеру.

— Но я спрашиваю вас, мадам.

— Боюсь, я не могу вам помочь.

Наступила короткая передышка, пока Морне совещался со своим помощником, а Юноне обменивался подбадривающими взглядами со своей клиенткой. Затем, без предупреждения, посыпались вопросы, касающиеся артистической карьеры подсудимой, и внезапно Морне вытащил те телеграммы.

Теперь он смотрел на неё пристально с прокурорской скамьи, опираясь на костяшки пальцев. Говорили, что он никогда не прикасался к спиртному, даже к вину. Он также не курил и не ел мяса. Однако его глаза не светились здоровьем, и кожа слишком туго обтягивала череп.

Как и прежде, сначала вопросы казались относительно безобидными. Он хотел знать, почему она предпочла остановиться в Мадриде в отеле «Палас», а не в «Рице». Затем последовала серия вопросов о её финансовом положении и особенно её образе жизни в Испании.

Она отвечала осторожно, следя за тем, как он вертит в руках карандаш.

— Мадрид — довольно недорогой город, — сказала она. — Можно жить очень хорошо почти без денег.

— Но вы едва ли жили без денег, мадам. Одно ваше проживание обошлось в пятнадцать тысяч песет. И определённо должны были быть и другие расходы. Возможно, одежда? Драгоценности?

Она удерживала его взгляд ещё мгновение, следом взглянула на присяжных:

— Не заведено, мсье, чтобы женщина сама себе покупала драгоценности.

— Разумеется, нет. Только, чтобы закладывала их. — Улыбки. — Теперь скажите мне, мадам, как вы управлялись с деньгами в Мадриде?

— Я до этого получила некоторую сумму от друга в Голландии.

— От барона ван дер Капеллена?

— Да.

— И эти деньги поддерживали вас с того времени, как вы покинули Англию, до вашего ареста в Париже?

— Барон всегда был очень щедрым человеком.

— Тогда почему вы нашли нужным попросить дополнительно пять тысяч франков у германского шпионского центра в Берлине?

Её ответ никого не удовлетворил.

— Как я сказала раньше, все деньги, полученные мной из-за границы, приходили только от барона.

— Кроме, конечно, пяти тысяч франков, упомянутых в этой телеграмме... верно?

— Но, мсье, это не так.

— Тогда как вы объясните написанное в этих телеграммах?

— Я не стану этого объяснять. Я отрицаю их.

— Отрицаете, мадам? Как вы можете их отрицать? В настоящий момент я держу точные копии телеграмм в руке. Как вы решаетесь отрицать их? Скажите, пожалуйста, я уверен, суду чрезвычайно интересно будет узнать... как вы решаетесь отрицать их?

И так продолжалось ещё тридцать или сорок минут: серии разоблачающих вопросов о документах и ответы, которые являлись только отрицанием. В течение этого времени она обнаружила, что опять обвивает пальцы платком, закручивая его в жгут.

...Суд удалился около семи часов. Ожидаемый ливень с грозой миновал, и вечер оставался жарким и безветренным. После ужина, состоявшего из нарезанной кусочками свинины и картофеля, её снова заперли в её временной камере. Женщина-охранник стояла так, чтобы видеть решётку, и была начеку в случае задуманного самоубийства.

Камера находилась в конце длинного и узкого коридора. Здесь отсутствовали окна и настоящая вентиляция. Скудный свет. Войдя, она разделась, оставшись лишь в короткой комбинации, и легла на койку. Сначала сверху слышались протяжные голоса и звуки. Постепенно всё успокоилось. К тому времени, как появился Чарльз Данбар, фактически воцарилась тишина.

Он, должно быть, наблюдал за ней, прежде чем она проснулась. Он сидел в кресле охранницы и смотрел на её лицо через решётку. Его пальцы сжимали сигарету, а несколько окурков валялись на полу. На выступе, кажется, стояла бутылка виски или бренди. Тусклый взгляд, вокруг глаз его тёмные круги.

— Привет, Маргарета.

Она села и потянулась за чем-нибудь, чтобы прикрыть обнажённые бёдра, но простыни и одеяло исчезли.

— Что тебе нужно, Чарльз?

— Поговорить. Ведь прошло много времени.

Она обняла руками плечи, будто замёрзла:

— Да, прошло много времени.

— И кажется, ты не слишком много обо мне думала?

Она вздохнула. Её волосы всё ещё были влажными от пота, и потому вокруг лица легли тёмные завитки.

— Нет, Чарльз. Никогда слишком много о тебе не думала. И это явная ошибка.

Он поднялся, отпер дверь и шагнул внутрь. Он стал значительно толще, чем она помнила, особенно мясистыми выглядели руки.

— Я хочу, чтобы ты знала — мне жаль, что так всё обернулось. Мне искренне жаль, и если я могу сделать ещё что-нибудь...

Она закрыла глаза, опять глубоко вздохнув:

— Спасибо, Чарльз. Но я вправду думаю, что ты сделал уже достаточно.

Он прикурил новую сигарету и сел рядом с её койкой. Она подтянула колени к груди, её обнажённые бёдра и плечи казались ещё обнажённее на фоне этого плотного человека в нарукавниках.

— Между прочим, — внезапно сказал он, — ваш друг-художник причинил нам множество неприятностей, а теперь как будто исчез. Скрылся, без сомнения, у своих друзей-художников...

