Анна Шведова

Пряжа из раскаленных углей

© Шведова А., 2017

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2017

Предыстория, или что было раньше[1]

Молодая золотошвейка Кассандра Тауриг нанимается на работу к магу, графу Хеду Ноилину, и тем самым запускает цепь событий, приведших ее на порог смерти. Там, на границе между живыми и мертвыми, некое человекообразное существо с птичьими чертами обманом заключает с девушкой сделку – жизнь в обмен на таинственный талисман, хранителем которого являлся Хед Ноилин. Однако по возвращении в свой мир Кэсси мало что помнит о договоренностях с Пернатой Хозяйкой и уж тем более не подозревает ничего дурного. Ей не до этого: она оказывается втянута в паутину чужих интриг, направленных на Ноилина, и принимает его сторону. Между тем ее усиливающиеся чувства к магу имеют и оборотную сторону: Кэсси, воля которой подавлена Пернатой Хозяйкой, все ближе и ближе подбирается к талисману. В конце концов единственным препятствием, не позволяющим ей захватить талисман, оказывается сам Ноилин. Поэтому он должен быть убит.

Однако замыслу Пернатой Хозяйки не суждено сбыться. Сделав Кэсси своим послушным орудием, тем самым она неожиданно разбудила в девушке способность к магии, о которой не подозревала. Магии редкостного свойства, магии Плетущей.

С большего обуздав свой новоприобретенный магический дар, Кэсси сумела противостоять чужому давлению, а заодно и оградить талисман от посягательств. Ей удалось даже спасти Ноилину жизнь, но при этом она вынуждена расстаться со своей свободой. Следуя условиям сделки, Кэсси возвращается в Долину забвения к Пернатой Хозяйке, чтобы предложить ей свое вечное служение…

Вот только здесь ее ожидает не Пернатая Хозяйка, но существа, пришедшие призвать преступницу к ответу. Их милостью унизительная сделка аннулирована, Кэсси свободна и вольна отправиться куда угодно.

Одного она пока не понимает: из Долины забвения просто так не возвращаются…

Часть первая

Пробуждение

– О, сэр Гари! Это так мило с Вашей стороны! – вежливо сказала я, принимая безвкусный цветочный букет, обернутый дорогой шуршащей бумагой с полоской золотого тиснения поверху.

– Не стоит благодарностей, госпожа Никки, – с достоинством ответил молодой человек лет двадцати пяти приятной наружности. От моих слов он зарделся и походил на хорошо вышколенного пса, ожидающего похвалы в виде мозговой косточки, но не смеющего схватить ее без позволения.

– Вы очень любезны, сэр Гари, – от души сказала я и унесла букет куда подальше, ибо не переносила запаха лиловых шаров поздней осенней кломентры. На глазах у очарованного поклонника выбросить цветы у меня рука не поднялась, и я небрежно сунула их в широкую вазу, которая в последнее время крайне редко пустовала.

Сэр Гари придирчиво осмотрелся в поисках других букетов, после чего удовлетворенно закачался на каблуках безупречно сшитых дорогих ботинок и затеребил в руках роскошные тонкие перчатки.

– Э-э, госпожа Никки, – начал он тоном столь многообещающим, что я украдкой тихо вздохнула, – Вы подумали над моим предложением пойти на Осенний бал?

– О, сэр Гари! Ваше предложение столь лестно для меня…, – не удержавшись, молодой человек просиял и тут же нахмурился, услышав мою неуверенность в конце фразы, – Но накануне праздника я буду так занята, что не знаю, останутся ли у меня силы на бал!

– Но разве Вам самой нужно работать? – не сдержался и жалобно простонал расстроенный кавалер, – Разве у Вас мало работников?

– Боюсь, сэр Гари, в этом-то и проблема: чем больше работников, тем больше за ними приходится следить. Ах, да! Полагаю, для Вас это не очевидно, – я аккуратно расправила на витрине золотое шитье и чуть отодвинула в сторону лампу, чтобы ее свет выгоднее оттенял блеск драгоценного металла и мелких вкраплений бледноватой бирюзы, – Перед балом каждой уважающей себя женщине понадобится если не новое платье, то хотя бы новая шаль, шляпка или плащ. О, я вовсе не хочу сказать, что моя скромная золотошвейная мастерская может удовлетворить запросы всех модниц и модников города, э-э-э… я вообще не понимаю, почему она так популярна, мы ведь не шьем ничего особенного…, но перед праздниками у нас обычно прибавляется много срочной работы. Мои четыре мастерицы так бывают загружены шитьем, что мне приходится нанимать еще двух-трех, чтобы справиться. А еще приходится нанимать двух мальчиков-разносчиков, а мальчишки, как известно, редко бывают послушными, а еще девушку, чтобы помогать Лике за прилавком, когда в лавку приходит слишком много клиентов. А еще грузчика, который заодно следит за порядком и одним своим устрашающим видом утихомиривает порывы к скандалам. А еще…

– Да, я понял, – обреченно кивнул сэр Гари, сумев вставить фразу в мой нарочито напористый монолог, – У меня нет никакой надежды?

– Боюсь…, – мило улыбнулась я и развела руками, – Но не отчаивайтесь. У Вас еще есть время найти себе даму, куда более достойную Вашего внимания, чем я.

– Не говорите так, – молодой человек упрямо вздернул несколько мелковатый подбородок, – Если Вы не пойдете на Осенний бал, то и я не пойду.

– Меня это искренне огорчит, сэр Гари. Не стоит отказываться от радостей жизни из-за одного неприятного стечения обстоятельств.

Губы у молодого человека обреченно дрогнули, черные приглаженные усики вспорхнули вверх, но он мужественно откланялся и вышел. Я с облегчением вздохнула.

Сэр Гари, как я предполагала, был примерно моим ровесником, но рядом с ним я всегда казалась себе тетушкой, хлопочущей о дражайшем юном племяннике, или старшей сестрицей, назначенной ему опекуном. И как бы меня ни убеждали, что третий сын самого Лорда-распорядителя императорскими конюшнями Говарда Хнора для обычной владелицы обычной золотошвейной лавки весьма выгодная партия, я скромно оставалась при своем мнении.

Сэр Гари появился в моей лавке несколько месяцев назад, в разгар лета, легкого батиста, расписных лент и изящной шелковой вышивки, не утяжеляющей ткань. На нашей узкой и извилистой Песчаной улице, нижние этажи домов которой сплошь состоят из лавок, лавчонок, магазинчиков, булочных и чайных, знатные всадники, с высоты своего положения величаво взирающие на копошение торгово-покупающего городского люда, совсем не редкость, однако появление роскошной открытой коляски, запряженной двумя чистокровными рысаками, произвело немалый переполох. Бедные животные испуганно шарахались из стороны в сторону не столько из-за огромных цветочных горшков, выставленных прямо на дорогу, или крохотных собачонок, громко возмущавшихся таким нахальством, сколько повинуясь не слишком умелым действиям вспотевшего возчика – модно и дорого одетого молодого человека явно знатного происхождения. Стоявший позади коляски грум молодого господина сдерживал пытающиеся вырваться из его сведенных бульдожьих челюстей неприличные слова с поразительной выдержкой, но выпученные глаза красноречиво говорили сами за себя. Суматохи добавляло и то, что на шум из лавок выходили и даже выбегали люди – посмотреть, не началась ли война, – оттого лошади еще больше нервничали, а молодой господин – дергался еще сильнее и невпопад натягивал поводья. Как и следовало ожидать, в конце концов коляска зацепилась за одну из ажурных железных решеток высокого крыльца одного из домов и встала намертво.

Основательно застряв, но не желая упасть в грязь лицом, молодой человек спешно соскочил с передка, оставив коляску в руках угрюмого слуги, и сделал вид, что остановка в этом месте как раз и соответствовала его планам. Не обращая ни малейшего внимания на приоткрытые рты, сдавленное хихиканье и прочие нелицеприятные жесты, молодой господин прошелся по улице прогулочным шагом, с воодушевлением заглядывая в витрины и подбадривая себя время от времени фразой «Очень хорошо! Просто пр-релестно!». Потом он надолго остановился у мольберта художника, живописного юноши с вплетенными в его длинные белокурые волосы лентами, который с чего-то надумал вдруг рисовать городской пейзаж с видом на мою лавку «Занятная безделица» (а я подозревала, что причиной его интереса был вовсе не изумительной красоты облупившийся бок соседнего дома, а юная рыжеволосая Ликанея, стоявшая у меня за прилавком). Что привлекло молодого владельца коляски – сказать затрудняюсь, но он вошел в лавку. Так я познакомилась с сэром Гари Моллет Хнором, третьим сыном Лорда-распорядителя императорскими конюшнями, и с тех пор моя жизнь обрела вид нескончаемой оранжереи.

– Это был сэр Гари? Он уже ушел? – сдавленно хихикнула Ликанея, когда дверь за молодым человеком с привычным грохотом захлопнулась, – Он еще не сделал тебе предложения?

– Сэр Гари был так добр, что пригласил меня на Осенний бал, – чопорно ответила я, – Это, осмелюсь заметить, очень выгодное предложение.

– На бал? С ним? Надеюсь, ты отказала?

– Да, – печально вздохнула я, – И, боюсь, в этот знаменательный день мне придется коротать вечер в полном, отчаянном одиночестве и тоскливо взирать на шумные толпы празднующих людей из глубины запертой и темной лавки.

– Бр-р-р, – передернула хорошенькими плечами Лика, а рыжие кудряшки ее весело встрепенулись наперекор мнению хозяйки, – Когда ты так говоришь, даже мне становится тоскливо. Хочешь, пойдем с нами?

– Нет, – я весело и беззаботно рассмеялась, – Я с удовольствием пораньше закрою лавку, возьму книгу и проведу восхитительный вечер. В тишине и спокойствии, без суматохи, спешки и в полном, восхитительно одиноком одиночестве!

Ликанея широко распахнула прелестные очи, обрамленные щедро накрашенными ресницами, и изумленно покачала головой.

– Иногда я совсем не могу тебя понять. После двух недель Йердаса тебе захочется остаться дома, когда все празднуют? Ты же не такая! Не бука какая-нибудь! Ты же любишь веселиться! А кавалеры? Ну, сэр Гари – это я понимаю. Он богатый и знатный, но, честно говоря, слегка чокнутый. А Русси? Он такой солидный… Или Фельен? Только не говори, что он приходит ко мне, он всегда только на тебя пялится! Или даже Рори… Хотя говорят, что он мошенник, Рори все-таки душка! А ты всегда одна, ни в кого не влюблена, ни с кем не встречаешься. Смотри, не упусти свое счастье, а то останешься старой…, – и тут Лика прикусила язычок, поняв, что зашла слишком далеко.

– Не знаю, Лика, не знаю, – беспечно рассмеялась я, – Может, я еще не встретила свое счастье. Может, уже встречала, да потеряла. А может, мне не суждено встретить его никогда. Так что когда сэр Гари сделает мне предложение руки и сердца, я непременно его приму! Лучшей партии мне явно не сыскать!

Лика с возмущением всплеснула руками, а я расхохоталась.

На самом деле веселиться мне не хотелось, хотя у меня и не было особых причин для печали. Я не бедствовала, у меня водились деньги, по меркам Песчаной улицы весьма приличные, я не была ни уродлива, ни увечна, ни неприспособленна. Не обделена мужским вниманием, которого не искала, пользовалась уважением соседей, к которым питала только искреннюю благодарность за помощь и поддержку, жила в ладах с законом и с представителями власти дела не имела. Чего же мне недоставало, спросите вы? О, самой малости!

Единственное, чего я страстно хотела – узнать, кто я.

Все началось ровно два года назад, примерно в эти же самые осенние дни, после долгого Йердаса и бурного Осеннего бала, когда я очнулась, лежа прямо посреди неизвестной улицы неизвестного мне города. Мои глаза смотрели вверх, в крошечный проем между смыкающимися домами, в хмурое, затянутое тучами небо, но неба разглядеть мне тогда так и не довелось. Его полностью закрывали две обширные, добротные, порядком возбужденные физиономии.

– Милочка, ты не ушиблась? – спросила скуластая женщина с двойным подбородком и чрезвычайно подвижными пшеничными бровями. Ее толстые красные щечки так усердно подпирали маленькие глазки, что от тех остались лишь узенькие щелочки. Из-под обширного белоснежного чепца, обрамленного кружевами с локоть длиной, выбивались седовато-рыжие пряди.

– Ну ты и хряпнулась, дорогуша, – добродушно пробасил дородный бородатый мужчина с сочными, яркими губами меж рыжеватой порослью, – С головой-то все в порядке?

– О, не беспокойтесь. Была бы голова, а порядок какой-никакой найдется, – пробормотала я, вставая, но, как оказалось, и два года спустя порядок в моей голове напрочь отсутствовал. Я не знала ни своего имени, ни откуда я родом, ни вообще, кто я такая.

Не знаю, что бы со мной было, не упади я прямо на грязную мостовую перед носом у сердобольной Дороты, кухарки, шедшей на рынок за свежей зеленью, и ее приятеля, известного пивовара Вархиса, прибывшего в город насчет кое-каких поставок своего бесценного продукта. Они так требовательно возвестили всему миру о внезапном недомогании бедной девушки, что несший деревянные чушки мужичонка с испугу присел и рассыпал поленья, а худосочная лоточница вытаращила глаза и задаром протянула кувшинчик с кисловатым мутным напитком.

Свое покровительство Дорота не оставила и после того, как я пришла в себя, благо для этого были причины – я так мучительно пыталась понять, что со мной произошло и происходит, кто эти люди и где я нахожусь, что кухарка прослезилась от жалости и еще долго шумно сморкалась в батистовый платок таких размеров, что вполне подошел бы мне в качестве шали. Признаться, доброта Дороты оказалась столь же необъятной, как и ее необъятные телеса. Она не побоялась привести в свой дом совершенно незнакомую девушку, подобранную ею в прямом смысле на улице. И она не побоялась заявить соседям о том, что ручается за ее порядочность.

– Не сомневайся, милочка, – говаривала она, когда очередной слух о моей злосчастной персоне достигал ушей добропорядочных граждан Песчаной улицы, – Я в людях разбираюсь ого как! Я с первого взгляда признаю, кто чего стоит, а ты – девушка порядочная, скромная и благоразумная. Тебе незачем беспокоиться – они поболтают и перестанут.

Лишь однажды, много дней спустя Дорота призналась, что ее первый взгляд пал отнюдь не на мое благоразумие, а на добротную юбку из серой тонкой шерсти, со складками и искусной каймой зелено-коричневого узора исключительно добропорядочного вида, а еще на мой безупречно сшитый лиф, открытый ровно настолько, чтобы не слыть вызывающим, а еще на широкие рукава тонкой белой рубахи поразительной чистоты и свежести. Дорота даже и помыслить не могла бы, чтобы у девушки из неприличной семьи хватило бы вкуса одеться так элегантно и весьма недешево. Про девиц другого толка кухарка и слышать не хотела.

Что ж, мой наряд был откровением и для меня самой и вызывал не меньше вопросов, чем ответов. Выходит, я здешняя, раз оделась в точь по местной моде? К тому же разглядев одежду как следует и внимательней, я сделала открытие, немало меня потрясшее и порадовавшее, но добавившее вопросов еще больше: на внутренней стороне пояса юбки располагался внушительный карманчик для ценностей, где я обнаружила прелестный бархатный кошель, туго набитый золотыми дукатами. О таком богатстве я не могла и помыслить, но это, как оказалось, было не последним сюрпризом моего наряда. Тщательно скрытая узенькая полость рядом со швом лифа оказалась доверху набита небольшими красными камешками, словно стручок горошинами. Это были рубины, я поняла это сразу, и один тот факт, что я умею неплохо разбираться в драгоценных камнях, заставил меня окончательно растеряться. Да кто же я такая?

К чести жителей Песчаной улицы, на которой с легкой руки Дороты я стала жить, мое неожиданное и непомерное в здешних местах богатство глаза им не застило. Они не один день придирчиво и скрупулезно решали, достаточно ли девица благовоспитанна и порядочна, чтобы стать одной из них и поселиться здесь. И это не покажется странным, если учесть, что собой представляет эта самая Песчаная улица. Песка на ней давно уж не видали, разве что в многочисленных цветочных горшках, ибо была она добротно замощена светло-серым камнем и содержалась в поразительной чистоте. И чрезмерно длинной, как, скажем, Гадючий хвост или Рыбий хребет, она тоже не была. Особая стать Песчаной улицы с примыкающими к ней тремя проулками, множеством закрытых двориков и одной площадью, которая в просторечии звалась Хлястиком, была в том, что она стояла на границе двух миров. Разумеется, не подлежит сомнению тот факт, что мир знати славного города Вельма не способен смешаться с миром черни, но всегда существует эдакая тонкая полосочка, вбирающая в себя чуток с одной и с другой стороны. Нравы на Песчаной улице всегда были слегка попроще, чем у знатных господ, не столь манерны и изысканны, зато куда добропорядочнее тех, что царят среди городской голытьбы, как нередко спешили заметить сами жители Песчанки. Близкое соседство (если, само собой разумеется, не брать в расчет заносчивую Монетку, три квартала которой занимали банкиры средней руки и богатые торговцы, но с ними у жителей Песчанки отношения были весьма натянутые) знаменитой Адмиралтейской площади с ее великолепными фонтанами, статуями и Триумфальной колоннадой, Морского бульвара с его богатыми магазинами и роскошных Жемчужных холмов, где располагались дома лишь самых богатых и знатных людей империи, позволяло Песчаной улице быть на хорошем счету и считаться исключительно безопасной, чего не скажешь о районах, лежавших восточнее от нее и имевших дурную славу: ежели на их улицах был замечен некто прилично одетый и в меру знатный, считалось, что господин просто немудро ищет острых ощущений на свою голову, кошелек и прочие наличные ценности.

Соседство с Громыхалкой, Лудильней и Конюшенным Извозом жители Песчанки воспринимали как неизбежное зло, с помощью которого они сами могли утвердиться в собственной добропорядочности, и особенно это относилось к шумному и грязному Воробьиному рынку, куда им приходилось время от времени наведываться. Нет, благополучная Песчаная улица, сплошь заставленная добротными магазинчиками и аккуратными лавочками, никоим образом не сравнивала себя с Воробьиным рынком, где торговец торговцу рознь, а иные не утруждают себя даже мало-мальски приличным навесом над головой, чего уж говорить о честности. Песчанка была выше этого, и уж тем более она далека от того, что лежало севернее и ниже рынка – портовые доки и совсем уж опасные для приличного человека кварталы с его борделями, грязными тавернами, моряцкими потасовками и драками, и там приличному человеку нельзя было даже и появляться.

Жители Песчаной улицы искренне гордились чистотой и порядком, но куда больше – своим благополучием, добропорядочностью и честностью. Кого попало в свои ряды они принимать не спешили. Они крепко стояли на своих ногах и зорко приглядывались к тем, кто мог нарушить годами установленный строгий порядок жизни. Посему нет нужды говорить, какому тщательному изучению и отбору подверглась я, девушка без имени и мало-мальски разумных объяснений, найденная словно брошенный котенок на подступах к малоприличному Воробьиному рынку. От меня так и разило Ужасной Тайной, от которой рукой подать до Страшного Преступления, а уж чего-чего, а скандала жители Песчанки никак не могли себе позволить.

Не знаю, почему меня в конце концов приняли. То ли благодаря искреннему заступничеству Дороты и ее мужа, умело содержавших небольшую чистенькую харчевню на стыке Песчаной и Клетушки, а то ли из-за необъяснимой благосклонности ко мне достопочтенного Габеаса Руппы, ушедшего на покой оружейника Императорской военной палаты и негласного головы Песчаной улицы и ее окрестностей. В один из первых же дней моего появления в Вельме Дорота представила меня достопочтенному Габеасу со словами, сказанными громким свистящим шепотом прямо ему на ухо так, что не услышать было невозможно:

– Попомни мое слово, Габеас, она не какая-нибудь финтифлюшка! Как пить дать дворянских корней! Ты слышал, как она говорит? Такому на Конюшенном Извозе, крутя кобылам хвосты, не научишься!

До сего момента я и не знала, как говорю, а потому была слегка озадачена. Разъяснения я получила позже: речь моя, как оказалось, была слишком правильной, грамотной и чистой для Воробьиного рынка, она была излишне книжной даже для Песчанки, но вот насчет Жемчужных холмов, тут достопочтенный Габеас засомневался. Что-то среднее, твердо сказал он. Потом свои соображения он подтвердил, когда изучал красивый, но явно не новый кошель, в котором я нашла дукаты. На чуть потертой бархатной поверхности кошеля был вышит некий заковыристый мудреный вензель, в котором особо дотошные разглядели буквы то ли «М» и «С», то ли «Д» и «А», а то ли «Н» и «В». Впрочем, никто понять так и не смог, как никем не был узнан и другой символ – силуэт крылатого человека – вышитый ниже. Даже достопочтенный Габеас, а ведь он слыл знатоком геральдики, ибо нельзя таковым не быть оружейнику Императорской военной палаты, не смог толком определить, к какому знатному Дому Дарвазеи относится вензель, однако в душе склонялся к кому, что сей знак вообще не из Внутренней Империи (Дарвазейская империя, как мне было снисходительно объяснено, бывает еще Верхней, предгорной, а еще имеет Внешние Колонии, расположенные на архипелаге Уденед и островах Своб – названия для меня ничуть не бывшие понятнее, чем обозначения звезд на небе), а кое-кого подальше, …и тут его фантазия давала сбой. Представить, что вне Внутренней Империи живут такие же люди с такими же проблемами и потребностями, желаниями и настроениями, он никак не мог, а потому был сильно за меня обеспокоен.

Ничего не дало изучение золотых монет – они были старыми, чеканка на них заметно стерлась, однако никто не смог признать в профиле носатого человека в короне не только нынешнего Императора Адрадора, а и его отца и даже деда. Монеты явно были чужими, но однако ж и не Фотейскими, и не Усафскими, и вообще никто ничего подобного не видал… Или рубинов: клейма ювелира на них так и не нашли. Или единственного украшения, бывшего у меня – неброского золотого колечка в виде цветка с зеленым камушком в сердцевинке. Колечко так и льнуло к моим пальцам, я любила его ласкать и им любоваться, и оно было единственной вещью, соприкосновение к которой будило хоть какой-либо отклик в моей потерявшейся душе: смутное ощущение того, что для меня это не просто украшение, но бесценный подарок дорогого мне человека. Увы, в моем нынешнем положении – неизвестного мне человека.

Да уж, мое появление на Песчанке произвело немало волнения, что, в свою очередь, дало волю буйной народной фантазии. В версиях людей постарше обычно я слыла незаконнорожденной дочерью какого-то лорда, давшего мне неплохое образование и до недавнего времени без усилий содержавшего меня вдали от собственного Дома. Предполагалось, что однажды меня решили отправить в другое место, по дороге я заболела и потеряла память. А потом потерялась и сама. Или что-то в этом роде.

В версиях куда более склонной к авантюризму молодежи чаще всего я была наследницей некоего отдаленного, но весьма богатого Дома, которую собирались насильно выдать замуж и которая удачно (сравнительно) сбежала… но потеряла память и со своим возлюбленным, готовившим побег, так и не встретилась. Или которая подпала под чары алчных и завистливых родственников, например, мачехи… Или просто поехала покататься, была похищена (при этом явно сильно ударившись головой), но потом освобождена доблестным рыцарем (почему рыцарь бросил ее на Воробьином рынке, об этом, конечно же, додумывать не успевали)…

Кое-кто из особо завистливых тайком придумывал и то, что неспроста при мне оказались все эти денежки: а ну как девица вовсе не из знати, а сама хозяйку (хозяина) обобрала да с этими денежками-то и скрылась. И вовсе память она не теряла, а прячется здесь, чтобы никто ее не нашел, и надо бы в Имперский Сыск заявить – вдруг беглянку ищут. Надо сказать, обвинение было не шуточным, мне и самой подобное в голову приходило – ведь объяснение золотым дукатам и рубинам искать надо, не сами же собой они народились как лягушки в пруду. В то, что я кого-то могу обокрасть, самой не верилось, не воровка я, не верю, однако всяко бывает, ну а вдруг деньги и впрямь чужие? Вдруг мне кто-то дал их на хранение (признаться, хиловатого охранничка же он себе нашел!) или я должна была их кому-то доставить, кому-то, очень сильно нуждающемуся в них? Увы! Я ничего не могла поделать! Память моя была пуста как колодец в жаркое лето и столь же правдива как бестолковое эхо. Я ничего не помнила до того момента, как очнулась на Воробьином рынке, а смутные обрывки ощущений и образов, иногда приходящие и уходящие сны ничего определенного не давали. Все придет в свое время, само собой и постепенно, радостно сообщил мне сосед-медикус Мади Клор, ибо в таком деле не стоит торопиться. Я бы и не торопилась, ну а вдруг, как я и вправду преступница? Вдруг за потерей памяти скрывается нечто ужасное? Вдруг добрые люди, приютившие меня в Песчанке, поплатятся за то, что пригрели на груди змею?

Достопочтенный Габеас Руппа, относившийся ко мне по-отечески снисходительно, казалось, моих опасений не разделял, но во избежание недоразумений решил кое-что проверить. По старой памяти он упросил знакомца из Имперского Сыска разузнать, что можно, о девице лет двадцати – двадцати трех, исчезнувшей из дому, или о похищенных рубинах… Не официально, разумеется, а так, по старой дружбе, чтобы в случае чего скандал деликатно свести на нет. Но когда и год спустя след моего происхождения так и не был найден, никто не спохватился заявить о похищенных драгоценностях, а скандал над благочестивой Песчанкой так и не разразился, Габеас Руппа окончательно успокоился и посоветовал мне следовать рекомендациям не ахти какого, но все же своего, местного, лекаря Мади Клора.

Так я и осталась на Песчаной улице. Окутанная тайнами, вызывающая завистливый шепоток или жалостливые взгляды, но принятая как равная. А это, между прочим, совсем не мало, когда у тебя нет ничего из прошлого. Даже имени.

Кстати, имя мне тоже выбирали всей улицей. Назвали меня Николестрой, правда, чаще меня звали просто Никки. Как я скоро узнала, николестрой здесь называли роскошный куст с продолговатыми темными, будто глянцевыми листьями и крупными, собранными в гроздья золотистыми ягодами, очень терпкими и кислыми, зато весьма ценимыми знающими людьми: рачительные хозяйки хорошо знали – николестра вкусна только после хороших заморозков. Вымороженная ягода становилась полупрозрачной, будто наполненной медом, и сладкой, но терпкости и приятной кислинки не теряла, оттого в начале зимы самым вкусным лакомством становились пышные пироги из ароматной золотистой ягоды.

Не думаю, что из меня собирались варить варенье или готовить пироги. Полагаю, Николестрой меня назвали совсем по другой причине. Именно в день святой Николестры, покровительницы путешествующих и странников, я была столь удачно обнаружена на мостовой у Воробьиного рынка, посему благочестивые жители Песчанки и решили, что носить мне ее имя в знак особого ко мне расположения. Мне было все равно. В моей бедной головушке не было ни малейшего отклика ни на одно из сотен женских имен, которые несколько вечеров подряд вслух зачитывала из месяцеслова Ликанея, юная племянница Дороты, так что выбор чего-то определенного ничего не стоил. Никки так Никки, это ничуть не хуже какой-нибудь Мартимьянны, Клоринды или Лавестулы.

Поскольку я слыла девицей зажиточной, подыскать мне жилище труда не составило. Достопочтенный Габеас лично принял в этом участие, однако моим выбором, признаться, остался не совсем доволен. Я отклонила его весьма выгодное предложение поселиться у добропорядочной матроны улицы – вдовы господина Имперского советника Дендуса Кокро, дабы находиться под ее неофициальным покровительством: вдова имела связи при дворе и при случае могла оказать мне неоценимую поддержку при выходе в свет. Сей выгодный вариант для меня чрезвычайно хорош, учтиво объяснила я, однако пока с меня окончательно не сняты подозрения в том, что я могу быть замешана в некий скандал, не стоит бросать тень на ничем не запятнавшую себя почтенную вдову. Да-да, озабоченно закивал Габеас Руппа, ты совершенно права, милая, ты удивительно благоразумная девушка…

Поэтому-то я, вежливо отклонив чужие советы, и купила видавший виды дом, втиснутый между цветочной лавкой госпожи Финеллы и булочной старого Ишваса Шмакера, прозванного Коврижкой. Дом ничего хорошего из себя не представлял: старый, обветренный, неухоженный, он давно вызывал недовольство благочестивых жителей Песчанки своим раздражающим внешним видом, бросающим вызов опрятным соседям, и все же в нем было одно бесспорное достоинство. На нижнем этаже дома была лавка, столь же заброшенная и захламленная, как и остальные помещения; а за лавкой – три просторные кладовые, подвал и небольшой внутренний дворик. Не знаю почему, но именно расположение комнат меня привлекло – оно как будто было мне знакомо. Даже впервые зайдя в дом, я уже знала, чего хочу: вот здесь будет лавка, в той большой кладовой, если открыть забитые фанерой окна – мастерская, дальше – небольшая комнатка для меня, и еще маленькая кладовая, где чинно лежат отрезы ткани, нитки, мотки шнуров… Нитки… ткани… пяльцы… Странные, расплывчатые образы всего этого преследовали меня с того самого первого шага, как я вошла в этот запущенный, захламленный дом; оттого я с трудом слушала объяснения невысокого щуплого стряпчего, с восторгом описывающего мне сомнительные прелести заброшенного помещения. Я уже знала, что куплю его, но никак не могла понять зачем и почему. Откуда во мне эта странная любовь к ниткам-иголкам? Почему такое странное волнение ощущаю я, поглаживая ребристую выпуклость шнура? Что скрывает моя память?

Довольно скоро обнаружилось, что я умею прекрасно шить и еще лучше – вышивать, что обладаю неплохим вкусом и легко придумываю новые украшения и наряды. Я наверняка занималась этим раньше и несомненная уверенность в том, что работа с вышивкой мне не чужда, убедила меня в намерении открыть золотошвейную мастерскую. Однако окончательно решение я приняла лишь после того, как разобралась с хламом, оставшимся мне в наследство от прежнего хозяина.

Поначалу я была совершенно уверена, что купила лавку старьевщика – уж больно много здесь было старых, потертых, сломанных вещей, которых не всякая хозяйка позволит даже внести в дом. А узнать было не у кого – старый хозяин лавки умер (лавку-то потому и продали), а его благополучные отпрыски, с видимым разочарованием пришедшие взглянуть на убогое наследство, отдали нажитое дедом «добро» чуть ли не задаром, не задавая излишних вопросов и не зная, что отвечать на заданные. Разбираться пришлось самой. Проще всего было бы просто выкинуть это старье на свалку или продать старьевщикам – ничего из того, что стояло на полках, лежало в ящиках на полу и в больших плетенных коробах, по всеобщему мнению, особой ценности не имело. Много позже, освобождая от хлама забитую доверху кладовую и задний двор, я порадовалась, что не выкинула все это сразу же, как и предлагал стряпчий, распоряжавшийся имуществом умершего владельца лавки. Среди вещей старого хозяина я нашла много интересного и забавного, большей частью разбитого и мне непонятного. Но очень интриговавшего меня. Что означал, к примеру, резной кости ажурный куб, внутри которого болтались куски такого же вида шара? Или обломок деревяшки, не то полозок санок, не то кусок трости, поверхность которого была гладкой и холодной, как полированный камень, а знаки, вырезанные в желобке, идущем вдоль палки, никто прочесть не сумел. Или громоздкое каменное кольцо, перекрученное изнутри резьбой так, что ни один человеческий палец его не удержит. Или… О, там много чего было. После долгих поисков, отмывания и чистки среди бесспорно непонятной ерунды нашлись изящные костяные статуэтки, искусной резьбы гребни и гребешки, ожерелья, сплетенные из тонких нитей странного металла, каменные подвески… Украшения не были ни модными, ни дорогими: кое-где кость была сломана, а камень – треснувшим, металл оставался довольно тусклым, сколько бы я ни чистила его, однако в этих вещах было нечто не менее ценное для меня – история. Даже прикосновение к некоторым из них будило во мне необъяснимое волнение, словно я ощущала отзвуки давно забытых событий, с которыми эти вещи неразрывно связаны. Кто носил эту странную подвеску с оправленным в серебряную сеть куском горного хрусталя – будто чье-то ледяное сердце в клетке? Чьи волосы держались длинными когтями крылатой костяной змеи с хитрыми глазками из крохотных рубинов? Какую руку опоясывал этот тяжелый – и, следует признать, очень неудобный – браслет из скованных попарно металлических ромбов? Украшения были старинными, странными и притягивающими мое внимание словно магнитом. В конце концов я выложила некоторые из них на витрину, прекрасно понимая, что рядом с моими украшениями – изящными цветками из шелка, бархата и золотой вышивки, ожерельями из плетеного бисера и бусин, вышитыми серебром поясами, – они смотрятся золотыми дукатами рядом с дешевой медью, пусть истертыми тысячами пальцев, пусть истонченными сотнями лет, но остающимися золотыми, несмотря ни на что. Да, именно все эти вещи и дали название моей лавке «Занятная безделица» – название не Бог весть какое мудреное, зато легко узнаваемое среди прочих.

О прежнем хозяине моей лавки я знала не многое. Его не слишком-то любили на Песчаной улице, скорее просто терпели за древностью лет. Да и потомки тоже не жаловали, как мне было известно. Увы, кончиной старика не многие опечалились, а некоторых она даже порадовала и уж точно некоторым позволила вздохнуть с облегчением. В общем, горевали о нем недолго. И для меня он вроде был никем. Но все-таки я не могла бы сказать, что для меня он ничего не значил. В каждой досочке старых стен и полов, в каждой вещичке, то ли выставленной на продажу, то ли выброшенной за ненадобностью, я ощущала присутствие старого хозяина. Человек он был странный, мало заботившийся о соблюдении внешних приличий и порядка, наверняка нелюдимый и не слишком вежливый, но без сомнений неординарный.

Что ж, за неимением других о его памяти пока могла позаботиться и я. Для начала я перенесла «добро» прежнего хозяина в переполненную кладовую, намереваясь заняться им попозже. Лавка срочно требовала ремонта – пол скрипел и пружинил, свидетельствуя о явной гнилости древних досок, стены облупились и давно потеряли цвет, став неопрятно серыми, с потолка свисали давно не чищенные медные свечные светильники и охапки липкой черной паутины. Еще неприглядней все это показалось, когда нанятые мною работники отодрали старые трухлявые доски, которыми были забиты витрины, и впустили внутрь дневной свет.

Еще мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести в порядок жилые комнаты наверху. Крохотные грязные клетушки на втором этаже, отделенные друг от друга тонкими, хлипкими перегородками, превратились в две просторные комнаты. На третьем этаже, точнее, в мансарде, комнаты мне были пока без надобности, и я оставила их на потом. Уже к весне на добротно отремонтированных стенах второго этажа радовали глаз новый серо-голубой ситчик, ольховые панели и два аккуратных городских пейзажа в рамках – подарок молодого художника, частенько останавливающегося на мостовой у моей лавки со своим мольбертом и пучком кистей. Вид здесь, как он объяснял, исключительно красивый.

Новая мебель, новые книги, неуловимый уют места, созданного только по собственному вкусу, – я быстро привыкла к своему новому жилью и была им довольна.

Когда весной я открыла лавку вновь, никто не верил в ее успех. Старая вывеска, столь облупившаяся, что буквы на ней различить было невозможно, сменилась новой, яркой и красочной. Я выложила некоторые вещи прежнего хозяина на витрину, но торговать собиралась вовсе не ими. Точнее, не только ими. Пока шел ремонт, я делала цветы из шелка и недорогих бусин, наскоро вышила несколько шалей, поясов и кошельков. Этого оказалось достаточно для начала дела.

Через полгода в мастерской работали две мастерицы, через год – четыре. От заказов не было отбою, от покупателей и праздных зевак – тоже. На стенах, выкрашенных в нежный зеленый цвет, теперь висели затянутые в тонкие белые рамки образцы – вышитые цветы и птицы, бабочки и звери, узоры, вензеля и монограммы, вдоль стен на бесчисленных полках, до сих пор тонко пахнущих свежеспиленным деревом, или на маленьких аккуратных столиках стояли те самые безделушки – заколки для волос, букетики и веночки из искусственных цветов, крохотные вазочки, медные зверушки, стеклянные бусины немыслимых расцветок и размеров и прочее, прочее, прочее, – давшие имя моей лавке.

Что ж, я была довольна. Хозяйку процветающего заведения уважали, ни в какие скандалы я не была замешана, дела шли хорошо, а что еще надо? Мрачные мысли и потуги отыскать нечто стоящее в недрах собственной памяти я гнала прочь до поры до времени, и если бы они сами иногда не накатывали на меня, я могла бы считать себя вполне счастливой. Иногда, удаляясь в свою небольшую рабочую комнатку, находившуюся позади мастерской, я ловила себя на странной беспокойной мысли, что подобное где-то уже было. Что и лавка, и вышивки, и стройные ряды катушек, и аккуратно сложенные друг на друга пяльцы, и даже эта самая маленькая комнатушка позади мастерской были мне неуловимо знакомы. Я всматривалась в них, будто могла увидеть то, о чем не могла вспомнить, до болезненного мельтешения в глазах, до головокружения, когда кажется, что взгляд вот-вот ухватится за нечто неуловимое…, но лавка оставалась лавкой, а я – неизвестно откуда пришедшей Николестрой, девушкой без имени и без прошлого. Память отказывала мне, но раз за разом я пыталась дойти умом до того, что спрятано в ее глубинах. И безрезультатно.

Так шел день за днем, тихий, мирный и спокойный…

И однажды это безмятежное существование закончилось. Правда, когда в мою лавку зашел нежданный посетитель, а я не стала выпроваживать его (а надо бы, потому что было уже слишком поздно, «я закрываюсь и вам лучше зайти завтра»), я еще не знала, что с этих самых пор жизнь моя круто переменилась.

Это были дни перед Йердасом, который, как известно, начинался внезапно в один из последних осенних дней и длился около двух недель. А сразу после Йердаса, как тоже всем было известно, воспрявшие духом жители приморских провинций Дарвазеи устраивали известные на всю империю Осенние балы, на которых, разумеется, никак не обойтись без новых нарядов. Поскольку во время Йердаса вся жизнь в городе почти полностью замирала, подготовку к Осеннему – который, строго говоря, следовало бы назвать Зимним – балу следовало завершить еще до осенних ветров. Для нас, швей и вышивальщиц, это было самое трудное и напряженное время в году. Стараясь успеть удовлетворить все запросы, мы начинали работать затемно и заканчивали при свете ламп. Иной раз мои мастерицы уходили домой около полуночи, чтобы вернуться в мастерскую задолго до рассвета…

Вот и в тот вечер часы на городской башне пробили десять, когда ушли Дирна и Ната, и я закрыла за ними дверь.

Позднего покупателя я, разумеется, не ждала, а посетитель, как оказалось, не ожидал увидеть меня.

– Э-э-э… о-о-о, – растерянно протянул невысокий щуплый старичок в порядком поношенном растрепанном плаще и с тростью в руке, – Что ЭТО?

Его старая и потертая черная трость, расщепленная вдоль древка и неумело перевязанная замызганной бечевкой, вдруг взметнулась по сторонам и вверх, сделав полный круг, а потом затряслась как в лихорадке. Громко поцокав языком и пробурчав что-то гневно-нелицеприятное себе под нос, незнакомец развернулся и стремительно пошел к двери, протянув руку к ручке. Но дверь так и не открыл и не ушел. Растерянно покрутился на месте, оглядываясь по сторонам, гневно и смешно притопывая и вытягивая худую шею. Несколько минут я наблюдала за его странной пляской, сопровождаемой бурным жестикулированием и неслышными ругательствами. Тонкие белесые волосы на голове старика взъерошились, встали торчком, усы встопорщились как у рассерженного кота… Наконец он остановился. Развернулся.

– Как я понимаю, старый Коб сыграл в ящик? – у старика под стать волосам были белесые ресницы, из-под мохнатых светлых бровей посверкивали блеклые не то голубые, не то зеленоватые глаза. Тонкий, невообразимо острый нос, в незапамятные времена свернутый набок, да так там и оставшийся. Губы, больше напоминающие щель под жесткой одежной щеткой неопределенного белесого цвета. Обтянутые будто пергаментом острые скулы и столь же острый подбородок. Но в глазах горел огонь, а пальцы цепко сжимали старую трость.

– Боюсь, это так, – сдержанно ответила я, рассматривая старика с безопасного для моего спокойствия расстояния и прикидывая, понадобится ли мне палка, которую я держала под прилавком на всякий случай. В лавке после ухода моих мастериц я оставалась совсем одна.

– Вот мерзавец, – обреченно вздохнул незнакомец, – И нашел же время!

– Разве мы вольны выбирать для себя время? – не сдержавшись, хмыкнула я. Покойный хозяин лавки за эти два года стал для меня чем-то вроде умершего родственника, о памяти которого я заботилась и невольно защищала его. Ведь больше у меня никого не было.

– Выбирать, барышня? – чуть улыбнулся странный посетитель, а глаза его насмешливо оглядели меня сверху донизу, – Еще как вольны. Мы выбираем ежедневно, ежеминутно, ежесекундно. Выбираем каждый шаг, каждое слово. Иногда за нас это делает то, что глубоко внутри нас и вложено не нами, но мы вольны выбирать сознательно. Разве не это есть отличительный признак человека? Разве не выбор определяет, кто мы есть? Разве не то, что мы выбираем, свидетельствует о складе нашей души?

Таких слов от посетителя я не ожидала и с невольным уважением покивала головой. Однако усомнилась.

– Но как можно выбрать свой последний миг?

– Всей своей жизнью, барышня, всей своей жизнью. Единожды сделав выбор, мы отдаем предпочтение одной дороге и отвергаем другую. Вернуться, увы, нельзя. И переиграть тоже. Один раз и навсегда. И чем дальше мы идем сообразно своему выбору, тем больше отвергнутых дорог оставляем за своей спиной и тем уже, прямее и неотвратимее становится наш путь. В конце концов остается не так уж много возможностей, чтобы свернуть. Так что конечный столб, у которого Вы решите привязать свою лошадь в последний раз, на самом деле предопределен еще до того, как Вы вышли на прямую… Э-э-э, так зачем это я сюда пришел?

Я улыбнулась и пожала плечами.

– Боюсь, Вы искали прежнего хозяина этой лавки. Но он давно уже умер.

– Давно? И как давно?

– Года два с половиной уж прошло.

– Жаль, жаль, – незнакомец отступил назад, а его трость приподнялась не то в угрозе, не то в защите, – У старого Коба всегда было что-нибудь интересненькое для меня, – старик бормотал растерянно, насупив брови, смешно надув тонкие губы и с видимым презрением разглядывая висевшие на стене вышивки. Потом брови его вдруг поползли наверх, и он с недобрым удивлением закачал головой, тыча худым пальцем куда-то в стену:

– А-а! Так Коб передал-таки тебе свое дело! Теперь, значит, ты, барышня, реликтами торгуешь? Однако ж смелая ты девица, я погляжу! Надо же – выложить реликт всем на обозрение… Или глупая?

– Что-что? Реликт? Какой реликт? – возмутилась я, неприятно удивленная острым взглядом блеклых глазок, а еще больше – его словами о глупости. Может, во мне и не ума палата, однако я не жажду, чтобы каждый встречный уверял меня в обратном.

Однако едва только мои слова сорвались с губ, как незнакомец переменился в лице, торопливо отмахнулся от меня и в испуге попятился назад.

– О-о, простите, милочка, ошибся! Просто старье, уверяю! Просто старье, никому не нужный хлам, лучше бы его спрятать от беды подальше… Пожалуй, я пойду, раз Коба больше нет… Старый дурень!

– Погодите, – я бросилась за ним, уцепилась за рукав и добавила бочку меда и жбанчик сливок в голос, – Погодите. Мы с Вами, пожалуй, оба погорячились. Зачем же так? Разве не можем мы поговорить, как разумные люди? Я ничего не знаю о прежнем хозяине, но у меня кое-какие вещи от него остались. Может, Вы захотите взглянуть? Пожалуйста, не уходите!

Старик мне показался вздорным и неуравновешенным, однако большей частью его речи были здравыми, что убедило меня по меньшей мере в том, что незнакомец не безумен. А если говорит он странные вещи… Что ж, странности в моей жизни были на каждом шагу. А в этот хмурый вечер мне почему-то очень не хватало компании. Обычно я не чувствую себя забытой и одинокой, но Йердас был на подходе, и я неминуемо чувствовала его приближение. Меня замучили странные сны, мне хотелось отвлечься хоть чем-нибудь помимо легковесной болтовни Лики или моих мастериц. А нежданный посетитель был по-своему забавен. Когда не говорил глупости и не пугал меня странными намеками.

– Можно и посмотреть, – недоверчиво пробурчал старик, но глаза его подозрительно блеснули.

– Чайку? Или чего покрепче? – душевно улыбнулась я и чуть посторонилась в приглашающем жесте.

Старик назвался Олеусом Миттой. От рюмочки-другой вишневой наливки, чашки горячего чаю и куска фруктового пирога Олеус подобрел, на его сухоньком остроносом лице проявились пятна румянца и довольная улыбка. Но более открытым от этого он не стал. Добрый час мы воодушевленно играли в «попробуй, выведай» и, надо признать, у него это получалось куда лучше моего. Довольно скоро он уже знал почти все, что о самой себе знала я. Мне же о нем разузнать удалось немногое. Мой собеседник обладал обширными знаниями в столь различных областях, что у меня появилось искушение спрашивать его все больше и больше. Олеус уверенно говорил о звездах или о том, как странные звери обитают в мире; знал о лечебных травах и различных свойствах минералов, без колебаний отвечал на вопросы о том, как устроена Империя… Лишь одной темы он старался не касаться. Магия. Даже малейший намек на магию и магов, а также все, что с этим связано, заставляло старика аккуратно переводить разговор на тему, далекую от моего вопроса. Нет, Олеус не фыркал презрительно, не задирал недовольно нос и не вздрагивал испуганно, он просто отвлекал мое внимание чем-то занимательным, в общем, мастерски пудрил мне мозги так, что я просто-напросто забывала о вопросе, который задавала раньше. Однако слишком рассеянной и забывчивой я все же не была, а потому уклончивость старика показалась мне довольно странной. В здешних местах магов не любили, это правда. Магов вполне обоснованно, как мне объясняли, опасались, ибо были это личности недосягаемые и почти что равные самому Императору, однако явной неприязни к ним я ни у кого не встречала. Их просто боялись. По здравом размышлении я подумала, что господин Олеус когда-то столкнулся с кем-то из магов или с чем-то из магии, и это столкновение имело дурные последствия – вот отчего старик не желал об этом вспоминать. Это казалось тем более странным, что господин Олеус был не из боязливых и перед незнакомым человеком в выражениях вовсе не стеснялся. После того, как он весьма безжалостно высмеял самого господина фельдмаршала и его семейство, нимало не заботясь тем, что я могу оказаться какой-нибудь мерзкой наушницей и донести о его нелестных словах властям, я тем более терялась в догадках, чем же так испугали его маги.

Мне самой маги не мешали, и магии я не боялась. В районе Песчаной улицы мы не встречали ничего подобного – магия была уделом избранных, которые никогда не сходили до внимания к более бедным городским кварталам, и нам, простым смертным, от их щедрот не перепадало ничего. И я не сомневалась, что, случись что-нибудь странное, мы дружно держались бы этого в стороне, не желая вмешиваться.

Однако поведение господина Митты меня раздразнило. Я хотела понять, чем же так досадили ему маги, потому спросила напрямик:

– Реликты – это магические предметы?

Признаться, его оговорка о каких-то реликтах в самом начале нашего знакомства показалась мне странной. Точнее, не оговорка, а то, как поспешно старик пытался уйти от этой темы, едва только поняв, что я ничего об этом не знаю. Но если с предметами, выставленными мною в витрины, что-то нечисто, я должна знать об этом. Даже вопреки нежеланию моего гостя.

Вопрос, разумеется, Олеусу не понравился, но все-таки он ответил.

– Не совсем.

Всем своим видом старик показывал, что разговор на эту тему лучше прикрыть… и все же колебался. Ему явно было что мне рассказать, однако он никак не мог решиться на это.

Тогда я мило подлила масла в огонь.

– Среди вещей старого Коба я находила странные предметы. Они не простые древности, так ведь? Они не похожи ни на что. Я даже не могу понять, для чего они нужны. Когда касаешься их, они холодны как лед, но если подержать их в ладонях несколько минут, они становятся теплыми, словно нагретыми солнцем…

Олеус безумно вытаращил на меня глаза, несколько секунд пялился, вцепившись худыми узловатыми пальцами в край столешницы, и даже слегка приподнялся над стулом, словно собираясь вот-вот дать деру, потом испуганно оглянулся на запертую дверь и удручающую темноту за ней, немного успокоился и присел обратно на стул, не отрывая от меня подозрительного взгляда.

– Теплыми, говоришь?

Я медленно кивнула, тоже глядя ему в глаза.

– Никому об этом не говори, моя любезная барышня.

– Почему? – таким же свистящим, приглушенным шепотом спросила я.

– Это может быть опасно для тебя.

– Почему? – опять спросила я, – Я делаю что-нибудь незаконное?

Олеус долго молчал, по-прежнему испытующе глядя на меня. Уж не знаю, что он себе надумал или что увидел, но постепенно взгляд его смягчился, тонкая щель рта изогнулась в печальной усмешке, а руки перестали напоминать намертво сцепившиеся между собой грабли.

– Лучше бы тебе ни о чем таком не знать, барышня моя, но раз ты уж влипла в дела старого Коба, то будь начеку.

Он еще раз вздохнул, собираясь с мыслями, а потом задал странный вопрос:

– Знаешь ли ты, как появилась магия в нашем мире?

Брови у меня, очевидно, стремительно поползли вверх, поскольку Олеус, удовлетворенно кивнув, начал свой обстоятельный рассказ почти торжественно.

– Существует такая преинтереснейшая легенда. Это случилось в те далекие времена, когда наш мир был невинен как дитя, а человек не знал иных сил, кроме тех, что управляли погодой. Люди жили большей частью как звери, охотясь и собирая то, что даровано было самой природой, однако учась при этом создавать примитивные селения и пытаясь обрабатывать землю. Эти времена были и трудными, и легкими, поскольку простота и невинность были уделом человека, и он не знал других законов, кроме тех, которые естественно писались самой природой. Но однажды покой нашего мира был нарушен. На землю упал огромный небесный камень. Удар был так силен, что от небесного огня сгорело полмира. Или где-то около этого. Одни горные цепи пали, зато появились другие. Многие реки изменили свое течение и многие озера исчезли под землей. И появились новые. Морские берега поменяли свои очертания, рождая из морских пучин неведомые острова. Края, бывшие пышными зелеными долинами, сделались голыми безводными пустынями. Многие люди погибли, но некоторые и выжили. Они-то и пришли узнать, что стало причиной катастрофы. Каково же было их удивление, когда на месте падения небесного камня, разлетевшегося на мириады кусочков, в самом центре кипящего озера огня они нашли живое существо. Во всем внешне похожий на человека, он назвал себя Эрранагом и был очень опечален тем, что его вторжение в этот мир принесло столько бед и разрушений. Пришелец обещал исправить все, на что хватит его сил, а силы у него оказались неизмеримыми. Раньше люди не сталкивались ни с чем подобным: Эрранаг одним движением руки поднимал огромные каменные глыбы или осушал целые озера, одним прикосновением исцелял раны или на расстоянии умерщвлял неугодных ему. Его сила была чудовищной, как и он сам. Никто не сомневался в том, что он бог, спустившийся с небес ими повелевать, и никто не смел ему противиться. По его велению создавались города, каких никто никогда не видывал, а его армиям не с кем было воевать, поскольку никто не желал поднять на него меч. Он покорил весь этот мир и был безраздельным его хозяином…

Олеус вдруг замолчал, вглядываясь куда-то в стену за моей спиной и хмуря брови. Он сидел так несколько минут. Обо мне он, судя по всему забыл, поскольку губы его вдруг сжались в недовольную узкую полоску, а пальцы нервно забарабанили по столешнице.

Потом старик фальшиво улыбнулся и подался вперед:

– Так о чем это я?

– Вы говорили о том, откуда появилась магия. И об Эрранаге.

Олеус посмотрел на меня с подозрением, однако причин отказаться от дальнейшего рассказа, очевидно, не нашел.

– Да, Эрранаг. Впрочем, об Эрранаге не стоит, от его времен остались только жалкие руины. Важно другое. Падение небесного камня разбудило в нашем мире магические силы, о которых люди раньше не знали. Эти силы были во много раз слабее тех, которыми пользовался пришелец, но они были. Эрранаг прожил долгую жизнь. Если легенды говорят правду, то он жил три тысячи лет, но за это время сменились тысячи поколений людей, уроженцев нашего мира. Они учились пользоваться теми малыми магическими силами, что давала им природа, с каждым новым поколением становясь все искуснее и сильнее, и в конце концов смогли тягаться с самим Эрранагом.

– А-а, так его свергли?

– Нет, он умер сам. Там еще была кое-какая война с существами не из нашего мира, но не об этом сейчас речь. К тому времени, как люди подсобрали сил и подготовили заговор, Эрранаг стал слишком слаб, стар и немощен. Он сам передал власть своему преемнику Ордвесу, который и стал основателем империи Удагвай, которая позже стала Дарвазеей.

– Дайте-ка догадаюсь, к чему Вы это ведете… Реликты – вещи времен Эрранага?

– Сообразительная девочка, – хихикнул Олеус, – Так и есть. Но эта не вся правда. Вещь вещи рознь, как ты понимаешь. За крохотную медную статуэтку времен Эрранага можно отгрести немало золотых дукатов, но это еще не реликт.

– Не реликт? Тогда что такое реликт?

Довольный моим обескураженным видом, старик откинулся на спинку стула и принялся постукивать своей палкой по ножке стола.

– Секрет, моя барышня, кроется в том, из чего сделаны реликты.

– Так из чего же? – гостю очевидно нравилось скармливать мне историю крохотными кусочками, и я с удовольствием подыгрывала ему в этом.

– Частица небесного камня – вот что делает реликт реликтом. Без нее любая вещица времен Эрранага всего лишь дорогостоящая безделушка.

– И что же такого ценного в небесном камне?

– Магия, – заговорщическим шепотом поведал Олеус, наклонившись вперед и вновь откинувшись назад. Глаза его горели огнем, – Совсем не похожая на магию нашего мира и с каждым годом все больше исчезающая магия. Когда Эрранаг упал с неба, камень внутри которого он был, раскололся на многие части. Постепенно люди поняли, что эти частички сами по себе несут заряд чужой небесной магии, и научились ее использовать. Этот, например, гребешок, – старик неожиданно вскочил, вприпрыжку добежал до стеллажа, на котором среди украшенных разноцветными бусинами, лежали заколки для волос и гребни, – ты ведь ни разу не расчесалась им, верно?

Заинтригованная, я кивнула.

– А как-нибудь расчешись. А лучше кого другого расчеши.

Я подошла и с подозрением покосилась на медный, как я полагала, украшенный чеканкой небольшой изогнутый гребешок. Незатейливый, не роскошный, но удививший меня изящными формами и тонким рисунком какого-то зверя, гребень не имел пары, а потому я сомневалась, что его кто-нибудь купит, и положила на витрину только для красоты.

– И что будет?

– Он уснет! – с воодушевлением заявил Олеус, – И проспит сутки, не меньше!

– Не может быть.

Довольный моим изумлением Олеус радостно потер руки.

– Нет, не может быть, – громко повторила я и от скепсиса, явно звучавшего в моем голосе, старик нахмурился, – Если все это так ценно, прежний хозяин этой лавки был бы богат. Но я что-то не нашла у него никаких богатств.

– И не найдешь, Коб не из тех, кто жаждал денег. Он продавал реликты только своим, тем, кому они были нужны, кому он доверял. А чаще всего обменивал их на другие полезные и интересные вещички. К сожалению, и в братстве узнали, что у него… э-э…о-о…

Поняв, что сказал нечто лишнее, Олеус отступил назад и беспомощно покрутил головой.

– В общем, в братстве знали, куда обращаться в случае чего, – охотно продолжила я, – А он откуда брал эти самые реликты?

Тут старик стушевался еще больше.

– Послушайте, – вздохнула я и принялась терпеливо уговаривать, – мне совсем не нужны Ваши секреты. Не хочу я знать и о вашем братстве. Я спрашиваю у Вас лишь для того, чтобы знать: нарушаю я какие-нибудь законы или нет? Можно ли мне торговать реликтами или для этого нужно получить разрешение властей? И если ко мне придет кто-нибудь из поставщиков прежнего владельца лавки и предложит выставить на продажу реликт, я могу согласиться? И за какую цену?

К моему удивлению, Олеус оглушительно расхохотался.

– Моя любезная барышня! – патетически сказал он весьма неприятным, скрипучим голосом, – Из всех видов контрабанды торговля реликтами единственная сразу же ведет в серебряные рудники. Если Имперский сыск прознает, что у тебя есть хоть самый незначительный реликт, хоть крошечка реликтового камня, тебя никто и спрашивать не будет, ты и пикнуть не успеешь, как тебя закуют в кандалы и отправят к Одумасскому хребту копаться в шахтах и искать камешки со-о-овсем другого рода. Причем пожизненно!

– Но как же так? – охнула я, обессилено откидываясь на спинку стула, – Откуда мне было знать? И как Кобу удавалось всем этим торговать?

– Вот именно «этим»! Запомни свои же слова! Никогда не смей произносить слово «реликт» в присутствии посторонних, а лучше вообще не произноси. Никогда не знаешь, кто может услышать!

Я жалобно посмотрела на него, потом перевела взгляд на полку, где раньше лежал злосчастный гребешок.

– Да-да, убрать! Немедленно убрать! – сурово сведя брови, рявкнул Олеус, – Коб, хоть и был поганцем, но не дураком, никогда не выставлял товар напоказ. Знаешь, почему никто и никогда его не заподозрил? Просто потому, что никому не приходило в голову, что среди гор хлама, которым он якобы торговал, найдется хоть одна ценная вещь! Он мастерски умел всех водить за нос, мой пренеприятнейший друг Коб. Он даже меня не раз облапошивал, всучая превосходно сработанную подделку, которую даже я, заметь, даже я! – старик воодушевленно выставил худой палец вверх и приосанился, – не смог распознать.

Возможно, Коб и был мастером своего дела, а вот я – точно нет. Я не умею жить в конфликте с законом, я обязательно попадусь, причем на сущей ерунде!

– А Вы не могли бы все это забрать себе? – заискивающе улыбаясь, наклонилась я к старику, – Вам ведь это нужнее?

Олеус громко фыркнул:

– Вот еще! Мне нужна только одна вещичка, одна очень ценная и нужная вещичка, а до прочих мне дела нет. Да и куда я все это дену, по-твоему?

Я опять вздохнула – еще тяжелее и горестнее.

– Раздадите своим… из братства.

Старик еще презрительнее фыркнул.

– Благотворительностью не занимаюсь, а братству не отдам даже мешок гнилых яблок. Это Коб у нас был старьевщиком. Я – исследователь! – гордо заявил он, выпячивая хилую грудь.

– А что за вещичка, которую Вы ищете? – еще настойчивее и еще жалобнее спросила я.

Олеус на это вообще промолчал, многозначительно отведя глаза в сторону.

– А если я вдруг совершенно неожиданно найду ее и выкину, потому что не знаю, что она Вам нужна?

Старик задумался. Его смешные пшеничные брови сошлись у переносицы, а тонкие губы сложились в трубочку.

– Ладно, – смилостивился он, – Найти ты его не найдешь, но вдруг? Коб как-то говорил мне, что купил нечто похожее, но тогда это меня не интересовало.

– А теперь, значит, интересует?

– О да, – скупо кивнул Олеус, – Кое-что изменилось в нашем мире, а дальше будет еще хуже… Н-да… Так вот, вещичка… Это жезл, маленький жезл чуть больше ладони длиной. Сделан он из черного металла, похож на веретено. На концах утолщения с крохотными желобками, а посередине разные значки выгравированы. Вот такие, к примеру.

Говоря это, старик макнул свой худой палец в чашку и нарисовал на столешнице странные закорючки.

От вида которых у меня неожиданно сильно закружилась голова…

…Свет преломляется на золоте и слепит, слепит мне глаза, но я успеваю увидеть излом золотого шнура, выложенного знакомым мне знаком. Я знаю его, да-да, знаю, ибо именно мои руки вышили его… Этот знак обещает защиту, а этот… вот этот – опасен… Руны… Руны темные и светлые… А там за завесой света стоит кто-то темный. Человек. Его лицо во мраке, его глаза как бездонные дыры, его рот раскрывается в крике… Он зовет, он ищет и зовет. Меня зовет… Свет плетет кружева и слепит мне глаза, я не могу рассмотреть того, кто скрыт, но должна, должна! Я до боли вглядываюсь, прикрываю глаза ладонью, но тщетно. Сердце мое обливается кровью. Слезы текут и текут по моим щекам…

– Эй, милочка, с тобой все в порядке?

Я шмыгнула носом, поспешно вытерла тыльной стороной ладони непонятно откуда взявшиеся слезы и решительно заявила:

– Эти значки мне известны. Еще я знаю такие и такие.

По мере того, как мой палец уверенно рисовал линии на столе, глаза Олеуса выпучивались все больше и больше.

– Откуда? – наконец охнул он.

Я равнодушно пожала плечами. Знать бы! Интересно, а кто это был, там за светом в моем странном видении?

Олеус как-то вдруг сгорбился, съежился и незаметно растерял весь свой пыл, став похож на старый гриб. Его сухая ручка осторожно накрыла мою собственную, остановив ее на полпути рисования очередного знака, а потом также осторожно одернулась.

– Вот что, барышня, – как-то очень уж серьезно произнес старик, – Не знаю, кто ты и откуда, но сдается мне, человек ты хороший. Я, конечно, в людях обманывался не раз, но не сейчас, надеюсь. Вот тебе мой стариковский совет: оставь все это. Забудь все, что я тебе тут по дурости наговорил. Спрячь подальше всякие кобовы безделицы и никогда их не доставай, а ежели кто придет сюда и Коба спрашивать будет – гони взашей, будто и не знаешь ничего. И не позволяй никому чужому прикасаться к тебе, вот как я сейчас. Никогда не знаешь, с кем можно случайно столкнуться. Лучше живи тихо. Живи своей жизнью, слюбись с каким-нибудь молодцом, нарожай ему детишек и будь счастлива. Потому что не сделаешь, как я сказал, ничего этого у тебя не будет.

– Почему? – тупо спросила я, ошеломленная такой отповедью.

– Не надо бы мне тебе такое говорить, но лучше узнай, а потом сразу забудь, ладно? Ты магичка, барышня, даже со своим скудненьким даром я это чую. Ты и руны знаешь, и реликты тебя слушают – как есть магичка! Только берегись, что б никто другой этого не понял. В твоем прошлом, которого ты не помнишь, могут скрываться тайны, которых лучше не открывать. И если твою память запечатали магией, может на то были важные причины?

– И как, интересно, я могу теперь это забыть? – пробормотала я в пустоту, ибо входная дверь, тренькнув колокольчиком, захлопнулась.

Три недели спустя в Вельме только и говорили, что о небывало позднем и еще более небывало мягком Йердасе.

Ах да, вы же о Йердасе ничего не знаете! Я уже дважды испытывала на себе его мощь и потому с полной уверенностью могла заявить – удовольствие это сомнительное.

Йердас – это ветер. Да-да, ветер. Не легкий, прохладный ветерок, колышущий занавески. И даже не порывистый задира, сопровождающий грозу. Йердас – это неподконтрольная жестокая стихия. Каждый год он приходит ровно перед тем, как теплое морское течение от далеких южных островов достигает берегов Империи и согревает ее в наступающей зиме. Оттого в Вельме, да и на всем северном побережьи Дарвазеи никогда не бывает холодно. Но Йердас – это расплата людям за тепло, безвозмездно даруемое югом.

Йердас не знает жалости. Он глумлив и злобен, он выбивает последние крохи тепла из жалкого человеческого тела, напрасно взывающего к милости неба. Йердас – это две, а то и три недели холодного, сильного, никак не прекращающегося ветра, частенько с дождем, снегом или ледяными колючками. Две недели нудного свиста в ушах, доводящего до безумия. Две недели шума за окном, который слышен даже сквозь нарочито бодрые разговоры, смех или музыку. Две недели пронизывающего до костей холода, морозящего даже воду, отчего льдом покрывается все: улицы, дома, кареты… В мире становится хмуро и неуютно, в голову лезут отвратительные мысли. Говорят, это время самоубийств. Охотно верю. Если есть на свете время для глухого отчаяния и уныния, то это Йердас. Жизнь становится пуста, сера и бессмысленна, а стоит только опустить руки, как непонятная беспричинная тоска поглотит вас без остатка.

Вас уже впечатлил Йердас? Сомневаюсь, что вы захотите увидеть его воочию, поскольку даже жители северного побережья Дарвазеи предпочитают смотреть на Йердас со стороны, из теплого укрытия. Ведь кто желает, выйдя на улицу, оказаться размазанным по ледяной стене? После того как, разумеется, прокатится (в лучшем случае на ногах, а чаще – на заднице) по обледеневшей мостовой или ломким волнам замерзшей грязи?

К приходу Йердаса готовились загодя. Эти две недели каждый вельмиец пережидал по-своему: кто-то запасался едой, водой и развлечениями, кто-то – работой впрок. Но любой мало-мальски здравомыслящий человек рисковал выйти наружу на растерзание Йердаса только в случае крайней нужды.

Зато когда ветры стихали, начинались буйные празднования. Йердас прошел – считай зима долой, ибо теперь до самой весны, пока не уйдет теплое южное течение, погода будет мягко-осенней, с дождями и туманами, с легким, никогда не прекращающимся сумраком, но ровной, унылой и безопасной…

А в этом году все было не так. Начать с того, что Йердас заметно припоздал. Его ждали раньше; императорские погодники-маги дважды объявили о том, что ветры на подходе, а Йердаса все не было, и лишь неделю спустя ледяной шквал накрыл город. Вельмийцы вздохнули обреченно и принялись подпирать ставни и закрывать двери.

Но уже три дня спустя многие были выдернуты из привычной спячки стуком в дверь. Вот сосед зашел к соседу, вот из лавки примчался приказчик, потому как товар доставили… Город жил, несмотря на Йердас, потому что Йердас отступил! Это оказалось небывалым, по крайней мере, старожилы не могли такого упомнить на своей памяти, хотя когда хорошенько подумали, то, разумеется, вспомнили, что лет эдак двести назад, как говаривали их деды, однажды Ветры пропали, и была тогда великая беда по всей земле… Вроде как мор был. Или пожар… Или нет, очень холодная зима, когда даже выпал настоящий снег и сугробы лежали целый месяц! Или еще чего. Да, жди беды, говорили знающие люди. Ничего хорошего из этого не выйдет, удрученно качали головами записные пессимисты и пророчили взамен неудавшегося Йердаса небывало морозную зиму и неурожай летом.

Имели ли эти предсказания основания или нет, никто не знал, но Ветры прокатились по северному побережью Дарвазеи слабенькие, словно разбавленное мошенником-трактирщиком пиво. Через четыре дня восстановилась обычная погода, если не считать обильного дождя, из-за которого случилось наводнение на восточных окраинах Вельма, а равнина Наррот и вовсе ушла под воду. Ну, да это мелочь, посчитали обыватели и с привычным энтузиазмом принялись готовиться к Гроздянке, послейердасовским празднествам, главным событием которых издавна считался Осенний бал.

Из-за того, что большую часть кропотливой монотонной работы швейные и вышивальные мастерские, вроде моей, всегда оставляли на две недели вынужденного затворничества во время Ветров, подготовка к этому конкретному Осеннему балу была похожа на скачки с препятствиями верхом на хромых кобылах. Вместо двух недель мы получили пару-тройку дней, а одуревшие клиенты немедля требовали свои заказы, словно в ожидании конца света решили наповал сразить друг друга пышностью собственных нарядов и таким образом покончить с этим бренным миром. Но первыми, судя по всему, должны были рухнуть от изнеможения мы, швеи, вышивальщицы, колясочники, шляпники, сапожники, перчаточники… С утра до ночи в моей мастерской крутились, придумывая способ поскорее да поэффектнее украсить женские платья и мужские камзолы, шесть мастериц, включая меня, по такому случаю заваленные работой по уши. Дверной колокольчик звонил не переставая…

Только ночью, добредая до уютной постели в своей ухоженной спаленке, я оставалась сама с собой наедине. Только ночью я понимала, что несмотря на все угрозы Олеуса и дневную суматоху, слова его забыть не могу. Нет, я вовсе не испугалась. Признаться, увещевания старика волновали меня куда меньше той поистине ошеломляющей идеи, которую он подсказал. Так что я совсем не собиралась забывать его слова.

Ведь если память моя была запечатана магически, значит, мне нужен маг!

– Госпожа Никки, – робко поприветствовал меня сэр Гари. Тощая его фигура с нелепым букетом дорогих цветов среди мечущихся с увесистыми свертками приказчиков, озабоченных клиенток и измученных мастериц, то и дело выскакивающих из мастерской в лавку с очередной порцией готовых платьев, выглядела неуместно и даже комично. Я едва удержалась от смеха, однако внезапно меня осенило, что с помощью этого бедного юноши я могу реализовать собственные планы.

– Сэр Гари, – душевно улыбнулась я, протягивая руки навстречу, – Какая радость видеть Вас!

Слова мои упали на благодатную почву: молодой человек зарделся, глаза его сияюще распахнулись, тщедушные усики встрепенулись, а сам он немедленно шагнул вперед, не обращая ни малейшего внимания на окружающих. А стоило бы, между прочим. В этот момент юный Тусси со стопкой полотен согнувшись пытался побыстрее прошмыгнуть в кладовку и попался ровнехонько под ноги молодому господину. Тот, разумеется споткнулся, а поскольку его руки были заняты цветочным веником, то ни за что удержаться не успел, а только ткнул букетом в нос одной очень важной даме, пришедшей осчастливить мою лавку своим заказом самолично и чрезвычайной удивившейся неожиданному нападению. «Что такое? Что такое?» – курицей встрепенулась дама, всплескивая руками. В то время как сам сэр Гари, перелетев через Тусси, плашмя упал на деревянный стеллажик, где лежали образцы и разные бусины россыпью. Стеллажик завалился на бок, бусины весело запрыгали по полочкам, по полу, под ноги…

Сэр Гари встал, аккуратно отряхнулся и протянул мне на раскрытой ладони пару серебряных гребней:

– Я смотрю, у Вас тут гребешки на пол упали, госпожа Никки.

Я увела моего поклонника в свою личную комнатку еще до того, как в лавке грянул хохот, однако доносившиеся из лавки звуки сэра Гари, похоже, совсем не покоробили. Он забыл о них еще до того, как я сообщила, что с удовольствием приму его приглашение на Осенний бал, если он еще не передумал.

Он не передумал.

Ровно неделю спустя я имела честь войти в роскошный бальный зал, вернее, в Зал Городских Собраний, где обычно проходили Ассамблеи, а два раза в год – и балы, устраиваемые для знатных или именитых горожан. Разумеется, Зал Городских Собраний – это не Императорский дворец, куда съезжалась знать высшей пробы, дабы иметь честь быть принятой самим Императором Адрадором Третьим и Императрицей Мильеной, но и не открытая городская площадь, где обычно без стеснений веселился простой люд.

Бальный зал был украшен драпировками и гирляндами из веток николестры с живописными гроздьями крупных янтарных ягод – именно в их честь празднества после сурового Йердаса в простонародье называли Гроздянками.

Я люблю веселиться, как бы ни упрекала меня резвушка Лика в том, что я замкнута и нелюдима. Я люблю дружелюбные лица и открытые улыбки, люблю танцевать до упаду, когда от кружения в задорном лалле-пуле пол уходит из-под ног. Люблю немножко пофлиртовать с Луриком, подмастерьем кузнеца, высоченным крепким парнем, в танце слишком уж бережно обнимающим мою талию словно она хрупкая, как ножка стеклянного бокала. Люблю хохотать над проказами носатого Букти, деревянной марионетки, главного героя развеселых кукольных театров, бродящих по улицам. Эти радости чисты и невинны – чуть-чуть трогают чувства, чуть-чуть отдают пикантностью, чуть-чуть будоражат нервишки…

Но попав на бал в Зале Городских Собраний, я словно бы попала в другой мир. Здесь тоже было тесно, шумно и душно, но далеко не душевно. Гости оглядывали друг друга с плохо скрываемым презрением или тщательно разыгранным дружелюбием – в зависимости от того, какое положение в обществе занимал тот или иной человек. Смотрели не на лица, а на роскошные наряды; оценивали не характер человека, а стоимость украшений, навешанных на платье в неимоверном количестве… Мне нечего было стыдиться, мой наряд, пусть и скоропалительный, был вполне достоин выставления на этом балу. Нежно-голубое с белой и серебристой отделкой элегантное платье было заказано для дочери одного вельможи, однако почти накануне праздников девушка неожиданно сильно занемогла, а обеспокоенный папаша решил, что раз на балу блистать в этом платье некому, лучше потратиться на лекарства и лекарей, чем платить за бесполезное дорогостоящее приобретение. Так невыкупленный наряд и остался в моей мастерской, что случалось не впервые и никого не беспокоило – накануне бала все нераспроданные платья раскупались подчистую.

Но этот наряд я оставила для себя, немного ушив в талии и убрав кое-какие излишние украшения. Платье было скромным на первый взгляд, однако очень элегантным и отнюдь не дешевым, а богатая вышивка и вообще делала его неотразимым. К нему я добавила нитку крупного южного жемчуга и украсила свои русые волосы розетками из жемчуга помельче. Так что сэр Гари, заехавший за мной перед балом, долгих несколько секунд восхищенно таращился на меня, не способный вымолвить и слова. Я была польщена.

Однако, как бы ни гордился молодой дворянин красотой и изысканностью своей дамы, очень скоро стало понятно, что он стесняется ее невысокого происхождения. К моему удивлению, сэр Гари, не будучи и сам звездой первой величины, очень щепетильно относился к мнению господ, стоявших выше его на социальной лестнице. Когда в третий, а потом в пятый или десятый раз он замечал, как жгучий интерес, горевший в глазах того или иного дворянина, которому он меня представлял, меняется на непроницаемое и равнодушное «очень приятно» после моих слов «владелица золотошвейной лавки», сэр Гари приуныл и уже не так благосклонно взирал на даму своего сердца и даже робко посоветовал не говорить мне, кто я такая.

А дама, то есть я, из-за этого особо и не переживала. Я пришла на бал ради одного-единственного знакомства и намерена была добиться своего, чего бы мне это ни стоило. Проблемой оказалось совсем другое, то, чего я, к своему удивлению, не смогла предугадать – танцы. Разумеется, местные танцы я знала, поскольку чаще всего на Песчаной улице и ее окрестностях танцевали именно их: лихой и быстрый лалле-пул, парный тартамел и изысканный ратипут или ратье-пута с множеством красивых фигур и сменами партнеров. Еще Лика и ее подружки научили меня фили-нале, новомодному и очень популярному танцу… Но ни один из этих танцев – танцев простолюдинов – не танцевали в Зале Городских Собраний. Я с ужасом смотрела на кружащиеся в особом ритме пары и понимала, что не смогу повторить фигуры этого танца безо всякой подготовки. Сэр Гари был столь любезен, что торчал рядом со мной унылым зимним деревом, или бродил тенью по залу, выискивая человека, с которым я очень хотела познакомиться. По сути, мне нужен был не конкретный человек, а человек определенного рода занятий, но сэр Гари знал только одного мага, да и то шапочно, поэтому пришлось смириться с задержкой и развлекаться лишь стрелянием глазами.

– Могу я пригласить даму на танец, раз ее неудачный кавалер до сих пор не сделал это?

Передо мной склонил темноволосую ухоженную голову в легчайшем поклоне высокий статный мужчина средних лет. Одет он был весьма роскошно в темный бархат с таким количеством украшений и вышивки, что из-за драгоценностей почти не просматривалась сама ткань наряда. На его груди были три цепи с медальонами и золотая перевязь с вышитыми поверх знаками двойной лилии, перемежающимися сидящими псами (я, увы, не знала, что это означает), в ушах болтались тяжелые изумрудные серьги, пальцы отягощали кольца и перстни с отблесками всеми цветами радуги. Но даже не будь всего этого, надменно-высокомерное лицо этого господина говорило само за себя – знатен, самоуверен и не привык к отказам.

Я была так удивлена, что даже обернулась посмотреть, не стоит ли за моей спиной та самая дама, которую он намеревался пригласить. Но нет.

– Нет, – вежливо сказала я, – Не можете.

Очевидно, это был первый и единственный отказ в его жизни.

– Почему же? – лениво улыбнувшись, спросил он, но темные глаза его недобро блеснули, а ироничный уголок губ на мгновение вздыбил порядком поседевшие волоски усов и бородки с правой стороны лица.

– Я не умею танцевать.

– Этого не может быть, – улыбка стала холоднее, а глаза сощурились еще больше, крупный подбородок выпятился вперед, – Любая девица уметь танцевать.

– Я не любая.

– Это верно…

Его въедливо-пристальный взгляд мне очень не понравился.

– Я Вас научу, – милостиво снизошел он. На губах расцвела странная, очень странная и оценивающая улыбка. Она мне не нравилась, как и все остальное в этом человеке. Холодок страха пробежал по моей спине.

– Благодарю, нет, – я со всей возможной учтивостью присела и аккуратно огляделась по сторонам в поисках пути к бегству, – Я не желаю танцевать.

Незнакомец застыл, неверяще глядя на меня, потом переместил свое жалящее внимание на моего кавалера, замершего рядом со мной (как только теперь я заметила) в полнейшем оцепенении. Сэр Гари судорожно сглотнул, и кадык его смешно дернулся.

– Э-э-э… уважа-мее-мейший с-с-эр Валдес… по-аз-звольте представиться…

– А Вас никто не спрашивал, – рявкнул бархатный господин, смерил нас презрительным взглядом, развернулся и исчез в толпе.

– Госпожа Никки…, – жалобно проблеял Гари, бледнея на глазах и трясясь мелкой дрожью.

– Так и кто это был? – мрачно поинтересовалась я, полная нехороших предчувствий.

– Сам господин Угго Валдес, Главенствующий маг Имперского сыска… Лично я с ним не знаком… Не знаю, почему он здесь оказался… Ему, наверное, скучно стало в Императорском дворце… Обычно такие, как он, здесь не бывают… Папенька меня в порошок сотрет… Такое неуважение господину Валдесу!

– Какое неуважение, Гари? – в сердцах шикнула я, стараясь не повышать голоса, – Он спросил, не желаю ли я танцевать, а я не желаю. Какое неуважение?

– Таким, как он, не отказывают, – простонал мой кавалер, прикрывая лицо трясущимися ладонями, – Какой скандал. Мы должны уйти.

– Что?

– Мы должны немедленно уйти.

– Но Вы же обещали познакомить меня…, – и тут до меня дошла пренеприятнейшая истина, которую я упорно не соизволила замечать, – Н-да, кажется я уже познакомилась.

В центре бального зала механическими фигурками двигались разряженные пары, причем мужчины были одеты ничуть не скромнее женщин. Играла музыка – оркестр из полусотни музыкантов расположился на балконе и не мозолил глаза почтенной публике своими медными трубами и рыжими мандолинами. Слуги, обильно потеющие в своих темно-зеленых суконных ливреях, продирались между развлекающимися господами с подносами еды и напитков… А сэр Гари пробирался к выходу, побледневший донельзя, словно старался раствориться совсем и не привлекать к себе внимания. Однако это не удалось и его долговязая фигура, казалось, все больше становилась объектом горячечных взглядов, как липкая темная патока привлекает мух. От доносящегося со всех сторон шушуканья он совсем сгорбился и смотрел только себе под ноги.

Ко мне все это не относилось. Я шла, гордо подняв голову и спокойно улыбаясь, а разряженные дамы и кавалеры поспешно расступались и отводили взгляд, если им доводилось наткнуться на мой. Если я и была зла, как голодный сторожевой пес, и раздосадована, как тысяча чаек, у которых из-под клюва увели рыбу, то вряд ли кто-то это заметил.

Мы почти дошли до выхода, когда вновь столкнулись с виновником переполоха. Со злорадной улыбкой проводив взглядом сутулящегося и прячущего глаза Гари, Валдес ехидно поинтересовался:

– Уже уходите?

– Насколько я знаю, это не возбраняется, – сухо ответила я, пытаясь пройти мимо него. Но маг перехватил меня за локоть… И тут глаза его распахнулись в немом удивлении. Тогда Валдес еще сильнее и требовательнее сжал мою руку, пальцы его буквально впились в мою кожу.

– Даже так? – задумчиво произнес он, глядя на меня уже оценивающее и настороженно, – Кто же ты?

Я упрямо молчала, хотя мужские пальцы причиняли мне сильную боль. Валдеса не интересовал скандал, который он устраивает на глазах у почтенной публики, его вообще не волновали такие незначительные условности, как чужие мнения или желания. Например, мои. Теперь я понимала, какого дурака сваляла, сцепившись с ним. Можно было еще выкрутиться, назваться чужим именем… Впрочем, все имена мне чужие, каким не назовись!

– Это госпожа Николестра, владелица золотошвейной лавки на Песчаной улице, – радостный от возможности хоть чем-то угодить столь значительному человеку, поспешно выпалил Гари, топчущийся рядом.

– Ты чья подопечная? – сурово спросил Валдес, совершенно игнорируя потуги Гари быть полезным, как и его самого. А когда понял, что его вопрос вызвал мое недоумение и не более того, то добавил, – Ты знаешь, что обладаешь даром?

– Какой дар? – я постаралась изобразить удивление, однако вот теперь маг на это не купился.

– Знаешь, – удовлетворенно заявил он и бесцеремонно потянул меня в сторону закрытых дверей, у которых в пугающей неподвижности застыли двое караульных в зеленых с позолотой мундирах, – У меня тоже есть дар: я прекрасно распознаю ложь.

По кивку Валдеса караульные открыли дверь и захлопнули ее перед самым носом сэра Гари, едва только маг провел меня внутрь.

Пока мы были в окружении людей, мне вполне удавалось сохранять невозмутимый вид, однако я не могла ручаться за спокойствие, когда мы остались одни.

Зал, в который мы вошли, заметно уступал тем, которые были открыты для проведения бала, размером, но не роскошью убранства. Это был, похоже, кабинет, комната для заседаний немногочисленного совета, ибо здесь был довольно большой стол, дюжина стульев вокруг него, кресла у окна и множество книг на полках, полностью закрывающих две стены.

Но Валдесу было совершенно наплевать на обстановку. Все еще немилосердно удерживая меня за локоть, другой рукой он неожиданно сдернул с моего правового плеча расшитый серебром тонкий рукав. Я взвизгнула и судорожно попыталась прикрыться:

– Что Вы делаете?

– Ищу клеймо.

– Клеймо?!

– У каждого человека с магическим даром, мужчина он или женщина, – издевательски-ласково произнес Валдес, кончиками пальцев поглаживая мое оголенное плечо, – в жизни только две дороги. Или тебя принимают в Гильдию магов и тебе служат другие, или ты служишь тому, кто принят в Гильдию. Девственно чиста!

От последней фразы я испуганно дернулась, а маг расхохотался.

– Как же так получилось, крошка, что тебя до сих пор никто не заклеймил?

– Но почему меня вообще должны клеймить? – в отчаянии пролепетала я.

– Ты не слышала, что я сказал? – его пальцы оставили мое плечо в покое и больно вцепились в подбородок, – Учись слышать, учить подчиняться. В Дарвазее люди с магическим даром свободными не бывают. Они или приказывают, или служат – другого не надо. Ты будешь служить мне, потому что я из тех, кто приказывает. Когда ты получишь мое клеймо, ты должна будешь очень внимательно меня слушать и выполнять только мои желания и ничьи другие. У тебя может быть только один опекун, пока ты не станешь полноправным магом. Если когда-нибудь станешь, что будет зависеть только от меня. Уразумела? Пожалуй, опека над тобой доставит мне немалое удовольствие.

У него были темно-карие, красивого разреза глаза, совершенно безжалостные и какие-то неживые, смуглая кожа, массивный нос и крупный рот с мощным раздвоенным подбородком ему под стать. Мужчина так и излучал силу, обычную физическую силу, а если он еще и маг… Я внутренне содрогнулась, а он, почувствовав мой испуг, опять довольно рассмеялся.

– И много ли у Вас… подопечных? – стараясь говорить спокойно и невозмутимо, я попыталась натянуть рукав на плечо.

– Много, – сухо ответил Валдес, оценивающе рассматривая меня с головы до ног, – Но никого такого многообещающего, как ты.

– Когда Вы станете моим опекуном, что я должна буду делать?

– Все, что я ни прикажу. Ты можешь жить своей жизнью, но когда я приказываю – ты бросаешь все, даже мужа и детей, если они у тебя есть, и делаешь то, что я велел.

– А если я не соглашусь?

Лицо его еще больше затвердело и стало до неприятного жестким.

– Я не советую тебе испытывать мое терпение, красавица. Я могу быть жесток и лучше тебе никогда не узнавать насколько. Если ты сбежишь, любой, кто найдет мое клеймо у тебя на плече, приведет тебя ко мне. Теперь ты моя.

Он гаденько заулыбался и принялся нежно поглаживать пальцем мой подбородок, а я никак не могла сдержать дрожь, колотящую мое тело.

– И когда же это случится? Когда Вы собираетесь меня… клеймить?

– Зачем же откладывать? Прямо сейчас.

Мы вышли из кабинета через другую дверь, не ту, через которую попали сюда. За кабинетом открылась длинная анфилада богато убранных, однако совершенно пустынных залов и зальчиков поменьше. Здесь не было ни души. Даже странно было, что где-то совсем рядом проходит бал, играет музыка, танцуют пары, шушукаются сплетники и сплетницы. Валдес отпустил мою руку и теперь шел рядом, горделиво ступая и не глядя по сторонам, словно шел под прицелом тысяч взыскательных взглядов. Разумеется, я попыталась бежать. Однако в своем неподходящем для бегства многослойном тяжелом наряде и в легких туфельках я упустила свой шанс на внезапность, когда, швырнув в окно вазу и разбив стекло, прыгнула на низкий подоконник, но – под оглушительный издевательский хохот Валдеса – зацепилась юбкой за торчащий острый осколок. Я рванула вперед; злость моя была такова, что платье с треском разорвалось, но драгоценное время было упущено и очень скоро я уже была сброшена на пол тяжелой мужской рукой. Он даже не применял магию… И то, как равнодушно маг воспринял мою попытку к бегству, говорило о его полной уверенности в себе и в том, что никуда я от него не денусь. И что эту попытку к бегству он очень даже ожидал и теперь вдоволь поразвлекся. Мое сопротивление ему очень даже нравилось. Наверное, чужая покорность ему до смерти надоела. И как же скоро сломлюсь я?

