Вход и выход. Антология мистики

Издательский дом «Флюид ФриФлай» выражает благодарность Ивану Масту за помощь в издании серии

© Е. Пучкова – состав, перевод, примечания, 2013

© ООО «ИД «Флюид ФриФлай», 2014

Эдгар Алан По

Месмерические откровения

Перевод с английского М. А. Энгельгардта

Как бы кто ни относился к теориям месмеризма[1], – поразительные факты, давшие повод к этим теориям, ныне почти никем не опровергаются. Их отрицают разве присяжные отрицатели, сомневающиеся из любви к искусству: народ бесполезный и неосновательный. В настоящее время совершенно не стоит доказывать, что человек, единственно усилием воли, может повергнуть своего ближнего в болезненное состояние, очень сходное со смертью (по крайней мере, оно больше, чем какое-либо известное нам состояние организма, напоминает смерть); что в этом состоянии пациент только с большими усилиями и в самой слабой степени пользуется органами внешних чувств, зато воспринимает, неведомыми путями, ощущения, недоступные для физического организма; что, вместе с тем, его умственные способности изощряются и усиливаются в изумительной степени; что между ним и лицом, повергшим его в месмерическое состояние, устанавливается тесное общение, и, наконец, что, при частом повторении подобных опытов, способность впадать в такое состояние усиливается, и перечисленные явления выступают все более и более отчетливо.

Как я уже заметил, установленные выше пункты, в которых намечены все основные законы месмеризма, не нуждаются в доказательстве. Считаю совершенно излишним распространяться на эту тему. У меня другая цель. Я намерен, не считаясь с насмешками профанов, зараженных предрассудками, передать без всяких комментариев сущность весьма замечательной беседы между мною и одной сомнамбулой.

Я часто усыплял этого больного (мистера Ванкирка), так что способность к месмерическому восприятию чрезвычайно изощрилась у него. Он страдал застарелой чахоткой; я его пользовал, стараясь смягчить по возможности резкие припадки болезни. Однажды, в пятницу, меня позвали к нему ночью.

Больной испытывал жестокую боль в области сердца и тяжело дышал, обнаруживая все признаки астмы. Обыкновенно, при таких припадках, ему ставились горчичники к нервным центрам, но в этот раз ничто не помогало.

Когда я вошел в комнату, он приветствовал меня веселой улыбкой и, несмотря на жестокие страдания, казался совершенно спокойным.

– Я послал за вами, – сказал он, – не ради облегчения физических страданий, а в надежде, что вы поможете мне разобраться в некоторых душевных явлениях, которые очень тревожат и удивляют меня. Вы сами знаете, как скептически я относился к вопросу о бессмертии души. Тем не менее, всегда выходило так, как будто в этой самой душе, которую я отрицал, шевелится смутное чувство своего существования. Но чувство это никогда не превращалось в убеждение. Оно решительно не поддавалось моему рассудку. Попытки логического исследования только усиливали мои сомнения. Мне посоветовали изучать Кузена[2]. Я изучил его систему в подлиннике, а также в ее европейских и американских отголосках. Попался мне, между прочим, «Чарльз Элвуд» мистера Браунсона[3]. Я прочел его с глубоким вниманием. Книга бесспорно логичная; к сожалению, именно основные аргументы неверующего героя не просто логичны. Чувствуется, что ему не удалось убедить самого себя. Конец совершенно расходится с началом. Словом, я вскоре заметил, что человек, убежденный в своем бессмертии, никогда не приходит к этому убеждению путем голых абстракций, к которым так склонны немецкие, французские и английские моралисты. Абстракции могут забавлять и развлекать, но не овладевают душой. По крайней мере, здесь, на земле, философия никогда не заставит нас принимать свойства вещей за самые вещи.

Воля, быть может, согласится, но душа, разум – никогда.

Итак, повторяю, я только смутно чувствовал, но не верил сознательно. В последнее время, однако, это чувство становилось все глубже и глубже, и, наконец, до такой степени стало походить на разумное убеждение, что я затрудняюсь указать разницу между тем и другим. Я приписываю это месмерическому влиянию. Мне кажется возможным лишь одно объяснение: в месмерическом состоянии мой разум создает цепь умозаключений, которая совершенно убеждает меня, – но, когда я пробуждаюсь, в моем сознании остается лишь ее результат. В сомнамбулическом сне доказательства и вывод – причина и действие – являются вместе. В нормальном состоянии причина исчезает, – остается только действие, и то, быть может, лишь отчасти.

Эти соображения навели меня на мысль, – нельзя ли добиться толку, предложив мне ряд вопросов, когда я буду в месмерическом состоянии. Вам часто случалось наблюдать, какое глубокое самосознание обнаруживается в сомнамбулическом сне, как отчетливо представляет пациент условия самого месмерического состояния; быть может, это обстоятельство послужит вам руководящей нитью для вопросов.

Я, разумеется, согласился произвести опыт. Несколько пассов погрузили мистера Ванкирка в месмерический сон. Дыхание его тотчас стало легче, физические страдания, по-видимому, прекратились. Затем последовал диалог, приведенный ниже: В. означает пациента, П. – меня.

П. – Заснули вы?

В. – Да… нет, следовало бы заснуть крепче.

П. (сделав несколько пассов). – Теперь заснули?

В. – Да.

П. – Что вы думаете об исходе вашей болезни?

В. (после продолжительного молчания говорит с очевидным усилием). – Я должен умереть.

П. – Огорчает вас мысль о смерти?

В. (живо). – Нет, нет!

П. – Вас радует этот исход?

В. – Будь я в здоровом состоянии, я желал бы умереть, но теперь мне все равно. Месмерический сон почти то же, что смерть.

П. – Я бы желал, чтоб вы объяснились, мистер Ванкирк.

В. – Я бы и сам желал, но для этого требуется усилие, к которому я не чувствую себя способным. Почему вы не предлагаете мне надлежащих вопросов?

П. – Что же я должен спрашивать?

В. – Вы должны начать с начала.

П. – С начала? Но в чем же это начало?

В. – Вы сами знаете, что начало в Боге (слова эти были сказаны тихо, нерешительным голосом, с выражением глубочайшего благоговения).

П. – Что же такое Бог?

В. – (после некоторого колебания). – Не могу ответить на этот вопрос.

П. – Бог есть дух?

В. – Пока я не спал, я знал, что подразумеваете под словом «дух», теперь для меня это пустой звук; такой же, как истина, красота, – все это только качества.

П. – Бог нематериален?

В. – Нет никакой нематериальности, – это опять-таки пустое слово. То, что не материя, вовсе не существует, – иначе свойства были бы вещами.

П. – Значит, Бог материален?

В. – Нет. (Этот ответ крайне удивил меня.)

П. – Что же он такое, наконец?

В. (после продолжительного молчания, вполголоса). – Я знаю… но это очень трудно сказать. (Опять долгое молчание.) Он не дух, потому что существует. Не материя, в том смысле, как вы ее понимаете. Но есть степени материи, о которых человек ничего не знает; более грубая – вмещает в себе более тонкую, более тонкая проникает более грубую. Например, атмосфера вмещает электрическое начало; электрическое начало проникает атмосферу. Тонкость или разреженность этих степеней материи возрастает, пока мы не достигнем материи бесчастичной, то есть не состоящей из частичек, неделимой, единой; ее законы совершенно иные. Эта последняя, или бесчастичная материя, не только проникает все вещи, но и вмещает их в себе; она есть все в самом себе. Эта материя – Бог. То, что люди обозначают словом «мысль», есть эта самая материя в движении.

П. – По мнению метафизиков, всякое действие сводится к движению и мысли, при нем последняя дает начало первому.

В. – Да; и мне ясна теперь путаница в господствующих идеях. Движение есть действие души, а не мысли. Бесчастичная материя, или Бог, в покоящемся состоянии есть (насколько мы можем себе представить ее) то, что люди называют душою. Способность самопроизвольного движения (тождественная человеческой воле) в бесчастичной материи возникает в силу ее единства и всеобъемлющего свойства; каким образом? – я не знаю и – теперь мне ясно это – никогда не узнаю. Но бесчастичная материя, приведенная в движение законом или свойством, присущим ей самой, – есть мышление.

П. – Не можете ли вы дать мне более точное понятие о бесчастичной материи?

В. – Формы материи, знакомые человеку, представляют ряд ступеней по своей доступности для внешних чувств. Сопоставим, например, металл, кусок дерева, каплю воды, атмосферу, газ, теплоту, электричество, светоносный эфир. Все эти вещества мы называем материей и всякую материю подводим под одно общее определение; но при всем том нет двух идей настолько различных, как, например, идея металла и светоносного эфира. Стараясь представить себе этот последний, мы испытываем почти непреодолимое стремление отождествить его с духом или с ничто. Единственное соображение, которое удерживает нас от этого, – представление об атомическом строении эфира; но и здесь мы должны опираться на наше понятие об атоме как о чем-то бесконечно малом, твердом, осязаемом, весомом. Откиньте идею атомического строения – вы уж не будете представлять себе эфир как бытие или, по крайней мере, как вещество. За недостатком лучшего слова мы можем называть его духом. Теперь сделайте шаг далее от светоносного эфира, – представьте себе вещество, которое отличается от эфира по своей плотности так же, как эфир от металла, – вы придете (вопреки всем школьным догматам) к понятию о единой массе, – о бесчастичной материи. Дело в том, что хотя мы можем допустить бесконечно малую величину самих атомов, но бесконечно малое расстояние между ними – бессмыслица. Должна существовать степень разрежения, при которой – если число атомов достаточно велико – промежутки между ними исчезают, и масса приобретает абсолютную связность. Но раз устранено понятие об атомическом строении, материя неизбежно сливается с тем, что мы называем духом. Тем не менее она остается материей в полном смысле этого слова. Дело в том, что мы не можем представить себе духа, раз не представляем материи. Когда нам кажется, что мы имеем понятие о духе, мы только обманываем свой ум представлением бесконечно разреженной материи.

П. – Мне кажется, идея абсолютной связности приводит к неразрешимому противоречию. Я имею в виду слабое сопротивление, встречаемое небесными телами в их движении; сопротивление, которое хотя и существует в некоторой степени, но так ничтожно, что ускользнуло даже от проницательности Ньютона. Мы знаем, что сопротивление тел зависит главным образом от их плотности. Абсолютная связность есть абсолютная плотность. Если нет никаких промежутков, то частицам тела некуда двигаться. Абсолютно плотный эфир оказал бы большее сопротивление движению небесного тела, чем эфир из алмаза или стали.

В. – Ваше возражение ничего не стоит опровергнуть, несмотря на его кажущуюся неопровержимость. Что касается движения небесного тела, то совершенно безразлично, оно ли проходит сквозь эфир или эфир сквозь него. Нет более грубой астрономической ошибки, чем попытка установить связь между замедлением движения комет и сопротивлением эфира. Как бы ни был эфир разрежен, он остановил бы всякое движение небесных тел в гораздо более короткий срок времени, чем предполагают астрономы, пытавшиеся обойти затруднение, которого не могли разрешить.

П. – Однако подобное отождествление Бога с материей не умаляет ли его достоинства? (Я должен был повторить этот вопрос дважды, прежде чем В. понял его.)

В. – Почему же материя заслуживает меньшего благоговения, чем дух? Не забывайте, что я говорю именно о такой материи, которая во всех отношениях сливается с «душой» или «духом» ваших школ, оставаясь в то же время тождественной с материей этих школ. Бог, со всем могуществом, присущим духу, есть только совершенная материя.

П. – Итак, вы утверждаете, что движение бесчастичной материи есть мысль?

В. – В общем, это движение есть мировая мысль мировой души. Эта мысль творит. Все твари – только мысли Бога.

П. – Вы говорите: «в общем»?

В. – Да. Мировая мысль есть Бог. Для новых личностей необходима материя.

П. – Вот теперь вы сами говорите о «душе» и «материи» как метафизик.

В. – Да, чтобы избежать путаницы. Под словом «душа» я подразумеваю бесчастичную материю; под словом «материя» – все остальные формы последней.

П. – Вы сказали, что «для новых личностей необходима материя».

В. – Да; так как невоплощенная душа остается Богом. Для сотворения личных мыслящих существ необходимо воплощение частиц божественной души. Так, человек является личностью. Отрешившись от своей телесной оболочки, он становится богом. Движение воплощенных частей бесчастичной материи есть мысль человеческая, как движение целого – мысль Бога.

П. – Вы сказали, что человек, отрешившийся от телесной оболочки, становится богом?

В. (после продолжительного колебания). – Я не мог сказать этого; это – бессмыслица.

П. (глядя в записную книжку). – Однако же вы сказали: «отрешившись от своей телесной оболочки, он становится богом».

В. – Да, это было бы верно, если бы он мог отрешиться от тела, всецело утратить личность. Но этого не может быть – по крайней мере, никогда не будет, – иначе придется допустить, что действие Бога может исчезнуть, быть отменено или взято назад, то есть оказаться ненужным и бесплодным. Всякое творение, в том числе и человек, – мысль бога. Мысль по природе своей неотменима.

П. – Я не понимаю. Вы говорите, что человек не может расстаться с телом?

В. – Я говорю, что он никогда не будет бестелесным.

П. – Объяснитесь.

В. – Тело является в двух видах: зачаточное и совершенное, – их можно сравнить с гусеницей и бабочкой. То, что мы называем «смертью», только болезненное превращение. Наше настоящее воплощение – незавершенное, подготовительное, временное. Будущее – окончательное, совершенное, бессмертное.

П. – Но превращения гусеницы мы знаем, они доступны непосредственному наблюдению.

В. – Нашему, да, – но не самой гусеницы. Материя, из которой состоит наше зачаточное тело, доступна органам этого тела; или, чтобы выразиться яснее, наши зачаточные органы приспособлены к материи, из которой состоит зачаточное тело, но не к той, которая образует тело законченное. Таким образом законченное тело ускользает от наших зачаточных чувств, и мы замечаем только оболочку, спадающую при смерти с внутренней формы, а не самое внутреннюю форму. Но тот, кто вступил в законченную жизнь, познает и оболочку, и внутреннюю форму.

П. – Вы часто говорили, что месмерическое состояние очень близко напоминает смерть. Как это понимать?

В. – Говоря, что месмерическое состояние напоминает смерть, я подразумеваю сходство его с законченной жизнью. Дело в том, что, когда я нахожусь в сомнамбулическом сне, органы моей зачаточной жизни перестают действовать, и я воспринимаю внешние впечатления прямо, без органов, при посредстве среды, которой буду пользоваться в окончательной, неорганизованной жизни.

П. – Неорганизованной?

В. – Да, при помощи органов личность сообщается только с известными родами и формами материи; остальные роды и формы остаются для них недоступными. Органы человека приспособлены к условиям его зачаточной жизни, – и только; но в окончательном существовании, не связанном с какой-либо организацией, ему становится доступным все – исключая воли Бога, то есть движения безчастичной материи. Вы получите довольно ясное понятие об окончательном теле, если я скажу, что оно представляет из себя сплошной мозг. Оно не таково, но это уподобление поможет вам составить представление о том, что оно есть в действительности. Светящееся тело возбуждает колебания в светоносном эфире. Эти последние возбуждают подобные же колебания в ретине глаза; эти, в свою очередь, в оптическом нерве. Оптический нерв сообщает их мозгу, мозг – бесчастичной материи, которая проникает его. Колебания последней – мысль. Вот путь, посредством которого душа в зачаточной жизни сообщается с внешним миром; и этот внешний мир сужен для зачаточной жизни особым свойством органов ее. Но в окончательной жизни без органов внешний мир сообщается со всем телом (которое, как я уже заметил, состоит из вещества, сходного с мозгом) без всяких других посредников, кроме эфира, несравненно более тонкого, чем светоносный эфир. И, в соответствии с вибрациями этого эфира, все тело вибрирует, приводя в движение проникающую его бесчастичную материю. Отсутствию особых органов должны мы приписать почти неограниченную восприимчивость окончательной жизни. Напротив, зачаточное существо стеснено своими органами, как птица клеткой.

П. – Вы говорите о зачаточных «существах». Разве есть какие-нибудь зачаточные мыслящие существа, кроме человека?

В. – Скопления разреженной материи в виде бесчисленных туманностей, планет, солнц и других небесных тел – не планет, не туманностей и не солнц – созданы, как pabulum для особых органов бесчисленного множества зачаточных существ. Все эти тела явились только потому, что существование зачаточной жизни, которая предшествует окончательной, необходимо. Все они населены различными породами зачаточных мыслящих существ, органы которых изменяются в связи с изменением условий обитания. По смерти, то есть после превращения, эти существа переходят к окончательной жизни – бессмертию, – познают все тайны мира, кроме одной; ничем не стеснены в своих действиях и проникают всюду только простою силой желания. Они обитают не на звездах, признаваемых нами за единственно реальные тела, для которых, по нашему наивному представлению, создано пространство, а в самом пространстве, – в бесконечности, действительная, существенная громадность которой поглощает призраки-звезды, – превращая их в вещи, не существующие для восприятия ангелов.

П. – Вы говорите, звезды созданы «только потому, что существование зачаточной жизни необходимо». К чему же оно?

В. – В неорганической жизни, как и в неорганической материи, вообще нет ничего, что могло бы нарушить действие простого единственного закона – божественной воли. Дабы могло явиться это нарушение, создана органическая жизнь и материя (грубая, сложная, подчиненная сложным законам).

П. – Но к чему же понадобилось это нарушение?

В. – Следствие ненарушенного закона – совершенство, правда – отрицательное счастье. Следствие закона нарушенного – несовершенство, заблуждение – положительное страдание. Благодаря многочисленности, сложности и грубости законов органической жизни и материи нарушение закона в известной степени достигается. Вследствие этого страдание, невозможное в неорганической жизни, становится возможным в жизни органической.

П. – Но зачем же было создавать возможность страданий?

В. – Все вещи являются хорошими или дурными в силу сравнения. Нетрудно доказать, что наслаждение существует только как противоположность страдания. Положительное наслаждение призрачно. Чтобы быть счастливым в каком-нибудь отношении, мы должны испытать соответственное страдание. Кто никогда не страдал, тот никогда не познает блаженства. Но так как в неорганической жизни не может быть страдания, то оно должно явиться в органической. Страдания первичной жизни на земле единственная основа блаженства окончательной жизни на небе.

П. – Все-таки для меня остается непонятной одна ваша фраза: «действительная существенная громадность бесконечности».

В. – Это потому, вероятно, что у вас нет отчетливого представления о том, что вы обозначаете термином «существенность». Это не качество, а чувство: восприятие мыслящими существами материи, приспособленной к их организации. Есть много вещей на земле, которые не существуют для жителей Венеры, – и много вещей, доступных зрению и осязанию жителя Венеры, которые превратились бы в ничто для нас. Но для существ неорганических – для ангелов – вся бесчастичная материя является субстанцией – то есть все, что мы называем «пространством», представляет самую реальную из реальностей, – тогда как звезды, благодаря именно тому, что составляет их реальность для нас, – ускользают от ангельских чувств.

Между тем как спящий слабым голосом произносил эти слова, я заметил на его лице странное выражение, которое несколько встревожило меня. Я тотчас разбудил его. Едва он очнулся, – радостная улыбка озарила его черты, – он упал на подушку и испустил дух. Минуту спустя тело его окоченело, как камень. Кожа была холодна как лед. Обыкновенно такое окоченение наступает не скоро после того, как Азраил наложил на больного свою руку. Неужели он говорил со мною, уже переселившись в царство теней?

Остров феи

Перевод с английского М. А. Энгельгардта

«Nullus enim locus sine genio est».

Servius[4]

«Музыка» – говорит Мармонтель[5] в своих «Contes moraux»[6], которые, точно в насмешку над их духом, упорно превращаются у наших переводчиков в «Нравоучительные рассказы», – «музыка единственный дар, наслаждающийся самим собою; все остальные нуждаются в обществе». Он смешивает здесь наслаждение, доставляемое сладкими звуками, со способностью творить их. Музыкальный дар, как и всякий другой, может доставлять полное наслаждение лишь в том случае, когда есть посторонние люди, которые могут оценить его; и так же, как всякий другой, он производит на душу действие, которым можно наслаждаться в уединении. Мысль, которую писатель не сумел выразить ясно, – или пожертвовал ясностью французской любви к игре слов, – без сомнения, вполне справедлива в том смысле, что высокая музыка может быть вполне оценена лишь тогда, когда мы слушаем ее одни. С такою мыслью согласится всякий, кто ценит лиру ради нее самой и ее духовного значения. Но есть и еще наслаждение у грешного человечества, быть может, одно-единственное, которое еще больше, чем музыка, связано с уединением. Я говорю о наслаждении, которое доставляют картины природы. Поистине, только тот может созерцать славу Господню на земле, кто созерцает ее в уединении. Для меня, по крайней мере, присутствие не только человеческой, но и всякой другой жизни, – кроме зеленых существ, в безмолвии произрастающих на земле – представляет пятно на картине, враждебное гению картины. Да, я люблю смотреть на темные долины, на серые скалы, на тихие воды с их безмолвной улыбкой; на леса, вздыхающие в беспокойном сне; на гордые вершины, которые смотрят вниз, подобно часовым на сторожевых постах, – я вижу во всем этом исполинские члены одного одушевленного и чувствующего целого, – того целого, чья форма (форма сферы) наиболее совершенная и всеобъемлющая из всех; чей путь лежит среди дружественных светил; чья кроткая рабыня – луна; чей властелин – солнце; чья жизнь – вечность; чья мысль – благо; чья отрада – знание; чьи судьбы теряются в бесконечности; чье представление о нас подобно нашему представлению об animalculae[7], заражающих наш мозг, – почему мы и считаем его, это целое, неодушевленным и грубо вещественным, таким же, каким должны считать нас animalculae.

Наши телескопы, наши математические исследования убеждают нас вопреки заблуждениям невежественной теологии, что пространство, а следовательно, и вместимость являются важным соображением в глазах всемогущего. Круги, по которым движутся светила, наиболее приспособлены для движений, без столкновения, возможно, большего числа тел. Формы этих тел именно таковы, чтобы в данном объеме заключать наибольшее количество материи, а поверхности их расположены так, что могут поместить на себе население более многочисленное, чем при всяком другом расположении. Бесконечность пространства не может служить доказательством против той мысли, что вместимость входила в расчеты божества; потому что бесконечное пространство наполнено бесконечной материей. И раз мы видим, что наделение материи жизнью представляет закон, – даже, насколько мы можем судить об этом, – руководящий закон деятельности Бога, – было бы нелогично воображать, что этот закон ограничивается областью мелочных явлений, где мы видим его ежедневно и не простирается на область величественного. Мы видим круг в кругу без конца, и все они вращаются вокруг отдаленного средоточья, божества; не можем ли мы по подобию предположить жизнь в жизни, меньшую в большей, и все – в духе Господнем. Короче сказать, мы безумно заблуждаемся, предполагая в своем тщеславии, что человек и его судьбы, настоящие и будущие, больше значат во вселенной, чем огромная «глыба праха», которую он обрабатывает и презирает, не признавая за ней души только потому, что не замечает ее проявлений[8].

Эти и им подобные мысли всегда придавали моим раздумьям, среди гор и лесов, на берегах рек и океана, окраску, которую будничный мир не преминет назвать сказочной. Я много раз странствовал среди таких картин, уходил далеко, часто в одиночестве, и наслаждение, которое я испытывал, бродя по глубоким туманным долинам или любуясь отражением неба в светлых водах озера, всегда усиливалось при мысли, что я брожу и любуюсь один. Какой болтливый француз[9] сказал, намекая на известное произведение Циммермана: «La solitude est une belle chose, mais il faut quelqu'un pour vous dire que la solitude est une belle chose?[10]» Замечание остроумное, но этой необходимости вовсе нет.

В одном из таких одиноких блужданий среди гор, нагроможденных друг на друга, и печальных рек, и угрюмых сонных прудов, я случайно наткнулся на речку с островком. Я забрел сюда в июне и бросился на траву под каким-то неизвестным мне благовонным кустарником, чтобы в дремоте любоваться видом. Я чувствовал, что именно так нужно рассматривать его, потому что на нем лежала печать сновидения, чего-то призрачного.

Со всех сторон, кроме западной, где солнце склонялось к закату, возвышались зеленеющие стены леса. Речка, круто завернув в своем течении, тотчас исчезала из виду; казалось, она не выходила из своей темницы и поглощалась на востоке густой зеленой листвой; тогда как с противоположной стороны (так, по крайней мере, представлялось мне, когда я лежал и смотрел вверх) безмолвно и беспрерывно, пышным потоком, струились в долину золотые и багряные волны с вечернего неба.

Почти в самой середине узкой расщелины, открывавшейся моему дремлющему взору, покоился на лоне реки круглый островок, одетый роскошною зеленью.

Берег до того сливался с своим отражением, что оба, казалось, висели в воздухе – и светлые воды так походили на зеркало, что невозможно было сказать, где кончается изумрудный дерн и где начинается хрустальное царство воды.

Я мог охватить одним взглядом восточную и западную оконечности острова и заметил странную разницу в их внешнем виде. Западный край казался лучезарным гаремом цветущей красоты. Он сиял и рдел, озаренный косыми лучами заходящего солнца, и смеялся своими пышными цветами. Нежная благоуханная травка была усеяна «царскими кудрями». Стройные, прямые, тонкие, изящные деревья, с светлой зеленью и пестрой, гладкой, блестящей корой напоминали о Востоке своей формой и листвой. На всем лежала печать жизни и радости и, хотя ни малейшее дыхание ветерка не шевелило недвижного воздуха, все казалось в движении благодаря мотылькам бесчисленным, которых можно было принять за крылатые цветы[11].

Другой, восточный, конец острова был погружен в черную тень. Все здесь было проникнуто мрачной, хотя прекрасной и тихой, скорбью. Темные деревья, в траурной одежде, казались скорбными торжественными призраками, говорившими о безвременной смерти и надгробной печали. Трава имела мрачную окраску кипариса, листья ее уныло поникли, разбросанные там и сям холмики, заросшие рутой и розмарином, казались могилами. Тени деревьев тяжело ложились на воду и исчезали в ней, окутывая мраком ее глубины. Мне грезилось, что каждая тень, по мере того как солнце спускалось все ниже и ниже, угрюмо отделялась от ствола, породившего ее, и поглощалась потоком, а на место ее тотчас же выступала новая.

Эта мысль, зародившись в моем воображении, возбуждала его все сильнее и сильнее, и я предался мечтам. «Если был когда-нибудь очарованный остров, – думал я, – так вот он передо мною. Здесь, в этом уголке, притаились немногие феи, уцелевшие от гибели, постигшей их племя. Не их ли эти зеленые могилы? Не расстаются ли они с своей легкой жизнью так же, как люди с своей? Или они разрушаются постепенно, возвращая Богу свое существование, капля за каплей, как эти деревья отдают воде тень за тенью, истощая мало-помалу свое существование? Между жизнью феи и смертью, которая поглощает жизнь, не такая ли же связь, как между разрушающимся деревом и водой, которая всасывает тени его, становясь от них все чернее и чернее?»

Пока я мечтал, с полузакрытыми глазами, а солнце быстро спускалось и крутящиеся струи вились вокруг острова, нанося на его грудь снежно-белые хлопья коры сикомор, в которых живое воображение могло бы увидеть все, что ему померещится; пока я мечтал, мне показалось, что одна из тех самых фей, о которых я думал, появилась на западной оконечности острова, медленно двигаясь из света в тьму. Она стояла в странном зыбком челноке, двигая его тенью весла. Пока ее озаряли лучи угасающего солнца, она казалась веселой, но грусть овладевала ею по мере того, как она погружалась в тьму. Она тихонько скользила по воде и наконец обогнула остров и снова появилась на освещенной стороне. «Круг, который только что свершила фея, – думал я, – годовой круг ее скоротечной жизни. Она пережила зиму и лето. Она годом ближе к смерти; я видел, как тень ее отделилась от нее, когда она вступила в темноту, отделилась и исчезла, поглощенная черными водами, которые стали еще чернее».

Снова появились челнок и фея, но на этот раз ее поза обнаруживала больше тревоги и беспокойства и меньше беспечной радости. Снова вступила она из света в тьму (которая сгущалась с минуты на минуту), и снова тень ее отделилась и исчезла в черном лоне вод. И каждый раз, как фея огибала остров (между тем как солнце уходило на покой) и появлялась у освещенного берега, лицо ее становилось все грустнее, все бледнее и призрачнее, и каждый раз, когда она вступала в тьму, тень ее отделялась и исчезала в черных водах. И наконец, когда солнце исчезло, фея – призрак прежней феи! – в последний раз погрузилась в черную тьму; и вышла ли когда-нибудь, – не знаю, потому что все оделось мраком и я не видел более ее волшебного лица.

Овальный портрет

Перевод с английского М. А. Энгельгардта

«Egli e vivo e parlerebtje se non osser-vasse la regola del silentio»[12].

(Надпись на итальянской картине св. Бруно)

Лихорадка моя была сильна и упорна. Я перепробовал все средства, какие только можно было достать в дикой области Апеннин, и все без успеха. Мой слуга и единственный помощник в уединенном замке был слишком нервен и неловок, чтобы пустить мне кровь, которой, правда, я и без того немало потерял в схватке с бандитами. Не мог я также послать его за помощью. Наконец я вспомнил о небольшом запасе опиума, который хранился у меня вместе с табаком: в Константинополе я привык курить табак с этим зельем. Педро подал мне ящик. Я отыскал в нем опиум. Но тут возникло затруднение: я не знал, сколько его отделить на прием. При курении количество было безразлично. Обыкновенно я наполнял трубку наполовину табаком, наполовину опиумом, перемешивал и, случалось, выкуривал всю эту смесь, не испытывая никакого особенного действия. Случалось и так, что, выкурив две трети, я замечал признаки умственного расстройства, которые заставляли меня бросать трубку. Во всяком случае, действие опиума проявлялось так постепенно, что не представляло серьезной опасности. Теперь случай был совсем другой. Я никогда еще не принимал опиума внутрь. Мне случалось прибегать к лаудануму и морфию, и относительно этих средств я бы не стал колебаться. Но с употреблением опиума я вовсе не был знаком. Педро знал об этом не больше меня, так что приходилось действовать наудачу. Впрочем, я не долго колебался, решившись принимать постепенно. «На первый раз, – думал я, – приму очень маленькую дозу. Если она не подействует, буду повторять до тех пор, пока не уменьшится лихорадка или не явится благодетельный сон, который был крайне необходим для меня, но уже целую неделю бежал от моих взволнованных чувств». Без сомнения, это самое волнение – смутный бред, уже овладевший мною, – помешало мне уразуметь нелепость моего намерения устанавливать большие или малые дозы, не имея никакого масштаба для сравнения. Мне и в голову не приходило, что доза чистого опиума, которую я считаю ничтожной, на самом деле может быть огромной. Напротив, я хорошо помню, что с полной уверенностью определил количество, необходимое для первого приема, сравнивая его с целым куском опиума, находившимся в моем распоряжении. Порция, которую я проглотил без всяких опасений, представляла очень малую часть всего куска, находившегося в моих руках.

Замок, в который мой слуга решился вломиться силой, лишь бы не оставить меня, раненного, под открытым небом, был одной из тех угрюмых и величавых громад, которые бог знает сколько веков хмурятся среди Апеннин, не только в воображении мистрисс Рэдклиф[13], но и в действительности. По-видимому, он был покинут хозяевами очень недавно и только на время. Мы выбрали комнату поменьше и попроще в отдаленной башенке. Обстановка ее была богатая, но ветхая и старинная. Стены были увешаны коврами, разнообразными воинскими доспехами и современными картинами в богатых золотых рамах. Эти картины, висевшие не только на открытых стенах, но и по всем закоулкам, созданным причудливой архитектурой здания, возбуждали во мне глубокое любопытство, быть может, навеянное начинающимся бредом, так что я велел Педро закрыть тяжелые ставни (ночь уже наступила), зажечь свечи в высоком канделябре, стоявшем подле кровати, и отдернуть черный бархатный полог с бахромой, закрывавший постель. Я рассчитывал, что если мне не удастся уснуть, то буду, по крайней мере, рассматривать картины и читать их описания в маленьком томике, который оказался на подушке.

Долго, долго читал я – и пристально, благоговейно рассматривал. Часы летели быстрой и чудной чредой – наступила полночь. Положение канделябра казалось мне неудобным, и, не желая будить уснувшего слугу, я с усилием вытянул руку и переставил его так, чтобы свет ярче освещал книгу.

Но эта перестановка произвела совершенно неожиданное действие. Лучи многочисленных свечей (их было действительно много) упали в нишу, которая до тех пор была окутана густою тенью от одного из столбов кровати. Я увидел ярко освещенную картину, которой не замечал раньше. То был портрет молодой девушки в первом расцвете пробудившейся женственности. Я бегло взглянул на картину и закрыл глаза. Почему, я и сам не понял в первую минуту. Но пока мои ресницы еще оставались опущенными, я стал обдумывать, почему я опустил их. Это было невольное движение с целью выиграть время для размышления, удостовериться, что зрение не обмануло меня, унять и обуздать фантазию более надежным и трезвым наблюдением. Спустя несколько мгновений я снова устремил на картину пристальный взгляд.

Теперь я не мог сомневаться, что вижу ясно и не обманываюсь, потому что первая вспышка свечей, озарившая картину, по-видимому, рассеяла сонное оцепенение, овладевшее моими чувствами, и разом вернула меня к действительной жизни.

Как я уже сказал, то был портрет молодой девушки: голова и плечи, в виньеточном стиле, говоря технически, напоминавшем стиль головок Селли[14]. Руки, грудь и даже кончики золотистых волос незаметно сливались с неопределенной, но глубокой тенью, составлявшею фон картины. Овальная вызолоченная рамка была украшена филигранной работой в мавританском стиле. Живопись представляла верх совершенства. Но не образцовое исполнение, не божественная прелесть лица потрясли меня так внезапно и так могущественно.

Менее всего мог я допустить, чтобы моя фантазия, пробудившаяся от полудремоты, приняла это лицо за живое. Я сразу увидел, что особенности рисунка, стиля, рамы должны были уничтожить подобную идею в миг возникновения, не допуская даже мимолетного самообмана. Упорно раздумывая об этом, я провел, быть может, около часа, полусидя-полулежа, не сводя глаз с портрета. Наконец, насытившись тайной художественного действия, я откинулся на постель. Я убедился, что очарование картины заключалось в совершенной жизненности выражения, которое в первую минуту поразило меня, а потом смутило, подавило и ужаснуло. С глубоким и благоговейным страхом я поставил канделябр на прежнее место. Устранив, таким образом, причину моего волнения, я торопливо перелистал томик с описаниями картин. Отыскав номер, под которым значился овальный портрет, я прочел следующие странные загадочные строки: «Она была девушка редкой красоты и столь же веселая, как прекрасная. В недобрый час увидела она, полюбила и сделалась женой художника. Он – страстный, прилежный, суровый и уже нашедший невесту в своем искусстве, а она – девушка редкой красоты, столь же веселая, сколько прекрасная; вся – радость и смех; резвая, как молодая лань, полная любви и ласки ко всему, ненавидевшая только свою соперницу – Искусство; пугавшаяся только палитры, кистей и других досадных инструментов, отнимавших у нее возлюбленного. Ужасным ударом было для новобрачной услышать, что художник желает снять портрет даже с своей молодой жены. Но она была кротка и послушна и покорно сидела целые недели в высокой темной башне, где свет только сверху струился на бледное полотно. Он же, художник, вложил всю свою душу в это произведение, которое подвигалось вперед с часу на час, со дня на день. Он был страстный, дикий и своенравный человек, поглощенный своими грезами; и не хотел он видеть, что свет, так зловеще озарявший уединенную башню, губил здоровье и душу его молодой жены, что она таяла на глазах всех, и только он один не замечал этого. Но она улыбалась и не хотела жаловаться, так как видела, что художник (который пользовался высокой славой) находил лихорадочное и жгучее наслаждение в своей работе и дни и ночи трудился над портретом той, которая так любила его и все-таки томилась и чахла со дня на день. И правда, те, кто видел портрет, говорили вполголоса о чудесном сходстве и находили в нем доказательство не только таланта художника, но и его глубокой любви к той, которую писал он с таким совершенством изумительным. Но, когда работа уже близилась к концу, в башню перестали пускать посторонних, потому что художник предавался работе с безумным увлечением и почти не отводил глаз от полотна, не глядел даже на лицо жены. И не хотел он видеть, что краски, которые он набрасывал на полотно, сбегали с лица той, которая сидела подле него. И когда прошло много недель и оставалось только довершить картину, тронув кистью рот и глаза, дух молодой женщины снова вспыхнул, как пламя угасающей лампады. И вот последний мазок сделан, последний штрих положен, и на мгновение художник остановился, очарованный своим творением, но в ту же минуту, еще не отрывая глаз от портрета, затрепетал, побледнел и ужаснулся, воскликнув громким голосом: «Да это сама жизнь! – быстро обернулся, чтобы взглянуть на свою возлюбленную, – она была мертва!»

Маска Красной Смерти

Перевод с английского М. А. Энгельгардта

«Красная Смерть» давно уже опустошала страну. Не бывало еще моровой язвы, столь отвратительной и роковой. Кровь была ее знаменем и печатью – ужасный багрянец крови. Острая боль, внезапное головокружение, – затем кровавый пот изо всех пор и разложение тела. Багровые пятна на теле, а в особенности на лице, были печатью отвержения, которая лишала жертву всякой помощи и участия со стороны ближних; болезнь наступала, развивалась и заканчивалась в какие-нибудь полчаса.

Но принц Просперо был счастлив, отважен и изобретателен. Когда язва наполовину опустошила его владения, он собрал вокруг себя тысячу храбрых и беспечных друзей, придворных кавалеров и дам и вместе с ними затворился от мира в одном из своих укрепленных аббатств. Это было огромное и великолепное здание, выстроенное по странному, но величественному плану самого принца. Высокая крепкая стена с железными воротами окружала его. Вступив в замок, придворные тотчас же взялись за паяльники и крепкие молотки и наглухо запаяли все засовы. Они решились уничтожить всякую возможность отчаянного вторжения извне или безумной попытки к выходу из замка. Аббатство было в изобилии снабжено припасами. Благодаря этим предосторожностям придворные могли смеяться над чумой. Пусть внешний мир сам о себе заботится. В такое время было бы безумием размышлять и горевать. Принц запасся всеми средствами к увеселениям. Не было недостатка в шутах, импровизаторах, танцовщицах, музыкантах, красавицах, вине. Все это и безопасность соединились в замке. Снаружи свирепствовала «Красная Смерть».

В конце пятого или шестого месяца этой замкнутой жизни, когда чума свирепствовала с небывалым бешенством, принц Просперо устроил для своих друзей маскарад, обставленный с неслыханным великолепием.