Она склонила голову к коленям:

— Почему ты это делаешь, Чарльз? Почему ты пытаешься причинить мне боль?

Она услышала, как он выдыхает сигаретный дым, затем почувствовала — его палец играет с её волосами.

— Я не пытаюсь причинить тебе боль, Маргарета. Я просто хочу удержать тебя, чтобы ты не делала больно другим. Думаю, ты можешь это понять.

Она хотела оттолкнуть его руку, но словно не в состоянии сама была поднять руки. Должно быть, от жары.

— Я также хочу, чтобы ты знала — лично я на тебя не сержусь, — сказал он. — Я даже не представляю, что мог бы когда-нибудь на тебя рассердиться. От тебя не жду того же... но, возможно, ты поймёшь когда-нибудь правду. Я и в самом деле очень сильно люблю тебя. — Его рука скользнула к её затылку, прилипнув на мгновение, словно отвратительный краб, однако она уже собралась с силами и сняла её.

Теперь он провёл рукой по своим глазам. Может быть, он плакал? Или это опять только пот?

Спустя какое-то время она сказала:

— Ники был прав. Ты сумасшедший. — И добавила про себя: «Жалкий, что ещё хуже».

Он, казалось, не слышал.

— Ну, я должен идти, Маргарета. Ужасно приятно говорить с тобой. Может, я приду ещё раз, прежде чем закончится суд.

Суд подходил к концу. Оставалось не более пяти часов. Знойная среда. Суд возобновился утром. Сначала несколько замечаний Сомпру, затем чтение показаний отсутствующих свидетелей. Больше половины вызванных не явилось — некоторые действительно задержались, большинство просто не хотели оказаться замешанными. Из остальных присутствовали только маникюрша, предсказательница будущего и случайный любовник из тех — лучших — дней.

Заключительные заявления начались в судебном заседании сразу после полуденного перерыва: сначала Морне с аккуратным резюме правительства, которое можно было ожидать, потом защита с элегантной, но чуть искусственной мольбой об оправдании. Отложите в сторону предубеждения, рождённые злобой дня, увещевал присяжных Юноне, изучайте только то, что было сказано, а не то, что подразумевается. Помните, одна жизнь не менее значима, чем сотня жизней, и если мы осудим невиновного, в конечном счёте будем осуждены мы все. Пока это продолжалось, она сидела, застыв и уставившись на пустую раму, которая некогда заключала в себе картину с изображением Христа.

Прошло приблизительно сорок пять минут между этими завершающими заявлениями и приговором, и она опять сидела в одиночестве, теперь в комнате под лестницей. Здесь из двух овальных окон открывался великолепный вид на город. Небо было белым, и только на севере плыли последние дождевые облака. Единственный близкий звук — треск одинокой пишущей машинки.

Она стояла спокойно, вцепившись обеими руками в прутья решётки.

Но оказалось, что она должна сесть, даже если это значило удалиться от окна, оторваться от прекрасного вида, она должна сесть. В своих ранних фантазиях она видела этот момент как чрезвычайно значительный, отмеченный чем-то вроде откровения последней минуты и осознания мира. Она бы удовольствовалась небольшим количеством туши для ресниц и стаканом белого вина, это помогло бы ей встретиться с судом лицом к лицу.

Было около четырёх утра, когда её повели обратно в зал суда. Температура — восемьдесят градусов по Фаренгейту, и облегчения не видно. Прошедший чуть раньше дождь едва ли смочил улицы, и все чувствовали себя измождёнными. Заключённая, позднее вынуждены будут сказать наблюдатели, выглядела безучастной. Её адвокат истекал потом. Даже судья с трудом держался, но, преодолевая всеобщее утомление, зачитал приговор: смерть.

Глава тридцать четвёртая

После суда прошло три знойных дня. И вдруг — внезапный ветер, отдалённый гром, а потом — дождь. Грей лежал на узкой кровати, изучая своё плечо. Услышав звук дождя, он надел рубашку и вышел на балкон. И тогда, хотя ему никто не говорил, он понял. Он понял.

Де Маслофф пришёл около четырёх часов, Грей сперва увидел его издалека, по крайней мере, в пятидесяти ярдах. Несмотря на дождь, тот шёл по переулку очень медленно. Здоровый глаз его был направлен на тротуар. Он даже не пытался обходить лужи.

Они встретились на небольшой террасе над садом. Там росли азалии и классические розы на длинных стеблях. И там, конечно, чётко чувствовалось присутствие Зелле.

— Говорят, остаётся хороший шанс для апелляции, — говорил де Маслофф. — И, разумеется, нельзя исключить возможности помилования.

Грей всё ещё не мог прикурить сигарету, не мог даже пошевелить рукой.

— Почему бы тебе не сказать это просто, Вадим?

— Ники, послушай. В подобных ситуациях всегда есть возможность. Заступничество Голландии. Президентский пересмотр...

— Просто скажи это, Вадим. Её собираются убить...

Молчание друга, сейчас громче крика, стало как бы подтверждением. Он поднялся со своего стула и подошёл к краю террасы. Спустя ещё мгновение он начал разминать плечо, двигая им вверх и вниз, вперёд и назад. Плечо было словно деревянное, и он не мог справиться с болью.