По лестнице, устланной ковром, мы спустились в небольшой зал с окнами в полстены. Здесь была широкая массивная дверь и люди. Увы, не те люди, которых бы я хотела видеть. Двое из шести караульных подобострастно распахнули перед Валдесом дверь, и мы вышли во внутренний дворик, где стояла ожидающая выезда конная коляска и пара всадников в черных одеждах со знаком сидящей собаки на груди. Одному я была рада – что мы выходим не через парадные двери. У меня не хватило бы сил изображать невозмутимость, если бы какая-нибудь скудоумная дама начала показывать пальцем на мое разорванное платье и хихикать.

Я вернулась домой далеко за полночь, когда на улицах еще голосили песни запоздавшие гуляки, но свидетельства прошедшего праздника – обрывки лент, цветных перьев и бумажек – оставались только на потеху уставшему ветерку. Было темно и лишь кое-какие из немногих фонарей еще горели. Я была только рада этому – мне не хотелось, чтобы кто-то видел мой позор. Черная карета со знаком выжидающе присевшего на задние лапы пса довезла меня до Хлястика, площади, откуда начиналась Песчаная улица и стоял дом Дороты. Там я и вышла, остаток пути до своей лавки проделав почти бегом, обхватив себя руками и втянув голову в плечи.

Я вернулась домой оглушенная и подавленная.

На моем правом плече огнем горело клеймо.

Утром я не открыла лавку, искренне радуясь, что после Осеннего бала многие так поступали. Лику я отправила домой, с трудом изобразив радость от вчерашнего праздника и умело сославшись на головную боль. Мне казалось, боль и вправду разрывает мое тело – то болела моя гордость, помноженная на боль в руке. Сейчас на плече был только бесформенный круглый ожог, который потом наверняка превратится в набор аккуратных шрамов, но я знала, что никогда теперь не смогу носить открытых платьев. Я знала, что увижу там, на плече: контуры клыкастого вепря, а проще говоря, тупой свиньи, грубой, безжалостной и сластолюбивой, как и сам носитель этого символа – Угго Валдес.

Мысли об этом, о том, как глупо и безвозвратно я попала в зависимость к этому человеку, не давали мне спать, не давали и бодрствовать. Они вертелись в моей голове подобно заведенному волчку, они вертелись, вертелись, вертелись до бесконечности… Как бы я хотела вернуть время назад и послушаться советов старого Олеуса!

«Не пытайся пользоваться магией, подопечная. Я все равно узнаю».

Ха! Да если бы я могла! Я и понятия не имела, что это такое – магия. Если я и знала о ней до того, как потеряла память, то теперь это было пустым звуком. В той, прежней жизни, была ли я сильна? Умела ли… что? Как этой самой магией пользуются? Если бы я вспомнила о том, что было раньше, я, возможно, и смогла бы освободиться от мага. Но память моя молчала. А я опять задавалась бесконечными вопросами: кто я, откуда, почему оказалась здесь? Не сбежала ли я когда-то от подобной напасти, от другого настырного мага, жаждущего меня заклеймить? Да уж, сбежала, хорошо сказала. Чтобы попасть в лапы к еще худшему, ибо хуже Валдеса я и представить себе не могла…

К полудню подавленность моя сменилась злостью, а злость – жаждой деятельности.

«Единственное, что тебя освободит – моя смерть. Но на это не рассчитывай, детка. Ты успеешь состариться, когда я только начну слабеть».

Несмотря на его предупреждения, я строила безумные и совершенно несбыточные планы, как поквитаться с Валдесом. Думала о том, как найти другого мага, сильнее и значительнее (разумеется, они каждый день ко мне в лавку заходят, надо только выбрать какого поприличнее). Думала о том, как получше спрятать нож в рукав, чтобы потом его незаметно и очень быстро достать… Даже попрактиковалась немного, пока не поняла, как это нелепо и глупо… Потом я просто незатейливо строила планы, как сбежать, и медленно и неуклонно погружалась в пучину отчаяния.

«Даже не пытайся, подопечная, сбежать. Я – Главенствующий маг Имперского сыска. Знаешь, что это такое? Я и пальцем не пошевелю, чтобы тебя найти. Всю работу за меня сделают мои многочисленные псы».

Он все учел, обо всем предупредил. Он не оставил мне ни единой лазейки. Признаюсь, Валдес умел запугивать. Я сопротивлялась, но страх все еще дребезжал на моих нервах, как на струнах расстроенной арфы.

В конце концов я вынуждена была признать: все, что мне осталось – это не думать обо всем этом. Потому что все мои думы бесполезны и непродуктивны. Я не смогу справиться с Валдесом. Я проиграла уже тогда, когда позволила ему схватить меня за руку. И теперь совершенно не видела выхода. Он загнал меня в угол.

Тогда я принялась наводить порядок, чтобы заняться хоть каким-то делом, поскольку вышивка в моих руках сейчас просто горела и не ладилась, нитки рвались, а иглы ломались.

Я разложила иголки, ножницы и особые швейные ножи. Расставила катушки с нитками, уложила мотки тесьмы и шнуров. Аккуратно сложила отрезы ткани, подровняв края. Убрала пяльцы… Я была так возбуждена, так деятельна, что работы в мастерской хватило всего на пару часов.

И тогда я взялась за кладовую, в которую не входила почти год.

Половинка статуэтки молодой девушки, у которой отбили ноги и нос. Серебряная шкатулка со сломанной крышкой, но очень изящной гравировкой сценой охоты. Выгнутое пузырем почерневшее блюдо. Сломанный деревянный браслет, чьей-то заботливой рукой наспех починенный кусочком медной проволоки. Вещи, вещи, вещи… Я рылась в пропыленном хламе, перекладывала с места на место, перетирала мокрой тряпкой от пыли и грязи, иной раз пытаясь определить, что за предмет держу и зачем он нужен… Были и такие, что теплотой отзывались на мое прикосновение, но я быстро откладывала их в сторону – кто знает, какими средствами обладает Валдес, чтобы следить за мной, а насчет использования магии он предупредил меня очень строго: без его разрешения – ни-ни.

Однако теперь я вдруг обнаружила, что чувства мои в отношении магических предметов стали намного острее и четче. Если поначалу мне нужно было подержать предмет в руке, чтобы определить, реликт это или нет, то к вечеру я могла мимолетным прикосновением распознавать его. Не знаю, было ли это связано с каким-то неизвестным мне действием клейма, или я просто набралась опыта, однако это и вправду было необычным.

И чем больше отклика во мне находили эти самые магические предметы, тем меньше я хотела, чтобы о моих способностях узнал Валдес. Как и о реликтах, хранящихся в моем доме. Их оказалось совсем немного – всего шесть, и если мой «опекун» о них прознает, то можно было не сомневаться ни секунды: он приберет их к своим рукам. Ведь теперь, когда я клеймена его знаком, все мое принадлежит ему – уж это он постарался довести до моего сведения несколько раз.

А потом я нашла седьмой реликт – даже не прикасаясь к нему, а благодаря какому-то странному чувству: не обонянию, не зрению и не слуху, а чем-то среднему между ними – и у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что я непременно должна была сделать дальше.

– А, старый книжник! – наконец вспомнила Дорота, когда я пыталась узнать у нее про Олеуса Митту, – И то верно, давненько он не захаживал… Живет где? Да кто ж его знает? Кажись, где-то у Малой Фонарной… Или это не он? Нет, милочка, не упомню… А ты поди у старого Понтика спроси. Он с книжниками знается…

Олеус Митта и вправду жил недалеко от Малой Фонарной, всего в паре кварталов, если идти по набережной Мыльнянки. Я, правда, не рискнула там идти. В районе Жемчужных холмов, откуда брала начало хилая Мыльнянка, берега ручья были основательно закованы в камень и металл, но чем ниже по течению, чем ближе оказывалась река к нищим портовым кварталам, тем чаще на набережной виднелись следы небрежения и упадка, и в конце концов берега речушки превращались в топкое месиво из глины, грязи и камней. Мне пришлось сделать солидный крюк, чтобы попасть на Колесную улицу, и это вовсе не значило, что башмаки мои оказались целее, чем от предполагаемого похода вдоль берега грязной и вонючей Мыльнянки.

Дома на Колесной улице были довольно ветхие и неказистые, да и стояли слишком плотно. Верхними этажами своими дома нависали над улицей так близко друг к другу, что из окна одного дома до окна дома на противоположной стороне улицы было рукой подать. Что имело, разумеется, свои преимущества. К примеру, можно было попросить у соседа соль и не бежать по лестнице вниз. А еще можно было не утруждать себя и иными покупками, запросто стянув белье, сохнущее на веревках соседнего дома, даже не выходя из собственной комнатушки. Потому что выходить из дома было накладно и опасно. Для ваших башмаков, разумеется.

Разъезженную мостовую с наполовину вывороченными булыжниками здесь покрывал толстый слой грязи, на котором ради удобства пешеходов были там-сям разбросаны полусгнившие деревянные чурбачки, отчего казалось, что по улице неудачно проехала кособокая тележка с дровами.

Дом, где жил господин Олеус, я нашла с трудом, поскольку втиснут он был между другими домами одним узким подъездом шириной в два крохотных окна, не отличавшимся от соседних ни унылым поблекшим цветом, ни дряхлостью. Мне не один раз пришлось пройтись по этой грязненькой улочке, спрашивая прохожих, однако только чумазые мальчишки, палкой воодушевленно гоняющие от стены к стене несчастного кота, подсказали мне, где искать старого книжника.

Лестница была под стать фасаду и мне приходилось с опаской делать каждый шаг, чтобы понять, не обрушится ли ступенька подо мной, когда я наступлю на нее. Однако на третий этаж, где-то совсем под крышей, я добралась благополучно и постучала в ветхую деревянную дверь, ни разу никуда не провалившись.

Никто долго не открывал и в любое другое время я бы вежливо ушла, чтобы зайти попозже, убежденная, что хозяина нет дома. Но с недавних пор вежливость моя куда-то сгинула, а деликатность сошла на нет. Я нагло тарабанила в дверь, потому что знала – Олеус внутри: за этой хлипкой дверью и тонкими стенами звуки чужого присутствия было не удержать.

И наконец дверь приоткрылась. Старый Олеус, еще больше, кажется, постаревший с тех пор, как я его видела, сгорбившийся и потерянный, поднял на меня выцветшие глаза… которые немедленно вылупились и застыли в немом изумлении. Пшеничные брови гусеницами выползли на лоб, а рот приоткрылся не то в удивлении, не то в ужасе.

– О, я так рада, что нашла Вас! – не дав ему опомниться, быстро проговорила я, – Я Никки, помните? Вы приходили ко мне в лавку…

Старик, не отрывая от меня взгляда, молча потянул дверь на себя, но я быстренько вставила в зазор ногу:

– Эй, господин Олеус, да вспомните же! Мы говорили о реликтах. Вы спрашивали про жезл. Так вот – я нашла его! Послушайте, мне очень нужна Ваша помощь. Вы говорили, если я найду жезл…

И тут он повел себя совершенно неожиданным образом.

– Прочь! – завизжал он и в ярости затопал ногами, – Прочь отсюда, негодная девчонка!

И, резко оттолкнув меня, с такой силой захлопнул дверь, что под ноги мне свалился кусок штукатурки с треснувшей притолоки, а внизу истерично и визгливо закричала женщина.

Напрасно я думала, что могу лицемерить. Вежливая улыбка намертво приклеилась к моим губам, а слова, которые я произносила были правильными, и все же от моих работников не укрылось ни мое подавленное состояние, ни рассеянность, ни медлительность. Поначалу Лика допытывалась, не случилось ли что на балу, и, хотя я с воодушевлением и в превосходных красках расписывала роскошь Зала Городских Собраний и нарядов присутствовавших дам и кавалеров, и музыку, и танцы, и напитки… мой фальшивый восторг ее не убедил. А потом и она, и мои мастерицы и вовсе перестали спрашивать, тихо шушукаясь у меня за спиной и качая головами.

Потрясение мое произошедшим на балу, а больше тем, что случилось после бала, было столь велико, что на большее лицедейство я оказалась не способна. Но и открыться я не могла никому, кроме одного-единственного человека, а он меня прогнал.

Я искала господина Олеуса целую неделю и целую неделю у меня была цель, поддерживавшая мое настроение в сравнительно спокойном состоянии. Поначалу я вздрагивала каждый раз, как только входной колокольчик возвещал приход в лавку нового посетителя, но поскольку посланник Валдеса (поскольку трудно было бы поверить, что маг самолично снизойдет до посещения Песчаной улицы) так и не объявился, я стала немного успокаиваться.

За неделю я думала и передумала многое, но приемлемого выхода так и не нашла. Чтобы знать, как бороться с Валдесом и его клеймом, я должна была побольше узнать о здешней магии, о магах, об отношениях клеймивших и клейменных («опекунах» и «подопечных», как с немалой толикой издевки назвал это Валдес), но к кому еще я могла пойти с такой просьбой? К другому магу? А где его взять?

Так что поиски господина Олеуса были моей единственной надеждой. И я совершенно не ожидала, что он откажется хотя бы выслушать меня. Но почему? Почему?

Все валилось у меня из рук, работа не спорилась, точнее, я была способна только на механическую работу, ту, которая не требует творческих усилий, а потому с утра до ночи я корпела над самой нудной вышивкой в своей комнатке позади мастерской и не поднимала головы, большей частью устранившись от всего, что происходило в лавке и мастерской, и пустивши все на самотек.

Человек от Валдеса объявился через день после неудачной попытки поговорить с Олеусом. Небольшой конверт из роскошной желтоватой бумаги, запечатанный красной печатью с клыкастым вепрем, Лика принесла мне на вытянутых руках и с вытянутым лицом. Чем она так была напугана – посланником или посланием, спрашивать я не стала.

Господин Угго Валдес повелевал мне явиться на Моховую улицу сегодня в полдень. Ну что ж, если я была так глупа и нерасторопна, не сбежала раньше или хотя бы не попыталась избежать этого вызова, придется идти, поскольку неулыбчивый мрачный человек в черном, принесший письмо и теперь стоявший на улице прямо под витринами моей лавки к вящему ужасу побледневшей Лики, наверняка дожидался именно меня.

– Рад, подопечная, что тебе хватило ума не наделать глупостей за эту неделю. Обычно новоиспеченные подопечные пытаются убежать или даже убить опекуна. Или хотя бы себя. Хотя, признаюсь, твоя строптивость мне нравилась больше.

– Господин Валдес…

– Опекун Угго, моя дорогая. Ты будешь называть меня именно так.

– Опекун Угго, я не строптива и благоразумна. Я только отстаивала свою честь. Полагаю, на моем месте Вы поступили бы так же.

Мне стоило больших трудов говорить со спокойным достоинством и всеми силами демонстрировать способность к сотрудничеству и компромиссу, хоть и смахивало мое поведение на покорное капитулирование. Но опекуна моя покорность, судя по всему, не устраивала и он попытался найти вызов даже в моих примирительных словах.

– Споришь? – довольно усмехнулся Валдес, разваливаясь в кресле. Меня привели не домой к магу, а в роскошный кабинет Главенствующего мага Имперского сыска, где ничто не свидетельствовало о роде его занятий, за исключением гобелена с изображением человека, мечущего молнии на какую-то жалкую козявку в окружении знакомых мне знаков-рун, да нескольких странных амулетов, совершенно не вяжущихся с более чем богатой обстановкой кабинета. Потертые от долгого ношения амулеты – три камешка, наискосок перевязанные засаленными веревочками и зеленоватыми металлическими проволочками, были в ряд выложены на до блеска натертом столе, а длинные потрескавшиеся кожаные ремешки, продетые в ушки амулетов, аккуратно выровнены.

Все остальное было дорогим и безвкусным – богатые портьеры и ковры, мебель из красивого черного дерева, полупустые книжные полки. Даже мой нелюдимый провожатый в черном и тот казался неким элементом бездушного интерьера.

– Мне не к чему с Вами спорить, опекун Угго. Если Вы расскажите, в чем должны состоять мои обязанности, это облегчит нам…

– Раздевайся.

– Что?

Хорошо, если бы я ослышалась. Но нет.

– Я сказал – раздевайся. Снимай с себя одежду.

– Еще чего, – в ужасе прошептала я, скрещивая руки на груди и отступая на шаг назад. Все-таки я надеялась, что подобного не произойдет.

– Ты не слышала, что я тебе приказал? – ласково произнес Валдес. Вставая, он прихватил один из амулетиков, лежавших на столе, и подошел ко мне, – Я приказал – ты исполняешь.

– Я не стану раздеваться, – глухо сказала я, опуская голову. Бежать из запертого кабинета мне было некуда, до окна допрыгнуть я не успею, а с двумя мужчинами мне не справиться. Я трезво смотрела на свои шансы выпутаться из неприятного положения, но пальцы нащупали спрятанный в рукаве нож и отступать я не могла.

– Снимай одежду! – рявкнул маг прямо мне на ухо, отчего я вздрогнула всем телом, на мгновение сгорбилась, но потом выпрямилась и прошипела в ответ, тщательно выделяя каждое слово:

– Я – не – буду – раздеваться – для – тебя!

Мои пальцы уже впились в рукоятку ножа. Я не сдамся. Ни за что. Пусть только прикоснется ко мне.

– Прекрасно, – промурлыкал Валдес, обходя меня кругом и явно забавляясь, – Посмотрим, на сколько же тебя хватит.

Он поднял руку с качающимся на пальце длинным шнурком амулета. Я видела его прямо перед своими глазами – невзрачный бурый камешек, крест-накрест перевязанный промасленным куском конопляного шпагата. Ничего страшного.

Что бы ни означали слова Валдеса, но на несколько секунд я почувствовала облегчение. Он просто пугает меня. Проверяет на выдержку. Я должна сохранять спокойствие. Нож – это крайний случай, самый крайний… Возможно, Валдес не причинит мне вреда. Просто попугал – и хватит…

Наивная. Должна бы уже понять, что Валдес из тех, кто в покое не оставляет, пока вдоволь не наиграется.

Все началось с того, что моя кожа вдруг начала чесаться, сначала понемногу, а потом все больше. Каждый клочок моего тела раздирал страшный зуд, отчего через несколько секунд я уже не могла устоять на ногах. Я выронила нож, на который Валдес глянул безразлично и спокойно, а мужчина в черном аккуратно подобрал, не произнеся ни слова.

Стиснув руки в кулаки, я надеялась перетерпеть зуд, но тело мое само принялось пританцовывать и извиваться, чтобы хоть как-то сбить эту дурацкую чесотку. Еще через минуту, когда я, стиснув зубы, прижала руки к груди и затряслась, кожа стала не просто чесаться, но и гореть, полыхать, плавиться… Мои глаза по-прежнему не видели пламени, но осязание было более чем сбито с толку: я горела заживо! Боль нарастала и нарастала, пока я не закричала диким голосом и не рухнула на пол на колени с подвываниями.

– Одежда, – буднично подсказал маг, глядя на мои мучения, как на представление кукольного театра, – Она горит. Сбрось ее.

Я его едва слышала и едва понимала. Оглушенная, растерзанная болью, почти ослепшая, я принялась сдирать с себя теплый кафтан, немилосердно разорвав шнуровку, отшвырнула в сторону корсет, принялась стаскивать пышную белую рубаху… И тогда все закончилось. Жжение и зуд прекратились, а на теле моем не было и следа ожогов. Я стояла на коленях, обнаженная до пояса и жалко мяла в руках тонкое полотно рубахи, опустив голову.

Я сдалась. Я слишком слаба, чтобы ему сопротивляться.

– Теперь можешь одеться, – милостиво разрешил Валдес, не скрывая торжества и похотливого взгляда. Потом он с заметным удовлетворением наблюдал, как текут злые слезы по моим щекам и дрожат мои руки, пытающиеся затянуть завязки шнуровки на корсете.

Двумя пальцами холеной правой руки он приподнял мой подбородок и заставил смотреть прямо себе в глаза:

– Теперь ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

Я молча кивнула, глотая злые слезы и ненавидя себя за слабость. Правда, его ненавидя еще больше.

– Если я что-то приказываю сделать – делай, – нежно произнес Валдес, – пока не попробовала других моих угощений. Впрочем, тебе решать. Удовольствие мне ты можешь доставить двумя способами: исполняя все, что я прикажу, или сопротивляясь моим приказам. Но в последнем случае тебе будет намного больнее и противнее, а мне – приятнее.

Валдес дал мне несколько минут, дабы я сполна уяснила его слова. Именно так я поняла его молчание – он опять уселся в свое кресло за столом и долгое время задумчиво разглядывал меня, барабаня окольцованными пальцами по столу.

– Ты отнесешь эту вещицу к одному человеку и спрячешь в его доме, – маг подцепил лезвием ножа кожаный шнурок и поднял со стола второй из амулетов, потом вытянул руку в сторону и кивком подозвал человека в черном, – Тебя не должны видеть. Сделаешь это тайно.

– Я не умею тайно лазить в чужие дома, – прошептала я, с ужасом понимая, что слова мои опять отдают вызовом и сопротивлением.

– Ничего, научишься, – хмыкнул маг, – Это нетрудно. Пехеб тебя научит. И кстати, обращаясь ко мне, не забывай добавлять – «опекун Угго».

– Да… опекун Угго.

Валдес криво ухмыльнулся. Мое унижение его не беспокоило, но моя вынужденная покорность искренне его забавляла.

Между тем маг медленно положил в руки мужчине в черном амулет, а тот поспешно (слишком поспешно!) передал его мне, сбрасывая в мои ладони невзрачный серый камешек с дыркой посередине, словно это была готовая ужалить змея. За эти несколько секунд, которые понадобились ему, чтобы обойти стол и приблизиться ко мне, он побледнел, а на верхней губе его и на висках заметно повлажнело. Пехеб был крепким коренастым мужчиной, наверняка привыкшим к оружию и не склонный к сантиментам, но явно страшился магического амулета. Который я приняла безо всякого содрогания – просто теплый камешек с дырочкой и какими-то значками, нарисованными углем по краю.

Валдес удовлетворенно откинулся назад.

– Что ж, подопечная. Вот и проверим, на что ты годна. Пехеб отведет тебя, куда требуется, а ты должна всего лишь положить амулет в нужное место. Иди. И не забывай о моих уроках.

Он не шутил и не заигрывал. Он просто распоряжался мною, как своей собственностью. Он не спрашивал меня, кто я такая, откуда взялась, что делала раньше. Ему довольно было того, что я в его руках сейчас. И, боюсь, я ничегошеньки не могла этому противопоставить.

Если бы достопочтенные жители благополучной Песчанки знали, куда собирается на ночь глядя благоразумная и уважаемая девица, которую они милостиво приютили в своих рядах, они наверняка бы содрогнулись от омерзения и возопили от негодования. Я и сама никак не могла поверить, что собираюсь влезть в чужой дом.

Но примерно в полночь дверь в мою лавку отворилась – к моему удивлению, не брякнув привычно входным колокольчиком, – и на пороге появилась фигура, которая и в любое другое время вызвала бы во мне суеверный ужас.

Пехеб был мужчиной невысокого роста, но широкоплечим и длинноруким, при этом голова его была несколько мелковата, а волосы (жиденькие пряди до плеч) на черепе располагались только по бокам, оставляя открытой и блестящей яйцеобразную макушку. Черты лица его тоже не отличались особой гармонией – при маленьких глазках и тонких губах у Пехеба был чудовищно большой толстый нос.

Но отнюдь не неправильные пропорции заставляли любого, кто взглянет на человека Валдеса, содрогаться, а мрачное и совершенно лишенное всяческих благожелательных чувств выражение лица. Очевидно было, что на сантименты, а также на глупых перепуганных девиц с клеймом на плече, ему было плевать.

А девица и вправду была порядком перепугана. Пусть я и не столь умна (была бы умной – в ловушку к Валдесу не попалась бы), зато не наивна. Амулетик, который дал мне маг, простым не был. И даже то, что магическую вещицу всучил мне Главенствующий маг Имперского сыска, человек не просто не последний в Империи, но и призванный блюсти законность в ней, не избавляло от ощущения умело подстроенной гадости. Хорошие вещи не подбрасывают в дома добропорядочным гражданам посреди ночи. А если такие люди, как Валдес и Пехеб, и подбрасывают «хорошие вещи», то наверняка с умыслом не добрым. Так что как ни крути, а оправдания я себе не могла найти даже в том, что выбора у меня нет. Это в книгах и балладах у героев всегда находятся силы, чтобы противостоять злу, но я ведь не героиня. Я одинока в чужом городе и беззащитна, потому что даже мой настойчивый до поры до времени кавалер, сэр Гари, панически сбежал от Валдеса и со времен бала ни разу не зашел в мою лавку. Мне не к кому было обратиться за помощью, потому что даже сведущий и многоопытный господин Олеус Митта вышвырнул меня за дверь. Я не могла рассказать ни о чем ни одному из благочестивых жителей милой Песчанки, поскольку им не дано тягаться с власть имущими Дарвазеи. Да и кто в здравом уме поверит в то, что Главенствующий маг Имперского сыска – последний из негодяев и печется отнюдь не о главенстве закона? А если даже и поверит на малую малость, то что он сможет сделать, чтобы помочь мне? Да и могу я просить кого-то о помощи, зная о склонности Валдеса к демонстрации «уроков»? Нет, я никому не хотела такой участи. Как и самой себе.

Я была предупреждена «опекуном Угго» о последствиях за неповиновение и вовсе не желала повторить урок, поскольку понимала, что Валдесу доставит удовольствие истязать меня и вряд ли он ограничится одним-единственным способом пытки. Так что меня никто и ничто не спасет, если я не сделаю это сама. Но пока я не нашла способа избавиться от клейма и его влияния, придется подчиниться правилам, устанавливаемым моим опекуном. Разве у меня есть другой выход?

Я не была уверена в том, насколько опасен амулет. Лично мне он не принес никакого вреда. Разумеется, я была слишком неопытна и несведуща, чтобы понять, какие магические силы скрыты в этом дурацком камушке, но ни на одно мое действие он не отозвался ничем более заметным, чем слабенькая щекотка в пальцах. Чем же он опасен? Или вовсе не опасен, а дело все в том, чтобы устроить проверку мне?

Полдня я косилась на амулет, как лошадь на волка в клетке. Поначалу я даже боялась брать его в руки, памятуя о реакции Пехеба, однако любопытство победило. Прикосновение к камешку не приносило мне никакого вреда – он не был ни холодным, ни горячим, ни жгучим, однако реакция все же была, и я долгое время пыталась определить какая же. Он просто раздражал меня, если я долго держала его на ладони, мне просто хотелось его отбросить в сторону, как нечто гадкое и вредоносное, вроде громадного паука, однако такая реакция была вызвана чем-то, что я не до конца понимаю, или воспоминаниями о том, как к амулету отнесся Пехеб, я не знала.

Я пристально рассматривала руны, небрежно изображенные на камне, и даже пыталась стереть их, однако ничего так и не случилось: если знаки и были нарисованы углем, то это был, наверное, какой-то очень особый, нестирающийся уголь.

Позже к вечеру, когда я вдоволь наигралась с новой игрушкой (чуть ли не на зуб пробовала ее), кое-что все же произошло. Я почувствовала, что могу определить, где находится амулет, даже не касаясь его. Чтобы проверить свою догадку, я закрывала глаза, крутилась вокруг собственной оси, останавливалась, не открывая глаз, и… Я знала, где лежит амулет, не глядя на него. Я чувствовала его, хотя и не могла понять, какими именно органами чувств воспринимала – ни зрение, ни обоняние, ни слух, ни осязание здесь были не при чем. И это чувство было намного сильнее того, что я ощущала при опытах с реликтами.

Выходит, я ощущаю всякие магические предметы, а не только реликты? Или только конкретно этот магический предмет? Мой магический опыт был столь мал, что я могла строить какие угодно предположения.

Но возня с амулетом помогла мне с пользой скоротать время – я и не заметила, что из лавки ушли все мои работники, что я осталась одна и что ночь на дворе.

Пехеб пришел незадолго до полуночи, но к тому времени я уже переоделась в темную, неброскую одежду. Мужчина хмуро покосился на мои башмаки с деревянными каблучками, но ничего не сказал. Он вообще не произнес ни слова, пока мы не добрались до места назначения.

На соседней с Песчанкой улице Белых Мимоз нас ждала наглухо закрытая карета, но поездка слишком долгой не была. Я даже не пыталась определить, куда мы едем, но наверняка не в трущобы. Когда карета остановилась и Пехеб приказал мне выйти, я обнаружила, что стою у низкой, скрытой плющом калитки. Высокие каменные стены, за которыми в темноте лишь угадывались контуры высокого здания, подтвердила мою догадку, что приехали мы куда-то под Жемчужные холмы в район особняков. Здесь не чувствовалась портовая вонь, или запахи других нищих окраин, но ехали мы куда меньше, чем нужно было для того, чтобы подняться на холмы. Значит, где-то у подножия холмов. О том, кто здесь живет, я могла только догадываться. Не бедняк и даже не середнячок, но не из высшей знати, это точно. Скорее всего, какой-то сановник. Человек, занимающий важный пост, или… Мои раздумья прервались в тот момент, когда калитка скрипнула.

На звук приближающейся кареты из калитки кто-то высунулся, и я чуть было не вздохнула с радостью: нас раскрыли, проникновение в дом отменяется. Однако вместо того, чтобы поднять шум и отпугнуть грабителей, человечек, подобострастно кланяясь, предложил Пехебу поскорее пройти и… о, осторожно, мой господин, здесь ступенечка…

– Чей это дом? – тихо, но твердо спросила я. Пехеб, шедший позади, резко дернул меня за руку, но не подозревавший о наших разногласиях слуга боязливым шепотом ответил, настороженно посмотрев при этом по сторонам:

– Сэра Авруса Миленкия.

Имя это, по правде сказать, ничего мне не сказало. И я по-прежнему находилась в недоумении. Очевидно, Валдес просто-напросто решил устроить мне проверку на благонадежность.

В особняке все спали. Я видела горящие лампы на стыке коридоров, однако ни одна тень не мелькнула в их свете.

Мы пришли не в спальню, как я почему-то ожидала, а в кабинет, как я определила по количеству книжных полок, бюро и столов с письменными принадлежностями. В свете одной едва теплящейся лампы трудно было разглядеть подробности того, что скрывалось в темноте за кругом света, но я и старалась этого сделать. Скорей бы, скорей бы закончилась эта дурацкая проверка…

– Ты точно уверен, что маг Нуфур сюда не заходил? – хмуро спросил Пелех, вертя своей плешивой головой.

– Точно, точно, мой господин, – испуганно зашептал человечек, отчаянно жестикулируя руками, – Он в спальне был, и на кухне был, и на конюшню ходил. Сказал, этого достаточно.

Пехеб окатил слугу тяжелым взглядом и осторожно прошел вперед, к креслу, стоявшему у стола. Потом он сделал странную вещь – ножом надрезал кожу сбоку на сидении. И позвал меня:

– Эй, ты. Клади амулет.

– Зачем это? – прошептала я, засовывая в дырочку небольшой камешек. Амулет отчаянно сопротивлялся конскому волосу, которым было набито сидение кресла.

– Не твоего бабьего ума это дело, – буркнул Пехеб, схватил меня за руку и вывел из кабинета в коридор, а оттуда и на лестницу. Из просторного холла мы вышли прямо на открытую террасу, заставленную кадками с фигурно подрезанным тисом. Потом спустились в сад.

Путь обратно до калитки мы проделали на удивление быстро. Я даже не заметила этого пути – мое сердце все еще глухо и отчаянно колотилось в груди. Как-то все произошло на диво просто и незатейливо. Просто пробрались в чужой дом, просто положили камешек в сидение кресла, просто вышли… Когда из темной мешанины полуголых по случаю холодной погоды кустов на нас беззвучно бросились два громадных черных пса, я даже обрадовалась. Я не знала, чего хочу больше – убраться отсюда или поднять шум, чтобы нас заметили и задуманное Валдесом не сработало. Но наш провожатый грозно цыкнул на собак и те с жалобным поскуливанием отступили. Остаток нашего пути до самой калитки псы проделали вместе с нами, недовольно принюхиваясь, но не осмеливаясь напасть. Я перевела дух.

У калитки Пехеб остановился, а меня подтолкнул к ожидающей неподалеку карете.

– Господин Валдес, как я надеюсь, не забудет моей скромной услуги, – медово-просительно проблеял слуга где-то за моей спиной и вдруг как-то странно кхекнул.

Я уже встала на ступеньку, собираясь сесть в карету, однако на странный звук обернулась.

Пехеб стоял за спиной слуги, душаще обхватывая его шею согнутой в локте ручищей. А потом другой рукой просто свернул голову человека на бок. Даже с подножки кареты я слышала этот омерзительный звук хруста костей… Тело мягко упало на землю, а Пехеб медленно обвел глазами верх каменной стены, за которой скрывался особняк, и спокойно отошел. Так же походя затолкал меня, столбом застывшую с разинутым ртом, внутрь кареты и уселся на сидение с видом человека, сделавшего привычное дело.

– Зачем ты его убил? – дрожащим шепотом спросила я, когда смогла наконец разомкнуть губы. Создатель, как же все это ужасно!

– Человек, предавший хозяина, большего не стоит, – снизошел до ответа Пехеб, когда я уже не чаяла его услышать.

– Но ведь он тебе помогал, а предать его заставил ты!

– Что это меняет? Предательство – оно всегда предательство.

Я промолчала. Пехеба я откровенно боялась и будь моя воля – держалась бы от него подальше, но тут он был прав. Не в смысле того, что предателя должно убить. А в том, что предательство – всегда предательство, как его ни назови. И как бы я ни убеждала себя, что у меня не было выбора, но подложив дрянной амулетик в кресло ничего не подозревающего человека, я поступила плохо. Как бы я ни успокаивала себя, что амулетик может быть вовсе и не опасным, я ведь предчувствовала худшее.

Я проявила непростительное малодушие, предала саму себя, пойдя на поводу у своего страха и чужого давления. Как это ни назови – это все равно предательство. И мне теперь с этим жить.

Ночная поездка совершенно выбила меня из колеи. Я заставляла себя улыбаться и кланяться одному за другим входящим в лавку клиентам, но думала только о том, каковы будут последствия моего поступка.

Я узнала о них через два дня, увидев достопочтенного Габеаса Руппу, с печалью сидевшего на стульчике перед домом.

– Что случилось, господин Габеас? – воскликнула я, увидев уличного голову в непривычно удрученном состоянии.

– Да вот, – кхекнул старичок, – Тут один человек помер. Хороший был человек. Когда у меня еще были силы служить в Императорской военной палате оружейником, он частенько заказывал у меня клинки. Он еще мальчишкой был, а мечником был – будь здоров… Да-а… Эх… А за оружием всегда ко мне приходил. У тебя, говорил, Габеас, рука легкая. Твои клинки словно заговоренные…

Старик пустился в воспоминания, а я не могла найти причин прервать его и совсем было расстроилась, что теперь придется выслушивать любящего поболтать голову целый час, когда он назвал имя.

– Как вы сказали? – спохватилась я.

– Сэр Аврус, – охотно повторил старик, – Аврус Миленкий. Вот уж трудно поверить, что такой любящий пофехтовать человек станет самым бумажным человеком в стране – самим господином Имперским Канцлером. По виду не скажешь, нет. Слышал я, на него даже разбойники как-то напали. А он самолично от них отбился…

– Как он умер? – быстро спросила я.

– Как? Да никак, обычный смертельный приступ. Шел себе, шел и упал. Не знаю. Никто не знает. Удар хватил, говорят. Сердце остановилось.

Приглашение от Валдеса я получила на следующий же день. К счастью, его принес не Пехеб, а молодой парень, с интересом и широкой улыбкой оглядевший оживившуюся при его появлении Лику. В последнее время в моей мастерской было непривычно тихо, и даже меня саму, слишком озабоченную, чтобы замечать чужое настроение, это не радовало. Я подозревала, что причиной этого затишья была я сама, но выяснять – означало бы нарваться на вопросы, а давать на них ответы я не хотела – правды все равно не скажу, а лжи в моей жизни и так было довольно.

Молодой парень уважительно именовал меня «госпожа Никки» и всю дорогу не переставал трепаться обо всем на свете, однако болтовня его не раздражала и не пугала. Я с удовольствием слушала о прибытии в порт южных кораблей, сокрушалась от известий о том, какой ущерб нанесло наводнение на равнине Наррот, хохотала над незатейливыми шутками, которыми молодой посыльный пересыпал свои рассказы. Очевидно, что малый был просто посыльным и в дела Валдеса не был вхож. Однако в кабинете Главенствующего мага Имперского сыска меня встретил, разумеется, Пехеб и настроение мое быстро упало вниз.

– Подопечная, – нарочито радостно приветствовал меня опекун Угго, не сделав при этом ни малейшего движения мне навстречу. Полуразвалившись в кресле за столом, с самодовольной улыбкой он смотрел, как я осторожно вхожу в кабинет, и оценивающе щурился. Одет был Валдес в превосходный темно-красный с черной отделкой камзол, покрой которого удачно подчеркивал ширину плеч, а цвет приятно гармонировал с жаждой крови, столь явно демонстрируемой его носителем.

– Ты неплохо себя показала, дорогуша. Я вполне доволен. Я же говорил, что мы неплохо сработаемся. Хотя Пехеб говорит, что тебе доверять нельзя. Правда, Пехеб?

– Сэр Аврус Миленкий умер из-за того амулета? – невежливо перебила я «опекуна Угго», не глядя на Пехеба и не дожидаясь его подгавкивания.

– Похвально, – осклабился Валдес, – Неужели ты это поняла?

Я проглотила издевку и пожала плечами.

– Представьте себе, поняла. Мы забираемся в чужой дом, заходим в комнату, в которой не был какой-то маг, подкладываем гадкий амулет, а после этого хозяин дома умирает. Надо быть последней дурой, чтобы не сообразить.

– Да, ты не дура, – задумчиво подтвердил Валдес, сложив пальцы «домиком» и слегка поигрывая ими. Глаза мага стали колючими, но предупреждению я не вняла.

– Аврус Миленкий – Имперский Канцлер! Это же фигура, правда? – злость так и перла из меня, – Чем он Вам мешал? За что Вы его убили?

Глаза Валдеса стали совсем злыми, однако на губах зазмеилась презрительная улыбка:

– Убил, дорогуша? Кто тебе сказал, что его убил я? Это сделала ты.

Такая простая и кристально чистая мысль как-то попросту не пришла мне в голову. Потому и поразила меня словно обухом по голове. Меж тем маг продолжал, бросая слова со смачным пришепетыванием, словно обливая меня деликатесной грязью:

– Любой магический предмет оставляет след, дорогуша, след от прикосновения. Знающий маг, найдя в кресле Авруса зловредный и полностью разряженный амулет – а его уже нашли, моя дорогая подопечная, – без особого труда определит ауру мага, который касался его. То есть, убийцы. То есть, твою. Пехеб и любой другой человек, не обладающий даром, следов на амулете не оставили. Если бы они подольше подержали амулет у себя, как ты, например, они бы просто подохли, как бедняга Аврус. Но следов такие, как он, не оставляют.

Он весело рассмеялся, глядя на Пехеба. Слуга же непроницаемо смотрел перед собой, никак не реагируя на насмешку.

– Но Вы? Вы ведь тоже касались амулета! – с отчаянием воскликнула я.

– Касался? О, неужели?

И тут я вспомнила, как Валдес приподнял амулет за шнурок, на котором этот камешек висел, лезвием ножа. Он и вправду не касался его руками. В отличие от меня.

– А маг до Вас?

– А это, моя милая, очень хороший вопрос, – опекун Угго искренне забавлялся моим отчаянием, но глаза его оставались злыми, – Долгое время этот амулет хранился у сэра Морланда Вэлла, одного из нынешних фаворитов нашего несравненного Императора. То, что сэр Морланд подстроил смерть одного из своих ярых придворных противников, никого не удивит. И уничтожит его самого, даже если кто-нибудь сумеет доказать, что сэр Морланд не виновен. Я никогда не любил засранца Авруса, но Морланда не люблю еще больше.

– Моими руками разделаться сразу с двумя противниками? Умно, – хмуро ответила я, – Но разве не Ваше клеймо стоит у меня на плече? Разве любой, кто увидит его, не свяжет меня с Вами?

– Дорогуша, подделать клеймо не так сложно, к тому же оно слишком свежее и сразу же вызовет подозрения, если кому-то захочется тебе поверить. Но если ты будешь хорошей девочкой и никогда не откроешь свой поганый ротик, о твоем участии в подкладывании амулета будем знать только мы трое. Твоя аура никому пока не известна, поэтому если не засветишься где-нибудь еще, тебя никто не найдет и не узнает. Для всех виновным будет оставаться сэр Морланд. Но если ты решишь, что быть заодно с опекуном Угго тебе не выгодно, и обратишься к любому другому магу мне во вред, вспомни, что я – Главенствующий маг Имперского сыска. Искать таких уродцев, как ты, моя работа. Я разоблачу тебя перед всем честным народом и полюбуюсь, как тебя вешают. Уяснила?

Мне только и оставалось, что горестно кивнуть. Валдес связал меня по рукам и ногам, а я любезно подавала ему веревки покрепче.

– Милочка, а чего это сыскари около тебя крутятся? Случилось что? – обычно приветливо улыбающаяся Дорота была хмурой и раздраженной.

– Случилось? О нет, нет! Я просто еще раз пыталась… узнать о своем прошлом.

Вопрос застигнул меня врасплох. Точнее, не вопрос, а тон, которым он был задан. Необъятный чепец Дороты слегка сбился набок, приоткрывая левый висок и часть лба больше обычного, однако глаза толстухи светлее от этого не стали. Впрочем, заглянуть ей в глаза я так и не смогла – Дорота старательно отводила взгляд. Это было совершенно на нее непохоже. И мои слова ее не слишком убедили.

– Сыскари никогда еще не приходили на Песчанку, – обвиняюще произнесла она, поджимая пухлые губы.

Мне на это нечего было сказать, хотя стоило, наверное, побыстрее и поубедительнее уверить добрую стряпуху, что все неправда, что скоро все уладится, что ни одна нога сыскаря не ступит больше на достойную всяческого уважения улицу… Но я не сказала, и Дорота, горестно покачав головой, удалилась, смешно перекатывая с ноги на ногу свое большое грузное тело.

А я тяжело вздохнула. До сих пор я не осознавала, сколь много значит для меня доброе отношение Дороты, да и других жителей Песчанки. Меня приютили, ко мне были добры, мне только и надо было в ответ сохранять их лелеемое спокойствие и благополучие.

Увы, в последнее время я все чаще становилась предметом неприятных разговоров, хотя даже не понимала, откуда идут все эти слухи. Как-то ведь жители Песчанки узнали в молодом парне, принесшем письмо от Валдеса, сыскаря? На нем не было ни мундира, ни бляхи…

Хуже пошли дела и в лавке. Поначалу сочувствующее и даже жалостливое отношение ко мне Ликанеи, моих мастериц-вышивальщиц и двух приказчиков постепенно сменилось настороженным.

Я не знала даже, что бродит в их умах, что они про меня напридумывали, возможно, прознали что-то нехорошее про бал, но я все чаще замечала отводимый взгляд, неловкость и запинания в разговоре. Как долго они останутся в моей мастерской? Если я не развею их сомнений, то недолго.

Понимаю, в последнее время я была не слишком приветлива – на меня свалилось чересчур сильное потрясение. Но грубой и раздраженной я никогда не была даже в худшее время. С моего лица сошла улыбка, однако и злых слов никто от меня не слышал. Казалось бы, отчего горевать?

Но за эти пару недель в лавке неуловимо изменилась атмосфера – не было больше шуток, хохота и песен, да и клиентов стало меньше, что, впрочем, совсем еще не говорило об упадке, ибо после Осеннего бала вплоть до весны клиентов всегда меньше обычного.

Однажды поздно вечером, оставшись одна и заперев входную дверь лавки, я оглянулась по сторонам и подумала, что вложила в свою мастерскую слишком много сил и любви, чтобы отказаться от нее просто из-за того, что некоему Главенствующему магу Имперского Сыска взбрело в голову разрушить мою жизнь. Люди, работавшие на меня, приютившие меня на Песчаной улице, просто принявшие меня со всей добротой, не повинны в том, что у сэра Угго Валдеса непомерные амбиции и непреходящее желание поквитаться со своими соперниками, и в этом он вынуждает меня ему помогать способом преступным и достойным только осуждения. Эта сторона моей жизни не должна и никогда не будет касаться людей, которым я обязана дружбой и уважением.

Я долго думала об этом.

И решила одно: если иначе нельзя, с этих пор у меня будет две жизни, а я научусь управлять ими, как возница управляется со строптивой парой лошадей. Раз я не могу отделаться от Валдеса, я воспользуюсь его именем, но не сдамся. Я не позволю ему разрушить мою жизнь.

На следующий же день я собрала большой увесистый сверток, сложив его так, чтобы был заметен краешек расшитого золотом дорогого черного сукна, и шепотом сообщила хмурой Ликанее, без особого энтузиазма пересчитывающей дневную выручку:

– Дорогая, никому не говори, куда я пошла. Я скажу об этом только тебе. Сам сэр Угго Валдес, Главенствующий маг Имперского сыска, заказал мне лично расшить ему камзол. Вот, – я показала краешек шитья и немедленно спрятала, – Если ему понравится моя работа, он даст мне еще заказы. Пожелай мне удачи.

Лика возбужденно вскрикнула и быстро прикрыла ладошкой рот. Глаза ее горели.

– Это же здорово! Так на балу… хм…

Она опять стушевалась, а я с сожалением поняла, что была права: слухи о скандале на Осеннем балу дошли и до Песчанки.

– Мы вполне подружились с сэром Угго, – заговорщическим шепотом сообщила я, – А сэр Гари – осел, каких поискать.

Правильно я сделала или нет – время покажет, но вид повеселевшей Лики вселил в меня надежду. Я все-таки заставлю «опекуна Угго» поправить дела в моей лавке – он таки закажет у меня работу и пресечет на корню слухи!

Однако теперь следовало решить и другие безотлагательные дела.

Теперь, когда я худо-бедно смирилась с зависимым от Валдеса положением и его вмешательством в мои дела, я должна была определиться и с реликтами, до сих пор хранившимися в кладовой позади моей мастерской. Я не могла их там держать и не хотела. Я боялась, что опекун Угго как-то прознает про ценные магические вещи и отберет их у меня. Нет, он просто заставит меня принести их ему. И я наверняка это сделаю. По какой-то странной причине мне не хотелось отдавать опекуну реликты: по большому счету мне не было до них дела, они были не моими и их ценность для меня ничего не значила, но отдать их Валдесу означало примерно то же, что подарить котенка негодяю, который сознательно уморит несчастное животное голодом.

А потому я колебалась не долго. Несмотря на неприветливый прием, который оказал мне несколько дней назад старый Олеус, я заставлю его выслушать меня, даже если он опять захлопнет передо мной дверь. Стены в том доме хлипкие и тонкие, и если он не желает, чтобы я громко рассказывала обо всем, стоя на лестнице, ему придется впустить меня внутрь!

С таким настроением я и пришла на Колесную улицу, держа под мышкой увесистый сверток, в котором помимо с краю расшитого золотом отреза черного сукна лежали завернутые в тряпицы семь разных предметов. Я намерена была отдать (причем совершенно даром!) эти предметы в хорошие руки, чего бы там не напридумывал обо мне достопочтенный господин Олеус Митта. Однако план мой треснул по швам уже на подступах к жалкой комнатке старика. Ибо входная дверь не просто не была заперта, но оказалась призывно распахнутой настежь.

Комнатушка и вправду оказалась невзрачной, как я и предполагала. Очевидно, когда-то господин Олеус Митта проживал в жилище куда более достойном и просторном, ибо сейчас все его вещи едва находили себе место в этом крохотном помещеньице. Стопки книг высились от пола до потолка в несколько рядов, полностью закрывая две стены; внушительный дорожный сундук заменял стол, на котором рядом с письменными приборами и лампой стояли миска, чашка и ложка. Окошко в комнате было таким же крохотным, как и все остальное, к тому же его наполовину закрывали книги и свитки. Выцветшая полотняная занавеска закрывала закуток в углу – с постелью, надо полагать. Камина не было, очевидно, зимой здесь бывало ужасно холодно…

Хозяина в комнате не было и это меня удивило. Возможно, в комнатке и не было особо ценных вещей и красть здесь нечего, да и замок на такой хлипкой двери при желании не трудно взломать, однако Олеус не показался мне человеком легкомысленным. Рассеянным и забывчивым – да, но не легкомысленным: вряд ли он, уходя, забыл запереть дверь своей комнаты.

Я подошла к занавеске и осторожно заглянула за нее. Конечно, старик мог просто спать посреди дня, да и в полумраке закутка поначалу трудно было что-либо различить, кроме внушительного бугорка накрытого одеялом тела, лежащего на постели… Я прошла вперед и тут же попятилась назад, с трудом заглушая так и норовящий вырваться наружу крик.

Старик был мертв. И если сначала я лелеяла какую-то надежду, что он спит, то размозженная голова и бурые пятна крови на постели быстро развеяли мои сомнения.

Не знаю, сколько я так простояла посреди комнаты, оглушенная и неподвижная. Я не могла сдвинуться с места и только нервно прижимала к груди мягкий объемистый сверток. Потом в голову стали приходить и неизбежные вопросы: кто убил да почему? Воришка, польстившийся на скудное богатство старика? Или дело было в другом, ибо пусть в комнате и не было порядка, однако и явного бардака, свидетельствующего о поисках ценностей, тоже не было? Кому мешал господин Олеус? И теперь я по-новому могла себе задать прежний вопрос: почему он так странно вел себя в прошлый раз? У него в комнате кто-то был? Тот, кому не следовало знать о реликтах, а я так глупо выдала тайну сама? Но если бы этот неизвестный узнал обо мне, то ко мне бы и пришел. Зачем же убивать старика? Или все же…

Вероятность того, что к смерти старика как-то причастна я сама, неприятно поразила меня и напугала. А страх вернул мне подвижность. Я попятилась назад, все еще не смея оторвать взгляд от занавески, за которой скрывалось страшное зрелище, но уже нестерпимо желая побыстрее убраться отсюда вон. Да-да, быстрее вон! Я сделала еще шаг… и спиной уперлась во что-то мягкое. И резко обернулась.

Передо мной стоял незнакомый мужчина.

Я поспешно отпрыгнула назад, хотя в крохотной комнатушке, заваленной книгами, сделать это было практически невозможно, и вновь оказалась перед незнакомцем. Как он мог так тихо подобраться, что я ничего не услышала?

Между тем он тоже не стоял на месте, а широко шагнул и грубо схватил меня за руку. Я почувствовала неприятную… щекотку, что ли? Зуд? Еще месяц назад я не обратила бы на это внимание и уж точно не знала, что это такое. Теперь знала – это магия. Незнакомец был магом. Ох, еще одним магом… Я с испугом вырвалась и отступила назад, вжавшись спиной в стопку книг и прикрываясь своим свертком. А дальше, увы, бежать было некуда.

– Кто ты такая? – раздраженно и зло спросил мужчина, нависая надо мной. Росту он был не гигантского, да и плечами не раздавался вширь, как борец, однако был крепок и мощен, отчего рядом с ним я казалась совсем скромной пичужкой. Незнакомец выглядел довольно привлекательным, если кому нравятся мужчины с крупными чертами лица; и выдающийся нос, и подбородок с ямочкой, и выразительные губы, и даже густые брови его казались небрежно налепленными на большую голову, однако общее впечатление это не портило. Впрочем, я почти не заметила его привлекательности. Я видела только сверкающие неприязнью голубые глаза, так и норовящие прожечь во мне дыры своим огнем.

– Никки, – сдержанно ответила я.

– Никки… и что? – он уперся руками в стопки книг по обе стороны моего тела, обездвижив меня таким образом и не давая улизнуть.

– Никки и все, – рассердилась я, – По какому праву ты спрашиваешь?

По моему разумению, ответная грубость должна была показать, что со мной не стоит разговаривать так бесцеремонно, однако незнакомца соображения вежливости, судя по всему, совсем не интересовали.

– Вот что, барышня, – еще пуще рассердился он и опять схватил меня за руку, – Ты или говоришь мне, что сделала с Олеусом, или…

Тут он остановился на полуслове, озадаченно глядя на меня.

– Я ничего не сделала! – обиженно заявила я, ловко вывернулась из его пальцев и спустя мгновение уже стояла у него за спиной, – Я только что пришла. И он уже был мертв!

– Допустим, – после некоторой паузы хмуро согласился незнакомец, шагнул в закуток, подошел к телу и бестрепетно коснулся его, – Точно, совсем остыл. Так что ты здесь делаешь?

– А ты?

Мужчина смерил меня оценивающим взглядом, и неожиданно кривая ухмылка перекроила его лицо.

– А я его сын. Ленни. Старик не рассказывал обо мне?

Я покачала головой.

– Я ничего о нем не знала. Он заходил ко мне в лавку, там мы и познакомились. Я принесла ему…

И тут я запнулась. Олеус – это одно, ему я доверяла. А доверять его сыну поводов пока у меня не было. Хватит с меня подозрительных знакомств! А сын этот, признаться, выглядел очень уж подозрительно.

– …камзол, – я сунула сверток под нос Ленни, надеясь, что проверять он не станет. И правда, от столь прозаичных вещей он поморщился и отвернулся, – Я швея и вышивальщица. У меня мастерская и лавка. Занятная безделица.

– Какая безделица? – круто развернулся Ленни и из-под широких бровей настороженно осмотрел пространство вокруг меня.

– Занятная. Лавка так моя называется – «Занятная безделица».

Маг, похоже, тут же потерял ко мне интерес, и я решила, что пора сбегать. Мне было очень жаль старика, и я готова была помочь в его погребении, но это дело родственников, а сын Олеуса, судя по всему, в моей помощи не нуждался. И я осторожно, стараясь ступать беззвучно и не привлекать внимание Ленни, попятилась назад к входной двери, ломая голову над тем, что же мне делать с реликтами. Возможно, чуть позже, если я познакомлюсь с Ленни получше и решу, что он достоин доверия… Но пока я не желала новых знакомств. Боком я задела стопку книг, стоявшую с краю и, очевидно, слишком неустойчиво. Сверху мне на голову посыпался ворох старых пожелтевших листков и сухих скрученных в трубочку свитков. За шиворот проскользнуло что-то трепещущее… А может и нет. Но я дико заорала, отскочила, при этом отшвырнув сверток, и попыталась обеими руками достать то, что упало мне за воротник. Это был просто клочок сухой бумаги, но в два прыжка Ленни оказался рядом и схватил меня за плечи:

– Куда это ты собралась?

Ожог на моем плече все еще болел, я взвизгнула, выворачиваясь из чужой хватки и отталкивая мужчину… А затем взгляд мой упал на сверток, который от удара развернулся. На полу лежало несколько узелков – то были тщательно завернутые в белую тряпицу реликтами. Мужчина проследил за моим раздосадованным взглядом, отпустил меня и присел на корточки над свертком. Надо было, наверное, подскочить, хватить узелки, уболтать мужчину тем, что это пуговицы… Но ничего этого я не сделала.

Я стояла на месте и молча смотрела, как он развязывает узелки, раздвигает ткань и раскладывает на полу семь таких разных, но таких единых по своей сути предметов. Маг сразу понял, что это такое. Но взял в руки только жезл.

– Откуда это у тебя?

В его ровном голосе не было и следа эмоций. В конце концов, подумала я, он ведь сын Олеуса, а старик был моей последней надеждой. А еще Ленни – маг, и я бы с удовольствием расспросила его о том, о сем…

– Я нашла их среди вещей старого Коба, – со вздохом пояснила я, – Я купила лавку после его смерти и переделала в золотошвейную мастерскую. А вещи оставались у меня.

– Лавка Коба, – с удивленной улыбкой Ленни устроился на полу поудобнее и даже прислонился спиной к стопке книг, – Как я не догадался! Я искал лавку Коба. Но мне сказали, что такой нет. А надо было спросить, где она была раньше!

– Но зачем спрашивать? Олеус ведь знал об этом! Он приходил ко мне как раз накануне Йердаса…

И тут нехорошие подозрения разом всколыхнулись во мне. Я попятилась назад, раздумывая, какого дурака сваляла, доверившись этому мужчине, о родстве которого с Олеусом знала только с его слов.

Но Ленни, нимало не смутившись, охотно пояснил:

– В последнее время я не часто виделся с отцом. Меня здесь не было долгое время. Точнее, четыре месяца. Я приехал только вчера. Так ты принесла это моему отцу? Ты знаешь, что это такое?

Я медленно кивнула. Настал черед решить, сколько всего я могу ему рассказать. Ленни производил впечатление человека решительного и, несмотря на молодость (а на вид было ему лет двадцать пять, от силы тридцать), опытного, искушенного и крайне самоуверенного. А еще он был не прост, далеко не прост, и меня даже беспокоил этот его оценивающий и въедливый взгляд.

То, как он говорил, как ловко передвигался по тесной комнатушке, как привычно настораживался при каждом странном звуке извне, да и длинный кинжал, висевший у него на поясе, говорили о его богатом прошлом. Прошлом человека, ведшего отнюдь не спокойную жизнь землепашца или кузнеца. Лишь на первый взгляд Ленни мог показаться простоватым и стесненным в средствах. Его поношенный кожаный жилет был кое-где подлатан, ремешок на шнуровке пестрил узелками, а с длинного потертого плаща безуспешно пытались стереть следы множества дорожных пятен. Но за отворотом узорчатого бархатного пояса Ленни виднелись богато украшенные ножны, а на пальце загадочно мерцал темно-синий крупный квадратный камень, заключенный в оправу потемневшей от времени серебряной печатки – вещь, очевидно, совсем не из дешевых. Ноги мужчины были обуты в грязные, замызганные сапоги, в которых даже мой не слишком искушенный взгляд признал прекрасный крой и отличной выделки кожу.

Так чем же, собственно, Ленни занимался, если вспомнить к тому же его магические способности? Кто он такой?

Впрочем, сейчас я задавалась лишь малой толикой вопросов, возникших у меня при виде Ленни, и главный из них – могу ли я доверить ему реликты? Я не хотела бы вынести эти магические ценности из-под носа Валдеса и отдать другому проходимцу рангом поменьше.

– Да, – наконец решилась я, – это реликты. Олеус спрашивал меня об этом жезле. Я его нашла в вещах Коба, но ничего о нем не знаю.

– Ничего?

– Ничего, – искренне подтвердила я.

Опять этот недоверчиво-въедливый взгляд.

– Я заберу их, – укладывая реликты обратно в тряпицу и затягивая ее в аккуратный узелок, Ленни поглядывал на меня снизу вверх, словно решая, собираюсь ли я ему помешать. Я не мешала. Реликты мне самой нужны не были, а отдать их Ленни все лучше, чем Валдесу. Впрочем, я могла ошибаться, но старалась не думать об этом.

– Что ты за них хочешь?

– Что я хочу?

Мое удивление вызвало ответное раздражение:

– Ну ты же принесла продать реликты?

Ах, да. Очевидно, простодушие в список достоинств Ленни не входило, и он не мог даже представить, что я могла бы отдать такие ценные вещи даром. А возможно, он прав куда больше, чем я могла предположить. И мне следовало воспользоваться предложением.

– Ну… мне нужны ответы, – пробормотала я.

Ленни – маг, возможно, именно он сможет мне рассказать о магии, магах, Гильдии и всяких клеймах, чтобы я могла хоть как-то противостоять Валдесу. Просить помощи против моего опекуна наверняка бесполезно – пусть Ленни и выглядел бывалым, но тягаться с Главенствующим магом Имперского сыска он не сможет, да и не станет. Надеюсь, реликты – вещи достаточно ценные, чтобы просить у него хоть какой-то помощи…

Однако определиться со стоимостью моего товара я не успела, поскольку Ленни вдруг вскочил с места, подбежал к окну и выглянул наружу. Чтобы посмотреть вниз, ему пришлось прижаться к грязному и весьма неровному дешевому стеклу щекой. Но после нескольких секунд разглядывания того, что привлекло его внимание, Ленни бросился назад, выдергивая меня из недоумения резким рывком за руку.

– Нам нужно уходить, – отрывисто произнес он.

– Но почему? – я медлила и упиралась ногами, пока он одной рукой запихивал реликты себе за пазуху. Потом Ленни бросил быстрый взгляд на полотняную занавеску, и я ужаснулась: какой бесчувственной же я стала, если ни разу даже не вспомнила о мертвом старике!

– Ему мы уже ничем не поможем, – словно узнав, о чем я думаю, мрачно сказал Ленни и, воспользовавшись моим замешательством, потащил меня вверх по шаткой лестнице на крышу. Внизу послышался какой-то громкий топот.

– Я не полезу, – взвизгнула я, – Объясни…

– Видишь ли, детка, – не обращая внимания на мое сопротивление, Ленни толкнул заскрипевшую покосившуюся дверцу и потянул меня за собой, – Не знаю, как ты, а я совсем не хочу встречаться с громилами из Имперского сыска в комнате с убитым человеком.

– Валдес! – с ужасом выдохнула я и выпрыгнула на крышу даже раньше Ленни.

Я видела Вельм разным – бедным и богатым, заносчивым и смиренным. Здесь он блистал чистотой и порядком, а там утопал в грязи – чтобы убедиться в этом достаточно было просто завернуть за угол и оказаться в трущобах. Богатые кварталы Вельма украшали позеленевшие от времени статуи и красивые фонарные столбы, кварталы попроще довольствовались незатейливо украшенными цветочными лавками, а нищие блистали горами нечистот, взбитых тысячами подошв, копыт и колес – такова была столица славной империи Дарвазея и в столь разительных контрастах не было ничего удивительного. Ароматы роз и левкоев у Жемчужных холмов напрочь отбивались вонью протухшей рыбы у порта. И достаточно было пройти по мосткам через Лакстонский канал, чтобы оказаться в городе, столь же непохожем на ухоженную Песчанку, как дрянное, заношенное платье на аккуратно расшитый камзол. Я видела Вельм разным, ведь я прожила здесь два года и даже успела полюбить его.

Но я никогда еще не смотрела на Вельм с этой стороны, то есть со стороны крыш. А посмотреть было на что. Весь в разноцветных заплатах, островерхий и испещренный столбиками труб, Вельм казался одной большой и неровной дорогой с обрывами по краям. Вниз лучше было не заглядывать, внизу была толчея и грязь, а здесь была воля, скаты крыш, птицы и кошки, провожающие нас неприязненными взглядами хозяев, обнаруживших покушение на свою территорию.

Нам приходилось прыгать с крыши на крышу или скатываться по полусгнившей черепице – и тогда я просто закрывала глаза и со стоном ухала вниз, нам приходилось ползти между трубами и какими-то ветхими постройками, норовящими обрушиться прямо на голову, нам приходилось карабкаться по скатам, держась за жалкий поребрик, или нырять под паруса колышущегося на ветру сохнущего белья. Кое-где нас догоняли кошачьи вопли или гневные крики рассерженных домохозяек, а все больше тяжелый топот и злобная ругань… Один раз проем между домами был так велик, что я в испуге замерла, не решаясь перепрыгнуть. Да так основательно замерла, что понукавший меня Ленни грозно рявкнул. И это не помогло. Три этажа дома казались мне бесконечной пропастью, в которую упала моя решимость. Нет, я не могу. Режьте меня, но не могу…

– Никки, а почему Валдес? – неожиданно резко спросил Ленни.

И это меня проняло.

Мысль о преследователях и особенно об их главе заставила меня почему-то резко взбодриться – я приподняла юбки на неприличную высоту, разогналась и с легкостью бодливой козы перепрыгнула через препятствие.

От преследования мы оторвались нескоро, однако наверняка. Когда мы спустились вниз и быстро шли по улице, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания (что сделать было трудно, ибо были мы с ног до головы перепачканы грязью), Ленни повторил свой вопрос:

– Так что там у тебя с Валдесом?

Я тяжело вздохнула и рассказала своему спутнику, что меня связывает с Главенствующим магом Имперского сыска.

– Подопечная Валдеса? – Ленни смотрел на меня со смесью ужаса и восхищения и даже остановился посреди улицы, вызвав небольшой переполох в движении двух конных колясок, – У тебя странный вкус.

– Это у Валдеса странный вкус, – буркнула я, не обращая ни малейшего внимания на ругань, сыплющуюся на нас с козел одной из колясок.

– Ну, я бы не сказал, – все еще восхищенно осклабясь, Ленни оглядел меня сверху до низу, отчего я даже слегка покраснела, – Скажу больше, я был о нем худшего мнения, но раз он нашел тебя и заарканил, придется признать в нем противника более сильного и умного, чем я ожидал.

Слова его мало смахивали на комплимент, поэтому я надулась и отвернулась.

– Ну ладно, шутки в сторону, – куда более серьезно произнес Ленни за моей спиной, – Что будем делать дальше?

– Не знаю, – печально ответила я и пожала плечами. Мне давно пора было вернуться в мастерскую, поэтому я просто добавила, – Я иду домой.

– Мы еще увидимся, – тихо сказал Ленни мне на ухо, – За мной ведь должок.

Я нахмурилась и обернулась… За моей спиной никого уже не было.

Прошло три дня. По сравнению с предыдущими они были на диво спокойными и даже вполне успешными, но если бы я знала, что ждет меня впереди, с оценками бы поостереглась.

За эти три дня мы поменяли витрины в лавке и немного расширили место в мастерской, вынеся ненужные вещи в несколько опустевшую кладовую – старый, никуда негодный хлам из последней я приказала выбросить. С прибывшего на днях корабля мне доставили заказанные еще летом рулоны шелка, новые ленты, шнуры и нитки – и восторг от нового, восхитительно модного товара растопил сердца моих мастериц, особенно после того, как каждой из них я подарила по рулону отличного полотна и коробке лент. Время затишья, обычно бывающего в это время года, мы решили использовать на наведение порядка и придумывание новых узоров для вышивки – весенний сезон был не за горами, и мы готовились встретить его во всеоружии. Казалось, лавка моя получила второе рождение.

И я больше не изводила себя прежним отчаянием: с магией и любыми магическими предметами покончено – а значит, никому меня не уличить в чем-то незаконном; Валдес больше не объявлялся, но если объявится, я постараюсь поскорее разделаться с его «заданием» и вернуться к своей привычной жизни. Если это, конечно, удастся. Но об этом я старалась не думать.

Ленни тоже не давал о себе знать. Время от времени я вспоминала о нем – странный и непонятный человек, он беспокоил меня, а потому я даже была рада, что он не появляется, хотя по-прежнему нуждалась в знаниях о том, как противостоять Валдесу.

Итак, жизнь медленно и со скрипом, но входила в прежнюю, как мне казалось, колею. И если я была излишне, можно сказать, даже нервно бодра, то это приписывали тем новым планам, которые я собиралась осуществлять в своей мастерской.

Вечером третьего дня мое спокойствие рухнуло.

Колокольчик возвестил о приходе нового посетителя, когда я уже собиралась запирать дверь. О чем я и собиралась сказать позднему клиенту, однако так и не вымолвила ни слова, поскольку вид человека не оставлял сомнений: рюшечки и бантики ему не нужны. У меня привычно скрутило холодком в животе.

– Вы хозяйка? – резким непререкаемым голосом осведомился некий сухощавый господин средних лет в безупречно пошитом дорогом камзоле и накинутым поверх него безупречно отутюженном коротком плаще. Шляпы на незнакомце не было и мне тут же бросилась в глаза весьма необычная для здешних мест прическа. Точнее, полное отсутствие таковой. Его волосы были очень коротко острижены и торчали коротким седоватым ежиком примерно с ноготь длиной. В Вельме считалось нормой для уважающих себя мужчин ношение длинных волос, обычно закалываемых сзади у шеи или на затылке, а иногда и завитых. Средней длины волосы, точнее, обрезанные под горшок, были признаком ремесленников, а совсем короткие – бывших узников, которых в темнице обычно просто обривали налысо.

Полулысая голова и богатый камзол настолько не вязались между собой, что у меня возникло огромное искушение соврать и назваться собственной же служанкой. Но я отмела в сторону слабость.

– Да, – с достоинством ответила я, однако достоинство мое не произвело на гостя ни малейшего впечатления.

– Отдай мне жезл, – без предисловия просто сказал он и протянул руку.

Я нервно хихикнула и тут же осеклась. Смотрелся незнакомец довольно сурово – худой, подтянутый, лет сорока пяти, с неулыбчивым бесстрастным лицом и жесткими манерами, не признающими никакой слабости. Он явно привык получать то, чего желал. А теперь на его пути стояла я. Отодвинет меня в сторону?

– Какой жезл? – попыталась схитрить я. Интересно, а откуда…

– Не выношу лицемерия, – со смачным презрением сказал незнакомец и сделал шаг вперед, а я обессилено прислонилась спиной к прилавку, – Ты или отдаешь мне жезл, девица, или я найду его сам, но в таком случае тебе будет очень больно.

Угроз в последнее время я слышала довольно, а потому повела себя совершенно необычно.

– Ищите! – нервно взвизгнула я и обвела руками лавку, – Ищите где угодно! У меня его нет!

Поверил он или нет, но остановился на полпути.

– Тогда где он?

Спросил он ровно и бесстрастно, но мне почему-то казалось, что он ровными полосками срезает кожу с моего тела.

– Я отнесла его Олеусу Митте!

– Ты лжешь, – в глазах его скользнула неуверенность, однако он все равно сделал шаг вперед, – Ты не могла отдать его Олеусу.

Мой ужас почти перерос в неконтролируемую панику, но я храбро оторвалась от прилавка и даже сделала на деревянных ногах шаг навстречу угрозе:

– Что значит лжешь? С какой стати мне лгать? Эта дурацкая палка мне не нужна. Олеус просил меня принести – я принесла. И нечего меня здесь запугивать!

– Я тебя еще не запугивал, – мрачно сообщил гость, глядя на меня сумрачными глазами, – Когда ты отдала ему жезл?

– Ээ-э… шесть дней назад, – поспешно ответила я, пересчитывая в уме последние даты.

– Шесть дней?

Невозмутимость гостя дала трещину, но праздновать победу было рано. Я чувствовала, как меня прошиб холодный пот.

– Он же тебя выгнал.

Так это он там, у Олеуса был! Вот почему старик не позволил мне войти! Может, потому его и убили? Догадка молнией мелькнула в моей голове и едва не лишила меня самообладания. Но не лишила.

– А я вернулась, – с вызовом сообщила я, – Мне очень нужны были деньги.

Тут в глазах гостя загорелся победный огонек, и он немедленно задал следующий вопрос, полагая, что уличит меня во лжи:

– Он заплатил тебе? Нищий Олеус заплатил тебе? Ты играешь с огнем, девица.

– Заплатил!

Я рванулась к прилавку, отперла ящичек в самом низу, достала маленькую шкатулку и вынула оттуда один небольшой камешек:

– Этим.

На моей ладони лежал превосходный рубин и этот факт, кажется, основательно обескуражил гостя.

– Рубины? У Олеуса?

– Мне кажется, когда я была у Олеуса, у него был какой-то человек. Я его не видела, но за шторкой – ну Вы знаете, там есть такая полотняная занавеска… Так вот, там кто-то был!

Последний довод направил мысли незнакомца в нужном направлении. Он бросил мне в руки рубин, развернулся и пошел к двери. И уже стоя там, он обернулся и ровно сказал:

– Если я ничего не найду – я вернусь. И ты понимаешь, что тогда будет.

И вышел вон.

А я без сил упала на стул и застонала.

Полночи я подсчитывала свои сбережения и строила планы. Большую часть бывших при мне золотых монет и рубинов я истратила на покупку и отделку дома, а также закупку материала для золотошвейной мастерской, в том числе и того товара, что прибыл на днях из далеких южных стран. Так что на руках у меня оставалось всего четыре дукатика и единственный рубин. На такие деньги особо не разгуляешься. Продать лавку не получится – это все равно что возвестить своим недоброжелателям, что я собираюсь сбежать… Ах да, я и вправду надумывала бежать. Но по здравом размышлении выходило, что у меня это не получится. Во-первых, бежать стоило только очень далеко. На проезд денег мне возможно бы и хватило, а вот на обустройство на новом месте – наверняка нет. Бросать нажитое очень не хотелось, тем более, что вложено сюда было много труда. Во-вторых, проверять угрозы Валдеса на осуществимость очень не хотелось. Он и его псы быстро меня догонят, поскольку следовало принять во внимание мою неприспособленность как путешественника. Для начала мне нужна была лошадь, а ее требовалось купить. Мало того, что в лошадях я совершенно не разбиралась (и мне вполне могли всучить снулую доходягу), так еще и ездить верхом могла с превеликим трудом. К тому же я редко выезжала за пределы Вельма и не слишком хорошо знала его окрестности, а это означало, что мне придется расспрашивать дорогу или ехать наобум, рискуя застрять в каком-нибудь овраге. И пока я буду из него выбираться, сыскари наверняка меня нагонят… Нет, это не выход. Единственным моим шансом мог стать корабль, отправляющийся на днях куда-нибудь очень далеко – тогда я могла бы улизнуть из-под ока Имперского Сыска. Тем самым я сбегу и от странного стриженого господина, которому нужен был жезл. В том, что он вернется, сомневаться не приходилось, и как он поступит дальше? Будет снисходителен к моему вранью? Сомневаюсь. Когда он начнет допытываться, где жезл, я, разумеется, скажу, что отдала его Ленни. Однако поверит ли он мне в следующий раз? И что будет со мной?

Как ни странно, но последнего посетителя я испугалась куда больше, чем даже Валдеса. У опекуна Угго была мерзкая привычка глумиться над другими, но была в нем помимо жестокости и некая странная привлекательность, как привлекает нас хищник, безжалостно преследующий свою добычу. Я ненавидела его и боялась, ибо и была той добычей, но вполне понимала его образ мыслей и даже надеялась как-нибудь найти к нему подход. А вот последний гость был другим. Этот был стервятником. Ему безразличен азарт охоты, он подождет сколько нужно и удовольствуется мертвечинкой. А я не желала становиться чьим-то легким завтраком. И даже плотным, сытным обедом.

Можно было бы, конечно, пожаловаться «опекуну Угго», что некто через меня копает под него, но для этого нужно было хотя бы знать имя моего последнего гостя. А я о нем абсолютно ничего не знала. И, боюсь, даже во спасение собственной жизни, знать не хотела. К тому же, рассказав о госте Валдесу, я буду вынуждена рассказать и о реликтах. А вот этого делать совсем не стоило. Нет, лучше уж молчать.

Наутро я отправилась в порт. В это время года не многие моряки рисковали выходить в море – из-за ледяных зимних ветров, дующих за пределами Империи, переход в теплые южные моря был слишком опасен. В бухтах Дарвазеи было раздолье только легким рыбацким корабликам и лодчонкам, спокойно промышляющих в водах теплого течения и не собирающихся выходить за его пределы.

Сегодня в порту стояло целых два корабля. Один из них, гордый трехмачтовик, только прибыл из Усафы (это на нем привезли мои ленты и шелка) и назад в южные воды собирался не раньше, чем через месяц, когда погода слегка переменится. Что для моих близлежащих целей, разумеется, не годилось. А вот второй, двухмачтовый чужак со стягами сине-зеленого цвета и уродливой головой какого-то морского чудовища на носу, застаиваться в порту Вельма был не намерен… Да как он вообще здесь оказался в такое время? Я прошлась вдоль его борта, разглядывая неспешно снующих моряков слишком нездешней внешности – черноволосых, длинноносых, с узкими глазами, длинными висячими усами, украшенными колокольчиками, и с нездешним гортанным говором. Нет, с такими головорезами отправляться в никуда я пока еще не готова. Для этого положение должно стать совсем отчаянным. Впрочем, очень скоро может так и статься…

– Выбираешь корыто себе под стать?

От неожиданности я подпрыгнула. Несмотря на задиристый тон сказанного, Валдес смотрел на меня жестко и холодно, а пальцы его вцепились в мою руку железными клещами.

Отнюдь не легкокрылый ветерок играл полами распахнутой широкой темно-красной накидки, подбитой темным гладким мехом, и ласкал тяжелую цепь с эмалевыми вставками, лежащую на груди мужчины. На голове Главенствующего мага Имперского сыска красовался роскошный бархатный берет с пышным пером.

– Что ты здесь высматривала?

Несколько секунд я хватала ртом воздух, пока ко мне не вернулась практичность и сообразительность:

– Что Вы, опекун Угго, и не думала ничего высматривать! Я ищу купца, который привез мой товар из Усафы. Мне кажется, он недодал один рулон голубого шелка, а голубой шелк, если Вам известно, в будущем сезоне наверняка будет фаворитом. И если я не заполучу свой шелк, а он продал его другой мастерице, это будет ужасно. Я ведь заплатила за него еще летом. Но этот пройдоха Сотевус мог просто сплавить его кому-нибудь еще. И что же получается? Что я зря платила такие неслыханные деньги за ветер? Ну уж нет, опекун Угго, такого безобразия я не потерплю! Хотя с другой стороны очень даже может быть, что Сотевус вовсе не виноват, но где тогда искать правду?

Создатель, и когда это я только выучилась так гладко лгать? Сама себе не верю! Я тараторила с таким воодушевлением, потому что точно знала: подобная бабья болтливость любого мужчину заставит скривиться и сбежать на другой конец порта!

Но Валдес и бровью не повел. Еще несколько долгих секунд он смотрел на меня непроницаемым взглядом, выставив вперед мощный подбородок, затем поиграл губами, коротко кивнул, театрально взмахнув пером на берете, и отправился дальше по своим делам в окружении, как только теперь я смогла заметить, Пехеба и десятка молодцев в ладных черных мундирах с бляхами сыскарей.

Я могла бы перевести дух и поздравить себя с успехом, если бы не взгляд, брошенный на меня напоследок Пехебом. Он не поверил ни единому моему слову.

Интересно, чей это корабль и почему им так интересовался Главенствующий маг Имперского сыска? Матросы с побрякивающими на усах колокольчиками равнодушно проводили кортеж Валдеса незаинтересованными взглядами, а вот на меня некоторые из загорелых здоровяков уставились отнюдь не равнодушно. Пришлось поспешно отвернуться, чтобы якобы не заметить весьма двусмысленные жесты, которыми привлекали мое внимание матросы. И тогда мой взгляд упал на другой корабль. Тогда-то я и поняла, что внимание Валдеса привлек не двухмачтовый уродец с усатыми разбойниками, а красавец-трехмачтовик, прибывший из Усафы. Именно около него на берегу стояла и смотрела вслед ушедшим сыскарям кучка матросов, а хмурый капитан озабоченно драл свою роскошную бороду, даже не замечая этого.

После полудня погода внезапно испортилась и на город налетел неожиданный шторм.

Само собой разумеется, шторм для портового города не редкость. Но не для Вельма в послейердасовский месяц. Обычно это было самое спокойное, тихое и благополучное время в году. Однако необычный Йердас потянул за собой и необычную погоду – как и предсказывали пессимисты.

Шторм бушевал до вечера, срывая с небес тучи и швыряя их на город. Дождевые капли, нет, струи, скакали вверх-вниз, с размаху бились о стены, крыши и мостовые, бестолково мельтешили в свете колышущихся фонарей. Ветер подвывал и носился между домами, как волк, запертый в клетку. Гул бушующего моря слышался издалека.

Я была рада шторму, хотя прекрасно понимала, что плохая погода не помогает процветанию лавки. Ни один клиент не заглянул к нам за весь день, но ведь и нежелательных посетителей не было! И я была рада именно этому. Я устала от гостей, званых или непрошенных, которым что-то надо от меня. Я хотела хоть немного передохнуть и поразмыслить о том, что делать дальше, а непогода была как раз кстати.

Радость моя, однако, была преждевременной.

Я заперла входную дверь лавки рано, еще когда шторм буянил вовсю, и присела доделать вышивку, которую начала на днях, да так и не закончила. Вышивка всегда меня успокаивала, она придавала моим мыслям какую-то упорядоченность. А мне было о чем подумать: о том, что было, о том, что позабыто и вспомнится ли, о том, что меня ждет в недалеком будущем, ибо о далеком я даже и не пыталась думать…

Работа спорилась, игла сновала по натянутой ткани словно серебристая рыбка, играющая в воде – то нырнет, то выпрыгнет…

– А ты и вправду золотошвейка, – раздался неожиданный голос, рука моя дернулась, и игла больно уколола палец.

– Ты меня испугал, – холодно буркнула я, посасывая палец. Как ему удается так тихо подкрадываться ко мне?

– Я не хотел, – соврал Ленни, присаживаясь рядом, – Никогда бы не подумал, что ты золотошвейка. Ирония небес!

– Почему ирония? – довольно апатично возмутилась я. Что бы ни собирался рассказать мне Ленни, я не хотела этого слушать. Лишние проблемы мне ни к чему, мне бы со своими разобраться, а то, что мужчина пришел не просто так, сомневаться не приходилось. Я раздумывала о том, как бы побыстрее и повежливее выпроводить его, когда поняла, что пауза затянулась. Ленни молчал, и я с любопытством посмотрела на мужчину, разделенного со мной неярким светом лампы. Огонь смягчил его резкие крупные черты и окрасил кожу в приятный золотистый цвет. Только сейчас я обратила внимание, что лицо его слишком загорелое для холодного зимнего солнца. Ленни не был красив, но неправильность и тяжеловатость черт его лица сполна компенсировалась общей привлекательностью. У него были очень выразительные голубые глаза и жестко очерченная линия крупного рта, подвижные мохнатые брови и резкие скулы. Очевидно, он вел весьма неспокойную жизнь – сквозняки долгих странствий обветрили его кожу, под солнцем выцвели кончики его довольно длинных темно-русых волос, люди оставили шрамы… Конечно, крохотные шрамы на подбородке и у носа не портят мужчину. Вот и я знавала одного человека со шрамом…

А-ах!

Смутное быстротечное видение раскололо мою голову острым приступом боли, от которого я не успела ни вздохнуть, ни охнуть. Видение ушло так быстро, что я не успела разглядеть того мужчину… И со шрамом ли? Темный силуэт, зовущий меня. Это друг или враг? Чего он хочет? Предупреждает? Зовет ли к себе? Заманивает ли в ловушку? Бьется сквозь лед моей памяти?

Мимолетное видение так захватило меня, что я словно выпала из реальности. На пару секунд, не больше. Вопрос Ленни я услышала только со второго раза.

– Я спрашивал, как ты узнала, что обладаешь магическим даром?

– Олеус сказал мне об этом, – рассеянно ответила я, обрывая нитку и складывая работу в коробку.

– Это было недавно?

– Да, – кивнула я, – накануне Йердаса. Примерно с месяц назад.

– А где ты была до того, как купила эту лавку?

В вопросе Ленни я не нашла ничего странного, только обычная вежливость, потому и рассказала ему то же, что и его отцу. Правду.

– Не знаю. Я появилась в Вельме два года тому назад. Кто я такая и откуда взялась – никто не знает. И я тоже. Я помню себя только с того момента, как очнулась у Воробьиного рынка.

Взгляд голубых глаз Ленни стал въедливее и пронзительнее.

– Не помнишь?

– Ничего.

Он промолчал.

– Ты поможешь мне вернуть память? – просто спросила я, – Помнится, ты говорил что-то о плате за реликты.

Вопрос, кажется, застал Ленни врасплох. Мужчина взъерошил темную шевелюру пальцами обеих рук и покачал головой:

– Боюсь, я не смогу тебе помочь.

– Ты же маг.

– Маг магу рознь, Никки, а я не из тех, кто тебе нужен. Если говорить языком имперской канцелярии, у меня «слабый потенциал». Я знаю кое-какие штучки, чтобы воевать, чтобы остановить противника… ну еще всякую мелочь… но я не могу швырять каменные глыбы, левитировать или поднимать мертвых. И я не умею лечить потерю памяти.

– Зачем ты пришел? – с горечью спросила я.

– Повидать тебя.

– Ну вот и повидал.

– Ты меня гонишь?

– Мне нужна помощь, Ленни, но никто не в силах мне ее дать. Вот если я спрошу тебя, как мне освободиться от опеки Валдеса, ты тоже наверняка ответишь, что не в силах тягаться с Главенствующим магом Имперского сыска?

Мужчина опустил взгляд. Ничего другого я и не ожидала, …однако его смуглая кожа кое-что мне напомнила.

– Кстати, ты прибыл на корабле из Усафы? Валдес сегодня самолично интересовался им. Как ты думаешь, что на корабле могло бы привлечь его?

Я не имела ничего дурного, когда задавала этот вопрос. Просто перевела беседу, норовящую тихо и мирно скончаться, на другую тему. Ведь от разговора о кораблях вполне можно перейти и к планам о том, куда может отправиться оказавшаяся в непростой ситуации девушка. Или к банальным рассуждениям о погоде, а там рукой подать и до прощания…

Однако Ленни мой вопрос совсем не показался простым. Он нахмурился:

– Валдес поднимался на «Морскую лисицу»?

– Я не видела, но похоже, что да.

– Значит, они уже идут по следу, – через плечо бросил мужчина и с удивительной для его комплекции гибкостью вскочил с места. Я наблюдала за ним со все возрастающим недоумением.

– А тебя Валдес видел? – отрывисто спросил Ленни, отодвигая занавеску на окне и вглядываясь в темень за окном. Шторм, похоже, стих, однако светлее на улице, разумеется, не стало.

Я молча кивнула, потом спохватилась и негромко произнесла «да». Ленни помрачнел еще больше. А потом произнес слова, приведшие меня в замешательство:

– Собирайся. Мы уходим.

– Куда?

– Очень далеко. Сюда ты больше не вернешься.

– Ха! – ответила я на это заявление, и добавила, вложив в свои слова как можно больше сарказма и скептицизма, – И не подумаю!

– А лучше подумай, – Ленни наклонился надо мной и оперся кулаками о столешницу, – Я бы тебе объяснил все подробно, но, боюсь, времени нет. Тебе опасно здесь оставаться, поверь мне на слово.

– Не поверю, – спокойно ответила я, замечая, как неумолимо закипает мой гость. Уже сейчас губы его были сжаты в тонкую полоску, а глаза напоминали раскаленные уголья синего пламени, – Ты мне врал, почему я должна тебе верить?

– Врал? Когда это? – в сердцах воскликнул мужчина.

– Олеус и правда твой отец?

Ленни набрал побольше воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой… а потом вдруг рассмеялся и закачал головой:

– Ладно, ладно, не отец. Но я его давно знаю. Он мне помогал.

– В чем?

– Расскажу по дороге, а теперь прошу тебя – время дорого!

– Потрясающе! – всплеснула я руками, – Неужели ты думаешь, что я брошу все только из-за того, что какой-то незнакомец сообщит мне, что здесь опасно? И что же здесь опасного? Почему сейчас?

– М-м-м… Ладно, в трех словах. Я действительно прибыл на том корабле. И Валдес наверняка учуял на нем мой след. Теперь он точно знает, что я в Вельме. Он ищет меня, я очень ему нужен. И если его ищейки до сих пор не связали нас с тобой вместе, то это только вопрос времени. Они придут за мной или за тобой…

– Почему они тебя ищут? – невежливо перебила я, – Что им надо?