Роскошную сцену представлял маскарад. Но сначала позвольте мне описать залы, в которых он происходил. Их было семь, – царственная анфилада! Во многих дворцах подобные анфилады устраиваются в один ряд, так что, когда распахнутся двери, весь ряд можно окинуть одним взглядом. Здесь было совершенно иное, как и следовало ожидать от принца с его пристрастием к необычайному. Комнаты расположены были так неправильно, что нельзя было окинуть взглядом более одной зараз. Через каждые двадцать или тридцать ярдов – крутой поворот, и при каждом повороте – новое зрелище. Направо и налево, в середине каждой стены, высокое и узкое готическое окно выходило в крытый коридор, окаймлявший анфиладу по всей длине ее. Разноцветные стекла этих окон согласовались с преобладающей окраской убранства каждой залы. Например, зала на восточном конце здания была обита голубым, и стекла были ярко-голубого цвета. Во второй зале, с пурпурными коврами и завесами, стекла были тоже пурпурные. В третьей, зеленой, – зеленые. Четвертая, оранжевая, освещалась желтыми окнами, пятая – белыми, шестая – фиолетовыми. Седьмая зала убрана была черными бархатными завесами, одевавшими потолок, стены и ниспадавшими тяжелыми складками на такой же черный ковер. Но здесь цвет стекол не соответствовал убранству. Он был ярко-красный, – цвета крови. Ни в одной из семи зал нельзя было заметить люстры или канделябра среди множества золотых украшений, рассеянных повсюду, свешивавшихся с потолков. Во всей анфиладе не было ни одной лампы или свечи; но в окаймлявшем ее коридоре против каждого окна возвышался тяжелый треножник, на котором пылал огонь, ярко озарявший залы сквозь цветные стекла. Это производило поразительный фантастический эффект. Но в западной, черной, комнате костер, струивший потоки света сквозь кроваво-красные окна, производил такое зловещее впечатление и придавал лицам присутствовавших такое дикое выражение, что лишь немногие решались входить в эту комнату.

В этой же зале стояли у западной стены огромные часы из черного дерева. Маятник качался взад и вперед с глухим, унылым, однообразным звуком, а когда минутная стрелка делала полный круг и часы начинали бить, из медных легких машины вылетал чистый, громкий звук, необыкновенно певучий, но такой странный и сильный, что музыканты в оркестре останавливались, танцоры прекращали танец; смущение овладевало веселой компанией, и, пока раздавался бой, самые беспечные бледнели, а старейшие и благоразумнейшие проводили рукой по лбу, точно отгоняя смутную мысль или грезу. Но бой замолкал, и веселье снова охватывало всех. Музыканты переглядывались с улыбкой, как бы сами смеясь над своей глупою тревогою и шепотом обещали друг другу, что следующий бой не произведет на них такого впечатления. И снова, по прошествии шестидесяти минут (что составляет три тысячи шестьсот секунд быстролетного времени), раздавался бой часов, и снова смущение, дрожь и задумчивость овладевали собранием.

При всем том праздник казался веселым и великолепным. Вкусы герцога отличались странностью. Он был тонким знатоком красок и эффектов. Но презирал условные decora. Планы его были смелы и дерзки, замыслы полны великолепием варварским. Иные сочли бы его сумасшедшим, но его приближенные чувствовали, что это не так. Необходимо было видеть, слышать и знать его лично, чтобы быть уверену в этом.

Он сам распоряжался убранством семи зал для этой величественной fete; по его же указаниям были сшиты костюмы. Понятно, что они отличались причудливостью. Много тут было блеска, пышности, оригинального и фантастического, – что впоследствии можно было видеть в «Эрнани»[15]. Были причудливые фигуры, в роде арабесок, с нелепо вывороченными членами и придатками. Были безумные фантастические привидения, подобные грезам сумасшедшего. Было много прекрасного, много щегольского, много bizarre; было кое-что страшное и немало отвратительного. Толпы призраков сновали по залам, мелькали и корчились, меняя оттенок, смотря по зале, и дикая музыка оркестра казалась отголоском их шагов. Время от времени раздается бой часов в бархатной зале, и на мгновение все стихает, и воцаряется безмолвие. Призраки застывают в оцепенении. Но замирают отголоски последнего удара – и легкий смех напутствует их; и снова гремит музыка, привидения оживают и реют туда и сюда, озаренные пламенем костров, льющих потоки света сквозь разноцветные стекла. Но в самую западную из семи зал никто из ряженых не смеет войти, потому что ночь надвигается, и багровый свет льется сквозь кроваво-красные окна на зловещие траурные стены, и глухой голос часов слишком торжественно отдается в ушах того, кто ступает по черному ковру.

Зато в остальных залах кипела жизнь. Праздник был в полном разгаре, когда часы начали бить полночь. Опять, как и раньше, музыка смолкла, танцоры остановились, и наступила зловещая тишина. Теперь часы били двенадцать, и, может быть, потому, что бой продолжался дольше, чем прежде, – сильнее задумались наиболее серьезные из присутствовавших. Быть может, по той же причине, прежде чем замер в безмолвии последний отголосок последнего удара, многие в толпе успели заметить присутствие маски, которая раньше не привлекала ничьего внимания. Слух о появлении нового лица быстро распространился: сначала шепотом, потом послышался гул и ропот удивления, негодования, – наконец, страха, ужаса и отвращения.

В таком фантастическом сборище появление обыкновенной маски не могло бы возбудить удивления. В эту ночь маскарадная свобода была почти неограниченна; но вновь появившаяся маска переступала границы того снисходительного приличия, которую признавал даже принц. В сердце самых беспечных таятся струны, до которых нельзя дотрагиваться. Самые отчаянные головы, для которых нет ничего святого, не решатся шутить над иными вещами. По-видимому, все общество почувствовало, что наряд и поведение незнакомца неостроумны и неуместны. Это была высокая тощая фигура, с ног до головы одетая в саван. Маска, скрывавшая лицо, до того походила на окоченевшее лицо трупа, что самый пристальный взор затруднился бы обнаружить подделку. Все бы это ничего; обезумевшее от разгула общество, быть может, одобрило бы даже такую выходку. Но ряженый зашел дальше, олицетворив образ «Красной Смерти». Одежда его была испачкана кровью, на широком лбу и по всему лицу выступали ужасные багровые пятна.

Когда принц Просперо увидел привидение, которое прогуливалось взад и вперед среди танцующих медленным и торжественным шагом, точно желая лучше выдержать роль свою, – он содрогнулся от ужаса и отвращения, но тотчас затем лицо его побагровело от гнева.

– Кто смеет, – спросил он хриплым голосом у окружающих, – кто смеет оскорблять нас такой богохульной насмешкой? Схватите его и сорвите маску, чтобы мы знали, кого повесить на восходе солнца на стене замка.

В эту минуту принц Просперо находился в восточной, или голубой, зале. Слова громко и звучно отдались по всем семи залам, потому что принц был высокий и сильный мужчина, а музыка умолкла по мановению руки его.

Принц Просперо стоял в голубой зале, окруженный толпой побледневших придворных. Слова его вызвали легкое движение, казалось, толпа хотела броситься на неизвестного, который в эту минуту находился в двух шагах от нее и спокойными твердыми шагами приближался к принцу. Но под влиянием неизъяснимой робости, внушенной безумным поведением ряженого, никто не осмелился наложить на него руку, так что он свободно прошел мимо принца и тем же мерным торжественным шагом продолжал свой путь среди расступавшейся толпы из голубой залы в пурпурную, из пурпурной в зеленую, из зеленой в оранжевую, потом в белую, наконец в фиолетовую. До сих пор никто не решился остановить его, но тут принц Просперо, обезумев от бешенства и стыдясь своей минутной трусости, бросился за ним через все шесть зал, один, потому что все остальные были скованы смертельным ужасом. Он потрясал обнаженной шпагой и находился уже в трех или четырех шагах от незнакомца, когда тот, достигнув конца фиолетовой залы, внезапно обернулся и встретил лицом к лицу своего врага. Раздался пронзительный крик, и шпага, блеснув в воздухе, упала на траурный ковер, на котором мгновение спустя лежал бездыханный принц Просперо. Тогда, с диким мужеством отчаяния, толпа гуляк ринулась в черную залу и, схватив незнакомца, высокая фигура которого стояла прямо и неподвижно в тени огромных часов, – замерла от невыразимого ужаса, не найдя под могильной одеждой и маской трупа никакой осязаемой формы.

Тогда-то для всех стало очевидно присутствие «Красной Смерти». Она подкралась, как вор, ночью; и гуляки падали один за другим в залитых кровью палатах, где кипела их оргия; и жизнь эбеновых часов иссякла с жизнью последнего из веселых собутыльников; и тьма, разрушение и «Красная Смерть» воцарились здесь невозбранно и безгранично.

Герберт Джордж Уэллс

Дверь в стене

Перевод с английского Е. Пучковой

I

Однажды вечером, чуть менее трех месяцев назад, Лайонел Уоллес поведал мне в задушевной беседе историю про «дверь в стене». И поскольку он вел рассказ от первого лица, я тогда не усомнился в правдивости его слов.

Он говорил так простодушно и с такой искренней убежденностью, что трудно было ему не поверить. Но на следующий день, когда я проснулся утром в своей квартире, в будничной обстановке привычной реальности, и, лежа в постели, стал перебирать в памяти подробности рассказанной Уоллесом истории, мое отношение к ней изменилось. Лишенная чарующего обаяния его неспешного, проникновенного голоса и призрачного полумрака комнаты, в котором под мягким светом затененной абажуром лампы и сам Уоллес, и все вокруг было словно окутано тайной; без торжественного убранства вечерней трапезы с ее изысканными десертами и напитками в искрящихся бокалах; без всего того, что создавало атмосферу яркого, уютного мирка, далекого от повседневности, история Уоллеса показалась мне совершенно невероятной.

– Да он все придумал! – воскликнул я. – Но как же здорово у него это получилось! Вот уж от кого я ничего такого не ожидал!

Сидя в постели и попивая мелкими глотками свой утренний чай, я поймал себя на том, что пытаюсь понять, почему накануне вечером принял нереальную выдумку за правду, и предположил, что рассказ Уоллеса был проникнут по-настоящему волнующими чувствами, которые каким-то образом выражали, проявляли, внушали (не могу подобрать нужного слова) впечатления того, кто на самом деле пережил все это, ибо в противном случае подобные ощущения невозможно было бы передать.

Впрочем, теперь необходимость в такого рода объяснениях отпала. Сомнений больше нет. Я вновь, как и когда впервые слушал эту историю, абсолютно уверен, что Уоллес всеми силами старался приоткрыть мне некую тайну. Но понимал ли он, что же в действительности произошло, или только думал, что понимает, обладал ли каким-то редким драгоценным даром или стал жертвой игры воображения, не берусь судить. Даже обстоятельства его смерти, окончательно развеявшие мои сомнения, не прояснили этого. Так что пусть читатель делает выводы сам!

Я уже не помню, какое мое случайное критическое замечание спровоцировало этого сдержанного человека на откровенность. Полагаю, он просто пытался защититься от обвинения в слабости и ненадежности, когда, в связи с одним крупным общественным движением, я упрекнул его в том, что он разочаровал меня. И тут Уоллес вдруг доверительно сказал:

– Понимаешь, я словно зациклился на собственных мыслях… ни на чем другом не могу сосредоточиться…

На какое-то время он замолчал, гипнотизируя пепел своей сигары, а потом продолжил:

– Знаю, я не оправдал ожиданий… Дело в том, что я ощущаю постоянное преследование – и речь не о привидениях или галлюцинациях, – но, Редмонд, это так странно, что и передать не могу. Меня неотступно что-то преследует, мучает, наполняет тоской, омрачает мою жизнь.

Он сделал паузу, поддавшись свойственной англичанам застенчивости, которая нередко овладевает нами, когда приходится говорить о чем-нибудь трогательном, печальном или прекрасном.

– Ты ведь окончил колледж Святого Ательстана[16]? – вдруг задал он риторический вопрос, совсем некстати, как показалось в тот момент. – Что ж…

И он снова умолк. А потом, сначала запинаясь, но постепенно обретая уверенность, поведал мне свою тайну, неотступные воспоминания о которой были связаны с неземной красотой и блаженством, пробуждавшими в его сердце ненасытное томление, отчего мирская жизнь со всеми ее прелестями стала казаться ему унылой, скучной и пустой.

Теперь, когда я владею ключом к этой тайне, мне кажется, что и прежде все было написано у него на лице. Есть у меня одна фотография, подтверждающая это особенно наглядно, ибо фотографу удалось запечатлеть до странности отрешенный взгляд Лайонела. А еще вспоминаются слова женщины, очень любившей его: «Внезапно, – рассказывала она, – он теряет всякий интерес к окружающему миру. И просто забывает о вашем существовании. Его ничего не волнует, ему ни до чего нет дела, в том числе и до вас, хотя вы находитесь рядом с ним…»

Однако подобное происходило с Уоллесом отнюдь не всегда, и, если ему удавалось задержать на чем-то свое внимание, он добивался исключительных успехов, коих в его карьере – целая россыпь. Он давно превзошел меня, став «птицей высокого полета» и заметной фигурой в обществе, о чем я мог только мечтать. Но и это – не главное. Поговаривают, что, будь он жив, непременно получил бы очень ответственный пост и скорее всего вошел бы в состав нового кабинета, а ведь ему не было еще и сорока лет. В учебе он всегда опережал меня, причем даже не прилагая особых усилий – это получалось у него как бы само собой. Почти все школьные годы мы провели вместе в колледже Святого Ательстана в Восточном Кенсингтоне. В начале обучения наши познания были примерно на одном уровне, но к моменту окончания колледжа он оставил меня далеко позади, поражая всех блестящей эрудицией и всесторонней образованностью, при том что и я добился вполне неплохих результатов. Именно в школе я впервые услышал о «двери в стене», о которой вторично Уоллес рассказал мне всего за месяц до своей смерти.

Для самого Уоллеса «дверь в стене» была реальной дверью, ведущей в мир вечных ценностей, скрытый за реальной стеной. Теперь я в этом совершенно уверен.

О таинственном мире, навсегда изменившем его жизнь, он узнал еще ребенком, в возрасте пяти-шести лет. Помню, как, неторопливо начав свою исповедь, он с очень серьезным видом пытался восстановить в памяти, когда именно это произошло.

– Там был дикий виноград, – говорил он. – Багряные лианы, освещенные янтарным полуденным солнцем, ярко выделялись на фоне белой стены. Почему это отчетливо запечатлелось в моем сознании, уже и не скажу – слишком много лет прошло. А еще там на чистом тротуаре перед зеленой дверью лежали листья конского каштана: они были одновременно и желтые и зеленые, но не бурые и не грязные, понимаешь – вероятно, совсем недавно опали. Значит, стоял октябрь. Я каждый год наблюдаю, как осыпается листва конского каштана, так что могу точно это определить. Если не ошибаюсь, мне в то время было пять лет и четыре месяца.

По словам Уоллеса, уже тогда он отличался от своих сверстников – рано научился говорить, проявлял не свойственное детям благоразумие и, по мнению окружающих, вел себя «совсем как взрослый». Будучи не по годам развитым ребенком, он уже в этом возрасте пользовался такой свободой, какую большинство детей получают, в лучшем случае, в семь-восемь лет. Мать Уоллеса умерла при родах, и он рос под присмотром не слишком бдительной и строгой бонны-воспитательницы. Его отец – суровый, поглощенный своими делами адвокат – уделял сыну мало внимания, но был убежден, что мальчика ждет великое будущее. А самому Лайонелу, как я думаю, несмотря на всю его одаренность, жизнь казалась немного серой и скучной. И однажды он пошел погулять, направившись куда глаза глядят.

Как ему удалось улизнуть из дома и по каким улицам Восточного Кенсингтона он бродил, Уоллес не помнил. С течением времени это выветрилось из памяти. Но белая стена и зеленая дверь отпечатались в сознании необычайно ярко.

Как следует из его воспоминаний о том далеком дне, при первом же взгляде на зеленую дверь он ощутил необъяснимое желание открыть ее и войти, она буквально притягивала его к себе.

Вместе с тем он был убежден, что поддаваться этому влечению неразумно либо неправильно – ему не удалось точно определить, что именно. И еще – Уоллес особо отметил сей любопытный факт – он с самого начала знал, если, конечно, память не подшутила над ним, что дверь не заперта и он может войти в нее в любой момент, как только решится. Я так и вижу маленького мальчика, который топчется перед дверью в стене, то приближаясь к ней, то отступая назад. И совершенно непостижимо почему, но Лайонел был уверен, что отец очень рассердится, если он войдет в эту дверь.

Уоллес подробно описал мне свое состояние в тот момент. Охваченный сомнениями, он прошел мимо двери, потом сунул руки в карманы, по-мальчишески свистнул, дабы скрыть неуверенность, и с независимым видом зашагал вдоль стены. Когда стена закончилась, рассказывал он, его взору предстал ряд убогих грязных лавчонок, особенно запомнились ему мастерские водопроводчика и маляра, вокруг которых повсюду валялись в беспорядке пыльные глиняные трубы, листы свинца, круглые краны, каталоги с образцами обоев и жестянки с эмалью. Он стоял, делая вид, будто рассматривает все это, хотя на самом деле страстно желал вернуться к зеленой двери.

А затем, вспоминал Уоллес, поток эмоций нахлынул на него, и, пока нерешительность снова не овладела им, он помчался к вожделенной двери, толкнул ее вытянутой вперед рукой и вступил в неведомый мир, оставив привычную реальность по другую сторону двери, которая тут же захлопнулась за ним. Вот так, в один миг он очутился в таинственном саду, с тех пор не дававшем ему покоя всю его жизнь.

Уоллес с трудом подбирал слова, пытаясь передать свои впечатления от этого сада.

– Воздух там был невыразимо пьянящим, что давало ощущение легкости, счастья и благополучия. Казалось, будто сад нарисован акварелью – такими чистыми, нежными, изысканными и светящимися красками он ласкал взор. Стоило только попасть туда, и тебя сразу захлестывала безграничная радость, какая в нашем мире даруется людям лишь в редкие мгновения безоблачной юности. Там все было прекрасно…

Уоллес задумался, потом продолжил свой рассказ.

– Веришь ли… – произнес он с легким сомнением в голосе и на миг замолчал, словно выдерживая паузу перед тем, как сообщить нечто совершенно невероятное. – Там были две огромные пантеры… Да, две бархатистые пятнистые пантеры. И я их не испугался. Они играли с мячом на длинной широкой аллее, окаймленной с обеих сторон мраморными бордюрами и клумбами с цветами. Одна из пантер подняла голову и направилась ко мне, глядя на меня, как показалось, с любопытством. Подойдя, она нежно потерлась своим мягким круглым ухом о мою протянутую к ней ручонку и заурчала. Говорю тебе, это был зачарованный сад. Я знаю… Какого он размера? О! Он простирался во все стороны, и его границы терялись где-то за горизонтом. Вроде бы вдалеке виднелись холмы. Бог знает, куда вдруг подевался Восточный Кенсингтон. И почему-то у меня было чувство, будто я вернулся домой.

Знаешь, в ту же секунду, как дверь захлопнулась за мной, я сразу забыл дорогу, усыпанную опавшими листьями каштана, с ее экипажами и повозками торговцев; забыл о дисциплине и повиновении; забыл о своих сомнениях и страхах; забыл об осторожности; забыл знакомую реальность обычной жизни. В одно мгновение я стал самым веселым и счастливым мальчишкой на свете – в том, другом мире. А мир этот был действительно совсем другим: озаренный теплым, мягким светом, он поражал сочностью и насыщенностью красок; тихая ясная радость искрилась в воздухе; в небесной синеве плыли легкие, пронизанные солнцем облака. Длинная широкая аллея манила меня, словно приглашая идти вперед; по обеим ее сторонам росли великолепные цветы, которые, хотя за ними никто не ухаживал, выглядели бесподобно, и я не заметил ни одного сорняка. Рядом со мной шли две большие пантеры.

Я не испытывал страха, когда погрузил свои маленькие пальчики в густой мягкий мех, лаская их круглые уши и почесывая особо чувствительные места за ушами, и всю дорогу беззаботно играл с ними, а они будто приветствовали меня, всем своим видом показывая, что здесь мой дом. Да и сам я был охвачен радостным чувством долгожданного возвращения домой. И когда через некоторое время на аллее появилась высокая светловолосая девушка, которая с улыбкой пошла мне навстречу и сказала: «Вот и ты!», а потом подняла меня, поцеловала, опустила на землю и, взяв за руку, повела за собой, – я ничуть не удивился, ибо с радостью сознавал, что иначе и быть не могло. Все в этом зачарованном саду словно напоминало мне о счастливых моментах моей жизни, которые я каким-то странным образом пропустил. По широким красным ступеням, едва различимым в зарослях дельфиниума, мы поднялись к просторной аллее, лежащей в тени высоких старых деревьев. Знаешь, вдоль этой аллеи, среди багряных обветренных стволов, высились мраморные памятники и статуи, а рядом бродили ручные, очень ласковые белые голуби.

Периодически поглядывая сверху вниз, моя спутница вела меня по аллее. Я до сих пор не забыл милые черты ее доброго лица с тонко очерченным подбородком. Тихим, задушевным голосом она задавала мне вопросы и рассказывала что-то, без сомнения, очень приятное, но, что именно, хоть убей, не помню… Некоторое время спустя маленькая обезьянка-капуцин, очень чистенькая, с шерсткой цвета лесного ореха и дружелюбными карими глазами, спустилась к нам с дерева и побежала рядом со мной, беззастенчиво разглядывая меня снизу и скаля зубы, а потом прыгнула мне на плечо. И, преисполненные счастьем, мы возобновили свой путь.

Уоллес замолчал.

– Продолжай, – попросил я.

– Мне вспоминаются всякие мелочи. Например, по дороге я обратил внимание на погруженного в размышления старика, который сидел прямо на земле среди благородных лавров. Затем мы миновали удивительно пеструю поляну, облюбованную длиннохвостыми попугаями, и вдоль широкой тенистой колоннады вышли к роскошному дворцу с великолепными фонтанами и множеством необычайно красивых вещей. Казалось, что в этом месте сбываются все мечты. Я встретил там много людей – кого-то помню хорошо, кого-то смутно, но все они были прекрасны и добры. Каким-то образом, не знаю как, я сразу почувствовал, что дорог им и они рады меня видеть, а их ласковые прикосновения и приветливые, сияющие любовью взгляды пробуждали во мне неподдельное счастье. Да…

Он ненадолго задумался.

– Я нашел там друзей. Это очень радовало меня, потому что прежде я был одиноким мальчиком. Во дворе, где стояли солнечные часы, обрамленные цветами, а трава напоминала ровный зеленый ковер, мы играли в чудесные игры, которые сблизили нас. Странно, но это не запечатлелось в моей памяти. Я совсем не помню, в какие игры мы играли. И никогда не помнил. Впоследствии, еще в детские годы, временами доводя себя до слез, я часами копался в своих воспоминаниях, пытаясь понять, в чем заключалось то счастье, что дарили эти игры. Мне хотелось снова сыграть в них у себя в комнате. Но нет!.. Все, что я мог вспомнить, – это ощущение счастья и облик двух моих постоянных товарищей по играм.

Как-то раз появилась строгая темноволосая женщина с хмурым бледным лицом и мечтательными глазами, в длинном светло-пурпурном одеянии и с книгой в руках. Она сделала мне знак следовать за ней и повела меня в галерею над залом. Мои новые друзья не хотели расставаться со мной, они сразу перестали играть и стояли, глядя, как меня уводят. «Возвращайся к нам! – кричали они вдогонку. – Возвращайся скорей!» Я поднял глаза на женщину, но она не обращала на крики моих товарищей ни малейшего внимания. Ее лицо было абсолютно спокойным и серьезным. Мы подошли к скамье на галерее. Я встал рядом с женщиной, готовый заглянуть в книгу, которую она держала на коленях. Книга распахнулась. Женщина показывала мне, а я в изумлении смотрел: на оживших страницах я увидел самого себя. Это была история обо мне, обо всем, что случилось со мной со дня моего рождения.

И что самое удивительное – в книге были не нарисованные картинки, а настоящая жизнь, понимаешь?

Уоллес надолго умолк, в его глазах, устремленных на меня, сквозило сомнение.

– Понимаю, – сказал я, – продолжай.

– Да, настоящая жизнь, поверь. Реальность, в которой были все, кому там надлежало быть: люди двигались, события следовали одно за другим – моя дорогая матушка, чей образ я помнил уже довольно смутно; отец, как всегда непреклонный и суровый; слуги, детская, знакомая домашняя утварь. Затем парадный вход и оживленные улицы с их броуновским движением. Я смотрел, изумляясь, периодически с недоумением заглядывал в лицо женщины и снова переворачивал страницы, что-то пропуская, чтобы увидеть в этой волшебной книге как можно больше и еще больше, а вот наконец и я сам в тот момент, когда топтался в нерешительности перед зеленой дверью в белой стене, и на меня опять нахлынули те же ощущения страха и внутренней борьбы.

«А что потом?» – взволнованно крикнул я и хотел перевернуть страницу, но строгая женщина остановила меня, накрыв мою маленькую ручку своей ладонью.

«Что дальше?» – настаивал я, изо всех моих детских сил пытаясь освободиться от ее пальцев. И когда она уступила и страница перевернулась, женщина тихо, как призрак, склонилась надо мной и поцеловала меня в лоб.

Но на этой странице не оказалось ни зачарованного сада, ни пантер, ни девушки, которая вела меня за руку, ни моих товарищей по играм, так не хотевших меня отпускать. Я увидел длинную серую улицу Западного Кенсингтона, окрашенную в унылые тона послеполуденных часов, когда уже приближаются сумерки, но еще не зажгли фонари. И там был я – маленькая жалкая фигурка: я плакал навзрыд, не в силах сдержать слезы, плакал, потому что не мог вернуться к моим дорогим друзьям, товарищам по играм, кричавшим мне вслед: «Возвращайся к нам! Возвращайся скорей!» Да, я был там. И уже не на странице книги, а в жестокой реальности. Зачарованный сад и печальная женщина, подле которой я стоял и которая материнской рукой пыталась удержать меня, внезапно исчезли – но куда?

Уоллес снова замолчал и какое-то время в задумчивости глядел на огонь в камине.

– О, как мучительно было возвращение! – прошептал он.

– Ну и?.. – спросил я спустя минуту-другую.

– Меня вернули обратно в этот безрадостный мир, где я был несчастным и жалким! Как только я полностью осознал, что произошло, мной овладело безудержное отчаяние. До сих пор помню, какой стыд я испытал, рыдая в присутствии посторонних, и какое унижение, когда был с позором доставлен домой. Как наяву вижу обходительного старого джентльмена в золотых очках, который, ткнув меня зонтиком, остановился и участливо сказал: «Бедный малыш, ты, наверное, потерялся?» И это он мне – лондонскому мальчишке пяти лет с гаком! Вдобавок ему зачем-то понадобилось привести любезного молодого полисмена и собрать вокруг нас толпу, а потом всем миром сопроводить меня домой. Вот так, привлекающий всеобщее внимание своим плачем, испуганный и удрученный, я вернулся из зачарованного сада в отцовский дом.

Таким, насколько я помню, был этот сад, который не отпускает меня по сей день. Разумеется, я не могу описать словами магию призрачной нереальности того мира, столь непохожего на привычную, обыденную действительность, но… все так и было. Если это был сон, то, я уверен, самый удивительный сон наяву… М-да!.. Ну и, конечно, дома мне устроили настоящий допрос: пришлось отчитываться перед тетушкой, отцом, няней, бонной – перед всеми…

Я пытался рассказать им правду, в результате чего отец впервые в жизни выпорол меня за ложь. А когда я повторил свою историю тетушке, она, в свою очередь, наказала меня за злостное упрямство. В конце концов мне вообще запретили об этом говорить и всех предупредили, чтобы они не слушали мои небылицы. Даже книги сказок у меня на время забрали, дабы не потакать моему «слишком богатому воображению». Как тебе такое? Да, они сделали это! Отец принадлежал к старой школе… И я вынужден был держать все пережитое при себе, живя лишь воспоминаниями. Но по ночам, уткнувшись в мокрую от слез подушку, я вновь и вновь нашептывал свою историю, ощущая на губах соленый вкус неизбывной тоски, навсегда поселившейся в моей детской душе. И с тех пор, без особого рвения произнося обычные молитвы, я неизменно заканчивал их единственно значимой для меня просьбой: «Господи! Дай мне увидеть во сне зачарованный сад! Помоги вернуться туда! О, Господи! Пожалуйста, верни меня в мой сад. Верни меня в мой сад!»

И я на самом деле часто видел его во сне. Возможно, я что-то упустил в своем рассказе, а может, добавил какие-то детали, не знаю… Но ты ведь понимаешь, как трудно связать воедино отрывочные воспоминания о неизгладимом событии, произошедшем в раннем детстве. Между ним и всем тем, что было потом, в отроческом возрасте, пролегла огромная бездна. Со временем я уже не мог представить, что когда-нибудь расскажу кому-то о том чудесном мимолетном видении.

– А ты пытался найти зачарованный сад? – задал я очевидный вопрос.

– Нет, – ответил Уоллес. – Во всяком случае, я не помню, чтобы в раннем детстве предпринял хоть одну попытку отыскать его. Сейчас мне это кажется странным, но, видимо, после того злополучного инцидента за мной стали намного строже присматривать, опасаясь, что я могу снова заблудиться. Я начал разыскивать свой сад не раньше, чем познакомился с тобой. И на какое-то время, хотя сейчас в это трудно поверить, я вообще о нем забыл. Думаю, мне тогда было лет восемь-девять. Ты помнишь меня в этом возрасте в колледже Святого Ательстана?

– Еще бы!

– В те дни я и виду не подавал, что лелею в душе тайную мечту, не так ли?

II

Уоллес посмотрел на меня, и лицо его осветилось улыбкой.

– Ты когда-нибудь играл со мной в «Северо-западный путь»?.. Нет, конечно, я тогда еще не знал тебя. Короче, была такая игра, – пояснил он. – И каждый ребенок, наделенный живым воображением, мог играть в нее целые дни напролет. Суть заключалась в том, чтобы найти «Северо-западный путь» в школу. Обычный проторенный маршрут был слишком прост и неинтересен, по условиям игры требовалось отыскать какой-нибудь более сложный окольный путь, он-то и назывался «Северо-западным». Для этого нужно было выйти из дома на десять минут раньше, направиться куда глаза глядят в наиболее безнадежном направлении, а потом в обход, по незнакомым улицам, добраться до своей цели.

И однажды, заплутав в каких-то закоулках бедного квартала по другую сторону Кэмпден-Хилл, я уже начал опасаться, что в этот раз мне не удастся выиграть и я могу опоздать в школу. От отчаяния я свернул на какую-то улочку, казавшуюся тупиком, в конце которой неожиданно обнаружил проход. Подгоняемый вновь забрезжившей надеждой, я ускорил шаг. «И все-таки моя возьмет!» – сказал я себе, проходя мимо убогих лавчонок, почему-то на удивление знакомых, – как вдруг! – очутился перед длинной белой стеной с зеленой дверью, ведущей в зачарованный сад.

Меня будто током ударило. Значит, тот сад, тот чудесный сад не был сном!

После недолгой паузы Уоллес продолжил свой рассказ:

– Думаю, этот второй случай, когда судьба привела меня к зеленой двери, ясно показывает, насколько деятельная жизнь школьника отличается от безграничного досуга ребенка. По крайней мере, мне и в голову не пришло тут же открыть дверь и войти. Видишь ли… все мои мысли были сосредоточены только на том, чтобы не опоздать в школу, – ведь я оберегал свою репутацию примерного ученика. Впрочем, какое-то небольшое желание заглянуть хотя бы в щелочку – да, наверное, было…

Но я воспринимал это искушение главным образом как очередное препятствие, мешающее мне вовремя добраться до школы. Конечно, столь неожиданный поворот событий заинтриговал меня, и, тем не менее, я не остановился у заветной двери. Конечно, я не переставая размышлял о ней и все-таки шел дальше. Вынув из кармана часы и обнаружив, что у меня в запасе есть еще десять минут, я помчался во всю прыть вдоль белой стены, а миновав ее, быстро спустился с холма к знакомым местам. Взмыленный и запыхавшийся – что правда, то правда, – я успел в школу вовремя. Помню, как повесил пальто и шляпу… Вот ведь… я прошел мимо двери, даже не заглянув в нее. Странно, да?

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Разумеется, я не знал тогда, что вход в зачарованный сад не всегда можно найти. Школа волей-неволей ограничивает воображение сосредоточенного на учебе подростка. Но сама мысль, что сад где-то рядом и мне известна дорога к нему, наполняла меня счастьем, хотя приоритет я по-прежнему отдавал школе, которая поощряла мою тягу к знаниям. Полагаю, я в тот день был очень рассеян, невнимателен, поскольку предавался воспоминаниям об удивительных людях из зачарованного сада в предвкушении новой встречи с ними. Как ни странно, я ничуть не сомневался, что они будут рады видеть меня. Но при этом, мне кажется, что тем утром я думал о саде всего лишь как о приятном месте, где было бы хорошо провести время в промежутках между напряженными школьными занятиями.

Я не пошел туда после школы, понадеявшись, что смогу сделать это на следующий день, ибо занятий предстояло немного и я должен был освободиться пораньше, что и повлияло на мое решение. К тому же, витая в собственных мыслях, я не усвоил того, что нам объясняли на уроках, и мне пришлось позаниматься дополнительно, а потому времени на окольный путь у меня просто не осталось. Наверное, так, не знаю. Но одно знаю точно: зачарованный сад настолько овладел всеми моими помыслами, что я уже был не в силах хранить эту тайну про себя.

И я рассказал о ней – как же его звали? – парню, напоминавшему хорька, мы еще дали ему прозвище Пройдоха…

– Хопкинс, – подсказал я.

– Ну, да, Хопкинс. Я не очень доверял ему и не хотел ничего рассказывать, чувствовал, что не следует этого делать, и все-таки не удержался. Возвращаясь из школы, мы часть пути шли с ним вместе. Он был невероятно общительным, мог часами молоть языком, и если бы я не обмолвился о зачарованном саде, мы все равно болтали бы о чем-нибудь еще, а меня в тот момент, кроме сада, ничего не интересовало. Вот я и проговорился.

А он выдал мою тайну. На другой день, во время перемены, меня обступили ребята из старших классов – человек шесть. Они подтрунивали надо мной и в то же время хотели побольше узнать о зачарованном саде. Среди них был здоровяк Фосет – помнишь его? – а также Карнаби и Морли Рейнолдс. Может, и ты тоже? Впрочем, нет, я бы запомнил, будь ты в их числе…

Мальчишки – странные создания, сотканные из противоречий. Я – не исключение. Несмотря на мое подспудное отвращение к самому себе, я реально был польщен вниманием этих больших парней. Особенное удовольствие мне доставила похвала Крошоу – помнишь старшего сына композитора Крошоу? – который сказал, что это самая лучшая выдумка, какую ему когда-либо приходилось слышать. Но вместе с тем я сгорал от стыда, выбалтывая им свою священную тайну. А когда скотина Фосет грязно пошутил о девушке в зеленом…

Уоллес невольно понизил голос, вспоминая пережитой позор.

– Я пропустил это мимо ушей, сделав вид, что отвлекся, – продолжил он. – Неожиданно Карнаби обозвал меня маленьким лгунишкой, я настаивал, что все это чистая правда, и завязался спор. Тогда я заявил, что знаю, где находится зеленая дверь, и могу отвести их всех туда за каких-нибудь десять минут. Тут Карнаби, встав в позу, с видом оскорбленной добродетели потребовал, чтобы я подтвердил свои слова на деле, а не то мне достанется. Карнаби когда-нибудь выкручивал тебе руку? Тогда ты поймешь меня. Я поклялся, что мой рассказ – истинная правда. Но с Карнаби в школе никто не мог тягаться, и мне неоткуда было ждать помощи. Крошоу попытался замолвить словечко в мою защиту, да что толку – Карнаби добился своего. Я испугался, разволновался, уши у меня горели, разум отключился, я вел себя как дитя малое, и в результате, вместо того чтобы самому отправиться на поиски зачарованного сада, я через некоторое время возглавил шествие всей компании. На душе у меня скребли кошки, жгучая боль застыла в глазах, уши и щеки были пунцовыми от стыда. Я шел впереди, а шесть глумливых, любопытных и угрожавших мне школьных громил – за мной следом.

Мы не нашли ни белой стены, ни зеленой двери…

– Ты хочешь сказать?..

– Я хочу сказать, что не мог найти. Если бы мог, нашел бы. Позже я ходил туда один, но мои поиски были тщетны. Теперь мне кажется, что все школьные годы я только и делал, что искал белую стену с зеленой дверью, и ни разу не видел ее – веришь? – ни разу.

– А от парней тебе сильно досталось?

– Зверски!.. Карнаби и его приспешники решили, что такую явную ложь нельзя оставлять безнаказанной.

Помню, как я украдкой шел домой, а потом бесшумно поднимался к себе на второй этаж, стараясь, чтобы никто не заметил моих зареванных глаз. Я так и уснул весь в слезах. Но плакал я не из-за Карнаби, а потому что лишился возможности снова попасть в зачарованный сад, где мечтал провести чудесные послеполуденные часы; плакал о нежных, ласковых женщинах и ожидавших меня товарищах, об игре, в которую снова надеялся научиться играть, – о прекрасной забытой игре…

Я был уверен, что, если бы не проболтался… После этого в моей жизни наступили тяжелые времена. Бывало, по ночам я лил слезы, а днем витал в облаках. Целых два семестра я плохо учился, и у меня понизилась успеваемость. Помнишь? Ну, конечно – должен помнить! Ведь именно ты тогда превзошел меня в математике, что, кстати, помогло мне снова взяться за ум.

III

Несколько минут мой друг молчал, устремив взгляд в самую сердцевину алого пламени камина, а потом сказал:

– Только в семнадцать лет я вновь увидел зеленую дверь. Она внезапно возникла передо мной в третий раз, когда я ехал на Паддингтонский вокзал, направляясь в Оксфорд сдавать вступительный экзамен. Это было мимолетное воплощение мечты. Я курил, склонившись над низкой дверцей моего двухколесного экипажа, считая себя, без сомнения, безупречным джентльменом. Как вдруг – стена и дверь, и сразу ожили незабываемые воспоминания о том, что так мне дорого и все еще достижимо.

Мы прогрохотали мимо. Я был слишком удивлен, чтобы остановить кэб, и только когда мы отъехали уже довольно далеко и завернули за угол, у меня появилось странное двойственное чувство внутренней борьбы с самим собой. Доставая из кармана часы, я постучал, чтобы привлечь внимание кучера. «Да, сэр?» – тут же откликнулся он. «Э-э… любезный… впрочем, ничего, – крикнул я. – Это ошибка, моя ошибка! Я тороплюсь! Поезжайте!» И мы продолжили путь…

Я получил стипендию. Вечером того же дня, когда мне сообщили об этом, я сидел в родительском доме у камина в своем маленьком кабинете наверху, и похвала отца, столь редкая похвала, и его разумные советы звучали у меня в ушах, а я курил мою любимую трубку, внушительного размера трубку, которой баловался в юности, и размышлял о двери в длинной белой стене. «Если бы я велел извозчику остановиться, – думал я, – то не поступил бы в Оксфорд, не получил бы стипендию и перечеркнул бы все надежды на блестящую карьеру». Я стал по-другому смотреть на жизнь. И в тот момент, пытаясь разобраться в путаных мыслях, я ни секунды не сомневался, что карьера стоит жертв.

Те дорогие моему сердцу друзья и тот невероятно светлый совершенный мир, в котором я когда-то побывал, казались мне чарующими и прекрасными, но странно далекими, ибо теперь передо мной открывалась другая дверь – дверь моей карьеры.