— Где она?

— Ники, не делай этого.

— Где?

— В Сен-Лазаре. Ники, ради Бога, послушай меня...

— А где Данбар?

— Ники, пожалуйста.

— Где?

— Четвёртый этаж «Континенталя». Ники, не делай этого.

Чтобы закрыть тему, Грей повернулся и взглянул на него, он видел, как закрывается здоровый глаз.

— Я не прошу твоей помощи. Я просто хочу, чтобы ты не пытался меня остановить.

— Ники, если бы ты только мог увидеть себя хоть на мгновение, только на одно мгновение.

— Однако мне понадобится твой револьвер. И несколько патронов.

— Ники, как ты можешь считать, что она такого заслуживает? Как ты можешь считать, что кто-нибудь заслуживает такого?

Грей опять начал разминать плечо — вверх и вниз, вперёд и назад.

— Ты никогда её особенно не любил, так, Вадим? Я имею в виду, она тебе никогда по-настоящему не нравилась?

И вновь молчание друга — громче крика — стало подтверждением.

Грей ушёл из дому сразу после того, как стемнело, он шагал пешком по окольным улицам. Дождь на время сменился тёплым ветерком, наполнившим воздух знакомыми запахами угля и отбросов, овощей и масла, влажной листвы из окружающих садов.

Пройдя первую милю, он осознал, что его плечо снова болит, поэтому он немного посидел, пока не утихла боль. Потом он заспешил, ибо, кроме всего прочего, она тоже ждала слишком долго. Повсюду стояли военные фургоны, и только бульвары были всё ещё живы. В боковых улицах встретилось несколько проституток, но ни одна не выглядела настолько совершенной, чтобы идти на убийство ради неё.

Время близилось к десяти, когда он добрался до «Континенталя». Швейцар удалился, а ночной портье, казалось, наполовину спит. Как и во всех излюбленных отелях Данбара, обстановка была, разумеется, английской. Доносились запахи варёного мяса и лавровишневой воды, в чайной комнате стояли искусственные растения в горшках. Здесь висел даже портрет короля, который, по словам некоторых, тоже однажды спал с Зелле.

Как и говорил де Маслофф, комната Данбара находилась на четвёртом этаже — его драгоценном четвёртом этаже. До этого Грей беспокоился: вдруг его там нет, но теперь, в колодце лестницы, ему казалось, что он чувствует его присутствие. Наверное, бродит при свете лампы с бутылкой джина и очередной фотографией Маты Хари. «Чарльз удивительно эмоциональный и сложный человек», — сказала она ему вскоре после того, как они встретились. Что бы она сказала сейчас?

Последний коридор был тихим и пустым. Не доносилось никаких звуков и из соседних комнат, не было даже гудения лифтов. Грей подошёл к двери, вытащил револьвер, снял пальто и положил рядом с собой на ковёр. Он уже решил, что, если Чарльз спросит, кто стучит, он ответит невнятно по-французски: telegramme — это выглядело бы уместным.

Данбар ответил на стук Грея, не сказав ни слова, отступив от двери, как любой джентльмен, которому нечего бояться. Грей ударил его дважды, устремившись внутрь, — первый раз по губам дулом револьвера, затем коленом в пах.

Данбар несколько минут не вставал с пола. Руками он зажимал мошонку, а изо рта натекло изрядное количество крови. Грей закрыл дверь на замок, отодвинув абажур, налил себе стакан джина. Ножка стола была вдребезги разбита, и по ковру рассыпались документы — письма на бежевой почтовой бумаге с гербом его величества, листы машинописи на тонкой гладкой бумаге, жёлтая бумага с написанными от руки заметками и дюжина фотографий Зелле.

Старые фотографии, времён её первого заграничного тура. Грей увидел, что Данбар что-то нацарапал на обороте одной фотографии, но не смог разобрать надпись.

— Вы никогда не видели её ранних представлений? — спросил Грей.

Глаза Данбара продолжали следить за ним, находящимся в другом конце комнаты.

— После этого я не смогу защитить вас, Ники.

— Лично я всегда считал, что она была тогда лучше. Возможно, не так совершенна технически, но удивительно непосредственна.

— Я предупреждаю вас. Будут очень серьёзные последствия...

— Вам действительно следовало посмотреть её представление в «Олимпии», Чарльз. Поверьте мне, в тот вечер она танцевала так, что захватывало дух.

— Слушайте, Ники, я не хочу видеть, как вам причинят боль...

Грей пересёк комнату и двинул Данбару каблуком в основание позвоночника.

— Я тоже не хочу видеть, как вам делают больно, Чарли.

Глаза Данбара оставались открыты. Следы рвоты перемешались на ковре с кровью.

— Я не знаю, чего вы хотели добиться, но вы наверняка не сможете...

— Заткнись.

Он налил второй стакан джина и поместил его на выступ окна рядом с головой Данбара.

— Расскажите мне о ней, Чарльз. Как её там содержат?

— Ещё не поздно остановиться, Ники. Я всё ещё могу взглянуть по-другому.

На письменном столе лежала автоматическая ручка. Грей схватил её и швырнул на грудь Данбару.

— Вот, нарисуй нам небольшую схему. Я хочу знать, где находится её камера. Точное расположение.

— Ники, это начинает становиться...