Мы бы еще долго препирались, как я полагаю, если бы неожиданно резкий хлопающий звук разбитого стекла не заставил нас замолкнуть и броситься в лавку. Чтобы стать свидетелями поразительного зрелища: в разбитую витрину без зазрения совести лезли какие-то мужчины. Я остолбенела от такого вопиющего беззакония и собиралась было возвестить об этом всему миру громогласным воплем, но Ленни подхватил меня в охапку и поволок по лестнице наверх. Я возмущенно отбивалась, однако случайно бросив взгляд вниз, неожиданно заметила среди наглых грабителей знакомую физиономию Пехеба. Выходит, грабеж происходит с ведома властей? Тогда это, разумеется, вовсе не грабеж. И мне лучше поспешить.

Ленни втолкнул меня в жилые комнаты, бросив на ходу:

– Бери только удобную одежду и обувь. И теплую. Хорошо бы мужскую, – но заметив мой осуждающий взгляд, поправился, – ладно, любую. Только побыстрее. Долго их мне не удержать.

Признаться, я пока еще никак не могла решиться на побег, хотя не далее как прошлой ночью скрупулезно подсчитывала все свои шансы. Но общество Ленни многое меняло – рядом с мужчиной, привыкшим с оружием в руках защищаться, мне нечего страшиться дороги.

Проблема была в том, нужно ли мне страшиться самого Ленни?

Я побросала в дорожную сумку две смены белья, две тонкие белые рубахи, сшитые из полотна, подаренного мне Доротой, темное дорожное платье, которое надевала единственный раз, когда ездила к озеру Удабеда за шерстью особых кеттанских коз, тяжелый длинный плащ с подбоем, всегда казавшимся мне излишеством в городе. Достала удобные разношенные башмаки, сделанные для меня молодым сапожником Мил-Шнурком еще в первый год моего появления здесь. Все эти вещи, увы, не были безликими. Они все напоминали мне о том, сколько прекрасных дней я прожила здесь, сколько друзей приобрела, сколько доброты видела… И это я должна оставить только потому, что кто-то решил, что так будет лучше? Глупо, конечно, колебаться, ведь умом я прекрасно понимала, что другого выхода нет, но чувства мои оставались здесь, в этом доме, в этой мастерской, в которую я вложила столько труда, в людях, которые дарили мне свою любовь и дружбу.

Но Валдес никогда не оставит меня в покое, а если я и убеждала себя, что смогу найти к нему подход, то это только самообман – у меня не хватит на это сил, а даже бы и хватило, то маг сломает меня раньше, чем я найду к нему подходы. Он наверняка заставит меня делать то, отчего я не смогу спокойной спать. Да что там спать! Смогу ли я смотреть на себя в зеркало? И не нужно тешить себя иллюзией, что клеймо мне приснилось, а завтра я проснусь – и все будет по-прежнему. По-прежнему уже никогда ничего не будет. Никогда.

И тот странный стриженый человек, что требовал отдать ему жезл – он вернется, я была совершенно уверена в этом. А когда он поймет, что я его обманула, удовольствуется ли он тем, что я просто скажу, что отдала реликт Ленни? Если он заставит меня вернуть жезл, то что будет после? Оставит ли он меня в живых? Захочет поквитаться, преподать мне, так сказать, урок, перережет горло в назидание другим? Я не представляла для него никакой опасности, но незнакомец был не из тех, что страдает милосердием, это я поняла сразу же. Меня не обманула его безупречная одежда и манеры, как не обманули скучающие мины еще двух мужчин, неспешно прохаживавшихся перед моей лавкой все то время, что бритоголовый разговаривал со мной. Кто они были, я не знала, но и боялась узнать.

Нет, надо бежать… Или… Может, все и обойдется, несмело уговаривала я себя, может, я слишком драматизирую. Ведь на самом деле трудности еще не случились, они существуют только в моем встревоженном воображении и никакой опасности для меня эти люди не представляют… Но предпочла бы никогда не убеждаться в этом. Как и в обратном.

Словно укладывая на две чаши весов, я находила и отбрасывала доводы за и против бегства, я никак не могла решиться, что же мне делать… Но в мой дом ворвались вооруженные люди. Пора бы решать побыстрее… какие вещи мне могут понадобиться в дороге.

Когда дверь моей спальни распахнулась, моя сумка была собрана. Однако на пороге спальни стоял отнюдь не Ленни.

– Куда это ты собралась, крошка?

Я швырнула в Пехеба вазой, но он легко уклонился и небрежно смел с плеча отлетевшие от стены осколки разноцветного стекла.

– Хозяин будет рад, – ухмыльнулся мужчина, мягко и осторожно приближаясь, словно опасаясь спугнуть птицу, – Он боялся, что ты так и не сбежишь. Гонору в тебе хватает, а вот смелости маловато. А хозяин не любит тех, кто ползает перед ним на брюхе. Таких он просто убивает. Как кроликов. Хозяин любит забавляться с теми, кто ему перечит.

Я в бешенстве запустила подушкой, но Пехеб только рассмеялся. Я бы тоже позабавилась, если бы не было так тошно.

– Но хозяин будет рад еще и потому, что ты помогла поймать Лейна Тристрана. Это большая удача. Мы давно за ним охотились.

– А Лейн Тристран… он кто? – спросила я неожиданно осипшим голосом.

– Ага, так он и тебя провел? Ловкий малый! Воришка он, воришка. Известный очень воришка. Очень любит красть ценные магические амулеты у добропорядочных граждан. Его Величество Император объявил за его голову такую награду, что тот, кто схватит Лейна Тристрана, будет жить безбедно до конца своих дней!

Пока я ошеломленно замерла, раскрыв рот, Пехеб незаметно приблизился, а потом вдруг прыгнул вперед, отшвырнул меня на кровать, навалился сверху и подомнул своим телом. Я визжала и извивалась, и колотила его по спине кулаками, и брыкалась, но он только сильнее лапал меня, дышал на меня гнилым ртом и мерзко ухмылялся. Я злилась, сопротивлялась и сдаваться не собиралась… Не знаю, что и отчего во мне переменилось – до сего момента я не видела ничего подобного, однако неожиданно перед глазами задвоилось. И этим вторым зрением я видела предметы не так, как обычно… Это было… вроде ниток, да-да, тонких ниток-паутинок…, полотна, переплетений… Каждый предмет, на который попадал мой измененный взгляд, теперь виделся словно бы сотканный из тончайших, большей частью прозрачных переплетенных нитей, находящихся в постоянном движении как от легкого ветерка. У каждого предмета были свои собственные «нити» – более длинные или короткие, бледные или насыщенные цветом, и свои «переплетения» – простые и сложные, состоящие из множества узлов, или гладкие как мех… Кое-где прозрачное полотно пересекали нити искристые, ослепительно белые, как крохотные молнии, укрощенные неизвестно кем и принужденные служить. Все эти увиденные мною «нити» и «полотна» были столь ошеломительно малы, что я просто не должна была их видеть. Но я видела. И изумлялась.

Окружающий меня мир изменился очень сильно, но был вполне узнаваем: каждый предмет, стены, пол, потолок и даже сам Пехеб теперь окружал легчайший, немного посверкивающий контур, но вещи оставались самими собой. Только внешне, поскольку теперь помимо внешней стороны я видела еще и скрытую, внутреннюю, ту, которая объясняет назначение каждой «нити», каждого «узла», показывает их суть… И не только видела, я чувствовала их… Нет, я пока еще не совсем разобралась во всем, но могла бы, без сомнений могла бы. Это не сложнее, чем учиться грамоте, нужны только труд и усердие… Это было странное, восхитительное чувство причастности чему-то великому и волшебному, молнией поразившее меня до глубины души… Видение длилось недолго, всего пару секунд, потом исчезло… Однако я вдруг обнаружила, что горло Пехеба стягивает лента с моего платья. Она обвилась как змея… и душила его!

Пехеб дернулся и вцепился в удавку руками, однако лента держалась крепко.

– Хозяин говорил… ты не умеешь…, – с удивлением процедил он, теряя сознание. Я ужаснулась, неверяще глядя на ленту… и она, подчинившись моему негласному приказу, легко соскользнула с мужского горла, став просто лентой…

А потом Пехеб вдруг странно дернулся и бескостно скатился с меня. Над кроватью возвышался Ленни с обнаженным кинжалом. С клинка капала свежая кровь.

– Ты готова? – отрывисто спросил он, ногой отпихивая тело Пехеба и помогая мне встать. Сколько бы вопросов к нему у меня сейчас ни было, а я только кивнула в ответ и бросилась к двери, все еще дрожа от пережитого. Несколько минут спустя мы уже спускались по лестнице вниз, переступая через трупы и кровь.

В глубине мастерской вовсю орудовали люди Валдеса, безжалостно расшвыривая по сторонам рулоны с тканью, пяльцы с вышивкой, нитки, шнуры и ножницы. Мы постарались проскочить мимо двери незамеченными, но уже спустя мгновение нас догнал гневный окрик. Останавливаться мы не стали. Ленни незатейливо выпрыгнул через разбитую витрину, а я по привычке скользнула через дверь, слыша, как за спиной грохочут тяжелые сапоги.

Жаль. Не такой бы я хотела запомнить свою золотошвейную мастерскую, покидая ее навсегда. Не разоренной, не покореженной, не обесславленной… И я даже не обернулась, когда дверь за мной захлопнулась, привычно тренькнув колокольчиком.

К моему удивлению, нам удалось оторваться от погони. Вряд ли я смогла бы убежать в одиночку – эту несомненную истину, правда, я осознала несколько дней спустя. То есть, убежать, скорее всего, смогла бы, но недалеко, поскольку мне и в голову не приходило, как важно выбрать направление для бегства. Разумеется, я не знала, сколько всяких разных вещей нужно взять с собой для похода, но это мелочь, главное – знать, куда идти и как замести следы.

Я была человеком без роду-племени, так что мне было совершенно все равно, куда идти. Я наверняка и пошла бы, куда глаза глядят, и попалась бы сыскарям в ближайшем от Вельма селе. Ведь глупо было бы надеяться, что одинокая женщина, идущая в никуда, не привлечет к себе ничьего внимания.

А вот Ленни знал и, к моему удивлению, знал заранее. Он был готов к побегу, оттого в выборе пути не колебался ни минуты.

Перепрыгивая через лужи и крепко прижимая к себе узел с одеждой, я с трудом понимала, куда мы бежим, но на улицах нам не встретился никто – Ленни хорошо представлял, куда направляется и как туда добраться незамеченным. В захудалой гостинице на окраине Вельма он вывел из конюшни вполне приличную лошадь, а затем и вторую, предварительно яростно попрепиравшись с жуликоватого вида хозяином постоялого двора. К тому времени, как лошади были оседланы, а сумки приготовлены, юная дочь хозяина принесла подготовленную снедь и заполненные водой баклаги в дорогу и теперь застенчиво стояла, глядя грустными затуманенными глазами, как Ленни приспосабливает сумки к седлу.

Я замечала все, но отдельные картины просто не задерживались в моей перетрясенной последними событиями голове. Пошел дождь – не буйный сильный ливень, несколько часов назад сметавший все на своем пути, а мелкий нудный дождик, забирающийся за шиворот мерзкими холодными лапами. В гостинице было мало постояльцев, но все же были, а от любого приближающегося звука копыт, чавкающих по грязи, я нервно вздрагивала и оглядывалась.

Хозяин гостиницы бурчал и считал деньги, то пробуя каждую монету на зуб, то поднося ее к скудному свету лампы. Дочь хозяина подошла к Ленни, положила руку на лошадиный круп и с мольбой что-то тихо проговорила сидящему в седле мужчине. Ленни нагнулся, отчего капюшон плаща съехал на самый нос, так же тихо ответил и ободряюще улыбнулся. Врет, небось, подумала я и отвернулась. Бедная девушка, у нее на лице написано все отчаяние влюбленной дурочки, но мне не было до нее дела, как не было и слов ободрения. Я сидела в седле как на иголках и поминутно оглядывалась по сторонам, ожидая услышать звуки погони и обмирая при виде любой смутной фигуры, появляющейся в полутемной пелене дождя в конце улицы. Страх гнал меня вперед, ничто больше не держало меня в Вельме. В конце концов мне-то не с кем было прощаться. И никто не будет сожалеть о моем исчезновении. И уж тем более ожидать моего возвращения.

Когда огни города стали исчезать в ночи за нашими спинами, я почувствовала лишь облегчение. Интересно, сколько таких побегов было в моей прошлой жизни? Интересно, а чем они закончились?

Часть вторая

Дорога

Мы остановились на отдых поздним утром. К этому времени я уже не ехала, но безвольно болталась на лошадином крупе, не в силах даже просить о помощи. Ленни ехал несколько впереди, я видела его лишь сбоку, но труда не составило понять, что он сосредоточен и мрачен. За несколько часов он едва ли пару раз оглянулся, а сказал и вовсе только одну фразу:

– Будем ехать так быстро и так долго, как только сможем. Попробуем выиграть время.

Я и сама прекрасно это понимала: чем дальше мы будем от Вельма, тем больше у нас будет шансов оторваться от погони. Если таковая, конечно же, будет – как обычно, я тешила себя надеждами на лучший исход. Дурацкая привычка, пора от нее избавляться.

Поэтому я вцепилась в лошадь, как клещ, и тряслась в седле, стиснув зубы и не пытаясь выговорить хотя бы слово: открой я рот – мигом бы прикусила себе язык.

Сначала мы ехали почти в полной темноте по размякшей от дождей разъезженной дороге и только растущие по обеим сторонам кусты указывали нам путь. Ленни попытался было зажечь фонарь, но дождь, ветер и тряская езда доказали, что это совершенно бесполезно – огонь гас даже за плотно закрытыми стеклянными дверцами лампы. Равномерный чавкающий стук копыт по грязи был единственным звуком в ночи – ни один уважающий себя путник не пожелал в такую дрянную погоду, да еще в темноте отправляться в путь. Меня успокаивало хотя бы одно – по крайней мере звуки погони мы услышим издалека. Однако это было единственным преимуществом нашей скачки. Тонкие ветки с одинокими пожухлыми листиками частенько больно хлестали по лицу, когда я случайно забирала правее, чем нужно, дождь лил не переставая, так что к утру я была совершенно мокрой и продрогшей. Размякшая, вся в выбоинах дорога отнюдь не способствовала приятной прогулочной езде, и любая ямка, в которую попадало лошадиное копыто, не только обдавала меня струйками жидкой грязи, но и тут же немилосердно отдавалась болью в спине и других чувствительных частях тела.

Однако и утром легче не стало. Дождь прекратился, но вымокшая одежда неприятно леденила тело, так что помимо тряски мне приходилось бороться еще и с промозглым холодом. Все мои силы уходили на то, чтобы согреться. Еще я научилась дрожать от озноба не разжимая челюстей – в седле это было опасным для моего языка. Как только достаточно рассвело, Ленни свернул с тракта на едва заметную проселочную дорожку, а дальше мы ехали и вовсе по бездорожью – через поля, леса, а иной раз и продираясь через густые перелески.

Когда Ленни заметил, что его лошадь сильно устала, он обернулся ко мне со словами:

– Придется остановиться – надо дать лошадям… Никки! О боги! Почему ты молчала?

Больше он не сказал ни слова, но остановился у первого же хутора – здесь, в окрестностях Вельма, их было немало.

Я осторожно сползла с седла, нетвердо встала на ноги, онемевшими пальцами вцепившись в луку седла, и только тогда ответила:

– Если ты не против, я немного передохну.

На моей правой щеке алела полоска – подарочек от хлестких веток, на подбородке и носу красовались брызги грязи, волосы свисали мокрыми серыми сосульками, но это еще было сносно. Хуже было то, что мои бедра превратились в мясные отбивные, а мозги – в размякшее желе. Никогда не думала, что ездить верхом – это такая пытка для непосвященного. Мне доводилось сидеть в седле и ездить прогулочным шагом, но более продолжительные путешествия, как, например, поездка к озеру Удабеда, я совершала в коляске, а потому о прелестях галопирования в течение нескольких часов по бездорожью просто не догадывалась. Однако худшее меня ждало еще впереди, когда и после краткого отдыха и тем более на следующий день отбитые встряской мышцы бедер, ягодиц и спины стали наливаться болью…

Погоня нас не преследовала – по крайней мере пока я не заметила ничего опасного, однако сбавить скорость и тем более остановиться надолго, чтобы передохнуть и почистить забрызганную грязью одежду, мы пока не рисковали.

В течение трех дней мы ехали, прерываясь лишь на краткий отдых и меняя лошадей на постоялых дворах, когда это было возможно. В те дни я так уставала, что на раздумья и расспросы у меня просто не хватало сил, однако эти самые вопросы копились у меня в голове, и множились, и норовили вырваться в самое неподходящее время. Однажды, когда я вполне осознанно могла не думать о боли, причиняемой мне скачкой, и не оглядываться поминутно, ожидая увидеть стройные ряды спешащих за нами всадников, я их задала.

– Так значит, тебя зовут Лейн Тристран? – бесцветно спросила я, когда мы остановились на короткий дневной привал где-то между холмами. За три дня плоские равнины с неровными заплатками запаханных на зиму полей прилично разбавились холмами и оврагами, в которых затеряться двум одиноким путниками было куда легче. И можно было спокойно разложить костер, не боясь, что его увидят издалека. А огонь был уже нужен – к моему удивлению, на юге было заметно холоднее, чем в Вельме. Здесь чаще шел холодный дождь, и ледяной ветер нередко хлестал в лицо, выбивая из тела последнее тепло. И я безумно мечтала о лете, о солнце, о теплых камнях под босыми ногами…

На мой вопрос Ленни беззлобно расхохотался:

– Это тебя валдесовский волкодав просветил? На самом деле Лейн – это одно из моих многих имен.

– А какое настоящее?

Ленни усмехнулся, поднял глаза к небу и нарочито весело сказал:

– Я уже и забыл, как оно звучит, это настоящее.

– Зачем тебе так много чужих имен? Тебе есть что скрывать?

– А тебе? – не замедлил спросить Ленни, – Что скрываешь ты?

– Я не помню! – возмутилась я, – Я же говорила, я ничего не помню до того момента, как оказалась в Вельме!

Кое-что, правда, в моей памяти пробивалось – кружево светящихся нитей, руны, вышитые золотым шнуром, черный человек, чей облик скрывала тьма… Но об этом я предпочла бы не говорить. Это все сны. Или домыслы. Или мечты. Я не знала, сколько в этих видениях правды. Я не знала, почему так ныло сердце, когда я думала о них… Между тем голос мой чуть заметно дрогнул и Ленни тут же воспользовался этим:

– Раз ты не помнишь – то и я не помню.

– Кто же ты, Лейн Тристран? Расскажи, может, тогда я смогу доверять тебе?

– Расскажу, – пообещал Ленни, ловко сооружая костер, – Раз уж так получилось, что мы едем вместе, я предпочту твое доверие. Не хочется, чтобы кто-то меня удавил моим же собственным поясом, пока я сплю.

Я промолчала. Выходит, Ленни знал, что случилось с Пехебом? Я-то считала иначе, я-то думала, он ничего не заметил, раз ни разу даже не заикнулся об этом.

А вот я воспоминания о том, как я едва не убила Пехеба, старательно обходила стороной даже в собственных мыслях. Не просто не хотела говорить об этом с кем-либо – я не хотела признаваться самой себе, что это случилось на самом деле. Я была очень испугана.

– Как, кстати, ты это сделала?

Я пожала плечами. Как объяснить то странное ощущение, которое тогда охватило меня? Словно мир соткан, сплетен из множества нитей-лучей-потоков, и для того, чтобы изменить в нем что-нибудь, нужно переплести нити иначе, по-другому, переложить их в другом порядке… Эти тончайшие, мягкие, невидимые глазом паутинки без труда поддаются одному моему касанию, даже не касанию руки, а одной только мысли… Вот только хорошо бы научиться понимать наверняка, что произойдет, когда я вмешиваюсь в их хрупкое построение. Знать, как мое вмешательство может отразиться на том, что реально… Мое невежество безгранично!

– Не знаю, – честно ответила я, – Это случилось само собой – я просто плела нити. Я не делала того, что сделала. Ну, не делала осознанно… Просто не знаю, как это объяснить.

Ленни кивнул, словно и вправду понял то, о чем я сказала, а затем сказал очень странные слова. Тогда они меня удивили, а потом я не смогу о них забыть.

– Я слышал о магах с очень редким даром, Никки. Я не встречался с ними ни разу, но знаю о них. Они могут почти все, они почти всесильны. Им не нужны ни амулеты, ни другие приспособления, чтобы собирать магическую силу, они сами по себе сила. Они видят мир по-другому, не так, как остальные люди. Они видят потоки магической силы, пронизывающей миры, как любые другие люди видят цвет и форму. И не просто видят, но по собственному желанию могут управлять ими. Переплетать их. Плести. Творить просто невероятную магию, Никки. Таких людей называют Плетущими.

Плетущая. Плетущая… Это слово вызвало во мне некий отклик, и я даже простила Ленни то, что он разговаривал со мной как ребенком. Моя память взорвалась яркой, но недолговечной картиной: я вдруг увидела себя в какой-то пещере и мужчину, только что стоявшего здесь, а мгновение спустя вмурованного в камень и дико верещащего от ужаса, и надменную женщину, с неприятным удивлением проговорившую «Плетущая?»… А потом… Нет, потом ничего не было. Голова моя раскололась от резкой, мучительной боли, отогнав всякие воспоминания прочь. Я застонала и обхватила голову руками.

– Что-нибудь вспомнила? – заинтересовано подался вперед Ленни.

– Ничего существенного, – слова протолкнулись сквозь стиснутые зубы, но на большее я оказалась неспособна. В тот день с разговорами пришлось покончить – головная боль терзала меня весь остаток дня и часть ночи, и только к утру, после чуткого и поверхностного сна, я смогла немного прийти в себя.

История Ленни в тот день так и осталась нерассказанной. Не могу утверждать, чтобы теперь я так уж хотела ее услышать. В какой-то момент я поняла, что неузнанной ехать сподручнее, так же, как и не нести на себе бремя чужих тайн. Я ехала в никуда, ехала в компании с никем, ехала, чтобы убежать от прошлого. У меня были тайны, которыми я не хотела делиться, но и чужих тайн, по правде говоря, знать не хотела. Да и узнаю ли я правду? Ленни не тот человек, что живет нараспашку, и у него на каждое слово найдется своя тайна. Так стоило ли упорствовать, чтобы в результате нарваться на очередную ложь? Мне нужно было понять одно: могу ли я доверять ему? А тайны… Тайны пусть остаются при нем.

Вместе с тем дня два спустя Ленни сам рассказал о себе. Кратко и сухо, словно приказчик в лавке, подсчитывающий товар.

О том, что родился на западном побережье материка, в стране, которую там называют Кох. О том, как трудна была жизнь семьи рыбака с полудюжиной детишек. О том, как ушел из дома еще ребенком, чтобы избавить отца от лишнего голодного рта. О том, как научился воровать, но один добрый горожанин, вместо того, чтобы отдать пойманного воришку стражникам, научил его читать и писать, и показал, что существует восхитительный мир тайн и куда более ценных предметов, чем засохшая лепешка и прошлогоднее яблоко… Постепенно юный Лейн научился разбираться в предметах искусства и древности, а еще больше – магических артефактах. Скромный магический дар помогал ему, но Лейн никогда не полагался целиком на эти свои способности, опасаясь, что они в нужный момент его подведут. Воровство – это, конечно, плохо, но ничуть не хуже любого другого дела… Вот, в принципе, и все.

Много ли было правды в этом рассказе, я не знала, но он вполне согласовался с моими представлениями о том, что собой представляет мой спутник, а потому истории я поверила. Мне не нравились его способы зарабатывать себе на жизнь, но кто я такая, чтобы осуждать его? Я не собиралась указывать Ленни, как жить, я была просто его случайной попутчицей и не желала большего.

Но кое-что выяснить все же было необходимо.

– Чем ты не угодил Валдесу, Ленни? – я хотела задать этот вопрос еще тогда, когда мы выехали из Вельма. Или тогда, когда боль скрутила мое тело и хотелось хоть чем-нибудь отвлечься. И особенно теперь, когда я достаточно окрепла и вернула былую способность здраво рассуждать. Это был вопрос вопросов. Ответ должен был объяснить все. Но не объяснил.

– Тебе это не понравится, Никки, – криво улыбнувшись, произнес Ленни, – но я украл у Валдеса кое-что. Не сейчас, раньше. А Главенствующий маг Имперского сыска никогда не прощает покушений на свою собственность и никогда не забывает о них. Как только он узнал, что я опять появился в Вельме, то спустил на меня всю свору своих псов. Они все равно нашли бы меня, Никки, мне все равно пришлось бы бежать из Вельма. Но мне хотелось сделать что-нибудь хорошее для тебя.

Я опустила глаза, подумав, что Ленни скорее все усложнил и запутал своим появлением, чем помог мне. Но говорить об этом вслух не стала. В конце концов у него были добрые намерения.

– Что ты украл? – вместо этого спросила я.

– Так, одну безделушку, – отделался легким смешком Ленни, – Стоит ли говорить о прошлом?

День шел за днем. Мы ехали и ехали, поначалу отдыхая разве что урывками. По мере удаления от Вельма привалы стали длиннее, а лошадиный бег – спокойнее. Погоня, если она и была, не нагнала нас. Я перестала оглядываться так часто, что шея моя болела, и теперь могла думать хотя бы о чем-то ином, чем события, произошедшие накануне нашего бегства.

Я научилась вполне сносно сидеть в седле и даже не съезжать на бок от каждого фортеля лошади. Я научилась пить воду из булькающего кожаного бурдюка прямо на ходу и почти не проливать ее на себя. Я научилась спать на голой земле, тщательно заворачиваясь в подбитый мехом плащ и съеживаясь, чтобы сохранить тепло. Я научилась есть обжигающе горячее мясо прямо с костра и неделикатно облизывать пальцы… О, я много чему научилась. И даже поняла, что не настолько неприспособленна, как боялась. Выжить, оказывается, можно! Осознание этого факта весьма меня приободрило.

Настолько приободрило, что я попросту сбежала.

Впрочем, «сбежала» – не то слово. Я просто без лишних разговоров избавила Ленни от лишних хлопот, то есть от себя. И ему теперь не придется уговаривать хуторян, подозрительно косящихся на бродячую парочку, позволить нам заночевать на восхитительно сухом сеновале. Не придется украдкой входить в трактир и садиться в дальнем уголке, защищаясь от слишком любопытных глаз. Не придется втихомолку красть для меня куски пирога из-под руки зазевавшейся пышнотелой торговки. Впрочем, с последним утверждением я явно поторопилась. Ленни никогда не считал зазорным стащить что-нибудь, лежащее без присмотра и даже с присмотром, потому мое присутствие большей частью сдерживало, а не поощряло кражу. Ко всему прочему в последние дни мой спутник нередко оставлял меня одну – то рыская в поисках новостей и пропитания, то уединяясь для разговоров с какими-то странными, предпочитающими оставаться неузнанными личностями. Я наверняка мешала каким-то его делам, о сути которых Ленни умалчивал и к которым, по здравом размышлении, я не хотела иметь никакого отношения. Мне не очень нравились те, с кем он общался, и я не хотела быть причастным ни к ним, ни к их делам. Не слишком нравилось мне и то, как Ленни в последнее время разговаривал со мной: непререкаемым тоном сильнейшего. Он определял каждый мой шаг, указывал, куда ехать и как поступать. Разумеется, в нашем положении, в положении беглецов, другого и ожидать не приходилось – чтобы выжить, я должна была подчиниться более опытному и умелому спутнику, но едва только я поняла, что способна оставаться на плаву самостоятельно, меня стали посещать совсем не смиренные мысли.

Как бы то ни было, у моего спутника и без меня хватало забот, а потому однажды утром, когда он отправился в село на очередные «поиски новостей», я выгребла из потайного карманчика свои последние золотые монеты, тщательно увязала их в платок и оставила узелок привязанным к седельным сумкам Ленни – плата за хлопоты, так сказать. За лошадь и вещи моего спутника я не беспокоилась – на ночлег мы остановились на окраине села в старом заброшенном амбаре, где, судя по следам на прогнившем полу, давненько не бывал никто крупнее кошки. Нелепо было бы ожидать, что стоит мне выйти за порядком покосившуюся дверь наружу, как некие зловредные личности тут же завладеют последним имуществом Ленни. К тому же, как мне было известно, все ценное мой спутник носил при себе.

Так что я недолго колебалась. Вывела свою лошадь на дорогу и повернула обратно из села – вчера вечером я заприметила узкую проселочную дорогу, ведущую к югу от наезженного тракта. Туда-то мне и надо. На юг. К теплу.

Что-то мне подсказывало, что Ленни будет не в восторге от того, что я ушла, не сказав ему ни слова. Но тратить время на уговоры, что так лучше, что так надо и что мне просто стыдно сидеть у него на шее, я тоже не могла.

Воодушевленная свободой, тайной и приступом ослиного упрямства, я и отправилась в путь в неизвестность.

К полудню я поняла, что моя затея была по меньшей мере безрассудной. Многообещающая тропинка через слегка заболоченный лесок привела меня к густой изгороди из колючей жимолости, за которой просматривалось перепаханное на зиму поле. Дорога, если так можно назвать две глубокие, заполненные коричневым болотистым месивом колеи, шла в обход огороженных полей и терялась где-то среди деревьев. Поскольку выбора у меня не было, я и направила свою лошадь в дальний лес, смутно темнеющий вдали.

А надо было прежде хорошенько подумать, стоит ли это делать.

У последнего из полей разбитая колея уперлась прямо в тщательно перетянутые лыком ворота. А дальше дороги не было.

Я потопталась на месте, даже привстала в стременах… У темнеющего в низинке чахлого леска обнаружилась кое-где желтеющая песком узкая тропинка, обрамленная мятыми стеблями пожухлой сныти. И вела она прямо в лес. Что ж, за неимением лучшего, сойдет и это.

В низине было холодно, сыро и влажно. Копыта лошади с хрустом пробивали корку льда, которым была покрыта земля, и смачно чавкали по болотной жиже. Я миновала ряд старых замшелых елей и оказалась на большой поляне среди чахлых, наполовину обломанных или кособоких деревьев. Здесь заболочено было больше, кое-где виднелись спрятанные подо льдом озерца воды. Дорожка ныряла между вывороченными комьями – белесые корни уныло растопырили свои оконечности во все стороны и сохли на ветру.

Вот тут-то моя лошадь и заартачилась. Впереди виднелась гать – наваленные на топь ветки, однако проклятое животное никак не желало идти вперед. Лошади пятилась назад и храпела, отворачивая морду, но мне ведь тоже упрямства не занимать! Разве могу я повернуть? И куда я поеду? Лес впереди, похоже, большим не был, да и тропинка наверняка выведет к людям. Яростно вбив каблуки своих башмаков в бока животного, да еще и прикрикнув хорошенько, я послала лошадь вперед. И ей пришлось смириться. Сделав невероятный прыжок, лошадь перескочила через поваленный ствол дерева и с размаху приземлилась ровно в середину гати на почерневшие от времени и непогоды ветки.

И не успела я опомниться, как мои башмаки стали заполняться вонючей бурой водой.

Лошадь надсадно ржала и рвалась вперед, но чем сильнее она молотила ногами, тем глубже погружалась в трясину. Увы, как только ее копыта коснулись гати, ветки превратились в бурую болотную жижу, кое-где прихваченную тонкой коркой льда. Я только с ужасом успела подумать, что это обман, морок, иллюзия, как все мои мысли переключились на то, чтобы выбраться из ловушки. Я сбросила тяжелый меховой плащ, срезала ножом седельные сумки и с силой откинула их в сторону, на вполне приличную твердую кочку, но лошади это помогло мало. Она металась в топи, дрыгала ногами и с каждым мгновением погружалась в болото все больше и больше. Мне ничего не оставалось делать, как только спасаться самой. Привстав на спину лошади, я сильно оттолкнулась и прыгнула, однако до сухого места не долетела, плашмя упав прямо в бурую жижу. Вместе с тем руки мои дотянулись до чахлого стволика, торчавшего посреди кочки, и я ухватилась за него, как за последнюю надежду моей жизни. В нос ударил болотный смрад, а ушей коснулся душераздирающий крик тонущего животного и отвратительные чмокающие звуки всплывающих и лопающихся болотных пузырей. Мне потребовались все мои силы, чтобы забраться на сравнительно сухую возвышенность. Мокрая, вонючая, дрожащая, я кулем свалилась на кочку, пытаясь отойти от шока и сообразить, что же делать дальше. Тогда я была слишком ошеломлена и растеряна, и тихий шелест позади еще не успел меня насторожить. А ведь зря. В голове моей что-то грохнуло, и я отключилась.

Паук и паутина, вертелось в моей голове. Паук и паутина. Глупая муха! На этом ошеломляющем открытии я пришла в себя. На болотах была ловушка – этот факт сомнению не подлежал. В ловушках всегда есть тот, кто их устраивает, и тот, кто в них попадает.

Я в нее попала. Значит, есть и тот, кто всю эту гадость устроил. И мой нос подтверждал, что это не добрый лесной дух.

Тогда я открыла глаза.

Надо мной нависал низкий земляной потолок, поблескивающий влагой и плесенью, с белесым клубком проросших внутрь корней. На расстоянии вытянутой руки темнела корявая решетка из толстых, вкопанных в землю кольев. За решеткой в круглом очаге из камней метался огонь, облизывая днище кособокого закопченного котла. А дальше мой взгляд намертво приклеился к целому ряду висевших на стене черепах. Человеческих между прочим черепов. Я не видела ничего: ни гор тряпья у стен, ни сваленных в кучу разбитых горшков, ни хвороста, приготовленного для очага. А только взирающие со стены черепа.

В землянке было темно, сыро и тихо. Я даже не сразу заметила человечка, копошившегося в углу, а когда он обернулся и пошел в мою сторону, предпочла бы не заметить и подольше. Это был древний старик, скрюченный и прихрамывающий на левую ногу, одетый в невообразимое тряпье и, как оказалось при приближении, смердевший похуже болота. Его седенькие волосики свисали с боков черепа неопрятными кусками пакли, длинный нос согнулся крючком и почти касался беззубой щели рта. Однако руки у старикашки оказались на диво крепкими и сильными: когда он присел рядом со мной по другую сторону решетки, я не сразу сообразила, что он собирается делать, и просто настороженно наблюдала, а он вдруг шустро протянул руку сквозь прутья и ухватил меня за лодыжку. Я дико завизжала и отдернула ногу, но старик держал крепко, куда крепче, чем я ожидала.

– Что? Что вы собираетесь делать? – закричала я.

На мои вопли старик не обратил ни малейшего внимания. Повернув мою ногу так, чтобы получше разглядеть ее при свете очага, другой рукой он приподнял мою юбку и деловито ткнул корявым пальцем в мою икру. Потом столь же невозмутимо поднялся, проковылял в другой конец тесной землянки и принялся точить нож.

Я истерически расхохоталась. Этот старый пень собирается меня съесть?

Однако скоро мне стало не до смеха. Ни крики о помощи, ни мольбы о милости, ни самая изощренная ругань, которую я только могла вспомнить, нисколько не задели старика. Возможно, он вообще глух и нем, а я только зря срываю горло?

Я попыталась выломать прутья решетки, однако колья оказались вкопаны на славу. Я пошарила у себя на поясе в поисках ножа или хотя бы чего-нибудь острого, однако ножа не оказалось – то ли я его выронила, а то ли лиходей забрал. У меня не было ни единого шанса выбраться. Разве только напасть на старика, когда он откроет клетку – ведь он же не станет издалека метать в меня этот свой ужасный тесак?

Он и не стал. Держа в одной руке широкий, заляпанный проплешинами ржавчины нож, старик подошел к клетке и поднял вторую руку на уровне глаз. Мне следовало догадаться, что человек, сумевший поставить магическую ловушку на болоте, вряд ли будет полагаться только на физическую силу. Но я не догадалась.

Я лишь мельком глянула на то, что мерно качалось на указательном пальце мерзавца: недлинный кожаный шнурок с амулетом – так и все остальное здесь грязным, донельзя замусоленным, перетянутым несколькими рядами грязных красных ниток камушком. И уже не могла отвести от него взгляд. Амулет притягивал похлеще трясины, притягивал, всасывал, лишал силы и воли. Мысли мои стали путаться и покрываться пеленой тупого безразличия; я лишь судорожно сглотнула и почувствовала, как становится деревянным и непослушным мое тело, и вот я уже с трудом могу пошевелить хотя бы пальцем…

Леденящим ужасом промелькнуло во мне осознание того, что я пропала. Страх лишал меня последних сил. Страх и магия толкали меня к гибели, и если я поддамся… Впрочем, страх – это понятно, магия – тоже, но быть съеденной этим вонючим, нелепым, отвратительно хихикающим старикашкой? Что за мерзость!

Возмущение ли, неожиданно пробившееся сквозь корку магически навеиваемой на меня тупой покорности, злость ли на то, как глупо я попалась, или презрение к самой себе, так быстро сдавшейся какому-то засранцу, вооруженному дряхлым магическим амулетиком, стали тому причиной, но я не размякла так быстро, как того ожидал мой пленитель. И по мере того, как злость и гнев во мне росли, я менялась. Сначала то были блики и мерцание на краю зрения – я почти не обратила на них внимание. Потом тускло заблестела четким структурированным переплетением нитей покатая глиняная стена напротив и белые черепа, скалящиеся темными провалами ртов и глазниц. Я видела огонь, свитый из многих и многих пляшущих языков – в отличие от остального, огонь не казался «нитяным», его структура была куда более сложной и увлекательной… Человечек, стоявший напротив и нервно притопывающий от нетерпения, больше не казался непобедимым злобным чудовищем из детской сказки. Я его не боялась. Я вообще больше ничего не боялась. И магический амулет больше не имел надо мной силы. Нет, тело мое еще подчинялось ему, а вот дух – нет. Немного поколебавшись, я взглядом прикоснулась к прутьям решетки, и они с тихим шелестом опали вниз древней трухой. Разве состарить дерево – это сложно? Оказалось, пара пустяков. Старикашка замер в недоумении, быстро перешедшем в ужас. Амулет его опустился и отпустил меня, и я уже реально переступила порог клетки. За моей спиной послышался грохот и по икрам моим сзади ударило комьями земли – похоже, я не рассчитала свои силы и обрушила потолок. Ну да не беда!

В землянке было слишком мало места для двоих, потому сделав всего один шаг, я оказалась перед оборванцем нос в нос. Он вскинул тесак… Один удар моего взгляда – и лезвие в старческих руках рассыпалось ржавой пылью. А затем и одежда хозяина вдруг затлела и опустилась вниз вонючими хлопьями. И кривая скамья, сбитая из едва оструганных досок, с шумом и треском раскололась надвое… Я еще не успела даже подумать, как это у меня получилось (я ведь собиралась всего лишь отобрать у старика тесак и ничего больше!), как голозадый взъерошенный человечек отшвырнул амулет в сторону и кособоко метнулся к дальней стене, на которой висела грязная, замызганная занавеска, и дрожащей рукой одернул ее…

Зло… Древнее, омерзительное, ничем не завуалированное зло… Год за годом, десятилетия оно требовало подношения в виде свежей крови и еще трепещущей плоти… Год за годом оно заманивало неосторожных путников в болота и отправляло своего раба – единственного, но до смерти верного раба – на поиски новых жертв… Скольких людей оно сгубило? Сотни.

И я не хотела знать подробности. Очень не хотела.

Из неглубокой темной ниши на меня смотрела злобными красными глазками небольшая, с локоть, каменная статуя какого-то божка – коренастого и пузатого, уродливого, многорукого. На шее статуи болталось ожерелье из мелких костей – человеческих пальцев. Ноги божка украшали мазки запекшейся крови.

Если бы я смотрела на него обычным взглядом – я бы испугалась. Даже в моем новом, измененном состоянии я ощущала давящие волны ненависти и мерзости, исходящие от статуи. И видела. Божка окружало густое темно-красное, почти черное свечение, и горький привкус липких, гнилостных лучей этого черного света я ощущала на языке.

Я не знала, как с этим быть. Мне легко подчинялись обычные предметы, я без труда управлялась с тканью, деревом, металлом, камнем, но что делать с древней магией? Мысленное прикосновение к статуе было болезненным и тошнотворным, и за завесу черного света лезть не хотелось.

Между тем я упустила из виду старикашку – а он времени даром не терял. Если бы он напал на меня, я бы защищалась, но он поступил куда изощреннее. Схватив нож, он полоснул себя по ладони и поднял руку так, чтобы струйка крови полилась на голову божка.

Что это было – я не знала, но последствия ощутила очень скоро: на мою голову опустился пудовый молот, и мне было совершенно безразлично, реальный он или магический. Я охнула и рухнула на колени, не в силах больше выносить это страшное давление… Красные нарисованные глаза божка мерцали настоящими рубинами, ореол маслянисто-черного свечения вокруг статуи стал невыносимым для моих глаз.

Подчинись… Покорись… Ниц, смертное существо…

Я не знаю, как это случилось. Я не смогла бы объяснить ни себе, ни кому-либо еще, что и как сделала. Но с яростной волной гнева из меня выплеснулась и вполне осязаемая волна разрушений. Единственное, что помню точно, это прикосновение к ткани черного свечения. Это было невообразимо мерзко. Но не так мерзко, как то, что случилось потом: неожиданно под моим неуклюжим давлением «ткань» прорвалась, и я словно с головой погрузилась в смрад и гнилость разлагающегося трупа. Тогда, вероятно, я и ударилась в панику…

Дышать было тяжело. Что немудрено: на моей груди лежал конец закопченной потолочной балки и комья грязи. Мир снова стал прежним, мерцание «нитей» исчезло. Зато появилась оторванная человеческая рука прямо перед моим носом.

Истерично завизжав, я вскочила и еще долгих несколько секунд безумно скакала, отрясая с себя грязь, тину и ошметки чужой плоти.

От землянки осталась лишь зловонная, заполненная обломками и мусором яма. К тому же тлеющая яма – огонь из очага медленно пожирал все, что намеренно или случайно бросили ему люди, и теперь стремился выйти наружу. Я старалась не смотреть туда, где белели останки старика – его, похоже, разорвало напополам. Не было и омерзительной статуи – осколки крашеного камня валялись везде, даже далеко за пределами землянки, но теперь в них не осталось ничего магического.

Я не стала задерживаться здесь. Просто развернулась и ушла. В лес. В никуда. Шла и шла между деревьями, то поднимаясь на горки, то спускаясь с них, пока не почувствовала, что совершенно замерзла. И тогда я вспомнила о своих где-то потерянных седельных сумках, и теплых вещах, и просто сухой и невонючей одежде. Но если бы я и могла себя переломить и вернуться к землянке, чтобы поискать свои вещи, то вряд ли у меня это бы получилось: я давно уже плутала по лесу и не знала, куда иду и где находится дорога. И как отсюда выбраться.

Платье мое задубело от болотной тины, а в башмаках хлюпала вода. Я пыталась согреться, обхватив себя руками, но это спасало мало. Нужно было бы двигаться быстрее, но ноги мои совсем заплетались и с трудом делали очередной шаг. А потом я поскользнулась и съехала на дно глубокого оврага, прямо в лужу стоялой, затхлой воды. Это оказалось последней каплей для моей выносливости. Я еще смогла с трудом вылезти из лужи и забраться на поваленный ствол дерева. Сил на то, чтобы выбраться из оврага, у меня совсем не осталось. Я прислонилась к стволу и забылась дурным, горячечным сном.

– Ты, маленькая паршивка! Что ты творишь?

Назойливый шум разбивал тяжелую дремоту вдребезги, но еще долгих несколько секунд я безумно таращилась на горящий передо мной фонарь и никак не могла понять, почему так темно.

Оказалось, что наступила ночь.

– Никки, тебе жить надоело?

Ленни побелел от гнева и едва сдерживался, чтобы меня не ударить. Я еще никогда не видела его таким.

– Нет, не надоело, – тупо ответила я и протянула руку. Мужчина явно боролся с собой – на скулах у него ходили желваки, губы превратились в жесткий капкан, а свободная от фонаря рука добела сжалась в кулак. Я со спокойным любопытством гадала: ударит или нет?

Наконец он успокоился настолько, чтобы подать мне руку, однако сжал мои пальцы с такой силой, что я вскрикнула от боли.

– Почему ты сбежала? – сквозь зубы процедил Ленни, вздергивая меня вверх так сильно и резко, что мои челюсти громко клацнули.

– Я не сбежала. Я просто пошла своей дорогой. Пора мне самой о себе заботиться.

– Ну, и где ты теперь оказалась? Валяться в грязи в овраге – это твоя цель? – рявкнул Ленни.

– Как ты меня нашел? – устало спросила я, пропуская мимо ушей последнее замечание. Какой смысл отвергать очевидное?

– Как нашел? – все еще бушевал мой спаситель, – Так же, как найдет любой другой знающий маг, Никки. По следу! От тебя же просто несет неприкрытой магией! Ищейки Валдеса найдут тебя в два счета!

– А они ищут? – быстро спросила я.

– Ищут? Да уже почти нашли! Пока я магически прикрывал тебя, нам удавалось держать их на расстоянии, у нас была фора примерно в день ходу. А сегодня ты ого как отличилась! Ты же смердишь магией, Никки! Что там, на болоте, произошло?

Я как можно равнодушнее пожала плечами.

– Ничего особенного. Я сбилась с пути, забрела в болото. Лошадь утонула в трясине. А с ней и все мои вещи. Я едва выбралась.

– А зачем ты вообще сюда пошла?

Он был еще достаточно зол, чтобы слышать то, что я говорила. А я слишком устала, чтобы качественно врать.

– Откуда ты знаешь о погоне? Ну, как ты это понял, что погоня отстает на день? – пояснила я, словив недоуменный взгляд Ленни. Вопрос, кажется, его обескуражил. Несколько секунд он пытливо разглядывал меня и ответил уже более спокойно и внятно.

– Голубиная почта, девочка моя, – холодно произнес он и за руку потащил меня наверх из оврага. Ноги наши время от времени оскальзывались на пластах палых листьев, руками приходилось цепляться за ветки и чахлые стволики деревцев, росших тут. Но мы выбрались.

– Я не глух и не слеп, Никки, – сдержанно и даже слегка обиженно добавил Ленни, остановившись у края оврага, – Я спрашиваю и мне отвечают. Я не в лесу живу. Когда мне надо, я покупаю нужные сведения, чужое молчание и чужие услуги. В каждом городе, который мы миновали, есть люди, продающие мне новости и голубями передающие эти новости дальше, на юг, где мы можем о них узнать. Эти люди многое видят, они знают, кто приехал в город, кто уехал, кто пожелал остаться неузнанным. А отряд сыскарей заметить очень легко, Никки, особенно такой большой отряд.

– Такой большой…? – ахнула я, – Они явно гонятся за тобой, Ленни. Потому что это нелепо – посылать большой отряд за одной девушкой!

– Которая уложила с десяток сыскных псов и лучшего дознавателя Валдеса? – ехидно поинтересовался Ленни, – Ты себя недооцениваешь, Никки. Главенствующий маг Имперского сыска очень не любит, когда ему при всех откусывают нос. Особенно если этот кто-то – его собственная подопечная, его собственный раб. Он не успокоится, пока не возьмет над тобой верх. Так что я не стал бы спешить с выводами, кто из нас двоих больше нужен Валдесу. К тому же меня его люди так и не нашли. И Пехеб с сыскарями ввалился в твою лавку, а не в мой дом. Я оказался у тебя случайно.

– Случайно? Ну-ну…

– Ладно, не случайно! – охотно, но от этого не менее нелюбезно отозвался Ленни, – Я не идиот, Никки! Я знал, что как только Валдесу станет известно о нас с тобой, он устроит засаду в твоей лавке! Я хотел тебя предупредить.

– Не было никаких «нас с тобой», – раздраженно огрызнулась я, – Ты меня во все втянул!

– Не обманывай себя, девочка. Без меня ты бы пропала.

Что правда, то правда, как-то сразу пригорюнилась я. И обманываться бесполезно. Валдес уничтожил бы меня – не так, так по-другому. Впрочем, еще неизвестно, не уничтожу ли я сама себя вернее? Ибо то, что случилось в землянке, как ранее и с Пехебом, приводило меня в ужас… Но я запрещала себе об этом думать.

– Магический след – что это? Ты сказал, что прикрывал меня? Как? Зачем?

В этот раз Ленни смотрел на меня еще дольше и еще взыскательнее. Он колебался, но я не знала почему: в том, стоит ли раскрывать мне тайны своего дела, или в том, что вооруженная этими знаниями, в следующий раз я сбегу наверняка?

В конце концов он отрезал:

– Хочешь говорить об этом? Поговорим завтра. А сегодня – спать.

Мы расположились на ночлег недалеко от оврага на ровной полянке, окруженной дубами. Воздух здесь был чист и морозен, и пах прелой листвой – запах столь же приятный, сколь мерзкой была вонь на болотах… О том, что случилось в землянке, я старалась не вспоминать, но в мыслях возвращалась к тем событиям не раз и не два.

Ленни заставил меня снять всю мою заскорузлую, воняющую болотной тиной и гниением одежду и отдал свою смену белья. И закутал в свой запасной плащ. Он вел себя как старший брат и впервые за время нашего знакомства я не сопротивлялась – с этой успокаивающей мыслью я и уснула.

Утром следующего дня Ленни был поразительно молчалив и угрюм. И сказал только одно:

– Я не держу тебя, Никки. Хочешь уходить – иди. Но ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.

И после паузы добавил:

– Позволь мне помочь тебе. Ты не выживешь в одиночку.

Как ни горько было это сознавать, но он был прав. Какой бы бывалой я себя не изображала, а без чужой поддержки мне явно не обойтись.

Разговор, тем не менее, плоды свои принес. Я перестала с досадой коситься на постоянные отлучки Ленни, на его тайны и тайные разговоры невесть с кем, поскольку теперь я понимала, что делает он так ради нашей безопасности. А Ленни дал обещание отпустить меня в тот же момент, как я попрошу об этом. Оставалось последнее – магия. Это было нашим камнем преткновения: Ленни желал знать о том, как действует моя магия, а я ни в какую не желала говорить об этом. Да и о чем говорить? Как выразить словами то, что я чувствовала? Много ли вы найдете слов, чтобы рассказать слепцу о безумстве огненного заката или синеве парящих гор? А мои слова о «нитях» были бы куда более нищими. Была и вторая сторона у моего нежелания: я не хотела себе признаваться, что боюсь тех способностей, что в себе обнаружила. Боюсь настолько, что предпочитаю о них молчать…

– Ты хотела знать про магический след? – не унимался Ленни, – Так вот, твоя или моя магия – это и есть след. Любое мое прикосновение к амулету, любое заклятие, любой всплеск магической силы оставляет в воздухе особый след. Как запах. Знающий маг может его распознать. У Валдеса как раз есть такой умелец – прекрасный следопыт, лучший в Дарвазее, и не сомневайся – Валдес не пожалеет отправить его за тобой. Ты оставила запах своей магии в Вельме, в тот самый момент, когда едва не задушила Пехеба. А теперь отметилась и на болотах. Шлейф этого запаха следует за тобой повсюду, куда бы ты ни пошла. День-два – и след исчезает, но эти день-два надо еще прожить, правда?

– Но мы едем уже больше недели! След наверняка выветрился!

– А ты думаешь, в валдесовской своре только один пес? Милая моя, если я могу узнавать новости, то представь, сколько возможностей у сыскарей! В конце концов можно натаскать на твой запах и обычных собак. Но магия – вернее всего.

– И что же мне делать? – задала я уместный вопрос.

– Прятаться.

Порывшись в своей дорожной сумке, Ленни достал маленький амулет – кусочек сердолика, крест-накрест перетянутый веревочкой, сплетенной из странных блекло-голубых растительных волокон.

– Я сделал его для тебя. Носи его, не снимай ни днем, ни ночью, ни даже когда купаешься, – сказал Ленни, – Это отобьет твой магический след. Только твой.

– А твой?

– У меня есть свой амулет. Неужели ты думаешь, что я не обезопасил себя? Раньше я и тебя держал под защитным колпаком, сколько мог, но если ты еще раз решишь сбежать, моя защита тебе не поможет.

– Я не сбегу.

– Посмотрим.

Ленни повесил мне на шею шнурок с амулетом. И тогда ему на глаза попалась цепочка с колечком. Тем самым колечком с раскинувшимися лепестками и зеленым камушком внутри, которое я держала в руках, когда очнулась на мостовой у Воробьиного рынка, и с которым до сих пор не расставалась и на минуту.

Ленни коснулся кольца и тут же одернул руку.

– Что это? – резко сказал он, отпрянув.

– Подарок, – даже не задумываясь, ответила я и почему-то улыбнулась.

– Именно так они тебя и найдут. От него просто разит магией!

Я с трудом дала себя уговорить. Мне совсем не просто было расстаться с кольцом. Оно льнуло к моим пальцам, как живое существо. Оно не желало покидать меня точно так же, как я не желала отдавать его кому бы то ни было. Даже Ленни. Но он убедил меня, что два амулета только разрядят друг друга и толку от их ношения не будет никакого.

– Ты можешь забрать свое кольцо в любой момент, мне оно ни к чему, – уверил меня маг, – Я отдам его тебе, когда мы выберемся из Дарвазеи. Не беспокойся о нем.

– Хорошо, – в конце концов согласилась я и, поколебавшись, добавила, – Спасибо тебе.

– Пожалуйста, – сверкнул веселой улыбкой Ленни, – Так что же случилось на болотах, Никки?

Я со стоном вздохнула.

– Давай, рассказывай, должен же я знать, во что еще ты вляпалась…

Мы ехали, забирая все дальше и дальше на юго-восток.

Ночевать теперь мы останавливались только на постоялых дворах, поскольку ночевать на открытом воздухе было слишком холодно. Мне всегда казалось, что на юге должно быть теплее, а на деле оказалось, что морозы здесь куда сильнее, чем на севере. Через неделю нашего пути пошел снег, а еще через пару дней мы уже ехали по утоптанному белому настилу, который, правда, быстро истаял. Ехали не спеша, успевая вдоволь налюбоваться заснеженными равнинами и холмами. Я удивлялась, а Ленни снисходительно улыбался:

– Ты не задумывалась, почему в северном Вельме редко идет снег? Впрочем, откуда тебе знать, что так не должно быть. Если бы тебе когда-нибудь довелось побывать в широтах, восточнее дарвазейского залива, ты бы знала, какими суровыми бывают там зимы. В это время года на востоке от Вельма горы скрыты льдами, а равнины снегами по пояс.

– Но почему?

– Теплые воды, – пояснил Ленни, – Знаменитое течение, набирающее жара на юге и идущее вдоль западных берегов до Дарвазеи. Примерно через месяц-полтора тепло иссякает и северные берега начинают остывать, но тут и весна подоспевает. Так что Вельм не успевает прочувствовать зиму такой, какой она бывает в глубине материка. Обычно.

– Обычно?

– Говорят, в этом году почти не было Йердаса? – вопросом откликнулся Ленни, – А ты задумывалась когда-нибудь, зачем нужен Йердас?

– Нужен? – фыркнула я, – Кому вообще нужны эти безумные ветры?

– В природе все не так просто, Никки. Не будет Йердаса – не будет теплых вод в океане. Не будет теплых вод – снежная зима накроет Вельм.

– Ты хочешь сказать, сейчас в Вельме холодно? Холоднее обычного?

– Да.

– Это потому ты едешь на юг? К теплу?

Здесь была другая Дарвазея. Другой ландшафт, другие люди, другие обычаи и даже другой язык – вроде и тот, на котором говорили в Вельме, но густо разбавленный странными словечками, которые я либо не понимала, либо понимала с трудом. Речь для меня звучала совершенно чужой. Ленни это забавляло – он, судя по всему, таких трудностей не испытывал, но и мне помогать не спешил. Впрочем, похоже было, что и во всем остальном он не видел особых проблем. Его не пугали ни дорожные стражи, от холода злобствовавшие над путниками, ни грязные постоялые дворы, где тебя могли обворовать походя, ни даже разбойники, однажды напавшие на нас – легкую добычу, как посчитала кучка вооруженных оборванцев, увидевшая на дороге двух одиноких всадников. Мне доставило немалое удовольствие (после того, разумеется, как я порядком испугалась внезапного нападения) видеть, как Ленни орудует коротким мечом и десятком небольших огненных шаров из своего магического запаса. Может, он и считал себя не слишком сильным магом, зато пользоваться своими способностями умел превосходно.

Он меня вообще удивлял.

Ленни был крепким, сильным мужчиной, превосходно управлялся с лошадью и без труда навьючивался всеми нашими дорожными сумками, когда это было нужно. Он легко сходился с людьми и умел уговорить самого брюзгливого хозяина или несговорчивую хозяйку хутора продать нам еды или предоставить ночлег. Знал, как на дорожной заставе убедить замерзшего, скучающего стражника нас пропустить. Мог выторговать приличный теплый плащ за сущие гроши. Въезжая в селение, безошибочно находил гостиницу, а в гостинице – самые приличные комнаты. Да, он был умелым путешественником, опытным и знающим эти места.

В том, что касалось путешествия и безопасности, он был непревзойденным мастером, а у меня и не было причин сомневаться в этом. Возможно, у него были и другие достоинства, которых я не видела и не хотела видеть? Иногда мой спутник мог быть великодушным (когда отдарил свою грязную, но дорогую одежду, в которой отбыл из Вельма, какому-то нищенке-попрошайке) и даже очаровательным (что неизменно проявлялось в каждом питейном заведении или гостинице, где находилась хорошенькая жена, дочка или просто служанка, которой Ленни не медлил строить глазки). Когда у него пустел поясной кошель, он не раздумывал, где взять деньги, а просто садился играть в кости. И долгое время я была уверена в том, что он крайне удачливый человек. Пока не обнаружила, что он умело использует свой магический дар, чтобы ворочать костяшки в нужном ему положении. Обычно я не часто следила за игрой, по моему разумению, от возбужденных азартом мужчин лучше держаться подальше; но как-то раз оказалась позади своего спутника в тот момент, когда он направил тоненькую нитку силы на руку противника… Кости упали «петушком» и «рыбой» – самыми слабыми своими сторонами, а мне едва удалось не вскрикнуть. Потом я долго и возмущенно высказывала Ленни, что я думаю о таком способе игры, на что мужчина, нимало не обидевшись, рассмеялся:

– Есть много способов заработать деньги, но этот меня еще и забавляет.

Ленни не считал зазорным стащить с прилавка яблоко или горшочек меда, у него были свои собственные понятия о том, что можно, а чего нельзя. И ему было совершенно плевать на то, что я эти понятия не разделяю.

За время дороги я без труда составила свое мнение о своем спутнике. Ленни, или Лейн Тристран – человек исключительно практичный, умный, совершенно не склонный к мелодраматическим выходкам. Его порядочность оставляла желать лучшего: если ему нужна была какая-то вещь, а он не мог ее купить, он просто крал ее. Или брал чужое просто из развлечения – для него не существовало запрета.

Я никогда не замечала на его лице страх – не потому, что он искусно это скрывал, а потому, что опасность лишь раззадоривала его – он упивался ею, принимал ее как вызов. Ленни не выказывал смущения или робости ни перед кем, будь то облеченный властью градоначальник, дорожный страж, банда разбойников или красивая женщина. Он не боялся ни наказания, ни неудачи – черта характера столь же похвальная, сколько и губительная: безнаказанность, похоже, внушила ему мысль о неуязвимости и сделала высокомерным циником. Он без стеснения говорил в лицо самые неприятные вещи и редко попадал впросак.

Но все вышесказанное не имело никакого отношения ко мне. Со мной он был сдержан и предупредителен. Меня он опекал и заботился о моем удобстве. Защищал и предупреждал об опасности. Что это? Как это объяснить?

Это беспокоило меня, заставляло быть настороже, не доверять и делать совершенно глупые выводы.

Иногда, к примеру, мне казалось, что он странно на меня смотрит – его изучающе-непроницаемый взгляд меня озадачивал. Тогда крупное лицо Ленни становилось угрюмым и жестким, губы искривлялись в какой-то потаенной усмешке, а массивный с ямочкой подбородок словно бы становился еще больше. Голубые глаза в недобром прищуре искрились льдом и на дне их таилась совсем не безобидная шалость…

– Что? – зло вздернулась я, однажды заметив такой взгляд, – Почему ты так на меня смотришь?

– Как смотрю? – он озадаченно нахмурил брови, потом мрачно улыбнулся, – Я просто задумался, Никки.

– У тебя злой взгляд.

– Злой? Это потому, что я думал о магах, которые нас преследуют. Видя тебя, я думаю о том, как их обойти. Так что не принимай на свой счет.

Не принимать на свой счет было трудно, особенно если не понимаешь, в чем дело. Объяснения Ленни не всегда устраивали меня. Тогда мой спутник пугал меня куда больше реальных, но далеких врагов. И тогда я не в первый раз задавалась вопросом, почему этот человек – умелый, сильный, независимый и несомненно предпочитающий ездить в одиночестве – помог мне бежать и почему помогает сейчас. Зачем ему обуза в пути? Зачем?

Я видела, как он смотрит на женщин и каким успехом пользуется. И с какой легкостью оставляет их. Но ко мне особого расположения как к женщине он не проявлял. Всего один раз Ленни попытался перейти грань и поцеловать меня, но когда я его оттолкнула, настойчивости не проявил и больше ни разу не напоминал об этом. Я боялась, что этот досадный эпизод испортит наши отношения, но они по-прежнему оставались ровными и дружескими, словно ничего и не произошло. Нас не связывало ничего, кроме единственной тайны в прошлом, и все-таки он предпочел взять меня с собой. Великодушный жест, неожиданно проявившийся у законченного эгоиста?

Я терялась в догадках и в один прекрасный день, не выдержав, спросила.

– Милая моя девочка, – весело ответил он, – А тебе никогда не приходило в голову, что помогая тебе, я помогаю себе?

– Как это? – нахмурилась я.

– Однажды, когда я был еще глупым мальчишкой, я украл не ту вещь, которую можно красть. Эта вещь принадлежала… одному братству, которое не прощает вмешательства в свои дела. На меня объявили охоту. Я вернул ту вещь и сбежал из города, но это помогло мало. Для всех я уже был мертвецом, и никто не стал бы помогать мне. Да я и не пытался искать эту помощь.

– Но сбежал ведь?

– Не сам. Мне помогли выжить. Вопреки моему желанию. А теперь пришел мой черед раздать долги. Я рассказал тебе самый страшный мой секрет. И больше никогда не спрашивай меня об этом.

Великодушие Ленни порой принимало странные формы, а упорное нежелание моего спутника говорить о том, что он далеко не такой мерзавец, каким хочет себя показать, делало ему честь. И возвышало его в моих глазах. Так что я не знала, что и думать. Его двойственность ставила меня в тупик.

В конце концов с моей стороны было просто невежливо искать шипы в подаренной розе. И подозревать человека в скрытых мотивах, когда он не единожды спас тебе жизнь – по меньшей мере неблагодарно. Так что я и благодарила, и извинялась за сомнения… А Ленни сердился, кричал, что не хочет и слышать о какой-то там благодарности, и если я собираюсь и дальше докучать ему разными глупостями и выглядеть такой недалекой гусыней, то уж лучше он бросит меня прямо сейчас на этой дороге…

Бросить он не бросил, и мир был восстановлен. Однако, чтобы и впредь не доводить своего спутника «глупыми гусячьими проблемами» до белого каления, я настояла на том, чтобы разделить с ним все наши дорожные расходы – после того, как на болотах Ленни швырнул мне в лицо узелок с золотыми монетами, иного способа заплатить ему за понесенные траты у меня не было. Теперь я исправно покупала еду, платила дорожные пошлины и ночлег в гостинице, овес для лошадей – и была тем несказанно горда. Так я чувствовала себя пусть и обязанной Ленни, но вполне равной ему в пути.

Мы ехали уже две недели, прежде чем я полностью уверилась, что Ленни выбирает ту или иную дорогу не наобум. И прошло еще два дня моих нудений, когда Ленни вынужден был признаться, что путь этот не случаен.

– Это я подозревала! Ты явно что-то задумал! – вскрикнула я, на что мой спутник тоже не остался в долгу:

– Разумеется! Ты вечно что-то подозреваешь! – вспылил он, – А нельзя ли просто ехать и радоваться жизни?

– Нет, нельзя, – отрезала я, – Так куда мы едем?

Ленни громко простонал, а потом просто поднял руки ладонями кверху:

– Ладно, победила. Мы едем в Ниннесут, древний город, который называют Оком Эрранага.

– Эрранаг? – удивилась я, от неожиданности даже забыв повозмущаться, – Это который жил тысячи лет назад? Из-за которого реликты появились? От времен Эрранага остались одни руины, мне об этом Олеус рассказывал. Зачем тебе это?

Ленни молчал. Рассказать мне правду он мог бы давно, но не рассказал. Из этого можно было сделать не много разных выводов.

– Мне все равно куда и зачем ты идешь, – сказала я, – Я не хочу тебе мешать. Развалинами и брошенными городами не интересуюсь, чужие сокровища мне не нужны. Твои дела, Ленни, это не мои дела. Если ты не хочешь, чтобы я тебе мешала – я останусь здесь. Или уеду куда-нибудь еще. Это не важно. Ты не обязан за мной присматривать, твой долг наверняка выплачен сполна. От Валдеса не было никаких вестей, и погоня наверняка сбилась со следа. Так что я не пропаду. Открою свою лавку или наймусь в чужую. Я золотошвейка, Ленни, и смею надеяться – отличная золотошвейка. Я всегда найду себе работу.

– Опять ты за свое! – рассердился мужчина, – Сколько раз говорить – ты мне не мешаешь! Но хочешь остаться – твое дело. Просто представь себе, что ты останешься… хотя бы вон в том селении. Как долго ты сможешь водить людей за нос? Ты, со своей честностью и наивностью, девочка? Ты, разговаривающая как вельмийка, а не как житель Внутренней Дарвазеи? Как скоро они поймут, что у тебя есть тайна, и захотят узнать, в чем дело? А когда узнают, ты уверена, что никто из них не захочет известить Имперский Сыск?

Я смутилась и промолчала. Опыт проживания на Песчаной улице Вельма очень способствовал тому, чтобы речи Ленни упали на благодатную почву.

– Ты должна понимать, что ни в одном городе Дарвазеи, даже большом, тебе не скрыться, – между тем продолжал увещевать меня Ленни, – Рано или поздно тебя найдут. Нужно идти дальше. Дарвазея очень большая, чтобы ее пересечь верхом, придется добираться на юг пару месяцев. Южнее начнутся горы, там по прямой не проедешь. Мы просто возьмем немного восточнее и поедем вдоль Срединных гор до места, где они соединяются с Одумасским хребтом.

Ленни вытащил из-за пазухи нарисованную на большом куске кожи карту и попытался разложить ее у себя на колене, но лошадь, удивленная непонятным маневром, недовольно взбрыкнула. И все-таки ему удалось показать мне место, куда он направлялся: крестик на карте, точка чуть выше места соединения двух линий гор – нагромождений острых пиков, как свидетельствовала карта. Рядом с той точкой протекала река Трайм, пересекая один из горных хребтов, она уходила на восток и впадала в море.

Может, он и прав. Может, у меня куда меньше выбора, чем я по наивности своей предполагала.

Тогда-то я и решила, куда отправлюсь дальше. В тот самый город, который стоял на морском берегу в месте впадения реки. Маленький поблекший кружок, название которого трудно было разобрать.

– Как называется этот город?

– Вартини, кажется.

– Что ж, Вартини так Вартини. Если я тебе и правда не в тягость, то я поеду с тобой.

С Ленни я доберусь до реки, а там уж постараюсь найти провожатого и до моря. Валдесу меня не найти.

Ленни медленно кивнул, окинув меня задумчивым взглядом.

Так, в сравнительно счастливом успокоении я проехала еще несколько дней. Дорога была местами слегка заснеженной и твердой, а местами размякшей, тяжелой, зима то отступала, то проявляла норов. Невысокие холмы сменились крутыми утесами и оврагами, объезжать которые приходилось часами. Было просто холодно, зябко и мокро – несколько дней дождь шел не переставая.

Но мы теперь не спешили и позволяли себе пережидать особо сильное ненастье в тепле под крышей. О причинах я не спрашивала, но полагала, что Ленни не был бы так беспечен, будь погоня рядом. Значит, след наш все-таки потерян. Постепенно я и сама стала забывать Валдеса и ужасы первых дней пути, даже стала находить удовольствие в неспешной езде среди незнакомых холмов и долин и не раз представляла в своем воображении далекий город на берегу моря, где мне предстоит поселиться. Воображаемые картины согревали меня, я успокаивалась и теперь куда веселей смотрела на свое будущее. О том, когда и как я туда доберусь, и доберусь ли вообще – я старалась не думать. Толку-то?

Мы больше не меняли лошадей на каждом перегоне, но ехали настолько спокойно, чтобы менять их и не приходилось. Теперь Ленни предпочитал выбирать для нашего ночлега приличные постоялые дворы и не слишком торопился выехать поутру с рассветом. Он стал чаще и подолгу оставлять меня одну – обычно рыская по окрестностям в поисках новостей, но меня не волновали его отлучки: это его дело, где искать развлечения, я ему не судья и не жена. Теперь меня ждал мой город у моря. Могу и потерпеть.

Мы больше не избегали крупных селений и шумных толп и с удовольствием бродили по местным лавкам, выбирая подходящую одежду для дальнейшего путешествия. Мои денежные запасы таяли, в то время как Ленни пополнял их в любом трактире, где бросали кости, так что я начинала подумывать о том, не заняться ли в дороге вышивкой – вечера-то, которые я обычно в одиночестве проводила в гостинице, тянутся долго.

Между тем к концу третьей недели мы выехали из Внутренней Империи, как называлась вся обширная равнинная часть Дарвазеи, и въехали в Верхнюю, предгорную, красоты которой заставляли меня непроизвольно ахать с каждым новым поворотом тропы между высокими холмами.

Пока мы ехали по равнинам или даже поднялись в предгорья, дорогу выбирать было легко, но нам предстоял путь через горы, которые Ленни знал не слишком хорошо, а поскольку в горах испросить совет будет не у кого, мы решили нанять проводника. В поисках его мы и застряли в Шортиге, маленьком городке у подножия Кошачьей горы, которая издали действительно напоминала лежащую кошку.

Шортига вытянулась вдоль Кошки двумя длинными извилистыми улицами, лежащими одна над другой двумя террасами и сходящимися в одной точке – на большой рыночной площади. Здесь же красовалась «Выбор Ниниели», лучшая городская гостиница и местная гордость, и дом городского головы, и величественная ратуша с часами. Дома в городе были сложены из камня, благо этого добра здесь было вдоволь, и украшены резными балками из потемневшего от сырости и времени дерева, а крыши пестрели темно-рыжей черепицей, производящейся исключительно из местной, темной глины.

Город мне понравился, может, потому, что нудный дождь, преследовавший нас последние три дня, прекратился и погода если не наладилась совсем, то докучать сыростью перестала. А может потому, что в отличие от других селений, которых за последнее время мы миновали немало, Шортига с ее аккуратно замощенными улицами была опрятна и ухожена, и сулила отдых, а близость горы придавала ее облику приятный колорит. Поэтому я охотно согласилась остаться здесь на пару дней, пока не найдется подходящий проводник в горы, цепь которых вздымалась на юго-востоке от Кошки и вселяла в меня неясное беспокойство.

К моему удивлению, Ленни проехал мимо «Выбора Ниниели» и остановился у небольшой гостиницы с потрепанной вывеской почти на восточной окраине Шортиги. Гостиница была настолько мала, что для нас с трудом нашлись две приличные комнаты, а о горячей ванне я могла только мечтать. Но хозяйка была мила и заботлива, постель чиста и опрятна, еда сытна, и вскоре я уже по достоинству оценила выбор Ленни и перестала беспокоиться.

В поисках проводника мы задержались в Шортиге дольше, чем ожидали. Четыре дня подряд Ленни исчезал из гостиницы поутру, чтобы появиться где-нибудь под вечер и сообщить, что поиски успехом не увенчались. Я же была полностью предоставлена самой себе и мало была тому огорчена. Лолота, нестарая еще хозяйка гостиницы, оказалась женщиной приятной во многих отношениях, а потому как только мы нашли общий язык, то обсудили проблемы слишком быстрого ветшания белья, которое неумелые прачки изводят щелочью без меры, выглаживания плотных полотняных портьер, потому что утюги по такой погоде слишком быстро стынут, и качества тесьмы, без которой не обходится ни один наряд здешних дам. Я настаивала, что курманская тесьма лучше, потому что в нее добавляют волокна из настоящего мягкого дерева, которое тянется, но не рвется, а Лолота отдавала предпочтение тесьме, привозимой из Мастары… Время в разговорах шло незаметно, а я вдруг поняла, что скучаю по своей мастерской, по милой болтовне девушек за прилавком, и беззлобным сплетням вышивальщиц-мастериц, и беготне приказчиков, и даже высокомерию некоторых дам, приходящихся в лавку за новым украшением. Мне не хватало этих простых и незатейливых забот, когда худшее, что с тобой происходит, это потеря нескольких дукатов за непроданное платье; когда вселенская катастрофа уменьшается до размеров кособокой вышивки или порванного камзола… Как все тогда было просто и понятно! И как все непросто и непонятно сейчас.

Иногда горькие мысли так досаждали мне, что я убегала от них прочь из гостиницы и бродила по улицам Шортиги неузнанная и никому не известная. Но тоска настигала меня даже на шумном рынке. Я перебирала в руках гроздья шнуров, висящих над лавкой подобно разноцветному венику, или поглаживала тонкий ворс сукна, лежащего в рулоне, или примеряла к руке изящные ножницы, а сама вспоминала о том, что утеряно навсегда и не вернется – покой и простота. Мое нынешнее спокойствие было эфемерным, я только уговаривала себя, что спокойна, на самом же деле я беспрестанно думала о том, что ждет меня впереди, какие беды и заботы, какие препятствия и какие люди. Не было и прошлой невинной простоты – все усложнилось, и прежде всего я сама. Кто я? Я боялась задавать себе этот вопрос с тех самых пор, как едва не удавила Пехеба собственным поясом, а еще больше – после происшествия на болоте. Потому что я боялась узнать ответ. Узнать то, что я омерзительное чудовище, которое милосердные боги лишили памяти, чтобы оно никогда больше не могло применить свое странное и ужасающее магическое могущество…

Но потом я гнала от себя все эти мысли. Чего бы ужасного я ни натворила в своей прошлой и нынешней жизни, это уже в прошлом и его не изменишь. Мне надо попытаться стать лучше сейчас, вот именно на этом месте, и потом, в той жизни, которая меня ждет. И никогда – клянусь! – никогда не пытаться использовать магию! От нее все зло, которое я творю. Ее силы делают меня слабой и жалкой. Ее могущество меняет меня, делает другой, чуждой самой себе! Я должна всеми силами стараться держаться от магии или любых магических вещей подальше!

С такими мыслями я и бродила на пятое утро нашего пребывания в Шортиге по рынку, не замечая людей, не интересуясь товаром, не слыша зазывных воплей торговцев и привычных окриков стражников. Рассеянно глядя прямо перед собой, я спокойно шла по мостовой и оказалась прямо перед «Выбором Ниниели», возвышающемся на северной стороне рыночной площади подобно флагманскому кораблю всеми своими тремя этажами и массивными колоннами на фасаде. У крыльца гостиницы спешивались несколько всадников, а еще стояла забрызганная грязью коляска, и усталый путник спускался с ее подножки, равнодушно кивая слугам в сторону привязанного сзади багажа. Капюшон плаща путешественника был откинут, а потом он обернулся…

Когда он обернулся, единственное, что пришло мне в голову, это уронить свои свертки и быстренько отвернуть лицо, собирая их. Ибо на крыльце роскошной трехэтажной гостинице стоял и мрачно оглядывал окрестности уже знакомый мне стриженый тип, который незадолго до моего бегства из Вельма вломился в мою лавку и требовал отдать ему жезл. И если он все это время шел за нами по пятам…

Я подхватила свои свертки, едва незнакомый знакомец отвернулся, и побежала по Верхней улице, не чуя под собой ног. Впервые я пожалела, что наша гостиница расположена на окраине, потому что, влетев в нее и ворвавшись в комнату Ленни, я так запыхалась, что поначалу просто не могла говорить.

А Ленни, хоть и был в комнате, однако находился там не один. За все время нашего совместного путешествия я ни разу не позволила себе неделикатности и фамильярности, а тут ворвалась в дверь без приглашения и даже не постучав в нее. Потому и увидела… Нет, вовсе не пикантную сценку.

За столом сидел Ленни и какой-то незнакомый молодой мужчина – они бросали друг на друга заметно неприязненные взгляды, не смягчившиеся даже при моем появлении, а на столешнице перед соперниками были аккуратно разложены в рядок реликты. И даже моего мимолетного взгляда вполне хватило, чтобы понять, что магических вещичек куда больше семи. Вообще-то следует признать – за время нашего путешествия я совсем забыла о реликтах!

Мое появление Ленни удивило, а незнакомец и вовсе вскочил, гневно зарычав и сгребая в охапку магические предметы. В руке его блеснул сталью короткий клинок.

– Никки? Что случилось? – успокоительный жест в сторону.

– Я… там я видела… он приходил, – пока я пыталась справиться с одышкой, Ленни терпеливо ждал, а его крайне недовольный гость спешно складывал реликты в узелок, – У гостиницы был человек. Я знаю его. Он приходил ко мне в лавку и требовал отдать ему жезл.

– Жезл? – неприятно-скрипуче повторил незнакомец, – Лейн, у тебя дела еще с кем-то? Ты решил меня кинуть?

Мужчина был худощав, черняв и подвижен. На его смуглом, заросшем иссиня-черной щетиной лице заметно выделялся острый длинный нос, а взгляд подозрительно прищуренных черных глаз был более неприязненным, чем любезным. Одежда незнакомца была плохо отчищенной от дорожной грязи и небрежной, однако вполне приличной и вовсе не старой.

– Заткнись, Зяблик, – равнодушно оборвал гостя Ленни, – Никого я не кидал. Как выглядел этот человек, Никки?

Мне вдруг вспомнилось, что о бритоголовом я ни разу и не обмолвилась. Наверное, зря?

– Худой, старый, жесткий, с такими короткими седыми волосами…

– Рейнос! – тоненько воскликнул Зяблик, буквально подпрыгивая на месте, – Так я и знал! С тобой всегда проблемы, Лейн! Я забираю свое, сделка отменяется!

– Так я и согласился, – рявкнул Ленни, стремительно прыгая на Зяблика и выхватывая из его рук узелок с реликтами, – Сделка отменится, когда я скажу.

– Нет, нет, ты меня не уговоришь, – остроносое лицо гостя сморщилось и стало неприятно плаксивым, – Если тут замешан Рейнос – я ухожу. Вы уже мертвецы, если решились идти против него!

– Ну и вали, – фыркнул Ленни, потуже увязывая узелок с реликтами, – Кто тебя держит?

– Кто меня держит? – вспылил Зяблик, – А мое колечко-то отдай! Нам теперь с тобой не по пути! Я иду один.

– И куда ты придешь? Что стоит твое колечко без моего жезла? Что ты можешь один, без меня? – Ленни подбросил на ладони узелок и рассмеялся, – Или, может, отберешь это у меня?

Зяблик беспомощно огляделся и обиженно покачал головой. Потом понуро шагнул к двери и лицо его стало жестким и неприязненным.

– А и отберу, – неожиданно мрачно и спокойно сказал он, одновременно хватая меня за руку и резко разворачивая перед собой. Я и опомниться не успела, как застыла столбом, спиной прижатая к груди Зяблика, а острие ножа нервно плясало около моей шеи.

– Эй-эй, поосторожнее, – успокоительно выставив вперед ладонь, негромко произнес Ленни.

– Отдавай реликты, – рявкнул Зяблик мне на ухо. Я вздрогнула, лезвие порхнуло по моей коже и обожгло царапиной.

– Ладно, я погорячился, – осторожно сказал Ленни, медленно обходя стол и подаваясь вперед, – Давай сделаем так, как договаривались. Идем вместе, делим все пополам. Я без твоего кольца ничто, но и ты без жезла ничего не получишь. Мы же договорились?

– Уже нет, – буркнул Зяблик, – Я получу все. А вам, ребятки, все равно отсюда не выбраться, если за ней идет Рейнос.

– Откуда тебе знать, за кем пришел Рейнос? Может, за тобой?

– В отличии от тебя, я с братством никогда не цапался. У них ко мне счета нет.

От Зяблика разило дрянным винцом и еще чем-то кислым и горьким, а мне было тошно и противно. Медленно, словно река в половодье, во мне поднималась злость, и я совершенно не хотела ее подавлять. Кровь нервно и быстро стучала в голове, словно копыта обезумевших лошадей. Сердце стучало в ребро, словно собиралось выйти наружу.

– Мы можем все вместе уйти прямо сейчас, Зяблик, – еще раз попытался утихомирить партнера Ленни, делая шаг вперед, – Рейнос ни нас, ни ее здесь не видел. Собираться нам недолго, Лолота задами выведет нас на тракт. Через час мы будем уже далеко! Ну же, приятель, не будь дураком!

Кровь тонкой струйкой текла по шее, я чувствовала ее холодящее прикосновение. Ох, как же горит злость внутри меня…

– Я не дурак! Не смей меня так называть! – вдруг истерично завопил Зяблик, прижимая меня к себе еще сильнее, – Я раздобыл это кольцо знаешь где? Я украл его у самого Винея Тишайшего! Дурак бы не смог!

– Да, да, прости, конечно же не смог, – пробормотал Ленни, делая еще один шаг вперед, – Я совсем не то хотел сказать… Ты очень умен, приятель, иначе я бы… Только не делай глупостей, Никки! – неожиданно крикнул он, но его слова донеслись до меня будто бы издалека и ко мне совершенно не относились.

Мне было не до них. Я была вне их. Сквозь привычный мне мир неожиданно стал просачиваться иной, другой, похожий на сотканное шелковое полотно. Поначалу лишь поблескивавший на краю сознания, в какой-то миг он хлынул через меня так, словно сильный поток воды прорвался сквозь старательно возведенную плотину. Я не просто смотрела на «нити» со стороны, я оказалась среди них, внутри них. Ими. Мне стало спокойно. Не было больше страха. Не было ни волнения, ни злости, ни тревоги. Была только я и мои бесконечные, вездесущие нити. Трепещущие, чуть поблескивающие нити, переплетенные в сложнейшую вязь, суть которой мне еще предстояло познать – это манило меня, звало, ждало… Невидимый другим мир жаждал моего присутствия, хотел разделить со мной восторг бытия, так же, как и я хотела познать его. И, кажется, я могла это делать. Ибо вдруг исчезла непроницаемость, делающая людей, обычных людей, слепыми. Теперь я видела то, о чем раньше просто не догадывалась… Я всматривалась в стулья, впивалась в них внутренним оком и видела руки человека, бесстрастно и нудно полирующие деревянный бок чуть изогнутой ножки… Я видела омертвевшие чурки, нещадно поливаемые дождем… Видела дерево, из сердцевины которого насильно вырвали часть его тела; я видела росток, тянущийся кверху; я видела желудь, упавший в теплое лоно земли… Я видела и начало, и конец; я видела отдельные картины, множество и множество отдельных картин, но если бы я того пожелала, то вошла бы и глубже, глубже, в самую сущность, узнала бы все подробности… Настоящее, подлинное было здесь, а там, снаружи, суть вещей скрывала иллюзия целостности и непроницаемости…

– Зяблик, оставь ее!

…Или, например, этот человек с голубыми глазами… Странный человек, закрытый человек… Его окружала плотная, добротно переплетенная броня из пышущих зноем, пламенных нитей. И я не могла пройти сквозь эту броню. Но знала, что это. Магия. Очень интересная магия. Мне хотелось изучить ее, понять, узнать, что она такое и что скрывается за ней. Огненная магическая броня не пускала меня, но это не значило, что я была не способна ее преодолеть. Когда-нибудь я сделаю это – осторожно, неторопливо, смакуя каждый свой шаг. Мне нужно только побольше времени и терпения. Даже не ума, а просто сноровки, ибо проникнуть за мощный щит его магии – это словно распутывать сбитый в прочный клубок ворох нитей. Живых пламенных паутинок, обжигающих при прикосновении…

– Оставь!

– Нет, это ты бросай реликты на пол, Лейн! Я не шучу!

Всего несколько секунд – кратких и невообразимо долгих – я пребывала в этом благоговейном восторге. А потом его нарушило чужое и грубое вмешательство снаружи – тяжелая рука сильно перехватила меня под грудью и развернула в сторону: человек явно собирался присесть.

И я разозлилась.

Да как кто-то смеет мне мешать? Как кто-то может лишать меня свободы?

Я пожелала ее получить.

И получила ее, эту свободу – всего одним незначительным прикосновением, одним жестким, но молниеносным перестроением переплетений… Легко. Просто. Щелчок невидимого хлыста, сплетенного из тысяч эфемерных серебристых нитей. Крик. Режущий ухо истошный крик…

– Никки, очнись. Никки…

Никки – чужое имя, не мое. Оно соскользнуло с меня, как невесомое перышко, не задерживая мое внимание. Я другая… Я всесильна! Я переполнена могучей силой!

– Никки!

Не сразу осознаю, что изменилось вокруг меня. Но перемены есть, и они меня тревожат… От одной нити к другой словно круги на воде расходится непонятное волнение. Я их центр. Я единственная точка их пересечения. Я рука, что удерживает эти сверкающие гигантские вожжи… и не может удержать. Волнение нитей нарастает и нарастает… Их мощь слишком велика для меня! И слишком неопытен возничий! Я не могу с ними справиться! Не могу… С трудом подавляю панику, позволяя магической силе пройти сквозь меня… выжигая, нестерпимо выжигая меня изнутри.

Не знаю как и почему, но волнение вдруг утихает.

На моем лице горит пламя от чужого прикосновения… Я вижу над собой мрачное лицо Ленни.

Ленни ничего не говорил, но мне достаточно было только обернуться. Вместо каменной стены зияла дыра, дверь оказалась треснутой и впечатанной в противоположную стену, а Зяблик лежал на полу в луже крови. Его разрезало наискосок, и из разверстого горла сильными толчками выходила буйная красная река.

– Кто такой Виней Тишайший? – почему-то спросила я, осела на пол и расплакалась.

– Собирайся, – кричал Ленни, хватая мои вещи и запихивая их в дорожные сумки, – У нас мало времени, а я не хочу здесь подыхать!

– Зато я хочу, – мрачно сообщила я, сидя на постели и чинно сложив руки на коленях, – Там или здесь, а таким уродам, как я, одна дорога.

– Дура! – вскипел Ленни, яростно пиная мои запасные башмаки, никак не желающие помещаться в переполненные сумки, – Это дар, понимаешь, дар! Пользуйся им, а не стенай!

– Не дар это. Проклятье. Я чудовище. Я убиваю людей.

– Тебе надо учиться пользоваться своим даром.

– Как?

Первый (за последний час) проблеск моего интереса Ленни воспринял как великое событие. Он устало улыбнулся и присел на корточки у моих ног:

– Я ведь сумел вернуть тебя из транса? Ты же услышала мой голос?

Я подумала и медленно кивнула.

– Верну и в следующий. Верь мне.