Уоллес снова устремил взгляд на огонь, пылающий в камине, и в мерцании ярких алых всполохов лицо его на какой-то трепещущий миг приобрело выражение непреклонной решимости, тут же исчезнувшей, как только он повернулся ко мне.

– Итак, – со вздохом произнес Уоллес, – я полностью посвятил себя карьере. Я много и упорно работал. Но постоянно грезил о зачарованном саде и даже четыре раза видел дверь, ведущую туда, хотя и мельком. Да, четыре раза. Какое-то время реальный мир был для меня таким ярким, интересным и значительным, столько в нем таилось возможностей, что наполовину стершееся в памяти очарование сада по сравнению с ним казалось иллюзорным и расплывчатым. Кому захочется ласкать каких-то пантер вместо званого обеда с хорошенькими женщинами и выдающимися мужчинами?

Окончив Оксфорд, я, исполненный надежд, вернулся в Лондон; меня ожидало радужное перспективное будущее, для приближения которого я уже успел кое-что сделать. Кое-что… Однако случались и разочарования…

Дважды я влюблялся; не буду подробно останавливаться на этом, скажу лишь, что в один из тех памятных дней, направляясь к некой особе – которая, как мне было известно, сомневалась, осмелюсь ли я к ней прийти, – я наугад срезал путь близ Эрлс-Корт и кратчайшей дорогой неожиданно вышел к знакомой белой стене с зеленой дверью. «Странно! – удивился я. – Ведь мне всегда казалось, что мой зачарованный сад где-то рядом с Кэмпден-Хилл. Почему-то найти это тайное место, это воплощение моих грез, так же трудно, как сосчитать камни Стоунхенджа». И я прошел мимо, поскольку тогда настойчиво стремился к совсем другой цели. Дверь не манила меня в тот день.

Правда, на секунду мне захотелось проверить, открыта ли она – и нужно-то было сделать не более трех шагов в сторону, – впрочем, в глубине души я не сомневался, что она распахнется передо мной, но это могло задержать меня, а мне нельзя было опаздывать на свидание, которое, как я считал, затрагивало мою честь. Впоследствии я пожалел, что так торопился, ведь можно было хотя бы заглянуть за дверь и помахать рукой пантерам, однако к тому времени жизненный опыт уже научил меня не гоняться за тем, что недостижимо. Да… и все-таки это оставило во мне горький осадок…

Потом последовали годы упорного труда, когда мысли о двери отошли на второй план. И лишь недавно она снова напомнила о себе, да так зримо, что мной овладело чувство, будто весь мой мир заволокло какой-то тонкой тусклой пеленой. И я думал о ней с тоской и печалью, полагая, что больше никогда уже не увижу ее. Возможно, я был слегка переутомлен, а может, у меня наступил кризис среднего возраста. Не знаю. Но яркие краски бытия, всегда наполнявшие меня энергией, неожиданно померкли, и это теперь, когда назревают важные политические события и нужно особенно интенсивно работать. Странно, не правда ли? Я начинаю уставать от жизни, и все ее дары при ближайшем рассмотрении кажутся мне ничтожными. С некоторых пор я вновь испытываю мучительное желание вернуться в зачарованный сад. Да… моему взору еще три раза было ниспослано вожделенное видение.

– Сада?

– Нет, двери. И я не вошел.

Уоллес наклонился ко мне через стол, и, когда он опять заговорил, в его голосе звучала неизбывная печаль.

– Трижды у меня был шанс – трижды! Я поклялся, что, если когда-нибудь заветная дверь окажется предо мной, непременно войду в нее, убежав от всей этой суеты и накала страстей, от блестящей мишуры тщеславия и утомительной тщеты. Войду и уже не вернусь. Останусь там навсегда. Я поклялся, и мог это сделать, но… так и не вошел.

Три раза в течение одного года мне была дарована такая возможность, и все-таки я не вошел в зеленую дверь. Три раза за минувший год.

Первый раз это случилось в тот вечер, когда произошел резкий раскол при обсуждении Закона о выкупе арендных земель, правительству тогда удалось спастись благодаря перевесу всего в три голоса. Помнишь? Никто из нас – как, полагаю, и большинство со стороны оппозиции – не ожидал, что будет рассматриваться этот вопрос. И мнения раскололись, подобно яичной скорлупе.

В тот вечер мы с Хочкиссом обедали у его кузена в Брентфорде, оба были без дам, и, когда нас вызвали по телефону, мы, воспользовавшись машиной хозяина, сразу помчались в парламент, едва успев к голосованию. По пути мы проехали мимо двери в стене – призрачной в лунном сиянии и в то же время абсолютно реальной, с яркими желтыми бликами в свете фар нашей машины. Несомненно, это была она – «моя» дверь! «Бог мой!» – воскликнул я. «Что?» – спросил Хочкисс. «Ничего!» – ответил я. Момент был упущен.

«Я принес огромную жертву», – сказал я руководителю нашей партии, когда прибыл. «Все мы чем-то пожертвовали!» – бросил он на бегу и поспешил дальше.

Не думаю, что я мог тогда поступить иначе.

Второй шанс мне представился, когда я спешил к умирающему отцу, чтобы попрощаться с моим суровым стариком. И опять же – требования жизни в тот момент были для меня превыше всего.

Но в третий раз обстоятельства не препятствовали мне. Случилось это неделю назад. Я испытываю глубокое раскаяние, вспоминая о произошедшем. Я был с Гаркером и Ральфсом – теперь уже не секрет, что у меня состоялся разговор с Гаркером. Мы обедали у Фробишера, и беседа наша приняла личный характер. Мое участие в новом, реорганизованном, кабинете было еще на стадии обсуждения. Да, да. Теперь уже все решено. Об этом пока не следует говорить, но и скрывать от тебя нет причин… Да, спасибо, спасибо! Однако позволь досказать.

Тем вечером интересующий меня вопрос буквально витал в воздухе. Мое положение было крайне щекотливым. Я очень хотел расспросить Гаркера, узнать от него что-то более определенное, но мешало присутствие Ральфса. Мне стоило огромных усилий поддерживать легкий, непринужденный разговор, не касаясь впрямую волнующей меня темы. И, тем не менее, пришлось. Дальнейшее поведение Ральфса подтвердило, что я был прав, проявив осторожность… За Кенсингтон-Хай-стрит Ральфс собирался покинуть нас, вот тогда-то я и огорошу Гаркера внезапной прямотой. Иной раз жизнь вынуждает нас прибегать к такого рода уловкам… И именно в этот момент я краем глаза уловил белую стену с зеленой дверью…

Разговаривая, мы прошли мимо стены. Я прошел мимо. Как сейчас вижу на белой стене темную тень четко очерченного профиля Гаркера, его складной цилиндр над выступающим носом, мягкие складки его кашне, а следом – моя тень и тень Ральфса.

Я прошел в каких-нибудь двадцати дюймах от двери. «Что, если, попрощавшись с ними, взять и войти в эту дверь?» – спросил я себя, не в силах отделаться от возбуждения в предвкушении разговора с Гаркером. В ворохе одолевавших меня проблем, мне так и не удалось найти ответ на этот вопрос. «Они решат, что я сошел с ума», – пронеслась в голове отрезвляющая мысль. «Предположим, я сейчас исчезну… – продолжал я размышлять. – Загадочное исчезновение видного политика!» И выбор был сделан. В критический момент чашу весов перевесили мелкие светские условности, которые во множестве своем тонкой паутиной опутали мое сознание.

Уоллес посмотрел на меня с грустной улыбкой и сказал:

– Я по-прежнему здесь. Здесь, – повторил он. – Я упустил свое счастье. Три раза в этом году мне была дарована возможность войти в заветную дверь, ведущую в мир гармонии, покоя, согласия, блаженства, невообразимой красоты и такой бесконечной любви, какую ни один человек на земле не способен даже представить. И я отверг это, Редмонд, и уже никогда не смогу попасть туда…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Да, знаю. Теперь мне остается лишь честно выполнять свой долг, решая проблемы, которые так сильно удерживали меня в судьбоносные моменты моего жизненного пути. Ты говоришь, я добился успеха – этой вульгарной, докучливой мишуры, неизменно вызывающей у всех зависть. Ну, добился.

Уоллес сжал в кулаке грецкий орех и протянул мне свою большую ладонь с раздавленными кусочками скорлупы и ядер.

– Вот он, мой успех! Я должен тебе кое-что сказать, Редмонд. Потеряв возможность вернуться в зачарованный сад, я словно утратил частичку самого себя. Уже два месяца, вернее, почти десять недель, я практически не работаю – так, минимум необходимого по самым неотложным делам. В моей душе нет покоя – лишь неуемное сожаление. По ночам, когда меньше риска с кем-нибудь встретиться, я выхожу из дома. И брожу по улицам. Да… Интересно, что подумали бы люди, узнав об этом? Член совета министров, глава самого ответственного департамента, бродит, горюя, в одиночестве, чуть ли не во весь голос сокрушаясь о какой-то двери и каком-то саде!

IV

Не могу забыть бледное лицо Уоллеса и его глаза, в которых появился незнакомый угрюмый блеск. Сегодня вечером я вижу этот образ моего друга особенно отчетливо. Я сижу на диване, вспоминая его слова, звук его голоса, а рядом лежит вчерашний вечерний выпуск «Вестминстерской газеты» с извещением о его смерти. В клубе за ланчем только о нем и говорили – о нем и о его загадочной кончине.

Тело Уоллеса нашли вчера рано утром в глубоком котловане рядом с вокзалом в Восточном Кенсингтоне. Это был один из двух котлованов, вырытых в связи с расширением железнодорожной линии на юг. В наспех сколоченном заборе, который огораживал опасное место, для удобства рабочих имелся небольшой дверной проем. По недосмотру одного из бригадиров дверь забыли запереть, в нее-то и вошел Уоллес.

Я, словно блуждая в тумане, теряюсь в догадках.

Вероятно, тем вечером Уоллес возвращался домой из парламента пешком, как нередко делал во время последней сессии: представляю его одинокую темную фигуру, когда, поглощенный своими мыслями, он отрешенно брел по ночным безлюдным улицам. Возможно, в бледном обманчивом свете привокзальных фонарей он принял грубый дощатый забор за белую стену? А может, роковая незапертая дверь пробудила в нем сокровенные воспоминания? Да и существовала ли когда-нибудь зеленая дверь в белой стене?

Не знаю. Я описал историю Уоллеса, как он сам мне ее рассказал. Порой я допускаю, что он стал жертвой фатального случая, что редко встречающиеся галлюцинации привели его в оставленную по беспечности ловушку, – хотя в глубине души так не думаю. Можете считать меня суеверным, даже слегка ненормальным, но я почти убежден, что он действительно обладал неким сверхъестественным даром, способностью видеть, воспринимать – как бы поточнее сказать? – таинственный знак в виде зеленой двери в белой стене, указующий спасительный путь в иной, невероятно прекрасный мир. Вы, наверное, возразите, что «сверхъестественный дар» оказался на поверку предательским миражем, который в конечном итоге и погубил его. Но так ли это? Ведь здесь мы затрагиваем глубоко сакральные материи, доступные только немногим подобным ему ясновидцам, людям с богатой фантазией и творческим мышлением.

Нам наш мир кажется ясным и простым, в нем забор – это всего лишь забор, а котлован – всего лишь котлован. Скованные обыденными представлениями, мы полагаем, что Уоллес безрассудно шагнул в таивший опасности мрак, навстречу своей гибели. Но так ли это было в его восприятии?

Человек, способный творить чудеса

Пантум[17] в прозе

Перевод с английского Е. Пучковой

Был ли его талант врожденным – неизвестно. Мне представляется, что это был внезапный дар, озарение, если хотите. Во всяком случае, до тридцати лет он считал себя скептиком и не верил в чудеса. Позволю себе заметить, что он обладал весьма заурядной внешностью: маленького роста, с очень темными, как непроницаемая бездна, карими глазами, густой рыжей шевелюрой, усами, закрученными вверх, и веснушчатым лицом. Звали его Джордж Мак-Уиртер Фотерингей – согласитесь, от человека с таким именем трудно ждать каких-либо чудес, – да и служил он обычным клерком у Гомшотта.

Любитель словесных баталий, мистер Фотерингей отстаивал свою точку зрения в категорической форме. И вот однажды, в разгар жаркого спора, когда сей неисправимый полемист, как всегда, не терпящим возражений тоном утверждал, что чудес не существует, случилось невероятное, ибо он вдруг впервые осознал, что сам обладает сверхъестественной силой.

Упомянутый выше знаменательный спор происходил в баре «Длинный дракон», а главным оппонентом был Тодди Бимиш, который своим монотонным, но весьма многозначительным «это только на ваш взгляд» вывел мистера Фотерингея из равновесия.

Свидетелями их препирательства стали покрытый дорожной пылью велосипедист, по случаю заглянувший в бар, хозяин заведения Кокс и мисс Мейбридж, весьма почтенная пышнотелая барменша. Мисс Мейбридж, стоя спиной к мистеру Фотерингею, мыла стаканы, остальные с интересом следили за течением диспута, забавляясь тщетностью схоластических рассуждений.

Раздраженный изнуряющей противника партизанской тактикой в духе той, что использовали испанцы против французов у португальского городка Торрес-Ведрас, которую избрал для этой словесной дуэли Тодди Бимиш, мистер Фотерингей прибегнул к не совсем обычному риторическому приему.

– Послушайте, мистер Бимиш, – сказал он. – Чтобы уяснить, что мы говорим об одном и том же, давайте для начала попробуем дать определение самому понятию «чудо». Так вот, чудо – это нечто, противоречащее законам природы, вызываемое силой воли, без направленного действия которой ничего сверхъестественного вообще не могло бы произойти.

– Это только на ваш взгляд! – все теми же словами парировал мистер Бимиш.

Мистер Фотерингей призвал в сторонники до сих пор молчавшего велосипедиста. Тот кивнул, потом нерешительно кашлянул и взглянул на мистера Бимиша. Хозяин «Длинного дракона» оставил свое мнение при себе, не выказав желания поучаствовать в дискуссии, поэтому мистер Фотерингей вновь обратился к Бимишу и был приятно удивлен, что тот, хоть и с оговорками, готов согласиться с его определением чуда.

– Теперь рассмотрим, что такое чудо, на конкретном примере, – продолжил он, заметно приободренный. – По законам природы, эта лампа не может гореть, если ее перевернуть вверх дном. Не правда ли, мистер Бимиш?

– Это только на ваш взгляд! – упрямо гнул свою линию Бимиш.

– А вы? – вскричал Фотерингей. – Вы полагаете, что может, да?

– Нет, – неохотно согласился Бимиш, – не может.

– Превосходно, – сказал Фотерингей. – А теперь представьте, что приходит некто, любой человек – ну, допустим, хоть я, – стоит на этом самом месте и, сосредоточив всю свою волю, говорит лампе, вот как я сейчас: «Перевернись вверх дном, но не упади, не разбейся и не погасни», и… ого!

Да, тут было от чего воскликнуть «ого»! На глазах у всех присутствующих, также не удержавшихся от удивленного возгласа, прозвучавшего троекратным эхом, свершилось невозможное, невероятное. Лампа, перевернувшись, повисла в воздухе и, как ни в чем не бывало, продолжала гореть, только пламенем вниз. Это была самая обычная, ничем не примечательная лампа бара «Длинный дракон».

Мистер Фотерингей, ожидавший услышать звон разбивающегося стекла, насупил брови да так и застыл на месте – с вытянутым вперед пальцем, указующим на лампу. Велосипедист, который сидел к лампе ближе всех, вскочил и перепрыгнул через барную стойку. Остальные оторопело отпрянули. Мисс Мейбридж обернулась и завизжала. Секунды три лампа продолжала висеть в воздухе. Потом раздался сдавленный, будто преодолевающий нестерпимую боль, крик Фотерингея: «Я больше не могу удерживать ее!» Слегка пошатываясь, мистер Фотерингей сделал шаг назад, в то же мгновение лампа вспыхнула, в падении ударилась о стойку, отлетела в сторону и, грохнувшись на пол, погасла.

По счастью, она была с металлическим резервуаром, иначе не миновать бы пожара. Первым пришел в себя мистер Кокс, который, если отбросить междометия, выразился предельно ясно, объявив, что Фотерингей – болван. Несмотря на столь нелестную оценку, мистер Фотерингей не стал возражать, поскольку шок от увиденного лишил его каких-либо сил. Дальнейшее обсуждение никоим образом не прояснило ни произошедшего, ни того, какую роль во всем этом сыграл мистер Фотерингей. Все согласились с мнением мистера Кокса, наперебой обвиняя Фотерингея в том, что своей дурацкой выходкой он нарушил общественный порядок и подверг всех опасности. Да и сам Фотерингей, ошеломленный и растерянный, склонен был согласиться с ними и почти не возражал, когда его попросили уйти.

Он шел домой в смятении, ощущая жар, как при лихорадке, и подозрительно приглядывался к каждому из десяти уличных фонарей, мимо которых проходил. Воротник его пальто был смят, лицо окрасилось в свекольный цвет, в глазах сквозило отчаянье, уши горели. И только вернувшись в квартиру на Черч-роу, где в своей маленькой спальне он чувствовал себя более защищенным, мистер Фотерингей восстановил в памяти все подробности произошедшего и смог наконец задать себе мучивший его вопрос: «Так что же это все-таки было?»

Сняв верхнюю одежду и ботинки, он сунул руки в карманы и сел на кровать, в семнадцатый раз повторяя в свое оправдание: «Я вовсе не хотел, чтобы эта проклятая лампа перевернулась». И тут вдруг понял, что хотел – пусть неосознанно, но хотел. Отдавая лампе приказ, он невольно пожелал, чтобы это действительно случилось, а когда увидел, как она повисла в воздухе, почувствовал, что может удержать ее в таком положении, хотя и не представлял, каким образом это делает. Мистер Фотерингей не обладал философским складом ума, иначе непременно задумался бы над понятием «невольное желание» и понял бы, что коснулся одного из самых темных вопросов в учении о свободе воли. Но так как подобные материи никогда его не занимали, а смутные, путаные мысли не помогали прийти ни к какому логическому выводу, он решил проверить все опытным путем.

Сознавая, что ведет себя глупо, он вытянул руку в сторону свечи, сосредоточился и скомандовал: «Поднимись вверх!» И тут же его сомнения рассеялись без следа: свеча послушно взлетела и мгновение бесподобно парила в воздухе, пока мистер Фотерингей не нарушил ее полет изумленным возгласом, в результате чего она упала на туалетный столик, погрузив комнату во мрак, и только тлеющий фитиль еще какое-то время слабо светился в темноте.

Пару минут мистер Фотерингей сидел, не двигаясь, пытаясь прийти в себя.

– Это снова произошло, – сказал он наконец. – Но как такое возможно? Не понимаю.

Он тяжело вздохнул и стал шарить по карманам в поисках спичек. Не найдя, покопался в вещах на туалетном столике.

– Как же мне нужна хотя бы одна спичка! – воскликнул он и, встав, порылся в карманах пальто, но и там спичек не оказалось. Тогда ему пришло в голову, что со спичками тоже можно творить чудеса. Он протянул руку и грозно уставился на нее в кромешной тьме.

– Пусть в руке появится спичка! – твердым голосом велел мистер Фотерингей и тут же почувствовал, как что-то легкое упало ему на ладонь. Он судорожно сжал пальцы – это была вожделенная спичка.

После нескольких напрасных попыток зажечь ее Фотерингей понял, что спичка – безопасная, а значит, без коробка – абсолютно бесполезная. Он бросил ее на туалетный столик, но в следующий миг пожелал, чтобы она сама зажглась. Стоило ему только подумать об этом, как спичка вспыхнула маленьким язычком пламени. Он быстро схватил ее, однако она погасла у него в руках. Тем не менее мистер Фотерингей не пал духом – сила, которую он ощущал в себе, открывала перед ним множество возможностей и наполняла его уверенностью. Он ощупью нашел свечу и вставил ее в подсвечник.

– А теперь зажгись! – сказал мистер Фотерингей, и свеча в то же мгновение загорелась. При свете он увидел небольшую черную дырочку в салфетке на туалетном столике и струйку витавшего над ней дыма. Несколько секунд он смотрел то на прожженную спичкой дырочку, то на огонь свечи, а потом поднял голову и встретился взглядом с самим собой, взиравшим на него из зеркала. Решив, что лучшего собеседника не найти, он спросил, обращаясь к собственному отражению:

– Ну, и что ты теперь думаешь о чудесах?

Последующие размышления мистера Фотерингея были довольно напряженными, но весьма туманными. Он понял, что его способность воздействовать на предметы носит волевой характер. Все, произошедшее до сих пор, не располагало к дальнейшим экспериментам, разве что к самым безопасным. Тем не менее он заставил взлететь лист бумаги и окрасил воду в стакане сначала в розовый, а потом в зеленый цвет. Еще он создал улитку, которую тут же уничтожил, и тем же чудодейственным образом сотворил новую зубную щетку. К полуночи он окончательно осознал, что обладает исключительной, на редкость сильной волей, о чем смутно догадывался и раньше, но не имел возможности убедиться в этом. Испуг и смятение, овладевшие им, когда его дар впервые проявился, теперь отошли на второй план, ибо эта невероятная сила наполняла его гордостью, теша тщеславие, и при правильном применении могла быть весьма полезной. Башенные часы соседней церкви пробили один раз, оповещая, что уже час ночи, а так как ему еще не пришло в голову использовать свои новые возможности и в повседневных делах, освободив себя от работы в конторе Гомшотта, мистер Фотерингей поспешил раздеться, чтобы без дальнейших проволочек лечь спать.

Он уже снимал через голову рубашку, как вдруг его осенила блестящая мысль.

– Хочу немедленно оказаться в постели! – сказал он и, когда его желание мгновенно исполнилось, добавил: – Раздетым! – Но, обнаружив, что простыни холодные, быстро проговорил: – И в моей ночной сорочке! Нет, лучше – в мягкой, шерстяной. Вот так! – удовлетворенно отметил он. – А теперь хочу спокойно уснуть…

Утром мистер Фотерингей проснулся в обычное время и сразу вспомнил, что случилось накануне. Завтракал механически, почти не ощущая вкуса еды, поскольку его мучили сомнения: а не приснилось ли ему все это? Разрешить сомнения можно было, только проведя несколько небольших опытов, к чему он, не мешкая, и приступил. Так, например, помимо двух поданных квартирной хозяйкой обычных яиц, мистер Фотерингей съел еще одно – только что снесенное и сваренное, как он любит, восхитительно свежее гусиное яйцо, материализованное его чудодейственной силой.

Тщательно скрывая свое возбуждение, он отправился в контору Гомшотта и вспомнил о скорлупе третьего яйца только вечером, когда о ней заговорила квартирная хозяйка. Мысли о невероятной силе, которую он открыл в себе, весь день мешали ему работать, что, впрочем, не было чревато неприятностями, поскольку с помощью новых способностей он благополучно сделал все, что нужно, в последние десять минут.

В течение дня его возбуждение сменилось небывалым подъемом, хотя подробности произошедшего в «Длинном драконе», особенно – как ему указали на дверь, вспоминать было по-прежнему неприятно, тем более что история эта в искаженном виде уже успела дойти до его сослуживцев, дав им повод для шуток и добродушных насмешек. Что ж, размышлял мистер Фотерингей, придется в будущем быть более осторожным с хрупкими предметами, но в остальном его дар, открывавший новые возможности, сулил немалую выгоду. Почему бы, к примеру, тайно используя эту чудодейственную силу, не улучшить свое благосостояние? Он сосредоточился и материализовал для себя пару великолепных бриллиантовых запонок, но тут же уничтожил их, увидев, что к его конторке приближается младший Гомшотт. Еще спросит, откуда он их взял, а с даром надо быть осмотрительным, пока не овладеешь им в совершенстве, – это мистер Фотерингей уже понял. Впрочем, научиться управлять своими способностями не труднее, чем ездить на велосипеде, решил он, а значит, ему удастся с этим справиться. Аналогия с ездой на велосипеде вкупе с осознанием того, что в «Длинном драконе» его вряд ли ожидает радушный прием, привели мистера Фотерингея к мысли поработать над своим даром в одиночестве в пустынном месте, и после ужина он отправился в переулок за газовым заводом, чтобы сотворить еще несколько чудес.

Возможно, его эксперименты не отличались особой оригинальностью, но ведь и сам он, если не считать ниспосланной ему свыше силы, был абсолютно заурядным человеком.

Сначала он решил повторить чудо с медным змеем Моисея, однако вечер выдался темный, и наводнять улицу большими ядовитыми змеями было небезопасно – не дай бог расползутся. Потом он вспомнил, как расцвел сухой посох Папы в опере Вагнера «Тангейзер», сюжет которой как-то прочитал на обороте программки местной филармонии. Это чудо показалось ему необыкновенно привлекательным и совершенно безобидным. Подойдя к краю тротуара, туда, где начинался газон, он воткнул в дерн свою красивую трость из розового дерева с луковицеобразным набалдашником, носившую гордое название «Адвокат из Пенанга», и велел ей зацвести. Воздух сразу наполнился благоуханием роз, и при свете спички Фотерингей убедился, что потрясающее воображение чудо на самом деле свершилось. Но не успел он насладиться радостью, как услышал приближающиеся шаги. Не желая обнаружить свой дар преждевременно, он поспешно крикнул цветущей трости: «Назад!» – хотя, конечно, подразумевал, чтобы она просто вернулась в обычное состояние. Растерялся, поторопился и в результате сказал совсем не то, что хотел. Трость стремительно сорвалась с места, исполняя его приказание, и тотчас же раздался чей-то сердитый крик, переходящий в брань.

– Эй, какому придурку пришло в голову кидаться колючими ветками? – гневно вопрошал направлявшийся к Фотерингею человек. – Вы попали мне в голень.

– Прошу прощения, старина, – извинился мистер Фотерингей, не зная, что сказать в свое оправдание, и нервно ухватил себя за ус.

Пострадавшим оказался Уинч, один из трех констеблей Иммеринга.

– И зачем вы это сделали? – подойдя, спросил констебль. – А! Так это вы?! Джентльмен, разбивший лампу в «Длинном драконе»! Ну, и зачем?

– Без всякой задней мысли, – ответил Фотерингей. – Просто так…

– Просто так? – переспросил полицейский.

– Вот незадача! – воскликнул мистер Фотерингей.

– В самом деле – незадача! Вы причинили мне боль, знаете об этом?.. И зачем, скажите на милость?

Мистер Фотерингей не мог придумать ответ. По-видимому, его молчание рассердило Уинча.

– Вы напали на полицейского, молодой человек. Вот что вы сделали!

– Послушайте, мистер Уинч, – растерянно и смущенно начал Фотерингей, – я сожалею, очень сожалею… Дело в том, что…

– Ну?

Ничего, кроме правды, в голову не приходило.

– Я творил чудо, – признался он наконец, стараясь говорить беспечным тоном, но ему это не удалось.

– Творил чу… Перестаньте нести чушь! Творил чудо, как же! Чудо! Потеха, да и только! Вы, человек, который не верит в чудеса?! Еще один из ваших дурацких фокусов – вот что это такое. А теперь послушайте…

Мистер Фотерингей так и не узнал, что именно хотел сказать ему мистер Уинч. Он понял, что, потеряв осторожность, сболтнул лишнего, и теперь о его драгоценном даре узнают все – слухи разносятся со скоростью ветра. Сильный приступ гнева побудил его к действию. Он стремительно повернулся к констеблю.

– Ну, хватит с меня, надоело! – с яростью в голосе выпалил он. – Да! Я покажу вам дурацкий фокус, покажу. Убирайтесь в преисподнюю! Ну!

Он был один.

Мистер Фотерингей в тот вечер больше не творил чудес и даже не удосужился узнать, что стало с его цветущей тростью. Он вернулся в город, испуганный, притихший, и, добравшись до дома, сразу пошел в свою спальню.

– Боже! – воскликнул он. – Какой могучий дар. Необычайной силы. Я совсем не хотел заходить так далеко. Правда, не хотел… Интересно, как выглядит преисподняя?

Он сидел на кровати, снимая ботинки, как вдруг его осенила счастливая мысль, подсказавшая способ исправить ситуацию: не мешкая, мистер Фотерингей перенес констебля Уинча в Сан-Франциско, а потом, не нарушая больше естественного хода вещей, спокойно лег спать. Ему приснился разгневанный Уинч.

На следующий день мистер Фотерингей узнал две интересные новости. Во-первых, кто-то посадил очень красивый куст степной розы напротив дома мистера Гомшотта-старшего на Лаллаборо-роуд; во-вторых, реку до самой мельницы Роулинга пройдут с рыболовным тралом в поисках констебля Уинча.

Весь день мистер Фотерингей был рассеян и задумчив. Он больше не творил чудес, кроме некоторых мер предосторожности в отношении Уинча, а также для облегчения своей повседневной работы, безупречно выполнив все, что от него требовалось, при помощи чудодейственной силы, несмотря на рой мыслей, жужжащих в его голове. Фотерингей выглядел настолько рассеянным и вел себя так непривычно кротко, что это не укрылось от сослуживцев, вызвав бурные пересуды. Он же большую часть времени думал об Уинче.

В воскресенье вечером он отправился в церковь, и, по странному совпадению, мистер Мэйдиг, немного интересовавшийся оккультизмом, произнес проповедь «о неправомерных явлениях». Мистер Фотерингей не был постоянным прихожанином, но в тот день столь милая ему доктрина позитивного скептицизма, о которой я упоминал раньше, сильно пошатнулась в его глазах. Проповедь пролила совершенно новый свет на все произошедшее с ним в результате обретения необычайного дара, и он неожиданно для себя решил сразу после богослужения посоветоваться с мистером Мэйдигом и даже удивился, что не подумал об этом раньше.

Мистер Мэйдиг, худощавый, нервный мужчина с необыкновенно длинными кистями рук и такой же длинной шеей, был явно польщен просьбой мистера Фотерингея о приватной беседе, особенно если учесть, что пренебрежение этого молодого человека к вопросам религии давно уже стало предметом пересудов.

Завершив все необходимые формальности, он провел мистера Фотерингея в свой кабинет в домике, примыкавшем к церкви, усадил с удобствами и, стоя перед ярко пылающим камином, – его ноги отбрасывали на противоположную стену тень столь огромную, точно он был Колоссом Родосским, – попросил мистера Фотерингея изложить свое дело.

Не зная, как начать, мистер Фотерингей немного растерялся.

– Боюсь, вы не поверите мне, мистер Мэйдиг… Вряд ли вы сможете, – бормотал он, запинаясь, одно и то же в течение некоторого времени, ни на шаг не приближаясь к сути. Наконец он решился, первым делом поинтересовавшись, что мистер Мэйдиг думает о чудесах.

– Ну, видите ли… – только и успел сказать мистер Мэйдиг с критическими нотками в голосе, когда мистер Фотерингей перебил его:

– Полагаю, вы не верите, мистер Мэйдиг, что какой-нибудь обыкновенный человек, вроде меня, сидя здесь перед вами, одной только силой воли мог бы сотворить чудо?

– Ну, почему, – ответил мистер Мэйдиг, – кое-что подобное я вполне готов допустить.

– Если позволите воспользоваться чем-либо в вашем кабинете, я продемонстрирую это опытным путем, – сказал мистер Фотерингей. – Вот, к примеру, эта банка с табаком на столе. Я хотел бы знать, считается ли чудом то, что я с ней сейчас сделаю. Полминуточки, мистер Мэйдиг, пожалуйста…

Он сдвинул брови и, указывая на банку с табаком, непререкаемым тоном повелел: «Стань вазой с фиалками».

Приказание тут же было исполнено.

Мистер Мэйдиг вздрогнул и растерянно перевел взгляд с цветов на чудотворца и обратно. Он не проронил ни слова, застыв в недоумении. Потом наконец решился и, наклонившись над столом, понюхал фиалки: они были совсем свежие и очень красивые, будто их только что сорвали. Убедившись в реальности вазы с цветами, мистер Мэйдиг снова пристально посмотрел на Фотерингея.

– Как вы это сделали? – спросил он.

Мистер Фотерингей потянул себя за ус.

– Я просто приказал, и вот, как видите… Что это: чудо, черная магия или еще что-нибудь? И что, по-вашему, со мной? Вот о чем я хотел спросить.

– Это исключительно необычайное явление!

– А неделю назад я даже не знал, что способен на такое. Это случилось внезапно. Что-то с моей волей не так, что-то в ней открылось особенное… Так, по крайней мере, мне кажется.

– Вы можете делать только это или что-то еще?

– О, Господи, конечно! – воскликнул Фотерингей. – Все что угодно! – Он задумался, а потом вдруг вспомнил фокус, поразивший его в свое время на одном представлении. – Смотрите! – Он протянул руку. – Превратись в чашу с рыбой!.. Нет, в стеклянную вазу с водой, в которой плавают золотые рыбки… Вот так-то лучше!.. Видите, мистер Мэйдиг?

– Это удивительно! Невероятно. Вы или самый необыкновенный… Нет…

– Я могу трансформировать это во что угодно, – сказал мистер Фотерингей. – Во что угодно. Смотрите! Стань голубем! Слышишь?

Через мгновение сизый голубь парил по комнате, и мистер Мэйдиг наклонял голову всякий раз, как он пролетал мимо него.

– Остановись! Слышишь? – велел мистер Фотерингей, и голубь неподвижно повис в воздухе. – Я могу превратить его опять в вазу с цветами, – продолжил он, что тут же и сделал, приказав сначала голубю сесть на стол. – Вам, вероятно, скоро захочется покурить трубку, – добавил он и снова материализовал банку с табаком.

Мистер Мэйдиг следил за всеми этими превращениями молча, лишь изредка издавая изумленные восклицания. Он окинул мистера Фотерингея задумчивым взглядом, осторожно приподнял банку с табаком, внимательно изучил ее и поставил обратно на стол.

– Да уж! – проговорил он, ничем больше не выразив своих чувств.

– Теперь мне будет легче объяснить, зачем я пришел, – сказал мистер Фотерингей и подробно, хоть и очень сбивчиво, то и дело упоминая мистера Уинча, что весьма затрудняло рассказ, описал свои удивительные опыты, начиная с лампы в «Длинном драконе». Но по мере того как он говорил, сознание собственной исключительности, вызванное изумлением мистера Мэйдига, постепенно улетучивалось, и вскоре он снова стал тем обыкновенным мистером Фотерингеем, каким был всегда.

Мистер Мэйдиг напряженно слушал, сжимая в ладонях банку с табаком; в процессе рассказа реакция его менялась. Когда мистер Фотерингей заговорил о чуде с третьим яйцом, священник перебил, взмахнув рукой.

– Это возможно, – сказал он. – Даже вполне вероятно. Поразительно, конечно, но позволяет понять ряд противоречий. Сила творить чудеса – это дар, особое свойство, подобное гениальности или ясновидению; она встречается очень редко и только у исключительных людей. Но в данном случае… Меня всегда изумляли чудеса, которые творил Магомет, или индийские йоги, или госпожа Блаватская. Ну, конечно! Это просто дар. Что прекрасно подтверждает рассуждения великого мыслителя, – мистер Мэйдиг понизил голос, – его светлости герцога Аргайлского. Здесь мы постигаем некий сокровенный закон, более глубокий, чем все обычные законы природы… Да-да… Продолжайте!

Мистер Фотерингей приступил к рассказу о несчастном случае с Уинчем, и мистер Мэйдиг, оправившись от благоговейного страха, стал размахивать руками и издавать удивленные возгласы.

– Именно это тревожит меня больше всего, – продолжал мистер Фотерингей. – В истории с Уинчем мне просто необходим ваш совет. Допустим, констебль сейчас в Сан-Франциско, где бы этот Сан-Франциско ни находился, но вы понимаете, мистер Мэйдиг, как все это неловко для нас обоих. Он, конечно, не может понять, что случилось, и, наверное, страшно сердит, пожалуй, даже думает, как бы отомстить мне. Возможно, не раз уже пытался уехать оттуда. Стоит мне вспомнить об этом, как я через каждые несколько часов отправляю его обратно. Чего он тоже не может понять, и, смею думать, это его очень напрягает. А если он еще и билет берет, представляете, сколько ему будут стоить эти многочисленные попытки вернуться домой? Я делаю для него все возможное, но сомневаюсь, что он сумеет поставить себя на мое место. Например, я подумал, что его одежда могла обгореть… когда он очутился в… если то, что говорят о преисподней, верно. Не дай бог, чтобы его из-за этого арестовали в Сан-Франциско. Я, конечно, сделал так, чтобы у него был новый костюм и как раз по размеру. Однако вы сами понимаете, как я чертовски запутался.

Мистер Мэйдиг выглядел озабоченным.

– Да, вы действительно запутались. Ситуация весьма затруднительная. Как вы со всем этим справитесь… – Он не знал, что еще сказать, и замолчал. – Впрочем, оставим пока Уинча в покое, – начал он снова, – и обсудим вопрос по существу. Я не думаю, что тут замешана черная магия или что-то в этом роде… Не думаю также, что тут имело место нечто преступное, мистер Фотерингей, безусловно, нет. Разве только, если вы не скрыли от меня чего-то важного. Да, это чудеса, самые настоящие чудеса – высшего порядка, если можно так выразиться.

Он принялся, жестикулируя, расхаживать взад-вперед по ковру перед камином, а мистер Фотерингей с озабоченным видом сидел, положив голову на руку, которой упирался в стол.

– Просто не представляю, как мне быть с Уинчем, – сказал он.

– С вашим даром творить чудеса, – заметил мистер Мэйдиг, – с даром такой необычайной силы вы найдете способ уладить все с Уинчем. Не беспокойтесь об этом. Дорогой мой, вы невероятно могущественный человек, обладающий поразительными возможностями. Это очевидно! То, что вы могли бы сделать…

– Да, у меня были мысли на этот счет, – ответил мистер Фотерингей. – Но… не все получается так, как хочется. Вы видели ту, первую, вазу с рыбой? И ваза не та, и рыба не та. Вот я и подумал, что не мешало бы с кем-нибудь посоветоваться…

– И правильно, – сказал мистер Мэйдиг. – Очень мудрое решение. – Он остановился и посмотрел на мистера Фотерингея. – Ваш дар творить чудеса поистине безграничен. Давайте испытаем вашу силу. Если она такая… действительно такая, как можно предположить…

И вот, каким бы невероятным это ни показалось, в кабинете священника, в небольшом доме возле конгреционистской церкви, воскресным вечером десятого ноября 1896 года мистер Фотерингей, подстрекаемый и вдохновляемый мистером Мэйдигом, начал творить чудеса. Эта дата, несомненно, привлечет внимание читателя, который захочет возразить, а может, и уже возразил, что рассказанная нами история во многих аспектах не выдерживает никакой критики, что, если бы нечто подобное произошло на самом деле, об этом сразу же написали бы во всех газетах. И уж совсем маловероятным покажется то, о чем пойдет речь дальше, ибо, помимо прочего, из последующих событий вытекает, что предполагаемый читатель или читательница более года назад погибли беспрецедентным насильственным образом. Но чудо – не чудо, если оно не невероятно. Так что согласимся с тем, что предполагаемый читатель или читательница действительно погибли более года назад при самых трагических обстоятельствах. Вскоре это станет вполне очевидным для каждого разумного человека. Однако пока еще рано заканчивать рассказ, ведь мы дошли только до середины истории.