— И укажите, где располагается охрана. Ведь нам нужно это знать.

— Ники, ради Бога. Чего вы надеетесь добиться?

Грей, сдёргивая телефон со стены:

— Так вот, Чарли. Вы её туда засунули, и теперь вы вытащите её оттуда.

Это были две долгие мили — от «Континенталя» до Сен-Лазара, даже ещё длиннее для того, кто избегает бульваров. К тому же Данбар вёл машину плохо, она дважды заглохла на улице Клэр и ещё раз — не доезжая до зоопарка. Опять полил дождь.

Данбар должен остановить машину у края тюремной стены, сказал Грей. Отсюда они пройдут к основным воротам. Если они встретят охрану, он должен назвать себя и потребовать встречи с заключённой. Неверное слово или жест положат конец его жизни.

— Ники, позвольте мне сказать всего одну вещь.

— Как только она выйдет оттуда, мы вернёмся к машине. Вы понимаете?

— Послушайте, у меня нет такой власти, чтобы сделать это.

К тому времени, как они увидели тюремные стены, дождь превратился в морось. Когда они выбрались из машины, Грей перекинул плащ через руку, чтобы спрятать револьвер, и подошёл к Данбару; к главным воротам они двинулись пешком.

Подход к воротам был длинным и узким — выложенная булыжником дорожка меж высоких стен. За исключением сторожки у ворот и башен наверху, нигде не было света. Подойдя к Данбару, он опять прижал револьвер к его рёбрам, подгоняя его вперёд. Стояла тишина, единственный звук — стук их каблуков по булыжникам и, наверное, биение её сердца, синхронное с его шагами...

Он представлял, что это война — война, на которой он всегда воевал, — бетонная ничейная земля, медленный подход к окопу врага, одолженный револьвер и нелепый, но тем не менее злобный заложник. Если тактика и была несколько нетипичной, то лишь потому, что неравенство было вопиющим — армия, состоявшая из одного, против мира. Их мира.

Он шёл чуть одеревенело, потому что плечо опять стало саднить, шёл, устремив глаза на ворота перед собой, ворота, которые являлись единственной целью. Он держал револьвер на уровне бёдер Данбара — таков этикет. Он пытался удержать себя от мыслей о Маргарете. В шестидесяти футах он смог различить первых охранников: две покачивающиеся фигуры на фоне башни. Ещё ближе — и у ворот появились ещё двое. Они едва ли могли предположить, что затевается... Все влюблённые находятся в состоянии войны с миром, сказала она ему однажды с улыбкой. Истинности сказанного никто из них не мог понять до настоящего момента, когда она цеплялась за решётку своей камеры, постукивая пальцем в такт его шагам. Да, подумал он, Маргарета, несомненно, чувствует, что я близко...

Последние пятьдесят футов были особенно темны, сетчатые тени от стен до башен, и намёк на свет с улицы. Всё же ему казалось, он в состоянии слышать теперь, как она шепчет его имя. Ни-ки. И опять, как звук захлопывающейся двери или даже затвора винтовки... Ни-ки, Ни-ки...

Он повернулся, оглядываясь на стекающиеся сюда улочки, затем на стены впереди. Хотя не было ничего подозрительного, но она явно пыталась сказать ему что-то... Ни-ки... Даже Данбар должен сейчас это слышать, тоже колеблющийся, пока она продолжала... Ни-ки — в точности, как тихий щелчок патрона, скользнувшего в патронник.

Впечатления нахлынули на него прежде, чем он и впрямь увидел солдат: французские винтовки, судя по звуку скользнувших затворов. Офицеры ждали только, пока Данбар окажется на виду, прежде чем отдать приказ стрелять. Де Маслофф никогда бы не предал его, если бы у него было время узнать её...

Он услышал голос Вадима, кричащего близко по-английски и по-французски: «Не стреляйте. Бога ради, не стреляйте в него».

Затем включили свет, длинные дуговые лампы, направленные на него с башен и чётко очерчивающие каждый булыжник.

Он услышал, как Данбар кричит что-то ему в ухо, и попытался ударить его по губам, но тот уже упал на булыжники.

Выстрелы — два, может, три у его ног и четвёртый в его левое бедро. Он не повалился, когда Зелле была столь близка. Он просто споткнулся, оглядываясь вокруг себя, как раненый бык, и затем продолжал медленно идти.

Казалось, они колебались, прежде чем снова открыть огонь. Кто-то даже кричал, приказывая, но тем не менее ничего... затем последний слабый шаг вперёд и последний выстрел, останавливающий его.

Теперь он лежал очень тихо, чувствуя, как влага сочится сквозь его одежду, тупая боль поднимается от ног. Хотя казалось, крови очень много, он понимал, что всё не так уж плохо, скорее рана из тех, о которых молятся на фронте. А пока он слышал приближающиеся шаги по крайней мере дюжины её ревнивых любовников... Данбар, Михард, Шпанглер... объединившихся наконец, чтобы помешать ему забрать её.

И их глашатай, его старый друг де Маслофф...

— Боже, Ники. Боже, клянусь, я не хотел этого...

— Почему ты сказал им, Вадим? — Как будто ответ не отражался в его глазу.

— Ники, ты должен понять, я беспокоился. У меня не было выбора...