Я бы очень хотела ему верить. Очень. Но я не верила прежде всего самой себе. Нет, я уже боялась саму себя. Боялась того, во что превращаюсь. Когда во мне впервые проявился этот магический дар, я не совсем понимала, что и как делаю, однако находилась в полном сознании и знала, где нахожусь. Я чувствовала «нити», «узлы» и «потоки», я могла ими управлять, хоть и делала это по наитию… То, что я совершила с Пехебом, было неосознанной защитой, непроизвольным движением моего естества, однако нитями управляла я. Они подчинялись моему зову, они были послушны и ушли в тот самый миг, когда я этого пожелала. Так же случилось и на болоте.

Но в последний раз было не так. Все было не так. Я больше не стояла на берегу и не смотрела, как расходятся круги на воде от брошенного мною камня. Теперь я сама была в воде, и круги расходились от меня. И даже больше того.

Однажды подобное чувство я уже испытала в реальной жизни – когда жарким летним вечером пошла искупаться в море рядом с портом Вельма. Неожиданная волна сбила меня с ног и бороться с ее мощью было невозможно. Можно было только подладиться под ее движение и высвободиться, выплыть, позволить ей вынести тебя на берег… Так же я чувствовала себя, оказавшись в последний раз среди «нитей». Спокойная гладь превратилась в бушующее море, и волны магической мощи играли со мной, принимая меня за крепкий просмоленный корабль-трехмачтовик, но я ведь не была им! Я не была даже рыбацкой лодчонкой. Я была всего лишь посредственным пловцом, ухватившимся за кусок плавника.

Я могла лишь с бесконечным удивлением поражаться мощи магической силы и отдаться на ее волю, позволить ей пройти через меня и отпустить, пока она не раздавила меня, как хрупкую скорлупку.

Кто-то говорил, что я всесильная Плетущая? Он ошибался, заставив и меня поверить в силы, которых у меня нет. Впрочем, скорее это я сама обманывалась, приписав себе способности, которых не имею. И была слишком высокомерна, чтобы замечать обратное: я не управляю «нитями». Я действую как бестолковый дикарь с завязанными глазами: в его руках мощная дубинка, но он слеп и лупит, куда попало, не различая ни правых, ни виноватых. Мне чудилось, я беру в руки травинку, а на деле оказалось, что подняла дерево.

Я всего лишь оттолкнула от себя Зяблика, а вышло, что удар раздробил каменную стену…

– Я еще кого-нибудь убью, – мрачно сообщила я, не сдержавшись, – прежде, чем ты меня остановишь, я еще кого-нибудь убью. Ты не успеешь мне помочь. Оставь меня здесь, прошу.

– Ну да, оставь, – скрипуче повторил Ленни, опять принимаясь запихивать вещи в сумку, – А лучше сразу отдай в руки Рейноса. Он-то найдет тебе применение, ручаюсь.

– Да кто он такой, этот Рейнос? Почему вы его так боитесь?

– А я говорил, что боюсь? – Ленни развязал узелок с реликтами, внимательно осмотрел содержимое и завязал кончики платка обратно, – Не боюсь, но недооценивать его не буду. Во-первых, есть такое братство отверженных магов, Никки, которое очень любит собирать разные магические штучки. Рейнос – глава этого братства. А во-вторых, Рейнос никогда не разъезжает в одиночку, а значит, где-то неподалеку бродят его безумные братья… О, у тебя листок в волосах запутался…

Он поднял руку и коснулся моей головы. Больше я ничего не помнила. Я стремительно погрузилась в странный сон без конца и начала…

…Яблок корзинка

Да перца стручок,

Лука вязанка,

Один кабачок…

Навязчивая мелодия детской песенки-считалки без конца и начала снова и снова звучала в моей голове, а я растерянно стояла на заросшем высокой шелковистой травой лугу перед странным, ни на что не похожим сооружением-домом из накрахмаленного полотна и не понимала, где нахожусь. Где-то слева была невидимая мною река, глубины неизмеримой и ширины необъятной, но лучше не знать этой реки, не видеть ее и не слышать, ибо каждая капля ее – слеза, каждый всплеск – рыдание, а по другую ее сторону – забвение и вечная вечность… Зачем я здесь? Здесь только горе и смертельный ужас. Неужели путь мой ведет туда, через мост, белеющий в странной, искажающей дымке подобно хребту невиданного ископаемого зверя?

Еще не время, сказал неизвестный голос. Или гром прогрохотал?

Еще не время, возвращайся…

Пустым донышком, вычерпанным колодцем, произнес другой голос, ехидный и визгливый… Тильда-тильда-тильда, эхом кокетливо прошептал третий и исчез где-то вдали, а перед глазами моими внезапно закружилось фантастическое кружево невероятно сложно переплетенных магических нитей, конусом сходящихся в одной точке – в центре странного круглого предмета.

Ангх Месхет, произнес бесконечно усталый голос и сердце мое рвануло из груди. К нему, к нему, к этому голосу… Черная фигура, все та же нераспознанная черная фигура, до боли знакомая и неизвестная одновременно. Как я могла забыть? Его имя пляшет у меня на кончиках пальцев, его облик отпечатан в моей душе несмываемыми огненными чернилами… Оно где-то здесь, это имя… И тот, кого я люблю… Его зовут…

– Никки, да проснись ты!

А-ах… Я вынырнула из тяжелого, липкого сна и обнаружила себя в чужих объятиях. Если сказать точнее, я сидела верхом на лошади впереди Ленни и мужские руки не давали мне упасть.

– Я бы дал тебе поспать побольше, но у нас неприятности. Лучше тебе очнуться!

Кричал Ленни урывками, беспрерывно оглядываясь по сторонам и вертясь в седле.

– Никки, пересядь на свою лошадь, – раздраженно крикнул Ленни мне на ухо, – Ты мне мешаешь!

Из-под его рук я соскользнула на землю. Было утро, хмурое и зябкое туманное утро. С обеих сторон каменистой тропки, по которой мы ехали, почти отвесно возвышались скалы, края которых терялись в густой молочно-белой дымке. Туман был таким плотным, что создавалось впечатление езды по облакам. Возможно, так оно и было, сейчас для меня ничего невозможного не существовало.

…А я ведь была так близка, так близка. Еще чуть-чуть и я, казалось, схватила бы те оборванные нить памяти и связала их воедино… И вспомнила бы имя. И его, того мужчину, которых преследует меня во снах.

– Быстрее!

– Где мы? – рассеянно, все еще явно пребывая в полудреме, спросила я и закинула ногу в стремя. Моя лошадь, обычно смирная каурая лошадка, приплясывала от возбуждения и не желала стоять на месте. Одну мою ступню зажало стременем, оттого я неловко прыгала на другой ноге, пока чья-то крепкая рука не перехватила мою уздечку и не заставила лошадь стоять смирно. Это был незнакомый мне мужчина, одетый по-дорожному и без особых изысков. Его грудь наискосок перетягивала перевязь с мечом, висящим за спиной, а на поясе расположилось несколько ножен с клинками поменьше. Ничего особо примечательного в облике незнакомца не было – заросшее щетиной лицо, умудренный житейским опытом взгляд и тонкие губы, куда больше привычные кривиться в неприязненной усмешке, чем растягиваться в благожелательной улыбке. Одежда незнакомца выдавала в нем жителя здешних мест – таких причудливых суконных шапочек с гребнем из гусиных перьев я нигде больше не видела.

– Это наш проводник, Раид, – крикнул Ленни из тумана, – Нам нужно спешить!

– Почему? – спросила я, спокойно усаживаясь в седле.

– Потому что за нами гонится Рейнос и его люди!

Я оглянулась по сторонам. Крутые скалы. Торчащие из белой плотной дымки сосновые ветки. Тяжело капающая с иголок вода. Безраздельная тишина, словно ватой закладывающая уши. Разве на облаках бывают погони?

– Как мы здесь оказались?

– Никки! – голубые глаза Ленни метали молнии, а рука рванула уздечку мой лошади на себя, – Я расскажу все по дороге.

– Нет, – неожиданно заартачилась я, – Ты расскажешь здесь и сейчас! Я хочу знать.

– Я мало для тебя сделал, моя девочка? – мужские пальцы сжали мой подбородок и повернули голову так, что ни на что другое, кроме холодных голубых глаз Ленни, смотреть я не могла, – Почему бы тебе не проявить немного благодарности и перестать спорить со мной?

– Ты меня усыпил, Ленни, как ты мог? – я с трудом, но высвободилась из его пальцев, – Это был гребешок из реликтов, правда?

– Только для твоего же блага! – едва сдерживаясь, прошипел Ленни сквозь зубы, – У нас нет времени на споры, Никки!

– Верно, – кивнула я, натягивая поводья и не позволяя лошади сдвинуться с места, – Так ты мне расскажешь, почему мы бежим? Ведь совсем не потому, что я кому-то нужна?

Ленни запрокинул голову и несколько секунд молча смотрел в затянутое туманом небо.

– Ладно, – решившись, сказал он и бросил быстрый взгляд на проводника, – Рейносу нужен жезл – это ты и так знаешь. Жезл – это часть ключа, который открывает какую-то дверь или тайник в Ниннесуте. Припрятанные сокровища Эрранага – вот что всем нужно. Соберешь по частям ключ, найдешь дверь – и сокровища твои. Теперь ты довольна?

– Да, – я тронула поводья и заставила лошадь пройти под узкой низкой скальной аркой, по другую сторону которой меня дожидался Раид, – Мне ожидать еще сюрпризов? Кто-нибудь еще, кроме тебя и Рейноса, охотится за сокровищами?

– Да. Валдес, – хмуро рявкнул Ленни, отвечая сразу на два вопроса, огляделся по сторонам и нырнул в арку следом за мной.

Промозглый холод пробирал до костей, бесстыдно игнорируя и мое шерстяное платье, и подбитый овчиной плащ с капюшоном. Было так сыро, что вода оседала капельками на моих волосах и уныло скатывалась вниз отнюдь не весенней капелью. Сквозь туман почти ничего не было видно, и я даже не представляла, как находит тропу наш проводник. Скалы круто вздымались вверх с одной стороны – я почти что касалась их рукой; с другой же стороны дорогу ограничивало только клубящееся месиво тумана, в котором могло таиться все, что угодно. Впрочем, на обычной пропасти мое воображение останавливалось и не пугало меня сверх меры.

Мы ехали молча – после короткой перепалки в ущелье для разговоров не было ни времени, ни места, но я понимала, что объясниться с Ленни нам еще предстоит. Меня так и подмывало расспросить его обо всем еще раз и подробно, и выражения, из которых состояли мои мысленные вопросы, отнюдь не страдали деликатностью.

Пока же мы просто следовали за проводником, спешиваясь, когда нужно, понукая лошадей, когда возможно, останавливаясь, когда необходимо… Звуки погони, если она и следовала за нами, до меня не донеслись ни разу, но наш проводник не единожды поднимал руку, делая нам знак остановиться, и настороженно прислушивался, чтобы потом с удвоенной силой поспешить вперед. Так мы ехали часами – не знаю даже сколько, ибо скрытое непреходящим туманом небо не позволяло понять, который нынче час. И когда скалы наконец расступились, я была немало удивлена, увидев впереди залитую солнечным светом долину. Клочья тумана все еще плавали за нашими спинами среди скал, а внизу, у подножия гор и дальше, было пусть облачно, но очень светло и просторно – долина с живописными холмами простиралась вдаль едва ли не до края горизонта, а точнее, до чернеющей вдали линии гор. Кое-где пелена облаков расходилась, словно лед в полынье, и тогда на землю спускались ровные дорожки солнечных лучей… Я вспомнила, как Ленни время от времени доставал из-за пазухи странный, похожий на часы прибор из множества медных колесиков, шестеренок и колец, как шевелил над ним пальцами и что-то бормотал себе под нос, и у меня мало осталось сомнений в том, для чего этот прибор использовался.

Однако магически наведенный туман, как оказалось, помог нам мало.

– Берегись! – неожиданно закричал Ленни и дернул поводья моей лошади в сторону. Я отпрянула, мои зубы громко клацнули, а мимо уха нечто прожужжало. Стрела ударилась в скалу справа от меня, звонко тренькнула и упала на землю. Вторая стрела оказалась более удачной, лошадь моя болезненно заржала и рванула вперед из теснины камней на открытое пространство.

– Не туда, – закричал проводник Раид, – Вправо, подавайте вправо!

Но лошадь моя понесла без удержу и понесла, разумеется, влево. Сзади я слышала крики – то не стесняясь громко ругался Ленни, – однако сделать ничего не могла. Лошадь остановилась только у обрыва, испуганная и дрожащая, она замерла у края пропасти… Не знаю, каким чувством я это поняла, но во мгновение ока выдернула ноги из стремян и выскользнула из седла… Ленни успел схватить меня за край плаща и тем самым задержать, когда лошадь моя неожиданно прыгнула вниз.

– Отдай мне жезл, Лейн, и девчонка, возможно, останется жить. Лошадь была предупреждением, – произнес холодный голос сзади. Из узкой скальной расселины, которую мы только что миновали, выехали всадники. То был Рейнос и его люди, с десяток крепких вооруженных парней.

Я осторожно сделала шаг влево и заглянула за край обрыва – несчастное животное неподвижно лежало на камнях далеко внизу. Не соскочи я с лошади – лежать бы мне рядом.

Между тем Ленни спешился и утешающе взял меня за руку. Мой спутник был крепким и сильным, словно намертво вросшее в землю дерево, и его защита вселяла в меня спокойствие, однако на самом деле до спокойствия мне было далеко. Вокруг нас с трех сторон возвышались скалы, в одном месте словно бы разрезанные гигантским ножом, с четвертой стороны зияла пропасть. Не лучшее положение для обороны. И наши преследователи прекрасно это понимали. Медленно приближаясь, они неминуемо теснили нас к обрыву.

– Бежать тебе некуда, Лейн, – поигрывая округлым амулетиком, апатично проговорил Рейнос, а его сухое желтоватое лицо не отразило даже следа эмоций, – Или ты научился летать?

Рейнос в отличие от своих людей оставался на месте, не сделав ни одного лишнего движения. Да и зачем? Если нас просто грубо не столкнут вниз, то применить магию он сможет и с расстояния двадцати шагов.

На заявление мага Ленни мрачно скривился и повернулся ко мне.

– Твой выход, милая. Мы в тупике, сама видишь. Давай, включай свой Дар.

– Я не могу, – прошипела я, делая страшные глаза, – И вообще, что я должна с ними делать? Завалить камнями? Разрезать на кусочки? Размазать по скалам? Я не убийца, Ленни! Отдай им реликты и дело с концом!

– Отдай? – возмущенно вскинулся Ленни, – Ты понимаешь, что говоришь? Ты спятила, девочка моя!

– Эй, послушайте! – крикнула я из-под руки своего спутника, – Если мы отдадим вам жезл, вы нас отпустите?

– Ну разумеется, отпустим, – саркастично хмыкнул Рейнос, а некоторые из его людей переглянулись между собой.

В небе над нашими головами с резким протяжным криком пролетела крупная хищная птица. Ленни проводил ее глазами и опять развернулся ко мне.

– Моя наивная простушка, – покачал он головой. Волосы его растрепались, над бровью алела царапина, набухающая кровью, – кому ты веришь? Не надейся, Рейнос! – крикнул он в сторону, не отводя от меня холодного взыскательного взгляда, – Жезл ты не получишь! Моя подруга пошутила!

– Пошутила? – с каркающим смешком повторил Рейнос, – Ты знаешь, что это такое, Лейн Тристран?

В руке у мага был тонкий шелковый шарфик, мною лично расшитый по краям изящными желтыми цветочками.

– Этот клочок шелка твоя подружка забыла в Вельме. А знаешь, что можно сделать с помощью вещи, которую кто-то долго носил?

Он подбросил шарфик в воздухе и ловко поймал. А потом резко скомкал ткань в кулаке.

Я охнула от сильной боли в животе, согнулась в три погибели и безвольно осела на землю.

– И это только начало, Лейн! Ты меня понимаешь?

Я скорчилась на камнях, обхватив себя руками. Зачем он так? Что я ему сделала? Мерзкий ублюдок, разве можно так с непричастным человеком?

– А попробуешь выкинуть какой-нибудь магический фокус, я ее просто сломаю. Не веришь?

Я взвыла от безумной резкой боли, полоснувшей меня поперек живота, и даже посмотрела на собственные руки, никак не веря, что на них нет крови.

А Ленни все молчал, то ли собираясь с мыслями, а то ли выжидая…

И он тоже хорош, неожиданно взъярилась я. Понимаю ведь, чего ждет! Что разозлюсь на Рейноса, а дар мой именно от злости почему-то и проявляется! Нет, честное слово, не дождется! Я не могу, не хочу этого дара, я его боюсь! Как Ленни этого не понимает? Я ведь ему не игрушка заводная – хочу заведу, хочу выброшу, я ведь человек! Нечего меня в свои игры втягивать! Теперь я понимаю, зачем он меня с собой взял – надеется, врагов его отпугивать стану? Так вот, не стану, не дождется! Если я на кого и зла, так на Ленни!

…Облака заискрились многослойными клубками тонких нитей, а в камнях появились невидимые ранее бездонные черные провалы. От взмахов расцвеченных голубыми молниями крыльев кружащей над скалами птицы в воздухе разошлись похожие на прозрачный шелк волны… Я даже не поняла, как это получилось. Мое зрение изменилось еще быстрее, чем в прошлый раз. Тот рубеж, что отделял меня от реального мира, я перешагнула с такой же легкостью, как сбросила бы шелковую сорочку перед тем, как войти в воду… Я окунулась в знакомые безбрежные волны магических нитей, а с приходом приятного чувства причастности к миру запредельной магии бесследно растворились злость и тревога.

Там, снаружи, кто-то кричал и что-то требовал. Я слушала, я смотрела. Но не слышала и не видела. Я была спокойна и безучастна к тому, что снаружи. Волны магии медленно качали меня, постепенно заполняя мое тело безраздельной мощью… Страха не было, ведь пока еще эта мощь не была чрезмерной…

Десять фигур, точнее, девять и одна стояли поодаль, на расстоянии всего двадцати шагов от меня. Девять обычных – тела лишь немного искрились по контуру, а вот десятая была далеко не проста: ее окружала тяжелая темно-красная броня защитной магии. Это меня заинтересовало. Темно-красная? Почему? Это цвет крови, цвет насилия. Возможно, именно таким путем этот маг получил свою защиту? Или это означает совсем иное?

Я потянулась к человеку со странной броней и коснулась мерцающих оттенками запекшейся крови магических нитей его защиты. Холодные, неживые… Прикосновение вызвало во мне неприятие и омерзение, не такое сильное, как погружение в нутро болотного божка, однако и не лучшее. Но я еще настойчивее попыталась пройти сквозь паутину багряных нитей. Они медленно, но послушно расплетались и даже выплетались из магической брони человека, а потом, уже освобожденные медленно плыли ко мне, словно притягиваемые магнитом, и естественно вливались в хоровод силы, кружащей вокруг меня. Эти красные нити вреда мне не причиняли, а потому я продолжила прорываться сквозь броню человека.

И словно смрадный дым дохнули на меня яркие видения, череда мерзких и ужасных видений: мальчик, в полутьме дрожащий у жертвенного стола, на котором истекает кровью распотрошенный черный ягненок; рассеченное наискосок лицо отца; изнасилованная женщина, убитая твердой рукой не мальчика, но уже мужчины, все еще возбужденного полученным удовольствием; кровью нарисованные на полу пещеры руны и безумный колдун, пляшущий вокруг них; полоска кожи, срезанная со спины висельника – ценная вещь для продажи знающим магам; разграбленная богатая карета, радостные вопли подельников и разбитая человеческая голова, безвольно свисающая с подножки … Боль, мерзость, страх…

Он сразу же почувствовал мое проникновение и испугался. Я поняла это, как легко поняла и то, что он собирается делать, еще до того, как увидела вспышку – клубок нитей в руке красного человека вдруг взорвался золотом и медью и полетел ко мне. Мой чудесный, призрачный, сверкающий нитяной мир вспыхнул огнем. И я взорвалась вместе с ним.

Глупый, глупый человек…

«Никки!» – яростно кричал мне в лицо Ленни и тряс мое тело как грушу. Или это не он тряс?

Я танцевала лалле-пул со странным угрюмым человеком по имени Джаиль и во сне ломала голову не столько над тем, зачем мрачному и нелюдимому мужчине танцевать такой лихой и бесшабашный танец, сколько над тем, откуда я знаю этого Джаиля. Память услужливо поясняла, что это капитан одного южного корабля с длинноусыми матросами. Или нет, он из сыскарей и служит у Валдеса. Или, возможно, один из людей Рейноса?

Рейнос!

Я подскочила с громким то ли криком, то ли всхлипом, но за окном было темно, а тело мое укрывал толстый шерстяной плед. Это был сон, разумеется. Все, что случилось в горах, и этот странный туман, и птица, и упавшая лошадь… все только сон!

Я лежала на нормальной кровати, в нормальной гостинице, где-то в темноте похрапывал еще кто-то… Мой крик его разбудил.

– Никки? – хрипло вопросил Ленни, – Ты как?

– Хорошо, – в темноте я улыбнулась и осторожно добавила, – Не помню, как мы здесь оказались.

– Я тебя принес.

– Принес?

Молчание.

– Так это было на самом деле? Горы? Рейнос?.. Что произошло?

– Что произошло? – как-то горько рассмеялся Ленни, – Вот это сила! Ты разнесла половину перевала, Никки. Теперь там появился водопад. Из-за землетрясения берега горного озера разрушились и теперь у этой долины будет еще одна река.

– Землетрясение? – потрясенно переспросила я.

– Всего лишь маленькое землетрясение, – со смешком повторил Ленни.

– А Рейнос? – мой голос дрогнул. Стриженого мага мне было не жаль, но убийство ни в каком виде не входило в мои планы.

– Не знаю, Никки. Там была такая неразбериха. Всюду разбитые камни, раздавленные тела. Думаю, они все погибли. Оттуда никто не мог выбраться. Нам с тобой просто повезло.

– А наш проводник?

Ленни промолчал.

– Ты обещал меня остановить, – мой бесцветный голос даже мне самой едва был слышен, – Ты обещал, обещал!

– Я и остановил, девочка моя.

Меня не радовало ни солнце, припекающее совсем не по-зимнему, ни высокое чистое небо, ни росточки проклевывающихся на пригорках синих ростков костяницы – первых весенних цветов. Здесь, в Верхней Дарвазее, кое-где уже вовсю наступала весна, но я ее не замечала. Угрюмой тенью я тащилась следом за Ленни и старалась не слышать веселых легкомысленных песенок, которые день-деньской напевал мой неунывающий спутник. И правда, ему-то что печалиться? За три дня мы пересекли обширную долину, называемую Пилот, и приблизились к одному из хребтов Срединных гор. Нам предстоял горный переход на плато Тикс, а оттуда в долину реки Трайм. Так объяснил Ленни. Я не возражала.

Я вообще ничему не возражала. Эти три дня я вообще практически ничего не говорила, за исключением редких слов вежливости. Мне нужно было прийти в себя.

Поначалу в моей душе царил только безраздельный ужас. Ужас от содеянного, ужас от того, чем я стала и чем могу стать еще. Как-то не совсем приятно осознавать, что ты чудовище, которое для блага всего человечества следует держать взаперти. Такая перспектива меня пугала, однако это лучше, чем незатейливо покончить с собой, и другого выхода я пока не видела. Эта мысль упорно билась во мне и возвращалась всякий раз, когда я ее отталкивала. Увы, я опасное чудовище. И меня нужно оградить от людей, пока я не нанесла вред кому-либо еще.

Ленни с этим был совершенно не согласен.

– Ты не чудовище, Никки, – со смехом утешал он, – Может, когда-нибудь и станешь, но не сейчас. Бедная девочка, разве ты – чудовище? Вот Рейнос – это чудовище. Когда маг приказывает посадить на кол всех мужчин в селении, чтобы соседнему городу было примером – это чудовище. Когда вспарывает живот беременной женщине, чтобы достать плод и совершить на нем магический ритуал – вот это чудовище. Если Рейнос подох – я только порадуюсь. А ты… Ты не чудовище, Никки. Ты просто глупенькое и наивное стихийное бедствие!

Его сомнительные утешения меня не задевали и не обижали. Я не смеялась и не плакала, не радовалась и не злилась. Теперь я попросту боялась это делать. Страх и отчаяние, как мне было известно, в состояние видения «нитей» меня не погружали, зато злость, гнев и ярость – почти всегда. За эти три дня я несколько раз балансировала на грани срыва и причиной тому была то вспышка гнева, а то и просто чувство сильного неудовольствия. Любой взрыв негативных эмоций теперь приводил к тому, что краем глаза я начинала видеть мерцающе-серебристую рябь, а сквозь привычный мир проступали очертания невидимого, магического. Мне приходилось делать над собой немалое усилие, чтобы успокоиться и вернуться в нормальное состояние. Впрочем, какое оно – нормальное?

Ленни стал паинькой и держался в стороне: с тех пор, как на ехидное предложение помощи я неожиданно отбросила его на десяток шагов назад, вмешиваться он не пытался, но от этого мне было только хуже. Ибо сама я явно не могла удержать себя в руках, а чужое вмешательство оказалось бесполезным.

В голову мою лезли отчаянные мысли. Я видела собственное будущее только в мрачных тонах, а это, разумеется, не добавляло спокойствия нашему совместному с Ленни путешествию.

Однако время шло, и я стала задумываться и о другом.

О Рейносе и его людях я не слишком сожалела, но вдруг убийства войдут у меня в привычку? Больше всего меня обеспокоило то, что я не могу удержать под контролем магическую силу, которая подвластна мне, и в следующий раз она просто разорвет, разовьет меня на мельчайшие волоконца, бесконечно малые и невидимые. Боялась я за других? Или просто сожалела о том, что слишком невежественна, слишком неопытна, чтобы справиться с мощью, которая была бы моей, не будь я так слаба? И теперь она ускользает от меня, неотвратимо ускользает как дым в руках, бесплотный и неуловимый – не это ли меня беспокоит больше всего? Или, что хуже: магия возьмет надо мной верх и будет управлять мною, коль я не могу подчинить ее себе?

Я не знала и не понимала законов магии, обращаясь с «нитями» по наитию. А если я сделала что-то не то, нарушила какие-то законы и теперь должна пожинать плоды своего преступления? Глупенькая, наивная, простодушно верящая в то, что мое естество само сделает все, как надо, а я только буду пожинать сладкие и вкусные плоды без горечи? Или наоборот, мой случайный успех отворил двери, которые мне, неопытной и неумелой, еще рано было отворять, и мощь магии, теперь мне подвластной, просто разорвет меня на части? Ведь то, что со мной творится – ненормально. То, что я творю – неправильно. Нормальным и правильным было одно: если в ближайшее время я не сумею взять себя в руки и не попытаюсь утихомирить магию во мне, я погибну. И, боюсь, не я одна, если вспомнить размах тех сил, которые задействуются мной просто по небрежности…

Да, я изменилась. С тех пор, как я попробовала вкус магии, я изменилась, хотя и боялась признаться себе в этом. Но за три последних дня я сумела осознать, понять и принять это. Я стала другой. Более уверенной. Более стойкой. Более жесткой… Смешно сказать, но за эти три дня я поумнела!

Возможно, я и была такой до того, как некто или нечто лишили меня памяти? Кем я была? Кто я есть? Узнаю ли когда-нибудь? Возможно. Если, разумеется, сумею выжить в ближайшее время.

А для этого надо начинать бороться.

Очевидно, перемены во мне были не просто мною надуманы, а реальны, поскольку даже Ленни заметил их. Все чаще я замечала на себе его пронизывающе оценивающий взгляд, от которого обычно становилось не по себе. Все чаще его веселая болтовня отдавала фальшью человека, пытающегося шутить, когда произошло несчастье. Он был растерян и зол, я понимала это, но ничего не могла изменить. Впрочем, кое-что могла.

– Как ты управляешься с магией? – в середине третьего дня нашего пути по долине Пилот спросила я, а когда Ленни недоуменно вскинул брови, то пояснила:

– Ты как-то сказал, что мне надо учиться управлять своим даром. Так может научишь?

– Вряд ли, – мужчина покачал головой, – Я и понятия не имею, что и как происходит в твоей головке.

– Ну должны же быть у магии какие-то общие законы? Даже в простейшей вышивке и то есть правила, а магия – она куда серьезней!

– Серьезней, – невесело усмехнувшись, подтвердил Ленни, – И опаснее. Но то, что знаю я, не поможет тебе.

– Хорошо. Как обучался магии ты? Ведь не сразу же ты стал тем, кто ты есть?

Мужчина смотрел на меня долго и пристально, но не отвечал, тогда и я быстро отступила:

– Нет так нет. Попробую сама. Начинать ведь с чего-то надо?

Но Ленни все-таки ответил.

– Если один способ тебе помочь, Никки. Но он тебе не понравится.

– Какой? – я с энтузиазмом подалась вперед.

Опять этот странный оценивающий взгляд.

– Поговорим об этом завтра. И не спорь.

Мы въезжали в Тодрен.

Тодрен был довольно крупным городом, самым большим в долине Пилот. С холмов мы увидели большую его часть: улочки левобережного Тодрена с крепостью наверху занимали едва ли не половину крутого скального холма. На правом же берегу реки строений было заметно меньше, да и улицы здесь были ровнее и сходились в одной точке – на площади перед мостом. Именно мост и был главной достопримечательностью города. Каменный мост, соединяющий обе половины Тодрена, был высоким – такому не страшно никакое половодье, а такое, судя по отметинам на стенах набережной, бывало нередко. Полукружия арок пролетов возвышались над водой так высоко, что под ними мог проплыть приличный баркас, вот только река была такой быстрой и бурлящей, что ни одно судно не смогло бы удержаться на воде и не разбиться вдребезги, или хотя бы не перевернуться.

На обоих концах моста возвышались башни; сквозь арки в их чреве на другой берег реки тек бесконечный поток пеших путников, всадников, колясок и повозок…

Долгая дорога утомила нас и теперь, на закате дня, когда мы добрались до моста, я вполне обоснованно предвкушала долгожданный отдых в приличной гостинице на другой стороне реки – в той части города, что даже на первый взгляд выглядела и богаче, и чище, и опрятнее. Но нам не повезло: согласно здешним правилам, как только солнце закатывалось за горы, решетки в башнях опускались и мост запирался до утра, до восхода солнца, а те несчастливцы, что задержались не на том берегу, вынуждены были коротать ночь там, где остались, ибо другого моста в городе не было, а до ближайшего брода пришлось бы ехать многие мили по не самой лучшей дороге. Рисковать ломать ноги лошадям на камнях мы не стали, да и не было у нас необходимости спешить, посему на ночь мы остались в правобережном, Нижнем, как здесь говорили, Тодрене. Но поскольку не одни мы оказались в подобном положении, то на собственном опыте смогли убедиться, сколько барышей приносят всего лишь две опущенные железные решетки и запертые ворота: все ближайшие к мосту гостиницы оказались переполненными, а в «неближайших» не оказалось приемлемых для ночевки мест – спать в общем, полном блох зале рядом с пышущим луком кузнецом с одной стороны и храпящей бабусей с выводком цыплят в плетеной корзинке с другой я напрочь отказалась. В конце концов мы нашли ночлег на окраине Тодрена, под внешней городской стеной. Комнаты были далеко не лучшими, зато отдельными, а вот еда оставляла желать лучшего: на ужин подали жаркое, подгоревшее снаружи и не прожаренное внутри, и прогорклую кашу – кухарка на этом постоялом дворе явно с трудом представляла, что нужно делать с продуктами. Возможно именно поэтому гостиница и не была переполнена, как остальные. Во всяком случае спать я легла полуголодной, но резонно подумала, что уж лучше так, чем замерзать где-нибудь под открытым небом с сытым желудком.

Чуткий сон мой, однако, долгим не был. Далекий колокол на другой стороне реки как раз отзвонил полночь, когда в дверь мою постучали. Я спешно подтянула фитилек масляной лампы и босиком прошлепала до двери, чтобы снять засов.

В дверях стоял Ленни и был он мокрым с головы до пят.

– Ленни! Что случилось?

– Сорвался в реку, – беспечно отмахнулся мужчина, снял шляпу и стряхнул с нее воду, – Это неважно.

– Неважно? Ты смеешься? Ты же простудишься!

– Сейчас я серьезен больше, чем когда-либо, Никки. У нас есть проблемы похуже, чем ночное купание и боязнь простуды.

– Проблемы? – переспросила я упавшим голосом.

– Ты только не волнуйся, хорошо? Обещаешь держать себя в руках?

После таких слов в голове обычно выстраивается стройная картина неминуемого и очень скорого конца света. Я сдавленно кивнула и поплотнее укуталась в одеяло. Ленни скинул мокрый плащ, подошел к моей кровати, присел и осторожно взял меня за руки.

– Валдес в городе.

Я шумно выдохнула.

– Откуда ты знаешь?

– Я решил прогуляться по городу, осмотреться там-сям. И увидел, как в городские ворота въехал конный отряд. Это были сыскари, Никки, я узнал их. Около трех десятков солдат и парочка штатных магов с Главенствующим магом Имперского сыска во главе. Да-да, я и сам не могу поверить в то, что Угго Валдес самолично пересек пол-империи и приехал в Тодрен! Это для него немалый подвиг.

Ироничный и беспечный тон речей моего спутника никак меня не успокоил. Наоборот.

– Откуда? Откуда он здесь? – неожиданно для самой себя взвизгнула я и попыталась выдернуть руки из пальцев Ленни. Мне это не удалось, – Как он узнал, что мы здесь? Как?

– Успокойся, Никки, – неожиданно оборвал меня Ленни таким властным тоном, что я, пристыженная, умолкла.

– Успокойся, – хмуро, но куда мягче повторил Ленни, и на выразительное лицо его с крупными чертами легли резкие тени, – Лучше бы тебе ничего не рассказывать – ты слишком… остро все воспринимаешь. Я говорю тебе о Валдесе только потому, что ты должна знать и понимать, какая опасность нам грозит. Еще не все потеряно. Я вытащу нас. Меня Валдес здесь не видел, тебя тоже. Мы проскользнем у него под носом незамеченными.

Меня всегда коробил этот покровительственный и самоуверенный тон Ленни, однако я понимала, что он прав.

– Но как он здесь оказался? – сдавленно и намного спокойнее спросила я, – Ты же говорил, что погони нет. Как же он узнал, куда я отправилась? Это связь между опекуном и подопечной? Или какой-то магический след? Ты же говорил, что следа не будет!

– Насчет связи ничего не могу сказать, Никки, – с сожалением улыбнулся Ленни, однако глаза его оставались холодными ледышками, – Но магического следа за нами нет – в этом я ручаюсь. Думаю, Валдес знает, куда я иду.

– Знает? Что ты не договариваешь?

– Думаю, я должен кое-что тебе рассказать.

– Давно пора, – хмыкнула я под испытующим взглядом своего спутника. Между тем Ленни не спешил. Долгих пару минут он просто молча смотрел на меня, потом встал, пошарил за пазухой и достал знакомый мне узелок с реликтами.

– Ты помнишь землетрясение в начале лета?

Я пожала плечами – нет, никакого землетрясения я не помнила.

– Ах, да! Вельм слишком далеко, а в столице редко интересуются тем, что не затрагивает их лично. Но землетрясение было, и центр его был на юге. Почему я завел об этом разговор? Сейчас поймешь. Несколько месяцев назад, в начале лета, я нашел Ниннесут. Я говорил тебе о городе Эрранага, но не сказал о том, что случилось, когда я там побывал. До сих пор никто толком не знал, где находится Ниннесут. О нем известно было только приблизительно, хотя существуют карты, как туда добраться, описания и прочая чушь. Все это враки. Все карты сходились только в одном – долина реки Трайм, но оттуда мало кто возвращался, чтобы подтвердить это. Этой весной я дошел до Трайма. И нашел там развалины. Но это был не Ниннесут.

– Почему ты так уверен?

– Не знаю, как объяснить, – Ленни пожал плечами и принялся аккуратно развязывать узелок с реликтами, – Узкие улочки, крохотные домишки. Эрранаг не захотел бы жить в таком убогом городишке, как мне кажется. Ниннесут должен быть велик и просторен. Там должны быть широкие улицы и величественные здания. Там царила небывалая роскошь, Никки. Там правила магия, и жить там было удобно – отбросы не валялись на улицах, вода в каналах была чистой, а мостовые не утопали в грязи. Вот такой Ниннесут я искал. А еще там был дворец Эрранага. Дворцы Эрранага! Красивое, мощное, укрепленное и недоступное неприятелю здание. Вот что я понимал под Ниннесутом, Никки. Именно этот Ниннесут я и искал, а не жалкие развалины у реки.

– И все-таки ты его нашел?

– Несколько месяцев я жил в горах и искал заброшенные дороги. Если Ниннесут существовал, к нему должны вести хорошие дороги – так я рассудил. И в конце концов я нашел старую кладку. Мощеная каменными плитами дорога вела от реки вверх, в горы, местами теряясь под завалами, засыпанная песком и сором. Но она там была. Дважды дорогу пересекали глубокие ущелья. Чтобы перебраться через них на другую сторону, у меня уходили недели. Но я добрался. Я видел Ниннесут, Никки. И он был именно таким, каким я его и представлял. Как ты понимаешь, я искал его не просто так. Мне нужны сокровища Эрранага.

– А они действительно существуют?

– Я уверен в этом. Если древние карты не верны, это не значит, что в рассказах о Ниннесуте все лживо. Со времен Эрранага сохранилось одно старинное предание о том, как один человек попал во дворец императора. Половину текста прочесть уже невозможно, но кое-что различимо. Так вот, человек рассказывает о тысячах богатых покоев, через которые ему пришлось идти, о таком большом чертоге, что люди на другом его конце выглядели как муравьи, о лике самого Эрранага – к тому времени уже дряхлом и старом, однако вполне еще сильном и не впавшем в старческое слабоумие. За услугу, оказанную императору, Эрранаг предлагал человеку награду: именно ради этого того призвали во дворец. Я не буду перечислять дары, которые предлагались тому человеку. Достаточно одного: Эрранаг взял в руки ключ, висевший на золотой цепи у него на груди, и предложил человеку спуститься в сокровищницу, чтобы выбрать дар себе по вкусу.

– И что сделал тот человек?

– Разумеется, отказался, – ворчливо пояснил Ленни, – поскольку вовремя понял, что Эрранаг его проверяет. Вассалу не полагается проявлять собственную волю, он может только согласиться с тем, что предлагает сюзерен. Потому он просто заявил, что примет все то, что даст ему господин. И получил мешок золота по весу собственного коня.

– Неплохая награда, – хмыкнула я.

– И говорит о том, что с золотом Эрранаг расставался вполне легко. Но в этой истории главное не золото, Никки, а ключ, без которого в сокровищницу не попасть. Этот ключ.

Из узелка с реликтами Ленни достал несколько обернутых в лоскуты шелка предметов, и по мере того, как он освобождал их от ткани, удивление мое росло. Небрежным движением пальца мужчина сдвинул вместе знакомый мне реликтовый жезл, тусклого металла кольцо, принесенное Зябликом, и странного вида наперсток с ребристыми бородками, о назначении которого я не догадывалась. До сего момента. Все три предмета, лежащие рядом, воедино вполне узнаваемо составляли ключ, у которого не хватало разве что фигурной головки: «наперсток» определенно подходил к одному концу жезла, а кольцо определенно было создано, чтобы скрепить одно с другим.

– Не хватает головки, я знаю это, – словно прочтя мои мысли, кивнул Ленни, – Придется обойтись без нее.

– Так ты знаешь, где дверь, которую открывает этот ключ?

Ленни пристально на меня посмотрел, потом снова кивнул, вторя собственным мыслям.

– Знаю. Я был там. Я догадывался о ключе, но думал, что могу попытаться обойти замок.

– Звучит не слишком обнадеживающе.

– Если бы я знал, к каким последствиям это приведет, то поостерегся бы лезть так напролом. Оказалось, у наследия Эрранага есть хранители. По крайней мере они такими себя считают. Это какое-то горское племя, проживавшее в окрестностях Ниннесута со времен смерти Эррагана – якобы он наказал им хранить то, что скрыто в недрах Ниннесута. Они убивают любого человека, который посмеет забраться в развалины. Вот почему о Ниннесуте было так мало известно. Просто никто оттуда не возвращался. Мне удалось сбежать чудом!

– От горского племени?

– Очень воинственного и опасного горского племени, Никки, к тому же вооруженного реликтами. Справиться с потомственными магами, всю свою жизнь положившими на то, чтобы отгонять чужаков, не так-то просто!

– Что же позволяет тебе считать, что сейчас ты справишься? – с долей скепсиса рассмеялась я, – Ключ? Он обладает какой-нибудь особой силой?

– Не в этом дело, Никки. Не в ключе дело. И даже не в золоте Эрранага. Когда я был в Ниннесуте, мне удалось пробраться вглубь пещер под развалинами крепости Эррагана и почти добраться до сокровищницы. Там хранители и загнали меня в ловушку. Я не слишком сильный маг, Никки, но смею надеяться, ловкий. Я обманул их. Я заставил их сражаться друг с другом. А потом случилось нечто странное. Не знаю, как и почему это случилось, хранители переусердствовали, я поджег не то, что надо, или просто так совпало, но в подземельях произошел взрыв. А едва я выскочил на поверхность, как горы сотрясло землетрясение. Я до сих пор удивляюсь, как я выжил. Землетрясение разрушило многое из того, что еще можно было разрушить, так что Ниннесут остался грудой руин, когда я его покидал. А до того, как уйти, я спустился вниз. Как ни смешно сказать, но стены сокровищницы выдержали. Я не смог открыть замок ни до землетрясения, ни после него. Я понял, что без ключа сделать это невозможно. И я вернулся в Вельм, чтобы найти части ключа. Тогда я хотел только одного – добраться до сокровищ Эрранага. Но теперь кое-что изменилось.

В этот момент Ленни освободил от кусочков шелка все остальные реликты, за чем я наблюдала с немалым интересом, сгреб предметы в горсть и бросил их обратно на стол.

– Смотри, – только и сказал Ленни, не отрывая от меня глаз.

Несколько секунд ничего не происходило. А затем реликты вдруг дрогнули, чуть качнулись на месте и развернулись вокруг своей оси. Один конец знакомого мне жезла указывал теперь на правый край окна, как и странный треугольный костяной нож с металлической рукоятью в виде спящей кошки, и ничем не примечательное веретено с основательно истертыми боками. И искусно вырезанный из светлого дерева кораблик повернулся носом к окну, и выгнутый дугой гребень сдвинулся примерно на ноготь в ту сторону, а потом медленно закачался на столешнице, как позабытые ребенком качели. Даже ажурная, черного металла цепь или своеобразное ожерелье, которое я раньше у Ленни никогда не видела, вытянулась в струнку…

Мужчина собрал реликты и снова бросил их на стол. И опять странные магические предметы развернулись так, словно их тянуло магнитом. В одну сторону.

Я вопросительно выгнула бровь.

– Это стало происходить где-то месяц спустя после землетрясения. Всегда одно и то же. И чем мы ближе к Ниннесуту, тем сильнее.

– И как ты это объясняешь?

– Думаю, от землетрясения в сокровищнице что-то повредилось. Заработал какой-то мощный реликтовый артефакт – он и притягивает к себе реликты поменьше.

– И что это за артефакт?

– Откуда мне знать? Я говорил со многими знающими людьми, но догадка нашего старого доброго Олеуса кажется мне наиболее правильной. Он меняет погоду, Никки.

– Погоду? – я не скрывала ошеломления и Ленни снисходительно улыбнулся.

– Да, моя простушка, погоду. Небывалая засуха в Линее, тройное землетрясение в Одумасских горах, наводнение в долине Наррот, необычайно короткий и мягкий Йердас, холодная зима в Вельме. Может, это просто совпадение, может, мы многого еще не знаем. А может, артефакт внутри сокровищницы Эрранага вызовет ураганы и сметет с лица земли города? Или раздавит чудовищной волной? Про Эрранага рассказывали многое, и не последним делом о том, как он изменил погоду в этом мире.

– Но ведь это как-то нужно остановить.

– О да, именно это я и хочу сделать. Нужно добраться до сокровищницы, открыть ее и остановить артефакт. Или наоборот запустить его? Боюсь, если не сделать этого, землетрясения, ураганы, наводнения будут только усиливаться и в конце концов уничтожат нас.

– Значит, любой человек, у кого есть реликт, теперь знает, где Ниннесут?

– Верно, Никки. Соперников у меня будет много, и мало кого из них волнует, что случится с этим миром, – с мрачным пафосом произнес Ленни, а глаза его сверкнули холодным блеском, – Здесь я подхожу ко второй части моего рассказа. Я давно искал части ключа, как ты понимаешь, много лет, но только после поездки в Ниннесут занялся этим всерьез. За нижней частью с бороздками мне пришлось съездить в Кох этим летом. Скрепляющее кольцо, как я узнал, выкрал вор по имени Зяблик. Продавать свой реликт он не захотел, пришлось предложить ему участвовать в походе к Ниннесуту… Впрочем, о Зяблике ты и сама все знаешь. А средняя часть ключа, известная как жезл, находилась в Вельме. И об этом было известно не только мне. Жезл искали многие, в том числе и Угго Валдес. У меня с ним были личные счеты. Однажды я оставил Главенствующему магу на память один шрам – этого он никак не может мне простить. А потом выяснилось, что мы ищем одно и то же – ключ Эрранага. Вот тогда его сыскные псы и встали на мой след. Это случилось летом, тогда мне удалось оторваться от них и уплыть в Кох, но как только я вернулся, я знал, что меня будут искать: сыскари всегда обнюхивали каждый прибывающий в Вельм корабль и вряд ли когда-нибудь прекратят это делать. Так что я знал, что времени найти жезл у меня будет очень мало. Валдес знает про Ниннесут столько же, сколько и остальные – карты, предания, легенда о ключе Эрранага. Его псы пару лет назад уже отправлялись на поиски города, но не вернулись. Валдес не слишком старался в поисках, но в начале лета по Вельму прокатился слух, что жезл где-то в столице. Подозреваю, тот человек, что когда-то продал жезл Кобу, понял, что за ценная вещичка этот жезл, и проговорился кому-нибудь. Или не Кобу, что куда вероятнее. Как жезл попал к старику Кобу – не знаю и вряд ли когда-нибудь узнаю. В Вельме не так много торговцев реликтами, так что рано или поздно Валдес вышел бы на Коба и вытряс бы из него жезл, но старик помер и о его барахле не вспомнили. Так что и Валдес, и Рейнос стали искать не жезл, а того, кто способен этот жезл отыскать. То есть меня. Пока я ездил в Кох за частью ключа, Рейнос навестил всех людей, с кем я хоть словом перекинулся в Вельме. Так он вышел на Олеуса.

– Это он убил старика?

– Наверняка. Олеус знал, куда я отправился, но сказал он об этом людям Рейноса или нет – значения не имеет. Его все равно убили. Бедный старый зануда!

– Он не зануда! – возмутилась я.

– Да? – в глазах Ленни горел насмешливый огонек, – Пусть и так. Он был помешан на Ниннесуте, вечно о нем болтал. Все мечтал отправиться на его поиски. Искал любые вещи времен Эрранага, любые записи. Это его стараниями стала известна древняя легенда о ключе. Это он разыскал несколько лет назад древний манускрипт и перевел его. А не будь он так болтлив – остался бы жив.

– Он кого-то очень боялся, – задумчиво заметила я, вспоминая две наши странные встречи.

– На его месте я бы тоже боялся. Оказаться между Угго Валдесом и мальчиками Рейноса – не каждому так повезет.

– Разве не странно, что ты оказался там, когда я надумала отнести реликты к господину Олеусу? – пробормотала я.

– Тогда и я подумал, что ты не та, за кого себя выдаешь. Больно все гладко выходило. Мне позарез нужен жезл, а тут ты его приносишь. Что я должен думать?

Странно жесткий тон его слов удивил меня, я недоуменно вскинула взгляд.

– Совпадение.

– Точно, – насмешливо кивнул Ленни, – именно это и пришло мне в голову. Олеус убит. Женщина с редким магическим даром приносит мне часть ключа Эрранага. За нами гонятся люди Валдеса. Совпадение?

Речь стала еще жестче. От демонстрируемой мужчиной угрозы я внутренне подобралась, но промолчала. Чего он добивается? Что все это значит?

– Ты была или человеком Рейноса, или Валдеса, который таким образом решил вызнать у меня, где остальные части ключа. Но чьим именно?

– Я не была ничьим человеком.

– Три дня я следил за каждым твоим шагом, девочка моя, – не обратив ни малейшего внимания на мои слова, жестко и напористо продолжал Ленни, – Рейнос сам пришел к тебе в лавку – это, надо признать, слишком большая честь для мелкой сошки, которой я тебя считал. Поэтому я никак не мог решить: или ты крупная фигура, которую Рейнос считает равной себе, или совершенно непричастный к братству человек, которого Рейнос самолично взялся запугать. Так что я решил еще понаблюдать за тобой. И увидел, как Валдес встречается с тобой на пирсе рядом с кораблем, на котором я приплыл. И опять я никак не мог решить: так кто же ты? В чьей игре играешь?

Глаза у Ленни были холодные и жестокие, а губы кривились с горечью.

– Ну и как? Узнал? – хмуро поинтересовалась я.

– Я прихожу к тебе в лавку, – по-прежнему игнорируя мои вопросы, продолжил Ленни, – А спустя несколько минут туда же вваливается отряд людей Валдеса. Так это совпадение или расчет? Я не знал, что и думать. А если ты играешь в свою собственную игру и втягиваешь в нее меня?

– И поэтому я чуть не убила Пехеба? Чтобы втянуть тебя?

– Но ведь не убила. Это сделал я. Валдесовский волкодав мне мешал. А ты его пожалела.

– Чушь, – фыркнула я.

– Ну, это ты так сейчас говоришь. А в лавке ты вела себя по-другому. Ты плакалась, что Валдес тебя притесняет, но как только я предложил тебе выход – бежать – ты испугалась. И чего испугалась? Не того ли, что без поддержки Валдеса останешься со мной один на один? Ты хотела заманить меня, сдать сыскарям, но боялась ты не Валдеса, а меня!

– Разумеется, я боялась тебя! Тебя я знала ничуть не лучше опекуна Угго!

– А сейчас знаешь?

– Не уверена.

– Вот и я в тебе не был уверен. Поэтому и я взял тебя с собой. Чтобы ты была под моим присмотром. Людей с твоим даром, милая, всегда лучше держать под присмотром.

– Что же заставило тебя передумать? Ведь ты не стал бы рассказывать мне все это, если бы не передумал?

– Не совсем. Я все еще не знаю, что и думать. Иногда ты кажешься невероятной простушкой, а порой настолько разумна и проницательна, что я теряюсь. Иногда я думаю, что тебя любой обведет вокруг пальца, а в другой раз мне кажется, что ты хитра как бестия и это я у тебя на крючке. Так что же ты такое, Плетущая?

– То же хочу спросить и у тебя, Лейн Тристран. Или как там тебя на самом деле. Какие тайны скрываешь ты?

– Многие, моя милая девушка. Такое тебе даже не снилось. А ты действительно потеряла память? Или удачно скрываешь это?

Я промолчала. Что толку говорить, если тебе не верят! Странное дело, я все это время беспокоилась только о том, что не могу понять Ленни, не могу довериться ему, а он, оказывается, терзался куда большими сомнениями насчет меня.

– Так ты все еще хочешь, чтобы я тебе помог? – после долгой паузы спросил мой спутник.

– Да.

– Ты не боишься, что тебе придется полностью мне довериться?

– А мне надо тебя бояться?

– Разумеется, – Ленни выглядел удивленным, – Я далеко не безобиден, ты и сама это знаешь. Но причинить тебе вред не хочу. Правда не хочу.

Я долго молчала.

– В чем я должна тебе довериться?

– Есть один способ… скажем так, проникнуть в разум другого человека. Я мог бы временно управлять твоей волей и твоим даром, пока ты не научишься делать это сама.

– Нет.

– Я так и думал.

– Мне достаточно и того, что я на привязи у Валдеса!

– Я все понял, Никки, не надо кричать! Нет так нет – справляйся сама. Когда я доберусь до Ниннесута, мне понадобятся любые союзники, потому что обойти хранителей и пробраться в сокровищницу будет еще труднее, чем раньше. А остановить артефакт надо! Если еще не поздно! Я бы вообще тебе ни о чем не рассказывал, но мне нужна помощь. А если ты отказываешь мне в такой мелочи…

Замолчал, сердито сопя. Раздраженно стянул мокрый камзол и остался в рубахе, прилипшей к телу. Волосы его большей частью высохли, отдельные их пряди упрямо падали лицо, а мужчина раздраженно их откидывал. Но вряд ли замечал это. Шнуровка рубахи на груди его была распущена, и влажная ткань скорее подчеркивала рельефность тела, чем скрывала его. Красивого и сильного тела, между прочим. Странно, что я только сейчас обратила внимание на то, что давно уже перестала стесняться Ленни. Вот он никогда и не чувствовал неловкости рядом со мной, а мне поначалу трудно было привыкнуть к обществу мужчины. К тому, как умывается у ручья, обнажив торс; как переодевается, для приличия всего лишь отвернувшись, как спит… В дороге трудно избежать неловких ситуаций, но я давно перестала обращать на подобное внимание. Он был мне как брат, старший брат. А у сестер с братьями куда меньше условностей в отношениях. Ему, например, я могла бросить в лицо то, что не посмела бы сказать ни одному другому человеку. Невежливо – это еще мягко сказано.

– Послушай, Ленни, я хочу тебе помочь, но я никому не позволю…

– Все, все! Не будем больше об этом вспоминать! Это неудачное предложение, признаю, но другого у меня нет.

– Жаль.

– Мне тоже. Но Валдеса все равно как-то обойти надо.

– О, Валдес, я как-то и забыла о нем. Ты, кстати, хотел объяснить, почему он здесь.

– Причин может быть две, – Ленни говорил быстро, четко и резко. Очевидно, я очень его разозлила, но согласиться на его безумное предложение никак не могла. Не удивительно, что Ленни выглядел, как оторванный от драки и запертый в стойле бык, – Первая – Валдес идет по твоему следу. Как я ни старался тебя скрыть, но после нашей последней встречи с Рейносом, в эфире стоял такой магический звон, что не услышать его мог только глухой. Удивлюсь, если за нами не снарядили пол-империи в погоню.

– А вторая? – бесцветно спросила я.

– То, что Валдес оказался в Тодрене одновременно с нами, может говорить и о другой возможности. Валдес идет за мной, точнее, за жезлом. Еще точнее – в Ниннесут. А поскольку единственная хорошая дорога на юг проходит через Тодрен, Валдес оказался здесь в то же время, что и мы, просто случайно.

– Одна дорога?

– Да, Никки, на юг из Внутренней Дарвазеи ведет только одна дорога. И переправа здесь только одна. У этой дурацкой речки есть один очень существенный недостаток: очень высокие скалистые берега и сильное течение. На многие мили вверх и вниз по течению нет ни одного моста или брода. Здесь не ходят паромы. А все потому, что власти Тодрена никому не позволяют заниматься частным перевозом и очень бдительно следят за тем, чтобы деньги за переправу поступали только в городскую казну. Император даровал городу такое право и город не собирается упускать свою выгоду, позволяя кому бы то ни было переправляться бесплатно.

– То есть, перебраться на другой берег можно только здесь?

– Можно попытаться переплыть, – хмыкнул Ленни и придирчиво осмотрел свою влажную еще одежду, – Но я бы не советовал. Еще можно сделать солидный крюк на восток. Там, говорят, есть один нелегальный паром. Если, конечно, его еще не прикрыли. Но мы в любом случае потеряем несколько дней.

– Ну и ладно.

– Я бы не хотел терять ни дня. К тому же нам вряд ли удастся выехать из города незамеченными.

А вот это замечание было существенным. При въезде я заметила у городских ворот с десяток стражей, но тогда мы не были для них желанной дичью. А что будет, если к стражам добавятся сыскные псы? А они наверняка добавятся – Валдес вряд ли упустит из виду такую важную штуку как городские ворота. Просто из предусмотрительности, даже не зная, что мы уже внутри.

– Так что же мы будем делать?

На самом деле мне уже было неважно, за кем из нас двоих Валдес явился в Тодрен – за мной или Ленни. Одного взгляда на меня опекуна Угго хватит для того, чтобы кошмар прежних дней вернулся. Я не могла этого допустить. Но не могла и расстаться с Ленни, как ни прискорбно было это сознавать – без него я чувствовала себя беспомощной. К тому же открытие, что Ленни не такой уж и эгоистичный и преследует благие цели, заставило меня задуматься. История об артефакте, меняющем погоду, могла оказаться правдой, а это означало, что нам действительно угрожала опасность. И чем больше я об этом думала, тем больше верила его словам. Не помочь Ленни я просто не имела права.

И когда этот лукавый вор и пройдоха успел так прочно вплестись в мою жизнь?

– Прорываться будем завтра поутру. Я кое-что придумал.

– А может, уйдем прямо сейчас?

Ленни покачал головой.

– Нет. Разве что без сумок и лошадей. Можно попытаться перелезть через городскую стену.

– Тогда попытаемся? Я смогу!

– Без лошадей далеко не уйти, Никки. А купить не на что. Я собирался сегодня перекинуться в кости.

Едва дослушав фразу, я поспешно схватила собственное платье и выгребла из потайного карманчика золотые монеты. Ленни с укоризной покачал головой, протянул руку и бережно сжал мою ладонь в кулак.

– Спрячь их до худших времен, Никки. Я еще способен кое-что придумать без того, чтобы брать деньги у женщины.

От такой галантной фразы я непроизвольно прыснула от смеха: после стольких случаев мошенничества, которые я могла наблюдать, рыцарское признание Ленни звучало нелепо. Однако несвоевременный смех мой, похоже, сильно задел лучшие чувства мужчины.

– И тебе придется очень постараться, чтобы не рассердиться, моя милая, – на лице Ленни не было и следа веселья.

– Опасаешься, что я нас выдам?

– Валдеса не стоит недооценивать. Он знает, что я маг, и уцепится за любой магический всплеск, который учует сам или его маги. Равняться с ними я не могу и не буду, а твои магические способности бесполезны – они слишком непредсказуемы. Так что единственный наш шанс – это перестать быть собой.

– Это не так уж трудно, – улыбнулась я и попыталась разрядить обстановку, отделавшись шуткой, – Если вспомнить, что я не знаю, кто я. А тебе не привыкать.

Шутка явно не удалась, ибо Ленни, к тому времени шедший к двери, резко обернулся и свирепо уставился на меня:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты никогда не скрывал, что живешь обманом. Тебе не привыкать к маскараду. Одной маской больше, одной меньше, какая разница?

Ленни несколько секунд озадаченно рассматривал меня, словно неизвестную букашку, затем развернулся и буднично произнес:

– Нам рано вставать. Будь готова с рассветом.

Предложенный мне маскарад отнюдь не изменил моей сути. Ленни нашел мне одежду мальчика, волосы я спрятала под огромную шляпу, ноги сунула в тяжелые башмаки с деревянными подошвами, плечи мне отдавливали два жестких короба, несомненно, с камнями. Пожилая дама, слугу которой я изображала в это утро, ворчала всю дорогу до моста, а когда невыспавшийся стражник у ворот безразлично протянул жестянку для сбора подорожной пошлины, громко обругала его и хорошенько отметелила ручкой от зонтика, прежде чем опустила в прорезь две мелкие монеты. На выходку старухи внимания обратили мало, как и на щуплого мальчишку, скромно топтавшегося рядом с ней. То есть, меня.

Ни Валдеса, ни его псов я так и не заметила, что было хорошо по крайней мере с одной стороны – может, и я никем не замечена. Не знала я, и где Ленни – мы уговорились идти каждый своим ходом, а если случайно встретимся на мосту – то стараться «не узнавать» друг друга. Мне, впрочем, сделать это было совсем не сложно, поскольку я мало что видела дальше носков своих башмаков.

Я семенила за своей «хозяйкой», безо всякого притворства сгорбившись под тяжестью неудобной ноши и с унынием выслушивая ее бесконечные жалобы и стенания. Не знаю, где Ленни ее выкопал, но старуха оказалась сущей ведьмой: она поправляла каждый мой шаг, колотя ручкой своего чудовищного зонтика по моим лодыжкам, осыпала бранью любого, кто оказывался у нас на пути, и постоянно напоминала о неимоверной ценности своих дурацких туфель, которые кроме как в Верхнем городе никто и починить не может. Этого я никак не могла понять – туфли должно быть сделаны из камня или из железа, раз короба такие тяжелые?

Мост был достаточно широк и просторен, чтобы по нему могли спокойно разъехаться две солидные кареты, но толчея в этот час оказалась ужасной – на что и рассчитывал Ленни. Из-за обилия народу, с рассвета дожидавшегося, когда поднимут привратные решетки, у башен было не протолкнуться, да и на самом мосту трудно было сделать шаг в сторону и не наступить на какой-нибудь болтающийся постромок, не задеть чужую поклажу, не толкнуть корзину с истошно гогочущими гусями… Идти порой приходилось медленно и я уже втихомолку ругала этот мост, этот город и эту дрянную старуху на всякий лад, пока людской поток не вынес нас ко второй башне, ведущей прямо в Верхний город. Мы вошли под высокую арку, в проеме которой открывался вид на довольно просторную прибашенную площадь. Там тоже было шумно и кучно: мычали коровы, пищали цыплята, ругались люди – два возчика едва не дрались, сцепившись колесами своих повозок и не желая уступить один одному… Тогда я и заметила их. Были ли это люди Валдеса, я не знала, но они явно что-то высматривали, вытягивая шеи и внимательно оглядывая каждого человека, выходящего из-под арки. Их было двое, по крайней мере видела я двоих, по одному с каждой стороны арки. На них не было мундиров сыскарей, да и вообще никаких отличительных знаков. Но то, что эти двое непритязательно одетых и не выделяющихся в толпе мужчин – не просто праздные зеваки, было понятно хотя бы по тому, как неприязненно косились на них обычные городские стражи, стоявшие тут же в обнимку с алебардами. Стражи наверняка не стали бы терпеть рядом с собой тех, кто по положению ниже их, так что сомневаться в значимости «соглядатаев» не приходилось.

Миновать их было невозможно, но меня ли они ищут? Есть ли им дело до мальчишки, волокущего кошелки ворчливой старухи? Ленни уверял, что магический амулетик, висящий у меня на шее, не заметит никто, но он скроет меня от острого нюха мага-поисковика, если таковой окажется рядом. И если, разумеется, я сама себя не выдам. А я очень старалась. Опустила пониже голову, скрывая волнение и блеск глаз полями широкой войлочной шляпы, сгорбилась и тяжело шла вперед, мечтая поскорее проскочить опасную теснину. Чтобы успокоиться, мурлыкала себе под нос легкую песенку…

Я уже почти вышла из-под свода арки и ступила на истертые тысячами подошв неровные камни мостовой, как случилось неожиданное. Кто-то сильно толкнул меня сзади. Трудно было сообразить, случайно это произошло или толкнули меня намеренно, однако на ногах я не удержалась. Тяжелые короба понесли меня вперед, нога зацепилась за железную скобу, торчавшую на месте стыка скрепляющих решетку башенных ворот деревянных балок, и я не успела опомниться, как оказалась на мостовой. Бечевки, скреплявшие бока плетеных коробов, лопнули, крышки отскочили. Раздался глухой звон разбившейся керамики и следом за парой изрядно поношенных туфель на камни вывалились жалкие осколки лопнувшего кувшина. Мощный сивушный аромат ударил мне в нос, а щека моя, впечатавшаяся в булыжник, поплыла в волнах дешевого бренди.

Старуха завизжала и затопала ногами, и попыталась дотянуться до меня ручкой своего зонтика, спешащий по своим делам народ приостановился посмотреть, что же случилось, зеваки вытягивали шеи, хохотали и показывали пальцем на раздосадованную женщину, не знающую, злиться ли ей или сбежать, гордо и невозмутимо задрав нос… А между тем шляпа моя отлетела и русые косы, от удара высвободившиеся из шпилек, разметались по булыжникам.

– Девка! – вдруг радостно закричал один из «соглядатаев», тыча в меня пальцем, – Вот она, девка, переодетая пацаном!

– Она это, она! – подхватил второй, – Господин Мурс! Сюда!

Толпа все еще хохотала, когда откуда-то сбоку в нее врезался высокий мужчина в темном дорожном плаще. Знак на цепи, висящей у него на груди, не оставлял сомнений в принадлежности господина Мурса к славному племени сыскарей, мрачно-свирепое выражение аскетично-худого и подвижного лица предупреждало неосторожных о том, что не стоит стоять на пути у ищейки, а пучок магических амулетов, зажатых в вытянутой вперед руке, явно свидетельствовал о профессии мужчины.

– Дорогу! – громогласно затребовал маг, без колебаний расталкивая зазевавшихся толстых теток и приземистых мужичков так, что на долю едва поспевающих следом за ним трех молодых мужчин в черных мундирах сыскных псов ничего не оставалось, – Все прочь! Она ведьма! Опасная ведьма! Если кого она загубит – пеняйте на себя!

Зевак как ветром сдуло, даже стражники испуганно отступили назад, в спасительную сень караулки. И даже моя сварливая старушка, вооруженная зонтиком и злобным языком, постаралась поскорее сбежать и забыть про свои бесценные, ненаглядные туфли. Я бы тоже хотела сбежать, но мне не дали. Двое сыскарей умело подняли меня на ноги и завели за спину руки. От боли я поморщилась, но старалась не злиться.

– Почему вы меня схватили? – очень, очень спокойно и любезно спросила я, – Что я такого сделала?

– А с чего это тебе мальчишкой переодеваться? – ехидно поинтересовался господин Мурс, тыча мне в нос свои дрянные амулетики. Воняло от них какой-то тухлятиной и застарелым потом. Впрочем, я теперь воняла не лучше и осознание этого помогло мне сохранить спокойствие.

– Да кто ж девицу наймет в носильщики? – вовремя не вспомнив про отведенные назад руки, я попыталась пожать плечами, а в результате только скривилась от боли, – Подзаработать маленько хотела. Только и всего.

Маг, по-прежнему на вытянутой руке настороженно наставляющий амулеты, подозрительно оглядел меня сверху донизу. Раздумывал он довольно долго, целых несколько секунд, отчего в моей голове промелькнула маленькая искорка надежды… Но тут со стороны арки послышались недовольные крики: пока сыскари разбирались со мной, стражи сдерживали поток горожан, спешащих перейти мост, а потому очень скоро у башни и с той, и с другой стороны образовался затор. Особо нетерпеливые пытались прорваться вперед, а тех, кто были впереди, стражи толкали назад… Скоро в ход пошли алебарды, а над толпой поплыли дивные звуки изощренных ругательств… Это, впрочем, заставило мага одуматься и действовать. И действовал он решительно. Я даже не успела охнуть, как он содрал с моего правого плеча рукав!

– Вот! – торжественно рявкнул господин Мурс, тыча пальцем в розоватый шрам валдесовской метки, – Это она! Ведьма!

Сзади сквозь кордон стражников напирал и шумно возмущался задержкой ничего не понимающий народ, визжали свиньи, дурным голосом кричала какая-то тетка, этому гвалту обиженно вторила лошадь. Молодой сыскарь за моей спиной громко сопел и дышал перегаром мне в шею, а его руки не только удерживали мои локти, но умудрялись и похотливо их тискать… Я очень старалась, честное слово, очень. Я уговаривала себя. Я убеждала себя, что лучше промолчать, быть покорной. Лучше пусть они отведут меня к Валдесу… Лучше? Лучше?!!

Не знаю, как это случилось. Переход был так скор, что я едва успела его осознать. И если последние несколько дней я, хоть и балансировала на этой грани, однако все же могла возвращаться в реальный мир без особых разрушений, сегодня было не так. Я вошла в состояние магического видения разъяренной фурией, и мгновенно мое тело заполнила сила. Я еще успела подумать о том, как удивительно изящно оплетаются вокруг меня кружева магических нитей, как они мерно подрагивают от переполняющей их силы, питающей меня, как они красивы в своем поразительно сложном и прекрасном плетении… Но это было просто мимолетной мыслью.

Человек, посмевший тыкать мне в нос свои жалкие амулеты, очевидно, что-то понял, ибо лицо его сильно побледнело, глаза широко распахнулись, а рот раскрылся. Маг попятился назад, закрываясь кулаком с амулетами, словно от яркого пламени, но потом сообразил, что негоже ему сбегать, и выпрямился.

Защита его была слабенькой, расплести ее было проще простого. И амулетики его ничего сложного собой не представляли. Я вообще-то всего и хотела, что отодвинуть его в сторону и уйти. Просто уйти, никому не причиняя вреда. Посеревший и буйно потеющий глупыш бормотал себе под нос какое-то заклинание, от страха путая слова и завывая больше нужного. И у него явно ничего не получалось. Сила переполняла меня и уже начинала беспокоить, туманить мое сознание. Я должна была от нее избавиться, пока она не разорвала меня изнутри.

…Знаете, как выдергивают коврик из-под ног стоящего человека? Примерно то же сделала и я – легонько, аккуратненько, только чтобы маг и его подручные потеряли равновесие и упали на землю… Странным порывом ветра меня бросило вперед, потом что-то ударило по голове… А дальше я ничего не помнила. И вот это уже становилось правилом.

Перед глазами моими маячили черные силуэты ветвей, мягко колышущихся под порывами ветра. Кое-где на ветках болтались иссохшие коричневые листочки и это их упрямство, это упорное нежелание оторваться от дерева, умереть и стать прахом, почему-то до слез умилило меня. Каждый цепляется за жизнь, как только может и насколько хватает его сил. Вот только чье-то упорство тебя умиляет, а чье-то вызывает ужас… Почему бы мне не сдохнуть?

Голова болела, странный скребущий звук не давал мне покоя. Я подняла руку и пощупала затылок – боль разливалась оттуда. Пальцы нащупали влажную повязку. Кровь. Почему кровь?

Я лежала под деревом, но вокруг каменным мешком возвышались скалы, скрадывая видимое пространство и оставляя мне для обозрения лишь клочок ясного полуденного неба.

– Ну, что? Очухалась? – мрачно осведомился Ленни. Стоя чуть поодаль, он чистил лошадь – именно этот звук неприятно терзал мой слух.

– Что случилось? – не менее мрачно поинтересовалась я, с трудом пытаясь сесть и не забывая поглядывать на мужчину – его чересчур энергичные (если не сказать на грани бешенства) движения вызывали у меня раздражение. Пучок жесткой травы, казалось, протрет в лошадиных боках дыры.

– Что случилось?! – презрительно передразнил меня Ленни, со злостью вытер руки и отбросил траву за горку валунов, – Я же тебя предупреждал: держи себя в руках! Предупреждал! Не можешь сама – я помогу. Но ты ведь у нас гордая, чужой помощи не принимаешь! Нет, я вообще не понимаю, зачем я с тобой вожусь? Зачем эта лихорадка на мою дурную голову? Что за дурацкий приступ великодушия и жалости меня посетил? Надо было оставить тебя Валдесу! Пусть бы он расхлебывал кашу, которую ты заварила!

– Да что случилось-то?

Покачиваясь и морщась от боли, я встала. Руки-ноги вроде целы, а вот с головой беда, она, кажется, ранена – бурые пятна крови испачкали мое платье, точнее, мальчишечий кафтанчик. Воняло бренди, которым пропитались мои расплетшиеся и порядком спутанные волосы.

– Хочешь знать, что случилось?

Ленни вдруг оказался рядом, очень близко, и я с трудом не отшатнулась от исходящей от него подавляющей грозной мощи. Подобное чувство в своей жизни (в той, разумеется, которую помнила) я испытала лишь единожды, когда оказалась на берегу во время шторма. Тогда меня едва не захлестнуло волной, а ветер иссек мою кожу острыми иглами, в которые превратил обычные капли воды, но больше всего мне запомнилось неподвластное человеку буйство стихии – неукротимой, грозной, властной… Мучительная головная боль и ватное отупение играли с моим воображением в странные игры! Глаза у Ленни были старыми и безжалостными.

– Хочешь увидеть?

Я молча кивнула.

Он дернул меня за руку – грубо и бесцеремонно, и потащил по камням наверх из каменного мешка, где мы прятались. Мне приходилось спешить, потому как Ленни останавливаться не собирался. Я оскальзывалась на камнях, падала и опять вставала, поранила ладонь о шершавый бок скалы, подвернула ногу… Ленни держал меня крепко и волок наверх, невзирая на задержки. Он остановился только на вершине скалы, на выпуклом лысом горбе, с которого открывался превосходный вид на простирающуюся вдали долину Пилот, извивающуюся ужом реку и город Тодрен, раскинувшийся по обоим ее берегам…

О нет!

Часть красивых и чистеньких домов с набережной Верхнего Тодрена обрушилась в реку, и вода жадно кружила и пенилась среди обломков, подхватывая то, что может унести… Знаменитый мост исчез, вместо него со стороны Нижнего города торчал жалкий каменный обрубок. Люди, подобно бесчисленному племени пауков, вися на спущенных с остатков набережной и развалин моста веревках, вытаскивали из воды все то, что еще можно было спасти. А кого уже нельзя было спасти – то по крайней мере похоронить по-человечески…

Я застыла. Заледенела.

– Ты, маленькая дрянь! – прошипел мне на ухо Ленни, – Смотри! Вот дело рук твоих. Это твоя вина, твоя и ничья больше! Нет, ты смотри, не отворачивайся! Ты этого добивалась? Этого хотела, маленькая благоразумная Никки? Всегда такая правильная и чистенькая Никки? Сколько еще человек должно умереть, чтобы ты проглотила свою гордость? Может ты заметишь, наконец, что твои нежные ручки по локоть в крови?

– Оставь меня, – наконец выдавила я.

– А то что? Меня ты тоже размозжишь по камням? Сбросишь в воду? Достанешь мои кишки?

Гнев ударил мне в голову, а с ним стала подниматься и волна магии. Я чувствовала ее приближение как приступ тошноты – и она была столь же желанна.

– Уходи, Ленни, – глухо выдавила я, – Не надо, прошу тебя. Не зли меня. Не заставляй меня сорваться. Довольно смертей. Я не могу это остановить.

– Вот что, девочка моя, – Ленни сжал мою голову ладонями так, что я не могла смотреть ни на что другое, кроме его безжалостных ледяных глаз, – Я могу это остановить. Я. Ты не можешь справиться со своим даром, а дальше будет только хуже. Ты Плетущая, твои силы безграничны. Завтра ты разрушишь эти горы, а послезавтра утопишь в океане всю Дарвазею. И жертв будет куда больше. Жертв твоему безумию. Этому миру мало сорвавшегося с тормозов реликтового артефакта, так теперь еще и ты собираешься его добить? Остановись! Дай мне возможность управлять тобой. Доверься мне! Вместе мы сможем обуздать твой дар. А иначе мне придется просто убить тебя, понимаешь? Я не могу позволить тебе разрушать все вокруг. Мне некогда с тобой возиться, я должен спешить в Ниннесут, пока еще не поздно! Ты говоришь – довольно смертей. И я говорю – довольно смертей. Если ты не ценишь свою жизнь, то я еще хочу пожить. И многие из тех, кого ты сегодня убила, тоже хотели еще жить…

И тут я сломалась. Совершенно по-девчоночьи глупо сломалась. Я уткнулась в грудь Ленни носом и затряслась в безудержном плаче, а мужчина подождал пару минут, снисходительно похлопывая меня по спине, потом спокойно отодвинул меня и оторвал мои пальцы от отворотов своего камзола. Пока я смущенно утирала слезы, он достал из кармана цепь. Эту черную ажурную, со странно перекрученными звеньями цепь, которую язык не поворачивался назвать ожерельем, я увидела впервые в Тодрене. Она лежала в свертке с реликтами.

– Не бойся, – ровно произнес Ленни, встав за моей спиной и накинув эту цепь мне на шею, – Доверься мне. Ты должна идти на это добровольно – иначе ничего не получится.

Отупевшая, раздираемая жестокой головной болью и чувством вины, я могла только кивнуть.

Глухо щелкнула застежка, потом мужчина неожиданно вплотную прижался ко мне, обхватив меня под мышками кольцом своих рук. Я ахнула и попыталась трепыхнуться – так близко и бесстыдно никто и никогда ко мне не прикасался, однако Ленни не дал мне вырваться. Незнакомая тихая речь полилась мне в уши, цепь на моей шее зашевелилась как живая. На указательном пальце левой руки мужчины перевернулся странный перекрученный перстень. Перед моими глазами вспыхнула и исчезла стена пламени. Мир на мгновение зарябил нитями и стал прежним. Непроницаемым.

С болью бросив последний взгляд на полуразрушенный город, я спрыгнула с лысого скального пятачка вниз, где меня подхватил Ленни. Спускаться по камням в место, где в укрытии стояли наши лошади, оказалось совсем не легче, чем подниматься. Но теперь мы никуда не торопились. Ленни был задумчив, но его, похоже, больше не волновали оставленные по ту сторону скалы разрушения.

А мне нужно было подумать о том, что же сейчас произошло. На первый взгляд – ничего. Кроме необременительной тяжести черной цепи, плотно охватывающей мою шею, я не ощущала никаких перемен. Разве что голова разболелась еще сильнее и на языке появилась отвратительная горечь…

– Ну, и как ты это делаешь? – хмуро спросил Ленни, когда мы спустились вниз, к одинокому дереву в скальной расселине.

– Что делаю? – устало спросила я, подходя к своей мирно жующей лошадке и поглаживая ее по шее.

– Как работает твой дар Плетущей?

– Опять! Ленни, я устала, дай мне отдохнуть…

Неожиданно он резко развернул меня, притянул к себе и впился в губы безжалостным поцелуем. Я гневно взвилась, изогнулась и замолотила его по спине кулаками…

– Ах вот как! – мужчина как ни в чем ни бывало отодвинулся, при этом продолжая крепко держать меня за руку, – Вот, значит, как ты все видишь!

Мир мерцал нитями – я даже не заметила, как случился этот переход. Скалы оплетал рисунок сложный и густой, почти непроницаемый, небо искрило кружевом легким, скользящим. Дерево застыло в зимней спячке – токи жизненных нитей передвигались по стволу сонно и лениво. Ленни… Ленни я не видела, но чувствовала как свое второе я. Он был рядом, где-то за мной. Или во мне. Он больше не был чужим.

– Это сложнее, чем я думал, – произнес жаркий, как пламя, голос в моей голове, – Девчонка не врала.

– Что значит «не врала»? – возмутилась я, а нити мгновенно уловили вспышку моего гнева и затрепетали, заполняя меня магической мощью. Волна оказалась довольно сильной – от прилива сил у меня стало ломить кости и запульсировало в голове. Раньше я подобного не чувствовала, возможно, просто потому, что раньше мне некогда было прислушиваться к собственному состоянию…

– Ты меня слышишь? – осторожно произнес голос. Признаться, я уже почти забыла о Ленни в моей голове.

– Еще и чувствую, – мрачно сообщила я, – Я не смогу долго сдерживать эту волну магии. Мне надо избавиться от нее. Если у тебя есть идеи, как сделать это – говори!

– Волну? Ты называешь это волной? Я вижу… впрочем, неважно, пусть будет волна. Попробуй разбить тот камень. Но не спеши!

Я осторожно коснулась торчащей напротив скалы. Темные, плотного плетения нити задрожали, натянулись и… разорвались. Касание было легким, но я явственно чувствовала, как исходит из меня сила. Сначала она доверху переполнила меня, и я в некоторой панике даже подумала, что сейчас разлечусь на кусочки… но сила послушно исторглась, принеся только облегчение.

Ударная волна отбросила меня назад, но упала я не на камни, а на Ленни, стоявшего позади. Мы вернулись в реальный мир.

Острого пика скалы не было. Вместо него расселину заполняли каменные обломки, угрожающе зависающие над нами. Лошади ржали, метались между валунами и пытались выбраться в просвет между скалами с другой, неповрежденной стороны каменного мешка. Пожалуй, и нам пора было убираться отсюда.

Однако, когда мы выбрались на каменистое плато, в разломах которого прятались до этого, то обнаружили, что совершенные мною разрушения оказались куда более существенными, чем кусок взорванной скалы. По плато в направлении реки змеилась глубокая трещина. И я до сих пор еще слышала перестук камней, падающих вниз, цепляющих друг друга и падающих, падающих, падающих вниз…

– Не очень-то ты мне помог, – грустно сказала я.

– Я еще и не начинал, – ответил мужчина, привычно подставляя руки, чтобы помочь мне запрыгнуть в седло.

Хотя день уже клонился к закату, мы продолжили свой путь на юг, решив искать ночлег в местах, не столь близких к Тодрену. В этой части плоскогорья было пустынно – каменистая пустыня с редкими вкраплениями голого зимой кустарника тянулась далеко на юг, лишь изредка разбавляясь острыми скальными утесами или нагромождениями валунов, словно бы сложенных великаном в круглые курганы. По востоку наш путь сопровождала гряда темнеющих вдали гор. Здесь не было ни рек, ни озер. Здесь было безлюдно и уныло, а когда заходящее солнце окрасило плато в цвета крови, стало и вовсе неуютно. Закатные тени заполнили багровой темнотой малейшие бреши и впадинки в ровной каменистой поверхности, изменив плато до неузнаваемости, а линию восточных гор изрезали контрастной синевой.

Мы нашли убежище среди валунов одного из курганов. Камни здесь не лежали плотной кучей, но с восточной стороны образовали полость или скорее нишу, которая вполне подходила, чтобы укрыть пару лошадей, пару человек и маленький костер от посторонних глаз. Между тем совсем стемнело и на землю опустилась ночная прохлада.

– Это ведь ты все устроил? – негромко спросила я, когда седельные сумки были сняты, Ленни колдовал над огнем, а я устало чистила лошадей. Мы молчали ведь день, ограничиваясь короткими замечаниями по поводу дороги и погоды. Такое бывало и раньше, однако никогда еще молчание не было таким вопиюще громким.

– Что именно? – безразлично поинтересовался Ленни, аккуратно складывая домиком сухие ветки. Костер разжигать он умел мастерски, мне никогда не приходилось заботиться об огне. Как, впрочем, и о многом другом.

– Что именно, – со вздохом повторила я, – Это ведь ты натравил на меня сыскарей в Тодрене?

– Почему ты так решила? – бросив на меня острый, пронизывающий взгляд, мужчина взялся прилаживать котелок на огне.

– Они знали, кого искать. Один сыскарь кричал: «вот она, переодетая девка». А откуда он мог знать, кого искать?

– Может, старуха проболталась?

– Не мели чушь. Знал только ты. И про валдесовскую метку никто не знал. Да и толкнули меня как-то очень вовремя – как раз перед сыскарями. Скажи, где ты был, когда меня схватили?

– Далеко впереди и ждал тебя.

– А потом вдруг оказался рядом, чтобы вытащить меня из-под обломков, когда взорвется мост… Гм… когда я взорву мост. И прошлый раз ты был рядом.

– Ты ставишь это мне в вину? Я не должен был тебя спасать? Я должен был дать тебе погибнуть?

– Я спрашиваю себя: зачем? Чтобы одеть этот ошейник? Он тебе помог?

Ленни со злостью отшвырнул в сторону никак не прилаживающийся к костру изогнутый сук и подошел ко мне:

– Что ты хочешь услышать, Никки? Как ты умна и проницательна? А где был твой ум, когда ты взрывала мост? Если бы ты могла держать себя в руках, ничего этого не было бы! Ты переходишь всякие границы, Никки, но не хочешь это признать, считаешь, что все обойдется. Так вот: не обойдется. А знаешь ли ты, как в Дарвазее обходятся с магами, которые не могут контролировать свою силу? Их уничтожают. И не чужими руками уничтожают. Конклав магов заставляет мага обратить свою силу против самого себя. Вот какая участь ждала тебя.

– Неужели тебе на самом деле не плевать на меня?

– Представь себе, нет. Мне на самом деле не все равно, погибнешь ты или выживешь. И даже больше, чем не все равно.

Он осторожно поднял руку и убрал с моей щеки выбившийся из косы русый локон. Потом так же осторожно положил ладонь на затылок, притянул к себе и… Я гневно оттолкнула его… и мы тут же оказались среди мерцающих нитей магии. Ночная тьма оказалась не помехой ни зрению, ни осязанию, и зрелищу многослойного, сложно переплетенного кружева лишь добавила глубины и значимости. Как бы ни сердилась я на Ленни, а вид магических плетений неизменно приводил меня в восторг.

А Ленни, кстати, был тут как тут. Я не видела его, сколько ни оборачивалась, но чувствовала. За своей спиной. В своей голове.

– Никки?

– Да, Ленни.

– Сила стекается к тебе, как только ты здесь появляешься.

– Это неправильно?

– Обычно происходит наоборот. Обычно силу приходится притягивать и пытаться удержать в себе. Магическая сила легче дыма, Никки, неуловимее ветра. Маги тем и занимаются – через амулеты собирают магическую силу и, пока она не рассеялась, направляют ее, куда нужно. Умелый маг – это тот маг, который способен одновременно удерживать силу, преобразовывать ее и направлять. А тебе наоборот приходится избавляться от излишков.

Эти «излишки» я уже чувствовала – сила притекала ко мне слишком быстро. Ее мощь меня пугала.

– Не бойся, – проговорил Ленни, – Я понял, как их забрать.

Мимолетное облегчение сменилось ужасом.

– Понял? Ты услышал, как я подумала об этом?

Легкая пауза.

– Не бойся. Я слышу не все твои мысли, а только некоторые. Кстати, теперь я знаю: ты не лгала о том, что потеряла память.

Я возмутилась… Нити пришли в движение, послушно заполняя меня магической мощью, похожей на странный зуд…

И все закончилось – сила неожиданно покинула меня.

Мы вернулись в реальный мир.

Перед укрытием из огромных валунов, улавливая скудный свет тонкого полумесяца, звезд и костра высилось золотое дерево. Нет, не просто дерево, а величественное древо раскинуло свои ветви вширь и ввысь подобно гигантскому шатру. Видение длилось несколько секунд, потом беззвучно исчезло.

– Простая иллюзия, – спокойно пояснил Ленни, возвращаясь к дотлевающему костру, – Твоя сила может быть созидательной, Никки.

– Как ты это сделал? – восхищенно проговорила я, все еще вглядываясь во тьму, где только что мерцало тусклым золотым блеском дивное древо, – Научи меня!

– Никки, девочка моя! Я только что совершил невозможное. Я вошел в твое сознание, меня не уничтожила твоя мощь и я вернулся в здравом уме и памяти! Я взял твою силу – это так, но я сделал это точно так же, как собирал бы ее с помощью амулета. Этот способ хорош для меня, но не для тебя. Я и понятия не имею, как это делаешь ты и как тебе нужно делать.

– Но ты говорил…

– Я помогаю тебе в главном – не даю силе тебя раздавить. Я заберу у тебя все то, что ты не сможешь удержать. А как использовать то, что остается тебе, ты должна узнать сама.

Он врал. Так же, как он мог узнать мои мысли, так и я смогла кое-что уловить в нем. Но это не означало, что я могла заставить его действовать так, как мне хотелось. Мы больше не были случайными спутниками. Теперь мы были партнерами, у каждого из которых была своя доля в деле. И собственные интересы, отстаивать которые приходилось с боем.