Поначалу чудеса, которые творил мистер Фотерингей, были скромные, пустяковые – ряд фокусов с чашками и прочими предметами домашнего обихода, нечто вроде бесполезных чудес теософов, но, несмотря на их ничтожность, священник, активно помогавший ему, воспринимал их с благоговением. Мистеру Фотерингею очень хотелось поскорее уладить дело с Уинчем, но мистер Мэйдиг все время отвлекал его. После того как они осуществили с дюжину таких простеньких, так сказать, «домашних» чудес, осознание собственной силы у обоих изрядно укрепилось, воображение разыгралось и честолюбие возросло. На первое более серьезное предприятие их сподвиг голод, а также нерадивость миссис Минчин, экономки мистера Мэйдига. Ужин, на который священник пригласил своего гостя, был скуден и неаппетитен, что вряд ли способствовало бы восстановлению сил двух усердных чудотворцев. Все же они уселись за стол, и мистер Мэйдиг стал грустно жаловаться на свою экономку, как вдруг мистер Фотерингей понял, что их затруднительное положение предоставляет ему отличный повод для еще одной демонстрации его возможностей.

– Как вы думаете, мистер Мэйдиг, – сказал он, – если это не покажется вам дерзостью, я, пожалуй, мог бы…

– Дорогой мистер Фотерингей! Конечно нет! Я вовсе не считаю это дерзостью.

Мистер Фотерингей взмахнул рукой.

– Что мы выберем? – спросил он тоном радушного хозяина и по просьбе мистера Мэйдига материализовал все, что тот перечислил. – А мне, – добавил он, окинув взглядом уже появившиеся блюда, – больше всего по вкусу кружка портера и гренки с сыром. Это я себе и закажу. Я не любитель бургундского.

И стоило ему произнести вслух свое пожелание, как портер и гренки с сыром немедленно оказались на столе.

Они долго сидели за ужином, беседуя как равные – мистер Фотерингей с удивлением и гордостью отметил это, – о чудесах, которые им еще предстоит совершить.

– Между прочим, мистер Мэйдиг, – предложил Фотерингей, – я, если угодно, мог бы помочь вам… в ваших домашних делах.

– Что-то я не совсем понимаю вас, – откликнулся мистер Мэйдиг, наливая себе чудесным образом сотворенного старого бургундского.

Мистер Фотерингей уже приступил ко второй порции гренок, также материализованной из ниоткуда.

– Ну, что касается этой миссис Минчин (чав, чав)… – сказал он с набитым ртом. – Полагаю, я мог бы (чав, чав)… сотворить с ней чудо, заставив ее исправиться…

Мистер Мэйдиг поставил стакан на стол. Лицо его выражало сомнение.

– Она… знаете ли, мистер Фотерингей… очень не любит, когда вмешиваются в ее дела. Кроме того, теперь уже двенадцатый час, и она, наверно, уже легла спать. Не кажется ли вам, что…

Мистер Фотерингей обдумал его доводы.

– А почему бы не сделать это, пока она спит? – предложил он.

Поначалу мистер Мэйдиг противился этой идее, но потом уступил. Мистер Фотерингей отдал необходимые распоряжения, и они продолжили ужинать, хотя уже не так непринужденно. Мистер Мэйдиг заговорил о переменах, которые он надеялся обнаружить на следующий день в своей экономке, с таким оптимизмом, что даже Фотерингей, пребывавший в слегка расслабленном после ужина состоянии, счел его наигранную жизнерадостность немного преувеличенной. Вдруг наверху послышался шум. Они недоуменно переглянулись, и мистер Мэйдиг быстро вышел из комнаты. Мистер Фотерингей слышал, как он позвал свою экономку, а потом, судя по звуку тихих шагов, пошел к ней наверх.

Через пару минут священник вернулся. Походка его была легка, лицо сияло.

– Невероятно! – воскликнул он. – И трогательно! Необычайно трогательно!

Он принялся шагать по ковру перед камином.

– Раскаяние, очень трогательное раскаяние, высказанное сквозь щель в двери! Бедняжка! Поразительное превращение! Она проснулась. Наверное, сразу проснулась. Она поднялась с постели, чтобы разбить бутылку бренди, которую тайно хранила в своем сундуке. И сама покаялась мне в этом!.. Но какие перспективы открываются для нас… Поистине безграничные! Если мы смогли произвести такую удивительную перемену в ней…

– Да, – согласился мистер Фотерингей. – Возможности, похоже, и в самом деле безграничные… Вот только, что касается мистера Уинча…

– Безграничные! – повторил мистер Мэйдиг.

Остановившись посреди ковра у камина и оставив без внимания затруднительную ситуацию с Уинчем, мистер Мэйдиг высказал целый ряд замечательных идей, которые приобретали законченный вид по мере того, как он их озвучивал.

В чем заключалась их суть, для нашей истории не имеет особого значения. Достаточно сказать, что все они были навеяны состоянием полной умиротворенности – той, что обычно называют послеобеденной. Впрочем, проблема Уинча так и осталась нерешенной. Нет надобности рассказывать и о том, какие из идей мистера Мэйдига были осуществлены. Заметим только, что произошли удивительные перемены.

После полуночи мистер Мэйдиг и мистер Фотерингей, не обращая внимания на холод, сновали по рыночной площади при свете луны в каком-то экстазе чудотворства: мистер Мэйдиг – возбужденный и беспрестанно жестикулирующий, мистер Фотерингей – невысокий, взъерошенный и уже не подавленный больше собственным величием. Они направили на путь истинный всех пьяниц в своем избирательном округе, превратили все пиво и другие спиртные напитки в воду (в этом вопросе мистеру Мэйдигу удалось взять верх над мистером Фотерингеем); затем они значительно улучшили железнодорожное сообщение города, осушили Флиндерово болото, улучшили почву на холме Одинокого Дерева и вывели бородавку у викария. А потом принялись обсуждать, как бы отремонтировать поврежденную опору Южного моста.

– Наш город станет завтра неузнаваемым! – задыхаясь, воскликнул мистер Мэйдиг. – Как же все будут удивлены и благодарны нам!

И в этот момент церковные часы пробили три раза.

– Слышите? – спросил мистер Фотерингей. – Уже три часа! Мне пора домой. Я должен быть на службе в восемь. Кроме того, миссис Уимс…

– Да ведь мы только начали, – возразил мистер Мэйдиг, упиваясь сладостью неограниченного могущества. – Только начали! Подумайте, сколько мы сделаем добра! Когда люди проснутся…

– Но… – всего лишь и успел сказать мистер Фотерингей, как вдруг мистер Мэйдиг схватил его за руку. Глаза священника горели, точно у безумного.

– Друг мой! – воскликнул он. – Вам незачем торопиться! Взгляните! – Он указал на луну, стоявшую в зените. – Иисус Навин![18]

– Иисус Навин? – переспросил мистер Фотерингей.

– Иисус Навин, – повторил Мэйдиг. – Почему бы нет? Остановите ее!

Мистер Фотерингей посмотрел на луну.

– Боюсь, она слишком высоко, – проговорил он после минутного молчания.

– Ну и что? – возразил Мэйдиг. – Конечно, она не остановится, но ее и не надо останавливать. Остановите вращение Земли. Тогда и время остановится. Этим мы никому не навредим.

– Гм! – произнес мистер Фотерингей. – Хорошо! – выдохнул он. – Я попробую.

Застегнув пальто на все пуговицы, он придал голосу ту уверенность, которой его наполняло собственное могущество, и, обращаясь к земному шару, приказал:

– Немедленно прекрати вращаться! Слышишь?

В следующее мгновение мистер Фотерингей уже летел вверх тормашками в воздушном пространстве со скоростью многих десятков миль в минуту. И хотя его продолжало кружить в бессчетных кульбитах, это не мешало ему думать. Течение мыслей вообще поразительно: иногда мысль медлительна и тягуча, как смола, а иногда мчится со скоростью света.

После секундного размышления мистер Фотерингей пожелал: «Пусть я опущусь на землю целым и невредимым. Что бы ни случилось, пусть только я опущусь на землю без какого-либо вреда».

Он пожелал это как раз вовремя, ибо его одежда, разогретая от быстрого трения в воздухе, уже начала дымиться. Спуск прямиком в центр кучи свежевспаханной земли был мгновенным, но безопасным. Огромная масса металла и каменной кладки, остатками формы напоминавшая башню с часами, что стояла посреди рыночной площади, рухнула на землю рядом с ним и, как взорвавшаяся бомба, разлетелась на обломки, кирпичи и куски цемента. Летящая на бешеной скорости корова, врезавшись в один из обломков, превратилась в нечто похожее на яйцо всмятку. Раздался оглушительный грохот, в сравнении с которым все, что мистеру Фотерингею приходилось слышать раньше, могло бы показаться лишь звуком оседающей пыли, а за ним, постепенно угасая, последовал еще ряд раскатов уже меньшей силы.

Повсюду, и на земле, и в небесах, свирепствовал такой мощный ураган, что мистер Фотерингей даже не мог приподнять голову, чтобы осмотреться. Некоторое время он с трудом переводил дыхание и был настолько ошеломлен, что не понимал, ни где он, ни что случилось. Наконец ему удалось совершить первое осознанное действие, и он ощупал голову, чтобы убедиться, что его волосы все еще при нем.

– Господи! – простонал мистер Фотерингей, еле шевеля губами на страшном ветру. – Я чуть не погиб! Что пошло не так? Ужасная буря и гром! А минуту назад была чудесная ночь. Это Мэйдиг настропалил меня. Боже, какой ветер! Надо прекратить эти глупости. Если я буду продолжать в том же духе, не миновать катастрофы… А где же Мэйдиг? Какой хаос вокруг!

Он осмотрелся, насколько позволяли развевающиеся полы пальто. Действительно, зрелище было невероятно странное.

– Ну, хоть небо в порядке, – проговорил мистер Фотерингей. – Но и только. И даже оно выглядит так, будто сейчас грянет буря еще ужаснее. А вот и луна вверху. Совсем как прежде. Светло, будто днем. Но все остальное… Где город? Где… где все? И откуда взялся этот ветер? Я не приказывал, чтобы дул ветер…

Мистер Фотерингей попробовал подняться на ноги, но тщетно, и остался стоять на четвереньках. Он смотрел на залитый лунным светом мир с подветренной стороны, и полы пальто развевались у него над головой.

– Видимо, что-то серьезно не так, – сказал мистер Фотерингей. – А что именно – только Бог знает!

Сквозь завесу пыли, которую гнал бушующий ураган в призрачном белом сиянии, ничего не было видно, кроме вывороченных глыб земли и развалин, – ни домов, ни деревьев, ни знакомых очертаний… Один только хаос царствовал вокруг, теряясь вдали в темном мареве надвигающейся бури, которую сопровождал почетный эскорт смерчей, вихрей, громов и молний. Неподалеку в зловещем свете вырисовывался силуэт того, что, вероятно, раньше было вязом, а теперь представляло собой расколотый от сучьев до корней ствол и груду щепок, а чуть дальше из руин торчали железные балки – скорее всего, остатки бывшего виадука.

Дело в том, что, когда мистер Фотерингей остановил вращение Земли, он не сделал никаких распоряжений относительно всего того, что на ней находится. Между тем Земля вертится с такой быстротой, что несется у экватора со скоростью более тысячи миль в час, а в наших широтах – лишь вполовину медленнее. Но когда Земля остановилась, и весь город, и мистер Мэйдиг, и мистер Фотерингей, и всё и вся продолжали движение вперед со скоростью девять миль в секунду, то есть быстрее, чем если бы ими выстрелили из пушки. И в результате все люди, все живые существа, все дома, все деревья, весь знакомый нам мир – все было сметено, разбито и уничтожено. Вот так.

Мистер Фотерингей не мог осознать случившегося в полной мере. Однако он понял, что его чудо не удалось, и сразу почувствовал глубокое отвращение к чудесам. Теперь вокруг царил полный мрак, ибо грозовые тучи сомкнулись, закрыв мелькнувшую на мгновение луну, а воздух был наполнен градом, кружившим по воле ветра как предсмертное видение. Небо и земля содрогались от рева бесконечно низвергающихся с высоты водопадов и завываний урагана. Мистер Фотерингей, заслонившись рукой, сквозь пыль и град увидел при вспышке молнии надвигающуюся на него огромную стену воды.

– Мэйдиг! – раздался среди бушующих стихий слабый голос Фотерингея. – Эй! Мэйдиг! – Стой! – закричал мистер Фотерингей приближающейся воде. – Ради бога, остановись! – Одну минуту, – обратился мистер Фотерингей к грому и молнии. – Подождите одну минуту, пока я соберусь с мыслями… Что же мне теперь делать? Господи! Как бы я хотел, чтобы здесь был Мэйдиг. – Придумал! – воскликнул мистер Фотерингей. – Только, Господи, помоги мне на этот раз все сделать как надо.

Он по-прежнему стоял на четвереньках, пригибаясь от ветра, полный решимости все исправить.

– Да, – сказал он. – Пусть ни один из моих приказов не исполняется, пока я не скажу: «Действуй!» Боже, и почему я не подумал об этом раньше?!

Его слабый голос не мог перекрыть рева урагана, и он кричал все громче и громче, тщетно пытаясь услышать самого себя.

– Ну вот, приступим. Помни о том, что я говорил минуту назад. Во-первых, когда все, что я скажу, будет выполнено, пусть я лишусь своей чудодейственной силы, и пусть моя воля станет такой, как у других людей, и пусть прекратятся все эти ужасные чудеса. Мне они не нравятся. Я предпочел бы вообще не совершать их. Это – во-первых. А во-вторых – пусть я стану опять таким, каким был до начала чудес; пусть все будет так, как было прежде, когда еще не перевернулась эта проклятая лампа. Понимаю, работы много, но зато в последний раз. Все ясно? Больше никаких чудес, пусть все станет, как было, и чтобы я оказался в «Длинном драконе» перед тем, как выпил свои полпинты. Именно так! Да!

Он вцепился пальцами в землю, закрыл глаза и крикнул:

– Действуй!

Грохот смолк, буря прекратилась. Он почувствовал, что стоит во весь рост, а не на четвереньках.

– Это только на ваш взгляд! – произнес чей-то голос.

Мистер Фотерингей открыл глаза. Он находился в баре «Длинный дракон», а голос принадлежал Тодди Бимишу. Шел спор о чудесах. На мгновение у него мелькнуло смутное ощущение, что он забыл что-то важное, удивительное, но это длилось только миг – мелькнуло и тут же исчезло. Ведь если не считать того, что он лишился чудодейственной силы, все стало таким, каким было прежде, в том числе и он сам, и его мысли, и его память. Все вернулось на круги своя к началу этой истории. А потому он понятия не имел о том, что мы сейчас рассказали, и по сей день ничего об этом не знает. Ну и, конечно, он не верит в чудеса.

– Говорю вам, чудес не бывает! – распалялся мистер Фотерингей. – Можете утверждать что хотите, но с очевидными фактами не поспоришь.

– Это только на ваш взгляд! – ответил Тодди Бимиш. – Докажите, если сумеете.

– Послушайте, мистер Бимиш, – сказал мистер Фотерингей. – Чтобы уяснить, что мы говорим об одном и том же, давайте для начала попробуем дать определение самому понятию «чудо». Так вот, чудо – это нечто, противоречащее законам природы, вызываемое силой воли…

Марк Твен

История призрака

Перевод с английского Е. Пучковой

Я арендовал большую квартиру на задворках Бродвея, в огромном старом доме, верхние этажи которого пустовали много лет, пока там не поселился я. За долгие годы это одинокое жилище превратилось в царство паутины и тишины. В первый же вечер, поднимаясь по лестнице в свои апартаменты, я почувствовал, что вторгаюсь на чужую территорию, словно меня окружали могилы и мое присутствие нарушало покой мертвых. Впервые в жизни мной овладел суеверный страх. И когда в темном углу лестницы липкая паутина ажурной вуалью опутала мне лицо, я задрожал, как если бы столкнулся с призраком.

Лишь оказавшись в квартире и заперев дверь, я наконец вздохнул с облегчением – пугающий потусторонний мрак остался снаружи. В камине весело потрескивал огонь, и, прежде чем я удобно устроился в кресле, на меня уже снизошло успокоение. Часа два я просто сидел, расслабившись и вспоминая былые времена: из тумана прошлого всплывали сцены давно минувших дней, полузабытые лица, знакомые голоса, с течением времени ставшие почти неразличимыми, некогда популярные песни, которые теперь никто не поет. Постепенно краски моих грез потускнели, громкое завывание ветра за окном превратилось в приглушенный плач, барабанная дробь дождя по стеклу сменилась легким шелестом редких капель, а когда где-то вдалеке замерли шаги последнего прохожего и один за другим стихли все звуки улицы, наступила полная тишина. Даже огонь в камине как бы пригнулся и теперь низко стелился над решеткой.

От ощущения беспросветного одиночества меня прошиб пот. Я встал, разделся и на цыпочках прокрался в спальню, стараясь все делать скрытно, будто был окружен спящими врагами, которых боялся разбудить, что могло бы привести к фатальным последствиям. Забравшись под одеяло, я какое-то время лежал, прислушиваясь к шорохам дождя и ветра, к жалобному поскрипыванию ставень где-то вдалеке, пока все эти звуки не убаюкали меня, погрузив в глубокий сон.

Как долго я спал, не знаю. Внезапно я проснулся от жесточайшего озноба, не предвещавшего ничего хорошего. Все вокруг было спокойно. Все, кроме моего сердца – я буквально слышал, как оно бьется. Вдруг одеяло медленно заскользило вниз, словно кто-то невидимый стягивал его с меня. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Одеяло спускалось все ниже, уже обнажив мою грудь. Я схватил его, изо всех сил рванул вверх и накрылся с головой. Затаившись в темноте, я ждал, прислушивался и ждал.

Но не успел я успокоиться, как все повторилось: за несколько секунд, длившихся целую вечность, одеяло вновь сползло вниз, оставив мою грудь неприкрытой. Наконец я сумел вырваться из мертвой хватки ужаса и дернул одеяло на себя, вцепившись в него и не отпуская. Спустя мгновение оно опять попыталось соскользнуть, но я вовремя уловил рывок и удержал его на месте. Однако натяжение усиливалось, рывок следовал за рывком, мне все труднее было справляться с невидимым противником, и в конце концов одеяло в третий раз опустилось к моим ногам. Я застонал.

И тут где-то в изножье кровати раздался ответный стон! Бисеринки пота стекали у меня со лба. Жизнь едва теплилась во мне, я был скорее мертв, чем жив. В довершение ко всему послышался звук шагов, таких тяжелых, словно это была поступь не человека, а слона. Правда, к моему облегчению, шаги удалялись от меня. Незримый визитер приблизился к двери, прошел сквозь нее, не открывая замка и задвижки, и стал бродить по мрачным коридорам, скрипя половицами. А потом вновь воцарилась тишина.

Немного успокоившись, я сказал себе: это просто сон, обычный ночной кошмар. Чем дольше я размышлял о случившемся, тем больше склонялся к мысли, что загадочное происшествие действительно было всего лишь ночным кошмаром. Но только окончательно убедив себя в этом, я смог наконец расслабиться и улыбнуться, ибо ко мне вернулось ощущение радости жизни. Встав с постели, я зажег газовую лампу, проверил замок и задвижку, удостоверился, что никто после меня к ним не прикасался, и разлившееся по телу умиротворение легким смешком сорвалось с моих губ. Я закурил трубку и только хотел сесть поближе к огню, как буквально рухнул в кресло. Кровь ударила мне в лицо, дыхание стало прерывистым из-за приступа удушья, а вмиг одеревеневшие пальцы не смогли удержать трубку, и она упала на пол! В золе у камина рядом с отпечатком моей босой ноги был явственно виден другой – такой огромный, что мой собственный походил на след ребенка! Значит, загадочный визитер – реальность, а не ночной кошмар, и слоновий топот мне не померещился.

Я погасил свет и лег в постель, парализованный страхом. Некоторое время я лежал, глядя в темноту и прислушиваясь к звукам в доме. Сначала откуда-то сверху донесся раздражающий шум, как будто по скрипучему полу волокли массивное тело, потом раздался грохот падения чего-то очень тяжелого, так что даже стекла в оконных рамах задребезжали. В дальних покоях здания периодически хлопали двери, а в короткие мгновения тишины можно было различить приглушенные шаги: кто-то разгуливал по коридорам и то поднимался, то спускался по лестницам. Иногда этот «кто-то» подходил к моей двери, но, поколебавшись, удалялся. Затем я уловил долетавший издалека звон кандалов. Я напряг слух и понял, что незваный гость приближается, поднимаясь по лестнице и гремя цепями в унисон шагам, как гоблин, вдруг ставший великаном. Я слышал обрывки каких-то фраз, невнятное бормотание, полузадушенные крики, шорох развевающейся одежды и трепет невидимых крыльев. Невозможно было не признать, что мое жилище захвачено и я больше не один. В непосредственной близости от меня, прямо рядом с кроватью, кто-то горестно вздыхал и что-то нашептывал. Три пятна мягкого фосфоресцирующего света, зародившись на потолке над моей головой, неожиданно набухли влагой, и две капли упали мне на лицо, а третья – на подушку, разлетевшись теплыми мелкими брызгами. Даже в темноте я догадался, что это – кровь. Передо мной возникли бледные, словно люминесцентные, лица; белые, бескровные руки, воздетые к небу, проплыли в воздухе и тут же исчезли. Внезапно все стихло – и шепот, и голоса, и неясные звуки; в наступившей гулкой тишине было что-то торжественное. Я ждал, обратившись в слух. Казалось, если сейчас не загорится свет, я умру в этом мраке. Скованный страхом, я медленно приподнялся, и тут чья-то влажная ладонь дотронулась до моего лица. Силы покинули меня, я упал как подкошенный. Послышался шелест одежды, кто-то направился к двери и, пройдя сквозь нее, вышел из комнаты.

Снова оставшись один, я, еле живой, осторожно сполз с кровати и дрожащими, как у столетнего старца, руками с трудом зажег газовую лампу. Свет принес некоторое облегчение. Сидя у камина, я отрешенно созерцал отпечаток огромной босой ноги. Постепенно свет начал тускнеть, и загадочный след утратил четкость. В то же мгновение я снова услышал тяжелую поступь слоноподобного великана. Звук шагов, доносившийся из затхлого коридора, раздавался все ближе и ближе, а свет газовой лампы становился все слабее и слабее. У двери в мою комнату шаги на время затихли. Болезненно-синий свет окончательно истощился, и все вокруг погрузилось в призрачную полутьму. Дверь по-прежнему была закрыта, но я вдруг ощутил дуновение ветра, коснувшегося моей щеки, и прямо передо мной возникло что-то огромное и туманное. Я зачарованно уставился на этот облачный сгусток материи. Излучая бледное свечение, аморфное существо постепенно начало приобретать форму. Сначала появились руки и ноги, затем стали видны очертания тела, и наконец из облака показалось огромное грустное лицо. Сбросив туманные покровы, передо мной предстал обнаженный мускулистый красавец – величественный Кардиффский великан[19].

Все мои страхи тут же улетучились, ведь даже детям известно, что этот добродушный исполин не способен причинить зла. Настроение у меня сразу улучшилось, и, словно подпитываясь моей вновь обретенной энергией, ярче засветила газовая лампа. Никогда одинокий изгой так не радовался компании, как я, приветствуя дружелюбного великана.

– Неужели это ты? – воскликнул я. – Знаешь, в течение последних двух-трех часов я чуть не умер от страха. Как же я рад тебя видеть! Жаль, что у меня нет подходящего стула… нет-нет, только не садись сюда!

Но было уже поздно. Он сел, прежде чем я успел остановить его, и тут же оказался на полу. Никогда не видел, чтобы стул в одно мгновение разлетелся на куски.

– Погоди, сломаешь…

И снова я опоздал. Еще один стул превратился в груду щепок.

– Черт побери, ты вообще соображаешь что-нибудь?! Всю мебель хочешь переломать? Сюда, сюда, дурак окаменелый!

Бесполезно. Я не успел задержать его, когда он садился на кровать, от которой также остались лишь жалкие руины.

– Ну, и чего ты добиваешься? Сначала приходишь без приглашения, да еще и в сопровождении целого легиона бродяг, гоблинов и прочей нечисти, чтобы запугать меня до смерти, а потом, когда я деликатно не акцентирую внимания на твоем костюме Адама – хотя в приличном обществе в таком виде дозволено появляться лишь в респектабельных театрах, да и то – лицам другого пола, – ты, вместо возмещения морального ущерба, крушишь всю мебель, на которую можно сесть! И зачем тебе это надо? Ведь вредишь-то не только мне, но и самому себе. Вон – и крестец отбил, и весь пол завален осколками твоего окаменелого зада, словно мраморной крошкой в какой-нибудь мастерской скульптора. Стыдись, ты уже не малое дитя, пора бы и понимать, как себя вести.

– Ладно, я не буду больше ломать мебель. Но почему я это делал? Пойми, прошло уже сто лет с тех пор, как мне довелось посидеть в последний раз, – печально сказал великан, и глаза его наполнились слезами.

– Бедняга, – смягчился я. – Прости, что был так резок с тобой. Ты ведь, как и я, сирота. Но тебе придется сесть на пол, поскольку ни один стул здесь не выдержит твоего веса, к тому же так нам будет удобнее общаться: я заберусь на этот высокий конторский табурет, и мне не придется задирать голову к потолку, разговаривая с тобой, – мы сможем беседовать лицом к лицу.

Великан в удобной позе устроился на полу, накинув на плечи красное одеяло, которое я ему дал, нахлобучил на голову наподобие модного шлема мой таз для умывания и закурил предложенную мной трубку – выглядел он в таком виде весьма живописно. Я посильнее разжег огонь в камине, и мой притихший гость вытянул ноги во всю длину, поближе к благодатному теплу. Его невероятного размера ступни были испещрены многочисленными выбоинами.

– Что у тебя с ногами? – спросил я. – Почему они так потрескались?

– Из-за дьявольского холода, – ответил великан. – Пока я лежал в земле под фермой Ньюэлла, меня непрерывно бил озноб – от головы до пяток. Но я все равно люблю эту ферму, она для меня точно дом родной. Нигде не чувствую такого покоя, как там.

Мы дружески болтали еще минут тридцать, пока я не заметил, что у моего собеседника утомленный вид, о чем и сказал ему.

– Утомленный? – переспросил он. – Да, это так. И поскольку ты был добр ко мне, я, пожалуй, все тебе расскажу. Дело в том, что я – дух Окаменелого человека, тело которого выставлено в музее напротив твоего дома. Я – призрак Кардиффского великана. И мне не будет ни отдыха, ни покоя, пока мое бедное тело снова не предадут земле. Но как убедить людей сделать это? Запугать их, когда они будут глазеть на мои останки! Ночь за ночью я бродил по музею. Призвал на помощь других призраков. Да только все усилия были тщетны, ибо ночью в музеи никто не ходит. Тогда я решил наводить страх на жителей дома, который находится напротив музея, поэтому и пришел сюда. Думал, мне удастся добиться своего, если я смогу заставить кого-нибудь выслушать меня, тем более что мои собратья из потустороннего мира согласились оказать мне эффективную поддержку. Каждую ночь мы сотрясали стены этого здания, громыхая цепями в затхлых коридорах, стонали, зловеще перешептывались, топали вверх и вниз по лестнице, и, должен признаться, я совсем обессилел. Но сегодня, увидев свет в твоем окне, я вновь ощутил прилив энергии и взялся за дело с прежним энтузиазмом. И, тем не менее, я невероятно устал, можно сказать, дошел до полного изнеможения. Умоляю, не лишай меня последней надежды!

Я спрыгнул с табурета и возбужденно воскликнул:

– Это – самое невероятное из того, что мне когда-либо приходилось слышать! Увы, окаменелый бедняга, твои мучения были напрасны, ибо все это время ты старался ради гипсовой копии. Подлинный Кардиффский великан находится в Олбани![20] Черт подери, что ж ты собственные останки от подделки отличить не можешь?!

Ни разу в жизни я не видел в чьем-либо взгляде столько стыда и унижения, каменное лицо гиганта даже скривилось, не выдержав такого позора. Обескураженный призрак медленно поднялся с пола и спросил:

– Это правда? Только ответь честно.

– Такая же правда, как то, что я стою перед тобой.

Великан вынул трубку изо рта и положил ее на каминную полку, мгновение помялся в нерешительности (при этом он удрученно склонил голову и подсознательно, видимо, по привычке, попытался засунуть руки в карманы отсутствующих брюк), а потом вновь обратился ко мне:

– Знаешь, никогда прежде я не оказывался в такой абсурдной ситуации. Окаменелый человек, конечно, мастер обмана, способный надуть кого угодно, но тут он превзошел самого себя – одурачить собственного призрака! Сын мой, если в твоем сердце осталась хоть крупица жалости к бедному одинокому фантому, не рассказывай никому об этом. Подумай, каково было бы тебе чувствовать себя таким ослом?

Я слышал его величавую поступь, гулкое эхо которой с каждым шагом, пока он спускался по лестнице, доносилось все тише и тише, а когда он вышел на пустынную улицу, смолкло совсем. Мне было жаль, что дружелюбный призрак ушел, но еще больше я сожалел о том, что он унес мое красное одеяло и мой таз для умывания.

Эдвард Пейдж Митчелл

Прозрачный человек

Перевод с английского Е. Пучковой

I

Поздним вечером 6 ноября 1879 года, примерно в четверть двенадцатого, я торопливо свернул чуть выше старого водохранилища на Пятую авеню с одной из пересекающих ее улиц и врезался в кого-то, кто двигался мне навстречу.

Во мраке ночи я не мог рассмотреть человека, с которым имел честь столкнуться. Однако привычка к быстрому осмыслению ситуации и логическое мышление, основанное на индуктивном методе, помогли мне сделать кое-какие выводы относительно этого джентльмена, еще до того как я оправился от неожиданного столкновения.

Вот некоторые из них.

Он тяжелее, чем я, и крепче держится на ногах, но ниже меня ровно на три с половиной дюйма. Я также отметил его цилиндр, плащ или пальто из плотной шерстяной ткани и резиновые боты или галоши. Лет ему примерно тридцать пять, родился он в Америке, а учился в одном из университетов Германии – в Гейдельберге или во Фрайбурге. По характеру – вспыльчивый, но внимательный и учтивый в общении с другими людьми. Однако он не в ладу с обществом: видимо, есть в его жизни или в том, ради чего он в такой час куда-то направлялся, что-то, что ему хотелось бы скрыть.

Как я все это узнал, не имея возможности разглядеть его в темноте и услышав из его уст лишь одно короткое слово? Хорошо, объясню. Он тяжелее и устойчивее меня, потому что не он, а я отлетел в сторону. Он ниже меня на три с половиной дюйма, потому что кончик моего носа все еще покалывало после соприкосновения с острым краем твердого каркаса полей его цилиндра. Невольно подняв руку, я слегка задел плащ незнакомца, ощутив на ощупь фактуру ткани. А бесшумная поступь этого джентльмена говорила о том, что он был в резиновой обуви. Обладая тонким слухом, определить возраст человека по интонациям голоса ничуть не сложнее, чем внимательно вглядываясь в черты лица. Когда мы столкнулись, раздраженный моей неуклюжестью, он в сердцах пробормотал «Бык!», что в такой ситуации мог сказать только немец. Но то, как он произносил гортанные звуки, подсказало мне, что незнакомец – не американский немец, а выходец из Америки, долго живший в Германии, и что образование он получил к югу от Майна. Кроме того, даже в гневе он проявил себя как джентльмен и человек культурный. То, что он никуда не спешил, но по каким-то причинам хотел сохранить инкогнито, я понял, когда незнакомец, выслушав мои вежливые извинения, наклонился, чтобы поднять зонтик, который я уронил при столкновении, и той же бесшумной походкой продолжил свой путь.

Я решил по возможности проверить правильность этих моих умозаключений, а потому вернулся назад и по той же улице, по какой пришел, направился вслед за незнакомцем в обратную сторону к горящему в отдалении фонарю. Нас разделяло секунд пять, не больше. Никаких переулков, куда бы он мог свернуть, по дороге не было. Ни одна дверь ни в одном доме не открылась и не закрылась. И тем не менее, дойдя до освещенного газовым фонарем места, я никого впереди себя не увидел – ни незнакомца, ни даже его тени.

Так быстро, как только мог, я поспешил к следующему фонарю и, остановившись, прислушался. Вокруг определенно не было ни души. Желтоватый свет фонаря выхватывал из темноты лишь небольшой участок улицы. Лучше всего были освещены ступени и дверной проем респектабельного здания из коричневого песчаника, я мог даже различить позолоченные фигуры над входом. Этот дом был мне прекрасно знаком. Стоя в растерянности под фонарем, я вдруг уловил легкий шорох на ступенях и щелканье ключа в замке. Парадная дверь медленно отворилась, затем закрылась с громким хлопком, гулкое эхо которого прокатилось по пустынной улице. И тут же я услышал, как открылась и закрылась внутренняя дверь. Из дома никто не вышел. Но и в дом, если мое зрение меня не подводило, никто не вошел, в чем я не имел причин сомневаться, поскольку освещенная парадная дверь находилась на расстоянии десяти футов от меня и была хорошо видна.

Понимая, что при таких скудных исходных данных применить индуктивный метод не удастся, я долго стоял, пытаясь найти хоть какой-то смысл в этом странном происшествии. Необъяснимость случившегося была по-настоящему пугающей. Поэтому я испытал облегчение, когда услышал громкие шаги на противоположной стороне улицы, но, обернувшись, увидел лишь полицейского – поигрывая дубинкой, он с грозным видом наблюдал за мной.

II

Как я уже говорил, дом цвета темного шоколада, тот самый дом, парадная дверь которого в полночь открылась и закрылась сама по себе, без чьего-либо вмешательства, был мне хорошо знаком. Я покинул его не более десяти минут назад, проведя вечер с моим другом Блиссом и дочерью Блисса Пандорой. На каждом этаже этого дома располагалась только одна квартира. После возвращения из-за границы, то есть уже более года, второй этаж занимал Блисс. Я уважал Блисса за добросердечность, но его абсолютная неспособность к логическому и научному мышлению вызывала у меня глубокое сожаление. А Пандору я просто обожал.

Постарайтесь понять: мое восхищение Пандорой Блисс было без какой-либо надежды на взаимность, с чем я давно уже свыкся. В нашем кругу существовал негласный уговор с уважением относиться к особому положению этой молодой леди, ибо ее романтический опыт был связан с трагическими событиями. Мы обожали Пандору ненавязчиво, без пылких ухаживаний – ровно настолько, чтобы дать ей почувствовать себя желанной, но при этом не ранить ее страдающее одинокое сердце. Со своей стороны, и Пандора отвечала нам тем же, ведя себя очень деликатно. Будучи женщиной, она конечно же кокетничала с нами, но никогда не позволяла себе откровенно томных вздохов, неизменно контролируя ситуацию, чтобы сразу прекратить безобидный флирт всякий раз, как ею овладевали печальные и столь дорогие ее сердцу воспоминания.

Поначалу мы старались убедить Пандору, что она не должна растрачивать свою молодость и красоту впустую, что пора уже перевернуть прочитанные страницы прошлого, чтобы начать жить в настоящем. Но после того как однажды она твердо сказала, что для нее это невозможно, мы перестали приставать к ней с подобными разговорами.

Подробности трагедии, случившейся с мисс Пандорой в Европе, нам не были известны. По всей видимости, за границей она влюбилась, но не придавала этому особого значения и вела себя легкомысленно. А потом ее возлюбленный исчез, оставив ее в неведении относительно его участи, и она горько раскаивалась в своем капризном поведении. От Блисса я узнал некоторые разрозненные факты, но слишком мало, чтобы восстановить историю Пандоры во всей полноте. Оснований полагать, что ее возлюбленный покончил жизнь самоубийством, не было. Звали его Флэк. Он занимался научными исследованиями. Блисс считал его глупцом. Как и Пандору, которая лишала себя нормальной жизни, постоянно печалясь о нем. Впрочем, по мнению Блисса, все ученые в той или иной степени глупы.

III

В День благодарения, в четвертый четверг ноября, я обедал у Блиссов и ближе к вечеру решил удивить компанию рассказом о таинственном происшествии той ночи, когда столкнулся с незнакомцем. Однако моя история не произвела должного впечатления. Двое или трое из наиболее одиозных гостей обменялись скептическими взглядами. Пандора в этот день была необычайно грустной и слушала меня с кажущимся безразличием. Ее отец, патологически не способный воспринимать что-либо, кроме банальностей, откровенно рассмеялся, а потом и вовсе выразил недоверие мне как очевидцу.

Я уже и сам начал сомневаться, что действительно видел чудо, но все же был слегка уязвлен, а потому извинился и ушел пораньше. Пандора проводила меня к выходу.

– Ваша странная история весьма интересна, – сказала она. – Я тоже могла бы сообщить вам кое-что о происшествиях в нашем доме и поблизости от него – так, разные удивительные случаи, которые, думаю, заинтриговали бы вас. Мрак этой тайны постепенно рассеивается. Печальное прошлое проливает свет на сегодняшний день. Но… не будем торопиться. Ради меня попробуйте во всем разобраться.

Горестно вздохнув, Пандора пожелала мне спокойной ночи. И тут, как показалось, мой чуткий слух уловил еще один вздох, более глубокий и слишком отчетливый, чтобы принять его за эхо. Я направился вниз по лестнице, но не прошел и дюжины ступенек, когда вдруг почувствовал, что сзади мне на плечо легла тяжелая рука. Первой моей мыслью было, что это Блисс догнал меня, чтобы извиниться за свою грубость. Я обернулся, желая продемонстрировать в ответ дружеское расположение. И никого не увидел.

Однако снова ощутил чье-то прикосновение – на сей раз кто-то дотронулся до моей руки. Я невольно вздрогнул, понимая, что логика и индуктивный метод в данном случае бесполезны.

А этот «кто-то» потянул меня за рукав пальто, как бы приглашая подняться наверх. Подчинившись, я сделал пару шагов, и хватка невидимой руки ослабла. Но, стоило мне приостановиться, как молчаливое приглашение повторилось с настойчивостью, не оставлявшей сомнений в том, что от меня требовалось.

Мы стали подниматься по лестнице вместе: кто-то, направлявший меня, шел впереди, а я следом. Абсолютно немыслимая ситуация! Все вокруг заливал яркий свет. Мои глаза неопровержимо свидетельствовали, что на лестнице никого, кроме меня, нет. Я зажмурился. Если это иллюзия, то она совершенна. Ступенькой выше скрипела лестница под чьими-то легкими шагами, которые я отчетливо слышал, кто-то шел в унисон со мной, я даже улавливал ритмичное дыхание моего проводника и спутника. Протянув руку, я коснулся пальцами его плаща из плотной шерстяной ткани с шелковой подкладкой.

И тут же открыл глаза. Они подтвердили, что рядом со мной никого нет.

Итак, я столкнулся с серьезной проблемой: каким из моих органов чувств можно доверять? То ли зрение меня обманывает, а слух и осязание дают верную информацию, то ли, наоборот, уши и пальцы лгут, а глаза говорят правду? Как определить, что истинно, а что ложно, когда чувства противоречат друг другу? Кто может в этом разобраться? Мозг? Разум склонялся к тому, чтобы признать правоту слуха и осязания, хотя зрение, на которое я привык полагаться, это и отрицало.