— Почему? — Как будто это не было написано в глазах у всех.

— Потому, чёрт побери, что она просто этого не заслуживает.

Он отказался слушать, как и всегда.

После этого он видел её только издалека. Он провёл четыре дня в изолированной палате, потом его перевели в клинику на краю Таверньи — ещё одна белая комната с зарешеченными окнами. Там среди регулярных доз морфина и нескольких осложнений она являлась в основном в грёзах. Некоторые из них были яркими, другие обычными... из тех мелькающих перед глазами видений, ко торые одолевали его годами. Самым лучшим, однако, было то, где она являлась на фоне ночного неба, притягивающая его к себе... на высоте в тысячу футов, над городом, который она любила.

Глава тридцать пятая

В камере Маргареты были две небольшие вентиляционные щели, две прямоугольные отдушины прямо под потолком. Хотя через эти отдушины можно было выглянуть наружу, обзор оставался крайне ограниченным. Она могла увидеть клочок неба и часть сортировочной станции... но, определённо, она не смогла бы увидеть Грея.

Всё же, услышав выстрелы, она впала в отчаяние, из которого никто не мог её вывести. Преданная сестра Леонида более трёх часов пыталась сделать это, но Зелле не могла сказать, что её беспокоит. Вызвали врача Бизара, однако и его попытки также не увенчались успехом. И вдруг внезапно, как и начались, рыдания прекратились, и она опять затихла и в последующие дни оставалась несколько отстранённой; казалось, она явно обрела покой, придающий ей силы.

Соблазнительно представить, что Маргарета Зелле и Николас Грей соединились в некоем духовном объятии, но, возможно, лучше попрощаться и не притворяться, будто мы можем услышать их мысли. Бизар оставил нам достаточно материала в своих мемуарах, чтобы мы представили, как она себя чувствовала в последние недели. Существуют также свидетельства сестры Леониды и мемуары, повествующие о попытках её адвоката спасти её.

Кажется, надежда поддерживала её в эти дни, надежда и мучительная... упорная... вера во французскую юстицию. Она была занята перепиской: просьбы о помиловании, мольбы о вмешательстве Голландии. Она проводила добрую часть времени, разговаривая со служительницей из сестёр милосердия и читая Библию. Хотя её здоровье оставалось без изменений, она продолжала страдать от бессонницы и приступов дурноты. Её настроение, казалось, не ухудшилось, и несколько свидетелей позднее вспомнят, что она даже иногда смеялась. В ответ на заинтересованный вопрос сестры Леониды, какие танцы она обычно показывала, Зелле даже изобразила несколько невинных па... которые с течением времени в устах молвы превратились в балет, исполненный без одежды.

В её комнату вошли утром в понедельник, спустя три недели отвергнутых апелляций и незамеченных петиций. Она спала. Бизар дал ей двойную дозу хлорала, и сестре Леониде пришлось тормошить её, чтобы она проснулась. Она приподнялась на локтях, и взгляд её медленно переместился с коленопреклонённой сестры на лица четырёх стоявших сзади заседателей — Бушардона, Альберта Сомпру, доктора Соке и Эмиля Массара из парижского Военного ведомства. В этот момент услышали, как она прошептала:

— Но это невозможно... невозможно...

Они оставили её с сестрой Леонидой, чтобы она могла одеться, но несколько минут она просто продолжала сидеть на краю койки. Было довольно холодно, свет едва брезжил. Наконец сестра положила руку ей на плечо и прошептала:

— Думаю, уже пора.

Зелле покачала головой и улыбнулась:

— Не беспокойтесь, сестра. Я не могу представить, чтобы они начали без меня.

Ей дали на выбор два платья. И сначала протянули простое белое.

— Как вы думаете? Слишком жертвенно?

При этом сестра чуть не заплакала и не смогла ответить.

— Да, чересчур жертвенно. — И она выбрала жемчужно-серое с синим плащом и соломенную шляпку с вуалью.

Пока она одевалась, она была молчаливой, лишь выразила благодарность за ручное зеркало, которое сестра прислонила к стене. Её публика ждала должного внимания к деталям: волосы, макияж, украшения. К несчастью, не принесли тушь.

Прошло около семи минут между моментом, как она кончила одеваться, и тем, как она сошла по главной лестнице. Бизар вернулся с коллегой для обязательной формальности — официального заявления, что она не беременна. А пока несколько молодых республиканских гвардейцев прибыли, чтобы контролировать толпу внизу. Температура — всё те же тридцать пять градусов по Фаренгейту. Повсюду туман.

Из камеры её сопроводили в кабинет на первом этаже, известный как Авиньонский мост. Именно здесь она перешла из ведения охраны Сен-Лазара под официальную опеку военных. Именно здесь были написаны три последних письма, позднее переданные её адвокату. Прощальных объятий не было, и только сестра Леонида плакала.

Несколько автомашин, в том числе и чёрный «рено» для заключённой, поджидали внизу, во дворе, под проливным дождём. Преподобный Арбу уже устроился на заднем сиденье, в то время как сестра Леонида ждала на обочине. Хотя улицы были всё ещё пустынны, если не считать продуктовых фургонов в предрассветных сумерках, невозможно было удержаться, чтобы не вообразить сотни глаз, пристально следящих из затемнённых окон.