Пару дней спустя я вполне убедилась в том, что Ленни был прав хотя бы в одном – с погодой и правда было что-то не то. Я никогда не бывала так далеко на юге и не знала, часто ли здесь идут дожди, бывает здесь жарко или наоборот холодно в эту пору года, однако сумасшедшая весна, буйный рост трав и цветение явно были скоропалительными. Небывалая жара заставила нас снять теплую одежду, а обилие цветов и ароматов в дни, когда в Вельме обычно по утрам ледком прихватывает лужи, пьянило. Шнуровка на моем платье была распущена предельно откровенно, и я рассеянно думала о том, что просторная мальчишечья рубашонка, лежащая в моих сумках, сейчас была бы более полезна.

– Здесь всегда так? – лениво отмахиваясь от пчел, спросила я, когда в середине дня мы оказались на лугу, от края до края покрытого ковром из белых, голубых и желтых цветов. Хотелось улечься на этот ковер и глупо улыбаться, бездумно глядя в облака.

– Нет, – мрачно ответил Ленни, безнадежно тряся бурдюком для воды, – Если бы я знал, что все зашло так далеко, хотя бы воды набрал побольше.

На плоскогорье не было ни ручьев, ни озер. Здесь были только цветы и камни. И ветер. Не прекращающийся, нудный, день-деньской свистящий в ушах ветер.

– Ты считаешь, в этом виноват артефакт?

– А что еще? Чем ближе к Ниннесуту, тем безумнее становится природа. Разве ты не заметила? Я уже и не знаю, чего нам ожидать дальше.

Теперь и я припоминала те природные несуразицы, что встретились нам на пути и на которые тогда я мало обращала внимание: ну, еще одна очередная проблема в моем бегстве от Валдеса и только. Меня не особенно удивила снежная метель на третий день нашего пути от Вельма, хотя хуторяне, у которых мы остановились на ночлег, весь вечер охали и жгли пучки трав, отгоняющих злых духов. Я даже порадовалась наводнению несколькими днями позже, потому что переправиться мы успели, а вот погоня, которая могла следовать за нами, наверняка задержится у переправы. За день до Шортиги мы почувствовали землетрясение, но поскольку въезжали в ту часть Дарвазеи, где земные толчки не редкость, значения этому не придали. По крайней мере, я не придала. И наконец, ураган, разгулявшийся в долине Пилот за два дня до нашего там появления. Как бы ни подавлена я была после встречи с Рейносом и неуправляемым разгулом моей магии, а не замечать последствий урагана не могла: на нашем пути встречались ряды вывороченных и поваленных друг на друга деревьев, словно гигантская ладонь смела половину величественного и густого когда-то леса. Мы видели снесенные крыши и развороченные амбары, и даже пустую телегу, какой-то прихотью буйного ветра заброшенную на верхушку дуба. И не раз нам приходилось слышать стенания жителей долины, что, де, такого раньше не бывало. Только не зимой! Вот летом иногда ветры случались, но чтоб в конце зимы?

Буйство стихии сопровождало нас повсюду, но до рассказа Ленни я видела лишь разрозненные, не связанные друг с другом части мозаики. Картина же в целом заставляла задуматься, что происходит действительно нечто из ряда вон выходящее. И если Ленни прав, надеяться на то, что это прекратится само собой, не приходилось.

Нас догнали на пятый день пути от Тодрена, когда плоскогорье перешло в изрезанную утесами долину, а из нее – в горы. Ленни вел нас той дорогой, которую отыскал в свой прежний приезд сюда, однако с тех пор, как оказалось, кое-что изменилось. Иной раз, выводя нас к удобной переправе через ручей, мой спутник обнаруживал, что ручей превратился в полноценную реку, и нам приходилось делать хороший крюк, чтобы перебраться на другой берег. Кое-где горные тропы оказывались засыпанными камнями; а кое-где разрушения были таковы, что полностью перекрывали нам путь на юго-восток.

Нам приходилось спешить: за последние несколько дней, едва мы стали подниматься в горы, как погода переменилась, и мы дважды попали в грозу с ливнем, буквально сметающим все на своем пути, оползни грозили унести нас вниз. Не раз так случалось, что внезапно налетали холодные ветры, и в тот же миг мы, промокшие с головы до пят, оказывались на пути у злого, пронизывающего ветра. А полчаса спустя жаркое солнце высушивало нашу одежду, и тогда мы ехали, тяжело и жадно дыша, поскольку в горячей духоте ограниченного скалами пространства явно не хватало воздуха…

Мы пробирались вдоль одного ручья, скудно стелющегося по дну ущелья, когда Ленни вдруг придержал лошадь и поднял руку в предупреждающем жесте. Сквозь шум воды и щебет птиц трудно было различить посторонние звуки, однако вскоре я услышала то, что привлекло внимание моего спутника: фырканье чужой лошади. А потом и перестук падающих камешков.

Неожиданный ветер бросил мне в лицо песок, я поежилась от внезапного холода, но то, что это не забавы природы, я поняла, когда Ленни как-то понимающе ухмыльнулся и принялся оглядываться по сторонам.

Очевидно, те, кто дожидался нас за поворотом скалы, поняли, что раскрыты.

– Лейн, – произнес незнакомый голос, – Где это вы так задержались?

Мы обернулись. На невысоком утесе, который мы только что миновали, стоял мужчина. Звук его голоса словно бы открыл невидимые двери: из-за скалы впереди нас выехали четыре всадника, столько же показались у ручья позади. Да и на самом склоне утеса, где стоял незнакомец, прятались еще несколько человек – теперь они встали во весь рост и, не скрываясь, демонстрировали оружие. Взведенный и направленный на меня арбалет действовал как-то пугающе.

– Ты стал так беспечен, – незнакомец легко спустился вниз, попутно махнув рукой своим людям. Те приблизились, взяв нас в плотное кольцо, – Раньше ты никогда не позволял зайти себе за спину. Я отрезал вас от магии, так что сопротивляться бесполезно.

Мужчина демонстративно потряс зажатым в руке амулетом.

Это были не сыскари, хотя я и не взялась бы утверждать это с полной уверенностью. Их одежда не выдавала принадлежности к какому-то определенному роду занятий или местности: плащи-пыльники, виденные мною в Тодрене, соседствовали с короткими кожаными куртками, которые носят мастеровые в Вельме, а некоторые головы украшали смешные шапочки с перьями, которые встречались нам в Шортиге. Такая пестрая компания могла быть бандой, однако и Рейноса я тоже не видела – а он, я уверена, не упустил бы шанса заявиться самолично. Однако недоумение мое развеялось очень быстро.

– Нош, – Ленни задумчиво оглядел мужчин, молча обступивших наших лошадей, и со вздохом спешился, – Если бы я хотел скрыться, ты бы меня не нашел. И уж тем более не взял. Ты бы даже следов наших не учуял. Это я ждал, пока вы наконец объявитесь.

Названный Ношем – невысокий худощавый мужчина лет сорока с острыми, какими-то лисьими чертами лица улыбнулся. Нехорошо улыбнулся.

– Шутишь? Ну-ну.

И тут я узнала его. Он был с Рейносом в Шортиге. Его я видела среди людей, прибывших в гостиницу.

– Не шучу, – Ленни подошел к Ношу и встал перед ним нос в нос. Несмотря на то, что росту мужчины были примерно одинакового, широкие плечи делали Ленни внушительнее и мощнее, – Я подумал, что сейчас мне выгоднее быть с вами. Видишь, как я откровенен?

– Ты блефуешь. Как обычно, – Нош отступил назад и коротко бросил:

– Связать их. Все их вещи – мне.

– Нош, – нимало не испугавшись, рассмеялся Ленни, – Ты прекрасно вошел в роль главы братства. Ведь после Рейноса теперь ты глава братства, я не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – сухо ответил Нош.

– А когда ты возьмешь сокровища Эррагана, то никто не посмеет усомниться в твоей власти! – воодушевленно подхватил Ленни, – Ведь кто-то наверняка сомневается?

– Лейн, дружище, – иронично скривил губы Нош, и я подумала, что рано приписала новоиспеченному главе братства нерасторопность ума, – Я десять лет был правой рукой Рейноса и лучше кого бы то ни было знаю, кто и чем может мне грозить. Я никого не боюсь. И мы обязательно возьмем сокровища Эрранага – в этом ты прав. Если хочешь остаться в живых – отдай мне ключ и карту добровольно. Мы отпустим тебя.

– Меня?

– Ну да, тебя. Твоя девица мне нравится, я заберу ее. Ребята давно не видели женской ласки.

«Ребята» похабно заулыбались и придвинулись поближе. Кое-кто ухватил меня за ногу, намереваясь стащить с лошади. Я охнула и отбрыкнулась – мое сопротивление вызвало лишь смех.

– Тише, Никки, тише, – успокаивающе махнул мне Ленни и опять повернулся к Ношу:

– А как тебе такое? Мы едем вместе, находим все вместе и делим все напополам?

– Ха! Рассмешил! – на лисьей мордочке Ноша не было и следа улыбки, – Зачем мне делиться, если я возьму все даром?

– Хотя бы потому, что у меня на хвосте Валдес с большим отрядом сыскарей. Разве ты их не учуял?

Нош недоверчиво сощурил глаза, но промолчал.

– Как только ты заберешь ключ, ты потянешь за собой и мой хвост. Большой и зубастый хвост из пятка недурственных магов во главе с самим Валдесом и пары дюжин клинков. Так что желаю удачи!

– Валдес? – я бы предпочла разбираться с Ленни в другом месте и в другом окружении, но его слова так задели меня, что дальше молчать было невмоготу, – Валдес следует за нами?

– Помолчи-ка, Никки, – не оборачиваясь, ровно произнес Ленни и опять вернулся к разговору с предводителем братства, – Так ты готов справиться с Валдесом без моей помощи?

– А кто говорит, что мне надо с ним справляться? – известие о погоне обескуражило Ноша ненадолго, – Он пойдет своим путем, мы – своим.

– Не выйдет. Валдес идет туда же, куда и мы с тобой – в Ниннесут. И нужно ему то же, что и нам – сокровища Эрранага. По одиночке нам с ним не справиться, но если мы объединим наши силы – шанс есть.

Сначала Нош хотел отказаться – резко, категорично, и уже приготовился сделать это, однако передумал. Поглядывая на нас хищно и неприязненно, он молчал пару минут, затем внезапно нахмурился.

– Как тебе удалось свалить Рейноса? – неожиданно спросил он, – Я слишком хорошо тебя знаю, Лейн Тристран, у тебя не хватит сил на такие магические фортели. Это ведь не случайность? Это все она?

Признаюсь, внимание Ноша мне не понравилось. Холодок страха скользнул по моей спине, когда пустые глаза Ноша ощупывали каждую впадинку и выпуклость на моем теле. А когда главарь вдруг широко разулыбался, я испуганно повернулась к Ленни. Но мой спутник непроницаемо молчал.

– Ошейник? – вопросил глазастый Нош и тут же сам себе утвердительно кивнул, – Твоя рабыня. Она, должно быть, очень сильна, если сумела свалить Рейноса.

– Рабыня? – возмутилась я, – Какая я вам рабыня?

– И должно быть очень ценная рабыня, если ты позволяешь ей раскрывать рот.

– Так мы договорились? – резко спросил Ленни.

– Хорошо, – сказал Нош, – едем вместе. Получишь десятину.

– Ну нет, – презрительно рассмеялся Ленни, – Десятину? Ты издеваешься? Половину, не меньше!

Нош подумал. Самую малость, скорее просто для вида.

– Ладно, уступлю шестую часть. Не надейся, что в следующий раз я буду таким щедрым!

Главарь вскочил в седло и сделал знак своим людям. Половина братьев выстроилась впереди нас, половина – позади. Мы быстро выехали из ущелья, но Ленни и Нош долго еще продолжали торговаться:

– Сорок процентов – на меньшее я не согласен. Тебе должно быть стыдно, Нош. Где твоя благодарность? Если бы не я, ты бы до сих пор подбирал медяки за Рейносом! Только благодаря мне ты стал главой братства!

– Только поэтому я предложу тебе пятую часть, – скрипуче согласился Нош, – Мне ничего не стоит отобрать у тебя ключ и забрать все.

– Попробовать отобрать, – охотно поправил Ленни, – Потому что я не отдам, но это к слову. Даже если ты получишь ключ, ты знаешь, как он работает? Сомневаюсь. А пока ты будешь ломать голову, приставлять его и так и эдак, тебя настигнет божья кара в виде Валдеса. Треть – только ради нашей будущей дружбы.

– Четверть – и ни дуката больше. Я не зря ходил в подручных у Рейноса столько лет и ни разу не обжегся. Я знаю, как ломать людей. До того, как умереть, ты расскажешь мне все о ключе и даже будешь умолять, чтобы я поскорее тебя убил.

– Ладно. Договорились. Четверть так четверть!

Ленни охранял меня, как волчица охраняет логово с новорожденными детенышами, однако ни разу не показал, как сильно беспокоится за меня. На его лице была скучающе-ироничная мина, а в мою сторону он лишь изредка бросал снисходительные взгляды. Очевидно, для этого у него были причины.

Я обоснованно остерегалась своих нынешних спутников – уж больно походили они на обычных разбойников, которые и маму родную убьют за медяки, а Ленни прекрасно было известно, как быстро мой страх переходил в гнев, ибо от гнева рукой было подать до неконтролируемого выброса магии.

Но обо всем этом мы поговорили только один раз – вечером того же дня, как встретили людей братства.

– Ты со мной, Никки? – спросил он, когда отряд устраивался на ночлег в низкой ложбинке между скалами. Неумолкающий ветер тонко свистел где-то на верхушках камней.

Несколько секунд я пристально рассматривала Ленни, словно видела впервые. Крупные, резкие черты лица – выразительные губы, большой нос, массивный подбородок. Голубые глаза, в которых нет места наивности и детской открытости. Лицо человека жесткого, непримиримого, тщательно скрывающего все, что сделает его уязвимым. Человека умного, находчивого и целеустремленного, но трясущегося над своими секретами. Как же так получилось, что этот случайно встреченный человек стал таким важным в моей жизни? Иногда он меня страшно раздражал, иногда пугал, иногда я его просто незамысловато ненавидела. Но не могла не восторгаться его талантами. Он умел жить, как никто другой. И он был частью моей жизни. Частью, которую я уже не могла из себя вырвать.

– Не с Ношем. И не с Валдесом, – уклончиво ответила я.

– Значит, по-прежнему мне не доверяешь? – хмуро улыбнулся Ленни.

В конце концов этот невозможный человек заставит меня испытывать к нему искреннюю симпатию!

– Ты сам не позволил мне.

– Я не хотел тебя пугать.

– Как давно ты знаешь, что Валдес идет за нами?

– Со вчерашнего вечера. Мы свернули к ущелью, а сыскари пошли долиной западнее. Пару дней мы выиграем, но не больше.

– Ты говорил, что скрыл наши следы от магического поиска. Почему же они идут за нами?

– Никки, детка! Разве можно скрыть то, что случилось в Тодрене? Я могу только приглушить шлейф, который тянется за тобой, но спрятать совсем – не могу.

– А братство?

– Они шли за нами от самого Тодрена, но нападать на открытом пространстве боялись – смерть Рейноса научила их осторожности.

– Тогда почему ты позволил им захватить нас сейчас?

– А стоит ли бежать? Нам с тобой, чтобы выжить, нужно стравить между собой людей братства и сыскарей, а потом столкнуть их с хранителями. Не думаю, что нам удалось бы договориться с Валдесом, но преемник Рейноса – другое дело. Нош слишком долго был в тени и теперь жаждет славы – мы посулим ему эту славу.

– Если прежде он не убьет нас из-за ключа.

– Нет. Ношу нужна наша помощь. У него мало магов, всего трое, кроме него самого. Против Валдеса ему не выстоять. А Валдес ни за что не потерпит соперников. Пока Нош помнит, как погиб Рейнос, мы ему нужны. Вот когда мы разделаемся с Валдесом, то станем бесполезны, и он вспомнит о том, что ему полагается отомстить тем, кто убил главу братства.

Я рассмеялась.

– Значит, самое лучшее для нас – если Нош и Валдес сожрут друг друга?

– Верно, но еще лучше – если они оба сцепятся с хранителями, – уголками губ улыбнулся Ленни, – Нош еще просто не подозревает, с чем ему придется столкнуться.

– Ты не скажешь ему про артефакт?

– Нет. И зачем? Такие, как Нош, делают только то, что приносит им выгоду.

– Но он не глуп. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься. Будь с ним поосторожнее. И… будь хорошей девочкой, не сорвись раньше времени.

– Я должна не показывать свои возможности или наоборот показывать?

– Нош наверняка захочет узнать, что случилось с Рейносом. Ему надо знать, ты ли его убила, а если ты – то как. Он будет тебя расспрашивать, будет донимать, будет стараться вывести тебя из себя. Ничего не рассказывай. Пусть он ломает голову над тем, кто из нас двоих обладает магической мощью, способной взрывать скалы. Пусть он подозревает, что в тебе вообще нет дара, а я специально подсовываю ему тебя, чтобы обвести вокруг пальца. Пусть его сомнения пожрут его. Его мальчики наверняка будут приставать к тебе. Не поддавайся и не бойся.

– Ты же знаешь, я не могу контролировать свой дар. Если кто-то решит облапать меня – я могу и вспылить!

– Знаю, – понимающе хмыкнул Ленни, – Я не смогу быть с тобой рядом все время – иначе Нош решит, что я слишком тобой дорожу, и воспользуется этим, чтобы надавить на меня. Так что постарайся справиться сама.

– Постараюсь.

– Вот и умница.

– Кто же ты такая, что Лейн Тристран не отходит от тебя ни на шаг? Ни разу не видел, чтобы девицы интересовали его больше, чем на одну ночь.

Зеленовато-серые глазки Ноша не преминули проехаться по моему телу, выразительно задерживаясь на некоторых его частях. Я поплотнее запахнулась шалью, которая по случаю жары была мне ни к чему, и ослепительно улыбнулась:

– Он в меня влюбился и собирается жениться.

– Да ну? – фальшиво не поверил Нош, – А на шею свадебное ожерелье повесил?

– Ну да. Красивое, правда?

Главарь протянул руку и пощупал черный металл. Озадаченно пожевал губами.

– Настоящий реликт. Будь ты, милая, магичка, от такого ожерельица была бы чурка чуркой. Так кто же ты такая?

– Что значит чуркой? – возмутилась я.

– А то, что сей реликтовый артефакт – редкостная штука и зовется он «цепи смирения». Маг, у которого на шее такая цепь, будет делать все, что скажет тот, у кого на пальце кольцо. Не просто делать, милая. Он даже дышать без позволения не сможет. Хотя нет… ты вроде тоже магичка, – добавил Нош, внимательно ко мне присматриваясь, – Но цепи на тебя не действуют. Очень интересно. Затейник, наш Лейн Тристран, ох и затейник… Не верю я ему…

Два дня спустя мы достигли реки Трайм. Очередной порыв ураганного ветра гнал нас вперед и вниз, мы с трудом сдерживали лошадей – оскальзываясь на мокрых после дождя камнях, они рисковали сломать ноги. Непогода не давала нам передышки.

Но и спуск к реке облегчения не принес. Наоборот. Ливни, донимавшие нас последние несколько дней, не оставили в покое и Трайм. Река вздулась от обилия притекающих к ней вод и вышла из берегов. Переправа, если она и была, скрылась под водой. Целый день мы шли по правому берегу Трайма до тех пор, пока на другом берегу не показались развалины древнего поселения, однако проблему переправы это не решило. Можно было рискнуть просто переплыть реку на лошадях, но быстрое течение делало этот риск слишком великим. Была и еще одна проблема. На другом берегу нас поджидали сыскари.

Я видела их. А они и не скрывались. И не скрывали того, что поджидают именно нас. Имперцы расположились в развалинах недалеко от реки, там, где еще сохранились не просто остатки стен, но даже и пустые коробки домов. Кое-где, как я видела, полуобваленные крыши из балок и треснувшей черепицы образовывали вполне сносные навесы, где можно было укрыться от непогоды. К вечеру среди развалин зажглись огни, и по тому, сколько костров развели имперцы, мы могли судить о том, сколько их.

Увы, их было много. Много больше, чем мы могли справиться.

Потому и мы разложили костры. Нам хватило бы одного, пожалуй, ну, двух. Мы разложили четыре. Для устрашения противника, которому незачем было делать подобное, ибо мы и так были устрашены.

Огни по обеим сторонам реки свидетельствовали об одном: противники бдят и следят друг за другом.

Мне тоже не спалось. Ночь наступила темная и хмурая, время от времени проливающаяся дождем. Мы нашли скудное укрытие под козырьком скалы, возвышающейся над берегом – он защищал от дождя, но пронзительный вездесущий ветер был ему не помехой.

Я смотрела на противоположный берег Тайма. И как же это меня занесло сюда? Могла ли я когда-нибудь помыслить, что окажусь так далеко от Вельма в диком горном краю, где человеческое жилье так же редко, как сочные персики в столице Дарвазеи зимой? Что почти забуду обычную, нормальную жизнь, сделавшись какой-то оборванкой, скиталицей без пристанища и корней? Что буду отделываться на похабные шуточки моих нынешних спутников презрительным передергиванием плечами и не краснеть каждый раз, когда очередной кандидат в ухажеры попытается распустить руки? Общество Ленни подготовило меня к несдержанности и даже некоторому несоблюдению приличий, но люди Ноша научили достойно отвечать на откровенную грубость и непристойные предложения. Ленни видел во мне «чистенькую, всегда правильную Никки», но я ею не была. Ни раньше, ни тем более сейчас. Я вообще не знала, кто я. И дело было даже не в отсутствии памяти, а в том, что за два года я так и не смогла понять, кто я есть. А точнее, есть ли во мне хоть что-нибудь хорошее, добротное, устойчивое, не позволяющее мне утонуть в том море обмана и низости, в котором я сейчас оказалась.

Была ли я добра? Отнюдь. Мои поступки редко приносили пользу кому-нибудь. Скорее наоборот. Я наделала столько бед, принесла другим столько несчастья, что и вспоминать страшно.

Надеюсь ли я на свой ум? О, это просто смешно. Я совершаю глупость за глупостью, но понимаю это тогда, когда изменить что-то уже невозможно.

Наивна и доверчива? Увы, это так, но трудно счесть достоинством доверчивость овцы, блеющей посреди стада волков. Пример того, с кем теперь я оказалась, лучшее тому подтверждение.

Горжусь своим магическим даром? Скорее, стыжусь признать, что такой дар достался мне. Что может быть глупее отдать величайший дар дурехе, которая не может совладать даже с частью его? Я могла бы совершить столько нужных и полезных дел, а вместо того только разрушаю и порчу все, к чему прикоснусь. Я не имею права на такой дар, а раз так, то нечего дуться на то, что кто-то другой оказался способным им управлять. И пусть я до сих пор злилась на Ленни за ошейник, следовало признать, что его затея удалась: с тех пор, как мою шею «украсила» черная цепь, я ни разу не сорвалась. И когда гнев вдруг ударял мне в голову, а глаза замечали знакомое мерцание плетения, сила больше не переполняла меня и уходила как-то тихо и мирно безо всяких видимых последствий.

Трусиха? Разумеется. Я бежала от Валдеса, вместо того, чтобы бороться с ним. Бороться за свою свободу, за то, что есть во мне цельного, стойкого, не поддающегося давлению… А теперь, глядя на другой берег реки, я понимала, что никуда, на самом деле, и не убежала. И страх мой собственной персоной неторопливо прогуливается по остаткам добротного когда-то каменного причала у Трайма, как когда-то по набережной Вельма.

Опекун Угго ничуть не изменился, разве что отбросил свой столичный лоск за ненадобностью. Красивый, самоуверенный, полный сил и отменного здоровья мужчина, теперь он был просто хищником, не сдобренным цивилизованными манерами хищником, и эта свобода явно доставляла ему удовольствие.

Валдес постоял несколько минут под проливным дождем, словно бы и не лилась мерзкая водица за шиворот. Высматривал ли он меня – не знаю, но это послание – сообщение неосторожной дичи, что охота началась, – он готов был довести до сведения каждого, кто окажется у него на пути.

Мой чуткий сон нарушило легкое касание. Я открыла глаза и укоризненно улыбнулась Ленни: его выразительный жест сохранять молчание был излишен, поскольку я никогда не страдала замашками нервной вельмийской барышни, визжащей от нечаянных брызг из-под колес проехавшего мимо экипажа.

Одежда у Ленни была мокрой и холодной. Он привалился к стене рядом со мной и зашептал прямо в ухо:

– Плавать умеешь?

Я недоуменно покосилась на мужчину и с подозрением кивнула.

– Объяснять некогда, – как всегда не приемля возражений, заявил Ленни, – Мне нужна твоя сила.

Я скривилась, но не успела и слова сказать, как Ленни сжал мое горло пальцами и зло зашептал:

– Не будь дурой, девочка! Ты ведь у меня на привязи!

Я сцепила зубы, но кровь гнева уже ударила мне в лицо… Перед глазами зарябили мерцающие нити, а пальцы Ленни покровительственно потрепали меня по шее.

– Хорошая девочка… Нет-нет, совсем не как лошадь, – хихикнул он, отодвигаясь, – Ты намного лучше! Тише-тише, успокойся, обязуюсь твои мысли больше не слушать!

Магическая сила мощным всплеском заполнила меня и теперь колыхалась перед внутренними глазами, туманя рассудок. Я чувствовала, что Ленни держит меня за руку, но не видела его. Зато видела пробежавшую по плетениям рябь… Нет, я делала не так, обычно я перестраивала нити, узлы и структуру плетения, а это было по-другому. То, что делал Ленни, походило на собирание разлетевшегося от порыва ветра гусиного пуха. Я видела, как обрывки чужих нитей, чужих плетений небрежно спаивались в лишенные реальности образы. Я видела человеческие фигуры, созданные только из внешних плетений, словно бы полые внутри… Только когда сила исторглась из меня и ушла, я поняла, что только что произошло. Я только что увидела, как другой маг творит иллюзию – пустой образ, созданный из ненастоящих нитей.

И только потом я осознала, что смотрю на саму себя.

– Быстрее, – прошипел Ленни, поднимая меня на ноги и тяня за собой, – В воду!

– А вещи?

– А они тебе нужны? Лошади на той стороне нам не понадобятся – до Ниннесута можно добраться только пешком. Все, что нам надо, я взял.

Он похлопал себя по плечу – за спиной его болтался дорожный мешок, и потянул меня к реке. Я обернулась: иллюзорные Никки и Ленни все еще горячо спорили, стоя под скальным козырьком на берегу реки.

Трайм оказался намного коварнее, чем я предполагала. Быстрое холодное течение сносило нас в сторону, я теряла силы и все чаще оказывалась под водой, выныривая с большим трудом и жадно глотая воздух. Было слишком темно, чтобы понять, куда плыть, и вскоре я испугалась, что направляюсь не к берегу, а безвесельной лодчонкой несусь в бесконечную безбрежную даль… Но еще до того, как я окончательно запаниковала, поток выбросил меня на камни, я охнула и почувствовала, как сильная рука схватила меня и тянет вверх.

Передохнуть от пережитого Ленни не дал:

– Никки, детка, постарайся. Надо спрятаться.

По камням мы взобрались наверх, на какую-то сравнительно ровную поверхность – пальцами я чувствовала гладкость когда-то отполированного, но теперь шершавого камня. Было это остатками причала или замощенной плитами улицы, я не знала, а пару минут спустя и не вспомнила о своих догадках. Ибо тишина неожиданно взорвалась криками и режущими звуками команд, громкими всплесками, свистом стрел и звоном мечей.

– Смотри, – прошептал довольный Ленни.

На берегу, где мы прятались, но с другой стороны причалов, шла сеча. Огни факелов прыгали ополоумевшими кузнечиками в руках сыскарей, но это не мешало ни им, ни вылезающим из воды людям братства набрасываться друг на друга.

Между тем небо слегка прояснилось (ветер разогнал тучки) и под скудным серпиком луны стала видна вся безрассудность замысла главаря братства: сыскари, заметно превосходящие числом противника, без труда расправились с теми, кто сумел вылезти на берег, и успешно расстреляли тех, кто еще плыл. Если выжившие и оставались – то наверняка очень и очень немногие. Бойня закончилась очень скоро.

– Как глупо. Неужели Нош не знал, что Валдес будет его ждать? Это же просто самоубийство.

Я не осознавала, что сказала это вслух, пока Ленни не ответил мне:

– Ну, он этого не знал. Нош был уверен, что Валдес и его люди спят сном праведника под воздействием сонного зелья.

Я ошеломленно повернулась к моему спутнику.

– Как?.. Ты… Это ты подлил им зелье, а оно не сработало?

– Ну…, – Ленни окинул меня странным взглядом, – Оно и не должно было сработать. Его там не было.

Прежде чем я сообразила, в чем дело, мужчина отодвинулся… но из-за пазухи у него выпал сверток прямо на каменную плиту. Мокрый шелк соскользнул от удара и моему взору открылся странный предмет. Я никогда его не видела – внушительное кольцо в виде змеи, кусающей себя за хвост – но сразу же поняла, что это.

– Это же… головка от ключа! – воскликнула я, – Где ты ее взял?

– Нош, – ворчливо бросил Ленни.

– Нош? Нош! Ах, Нош! Так вот зачем тебе нужна была его компания! Не для союза против Валдеса! Ты украл у него последнюю часть ключа и подставил людей братства под стрелы сыскарей? Да, так и есть. Ты переплыл… Ха, нет, скорее всего ты просто окунулся в реку, чтобы Нош подумал, будто ты плавал на другой берег. Потом сделал наши иллюзии. В темноте Нош поверил, что мы собираемся плыть с ними, а значит, что ты не можешь его предать, ведь если что, в темноте тебя расстреляют так же, как и остальных. Но ты предал!

– Ну и что тут такого? – злобно огрызнулся Ленни, – Сработало ведь? Теперь у нас одним соперником меньше. Хватит рассиживаться, пора идти.

Несколько секунд я рассержено дулась, глядя на удаляющуюся фигуру Ленни, но потом бросилась за ним следом. Что толку оставаться в одиночестве под угрозой попасться на глаза Валдесу?

Мы тихо и бесшумно заскользили между развалинами, стараясь не наступать на хрупкие обломки. Ленни вел нас стороной от лагеря Имперского сыска, однако глупо было надеяться, что сыскари не выставят караул и в других местах. Но нам повезло ни с кем не столкнуться и остаться незамеченными.

Ночь оказалась длинной. Шли мы при скудном свете луны, прячась в тени нависающих по обе стороны дороги скал, пока не уперлись в чернеющий впереди разлом. Тогда мы нашли укрытие и позволили себе урвать парочку часов для сна.

– Послушай, а про спятивший артефакт, который влияет на погоду, ты выдумал?

– Ты мне не веришь?

– Большей частью не верю, – вздохнула я.

– Тогда оглянись и подумай: что-то же вызывает все эти бури, грози и ураганы?

Я послушно оглянулась. Из-за северо-восточного отрога гор надвигалась тяжелая синюшно-лиловая туча. Создатель… И трех часов не прошло! И это действительно было странным. Я и за два года жизни в Вельме не видела столько гроз и бурь, сколько за несколько последних дней. Казалось, непогода просто сопровождает нас, чтобы намеренно помучить! Иногда молнии грохотали над нами без перерыва часами, а ветер завывал так, что я просто не слышала, что говорил Ленни. Иногда идти дальше было просто безумством – порывом ветра тебя могло снести со скалы оторванным листком, а неожиданный оползень грозил увлечь вниз… Я не знала, что и думать по поводу спятившей погоды, а объяснение Ленни об артефакте казалось довольно разумным. В конце концов другого у меня не было. Так что пришлось поверить. Но поскольку Ленни не отличался правдивостью ни в чем другом, червь сомнений все равно точил меня, заставляя выискивать в поведении моего спутника странности и несуразности. Я не старалась уличить его во лжи, но я боялась быть обманутой.

Все-таки мы добрались до Ниннесута. Нам пришлось спуститься на веревках в пропасть, а над другой пропастью проползти, вцепившись под порывами безумного ветра в шаткий, невесть кем подвешенный мосток. Дорога, о которой когда-то говорил Ленни, существовала, судя по всему, только в его воображении, поскольку ничего похожего на дорогу я и не заметила. Несколько раз я видела остатки каменных плит, уложенных рядом друг с другом, но трудно было даже представить, как эти рукотворные мостовые соединялись между собой: одна часть этой дороги проходила по скальному карнизу, другая – по такому же карнизу намного ниже, третья – вообще лежала под таким наклоном, что под силу лишь вездесущим горным козам да птицам. Ленни объяснил, что когда-то здесь случилось землетрясение, изломавшее горы, поднявшее одни скалы и утопившие другие. Это действительно было так. Когда-то здесь возможно и ехали всадники, повозки или торговые караваны, чередой шли бесконечные путники, но сейчас это была малопроходимая пустыня.

Время от времени мы встречали людей, но я не знаю, кто это был: ни мы, ни они не горели желанием познакомиться, а потому прятались друг от друга быстрее, чем нужно для того, чтобы положить болт на арбалет и прицелиться. Попутчики нам были не нужны, помощь тоже, хотя иной раз мне казалось, что мы никогда не преодолеем эти проклятые горы.

Но мы преодолели. Мы дошли до Ниннесута.

Часть третья

Арена

Я ожидала увидеть горы бесформенных каменных глыб, но вопреки рассказам Ленни о землетрясениях, практически стерших Ниннесут с лица земли, в городе оставалось немало впечатляющих руин. Где-то сохранялись стены, на некоторых из них даже можно было рассмотреть следы красочных мозаик. Где-то высились ряды колонн, неровных и выщербленных, словно старый, потрепанный гребень, но по-прежнему целых. Где-то полукруглые обломки шлифованного некогда камня свидетельствовали, что когда-то здесь бил фонтан. Резьба треугольной шапкой упавшего и расколовшегося надвое фронтона какого-то величественного здания поражала тонкостью линий даже спустя тысячи лет. Сохранились и части улиц, замощенных каменными плитами – расколотыми, скособоченными, с пробивающейся через зазоры жесткой сорной травой, но до сих пор существующими.

Ниннесут и вполовину не был так огромен, как Вельм (о чем, впрочем, трудно было судить по тем развалинам, что я видела), однако даже скудные остатки былого величия возбуждали воображение. Когда-то это был прекрасный город, и я даже и представить себе не могла ничего подобного. Ниннесут располагался на трех гигантских террасах, отделенных друг от друга широкими крепостными стенами – сейчас уже разрушенными и сохранившими лишь часть своих укреплений (по крайней мере внизу). От нижней части города действительно почти ничего не осталось – фундаменты, следы стен, беспорядочное нагромождение каменных глыб, отколовшихся от окружавших город гор и невесть как оказавшихся здесь. Средней части повезло больше – даже отсюда, снизу, я могла видеть остатки строений, отстоящих друг от друга на равном расстоянии, что наверняка свидетельствовало о том, что город строился не наобум, не беспорядочно, а следуя строгим четким линиям… И наконец, третья, самая верхняя часть, была разрушена менее других. Зубцы крепостных стен большей частью отвалились, глубокие трещины зияли чернотой, каменные обломки валялись бесформенными кучами, однако позади них возвышались развалины прекрасных зданий – некогда высоких и пропорциональных, богато украшенных резьбой, а теперь заставляющих лишь сожалеть об утраченном… Странным было и то, что развалины не блестели влагой – они были совершенно сухими, даже высохшими, а земля при каждом шаге отдавала пыльной трухой, словно и не шел здесь дождь, нет, дожди, которые мы оставили по ту сторону скал, словно здесь вообще очень-очень давно не было никаких дождей…

Не знаю, долго ли я так стояла, рассматривая открывшуюся передо мной картину, однако две отдаленные человеческие фигуры, мелькнувшие на крепостной стене верхнего города, заставили меня спохватиться и броситься вслед за Ленни – мой спутник, оказывается, ушел далеко вперед.

Людей на стене Ленни тоже заметил, но на их появление только неприязненно буркнул «а вот и встречающие» и поспешил вперед, прыгая с одного каменного обломка на другой и направляясь прямо к остаткам величественной арки, отделяющей нижний город от среднего.

– Что, мы прямо так и войдем? Даже не скрываясь? – удивилась я, поглядывая на верхнюю стену. Расстояние до нее было весьма приличным – человеческие фигуры я могла различить лишь с трудом, но стражи стены тоже нас заметили и замерли наверху, показательно отставив в сторону руку с копьем.

– Что толку скрываться? – мрачно усмехнулся Ленни, – Нас уже заметили. И насколько я помню, этот проход единственный безопасный.

– А что там? – я махнула рукой по сторонам.

– Ловушки. Тысячи мелких и крупных магических ловушек. Ты пытаешься спрятаться за колонной – и проваливаешься под землю. Ты ступаешь на каменную плиту – и лианы оплетают тебя с ног до головы. Ты обнажаешь меч – и обнаруживаешь рой разозленных ос. У хранителей была тысяча лет разбросать свои магические игрушки по городу и даже по долине на подступах к нему.

– Значит, ты знаешь, как пробраться туда, в верхний город?

– Не совсем, – пробормотал Ленни, подходя к арке, – Кое-что здесь изменили. Придется искать новый путь.

Он достал из сумки завернутый в шелк амулет, освободил его от ткани и подбросил на ладони. Потом закрыл глаза, сосредоточившись на своих ощущениях. Очевидно, что-то Ленни очень не понравилось, поскольку он недовольно скривился, спрятал амулет и повернулся ко мне:

– Мне нужна твоя сила, Никки.

Этот покровительственно-хозяйский тон невыносимо раздражал меня, и я собиралась отбрить Ленни… но замерцали нити вокруг меня, и изящная гладь плетений разукрасила мир. Я стала слишком быстро поддаваться гневу, а Ленни, разумеется, знал, как провоцировать меня. Но рассуждать на эту тему мне не пришлось – куда более интересные события захватили меня.

По ту сторону реальности, где я теперь находилась, Ленни искал. Я чувствовала по подрагиванию нитей, как нечто легко касается их – словно ладонь слепца аккуратно проводила по траве, разыскивая потерянный перстень. Сначала близко, потом все дальше и дальше от меня… Потом я стала замечать и изъяны в ткани плетения: кое-где нити сбивались в цветные клубки, то редкие, то плотные, но всегда инородные – эти нити не были плоть от плоти камня, или воздуха, или земли, они были чужими. Магия! Я видела клубки магии, ловушки, о которых говорил Ленни!

Чем дольше я оставалась в состоянии «видения», тем быстрее притекала ко мне сила. Она наполняла меня мощными волнами и тут же тихо уходила из меня, безболезненно, незаметно, но неуклонно. Ленни забирал силу, не нанося мне никакого ущерба и даже с некоторой пользой: теперь, не опасаясь быть раздавленной избытком магической силы, я могла осматриваться и наблюдать за тем, что делает мой спутник. А он не делал ничего особенного. Он только искал, натыкался на магические ловушки и осторожно отходил от них, стараясь не задеть и не запустить чуткий магический механизм. Это было странно и занятно наблюдать: он действовал как слепец, а вот я безо всяких усилий и приспособлений видела каждый клубок инородных нитей, что были разбросаны на огромном поле древних развалин. Чем дольше я смотрела, тем проще мне было их находить. Не сомневаюсь, что будь у меня возможность все это изучить неторопливо, внимательно и вдумчиво, я нашла бы способ распустить нити эти ловушек.

Но эти свои крамольные мысли я постаралась тщательно скрыть от своего спутника.

Поиск наконец закончился. Мы вернулись в реальный мир, а я опять не успела заметить, как Ленни это делает – как возвращает нас обратно. Я давно уже поняла, что спрашивать у него что-либо бесполезно. Он рассказывал мне только то, что выгодно ему самому. А обретение мною контроля над магией явно не входило в число нужных ему вещей. Так что это я должна была узнать сама. И узнаю, в следующий раз обязательно узнаю.

– Сюда, – озабоченно кивнув растрепанной головой в сторону, Ленни пояснил:

– Идем вдоль того портика с колоннами, через вон ту дорогу к площади, где торчит… не знаю, фонтан, наверное. Потом та стена с зубцом, видишь? Там есть разлом. Иди за мной след в след.

И мы пошли. Путь оказался не таким легким, каким казался снизу. Нам приходилось карабкаться через завалы и идти по ребру стоймя поставленной каменной плиты, нырять в лазы. Прошел не один час, прежде чем мы оказались у глубокого рва, отделяющего средний город от верхнего. На другой стороне рва высились порядком потрепанные стены въездной башни, полуразрушенная арка под ней и лента широкой крепостной стены, кое-где тоже основательно разрушенной. Через ров когда-то был переброшен мост, но время давно уже оставило от него лишь жалкие останки. Зато сам ров выглядел не таким уж глубоким и отвесным – мы с Ленни не раз перебирались через препятствия куда опаснее, чем длинная пологая яма, заполненная обломками камней. Но мой спутник отнюдь не спешил спуститься вниз, в ров, словно бы приглашавший неосторожных путников прогуляться по его дну…

– Мир вам, добрые люди.

Ленни был так сосредоточен на решении сложной задачки, что не заметил приближения незнакомца – и это испугало и разозлило его. Насмешливый ленивый голос принадлежал нестарому еще человеку, поджарому, худощавому, чуть ли не до глаз заросшему темной с проседью бородой. Дорожная одежда его явно претерпела не одно купание и лазание по скалам, не раз латалась и зашивалась, однако ни плащ-пылевик, ни добротные штаны, ни сапоги, ни тем более удобные ножны с клинком не принадлежали нищему оборванцу. Ирония в его глазах свидетельствовала об отменном чувстве юмора, как и забавная широкополая шляпа, лихо сдвинутая на затылок.

– Ищете проход? Бог в помощь. Но раз вы дошли до самих врат – милости просим в нашу компанию.

Он неторопливо развернулся и широким жестом указал куда-то вдоль рва. В проеме между двумя полуразрушенными стенами стояло трое его сотоварищей.

Ленни бросил еще один взгляд на ров, на остатки врат позади него, на возвышающиеся впереди развалины башен, потом оценивающе оглядел мужчину, стоявшего перед ним, широко улыбнулся и шагнул вперед.

– Отчего ж нет? Премного благодарны за приглашение.

Было ли для Ленни новостью, что на южной окраине Срединного города (скорее даже за его пределами с южной стороны), под сенью окружавших город скал расположился целый лагерь таких же искателей сокровищ Эрранага, как и он сам, – не знаю. Вот я точно была удивлена. Здесь было с полсотни человек, не меньше. Кто-то из авантюристов обосновался под стенами и в нишах скал, кто-то нашел укрытие в проемах между каменными плитами – вырыл там землянку. Кто-то просто незатейливо бросил на каменное месиво свои вещички и грелся у чужого костра. Но перво-наперво в глаза новоприбывающих бросался добротный шатер, стоявший посреди лагеря. Это временное убежище украшало древнюю землю Ниннесута своей несуразностью словно гриб-поганка и похоже было, что стоит оно здесь не день и не два.

Над лагерем витал целый букет разнообразных запахов – от сытного аромата готовящегося обеда до отбросов и мертвечины. Странно, почему все эти запахи, хорошо ощутимые в сухом воздухе этой части древнего Ниннесута, не разносились по всему городу.

– Ну, и кто же вы такие будете?

Очевидно, с управлением всем этим сборищем здесь проблем не было – и те, кто прибыл давно, и те, кто прибывал сейчас, сразу понимали, кто здесь главный. Этот главный занимал черный с красными фестонами по окружности шатер и его охраняла по крайней мере парочка крепких парней, окидывающих каждого проходящего мимо тяжелым взглядом. Я удостоилась взглядом еще и заинтересованным – пройдя по всему лагерю, я заметила только двух женщин. Одна из них мрачно правила свой нож и глядела исподлобья. Вторая сидела на коленях у дородного бородача и визгливо хихикала.

– Эй ты, язык проглотил?

Голос раздавался из глубины полутемного шатра. Ленни прошел вперед, вглядываясь в фигуру, полулежащую на куче шкур. Меня же незатейливо подтолкнули в спину вслед за моим спутником.

Однако ответить Ленни не успел. Едва свет от светильника упал ему на лицо, как человек на шкурах оживился и приподнялся на локте:

– Ба! Сам Лейн Тристран! Давненько я тебя не видал!

Хозяин шатра был толст и массивен, как медведь. Его рыжая шевелюра была всклокочена, борода задралась вверх, брови копошились белесыми мохнатыми гусеницами, но он отнюдь не был смешон. Его ручищи без труда раздавили бы мою талию, а толстые ноги напоминали бочки, затянутые в кожаные штаны.

– Значит, это ты, Барсук, всем этим заправляешь?

– Не называй меня Барсуком, – ворчливо оборвал его толстяк, пошлепал сочными красными губами и жестом отослал слуг и охранников, – Здесь меня зовут господином Маршем. Но для тебя, так и быть, я просто Марш. А это кто? Твоя шлюшка?

– Это моя подруга. Ее зовут Никки. И я за нее тебе глотку перегрызу.

Сказано это было скучающим, равнодушным тоном, от которого глаза хозяина шатра помрачнели, между тем как на лице его по-прежнему блуждала почти приветливая улыбка. После такого представления Ленни плюхнулся на каменную плиту, устланную шкурами, и обвел глазами шатер.

– Неплохо устроился.

– А я всегда неплохо устраиваюсь, – маленькие глазки обмеряли каждый дюйм моего тела. Марш громко рыгнул и откинулся назад, – Так зачем же пожаловал?

– За тем же, за чем и ты здесь.

– У нас тут свои правила, дружище. Твои былые заслуги, они, конечно, впечатляют, но здесь мы все равны. Хочешь оставаться – заплати за место, у нас здесь, знаешь ли, тесно. И не пытайся сунуть свой грязный пальчик в замочную скважину без очереди – это тебе не бордель. А если тебе замочек удастся открыть – ты всем поделишься с остальными. Усек? Все мы здесь мастаки друг другу в котел плюнуть, так что или принимай правила, или уходи. Только совсем уходи – явишься еще раз и останутся от тебя одни белы косточки. Без предупреждения. А подружку твою в дело пустим. Хотя я бы пустил уже прямо сейчас…

– Ну что ты, Барсук, я же не дурак. Нарываться на неприятности не буду. Осмотрюсь тут денек, а потом скорее всего и уйду. Неохота мне с вами бодаться.

Марш из-под мохнатых бровей окинул Ленни оценивающим взглядом. Лицо его, сполна несущее печать многолетней разнузданности, было угрюмым и тяжелым. Не изменилось оно даже в согласии с радостным возгласом, исторгшемся из горла здоровяка:

– Приятно иметь дело с понимающими людьми! Заходи вечерком, приглашаю отобедать!

– С радостью принимаю приглашение.

Отвесив равнодушный поклон, Ленни подхватил меня под руку, и мы вышли вон.

Разумеется, кланяться местному хапуге и оставаться в лагере Ленни был не намерен.

Разумеется, оставлять без присмотра опасного и пользующегося дурной славой гостя Барсук тоже не собирался. Каждый остался при своем мнении и своих интересах, однако господин Марш, очевидно, уже не впервые обламывал тех, кто решил поживиться сокровищами Эрранага вперед остальных претендентов. Едва Ленни делал шаг, как за его спиной вставали два громилы с железными кулаками. Лейн Тристран и сам был не дохляк, однако против этих двоих выглядел воробьем. Все конечно же понимали, что иной раз тщедушненький маг с хорошими способностями в два счета уложит подобных сильных, но безмозглых молодцов на недельку в постельку, однако наблюдать за эскортом, пристроившимся позади Ленни, делающим беспечный вид, было забавно. Меня никто в расчет не принимал, и я могла без помех развлекаться разглядыванием охотников за сокровищами. Я устроилась на каменном выступе в выемке гранитного пилястра, предварительно с великим удовольствием рассмотрев изящный рисунок тонкой каменной резьбы, и принялась глазеть по сторонам. Лагерь авантюристов. Забавная штука…

– Что такая милая кошечка делает среди волков и гиен?

Давешний провожатый, встретивший нас у ворот в верхний город, неторопливо присел на каменный обломок напротив меня. Шляпу незнакомец снял, явив свету порядком потрепанную и просвечивающуюся на макушке шевелюру. Теперь, при свете дня, его лицо выглядело куда старше. Он многое повидал, этот человек.

– А Вы волк или гиена? – тут же поинтересовалась я, глядя в смеющиеся глаза моего собеседника. Он мне нравился.

– Волк. Мне приятно думать, что падалью я не питаюсь.

– А кошками?

– Только если киски сами не против… А твой волкодав зря зубами не щелкает.

Я проследила за его взглядом и увидела Ленни, оторвавшегося от разговора с каким-то малоприятным типом, и теперь настороженно наблюдающего за нами. Мой собеседник весело помахал ему рукой, Ленни счел беседу с ним неопасной и продолжил свой разговор.

– Ходят слухи, это Лейн Тристран?

– Да. Это плохо или хорошо?

– Рыжий Марш со времени его появления плюет желчью, а это меня забавляет.

– А Вам тоже сокровища Эрранага по ночам спокойно спать не дают? Или Вы просто перережете горло любому, кто встанет у Вас на пути? – мило спросила я.

– О, так у кошечки есть коготки?

– Еще и зубки. Вы не похожи на этих, – я обвела глазами странную, пеструю, разномастную компанию, добравшуюся в Ниннесут по зову своей алчности, – Вам стоило стать менестрелем.

– А я и есть менестрель, – довольно усмехнулся мужчина, поглаживая бородку, – Дриан мое имя, Дриан-песенник. Может, слыхала? Нет? Ну и ладно. Тебе одной скажу, чур, только никому больше: за сокровищами не гонюсь, потому как хорошая история для меня ценнее. И чует мое сердце, кисонька, вот-вот выклюнет долгожданный птенчик из этого тухлого яичка…

Был ли Валдес тем самым птенчиком или нет, но с его появлением история и вправду понеслась галопом, словно гнались за ней бешеные волки.

Начать с того, что в Ниннесут Валдес въехал на лошади – слыханное ли дело! Это ж как должны были постараться сыскари, чтобы перевезти лошадь по тем шатким и ненадежным веревкам, что служили мостком через последний разлом? Или новый мост сделали? Меж тем Главенствующий маг Имперского сыска Дарвазеи и вправду ехал верхом, с высот седла взирая на останки древнего города.

Его люди еще только миновали все ловушки нижнего города и остановились у остатков арки, ведущей в Срединный город, а известие о новом, причем чрезвычайно могучем сопернике (кто ж спорит с самой Империей?), разлетелось по лагерю искателей сокровищ лесным пожаром. Даже Барсук вылез из своей норы и взобрался на утес на краю лагеря, чтобы обозреть неумолимое шествие трех десятков хорошо вооруженных и прекрасно обученных воинов по нижнему «полю ловушек».

Каждый из искателей в свое время прошел этот путь, ибо от тех, кто его не прошел, не осталось даже имен, а потому выжившие уже хотя бы за это считали себя достойными несметного богатства Эрранага. Большинство охотников пришло сюда по зову реликтов, разными путями оказавшимися у них в руках, и надеялось найти то место, где знаменитый магический камень валяется себе на траве как обычный булыжник. Но оказавшись здесь, каждый искатель непременно узнавал все подробности волнующей истории несметных сокровищ легендарного Императора и уже не мог уйти просто так. В этом и состояла главная ловушка Ниннесута.

Каждый из новоприбывающих искателей попадал в лагерь с воинствующим блеском в глазах и немыслимым рвением и оказывался в лапах умелых вымогателей, потому как за место ли, за еду или сведения приходилось платить. Если ты не платил, ты умирал – тихо, во сне, или громко, в назидание остальным, но об этом не жалели: излишние соперники нигде не в моде.

Примерно с месяц назад охотники обнаружили в южных скалах, окружавших лагерь, более простой и безопасный (в обход «полей ловушек») путь доставки еды, оружия и прочих необходимых вещей, и этот путь, разумеется, тоже стал уделом избранных, прочим же приходилось за доставку платить. Поэтому у Барсука и его людей не было нужды сокращать поголовье своей паствы, и они с распростертыми объятиями встречали каждого, кто, озадаченно постояв у магически запертых врат в верхний город, шел к собратьям по охоте выяснить, а чего же узнали до него те, кто прибыл раньше. Однако помыкавшись пару дней, новоприбывший понимал, что задачка куда сложнее, чем представлялась раньше. Что тайные проходы, что обилие магических ловушек, что даже наличие таинственно появляющихся и исчезающих «хранителей», до странности равнодушно взирающих на копошение охотников под стенами Ниннесута, – все эти проблемы уже говорены и переговорены давно. И безрезультатно – попасть в верхний город не удалось никому, ибо магическая защита его была абсолютной. Люди, добравшиеся до лагеря охотников, прибывали сюда героями в собственных глазах, но быстро понимали, что их геройство ничего не стоит. Герой здесь каждый, а лагерь – это далеко еще не крепость Эрранага.

Но плюнуть на все и уйти из лагеря означало лишиться надежды на выигрыш. «Старожилы», за последние несколько месяцев облазившие горы вокруг Ниннесута вдоль и поперек, вынуждены были признать, что другого прохода в верхний город, кроме как через врата, не существует: где-то утесы нависали так отвесно, что только безумец рискнет взобраться на них (да еще не факт, что сумеет спуститься на обратной стороне), где-то строения так опасно кренились на краю обрыва, что малейшее усилие, казалось, вызовет неудержимый обвал, где-то путь преграждали высокие заросли чрезвычайно колючего и прочного кустарника. Для авантюристов, прошедших реки, горы, глухие ущелья и леденящие душу перевалы, сражавшихся с хищниками четвероногими и двуногими, это было не проблемой. Проблемой была магия. Ловушки были везде и во всем – на гладкой стене или в ямке, в пыльце крохотных цветочков, распускающихся по весне, в колючках, цепляющихся за одежду, в помете птиц и жалах пчел, в камешках, особым образом выложенных на дороге, в пепле, развеянном по ветру… Ловушек было так много, что охотники вынуждены были ходить только по прохоженным тропам. Они были так разнообразны, что, поднося ко рту кусок мяса, охотник прежде проводил по нему амулетом, а уж потом вгрызался в него зубами. Но если с подобными мелкими ловушками искатели худо-бедно, но справлялись (и даже согласились нести ежедневную трудовую повинность по обезвреживанию этих ловушек, охотно подбрасываемых и обновляемых неуловимыми «хранителями»), то взломать защиту на вид дряхлой и рассыпающейся крепостной стены не мог никто. Да что там взломать! Никто из искателей даже понять не мог, как она устроена. Сходились в одном – тут явно задействован реликтовый камень, ибо только он один, дивный и бесценный, обладал такими странными, не до конца понятыми магическими способностями.

Все искатели (не считая горстки слуг и охранников, без которых иные охотники в силу своей родовитости и амбиций просто не могли обойтись) были магами в той или иной степени – немаг добраться в этот ужасный заброшенный край, а тем более дойти до лагеря просто бы не смог, однако их магические умения здесь подвергались очень жесткой проверке.

Так что в конце концов каждый охотник приходил к неутешительному выводу: выкрасть сокровища, немалую долю которых составлял вожделенный реликтовый камень, из сокровищницы, защищенной магией из реликтового камня, без самого реликтового камня просто невозможно. А жалкие осколки реликтового камня, которые, собственно, и привели искателей приключений сюда, в Ниннесут, даже собранные все вместе против магии Эрранага оказались бессильны.

Поэтому искатели спивались в лагере, проигрывали в кости последние гроши, скандалили друг с другом, дрались, строили несбыточные планы или бродили по окрестным скалам в поисках лазейки – сути это не меняло. Дело не сдвинется с мертвой точки, пока не найдется ТОТ, КТО ЗНАЕТ!

Наблюдательный и остроумный Дриан еще многое чего мог бы мне порассказать (ему нравилось мое общество, и он с удовольствием полоскал косточки местного люда перед моими глазами), однако дальнейшие события заставили его обратиться в слух. Тут не до болтовни – главное, не пропустить самое интересное!

А появление Валдеса в Ниннесуте было, разумеется, впечатляющим событием. Я-то знала, что он вот-вот появится в заброшенном городе, но для иных искателей сокровищ это стало неприятным откровением, к тому же помноженным на чудовищные слухи, предварявшие появление в этих местах Главенствующего мага.

Первые же шаги Валдеса по Срединному городу свидетельствовали – он знает если не все, то многое. Самоуверенность Главенствующего мага не знала границ, однако и плоды она приносила неплохие. Он не пошел проторенной дорогой. Он предпочел создать собственную. В отличие от большинства искателей, проехав под аркой Нижнего города, сыскари сразу же свернули на юг и ехали вдоль обломков и фундамента нижней крепостной стены на окраину Ниннесута, то есть почти до самых скал. Разумеется, без магических ловушек не обошлось и здесь, на этом пути, но люди Валдеса сумели их обезвредить. Не так быстро, как хотелось бы Главенствующему магу, но обезвредить. А дальше путь отряда лежал на восток, и к тому времени, как солнце село и на окрестные горы легли фиолетовые сумерки, Валдес достиг потайного прохода, контролируемого Барсуком и его людьми, и с триумфом въехал в лагерь охотников за сокровищами Эрранага.

Последние вечерние часы в лагере творилось нечто невообразимое. Спешно проверяя и правя оружие, навешивая на себя не единицы даже, а десятки амулетов, искатели готовились встретить нового наглого претендента на богатства Ниннесута в полной боевой готовности. Жару добавлял Барсук, мигом протрезвевший и ревущий ревом невыспавшегося медведя. Он так доходчиво и громогласно объяснял всем, что их ждет, когда их заставят плясать под дудку дарвазейского Имперского сыска, что ни у кого не оставалось сомнений: нужно отстаивать свою свободу всеми доступными способами.

В лагере было не только шумно и нервно. Скоро я начала чувствовать, что у меня встали дыбом волоски на теле, а по спине гуляет неприятный озноб. Я знала, что это означает – избыток магических сил. В месте, со всех сторон окруженном скрытой, но тем не менее действенной магией реликтового камня, искателям приходилось пользоваться собственной магией с осторожностью, поскольку никто не мог предугадать, во что выльется наложение многих магических сил. В лагере существовал негласный закон, запрещающий использовать магию не на бытовые цели, и большей частью этот закон соблюдался. До сего момента.

Единственными людьми, которых весь этот хаос не затронул, были я и Дриан. Мне спешить было некуда, появление Валдеса меня беспокоило, однако я полагала, что Главенствующий маг будет занят более животрепещущими делами, чем сбежавшая подопечная, потому надеялась как-нибудь скрыться. Чужая суматоха меня не трогала, чужие тревоги меня не касались.

Дриан же с интересом ждал своей несравненной «истории». Он спокойно сидел рядом со мной, развлекая меня, но глаза его не переставали возбужденно оглядывать лагерь, а уши буквально стояли торчком.

Менестрель оказался неплохим художником и с удовольствием развлекал меня тем, что показывал свои рисунки. Они были удивительно хороши. Горы и живописные развалины Ниннесута; толстый наглый Барсук в окружении своих шавок; вечно недовольная и злая Муската, единственная женщина среди охотников; искатели, рьяно швыряющие кости на каменную плиту, бывшую когда-то стеной древнего дома… Я, несуразно невинная и трогательная, в окружении алчных и перекошенных злобой мужских физиономий. Портретом я была польщена, но укорила Дриана в том, что он слишком хорошо обо мне думает. Я не невинна. И не безгрешна. Я чудовище под маской благопристойности – но это я не произнесла вслух.

Ленни то исчезал, то появлялся проверить, все ли со мной в порядке, и глаза его сверкали. Он напоминал мне наглого хозяйского кота, слизавшего у служанки все сливки и уверенного в своей безнаказанности.

– Он что-то задумал, не правда ли?

Свернув на бок свою знаменитую шляпу, Дриан делал наброски, удобно привалившись к полуразрушенной стене, торчавшей посреди прямоугольника фундамента подобно одинокому зубу. Когда-то это была красивая и просторная комната с высокими и узкими окнами. Теперь от нее остался лишь кусок эркера с остатками каменной резьбы и часть выложенного изумительной мозаикой пола. На нем мы с менестрелем и сидели, с интересом наблюдая за суматохой в лагере.

На вопрос Дриана я не ответила, однако он не унимался:

– А киска не боится, что эти задумки касаются и ее лично?

Я рассмеялась и опять не ответила.

«Киска» не «боялась». «Киска» знала это точно.

Чего она не знала – как этого избежать.

Одетые в черное сыскари высыпали из-за руин высокой каменной башни как тараканы из потревоженного гнезда. Пусть их ожидали, однако появление все равно оказалось неожиданным. Несколько мгновений лагерь затравленно молчал, а потом взорвался. Волосы у меня на затылке определенно встали дыбом, в воздухе резко запахло грозой – приятно, надо признать, ибо после «ароматов» лагеря мой нюх явно требовал чего-то изысканного и тонкого.

Стычка началась без предупреждения. Сыскари просто молча сорвались с места, охотники же с яростным гиканьем устремились им навстречу. Звон клинков оглушил, а вскоре в ход пошла и магия, если я правильно понимала – мимо дерущихся то и дело пролетали огненные шары и камни, песок и пыль закрутились множеством смерчей и смерчиков… Хаосу добавляли крики – кто-то, заживо горящий, истошно вопил, кого-то прижало обрушившейся стеной, стонали раненые… От концентрации магических сил трудно было дышать, а мы с Дрианом покинули наше ненадежное укрытие в эркере полуразрушенного дома и спрятались в соседней нише, прикрытой наклоненной каменной плитой.

А потом из-за развалин показался сам Валдес на коне. Выглядел он и внушительно, и нелепо одновременно.

– Лейн! – безо всякого вступления прокричал Главенствующий маг, совершенно игнорируя направленные в его сторону обнаженные клинки и без труда перекрывая громким голосом звуки сечи, – Лейн Тристран! Я знаю, что ты здесь! Отдай мне ключ!

Рассчитывал на то Валдес или нет, но волшебное слово «ключ» безо всякой магии и амулетов прекратило драку. Тяжело дыша, сыскари отступили, правда, по другой причине, а вот охотники, до сего момента со злобой или страхом взиравшие на царственное прибытие Главенствующего мага, опустили клинки, подтянулись ближе и уставились уже на Ленни.

– У тебя есть ключ? – промычал на глазах багровеющий Барсук, склонив голову в сторону и пальцем оттягивая узел шейного платка, словно он его душил. Рубаха толстяка громко трепыхалась на ветру. А ткани в ней, между прочим, сошло бы на два моих полноценных платья…

– Ну полно-те, Валдес, – снисходительно развеял всяческие сомнения Ленни, – Разве я взял бы его с собой в это змеиное гнездо? Разве я когда-нибудь давал тебе повод считать меня ослом?

– Это никогда не поздно, – невозмутимо заметил Валдес и мягко спешился. Главенствующий маг не изменил своей привычке одеваться роскошно и удобно, хотя в дороге его костюмчик и малость подпылился. Данью трудностям путешествия было и то, что его богато расшитый темно-зеленый бархатный камзол не украшали кружева, а шейный платок был распущен больше принятого в вельмийском обществе. И все равно с первого же взгляда в имперце видна была порода, ухоженность и холеность. Такое не скрыть запыленном камзолом.

– Я умею спрашивать, – вальяжно растягивая слова, говорил Валдес, – И мне всегда, заметь, всегда отвечают. Сначала несут откровенную ложь. Потом говорят ложь, близкую к правде. Потом шепчут или выкрикивают полуправду. Потом с кровью выплевывают чистую истину. Но многие упрямцы этого не понимают и правду они уже не всегда могут выговорить. Хотя язык я отрезаю в последнюю очередь, клянусь!

Крупный, высокий, холеный, как сытый, но ненасытный хищник, Валдес шагал размеренно и неторопливо, мягко обходя препятствия – камни, руины, раненых, убитых, брезгливо переступал через струйки крови. А люди, еще несколько минут назад готовые изрубить его на клочки-на тряпочки, расступались перед ним безо всякого понукания. В лагере, кажется, никого больше и не существовало – только он да Ленни, сверкающий опасным блеском голубых глаз.

– Экий красавец! – с восхищением прошептал рядом со мной Дриан и легонько толкнул меня в бок, – Хоть в цирке показывай… Эй, Никки, девонька моя, что случилось?

Я сумела только отчаянно помотать головой и отвернуться. Объяснять что-либо было выше моих сил, поскольку этих самых сил хватало только на то, чтобы не сорваться с места, не сбежать куда-нибудь и не зашиться в укромный уголок. Близость опекуна Угго играла со мной злую шутку. Я его панически боялась. А ведь думала, что все прошло…

А вскоре и он сам обо мне вспомнил.

– Запугивание есть признак слабости, Валдес, – хмыкнул Ленни, подбоченясь, но не двигаясь с места, – Если это все, что ты можешь, плохи твои дела.

– Тебе не сбежать от меня в этот раз и ты это знаешь. Так ведь, Лейн? Я выбью из тебя правду любым способом – слабым или сильным. А кстати, как поживает моя подопечная? Ты ведь наверняка ее с собой притащил?

Я приглушенно охнула и вжалась в стенку. Дриан окинул меня удивленным взглядом, но, к счастью, ничего не сказал.

Ленни закинул растрепанную темноволосую голову назад и оглушительно расхохотался:

– Валдес! На меня эти штучки не действуют! Неужели ты рассчитывал, что я попадусь на такую простую уловку? Да хоть убей ее, хоть изжарь и съешь – я не стану играть по твоим правилам.

– Ну, зачем-то тебе эта девчонка все же нужна, – несколько обескуражено произнес Валдес, – А она – моя собственность. Я ее все равно заберу и поступлю с ней так, как посчитаю нужным.

– Я предлагаю тебе союз, Валдес. Тебе и всем остальным, – мгновенно отбросив веселье, Ленни властно расправил плечи и говорил жестко и отрывисто, – Я знаю, как попасть в Верхний город.

Если Лейн Тристран и хотел удивить, он выбрал удачный момент. На несколько мгновений в лагере повисла оглушительная тишина. Однако первый же звук – а это был стон раненного – заставил всех говорить. Всех сразу, за исключением Валдеса и Ленни. Один раздумывал. Второй ждал.

– Что ты знаешь? – спросил Главенствующий маг, когда гвалт слегка утих.

– Союз, Валдес, союз, – хмуро ответил Ленни, нашел глазами Барсука и жестом подозвал его, – Полагаю, нам троим есть что обсудить без лишних ушей.

– Так значит, ты подопечная одного из самых одиозных магов Дарвазеи и сбежала от него? Вот почему ты оказалась в компании с этим мерзавцем? Да уж, не позавидуешь. Попасть из огня да в полымя, – Дриан покачал головой, не отрывая взгляда от шкуры, закрывающей вход в шатер Барсука. Именно там скрылись «союзники», выставив снаружи двойную охрану.

В лагере вдруг стало непривычно тихо – не мы одни напряженно наблюдали за шатром и строили предположения о том, что там сейчас происходит.

– Что ты о нем знаешь? – хмуро спросила я, не считая нужным ни подтверждать, ни опровергать слова менестреля.

– Ловкий интриган, вхож в императорский дворец, однако не к Императору и не фаворит, а очень хочет им стать…

– Да я не о Валдесе. О Лейне.

– Ах, этот… Не хотел тебя обижать, кисонька, но компанию ты себе выбрала дурную.

– Я в общем-то и не выбирала. Само собой получилось.

Дриан окинул меня задумчивым взглядом, потом медленно кивнул. Подвижное лицо его стало печальным.

– Слухи о Лейне стали появляться года три назад. Где он был до того и кем он был – не знаю, да и правдивы ли слухи – тоже не знаю, но почему-то уверен, что правдивы. Говорят, три года назад он появился при дворе Маледаны, королевы Триора – это за горами на юге, у самого океана. Поначалу вел себя сдержанно, присматривался. Королева его как-то заметила, приблизила к себе. Уж как он ее в себя влюбил – не знаю, Маледана не из тех, кто на мужчин вешается, но женщинам он нравится, если сам захочет этого… В общем, говорят, он держал ее под чарами, а сам правил от ее имени. С полгода где-то правил, пока правда не открылась – какой-то заезжий маг раскрыл обман. Местных-то магов Лейн потихоньку устранил, кого от двора прочь удалил, а кого и совсем пришиб. Умно все устроил, никто ни о чем и не догадывался. А тут как раз посольство из соседнего Лиманда прибыло – к Маледане свататься. Про мага-то в свите Лейн не подумал – а как без мага-то при помолвке государей двух держав? Так все и выплыло наружу. Лейн бежал, а «слава» его побежала быстрее. Ну, вот такую историю о нем рассказывают.

– И, наверное, не одну?

– Бывало и еще, это верно. Только во всех историях одна концовка, кисонька. Он всегда кого-нибудь да предает.

Я невесело улыбнулась и посмотрела в небо. Просто хотелось глянуть на что-то хорошее. Но небо меня не порадовало. Оно было затянуто серой пеленой – не грозовыми тучами, а просто сплошной пеленой облаков без единого просвета. Где-то там наверху было солнце, было тепло, была жизнь, в конце концов. Где-то там цвели цветы, пели птицы и люди любили друг друга, не думая о предательстве. Неужели мне просто не суждено всего этого?

Приготовления к штурму начались с утра. В чем они заключались, я не знала и знать не хотела, но суета, царящая в лагере, тревожила меня. Как-то очень уж быстро Валдес, Барсук и Ленни нашли общий язык и теперь распоряжались своим объединенным войском безо всяких колебаний и сомнений. Про меня тоже не забыли. Ленни, как бы занят он ни был, время от времени прибегал проверить, все ли со мной в порядке, а когда «войско» выдвинулось к стене, взял меня за руку и не отпускал все то время, пока мы не оказались перед вратами в верхний город. Иногда я видела насмешливый взгляд Валдеса, замечавший хозяйский жест Ленни, но поскольку Главенствующий маг в настоящий момент на меня не претендовал, то и я позволила себе отложить решение этой проблемы на потом. Дриан плелся где-то за моей спиной – как пес, которого хозяин взял с собой на прогулку, он то и дело отлучался (боясь упустить что-нибудь важное в «истории», свидетелем которой ему довелось быть), но возвращался ко мне. Надо полагать, его чутье подсказывало, что упустить мою «историю» будет еще большей глупостью… А я уже ни на что не надеялась. Я боялась загадывать далеко. В том, что в предстоящих делах мне отведена не последняя роль, я чувствовала, даже не спрашивая об этом Ленни. Да он и не ответил бы. А я ведь даже не поняла, когда и как так случилось, что он стал полностью распоряжаться мной. Когда и как так случилось, что я лишилась собственной воли и теперь лишь следую чужой?

– Давай-ка, Никки, мне нужна твоя сила.

Ленни стоял за моей спиной, так близко, что я чувствовала жар его тела. Раньше меня бы покоробило такое бесстыдство. Сейчас я не обратила на это внимания.

– Ну же, – прошипел он мне в ухо, нарочито прикасаясь губами. Ладонь его обхватила мое горло, а тело еще сильнее прижалось сзади к моему, бесстыдно полыхая похотью. Да как он смеет? И я вспыхнула гневом…

…Золотистым огнем мерцали нити, опутывающие каждый камешек, каждую песчинку на этой крепостной стене – существующей и той, что существовала некогда. Да, теперь я видела и то, что было прежде этих развалин. Ввысь взлетали шпили двойной башни, венчающей резную въездную арку – и башни, и арка, и часть крепостной стены с башенками поменьше давным-давно разрушены, но их образы существовали. И восхищали: неужели человек когда-то был способен сотворить такое чудо?

Магическое плетение из золотистых нитей, оплетающих каждый предмет в стене верхнего Ниннесута, было идеальным: гладким, ровным, однако настолько сложным, что я с трудом могла понять, как такое вообще возможно. Полотно извивалось тройным узором, каждый из которых имел свою структуру. Пробиться сквозь такое плетение будет очень трудно.

– Вот… так… очень хорошо…

Голос витал где-то рядом, но Ленни, как обычно, видно не было. Я видела другое – как прогибается полотно золотистого плетения там, где крепостная стена спускается в ров, и опять поднимается к краю обрыва, где стояли мы. Внизу, во рве, плетение было другим – более рваным, путанным, цветастым. Оно-то и интересовало Ленни.

Я чувствовала неумолимый прилив сил – и чувствовала, как они уходят, руками Ленни укладываясь в безобразный, будто сбитый в войлок комок. Слой за слоем, удар за ударом… Серый, безбрежный, тяжелый войлок… Я видела это. Наверное, надо было остановить Ленни, помешать ему. Но зачем? Я не была на стороне искателей сокровищ, но ведь и на стороне защитников Ниннесута я тоже не была. Какое мне вообще до них дело? Признаться, в последнее время я думала только о том, поможет ли мне Ленни избавиться от Валдеса, когда доберется до вожделенных сокровищ. Или мне лучше думать о том, как просить помощи у Валдеса, чтобы избавиться от Ленни? При любом раскладе выходило одно: пока Ниннесут не будет взят, я не буду свободна. А там… там – посмотрим.

Когда Ленни меня отпустил, во внешнем мире ничего не изменилось. Кроме одного – на развалинах башни за стеной появились люди. Высокие и худощавые, одетые в странные одежды, они молча стояли и смотрели, но во взорах их спокойствия больше не было.

Когда неожиданный взрыв отбросил всех нас назад, я не удивилась этому. Я знала, что произошло. Мой серый и безобразный «войлок» подобно мерзостной гнили проник под золотистое полотно и рассек чудесные нити изнутри.

Чудовищная победа.

Проход в Верхний город был открыт, однако некоторое время никто не рискнул первым опробовать на себе победу и перейти через ров – слишком памятными, очевидно, были примеры тех смельчаков, что пробовали делать это раньше. Я бы и не увидела белеющие внизу кости, если бы Дриан не запрокинул вдруг голову вверх и не сказал:

– Стервятники. Давненько их не было. Тут двое мальчишек недельки две назад сгинули – вон, во рве, косточки их лежат. Жалко дурачков, зачем лезли? Но если бы не стервятники – смердело бы тут… Если бы кто спросил меня, как бы я другим словом назвал Ниннесут, я бы сказал это слово. Костница это. Склеп для костей. Кладбище это, кисонька, большое и бесконечное кладбище. Для безымянных дураков кладбище. И радуйся, если хотя бы стервятники споют над тобой погребальную песню…

Прошло еще немало времени, прежде чем маги Валдеса и некоторые из охотников рискнули спуститься в ров. Остатки дрейфующей внизу магии оказались не смертельными, однако все еще способными причинить вред – неосторожно задев полуразрушенную, но не до конца обезвреженную ловушку, один из магов лишился ноги, а другому острым камнем пробило глаз, и он умер еще до того, как его вытащили наверх. Но больше сюрпризов не случилось. Потери ничуть не огорчили Валдеса, а Барсук и вовсе был доволен.

Половина охотников и четверть сыскарей переправилась на другую сторону рва и исчезла за неровным проемом полуразрушенной арки. Вскоре оттуда послышались воинственные вопли, крики боли и яростный звон мечей. А потом и взрывы. В небо потянулись клубы дыма. Ветер донес грозовой запах магии.

Недалеко от арки по другую сторону рва оставшиеся на безопасной земле люди вбили в землю железные костыли, на них натянули веревки. В веревки вплели дощечки. Пару часов спустя легкий, но вполне безопасный мост был готов.

Так мы оказались в верхнем городе. И начали свое «победное» шествие.

После арки и крепостной стены была заваленная обломками площадь – кое-где на шестиугольных каменных плитах, которыми эта площадь была замощена, еще сохранился рисунок. Бледные розоватые или голубоватые лепестки цветов или линии изящного орнамента давали немалую пищу для воображения, и я уже почти воочию представляла и залитую солнцем площадь с фонтаном в центре, и массивную аркаду, в нишах которой наверняка стояли искусно вылепленные статуи… Потом была другая стена, еще одна площадь, с двух сторон ограниченная высокими галереями с резными колоннами – когда-то и здесь наверняка было очень красиво. Потом мы лавировали между камнями, бывшими когда-то мозаичным куполом – я едва не наступила на молочно-белую руку с меня величиной на фоне бирюзовых небес, а рядом с ней полыхала дымом ноздря исполинского черного коня. Огромный чертог вместил бы не одну тысячу человек, однако от стен остались одни только руины, а витые белые колонны одиноко и неприкаянно торчали рядом. Потом была лестница, широкая, длинная, бесконечная лестница – местами покрытая трещинами, местами выщербленная… Потом была еще одна площадь с двумя разбитыми фонтанами слева и справа. И еще одна лестница, даже более величественная, чем первая… И уцелевший фронтон с колоннами… Былое величие удивляло, завораживало, ошеломляло! Я замечала остатки каменной резьбы, похожей на кружево – таких тонких узоров мне не доводилось видеть никогда. Под ногами моими крошились обломки раскрашенных плит, и за сотни лет не потерявших насыщенность красок… Когда-то это был великий город. Хотела бы я глянуть на него хотя бы одним глазком в пору его расцвета.

Однако наше продвижение вверх по городским кварталам не было простым и безболезненным. Каждый шаг осаждавшим давался с боем, из-за каждого уцелевшего здания, каждой уцелевшей колонны на нас летели шары огня и плети свитого жгутом воздуха. За каждым углом незваных гостей поджидали обнаженные мечи и копья, и из ниоткуда летели стрелы. Смерть подстерегала захватчиков на каждом шагу, и удивительно было, как нам вообще удавалось двигаться вперед. Как ни странно, здесь магических ловушек не было, иначе жертв было бы куда больше.

Я обнажила нож, но ни разу ни на кого не подняла его. Достаточно было и того, что Ленни и Дриан прикрывали меня.

Чем выше мы забирались, тем труднее было это продвижение. Защитников верхнего города было то ли не много, то ли они не считали нужным вступать с нами в бой – большей частью они или оборонялись и уходили, или стреляли из-за угла. И только теперь я сполна могла рассмотреть их.

Хранители все как один были высокими и худощавыми, иные даже слишком худыми. Узкие угловатые лица с темной смуглой кожей, выразительные черные глаза, красивые длинные пальцы. В них чувствовалось нечто единое, вроде породы, или рода… В конце концов не трудно было догадаться: все эти мужчины были родственниками – те же скулы, те же длинные острые носы, те же упрямые подбородки. Длинные волосы их были собраны на макушке и заплетены в косу – и ею они пользовались как плетью. Одежда удобная и простая – штаны, не стесняющие движений, бесшовная рубаха, полы которой завязаны на талии как пояс, длинная туника, скрепленная большими стежками до середины бедра. Сражались хранители умело и экономно – ни одного лишнего движения. И безжалостно. Глядя в их пустые, ничего не выражающие лица, я чувствовала леденящее прикосновение лезвия к моей шее…

– Остановитесь, люди.

Холодный, странно вибрирующий голос прозвучал так неожиданно, что сражающиеся и правда остановились. Хранители гибко и бесшумно растворились среди руин, чтобы через пару секунд оказаться рядом с женщиной, чей призыв заставил всех замереть.

На уцелевших нижних ступенях самой большой из виденных мною лестниц рядом с массивными резными колоннами стояла еще одна хранительница. Она была очень высока и столь же стройна и худа, как и ее сородичи, однако каждый глянувший на нее сказал бы, что она другая. Ее фигура может и была более хрупкой и нежной, черты лица мягче и женственнее, но дело было совсем не в этом. Ее тунику покрывали ряды странных знаков – некоторые из рун я с удивлением узнала, на груди лежал массивный золотой амулет, явно тяжелый для женской шеи, а голову украшал тонкий золотой венец. Но даже будь она нагишом, я все равно почувствовала бы исходящую от нее силу власти. Она не приказывала повиноваться, но всем своим существом демонстрировала это.

Незваные гости явно почувствовали это. И им это не понравилось.

– Остановитесь, если вы люди, – еще холодней и презрительней повторила женщина на языке Дарвазеи, – Для вас эти двери закрыты.

Она не успела еще договорить, как в ее сторону полетели огненные шары и крутящиеся сгустки воздуха. Некоторые из них, сталкиваясь друг с другом, взрывались прямо в воздухе, разбрасывая ослепительный сноп искр; другие же со свистом летели дальше, однако цели своей так и не достигли. Женщина раздраженно махнула рукой – направленные на нее магические заряды смело в сторону словно порывом ветра.

– Вы выслушаете меня. Потом уйдете и больше никогда не потревожите покой этого места.

– Еще чего! – крикнул кто-то из охотников, – Отдай нам сокровища, а потом и сторожи что хочешь!

Его крик потонул в хохоте и улюлюкании. Женщина ждала. Ленни схватил меня за руку, но тут заговорил Валдес:

– Мы выслушаем тебя. Но потом сами решим, как поступить дальше.

Главенствующий маг требовательно поднял руку вверх и люди за его спиной покорно замолчали.

– Наш род тысячи лет хранит то, чему не место на этой земле. То, что вы считаете сокровищем, и дар, и проклятье нашего мира…

Хранительница говорила, а между тем сородичей за ее спиной все прибывало. Я видела несколько женщин, одетых так же, как и мужчины, и в руках у них были такие же луки и мечи. Я видела подростков – суровых даже больше своих родителей, и гнев на их лицах нельзя было скрыть за маской бесстрастия, столь умело сохраняемой на лицах взрослых…

Когда на лестнице появился еще один высокий мужчина, одетый как хранитель, но светлокожий, с темными волосами, разбросанными по плечам, а не заплетенными в косу, я почти не обратила на него внимания. И даже тогда, когда он приблизился к родоначальнице и что-то негромко сказал ей, сердце мое громко застучало, кровь бросилась в лицо, ноги стали ватными, но я никак не могла понять отчего… Женщина выслушала его и улыбнулась – сдержано и благодарно, как человеку близкому и наделенному особым доверием…

Из-за этого короткого разговора Хранительница отвлеклась от нетерпеливых врагов, а те сразу же воспользовались ситуацией. Кто и как – не могу сказать, не видела. Но ударили мастерски – не вполне уже привычным огненным шаром или свитой из воздуха плетью. Это было что-то особенно пакостное, поскольку волна мгновенно окатила меня запахом грозы и приподняла волоски на руках…

Хранительница отшатнулась, глаза ее на мгновение отразили испуг, однако не растерянность; но еще до того, как удар достиг цели, светлокожий мужчина рядом с ней резко вскинул руку. Магическая стрела лишь по касательной задела женщину и взорвала ступеньку рядом с ней; и все же хранительница была ранена – она с досадой сжала челюсти, покачнулась и бескостно осела вниз. И упала бы, не поддержи ее темноволосый защитник.

Хранители резко натянули луки и отвели назад руки с копьями, охотники за сокровищами подались вперед.

В воздухе повисло чудовищное напряжение, такое густое, хоть режь его ножом. Такое неустойчивое, что готово сорваться от падения малейшего камешка. Все замерли, ожидая этого неминуемого мгновения…

Темноволосый мужчина с негодованием и гневом поднял красивой лепки голову со странной седой прядью на левом виске, тонкие губы его готовы были выплюнуть горькие слова… И тут он увидел меня. Глаза его распахнулись и тут же сощурились в неописуемом гневе.

– Кэсси! – прогрохотал он, выпрямляясь и поднимая на руки свою бесценную ношу, хранительницу, – Хаос тебя раздери, что ты здесь делаешь?

– А это кто еще такой? – в изумлении уставился Ленни.

– Ноилин, – с благоговейным ужасом прошептала я.

Словно буйная река прорвалась внутри моей памяти: я мгновенно вспомнила все и сразу. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы я как срубленное деревце в обмороке рухнула к ногам Ленни.

– Эйхе Ракен! – раздосадовано стонал Ленни, – Только влюбленной дурочки мне и не хватало!

Ленни перенес меня в укрытие – по крайней мере очнулась я в хорошо сохранившейся комнате с мозаичным полом, расписными стенами и большой дырой вместо окна и большей части высокого сводчатого потолка. Подо мной лежал чей-то пылевик. За стеной буйно гомонили располагавшиеся на отдых штурмовики из лагеря охотников.

– Я не дурочка! То есть, конечно, дурочка!.. Создатель, какая же я дура!

Я рыдала, я швырялась всем, что под руку попадет, я буянила и хотела утопиться, вот только никак не могла вспомнить, где здесь была река…

После того, как Ленни с грехом пополам выдавил из меня имя человека, бывшего светом в моем окошке, он заставил меня выпить немного бренди. Потом еще выпить. А потом просто швырнул флягу на колени Дриана и счел за благо смыться до более спокойных времен – моя истерика длилась до ночи, а у него дел, как оказалось, было по горло. Дриан не лез ко мне в душу и постепенно я успокоилась, если так можно назвать полнейшую апатию. Ну и что, что он меня ненавидит и презирает? Разве возможно что-то другое? Он – это герой, это величайший маг, это умница, каких поискать, это граф, в конце концов. В него просто нельзя не влюбиться. А я… Я – это я. Была золотошвейкой. Теперь убийца. А еще жалкая пародия на мага, которую любой кукловод дергает за ниточки… У-у-у!

– Так откуда ты, говоришь? Арнах? Да что ты говоришь? – фальшиво кудахтал Дриан, тщетно пытаясь меня успокоить, – Неужто Арнах? Это на востоке, за Одумассами? Бывал, я вправду там бывал. Однажды даже до Лилиена добрался. Ну, скажу тебе, красотища! Моя хорошая други, я довольный на посмотреть Лилиен.

Последняя чудовищно коверканная фраза была сказана по-арнахски и я, несмотря на все свои переживания, расхохоталась.

– Постой, Дриан… Выходит, я все-таки домой вернулась?

– Смотря что ты домом считаешь, кисонька.

– Сюда, в этот мир.

– Вот оно как бывает. Я-то считал себя странником, а ты, выходит, путешественница побольше моего будешь?

– Да нет, Дриан, не по собственному желанию я путешествовала.

Так, слово за слово, я все ему и рассказала – и о том, как подрядилась в мастерицы золотошвейных дел у графа Хеда Ноилина, и как узнала про могучий магический талисман, и как спасали мы моих сестер, и как оказалась я на краю между жизнью и смертью, и странное существо обманом принудило меня к сделке. Рассказала и о том, что по этой сделке чуть не убила Ноилина, да вышло, что наоборот, спасла. Сделку-то, правда, разорвать не сумела, вот и отправилась договор выполнять. А когда прибыла поклониться Пернатой Хозяйке, оказалось, что не стоило и спешить: крылатую негодяйку и саму к ответу призвали за все ее злодеяния, и меня заставили освободить от постыдной связи. Так я и осталась, свободная и неприкаянная, в том месте между жизнью и смертью. Дорогу туда я нашла, а вот как обратно вернуться – не знала. И спросить не у кого. Нет там живых, только заблудшие вроде меня души… Сколько ходила, что искала, где нашла – не знаю, все теперь как в тумане, но как-то же вернулась? Из мира в мир прыгала как блоха, сама не понимаю как. Но ведь вернулась, выходит? Ха-ха, а золото и рубины я, оказывается, еще из Арнаха с собой прихватила, из шкатулочки, которую мне Хед Ноилин выдал как плату за работу! Похоже, в дороге домой я совсем умом повредилась, память потеряла. Все потеряла, его потеряла… Я ведь тогда почему так спешила к Пернатой Хозяйке сбежать? От него бежала. Не могла стерпеть его жалости, его участия. Не выдержала бы, скажи он, что рад быть моим другом. Не другом он мне нужен, не другом… А теперь поздно… Все поздно. Теперь он даже и чужим не будет…

В конце концов зареванная, вдрызг пьяная, по уши влюбленная даже больше, чем три года назад, позабыв о Ленни, сокровищах Эрранага и клейме Валдеса, под утро я уснула на плече Дриана. А он даже не возражал, а только гладил тихонько по голове и смотрел куда-то вдаль усталыми печальными глазами.