Мы поднялись на последний этаж. Дверь квартиры открылась как бы сама собой. Портьера у входа без чьей-либо видимой помощи сдвинулась в сторону и оставалась в таком положении, пока я не вошел. Судя по обстановке внутри, хозяин этих апартаментов обладал хорошим вкусом и имел склонность к наукам. В камине горели дрова. Стены были заставлены книжными полками и увешаны картинами. Большие удобные кресла выглядели очень гостеприимно. Ничего загадочного, ничего потустороннего, все было приспособлено для обитания существа из плоти и крови.

К тому моменту я уже избавился от последних смутных подозрений, убеждавших меня, что за всем этим кроется нечто сверхъестественное. То, что пока казалось необъяснимым, наверняка можно было объяснить. Для разгадки мне недоставало только ключа. Мой незримый спутник явно демонстрировал дружеское расположение. Поэтому я сумел совершенно спокойно наблюдать за самопроизвольным движением некоторых предметов мебели и интерьера.

Сначала большое мягкое турецкое кресло, стоявшее в углу, переместилось поближе к камину. Потом из другого угла выплыло кресло с высокой квадратной спинкой, в стиле королевы Анны, и расположилось напротив первого. Небольшой столик на трех ножках приподнялся на несколько дюймов над полом и занял место между креслами. Толстый том среднего формата спланировал с книжной полки на стол, плавно пролетев по воздуху на высоте трех или четырех футов. Изящно расписанная фарфоровая трубка соскользнула с крючка на стене и присоединилась к книге. За ней последовала коробка с табаком, соскочившая с каминной полки. А затем распахнулась дверь кабинета и, совершив недолгий синхронный полет, на столе одновременно очутились графин с вином и бокалы. Похоже, все в комнате дышало гостеприимством.

Я сел в мягкое кресло, налил в бокал вина, закурил трубку и принялся изучать тяжелый том. Это был «Handbuch der Gewebelehre» – венское издание справочника по гистологии Бюсси. Когда я положил книгу обратно на стол, она самостоятельно открылась на четыреста сорок третьей странице.

– Вы нервничаете? – спросил голос, раздавшийся из пустоты с расстояния в три-четыре фута от меня.

IV

Голос был мне знаком. Именно этот голос я слышал, когда поздним вечером шестого ноября джентльмен, с которым я столкнулся на улице, назвал меня «быком».

– Нет, – ответил я, – не нервничаю. Я человек науки и привык считать, что все, даже самые странные, явления объяснимы с помощью законов природы, нужно только определить подходящий для данного случая. Так что я не боюсь.

– Тем лучше. Вы – человек науки, как и я… – послышался тяжелый вздох. – К тому же у вас крепкие нервы и вы друг Пандоры.

– Простите, – прервал я его. – Раз уж вы упомянули имя леди, хотелось бы знать, с кем или с чем я разговариваю.

– Именно это я и собирался вам сказать, прежде чем попрошу вас об услуге, – ответил голос. – Меня зовут… или звали, Стивен Флэк. Я – гражданин… был гражданином, Соединенных Штатов. Каков мой статус в настоящее время – такая же загадка для меня, как, полагаю, и для вас. Но я… был порядочным человеком и джентльменом, а потому – вот вам моя рука.

Никакой руки я не увидел. Однако протянул свою в направлении, откуда шел голос, и ощутил, как теплые живые пальцы обхватили мою ладонь в рукопожатии.

– А теперь, пожалуйста, – продолжил беседу голос, как только договор дружбы был скреплен, – прочтите отрывок из текста на странице, которую я раскрыл в лежащей на столе книге.

Вот приблизительный перевод того, что я прочел по-немецки:

«Поскольку цвет органических тканей, образующих плоть, зависит от присутствия определенных пигментов третьего класса, в состав которых входит железо, цветовая гамма может варьироваться в соответствии с конкретными химико-физиологическими изменениями. Избыток гематина в крови придает всем тканям красноватый оттенок. Количество меланина, окрашивающего сосудистую и радужную оболочки глаза и волосы, может быть увеличено или сокращено согласно законам, которые недавно сформулировал Шардт из Базеля. При повышенном содержании меланина в эпидерме кожа имеет темный цвет, как у негров, а при полной или частичной его потере возникает наследственное нарушение – альбинизм. Гематин и меланин, а также зеленовато-желтый биливердин и красновато-желтый уробилин окрашивают органические ткани, которые при отсутствии этих пигментов были бы практически прозрачными. Я сожалею, что не могу описать результаты в высшей степени интересных гистологических экспериментов Фрёликера. Этому неутомимому исследователю с помощью химических средств удалось добиться невероятного успеха в поэтапном обесцвечивании человеческого тела».

– В течение пяти лет я был студентом и ассистентом Фрёликера во Фрайбурге, – снова заговорил мой невидимый собеседник, когда я закончил читать. – Бюсси оценил важность наших экспериментов не в полной мере. Мы получили такие поразительные результаты, что в интересах общества их нельзя было обнародовать, даже в научных кругах. Фрёликер умер в августе прошлого года.

Я верил в гений этого великого мыслителя и замечательного человека. Если бы он вознаградил мою преданность своим доверием, я бы не был теперь таким жалким и несчастным. Но его природная скрытность и свойственная ученым ревность, с которой они оберегают непроверенные результаты, обрекли меня на полное неведение в отношении наиболее важных формул, необходимых для наших экспериментов. Как его ученик, я, конечно, был посвящен в детали лабораторных исследований, но тайну теоретического базиса нашей работы знал только сам учитель. Из-за этого меня постигло столь ужасное несчастье, равного которому не довелось испытать ни одному человеку с тех пор, как был проклят Каин.

Поначалу мы пытались изменить состав и количество пигментных веществ в организме. Увеличивая пропорцию меланина, поступающего с пищей в кровь, мы превращали светлокожего человека в смуглого, а смуглого в чернокожего, как африканские негры. Обновляя и варьируя наши комбинации, мы могли придать коже практически любой оттенок. Обычно эксперименты проводились на мне. Каким я только не был за это время – и бронзовым, и сине-фиолетовым, и малиновым, и желтым! В течение одной лишь недели нашего триумфа я примерил на себя все цвета радуги. Есть, кстати, живое свидетельство необычного характера нашей работы в тот период.

Голос умолк, и спустя мгновение зазвенел колокольчик, стоявший на каминной полке. Чуть погодя, шаркающей походкой в комнату вошел старик в плотно облегающей шапочке.

– Каспар, покажи джентльмену волосы, – по-немецки попросил голос.

Не выказав никакого удивления, явно привыкший получать указания из пустоты, старый слуга поклонился и снял шапочку. Редкая растительность на его голове была изумрудно-зеленого цвета. Пораженный, я не мог не выразить своего восхищения.

– Джентльмен находит твои волосы очень красивыми, – снова по-немецки сказал голос. – Это все, Каспар.

Удовлетворив свое самолюбие, старик, надев шапочку, с довольным видом удалился.

– Раньше старина Каспар прислуживал Фрёликеру, теперь он мой слуга. На нем мы провели один из наших первых опытов. И этому достойному представителю рода человеческого так понравился результат, что он не позволил вернуть его волосам натуральный рыжий цвет. Каспар по-настоящему предан мне, он – единственная моя связь с видимым миром, мой посредник.

Теперь, – продолжил Флэк, – я расскажу, как оказался в нынешнем плачевном состоянии. Внимание великого гистолога, которому я имел честь ассистировать, привлекла другая, еще более интересная область научных изысканий. Раньше он, как я уже говорил, стремился усилить или изменить пигментацию тканей. А затем начал серию исследований для изучения возможности полного удаления пигментов из организма путем абсорбирования, экссудации, с помощью хлоридов и прочих химических реактивов, воздействующих на органическую материю. И он невероятно преуспел в этом!

Эксперименты снова проводились на мне. Всем занимался сам Фрёликер, посвящавший меня лишь в те детали, которые были необходимы для правильного проведения опытов. Я неделями сидел в его личной лаборатории, никому не показываясь на глаза и ни с кем не общаясь, кроме профессора и облеченного доверием Каспара. Герр Фрёликер был очень осторожен, не спешил, тщательно изучал эффект каждого нового эксперимента, переходя к следующему, только если был уверен в результатах предыдущего. Он продвигался к цели постепенно, шаг за шагом, и всегда имел путь для отступления. Именно поэтому я чувствовал себя в полной безопасности и выполнял все его требования.

Под действием специальных препаратов, которые для очищения и обесцвечивания моего тела использовал профессор, я стал сначала бледным, затем сильно побелел и в конечном итоге превратился в альбиноса, однако на моем здоровье это никак не сказалось. Кожа у меня приобрела сходство с мрамором, а волосы и борода выглядели как стекловолокно. Фрёликер остался доволен этими результатами, и опыты были на время прекращены. А мне профессор вернул мой нормальный вид.

В следующей серии экспериментов он подвергал ткани моего тела более мощному воздействию химических веществ. Я стал уже не просто обесцвеченным, а почти прозрачным, как фарфоровая статуэтка. Тогда он снова сделал паузу, дав мне возможность побыть в моем естественном облике и разрешив временно покинуть лабораторию. Через два месяца моя прозрачность усилилась. Представьте морскую медузу, с трудом различимую в воде. Я сделался почти таким же, только средой моего обитания была не вода, а воздух. Принося мне еду, Каспар уже с трудом мог найти меня в комнате – вот насколько прозрачным я стал. Во время моего добровольного заточения лишь Каспару разрешалось навещать меня, но я был окружен его заботой и ни в чем не нуждался.

– А как же ваша одежда? – прервал я рассказ Флэка. – На фоне прозрачного тела она ведь должна была сразу бросаться в глаза.

– Ах, нет, – ответил Флэк. – Одежда, которая разгуливает по лаборатории сама по себе, – зрелище столь гротескное, что даже сдержанный профессор не мог его выносить без смеха. Чтобы сохранить серьезную рабочую атмосферу, он был вынужден применить свое изобретение и к мертвой органической материи, сделав невидимыми шерстяную ткань моего плаща, хлопок моей рубашки и кожу моей обуви. Так что я получил экипировку, которая служит мне и по сей день.

Именно в этот период, когда мы уже добились прозрачности тканей, но еще не достигли полной невидимости, я и познакомился с Пандорой Блисс.

В июле прошлого года, в перерыве между экспериментами, временно пребывая в своем естественном состоянии, я отправился в курортный Шварцвальд, чтобы восстановить силы и здоровье. В маленьком городке Санкт-Блазиен, впервые увидев Пандору, я был очарован ею. Они с отцом приехали с Рейнского водопада и направлялись дальше на север. Я последовал за ними.

В отеле «Штерн-Инн» я влюбился в Пандору, на вершине горы Фельдберг уже буквально боготворил ее, преодолевая Адский перевал, готов был отдать жизнь за одно лишь ласковое слово из ее уст. На гребне Хорнисгринде я умолял ее разрешить мне броситься с вершины в мрачные воды озера Муммельзее, чтобы доказать мою преданность.

Вы знаете Пандору, так что, думаю, нет нужды оправдываться за мою столь стремительно набравшую силу безумную страсть к этой леди. Пандора соблазняла меня, подшучивала надо мной, мы вместе смеялись, ездили, гуляли, бродили по глухим тропинкам в зеленом лесу, совершали такие головокружительные восхождения, что путь к вершинам превращался в одно восхитительное долгое объятие. Она разговаривала со мной о науке и о чувствах, выслушивала мои пылкие речи, полные энтузиазма и надежд, одергивала меня, остужала – иными словами, делала все, что заблагорассудится, пока ее безразличный к подобным материям отец убивал время, сидя в кафе отеля за чашечкой кофе и просматривая финансовые колонки свежих нью-йоркских газет. Но любила ли она меня, я и по сей день не знаю.

Когда Пандора рассказала отцу, чем я занимаюсь и какие у меня перспективы, он тут же пресек нашу короткую идиллию. Думаю, он счел меня то ли профессиональным обманщиком, то ли лекарем-шарлатаном. Напрасно я уверял его, что стану известным и, вероятно, богатым. «Когда станете известным и богатым, – заметил он с усмешкой, – буду рад видеть вас в моем офисе на Брод-стрит», – и увез Пандору в Париж. А я вернулся во Фрайбург.

Спустя несколько недель я стоял в лаборатории Фрёликера, освещенный полуденным августовским солнцем, и четыре человека с расстояния вытянутой руки меня не видели. Каспар за моей спиной мыл лабораторные сосуды. Фрёликер с гордой улыбкой на лице пристально всматривался в пустоту, где, как он знал, должен был находиться я. Два профессора, коллеги Фрёликера, приглашенные под пустячным предлогом, обсуждали какую-то тривиальную проблему, едва не задевая меня локтями. Они были так близко, что могли слышать биение моего сердца. Перед уходом один из них спросил: «Кстати, герр профессор, ваш ассистент, герр Флэк, уже вернулся из отпуска?» Испытание увенчалось безоговорочным успехом.

Когда мы остались одни, Фрёликер пожал мою невидимую руку, как это сегодня сделали и вы. Он был в приподнятом настроении. «Мой дорогой друг, – сказал профессор, – наша работа подошла к концу, и завтра мы наконец обнародуем ее. Вы должны появиться… вернее – не появиться перед собранием факультета. Я уже отправил телеграфом приглашения в Гейдельберг, в Бонн, в Берлин. Шроттер, Хэкель, Штайнметц, Лавалло – все будут здесь. Наш триумф состоится в присутствии самых выдающихся физиков современности. И тогда я раскрою все тайны процесса, которые до сих пор скрывал даже от вас, моего помощника и верного друга. Вы должны разделить славу со мной. Я кое-что слышал о лесной птичке, упорхнувшей от вас. Мой мальчик, когда, восстановив пигментацию, вы снова обретете свой нормальный вид, отправляйтесь в Париж и, найдя ее, предстаньте перед ней в ореоле славы и научного признания».

Утром следующего дня, девятнадцатого августа, когда я еще почивал на своей раскладушке, в лабораторию буквально влетел всклокоченный Каспар. «Герр Флэк! Герр Флэк! – кричал он, с трудом переводя дыхание. – Герр доктор профессор умер от апоплексического удара…»

V

Рассказ подошел к концу. Я надолго погрузился в размышления. Что я мог сделать? Что сказать? Как утешить этого несчастного человека?

Невидимый Флэк горько рыдал.

Он первым нарушил молчание:

– Это мучительно, мучительно, мучительно! Я не преступник перед людьми, не грешник перед Богом, но осужден на страдания в десять тысяч раз более ужасные, чем у нечестивцев в аду. Я рожден, чтобы ходить по земле, как обычный человек. Я хочу просто жить, познавать мир, любить подобно другим людям. Но между мной и всем тем, что делает жизнь по-настоящему стоящей, – непреодолимая преграда, которая теперь будет отделять меня от мира до конца моих дней. Даже призраки имеют видимую форму. Я фактически живой труп, меня не существует. Никто из друзей никогда не взглянет мне в лицо. Попытавшись обнять любимую женщину, я лишь ввергну ее в пучину невыразимого ужаса. Я встречаюсь с ней постоянно, чаще всего на лестнице, и каждый раз стараюсь слегка коснуться ее платья. Любила ли она меня? Любит ли она меня? Если я это узнаю, не станут ли мои муки еще страшнее? Как бы там ни было, но я хочу знать правду, поэтому и пригласил вас сюда.

И тут я совершил самую большую ошибку в своей жизни.

– Не унывайте, – сказал я. – Пандора всегда любила вас.

Столик внезапно опрокинулся, и я понял, что Флэк в страстном порыве вскочил на ноги. Обеими руками он сильно сжал мои плечи.

– Да, – подтвердил я, – Пандора все это время чтила память о вас. Не стоит отчаиваться. Тайна невероятных опытов Фрёликера умерла вместе с ним, но почему бы при вашем содействии не сделать это открытие повторно с помощью экспериментов и логических умозаключений ab initio[21]? Не теряйте мужества и надежды. Она любит вас. Через пять минут вы услышите это из ее собственных уст.

Ни один самый душераздирающий крик от нестерпимой боли не сравнится с тем диким патетическим возгласом радости, которым разразился мой невидимый собеседник.

Я поспешил вниз и вызвал мисс Блисс на лестничную площадку. В нескольких словах я объяснил ей ситуацию. К моему удивлению, она не потеряла сознания и не впала в истерику.

– Ну, конечно, я пойду с вами, – сказала она с улыбкой, значения которой я тогда не понял.

Вслед за мной она зашла в квартиру Флэка и абсолютно спокойно начала осматриваться все с той же застывшей на губах улыбкой. Даже на обычном званом вечере ей вряд ли удалось бы сохранить такое самообладание. Она не удивилась и не испугалась, когда невидимый воздыхатель схватил ее руку и покрыл поцелуями невидимых губ. С полным хладнокровием она выслушала поток нежностей и любовных признаний, которые излил на нее мой несчастный друг.

Изумленный и озадаченный, я молча наблюдал за этой странной сценой.

Затем мисс Блисс отдернула свою руку.

– Должна заметить, мистер Флэк, – сказала она с легким смешком, – что вы чрезвычайно несдержанны. Это пребывание на континенте так отразилось на вас?

– Пандора! – услышал я его восклицание. – Я ничего не понимаю…

– Возможно, – невозмутимо продолжила она, – вы расцениваете такое поведение как одну из привилегий вашей невидимости. Позвольте мне поздравить вас с успешным экспериментом. Этот ваш профессор – как там его звали? – вероятно, был очень умен. Вы можете сделать состояние, показывая себя на публике.

Неужели передо мной та самая женщина, которая в течение долгих месяцев безутешно горевала из-за потери этого человека? Я был ошеломлен. Кому под силу разобраться в мотивах поведения кокетки? Какая наука в состоянии объяснить ее неумеренные прихоти и капризы?

– Пандора! – снова воскликнул он удивленным голосом. – Что это значит? Почему вы так обращаетесь со мной? Это все, что вы хотите мне сказать?

– Полагаю, да, – холодно ответила она и направилась к выходу. – Вы джентльмен, так что, думаю, нет необходимости просить вас больше не докучать мне.

– У вас не сердце, а камень, – прошептал я, когда она проходила мимо меня. – Вы недостойны этого человека.

Флэк издал ужасный безысходный вопль отчаяния, и в комнату тут же примчался Каспар. Опыт долгой верной службы помог ему определить, где находится его хозяин. Я увидел, как он хватает воздух, словно с кем-то борется, пытаясь удержать кого-то невидимого. Но силы оказались не равны, и старик был немилосердно отброшен в сторону. Он едва удержался на ногах, побледнел и замер на месте, вытянув шею и сосредоточенно прислушиваясь. А потом, так быстро, как только мог, метнулся к выходу и начал спускаться по лестнице. Я поспешил за ним.

Дверь на улицу была открыта. Каспар в нерешительности стоял на тротуаре. В следующее мгновение он вдруг повернулся на запад и рванул с такой скоростью, что мне пришлось бежать со всех ног, чтобы не отстать от него.

Уже наступала полночь. Мы пересекали улицу за улицей. Наконец Каспар, вероятно, почувствовав близость Флэка, удовлетворенно пробормотал что-то неразборчивое, и почти в ту же секунду случайный прохожий, остановившийся чуть впереди у перекрестка, неожиданно рухнул на землю. Мы продолжали погоню, не сбавляя темпа. Уже можно было различить торопливые шаги нашего невидимого беглеца. Я сжал Каспару руку. Он кивнул.

От бешеной гонки я с трудом дышал. Определяя направление на слух, мы теперь двигались не по мостовой, а по палубе какого-то судна среди разбросанных в беспорядке досок и бревен. Вокруг не было видно ни одного огонька, нас окружала лишь черная пустота. Внезапно Каспар, сиганув в сторону, попытался схватить своего хозяина, но промахнулся и с криком ужаса упал на спину.

Где-то у наших ног раздался приглушенный всплеск, черные воды реки тут же снова сомкнулись, и воцарилась полная тишина.

Амброз Гвиннет Бирс

Гипнотизер

Перевод с английского Е. Пучковой

Мои друзья, будучи в курсе, что я иногда ради развлечения занимаюсь гипнозом, чтением мыслей и тому подобным, нередко спрашивают меня, известно ли мне, что лежит в основе данных явлений. На такие вопросы я всегда отвечаю, что ничего об этом не знаю и знать не хочу. Я не исследователь, приникающий ухом к замочной скважине мастерской Природы, чтобы потешить свое вульгарное любопытство и выведать секреты ее ремесла. Меня не занимают материи, интересные науке, так же как и науке нет дела до моих интересов.

Несомненно, явления, о которых идет речь, достаточно просты и, если четко следовать за нитью рассуждений, не выходят за границы нашего понимания; но что касается меня, то я – непроходимый романтик и не имею желания разматывать этот научный клубок, ибо тайны прельщают меня куда больше, чем знания, и именно от них я получаю подлинное удовольствие. Когда я был ребенком, многие отмечали, что взгляд моих больших голубых глаз устремлен не на других, а внутрь меня самого – настолько их подернутая поволокой грез красота туманилась безразличием ко всему происходящему в периоды овладевавшей мной глубокой задумчивости. Рискую предположить, что в силу этого они излучали сакральный свет таящейся за ними души, для которой ее собственные фантазии всегда были важнее, чем законы природы и материальная структура вещей. Все вышесказанное может показаться эгоцентричным и не относящимся к делу, но я пытался объяснить, почему у меня столь скудные познания о предмете, занимающем такое важное место в моей жизни и неизменно возбуждающем любопытство большинства людей. Обладая аналогичными способностями, человек иного склада, несомненно, смог бы растолковать многое из того, что я расскажу далее без каких-либо комментариев.

О своем необычном даре я впервые узнал в четырнадцать лет, когда еще учился в школе. Однажды я забыл взять с собой завтрак и на полуденной перемене с тоской наблюдал за девочкой, которая как раз собиралась перекусить. Подняв голову, она встретилась со мной взглядом и уже не могла его отвести. После секундного колебания девочка вдруг встала, подошла ко мне и с отрешенным видом поставила передо мной корзинку со своим завтраком, а потом развернулась и, не проронив ни слова, удалилась. Несказанно довольный, я утолил голод и выкинул корзинку. С того дня я уже сознательно не носил в школу завтрак – девочка стала моим ежедневным поставщиком. Нередко, удовлетворяя естественную потребность в пище ее скромными припасами, я совмещал приятное с полезным, принуждая девочку пассивно наблюдать за тем, как я ем, и одновременно делая вид, будто предлагаю ей разделить со мной трапезу, в которой она на самом деле не принимала никакого участия. Причем девочка была в полной уверенности, что сама съела завтрак; потом на уроках она плакала, жалуясь на голод, что очень удивляло учителя и забавляло учеников, прозвавших ее «ненасытной утробой», а я при этом испытывал совершенно необъяснимое удовлетворение.

Несмотря на то, что такое положение вещей было во многих отношениях весьма удобно, необходимость соблюдать тайну тяготила меня: к примеру, передача завтрака должна была происходить в безлюдном месте, скажем, где-нибудь под сенью деревьев в соседнем парке, подальше от любопытных глаз. Я до сих пор краснею, вспоминая, на какие недостойные уловки мне приходилось тогда идти. Поскольку я всегда был человеком прямым и открытым (каковым и по сей день являюсь), вся эта мышиная возня стала изрядно напрягать меня, и если бы мои родители согласились отказаться от очевидных преимуществ нового положения вещей, я охотно вернулся бы к старому. В конце концов я придумал, как избавиться от последствий моей гипнотической силы, и составил вполне конкретный план действий, который вызвал в свое время немалый интерес, а та его часть, что была связана со смертью девочки, подверглась суровому осуждению. Впрочем, мой рассказ не об этом.

В дальнейшем я в течение нескольких лет почти не имел возможности практиковать гипноз; редкие небольшие эксперименты, как правило, заканчивались пребыванием в карцере «на хлебе и воде», а то и вовсе – поркой. И когда я уже собирался распрощаться со школой, доставившей мне столько маленьких разочарований, мой гипнотический дар наконец проявился по-настоящему впечатляюще.

В тот день меня вызвали в кабинет директора, где снабдили цивильным костюмом, ничтожной суммой денег и многочисленными советами, которые, должен заметить, были гораздо лучшего качества, чем одежда. Поскольку ворота, ведущие из мрака этой тюрьмы к свету свободы, уже обрели реальные очертания, я внезапно пронзил глаза директора пристальным взглядом и через мгновение полностью подчинил его своей власти.

– Вы – страус, – сказал я.

При вскрытии в желудке умершего обнаружили изрядное количество неперевариваемых предметов, в основном – деревянных и металлических. По заключению коронера, непосредственной причиной смерти стала застрявшая в пищеводе дверная ручка.

По натуре я – хороший и любящий сын, но, начиная свой путь в большой мир после столь долгого пребывания в изоляции, я не мог избавиться от мысли, что захлестнувший меня поток неудач проистекает из скупости моих родителей, решивших сэкономить на школьных завтраках; и не было никаких видимых причин к тому, чтобы ситуация изменилась к лучшему.

По дороге между Холмом Сакоташ и Южной Асфиксией на небольшом поле стояла в прежние времена лачуга, известная как Логово Пита Гилстрапа, который обеспечивал себе безбедную жизнь, убивая и грабя путников. По странному совпадению, когда этот предприимчивый джентльмен умер, путники перестали ездить по той дороге, и где тут причина, а где следствие, установить до сих пор не удалось. Так или иначе, но поле давно поросло сорной травой, а Логово было сожжено.

Направляясь пешком в Южную Асфиксию, где прошло мое детство, я вдруг увидел своих родителей, которые сделали остановку на пути к Холму. Привязав лошадей, они завтракали под дубом, что рос посреди поля. Вид этой трапезы вызвал у меня болезненные воспоминания о школьных днях и разбудил спавшего в моей груди льва. Подойдя к провинившейся передо мной паре – они сразу узнали меня, – я выразил готовность присоединиться к ним, воспользовавшись их гостеприимством.

– Этой еды, сын мой, хватит только для двоих, – с присущей ему помпезностью, ничуть не изменившейся с годами, ответил тот, кому я был обязан своим появлением на свет. – Понимаю, что ты немного голоден, судя по твоему алчущему взгляду, но…

Закончить эту фразу отец уже не смог; то, что он принял за алчущий взгляд, было гипнотическим воздействием. Нескольких секунд хватило, чтобы полностью подчинить его моей воле. Затем наступила очередь леди, на которую я потратил еще меньше времени. Теперь можно было выплеснуть годами копившийся праведный гнев.

– Мой бывший отец, – сказал я, – полагаю, вам известно, что вы и эта дама уже не такие, как прежде?

– Небольшие изменения, конечно, есть, – с сомнением в голосе подтвердил пожилой джентльмен. – Наверное, это возрастное.

– Если бы произошедшая с вами перемена была связана только с возрастом! – возразил я. – Изменились видовые признаки. На самом деле и вас, и эту леди уже нельзя отнести к человеческому роду, вы не люди, а мустанги – дикие жеребцы, причем весьма недружелюбные.

– Джон! – воскликнула моя дорогая матушка. – Ты ведь не хочешь сказать, что я…

– Миссис Норовистая Кобылица, – не дав ей договорить, торжественно произнес я, вновь буравя ее взглядом. – Что правда, то правда.

Едва эти слова слетели с моих губ, как она припала к земле и на четвереньках заковыляла к своему благоверному, а приблизившись, неистово завизжала и зло пнула его в голень. Мгновение спустя он, также на четвереньках, уже улепетывал прочь, отбиваясь от нее ногами – то попеременно, то обеими вместе. Не уступая ему в упорстве, она явно проигрывала в скорости – мешало длинное платье, которое ей пришлось подтянуть повыше, чтобы оно ее не сковывало. Ноги их скрещивались и переплетались в воздухе самым невероятным образом, периодически сталкиваясь при встречном движении, отчего оба, теряя равновесие, беспомощно падали на землю, но тут же снова бросались в бой, оглашая округу нечленораздельными воплями, точно разъяренные звери, каковыми они и были. В безумной схватке они описывали круг за кругом, нанося ногами разящие удары, подобные «молниям из облака, венчающего нимбом горы»[22]. А потом сходились друг с другом на четвереньках, упирались коленями в землю, чтобы освободить руки, и в неуемной злобе довольно неуклюже пускали в ход кулаки, однако долго удерживать вертикальное положение не могли и без сил вновь опускались на четыре опоры. Во все стороны летели куски земли, гравий, клочья травы; одежда, волосы, лица были сплошь покрыты пылью и пропитаны кровью. Наносящий удар издавал нечленораздельные крики гнева, получающий – стонал и хрипел, задыхаясь. Столь бравых вояк не видывали ни Геттисберг, ни Ватерлоо; доблесть моих дорогих родителей в жестоком бою навсегда останется для меня источником гордости и удовлетворения. В конечном итоге два избитых, оборванных, окровавленных, покалеченных символа бренности бытия официально засвидетельствовали, что человек, инициировавший это сражение, стал сиротой.

За нарушение общественного порядка меня арестовали, и вот уже пятнадцать лет как мое дело рассматривает Суд Формализма и Пролонгаций, хотя адвокат и прилагает титанические усилия, чтобы передать его в Суд Доследований и Пересмотров.

Я описал лишь несколько из основных моих экспериментов по применению таинственной силы, известной под названием «гипнотическое внушение». Верно ли, что какой-нибудь дурной человек может использовать эту силу для недостойных целей, не мне судить.

Обитель призраков

Перевод с английского Е. Пучковой

На востоке штата Кентукки, в двадцати милях от Манчестера по дороге в Бунвилл, стоял в 1862 году деревянный плантаторский дом, который своим внешним видом отличался в лучшую сторону от большинства окрестных строений. Но уже в следующем году дом этот был уничтожен пожаром, к чему, возможно, приложили руку солдаты, отставшие от колонны генерала Джорджа У. Моргана, когда генерал Кирби Смит гнал его от Камберлендского ущелья до реки Огайо. Перед тем как дом сгорел, он пустовал в течение четырех или пяти лет. Участок вокруг дома порос ежевикой, изгороди прогнили, даже немногочисленные негритянские и хозяйственные постройки, запущенные и разграбленные, пришли в упадок. Для живущих поблизости негров и бедняков-белых деревянные заборы и древесина, которую можно было найти в доме, представляли немалый интерес в качестве топлива, и все беззастенчиво пользовались бесхозным добром – открыто, средь бела дня. Только средь бела дня. Ибо с наступлением сумерек никто, кроме чужестранцев, не осмеливался посещать это место.

Дом имел дурную славу и был известен как обитель призраков. В реальности злых духов, которые хозяйничали там по ночам – шумели, временами представая в зримом облике, и вообще вели себя очень активно, – местные жители не сомневались, как не сомневались в том, что внушал им по воскресеньям странствующий проповедник. Мнение владельца дома на сей счет было неизвестно, поскольку и сам он, и его семья однажды ночью пропали, и найти их не удалось. Они оставили все: утварь, одежду, провизию, лошадей в стойлах, коров на пастбище, негров в подсобных строениях – все было как прежде, ничего не изменилось, кроме того что мужчина, женщина, три молоденьких девушки, мальчик и младенец бесследно исчезли! Неудивительно, что плантаторский дом, в котором одновременно сгинули семь человек, казался подозрительным.

Июньским вечером 1859 года два жителя Франкфорта – полковник Дж. С. Мак-Ардль, адвокат, и судья Майрон Вей из местного ополчения – ехали из Бунвилла в Манчестер по важному делу, не терпящему отлагательств. Они очень спешили, а потому продолжали свой путь, хотя уже было темно и глухими раскатами грома давала о себе знать приближавшаяся гроза, которая и обрушилась на них, когда они подъезжали к «обители призраков».

В свете беспрерывных вспышек молний путники легко разглядели въезд на плантацию и, миновав ворота, направились к сараю, где, освободив от упряжи, оставили лошадей. Затем под проливным дождем они добежали до дома и принялись стучать во все двери, но ответа не последовало. Гром грохотал с такой силой, что – стучи не стучи – услышать что-либо было действительно сложно, поэтому они толкнули одну из дверей, она оказалась незапертой. Без дальнейших церемоний они вошли внутрь, прикрыв дверь за собой. И очутились в кромешной темноте и в полной тишине. Яркие всполохи молний не проникали сюда ни сквозь окна, ни сквозь щели; шум непогоды не доносился даже легким шепотом. У путников возникло ощущение, будто они оба вдруг ослепли и оглохли, а Мак-Ардль впоследствии признавался, что, когда он переступил порог, ему на мгновение почудилось, что его настиг смертельный удар молнии. Продолжение этой истории, рассказанное самим Мак-Ардлем, было опубликовано в номере «Франкфортского правозащитника» от 6 августа 1876 года:

«Когда я немного оправился от ошеломляющего эффекта внезапной глухоты, поразившей меня при переходе от грохота бушующей стихии к могильной тишине, первым моим побуждением было снова открыть дверь, ручку которой я все еще сжимал одеревеневшими пальцами. Мне хотелось впустить звуки и видимые проявления грозы в дом, чтобы проверить, действительно ли я лишился зрения и слуха. Повернув ручку, я распахнул дверь. Она вела в другую комнату!

Комната была залита идущим неизвестно откуда зеленоватым светом, позволявшим все видеть, хотя и не очень отчетливо. Я сказал “все”, но на самом деле моему взору предстали только голые каменные стены и трупы нескольких человек – возможно, восьми или десяти, я, разумеется, не считал. Останки принадлежали людям обоего пола и разного возраста, вернее, размера – начиная от самого маленького тельца грудного малыша. За исключением трупа молодой, как мне показалось, женщины, которая сидела в углу, прислонясь к стене, все остальные тела были распростерты на полу. Еще одна женщина, постарше, держала на руках младенца, прижимая его к себе. Поперек ног бородатого мужчины лицом вниз лежал подросток. Одежда двоих мертвецов сгнила настолько, что они были почти нагие, а юная девушка придерживала рукой край разодранной на груди рубашки. Трупы находились в различной степени разложения, лица и тела ссохлись. Некоторые уже практически превратились в скелеты.

Пока я стоял в оцепенении, не в силах двинуться с места от охватившего меня ужаса и продолжая инстинктивно держаться за дверную ручку, мое внимание переключилось с этого чудовищного зрелища, сосредоточившись на мелочах и деталях. Видимо, разум из чувства самосохранения пытался таким образом хоть немного ослабить невероятное напряжение, которое иначе можно было бы просто не выдержать. Среди прочего мне бросилось в глаза, что дверь – а я по-прежнему держал ее открытой – сделана из тяжелых пластин сварочного железа, склепанных вместе. Из скошенного торца на равном расстоянии друг от друга и от верха и низа торчали три мощных стержня. Я повернул ручку, и стержни ушли внутрь; отпустил, и они снова выдвинулись – как в пружинном замке. Со стороны комнаты ручки на двери не было – лишь сплошная гладкая металлическая поверхность без единого выступа.

Я рассматривал все с неподдельным интересом, что сейчас, когда вспоминаю об этом, кажется мне удивительным, и тут вдруг судья Вей, о котором я, потрясенный и растерянный, совсем забыл, оттолкнул меня и решительно переступил порог.

– Ради бога! – закричал я. – Не входите туда! Нужно убираться из этого жуткого места!

Судья остался глух к моим словам и (бесстрашный, как все истинные южане) быстро прошел в центр комнаты. Опустившись на колено над одним из трупов, чтобы поближе изучить его, он осторожно приподнял почерневшую сморщенную голову. Отвратительное зловоние, мгновенно распространившись, долетело до двери и ударило мне в нос, лишая меня сил. Сознание мое помутилось, ноги подкосились, и я понял, что падаю. Пытаясь устоять, я схватился было за торец двери, но она, щелкнув, захлопнулась!

А дальше – провал в памяти: шесть недель спустя я очнулся в гостинице в Манчестере, куда меня привезли на следующий день какие-то незнакомые люди. В течение всего этого времени я был без сознания, страдая от лихорадки, сопровождавшейся бредом. Меня нашли лежащим на дороге в нескольких милях от злополучной плантации, но, как я покинул дом и добрался туда, понятия не имею. Придя в себя, вернее, когда врачи разрешили мне говорить, я спросил о судьбе судьи Вея, и мне сказали (дабы успокоить, теперь-то я это знаю), что он дома и с ним все в порядке.

В мою историю никто не верил – ни единому слову, но можно ли этому удивляться? И способен ли кто-нибудь вообразить, какое горе я испытал, когда, вернувшись через два месяца домой, выяснил, что о судье Вее с той ночи никто ничего не слышал? Как же горько я пожалел тогда, что гордость не позволила мне настаивать на правдивости этой невероятной истории, и теперь понимаю, что должен был с первого же дня моего выздоровления повторять ее вновь и вновь.

То, что произошло потом – как осматривали дом и не обнаружили комнаты, соответствующей моему описанию; как меня пытались объявить сумасшедшим, но мне удалось избежать этого, – уже известно читателям “Франкфортского правозащитника”. Хотя с того дня прошло немало лет, я по-прежнему уверен, что раскопки, на которые у меня нет ни юридического права, ни достаточных средств, могли бы пролить свет на загадочное исчезновение моего бедного друга и, возможно, прежних обитателей и владельцев сначала пустовавшего, а теперь и вовсе сгоревшего дома. Но я не отчаиваюсь, продолжая надеяться, что когда-нибудь мне удастся раскрыть эту тайну, однако глубоко опечален незаслуженной враждебностью и небезосновательным скептицизмом родных и друзей покойного судьи Вея, из-за чего мои поиски были отложены на столь длительное время».

Полковник Мак-Ардль скончался во Франкфорте 13 декабря 1879 года.

Всадник в небе

Перевод с английского Е. Пучковой

В один из солнечных осенних дней 1861 года у обочины дороги на западе штата Виргиния в тени благородного лавра лежал солдат. Раскинувшись во весь рост, он лежал на животе, голова его покоилась на согнутой в локте левой руке, а правая была вытянута вперед и обхватывала ладонью приклад винтовки. Если бы не его поза и не едва заметное ритмичное подергивание висящего сзади на ремне патронташа, солдата можно было бы принять за мертвого. Однако он просто спал на посту. Впрочем, доведись кому-то узнать об этом, и провинившийся часовой действительно стал бы мертвым, причем довольно скоро, ибо такой проступок, по закону и справедливости, приравнивается к преступлению.

Лавровая купина, в которой уснул солдат, находилась в том месте, где дорога, до сих пор взбиравшаяся в гору, на юг, круто сворачивала на запад, бежала еще ярдов сто по направлению к вершине, а потом снова делала поворот на юг и, петляя по лесу, устремлялась вниз. У этого второго поворота над дорогой нависала большая плоская скала: она выступала из горного хребта на север, и с нее открывался вид на широкую долину, откуда дорога начинала свой подъем. Если с вершины утеса, который венчала эта скала, сбросить камень, он упал бы прямо на верхушки высоких сосен, пролетев расстояние в тысячу ярдов. Спящий солдат лежал на другом уступе того же утеса. Не будь он в объятиях Морфея, перед его взором предстали бы не только короткий отрезок дороги и нависавшая над ней скала, но и обрывом уходящий вниз профиль самого утеса. От такого зрелища у кого угодно закружилась бы голова.