Первые несколько миль она молчала, глядя прямо перед собой. Последние десять дней деревья сбрасывали листву, постепенно всё более и более обнажая её город. Даже на краю Венсенна она смогла разглядеть толпу — больше сотни пришедших посмотреть, как она умрёт.

— Кто это? — спросила она. — Чего им надо?

Никто не ответил, а преподобный Арбу продолжал читать Библию. Прочие зрители выстроились вдоль дороги от ворот дворца, а ещё больше их было по периметру полигона... Но если бы она захотела увидеть знакомое лицо, ей пришлось бы испытать разочарование. Ни один, на ком лежала ответственность, не ждал её: ни Жорж Ладу, ни Бушардон, ни даже Чарльз Данбар. По большей части тут присутствовали только зеваки и журналисты, которые всегда следовали за ней по пятам.

Вереница машин остановилась на краю поля. Первыми подошли капитан Тибо и капитан Робиляр, но преподобный настоял на том, чтобы ему разрешили дочитать двадцать третий псалом, прежде чем позволил им забрать её. Деревянный столб — в шесть футов высотой и десять дюймов в обхвате — возвышался на травянистом склоне под тополями. Двенадцать стрелков в два ряда выстроились в двадцати шагах. Всё ещё стискивая руку сестры Леониды, Зелле лишь мгновение колебалась, прежде чем шагнуть на поле. Никто не говорил, пока она шла к столбу.

Теперь оставалось всего несколько минут, краткий отрезок времени для того, чтобы налить традиционную порцию рома или официально зачитать приговор. Сестра Леонида и преподобный Арбу уже покинули поле. Двое сопровождающих офицеров привязали её к столбу. Третий вытащил свою саблю. Несмотря на то что стрельба французов отличается отменной меткостью, только четыре пули поразили её — одна в левое плечо, одна под правую грудь и две в сердце.

Монсеррат

Тех, кто ищет место захоронения Маты Хари, обычно направляют к безымянной могиле на Пер-Лашез в Париже. На самом деле её тело забрали в диссекционную местного муниципального госпиталя. Останки, очевидно, сожгли, и нет никаких записей о том, что сделали с пеплом.

И всё же что-то осталось. Последнее письмо к дочери и краткая записка с благодарностью адвокату. Позже возник слух, что она написала и Рудольфу Шпанглеру, но на самом деле она даже не вспомнила ни об одном из своих бывших любовников, кроме Николаса Грея.

Письмо попало к нему приблизительно через месяц после казни, доставленное кружным путём в госпиталь в Таверньи. Оно пришло в среду, а в следующий вторник Грей перемахнул через стену и исчез.

Сначала предприняли несколько вялых попыток отыскать его, и британцы выразили мимолётный интерес к сообщениям о том, что он убежал в Испанию. Однако только годы спустя журналисты принялись разыскивать его на вершинах Монсеррата.

О Николасе Грее ходило почти столько же слухов, сколько о Мате Хари. Некоторые заявляли, что он в конце концов сошёл с ума, в то время как другие утверждали, будто горе превратилось в ярость и он погиб, пытаясь убить Чарльза Данбара в Лондоне. Не более чем слухи. А какие слухи распространялись о Зелле?

На протяжении всех 1920-х и 1930-х годов говорили — она каким-то чудом выжила, чтобы соединиться со своим английским художником на обдуваемом ветрами испанском плато. А некоторые даже клялись, что видели, как она танцевала в некоем безымянном кастильском кафе.

В конце концов, мало что мы можем знать наверняка, за исключением того, что если хоть один мужчина любил её, тогда, вероятно, она вечно жива.

Послесловие автора

«Любивший Мату Хари» — фантазия, выросшая из правды. Разумеется, Мату Хари казнили на рассвете 15 октября 1917 года за преступление против Франции. Останки затерялись в муниципальной диссекционной, а её личные вещи были проданы для покрытия судебных издержек. Однако куда важнее то, что всё дело действительно выстроено на горстке телеграмм, которые, как твёрдо уверен автор, являются фальшивкой.

Если говорить кратко, выводы Николаса Грея, касающиеся тех телеграмм, справедливы — даты неверны. То есть её обвинили на основании телеграммы, которая не могла существовать лишь потому, что речь там идёт о событии ещё не случившемся к тому моменту, как послали телеграмму. Есть и другие, более тонкие противоречия, касающиеся денег, и того, что ни один профессиональный разведчик — ни тогда, ни теперь — никогда не включит детализированное описание своего агента в такое послание.

В основном точны портреты Жоржа Ладу, Бушардона, Крамера, сэра Бэзила Томпсона и большинства других второстепенных персонажей. Существовал и Вадим де Маслофф, хотя его предательство по отношению к Зелле менее очевидно.

Самые значительные отклонения от фактов затрагивают сюжетную линию. Чарльз Данбар, Мартин Саузерленд и Рудольф Шпанглер выдуманы. Хотя я и считаю, что человек, подобный Данбару, вполне мог существовать, его история — чистая выдумка. Ранняя связь танцовщицы с Роланом Михардом равным образом выдумка, так же как и события в Фонтенбло.

И наконец, хотя мне и горько это признавать, не было, насколько я знаю, человека, который любил бы её столь самозабвенно, как художник Николас Грей.

Д. Ш.

Монреаль, 1985.