Проснулась я от того, что солнечный луч пригрел мне щеку. Утро выдалось на диво ясное, что после нескольких тяжелых пасмурных дней само по себе было прекрасно… До того самого момента, как я вспомнила, почему лежу в этой комнате. Я была одна, но пылевик Дриана все еще лежал подо мной. Создатель, что я вчера наделала? Чего я вчера наговорила? Как я теперь смогу смотреть в глаза Дриану? Мне было ужасно стыдно.

Волосы мои растрепались, одежда помялась, да и на лице, небось, остались следы вчерашней попойки и неудачного спанья на жестких складках тонкого войлока. Какой стыд! Умыться было негде – моя фляга была пуста, а в Ниннесуте воды не было. А мне надо было ее найти, ведь не могу же я показаться перед Ноилином в таком виде! А то, что я должна его найти и все ему рассказать – не вызывало сомнений. Я должна все ему объяснить, ведь то, что мы случайно оказались по разные стороны сражения – просто недоразумение. Я не враг ему. Я ведь и себя-то не помнила до вчерашнего дня, и его словно только что потеряла…

Да, я должна все объяснить Ноилину. Это была первая мысль, которая засела в моей голове после того, как ко мне вернулась память. Вот только надо было хорошенько подготовиться к разговору.

Я заплела и опять переплела косу, как смогла почистила и руками разгладила платье… А в голове моей раз за разом прокручивались картины:

«Здравствуйте, граф Ноилин, давненько не виделись».

«О Кэсси, я так удивлен, увидев тебя здесь. А ты так похорошела».

Тьфу. Что за ерунда. Прямо как из отвратительной любовной баллады.

Начнем сначала.

«Мы должны объясниться, граф Ноилин».

«Еще бы, Кэсси. Я и сам собирался это сделать. Что это ты здесь натворила?»

«Я не натворила!»

«Ты хочешь сказать, не с твоей помощью Ленни и Валдес сломали защиту верхнего города?»

«Но я не виновата!»

«Не виновата? Бездействие тоже вина, Кэсси. Оглянись, что случилось из-за твоего попустительства! Ты должна была бороться! А не можешь бороться – так умри! Не можешь справиться с магией – умри. Потому что из-за тебя не должны умирать другие!»

На этом мое воображение намертво стопорилось, в груди моей расправлял крылья Ужас, а рука, заплетавшая косу, останавливалась…

– Никки!

Голос у Дриана был тревожный и возбужденный, но я не хотела его слышать, пока не скажу то, что засело в моей голове с момента моего пробуждения.

– Дриан, прости-прости-прости, пожалуйста. Мне так стыдно! Я тебе такого наговорила, я вела себя как…

– Никки, Лейн и Валдес захватили данну Лиору!

– Какую «даннульору»? – застонала я.

– Данну! Это вроде королевы рода Аноха, служителей Эрранага, хранителей его завета!

– Так ее зовут Лиора? – упавшим голосом спросила я. Смешно сказать, мне только что сообщили о том, что она взята в плен, а я думала только о том, сколько тепла и света было во взгляде женщины, когда она улыбнулась Ноилину.

– Лиора, кисонька, Лиора.

Дриан быстро подошел ко мне и помог подняться. Потом подхватил свой старый плащ-пылевик и вытряхнул его.

– Ты помнишь, в нее вчера стреляли, – занятый делом, менестрель не смотрел мне в глаза. Или отводил взгляд намеренно, – Это был не совсем обычный заряд. Он не столько ранит физически, сколько подавляет волю – ненадолго, всего на несколько часов, а если человек сильный, то и меньше. Но главное не это. Главное, он оставляет метку. По этой метке люди Валдеса нашли Лиору, пока она была в забытьи и не могла защищаться сама, и выкрали прямо из-под носа детей Аноха.

– А… Ноилин? – упавшим голосом спросила я.

– Его задело зарядом, так что он тоже был в забытьи. Но, как говорят, его не тронули. Тех детей Аноха, что защищали данну, убили. А твой друг не сопротивлялся, потому его и не тронули.

Я представила, как он приходит в себя. Как обнаруживает, что он, сильный и умелый, не смог защитить ту, что так ему дорога. Это хуже, намного хуже, чем если бы он защищался, а его ранили и связали… Как же он теперь взбешен, как жаждет мести!

– И что же дальше? Нет, Дриан, постой. Не говори, что будет дальше. Лучше помоги мне сбежать. Будь что будет, но я должна сбежать отсюда. Не хочу, чтобы меня использовали… против него. Против них.

– Кхе… это, конечно, неожиданно, но… Может, ты и права?

Я не знала, что будет дальше. Я не знала, как смогу без Ленни управляться с магической силой, которая с каждым моим погружением в состояние «видения нитей» прибывала ко мне все быстрее и быстрее. Я не знала, смогу ли держать себя в руках, смогу ли быть настолько бесчувственной, чтобы не окунаться в магию каждый раз, когда что-нибудь выводит меня из себя. Не знала. Но знала точно одно – я больше не могу быть ничьим орудием. Ибо, посмотрев в суровое лицо Ноилина, теперь я знала точно, что никогда не смогу без содрогания видеть себя в зеркале. Ненавижу себя за слабость!

Но мое воодушевление разбилось о стену, которая звалась Ленни.

– Никки!

Он не вошел, но буквально влетел размашистым, решительным шагом. Если Валдес был хищником вальяжным, любящим поиграть со своей добычей, допускающим тот или иной вариант развития событий, то Ленни на такие мелочи, как чувства, размениваться не любил. Он всегда прекрасно знал, что нужно делать, и следовал своим планам без отклонений. А вот я этого долгое время не понимала.

– Идем, девочка моя, ты мне нужна.

Он взял меня за руку, но я решительно воспротивилась.

– Нет.

– Нет? – рука сжалась крепче, почти уже болезненно, – У меня еще слишком много дел, Никки. Не заставляй меня упрашивать тебя.

– Какие же это дела, Ленни? Данна Лиора?

– О, я вижу, ты уже осведомлена, – Ленни окатил Дриана холодным взглядом, – Тем лучше. Не нужно терять время на долгие рассказы.

– Эй, Лейн, оставь девушку в покое. Не видишь разве, она не желает с тобой идти!

Дриан не любил вмешиваться. «Мое дело – сторона», говаривал он, «мое дело – писарское, я всего лишь писарь. История диктует, что писать. А я слушаю, смотрю и пишу. Не более того».

Он и не мог ничего изменить. Он многого не знал и не понимал. И не поймет. Ведь ему было невдомек, какими разрушительными силами я обладаю, и что Ленни единственный, кто пока способен меня удерживать. Но я была благодарна менестрелю за вмешательство. На душе у меня потеплело.

– Не тебе, слизняк, указывать мне, что делать и с кем она должна идти, – рявкнул в ответ Лейн.

– Ленни! – рассерженно ахнула я и рванула руку. А мужские пальцы сжались до нестерпимой боли.

– Ты думаешь, я не знаю? – Ленни говорил не просто жестко, а презрительно и гневно, нимало не обращая внимания на меня, – Разве это не ты шпионишь для Валдеса? Разве не ты нарисовал ему карту прохода через поля ловушек? Разве не ты предупредил его о том, что мы добрались до лагеря Барсука? Где твои знаменитые птички, Дриан? Ведь именно с их помощью ты предупреждаешь Имперский сыск обо всем, что встречаешь на своем долгом и, несомненно, интересном пути? Люди охотно делятся историями с менестрелем и художником, но куда дальше эти истории попадают? А Никки об этом знает?

Никки не знала. Она застыла ледяной статуей, с мукой в глазах глядя на Дриана. Но поскольку тому явно нечего было возразить, она развернулась и первой пошла к выходу, уже и не пытаясь вырвать руку из пальцев Ленни.

А Дриан, мгновенно постаревший и сгорбившийся Дриан, так и остался стоять, держа в руке позабытый пылевик.

Но Ленни, похоже, решил меня добить окончательно.

– Кстати, этим утром я многое узнал о твоем приятеле, этом Ноилине.

Мы вышли наружу. Охотники шумно собирались брать штурмом былые покои Эрранага.

– Узнал? И что же? – бесцветно поинтересовалась я, покорно следуя за Ленни.

– Лиора клянется, что он непременно явится ее спасать и никогда не бросит. Дети Аноха зовут его «даном» и слушаются его беспрекословно. Поскольку он не единокровен с хранителями, то править ими не может, но традиции позволяют главе клане выбирать себе мужа или жену из чужаков. А он будет неплохим консортом, как я думаю. Такой беззаветно любящий, такой честный и правильный! Прекрасный король для детей Аноха! Не беспокойся, я прослежу за тем, чтобы ни твоему приятелю, ни Лиоре не причинили вреда. Я не хочу лишних жертв. Но не могу ручаться за Валдеса и остальных. Они убьют твоего приятеля, если смогут. Запомни это, Никки. Если ты хочешь помочь своему другу, уговори его не рисковать жизнью его любимой и пропустить нас в сокровищницу. Мы можем даже заключить сделку. К обоюдной пользе.

Я судорожно вздохнула. Трудно было представить, чтобы Ноилин стал меня слушать – он, небось, совсем обезумел от горя и жажды мести. Но я не могла удержаться, чтобы не увидеть его еще раз. В последний раз.

Гордая женщина, она держалась из последних сил, но и на дюйм не опустила высоты своей невидимой короны. Смуглое лицо Лиоры побледнело, скорее даже посерело. Точеные черты ее, словно вырезанные рукой гениального резчика из драгоценного дерева, заострились. В огромных глазах под волнами непримиримости и упорства плескалась боль. Ее прекрасное гибкое тело скрутили магическими путами, не дающими и шагу сделать без позволения. Ее волю давили путами не менее действенными, но менее заметными.

Она не сдавалась. И в жестоких оковах она продолжала сражаться, не произнося при этом ни слова, не сделав ни единого жеста. Сильная женщина. Цельная. Непреклонная. Превыше всего ставящая честь. Необыкновенно красивая. И десятой части всех ее достоинств хватило бы, чтобы Ноилин выбрал именно ее. Они заслуживают, чтобы быть вместе.

Я не могла даже завидовать, я просто признала свое полное поражение.

Мы стояли на площади посреди верхнего Ниннесута – хозяева и незваные гости, друг против друга. Где-то позади нас вниз уходили террасы Срединного и Нижнего города; позади же детей Аноха возвышалась стена с аркадой, и длинная широкая лента лестницы, ведущей вверх и заканчивающейся пустым фундаментом с рядом высоких витых колонн, большей частью разрушенных. Когда-то там, должно быть, возвышалось величественное здание, теперь же от него ничего не осталось.

Кое-кто из хранителей оставался полускрытым – в широкой трещине, почти надвое расколовшей ступени, я с удивлением заметила подростков. Неужели детей Аноха так мало, что они позволяют сражаться несовершеннолетним? Среди тех, кто стоял напротив нас, были женщины – и я поостереглась бы сказать, что выглядели они слабее или тщедушнее мужчин. И все-таки их было не слишком много. По крайней мере перед нами стояло от силы два десятка человек. Против семи десятков врагов. Неравенство вселяло неуемную радость в сердца захватчиков и леденило взгляды защитников. Мало кто из охотников сомневался в исходе сражения; мало кто из хранителей надеялся победить. Но и сдаваться никто из них не собирался. Особенно один из них, мрачный высокий человек с седой прядью на виске. Руки его опирались на крепкий боевой посох, из-за спины выглядывала рукоять меча, но сила его была в другом, в магии – и в этом видели свою надежду дети Аноха.

От имени захватчиков выступил Барсук. Бесцеремонно растолкав сыскарей, окружавших плененную данну Лиору словно стая волков загнанного оленя, господин Марш вынес свое грузное тяжелое тело вперед и ткнул в женщину своим толстым, похожим на сосиску пальцем:

– Она у нас. Если она вам нужна – вы пропустите нас в сокровищницу. Мы возьмем все, что нам надо, и получайте ее обратно. Сделаете по-нашему – никто не умрет.

Рыжая бороденка его затряслась, предваряя смех, которым зашелся господин Барсук. Что его так рассмешило, стало ясно из следующих слов:

– А не хотите – мы вам ее нашинкуем как капусту. И каждому подарим по кусочку.

Хранители покрепче сжали в руках свое оружие, однако устояли. И только откуда-то сзади звонкий девичий голос прокричал:

– Я вспорю твой толстый живот, гадина, и посмотрю, какого цвета у тебя кишки!

Рыжий Барсук расплылся в довольной ухмылке и согнул толстую руку в неприличном жесте. Его поддержали изрядным хохотом и улюлюканьем.

Дети Аноха тяжело молчали.

– Ну, не хотите по-хорошему…

– Делайте, что должно, – неожиданно прохрипела раненым зверем Лиора, – не жалейте меня! Честь превыше!

Глаза ее налились кровью, на лбу выступили капли пота, губы скривила болезненная гримаса – очевидно, это усилие стоило ей многих, если не последних сил. Однако и рассерженные охранники ее теперь не дремали: спустя мгновение женщина закатила глаза и провисла в руках окружавших ее мужчин.

От слов данны хранители еще сильнее сжали руки, еще неумолимее стали их лица, еще смертоноснее помыслы. Наконец один из них, благообразный седой мужчина, медленно переглянувшись со стоящим с краю и как бы в стороне от всех Ноилином, произнес:

– Чем вы можете гарантировать, что не причините ей вреда?

– Гарантировать? – в вальяжно-ленивом голосе Валдеса было больше скуки, чем угроз, – Обещать никто не может. Нас больше, вас меньше. Кровопролития никто из нас не хочет. Мы пришли не за вашими жизнями, а за сокровищами Эрранага. Но если вы не хотите их отдавать – мы возьмем сами…

Торг шел своим чередом – дети Аноха пытались понять, есть ли у них хотя бы один шанс спасти данну Лиору и не допустить грабителей в сокровищницу, а сами искатели уже вполне дозрели до того, чтобы сорваться с места и крушить все, что попадет под руку: почуяв близость победы, каждый из них хотел быть первым. И скоро, очень скоро это будет уже не остановить… Я поняла это, даже не оглядываясь. Не слыша и не видя ничего вокруг. Я поняла это, потому что прочитала это в глазах Ноилина. Он стоял, опираясь на свой посох, и смотрел на меня – мрачным, тяжелым, холодным взглядом. Взглядом противника, если не врага. Мне не нужны были слова, чтобы понять это. Он ясно давал понять – мы больше не на одной стороне. Я больше никогда не увижу свет улыбки в его взгляде. Для меня все кончено. Ничто больше не имело смысла.

А потом я почувствовала прикосновение сзади и глаза Ноилина вспыхнули жгучей ненавистью.

– Видишь, – зашептал мне в ухо Ленни, бесстыдно прижимаясь к моей спине на глазах у всех, – Ты для него никто. А вот для меня ты значишь много. Ах, Никки, Никки… Если бы ты знала, как мне трудно было держать себя в руках!

Его левая рука обвила меня чуть пониже груди, а правая ладонь ласкающе сжала горло. Спиной я чувствовала возбуждение мужчины, это покоробило меня. Я взвилась. Я попыталась оттолкнуть его, вывернуться и даже стукнуть каблуком по ноге.

…Разумеется, перед глазами моими послушно замерцали нити и смутные тени переплетений. Не сейчас, о Создатель, только не сейчас! Только не поддаваться! Он делает это намеренно!

Я глубоко вздохнула и расслабилась в руках Ленни. Хочет меня тискать – пускай. Я понимала, чего он добивается, и не могла допустить этого. Сердце колотилось испуганной птицей.

– Маленькая сладкая Никки, ты больше не сопротивляешься? Ты больше не злишься, когда я ласкаю тебя?

Кровь стучала у меня в висках, проклятые нити маячили на краю зрения… Ленни нахально терся щекой о мои волосы, покусывал мое ухо и сильнее сжимал горло. Я едва ли могла пошевелиться. Спокойно-спокойно-спокойно…

– Ты чувствуешь, как тебя хочет мое тело? Такое не подделаешь, это правда, Никки, я тебя хочу. Чувствуешь? Мои ласки тебе понравятся, обещаю. Я умею любить женщин, и они меня хотят. Ты тоже будешь довольна… Ты видишь, как он смотрит на тебя? Ты грязь у него под ногами.

Я не собиралась делать этого, но невольно все же вскинула взгляд.

И все мое спокойствие, все мои попытки сдержаться, вся моя выдержка рухнули в одночасье. Я готова была провалиться под землю. Исчезнуть. Раствориться. Развеяться дымом. Только больше никогда не видеть такого презрения в потемневших глазах Ноилина.

А в следующий миг мир запестрел кружевом переплетений. Я вошла в состояние «видения нитей», нет, бултыхнулась со скоростью камня, брошенного в воду.

Мир мгновенно изменился. И в нем явно было чересчур много магии. Она была везде и всюду – золотистая магия реликтового камня и детей Аноха; красновато-бурая Валдеса и охотников, чья-то голубовато-белая… Я видела, как в ровные структуры плетений вгрызались жесткие полотна улавливающих магических сетей или как безобразные, беспорядочные клубки остаточной магии дрейфовали по площади, словно оторванные льдины… Я видела аккуратные связки ловушек – разорванных и свернутых в кольца магических нитей, чтобы развернувшись, они могли смертельно уколоть своими игольно-острыми концами любого, кто посмеет неосторожно их задеть… Я видела паутины искрящих молниями нитей, свисающих с высокого треугольного фронтона полуразрушенного здания или оплетающих пространство между колоннами.

Я видела вокруг себя столько скрытой смерти, что удивительно, как нам до сих пор удавалось здесь выжить.

– О да, наконец-то! – хихикнул мне в ухо Ленни. Кровь необузданного гнева прилила к моим щекам и нити вокруг меня, подпитанные яростью, мгновенно пришли в неистовое движение.

– О да! – с восторгом прокричал невидимый Ленни и в тот же миг руки его перестали сжимать меня.

И я осталась одна.

Лишь на мгновение я почувствовала облегчение от того, что он меня оставил. Лишь на мгновение.

Магическая сила мощным толчком едва не сбила меня с ног – но я смогла удержать ее в себе. Цвета этого мира стали ярче, а вибрация нитей – сильнее. Меня переполняла мощь, от которой низким колоколом гудело в голове, а волосы шевелились на голове живыми змеями. Она искрилась на кончиках пальцев и капала вниз тягучими плетеными молниями.

Возможно, я и справилась бы. Сила утекла бы вниз, расплескалась вокруг… Но я не успела. За первой волной пришла вторая, за второй – третья. Я видела, как шарахнулись от меня люди, вернее, оплетенные примитивной защитной магией человеческие фигуры. Я, кажется, слышала чьи-то крики. А потом перестала слышать и видеть.

Гул внутри меня стал нестерпимый, сила переполняла меня до обморочной боли. Тогда я закричала. Безумно, страшно, нечеловечески. Руки мои взметнулись вверх, швыряя гигантские плети молний в небеса. Я не хотела причинить кому-нибудь вред своей силой, я хотела выбросить ее вон, за пределы Ниннесута, но ее было слишком, слишком много! Она нехотя соскользнула с меня и потянулась вслед за молниями, заворачиваясь вокруг них по спирали. Золотистое полотно магии реликта, накрывавшее город Эрранага, с резким режущим звоном лопнуло, его края затрепетали… и их начало затягивать в воронку.

А сила все притекала ко мне. Чем больше магии я швыряла в небеса, тем быстрее она притекала ко мне. Сила выскальзывала из клубков рваных нитей блуждающей по площади магии, выплеталась из защитной магической брони людей, распускалась из кружева оплетающих здания магических ловушек… Магия была повсюду, ее было так много, так ужасно много, что мне не стоило и надеяться на то, что когда-нибудь все это само собой кончится. Она текла и текла ко мне, болезненно переполняя меня… Спираль вверху крутилась все быстрее, разрасталась все больше, опускалась все ниже, как я ни пыталась держать ее подальше от людей! Непрестанно подпитываемая, она превращалась в смерч, страшный, все разрушающий, вбирающий все на своем пути смерч, а я не могла этого остановить. Гул в моих ушах превратился в дикий вой и свист, руки мои оплели ослепительно белые молнии, а вокруг меня кружился, кружился, кружился черный смерч, и не было ничего за пределами этого смерча – ни людей, ни развалин, ни мира… Небытие… Я тоже мечтала о небытии. Я мечтала умереть. Скорее бы… Боль стала невыносимой…

Когда в мелькающем вокруг меня кошмарном хороводе нитей показалась человеческая фигура – не изломанная как кукла, не барахтающаяся, а просто идущая, словно не касалось ее безумство магии, я возликовала. Сейчас все прекратится! Кому-то хватило сил добраться до меня. Я жаждала смерти как избавления, как величайшей милости – я так и скажу тому человеку, что шел ко мне сквозь смерч. Если, конечно, это не видение, ибо это был Ноилин. Он был черен с головы до ног – я не могла разглядеть его лица, я видела только силуэт, так, как видела это не раз: черный человек за завесой кружащегося кружева магии. Черный, странный, словно вбирающий в себя свет… Но это он, я знала. Хорошо, что я не вижу его глаз. Увидеть приговор в глазах Ноилина было бы страшнее всего… А умереть от его рук я не боялась. Я уже ничего не боялась… У меня не было сил на страх.

Одним тягучим неуловимым движением он оказался рядом. Черные ладони охватили мою голову. Черное лицо приблизилось, бездонные провалы глаз впились в меня запредельным ужасом… Я дрогнула и покорилась.

– Никки…

Дриан, не скрываясь, плакал. Слезы сбегали по лучикам морщинок в уголках его глаз и терялись в всклокоченной бороде. Он хлюпал носом, громко сморкался и бубнил что-то себе под нос. В волосах у него запуталась сухая веточка с колючками, а на ухе краснела свежая царапина. Недалеко кто-то истошно кричал от боли.

– Где твоя шляпа? – спросила я, из-за чего Дриан буквально подпрыгнул.

– Жива! Хвала Создателю, жива! Хотя чего я раскричался, дуралей, ну а вдруг кто услышит!

Он выглянул из-за камней, осмотрелся и опять наклонился ко мне.

– Ты, кисонька, не переживай. Все будет хорошо.

Его бодро-фальшивый тон меня не обманул.

– Что случилось, Дриан?

Менестрель отвел взгляд и принялся суетливо и совершенно бестолково поправлять чей-то плащ, служивший мне изголовьем. На лицо мое упали капли. Не слезы, нет. Дождь.

Дождь? В Ниннесуте не было дождя сотни лет. А теперь надо мной клубились темные низкие тучи. Ветер раздувал волосы Дриана и поднял воротник его пыльника. Я не могла этого не заметить.

– Твой друг, этот Ноилин, приказал глаз с тебя не спускать. Вот я и не спускаю.

– Он не друг, Дриан, теперь, думаю, не друг. А что было до того, как он это тебе приказал?

Дриан пожевал губами, сдвинул брови. Отвернулся. Повернулся.

– Ну…

Я молча отстранила его руку и встала.

От Верхнего города почти ничего не осталось. Лишь груды разбитого камня, рядом с которыми лежали, сидели, ползли раненые люди. Стоны и крики раздавались отовсюду.

И это моих рук дело. У меня, кажется, уже не осталось сил даже ненавидеть себя. Из меня словно бы вынули тепло и вложили туда лед – холодный, ничего не чувствующий, ничего не воспринимающий лед…

Сверкнула молния. Громыхнул гром. Порывом ветра мне в лицо бросило песок.

В Ниннесуте не бывает гроз.

Это до меня дошло как-то медленно, но все же дошло.

– Ленни? Где Ленни? – вскрикнула я, стараясь перекричать очередной рваный раскат грома.

– Внизу, надо полагать, – пожал плечами менестрель.

– Веди, если знаешь.

Дорогу искали вместе. О том, что случилось после устроенного мною смерча, Дриан ничего не знал, кроме того, что все (кто еще мог держаться на ногах) убежали в узкий разлом позади теперь уже окончательно разрушенной лестницы. Что ж, этот странный и забавный искатель захватывающих историй и сам должен был быть в числе «убежавших», однако остался со мной.

– Послушай, Никки, – продравшись в узкий, почти полностью заваленный лаз, Дриан остановился, чтобы подождать меня, – я… это… ну, Угго Валдес… Я не думал, что так получится. Я не предавал тебя.

– Не нужно, Дриан. Сейчас не время.

Время и вправду оказалось неподходящим. Между делом мы спустились в обширные подземелья, расположенные под Ниннесутом, а там шел бой. В круглом зале, стена которого с одной стороны полностью обвалилась и пропускала дневной свет, сражались трое искателей сокровищ и двое хранителей, очень живо прыгая по каменным обломкам и яростно размахивая мечами. Ни тем, ни другим помогать мы не стали. Увернувшись от нечаянного удара клинком, я пробежала в дальний конец зала, где призывно темнел проход вниз. Поскольку других проходов не было, то и выбор мой был невелик. Дриан тенью скользил за мной следом, не произнеся больше ни слова. А я спешила.

Тоннель привел нас в следующий подземный зал, но из него выходили уже два прохода, помимо того, которым мы пришли. Какой же из них? Каждый был достаточно широк, достаточно исхожен и достаточно освещен обычными лампами, висящими на цепях вдоль стен. Однако прислушавшись, мы очень скоро поняли, куда идти.

На звук звона мечей.

Барсук, несмотря на свою более чем грузную фигуру, скакал весьма шустро. И немудрено. Ему противостояли всего лишь две девушки лет шестнадцати, однако скорость, с которой девушки крутились около увальня, более чем впечатляла. У него был опыт и грубая сила, у юных хранительниц – злость, гибкость и поразительная сноровка. Он успевал лишь размахнуться, в то время как девушки молниеносно изворачивались и оказывались то у него за спиной, то под рукой. Рубаху рыжего разбойника и так уже украшали порезы и неопрятные красные пятна… Он запыхался, на его обрюзгшем крупном лице проступили красные пятна. От досады? Проиграть каким-то пигалицам? А в том, что исход боя будет не в его пользу, я сомневалась мало. У Барсука было не много шансов выжить. Девушки были молоды и не обладали мощью взрослого мужчины, но мастерства им было не занимать. Где-то я даже позавидовала им. Девушка, угрожавшая толстяку на площади, таки выпустит ему кишки и не станет колебаться и раздумывать, хорошо это или плохо. Она сдержит слово.

Мне бы такую решимость и твердость.

Наш путь лежал дальше. Через низкие сводчатые залы, совершенно пустынные и гулкие. Через длинные коридоры, полого ведущие вниз. Всюду были тела. Иногда это были тела хранителей, но большей частью мы видели то, что осталось от охотников. Изрубленные, исколотые, истекшие кровью, они не смогут больше угрожать спокойствию Ниннесута…

У одной из развилок мы остановились надолго – куда идти дальше, мы не знали. Подземелья под Ниннесутом были обширны и казались они куда более обжитыми, чем полуразрушенные строения на поверхности. На полу не было давней пыли, а светильники, висящие на стенах, использовались не так уж и редко, да и каменный свод над ними выглядел хорошенько прокопченным. Здесь явно жили, если не в этих конкретно тоннелях и залах, то где-то рядом.

Так куда же нам идти? Один из тоннелей был широк и освещен получше, да и пол там истерт сильнее… Потому я и повернула в другой тоннель. И была права. Скоро впереди мы почувствовали простор – после низких и узких проходов это походило на дыхание ветра, однако перед нами была не большая пещера и не выход на поверхность, и даже не скальный обвал. Это был глубокий колодец с длинной лестницей, бесконечной спиралью уходящей вниз. И я даже боялась представить, какое расстояние отделяет нас от дна…

Мы бежали со ступени на ступень, не считая их и не приближаясь к опасному краю – ни перил, ни каких-то ограждений у лестницы не было. На равном расстоянии друг от друга в стене горели воткнутые кем-то факелы. Их мятущийся свет бросал странные гротескные тени на стены и вселял беспокойство в мою и так уже истерзанную душу.

Мы бежали и бежали, и этой лестнице не было конца. Где-то внизу (а может, где-то вверху) раздавались крики и окрики, но в трубе колодца звук множился гулким эхом и забавлялся нашим испугом…

Ступени привели нас в большую пещеру на берег подземного озера и, как бы мы ни спешили, а не преминули напиться и умыться. Здесь было жарко, намного жарче, чем на поверхности, хотя для этого, казалось, не было причин.

Озеро было не круглым, а изогнутым, огибающим скальный выступ в дальней стене пещеры. К этому выступу вел добротный каменный мост, слегка горбатый и украшенный резными перильцами. Один конец моста лежал у самых наших ног, а другой упирался в распахнутые врата, массивные железные двери чудовищных размеров.

Эти самые врата, судя по всему, и были входом в вожделенную сокровищницу. Звуки сражения доносились оттуда, крики боли и крики ярости.

Мост мы с Дрианом миновали беспрепятственно, а вот дальше пройти не удалось. У входа путь нам преградили хранители, но пока менестрель шумно препирался с ними, объясняя, что господин Ноилин нам не враг и мы его ищем, мне удалось осторожно ускользнуть и спрятаться за массивную колонну слева… Хорошо и то, что нас не убили сразу же.

Как оказалось, не все дети Аноха говорили на языке Дарвазеи, а их собственный язык изобиловал звуками певучими и мягкими. Менестрель же, пусть и знал много чего, а понимать здешнюю речь не научился, потому изъяснялся жестами и мимикой. Что ж, объяснение с Дрианом по крайней мере отвлекло внимание хранителей от меня. Я почти ползком пробиралась вперед – прячась за невысокой стеной с желобком сверху: в нем горело масло, освещая сокровищницу. Ах да, это и вправду была сокровищница. Золотые монеты грудами лежали на полу, золото стояло в виде статуй и ларцов, в которых хранились драгоценные камни. Золотые украшения были свалены в кучу, словно ненужный хлам. И здесь было удушающе жарко.

Золото, золото, золото. Не серебро, а только золото и каменья. Пляшущий в светильнике огонь целовал золото, и то слепило человеческие глаза и туманило разум… Такие несметные богатства трудно было даже представить. От таких несметных богатств не мудрено потерять голову. Двое или трое охотников все еще дрались, подстегиваемые ошеломляющим зрелищем сокровищ, другие уже успокоились, омывая золото собственной кровью…

Но Ленни нигде не было. А меня золото не задевало. Не ради него я сюда пришла.

Задыхаясь от жары, я бежала вперед и вперед, оскальзываясь на золоте или спотыкаясь о сундуки. За одним залом нашелся другой – пониже и подлиннее, да и освещенный похуже. В конце его тревожно колыхалось красноватое марево множества огней. И оттуда доносился звон мечей.

Пол полого спускался вниз – я не замечала этого, пока не поскользнулась и не упала, и не скатилась кубарем в самый конец пещеры.

Золотые монеты не позволяли подняться. Они скользили под моими ногами, и я опять падала и ползла на четвереньках, пока не оказалась там, где пол был просто каменным, а не золотым. Здесь, среди остатков сокровищ словно одинокие утесы в море возвышались камни, вернее, осколки камня. Цепь на моей шее натянулась и меня неумолимо стало притягивать к этим камням. А это означало одно: это и есть знаменитый реликт.

Небесный камень Эрранага был не черным, как я себе представляла, а желтовато-белым. И был он не один, ибо множество осколков валялось под ногами. Осколки были большими – с меня величиной, и маленькими – с мою ладонь, однако очень тяжелыми, а еще всех их отличало одно – у них были чрезвычайно острые, словно кремниевые края.

Заинтересованная реликтом, переходя от куска к куску, я не сразу и заметила, как искусно обработанный пол сокровищницы под моими ногами сменился первозданной плотью здешних гор. Так я оказалась в гигантской пещере, далекий свод которой изукрасили сполохи огня, а дно было озером кипящей лавы.

Здесь было жарко и душно, и непонятная вонь перехватывала дыхание. Только двоим мужчинам, сражающимся на обломке реликта, ничто, казалось, не приносило неудобств.

Их ноги плясали на полукруглой поверхности самого большого из реликтовых обломков – он был размером с небольшой дом и походил на желтоватую верхушку черепа великана.

…Ленни, обнаженный до пояса, отпрыгнул назад и заглянул через плечо в бурлящее нутро вулкана.

– Ты слишком быстро ее остановил! – прокричал он, гибко уворачиваясь от блеснувшего огнем клинка противника, – Ты нарушаешь мои планы!

– Надеюсь, что так! – хрипло пролаял Ноилин. Он казался куда более уставшим и не таким быстрым, как его соперник. Мне хотелось надеяться, что не от того, что Хеду пришлось потратить все силы на меня. Однако это была очень крошечная надежда.

– Она должна была уничтожить всех вас или по крайней мере дать мне больше времени! Я провозился с ключом Эрранага больше, чем собирался. Но я рад, что ты ее остановил. Было бы жаль, если бы она погибла. Слышишь, Никки! Мне было бы очень жаль, если бы ты погибла!

Очевидно, Ноилин не ожидал моего появления. Он резко обернулся, из-за того потерял равновесие, скатился с «черепа» вниз и исчез из поля моего зрения. Ленни тоже спрыгнул вниз, однако по другую сторону, ближе ко мне и оказался на самом краю каменного обрыва. Жара и опасность явно его не пугали. Огненное варево бросало оранжево-красные блики на его полуобнаженное, потное, лоснящееся тело. Ленни был весел и задирист, и неуемная радость плескалась в нем, как кипящая лава, что булькала внизу и выстреливала огненными струями.

– Где артефакт, Ленни? Тот магический артефакт, который управляет погодой? Или про него ты врал?

– Никки, ты восхитительна, ты знаешь об этом? – он отступил назад, но камень под ногами его дрогнул. Мелкие камешки посыпались вниз, в озеро лавы. Ленни проследил за ними взглядом и повернулся ко мне, – Я только что чуть не убил тебя, а тебя беспокоит только какой-то артефакт?

– Над Ниннесутом собирается буря, Ленни! Она добралась даже сюда! Это надо остановить! Ты же обещал! Ну пожалуйста!

– Моя милая простушка, – Ленни подался вперед, вытянул ко мне руку, но от края огненной бездны не отошел. На лице его блуждала знакомая мне снисходительно-лукавая улыбка, – Боюсь расстроить тебя, но я и есть тот артефакт. Погода сходит с ума из-за меня.

Я укоризненно покачала головой.

– Не веришь? Зря. Как только я покину этот ваш занудный третьеразрядный мирок, все станет прежним. Это я тебе обещаю наверняка!

– Покинешь? Ты… разве не человек? Кто ты?

– Я – это я, – пожал плечами Ленни, ослепительно улыбаясь, – Нас называют Странниками, потому что нам нравится бродить между мирами. А Странники бывают разные – Драконы, Сирены, Грифоны…

– Он Феникс, – холодно оборвал его Ноилин. Он обошел осколок реликта и встал напротив Ленни, однако приближаться не стал.

– Догадаться было не трудно, – с вызывающей улыбкой произнес Ленни, но глаза его внимательно следили за каждым движением Хеда. Тот, впрочем, ничего не делал, просто стоял, сжимая меч, – Да, чаще всего таких, как я, зовут Фениксами. Птицами, умирающими в огне и возрождающимися из пепла. Но согласитесь, на птичку я похож мало. Кто-то думает, что мы созданы магией и из магии, что нам нужен только огонь и жар, но это чушь – мы созданы из плоти… Никки, ты же должна была это понять во время нашего совместного путешествия! Я из плоти!

То ли из-за близости бурлящего огня, то ли из-за бесполезности дальнейшего притворства, а может и по каким другим причинам, но облик Ленни за время этого короткого разговора неуловимо изменился. Фигурой он стал выше и тоньше. Лицо немного вытянулось, черты заострились, особенно нос и подбородок. Застыли в странном изломе брови. Волосы стали отливать красным, да и все тело его, казалось просвечивало насквозь пламенем кипящей лавы. Он был прежним и… совершенно другим.

– Зачем тебе этот маскарад? Почему не ушел, как все? – хмуро и устало спросил Ноилин.

– Как все? – расхохотался Феникс, – Враг мой, что ты понимаешь под «всеми»? С тех пор, как полоумный Дракон Эрранаг захватил этот мирок, ни один из Странников не мог ступить на эту землю. Точнее, ступить-то мог, а вот покинуть его живым – нет. Дракон слишком пригрелся здесь, у него было вдоволь этого нутряного жара и золота, и поклоняющихся ему рабов. Зачем ему делиться с другими Странниками, когда он может быть здесь единовластным хозяином? Он и не стал делиться, и даже наложил запрет на весь мир. Он был хитрым и изворотливым, этот Дракон, он знал, что в покое его не оставят, потому устроил здесь простую, но действенную ловушку. Он отрезал этот мир от внешней магии. Все просто – Странник попадает сюда как в паутину. Он не может пользоваться своей силой, а только местной, довольно примитивной, а это, согласись, мерзко. Странник слишком чужд этому миру, и мир день ото дня отторгает его. Он беззащитен или почти беззащитен. И в конце концов погибает, потому что против него ополчается все живое и даже неживое. Не знаю, как Эрранагу удалось это сделать, но с тех времен в ловушку попался не один я. Раньше я слышал об этом дурацком запрете, но не придал ему значения – и вот пожалуйста! Застрял в этом мире на годы!

– Эрранаг – Дракон? Кто бы мог подумать! – вслух удивилась я.

– А знаменитый реликтовый камень – всего лишь скорлупа яйца, которое предусмотрительная мамаша-дракониха выкинула в этот молодой уютный мирок, – охотно пояснил Ленни, – А вон там, видишь, белеет огромный скелет? Это и есть бренные останки нашего Дракона, который устроил из вашего мира одну большую гробницу самому себе. Тебе, Плетущая, еще много чему предстоит научиться. А что, Хед Ноилин, или как там тебя, твои друзья, дети Аноха, тебе не сказали о Драконе? Не сказали, – довольно кивнул Феникс, – А сам ты об этом не догадался. Не слишком-то они тебе доверяют, не правда ли?

– Думаю, они об этом и не знали. После смерти Эрранага сокровищницу никто не вскрывал. Ты и сам должен был это понять.

– Возможно, и так, – пожал плечами Феникс, – Но я первый, кому это удалось. Когда я понял, что оказался в ловушке в вашем мире, то вспомнил все, что говорили об Эрранаге. Дракон был жаден и алчен, и любил все контролировать, а значит, ни за что не упустил бы из виду то, на чем держится его власть. Поэтому чтобы найти источник ловушки, мне нужно было найти самого Дракона. Три года назад по местному времени я знал только то, что Эрранаг основал Ниннесут, но тысячу лет после Эрранага Ниннесут считали такой же легендой, как и его самого. Вот только я-то знал, что он не легенда! И я нашел этот город. Спрятан он был превосходно. Полгода я искал тропу среди скал, пока не понял, что прохожу по одному месту в пятый раз. А это означало, что я на верном пути: ведь кому придет в голову магически перекрывать тропу в глухом и никому не нужном месте в горах? Причем мастерски перекрывать! Скалы между Ниннесутом и рекой оказались нашпигованы искажающими, отводящими и скрывающими заклятьями, как кролик чесноком и морковкой. И только я распускал часть заклятий, как на их месте появлялись новые. Тогда я задумался, а почему так? Тогда, Ноилин, я и познакомился с некоторыми из твоих друзей – детей Аноха. Боюсь тебя разочаровать, но не все они горели желанием всю жизнь прозябать в древнем заброшенном городе, о котором никто не знает. Некоторые из них хотели и мир посмотреть, и себя показать. Я дал им такую возможность, а взамен меня провели потайной тропой в долину Ниннесута. Хранители так давно хранили то, о чем не знали, и так давно не подвергались нападениям, что не заметили меня. Знай я заранее о ключе, я бы давно убрался отсюда! Но я не знал. И, оказавшись перед запертой дверью сокровищницы, открыть ее не сумел. И пнуть ногой кости старого мерзавца не успел. А вот порядком возмутить магию вокруг его драгоценной гробницы смог. Это случилось прошлым летом. Хранители меня тогда отпустили, а зря – отступать я не собирался. До того, как уйти, я разорвал кое-какие заклятья вокруг Ниннесута, так что спустя пару месяцев магическую аномалию заметили и в долину реки Трайм потянулись искатели сокровищ. И я этому помог – я усиленно плодил слухи о несметных богатствах Эррагана и о том, как их найти. Сделать это было нетрудно, а результат превзошел все мои ожидания. Я рассчитывал на пару десятков охотников, которые в нужный момент устроят мне шум и отвлекут детей Аноха, а их оказалось около сотни с самим Главенствующим магом Дарвазейского Имперского сыска Угго Валдесом в придачу. Я считаю, что хорошо поработал.

Самодовольство Ленни (а я никак не могла привыкнуть называть его иначе) не знало границ. Даже сейчас, загнанный в угол, он не мог не потешить свое самолюбие, рассказывая свою историю с гордостью и хвастовством. Не удержавшись, я фыркнула. Ноилин зло зыркнул на меня и набросился на Феникса:

– Превратив ее в чудовище?

Ноилин избегал смотреть на меня, кроме как быстрым колючим взглядом, он даже не называл меня по имени. Поначалу я не придала этому значения, но теперь знала точно – он не хотел меня видеть. Чудовище. Вот, значит, кто я теперь для него.

– Не мог удержаться, – хихикнул Ленни и помахал мне рукой, – Никки, девочка моя, ты так восхитительно доверчива и наивна, что просто вводила меня в искушение! Ты так отчаянно краснела от самых невинных моих ласк, что я не мог удержаться! Никогда не думал, что Плетущей так легко управлять. Тебе же можно было внушить что угодно, и ты верила! Бедная доверчивая девочка! Признаться, сначала я даже тебя боялся, и все гадал, какую же гадость мне может подстроить Плетущая. А ты купилась на все! Я повесил тебе на шею амулет, и ты поверила, что он отбивает погоню. Но он не прятал следы, Никки. Его суть в том, что он расширял твои магические границы. Иногда опытные маги пользуются такими амулетами, когда хотят применить опасное сильное заклятье и им нужно магической силы больше, чем они могут удержать в себе. На короткое время – не больше нескольких часов – они становятся всемогущи, но, если они не справятся с силой, она уничтожит их. Спроси вот у него, у Ноилина. Он наверняка об этом знает.

Хед гневно сжал челюсти. На скулах его заиграли желваки, шрам, теряющийся в волосах чуть повыше виска, заметно побелел. А ведь он почти был не виден, этот шрам…

Ленни стоял на самом краю обрыва. Его башмаки и штаны определенно тлели – я видели тонкие перья дыма, обвивающие ноги мужчины, но жар, похоже, совершенно его не беспокоил.

– Ты носила амулет месяц, Никки. Ты должна была сойти с ума или сорваться. Но ты держалась, – теперь Ленни не издевался, а говорил почти с восхищением и даже какой-то гордостью, – Ты так боялась причинить кому-нибудь вред, что сама отдала мне в руки оружие против себя. Я оставлял все возможные следы для Валдеса и Рейноса, чтобы они по глупости своей случайно нас не потеряли, а ты верила, что мы успешно сбежали. Я намеренно, шаг за шагом подталкивал тебя к тому, чтобы ты испугалась своей силы, чтобы ты ненавидела саму себя. Чтобы поверила, что только я могу сдерживать тебя, что только я – твое спасение. Я заковал тебя в цепь, Никки. Ошейник должен был полностью подавить твою волю, но ты оказалась сильнее магии Дракона. Ты не стала безмозглой дурочкой, делающей все, что ей прикажут, ты отчаянно сопротивлялась, даже не зная об этом! Но боролась явно недостаточно. Я ведь тебе нравился, не правда ли? Если бы ты ненавидела меня, я не пробрался бы тебе в голову. А я был там. Ты сама дала мне возможность пользоваться твоей силой. Все-таки я заставил Плетущую зависеть от меня!

– Поганый ублюдок! – процедил Ноилин.

– Не совсем… Ублюдок, как я понимаю, это человек, рожденный вне закона. А я рожден, и это единственная правда обо мне. Ты меня осуждаешь, враг мой? Вижу, осуждаешь. Смешно. Разве можно мерить меня законами этого мирка? Меня, Феникса? Ты ведь и сам не безгрешен, разве ты не использовал людей в своих целях? А она – Плетущая! Пока она не заставит себя уважать, каждый будет манипулировать ею! Даже ты! Скажешь, это не правда? Скажешь, у тебя ни разу не возникло мысли попользоваться ее дармовой силой? Ладно, ладно, не кипятись. Мне и так пора. Задержался я тут с вами.

– Ты не уйдешь, Феникс!

– А ты можешь меня задержать? – с убийственной вежливостью поинтересовался Ленни-Феникс, – Ты ранен, поединок с Плетущей высосал из тебя все силы. Я хорошо все разыграл, правда? Никки устраивает конец света, ты бросаешься ее останавливать, хранители и охотники борются со стихией, а я тем временем спускаюсь в сокровищницу. Но ты вообще-то силен. Удивляюсь, как ты до сих пор стоишь на ногах. Тебя не должно было здесь быть. Впрочем, это не важно. Тебе меня не остановить. Даже с помощью этой драконьей скорлупки!

Змеисто метнувшись к реликту, Ленни резко и сильно ударил по нему ладонью. Раздался странный звон или даже визг, который, казалось, буквально ввинтился в мою голову неумолимой болью. Я вскрикнула и прижала ладони к ушам, краем глаза заметив, как болезненно отдернул руку от реликта, пошатнулся и едва не упал Ноилин.

А Ленни опять отступил к краю обрыва. Он неминуемо должен был упасть, ибо прокаленный вечным огнем камень казался хрупким и ненадежным, однако мужчина стоял, и даже не стоял, а переминался с ноги на ногу – то ли танцуя некий непонятный танец, а то ли и от нетерпения. Тело его сделалось почти прозрачным, огненно-прозрачным. Или это мне так казалось? От невыносимой жары глаза мои слезились, дыхание было тяжелым и прерывистым, пот тек ручьями.

– Я заберу кольцо с собой, Никки! – вдруг крикнул Ленни, поднимая руку с перекрученным черным кольцом на пальце, – Пока цепь на тебе, никто, кроме меня, не сможет управлять тобой! Никто, слышишь? Я вернусь за тобой. Не сразу, а лет через пять. Тебя ждет долгая, очень долгая жизнь, Плетущая, так что когда-нибудь мы с тобой обязательно встретимся. Сейчас ты молода, наивна и доверчива, но через пару лет это пройдет. А может и раньше! Ты поймешь, сколько клыков и когтей тебе досталось от природы, и начнешь этим пользоваться. Вот тогда ты станешь восхитительной женщиной, Никки. Вот тогда я и приду за тобой, моя дорогая. Я убью любого мужчину, который будет рядом с тобой, и займу его место!

– Прежде я убью тебя! – прохрипел Ноилин, бросаясь к краю лавового озера.

– Не сейчас, враг мой, не сейчас. Но мы еще обязательно с тобой встретимся, – хмуро ответил ему Феникс и опять повернулся ко мне, – Помни, Плетущая, всегда помни: твоя жизнь принадлежит только тебе! И мне!

С этими словами он отступил назад и, распахнув руки, летяще упал вниз. И пусть я ожидала чего-то подобного, однако непроизвольно ахнула. От падения в воздух взвились плети тягучей горячей лавы; огненные брызги, шипя, выстрелили вверх и опали яркими фейерверками.

Ноилин отшатнулся и поднял руку, защищаясь от пламенных стрел. И я отпрыгнула назад – несколько огненных капель попало мне на юбку и ткань мгновенно занялась, а пока я судорожно сбивала огонь руками…

Он вынырнул из лавы… нет, не сказочной огненной птицей, но близко к этому. Это был сильный гибкий мужчина, одетый разве что в языки пламени. Капли лавы стекали по его обнаженному телу и с шипением опадали вниз. В воздухе его держали фантастической красоты мощные крылья, сотканные из огня – теплого оранжевого, тревожно-багрового, ослепительно желтого…

Феникс взмахнул крыльями, подняв вокруг себя огненный смерч и бросая пламенные перья… А когда огненный дым разошелся, его уже не было. Феникс исчез.

– Мать твою, – восхищенно произнес за моей спиной Дриан. Глаза его были широко распахнуты и смотрели в ту точку, где только что парил в воздухе Феникс, – Это было на самом деле?

Я удрученно кивнула и опустила голову. Что за странное существо этот Ленни-Феникс! Какое смятение принес он в мою жизнь! Какое облегчение, что он наконец убрался!

Одно радовало – Ленни не скрывал, что использовал меня ради своих целей. Может, его откровения хоть немного смягчили Ноилина? Может, он сможет меня простить?

Но Хед молча прошел мимо меня. Его шатало и покачивало, однако ступал он твердо. Тонкие губы его были упрямо сжаты, по вискам стекал пот, а глаза смотрели холодно и отчужденно. Мимо меня.

Я не слышала, о чем щебетал, захлебываясь от восторга, Дриан, семенящий рядом с Ноилином. Я не чувствовала обморочной жары, иссолившей мне губы и потом щипавшей глаза. Я стояла соляным столбом, иссушенным ветром, и не могла поверить в жестокую истину, внезапно открывшуюся передо мной только что: мы чужие друг другу. Это и раньше не было по-другому – граф Хед Ноилин никогда мне не принадлежал и самой большой глупостью было бы надеяться на другое, но… Дурацкое «но»! Когда-то я смела надеяться, что немножко, на самую малую малость ему небезразлична… Прав был Ленни, я непроходима глупа и наивна!

Я догнала их, когда Ноилин и Дриан уже выходили из сокровищницы. Дети Аноха подчистили здесь все – тела охотников лежали друг на друге на небольшом каменном выступе между вратами и мостом, а тела хранителей их сородичи уже унесли наверх. Внизу оставались только живые и очевидно было, что нападение искателей сокровищ нисколько не поколебало их решительности и собранности. Их лица были суровы, однако не растеряны. Ноилина дети Аноха проводили гортанными приветствиями и короткими рубящими жестами. Мне неизвестен был этот жест, но не трудно было догадаться: прикладывая раскрытую ладонь к сердцу, хранители выказывали уважение. И он действительно достоин был уважения. Когда же проходила я… Я просто опустила глаза и смотрела себе под ноги. Я и так была совершенно раздавлена, большее меня уже не задевало… Почти не задевало…

Лестница давалась Ноилину с трудом. Он переставлял свои длинные ноги, рукой опираясь о стену, но очевидно было, что только упрямство заставляет его идти вперед… А на пятой ступеньке оступился и пошатнулся. Я бездумно бросилась вперед, хотела помочь, плечо подставить. Как когда-то уже было. Ведь было же? Когда-то нам очень многое довелось испытать вместе. И он никогда не отталкивал меня.

А теперь он резко выставил назад руку. Нет, мол, не желаю твоей помощи.

И поплелся дальше, держась за стенку. Я заледенела, замерла, слезы молча глотаю, в сторону смотрю, чтобы Дриан вдруг не заметил. Да тот знай себе о своем трещит, глаза восторгом блестят, небось, балладу новую сочиняет. Получил свою великую историю – и счастлив… Где уж ему что заметить…

В этот момент подоспели хранители. Громкий топот сверху меня насторожил, однако трое мужчин бросились к Ноилину вовсе не с угрозами.

Говорили они с еле сдерживаемым возбуждением и тревогой, это трудно было скрыть, однако речь их была мне непонятна – говорили хранители на своем языке, из чего кроме «данна Лиора» я ничего знакомого и не услышала.

Известия, однако, Хеда обеспокоили. Он резко ответил, рубанул рукой и заспешил наверх. Силы его явно были на пределе, но подхватить себя под руки не позволил, а только вцепился клещом, ухватился за плечо молодого хранителя. Тут-то он чужую помощь без колебаний принял…

Но напоследок все же вспомнил. Остановился, обернулся ко мне. Грозовыми глазищами сверкает.

– Лиора умирает, – холодно так, сдержанно сказал, только гнев нет-нет, да и прорывается, – Сегодня слишком многие погибли, Кэсси. Я еще многое должен тебе сказать, но не сейчас. Поговорим позже.

И заспешил наверх.

Ну вот, приговор оглашен. Теперь надежды больше нет.

Когда я поднялась наверх, слезы мои высохли. Шаг стал тверже и увереннее. Плечи расправились.

Разве я собачонка побитая – милость выпрашивать? Не будет этого. Не жду я ни прощения, ни снисхождения, и от вины своей не отказываюсь. Так она на плечи мои давит, что стоять прямо не могу, хоть ложись и волком вой. Но пусть меня убьет кто-то другой, не он, не Хед Ноилин. Тогда, во время смерча я бы с радостью позволила бы ему себя убить, чтобы остановить то безумие. Но не сейчас. Боюсь, сейчас при нем вдруг не выдержу, расплачусь… Показаться слабой ни перед кем не хочу, перед ним – тем более.

Не надеюсь, что кто-то захочет меня понять. Разве что Ленни… но он теперь далеко.

Да и мне пора.

Часть четвертая

Возмездие

Натужный скрежет колес, хруст камешков под копытами лошадей и фырканье почти полностью перекрывались отборной сочной руганью человека, полулежавшего в старой рассохшейся телеге. Роскошный камзол на его груди был распахнут, испачканная кровью рубаха сбилась на бок, штаны, пошитые лучшим портным Дарвазеи, а теперь небрежно разрезанные вдоль штанин, перетягивали тугие повязки. Окольцованные пальцы одной руки мужчины вцепились в корявые брусья телеги, в другой была зажата большая квадратная бутыль, а голова его тряслась в такт подпрыгивающей на камнях повозки.

– Тупые олухи! – пьяно кричал Валдес, не стесняясь ни в выражениях, ни в жестах, – Собачьи потроха! Вы даже править этой телегой не можете! Да не трясите же меня! У меня ноги переломаны! Но не мозги! Я еще могу превратить вас в кучу дерьма! Найдите же наконец приличного лекаря!

О том, что у Главенствующего мага переломаны обе ноги, не мог забыть никто из его заметно поредевшего отряда сыскарей. Об этом Угго Валдес не забывал повторять, с изобилием швыряясь обвинениями в служак, не сумевших уберечь своего хозяина от разгула магии.

Причина этого «разгула магии» ехала рядом с телегой и равнодушно взирала на мучения мага, которому эти взгляды были совсем не по нутру.

– Что? Забавляешься? – орал Валдес, угрожающе тряся передо мной полупустой бутылкой, – Проклятая девка!

Я пожала плечами и отвернулась. Валдеса это взбесило еще больше.

– Ты моя подопечная! Ты принадлежишь мне! Я научу тебя уважать своего опекуна!

Я заткнула уши и отъехала в сторону – слушать эти пьяные вопли было накладно для моих ушей. Но они меня не злили и не раздражали. Мне и вправду было смешно. Это я когда-то боялась Валдеса?

В тот день, когда исчез Ленни, в Ниннесуте царила порядочная суматоха, так что мне без труда удалось отделаться от Дриана и незамеченной покинуть город. Я не искала безопасный путь и совершенно не обращала внимания на магические ловушки, хотя, признаться, даже была бы рада, если какая-нибудь из них испепелила бы меня на месте. Но этого не случилось. То ли от того, что дуракам везет. То ли потому, что магическая буря, разыгравшаяся здесь часами раньше, смела все магические щиты Ниннесута и оставила его совершенно беззащитным. Нет, в магии я и теперь разбиралась не лучше прежнего, но ведь не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться об этом? Да и другое я поняла наверняка: когда во время устроенного мною смерча разорвалось чудное золотистое полотно, нависавшее куполом над городом, тем самым не только уничтожилась защита города. Тогда обезвредилась и ловушка Эрранага, то самое препятствие, не позволявшее Странникам покидать этот мир. Для своего бегства Ленни использовал силу вулкана и реликта, презрительно называемого им «драконьей скорлупкой», но основную работу для него сделала я.

Однако поняла я это не сразу, а только после того, как услышала подтверждение своим догадкам. О том, что город Эрранага с тех пор стоит распахнутым словно девица из борделя, я подслушала из разговора двух сыскарей, отправившихся разведать обратный путь для его милости господина Главенствующего мага. И о том, что Валдеса хорошенько прихватило магическим смерчем да швырнуло на камни, переломав ему обе ноги, тоже услышала. Теперь опекун Угго спешил убраться из Ниннесута, поскольку никто из оставшихся в живых магов не обладал нужными ему целительскими познаниями, а хранители посоветовали ему сдохнуть. Сыскарей удивило, почему Валдес отступил, не попытавшись под шумок отбить сокровищницу, однако разгадка была простой: будучи изрядно потрепанным Главенствующий маг, во-первых, не хотел ни с кем делиться, а сражаться за добычу с охотниками из лагеря посчитал ненужной тратой сил – пусть хранители сами с ними разберутся, все конкурентов станет меньше, и во-вторых, Валдес намеревался вскоре вернуться с силами куда более значительными и хорошо подготовленными. Его отступление было неокончательным, вопрос оставался один – как скоро он сможет вернуться. Собрать необходимые ему силы можно было попытаться и в Верхней Дарвазее, однако вряд ли в этом захолустье найдется нужное количество магических амулетов. Так что Валдес решил добираться за подмогой в Вельм, а значит, дорога туда и обратно займет месяцев три-четыре, а то и все полгода. За полгода эти хреновы хранители успеют восстановить защиту не хуже прежней. Но если сюда пригнать дарвазейскую армию? Валдес не хотел делиться с мелкой мразью, но стать правой рукой Императора он был не прочь…

Сыскари не спеша ехали по тропинке в сторону Трайма и вдосталь чесали языки. Так я обо всем и узнала. Однако тогда меня мало интересовали планы Валдеса, а хранители и Ноилин наверняка и сами хорошо понимали, что им грозит, так что постараются защитить сокровища Эрранага. Я им не помощник.

Уйдя из Ниннесута, я еще не представляла, куда направлюсь. Я пока не видела способов обуздать свой дар, а потому решила остаться в горах, уйти куда-нибудь на запад или юг и жить вдали от людей. Возможно, через годы я научусь справляться с магией. Или найдется человек, который научит меня, как это нужно делать.

Ни в Арнах, ни в густонаселенную Дарвазею вернуться теперь я точно не могла.

Я с трудом, но переплыла Трайм и обнаружила наших с Ленни сбежавших, однако совершенно невредимых лошадей – они вольготно паслись на лугу за скалами, где был наш последний перед штурмом реки ночлег.

В седельных сумках Ленни все еще оставалась еда и кое-какая одежда, но не было ни малейших намеков на золотое колечко с зеленым камушком. Что ж, это была последняя ниточка, связывавшая меня с Ноилином. Теперь оборвалась и она. И я всеми силами старалась не думать об этом. Кольцо, разумеется, важно было для меня совсем по другой причине. После того, как ко мне вернулась память, я поняла, почему так легко понимала все, о чем говорили люди в Вельме, и почему испытывала трудности, когда оказалась в Верхней Дарвазее. Кольцо помогало мне понимать чужие языки и говорить на них. Но за два года я и сама научилась той речи, что принята в Вельме, так что за его пределами местный говор стал для меня непонятен лишь тогда, когда Ленни предусмотрительно забрал кольцо себе. Жаль колечка, где-то оно теперь… В Дарвазее оно бы мне пригодилось… Тут кстати я вспомнила уроки своего старого кермисского учителя, когда-то нанятого для меня моим отцом. А учитель рассказывал о том, что по ту сторону Одумасских гор Арнах на западе граничит с Транаверой… и от догадки я невольно расхохоталась.

По-дарвазейски «транавера» означала примерно как «первая из величайших», так что арнахцы, называя Дарвазею Транаверой, сами того не подозревая, подкармливали гордыню Империи.

И как там теперь дома, в Арнахе? Как там отец с Катериной, как сестры и брат? Как поживает Кермис? Но поскольку от Кермиса было рукой подать до замка Самсод и его хозяина, графа Хеда Ноилина, воспоминания об этом пришлось прекратить, потому что все, о чем я думала, в конце концов сводилось к болезненной ране в груди. Вырезанное сердце, оказывается, еще как болит…

Три дня я ехала на запад, ориентируясь по солнцу. Мне некуда было спешить, как мне казалось, а потому я не утруждала себя выбором самого прямого и верного пути: я просто ехала вперед, а если на моей дороге встречались препятствия – непроходимые скалы, ущелья или обрывы, я поворачивала и ехала в другую сторону. Я не думала о том, что будет завтра. Я старалась пережить всего один день, а завтра… завтра я тоже буду стараться пережить всего один день…

Но на четвертый день меня нагнали.

Я как раз спустилась в неглубокий овраг, по дну которого тек ручей, а мои лошади ничего так не хотели, как вдоволь напиться воды, когда шелест падающих сверху камешков заставил меня поднять голову. Вверху, по краям оврага стояли вооруженные люди. Руки их сжимали натянутые стрелы и магические амулеты, пока что опущенные, но весь их вид говорил об одном: мы наготове.

– Сдавайся, женщина! – крикнул один из них.

– С какой стати? – негромко удивилась я. Солнце слепило мне глаза, я не могла разглядеть, что это был за мужчина, поэтому подняла руку и приложила ее ко лбу козырьком. Жест мой всполошил стрелков; они резко подняли луки и прицелились.

Чего-то подобного я ждала с того самого момента, как выбралась из нутра Ниннесута, а то, что меня никто не убил до сих пор, посчитала недоразумением. Ну вот недоразумение и разрешилось. Я невольно рассмеялась. О том, чтобы убить саму себя, я задумывалась, но пока не решилась. Но если это сделает кто-то другой – что ж, милости просим. Я и так, кажется, засиделась на этом свете.

Смех мой привел лучников в ужас, но еще до того, как руки их дрогнули, сзади меня послышался злой и раздраженный голос Валдеса:

– Что вы делаете, олухи! Вы же ее пугаете!

Сверху, от человека, который предложил мне сдаться, послышался сдавленный смешок – с ним, пожалуй, все в порядке, коль осталось еще чувство юмора. Но теперь и мне стало понятно, кем я окружена.

По склону, который я только что миновала, Валдеса несли на руках двое сыскарей, он вцепился молодцам в плечи и ругался сквозь зубы. Ноги его нелепо торчали в стороны, обездвиженные двумя парами дощечек.

– Видишь, что ради тебя терплю?

Глаза Угго были мутными не только от боли, но и крепкого вина, а внешний вид давно утратил свежесть и лоск. Однако не стоило его недооценивать.

– Ну стоило ли себя так утруждать? – с легким сарказмом улыбнулась я.

– Я знаю свой долг, подопечная, – пафосно заявил Валдес, – а долг опекуна следить за своими подопечными. Ты натворила много чего такого, отчего заслуживаешь не просто рудников, а красивой показательной казни, но я дам тебе шанс исправиться.

– Я не твоя подопечная, «опекун Угго».

Создатель, ну почему я так боялась его всего несколько дней назад? Что, в конце концов, он может со мной сделать?

– Клеймо на твоем плече говорит обратное, подопечная, – Валдес больше не заигрывал, а жесткий блеск в его глазах говорил, что он куда меньше пьян, чем показывает, – Я могу тебя заставить.

Я промолчала.

– Мои люди тебя убьют.

Я подумала и кивнула.

– Хорошо.

Моя покладистость не понравилась Валдесу еще больше. Тогда он решил подойти с другой стороны.

– Я могу научить тебя пользоваться даром. Ты ведь до сих пор так и не овладела им?

А вот эти слова были очень правильными. Не знаю, как он понял мое бедственное положение, но его проницательность делала ему честь.

С трудом удержавшись, чтобы не согласиться немедленно, я пару минут молчала, а потом спросила:

– А что взамен?

Уроки Ленни пошли мне впрок. Только сейчас я начинала понимать, сколь многому я научилась у него.

– Взамен? – глаза Угго на мгновение опасно блеснули, – Тебе мало моего покровительства, девчонка? Я и так всем рискую, собираясь притащить тебя в Вельм!

– Я не буду убивать для тебя, Валдес. И не стану помогать избавляться от твоих врагов. Ты будешь учить меня, а я буду служить тебе так, как позволит мне моя честь.

Несколько секунд Угго таращился на меня, а потом, к моему неприятному удивлению, громко расхохотался.

– Смешная девчонка, – бормотал он, утирая слезы, – Убивать!.. Да осторожнее вы, олухи! Не бревно несете!

С сыскарями (а их из Ниннесута возвращалось всего одиннадцать) отношения не заладились с самого начала, ну да я и не ожидала ничего другого. Меня боялись и ненавидели, а еще завидовали тому, что большую часть времени Валдес проводит со мной. Знали бы они, что это были за беседы! Опекун Угго не учил меня и даже не собирался этого делать, как я поняла позже. Его очень интересовал Лейн Тристран, а еще больше таинственный Хед Ноилин и то, что произошло на площади в Верхнем Ниннесуте. Я ни словом, ни жестом не показала, что спускалась в сокровищницу, и сообщила Валдесу только то, что якобы слышала от хранителей: Ноилин убил Лейна Тристрана, дети Аноха победили и изгнали всех, кто покусился на богатства Эрранага. Поскольку это большей частью соответствовало тому, что Главенствующий маг узнал и сам, то проверять на истинность мои утверждения не стал.

Еще его очень интересовала цепь на моей шее. Валдес попытался было ее снять; потом заставил других попытаться это сделать. И только когда третий кузнец, отброшенный непонятной, но весьма болезненной силой, отказался прикасаться ко мне, сдался.

Пока он не рисковал воздействовать на меня магией, а без этого воздействия я врала без зазрения совести и Валдес это знал. Теперь у него не было явных способов сломить меня, но он с удовольствием искал любую мою слабость, зацепив за которую, мог бы надавить на меня. А таких зацепок было немного. У меня не было здесь родных, я ни к кому не питала явной симпатии и склонности, я была холодна и рассудительна… А самое ужасное – я больше не испытывала перед ним страха и не боялась умереть. Так где теперь мои больные места? Наши беседы были бесконечной игрой в вото[2], где требовались не столько удача, сколько смекалка и выдержка. Когда-то опекун Угго пугал меня одним своим видом, теперь у меня появилась броня. И это он тоже понимал. Я сразу заявила ему, что мою магию вызывает гнев, даже малейший гнев, но поскольку пределы моей мощи не ясны, лучше не провоцировать меня без нужды. Неизвестно, чем все дело закончится…

В Тодрене мы задержались на несколько дней. Высланные вперед сыскари уже нашли хорошего лекаря, так что едва только мы подъехали к городу, как нас встречали. Однако раны Валдеса оказались серьезнее, чем он ожидал. Сломанные кости легли неправильно и теперь их пришлось ломать и складывать по новой. Опекун Угго брюзжал, как старая дева, швырял в лекаря бутылочки с укрепляющим снадобьем и обещал собственноручно придушить меня, как только выздоровеет. Но шли дни и Валдес поправлялся. Когда он смог разместиться в карете, специально по такому случаю выложенной мягкими подушками, мы покинули Тодрен.

Мост починили лишь отчасти: красивой каменной арки больше не было, зато теперь на толстых каменных опорах лежали ряды бревен. И по ним сплошной чередой шли люди, ехали повозки. Жизнь продолжалась.

Я не отводила взгляд, когда проезжала по мосту. Не краснела и бичевала себя на глазах у всех – особенно под пристальным, все замечающим оком Валдеса. Я не показала и вида, каким тяжелым грузом лежала на моих плечах вина. Достаточно было и того, что я сама никогда не забывала об этом.

– Эй, ты! Хозяин зовет.

Я держалась в стороне, да ко мне старались и не приближаться, но две недели спустя сыскари перестали меня бояться (поскольку я ни разу не подала для этого повода, была спокойной и отрешенной) и теперь спешили поквитаться за то, что я вызвала их страх и, что еще хуже, заметила его. Особенно усердствовал в этом Магето, крепкий рыжеволосый задира, уроженец Коха. Как и многие его сородичи, которых я немало повидала в Вельме, Магето искал повод подраться даже во сне. Он прекрасно владел любым оружием – мечом, ножом, арбалетом, но магия давалась ему намного хуже, что непременно отражалось на каждом человеке, который смел заметить это. Во мне его задевало именно это – обладание мощной магической силой, поскольку последствия ее воздействия он, как и сотня других людей, испытал на себе.

Однако день шел за днем, а мой дар никак не проявлялся – я никого не испепелила, не растерла в порошок и даже не поразила молнией. Я даже никому не угрожала и никого не поставила на место, хотя причин это сделать у меня было немало. А кроме того, в Тодрене Валдес перевернул вверх дном местную темницу, пока не нашел амулет для удержания магов. Амулетик был довольно слабеньким, полностью магии не лишал, но ограничить ее приток ему было вполне под силу. Так что во избежание всяких неожиданностей Валдес навесил на меня еще и его – железный браслет, слишком большой для моей руки, потому его и пришлось приковать мне на щиколотку. Я не возражала. Я вообще мало чему возражала, особенно поначалу. Была покорной, вела себя смирно…

И Магето осмелел. Он не оскорблял в открытую, однако мог словно бы ненароком толкнуть, когда я несла воду, или случайно высыпать в мою миску сор, или провести свою лошадь по моим седельным сумкам, которые я только что сняла и поставила на землю…

Я молчала и всячески избегала любых осложнений – так река обходит камни на своем пути. Ну, а брызги… Брызги были всегда. Как ни странно, они меня вообще не задевали. Словно моя гордость полностью исчезла.

И неделю спустя, и две, и даже три после устроенной мною в Ниннесуте бури я чувствовала только одно – как острая вина и отчаяние мельничным жерновом давят мне на плечи. Я не могла ни спать, ни бодрствовать, думая о том, в какое чудовище превратилась… Но еще у меня была цель – научиться управлять своим даром, прочее же: настоящее и будущее, отношения с людьми, дорожные неудобства или мои собственные чувства, отошло на второй план.

Я боялась расплескать эту сосредоточенность в неожиданной вспышке гнева или даже раздражительности, потому что не знала, что за этим последует. Если меня случайно выведут из себя или заставят почувствовать угрозу – я не знала, что потом произойдет. Я всегда была настороже, несмотря на железный браслет, оттягивавший мне правую лодыжку. В последнее время мне все чаще вспомнилась одна сценка в Кермисе, когда в шатре бродячего цирка силач-великан подбрасывал на ладони девушку-акробатку, и думала я не о гибкости женского тела, а том, сколько сдержанности и бережности было в движениях силача, который без труда мог переломить пальцами тонкую спину. Это воспоминание контролируемой мощи часто посещало меня, однако никак не помогало. Моя сила была не столь безобидна и последствием моей несдержанности мог стать не один переломанный хребет. Как долго я смогу сдерживаться? Понимают ли это люди, находящиеся рядом со мной? Сдержит ли меня железный амулет в случае чего? А ошейник? По-прежнему ли он так опасен для меня?

Малейшее раздражение поначалу аукалось знакомым мерцанием нитей, но поскольку Ленни рядом не было и никто больше не доводил меня до бешенства, то я научилась довольно успешно избегать погружения в магию, не заходя за грань – опасность этого пугала меня до чуть не до обморока, и этот страх, а еще суровое, отчужденное лицо Ноилина, в такие моменты встающее у меня перед глазами, спасали меня от непоправимого… Так что после того, как Валдес оградил меня от магии амулетом, мерцание нитей показывалось мне все реже и реже и угроза сорваться стала призрачнее.

Со временем я стала сильнее и выдержаннее, спокойнее и уравновешеннее. Теперь меня куда труднее было вывести из себя. Настолько труднее, что я решила преподать Магето маленький урок.

Большей частью отряд сыскарей останавливался на ночлег не на постоялых дворах, а под открытым небом. Как-то Магето заметил, что я невольно отворачиваюсь, когда мужчины умываются или фехтуют друг с другом – а делали они это, разумеется, обнаженными до пояса. Не скажу, чтобы меня это действительно смущало (путешествие с Ленни многому меня научило), скорее было делом привычки. Но Магето счел это хорошей возможностью меня подразнить. С некоторых пор умываясь, мужчина оставлял на своем теле в лучшем случае кусок полотна вокруг бедер, но чаще всего не оставлял ничего и громко фыркал, привлекая к себе внимание. Полагаю, такой нехитрый маневр был понятен любому из сыскарей, ибо кто-то посмеивался, глядя на его голый зад, кто-то равнодушно молчал, кто-то косился на меня, ожидая развязки… В один прекрасный день я походя подняла валяющуюся на земле одежду занятого умыванием Магето и бросила ее в дорожный сундук Валдеса. Мне было плевать, кто это видел.

Но когда некоторое время спустя в лагере раздался рев и злой Магето принялся хватать за грудки каждого, кто оказывался на его пути, никто не признался в том, что случилось. Меня не любили в отряде, но Магето не терпели больше.

Берген, капитан сыскарей, несколько минут слушал вопли рыжего проныры, а потом ровно произнес:

– Тебя накормили твоим же дерьмом, щенок. Заткнись и оденься – отморозишь причиндалы.

А мне он не сказал ничего. Но на следующий день протянул мне нож и спросил:

– Умеешь?

Я покачала головой.

– А что вообще умеешь?

– Устраивать бури, – пожала я плечами.

– Это я видел. А что-нибудь стоящее умеешь?

Так я поняла, что стена отчуждения сломлена. А с этим у меня появилось и много других дел: я больше не была сторонним наблюдателем, а Берген не давал мне спуску – гонял до седьмого пота, ругался на мои дряблые мышцы, отправлял в разъезды, ставил на ночные караулы, несмотря на ворчание своих людей… Меня по-прежнему не любили, но теперь по крайней мере терпели. Я стала больше наблюдать за людьми, которые меня окружали, и стала понемногу разделять их заботы. Толстая ледяная корка, которой покрылась моя душа, немного оттаяла, хоть и не настолько, чтобы я с кем-то сблизилась. Я просто стала внимательнее. Так, очень скоро я поняла, что Магето – просто болван, натравленный на меня другими. И что в отряде куда больше ненависти и зависти, чем казалось со стороны.

Сыскари больше не были для меня одной мерзкой, черной, многорукой тварью, идущей по моему следу. Они были разные. Многие из них оказались людьми, другие оставались зверями в человеческом обличье. Одни ждали, когда я упаду, и охотно толкали в спину. Другие, недовольно ворча и отворачиваясь, тем временем протягивали мне руку помощи. Не знаю, что было бы со мной, не окажись рядом Бергена. Этот жилистый бесцветный человек не бросался в глаза заметной внешностью, не привлекал буйной харизмой, не восхищал с первого взгляда, но словно старый поношенный клинок он был более смертоносен, чем роскошный, украшенный самоцветами подарочный кинжал. К сантиментам Берген не был склонен и до определенного момента смотрел на меня так, как относятся фермерские псы к заблудившемуся ягненку. Но потом словно что-то изменилось. Капитан ни разу не сказал мне ни одного доброго или ободряющего слова, однако я чувствовала его негласное покровительство.

Почувствовали это и другие. В отряде (в который после Тодрена добавился еще десяток ранее оставленных в городе сыскарей) у Бергена нашлись враги; кое-кто метил на его капитанское место. Не сразу, но довольно скоро я уже знала, что и по положению сыскари не все одинаковы. Среди них были обычные ищейки, просто солдатня, владеющая обычным оружием без малейшего проблеска магии – таких посылали на самую грязную и неблагодарную работу.

Совсем другое отношение вызывали к себе сыскари-маги, но и среди них единства тоже не было. Низшей ступенью считались те, кто носил клеймо «подопечного» и полностью зависел от обратившего их мага, то есть Угго Валдеса (на клеймо налагалось особое заклятье подчинения, которое снималось, когда человек становился полноценным магом. На меня по каким-то причинам заклятье действовало слабо с самого начала, а после того, как Ленни надел на меня ошейник – перестало действовать вовсе, что приводило моего любезного опекуна в неописуемую ярость. Так, от Валдеса, собственно, я и узнала о том, для чего служит клеймо. Он проговорился о том, что заставить меня пойти в дом Авруса Миленкия должен был одним только щелчком пальцев, но вынужден был меня уговаривать и запугивать. Тогда его такое положение дел удивило, но не насторожило: мало ли бывает? А потом он просто потерял меня из виду, но решил, что это Лейн Тристран прикрывает меня).

Высшей ступенью сыскарей были те, кто стал полноценным магом и служил в сыске по собственному желанию. Этих магов было немного, они тоже различались по степени подготовки и умений, но только они могли надеяться на продвижение по службе, «подопечникам» же светило в лучшем случае жесткое подчинение без права на свободу. Решить, кто готов стать полноценным магом и когда, мог только их опекун, то есть опять-таки Валдес, а Главенствующий маг Имперского сыска отнюдь не спешил отпускать своих многочисленных рабов на волю. Однако выслуживаться им он не мешал, и наушничать, и подсиживать друг друга, проповедуя принцип о выживании сильнейшего.

Из одиннадцати человек, возвращавшихся из Ниннесута в отряде сыскарей (не считая самого Валдеса), только двое были обычными вояками. Еще трое – свободными магами, а все остальные – подопечными Главенствующего мага.

Берген был свободным магом и служил Имперскому сыску не за страх, а за совесть. То, что у него этой совести больше, чем достаточно, немало беспокоило двух других претендентов на капитанскую ленту – Крилитуса и Тирехата, с моим появлением нашедших для себя общего врага. Или повод объединиться против Бергена, державшего свой отряд сыскарей в ежовых рукавицах. Так я невольно стала еще и мечом, разрубившим хрупкий мост мира.

Время от времени Валдес вспоминал обо мне и тогда я часами ехала в его карете и развлекала его долгими беседами. Он хотел слышать о Лейне – я рассказывала ему о Лейне то, что он хотел слышать. О том, кто на самом деле был этот Лейн, ему знать не стоило. Он хотел знать о Хеде Ноилине – я сочинила чудную душещипательную историю о том, что однажды, когда я жила в … э-э-э… у озера Удабеда, я едва не утонула, а он, совершенно незнакомый мне незнакомец, меня спас. Откуда он там взялся? Ну, это у него надо спросить. Может, и шпионил в окрестностях Вельма, только мне откуда знать? Тогда Валдес замолкал и выражение его жесткого холеного лица принимало неприязненно-задумчивое выражение…

Пользуясь его благосклонным настроением, я старалась выяснить что-нибудь полезное для себя. Но на единственный интересовавший меня вопрос в конце концов получила обескураживающий ответ.

– Учить тебя? – рассмеялся Валдес, – Неужели ты думаешь, что я буду делать это сам? Твоя магия хороша, но это красота каменной змеи, от яда которой умирают в страшных мучениях. А я не такой болван, чтобы хвататься за хвост каменки голыми руками! Заманчиво, конечно, но лучше я подожду. В Вельме у меня есть парочка магов, которые разберутся, что с тобой делать.

Планы Валдеса меня не обрадовали – а ведь именно ради того, чтобы научиться обуздывать свою магию, я и согласилась поехать с ним. Но по здравом размышлении решила, что особенного-то выбора у меня не было тогда, нет его и сейчас. Против отряда вооруженных мужчин тогда я могла бы пустить единственное оружие, которое у меня было – магию. Но смог бы кто-нибудь меня остановить, когда моя магия вышла бы из-под контроля? И что произошло бы, если на предложение Валдеса я ответила бы отказом? Разумеется, глупостью было довериться человеку столь малонадежному, как Главенствующий маг Имперского сыска, но воспротивиться ему было бы еще большей глупостью. Впрочем, после бури в Ниннесуте мне было совершенно все равно – куда идти, что делать.

А о том, что произойдет в Вельме, когда я попаду в руки этой самой «парочки магов»… Об этом я подумаю позже.

День шел за днем, мы ехали на север. Путь наш пролегал по иным местам, ехали мы не теми дорогами, которые привели нас с Ленни на юг. Но я все равно узнавала их. Вельм приближался с каждым днем, а я до сих пор не знала, найду ли узду своей магии.

Одно радовало – в последнее время даже гнев на несносного Магето, явно вознамерившегося вывести меня из себя, не приводил к видению «нитей». Магию, вернее, магические предметы, я чувствовала по-прежнему остро, а вот в знакомый мир переплетений не погружалась. Я надеялась, что причиной тому был не только браслет у меня на ноге. Ведь я изменилась.

Я больше не была респектабельной Никки, владелицей золотошвейной мастерской. Я не была той перепуганной Никки, что бежала с Ленни и кормилась его ложью. Но я не стала и Кэсси, Кассандрой Тауриг, что однажды переступила через порог зеркальной рамы в городской Ратуше Кермиса и ушла в никуда. Я вернула себе память, но к себе не вернулась. Я потеряла все, что было мне дорого, и теперь в душе моей царила сосущая пустота. Я заполняла эту пустоту всем, чем угодно – тревогами о магии, ожидающей момента вырваться из меня наружу, пикировками с Валдесом, у которого училась больше, чем он хотел мне дать, наблюдением за интригами в военном отряде сыскарей, воспоминаниями о Ленни, чье недолговечное появление в моей жизни походило на полет обжигающей огненной птицы.

Запрещала думать только об одном. О Ноилине. Потому что от дум о нем пустота в моей душе становилась просто невыносимой.

Огрызаясь на Магето, я не испытывала и сотой доли того гнева, который умел вызвать во мне Ленни, а значит, и бояться выброса магии было нечего.

Огрызаясь на Магето, я словно проверяла, жива ли я. Потому что иногда я в этом сильно сомневалась.

В Вельм мы въехали поздно ночью. В последние дни наше продвижение на север было быстрым, утренние сборы – короткими. Мы спешили, но причин этого не знал никто. Ходили разные слухи, однако гадать о том, что ждало нас впереди, было бессмысленно – скоро и так все выяснится. Поговаривали, что опекун Угго получил некое тревожное послание из Вельма, поэтому мы мчались и мчались вперед, посылая лошадей в немилосердный галоп и гневными окриками сгоняя со своего пути зазевавшихся людей и скот. Так что нас ждет? За последние несколько дней мы покрыли расстояние, которое проходили за две недели прежнего неспешного пути. Значит, дело серьезное?

Вельм встретил нас обычным вечерним гамом и вонью – сильно тянуло от пахнущих тухлой рыбой портовых районов, отчего даже цветочный аромат Жемчужных холмов казался каким-то подпорченным.

Город блистал вечерними огнями, и к своему собственному удивлению я поняла, что рада вернуться в Вельм. Я не знала, что меня здесь ждет. Не знала, какие еще испытания мне предстоят. Но в Вельме когда-то я была счастлива, пусть и недолго. В Вельме я была беззаботна, моя жизнь была легка и беспечальна… Как невообразимо давно это было!

Я гадала, куда направится Валдес, куда отправлюсь я, однако миновав первые городские заставы, отряд свернул на западные окраины Вельма, расположенные за роскошными Жемчужными холмами. Я никогда здесь не бывала, да мне и в голову не приходило здесь бывать. Что делать скромной золотошвейке среди богатых особняков знати и великолепного дворца Императора, окруженного парками и садами?

Но отряд ехал дальше, огибая высокие укрепленные стены, украшенные императорскими клеверами. Миновал и императорские конюшни, и манеж, где устраивали конные бега для знати – об этом я слышала, но видеть не видела.

Наконец мы подъехали к двум башням, окруженным стеной. Ворота с нашим приближением отворились, мы оказались во дворе и спешились, равнодушно наблюдая за тем, как конюшие бегут к нашим лошадям. Так я оказалась в резиденции Имперского сыска, но еще до того, как я с любопытством здесь осмотрелась, кто-то толкнул меня сзади. Я хотела было обернуться и возмутиться, но земля ушла из-под моих ног. И я потеряла сознание.

Я оказалась в темнице – эта нехитрая истина совсем меня не обрадовала, но на самом деле и не удивила. Руки мои были закованы в кандалы, а поверх ажурного ошейника черного металла болтался ошейник железный побольше да потяжелее. Он основательно клонил мои плечи вниз. Темница была небольшой и мрачной, и темнота ее объяснялась не столько тем, что за окном стояла глубокая ночь, а и тем, что крохотное узкое оконце вряд ли пропускало много света снаружи. Добротным крупным камнем были выложены стены и пол, из чего я заключила, что нахожусь в одной из башен, виденных мной еще во дворе резиденции.

Я в темнице. Я должна была догадаться, что так и будет. Поскольку иначе быть и не могло. Глупо было тешить себя надеждой, что меня действительно приняли в отряд, что я еще кому-то могу пригодиться.

Валдесу было плевать на то, смогу ли я управлять своими способностями или нет. Ему, вероятно, не нужна была и моя служба – вот отчего его так развеселили мои заявления о том, что я НЕ буду для него делать. Я была для него экзотическим зверем, которого нужно посадить в клетку, чтобы увериться в собственной удаче и значимости: зверь в клетке – гордость охотника. Хорошо хоть не чучелко на стене…

Я избавила Валдеса от необходимости тащить меня на поводке. Я пришла сама. Пришла и безропотно села в клетку. Ну не удача ли?

Странно. Раньше такая перспектива испугала бы меня до ночных кошмаров, а сейчас… Сейчас я просто ждала своей участи. Спокойно и отрешенно. Завтра будет завтра. Завтра, возможно, придут те, кто решит выжать из змеи несколько капель ядовитого, зато целебного яда. Вот завтра я и буду думать, что делать дальше…

Но прошло еще два дня, прежде чем за мной пришли. Тюремщики как по часам приносили еду и питье, однако ответами на вопросы не жаловали. А потом я перестала и спрашивать, хотя в начале третьего дня, признаться, начала волноваться – на Валдеса это непохоже. Он никогда не отложит развлечение на потом без нужды. Значит, что-то все же случилось?

Однако, когда за мной все же пришли, на палачей визитеры не походили. Это были две молодые девушки-служанки, усердно отводившие от меня взгляд. До смерти напуганные. Мной? Я ведь в кандалах, да еще и с ограждающим амулетом на ноге. Чего бояться?

Под конвоем двух стражников меня отвели наверх, в богато убранные палаты, где меня ожидала горячая ванна и роскошно украшенное женское платье. Что все это значит? На мои вопросы служанки то ли не хотели отвечать, то ли не знали ответов, но пугались еще больше, и беспрестанно кланялись, и извинялись… Я не стала настаивать. Горячая вода – это прекрасно. Чистые, легко расчесывающиеся волосы – это просто мечта. Покой и нега, которых я давно была лишена… Может, это последние радости перед казнью?

Платье было чудо как хорошо – голубое, с изящной кружевной отделкой, оно сидело на мне как влитое. Волосы улеглись в высокую прическу умелыми руками служанок – я давно не видела себя такой красивой. И пустой. Я смотрела на себя в зеркало и видела безжизненные глаза. Хотела ли я избавиться от этой пустоты? Не знаю. Мне незачем было жить.