Местность была лесистая, и только на севере, в глубине долины, виднелся небольшой луг, по которому протекала едва различимая речушка. Издалека луг выглядел очень маленьким – не больше, чем обычный палисадник у дома, на самом же деле он занимал несколько акров. Окруженный со всех сторон лесом, он сразу бросался в глаза за счет более насыщенного зеленого цвета. Вдали за долиной высилась горная цепь, состоящая из утесов, подобных тому, вид с которого на лежащую внизу патриархальную картину мы описали и по которому дорога взбиралась вверх к самой вершине. Отсюда, со скалы, казалось, что долина замкнута со всех сторон, и невозможно было не задаться вопросом: как дорога, покинув долину, возвращается обратно? Или: откуда и куда течет та речушка, что разрезала надвое луг, живописно раскинувшийся внизу на расстоянии двух тысяч футов от вершины?

Люди способны превратить в театр военных действий что угодно, даже самую дикую и непроходимую местность. И здесь, в лесу, внутри этой военной мышеловки, где полсотни солдат, охраняющих выходы, могли бы заморить голодом и принудить к сдаче целую армию, скрывались пять полков федеральной пехоты. Весь предыдущий день и ночь они шли без остановки и теперь отдыхали. Когда стемнеет, им предстоит подняться туда, где спит сейчас их ненадежный страж, и, спустившись по другому склону горного хребта, напасть на лагерь врага примерно в полночь. Подкравшись с тыла, они рассчитывали застать неприятеля врасплох. Это было рискованно, ибо в случае неудачи им пришлось бы несладко, а от неудачи никто не застрахован, ведь в силу какой-нибудь нелепой случайности они могли выдать себя, да и противник, проявив повышенную бдительность, мог узнать об их планах.

Часовой, спавший в лавровой купине, был уроженцем Западной Виргинии, звали этого молодого человека Картер Друз. Единственный сын состоятельных родителей, получивший хорошее воспитание, он привык жить в роскоши, чему способствовали богатство и утонченный вкус. Его дом находился всего в нескольких милях от того места, где он сейчас лежал.

Однажды утром, встав из-за стола после завтрака, он сказал спокойно и серьезно:

– Отец, в Графтон прибыл союзный полк, я решил присоединиться к нему.

Отец величественно поднял голову и, прежде чем заговорил, мгновение молча смотрел на сына.

– Что ж, Картер, воля твоя, – рассудил он. – Иди и, как бы там ни было, делай то, что считаешь своим долгом. Виргиния, которую ты предал, обойдется и без тебя. Если доживем до конца войны, еще поговорим об этом. Твоя мать, как ты знаешь от врача, находится в критическом состоянии, в лучшем случае ей осталось жить лишь несколько недель, но это время бесценно. Не стоит тревожить ее.

Картер Друз почтительно поклонился отцу, который ответил ему тем же, скрывая за церемонностью поклона разбитое сердце. Без долгих прощаний молодой человек покинул родительский дом и ушел на войну. Честностью, храбростью и преданностью делу он быстро приобрел авторитет у товарищей и старших офицеров, и именно благодаря этим качествам, а также некоторому знанию местности его и отправили часовым на самый опасный сторожевой пост. Однако усталость взяла свое, и он заснул. Кто скажет, злым или добрым был дух его грез, который прервал недозволенный сон? Без каких-либо видимых действий, без единого звука, в глубокой тишине полуденной истомы некий незримый посланец судьбы проник в его сознание, нашептывая таинственные слова пробуждения, неведомые людям, ибо ничего подобного никогда не произносили их уста. Солдат приподнял голову и посмотрел в прогал между лаврами, его правая рука тут же инстинктивно сжала винтовку.

В первый момент он испытал эстетическое восхищение. У самого края плоской скалы, венчавшей высокий утес, на фоне безоблачного неба был четко вырисован величественный силуэт всадника, который сидел на коне по-военному прямо, но совершенно неподвижно, будто греческий бог, вытесанный из мрамора. Его серый мундир прекрасно гармонировал с небесной гладью; металлический блеск снаряжения и пряжек попоны был смягчен тенью; идеально ровный цвет лошади придавал ее коже сходство с бархатом. На луке седла лежал карабин, казавшийся отсюда удивительно коротким, всадник придерживал его правой рукой, а в левой, которую не было видно, держал поводья. В прозрачной голубизне неба рельефный абрис лошади напоминал камею; ее морда, устремленная к большим утесам, была чуть приподнята. Голова наездника, слегка повернутая влево – он смотрел вниз, на долину, – позволяла разглядеть очертания бакенбард и бороды. В глазах солдата, осознававшего близость грозного врага, этот выглядевший огромным в вышине всадник превращался в настоящего колосса.

На мгновение у Друза возникло странное, неосознанное чувство, что он проспал до конца войны и теперь смотрит на установленный здесь, на скале, великолепный монумент в честь славной победы, увековечивающий память об этом героическом событии, в котором он сам сыграл весьма бесславную роль. Но недолго Друз предавался созерцанию, поскольку монумент неожиданно переместился: лошадь, не переступая ногами, слегка сдвинулась от края пропасти, всадник же по-прежнему восседал на ней абсолютно неподвижно. От сонного состояния не осталось и следа. Понимая всю серьезность ситуации, Друз приложил приклад винтовки к щеке, осторожно просунул между кустами дуло, взвел курок и прицелился прямо в сердце всадника. Стоит нажать на спуск, и у Картера Друза не будет проблем. И в этот момент всадник повернул голову, взглянув туда, где, скрытый ветвями лавра, лежал его враг, – казалось, он смотрит прямо в лицо Картеру, в его глаза, обжигая взглядом аж до самого сердца, храброго, но гуманного.

Неужели так страшно убить человека, даже если это твой враг на войне, враг, обнаруживший местоположение противника, что делает его сильнее всей твоей армии, как бы велика она ни была, а значит, грозит гибелью и тебе, и твоим товарищам?

Картер Друз побледнел, ощутив слабость и дрожь во всем теле; величественный монумент стал расплываться перед его глазами, распадаясь на отдельные фигуры, которые черными пятнами кружили на фоне огненного неба. Рука его выпустила винтовку, голова поникла, склоняясь все ниже и ниже, пока он не уткнулся лицом в опавшие листья. Этот храбрый джентльмен и стойкий солдат едва не лишился чувств от нахлынувшего на него мощнейшего шквала эмоций.

Впрочем, он быстро пришел в себя и спустя мгновение уже поднял голову, руки его снова крепко сжали винтовку, указательный палец лег на курок; мутная пелена, висевшая перед глазами, рассеялась, разум и сердце сбросили оковы страха, совесть и помыслы были чисты. Вряд ли удастся взять врага в плен, но, если спугнуть его, он умчится в свой лагерь с фатальной для федералов информацией. Долг солдата был предельно ясен: нужно застрелить всадника из засады – без предупреждения, не дав ему даже вознести молитву Господу, ни секунды не мешкая. Но… ведь еще есть надежда, что он ничего не увидел – может, он просто любуется грандиозным пейзажем. Может, он сейчас развернется и спокойно уедет восвояси. Стоит ему тронуться с места, как сразу станет ясно, знает он что-нибудь или нет. Возможно, его напряженное внимание… Друз повернул голову и устремил взгляд в глубину воздушной пропасти, словно сквозь прозрачную воду смотрел на морское дно. И сразу же заметил цепочку людей и лошадей, которая, извиваясь, пересекала зеленый луг, – какой-то идиот командир позволил своим солдатам отвести лошадей на водопой в такое открытое место, что их было видно с целой сотни окрестных горных вершин!

Друз перевел взгляд на всадника в небе – он снова смотрел сквозь прицел винтовки. Только на этот раз целился в лошадь. В памяти у него, как священный наказ, всплыли слова отца, сказанные при расставании: «Как бы там ни было, делай то, что считаешь своим долгом». К нему вернулись уверенность и душевное равновесие. Зубы его были сомкнуты, но не стиснуты. Им овладело полное спокойствие, подобное тому, с каким безмятежно спят дети, – никакой дрожи в теле; дыхание, задержанное на миг, пока он прицеливался, было ровным и неторопливым. Долг победил. Дух приказал телу: «Сохраняй хладнокровие!» Друз выстрелил.

А в это время офицер федеральной армии, то ли в поисках острых ощущений, то ли желая получить дополнительную информацию, покинул свой бивуак, скрытый в долине, и без какого-либо конкретного плана направился к подножию утеса, где остановился в раздумье – стоит ли идти дальше. Прямо перед ним на расстоянии четверти мили, хотя казалось, что туда можно добросить камень, вздымался над верхушками сосен гигантский профиль скалы, такой высокой, что при одном взгляде на ее зубчатый пик, уходящий в эмпиреи, кружилась голова. С правого боку скала была абсолютно отвесной, без единого уступа, ее гордый шпиль отчетливо выделялся на фоне синего неба, которое примерно на полпути к земле почти сливалось с лежащими в отдалении холмами, подернутыми голубой дымкой, а еще ниже, уже у подножия, скала терялась в пышной зелени деревьев. Задрав голову к вершине, офицер вдруг увидел невероятную картину: по воздуху в долину летел человек верхом на коне!

Всадник сидел по-военному прямо, крепко держась в седле и натянув поводья, чтобы немного сдерживать норовистый нрав лошади. Длинные волосы на его неприкрытой голове были подняты ветром вверх наподобие султана. Правую руку скрывало облако взметнувшейся конской гривы. Лошадь неслась, вытянувшись в струну, копыта били по воздуху так, будто она мчалась по твердой земле. Офицер завороженно следил за ней, а потом дикий галоп замедлился, и она выбросила вперед все четыре ноги как в прыжке через препятствие. И все это в полете!

С ужасом и изумлением смотрел офицер на всадника в небе; будучи человеком верующим, он даже на мгновение подумал, уж не суждено ли ему судьбой запечатлеть пришествие какого-нибудь нового Апокалипсиса. Офицер был потрясен, взволнован, ноги его подкосились, и он упал. Почти тотчас раздался треск ломающихся ветвей, который сразу стих, не отдавшись эхом, затем снова наступила тишина.

Офицер, дрожа, поднялся на ноги. Привычный зуд в стертой голени помог ему прийти в себя. Рванувшись с места, он побежал изо всех сил туда, где, поодаль от скалы, он, по его расчетам, должен был найти всадника, но, конечно, не нашел. Все это произошло так молниеносно, воображение его так поразили изящество и грация представшей перед ним картины, что ему и в голову не пришло искать воздушного кавалериста у самого подножия скалы, где тот оказался бы, упав вертикально вниз. Спустя полчаса офицер вернулся в лагерь.

Он был неглуп и понимал, что вряд ли ему кто-нибудь поверит, а потому предпочел утаить невероятную правду и никому не рассказал о том, что видел. Но когда командир поинтересовался, удалось ли ему узнать что-либо, что могло бы им помочь, он ответил:

– Да, сэр. Я выяснил, что с южной стороны дороги в долину нет.

Командир, которому было известно больше, чем его офицеру, улыбнулся в ответ.

Выстрелив, рядовой Картер Друз перезарядил винтовку и вернулся к своим обязанностям часового. Не прошло и десяти минут, как к нему на четвереньках осторожно подполз сержант федеральной армии.

Друз не повернул головы, не взглянул на него, продолжив лежать неподвижно, чтобы ничем не выдать себя.

– Ты стрелял? – шепотом спросил сержант.

– Да.

– В кого?

– В лошадь. Она стояла вон там, на скале, довольно далеко отсюда. А теперь, видите, ее нет. Упала вниз.

Часовой выглядел очень бледным, но его лицо не выражало никаких эмоций. Ответив на вопрос, он отвернулся и замолчал. Сержант был в недоумении.

– Послушай, Друз, – сказал он после минутной паузы. – Бесполезно что-то скрывать от меня. Доложи все, как есть. Сидел ли кто-нибудь на лошади?

– Да.

– Кто?

– Мой отец.

Сержант поднялся на ноги и быстро зашагал прочь. «О Господи!» – чуть слышно пробормотал он.

Вашингтон Ирвинг

Дьявол и Том Уокер

Перевод с английского Е. Пучковой

Недалеко от Бостона, в Массачусетсе, есть глубокая бухта: раскинувшись вдоль побережья от Чарльз-Бей, она, петляя, вдается в материк на несколько миль и заканчивается густо заросшим болотом, даже, скорее, топью. По одну сторону бухты тянется прелестная тенистая роща, другой берег от самой воды круто берет вверх, образуя гребень, на котором высятся несколько очень древних могучих дубов. Согласно легенде, именно там, под сенью этих гигантских деревьев, морской разбойник Кидд зарыл свои сокровища. Темной ночью он тайно на лодке доставил деньги и драгоценности прямо к подножию гребня; с высоты холма хорошо было видно, не следит ли за ним кто-либо; к тому же приметные деревья служили хорошим ориентиром, с помощью которого в будущем он смог бы без труда найти тайное место. Старинные предания еще добавляют, что руководил им сам Князь Тьмы, будто бы обещавший охранять клад. Впрочем, дьявол, как известно, всегда так поступает, когда речь идет о сокровищах, особенно о тех, что нажиты нечестным путем. Как бы там ни было, Кидду не удалось вернуться за своим богатством. Вскоре его арестовали в Бостоне и переправили в Англию, где он был осужден за пиратский промысел и повешен.

Около 1727 года, того самого года, когда в Новой Англии случилось землетрясение, заставившее немало грешников пасть пред Богом на колени в раскаянии, поблизости жил один доходяга, прижимистый малый по имени Том Уокер. Жена была ему под стать. Жадность обоих доходила до того, что они постоянно норовили друг друга надуть. Все, что попадало в руки алчной супруги Тома, немедленно пряталось в ее тайники; бывало, курица едва прокудахчет, как она тут как тут, чтобы завладеть свежеснесенным яйцом. Том неизменно обыскивал дом в поисках ее потаенных запасов, и им случалось довольно часто и горячо спорить о том, что надлежит считать общей собственностью. Том с женой обитали в ветхом домишке на отшибе, вокруг которого витал дух голодной смерти. Рядом росли несколько красных кедров, символизирующих, как известно, бесплодие; из трубы дома никогда не вился дымок; ни один путник не стучался в дверь этого неприглядного жилища. Жалкая кляча, у которой ребра торчали как прутья рашпера[23], степенно бродила по полянке и пощипывала чахлый мох, надеясь таким образом утолить мучивший ее голод. Время от времени она выглядывала из-за изгороди и жалобно смотрела на прохожих, будто умоляя их увести ее из этого обреченного на голод места.

О доме и его обитателях ходила дурная молва. Жена Тома была на редкость сварливой, вздорной, болтливой, да к тому же тяжела на руку. Во время семейных перебранок ее вопли нередко оглашали окрестности; а по характерным отметинам на лице мужа можно было догадаться, что супружеские ссоры далеко не всегда заканчивались словесной дуэлью. Поэтому никто не осмеливался вмешиваться в их разборки. Одинокий путник, заслышав из дома крики и брань, норовил побыстрее миновать это средоточие раздора и, если еще не успел жениться, благодарил судьбу за то, что она избавила его от прелестей семейной жизни.

Однажды Том Уокер забрел далеко от дома и на обратном пути решил срезать – пройти через болото. Как известно, большая часть так называемых коротких путей ничего хорошего не сулит. Вот и этот путь оказался неудачным. Болото заросло большими угрюмыми соснами и тсугами[24] высотой до девяноста футов, оттого даже в полдень здесь было сумрачно. Лесной полумрак – излюбленное место для сов, которые слетались сюда со всей округи. Почва была неровной, на каждом шагу попадались ямы и трясины, местами покрытые травой и мхом; по беспечности можно было обмануться, угодить в трясину и уже никогда не выбраться из черной вязкой жижи; попадались тут и лужи с темной стоялой водой, населенные головастиками, лягушками и водяными змеями; а догнивавшие в этих лужах полузатопленные стволы сосен и тсуг походили на дремлющих аллигаторов.

Довольно долго Том осторожно блуждал по предательскому лесу, стараясь не угодить в коварные ловушки, перепрыгивал с одной тростниковой кочки на другую (хотя их трудно было назвать надежной опорой посреди глубокой топи) или по-кошачьи плавно двигался вперед по стволам поваленных деревьев, вздрагивая всякий раз от крика выпи либо кряканья дикой утки, взметнувшейся с уединенного озерца. Наконец он добрался до твердой почвы, полуостровом уходившей в самое сердце топи. Этот клочок земли был цитаделью индейцев в период их борьбы против первых колонистов. Они возвели нечто вроде форта и, надеясь на его неприступность, прятали здесь своих жен и детей. Впрочем, от индейского укрепления почти ничего не сохранилось, разве что фрагменты насыпи, которая от времени почти сровнялась с землей и заросла дубами и другими деревьями, резко выделявшимися яркой листвой на темном фоне болотных сосен и тсуг.

Когда Том Уокер добрался до старого форта, уже близились сумерки. Он решил немного передохнуть. Любому другому интуиция подсказала бы не задерживаться в этом глухом, навевающем тоску месте – не случайно о нем ходили недобрые слухи еще со времен войны с индейцами; поговаривали, что здесь было капище, где шаманы творили заклинания и приносили жертвы злым духам.

Но Том Уокер был не из тех, кого можно испугать байками подобного рода. Расположившись на поваленном стволе тсуги, он от нечего делать под кваканье древесной лягушки стал палкой ковырять кучку черной земли у своих ног. Без всяких мыслей взрыхлив очередной пласт почвы, Том почувствовал, что палка уперлась во что-то твердое. Том разгреб изобилующую перегноем землю и… ну и ну! Перед ним лежал расколотый череп с вонзившимся в него томагавком. Судя по ржавчине, роковой удар был нанесен давным-давно. То было мрачное свидетельство кровавой драмы, разыгравшейся между воинами-индейцами в их последней твердыне.

– Хм! – буркнул Том Уокер, пнув череп ногой, чтобы стряхнуть с него налипшую грязь.

– Оставь череп в покое! – раздался чей-то грубый окрик.

Том поднял глаза и с удивлением увидел широкоплечего черного человека, сидевшего напротив на пне. Том был весьма поражен тем, что не заметил и не услыхал, как тот появился; но еще большее изумление охватило его, когда он разглядел, насколько позволяли сумерки, что человек этот не принадлежал ни к негритянской, ни к индейской расе. В грубой наполовину индейской одежде, подпоясанный красным поясом или, вернее, кушаком, издали незнакомец мог бы сойти за индейца, но лицо его не было ни черным, ни медно-красным. Оно казалось смуглым, грязным или вымазанным сажей, как у людей, постоянно работающих у горна. Собранные на затылке черные волосы незнакомца – какие же еще могли быть у такого типа?! – торчали из пучка во все стороны; на плече он держал топор.

Какую-то минуту его сердитые красного цвета глаза внимательно изучали Тома.

– Что ты делаешь на моей земле? – чуть ли не прорычал хриплым голосом черный человек.

– На твоей земле? – переспросил Том с презрительной усмешкой. – Не больше твоей, чем моей; она принадлежит дьякону Пибоди.

– Будь он проклят, этот дьякон Пибоди! – отреагировал незнакомец. – Надеюсь, что так и случится, если он не начнет размышлять о своих прегрешениях и не перестанет искать бревно в глазу ближнего. Взгляни вон туда и поймешь, каковы дела у дьякона Пибоди.

Посмотрев в указанном направлении, Том увидел большое дерево. С виду красивое и здоровое, оно полностью прогнило внутри и было подрублено с одной стороны, так что могло упасть при первом же резком порыве ветра – это не вызывало сомнений. На его коре было вырезано имя дьякона Пибоди – человека в здешних местах влиятельного, в свое время неплохо поживившегося на торговле с доверчивыми индейцами. Оглядевшись вокруг, Том обнаружил, что почти все крупные деревья помечены именами известных состоятельных колонистов и в той или иной степени надрублены. Дерево, которое Том выбрал для отдыха, очевидно, было повалено совсем недавно. На нем красовалось имя Кроуниншильда. Том припомнил надутого гордостью крёза, кичившегося своими деньгами. Ходили слухи, что Кроуниншильд разбогател, занимаясь флибустьерским промыслом.

– Этот пойдет на дрова! – злорадно заметил черный человек. – Неплохо, знаешь ли, запастись на зиму топливом.

– По какому праву, – возмутился Том, – ты рубишь лес дьякона Пибоди?

– По праву первенства, – ответил его собеседник. – Этот лес принадлежал мне задолго до того, как сюда ступили первые представители вашей бледнолицей расы.

– Осмелюсь спросить, – проговорил Том, – кто ты?

– О, у меня множество имен! В одних странах меня зовут Диким охотником; в других – Черным рудокопом. В здешних краях я известен как Черный дровосек. Я тот, кому краснокожие посвятили этот клочок земли; здесь они мне поклонялись и время от времени поджаривали ради меня белого человека, – перед столь сладостным запахом я не мог устоять и благосклонно принимал подобные жертвы. С тех пор как вы, белые дикари, истребили краснокожее племя, я ради забавы руковожу преследованием квакеров[25] и анабаптистов[26]; кроме того покровительствую работорговле и возглавляю орден Салемских ведьм[27].

– Судя по всему, именно тебя в просторечии обычно зовут сатаной, если я не ошибаюсь? – ничтоже сумняшеся спросил Том.

– Он самый, к вашим услугам! – ответил черный человек, небрежно сымитировав легкий кивок, как того требуют правила учтивости.

Вот так, согласно преданию, начался их разговор; впрочем, напускная непринужденность в поведении Тома вызывает сомнения в том, что именно так все и было. Иной возразит, что встреча со столь исключительной личностью, да еще в такой дикой, пустынной обстановке, потрясла бы до глубины души любого; однако Том был твердолобым парнем, отнюдь не из пугливых, и к тому же он так долго терпел свою сварливую женушку, что ему сам черт был не страшен.

Рассказывают, что после такого зачина они еще долго беседовали на серьезные темы, так что Том не скоро вернулся домой. Черный человек поведал ему о несметных сокровищах, зарытых пиратом Киддом под дубами на высоком берегу, недалеко от болота. Все эти богатства находятся в его власти, и он охраняет их с помощью своей силы. Без его на то дьявольского позволения найти сокровища никто не сможет, а он не часто дарует кому-то свою благосклонность. Впрочем, проникшись к Тому особой симпатией, дьявол предложил отдать сей бесценный клад ему, разумеется, на определенных условиях. Нетрудно догадаться на каких, хотя Том никогда об этом прилюдно не говорил. По-видимому, условия сделки показались Тому не такими уж простыми, ибо он попросил время на обдумывание, хотя не привык мешкать без серьезной причины, если речь шла о деньгах. Когда они подошли к краю болота, незнакомец замедлил шаг.

– Чем ты можешь подтвердить правдивость своих слов? – обратился к нему Том.

– Вот тебе моя подпись, – сказал черный человек, приложив ко лбу Тома указательный палец. Затем свернул в болотные заросли и, если верить Тому, медленно погрузился в трясину – сначала по плечи, а потом и с головой.

Уже дома Том обнаружил у себя на лбу черный, точно выжженный, отпечаток, который невозможно было стереть.

Не успел он вернуться домой, как жена сообщила ему о внезапной кончине Абсалома Кроуниншильда, богача-флибустьера. Газеты с подобающим случаю пафосом доводили до всеобщего сведения, что «Израиль лишился великого мужа».

Том припомнил дерево, которое черный человек собирался пустить на дрова. «Что ж, жарься, старый разбойник! – подумал он. – Кому до тебя есть дело!» Однако теперь странная встреча на болоте обрела реальность и уже не казалась игрой его воображения.

Том, надо заметить, никогда не посвящал жену в свои тайны; но эта была столь необычной, что волей-неволей пришлось ей все рассказать. Стоило ему упомянуть о золоте Кидда, как она тут же дала волю своей неуемной жадности и стала подзуживать его принять условия черного человека, сулившие им безбедное существование. Хотя Том и сам был не прочь продать душу дьяволу, все же он решил уклониться от этой сделки, дабы не потакать прихотям жены. В общем, он наотрез отказался из одного лишь духа противоречия. Словесные пререкания перешли в жаркую схватку, и чем больше жена приводила доводов, тем тверже становилась позиция Тома, не желавшего быть проклятым в угоду скаредной супруге.

Наконец она решила самостоятельно провернуть это дельце и, если выгорит, все богатства присвоить себе. Будучи по натуре, как и Том, не робкого десятка, она, выбрав денек, ближе к вечеру отправилась к старому индейскому укреплению, а когда спустя несколько часов вернулась, мрачная как туча, была замкнута и на вопросы не отвечала. Правда, вскользь упомянула, что уже в сумерках встретила черного человека, который в тот момент рубил под корень высокое дерево. Но он был чем-то рассержен и не пожелал говорить с ней о каких бы то ни было условиях; придется ей идти снова, на этот раз с подношением, чтобы завоевать его расположение. С каким? Об этом она умолчала.

На следующий день вечером она вновь отправилась на болото, неся в переднике что-то тяжелое. Том долго дожидался ее возвращения, но тщетно; наступила полночь, затем утро… Миновал день, и вновь ему на смену пришла ночь, однако жена так и не появилась. Том уже начал беспокоиться не на шутку, особенно после того, как обнаружил, что она прихватила с собой серебряный чайник, ложки и другие ценные предметы, которые могла донести. И еще одна ночь миновала, но и в это утро жена не вернулась. Короче говоря, с тех пор о ней и слух простыл.

Никто так и не узнал, что же произошло с ней на самом деле, хотя версий было немало. Эта история приобрела столь широкую известность, поскольку в свое время заинтересовала многих краеведов. Одни утверждали, что несчастная женщина, заблудившись в лабиринте болотных кочек и топей, угодила в яму, где ее засосала трясина; другие, более злорадные, языки высказывали подозрение, что она просто сбежала со всеми ценностями, какие были в доме; третьи робко предполагали, что дьявол-искуситель заманил бедняжку в непроходимую топь, рядом с которой якобы нашли ее шляпку. В подтверждение сей гипотезы приводили свидетельства некоторых людей, будто бы видевших в тот роковой вечер, когда она ушла из дому, огромного черного человека с топором на плече, идущего со стороны болота. В руке он нес завязанный в узелок клетчатый фартук, а лицо его выражало злорадное ликование.

Согласно наиболее распространенной и наиболее вероятной версии, Том Уокер, изрядно встревоженный за судьбу жены и собственного имущества, отправился на их поиски к индейскому форту. Всю вторую половину долгого летнего дня он бродил по этим мрачным местам, однако супругу так и не нашел. Несколько раз он громко выкликал ее имя, но в ответ слышал лишь крик пролетавшей мимо выпи да печальное кваканье гигантской лягушки из соседней лужи. Наконец, если верить тому, что рассказывают, в предсумеречный час, когда начинают перекликаться совы и вылетают из гнезд летучие мыши, его внимание привлекла стая ворон, с карканьем круживших над кипарисом. Он посмотрел вверх и увидел на ветке завязанный в узел передник жены, а рядом большого грифа, который, казалось, его сторожил. Узнав передник, Том даже подпрыгнул от радости; он не сомневался, что домашние ценности все еще там.

«Вещички, слава богу, целы, – подумал он с облегчением, – а без жены как-нибудь обойдемся».

Подождав, пока Том влезет на дерево, гриф расправил могучие крылья и, издав пронзительный крик, улетел вглубь темнеющего леса. Том схватил узел, но в нем… – страшно подумать! – были лишь человеческие сердце и печень.

Вот, собственно, и все, что осталось от жены Тома, согласно старинному и наиболее достоверному преданию. Вероятно, она попыталась заключить с черным человеком сделку так же бесцеремонно, как обычно вела себя с мужем; и хотя, считается, что сварливая женщина черту ни в чем не уступит, на этот раз, похоже, ей здорово досталось. Впрочем, она встретила смерть мужественно; не случайно рассказывают, что Том нашел под деревом множество глубоких отпечатков копыт и клок черных волос, вырванных, надо полагать, из жесткой шевелюры сатаны. Том не понаслышке знал, на какое геройство была способна его жена в состоянии отчаяния. Оглядев место побоища, он смог только пожать плечами и посочувствовать бедолаге-черту, попавшему в такую передрягу.

Лишившись добра, Том – человек твердого духа – утешился тем, что вместе с пожитками сгинула и жена. Он даже испытывал нечто вроде чувства благодарности к Черному дровосеку, поскольку считал, что тот сделал для него доброе дело. И потому он решил возобновить знакомство с Князем Тьмы, но успеха это намерение не имело; старый плут вздумал поиграть в прятки. Что бы там ни говорили, дьявол отнюдь не спешит являться по первому зову: уж он-то знает, как повыгоднее распорядиться своими козырями.

И вот, рассказывают, когда Том окончательно потерял терпение и был готов на любые условия, лишь бы получить обещанные ему сокровища, однажды вечером он наткнулся на черного человека, который в простой одежде дровосека, с топором на плече разгуливал неспешным шагом у болота и мурлыкал под нос какую-то мелодию. В ответ на предложение Тома развить отношения он сделал вид, что это его мало интересует, буркнул что-то в ответ и продолжил путь, напевая свою песенку.

Однако Том мало-помалу все же вынудил его заговорить о деле, и они принялись торговаться, обсуждая, что черный человек хочет получить взамен, если согласится передать ему пиратский клад. Среди основных условий хитрый чертяка не преминул указать и то – не станем его здесь называть, – которое подразумевается при любых обстоятельствах, когда он проявляет к кому-то благосклонность. Но и менее существенные пункты этот опытный деляга отстаивал с завидным упрямством и требовал даже, чтобы полученные благодаря ему деньги Том тратил в его, дьявола, интересах. В частности, он хотел, чтобы Том вложил их в работорговлю, к примеру, снарядил корабль для перевозки черных невольников. Тем не менее эти требования Том напрочь отверг: по совести говоря, он и без того порядочно нагрешил за свою жизнь, а потому даже дьявольские ухищрения не могли склонить его к работорговле.

Убедившись, что щепетильность Тома в этом вопросе непреодолима, Черный дровосек перестал настаивать на своем условии, но вместо этого высказал пожелание, чтобы Том сделался ростовщиком; он был весьма заинтересован в увеличении сей братии, поскольку связывал с ними особые надежды.

Это предложение не вызвало у Тома возражений, так как в душе он и сам мечтал заняться чем-нибудь подобным.

– Через месяц ты откроешь в Бостоне маклерскую контору, – принялся наставлять его дьявол.

– Если хочешь, я могу сделать это хоть завтра, – ответил Том Уокер.

– Ты станешь ссужать деньги под два процента в месяц.

– Ей-богу, я буду драть с них по четыре! – воскликнул Том Уокер.

– Ты будешь добиваться выплаты по векселям, отказывать в праве выкупа просроченных закладных, доводить коммерсантов до банкротства.

– Я готов доводить их до самого черта! – радостно воскликнул Том Уокер.

– Да, такой сумеет распорядиться моими денежками! – с удовольствием признал черный плут. – Когда бы ты хотел получить деньги?

– Сегодня.

– Что ж, сказано – сделано, – подвел черту нечистый.

– Сказано – сделано! – повторил Том Уокер. На сем порешили и ударили по рукам.

Всего через несколько дней Том Уокер восседал в собственной конторе в Бостоне.

Вскоре о Томе по городу и дальше разнеслась молва, что он всегда готов ссудить деньги под солидную компенсацию. Все мы помним, каково жилось при губернаторе Белчере[28], когда образовался дефицит наличных денег. Это было время кредита. Страну наводнили государственные банкноты, был учрежден знаменитый Земельный банк; все помешались на спекуляциях; люди как обезумевшие носились с планами основания новых поселений, возведения городов на пустом месте; повсюду сновали земельные маклеры с планами землеустройства, участков, отведенных под городское строительство, и новых «эльдорадо»[29], невесть где расположенных, но весьма заманчивых для покупателей. Одним словом, спекулятивная лихорадка, которая то и дело поражает нашу страну, в те годы стала просто пугающей, – ведь буквально каждый бредил о том, чтобы сколотить состояние сразу и из ничего. Но рано или поздно всякая лихорадка ослабевает; наваждения улетучились, а с ними исчезли и воображаемые богатства; приступ эйфории сменился скорбью и унынием, и страна огласилась всеобщими стенаниями о «тяжелых временах».

Практически все оказались в стесненных обстоятельствах, а для Тома с его новыми проектами более подходящего момента и придумать было нельзя. В это время он как раз открыл контору в Бостоне. Вскоре ее уже осаждали жаждущие кредита. Среди них – и просто бедствовавшие, и авантюристы, и биржевые игроки, и не в меру увлекшиеся земельные спекулянты, и расточительные лавочники, и коммерсанты с пошатнувшимся кредитом, и… короче говоря, все те, кто готов был на любые жертвы, чтобы раздобыть денег.

Вот так Том заделался другом нуждающихся и с тех пор вел себя как подобает «истинному другу», который «познается в нужде»; попросту говоря, он давал деньги под хороший процент и надежное обеспечение. Жесткость условий напрямую зависела от бедственного положения просителя. Он скапливал долговые обязательства и закладные, потихоньку переходя к прямому шантажу должников, коих не выпускал из своих цепких рук до тех пор, пока не выжимал из них, как из губки, все до последней монеты.

На этом поприще Том весьма преуспел; он стал богатым, влиятельным и на биржу являлся с гордо вздернутой головой в треуголке. Как водится в таких случаях, Том обзавелся просторным домом, но побороть свою скаредность не сумел, и потому большая часть здания осталась недоделанной и необставленной. Побуждаемый тщеславием, он даже завел карету, однако лошадей почти не кормил, а несмазанные колеса на деревянных осях издавали такие душераздирающие стоны и визги, что казалось, то вопиют души бедных должников, которых он пустил по миру.

С годами Том все чаще размышлял о своей судьбе. Обеспечив себя благами этого мира, он стал беспокоиться о благах будущей жизни. Теперь он сожалел о заключенной сделке с черным приятелем и пытался придумать, как бы увильнуть от выполнения условий договора. Он вдруг начал регулярно посещать церковь. Молился громко и усердно, точно надеялся докричаться до Небес. По его молитвенному рвению на воскресной службе можно было судить о том, много ли он нагрешил за прошедшую неделю. Тихие, скромные христиане, неторопливо, но упорно карабкавшиеся по лестнице благочестия в горний Сион, горько упрекали себя за нерадивость при виде быстрых успехов этого неофита. В вопросах религии Том проявлял ту же непреклонность духа, что и в делах денежных, и прослыл суровым блюстителем общественных нравов. Он как будто вел бухгалтерию собственной жизни и верил, что любой грешок ближнего обернется для него своеобразным кредитом, и даже поговаривал о целесообразности возобновления гонений на квакеров и анабаптистов. Одним словом, религиозный пыл Тома, как и его богатство, стал притчей во языцех.

И все-таки, несмотря на строгое соблюдение церковных обрядов, Том не мог избавиться от зародившегося где-то в глубине сердца мучительного страха, что дьявол потребует с него расчета по долгам. Не желая быть застигнутым врасплох, Том, говорят, всегда носил в кармане сюртука миниатюрную Библию. Еще одну, огромного формата, он держал на конторском столе и регулярно читал, о чем свидетельствуют клиенты, не раз застававшие его за этим занятием. В таких случаях он закладывал зелеными очками страницу в том месте, где остановился, и переходил к обычным ростовщическим будням.

По некоторым сведениям, на старости лет Том слегка спятил: ему чудился близкий конец света. Он велел заново подковать лошадь, оседлать как положено, надеть узду и в таком виде закопать вверх ногами, поскольку вообразил, что в этот день мир перевернется, и лучше будет на всякий случай иметь лошадь наготове – ибо по-прежнему надеялся улизнуть от своего старого дружка хотя бы перед светопреставлением. Все это, впрочем, можно списать на старушечьи небылицы. Если он в самом деле предпринимал подобные меры предосторожности, то они ему нисколько не помогли; так, по крайней мере, утверждает подлинная история Тома Уокера, которая заканчивается следующими событиями.

Однажды жарким днем пополудни – лето было в самом разгаре – на небе появилась страшная грозовая туча. Том сидел у себя в конторе; на нем были белый льняной колпак и утренний халат из индийского шелка. Он рассматривал просроченную закладную, по которой собирался взыскать причитающееся с одного земельного спекулянта – как считали, его лучшего друга, – что привело бы того к полному разорению. Бедняга маклер умолял об отсрочке на несколько месяцев. Том вспылил от негодования и настаивал на немедленном погашении долга, не желая ждать ни дня.

– Вы оставите мою семью без гроша, – взмолился маклер. – Мы будем вынуждены жить за счет церковного прихода.

– Своя рубашка ближе к телу, – парировал Том. – В эти трудные времена я должен заботиться в первую очередь о себе.

– Вы заработали на мне столько денег… – увещевал его земельный спекулянт.

Тут Том потерял терпение, позабыв о правилах благочестивого поведения:

– Черт меня побери, если я заработал на вас хоть фартинг![30]

В этот момент в дверь громко постучали три раза. Том поднялся глянуть, кто там. На пороге стоял черный человек. Он держал под уздцы вороного коня, который ржал и от нетерпения бил копытом о землю.

– Я за тобой, Том, собирайся! – грубо приказал нечистый.

Том в испуге отпрянул, но было уже поздно; маленькая Библия так и осталась лежать в кармане сюртука, а большая – на столе, прикрытая просроченной закладной: для Тома, как, впрочем, и для любого другого грешника в подобной ситуации, все это оказалось полнейшей неожиданностью. Черный человек перекинул его через седло точно ребенка, подхлестнул коня и умчался галопом в самый центр бушевавшей грозы. Служащие соседних контор, заложив перья за ухо, изумленно наблюдали странное зрелище: по улицам города летел Том; его белый колпак болтался из стороны в сторону, халат развевался на ветру будто знамя, а у коня из-под копыт летели искры. Когда же клерки наконец обратили внимание на черного человека, он пропал из виду.

Тому Уокеру не суждено было довести иск по закладной до конца. Один фермер, живший на краю болота, потом рассказывал, что в разгар грозы услыхал со стороны дороги яростный топот копыт и дикий вой. Он подбежал к окну и увидел ту же картину: странная фигура мчалась верхом на бешеном коне через поля и холмы, не разбирая дороги, прямиком к старому индейскому укреплению, что стоит посреди поросшей тсугами черной топи. Вослед всаднику ударила молния, и сразу запылал лес.

Добронравные бостонцы лишь покачивали головами и пожимали плечами; хорошо, что с первых дней основания колонии они вдоволь насмотрелись на призраков, колдунов и всевозможные дьявольские фокусы, так что все эти ужасные события не произвели на них шокового эффекта, как можно было ожидать. Специально назначенные приказчики взялись распорядиться имуществом Тома, но выяснилось, что распоряжаться-то нечем. При вскрытии его ящиков и денежных сундуков обнаружилось, что все векселя, закладные и другие ценные бумаги превратились в пепел. В специальном железном ящике для хранения золота и серебра были только щепки да стружки. В конюшне вместо двух заморенных чуть ли не до смерти лошадей лежали два скелета. А на следующий день в большом каменном доме Тома случился пожар, и он сгорел дотла.

На этом заканчивается история жизни Тома Уокера и его неправедно приобретенного благосостояния. Пусть она послужит уроком всем скаредным маклерам, комиссионерам и им подобным. Правдивость ее не вызывает сомнений: под дубами до сих пор сохранилась яма, откуда Том выкопал сокровища Кидда, каждый желающий может в этом самолично убедиться; а на близлежащем болоте около старого индейского укрепления в ненастье нередко можно видеть всадника в халате и белом колпаке. Вероятно, душа почившего ростовщика никак не обретет покоя. С тех пор эта история фактически стала притчей, на основе которой потом были сложены другие народные предания, в том числе и столь популярная в Новой Англии легенда о «Дьяволе и Томе Уокере».