ОБ АВТОРЕ

Дэн Шерман — современный американский писатель, живёт и работает в Лос-Анджелесе в Калифорнии, мастер шпионского и биографического романа. Наиболее известны его произведения «Белый мандарин», «Берлинский принц», «Династия шпионов». Роман «Любивший Мату Хари», написанный в 1985 г., ценен своей оригинальной, выстроенной на скрупулёзном исследовании документов трактовкой легенды об одной из самых обольстительных, окутанных тайной женщин Европы.

Примечания

1

...Венсенна... — юго-восточный пригород Парижа. В старину, в 1337—1370 гг., здесь был укреплённый феодальный замок, впоследствии заменённый дворцом, который служил резиденцией французских королей. Дворец и парк, называемый Венсеннским лесом, сохранились и доныне.

2

...выбитого под Верденом… — Во время Первой мировой войны с февраля по декабрь 1916 г. 5-я Германская армия пыталась прорвать фронт французских войск в районе Вердена. В длительных жестоких боях обе стороны понесли большие потери.

3

По преданию, здесь хранится чаша Святого Грааля... — По легенде, чашей Святого Грааля пользовался Христос перёд смертью. Её долго разыскивали рыцари короля Артура.

4

Тюильри — изначально так назывались парк и дворец — резиденция правителей Франции в Париже. Дворец разрушился, а знаменитый парижский парк Тюильри существует и ныне.

5

...на индиговое нёбо... — Индиго — кубовый краситель синего цвета; известен с глубокой древности, добывался из индигоносных растений.

6

Саронг — одежда жителей Индонезии и сенегальцев Шри-Ланки: кусок ткани или батика, обёрнутый вокруг бёдер в виде длинной юбки.

7

Жан Кокто (1889—1963) — французский писатель, художник, театральный деятель, кинорежиссёр и сценарист, автор многих романов, поэм («Трудные дети», «Трудные родители» и др.), фильмов («Орфей», «Завещание Орфея», «Кровь поэта» и др.), был близок к сюрреализму.

8

Гойя Франсиско Хосе де (1746—1828) — знаменитый испанский живописец и гравёр. Его картины поражали современников смелой фантазией, острой гротескной характеристикой.

9

Замок (фр.).

10

...своей Цирцеей... — Цирцея (Кирка) — в греческой мифологии волшебница с острова Эя, которая обратила в свиней спутников Одиссея и его самого удерживала год на острове. В переносном смысле — коварная обольстительница.

11

...прусскую победу при Седане... — Во время франко-прусской войны 1870—1871 гг. около Седана в сентябре 1870 г. германские войска под командованием генерала X. Мольтке окружили и разбили французскую армию маршала М.-Э. Мак-Магона. Армия во главе с императором Наполеоном III капитулировала, что явилось толчком к падению Второй империи.

12

Пруст Марсель (1871—1922) — французский писатель, автор знаменитого цикла романов «В поисках утраченного времени» (т. 1—16, 1913—1927).

13

Камбон Жюль (1845—1935) — французский дипломат, посол в Берлине с 1907 по 1914 г.

14

Пуччини Джакомо (1858—1924) — итальянский композитор, автор опёр «Манон Леско», «Богема», «Тоска», «Чио-Чио-сан», «Турандот».

15

Массив Жюль (1842—1912) — французский композитор, автор опёр «Манон», «Вертер», «Тайс» и др., профессор Парижской консерватории.

16

...безымянном графе... каком-то... выдуманном принце. — Известно, что среди поклонников и близких друзей Маты Хари были герцог Кумберлендский, барон Ротшильд и принц Монако.

17

Ренуар Огюст (1841—1919) — французский живописец, график и скульптор, близкий к импрессионистам.

Моне Клод (1840—1926) — французский живописец, один из главных представителей импрессионизма.

18

Дункан Айседора (1878—1927) — американская танцовщица, родоначальница танца модерн. В своём искусстве использовала древнегреческую пластику, танцевала без обуви и в хитоне. В 1921 —1924 гг. жила в России, была женой С. Есенина.

19

...яйцо Фаберже... — Имеются в виду пасхальные яйца — изделия известной русской ювелирной фирмы Карла Фаберже.

20

Кампус — студенческий городок.

21

Штибер Вильгельм (1818—1882) — один из руководителей прусской политической полиции.

22

...Лоншан... — Ранее здесь, в Булонском лесу близ Парижа, находился старинный женский монастырь, закрытый в 1790 г. В настоящее время место это служит скаковым кругом.

23

Казанова Джованни Джакомо (1725—1798) — итальянский писатель, знаменитый авантюрист, запечатлевший свои приключения в известных «Мемуарах».

24

...мастихином... — Мастихин (от ит. mestichino) — стальная или роговая пластинка в виде лопатки или ножа, применяется в живописи для удаления красок с полотна, нанесения грунта, чистки палитры, иногда для нанесения красок.

25

...жертвоприношение... подобное совершённому в Аженкуре — В 1415 г. при Аженкуре во Франции произошла известная битва, в которой английские войска под предводительством Генриха V одержали победу.

26

...в дормиториях (от лат. dormitorium) — спальнях.

27

...чиппендейловского стиля... — Чиппендейл — семейство английских краснодеревщиков, которые в XVIII веке создали композитный стиль для мебели красного дерева.