Однако Валдес явно так не считал. Он ворвался в комнату решительным шагом… о, нет-нет! Его внести в комнату решительным шагом: Главенствующий маг по-прежнему не ступал на собственные ноги, однако и следов шин на них не было – местные лекари, судя по всему, поработали на славу, однако заживление сломанных костей еще явно не завершилось. Новый бархатный цвета спелой вишни костюм Валдеса изобиловал золотым шитьем и украшениями, несколько цветных лент перетягивало ему грудь, а изумительной работы кремовые кружева на рукавах закрывали кисти рук почти до середины кисти. Темные с проседью пряди Валдеса были уложены волосок к волоску, следы дороги и разочарований смыты… Но опекун Угго все равно был мрачен и зол. Сидя в великолепном портшезе – обитом бархатом кресле с искусно отполированными брусьями для удобства носки понизу, он хмуро и придирчиво осмотрел меня с головы до ног, отчего я внутренне ощетинилась, потом достал откуда-то из кармана небольшую коробочку и швырнул ее мне в руки:

– Прикрой свой дурацкий ошейник.

В коробочке оказались украшения – дивное черное колье, само похожее на ошейник, если бывают ошейники из бриллиантов. Сверкающие капельки по встык составленным черным гибким узорчатым пластинам водопадом спускались вниз, в декольте, и притягивали к себе взгляд как магнитом. К колье прилагались такие же серьги и кольцо.

– Как великодушно, – едко сказала я, стоя перед зеркалом и глядя на отражающегося в нем Валдеса.

– Не надейся, – холодно буркнул Угго, – Вернешь после приема.

– После приема? Какого приема?

Валдес глянул на меня с искренней ненавистью:

– Император захотел лично на тебя взглянуть. Довольна?

Бальный зал в городской ратуше Вельма не шел ни в какое сравнение с тем, что я увидела в императорском дворце.

Здесь нам пришлось долго идти пешком: перед дворцом ширилась открытая и совершенно пустая площадь, запросто вместившая бы в себя два, а то и три Воробьиных рынка. Но по этой площади не дозволялось ездить верхом или в карете, оттого любым гостям, будь они именитые или не очень, приходилось преодолевать это расстояние на своих двоих (если, разумеется, ты был болен и стар, твоим услугам предлагались портшезы, однако редкий гость посмел бы признаться в своей немощи. Немощных во дворце не любили. Немощный – значит, слабый, а слабых, как известно, могут заклевать до смерти). Затем к дворцу вела величественная широкая лестница… А после были бесконечные мили коридоров и анфилад богато украшенных залов и гостиных.

Убранство дворца – длинного полукруглого здания с роскошной колоннадой и маленькими красивыми башенками наверху – потрясало. Не было ни одного повторяющегося рисунка на шелке, обтягивающем стенные панели в гостиных, мимо которых мы проходили. Узор лепнины на потолке и арках дверных проходов везде был разным, так же как и мозаичный узор пола. Изощренные бархатные драпировки окаймляли высокие окна. Изящные диванчики на резных инкрустированных ножках приглашали присесть, если бы кто-нибудь рискнул собственной головой это сделать.

Мне никогда раньше не доводилось видеть такой роскоши, и я была так увлечена разглядыванием этой красоты, что совершенно забыла наставления, которые Валдес безуспешно вдалбливал мне по пути во дворец.

– Никогда не говори первой. Дождись вопроса или разрешения. Всегда добавляй «Ваше императорское величество». В глаза не смотри, – сквозь зубы цедил опекун Угго, массируя болезненно ноющую правую ногу. Мы ехали в его карете, и дюжина сыскарей верхом сопровождала нас. Незнакомых мне сыскарей. Не знаю, какими бы глазами смотрели на меня те, что возвращались со мной из Ниннесута в Вельм.

– Но зачем? – внезапно спросила я.

– Потому что не смотри в глаза и все! – взорвался Валдес.

– Да нет, зачем я ему нужна?

– Не знаю, – огрызнулся маг.

Разумеется, он знал. Разумеется, это ему не нравилось. Однако на сколько не нравилось, я поняла только тогда, когда в одной из богатых гостиных дворца мы наткнулись на кучку беседующих и громко хохочущих придворных.

– А! Угго Валдес! – при виде нас с азартом закричал один из них, худощавый, с тонкими и лукавыми чертами лица молодой франт, – Господин Главенствующий маг Имперского сыска! Что это с Вами случилось? Вас покусали ваши беззубые песики?

Валдес со злобой скосился на двух дюжих сыскарей, тащивших богато украшенный портшез и внезапно остановившихся прямо посреди зала. Со стен на нас укоризненно взирали худосочный старикашка, оплетенный гербовыми лентами и перевязями словно бутыль с вином, и суровая старая дама с выцветшими глазами и совершенно серыми волосами. Чьи это были портреты – никого не интересовало. Кучка придворных занималась куда более интересным делом, чем история или просвещение. Она полоскала косточки ближнему своему. И не ближнему.

– Ну, и где этот ваш божественный молот? – не унимался франт, подскочивший к портшезу ближе.

– Кто? – скривился, словно выпил уксуса Валдес.

Явно игнорируя Главенствующего мага, молодой нахал театрально выгнулся, якобы заглядывая за портшез, и уставился на меня раздевающими наглыми глазками:

– Это? Это и есть наша надежда и опора? Молот божественного правосудия?

Глаза его вытаращились в притворном ужасе, тонкие, явно ощипанные брови вспорхнули вверх, равно как и маленькие черные усики.

– Господа, боюсь, мы пропали! – молодой человек обернулся к придворным и патетично воздел руки вверх, – Это не молот. Это какая-то худосочная колотушка.

Взрыв хохота заглушил его слова, а опекун Угго схватился было за поручни кресла, но только скрипнул зубами и резко ткнул пальцем в бок зазевавшегося носильщика.

Увы, в Императорском дворце Валдес был не первым, не властным, и даже не привычно-самоуверенным гордецом. Здесь он был одним среди очень многих – и более богатых, и более знатных, и более могущественных. Здесь он кривил в надменной улыбке губы и смотрел с плохо скрываемой неприязнью. Здесь у него было много врагов.

– Эй, Валдес, – хохот без труда перекрыл тяжелый сочный баритон, принадлежавший светловолосому молодому человеку в сиреневом камзоле, усыпанном бриллиантами и перетянутом белыми лентами, – Неужели ты всерьез надеялся поразить нас своей протеже? Впрочем, признаю, поразил. Она выглядит как-то… бледно.

А я-то думала, что только сам опекун Угго умеет говорить с такой высокомерной ленцой и сарказмом! Но до этого господина ему явно было далеко. Надменность была у того в крови. И слушали его, подобострастно глядя ему в рот.

– Нет, Ваше Высочество, – очень ровно и невыразительно ответил Валдес, при этом чуть склонив голову, – И в мыслях не было никого поражать.

А потом прошипел «пшли» сквозь зубы и схватил меня за руку. Носильщики испуганно подхватились и рванули портшез так, что у Валдеса громко клацнули зубы. Нас догнал очередной взрыв издевательского хохота, и пальцы мои так болезненно сжались клешней мага, что я просто взвыла от боли.

Я смогла вырваться из его хватки только шагов двадцать спустя, в пустынной гостиной, где кроме застывших в дверях, похожих на манекены слуг в желтых ливреях никого и не было. Носильщики смогли наконец успокоиться и идти чинно и размеренно.

Угго был багровым от гнева, и изящно повязанный шейный платок явно сильно его душил. Мужчина засунул два пальца за отворот и нервно покрутил головой. Губы его скривились в неприязненной гримасе.

– Кто это был? – осторожно спросила я.

– Принц Кавен, – хрипло ответил мой опекун, тщетно пытаясь успокоиться, – младший отпрыск императора. Не наследник, но власти у него достаточно.

– О каком молоте они говорили?

Валдес окинул меня взглядом, в котором читалась почти неприкрытая ненависть.

– Это Морланд Вэлл, – выплюнул маг, кажется, совсем меня не видя и не слыша, – Это наверняка его рук дело. Он давно задумал меня свалить.

– А Вы, кажется, его, – ехидно припомнила я, как когда-то Валдес намеревался обвинить некоего сэра Морланда в смерти Авруса Миленкия. Выходит, у него не получилось?

Угго окатил меня новой порцией ненависти.

– Он не так прост, каким кажется. А теперь он сделал ход. И он может своего добиться. Как он узнал о тебе? Кто мог ему донести?

Валдес уставился на меня болезненно-изучающим взглядом, потом вдруг заметил слуг в желтых ливреях, спохватился, с досадой покосился на свои переломанные ноги (ему явно хотелось дать пинка носильщику, идущему впереди, однако здоровье не позволило) и жестом показал двигаться живее.

– Ему поет какая-то пташка из сыскарей, – злобно бормотал Валдес, понукая своих носильщиков все быстрее и быстрее нестись по анфиладе гостиных и скупо кивая на приветствия знакомых, которых по мере приближения к цели нашего визита становилось больше, – У подопечных кишка тонка, к тому же я легко узнаю, кто лжет… Значит, кто-то из магов. Так кто? Крилитус или Тирехат? Или… Берген?

«Только не Берген», хотела сказать я, но тут мы влетели в покой, стены которого были расписаны птицами и цветами, и вынужденно остановились перед грандиозными, изукрашенными тонкой филигранной резьбой и золотом дверями. В этом покое находилось несколько парадно одетых человек, все они чего-то ожидали, а увидев нас, потянулись навстречу, но в этот момент откуда-то из-за боковой занавески выскочил толстый человечек в темно-зеленом камзоле с желтой перевязью и без предупреждения рявкнул:

– Опаздываете, господин Главенствующий маг. Его императорское величество уже спрашивал о вас.

Валдес побледнел и шумно втянул в себя воздух, что получилось у него сдавленным хрюкающим хрипом.

Бедняжка, так его еще и удар хватит…

Император оказался бледным щуплым человечком лет шестидесяти от роду, завернутым в роскошное белое одеяние явно ему не по размеру. Белый цвет не красил старика, делал его совсем тщедушным и бесцветным, однако вряд ли кому-то пришло бы в голову говорить ему об этом.

Адрадор Третий кушал десерт. Перед Императором стоял небольшой мраморный столик, единственная ножка которого была сделана в виде полуобнаженной девицы, изящно сидящей на полу и держащей над головой столешницу. Стол был уставлен яствами и напитками, большей частью совершенно нетронутыми.

Приемный покой был небольшим и довольно уютным – над посетителем не довлели мозаики и росписи с изображением героического прошлого Великой Дарвазеи, да и императорский трилистник («клевера», как обычно его называли) не поражал размерами, а был с немалым вкусом вписан в каменный узор покрывающей дальнюю стену резьбы.

Помимо Адрадора Третьего, стражей и слуг, в покое находились и придворные. Стайкой голубей и воробьев, которых немилосердно окунули в чаны красильщиков, они стояли на некотором расстоянии от кресла повелителя и подобострастно смотрели тому в рот.

– Главенствующий маг, наконец-то, – сухой, скрипучий голос Императора прозвучал в хрупкой тишине подобно скрежету ножа по стеклу, – А Мы уже решили, что ты сломал себе не только ноги, но и голову.

Валдес сильно побледнел и судорожно ухватился окольцованными пальцами за поручни кресла-портшеза.

– Простите, Ваше Императорское величество, мое ранение, – только и выдавил он. Однако Адрадор Третий, более занятый тем, какой лакомый кусочек выбрать из блюда, ни бледности, ни отчаянного положения человека, находившегося на расстоянии нескольких шагов от него, казалось, и вовсе не видел.

– Человек, сидящий в моем присутствии, должен иметь для этого очень веские причины. Сломанные кости вряд ли могут считаться такой причиной.

Тут Валдес и вовсе струхнул.

– Не могут? – пролепетал он, не веря собственным ушам, – Что я должен сделать для Вашего Императорского величества, чтобы мое появление здесь в таком виде он не счел оскорблением?

– У тебя будет шанс доказать Нам свою преданность, Главенствующий маг. И очень скоро. А это и есть твоя подопечная?

– Да, Ваше Императорское величество.

– Подойди, дитя мое.

Адрадор Третий говорил слова снисходительно-ободряющие, но ничего ободряющего в равнодушно-холодном тоне не было. Унизанные перстнями худые пальцы медленно поднесли кусочек засахаренной груши ко рту, холодные блеклые глаза смотрели по-рыбьи безжизненно.

– Говорят, ты устроила бурю.

Вымоченная в сиропе ягодка вишни исчезла за тонкими, сухими, почти незаметными губами.

– Да, – я пожала плечами.

– Ты так сильна?

– Я еще не научилась управлять теми силами, что мне подвластны. Так что не могу сказать, что сильна.

Рука, поднявшая роскошный серебряный кубок, замерла на полпути.

– А ты смела и откровенна. Ты Нам дерзишь?

Вообще-то над этим я не задумывалась. На удивление, страха во мне не было. Однако говорила я почтительно, о чем и собиралась сказать. Пока не почувствовала солидный тычок в спину.

– Ни в коем случае, Ваше Императорское величество, – послушно ответила я и присела в реверансе, низко опустив голову.

– Что ж, ты можешь доказать это. Убей зверя – и станешь моим личным придворным магом.

Блеклые глазки еще раз придирчиво проехались по моей фигуре, на ходу сдирая с меня всю одежду. Потом тонкие губы раздвинулись в холодной улыбке, а сухонькая императорская ручка сделала небрежный отпускающий жест. Герольд еще не возвестил окончание аудиенции, а к Валдесу уже подбежали носильщики, подхватили портшез и почти бегом понесли его прочь от императорского стола.

– Личным придворным магом, подумать только! – злобно бормотал Угго, нервно крутя головой из стороны в сторону, – Я служу ему годы, и чего добился? Быть ловчим при этой экзотической пташке?

Маг пребольно вцепился в мою руку и теперь я нелепо семенила рядом с портшезом, стараясь не упасть на сидящего в нем человека и не попасть под ноги широко шагающего позади кресла носильщика.

– Да не хочу я быть никаким придворным магом, опекун Угго! – заартачилась я, – Я не могу! Я не умею! И я не пташка!

– Можешь – не можешь… Кто теперь тебя спрашивать будет?

– Послушайте, а про какого зверя он говорил?

В дверях мы немного застопорились – Валдесу пришлось отпустить мою руку, ибо такая громоздкая процессия с трудом втискивалась в дверной проем.

– Какой зверь? – еще настойчивее повторила я, когда препятствие было пройдено и мы оказались в просторной гостиной, в отличие от множества других – не пустующей.

Валдес кивнул какому-то придворному, потом еще одному, внимательно высматривая в группках там-сям стоявших и беседующих мужчин нужных ему людей, а потому ответил мне скорее раздраженно, чем рассеянно:

– Не знаю. В проливе объявилось какое-то морское чудовище. Топит корабли, устраивает штормы. Империя, можно сказать, в опасности. О-о! Господин Кводрен! Мой добрый друг, какая удача, что я Вас встретил!

– Валдес!

Вплывавший в этот момент в гостиную дородный господин торжественно замер в дверях и шагнул внутрь мощным флагманским кораблем. Бледно-желтый камзол его украшали две перевязи и одна лента с массивным серебряным знаком, но я не знала, что они означают. Одно было ясно – это Высокий Сановник, возможно, некий императорский фаворит, поскольку не одна голова с его появлением заинтересованно повернулась в сторону дверей, и не одни ушки навострились, чтобы послушать, о чем будет вестись разговор.

Господин Кводрен, кем бы он ни был, явно благоволил к Валдесу, однако в настоящий момент его снисходительность была сильно подпорчена тревогой.

– А, Валдес, – еще раз повторил он, – Я должен Вам кое-что сказать.

– Да, да, и я тоже, – охотно закивал Угго, с подозрением глядя снизу вверх на изогнутые в унылой улыбке сочные красные губы толстяка, – Как Вы знаете…

– Но не здесь же, – поспешно перебил его Кводрен, – Императорский дворец, разумеется, защищен от магии, но наши изобретательные противники из Гильдии нашли способ подслушивать и здесь.

Он обеспокоено оглянулся, затем в глазах его зажегся недобрый огонек:

– Впрочем, кое-что я могу сказать Вам и сейчас. Не стоит давать нашим недоброжелателям повод считать, что наша встреча нежелательна. Как раз наоборот. Пусть кое-кто порядком забеспокоится…

Но затем подозрительный взгляд его упал сначала на сыскарей, потом на меня.

– Немые как рыбы, – Валдес снисходительно махнул рукой в сторону носильщиков, – Хотя иногда мне хочется вырезать им еще и уши. Пшли вон. И ты тоже. Но будь неподалеку!

Последнее, разумеется, относилось ко мне. Уже отходя, я услышала приглушенный разговор:

– Это и есть та девица?

– Да, – обреченно ответил Валдес, – Она меня погубит.

– Ну-ну, мой друг. Любое поражение можно обернуть к победе, а у нас с Вами есть все шансы выпутаться из этого неприятного положения с наименьшими потерями…

Говорили, разумеется, обо мне. Где-то за моей спиной обсуждал с обрюзгшим Кводреном мою судьбу Валдес. Кто-то из придворных бросал на меня любопытствующий взгляд и спешно отворачивался. Кто-то продолжал смотреть, сверля во мне дыры. Кто-то даже хихикал и показывал пальцем. Весть обо мне расходилась во все стороны лесным пожаром. Интересно, а что я такого сделала?

Кто-то, правда, был занят собой и только собой. К примеру, у дальней стены шумно разговаривали и смеялись, совершенно не обращая внимания на меня, с полдюжины мужчин, и меня очень заинтересовала дурацкая шляпа на одном из них. Она была широкополой и украшенной роскошным пушистым пером, столь же уместным на темно-синем бархате, как на рыбе. На плечах мужчины лежал широкий плащ, по подолу украшенный кричаще яркой и пестрой вышитой каймой.

Я остановилась в нескольких шагах от этой группки мужчин, не веря собственным глазам. Но еще до того, как я рискнула окликнуть его, он обернулся сам.

– Никки!

Это был Дриан. Искренняя радость в чужих глазах умилила меня чуть ли не до слез.

– Как ты здесь оказался? Создатель, как же я рада тебя видеть!

– Ну, Создатель мне, конечно, помог добраться, но большей частью я сделал это сам, – хихикнул Дриан, с восторгом пощипывая свою аккуратную по случаю пребывания в императорском дворце бородку, – Я тут время от времени бываю, когда возвращаюсь в Вельм. Во дворце любят слушать мои байки. А вот тебя здесь увидеть не ожидал!

Потом выражение лица его стало серьезным и слегка недоверчивым:

– Неужто аудиенция у Императора?

Я горестно кивнула. Дриан подхватил меня под ручку, кивнул людям, с которыми беседовал, и отвел меня в сторонку.

– Вроде как я должен тебя поздравить, кисонька, но язык не поворачивается. Тот, кто попался на глаза старому Адрадору, долго не живет. А если и живет, то скорее выживает. Пока ты никому не известен, ты живешь, как тебе вздумается, а вот когда тебя замечают те, кто стоит у власти, у тебя сразу появляется много врагов. И им плевать, что ты такая хорошенькая и миленькая. А ты и правда хорошенькая. Эк приоделась! Красотка что надо!

От его слов я невольно зарделась и хихикнула – давно никто не говорил со мной так тепло. И не льстил прямо в глаза так откровенно.

Дриан заглянул за мою спину на середину гостиной – там по-прежнему вели в полном одиночестве тихую беседу Главенствующий маг Имперского сыска и неизвестный мне господин Кворден, согнувшийся над сидящим Валдесом в три погибели.

– Это тебя Валдес сюда привел?

Я кивнула.

– Вот, значит, как, – с тяжелым вздохом проговорил Дриан, на глазах превращаясь из радостного балагура в мрачного циника, – Быстро же они за тебя взялись.

– Ты что-то знаешь? – мгновенно подхватилась я и схватила его за грудки, – Объясни мне, что происходит. Я ничего не понимаю. Меня продержали два дня взаперти, потом привезли сюда и требуют, чтобы я убила какого-то зверя. Ты ведь уже все знаешь? Ты же все понимаешь?

Дриан медленно кивнул.

– Боюсь, кисонька, я о многом знаю, но пригодится ли это тебе?

– Говори и побыстрее, а я уж сама как-нибудь разберусь, что пригодится, а что – нет.

Дриан бросил быстрый взгляд на Валдеса и склонившегося над ним Кводрена и глаза его недобро сощурились.

– Говорят, недели три назад в Северном проливе неожиданным штормом потопило бернойскую галеру. Бернойцы – всем известные задиры и мародеры, потому особенно о них не жалели, однако шторм после Йердаса дело необычное, тем более, что принц Селай, императорский наследник, хотел в те дни прогуляться к островам Уденеда и едва сам не оказался на месте той галеры. А раз шторм случился – маги-погодники в том виноваты, не предупредили наследника, едва корону не лишили лучшего своего бриллианта, и вообще ни на что не годны. Главенствующий маг Имперской канцелярии впал в немилость. Но неделю спустя шторм повторился и был он еще больше прежнего. Много рыбацких лодчонок потопил, докатился до самых берегов Дарвазеи и снес волной пару деревушек восточнее Вельма. А три дня спустя – новый шторм. Говорят, теперь уже прямо в бухте Вельма бушевал. Тогда там оказалось три имперских двухмачтовика, так один был вдребезги разбит, второй отшвырнуло аж через весь пролив и посадило на мель у берегов Уденеда, а третий оказался с пробоиной в боку, но до Вельма добраться сумел. Вот те моряки, что на третьем-то корабле были, и рассказали, что видели морское чудище. Исполинская хвостатая баба с гору величиной, словно бы из воды сделанная. Им, разумеется, не поверили – мало ли чего дурачки напуганные наговорить могут. Корабль в шторм не удержали, вот и сочинили себе в оправдание бабу-чудище с рыбьим хвостом. Но через три дня новый шторм разметал имперскую эскадру, что стояла в бухте Вельма, и тут уже не один пьяный морячок говорил о том, что видел водяного зверя – вроде громадной рыбы, только плавники у нее как руки с перепонками. Якобы выпрыгивает она из воды, как рыба-летун, и плавниками теми корабли расшвыривает. Император повелел со зверем разобраться и два дня спустя имперские корабли, нашпигованные магами как индюшка чесноком, отправились в море. Из пяти кораблей вернулся один, и тот чинить теперь будут не один месяц. Но адмиралтейские маги, видевшие Зверя, рассказали о нем уже более определенно. Магическое существо очень большой силы, но хуже всего – неизвестной силы. И еще говорили, что есть у Зверя где-то ближе к берегам Уденеда остров, где он обосновался. Раньше того острова не было, а теперь есть. Там, как считают, и есть его лежбище.

Дриан остановил свой рассказ и внимательно посмотрел на меня:

– Ну как? Это тебе ничего не напоминает?

– Когда этот Зверь впервые появился?

– Говорят, три недели назад. Если мне не изменяет память, аккурат через несколько дней после того, как один наш огненный друг помахал нам крылышками.

– Еще один Странник? – упавшим голосом спросила я, прекрасно зная ответ.

– Странница, – невесело усмехнулся Дриан, – Я и сам прибыл в Вельм три дня назад, но успел кое-чего почитать. Есть парочка занятных легенд про разных тварей водных, земных и небесных. Наша Странница, если я не ошибаюсь, зовется Сиреной. Ее магия – вода и голос, с ними она управляется лучше всего. И разные там неопределенности, вроде с толку сбить, морок наслать…

– Откуда она здесь взялась? – вздохнула я.

– А кто ж ее знает? – пожал плечами Дриан, – Одно меня удивляет: как же быстро же они пронюхали!

– Что пронюхали?

– То, что заклятье Эрранага исчезло! Это ж теперь Странники к нам валом повалят! А если силы в них не меньше, чем в той Сирене, то плакал наш мир!

– Многое же ты знаешь для менестреля, Дриан. Так кто же ты на самом деле?

На этот раз старик даже не улыбался.

– Я есть тот, кого ты знаешь, Никки. Поэт и художник, песенник, путешественник. А еще я продавец новостей любому, кто мне заплатит. Знаю, не слишком уважаемое занятие. Но уж какое есть. Я много лет жил здесь, во дворце, развлекал знать, потом устал от них и их вечных склок и интриг. Я уехал, много ездил по свету, а привычки остались. Когда я возвращаюсь в Вельм, не могу удержаться, чтобы сюда не прийти. Тем более когда есть повод, – он бросил на меня тоскливый взгляд.

Я не подбодрила его и взгляд не поддержала. Я все еще помнила о том, что новости Валдесу продавал именно он. А потом вспомнила, что наказала самой себе никому больше не доверять.

– Как-то ты слишком быстро здесь оказался, – сухо сказала я, – Я думала, ты еще в Ниннесуте.

– Нет, я выехал оттуда дня через три после тебя. Мы думали, Валдес тебя похитил.

– Мы?

– Ну, вообще-то я, – Дриан дернул свою несчастную бороду и потупился, – Ты так быстро исчезла, ну, я и подумал, не могла ты сбежать.

– А я сбежала, – тяжело вздохнула я, – А он что подумал? Ну, ты знаешь кто…

Разумеется, Дриан знал. И даже не стал делать вид, что задумался.

– Сначала он вытряс из меня всю душу, – иронично глядя на меня исподлобья, заявил менестрель, – Все кричал и допытывался, почему ушла и что сказала на прощание. А потом заявил: «Если она пошла лечить свое разбитое сердце, это ее дело. В этом я ей не помощник. Но боюсь, Дриан, что она попадет в беду. Она вечно попадает в беду!»

– Разбитое сердце? Так он понял, что я в него влю…, – я запнулась и уныло вздохнула, – А как там данна Лиора?

– Выжила, хвала Создателю, – ответил Дриан, как-то хитро на меня поглядывая, – Когда я уезжал, она вполне уже поправилась.

– Да, кстати! – бодро перевела я разговор на другое, – Валдес, как я слышала, подумывает вернуться в Ниннесут с армией Императора…

– Да и пусть ему, – хихикнул Дриан, – Золота у детей Аноха теперь полно, реликтового камня хоть завались. Кто теперь им соперник? Они скорее выиграли, чем проиграли.

– Точно, – совсем печально проговорила я, – Тем более, когда Ноилин станет их даном, они будут…

– Чего? – рявкнул менестрель, – Это откуда ты такую ерунду взяла? А я-то думаю, что у ней в голове какие-то тараканы бегают? А она вот чего удумала! С чего ты взяла, что он с Лиорой переженится?

– Ленни сказал, – деревянно ответила я.

– Нет, кисонька, в мозгах ты явно помутилась. Кому ты поверила? Этому пройдохе лукавому поверила? Нет, дурни вы оба, ей-богу, – Дриан театрально закатил глаза и всплеснул руками, – Один страдает, что барышня в негодяя влюбилась, а тот возьми да брось ее с разбитым сердцем. А барышня придумала себе…

– Он что, решил, что я влюбилась в Ленни? – я вытаращила глаза так, что Дриан не смог сдержаться и зычно расхохотался, не обращая внимания на удивленные взгляды. Признаться, я и сама уже позабыла, что мы не одни и стоим в одной из роскошных гостиных императорского дворца в Вельме, – Он правда так подумал?

Менестрель кивнул, однако тут же подобрался:

– Твой Валдес, кажется, шушукаться с Кворденом перестал. Сейчас тебя искать начнет.

– Кстати, а кто это?

– Кворден-то? Наушник адрадоров. Чину-то он небольшого, зато вес имеет – будь здрав. Нет, не того весу, – хихикнул менестрель, заметив, как я разглядываю пухлую мужскую фигуру, – Главный камердинер!

– Камердинер?! И Валдес думает, что камердинер его защитит? Я-то подумала, что это по меньшей мере принц!

– Ха! Принц! Камердинер туда вхож, куда другим путь заказан – в опочивальню императорскую. Думаешь, этого мало?

– Не знаю. На пути сюда нам встретился принц Кавен. Он, кажется, сильно недолюбливает Валдеса.

– Кавен очень сильно хочет сесть на папенькин трон, но сил у него пока маловато. Флот под себя принц Селай подгреб, армию Адрадор из виду не упускает – он хоть и стар, да из ума пока не выжил. Вот и остается Кавену подбирать остатки. А Имперский сыск – это лакомый кусочек, надо тебе сказать. При нужном обращении с сыскарями можно и Императора свалить, – Дриан поднял взгляд и внимательно огляделся, – Что это я, дурак, лепечу? Даже за мысли такие можно головой поплатиться, а слова – это почти что дело сделанное.

Однако на нас внимания обращали мало. Это поначалу, когда я только вошла, глаз от меня не отводили. Теперь же у придворных появилось новое развлечение – некий молодой прыщавый юноша, своей бледностью затмевавший выцветшие полотна Анно Олгерда на дальней стене. При его появлении женщины оживились, зато сам юноша стал оглядываться затравленным зверем.

– Наследник Дорвеев, – с коротким смешком пояснил Дриан, – Не женат и не помолвлен. Лакомый кусочек для мамаш, у которых дочери на выданье.

Имя Дорвей мне ничего не говорило. Менестрель повернулся ко мне и нахмурился.

– Ах да, Кавен, – повторил он, словно припоминая, – Подмять под себя сыск – это для начала означает необходимость свалить Валдеса, а тот не такой уж и дурак, – заметно тише и глуше заговорил менестрель, аккуратно осматриваясь по сторонам, – Разные слухи про Главенствующего мага ходили давно, но никому еще не удавалось зацепить его по-крупному. Месяца три назад Угго попался на какой-то неблаговидной истории, однако выпутался тем, что отправился в Ниннесут искать древние сокровища. Тогда-то и началась его черная полоса. Вернулся он ни с чем – золото не добыл, сыскарей своих потерял. Еще не упал, но уже заметно пошатнулся. Вот теперь его противники и поняли, что пора вцепиться в него мертвой хваткой. А тут и случай подвернулся – Зверь кстати появляется. Вроде-то не дело Имперского сыска магическими тварями заниматься, есть на то Магическая Гильдия, только Гильдия-то не справилась! И вдруг разносятся слухи, что появилась у Валдеса какая-то расчудесная подопечная, силы магической невиданной. Что устроила она бурю на ровном месте и со Зверем ей справиться – что раз плюнуть.

– Но ведь это не так!

– Это ты так говоришь, а слухи завсегда впереди правды бегут, кисонька. Опровергать слухи – дело безнадежное, а Валдесу теперь и деваться некуда: пока он обо всем прослышал да соображал, что делать, ему враги подсуетились аудиенцию у Адрадора устроить.

– И чем это для Валдеса плохо?

– А что хорошего в том, что главного сыскаря в кресле принесли? Всем известно, как Император трясется над своим здоровьем и терпеть не может видеть людей больных и раненых, поскольку напоминают они о бренности бытия. Еще б дня три, а лучше недельку – и Валдес на ноги бы встал, лекари в Вельме хорошие, но ему не дали этой недельки. Да и о сокровищах слухи злые распустили – зря, мол, Имперский сыск в поход сходил, нет там никакого золота. Есть дикари, живущие на развалинах старого города, а легенды о сокровищах – сказки и ничего более.

– Неужто никто не поверил?

– Кто надо, тот поверил, милая. Есть у меня подозрение, что у Валдеса хотят перехватить повторный поход в Ниннесут. Может, тот же принц Кавен. Ему-то сокровища нужны позарез – на них он и армию бы купил, и папеньку с братцем бы свалил. Так что Валдесу теперь не позавидуешь. Может, именно потому его и хотят с дороги убрать – золотишко эрранагово глаза кое-кому застит, а Угго слишком многое знает. Да и тебе тоже не позавидуешь, кисонька. Если ты не справишься с Сиреной – Валдесу конец, а тебя она убьет. А если справишься – опять-таки ему конец, потому что станет понятно, что ты его сильнее, много сильнее. Даже можно сказать, что сильнее всех дарвазейских магов. А таких Гильдия не потерпит, так что получишь ты в лице Гильдии заклятых врагов. Если бороться не будешь – сживут со свету, помаленьку, потихоньку, в глаза будут кланяться, а за глаза – ядом стрелять. А будешь бороться – себя потеряешь.

– Это если после встречи с Сиреной я выживу, в чем сомневаюсь, – грустно сказала я, заметив, как нетерпеливо машет мне рукой Валдес, – Я ведь не справлюсь, Дриан. Не умею я. В Ниннесуте Ленни именно на то и надеялся, что я не смогу остановиться сама. Моя магия… она ведь совсем неуправляема. Я не знаю, что натворю, если никто не будет меня контролировать. Может, Вельм уничтожу. Может, море высушу. Может, подружкой у Сирены стану, – невесело рассмеялась я. Пусть мои слова и были преувеличением, но преувеличением, не далеким от правды.

– Что ж, кисонька, тогда остается одно – бежать бы тебе надо. Пусть Гильдия теперь сама напрягается. Не дети, хватит в игрушки играться, пусть делом займутся. А ты… Я что-нибудь придумаю, Никки.

– Послушай, а он правда… Я хотела тебя спросить про… А впрочем, неважно. Ну, спасибо тебе за все, Дриан. Ты был мне хорошим другом.

– А я пока не собираюсь прощаться, – менестрель укоризненно покачал головой, – Я еще на днях тебя навещу…

Когда мы вернулись в резиденцию Имперского сыска, Валдес нисколько больше не напоминал того взъерошенного ошпаренного кота, который вцепился в поручни кресла и гнал своих носильщиков по залам императорского дворца. И судя по всему, очень не желал, чтобы и я об этом помнила.

Уже в карете он холодно заявил, что раз таково желание Императора, мне придется сразиться со Зверем. Я расхохоталась ему в лицо:

– Опекун Угго верно забыл, что его подопечная так и не научилась управлять этой магией. Он ее не научил.

– Вряд ли я успею научить тебя за пару дней – даже если бы захотел. А я не хочу. Так что придется тебе отправиться с теми умениями, которые у тебя есть.

– Но у меня ведь нет никаких умений!

Разговор с Кворденом явно вселил в Валдеса необходимую уверенность в себе – неспроста, видать, умудренный опытом камердинер так долго и с такой явной благосклонностью, демонстрируемой каждому, кто хотел это видеть, беседовал с почти опальным Главенствующим магом Имперского сыска посреди одной из самых посещаемых гостиных императорского дворца.

В той войне, которая ожидала Валдеса в ближайшее время, места жалости и состраданию не было. И он сполна продемонстрировал это на мне.

– Тогда, дорогуша, отправишься безо всяких умений, – прошипел он, наклонясь вперед так близко, что почти касался моего лица, а слюна из его перекошенных губ попала мне на подбородок, – Убей эту тварь! Мне все равно, как ты это сделаешь!

– Ах, все равно! – взъярилась я, мгновенно забывая про хорошие манеры, – И тебе плевать, что я не смогу остановиться? Тебе плевать, если я убью людей больше, чем та тварь? Тебя интересуют только твои жалкие интриги? Кем же надо быть, чтобы…

И тут я осеклась: Валдес меня не слушал, он откинулся назад и смотрел на меня с нескрываемым злорадством.

– Что? – раздраженно спросила я.

– Ты ведь только что злилась? Я прав?

– Ну и что?

– Ну и что? – саркастично повторил Валдес, – Ты так сильно поглупела за последнее время? Заклятье подчинения, наложенное клеймом на твоем плече, на тебя не действует, но и без него я прекрасно чувствую, что ты пуста. И это случилось уже давно. Разве я не прав?

– Но амулет на ноге! Это же он удерживает меня!

Валдес скорчил гримасу и нехотя выдавил:

– Не удерживает. Это простая железка. Не амулет. Мне нужна была твоя покорность и я ее получил. Так ты действительно пуста?

Пожалуй, до меня и вправду не сразу дошло то, что стало очевидным опекуну Угго. Я злилась, о, я и вправду по-настоящему злилась… только «нити» так и не появились. Я не чувствовала ни малейшего проблеска приближения магии, ни крохотного мерцания на краю зрения, и сколько бы я ни всматривалась вокруг себя, магию я не ощущала. Похоже, я потеряла свой дар.

И тогда я оглушительно расхохоталась.

Единственное, чего хотел Валдес, побывавши на столь знаменательной в любое другое время императорской аудиенции, так это вернуть собственный пошатнувшийся статус и обойти врагов. Угго рвался в бой, жаждал вдребезги разбить своих противников, но начал он с поиска предателя в рядах сыскарей. И для начала он выгнал всех сыскарей на плац перед башнями…

К счастью, я была избавлена от зрелища вопящего Валдеса, ибо меня просто и незатейливо заперли в тех самых комнатах, в которых я готовилась к приему. Ни ошейника, ни каких других приспособлений, призванных сдерживать во мне магию, Валдес больше не счел нужным применять – и тут я была с ним согласна. К чему тратиться на несуществующие угрозы?

Однако открытие, сделанное Валдесом, неприятно поразило и меня саму. Сколько раз я себе твердила, что не хочу этого магического дара и всего того, что с ним связано, но когда я осознала, что его и правда нет, я почувствовала, что лишилась чего-то драгоценного.

Я не знала, почему так получилось. Еще в начале нашего пути в Вельм, где-то с неделю или больше я остро ощущала, как подступают ко мне волны магии. Я гнала их, я закрывалась от них, я избегала их. А потом ощущать перестала и решила, что тому причиной амулет Валдеса. Но если амулет был фальшивым, что же тогда меня сдерживало?

А может, магию во мне вызывало только и только присутствие Ленни, Странника, Феникса, который умело играл на моих недостатках? Этого я тоже не знала. Впервые мой дар проявился в Дуорме, когда мы с Ноилином только вернулись из путешествия в Маграид, и тогда это было лишь бледным и робким проявлением того, что я почувствовала в себе, будучи Никки.

И если хорошенько подумать, то я вообще ничего не знала о своем магическом даре. Не знала, как он приходит и как уходит. Не знала, как управляться с тем множеством нитей и плетений, которые вставали перед моими глазами. Не знала, что происходит во «внешнем» мире, когда я там, «внутри». А ведь я очень хотела это знать. Неправда, что я отказывалась от магии Плетущей. Я отказывалась лишь от своего крайнего невежества, потому что мое незнание приносило гибельные плоды. Девочка, которая училась держать в руках иглу, рисковала всего лишь уколоть себе палец. Я же в своих «уроках» магии рисковала чужими жизнями. Вот чему причиной я не желала быть. Обладать даром Плетущей было заманчиво, но я его боялась, вернее, страшила меня ответственность, которая прилагалась к этому дару.

А теперь все ушло – на время или навсегда, но ушло. Не могу сказать, что меня это сильно опечалило, однако и не обрадовало. Если мне предстоит встать перед Сиреной, то я буду перед ней совершенно безоружной.

Я и с даром с ней не справлюсь, а без дара что я есть?

Как там однажды сказала кикимора Шицага Хеду Ноилину, когда мы пробирались через болота в Маграиде: «Пустым донышком, вычерпанным колодцем»? Именно такой я и стала. Пустой. Вычерпанной до дна. У меня ничего не осталось.

Под утро я проснулась от страшного грохота и не сразу поняла, что происходит. За окном ветвистыми плетями вились молнии, небо содрогалось от острого режущего грома и мощного воя ветра. Шторм. Сильный шторм. Башни резиденции Имперского сыска располагались за Жемчужными холмами, однако не в низине, спускающейся к морю. Но мне и не нужно было видеть море, чтобы понять, что этот шторм – чудовищный. Где-то незакрепленная ставня исступленно билась о стену, ливень барабанил по стеклу, словно настырный непрошенный гость требовал пустить его в дом, рев урагана перекрывал все звуки, а человеческие крики и лошадиное ржание лишь добавляли этому какофонии.

Шторм пробушевал несколько часов, а наступившее затем затишье походило на изнеможение. Запертая в комнатах наверху, я не могла выйти и оглядеться. Про меня, судя по всему, забыли – и я никого за это не винила, потому как им, снаружи, явно не до меня было. Комнаты располагались довольно высоко, два крохотных оконца, забранных стеклом, были слишком малы для меня, а дверь оказалась добротной, к тому же обитой железом. Так что выбраться наружу я никак не могла. Мне оставалось только ждать.

Час шел за часом. Крики, дробь ливня и вой ветра за окном стихли, а шаги около моей комнаты так и не раздались. Ни топота, ни ржания слышно больше не было… И только к вечеру, когда ветер разорвал тяжелые низкие тучи и сквозь жалкое небесное оконце блеснули лучи садящегося солнца, дверь в мою комнату отворилась.

– Ну, кисонька, признаю, найти тебя было не так-то просто.

На пороге стоял Дриан.

Мне нечего было собирать – в чем я пришла, в том и уходила. И мне не жалко было уходить, потому что уходила я совсем не той перепуганной девицей, как в тот зимний ненастный день, когда в мою лавку зашел Ленни… Но прочь воспоминания! Теперь все иначе.

Беспрестанно оглядываясь и прижимаясь к стенам, мы прошмыгнули во двор, а оттуда – в ворота. Немногие слуги почти не обратили на нас внимания. Все случилось подозрительно легко, а в последнее время я не верила в то, что давалось слишком просто.

– Не тревожься, Никки! – заявил неунывающий Дриан, подсаживая меня на одну из двух лошадей, покорно дожидавшихся нас за стеной, – После шторма всей сыскарей на улицы бросили. В городе гвалт и ужас, так что им не до тебя…

– Стойте!

Мы отъехали еще недалеко, однако от стен резиденции нас разделял взбитый копытами бурный поток жидкой грязи. Можно было пустить лошадь в галоп и даже попытаться оторваться от преследования. Но я не могла.

– Бежишь, значит? – холодно спросил Берген.

Я не отвела взгляд. Кивнула.

– А мне показалось, в тебе есть достоинство. Ошибся, значит.

Я вспыхнула. Лошадь подо мной нервно дернулась и пошла боком, смачно шлепая по топкой грязи.

– Ты знаешь, зачем я нужна Валдесу? – голос у меня прозвучал излишне тонко, словно крик раненой птицы, – Он хочет, чтобы я убила морского Зверя!

– Знаю.

– Знаешь? Но я не могу! Понимаешь? Я не могу его убить! – крик, отчаянный крик вырвался откуда-то из моей груди.

– Эй, послушай, капитан, – примирительно встрял Дриан, – Нельзя же бросать девчонку на гибель!

– Я видел, что она сделала в Ниннесуте. Не говори мне, что она девчонка.

– Да, я натворила бед в Ниннесуте, – я смотрела на свои руки и губы мои кривились от горечи, – Но я не умею управлять своей силой. Клянусь! Поверь мне, Берген. И я не уверена, осталась ли она вообще, эта сила.

Это я добавила уже тише и глуше, ни на кого не глядя.

– Отпусти ее, капитан. Зазря же погибнет, если останется с вами! – горячо добавил менестрель.

Берген смотрел на меня холодным пустым взглядом, и я подумала, что сейчас он рявкнет и заставит меня вернуться. Но он вдруг кивнул и сказал:

– Хорошо. Она поедет с тобой, человек. Но сначала я кое-что ей покажу.

Дриан нахмурился было и подался вперед, однако я остановила его жестом: слову Бергена можно было доверять безоговорочно.

Я не сразу поняла, куда он нас ведет. Мы объехали Жемчужные холмы, однако доехав до южных городских ворот, повернули не к выездным городским заставам, а миновали их по правую руку. Вскоре хилые и грязные домишки пригорода сменились более крепкими и высокими, но не менее грязными домами Лудильни. Мы въезжали в районы Вельма, где издавна проживала большая часть ремесленников столицы.

В кварталах Лудильни раньше я бывала только единожды, Громыхалку приходилось навещать чаще – кузнецам я оставляла не один заказ. Вот Конюшенный Извоз был для меня совсем незнаком. Но теперь казалось, что мне незнаком весь Вельм. Потому что эта часть города, находившаяся в самой низине столицы, была почти стерта с лица земли. Здесь были одни руины – голые бледные остовы стен высились среди куч лома и озер чавкающей грязи как одинокие зубы старухи. Лишившиеся крова люди одни обреченно рылись в обломках, другие в голос рыдали и проклинали чудовище, третьи дрались из-за драного шмотья. Немало было и тех, кому уже ничего и не нужно было. Поваленный фонарный столб соседствовал с упавшей наковальней, а детская колыбелька, расколотая надвое, лежала на груди мертвой женщины…

Мы ехали молча. Нас, чистых и сытых, провожали недобрыми взглядами, иногда под копыта бросались ребятишки, а то и женщины, выпрашивая монетку. Бедные, бедные люди…

– Я не могу, Берген, – в конце концов сдалась я.

– Что ты не можешь?

– Ты же ждешь, что во мне проснется совесть, я пойду и прикончу мерзкую гадину. Но я не могу этого сделать.

– Почему? – Берген даже не обернулся, голос его был холодным и бесцветным.

– У меня нет такой силы, чтобы с ней справиться. Я пуста, Берген. Даже Валдес это признал.

– Как же ты устроила бурю в Ниннесуте?

– Это все Ленни, то есть, Лейн. Он дал мне один амулет…

– Амулет – не проблема, – капитан наконец развернул лошадь и оказался со мной нос в нос, – Главное – что ты сама об этом думаешь.

Я молчала.

Берген некоторое время пристально изучал мое лицо, потом поднял голову и принялся так же пристально изучать хмурые низкие небеса.

– Езжай куда хочешь, – не глядя на меня, бесцветно произнес он, – Но подумай об одном. Возможно, ты – единственное спасение для этих людей.

И не бросив на нас более ни единого взгляда, уехал прочь.

– Нет, ты же это несерьезно? – бушевал Дриан.

Я уныло молчала. Большего безрассудства я, пожалуй, никогда и не замышляла. Нет, не идти на Сирену – я пока не выжила из ума, чтобы посчитать себя способной сразиться с ней. Но я никак не могла уйти из Вельма. Я останусь здесь до сих пор, пока все не разрешится.

– Ты же сама сказала, что не справишься!

А я и сейчас в этом ничуть не сомневалась. Кто в здравом уме и доброй памяти полезет на существо, бросающееся озерами воды и повелевающее штормами, и будет уверен в своей победе? Может, приличный маг. Может, превосходный воин-рубака. Я не была ни тем, ни другим, а потому и шансы предпочитала не считать – все равно их не видно.

– Кисонька, ведь это просто самоубийство!

Очень на то похоже. Но слова Бергена плавились во мне горечью и кислотой и не позволяли уехать из Вельма.

А вдруг рядом с Сиреной (если, разумеется, в проливе бушевала Странница-Сирена), как когда-то рядом с Фениксом, мой дар вернется?

Сирена с каждым разом все больше и больше надвигалась на город. Если вначале это были только отголоски далекой бури, то сейчас в руинах лежала почти четверть Вельма, а точнее, северо-восточные и восточные его кварталы. Но что будет через два дня? А через неделю? Как скоро под развалинами окажется Песчанка, которую я до сих пор вспоминала с теплотой, но не смела и носа казать на ее ухоженные мостовые?

Я не знала ни кто такая Сирена, ни как с ней справиться. Я не только не была уверена в собственных магических силах, а с ужасом понимала, что они могли покинуть меня навсегда, и тогда этот мой дурацкий порыв окажется просто смехотворным.

Но еще я не могла оставаться в стороне. Я и правда не боец и не маг, хоть целый месяц под командованием Бергена изображала из себя сыскаря. Во мне нет ничего героического и, думаю, никогда и не будет. Но я никак не могла уйти из Вельма, как ни уговаривал меня Дриан. Что-то крепко держало меня здесь, и это были вовсе не мысли о геройстве.

Это не моя битва, говорила я себе, не мне тягаться с умелыми магами. И тут же совершенно безумный довод ставил меня в тупик: а может, неспроста я оказалась в Вельме? Может, это вовсе не ошибка, что возвращаясь домой из междумирья, я попала не в Арнах, а в Дарвазею? Может, мои магические силы были мне даны не только, чтобы разрушать и убивать? Может, именно здесь я смогу искупить то, чему виной была в Ниннесуте или Тодрене?

Но что я могу? Подобраться поближе к Сирене, а когда моя магия взорвется во мне – уничтожить Странницу, а с ней и половину Дарвазеи? Кто меня тогда остановит, если даже Ноилин где-то на юге, в Ниннесуте? Или магия просто разорвет меня на части? Или ничего не случится, и я окажусь бесполезной пустышкой, которую не жаль будет уничтожить, ибо я не оправдаю чужие надежды?

Но я вновь и вновь возвращалась к словам Бергена. Вновь и вновь в моей голове крутился хоровод противоречивых мыслей…

В эту ночь мы с Дрианом остались на окраине Лудильни, среди людей, потерявших кров и теперь пытавшихся смириться с потерей. Семья кузнеца приютила нас под частью крыши полуразвалившейся кузни. И сидя у костра, я слушала звуки чужого горя, безмятежный храп менестреля и потрескивание огня почти до рассвета, то проваливаясь в легкую дрему, то просыпаясь, но слишком возбужденная, чтобы спать. Чья-то горемычная кошка, слишком ухоженная, чтобы быть бездомной, умостилась на моих коленях и громко урчала… Я не слышала, чтобы кто-то ко мне приближался, однако помню резкий толчок в спину. После этого я провалилась в забытье.

Голова кружилась, меня поташнивало, а пол подо мной несильно покачивался. Мне трудно было сообразить сразу, где я, однако скудный свет, льющийся через слегка приоткрытый люк в потолке, не оставил сомнений: я в трюме корабля.

Меня бросили на аккуратно сложенную бухту корабельных канатов и связали руки, однако горше всего было сознавать другое: Берген обещал меня отпустить. Берген обещал мне свободу выбора. Никто другой не знал, где в Вельме я ночую. А теперь я здесь.

Наверху слышались голоса и крики. Резкие звуки команд, топот бегущих ног и внезапно усилившееся покачивание… Мы отплывали.

Люк открылся. Сначала показались ноги, затем коренастая мужская фигура, увенчанная всклокоченной рыжей шевелюрой. Магето гадостно ухмыльнулся во весь рот и окинул меня плотоядным взглядом.

– Эй, ты! Очухалась? Давай наверх! Народ хочет видеть своих героев.

Меня безжалостно вздернули вверх, до боли заломив руки сзади. Я взвыла и не глядя ткнула каблуком в лодыжку мужчины. Теперь уже взвыл он и наотмашь ударил меня по лицу.

– Прекратить!

Я и не заметила, как появился Берген, но он как-то очень быстро оказался рядом. Капитан смотрел на Магето ледяным взглядом до тех пор, пока тот не стушевался и не отступил; тогда Берген вытащил нож и перерезал веревки на моих запястьях.

– Кто-то обещал меня отпустить, – не удержалась я.

– Я и отпустил, – после некоторой паузы ровно ответил капитан и жестом показал на лестницу, ведущую наверх.

На верхней палубе я обнаружила с полсотни человек. Из них я знала лишь сыскарей из отряда, с которым ехала от Ниннесута, в том числе неприязненно покосившихся на нас Крилитуса и Тирехата. Наше с Бергеном появление больше никого не заинтересовало – матросы были заняты делом, а пассажиры лениво глазели на медленно отдаляющийся берег. Большей частью это были солдаты, привычно расположившиеся на палубе как на привале и спокойно дожидавшиеся времени, когда их тела потребуются для боя. Но примерно с десяток пассажиров были совсем иного рода. Их «скромные» дорожные одежды изобиловали украшениями, а у двоих – и знаками отличия, а лица несли следы многолетне взращенного высокомерия. Грудь их отягощали гроздья амулетов. Маги, причем двое – очень высокопоставленных. Они неторопливо приценивались друг к другу, лениво и надменно осматривались и почти уже забыли о тех, кто остался на берегу…

А на берегу провожающих оказалось довольно много, но помимо довольно улыбающегося Угго Валдеса, я обратила внимание на двух особ, одежды, осанка и надменное выражение лиц которых выдавали их несомненно высокое положение. Эти две особы в отличие от Главенствующего мага Имперского сыска пусть и скупо улыбались, но радостью не лучились и были явно озабочены.

– Кто это вместе с Валдесом? – ни к кому не обращаясь, вслух спросила я.

Однако Берген, стоявший за моей спиной, ответил:

– Глава Гильдии магов и Главенствующий маг Имперской канцелярии.

– И с чего это они такие кислые?

Капитан смотрел на меня несколько долгих секунд сверху вниз, потом равнодушно отвернулся.

– Валдес подсунул им гнилой фрукт, – донеслось до меня, – А они поняли это, когда его съели.

Вот тут я и осознала незатейливую истину. Бергена, как и остальных сыскарей, подставили. Так же, как и меня.

С некоторых пор я почему-то очень поумнела, а Дриан, умело сующий свой длинный нос во все дела империи и не только, сильно помог мне в этом. К тому же его ночные уговоры не прошли даром, и теперь я видела то, на что раньше и внимания бы не обратила.

Все эти незнакомые мне люди на корабле вели себя так, словно уже были героями. Они ехали за славой и почестями, гордые уже тем, что едут на таком отличном, крепком и быстром корабле. Им предстояло показать себя в сражении с морским чудовищем, и ни один из них не готов был отдать венец победы другому. Но мы – я и сыскари – держались особняком. Людей Бергена вообще не замечали, словно их и вовсе здесь не было. Меня рассматривали куда более пристально, но большей частью презрительно и угрожающе.

«Гнилой фрукт» – это, очевидно, я. Все были «наслышаны» о моих поразительных способностях и один только Валдес знал, что они столь же «полезны», как молния в небе – и то, и другое было неуправляемым. К тому же в последнее время они вообще перестали проявляться, а Главенствующий маг Имперского сыска дураком не был и прекрасно понимал, чем вероятнее всего закончится дело, когда я окажусь перед мордой чудовища. Ответственность за мое поражение нести он не желал и потому с барского плеча «подарил» меня своим противникам, ведь на корабле мы оказались совсем не на равных с остальными магами.

Не знаю, в чем заключалась эта сделка. Я вообще могла лишь догадываться, что это сделка, однако самодовольное лицо Валдеса давало мне мало поводов думать иначе. Я неплохо его изучила. Опекун Угго легко впадал в отчаяние и злился, когда дела шли плохо, но когда ему удавалась пакость, скрыть этого тоже не мог. Я была причиной того, что он потерпел поражение в Ниннесуте. Я была причиной того, что он претерпевал страшные мучения из-за переломанных ног. Я была причиной того, что он оказался перед всесильным Адрадором Третьим в невыгодном положении. Он должен был хоть что-нибудь поиметь от такого несправедливого поворота судьбы, когда в его руках оказалась подопечная, обладающая поразительным магическим даром, но вдруг оказавшаяся совершенно бесполезной, потому что дар ее исчез.

И все-таки он радовался. Так почему же? Не знаю.

Если мне удастся победить – он будет хвастать мною, как о своей подопечной. Если проиграю, он скажет, что в том виновны маги-гильдийцы, которые помешали мне делать свое дело, ведь о моем необыкновенном даре всем известно. Валдес останется в выигрыше в любом случае. Ведь он не пожалел своих лучших людей, отправив их на битву со Зверем, хотя разве это дело Имперского сыска?

Вероятнее всего, я вообще не должна вернуться из этого похода. Это мне доходчиво объяснил Дриан, и я с ним была совершенно согласна. Если я каким-то невероятным образом смогу разделаться со Зверем, а значит, моя магическая сила окажется действенной – меня убьют в спину свои же, поскольку Гильдия не позволит выжить девчонке, превосходящей любого другого мага по силе и мощи. Если не смогу разделаться с чудовищем и сам Зверь меня не растерзает – меня опять-таки убьют, дабы тайна сделки не выплыла наружу или чтобы свалить на меня вину за поражение. Мой опекун удачно продал меня и надеялся получить политический барыш. А еще это значило, что на корабле плыл человек или люди, которые должны сделать так, чтобы из этого похода я не вернулась.

В первый момент я подумала о сыскарях – среди них были те, кто не прочь был от меня избавиться и тем самым угодить Валдесу. Но опекуну Угго для чего-то нужно было усадить на этот корабль всех сыскарей, что побывали в Ниннесуте. Для чего?

Берген хоть и был прекрасным воином и капитаном, но похвастать выдающимися магическими способностями не мог, да и среди других сыскарей кандидатов в герои не было. Нужной подготовки для того, чтобы идти на магического зверя, ни у кого из них не было – сыскари, как я давно знала, были предназначены для другого. Так какой интригой можно было объяснить желание Валдеса уничтожить часть своих людей? У меня был единственный ответ на этот вопрос: Главенствующий маг желал избавиться от всех тех, кто был в Ниннесуте и знал о сокровищах. И для этого он не жалел ни сил, ни средств.

Так что мы были обречены. И Берген прекрасно понимал это.

Корабль плыл несколько часов, прежде чем за бортом хоть что-то изменилось. Мы выехали из порта Вельма под низкими хмурыми тучами и при довольно сильном ветре – волны внушали опасение, что надвигается новый шторм, однако этого не случилось. Как раз наоборот – чем дальше мы продвигались на север через пролив, тем спокойнее становилась вода. Тем тише становились волны. Тем больше успокаивался мой желудок.

Качка не прошла для меня (и не для меня одной) даром – до сего момента я никогда не плавала на кораблях и теперь узнала, что удовольствие это очень сомнительное. Тошнота, рвота и головокружение лишили меня остатков шаткого самообладания, а предательская слабость, из-за которой я забилась в щель между канатами на палубе и лежала, мучимая качкой, только и позволила, что наблюдать за неутешительными маневрами Бергена.

Капитан явно пытался разузнать что-нибудь о существе, на встречу с которым мы плыли, однако это ему плохо удавалось.

Имперские маги сыскаря не жаловали. Я видела, каким высокомерным взглядом окинул Бергена один высокопоставленный франт с зеленой перевязью, а другой, с синей перевязью, ответил что-то насмешливо-глумливым тоном и даже поднял руку, чтобы снисходительно похлопать капитана по плечу голубыми перчатками. Однако так и не похлопал, вовремя остановился. Берген что-то резко произнес, круто развернулся и отошел, а на лице мага с голубыми перчатками застыла гримаса удивленной неприязни. Уже не высокомерия.

Я могла наблюдать за всем, что попадало в поле моего зрения, лишь со стороны, молча наблюдать, делать выводы, но не вмешиваться, однако неприятности нашли меня сами.

– Ты и есть находка Угго Валдеса?

Скрипучий высокий голос говорившего не предвещал ничего хорошего. Это был мужчина с перевязью, но без знаков собственного чина, невысокий ладненький господин с коричневыми глазками слегка навыкат. Маг возвышался надо мной, выпятив грудь и раздуваясь от собственной значимости – гонору в нем было никак не меньше, чем в тех магах, которые только что говорили с Бергеном.

Я ничего не ответила. Даже просто поднимать голову мне было накладно, а уж задирать ее ради этого смешного господина – и того подавно. Так что я просто бросила на него хмурый взгляд и опять уложила голову в наиболее удобное положение на канатах.

– Эй, ты, мразь! Отвечай, когда тебя спрашивают!

Аккуратный, начищенный до блеска сапожок обитым железом носком тюкнул меня по лодыжке. От боли я вскрикнула и села, однако еще до того, как я произнесла хоть слово, за меня вступились:

– Ты как разговариваешь с дамой, баран паршивый? Я тебе сейчас сапоги твои вместе с ногами за борт выброшу! А ну-ка, извиняйся!

И пока я с удивлением наблюдала за тем, как вырастает перед маленьким гильдийцем внушительная фигура Елама, одного из сыскарей, более славящегося своими кулаками, чем магическими способностями, обстановка вокруг места, где я скромно зашилась, сильно изменилась. На звуки скандала сюда мигом подтянулись люди, а поскольку огонь недовольства и неприязни тлел на корабле уже с момента его отплытия, крохотной искры хватило, чтобы на палубе забушевало пламя.

Гильдиец пронзительно заверещал и отскочил, но еще до того, как оказался на безопасном расстоянии от кулаков Елама, схватился за амулет. Сыскарь был слаб в магии, но не головой, а потому с рычанием шагнул вперед, одной рукой за грудки приподнял невысокого пухленького мага и отшвырнул его в сторону еще до того, как магия сработала. На пути у летящего тела оказалась стена прибежавших на шум людей – команды и пассажиров, от удара часть из них повалилась, как дряхлый плетень. Однако в тот же момент амулет коротышки сработал, но сработал не в ту сторону, в которую намеревался направить силу его обладатель. С громким хлопком сгусток воздуха протаранил стоявших сзади имперских солдат, а те без раздумий повытаскивали из ножен ножи и шпаги. Окажись в этот момент в этом месте любой человек, способный отдать четкий и недвусмысленный приказ, драки бы и не случилось. Но из-за ведомственных распрей такого человека здесь не оказалось, и солдаты с гиканьем рванули вперед, прямо на сыскарей, неожиданной стеной вставших передо мной. Давняя неприязнь к Имперскому сыску вылилась в потасовку, к которой стали присоединяться все новые и новые силы. Не прошло и нескольких минут, как драка из мелкой стычки превратилась в полноценную бойню.

Бились имперские солдаты и сыскари, бились гильдийцы и сыскари, бились солдаты и моряки, бились кто неизвестно с кем, просто давая сдачи. В воздухе метались воздушные плети и огненные шары, от пронзительного свиста закладывало уши, от обилия задействованной магии топорщились волоски на теле. Огнем занялась ткань паруса.

– Тихо!

Капитан корабля магическими способностями не обладал, зато у него был рупор – предмет, несомненно, бесценный. Пока пассажиры месили друг друга, капитан наблюдал за происходящим с недовольством, но спокойно, однако, когда под горячую руку стали попадать матросы и тем более когда драка стала наносить ущерб самому кораблю, не сдержался. Пусть сегодня на борту распоряжались гильдийцы вместе с Имперской канцелярией, единоправным хозяином все равно оставался капитан.

Короткие, четкие команды мигом выдернули матросов из драки и направили туда, куда нужно – тушить пожар, остальных же просто охладили. Несколько минут спустя порядком потрепанные противники разошлись по разным углам – потрепанные, но не только не сдавшиеся, а и желающие получить возможность отыграться.

– Елам! – рявкнул неожиданно появившийся из ниоткуда Берген, – Я предупреждал!

Капитан сыскарей тоже не остался в стороне от драки, хотя на нем это было менее всех заметно. На его ладном черном мундире не оказалось ни пятнышка, ни помятости, словно сыскарь приготовился на парад, и только надорванный кружевной манжет да вздыбившиеся пряди редких русых волос говорили о том, что и ему досталось.

Проследив за моим взглядом, Берген со злостью оторвал кружева, а секунду подумав, оторвал их и на втором рукаве.

– Вот что, други мои, – хмуро бросил капитан, расправляясь с остатками манжет, – Я вам не нянька, задницы подтирать никому не стану. Хотите по дурости погибнуть – ваше дело. Но поберегите силы на врага, достойного вашей ненависти, а не на этих…, – он кривился и бросил хмурый взгляд по сторонам, – Рассчитывать нам с вами не на кого, кроме как на самих себя. Это-то вы усекли?

Ответом ему были тяжелые, мрачные кивки. И даже вечно ершистый Магето с ненавистью огляделся и смачно сплюнул.

– Что там, впереди, капитан? – негромко спросил один из сыскарей, молодой, обычно немногословный Ролли.

Берген покачал головой.

– Пока я знаю не больше вашего. Гильдийцы делиться сведениями не хотят, а не-гильдийцы знают о звере еще меньше, чем я. Но то, что в одиночку нам с тварью не справиться, это я ручаюсь. Так что постарайтесь не ссориться с гильдийцами. Может статься, им придется прикрывать наши спины.

– Так что ж выходит, Берген, – недовольно и требовательно спросил Тирехат, стоявший немного в стороне от остальных сыскарей, – Из-за этой девки и всем нам погибать?

Вопрос, очевидно, интересовал не только мага, но и других сыскарей, ибо неожиданно возникшая тишина походила на притаившуюся в засаде кошку: сейчас выпрыгнет, и придет мышке конец. И тут я с очевидной ясностью и удивлением увидела, что я отнюдь не одинока, что не все взирают на меня свысока с миной праведного гнева на лицах. Елам сжал кулаки и слегка подался вперед, молодой чернявый Ролли бросил на Тирехата осуждающий взгляд, с укоризной покачал головой сорокалетний ветеран Водар. Были и другие.

– Не из-за нее вы здесь, поверьте мне, – холодно и резко ответил Берген, – А тебе, Тирехат, вот что скажу. Что-то ты рано сдался. Еще даже со зверем не встретился, а уже в штаны наложил. И как это я раньше не замечал, что ты трус?

Крупный нос мага смешно дернулся, верхняя губа приподнялась в гневе, глаза сверкнули. Тирехат круто развернулся и шагнул от сыскарей, однако корабль качнуло, а с ними и маг покачнулся, упав на канаты. Он разразился бранью, однако никто из сыскарей даже не шелохнулся ему помочь.

– Ну, кто еще собрался погибать? Вот лично я собираюсь выжить. Но если каждый из вас будет ныть, то сделать это будет трудно.

– Я с тобой, капитан, – ухмыльнулся Елам и его поддержали, а Берген тем временем повернулся ко мне:

– А ты с нами?

– Я обуза, а не помощь, Берген. Я ведь говорила… Не нужно надеяться на мой дар. Он… может подвести.

Как ни странно, выговорить это было трудно, слова просто застревали в глотке. Легко было бы сказать: «я – ваше спасение» и увидеть восхищение в чужих глазах, но признаться в собственной ненадежности и незначимости оказалось непросто. Это словно расписаться в неполноценности, ущербности. И это перед людьми, которых еще совсем недавно я считала если не врагами, то уж по крайней мере недоброжелателями.

– Я спрашивал не про твой дар. Я спрашивал о тебе.

И тогда я медленно кивнула.

– А что, капитан, говорят, зверь – это женщина? – меланхолично вопросил самый молодой из подопечных Валдеса, двадцатилетний Фоор. Мужчина мягко привалился к мачте, вытянув на палубе худые длинные ноги, и поигрывал длинной красной кисточкой от пояса. Легкая улыбка блуждала на его молодом безусом лице.

– Не надейся! – иронично охладил молодого товарища бородатый и выглядящий весьма свирепо Водар, – Ежели Зверь – баба, я пойду первым!

Хохот сыскарей заставил улыбнуться даже Бергена, однако в разговор неожиданно встрял маг Крилитус, который после драки на корабле, а тем более после ухода Тирехата явно пересмотрел свое отношение к отряду.

– Я слышал разговоры гильдийцев, – слегка запинаясь, произнес он, – Не то, чтобы кто-то сам мне об этом сказал, но я от других слышал… Маги-погодники, неделю назад побывавшие у логова Зверя, доносили, что у Зверя – особая магия. И наша ему нипочем. Нашу Зверь просто пропускает сквозь себя или сила вообще не задевает его. Как же мы с ним справимся?

Тяжелое, удушающее молчание длилось недолго.

– Как? – ворчливо переспросил Берген, вытащил из-за пояса клинок и подбросил его на ладони, – Не поможет магия – у нас есть сталь. Не поможет сталь? Значит, будем вгрызаться зубами.

Еще пару часов спустя мы стали замечать, что ветер стих, паруса обвисли, а над совершенно спокойным морем завис густой туман. Моряки всполошились и забегали, подбирая паруса, а гребцы налегли на весла.

Как-то незаметно прекратились и разговоры, и смех. Чем дальше корабль вплывал в туман, чем отчетливее различались звуки: заунывные ритмичные команды гребцов, металлический перестук уключин, размашистый плеск весел… А больше ничего. Да и зрение вдруг оказалось почти бесполезным: туман наползал холодными щупальцами такой густоты, что не видать было и в пяти шагах…

Люди на корабле, сами того не желая, притаились, вслушиваясь в глухую тишину за бортом и всматриваясь в плотную ватную взвесь тумана. Ожидали нападения – снизу ли, сверху, из воды… Но когда корабль неожиданно сел на мель – в первый момент не поверили: не может быть посреди морского пролива мели. Не было здесь никогда мели! Говорили о новом острове Зверя, но остров, по всем расчетам, должен быть севернее, а вот про подводные камни никто не упоминал!

Однако пробоина все же случилась. Из-за тумана никто не заметил торчавших из воды рифов, а они были там – острые гнилые зубы каменной плоти, без труда пробившие деревянную обшивку по левому борту.

Хоть корабль и плыл медленно и осторожно, удар о камни оказался сильным; не ожидавшие этого пассажиры, кто стоял, попадали, однако об ушибах забыли быстро. Пробоина оказалась немалой и уже спустя несколько минут по кораблю разнеслось пренеприятнейшее известие – мы тонем, причем быстро. Хорошо бы дотянуть до какой-нибудь суши… но новый удар, уже по днищу, лишил нас времени на раздумья. Адмиралтейский маг, сосредоточенно колдовавший над первой пробоиной сбоку, упал навзничь и ударился головой.

Шлюпки спустили на воду. По случаю важности похода корабль снарядили дополнительной лодкой, однако вмещала она человек двадцать пять и уж никак не полсотни… То, что места всем не хватит, стало ясно очень скоро и это еще больше подстегнуло панику.

Да где же тот гребаный остров? Далеко ли до него? Куда лезешь, тухлый миног? Пшел вон отсюда, это мое место!

На мостике рядом с капитаном от всей души ругался маг-погодник из Имперской канцелярии – его делом была навигация, его задачей было проложить безопасный путь, однако сейчас происходило нечто необъяснимое: ни один магический навигационный прибор не работал так, как надо. Компас крутился как волчок.

А ведь еще даже не столкнулись со Зверем.

Или столкнулись?

– Поплывем на бочках, – сказал Берген, обводя хмурым взглядом сбившихся вокруг него сыскарей, – Остров севернее, и мы до него доберемся.

Такая умная мысль пришла в голову не одному Бергену. За бочки тоже пришлось драться.

Елам выломал и принес откуда-то из трюма доски, Фоор – подходящие веревки. Плот связали на палубе, а потом столкнули его в воду. Бочки от удара едва не раскололись, но выдержали. Мы погрузили на плот оружие. Потом погрузились и сами.

Когда корабль сильно накренился на бок, там оставались немногие. Адмиралтейский маг, бледный, с затуманенными от боли глазами, безрезультатно пытался сосредоточиться на пробоине, амулет в его руке ходил ходуном. Маг-погодник осторожно пробирался к нему, лавируя между такелажем. И корабельная команда все еще не сдалась… А больше никому не было дела до корабля. Могучие гильдийские и имперские маги, уверенные в своих силах и опыте, не собирались размениваться на жалкую тонущую посудину. А ведь их объединенной магической силы хватило бы не только на то, чтобы залатать обшивку, но даже на то, чтобы продержать пробитый корабль на плаву до лежащего севернее острова.

Однако магов ждали подвиги и слава, а еще у них были шлюпки. Они прекрасно знали, что Имперская канцелярия все равно через два дня пришлет за ними новый корабль. Так стоит ли беспокоиться о какой-то рухляди и тратить впустую силы?

Нас относило, очевидно, куда-то в сторону. Поначалу из-за криков, всплеска воды и треска трудно было различить отдельные звуки, раздающиеся у корабля; затем наш плот окутала завеса тумана. Звуки все еще были, но доносились издалека… и стали словно фальшивыми. Ненастоящими.

Мы плыли на ненадежном плоту в одиночестве – девять мужчин и одна женщина. Я, легкая и слабая, распласталась на заливаемых водой досках, подминая под собой сброшенное в кучу железо, сыскари же плыли рядом, держась за веревки, доски или бочки. Кто уставал – забирался на плот передохнуть, затем менялся с товарищем, поскольку на плоту было место в лучшем случае на пару человек, а на мое пожелание спуститься в воду и плыть, как все, Берген мрачно заметил:

– Лучше будь перед глазами. Неохота потом возиться с тобой и вылавливать со дна.

Бравировать своей выносливостью было бы глупо и смешно, а потому я молча смирилась. В мокрой одежде я продрогла и не могла прекратить дрожать, однако до жалоб все же не опустилась.

Не знаю, долго ли мы плыли. Наверное, долго. Нет, неправда – бесконечно долго. Море едва колыхалось, а туман по-прежнему окружал нас, лишая ориентации, оттого в голову лезли дурные мысли. Мы заблудились? Страх затеряться в морских просторах леденил похуже холодной воды. Первым не выдержал Магето.

– Где этот сраный остров? – проорал он, булькающе погружаясь под воду и с надсадным кашлем выныривая, – Так мы до Уденеда доплывем!

Терпение было на исходе, силы тоже. Но мы спаслись, хотя предпочли бы услышать иные сигналы нашему спасению.

– Что это? – неожиданно прохрипел Ролли посиневшими от холода губами, – Вы слышите?

Сыскари замерли и вскоре в тяжелой ватной тишине и правда послышались звуки. Крики. Истошные человеческие крики. Они доносились слева позади нас, и мы немедля развернулись в ту сторону. А несколько минут спустя плывший впереди других Елам громко выругался, с ходу ударившись вытянутой рукой о камень. Так мы нашли этот проклятый остров.

Это были просто вздыбившиеся из моря скалы, отвесные утесы, нагроможденные один на один – вот что такое был тот остров. Ни хотя бы крохотной полоски пляжа, ни просто полого поднимающихся склонов – мы видели только возвышающиеся над нами ровной прямой стеной камни. Туман, застивший наше зрение на море, здесь почти развеялся, оттого препятствие, которое нам предстояло преодолеть, казалось еще более безнадежным. На острове погуливал ветер, и он не только холодил наши мокрые одежды, а еще и играл волнами, а значит, и нашим хлипким плотом… Нас било о камни, о скалы, но мы не находили ни единой щели, которая привела бы нас наверх… Ветер тонко подвывал и посвистывал, заглушая все остальные звуки; приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга сквозь шум прибоя.

Нам пришлось обогнуть часть острова, прежде чем нашелся приемлемый подъем. Через расщелину в скале мы добрались до небольшой сухой пещеры. К тому времени мы мечтали только о тепле и твердой земле под ногами, однако с теплом пришлось повременить. На нас не осталось и сухой нитки, деревянные останки плота были насквозь промокшими, а люди, обладающие магическим даром, оказались настолько вымотанными, что ни у кого не нашлось достаточно сил, чтобы все это высушить. И уже тем более, чтобы сотворить огонь. Мы были никудышными противниками Зверя, захоти он нас сейчас уничтожить. На наше счастье, в тот момент он развлекался другими игрушками – иногда до нас ветер все еще доносил истошные крики и вопли с обратной стороны острова…

Вечерело. Небо было затянуто серой беспросветной хмарью, однако сумерки наступали неумолимо быстро. И нам следовало спешить.

Немного обсохнув и согревшись, сыскари, не теряя времени даром, разделились. Берген, Елам и Водар решили попытаться залезть на скалы, чтобы осмотреть остров сверху. Скалолазание было им не в новинку – близ Ниннесута приходилось брать и не такие препятствия. Фоор и Ролли – оба худощавые, невысокие, гибкие и юркие, были отправлены вглубь пещеры проверить, нет ли там проходов внутрь острова. А я осталась с остальными сыскарями, привычно занятыми огнем, чисткой оружия и нашими скудными съестными припасами.

Между тем Магето, оставленный в запасе, был тем сильно раздражен и обижен. Он порывался идти вслед за Бергеном, однако догонять вслепую, без поддержки, не решился. Потом он попытался влезть в скальную щель, где некоторое время назад исчезли Фоор и Ролли, но его крепко сбитое тело протискивалось с таким трудом, что он не рискнул лезть дальше… Тогда он принялся срывать злость на мне.

Я терпела недолго. Ругаться мне не хотелось – не до того было, но слушать бредни Магето было невыносимо.

Я не собиралась никуда уходить. Я просто хотела быть немного подальше от Магето. Заприметив в глубине пещеры довольно большую трещину недалеко от той, в которой исчезли два сыскаря, я без труда вошла в нее… И это было единственное движение, которое я сделала сама. Моя нога поскользнулась, руки разжались, я шлепнулась на задницу и покатилась вниз по извилистой скользкой горке, пока с головой не бултыхнулась в воду… И крикнуть не успела.

Вынырнув из воды и судорожно нахватавшись воздуха, я огляделась. Находилась я в круглом подгорном озере, чистом и глубоком. Посреди озера стояла колонна, белая колонна с такими ровными и четкими желобками и гранями, что не оставляла ни малейшего сомнения в том, что она рукотворна. Так что же это? Чтобы увидеть ее целиком, мне нужно было отплыть в сторону, а еще лучше – взобраться на камни. Пещера, в которую я попала, была огромна, несравнимо больше той, где оставались сыскари. Здесь было сухо (не считая, разумеется, озера) и светло – дневной, а точнее, теперь уже мягкий вечерний свет проникал внутрь через пяток отверстий наверху и довольно широкой треугольной трещины где-то впереди. В солнечный день здесь должно быть необыкновенно красиво…

Покрытая тонкой, не слишком затейливой, однако тем и восхищающей резьбой колонна возвышалась над водой примерно в рост человека. Однако лишь отойдя от нее на приличное расстояние, я смогла рассмотреть то, что находилось на самом ее верху. Это была раковина – то ли каменное изваяние, покрытое перламутром изнутри, а то ли настоящая гигантская ракушка, окаменевшая со временем. Свет странным образом собирался внутри ее чаши, собирался, вбирался и мягко рассеивался, словно паря над раковиной легчайшим покрывалом. Это было самое странное изваяние, которое я когда-либо видела…

Однако долго удивляться мне не пришлось, поскольку уединение мое скоро было нарушено.

Легкий скрежет и шарканье, как мне показалось, донеслось до стороны треугольной трещины. Я спряталась в единственном месте, которое смогла найти – в темной каменной нише, куда не попадал свет. Хорошее ли это убежище? Я не знала, но лучшего у меня не было.

Под сводами пещеры двигалось нечто. В темноте неширокого тоннеля между входом и куполом пещеры трудно было рассмотреть, что это, но затем существо выползло на скупой вечерний свет… Именно выползло. Это было похоже на бесформенную рыбину или скорее тюленя – такие по весне иногда забредали на берега Дарвазеи, только это создание было гигантских размеров. Если точнее, то в высоту оно возвышалось на два человеческих роста, а длиной было шагов с двадцать.

Тело существа влажно поблескивало, было осклизлым и оставляло после себя дорожки прозрачной слизи… А еще оно было полупрозрачным и свет, льющийся сверху, проникал в самое нутро существа, где колыхалось нечто белесое, темное и красное, кроваво-красное… Мне не хотелось думать о том, что там, внутри, или вернее, кто… Тошнота и так подступала к горлу….

Но вот существо, царапая пол то ли когтями, то ли клыками, проползло под сводом пещеры и остановилось на берегу озера. И тогда произошла метаморфоза.

Контуры полупрозрачного слизняка подернулись голубоватой дымкой… Когда она рассеялась, на берегу стояла обнаженная женщина.

По взмаху руки дивного создания вода в озере взмыла вверх и застыла у его ног округлыми ступенями, ведущими вверх. Мягко погружая босые ступни по щиколотку, женщина взошла по этим ступеням к перламутровой раковине и вольготно устроилась там, словно в роскошной постели… Однако спустя мгновение она встрепенулась и приподнялась, и голова ее повернулась.

Я была в тени, я просто вжилась в камень, вдавилась в него, слилась с ним. Но Сирена смотрела на меня и только на меня, совершенно не замечая тьмы.

Лицо ее было совершенно белым, а глаза – и черными, и прозрачными, словно светящимися изнутри. Это странное противоречие завораживало, от ее глаз невозможно было отвести взгляд. И в них не было чувств: ни страха, ни удивления, ни хотя бы простого любопытства. Сирена смотрела на меня ровно и бестрепетно. Я не могла понять, что она сейчас сделает – отвернется и уляжется спать, или взорвется яростью и уничтожит меня. Это существо было для меня совершенно непостижимо. Одно я знала точно – оно настолько чуждо мне, что я и не хотела бы его понять… Вот только отвести бы от нее взгляд…

Мгновения тянулись часами, страх доводил меня до полуобморочного состояния… И в тот самый момент где-то совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки послышался шум… затем спокойные голоса и негромкий смешок… Черно-прозрачные глаза моргнули и отпустили меня, но в моем горле проклятым комом застрял ужас да челюсть свело так, что я не могла ни крикнуть, ни предупредить…

Первым спрыгнул вниз Ролли, а за ним – Фоор.

– Бегите! – просипела я, выворачиваясь из темной ниши и ныряя в нутро пещерного лаза, откуда только что появились мужчины.

– Уходите, она здесь! – уже громче крикнула я, свешиваясь вниз и протягивая им руку…

Но я опоздала. Мужчины молча стояли на берегу, запрокинув головы и глядя на совершенную форму раковины. Сирена наполовину высунулась из нее, являя свои чарующие прелести, и тоже смотрела на неподвижно застывших людей – молча и бесстрастно.

Я закричала. И даже истошно завизжала, пытаясь отвлечь Сирену и кляня себя за безрассудство. Потом в сердцах швырнула камень – не долетев до воды, он остановился в воздухе и безвольно упал вниз. Выругавшись, я стала спускаться…

И в этот момент вода в озере поднялась и молниеносным ударом смела застывших в странном оцепенении мужчин в сторону. Так легко и так просто, словно это были опавшие осенние листки… А потом волна так же мягко отступила, а на камнях остались лежать две изломанные человеческие фигуры. Настолько изломанные, что я не стала рисковать спускаться вниз…

– Она удерживала их взглядом.

– Что еще? Говори, что еще ты помнишь? – Берген тряс меня за плечи, а я смотрела на него тупым отсутствующим взглядом. Перед моими глазами все еще стояли обезображенные тела Ролли и Фоора. Веселого Фоора, строящего глазки любой проходящей мимо девушке и любящего разыграть собрата, чтобы потом вдоволь нахохотаться… Серьезного Ролли, вдумчивого и обычно беззлобно подтрунивающего над другом…

– У нее два облика – женщины и какого-то мерзкого плотоядного слизняка. А может, и больше. Я видела только два. Она управляет водой. Так, словно это ее собственные руки, – слова вытекали из меня бездушно и бесцветно.

– Раковина, – задумчиво произнес Берген, – Возможно, там источник ее силы. Надо пробраться туда.

– Не сейчас, – я покачала головой, – Утром, когда она уберется в море на охоту.

К моему удивлению, капитан согласился без колебаний. И тут же угрюмо пояснил:

– Мы видели, что Сирена сделала с теми, кто плыл на шлюпках, Никки. Эти паршивцы даже не успели достать свои идиотские амулеты… Похоже, выжили только мы.

– И те, кто остался на корабле? – Крилитус испытующе посмотрел на Бергена, а тот опустил голову и ровно произнес:

– И это единственный наш шанс.

Мне снилась пещера под Ниннесутом. Все то же лавовое озеро, кипящее нутряным каменным жаром, все те же окаменелые кости существа могучего и хитрого, но инородного, все та же разбитая драконья скорлупа, почитающаяся наивным местным людом за редкостный магический камень… Двое передо мной. Не могу сказать, что людей.

Один пылает раскаленным огнем. С обнаженного его тела скатываются капли, но не пота, а лавы – крохотные язычки пламени порхают вслед за каплей вниз. Могучие крылья расправлены у него за спиной; нетерпеливый взмах – и огненные перья летят в стороны, и падают на драконью скорлупу, и вступают с магией дракона в бой… Жизненная сила бьет из крылатого существа ключом – он горяч и строптив, и любит добиваться желаемого.

– Никки, – улыбается он лукаво и зло, и жарко, – Я не отступлю.

Он протягивает руку и нетерпеливо подзывает меня.

А вот второй. Он худ и темен, и взгляд его бесконечно печален. Усталость сгорбила его плечи, усталость и ноша, которую он несет. Долг? Он тверд, словно просмоленное дерево. Он устойчив, как древний утес посреди пустыни. Его слово тяжелее стали. Он не отступает и не предает. Он – моя стена.

– Кэсси, – говорит он устало, тихо и глухо, – Пойдем домой.

Он не уговаривает и не требует. Он ждет. И если я отвернусь от него сейчас, он никогда больше не повторит этих слов.

Но мне не нужно делать выбор между этими двоими. Потому что выбор этот сделан давно, и он не изменился.

Я вкладываю руку в ладонь и чувствую тепло. Не жар сжигающей страсти, но тепло человеческого участия.

Я ни за что не разожму своих пальцев, вцепившихся в эту ладонь.

И мы идем. Идем бесконечными коридорами и тоннелями… Идем, взявшись за руки, и нам безразлично, сколь длинным будет этот путь. Я чувствую лишь облегчение, а не усталость, ведь мой путь окончен – я нашла того, кого искала всю жизнь.

Мы идем и идем, пока я не начинаю узнавать эти места. Это ведь Самсод, старый дряхлый Самсод, и он не изменился. Нет, он стал заброшеннее. Хозяина ведь нет…

Зато есть гости. Вот они, я узнаю их: Иолль, растаявший как дым при моем приближении, Крэммок, с мрачным удивлением рассматривающий меня, Элена… О, прекрасная медноволосая Элена. Она идет ко мне, пристально вглядываясь, идет медленно, осторожно, словно опасаясь, не убегу ли я… Ладонями касается моих щек, заглядывает в мои глаза. Она так близко, что я не могу пошелохнуться, а только смотрю и смотрю в ее глаза… Глаза странно-черные, с серебристым мерцанием на дне, словно где-то там далеко, серебряное зеркало ловит лунное отражение чужой души…

– О, так вот ты какая, Плетущая! – медленно проговаривает Элена, превращаясь в Сирену…

– А-а-а!

– Что? Что случилось?

Я еще только распахнула глаза, а сыскари уже стояли надо мной с обнаженными клинками, настороженно оглядываясь по сторонам.

– Сон, – я судорожно вздохнула, зябко обхватывая колени руками, – Просто дурной сон. Мне приснилась Сирена.

– Сирена? – несколько секунд Берген пристально вглядывался в меня, но больше ничего не произнес.

– Я побуду на карауле, – сказала я, кивая сидевшему у едва тлеющего костра Водару, – Все равно спать больше не смогу.

– Хорошо, – не отрывая от меня изучающего взгляда, Берген положил рядом со мной кинжал, – Будь осторожна.

Сыскари спали. У них была счастливая привычка засыпать везде и всегда, как только представится такой случай… Неужели еще месяц назад я едва ли не ненавидела их? Впрочем, не могу сказать, что сейчас всех люблю, но многих научилась хотя бы терпеть…

Их осталось семеро, всего семеро. Вот спит Магето, его бледно-рыжая шевелюра в отблесках огня кажется золотистой. Кажется, я уже примирилась с его вечной грубостью и склонностью к скандалам. А вон Водар, свирепый только для чужих. А вон силач Елам, мой добрый защитник… Крилитус хитер и изворотлив, но иногда говорит весьма здравые вещи. И, кажется, он все-таки смирился с моим существованием. Там Рене – редкостный молчун. Его взгляд исподлобья мне не нравится, его амбиции явно завышены, но когда он молотит кулаками, самое безопасное место – это стоять у него за спиной. А рядом – его дружок Хедер, бахвал и хвастун, однако его просто обожают лошади, а животные редко ошибаются… И наконец, Берген. Немногословный и сдержанный, он полностью изменил мое отношение к людям, держащим в руках оружие. Бледный и сухой, с невыразительными, незапоминающимися чертами лица, с редкими русыми волосами и не слишком впечатляющей фигурой, он научил меня видеть достоинство за неброской внешностью, а честь – за фасадом черного мундира. Иногда он напоминал мне другого человека, такого же сдержанного и внешне холодного, даже не знаю почему, ведь они так не похожи друг на друга… Но тот человек во сне протянул мне руку, и я шагнула к нему. Я не остановилась бы, даже будь между нами пропасть. Но то во сне, а в жизни, увы, не все так просто…

Ночь шла своим чередом. Огонь давно пожрал остатки бочек и досок и догорел, однако света вполне хватало… Только теперь я заметила, как посветлело за пределами пещеры. Ничего удивительного в том не было. Всего лишь ночной ветер разогнал тучи и теперь в небе светила луна, бросая серебристые дорожки на слегка волнующуюся водную гладь. Красивое то было зрелище: море, ночь, лунный свет… Некая тень мелькнула в изломанно-треугольном проеме пещеры. Я насторожилась и оглянулась: сыскари спали, кто беспокойно, кто мертвенно, но никто из них не бродил привидением.