Артур Конан Дойл

Горний ужас

Перевод с английского Е. Пучковой

Подробности этой истории не оставляют сомнений в подлинности записей Джойс-Армстронга, не допуская даже мысли о мистификации, придуманной каким-то мрачным шутником с извращенным чувством юмора. Несомненно, многое в них покажется невероятным, даже чудовищным, и тем не менее необходимо признать, что и дневник пилота, и все, в нем описанное, правдиво, и теперь человечеству придется пересмотреть свои представления в соответствии с новыми фактами. Дело в том, что, как выяснилось, наш мир практически не защищен от угрожающей ему опасности – странной и неожиданной. Здесь я постараюсь изложить все, что мне известно по этому поводу, и приведу подлинные документы, правда, в несколько сокращенном виде. Впрочем, все по порядку.

Дневник Джойс-Армстронга был найден Джеймсом Флинном, работником фермы Мэтью Додда, в поле Лоуэр-Хейкок, примерно в миле к западу от деревни Уитихэм на границе Кента и Суссекса. Днем пятнадцатого сентября фермер обнаружил курительную трубку, которая валялась у тропинки, бегущей по краю поля, а чуть дальше – разбитые стекла от бинокля. Пройдя еще несколько шагов, он поднял с земли блокнот с отрывными листами, завернутый в парусину. Некоторые страницы выпали, и ветер разметал их тут же, в кустарнике. Флинн собрал все, что смог. Однако несколько листков так и не удалось найти, что оставило в этом чрезвычайно важном документе прискорбный пробел. Фермер отдал свои находки доктору Дж. Х. Этертону из Гартфилда, который сразу переправил их в лондонский аэроклуб, где они хранятся по сей день.

Большая часть дневника написана очень аккуратно, разборчиво, чернилами, но заключительные несколько фраз нацарапаны карандашом, вероятно, прямо во время полета, и с трудом поддаются расшифровке. Исследовав пятна, обнаруженные на последних страницах и на обертке, эксперты пришли к выводу, что это кровь млекопитающего, возможно, человека, а именно – Джойс-Армстронга, как было доказано позже. К такому выводу удалось прийти благодаря следам малярии, найденным при анализе крови, поскольку было известно, что пилот страдал перемежающейся лихорадкой. Какое мощное оружие дает современная наука детективам!

Первые две страницы блокнота отсутствуют, не хватает одной и в конце дневника, но это не вредит целостности рассказа. Предполагают, что утраченное начало содержит сведения о самом Джойс-Армстронге, его квалификации как летчика и прочие личные данные, которые, конечно, нетрудно было получить из других источников.

Джойс-Армстронг считался одним из величайших пилотов Англии. Всеобщее признание он заслужил не только своей отвагой, но и как талантливый инженер-испытатель, поскольку некоторые из собственных изобретений он сам тестировал в условиях реального полета (среди таковых можно отметить, например, усовершенствованную конструкцию гироскопа – этот прибор до сих пор носит его имя).

А еще, по свидетельству его немногочисленных друзей, Джойс-Армстронг был поэтом и мечтателем. Обладая большим состоянием, он тратил значительные средства на свои авиационные увлечения и владел четырьмя аэропланами, которые держал в ангарах около Девайзса. Говорят, что только за последний год Джойс-Армстронг совершил не менее ста семидесяти полетов. Он был довольно замкнут и угрюм, любил уединение и избегал общества своих товарищей. По словам капитана Денджерфилда, знавшего Джойс-Армстронга лучше, чем кто-либо другой, временами его оригинальность угрожала перерасти в нечто более серьезное, о чем свидетельствовала и привычка брать с собой в самолет дробовик.

Известно, что Джойс-Армстронг очень болезненно воспринял известие о катастрофе, произошедшей с лейтенантом Миртлом. Миртл, пытавшийся установить рекорд высоты, упал более чем с тридцати тысяч футов. Это было ужасно: хотя тело и конечности сохранили свою форму, голову пилота так и не нашли. Капитан Денджерфилд рассказывал, что на встречах летчиков Джойс-Армстронг, зловеще улыбаясь, всегда задавал один и тот же вопрос: «А куда, скажите на милость, делась голова Миртла?»

Можно привести и другие случаи странного поведения Джойс-Армстронга. Например, в летной школе в Солсбери, во время послеобеденной беседы об опасностях, подстерегающих пилотов на больших высотах, все выдвигали различные причины того, что может в наибольшей степени угрожать их жизни, – воздушные ямы, технические неполадки, чрезмерный крен самолета… Джойс-Армстронг лишь пожимал плечами, храня угрюмое молчание, с таким видом, будто ему известно что-то такое, о чем остальные понятия не имеют.

Следует также отметить, что перед своим бесследным исчезновением Джойс-Армстронг привел в порядок все личные дела, словно предчувствовал катастрофу.

Таковы предварительные пояснения, после которых я теперь могу привести рассказ самого Джойс-Армстронга, начиная с третьей страницы в его испачканном кровью блокноте, в том виде, в каком он был написан.

«…Обедая в Реймсе с Козелли и Густавом Раймондом, я понял, что ни один из них не имел ни малейшего представления о той исключительной опасности, что таится в высших слоях атмосферы. Я не стал делиться с ними своими мыслями по этому поводу, но кое о чем обмолвился, дав им возможность высказать мне в ответ нечто аналогичное, что они не преминули бы сделать, если бы владели хоть какой-то информацией. Но это были пустые, тщеславные парни, мечтающие лишь о том, чтобы увидеть свои фамилии в газетах. Позже я узнал, что они никогда не поднимались выше двадцати тысяч футов, хотя даже для альпинистов и воздушных шаров это отнюдь не предельная высота. Если мои предположения верны, пилоту грозит опасность в намного более горних слоях атмосферы.

На аэропланах летают уже двадцать с лишним лет, и позволительно спросить, почему же опасность, которую я имею в виду, обнаружилась только в наши дни? Ответ очевиден. В прежние годы мощность двигателей «Гном» или «Грин» была еще невелика, порядка ста лошадиных сил, но считалась вполне достаточной, что ограничивало и количество, и высоту полетов. Теперь, когда двигатели в триста лошадиных сил – норма, а не исключение из правил, полеты в высшие слои атмосферы становятся все более доступными, более обыденными. Некоторые из нас еще помнят, как в дни нашей юности Гаррос совершил беспрецедентный перелет через Альпы, поднявшись на девятнадцать тысяч футов, что было названо величайшим достижением и принесло ему заслуженное признание. Сегодня другие стандарты. То, что раньше было в диковинку, теперь происходит регулярно: за один только прошлый год можно насчитать двадцать успешных высотных полетов. Уровень в тридцать тысяч футов достигается уже без особых проблем, если не считать холода и трудностей с дыханием. Казалось бы, все должны знать, с чем можно столкнуться там, наверху. Однако пришелец с другой планеты, неоднократно посещая Землю, может ни разу не увидеть тигра. Но это не означает, что тигров не существует. А доведись ему оказаться в джунглях, и встреча с тигром закончилась бы для него трагически. Вот и в высших слоях атмосферы тоже есть свои «джунгли», и их населяют существа похуже тигров. Я верю, что когда-нибудь эти «джунгли» будут обозначены на картах. Даже сейчас я могу назвать два таких места: одно из них – над районом По – Биарриц во Франции, другое – в данный момент прямо надо мной, поскольку я пишу эти заметки у себя дома в Уилтшире. Думаю, есть и третье место – над районом Гамбург – Висбаден.

Размышлять об этом я начал после исчезновения нескольких пилотов. Говорили, что они упали в море, но такое объяснение не могло устроить ни одного здравомыслящего человека. Первым пропал француз Верье; обломки его разбитого самолета были обнаружены около Байонны, однако тело летчика так и не нашли. Аналогичный случай произошел и с Бакстером, чье тело тоже исчезло, хотя двигатель и некоторые металлические детали его аэроплана были найдены в лесах Лестершира. Доктор Мидлтон из Эймсбери, наблюдавший за этим полетом в телескоп, заявил, что, находясь на огромной высоте, самолет Бакстера, как раз перед тем, как облака скрыли его из виду, вдруг вертикально поднялся вверх и совершил ряд маневров, которые показались доктору просто невероятными. Об этом писали в газетах, но вразумительных объяснений так никто и не дал. Произошло еще несколько подобных случаев, а затем погиб Гэй Коннор. Какой шум поднялся в прессе, каких только предположений не делали! Но все это было пустой болтовней, ни на шаг не приближавшей к пониманию реальной ситуации. Гэй Коннор спланировал вниз с неизвестной высоты. Он не выходил из самолета и скончался прямо в кресле пилота. Отчего он умер? «От проблем с сердцем», – утверждали врачи. Чепуха! Сердце Гэя Коннора было не хуже моего. А что сказал Венейблс – единственный человек, присутствовавший при смерти Коннора? По словам Венейблса, умирающего пилота трясло как в лихорадке и он выглядел смертельно испуганным. «Коннор умер от страха», – не сомневался Венейблс. Но он тоже абсолютно не представлял, чем мог быть вызван такой панический ужас. Коннор успел прошептать только одно слово, похожее на «чудовищно». Это нисколько не помогло расследованию. Я же сумел понять, что имел в виду Гарри Гэй Коннор. «Чудовища» – вот что он сказал перед смертью! Бедняга и в самом деле умер от страха, как предположил Венейблс.

А потом эта история с головой Миртла. Неужели кто-то действительно полагает, что при падении голова человека может бесследно исчезнуть? Хорошо, допустим, что, чисто гипотетически, такое возможно. Но я никогда не верил, что нечто подобное произошло с Миртлом. А жир на его одежде? В полицейском протоколе было сказано: «Весь скользкий от жира». Странно, что никто не задумался над этим! А я думал, долго думал. Я совершил три высотных полета (Денджерфилд еще насмехался надо мной из-за того, что каждый раз я брал с собой дробовик!), но мне так и не удалось достичь нужной высоты. Однако теперь на легком моноплане Поля Веронера, мощность которого более ста семидесяти пяти лошадиных сил, я легко сумею завтра подняться выше тридцати тысяч футов. Это будет мой личный рекорд. И, возможно, я встречусь с неведомым. Конечно, это опасно. Но тот, кто хочет избежать опасности, должен сидеть дома в шлепанцах и фланелевом халате, даже не помышляя об авиации. А я собираюсь завтра посетить воздушные «джунгли», и если там что-то есть, то я это узнаю. Может, даже стану знаменитым по возвращении. Если же мне не суждено вернуться, то этот дневник расскажет, что именно я пытался сделать и при каких обстоятельствах погиб. Это будет свидетельство очевидца, а не пустая болтовня и нелепые предположения.

Я с самого начала избрал для своего полета моноплан Поля Веронера, поскольку он лучше всего отвечал требованиям предстоящей задачи. Этот красивый легкий одноместный самолет не боится влажности и перепадов погоды, даже если все время придется лететь в облаках. Он абсолютно послушен в управлении, как хорошо выезженная лошадь. Его вращательный двигатель, мощность которого сто семьдесят пять лошадиных сил, имеет десять цилиндров. Он оснащен современным оборудованием – высокими шасси, защищенным фюзеляжем, тормозными колодками, гироскопом. У него три скорости. Идеальный угол наклона крыла обеспечивает ему большую устойчивость. Я взял с собой ружье и дюжину патронов с крупной дробью. Видели бы вы лицо Перкинса, моего старого механика, когда я велел ему положить все это в самолет! Одет я был как полярный исследователь: под комбинезоном – два свитера, на ногах – теплые носки и зимние ботинки, на голове – летный шлем, на глазах – защитные очки. Конечно, в таком одеянии мне сразу стало жарко, но ведь я собирался подняться выше Гималаев и не мог не учитывать, какой там будет холод. Не забыл я и кислородный баллон, без которого, поднимаясь на рекордную высоту, либо замерзнешь, либо задохнешься, либо с тобой случится и то и другое. Перкинс понимал, что полет предстоит опасный, и умолял, чтобы я взял его с собой. Возможно, я и выполнил бы его просьбу, если бы летел на биплане, но моноплан предназначен только для одного человека, особенно когда нужно выжать из него все, на что он способен.

Я внимательно осмотрел несущие поверхности, руль направления и руль высоты, после чего занял свое место пилота. Все вроде было в порядке. Затем я запустил двигатель и убедился, что он работает нормально. Самолет отпустили, и я взлетел. Сделав пару кругов над аэродромом, чтобы разогреть двигатель, я покачал на прощанье крыльями Перкинсу и всем, кто меня провожал, выровнял моноплан и стал набирать высоту. Восемь или десять миль мой моноплан скользил по ветру, как ласточка, потом я направил нос самолета вверх и начал по большой спирали медленно подниматься к гряде облаков. С этим нельзя спешить, нужно постепенно привыкать к изменению давления во время полета.

Обычный для Англии сентябрьский день был теплым, тихим и душным, чувствовалось приближение дождя. Периодически меня тревожили порывы юго-западного ветра, один из которых налетел столь внезапно и с такой силой, что развернул моноплан на сто восемьдесят градусов, но я тут же выправил его. Стоило мне войти в гряду облаков на высоте три тысячи футов, как полил дождь. Это был просто настоящий водопад, скажу я вам! Он барабанил по крыльям самолета, хлестал мне в лицо, заливал стекла очков, так что я почти ничего не видел. Бороться со стихией не имело смысла, и я на малой скорости пошел вниз. Дождь между тем превратился в град, пришлось снова спасаться бегством. И хотя один из цилиндров не работал, вероятно, его забило грязью, я продолжал подниматься, выжимая из мотора максимум возможного. Когда опасность осталась позади, я прислушался: ровно и мощно гудел мотор, все десять цилиндров были в порядке и звучали в унисон, как один. Вот оно – преимущество современных двигателей, оснащенных глушителями. Теперь мы можем определить на слух малейшую неисправность в их работе. Как они стонут, визжат и рыдают, когда что-то не так! Но раньше все эти призывы о помощи терялись в чудовищном грохоте мотора и были не слышны. Эх, если бы пилоты тех дней могли вернуться и увидеть, какого совершенства удалось добиться ценою их жизней!

Приблизительно в девять тридцать я поднялся вплотную к облакам. Внизу, подернутая пеленой дождя, расстилалась обширная равнина Солсбери. На высоте одной тысячи футов совершали обычные полеты с полдюжины аэропланов, которые казались маленькими черными ласточками на зеленом фоне. Вероятно, пилоты этих «ласточек», глядя на меня, удивлялись, зачем я поднялся так высоко. Внезапно серый занавес накрыл равнину, и влажные сгустки пара закружились перед моим лицом. Стало мокро, холодно и неуютно. Мое преимущество заключалось в том, что я был выше дождя, но сгустившиеся тучи погрузили меня в почти непрозрачную темноту, напоминавшую лондонский туман. Стремясь скорее добраться до ясного неба, я так круто взял вверх, что раздался автоматический сигнал тревоги, и пришлось немного сдать назад. Потоки воды, стекавшие с мокрых крыльев, утяжелили вес машины в большей степени, чем я ожидал, но вскоре мне уже удалось достичь более легких облаков, за которыми был виден чистый верхний слой – цветной опал в причудливой оправе облачных барашков. Высоко надо мной расстилался девственно-белый «потолок», внизу гранитным монолитом темнел «пол», а между ними с трудом двигался вверх по большой спирали мой моноплан. Каким отчаянно одиноким чувствуешь себя в небесных просторах! Только однажды мимо меня пролетела на запад стая маленьких водоплавающих птиц, думаю, чирков, но, впрочем, я никуда не годный зоолог. А ведь теперь, когда мы, люди, сами стали птицами, нам не мешало бы побольше знать о наших летных братьях.

Ветер колыхал подо мной огромную равнину облаков. В какой-то момент сильный вихрь прорвал эту бескрайнюю гладь, и сквозь образовавшийся водоворот я, как в трубу, увидел далеко внизу кусочек знакомого мира. В самой глубине водоворота парил большой белый биплан. Наверное, это был почтовый самолет, совершавший утренний рейс между Бристолем и Лондоном. Затем тучи снова сомкнулись, вернув меня в состояние полного одиночества.

Только к десяти утра я достиг края верхнего слоя облаков – прозрачного кристаллического пара, прекрасного и призрачного, быстро дрейфующего с запада. Ветер непрерывно усиливался, временами достигая двадцати восьми миль в час, судя по показаниям моих приборов, и уже было очень холодно, хотя альтиметр зафиксировал лишь девять тысяч футов. Мотор работал без перебоев, и я поднимался все выше и выше. Гряда облаков оказалась более плотной, чем мне показалось вначале, но в конце концов она истончилась, превратившись в легкую золотую дымку, а затем я в одно мгновение вырвался из нее навстречу ясному небу и сияющему солнцу. Пространство надо мной напоминало огромный сине-золотой купол, а внизу, насколько хватало глаз, раскинулась сверкающая серебром бескрайняя мерцающая равнина. Было четверть одиннадцатого, стрелка альтиметра показывала двенадцать тысяч восемьсот футов. Но я продолжал подниматься, прислушиваясь к гулу мотора и неотрывно следя за часами, указателем оборотов двигателя, уровнем бензина и работой бензинового насоса. Неудивительно, что летчиков считают бесстрашными людьми: когда приходится следить за таким количеством приборов, времени на то, чтобы бояться, просто не остается. Чем выше я поднимался, тем все более странно вел себя мой компас. На пятнадцати тысячах футов он указывал то на восток, то на юг, и мне пришлось ориентироваться по солнцу и по ветру.

Я надеялся вскоре достичь тех слоев атмосферы, где царит абсолютный покой, но с каждой тысячей футов подъема ветер только усиливался. Самолет стонал и дрожал всеми своими стыками и заклепками, а когда я на огромной скорости (не знаю, передвигался ли кто-нибудь быстрее) закладывал виражи, чтобы повернуть, ветер отбрасывал мой легкий моноплан обратно. Если бы я просто стремился установить рекорд высоты, то мог бы обойти этот циклон стороной. Но я преследовал другую цель и, поднимаясь по спирали, вынужден был то и дело поворачивать, направляя машину против ветра, дабы не отклониться от выбранного маршрута. По моим расчетам, воздушные «джунгли» располагались прямо над Уилтширом, и нельзя было пересечь внешние края облаков в каком-нибудь другом месте, сведя на нет все усилия.

Когда около полудня я добрался до девятнадцати тысяч футов, ветер разбушевался не на шутку, так что я с некоторым беспокойством стал посматривать на опоры крыльев, опасаясь, что они не выдержат. Я даже надел парашют и прикрепил его крюк к своему кожаному поясу, приготовившись к худшему. Теперь малейшая неисправность машины могла стоить мне жизни. Но, несмотря на то, что под мощными порывами ветра каждый трос, каждая стойка вибрировали и гудели, как струны арфы, моноплан держался молодцом, оставаясь покорителем природы и хозяином неба. Конечно же, преодолевая границы, определенные Создателем, человек и сам ощущает в себе частичку божественной силы и благодаря бескорыстной героической преданности своему делу способен достичь небывалых высот, что доказал и этот полет. А пустословы рассуждают о вырождении людей! О каком вырождении можно говорить, когда летопись человечества состоит именно из таких историй?!

Пока эти мысли проносились в моей голове, я поднялся на чудовищную высоту, продолжая бороться с ветром, который то бил мне в лицо, то завывал у меня за спиной. И земля, и облака остались так далеко внизу, что серебряные изгибы и холмы сгладились в ровную сверкающую поверхность. Внезапно меня накрыло волной доселе не ведомых чувств, такого страшного опыта в моей жизни еще не было. По рассказам других пилотов мне было известно, каково это – оказаться в сердцевине вихря, который наши соседи французы называют tourbillon, но я никогда не испытывал ничего подобного на себе. Огромный, как широкая река, стремительный поток ветра захватил меня и понес, пытаясь затянуть в свои вихревые водовороты, пока ему это не удалось, и я неожиданно очутился в самом центре одного из них. Моноплан, завалившись на крыло, вошел в штопор с такой скоростью, что я на пару минут почти потерял сознание, пока он камнем падал вниз. Тысячи футов как не бывало. Только пояс удержал меня в кресле – почти бездыханный я полувисел над фюзеляжем. Но я способен выдерживать высокие перегрузки – это мое ценное качество как пилота. Придя в себя, я почувствовал, что падение замедлилось. Водоворот больше походил на конус, чем на трубу, и я достиг его вершины. Перенеся вес тела в одну сторону, я сумел выровнять самолет и вырвался из смертельных объятий ветра, в одно мгновение уйдя вниз из эпицентра вихря. Тогда, все еще потрясенный, но уже радуясь победе, я с непреклонным упорством снова начал подниматься по восходящей спирали. Сделав большой круг, чтобы избежать опасного места, я благополучно миновал водоворот, и вскоре мой моноплан уже парил над воронкой целым и невредимым. Спустя час я достиг двадцати одной тысячи футов над уровнем моря. К счастью, мне удалось опередить бурю, и теперь с каждой сотней футов подъема ветер становился все слабее. Но было очень холодно, и я почувствовал тошноту, вызванную разреженностью воздуха. Впервые за этот полет я воспользовался кислородным баллоном. Вдохнув живительного газа, я всем своим существом ощутил, как сердце гонит кровь по жилам, наполняя меня энергией. Опьяненный кислородом и восторгом победы, я кричал и пел, поднимаясь все выше и выше в негостеприимном холоде этого внешнего мира.

Я знал, что воздухоплаватели, пытавшиеся установить рекорды в открытой корзине, нередко теряли сознание, как это произошло с Глейшером и, в меньшей степени, с Коксуэллом, которые достигли на аэростате в 1862 году рекордной высоты тридцать тысяч футов. Тяжелая аноксия у аэронавтов была вызвана быстрым вертикальным подъемом, из-за чего они не успели акклиматизироваться. Но если подниматься плавно, постепенно привыкая к пониженному барометрическому давлению, таких тяжелых последствий не наблюдается. Более того, примерно на той же высоте я обнаружил, что достаточно долго могу дышать без кислородного баллона. Однако было очень холодно – мой термометр показывал ноль по Фаренгейту[31]. В час тридцать я находился уже на расстоянии семи миль от поверхности земли и тем не менее упорно продолжал подниматься. Но вскоре разреженный воздух перестал давать необходимую опору для крыльев, вследствие чего угол моего подъема значительно уменьшился. Было ясно, что даже для легкого моноплана с таким мощным двигателем есть предел высоты, преодолеть который мне не удастся. В довершение бед один из цилиндров двигателя снова забарахлил. И мое сердце сжалось от предчувствия неудачи.

А тут еще, вдобавок ко всему, что-то просвистело мимо меня, оставив за собой туманную дымку, и взорвалось с громким шипящим звуком, выбросив облако пара. На мгновение я растерялся и не мог понять, что случилось. Затем вспомнил, что Земля подвергается непрерывной бомбардировке метеоритами и вряд ли была бы обитаемой, не сгорай они почти во всех случаях во внешних слоях атмосферы. Для меня это стало откровением, новым опытом того, какие опасности подстерегают пилотов на большой высоте. Когда я приближался к сорока тысячам футов, еще два метеорита пронеслись в непосредственной близости от моего самолета. Не сомневаюсь, что в самых верхних слоях атмосферы риск столкнуться с космическим телом более чем реален.

Альтиметр показывал сорок одну тысячу триста футов, когда я понял, что дальнейший подъем невозможен. Мой организм по-прежнему был способен переносить тяготы высоты, но машина достигла своего предела. В разреженном воздухе, не дававшем почти никакой опоры крыльям, самолет постоянно заносило, и он не слушался управления. Будь двигатель в лучшем состоянии, я, вероятно, смог бы подняться еще на тысячу футов, но два цилиндра не работали. Если я так и не достиг нужной высоты, то вряд ли мне удастся это в ближайшем будущем. А вдруг уже достиг? Моноплан планировал в верхних слоях атмосферы словно огромный ястреб. Я позволил ему опуститься до сорока тысяч футов и с помощью бинокля Мангейма стал внимательно осматривать окрестности. Небо было исключительно ясным. Никаких признаков неведомой опасности, тайну которой я надеялся разгадать, не наблюдалось.

Обозревая небесные просторы, я вел самолет небольшими кругами, пока вдруг не сообразил, что правильнее будет расширить зону поисков – ведь когда охотник в джунглях ищет дичь, ему необходимо как можно больше двигаться. Воздушные «джунгли», существование которых я предполагал, должны были располагаться где-то над Уилтширом, то есть к юго-западу от меня. Земля лежала далеко внизу, накрытая плотным серебристым одеялом облаков, компас не работал, поэтому я определил направление по солнцу и четко ему следовал. Правда, горючего, по моим расчетам, осталось всего на час, но я мог израсходовать все до последней капли и вернуться на землю, планируя.

Внезапно вокруг меня стало происходить что-то непонятное. Воздух потерял свою кристальную чистоту. Теперь он был наполнен обрывками каких-то удлиненных субстанций, больше всего напоминавших дым от сигарет. Причудливые завитки и кольца медленно кружили, извиваясь в лучах солнца. Когда моноплан прошел сквозь них, я почувствовал на губах слабый маслянистый вкус, а на деревянных частях самолета появился жирный осадок. Даже разреженная атмосфера уплотнилась за счет квинтэссенции странной материи органического происхождения, скопления которой простирались на много акров, теряясь где-то вдали. Нет, это не было формой новой не известной мне жизни. А может, это то, что осталось от жизни? Может, это ошметки органической пищи каких-то неведомых гигантских существ, как планктон – для могущественного кита? Я все еще был поглощен размышлениями, когда, посмотрев вверх, увидел самое невероятное из того, что когда-либо приходилось видеть человеку. Трудно описать словами картину, представшую моему взору очевидца в этот четверг, но я попробую.

Вообразите надутую, как парус, морскую медузу, по форме напоминающую колокол, но только гигантского размера, пожалуй, даже большего, чем купол собора Святого Павла. Медузу бледно-розового цвета, с тонкими светло-зелеными прожилками. Ее огромное тело было настолько прозрачным, что она казалась неким волшебным контуром на фоне синего неба. Сказочное существо заметно пульсировало в еле уловимом постоянном ритме и медленно покачивало двумя длинными зелеными щупальцами. Это бесподобное создание бесшумно проплыло над моей головой, легкое и хрупкое, как мыльный пузырь, и с достоинством продолжило свой величавый путь.

Я немного изменил курс моноплана, чтобы полюбоваться феерическим зрелищем, и вдруг обнаружил, что оказался в гуще целой флотилии таких же существ самых разных размеров, хотя и не столь огромных, как первое. Некоторые из них были совсем маленькие, но остальные – в основном величиной с небольшой воздушный шар. Изящностью форм и нежностью окраски они напоминали тончайшее венецианское стекло. Среди оттенков их цвета преобладали бледно-розовые и зеленые тона, искрящиеся в солнечных лучах. Вокруг меня дрейфовало несколько сот таких созданий – волшебная эскадра удивительно изысканных существ, настолько гармоничных в небесных просторах, что трудно было представить что-либо подобное в земных условиях.

Вскоре мое внимание привлекли другие особи этого мира – длинные, тонкие, парообразные фантастические спирали и кольца, похожие на змей. Они летели, вертясь и извиваясь, с такой скоростью, что взгляд едва мог уследить за ними. Некоторые из этих призрачных существ достигали двадцати и даже тридцати футов в длину, но определить, каковы они в обхвате, мне не удалось, поскольку их словно размытые контуры, казалось, растворялись в окружающем воздухе. Воздушные змеи были светло-серого или дымчатого цвета с несколько более темными прожилками внутри, которые создавали впечатление определенной структуры их тел. Одна из змей пронеслась мимо моего лица, и я ощутил прикосновение чего-то холодного и липкого. Но опасности от них не исходило. Ну какой вред способны причинить мне эти практически бесплотные, как пена от разбившейся о берег волны, иллюзорные создания? Или те переливающиеся медузы, что предшествовали им? О таком я без улыбки не мог даже подумать.

Однако меня ждало куда более страшное зрелище. С большой высоты ко мне неслось что-то похожее на багровый сгусток пара, который сначала казался маленьким, но по мере приближения быстро увеличивался в размере и уже достиг нескольких сотен квадратных футов. Хотя тело этого существа было прозрачным и студенистым, оно имело вполне четкие очертания и более прочную структуру, чем все те эфемерные создания, какие я видел здесь до сих пор. Это определенно был физический организм, что также подтверждали две большие круглые темные пластинки по бокам, возможно, глаза, и твердый белый выступ между ними, изогнутый и хищный, как клюв стервятника.

Выглядел этот страшный монстр угрожающе. Цвет его все время менялся – от бледно-сиреневого до зловещего темно-фиолетового, такого густого, что он отбрасывал тень, пролетая между моим монопланом и солнцем.

На верхнем изгибе его массивного тела я заметил три больших нароста, похожих на огромные пузыри. Рассматривая их, я пришел к выводу, что, скорее всего, они наполнены каким-то очень легким газом, который и поддерживал в разреженном воздухе такую гигантскую тушу. Ужасное чудовище двигалось стремительно и, легко придерживаясь скорости моего моноплана, сопровождало меня в качестве устрашающего эскорта на протяжении двадцати с лишним миль, паря надо мной, как хищная птица, выбирающая момент для атаки. Его перемещения происходили так быстро, что за ними трудно было уследить: сначала монстр выдвигал вперед длинный липкий изогнутый клюв, который, в свою очередь, словно подтягивал к себе извивающееся тело. Оно было одновременно настолько упругим и студенистым, что его форма не оставалась неизменной даже в течение двух последовательных минут, и с каждым новым изменением вид чудовища становился все более угрожающим.

Я знал, что у него злобные намерения. Об этом свидетельствовали фиолетовые вспышки отвратительного тела монстра и отсутствующий взгляд его неотрывно следящих за мной глаз – исполненных ненависти, холодных и беспощадных. Желая избежать неприятностей, я направил самолет вниз, но реакция чудовища была мгновенной, как молния: тут же вытянулось длинное щупальце, которое хлыстом обрушилось на мою машину. Когда оно коснулось разогретой двигателем поверхности, послышалось громкое шипение и щупальце резко взметнулось вверх, а огромное тело сжалось, точно от внезапной боли. Я спикировал, однако щупальце снова попыталось схватить моноплан, и пропеллер перерубил его с такой легкостью, как будто это была струя дыма. Другое щупальце, длинное, скользкое и липкое, змеей обвилось вокруг моей талии, стремясь вытащить меня из фюзеляжа. Когда я отрывал его от себя, то почувствовал, что пальцы погрузились в какую-то однородную клейкую массу. Только мне удалось освободиться, как второе щупальце схватило меня за ботинок и рывком опрокинуло на спину.

Падая, я успел выстрелить из обоих стволов дробовика. С тем же успехом можно было идти против слона с игрушечным ружьем – вряд ли хоть какое-то оружие из того, что есть у людей, способно нанести вред столь огромному существу. И все же выстрел оказался более действенным, чем я ожидал, поскольку мне посчастливилось попасть в один из больших наростов на спине агрессивного монстра, и полупрозрачный пузырь с громким хлопком лопнул, пробитый крупной дробью. Моя догадка подтвердилась: эти большие пузыри действительно были наполнены каким-то легким газом, ибо студенистое тело чудовища тут же завалилось набок, отчаянно корчась в попытках восстановить равновесие, а белый хищно изогнутый клюв периодически раскрывался и клацал от бессильной ярости. Но я уже пикировал вниз по самой крутой траектории, на которую только мог осмелиться. Двигатель работал на полную мощь, пропеллер и гравитация несли меня к земле со скоростью метеорита. Далеко вверху все еще можно было видеть тусклое пурпурное пятно, которое стремительно уменьшалось, пока не слилось с синевой неба. Мне удалось спастись, я сумел вырваться из смертельных «джунглей» верхних слоев атмосферы!

Осознав, что опасность осталась позади, я приглушил мотор. Ничто так не разрушает самолет, как спуск с высоты на полной скорости. По великолепной спирали я спланировал примерно с восьми миль сначала к серебристой гряде облаков, затем к грозовым тучам и наконец, под проливным дождем, к поверхности земли. Вынырнув из облаков, я понял, что оказался над Бристольским каналом, но остатков горючего хватило, чтобы пролететь еще двадцать миль и приземлиться в поле на расстоянии полумили от деревни Ашкомб. У водителя проезжавшего автомобиля я разжился тремя канистрами бензина, и вечером в десять минут седьмого совершил мягкую посадку уже на лугу моего дома в Дивайзсе. Так закончился этот полет, и я был первым, кто вернулся из «джунглей» верхних слоев атмосферы живым, ибо до сих пор еще никто не возвращался и не мог ничего рассказать. Там я стал очевидцем небывалой красоты и запредельного ужаса, и большей красоты или большего ужаса не в состоянии вынести ни один человек.

Теперь я собираюсь отправиться туда еще раз, прежде чем поведаю обо всем миру. Мне нужно иметь какое-нибудь вещественное свидетельство того, что это правда, чтобы меня не считали пустословом. Конечно, другие вскоре тоже побывают там и подтвердят мой рассказ, но мне хочется быть первым, кто представит доказательства. Прекрасные радужные существа, похожие на медуз, вполне подойдут, и, думаю, одно из этих призрачных созданий нетрудно будет поймать. Они передвигаются медленно, так что мой быстрый моноплан легко перехватит их. Боюсь, правда, что в более тяжелых слоях атмосферы они не сохранят свою форму, и я привезу с собой на землю лишь небольшое аморфное желе. Но что-то все-таки удастся довезти, и тогда я смогу убедить всех в реальности моей истории. Да, я снова полечу туда: знаю, что рискую, и тем не менее сделаю это. Фиолетовых чудовищ, похоже, не так уж много, возможно, я и не встречу их. А если встречу – сразу уйду в пике. На худой конец у меня есть дробовик, есть опыт…»

Здесь, к сожалению, отсутствует один из утерянных листков блокнота. На следующей странице написано крупным размашистым почерком:

«Сорок три тысячи футов. Я никогда больше не увижу землю. Они подо мной, три эти твари… Боже, помоги мне. Какая ужасная смерть!..»

Вот и вся история Джойс-Армстронга, рассказанная им самим. Больше его никто не видел. Обломки рухнувшего моноплана отыскали в охотничьем угодье мистера Бад-Лашингтона на границе Кента и Суссекса, на расстоянии нескольких миль от места обнаружения дневника пилота. Если теория Джойс-Армстронга о существовании воздушных «джунглей» над юго-западной Англией верна, то скорее всего он пытался сбежать от чудовищ на предельной скорости своего моноплана, но небесные монстры догнали и растерзали его в высоких слоях атмосферы, примерно над тем районом, где были найдены скорбные реликвии. Картина пикирующего моноплана и догоняющих его ужасных безымянных существ, которые летят так быстро, что перекрывают самолету путь вниз, к земле, а потом атакуют свою жертву, беззащитную перед ними, говорит сама за себя: глядя на этот ужас, ни одному здравомыслящему человеку не захочется жить.

Я знаю, что многие до сих пор глумятся над изложенными здесь фактами. Но даже они не могут не признать исчезновение Джойс-Армстронга. И я обращаюсь к этим людям словами самого Джойс-Армстронга: «Если же мне не суждено вернуться, то этот дневник расскажет, что именно я пытался сделать и при каких обстоятельствах погиб. Это будет свидетельство очевидца, а не пустая болтовня и нелепые предположения…»

Артур Мейчен

Сокровенный свет

Перевод с английского Е. Пучковой

1

Осенним вечером, когда бледно-голубая дымка скрыла уродство Лондона и его длинные, широко раскинувшиеся проспекты обрели красоту, мистер Чарлз Солсбери неторопливо спускался по Руперт-стрит, постепенно приближаясь к своему любимому ресторанчику. Он смотрел себе под ноги, пристально изучая мостовую, и уже почти добрался до узкой двери ресторана, когда на него налетел человек, подоспевший с другого конца улицы.

– Простите, – сказал мистер Солсбери, – я задумался и не смотрел по сторонам. Черт, да это же Дайсон!

– Совершенно верно. Как твои дела, Чарлз?

– Все в порядке. Но ты-то где пропадал? Я тебя, кажется, уже лет пять не видел.

– Да нет, поменьше. Помнишь, ты как-то навещал меня на Шарлотт-стрит – дела мои в то время шли совсем плохо?

– О да. Ты еще жаловался тогда, что задолжал хозяйке за пять недель и тебе пришлось по дешевке продать часы.

– У тебя замечательная память, милый Чарлз. Я переживал тогда действительно тяжелые времена. Но, что интересно, вскоре после твоего визита дела пошли еще хуже. Один мой приятель назвал мои попытки выкарабкаться «дохлым номером». Честно говоря, я не люблю жаргон, но точнее не скажешь… Однако нам стоит войти в эту дверь: мы загородили дорогу людям, которые тоже хотят пообедать – вполне извинительная человеческая слабость, не правда ли, Чарлз?

– Конечно, конечно, зайдем. Я как раз размышлял, не занят ли столик в углу – знаешь, там, где кресло с замшевой обивкой.

– Прекрасно знаю этот столик – он не занят. Так вот, как я уже говорил, дела мои пошли еще хуже.

– И что же ты предпринял? – спросил Солсбери, усевшись за стол; он пристроил свою шляпу и уже с предвкушением рассматривал меню.

– Что я предпринял? Сел и хорошенько подумал. Я получил прекрасное классическое образование, но не имел ни малейшей склонности к бизнесу любого рода. С таким капиталом мне предстояло выйти в мир… Представляешь, есть люди, которым не нравятся оливки. Жалкие дураки! Я часто думаю, Солсбери, что, пожалуй, мог бы написать гениальные стихи, будь у меня оливки и бутылка красного вина. Давай закажем кьянти – может быть, оно здесь и не слишком хорошее, но зато бутыль, в которой его подают, просто бесподобна.

– В этом ресторане хорошее кьянти. Можно заказать большую бутылку.

– Отлично. Итак, я обдумал свое безвыходное положение и решил избрать карьеру писателя.

– Правда? Вот уж действительно оригинальное решение. Однако у тебя вполне преуспевающий вид.

– Однако! Какое пренебрежение к благородной профессии. Похоже, Солсбери, ты не способен понять величия художника. Представь себе, я сижу за рабочим столом – ты вполне мог бы застать меня в этой позе, если бы потрудился зайти, – передо мной чернила и ручка, вокруг – пустота, а несколько часов спустя из ничего может появиться на свет творение!

– Совершенно согласен – я имел в виду, что литература – занятие неблагодарное.

– Ошибаешься, она всегда воздает за труды. К тому же вскоре после твоего визита я унаследовал небольшую ренту. Умер мой дядя, который перед смертью почему-то решил проявить щедрость.

– Ах, вот как. По-видимому, это было очень кстати.

– О да, весьма кстати. Должен заметить, что я воспринял это неожиданное наследство как своего рода стипендию для продолжения моих изысканий. Я только что отрекомендовался писателем, но, возможно, точнее было бы назвать меня исследователем.

– Право, Дайсон, ты действительно изменился за эти несколько лет. Я всегда считал тебя ленивым бездельником, бесцельно шатающимся по городу, – одним из тех, кто с мая по июль проводит время, фланируя по тенистой стороне Пиккадилли.