28

Бечевник — береговая полоса вдоль рек, озёр, которая используется для сплава.

29

...Второй Балканской войны. — Имеется в виду война 26 июня—10 августа 1913 г. Болгарии против Греции, Сербии и Черногории, к которой присоединились Румыния и Турция. Завершилась поражением Болгарии. Балканская война привела к обострению международных противоречий, ускорив начало Первой мировой войны.

30

Дягилев Сергей Павлович (1872—1929) — русский театральный и художественный деятель. Вместе с А. Бенуа создал художественное объединение «Мир искусства», был организатором выставок и концертов русского искусства в Европе — знаменитых Русских сезонов (с 1907 г.). Широко известна была в мире труппа «Русский балет С.П. Дягилева» (1911—1929).

31

Нижинский Вацлав Фомич (1889—1950) — русский артист, знаменитый танцовщик и балетмейстер, участник труппы С.П. Дягилева.

32

Внутренний дворик (исп.).

33

Тёрнер Уильям (1775—1851) — английский живописец и график, представитель романтизма, известный своими юмористическими и световоздушными исканиями. В его пейзажах можно видеть пристрастие к необычным эффектам, красочной фантасмагории.

34

...Гензель и Гретель... — главные герои сказки под тем же названием братьев Гримм.

35

...«Нибелунгов»... — Имеется в виду германский эпос «Песнь о Нибелунгах».

36

...застрелили эрцгерцога... — Речь идёт о так называемом «сараевском убийстве» наследника австро-венгерского престола Франца-Фердинанда и его жёны 21 июня 1914 г., что стало поводом для развязывания Первой мировой войны.

37

«Германия превыше всего».

38

Шлифен Альфред фон (1839—1913) — граф, германский генерал-фельдмаршал, теоретик молниеносной войны. В 1891 —1905 гг. был начальником генштаба. Составил план войны, по которому намечалось быстро разгромить Францию ударом через Бельгию. По плану предполагалось окружить французскую армию, а затем всё силы направить против России. В несколько изменённом виде он был осуществлён Германией в начале Первой мировой войны.

39

...Бурской войны. — Буры — южноафриканские колонисты голландского происхождения; два с половиной года вели упорную борьбу против англичан, но в 1902 г. были побеждены.

40

Пивные.

41

Ярд — единица длины в системе английских мёр. Равен 0,9144 м.

42

Траверс — преграда из толщи земли поперёк траншеи для защиты от пуль.

43

...телескопическим прицелом Росса. — Росс (Парсонс) Уильям (1800—1867) — английский астроном, почётный член Петербургской Академии наук, член и президент Лондонского королёвского общества. Он изготовил крупнейший в то время телескоп-рефлектор и установил с его помощью спиральную структуру внегалактических туманностей (1845).

44

«Упанишады» (санскр. — сокровенное знание) — заключительная часть Вед; основа всех ортодоксальных религиозно-философских систем Индии. Создавались в 7—3 вв. до н. э. — 14—15 вв. н.э. Содержание «Упанишад» подчинено практическим целям достижения духовного «освобождения». В центре «Упанишад» — учение о тождестве брахмана и атмана.

45

...из цикла «Пандавы»... — История борьбы пяти братьев-героев Пандавы с Кауравами составляет основу сюжета индийского эпоса «Махабхарата».

46

В здешней битве... — Во время Первой мировой войны с 1 июля по 18 ноября 1916 г. англо-французские войска на Сомме (восточнее Амьена) безуспешно пытались прорвать позиционную оборону 2-й Германской армии. Обе стороны потеряли свыше 1,3 млн. человек. На Сомме английские войска впервые применили танки.

47

Военного референта.

48

Зверинец (фр).

49

...индийских стихов из «Бхагавадгиты»... — «Бхагавадгита» — памятник религиозно-философской мысли Древней Индии, часть книги «Махабхараты»; возник в середине первого тысячелетия до н.э. Он является философской основой индуизма. Основной путь к «освобождению», по «Бхагавадгите», — бескорыстное исполнение своих обязанностей.

50

Реинкарнация — посмертное перевоплощение.

51

...в поражении на Ипре... — На Ипре в Бельгии союзнические войска потерпели поражение. Германские войска здесь впервые применили химическое оружие.

52

...в Консьержери... — Консьержери — старинная тюрьма, примыкающая ко Дворцу юстиции в Париже. Во времена Французской революции 1789—1794 гг. здесь содержались перёд казнью Мария-Антуанетта, Дантон и др.

53

...станет прокурором у маршала Петена... — Петен Анри-Филипп (1856—1951) — французский маршал, в Первой мировой войне командовал французскими армиями. В 1917 г. стал главнокомандующим. В 1940—1944 гг. был главой капитулянтского правительства во время оккупации Франции фашистскими войсками, затем коллаборационистского режима Виши. В 1945 г. был приговорён к смертной казни, которая была заменена пожизненным заключением.

Content

Любивший Мату Хари

Часть I НАЧАЛО ПУТИ

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть II СЕРЕДИНА ПУТИ

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть III ГОДЫ ВОЙНЫ

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть IV ПОСЛЕДНИЙ ГОД

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Глава тридцать пятая

Монсеррат

Послесловие автора

ОБ АВТОРЕ

Примечания