Тень за пределами пещеры мелькнула еще раз. Я встала и осторожно подошла к выходу… И застыла на месте.

У берега качался на волнах изящный парусник. Я не слышала его приближения, не слышала звуков команд или иного человеческого присутствия, да и сейчас он стоял почти беззвучно; до меня доносились лишь звяканье металла и плеск волн о его темные изогнутые борта. Он походил на видение. Он наверняка видение…

А потом на берег из маленькой лодки вышел человек. Я не видела его приближения – камни скрывали и его, и лодку, на которой он подплывал к берегу, однако сомнений не вызывало – он с корабля. Человек подтянул лодку к камням и принялся легко взбираться по валунам вверх, перепрыгивая через бушующие внизу водовороты прибоя… а потом лунный свет упал на него, и он поднял голову. Мелькнула седая прядь в темных волосах.

– Кэсси? – с бесконечным удивлением спросил он, – Как ты здесь оказалась?

– Хед, – я чувствовала, что самым непотребным и глупым образом мои глаза наполняются слезами, – Хед.

Я отошла от пещеры, а потом и вовсе спрыгнула через пару валунов вниз. Я никак не могла поверить своим глазам.

– Да, это я, – Ноилин справился с удивлением и теперь рассматривал меня куда более критично. Между нами была расщелина, где бушевал прибой, и мужчине приходилось смотреть на меня снизу вверх. Но он был рядом, здесь, буквально рукой подать. Я бесстыдно пожирала его глазами и не могла насытиться, – Ну, так и что ты здесь делаешь?

– Мы ловим Сирену. Она здесь, в пещерах под островом. Вы ведь ее ищете?

Он задумчиво кивнул.

– Отведи меня туда.

– Это опасно! – взвилась я. Даже мысль о том, что Сирена причинит ему боль, резала меня ножом.

– Не бойся, не такой уж я беспомощный, – улыбнулся он знакомой до боли улыбкой и протянул руку, кивая на камни, – Помоги взобраться.

Его рука была холодной и влажной, что неудивительно, ведь он касался мокрых камней…

– Нет, Никки, нет!

Берген выскочил из пещеры и несся ко мне огромными прыжками, но его помощь опоздала. Ноилин резко дернул меня на себя, я соскользнула с камня прямо в воду – в кипящее месиво воды, камней и злой воли прибоя. Море окатило меня с головой и немилосердно швырнуло на камни, но только я попыталась встать, как новая волна заткнула мне рот пригоршней соленой воды, смешанной с камнями, осколками ракушек и водорослей. Море било меня и мотало, как безвольную куклу, и я никак не могла выбраться из этой ужасной ловушки. Казалось, вот-вот я соберу силы и рвану наверх… и новой волной меня размазывало по скале.

– Держи! – крикнул кто-то сверху, и я вцепилась в веревку как в самую большую ценность в моей жизни…

– Ноилин! – раненой чайкой закричала я, едва выбралась наверх и смогла отдышаться, но ни парусника, ни лодки, ни, разумеется, человека под лунным светом не было.

Зато были семеро других. Шестеро человек стоящих и один – лежащий.

Со странным одервенением подходила я и с боязнью, что то, о чем я подумала, может оказаться правдой. Но это и было единственной правдой. Я упала на колени, до боли сжав руки в кулаки.

Берген лежал, распластавшись на камнях, и глаза его были широко раскрыты. Удар лже-Ноилина сломал ему шею, раздробил ключицу и плечо. Капитан спас меня, а вот себе уже ничем не мог помочь.

Крилитус присел рядом с телом Бергена и осторожно приподнял за шнурок потертый амулет – звезду, спаянную из множества металлических проволочек. Маг несколько секунд изучал предмет, потом поднял его повыше. Так, чтобы видели все остальные.

– Звезда Пранейя, мощная штука, – невыразительно произнес он, но голос его неожиданно окреп, с каждой последующей фразой наливаясь гневом и страхом, – Но самое главное – полностью разряженная. Только что. Берген выпустил в нее весь заряд. Что же это за тварь такая, если ее не взять никакой магией? Кто-нибудь знает?

Я знала. Я понимала. Эта мерзкая гадина пробралась в мои сны и украла мои воспоминания. Она использовала мою любовь к Ноилину против меня. Она убила моего друга – я не боялась назвать Бергена своим другом, ибо так оно и было.

Этого я никогда ей не прощу.

Она знала, кто я, и нисколько этого не боялась. Она играла со мной. Она не хотела убивать меня слишком быстро, сразу, так, как остальных людей. Ей хотелось почувствовать соперника, равного себе. Ей надоели людишки, с ними она справлялась слишком легко. Ей нужен был кто-то посильнее, с кем игра будет и дольше, и интереснее.

Что ж, будет тебе равный.

Когда я встала с колен, в моих глазах мерцали, переливались всеми цветами радуги нитяные плетения… Плетущая вернулась.

В пещере шли спешные сборы. Особо собирать, разумеется, сыскарям было нечего, однако каждый из них достал и выложил перед собой все, что было его оружием. Даже припрятанное на черный день, ибо именно этот день сейчас и настал. Я видела ножи, мечи, сабли, арбалеты, а еще рядком аккуратно разложенные перевязанные камешки, отлитые из металла фигурки, спаянные из множества кусков проволоки знаки, вырезанные из дерева кольца и ромбы… Там было много чего. Для защиты, для нападения, для удержания силы… Но даже собранное воедино это богатство вряд ли было способно пробить брешь в обороне Сирены. Она даже не заметит этой силы.

– Что вы делаете? – хмуро спросила я.

– А ты, цинта нетраханная… отвянь. Где там твой чудесный дар? Может, хватит уже за других прятаться? – привычно огрызнулся Магето, но у меня сегодня было не то настроение, чтобы терпеливо его выслушивать.

– Заткни свою вонючую пасть, Магето, – рявкнула я, а сыскарь, вылупив на меня водянистые глаза, и вправду заткнулся.

Я обвела тяжелым взглядом насторожившихся мужчин и опять спросила, куда резче и жестче:

– Что вы собираетесь делать?

Было, наверное, в моем облике нечто такое, отчего умудренные воины и не склонные к сантиментам мужчины не возмутились моей наглостью и напором.

Ответил Крилитус.

– Пойдем в логово этой гребаной стервы и разнесем его по камешкам.

Я покачала головой:

– Она сильнее. Если просто прийти к ее ракушке и попытаться взорвать ее, она раздавит нас, как тараканов.

– Так ты предлагаешь отсиживаться?

– Нет. Я предлагаю устроить ей ловушку.

– Ловушку? – осклабился здоровяк Елам, – Это мне нравится.

– И что за ловушку ты предлагаешь?

Крилитус своими острыми и тонкими чертами походил на какого-то пронырливого хорька. Он мне совсем не нравился. Но времена, когда я руководствовалась личными симпатиями, прошли. И единственное чувство, которое сейчас горело в моей груди, звалось жаждой мести. А для него подойдет любой союзник, лишь бы ему нужно было то же, что и мне.

– Вы заметили, что в эту пещеру Сирена не вошла? Она выманила меня наружу. А там вода, – я обернулась и посмотрела на волнующееся море и брызги, долетавшие до мокрых камней у пещеры, но никак не ближе, – Ей нужна вода. Она управляет водой, но ступить туда, где нет воды, не может.

Сыскари заинтересовано подтянулись ближе. Я заторопилась. За пределами пещеры уже занималась заря – небо заметно просветлело и было оно чистым. День обещал быть ясным, если Сирена не занавесит его густым туманом, как вчера.

– Мы дождемся, пока она покинет свое логово. Я высушу всю воду из ее озера. А когда она вернется, мы перекроем ей обратный путь. Потом я убью ее. Но после этого вам скорее всего придется убить меня.

Я опустила голову. Нет, не потому, что сожалела о сказанном или боялась вопросов. Просто я прислушивалась к себе и то, что я в себе ощущала, приводило меня в странный трепет. Сила никуда не исчезла. Признаться, я вообще боялась отпустить ее, потерять, потому что не знала, смогу ли вызвать ее снова. Гнев, неукротимый, неудержимый гнев кипел во мне, а с ним кипела и моя сила. Но к счастью, того, что случилось в Ниннесуте, я не ощущала. Сила притекала ко мне куда медленнее и спокойнее, не душа и не скручивая меня в жгут, однако притекала неуклонно и постоянно. Переплетения перед моими глазами уже не просто мерцали, а рябили так, что больно было смотреть. Но это еще только начало. Сколько я смогу в себя вобрать? Как долго смогу продержаться?

Я должна была все рассчитать, чтобы не растерять силу до того, как столкнусь с Сиреной. А это зависело не только от меня.

– Ты ее убьешь? – бесцветно, но явно недоверчиво переспросил Крилитус.

Тогда я подняла глаза.

– Посмотри на меня, маг, – тихо сказала я, протянув к нему руку, – посмотри, как маг на мага, и скажи, что ты видишь.

Крилитус, поколебавшись, взял один из своих амулетов, небрежно потер между пальцами и коснулся моей руки… А потом лицо его перекосила гримаса: он резко отшатнулся, сдавленно хрюкнув, на мгновение глаза его широко распахнулись.

За свои амулеты похватались и остальные маги-«подопечники»…

– Я не знаю, как долго смогу удерживать в себе эту мощь, – ровно и уже почти отстраненно сказала я, ощущая, как понемногу начинает монотонно гудеть в моей голове поднимающаяся сила, – Я почти не умею ею управлять. Она будет нарастать до бесконечности, пока кто-нибудь не остановит меня. Так было в Ниннесуте. Не дайте мне совершить то, что я сделала в Ниннесуте. Или бегите отсюда, пока еще есть время!

– Мне нравится твой план, женщина, – дружески сжав мое плечо своей лапищей, надо мной склонился Елам, – Я останусь с тобой и сделаю все, что нужно. Говори, что я должен делать.

– Огонь, – быстро сказала я, облизывая внезапно пересохшие губы, – нам нужен огонь. Она наверняка боится огня. Если мы лишим ее воды и окружим огнем, с ней наверняка можно будет справиться. Если я не смогу – вы подожжете ее.

– Огонь, говоришь? – подал голос молчун Рене, – Тогда это по моей части. Огонь я люблю. Но здесь трудно его вырастить. Здесь только камни и вода.

– А еще наша одежда, – хмыкнул в бороду Водар, потом, слегка поколебавшись и тяжело вздохнув, вытащил из-за пазухи пузатую фляжку и демонстративно потряс ею, – А еще… вот это. Прекраснейший джин из погребов госпожи Керульи.

Рене, широко ухмыльнувшись, кивнул:

– Этого мне хватит. Нужна была только затравка. А фейерверк я и сам устрою.

– Ты сказала, мы должны убить тебя? – Крилитус смотрел прямо и мрачно.

– Если все станет выходить из-под контроля – то да. Я… не хотела бы умирать, маг. Очень не хотела бы. Но у вас просто может не остаться выбора.

– И как же мы тебя остановим?

– Не знаю, маг, не знаю. Теперь, после Бергена, ты у нас старший?

Крилитус озадаченно нахмурился, затем выпрямился… затем снова сгорбился. Чин, к которому он так давно стремился, очевидно, теперь не столь сильно грел ему душу. Потому что маг понял, наконец, что с властью рука об руку идет и ответственность – за людей ли, за принимаемые им решения… Однако Крилитус кивнул.

– Тогда принимай решение сам, маг. Тут я тебе не помощник.

Наверное, я смогла бы научиться управлять ею. Когда сила не оглушала меня мощью штормовой волны, а притекала медленными изящными струйками, я без труда могла рассмотреть ее потоки и плетения. И если бы я научилась по своему желанию призывать к себе, приостанавливать ее течение или отрезать от себя, тот мир магии Плетущей, который однажды мне открылся, был бы самым восхитительным местом, куда я желала бы попасть. Мне нравилось просто смотреть, просто наблюдать, просто восхищаться… А сколько заманчивого скрывалось за тем, что не «просто»? Сколько возможностей раскрыл бы передо мной этот чудесный дар?

Но я не умела им управлять и это «восхитительное место» стало для меня гибельной ловушкой. После жестоких уроков Ленни сейчас я впервые окунулась в магию и почувствовала разницу в том, как сейчас ведут себя «нити» – более спокойно, более послушно, но не менее смертоносно. Их суть не изменилась, изменилась лишь полнота и скорость течения потоков. Изменилась я. Теперь, когда Ленни не воздействовал на меня, я могла бы попробовать собственной волей остановить поток притекающей ко мне силы или хотя бы замедлить его… Но теперь я не могла, нет, не имела права так рисковать: ведь может так случиться, что я остановлю приток силы, а он вообще покинет меня? И вновь вызвать ее я уже не сумею? Как тогда я справлюсь с Сиреной? Более решительный и азартный человек наверняка бы рискнул, но более решительный и азартный человек наверняка вообще не попал бы в такую дурацкую тупиковую ситуацию…

Так что мне только и оставалось, что наблюдать за подготовкой к походу на Сирену и готовиться к этому самой. Сила медленно, но неотвратимо наполняла меня, а с этим исчезал и страх. Теперь будущее было не важным. Теперь важным было только настоящее.

Сирена времени на подготовку нам не оставила. Мы не знали ни то, почему она ушла ночью, когда, казалось, у нее были все шансы разделаться с нами, ибо нападения мы не ожидали и были совершенно беззащитны. Ни то, почему явилась сейчас, чего-то выжидая и мягко покачиваясь на волнах перед нашим укрытием. Ее огромное грузное тело слизняка словно шалью укрывал туман, дымка, точнее, довольно густая, но вполне проницаемая белесая водная пыль. Сирена не опасалась дневного света, но прямые солнечные лучи очевидно причиняли ей боль, потому помимо тумана она еще пряталась и в тени скал… Потом Странница неожиданно исчезла под водой.

Нырнув в море бесформенным чудовищем, Сирена вышла на мокрый берег прекрасной женщиной.

– Не смотрите ей в глаза, – жарко прошептала я, наблюдая за приближением великолепного создания: все ее жесты были мягкими, плавными, зовущими. Она знала, как завлечь мужчин и как заставить их опустить оружие, – Отойдите от воды.

В моем голосе было отчаяние. Я не знала, как предотвратить ее приближение. Сирена наверняка старалась выманить спрятавшихся в глубине пещеры мужчин. А заодно хотела проверить и меня. И это было бы глупо с моей стороны – не сдержаться и ударить чистой силой. На открытом пространстве я могу и промахнуться. Мои умения так малы, а Сирена так искусна в магии! Она сразу же поймет, что противник я никудышный. И тогда нам наступит конец. Поскольку единственное, что ее сейчас сдерживает – это осторожность, это желание изучить врага получше…

В полутьме пещеры я заметила, как голова Крилитуса поворачивается ко мне. Я видела злые огоньки в его глазах и неприятно оскаленные зубы. Как есть хорек…

– Ей, цинта, – нервно хихикнув, прошептал он, но от такого гнусного обращения я почему-то совсем не обиделась, – Пока гадина здесь, идите-ка вы в ее логово и приготовьтесь к встрече. А мы с Еламом попробуем ее задержать. И вот еще что… Не поминайте лихом!

Нам не нужно было повторять дважды. Рене и Хедер навьючились тюками, в которых была наша пропитанная джином одежда (каждый из нас отдал то, без чего мог обходиться. Магето, к примеру, соорудил себе набедренную повязку. А я – осталась в нижней полотняной рубахе, которую для удобства перетянула в талии веревкой). Они пошли тем же подземным ходом, что и Фоор с Ролли прошлым вечером, ибо им нужно было оставаться сухими. А вот мы – я, Водар и Магето, скользнули в более широкую скальную расщелину, которой пробиралась я. И так же, как и я в прошлый раз, со свистом съехали по каменному желобку вниз и бултыхнулись в озеро Сирены.

Здесь ничего не изменилось. Кроме того, что пещеру через отверстия вверху заливал роскошный солнечный свет – его лучи пронзали пространство пятью золотистыми сверкающими мечами, таинственно мерцающими медленно клубящейся в них пылью. Здесь было тихо, мирно и спокойно. И даже красиво: ровное округлое озеро с чистейшей прозрачной водой, белая резная колонна, створка изящной раковины, изнутри переливающаяся перламутром… И никаких следов двух человек, которые еще вчера стояли на берегу озера и внимали беззвучному гласу безжалостной Странницы.

Я видела окружающее двойным зрением – зрением обычного человека и зрением Плетущей, а потому кажущееся величественное спокойствие этого места меня не обмануло. В ткань каждого камня этой пещеры холодными щупальцами впивались нити магии, магии холодной, инертной и настолько чуждой, что камень, казалось, тихо стонал от напряжения. Нити этой магии опутывали все, но более всего их было в озере и здесь они казались не просто тончайшими нитями, а мощными корабельными канатами, завязанными замысловатыми узлами… Как справиться с такой магией, я не знала. Разве что развязать все эти узлы. Но на это мне понадобится время, а его-то у меня и не было…

То, что я оказалась в окружении многих и многих плетений магии, сыграло со мной злую шутку: сила внутри меня стала расти слишком быстро; выплетаясь из чужих узлов, она притекала ко мне, словно притягиваемая магнитом… Мощный гул в моей голове уже слегка путал мои мысли… Мне нужно было спешить. Времени оставалось все меньше и меньше.

Хорошо бы уничтожить все плетения Сирены, однако не с моими умениями замахиваться на такую работу. Вообще-то я не знала и того, как из воды сделать не-воду, однако кое-какие соображения у меня были.

Вода для леденящей магии Сирены была тем же, чем камень, песок и глина для каменщика. Лишить ее воды означало отрезать ее от магии. Это я поняла и раньше, теперь же убедилась воочию. Вода, вода… Она может быть льдом, но лед для Сирены не страшен… Она может быть паром, но Сирена сделала туман своей шалью… А если пар улетит? Я задрала голову вверх – сквозь небольшие отверстия неба я не видела, но солнечные лучи выглядели отнюдь не иллюзорными… А ветер всегда удавался мне лучше всего. По правде говоря, это единственное, что мне удавалось всегда. Ветер, буря, шторм… Вопрос был в том, смогу ли я пропустить нитку ветра через игольное ушко этих дыр в потолке пещеры?

– Ерш те в зубы! – выругался Магето и шмыгнул в пещерный лаз. Водар же замешкался, вылупивши очи на внезапно появившийся вокруг белой колонны легкий смерчик. Ветерок кружил, как юла, едва касаясь ровной водной глади и поднимая в воздух разве что капельки… И чем быстрее он кружил, тем больше капелек взмывало вверх… Капелек… тонких струек… извивающихся водяных лент… Ветер завыл и засвистел, кружа вокруг колонны быстрее и быстрее, пока не разделился на отдельные потоки и не рванул словно вытягиваемый снаружи вверх, к дырам в потолке, щелям и щелочкам, трещинам, проемам и расщелинам… Сила смерча была слишком велика, ему явно не хватало места в крохотном пространстве подземного озерца… и вот он уже разросся, и принялся сбивать камешки и камни на стенах… А с ними и замешкавшегося человека… Водара едва не размазало по стенке, но к счастью, Магето успел схватить его за руку и втащить в спасительный лаз. Там они и сидели, скорчившись и плотно закрыв уши от свиста, чуть не разрывающего барабанные перепонки…

Я смогла сделать это.

Правда, по меньшей мере трети потолка больше не было и дыры зияли не в пример больше тех, что были раньше, но поскольку небо опять заволокло низкими темными тучами, сразу в глаза это не бросалось… Однако и воды в пещере больше не было. Ни капли. Плетение нитей на камнях пещеры стало чистым и естественным, и чужая магия больше не высасывала из них жизнь…

Выброс моей магической силы был достаточно велик – она ушла, но мое облегчение было недолгим, ибо новая волна уже захлестнула меня. Надо спешить.

К счастью, до пещеры наконец добрались и остальные сыскари, и Рене приступил, наконец, к устроению придуманной нами ловушки…

Времени для этого много не потребовалось. Вскоре заряды уже были спрятаны в щелях между камнями пещеры, а все необходимые заклятья над ними начитаны.

Мокрым было единственное место в пещере – неширокая дорожка от входа до берегов озерца, намеренно политая принесенной Магето водой. Оставалось только молиться Создателю, что Сирена все же войдет в пещеру… Ведь мы вполне могли ошибаться и эта странная ракушка все же не настолько ценна для Странницы. А еще она могла почуять ловушку – отказать ей в уме, хитрости и зверином чутье, помноженном на многолетний (если не сказать тысячелетний) опыт выживания, я не могла. Так что нам нужна была приманка. Такая приманка, что заставит Сирену переступить через осторожность и войти в пещеру. Глупая приманка, слабая приманка. Надеюсь, я сгожусь для этого?

Белая рубаха моя давно утратила первозданную чистоту, на руках и ногах моих были ссадины (не всегда мне удавалось увернуться от мечущихся в воздухе камней), волосы растрепались… И когда это я успела превратиться в грязную оборванку? Смешно, но отчего-то именно сейчас мне вспомнился один давний и почти забытый случай, когда мы брели с Ноилином по Дуорму в лохмотьях нищенок и он с иронией говорил о том, сколь непрочен на нас налет цивилизации… Как же он был прав! Как жаль, что он всегда прав, в отличие от меня…

– Кэсси.

Словно в ответ на мои мысли прозвучал за моей спиной осторожный голос Ноилина.

Нет, это уж слишком! Как смеет эта гадина так со мной играть!

Я не стала терять время на то, чтобы говорить с Сиреной. Я просто ударила изо всех своих сил – наотмашь, не оборачиваясь, вкладывая в удар всю накопившуюся за последнее время злость и неудовлетворенность. Лже-Ноилина отбросило в сторону, на камни, однако и «его» обратная реакция была мгновенной. «Он» тоже не стал терять время на уговоры. Я еще только оборачивалась посмотреть на результат своего удара, как чудовищная боль раскололась у меня под черепом. Я закричала и упала на колени, обхватив себя руками… Но не сдалась… Второй удар впечатал лже-Ноилина в стену пещеры, и он сполз, свалившись бескостной кучей у ног ошарашенного Рене. О-о, оказывается, я уже не столь беспомощна в управлении своей магией, как это было раньше… Нити магии, выпутываясь из плетения защиты иллюзорного создания, поплыли ко мне, питая и так переполняющую меня магическую силу. Я встала с колен, готовясь к последнему, решающему удару.

Сыскарь сообразил, наконец, что пора действовать, и потянулся к огню – мгновение спустя на его ладони заплясало пламя…

Но еще до того, как вспыхнули огненные ловушки Рене в разных концах пещеры, произошли странные события. Все случилось так быстро, так стремительно и внезапно, что у меня не осталось времени соображать. То, что я совершила потом, было сделано скорее вопреки рассудку, чем благодаря ему.

А случилось вот что.

Неожиданно вода хлынула из тоннеля, соединяющего пещеру с морем. Я не сразу осознала это – вода катилась вперед тонкими струйками, словно вылитая неосторожной служанкой из грязной лохани… Однако мгновение спустя на этой воде, скользя как листок под порывами ветра, появилась Сирена. Настоящая Сирена в образе женщины, только не прежней мягкой красавицы. Лицо ее было перекошено в гротескной гримасе – брови изломанно подняты, глаза распахнуты, рот раскрыт в чудовищной улыбке… Она молниеносно, при этом гибко и плавно, с грацией плывущей змеи, прошла по мокрым камням до самой середины пещеры и остановилась передо мной у самого края пустой чаши озера… Ее торжествующая радость была яркой, но фальшивой, словно на лицо ее была надета маска кукольника.

Мгновение спустя эта радость померкла, нет, была буквально сметена неописуемой яростью – и это тоже было похоже на маску, ибо чрезмерный гнев ее застыл на лице словно прихваченный льдом. Сирена увидела опустошенное озеро – вот что ее разъярило. И в тот же момент я заметила, как водяные змеи магии исходят из Странницы и ползут вниз, по острым граням камней, туда, где высилась в своей неповторимой красоте белая колонна…

Я не знала, что делает Сирена. Я не понимала ничего. Я была растеряна, теряла драгоценные секунды… Для меня время, похоже, вообще остановилось. Это был шок. Мне с трудом удавалось шевелить мозгами.

Потому как похоже, что я убила или почти убила Ноилина. Настоящего Ноилина. Того Ноилина, что сейчас лежал бездыханным под стеной пещеры… Большего ужаса я не переживала в своей жизни никогда. Именно этот ужас вверг меня в шок. Я просто застыла, не в силах сделать ни одного движения.

Мне надо было наброситься на Сирену, смять ее своей силой – пусть сырой, пусть не оформившейся и легко сминаемой, ибо сила все равно кипела во мне, и бурлила, и норовила вырваться наружу… Но, боюсь, судьбы мира в тот момент мне были безразличны. Меня интересовал один-единственный человек, умиравший по моей милости. Только осознание этого помогло мне справиться с шоком.

Я бросилась к нему, нет, не я, но нити моей магии.

Он был жив, но сердце едва билось, и я в лихорадочном ужасе принялась обвивать его своей силой. А что я еще могла сделать? Просто поддержать, просто не дать уйти… Ужас от осознания того, что он может умереть, доводил меня до исступления; я наматывала витки защитной магии вокруг него, словно укрывала бесконечным одеялом… Если он выживет, он спасет нас всех.

Ноилин резко открыл глаза, потемневшие до глухой полуночи, мрачные и топкие, и в них не было места жалости или слабости. Эти глаза вперились в меня и теперь держали, и я уже не могла отвести взгляд… Однажды такое было – на полу в гостиной в Самсоде, когда яд разрушал тело графа Хеда Ноилина, и человек цеплялся за меня, за мою жизненную силу, стараясь выжить. Тогда я не выдержала, сдалась, боясь сломаться как хрупкая соломинка под пальцами… Но теперь ведь и я другая, и он уже не тот, кем был раньше. Я выдержу.

То, что случилось потом, прошло для меня как в тумане. Неожиданная слабость подкосила мои колени, я упала; магическая сила почти полностью и очень скоро исторглась из меня, а без нее я почувствовала себя беззащитной и обнаженной. Болезненно-притягивающий взгляд Ноилина резко отпустил меня и на мгновение я облегченно прикрыла глаза. А когда испуганно раскрыла – не время для слабости! – лежащего под стеной человека не было.

Не было и застывшей у края пустого озера Сирены. Где она? К сожалению, я узнала это очень скоро.

Холодные пальцы ледяными бурами впились мне в затылок, заставив истошно взвыть. Сила мощной волной поднялась, закипела во мне, однако Сирена именно этого и ждала, чтобы воспользоваться моей неопытностью и глупостью. Ее холодная отравляющая магическая сила смешивалась с моей, готовя чудовищную смесь для единственного значимого для Странницы противника – для Ноилина… Но она просчиталась.

Глаза мои заволокло злыми слезами, я извивалась под пальцами Сирены и пыталась достать ее хотя бы ногтями… Я не видела, что творилось вокруг. Я заметила лишь чудовищную вспышку света, и она ослепила меня. Затем был грохот. Затем – нестерпимый плавящий жар. Удар.

А потом все исчезло.

Часть пятая

Возвращение

Деревянный, обшитый почерневшими от времени и копоти толстыми досками потолок мерно покачивался над моей головой. Да и постель, признаться, тоже.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, где я. На корабле. В довольно большой и просторной каюте, которую от моей расположенной у стены постели отделяет небрежно повешенная цветастая занавеска. День клонится к вечеру – я видела, как на противоположной стене вверх-вниз прыгает огненно-алый солнечный зайчик. Огонь…

Внезапно я все вспомнила. Пещеру, взрыв, Сирену… Ноилина.

– Создатель, я ведь чуть не убила его! – с дрожью в голосе ахнула я.

– Но не убила, – ответил ровный спокойный голос.

Я резко отдернула занавеску.

Ноилин сидел за маленьким столиком в дальнем углу каюты и что-то писал. Мое пробуждение не оторвало его от дела, он дописал еще несколько слов, отложил перо в сторону, посыпал бумагу песком, сдул его, сложил письмо вчетверо и засунул в шкатулку. Только после этого он встал и подошел ко мне.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – поспешно ответила я, натягивая одеяло до подбородка. Едва он спросил, как я ощутила и тошноту, и головную боль, и ноющую, словно саднящую кожу на правой стороне лица, ключице и плече. Но мне не понравился взгляд Ноилина – отстраненный, холодный и взыскательный. Такой бывает у лекарей. Они скорбно опускают очи, заявив о безвременной кончине пациента, и спешат к следующему, еще живому, еще требующему их внимания.

– Я не помню…, – сказала я и голос мой прозвучал неприлично жалобно, – Я не помню, как здесь оказалась. И что со мной?

– Спи, – сдержанно и бесстрастно произнес он и коснулся пальцами моего лба, – Тебе еще нужно спать. Ты еще не готова.

К чему? – хотела спросить я, но не успела.

Когда я проснулась в следующий раз, было утро. Не раннее рассветное утро, но полное солнечного блеска. И чувствовала я себя куда лучше и бодрее. Голова, правда, еще сильно кружилась и тошнота не отступала, но саднящая боль на щеке почти прошла…

Вот тогда я это и обнаружила. Когда потерла рукой щеку.

На правой щеке моей бугрился болезненный еще рубец. Пальцы мои скользнули вверх и коснулись предательски коротко остриженных волос… Я охнула и коротко всхлипнула, не веря собственным ощущениям… И глазам: мое плечо от ключицы до локтя было покрыто болезненной бугристой коркой шрамов от почти заживших ожогов…

Есть где-нибудь здесь зеркало? Да где это проклятое зеркало?

Зеркало я так и не нашла, хотя искала безжалостно и грубо – разбрасывая чужие вещи по всей каюте. Зато нашла серебряную сухарницу – ее отполированный до блеска бок искажал отражение, однако скрыть мое уродство не мог: от внешнего уголка правого моего глаза через всю щеку и шею кожу обезобразил красный еще ожог, и это месиво бугристых шрамов нельзя будет скрыть никакими пудрами, платьями и вуалями. Волосы мои обгорели, от их роскошной тяжести осталось всего на ладонь длины, а у правого виска их не было вовсе… Брови мои были сожжены, на носу сверкало красное пятно… Пока я безуспешно пыталась совладать с ужасом и подступающими к горлу рыданиями, звук шагов человека, спускающегося по лестнице, заставил меня замереть. Шаги приближались.

Я отшвырнула сухарницу, юркнула за занавеску и спряталась там. Что, впрочем, было совершенно глупым и бесполезным.

– Кэсси.

Молчание. Боюсь, произнести хоть слово было выше моих сил.

– Кэсси, – бесконечное терпение в голосе, – Ожоги можно вылечить. Шрамов у тебя не будет. Их нельзя залечивать сразу, только постепенно. И волосы отрастут.

Если он сейчас не уберется, я разрыдаюсь в голос.

– Да, конечно. Бесконечно благодарна за Вашу доброту и заботу, – с подступающими слезами, цедя каждое слово, говорю я, – А сейчас не могли бы Вы убр… оставить меня в покое?

Скрип двери. Медленные шаги по лестнице. Наконец-то можно устроить истерику…

Выйти из-за занавески я смогла только к середине следующего дня. Меня никто не беспокоил в моей-чужой каюте, только корабельный мальчишка приносил и ставил на стол подносы с едой. От любопытства у него горели глаза, однако расспрашивать меня смелости мальцу не хватило.

Ноилин заглядывал в каюту не раз и не два, вроде как по делам – письма написать, книгу прихватить, но я малодушно пряталась за занавеской и делала вид, что не замечаю его прихода. Однажды он предложил осмотреть мои раны… я резко отказалась. У меня еще не хватало сил посмотреть ему в лицо и увидеть там жалость и снисхождение. Меня все еще охватывал ужас, что он видит меня такую – обезображенную и страшную.

Я должна была ему поверить, что шрамы исчезнут. Должна. Вот только призрак уродства лишал меня присутствия духа и тех крох благоразумия, которые еще во мне оставались. Я не была красивой, но считала себя вполне привлекательной, чтобы не обращать внимание на такие пустяки, как внешность… Оказалось, это было верно лишь до того момента, как мое лицо оказалось изуродованным, а волосы сожжены. Я стыдилась своего вида, очень стыдилась.

Кто-то оставил для меня одежду, старомодную и явно долго пролежавшую в сундуках – от нее слегка тянуло застарелым ароматом веточек лаванды. Тонкая льняная рубаха пожелтела и покрылась пятнами на сгибах; полотнище темно-зеленого платья без рукавов немного выцвело в середине, зато оставалось насыщенным у швов. По низу платье украшала незатейливо, но что очень тщательно сработанная вышивка – это вызвало у меня тоскливую боль в сердце… На стопке с одеждой лежала тонкая шелковая шаль, искусно расписанная цветами и птицами – вещь дорогая и совсем не вяжущаяся с старомодным нарядом из сундука, но я не задумывалась о том, откуда она взялась. Я только мысленно поблагодарила человека – кем бы он ни был – сделавшего мне такой роскошный подарок: решимости выйти на люди с непокрытой головой у меня пока не было. И все-таки я вышла. Спотыкаясь на каждом шагу, бледнея от одной только мысли о встрече с любым человеком, безрезультатно унимая оглушительный стук сердца. Вот ведь смешно, идя на Сирену, я и то так не боялась…

Голову я чуть ли не до глаз закутала шалью, однако на меня все равно косились, правда, только украдкой. Пассажиров, если они и были, я не заметила, а корабельная команда отнеслась к моему появлению с любопытством, но спокойно, учтиво и без насмешек.

Ноилина нигде не было, и я вздохнула с великим облегчением. Кажется, избегать его на этом корабле стало единственным моим занятием последних двух дней.

– Куда мы направляемся, капитан?

Поначалу голос мой дрогнул, однако крепкий рыжеволосый дядька, снисходительно окинув меня сверху вниз слегка критическим взглядом, жалостью не оскорбил.

– В Арнах, моя госпожа. А оттуда, даст бог, в Пелурну.

– Далеко же вы забрались от дома.

Капитан говорил по-арнахски, что я не сразу осознала, и поболтать любил. Вскоре я уже знала, что везет корабль из Транаверы великолепную кухонную утварь и стеклянную посуду из имперских мануфактурен – товар в Арнахе любимый и ценимый, ежели конечно аккуратно его довезти. Одна беда – на морском пути в Арнах лежал Берной, та еще заноза в заднице, так что госпоже лучше помолиться кому-нибудь, что б миновала сию славную шхуну, называемую «Морская лисица», напасть встретиться с бернойскими пиратскими галерами. А так, коли ничего не случится да господин маг подмогнет, прибудем в порт Ульмака недельки через полторы, да еще недельку будем добираться до Нунабира. А ежели не захотите в Коралловый залив заходить, так и того меньше. «Морской лисице» на мыс Додор надо, это что на восточной оконечности Пелурны лежит, а в Нунабир заходить – это еще три дня надо. Рифов за островом Суска полно, там осторожно идти придется…

Большей половины названий я не знала, но примерно представляла, где это. Капитана мои расспросы не смущали; он громко хохотал над своими собственными шутками и заглядывал мне в глаза сверху вниз, смешно складывая едва ли напополам свою большую и мощную фигуру с широкой грудью и длинными руками. Когда ветер вырвал из моих рук тонкую шелковую шаль и она громко затрепетала, обвившись вокруг моей шеи, я не стала ее поправлять. Жалкие пряди ножом искромсанных волос щекотали мне изуродованную ожогом щеку. А капитан, на мгновение запнувшись и спрятав мимолетный жалостливый взгляд, с жаром принялся рассказывать старую корабельную байку…

До расспросов о том, что случилось до моего появления на «Морской лисице», я дозрела только на третий день после разговора с капитаном.

Утро было ясным и солнечным, но прохладным, море серебрилось рыбьей чешуей, а небо расчертили перья облаков. Ветер срывал с моей головы шаль, ну да я и не старалась ему противиться – пора принять то, что случилось, целиком. Не могу я больше бежать.

Трусиха, какая же я жалкая трусиха. Надо всего лишь подойти к нему…

Ноилин стоял у правого борта, глядя на далекую темную линию берега. Он был задумчив и тих, и ветер лениво играл прядями его волос. Мое приближение мужчина заметил, но не обернулся, а лишь опустил взгляд.

– Как Вы сняли ошейник? – спросила я, осторожно дотрагиваясь до своей шеи и стараясь не касаться шрамов. Голос мой был хриплым и нервным, кровь гулко стучала в моих висках, – Ленни говорил, это невозможно.

Ноилин досадливо и болезненно поморщился, и я подумала, что зря упомянула Ленни… Однако причина была не только в этом. Мужчина еще некоторое время неуютно молчал, прежде чем ответить.

– «Цепь смирения» действует только на магов, Кэсси, – глухо сказал он, – Мне жаль.

Жаль? Чего ему жаль?

Но он молчал, а до меня далеко не сразу дошел смысл сказанных им слов. Но все-таки дошел и меня окатило волной боли.

– Так я… больше не маг?

– Да.

Я резко развернулась и заспешила назад.

– Ты не хочешь знать, как это случилось? – зло и отчаянно прокричал мне вслед Ноилин, – Ты собираешься прятаться до конца своих дней? А поможет ли?

Ну, поможет или нет, не знаю. Но горькие пилюли предпочитаю глотать по одной, а не все сразу. А то еще заработаю заворот кишок.

Признаться, известие о том, что я потеряла свой магический дар, оказалось не менее шокирующим, чем мое нынешнее уродство. Я не желала этого дара, не стремилась к нему и даже когда-то хотела избавиться от него. Но теперь, лишившись его, поняла, что потеряла слишком многое. Это был целый мир, восхитительный и прекрасный, полный тайн и возможностей… но теперь навсегда утерянный для меня.

Я не умела им управлять и вечно попадала впросак, я его страшилась и изнемогала под его тяжестью, но это был мой мир. Мой. Он ужасал, ошеломлял и притягивал одновременно, и я готова была принять его правила, готова была учиться, готова была доказывать свою годность в нем. Готова была отстаивать свое право находиться в нем и пользоваться его ошеломляющими возможностями. Его потеря казалась потерей близкого человека…

К вечеру горечь моя улеглась. К утру она стала просто печалью о безвозвратно утерянном.

Может, дар Плетущей когда-то попал ко мне по ошибке, а потом эта ошибка была исправлена Вселенной? Может, некие высшие силы решили получше распорядиться этим своим добром? Что ж, хоть одно утешало: теперь ни один проходимец не воспользуется невероятными способностями Плетущей в своих целях. Теперь мне и Валдес не страшен, и Странники больше не побеспокоят – я теперь для них никто. Теперь это больше не моя жизнь.

Моя жизнь – это другая, куда более скромная. Со шрамами на лице и в душе я не перестала быть золотошвейкой, а раненая гордость не помешает мне и впредь держать иглу в руке. Пора вернуться к тому, чему я без сомнений была предназначена. И туда, где мое место. Хватит мечтать. Я высоко взлетела… зато какое живописное падение!

Оставалось последнее. Я должна была знать о том, как закончилась война с Сиреной. Собственно, чем закончилась, было более-менее ясно: победи Сирена – меня бы здесь не было. Но вот как? И как так получилось, что Ноилин оказался на том острове?

Неделю спустя (а я пролежала в забытьи на корабле четыре дня, как мне стало известно) произошедшее уже наверняка стало историей для Дарвазеи-Транаверы, однако не для меня. Ошеломленная известиями о том, что случилось с моим лицом и с моим даром, я не сразу смогла примириться со своим нынешним положением, однако это не означало, что я не вспоминала и о том, что послужило причиной его. Наоборот. Первые после пробуждения дни лицо Сирены мерещилось мне и в полутемной каюте, и на палубе, а ее отвратительное тело бесформенного слизняка я видела в серебристом отблеске морских волн. Это наполняло мою душу неутихающим ужасом. Три дня я гнала от себя мерзкое ощущение прикосновения ледяных пальцев к затылку и не раз в страхе оглядывалась, словно Сирена все еще гналась за мной. Это было тяжело. Я малодушно гнала от себя всякие мысли о Страннице, но о том, чтобы расспрашивать Ноилина о случившемся, не могло быть и речи. По крайней мере пока. И проблема была не только в Сирене.

С каждым днем воспоминания – по крайней мере те, что оставались в моей памяти – все больше терзали меня. Я вспоминала дни, проведенные в Вельме (счастливые, надо сказать, дни. Только тогда я об этом и не знала); вспоминала бегство, Пехеба и первое после пробуждения в Вельме, до основания ужаснувшее меня проявление дара Плетущей. Я вспоминала Ленни и теперь, спустя месяцы, понимала, сколько несуразностей было в его поведении – а ведь я могла бы это заметить еще тогда, но не заметила. Как ни странно, сейчас я не питала к Фениксу ненависти, хотя и должна была бы, учитывая то, как он меня использовал. Возможно потому, что меня слишком потрясло восхитительное зрелище крылатого существа, явившего всю мощь своей огненной силы?

Я вспоминала холеного Валдеса, хитроумного интригана, высокомерного ублюдка, использующего любой шанс для того, чтобы возвыситься… и жалкого, растерянного, с трясущимися руками и губами человечка, вжимающегося в кресло перед Императором… Я вспоминала Дриана, называвшего себя менестрелем, но слишком уж осведомленного обо всем, что происходило вокруг. Кому он на самом деле служил? Я вспоминала Бергена, внешне невыразительного невысокого человека, похожего на прекрасно выправленный и сбалансированный клинок – такой не подведет в любой драке, а потертая рукоять не убавит его смертоносности. Я много чего вспоминала и из того, что хотела бы забыть. Например, забыть то, что произошло на площади в Ниннесуте. Ужас каждого мгновения той страшной бури отпечатался в моей душе неизгладимой тьмой. А сколько еще их было, таких мгновений?

Картины ушедшего вторгались и в мои сны, и с этим справляться было намного труднее. Я видела Ленни, ведущего меня через пропасть по горящему мосту, – толстые бревна сгорали у меня под ногами, а Феникс отпускал мою руку и со смехом взмывал вверх, распахивая свои дивные огненные крылья. И тогда я с криком падала вниз. Я видела себя посреди бури в Ниннесуте и Ноилин вонзал в мою грудь искрящийся молниями клинок, и глаза его были темнее полночного мрака. В кошмарах меня преследовала Сирена с завораживающими, мерцающе-черными очами, она проникала в мою голову, она убивала меня вновь и вновь, и я никак не могла этого остановить…

Лишь через несколько дней я смогла без содрогания принять все свои воспоминания и особенно последние, случившиеся на острове. Лишь через несколько дней я настолько окрепла, чтобы говорить об этом вслух.

Наш корабль огибал Бернойский полуостров, миновав северную его точку и свернув к югу, и это было важной причиной, чтобы поспешить с расспросами: до ближайших арнахских портов оставалось дня три пути, а там… Вряд ли у меня появится возможность поговорить с Ноилином потом, когда мы вернемся в Кермис. То есть, когда я вернусь в Кермис, поскольку о планах графа мне ничего не было известно.

Я не разговаривала с ним несколько дней, вернее сказать, я всячески его избегала. Он не заслужил такого отношения, я знала это, но то нервное, взъерошенное и странно слезливое существо, которым я была в первые дни после пробуждения на корабле, вообще нельзя было подпускать к людям. К счастью, Ноилин, кажется, это понял.

День сменял ночь и опять сиял в полной силе; море блистало расплавленным серебром, ветер то стихал до легкого бриза, то крепчал. Берега нигде не было видно – корабль огибал Берной настолько далеко, настолько это было возможно, однако каждый матрос в те дни поглядывал на море с опаской и настороженностью – пиратские галеры могли появиться в любой момент. Время от времени Хед Ноилин, встав на корме, обновлял отводящие заклятья, призванные сбивать с толку бернойских магов и зорких впередсмотрящих, а еще на тот случай, если какая-нибудь рыбацкая лодчонка окажется на нашем пути и улизнет, чтобы предупредить пиратов. Одетая в черное высокая худощавая фигура мага в такие моменты, казалось, становилась еще выше и еще грознее, хотя никто не слышал ни звука, им произнесенного. В такие моменты вся корабельная команда замирала, с благоговейным ужасом глядя на Ноилина, и лишь спустя несколько минут возвращалась к своим делам. Дважды чужие корабли показывались на горизонте и дважды уходили, так нас и не заметив.

Близились долгожданные безопасные берега Арнаха.

Ужасы минувшего постепенно стали отпускать меня. Я часами стояла на палубе, глядя в морскую даль, и бездумно любовалась игрой дельфинов за бортом. Вот так ненамеренно я и совершила ошибку. Я даже не знала, что это ошибка, пока не решила, что наступила наконец пора поговорить с Ноилином.

Все эти дни он был где-то рядом, я остро чувствовала его присутствие, иногда даже видела его, пусть и не приближалась. Он благоразумно позволил мне приходить в себя, не навязывал свою помощь, тоже держался на расстоянии и больше не попрекал меня в том, что я прячусь… Безумица. Как я могла думать такое? Как не заметила очевидного?

Когда я попыталась с ним встретиться, поняла то, что должна была понять намного раньше – он избегал меня. Мое стремление ненадолго уединиться от всех он счел нежеланием видеть его лично; мою боязнь сорваться в истерику на людях объяснил нежеланием встречаться с ним и принимать его помощь. И постарался сделать так, чтобы мы как можно реже сталкивались друг с другом.

Нет, Ноилин не прятался, он никогда не опустился бы до такой трусости, но каким-то странным неуловимым образом оказывался подальше от меня. На небольшом корабле, где каждый человек наперечет, трудно скрыться, но ему это как-то удавалось. И тогда я испугалась.

Я смогла подойти к нему только вечером, когда он в одиночестве замер на носу корабля, хмуро и невидяще вглядываясь в даль, туда, где кроме ослепительного блеска волн ничего и не было. Когда я осторожно приблизилась, он стоял, опираясь на потертую деревянную обшивку, сгорбившись и ссутулившись, мрачный и колючий, и походил на нахохлившегося черного ворона.

– Прошу меня простить за несдержанность, – язык не поворачивался, а зубы мои почти слышно стучали, но я изображала холодную вежливость, – Я немного расстроилась, из-за того, что Вы сказали.

Ноилин резко обернулся и смотрел на меня хмурым непонимающим взглядом.

– Я не о даре Плетущей. Мне кажется, он никогда и не был моим.

Мужчина досадливо скривился:

– Не жалеешь? Хорошо, если так. Но скорее всего ты врешь. Когда-нибудь ты еще возненавидишь меня за это.

– Я Вас? Ни за что!

Он криво улыбнулся и неверяще покачал головой.

– Тогда из-за чего было расстраиваться? Из-за шрамов, что ли? Ты же это несерьезно?

Он протянул руку. Я в ужасе отшатнулась. Я не хотела… просто так получилось.

– По-твоему, шрамы – это уродливо? – ровно спросил он, убирая руку, отворачиваясь и глядя на море.

– А Вы считаете, что это красиво? – как-то очень уж резко ответила я.

– Перестань изводить себя, – горько скривил тонкие губы Ноилин, – пока мы доплывем до Арнаха, ожоги твои я залечу. Если, конечно, ты позволишь. А не захочешь – найду тебе других целителей. Шрамы вообще ерунда какая-то.

Его рука непроизвольно коснулась левого виска и тут же спешно одернулась. А я про себя ахнула – про его шрам я и вовсе забыла! Давно уже не замечаю его.

– Нет-нет, неважно. То есть, конечно же спасибо. Вы для меня столько сделали. Я Вам очень благодарна…

Он скривился пуще прежнего и замотал головой, словно отмахиваясь от надоедливой мошки. Я совсем пала духом. Говорю какую-то чушь.

– Что случилось на острове? – без уверток сухо спросила я, – Вы расскажете?

Он глянул на меня с сомнением, потом отвернулся.

– А нечего и рассказывать. Убить Сирену можно было только одним способом – драконьим огнем. Когда она вцепилась в тебя и отвлеклась, я ударил. Но ты с Сиреной оказалась слишком сильно связана, потому огнем задело и тебя.

Он замолчал. Несколько секунд я все еще нетерпеливо ждала продолжения, потом поняла, что не дождусь, и спросила сама:

– Огонь – это ожоги, но почему исчез мой дар?

Он вздохнул.

– Драконий огонь – это не тот огонь, который горит в очаге, – с назидательностью взрослого, вынужденного разъяснять очевидные истины ребенку, проговорил он, потом понял это, виновато улыбнулся…

– Это особая магическая субстанция, экстракт магической силы. Если направить его на человека, он уничтожит не только тело, но и магическую оболочку, и даже душу. Поэтому Драконы так опасны.

– Но я выжила.

– Да, ты лишилась только дара, – бесцветно ответил он. И опять замолк.

– А сыскари? – наконец вспомнила я, – Те, что были со мной в пещерах, они выжили?

– Да, – после паузы с некоторым сомнением сухо произнес Ноилин, – Чернявый парень, кажется, его звали Рене. Он бросился к тебе на помощь и погиб. Остальные выжили. Ранены, но выжили. Их подобрал корабль из Вельма.

Я шумно втянула в себя воздух. Рене бросился мне на помощь? Странное нечто происходит в этом мире. Те, на кого я и не надеялась, помогают мне. А те, кого считала своей опорой, постоянно оказываются если не в лагере противника, то очень близко к этому…

– Господин маг, корабль на горизонте!

Босоногий вихрастый мальчишка не стал приближаться к нам, но замер поодаль, с обожанием глядя на Ноилина. А маг, похоже, и рад был тому, что нашу беседу прервали. Покосился на меня, кивнул и ушел. Да и о чем ему теперь говорить со мной? Из него и сказанное пришлось вытягивать словно клещами.

Утром я собралась с духом и решила выяснить все до конца. Но в те дни наша «Морская лисица» переплывала самый опасный участок пути мимо Берноя и лезть к нему с разговорами было вообще опасно. В своей крохотной каюте (единственную приличную каюту занимала я) он спал урывками, как и большая часть команды, а дни проводил, стоя на капитанском мостике. С моей стороны было бы слишком большой самонадеянностью требовать внимания к себе одной, когда на его помощь надеялись многие. Несколько предельно вежливых и малозначимых фраз были единственным моим уловом, но надеяться на то, что это хоть как-то изменило его отношение ко мне, было глупо.

Да, он вел со мной неправдоподобно вежливо и предупредительно, очевидно стараясь держать меня на расстоянии. Но та доверительность отношений, которую я помнила по нашему странному путешествию по Дуорму, исчезла полностью. Передо мной был опять был тот самый недосягаемый и надменный граф Хед Теодор Ноилин, возмущавший спокойствие достопочтенного общества города Кермиса и смотревший свысока на проказы наивной девчонки, оказавшейся у него в услужении.

Ноилин приобрел пугающую привычку вторгаться во все мои мысли и мои сны. Если я его не видела воочию – прохаживающегося ли по палубе, разговаривающего с капитаном, стоящего у борта, я чувствовала его присутствие рядом. Если я не чувствовала его присутствие, я думала о нем. Если я не думала о нем… я думала о нем.

Я думала о том, обозналась ли когда-то, почувствовав его расположение ко мне. Я думала о том, что приняла за более глубокое чувство всего лишь дружеское участие Ноилина во мне, и осознание этого больно резало мне сердце.

Теперь, когда я внезапно с горечью поняла, что потеряла его (вернее, потеряла мои иллюзии насчет его отношения ко мне), мысли о нем стали непрекращающимся наваждением. Я уже почти не вспоминала ни о шрамах, ни о даре Плетущей.

По какой-то странной приверженности давнему долгу, когда я еще была золотошвейкой, нанявшейся к нему на работу, этот человек продолжал нести за меня ответственность и теперь – выхаживая меня, доставляя домой. Но долг, если бы он и существовал, уже давно выплачен, да и я уже не та наивная горожанка, приехавшая в старый замок. Мне не нужна была эта его забота, раз она исходила из чувства долга и какой-то вселенской сострадательности. Мне не нужна была его жалость. И снисходительность – только не это! Когда-то однажды мне показалось, что я вижу в его глазах особенный теплый свет, который отличает настоящее чувство… но это был самообман. Слишком больно ранящий меня самообман.

Мое место отныне – скромная золотошвейная мастерская, так что не мне зариться на внимание могучего мага… Но я, похоже, уже не могла остановиться и вырвать Ноилина из своего сердца. В своих чувствах я не сомневалась ни раньше, ни сейчас, но сейчас моя любовь разрывала меня на части нестерпимой горечью и болью, и не было для нее никакой надежды.

Мне нужно было видеть Ноилина постоянно, мне хотелось говорить с ним, но когда на очень короткое время он оказывался рядом, у меня почему-то не находилось нужных слов. Все слова оказывались фальшивыми и малозначащими, мне хотелось кричать ему о любви, а на самом деле я просто молчала, не в силах унять стук сердца. Да и не могла я ничего подобного сказать – ведь худо-бедно, а во мне еще сохранились гордость и здравый смысл. Мы слишком разные, мы не ровны ни по положению, ни по рождению.

А он был просто вежлив и скуп в словах. Говорил, присматриваясь ко мне с жалостью, явно боясь обидеть – а от этого я просто взрывалась и грубила. Тогда он старался говорить еще меньше…

Так что разговор не складывался. Ничего не складывалось. Иногда мне казалось, что он хочет что-то сказать, но не решается… И тогда я просто домыслила все сама. Он боится, что я повешусь ему на шею, и не знает, как деликатно отказать мне? И тогда жар стыда за мою навязчивость гнал меня обратно в каюту, и я старалась подолгу не попадаться Ноилину на глаза…

Два дня спустя мы оказались в водах Арнаха, и на горизонте все чаще стали появляться арнахские военные корабли. Мы прибывали в Ульмак. Напряжение на корабле сошло на нет.

Вот тогда я и решилась на то, что умела делать лучше всего. Я сбежала.

Я договорилась с капитаном (правда, ему очень не понравилось то, что я хочу сойти на берег незаметно, чтобы никто об этом не знал), и рыжеволосый здоровяк особенно возражать не стал, когда я рассказала, что господин маг наверняка будет рад поскорее избавиться от обузы, за которую по странной случайности несет ответственность. Как это ни смешно, но у меня еще до сих пор сохранились золотые монеты и последний рубин из взятого еще в Вельме запаса, а потому я рассчитала, что на первое время денег мне хватит. Если не смогу обосноваться в Ульмаке, то попробую добраться до Лилиена – уж там устроиться золотошвейкой наверняка сумею. Я очень многому научилась за последнее время и теперь не боялась пускаться в свободное плавание. В конце концов люди живут везде. Мое уродство, разумеется, вряд ли поможет мне располагать к себе людей, но когда эти самые люди увидят, что я неплохая золотошвейка, готовая к тому же трудиться за гроши, работу я себе найду. К тому же уродство наверняка отпугнет тех, кто решит приударить за одинокой женщиной. Так что я буду в безопасности.

Вот с такими мыслями я и улизнула с корабля. Команда разгружала бережно упакованные тюки с драгоценной посудой, и я под их прикрытием торопливо сошла на берег. Ни разу не оглянувшись.

Ульмак оказался шумным и грязным портом, а еще холодным и серым каменным городом. Близость Берноя заставила горожан обороняться, а потому Ульмак окружали мощные крепостные стены и уродливые приземистые башни. Узкие мощеные улицы шли вверх, к холму, где располагалась какая-то крепость. Мне с трудом удалось разменять золотую монету – менялы отчаянно торговались, а некие крутящиеся рядом прощелыги бросали на меня заинтересованные взгляды, однако я все же смогла получить нужное серебро и медь, заплатить стражникам у городских ворот и улизнуть быстрее, прежде чем за мной потянулся хвост из любителей поживиться на дармовщинку.

Ульмак немного походил на Вельм, но больше – на Дуорм, о котором у меня остались далеко не лучшие воспоминания и который, кстати, находился не так уж и далеко отсюда. Я выживу и здесь, сказала я сама себе. Словоохотливая юная цветочница подсказала мне, где найти подходящую для меня добропорядочную гостиницу, и я направилась туда. Прежде чем что-то делать, мне нужно было прийти в себя и разузнать все, как следует. Я вернулась в Арнах. Подумать только, я наконец-то вернулась в Арнах!

Хозяйка гостиницы, госпожа Шила, оказалась дамой сухопарой и высокомерной. То, что молодая девушка путешествует одна, ей не понравилось, мои шрамы и обрезанные волосы не понравились еще больше, и она без обиняков предупредила, что не потерпит неприличного поведения в своем заведении, славящемся безупречной репутацией. Добавив к своим словам весомость серебряных монет, я заверила ее, что в мне нужен только отдых и уединение, и никто не посмеет поставить под сомнение добропорядочность ее гостиницы из-за меня.

Несколько часов спустя госпожа Шила очень сильно пожалела о своей снисходительности.

Когда в мою комнату, где я приводила себя в порядок после дороги, постучали, я не придала этому значения – за последние часы служанки одна за другой то приносили мне горячую воду, то уносили чистить мое платье, то приглашали к обеду.

Но это был Ноилин.

Я не ожидала его увидеть. Гребень в моих руках замерз глыбой льда, горло перехватил судорожный ком. Я не хотела его видеть.

– Ты даже не сочла нужным попрощаться? – хмуро вопросил он, с порога решительно шагнув в комнату и сразу же заняв большую часть пространства. Он него исходила почти ощутимая волна гнева.

– Я оставила Вам письмо, – тихо сказала я, опуская голову. Сердце мое колотилось как безумное.

– Эту писульку? – бумажка в пальцах Ноилина превратилась в жалкий мятый ком, – Я не заслужил хотя бы вежливости?

– Да, это не слишком вежливо, – пробормотала я, – Но Вы были так заняты, что я не решилась Вам досаждать.

– Опять бежишь? – резко перебил он, – Ты все время бежишь, я не ожидал от тебя такой трусости. Куда на этот раз? К кому? Какой еще подонок вроде Лейна ждет тебя за углом? Не пора ли посмотреть правде в глаза, Кэсси? Не пора ли остановиться?

И тут меня прорвало. Не знаю, что меня больнее задело – обвинение в трусости или презрение, с которым Ноилин упрекал меня в связи с Ленни, но это переполнило чашу моего терпения. Она ведь и так уже была полна до краев. Не скажу, чтобы это было умно, но похоже, мой ум давно безвременно почил. Вечная ему память!

– Остановиться? – горько и яростно крикнула я, – Где остановиться, господин граф? Связавшись с Вами, я лишилась всего! Где мой дом? В Вельме? В Кермисе? Здесь? У меня нет дома! Я никто! Я нигде! От меня ничего не осталось! И мне все равно, где быть и какой быть, лишь бы подальше от Вас!

– Вот и прекрасно! – тоже взъярился Ноилин, побелев от злости. Незаметно мы оказались друг перед другом нос в нос, и я не помнила, когда успела вскочить и отшвырнуть гребень в сторону, – Наконец-то мы все выяснили! Давно пора! Я как последний дурак искал тебя по чужим мирам, цепляясь за любой след. Я спасал тебя в Ниннесуте! Я бросился в Вельм, как только узнал о Сирене – я ведь знал, что ты обязательно попадешь в беду! И что? Ты, оказывается, все это время просто хотела быть подальше от меня?

Его глаза пылали. А я озадачено замерла.

Ноилин резко отвернулся, стремительно прошелся по комнате и вернулся обратно.

– Кэсси, – выдавил он с немалым трудом, – Ты права, я не имею права вмешиваться в твою жизнь… Я сейчас уйду и никогда больше не вернусь, если ты этого хочешь. Только ответь на один вопрос. Только один. У меня есть хоть один шанс?

Я… о, у меня много было чего ему сказать. Что мне правда ужасно жаль его усилий по моим поискам, и я не просто ценю это, а поражена… Да нет же, мне хотелось кричать, как я его люблю, что я без него тоскую и не мыслю своей жизни без того, чтобы он был рядом!

Но я только кивнула. Просто кивнула. На большее меня просто не хватило. Слова из-за волнения просто в горле застряли, ноги к полу примерзли… Он что, правда спрашивает меня? Меня?

Но ему и не требовалось слов. Ноилин шагнул вперед и сжал меня так сильно, что я едва могла дышать. А потом он меня поцеловал и тут стало совсем не до разговоров…

– Почему ты плачешь, любовь моя?

– Потому что я счастлива… Вообще-то я не плаксива, – быстро сказала я, лицом утыкаясь в его плечо.

– Ну, от счастья – это поплачь… Хотел бы обещать, что не дам тебе повода плакать кроме как от счастья, но заведомо невыполнимых обещаний не даю. У меня, знаешь ли, скверный характер. Я часто бываю раздражителен и сварлив и не люблю, когда мною помыкают. А еще я стар. Кэсси, девочка моя, я, наверное, сошел с ума! О чем я думаю! Я ведь намного тебя старше!

– Ничего страшного, – хихикнула я, – говорят, с годами разница в возрасте исчезает. К тому же Вы мало похожи на дряхлого старца!

А ведь верно, подумалось мне. Когда я впервые встретила Ноилина в Самсоде, он показался мне человеком конченым, немощным, уставшим от борьбы, сдавшимся наступающему бессилию. Я видела старика – пусть еще не дряхлого, но уже не способного получать радость от жизни. Первое впечатление оказалось обманчивым и Ноилин еще не раз удивлял меня тем, как яростно цеплялся за жизнь. Постепенно он изменился и окреп; но тогда я видела мало перемен.

Эти перемены стали заметны в Ниннесуте: рядом с данной Лиорой на ступенях разрушенного храма я увидела молодого, полного сил и жизненной энергии мужчину – вот почему я не смогла узнать его сразу. А когда Ноилин и Ленни оказались рядом в подземелье, я затруднилась бы сказать, кто из них выглядит старше. Но в своих подозрениях я сполна утвердилась на корабле: время не властно над магом Хедом Ноилином. Он обманул время. Гладкость кожи, крепость тела, живость движений – любой, кто его видел, сказал бы: «вот молодой мужчина от силы тридцати лет»…

А я?

И тут я поняла неприятную истину, от которой бежала и которую с трудом могла произнести вслух. Но если я не скажу это сейчас, потом сделать это будет куда труднее.

– Но я не такая! Я самая обычная! У меня ведь ничего нет! Ни имени, ни денег, ни внешности… Ни дара! Я никто! – я вырвалась из его рук и отступила назад.

– Кэсси, это неважно, – обескуражено пробормотал Ноилин, удивленный отчаянной горечью моих слов.

– Для меня – важно! Это неправильно! Я Вам не ровня! Мы слишком разные. Я стану старой, а Вы… Вы скоро пожалеете, что связались со мной. Я скоро надоем Вам.

– Вот, значит, как ты обо мне думаешь? – помрачнел Ноилин.

– Я уже не знаю, что думать, – ладонями я крепко сжала виски, словно таким образом могла остановить водоворот мыслей и чувств, раздирающих меня, – Что это на меня нашло? Как я вообще могла мечтать, что мы можем быть вместе? Это невозможно. Вы… и я. Разве только на короткое время… Но я так не хочу. Я так не выдержу. Потом мне будет еще больнее.

Ноилин коротко рыкнул, резко схватил меня за руку и поволок к двери.

– Не жалуйся потом, что я тебя не предупреждал, – с яростным шипением пробормотал он, не обращая ни малейшего внимания на мое сопротивление, – Я буду кошмарным мужем, это я обещаю.

В ужасе я отпрянула, попыталась вырвать руку…

– Нет, нет, я не это хотела сказать…

… но Хед сжал мою ладонь еще сильнее.

– Теперь уж ты меня слушай и не перебивай, противная девчонка. Я буду исчезать и появляться, потому что у меня есть много дел, о которых ты пока не знаешь, а иногда и знать не будешь – ради твоего же спокойствия. У меня отвратительный характер и еще худшие привычки. И еще я стар – а это много значит, чтобы ты ни говорила. Но я буду любить тебя, Кэсси, столько времени, сколько нам с тобой будет отпущено. Год, два, десять – не знаю. Но я не отпущу тебя, не надейся. А теперь идем.

– К-куда?

– В Ратушу, – рявкнул он, – Или где еще можно здесь пожениться?

Мы не остались в Ульмаке. Вечером того же дня, когда Ноилин выволок из-за обеденного стола ошарашенного ульмакского мэра, я съехала из гостиницы госпожи Шилы и переехала в другую, куда более роскошную и принявшую графа Ноилина с распростертыми объятиями, а на завтра мы и вовсе уехали. Не стоит считать, что наше странное, поспешное бракосочетание прошло без сучка, без задоринки. Я, разумеется, заявила, что не собираюсь выходить замуж за того, кто делает мне предложение из жалости и сострадания. Ноилин пообещал, что запрет меня в гостиничном номере до тех пор, пока я не поумнею. Если я до сих пор не поняла, что слово «жалость» к нему отношения не имеет, то он готов представить мне на обозрение любые другие черты своего склочного, мерзкого, деспотичного и безусловно невыносимого характера… Но как оказалось, я давно уже не боялась «безусловно мерзкого Хеда Ноилина» и спокойно переносила вспышки его гнева. Может, мы и вправду не такие уж несовместимые?

И я стала его женой. Здравый смысл проиграл.

Возвращаться в Кермис водой мы не захотели. В средствах Ноилин стеснен не был – с собой у него было достаточно золота и камней («Из сокровищ Эрранага?» – ехидно поинтересовалась я. «Заткнись», – ласково посоветовал он), да и в случае чего местный королевский банк всегда мог предоставить господину графу нужную денежную сумму.

Поэтому до Лилиена мы добирались в роскошной карете, запряженной четверкой лошадей. За окном буяла весна, спешить нам было некуда, да и не хотелось, а потому поездка оказалась на удивление приятной – мы успевали и местные красоты осмотреть, и друг другом налюбоваться, и наговориться вдоволь.

Теперь мы и правда не могли наговориться. Прошли те времена, когда он скупо цедил слова и с мукой в очах бросал в даль взоры. Постепенно, день за днем, Хед вытянул из меня всю историю моей жизни с того момента, как я очнулась на Воробьином рынке в Вельме – о том, что было до этого, спрашивать у меня было бесполезно, ибо память моя так до конца и не восстановилась и зияла прискорбными дырами именно в местах моего путешествия от Зеркального зала в Ратуше Кермиса до падения под ноги кухарке Дороте в Вельме.

– Ты стала для меня наваждением, Кэсси. Я должен был тебя найти, все остальное перестало иметь значение. Найти и исправить то, что я натворил. Я говорил себе, что только убежусь, что с тобой все в порядке, и перестану надоедать тебе. Но на самом деле я искал тебя, потому что ты была нужна мне самому. Я был готов убить любого, кто помешает мне вернуть тебя. Только найти тебя оказалось непросто. Твой след постоянно терялся.

– Я и сейчас мало что помню. Все как в тумане.

– Я обошел десяток миров, следуя за тобой, – осторожно отводя от щеки упрямый, нестерпимо короткий локон моих волос, Хед нежно касался моей кожи своими изящными длинными пальцами и скоро я забывала о своих шрамах и уродстве, – Но ты была неуловима. Полгода назад мне пришлось вернуться, и никогда в жизни я не был так разочарован. Немного я надеялся на то, что ты уже вернулась и без моей помощи, но дома ты тоже не появлялась. Я бы не бросил поиски, Кэсси, я собирался отправиться дальше, но потом пришло послание из Ниннесута, и я остался.

– Данна Лиора? – внешне равнодушно поинтересовалась я.

– Да, Лиора, – не задумываясь, кивнул он, потом нахмурился и бросил на меня озадаченный взгляд, – Она тебе не нравится? Она очень славная…

– А с теми возможностями, которые открываются у нее с сокровищами Эрранага и реликтовым камнем, она вообще становится ослепительно славной…

От едкости в моем голосе он нахмурился еще больше и строго спросил:

– Что я слышу, Кэсси? Зависть?

– Какая зависть?! – вздохнула я и устыдилась саму себя, – Ревность!

– Ревность? – Ноилин расхохотался, – К Лиоре? У тебя нет и не было причин для ревности, любовь моя. А вот у меня были, – лицо его помрачнело, – Не просветишь ли меня, какие отношения связывали тебя с Фениксом?

– Никаких, – осторожно ответила я, внимательно изучая рисунок вышивки на его неизменном черном камзоле и водя пальцем по изгибам линий, – В Вельме я попала в неприятную ситуацию, а он меня спас, помог сбежать из города. Мою благодарность он обернул против меня. А дальше ты и сам все знаешь. Ленни все рассказал тогда, в пещере под Ниннесутом, и как это ни странно, он не врал. Ты не должен думать, что между нами что-то было.

– А что я должен думать? Что? – вдруг взъярился Хед и высвободился из моих рук, гневно выпрямившись, – Я искал тебя два года, мотался по мирам, цеплялся за малейший след, а нахожу тебя здесь, в компании с этим… И он лапал тебя на глазах у всех! Нет, каков ловкач, а? Вор, пройдоха, бабник! Взбаламутил полмира! Он использовал тебя, Кэсси! Он чуть не погубил тебя! А ты его не только простила, ты его еще и поощряла! Ты даже не возражала ему!

– Неправда! Я его не поощряла.

– И ему все сходило с рук! – не унимался Ноилин, – Ты всегда была упрямой и никогда не позволяла собой помыкать. Но этому сукиному сыну позволила! Что я должен был думать? Я убью Феникса.

Я лбом уткнулась в его плечо, обвила руками.

– Все равно убью, – ворчливо продолжил он, на глазах теряя свой воинственный пыл, – Он тебя не получит.

– Я и сама никогда с ним не буду. Во-первых, он мне не нравится. А во-вторых…, – тут до меня дошла горькая правда жизни и теперь уже я отстранилась от Ноилина и сдержанно улыбнулась:

– А во-вторых, я теперь не представляю для него интереса. Я ведь больше не Плетущая.

– Ты жалеешь об этом? – сдержано спросил Ноилин.

Помедлив, я ответила. Честно ответила.

– Не знаю. И жалею, и нет. Эта ноша оказалась слишком тяжела для меня, а рядом не оказалось человека, который помог бы ее нести… Но теперь мне не о чем беспокоиться, – нарочито бодро ответила я, постаравшись не заметить пристальный взгляд мужа.

Впрочем, минуту спустя Хед загадочно улыбнулся и полез в дорожную шкатулку. Там, завернутый в тряпицу, лежал знакомый мне предмет.

– Колечко, – ахнула я и тут же надела его на палец. Увы, знакомого теплого отклика я не почувствовала (лишенная дара, теперь я, как оказалось, многого уже не чувствовала – это стало для меня неприятным открытием), однако с восхищением любовалась его зелеными сполохами, – Откуда оно у тебя?

Ноилин, внимательно наблюдавший за мной, невесело улыбнулся и притянул меня к себе.

– Мне передал его Дриан.

– Дриан? Я думала, оно осталось у Ленни и сгорело в огне.

– Нет, Феникс оставил его для тебя, – сухо ответил Хед, – Он знал, что не вернется из сокровищницы, а потому попросил Дриана передать кольцо тебе.

– Странно, что Дриан мне ничего не сказал, когда мы виделись в Вельме.

– Я запретил.

– Вот как? – с вызовом повернулась я, – И почему же?

– Потому что к кольцу прилагались все те же разглагольствования Феникса о том, что он вернется, что вам суждено быть вместе и прочая чушь. Это мое кольцо. И чужие довески ему ни к чему.

– Это Дриан сообщил тебе, что я в Вельме?

– Да. Мне нужно было задержаться в Ниннесуте, а тебя нельзя было оставлять без присмотра. Я подозревал, что ты отправишься в Вельм – с Валдесом или без, потому и отправил за тобой Дриана. Но он потерял тебя из виду и прибыл в Вельм раньше тебя. Там он узнал о Сирене и отправил мне предупреждение. А к тому времени я уже и сам ехал за тобой на север. Но опоздал. Как ни старался Дриан, а задержать тебя до моего приезда не смог. Я опоздал всего лишь на день, но вы уже отплыли к острову.

– Если бы Дриан сказал мне правду!

– Я просил его молчать. Это моя ошибка. Я боялся, что после случившегося в Ниннесуте, ты ненавидишь меня.

– Мы оба ошибались, – милостиво утешила я.

– Но тогда я этого не знал. Я не надеялся на твою признательность, Кэсси. Я просто хотел тебя спасти. Думаю, никто из вас даже не представлял, с каким врагом ему придется столкнуться.

Я кивнула.

– Я узнала от Дриана, что тварь зовется Сиреной. Это ты ему подсказал?

– Нет, – покачал головой Ноилин, – не переоценивай наши возможности. Дриан успел только послать мне два сообщения с парочкой ястребов, которую взял с собой из Ниннесута. Я не отправлял ему ничего. В Вельме он действовал не по моей указке. В последний раз я видел его до того, как отправиться следом за вами на остров.

– Наш корабль далеко не уплыл, – хмыкнула я, – Он сел на риф. Раньше там не было рифов, как говорили.

– Там и острова раньше не было. Это Сирена, ее рук дело.

– Но как же быстро она пронюхала про Дракона и появилась в нашем мире! Месяц только прошел!

– А ты не догадалась?

– О чем?

– Ты могла бы догадаться, Кэсси. Сирена ниоткуда не приходила. Она была здесь со времен Дракона.

– Откуда я могла знать? – уязвлено вспыхнула я, – Да для нас и не было разницы, пришла Сирена сейчас или раньше. Она обладала силой, которая никому из нас не была известна. У нас было мало шансов выжить. Она насылала на нас иллюзии. А если точнее, то на меня. И еще точнее – это была иллюзия тебя.

Мне до сих пор было больно говорить о том, что случилось на острове.

– Так я и подумал, – кивнул Ноилин и поудобнее устроился на сидении кареты, положив руку за моей спиной и притянув меня к себе, – Я подумал, что ты или ошибаешься, или ненавидишь меня так сильно, что решила убить.

Я возмущенно дернулась, но Хед оказался проворнее: прижатая кольцом его рук, я всего лишь безрезультатно трепыхнулась.

– Конечно, нельзя было исключить, что ты напала на меня намеренно, но мне хотелось верить, что это какая-то ошибка. В Ниннесуте тоже ведь всем казалось, что ты со своим любовником решила уничтожить всех соперников и врагов, чтобы самой добраться до сокровищницы.

Я опять дернулась, но Ноилин держал меня крепко. И со всей ясностью внезапно я увидела, как все происходящее должно было выглядеть с его стороны. Я стою на площади в Ниннесуте и Ленни, похотливо обхватив меня руками, целует меня в ухо. Я не сопротивляюсь, да и он меня вроде не держит. Он уходит, а я устраиваю такую мерзкую бурю, которая должна разнести весь город, а точнее, его останки, до основания. Кто подумает, что мы не были в сговоре? Кто поверит, что я этого не хотела?

– Ты же знаешь, что это не так, – сдавленно проговорила я.

– Знаю. Но я был на волосок от того, чтобы тебя убить, – ровно и бесцветно добавил Ноилин, не разжимая кольца рук, – Даже не понимаю, как я тогда сдержался. Я был очень зол на тебя, Кэсси.

В этом бесстрастном заявлении мне слышалась чудовищная буря эмоций.

– Ленни знал, как лучше всего заставить меня злиться! Я боялась сорваться! – выкрикнула я.

– Конечно. Ведь Феникс и сам об этом сказал, – ровно подтвердил Хед.

– Но я все равно сорвалась.

Несколько секунд Хед смотрел на меня сверху вниз холодным взглядом, потом глаза его потеплели. А я подумала, что вспышки его ярости и ревности могут быть смертельно опасными и лучше не проверять это на практике.

– На острове Сирены могло случиться то же самое, – кивнул Ноилин, – Ты могла ошибиться, тебя могли использовать против меня, на тебя наслали морок. Я не знал, что с тобой случилось, Кэсси, а ты не дала мне времени узнать.

– Ты, вернее, иллюзия тебя пыталась выманить меня к воде и убить. Но убила не меня, а очень хорошего человека. Я тоже была очень зла на тебя. Нет, я была очень зла на Сирену. Я ведь думала, что она пробралась в мои сны, увидела там тебя и сотворила иллюзию! Я думала, тебя нет на острове! Нет и быть не может!

– Да, это моя ошибка, – подтвердил Ноилин, – Мне нужно было тебя предупредить. Я и хотел это сделать, когда вошел в пещеру Сирены. Но ты ударила первой.

– Я думала, это Сирена, – проговорила я, кусая губы.

– Да, – опять ровно и бесцветно кивнул он, – а тем временем настоящая Сирена ждала, пока мы с тобой поубиваем друг друга или хотя бы ослабим. Тогда она разделалась бы с нами и вырвалась бы на свободу.

– На свободу?

– Она сидела на привязи, Кэсси, на цепи из реликта, похожей на ту, которую одел на тебя Феникс, только невидимой. Эрранагу в свое время пришлось немало воевать со Странниками, вторгающимися в наш мир. Так он однажды поймал в ловушку Сирену и посадил ее на цепь в подводном гроте на морском дне. Цепью Дракон соединил грот с подземными огнями, пласты которых проходят где-то под морем. Сирена – существо водное, огонь ей ненавистен. Каждый год примерно в одно и то же время перед началом зимы недели на две драконья магия немного ослабевает – связано это с движением звезд. В эти дни Сирена пыталась вырваться из ловушки. Но чем сильнее она рвалась, тем сильнее натягивалась цепь и тем больше драконьего огня поднималось из подводных глубин на поверхность. Это причиняло Сирене сильнейшую боль, но она пыталась вырваться снова и снова, каждый год. Поэтому на берегах Транаверы дуют сильные ветры, которые называют Йердас, а потом море нагревается, что объясняют приходом теплого течения.

– Значит, если Сирена теперь мертва, в Вельме больше не будет теплой зимы?

– Да, Вельму да и всей северной Транавере теперь придется нелегко, – бесстрастно пояснил Ноилин, – Когда Феникс разрушил – с твоей помощью – чары Дракона, цепи на Сирене ослабли настолько, что она смогла дотянуться до собственной магии. Но своих сил ей не хватало, ей нужны были люди, точнее их смерть. Смерть – это прекрасный источник силы, если ты еще этого не знаешь. Поэтому Сирена подняла грот на поверхность. Так родился остров. Потом она оплела своей магией море на несколько миль вокруг острова, ловила людей и копила силу. Еще немного – и Сирена совсем освободилась бы. Это было делом нескольких дней, от силы недель.

– Так как же тебе удалось убить ее?

– Я сделал примерно то же, что с тобой сделал Феникс, Кэсси. Я вошел по цепи в ее разум и заставил использовать магию Дракона. Это ее и убило.

Я попыталась отстраниться, но Ноилин, явно ожидавший этого, сильнее прижал меня к себе.

– Феникс тоже мог спокойно убить тебя, Кэсси. Но не вздумай благодарить его за то, что он не сделал этого.

– Почему я не погибла, когда умерла Сирена?

– Магия Дракона для тебя не так опасна, как для нее. Да и не так уж сильно ты и пострадала. Могло быть и хуже.

– Хуже? Ты думаешь, потеря дара ничего не значит?

Ноилин развернул меня к себе и заговорил неожиданно жестко:

– Я мог бы потешить твое самолюбие, Кэсси, однако скажу правду. Я рад, что так случилось. Я рад, что ты лишилась дара. Если бы меня спросили, кто из вас двоих опаснее, я бы без колебаний ответил – ты. Сирена – обезумевшее существо, жаждущее мести, но ее мотивы понятны, а действия предсказуемы. Тебя же предугадать было невозможно. Ты обладала мощью, превосходящей драконью, однако твоя сила была похожа на мечущуюся по небу молнию – очень и очень опасную, но бестолковую. Ты могла бы походя разрушить половину мира или по своей наивности позволить кому-то твоими руками разрушить половину мира. Или в конце концов стать такой, как Эрранаг – могучей, великой и с душой, изъеденной червями. Он был великим мерзавцем, этот Дракон, но одно сделал правильно: защитил этот мир от Странников. А ты, добрая и мягкосердечная, с намерениями несомненно добрыми и мягкосердечными, никому не желая зла, сделала худшее, чем самый худший враг Арнаха – ты уничтожила эту защиту. Я знаю, ты этого не хотела, Кэсси, но факт есть факт. Теперь этому миру придется жить по другим правилам и учиться воевать с врагами, о которых он раньше не знал.

Я замерла, словно и не существуя. Щеки мои предательски горели.

– Я не понимал, чего еще от тебя ожидать, – тяжеловесно продолжал Ноилин, – Примерно так себя чувствуешь, заходя в темную комнату с затаившимися там змеями. Никогда не знаешь, наступишь ты на змеиный хвост или пройдешь мимо.

То, что он мне говорил, я и сама не раз себе говорила. Глупость – вещь недешевая, а глупость человека, облеченного силой, и вовсе непомерно дорога. Моя же глупость и наивность обошлась этому миру многими человеческими жизнями, но худшее ему еще грозит, когда ставший беззащитным, он подвергнется нашествию магических созданий, подобных обезумевшей Сирене. Остается только уповать, что у Арнаха найдутся достойные его защитники… Как-то однажды Ленни сказал, что обладание магическим даром или убивает, или делает мудрее. Удивительно, но я не умерла. Есть шанс, что поумнела. В любом случае прежней я больше не была, а вот стала ли мудрой…

Одно – говорить о собственной глупости и недалекости самой себе, другое – услышать нелицеприятные вещи от любимого человека.

– Зачем же ты заходил в ту темную комнату? – спросила я с кривой от боли улыбкой.

– Потому что там, Кэсси, в темноте, пряталась одна девушка. Я должен был вывести ее оттуда.

Хед держал меня в объятиях до тех пор, пока я не перестала вырываться и не расслабилась в его руках. Тогда он осторожно приподнял мой подбородок двумя пальцами, нежно коснулся губами моих губ и, глядя на мое расстроенное лицо, невесело произнес:

– Какой ты еще, в сущности, ребенок…

Я знала, что Хед прав. Знала, потому что сама была уверена в том, что магический дар в моих руках чудовищно опасен. Как бы я хотела, чтобы все было иначе! Но если только на таких условиях я могла заполучить Хеда, я ни о чем не жалею.

Не понимаю только: что он во мне нашел?

Просыпаться в постели с любимым человеком – это счастье. Я и не подозревала, какое счастье. Мы не могли насытиться друг другом, мы упивались друг другом, не замечая никого и ничего вокруг. Я не поверила бы и сотой доли рассказов о том, как это прекрасно, но слова не в силах передать и сотой доли того наслаждения, которое мы дарили друг другу…

Черные длинные волосы с одинокой белой прядью переплетаются с непокорными короткими и светлыми. Я никак не могу привыкнуть к своему уродству, а он, кажется, даже не замечает его. Его губы ласкают мои шрамы… пока я не перестаю стыдиться их и не принимаю наслаждение как должно. Его ласки умелы и осторожны, он знает, как не причинить мне боль, он прощает мне мою неопытность, и я лишь мимолетом успеваю подумать, скольких же женщин он любил. Мне все равно, что было до меня. Мне все равно, что будет после меня, ведь он почти бессмертен, а я стала обычной женщиной. Он сейчас здесь и со мной. Я научусь дарить ему радость так же, как он дарит его мне… Пока это будет возможно. Так далеко я не загадываю. Я счастлива уже от того, что он рядом со мной.

Его глаза блестят во тьме, взгляд запечатлевает каждый изгиб моего тела, а на губах блуждает улыбка, которую никогда и ни за что не увидишь при свете дня. Эта улыбка только для меня. Она такая маняще-сладкая, что мне хочется попробовать ее на вкус, коснуться ее губами. Этого я тоже никому не отдам.

Его кровь бежит по моим жилам и стучит в моих висках. Его жажда заставляет меня забыть обо всем, что есть за пределами его рук. Желание, тяжелое и уже почти невыносимое, бьется и трепыхается во мне, как огромная рыбина… Его тело, сильное, худощавое и гибкое тело пылает нестерпимым жаром, и вот уже я горю и сгораю вместе с ним, вбирая в себя всю силу его страсти…

Это счастье – плыть в неге невероятного единения двух тел, когда ощущаешь чужую кожу как свою и не понимаешь, где кончается твое тело и начинается другое, когда от малейшего движения в тебе просыпается жгучее желание, и чувствовать, как сила твоей страсти пробуждает желание в другом, и он загорается, вспыхивает пламенем… Слова излишни. Не сразу, но спустя дни и недели мы достигнем этой гармонии. Но это случится. Я хорошая ученица, а он прекрасный учитель… И я словно проснусь.

Я никому его не отдам. Даже под страхом смерти не отдам, потому что без Ноилина моя жизнь пуста. Даже если он почти бессмертен, а моей жизни всего ничего…

Сначала мы добрались до Лилиена и пробыли там две недели. У нас не было желания предаваться праздности столичной жизни и окунаться в шумные развлечения лилиенского светского общества (оба одинаково жаждали тишины и вполне понятного уединения), потому никто не знал о нас и не беспокоил ненужными поздравлениями. Но я должна была успокоить своих родных, наверняка волновавшихся из-за моего долгого исчезновения, а потому в один прекрасный день Хед вызвал Переход и уже несколько минут спустя мы оказались за сотни миль к югу от столицы, в пыльном и заброшенном замке, имя которому Самсод.

Здесь было по-прежнему тихо и пусто. Никто не ходил по его залам, ни звука не нарушало его привычную мертвенную тишину. И все-таки я была рада вернуться именно сюда.

Потом был Кермис, отец, Катерина, сестры и брат. Много шума, много разговоров, много слухов. Много визитов и поздравлений, фальшивых улыбок и горящих от любопытства глаз… И рука, ободряюще держащая меня за руку.

И опять Самсод, где наконец-то мы могли остаться одни. Только вдвоем. Только друг ради друга…

Я дома. Наконец-то я дома. Разве могла я когда-нибудь предположить, что назову своим домом недосягаемый прежде Самсод?

У меня начиналась новая жизнь.

Послесловие

…Никки, девочка моя… Я тебе только… хм… снюсь, успокойся. Твой волкодав не позволяет мне к тебе приблизиться, но сегодня я его обманул… Ты меня еще не забыла?.. О, чувствую, не забыла… Эйхе Ракен, да что он с тобой сделал!? Во что он тебя превратил? Кто-кто, твой муженек, разумеется! Я тебя сразу предупреждал: не доверяй ему. Он не человек и никогда им не будет… Да как ты могла поверить, что можно лишить дара Плетущую? Х-ха, да не смеши меня…

Примечания

1

Читайте в книге «Золотошвейка».

2

Нечто вроде шахмат.

Content

Анна Шведова
Пряжа из раскаленных углей

Предыстория, или что было раньше

Часть первая Пробуждение

Часть вторая Дорога

Часть третья Арена

Часть четвертая Возмездие

Часть пятая Возвращение

Послесловие

Примечания