– Верно. Я находился тогда в процессе становления, хотя и не осознавал этого. Ты же знаешь, мой отец был беден и не мог отправить меня в университет. Пребывая в невежестве, я злился, что так и не завершил своего образования. Заблуждения юности, Солсбери, не более того, – моим университетом стала Пиккадилли. Именно там я начал изучать великую науку, которой предан и ныне.

– Какую науку ты имеешь в виду?

– Тайну огромного города, физиологию Лондона; и буквально, и метафизически это величайшая тема для размышлений, какая только может занимать человеческий разум… Что за бесподобное рагу – достойный конец для фазана!.. И все же – мысль о грандиозности и сложности Лондона иногда подавляет меня. Париж можно понять, если не пожалеть времени, но Лондон навсегда остается тайной. В Париже можно точно сказать: «Здесь живут актрисы, здесь – богема, а здесь – Rates[32]»; но в Лондоне все иначе. Ты назовешь какую-нибудь улицу обиталищем прачек – и будешь вполне прав, но при этом где-нибудь на втором этаже одного из домов найдется человек, изучающий исторические корни халдеев, а в мансарде напротив – всеми забытый, умирающий художник.

– Да, Дайсон, ты не изменился – и никогда не изменишься, – заметил Солсбери, смакуя кьянти. – Как всегда, тебя уносит на крыльях воображения: загадка Лондона существует только в твоих грезах. На мой взгляд, это обычный, скучный город! Здесь даже не бывает по-настоящему артистичных преступлений, которыми изобилует Париж.

– Налей мне еще немного вина. Спасибо. Ошибаешься, дорогой, очень даже ошибаешься. По части преступлений Лондону стыдиться нечего. Агамемнонов у нас достаточно – не хватает Гомера. Как говорится, carent quia vate sacro[33].

– Я помню эту цитату. Правда, мне не совсем понятно, к чему ты клонишь.

– Попросту говоря, в Лондоне нет ни одного писателя, который специализировался бы на такого рода вещах. Наши репортеры – глупцы, своим рассказом они способны испортить любую историю. Их представление о страхе, о том, что вызывает в человеке ужас, просто смехотворно. Этих писак интересует только кровь, вульгарная ярко-красная кровь, и когда им удается ее заполучить, они накладывают ее жирными мазками и думают, что вышла впечатляющая статья. Убожество, да и только! К сожалению, именно самое заурядное, жестокое убийство и привлекает их, получая, как правило, наиболее подробное освещение. Слышал ли ты когда-нибудь о «Харлесденском деле»?

– Нет, во всяком случае, я ничего не припоминаю.

– В том-то и суть. А ведь это чрезвычайно занятная история. Я расскажу ее, пока мы будем пить кофе. Как ты знаешь – хотя, возможно, и не знаешь, – Харлесден расположен на окраине Лондона, но представляет собой нечто совсем иное, чем старые, густо заселенные пригороды вроде Норвуда или Хэмпстеда. Он отличается от них так же разительно, как сами эти два пригорода отличаются друг от друга. В Хэмпстеде внушительных размеров здание в китайском стиле с прилегающими к нему тремя акрами земли благополучно соседствует с маленькими домиками из сосновых досок, причем такая эклектика стала считаться в последнее время признаком артистичности; в Норвуде обосновались преуспевающие буржуа, привлеченные перспективой жить «рядом с Дворцом»[34], соседство с которым уже через полгода начинает тяготить их; но Харлесден ничем не примечателен. Это совсем новый пригород, еще не успевший обзавестись характерными особенностями. Ряды красных домов, ряды белых домов, нежно-зеленые жалюзи на окнах, вычищенные дорожки перед входами, маленькие задние дворики, именуемые садами, несколько убогих магазинчиков – и вот, едва ты решил, что запомнил физиономию этого места, как она вдруг расплывается перед твоими глазами и исчезает.

– Какого черта ты хочешь этим сказать? Можно подумать, что дома рушатся, стоит только на них взглянуть!

– Ну, не совсем так. Исчезает целостность Харлесдена. Улица сворачивает и превращается в заброшенную тропинку, дома трансформируются в вязы, а задворки – в цветущие луга. Один шаг – и ты попадаешь из города в деревню; нет той постепенности перехода, как в маленьких провинциальных городках, где зеленые лужайки и большие сады, заставляя дома слегка расступиться, плавно изменяют окружающий ландшафт; в Харлесдене ты словно переступаешь невидимую границу и попадаешь в другой мир. Люди, живущие в этом пригороде, по-моему, в основном работают в Сити. Я видел несколько раз переполненные омнибусы, следующие в ту сторону. И все же даже посреди полуночной пустыни человек чувствует себя менее одиноким, чем ясным днем в Харлесдене. Будто попал в город мертвых: раскаленные улицы пусты, и даже мысль, что это тоже часть Лондона, никак не укладывается в голове. И вот, год или два назад, жил в тех местах некий врач, украсивший красной лампой и медной табличкой свой дом в самом конце одной из этих чистеньких улиц, где сразу за домом начинались уходившие на север поля. Не знаю, почему он выбрал такое глухое место – быть может, доктор, назовем его, скажем, Блэк, был прозорлив и строил расчет на будущее. Как потом выяснилось, родственники давно потеряли его из виду, не знали, что он стал врачом, и тем более не имели представления о том, где он живет. Итак, доктор Блэк поселился в Харлесдене, приобрел кое-какую практику и тихо жил в этом пригороде Лондона вместе со своей красавицей женой. Летними вечерами супруги Блэк отправлялись вдвоем на прогулку, и люди, видевшие их, утверждали, что они производили впечатление очень любящей пары. Прогулки продолжались всю осень, затем прекратились, и неудивительно: когда сильно похолодало и начало рано темнеть, поля возле Харлесдена утратили свою привлекательность. В течение всей зимы никто не видел миссис Блэк, на вопросы пациентов доктор Блэк неизменно отвечал, что «она плохо себя чувствует, однако к весне, несомненно, поправится». Но наступила весна, за ней лето, а миссис Блэк так и не появилась; люди потихоньку начали сплетничать, и все более странные вещи можно было услышать во время «вечерних чаепитий», которые, как вы, наверное, знаете, являются единственным развлечением в такого рода пригородах. Все чаще доктор Блэк стал замечать на себе косые взгляды, а его и так не слишком обширная практика почти свелась к нулю. Вскоре соседи пришли к выводу, что доктор каким-то образом избавился от своей жены, что миссис Блэк мертва. Но это оказалось не так; в июне жители окрестных домов вновь смогли увидеть миссис Блэк. Было воскресенье, один из редких солнечных дней, какими порой балует нас английский климат; лондонцы устремились в поля – на север, на юг, на запад и на восток – вдыхать ароматы цветущего боярышника и наслаждаться красотой диких роз, образующих живые изгороди. Я тоже спозаранку отправился в путь и после долгой прогулки собирался уже вернуться домой, но каким-то образом забрел в этот самый Харлесден. Точности ради должен заметить, что я выпил стакан пива в довольно преуспевающем заведении под названием «Генерал Гордон» и какое-то время бесцельно бродил неподалеку, пока не увидел удивительно соблазнительный пролом в живой изгороди. Я решил обследовать открывшиеся моему взору луга. Мягкая трава необычайно приятна для ног после жуткого пригородного гравия, и я просто блаженно ходил по лугу, но затем нашел скамейку и решил посидеть и выкурить трубку. Я достал кисет и глянул в сторону домов – и тут, Чарлз, у меня перехватило горло и зубы начали выбивать дробь, я так сильно согнул трость, которую привык брать с собой на прогулки, что она переломилась надвое. Казалось, мощный электрический заряд пронзил мой позвоночник, и какое-то время – по-видимому, короткое, хотя мне представлялось, что прошла целая вечность, – я пытался понять, что же произошло. Наконец я осознал, отчего содрогнулось мое сердце и кости съежились, словно в предсмертной агонии. Подняв глаза, я уперся взглядом в последний по этой улице Харлесдена дом, в верхнем окне которого на краткий миг показалось лицо. Лицо женщины – но в нем не было ничего человеческого. Все мы, Солсбери, не раз слышали в церкви – в нашей трезвомыслящей Англиканской церкви – о неутолимой страсти и неугасимом огне, но, думаю, мало кто из нас понимает, что на самом деле означают эти слова. Надеюсь, тебе никогда не придется пережить того, что довелось мне, когда я увидел в окне это лицо; представь: надо мной – летнее синее небо, теплый ветерок овевает меня свежим дуновением, и вдруг… Я понял, что случайно проник взглядом в иной мир, заглянул в окно заурядного современного домика – и увидел разверстую пасть преисподней. Первый шок прошел, но еще раза два мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок – ледяной пот струился по моему лицу, и я с трудом ловил ртом воздух, как если бы тонул. Наконец мне удалось встать и подойти к дому: у парадной двери красовалась медная табличка – «Доктор Блэк». Было ли то Провидение или просто мое везение, но как раз в этот момент дверь отворилась и по ступенькам крыльца спустился какой-то человек – я не сомневался, что это и есть доктор Блэк собственной персоной. Типичный лондонец: длинный, тощий, бледный, с поблекшими черными усиками. Проходя мимо меня, доктор бросил в мою сторону лишь тот рассеянный взгляд, которым обычно обмениваются случайные прохожие, но я почувствовал, что с этим человеком сталкиваться опасно. Как ты понимаешь, я отправился восвояси весьма озадаченный и потрясенный увиденным… Позже я еще раз посетил заведение под названием «Генерал Гордон» и постарался собрать все местные сплетни о докторе Блэке и его жене. Я не распространялся о том, что видел в окне женское лицо, но мне рассказали о прекрасных золотых волосах миссис Блэк, неизменно вызывавших всеобщий восторг, и я понял: то, что недавно привело меня в такой ужас, было ничем иным, как копной золотых волос, подобных сияющему ореолу вокруг лица сатира. Все это изрядно меня растревожило, и, вернувшись домой, я попытался уговорить себя, что все происшедшее – обман зрения, но, увы, – без толку. Я знал совершенно точно: все, о чем я тебе только что рассказал, мне не пригрезилось, я действительно видел это, видел лицо миссис Блэк. И потом – все эти местные сплетни, подозрения в убийстве; хоть я и знал, что они неверны, но меня не покидала твердая уверенность, что в ярко-красном доме на углу Девон-роуд происходит что-то ужасное: как же из этих двух несовпадающих предпосылок выстроить сколько-нибудь разумную теорию? Так я оказался причастным к миру тайны, я ломал себе голову над этой загадкой, посвящал все свободные минуты попыткам собрать воедино нити своих размышлений, но мне так и не удалось хоть на шаг приблизиться к какому-нибудь логичному решению, и, пока утекали летние дни, эта загадка все больше покрывалась туманом, превращалась в какой-то расплывчатый и смутный ужас, словно ночной кошмар, приснившийся месяц назад. И вскоре эта история померкла бы где-то в глубинах моего сознания – вовсе забыть ее я бы не смог, потому что такое не забывается, – но однажды утром, просматривая газеты, я заметил небольшую колонку, набранную мелким шрифтом. Заголовок, который привлек мое внимание, гласил: «Харлесденское дело», и я сразу понял, о чем сейчас прочту. Миссис Блэк мертва. Доктор Блэк вызвал другого врача, чтобы засвидетельствовать смерть жены, но тот что-то заподозрил, в результате чего началось расследование и было произведено вскрытие. И что же обнаружили? Вот это-то и озадачило меня: должен признаться, такого я вовсе не мог ожидать. Оба врача, которые производили вскрытие, пришли к выводу, что никаких следов преступления нет, даже с помощью самых изощренных тестов и всевозможных новейших реактивов не удалось обнаружить ни малейшего присутствия яда. По мнению патологоанатомов, смерть была вызвана странной и очень любопытной, с научной точки зрения, формой воспаления мозга. Ткани мозга и молекулы серого вещества претерпели целый ряд самых необычных изменений; младший из врачей, производивших вскрытие, считавшийся специалистом по заболеваниям мозга, объявляя свое заключение, произнес несколько фраз, которые уже тогда поразили меня, хотя я еще не мог осознать их подлинного смысла. Он сказал: «В самом начале нашего исследования я был крайне удивлен, обнаружив симптомы и явления, совершенно мне неизвестные, несмотря на мой довольно большой опыт в этой области. Сейчас нет нужды подробно их описывать, замечу лишь одно: в процессе исследования мне было трудно заставить себя поверить в то, что передо мной мозг человека». Это необычное заявление вызвало некоторое замешательство, и следователь спросил врача, не означают ли его слова, что исследуемый мозг напоминал мозг животного. «Нет, – возразил доктор, – здесь другое. Некоторые признаки действительно напоминали мозг животного, но другие – и это кажется мне гораздо более странным – выявляли нервную организацию совершенно иного типа, чуждую как человеку, так и животным». Все это звучало довольно странно, тем не менее суд без колебаний вынес вердикт, подтверждающий, что смерть носила естественный характер, публика потеряла интерес к происходящему, и дело было закрыто. Но когда я прочел отчет этого врача, мне захотелось узнать о «Харлесденском деле» как можно больше, и я решил начать то, что представлялось мне увлекательным расследованием. Пришлось преодолеть немало препятствий, но в результате удалось отчасти добиться успеха, однако… Почему-то за разговором, дорогой Чарлз, всегда забываешь о времени. Знаешь ли ты, что мы просидели здесь уже около четырех часов? Официанты явно косятся на нас. Давай попросим счет и уйдем отсюда.

В молчании они вышли из ресторана и некоторое время стояли под порывами холодного ветра, созерцая суету Ковентри-стрит, прислушиваясь к звонкам кэбов и воплям разносчиков газет, различая иногда за этим шумом далекий, глухой, неумолчный рокот Лондона.

– Не правда ли, удивительная история? – наконец нарушил молчание Дайсон. – Что ты об этом думаешь?

– Друг мой, я же еще не слышал конца твоей истории, так что лучше мне пока воздержаться от каких бы то ни было суждений. Когда же ты собираешься завершить свой рассказ?

– Приходи ко мне как-нибудь вечером – скажем, в четверг. Вот мой адрес. Доброй ночи; мне надо в Стрэнд.

Дайсон остановил проезжавший мимо кэб, а Солсбери повернул на север и отправился домой пешком.

2

Уже по тем немногим репликам, которые мистер Солсбери соизволил произнести в течение вечера, можно понять, что сей молодой джентльмен отличался непоколебимым здравомыслием, пасующим перед лицом таинственного и необъяснимого, и врожденным неприятием парадоксов. За обедом Солсбери почти все время молчал, тогда как на него обрушился поток неправдоподобных и странных событий, собранных и изложенных человеком, только что исчезнувшим в недрах Сохо, человеком, вся жизнь которого как раз и состояла из всевозможных тайн и лихо закрученных сюжетов; и теперь, когда Чарлз Солсбери пересекал Шефтсбери-авеню, направляясь к скромному кварталу по соседству с Оксфорд-стрит, он ощутил сильную усталость, несмотря на то что все уже осталось позади. По дороге он размышлял о будущем Дайсона, не имеющего надежных родственников, возложившего все свои упования на литературу: что ждет этого талантливого и утонченного человека – пара фанерных щитов с рекламой сандвичей на груди и спине или флажок стрелочника? Поглощенный этими мыслями, Солсбери в то же время восхищался своеобразным талантом Дайсона, сумевшего превратить лицо больной женщины и банальное воспаление мозга в набросок романа, и, пробираясь по тускло освещенным улицам, он почти не замечал ни резких порывов ветра, со злобным завыванием караулившего его за каждым поворотом и взметавшего над тротуаром мелкий мусор, ни черных туч, собравшихся вокруг изжелта-бледной луны. Даже первые капли зарождавшегося дождя, упавшие ему на лицо, не отвлекли его от размышлений, и только когда разразился настоящий ливень и ветер яростно погнал вниз по улице потоки воды, Солсбери стал осматриваться в поисках какого-нибудь укрытия. Дождь, усиленный ветром, обрушился на город словно ураган, со свистом разрывая воздух и разбиваясь о камни мостовой, потоки воды переполнили канавы и начали собираться в огромные лужи вокруг засоренных водостоков. Несколько зазевавшихся прохожих, которые, по всей видимости, просто прогуливались по улице, нежели шли куда-то конкретно, разбежались, словно перепуганные кролики, и попрятались, и сколько Солсбери ни свистел, в надежде остановить кэб, ни один из них так и не явился на выручку. Солсбери огляделся, пытаясь определить, далеко ли он находится от своего надежного пристанища на Оксфорд-стрит, но увидел, что, размышляя, отклонился от привычного пути и попал в совершенно незнакомую глухую местность, где, кажется, не имелось даже кабачка, в котором за умеренную плату в два пенни можно было бы найти прибежище. Редкие фонари на улице располагались далеко друг от друга, слабый свет керосиновых ламп с трудом пробивался сквозь закопченные стекла, и в этом дрожащем и мерцающем свете старые мрачные дома по обеим сторонам улицы показались Солсбери пустыми и призрачными. Он торопливо пошел прочь, прижимаясь к стенам домов в надежде хоть немного защититься от дождя и машинально читая почти стертые временем, потускневшие имена на медных дверных табличках под бесчисленными звонками и дверными молотками; иногда фасад того или иного дома украшало пышно отделанное крыльцо с резным навесом, почерневшим за полстолетия. Ливень становился все яростнее, Солсбери уже насквозь промок и безнадежно загубил свою новую шляпу, а до Оксфорд-стрит было по-прежнему далеко, поэтому он испытал чувство глубочайшего облегчения, заметив впереди темный свод арки, сулившей ему убежище если не от ветра, то хотя бы от дождя. Солсбери нашел сухой уголок и огляделся: он попал в узкий проход, над его головой возвышался дом, позади открывалась дорожка в неизвестное. Какое-то время он постоял там, тщетно пытаясь хоть чуть-чуть отжать одежду и прислушиваясь, не проезжает ли мимо кэб, как вдруг его внимание привлек непонятный шум, доносившийся сзади, – шум явно приближался, становясь все громче и отчетливей. Вскоре Солсбери уже мог различить пронзительный и хриплый женский голос, выкрикивавший угрозы с такой силой, что даже камни откликались эхом, повторяя интонации голоса; время от времени что-то в ответ бурчал мужчина, не то возражая, не то успокаивая. Не будучи романтиком, Солсбери тем не менее любил наблюдать уличные сцены и особенно пьяные ссоры, поэтому сейчас он приготовился слушать с рассеянным вниманием завсегдатая оперы. К его разочарованию, ссора быстро прекратилась, и теперь Солсбери различал только нервные шаги женщины и неуверенную походку мужчины – незнакомцы по-прежнему приближались к нему. Скрытый тенью стены, он наблюдал за ними: мужчина, несомненно, был пьян и прилагал массу усилий, чтобы избежать постоянных столкновений со стенами, что придавало ему сходство с парусником, плывущим против ветра. Женщина неподвижно глядела прямо перед собой, слезы струились по ее щекам – и вдруг, как раз когда эти двое проходили мимо Солсбери, угасшее было пламя ссоры вспыхнуло вновь, и женщина, обернувшись к своему спутнику, разразилась потоком проклятий и брани.

– Подлец, низкий трус, подонок, – вопила она, выплеснув перед этим все непристойные ругательства, – ты что, думаешь, я так и буду вкалывать на тебя всю жизнь, точно рабыня, пока ты таскаешься за этой девкой с Грин-стрит и пропиваешь каждый пенни, который у тебя появляется?! Ошибаешься, Сэм, – можешь не сомневаться, больше я терпеть не собираюсь. Черт бы тебя побрал, грязный вор, я порываю с тобой – с тобой и с твоим хозяином, так и передай ему, и можете сколько хотите заниматься своими делишками, надеюсь, они доведут вас до беды.

Женщина рванула лиф своего платья, извлекла нечто, похожее на листок бумаги, смяла его и отбросила в сторону. Бумажный комочек упал у ног Солсбери. Женщина выбежала на улицу и скрылась в темноте, мужчина, качаясь из стороны в сторону, последовал за своей спутницей, что-то неразборчиво и смущенно бормоча. Солсбери еще какое-то время наблюдал за ним: мужчина медленно шел по тротуару, то и дело останавливаясь, раскачиваясь в нерешительности, и наконец, словно выбрав новое направление, отваживался сделать еще несколько шагов. Небо прояснилось, только редкие облака кружили теперь вокруг луны. Ее ясный белый свет периодически мерк, поглощенный проплывавшими облаками, но затем прорывался вновь, и как раз в ту минуту, когда прозрачные белые лучи заглянули в узкий проход, Солсбери, обернувшись, заметил скомканную бумажку, выброшенную разгневанной женщиной. Крайне заинтригованный, он подобрал бумажный комочек, спрятал его в карман и вновь отправился в путь.

3

Чарлз Солсбери был человеком привычки. Когда он пришел домой, до костей промокший, в прилипшей к телу сырой одежде, в шляпе, загубленной отвратительными влажными пятнами, единственной его мыслью было опасение по поводу собственного здоровья, о котором он всегда прилежно заботился. Поэтому, сняв мокрую одежду и облачившись в теплый халат, он первым делом подогрел себе джин с водой; Солсбери считал это целебное питье потогонным средством и готовил его на спиртовке – одном из немногих предметов роскоши, которые позволяют себе современные отшельники. Раскуривая между делом трубочку, он благополучно привел в порядок свои смятенные мысли и чувства и, выпив горячего джина, улегся в постель, с облегчением забыв о недавнем приключении в темном проулке и о безумных фантазиях Дайсона, ставших весьма своеобразной приправой к обеду. Солсбери сохранял блаженную пустоту в мыслях и за завтраком на следующее утро, ибо приучил себя за едой ни о чем не думать, но, когда тарелка и чашка опустели и он принялся было раскуривать первую утреннюю трубку, как-то само собой всплыло в памяти воспоминание о подобранном накануне клочке бумаги, – Солсбери стал лихорадочно рыться в карманах все еще сырого пальто. Он не помнил, в какой из карманов засунул бумажку, и, пока обшаривал один карман за другим, его томило предчувствие, что записка так и не найдется, хотя даже ради спасения своей жизни он не смог бы объяснить, зачем ему так уж понадобился этот пустячный обрывок. И все же, нащупав во внутреннем кармане скомканный бумажный шарик, Солсбери вздохнул с облегчением, осторожно извлек его и положил на маленький столик возле своего кресла так бережно, словно то была редкая драгоценность. Несколько минут он сидел неподвижно, попыхивая трубкой и глядя на свою находку: странное желание швырнуть эту бумажку в огонь и забыть о ней боролось с не менее странным желанием узнать, почему же озлобленная женщина с такой яростью скомкала и отбросила ее. Как и следовало ожидать, победило любопытство, и все же, когда Солсбери в конце концов развернул бумажный комочек, он сделал это почти против воли. На клочке самого обычного грязного листка, вырванного из дешевого блокнота, темнело несколько строк, написанных неровным, каким-то судорожным почерком. Наклонившись, Солсбери впился глазами в этот текст, затаил дыхание – и вдруг откинулся на спинку кресла, уставился в пустоту перед собой и разразился таким громким, раскатистым и долгим хохотом, что этажом ниже проснулся хозяйский ребенок, который откликнулся на этот взрыв веселья испуганным плачем. Но Солсбери продолжал хохотать, время от времени вновь поднося к глазам текст, казавшийся ему бредом сумасшедшего:

«К. отправился в Париж навестить своих друзей», – гласила первая строчка. «Трэверс Хэндл С. «Раз – везде трава у нас, два – девчонка первый класс, три – на клен ты посмотри»».

Скомкав бумажку, точно так же, как сделала это разъяренная женщина, Солсбери собирался уже бросить ее в огонь. Но, передумав, он щелчком отправил записку в ящик стола и снова расхохотался. Вся эта бессмыслица раздражала его, ему было обидно так обмануться в своих ожиданиях, подобно человеку, который купился на кричащий газетный заголовок в колонке срочных новостей и не нашел там ничего, кроме рекламы и заурядной информации. Солсбери подошел к окну и принялся созерцать неторопливую утреннюю жизнь своего квартала: неряшливые служанки в платьях из набивного ситца убирали перед входами в дома, мясник и торговец рыбой совершали привычный обход, владельцы мелких лавочек праздно стояли у дверей своих заведений, изнывая от безделья и отсутствия острых ощущений. Вдали улица растворялась в синей дымке, придававшей привычному виду из окна даже некоторую величественность, но само по себе все это зрелище угнетало и могло привлечь разве что усердного исследователя лондонской жизни, который нашел бы здесь нечто редкое и соответствующее своему прихотливому вкусу. Солсбери с отвращением отвернулся и уселся в мягкое кресло, обтянутое веселенькой ярко-зеленой материей с желтым позументом, – это кресло было предметом гордости хозяев дома и своеобразной приманкой для жильцов. Солсбери предавался в нем излюбленному утреннему занятию – чтению романа, в котором переплетались темы любви и спорта; язык и смысл этой книги предполагали тесное сотрудничество конюха и воспитанницы привилегированного пансиона. В обычный день роман завладел бы его вниманием вплоть до ланча, но этим утром Солсбери то нервно вскакивал с кресла, то вновь усаживался в него, брался за книгу и тут же откладывал ее; наконец, обозлившись на самого себя, он тихо выругался. Дурацкий стишок, который был в записке, подобранной им под темным сводом арки, прочно «застрял в голове», и все попытки Солсбери отвлечься не помогали ему избавиться от бесконечно повторяющегося внутреннего бормотания: «Раз – везде трава у нас, два – девчонка первый класс, три – на клен ты посмотри».

Это стало настоящей пыткой, совсем как какая-нибудь нелепая песенка из репертуара мюзик-холла, которую повторяют и распевают днем и ночью во всех домах и которую даже уличные мальчишки рассматривают как источник неиссякаемого веселья на ближайшие шесть месяцев. Солсбери вышел на улицу и попытался ускользнуть от невидимого врага, смешавшись с толпой, растворившись в грохоте и суете большого города, но вскоре заметил, что против воли он замедляет шаги, сворачивает в сторону от уличного шума, по-прежнему тщетно ломая голову над смыслом очевидной бессмыслицы. Когда наступил четверг, Солсбери почувствовал облегчение, вспомнив, что обещал навестить в этот день Дайсона, – даже пустая болтовня литератора-самозванца казалась ему желанным развлечением в сравнении с непрестанно изводящей головоломкой, от которой не было спасения. Жилище Дайсона располагалось на самой тихой из улочек, спускающихся от Стрэнда к реке, и когда Солсбери поднялся по узкой лестнице и вошел в комнату своего приятеля, он понял, что покойный дядюшка Дайсона и впрямь проявил щедрость. Пол, устланный ковром, горел и переливался всеми красками Востока – это был, как напыщенно объявил Дайсон, «сон о заходе Солнца»; свет фонарей и полусумрак лондонских улиц не проникали сквозь занавески ручной работы, в которых проблескивали нити золота. Полки буфета из мореного дуба украшал старый фарфоровый сервиз – по всей видимости французский, черно-белые гравюры на рисовой бумаге были куплены явно не в общедоступном магазине на Бонд-стрит. Солсбери сел в кресло у камина и вдохнул смешанный аромат благовоний и табака, втихомолку дивясь всей этой роскоши, так непохожей на зеленые занавески, олеографии и зеркало в позолоченной раме, украшавшие его собственную комнату.

– Хорошо, что ты пришел, – сказал Дайсон, – уютная комнатушка, не правда ли? Ты неважно выглядишь, Чарлз. Что-нибудь случилось?

– Нет, но последние несколько дней изрядно вымотали меня. Дело в том, что со мной произошло… э… нечто вроде приключения, да, пожалуй, можно так сказать, сразу после нашей встречи, и это приключение оказалось весьма изматывающим. Самое обидное, что все это абсолютная чушь, как-нибудь потом расскажу. Ты ведь собирался окончить ту странную историю, которую начал тогда в ресторане.

– Совершенно верно. Но ты, Чарлз, неисправим. Ты раб того, что именуешь «реальной действительностью». В глубине души ты по-прежнему приписываешь странность этой истории моей выдумке и надеешься, что на самом деле все окажется еще проще, чем в рапорте полицейского. Ну что ж, раз уж я начал, придется продолжать. Но сначала давай выпьем, и ты можешь раскурить свою трубку.

Дайсон подошел к дубовому буфету, извлек из его недр бутылку и две позолоченные рюмки.

– Это бенедиктин, – объявил он. – Я полагаю, ты не откажешься?

Солсбери не отказался, и несколько минут оба в молчании смаковали вино – затем закурили, и Дайсон приступил к рассказу.

– Погоди-ка, – начал он, – мы, кажется, остановились на расследовании? Или нет, с этим мы уже покончили. Ага, вспомнил. Я говорил тебе, что, в общем и целом, мне удалось добиться успеха в моем частном расследовании или исследовании – как тебе больше нравится. Я на этом остановился, не так ли?

– Именно так. Точнее говоря, последнее слово, которое ты произнес по поводу своего расследования, было «однако».

– Верно. Вчера я еще раз все обдумал и пришел к выводу, что это было весьма серьезное «однако». Вынужден признать: то, что мне удалось обнаружить, в сущности, ничтожно. Я так же далек от сути этого происшествия, как и прежде. Но я могу рассказать тебе то, что мне известно. Если ты помнишь, слова одного из врачей, дававших показания в суде, сильно заинтересовали меня, и я решил прежде всего попытаться узнать от самого врача что-нибудь более определенное и вразумительное. Так или иначе, мне удалось связаться с ним, и он назначил время, когда я мог зайти к нему поговорить. Доктор оказался очень приятным, открытым человеком, еще молодым и совсем не таким занудой, как большинство ученых врачей; наша встреча началась с того, что он предложил мне сигары и виски. Я не хотел долго ходить вокруг да около, поэтому сразу объяснил ему, что меня поразило его медицинское заключение по Харлесденскому делу, и протянул ему газетный репортаж об этом судебном процессе – интересовавшие меня фразы были подчеркнуты. Доктор мельком взглянул на статью, потом как-то странно посмотрел на меня. «Значит, вам все это показалось необычным? – переспросил он. – Должен вам сказать, что все Харлесденское дело весьма необычно. В некоторых отношениях оно – не побоюсь этого слова – даже уникально». – «Совершенно с вами согласен, – отозвался я, – именно поэтому оно так заинтересовало меня, и мне хотелось бы узнать о нем как можно больше. Я полагаю, если кто и сможет дать мне какую-нибудь информацию, то только вы. Что вы сами обо всем этом думаете?»

Столь прямой вопрос застал моего собеседника врасплох, и доктор на миг растерялся.

«Вот что, – сказал он наконец. – Поскольку вы интересуетесь этой историей только из любопытства, я, пожалуй, могу говорить с вами откровенно. Итак, мистер… э… Дайсон, мое мнение, раз уж вы хотите его знать, заключается в следующем: я уверен, что мистер Блэк убил свою жену».

«Но как же вердикт? – воскликнул я. – Ведь присяжные вынесли свой вердикт на основании ваших показаний».

«Совершенно верно, они вынесли вердикт на основании моих показаний и показаний моего коллеги и, по-моему, поступили вполне разумно. Честно говоря, я не представляю, что еще они могли бы сделать. Тем не менее я остаюсь при своей точке зрения и не боюсь признаться вам в этом. Меня не удивляет поступок Блэка – а я твердо уверен, что доктор убил жену. Полагаю, он имел на это право».

«Право! Какое же у него могло быть право?!» – воскликнул я. Сам понимаешь, такое высказывание порядком меня удивило. Тут мой собеседник развернул свое кресло и пристально посмотрел на меня, прежде чем ответить.

«Как я понял, вы не имеете отношения к науке? Стало быть, детали вам ни к чему. Я лично всегда возражал против попыток объединить психологию с физиологией. От этого союза страдают обе науки. Я, как специалист, лучше других представляю себе непреодолимую бездну, безграничную пропасть, отделяющую сознание от материи. Нам известно, что любое изменение в сознании сопровождается перестройкой молекул серого вещества – и все. Какова связь между этими явлениями, почему они происходят одновременно – мы не знаем, и большинство авторитетов в медицине полагают, что нам и не суждено это узнать. И тем не менее вопреки общепринятой теории, анатомируя мозг миссис Блэк, я не сомневался, что передо мной не мозг умершей женщины – этот мозг вообще не принадлежал человеческому существу. Я видел ее лицо – плоское, лишенное выражения. Эта женщина была красива, но, честно говоря, даже за тысячу гиней я не решился бы взглянуть в лицо миссис Блэк, когда она была жива, – да что там, даже за вдвое большую сумму».

«Уважаемый сэр, – перебил я его, – вы чрезвычайно заинтриговали меня, сказав, что этот мозг не принадлежал человеку. Что же тогда это было?»

«Мозг дьявола, – произнес он совершенно спокойно, и ни один мускул не дрогнул на его лице. – Мозг дьявола, и я уверен, что Блэк нашел какой-то способ покончить с ним. Я не могу винить доктора за содеянное. Чем бы ни была миссис Блэк, ей не следовало оставаться в этом мире. Вы хотите знать что-нибудь еще? Нет? Тогда всего доброго».

– Довольно странное суждение из уст ученого, не правда ли? Когда мой собеседник признался, что ни за тысячу гиней, ни за две тысячи он не решился бы взглянуть в лицо этой женщины при ее жизни, я вспомнил то лицо, которое довелось увидеть мне, но промолчал. Я вновь отправился в Харлесден и принялся бродить по магазинам и лавочкам, делая всевозможные мелкие покупки и прислушиваясь к разговорам, в надежде разузнать какие-нибудь свежие сплетни относительно семьи Блэк, но выяснить удалось очень мало. Один из торговцев, с которыми я говорил, сказал, что хорошо знал умершую, она покупала у него бакалейные товары в количествах, необходимых для ее небольшого хозяйства, – служанки у супругов Блэк не было, лишь изредка приходила женщина помочь с уборкой, и та последний раз видела миссис Блэк за несколько месяцев до ее смерти. По словам этого человека, миссис Блэк была «дамой весьма приятной», доброй, внимательной, и все знавшие эту пару полагали, что мистер и миссис Блэк глубоко и взаимно любят друг друга. Тем не менее, даже не учитывая откровений врача, я знал еще и то, что видел сам. Снова все обдумав и попытавшись сопоставить имевшиеся факты, я понял, что единственный человек, который может мне что-то объяснить, – это сам доктор Блэк, и я решил найти его. Конечно, в Харлесдене искать не имело смысла – Блэк покинул эти места сразу после похорон. Всю обстановку дома он распродал и в один прекрасный день с маленьким чемоданчиком в руках отбыл на поезде в неизвестном направлении. Оставалось надеяться только на случай; благодаря такому случаю я в конце концов и наткнулся на доктора Блэка. Однажды безо всякой цели я прогуливался по Грей-Инн-роуд, как обычно, поглядывая по сторонам; приходилось все время придерживать шляпу, потому что был один из пронзительных мартовских дней и даже верхушки старых деревьев раскачивались и содрогались. Я поднимался со стороны Холборна и почти дошел до Теобальд-роуд, когда заметил впереди человека, опиравшегося на трость и выглядевшего ослабевшим после долгой болезни. Что-то в его облике возбудило мое любопытство, и, сам не зная зачем, я ускорил шаги, рассчитывая нагнать незнакомца, но тут внезапный порыв ветра сорвал с него шляпу, и она покатилась по мостовой к моим ногам. Конечно, я подхватил ее и, прежде чем вернуть владельцу, окинул взглядом. Эта шляпа сама по себе могла рассказать целую историю: когда-то ее сделали на заказ в мастерской на Пиккадилли – на подкладке стояло имя мастера, но теперь даже нищий, найди он эту шляпу в сточной канаве, не польстился бы на нее. Вручая шляпу владельцу, я поднял на него глаза – передо мной стоял доктор Блэк из Харлесдена. Странное совпадение, не правда ли? Но боже, Чарлз, как он переменился! Когда я впервые встретил Блэка на крыльце его дома в Харлесдене, у доктора была отличная осанка, он шагал уверенно и прямо, как человек в самом расцвете сил. А теперь передо мной стояло какое-то съежившееся и жалкое существо, слабое, скорчившееся, со впалыми щеками, поседевшими волосами, ноги дрожали и подгибались, а больные и глубоко несчастные глаза выражали отчаяние. Он поблагодарил меня за спасение шляпы, сказав: «Мне бы, наверное, не удалось ее поймать. В последнее время я разучился бегать. Ветреный день, не правда ли, сэр?» И доктор Блэк повернулся, собираясь продолжить свой путь, но мало-помалу мне удалось втянуть его в разговор, и мы вместе отправились в восточную часть города. Кажется, доктор был бы не прочь избавиться от меня, но я не собирался выпускать его из рук, и в конце концов он привел меня к убогому дому на не менее убогой улице. Это был самый мерзкий и заброшенный из лондонских кварталов, какой мне только доводилось видеть на моем веку; дома, по-видимому, имели безобразный вид даже тогда, когда их только построили, теперь же они набрались сырости, пропитались запахом распада и, казалось, готовы были в любую минуту завалиться набок или рассыпаться на куски. «Здесь я живу, – сказал доктор Блэк, указывая на крытый черепицей дом. – Не с этой стороны – сзади. Мне здесь очень спокойно. Сейчас я не могу пригласить вас, но как-нибудь в другой раз, если вы захотите…» Я поймал доктора на слове и заявил, что буду очень рад его навестить. Он странно взглянул на меня, не понимая, с какой стати я – или вообще кто-нибудь – должен им интересоваться, и я ушел, оставив его неловко возиться с ключами. Думаю, ты оценишь мое искусство, если я скажу, что прошло всего несколько недель, а мы уже были закадычными друзьями. Никогда не забуду, как я впервые вошел в комнату Блэка, и искренне надеюсь, что мне больше не придется увидеть такого запустения, такой жалкой нищенской берлоги. Отсыревшие обои, с которых давно стерся не только рисунок, но даже следы этого рисунка, пропитанные зловещими испарениями здешних мест, отстали от стены и свисали тяжелыми складками. Только в одном месте комнаты можно было распрямиться в полный рост, а вид шаткой и грязной кровати, запах разложения, притаившийся в этой комнате, едва не заставили меня бежать без оглядки. Когда я вошел, доктор Блэк, жевавший в тот момент кусок хлеба, заметно удивился, что я выполнил свое обещание навестить его, но встретил меня любезно и, перебравшись на кровать, уступил мне единственный стул. После этого визита я стал часто бывать у Блэка, мы вели долгие беседы, но доктор ни разу не упомянул ни о Харлесдене, ни о своей покойной жене. Видимо, он полагал, что мне ничего не известно об этой истории или же, если я и слышал о ней, мне и в голову не придет, что всеми уважаемый врач из Харлесдена и нищий отшельник на задворках Лондона – одно и то же лицо. Странный это был человек, и нередко, когда мы сидели в его комнатушке, разговаривали, курили, я пытался понять, в здравом ли он рассудке: самые безумные фантазии Парацельса или розенкрейцеров показались бы банальной научной теорией по сравнению с теми идеями, которые он совершенно спокойно и трезво излагал в своей мрачной пещере. Однажды я осмелился сделать ему замечание, сказав, что кое-что в его теориях противоречит и положениям науки, и всем известным фактам. «Нет, – возразил он, – это противоречит не всем фактам, ведь я располагаю еще и данными своего опыта. Меня не интересуют неподтвержденные гипотезы, то, что я говорю, подкреплено доказательствами, и я дорого заплатил за эти доказательства. Есть некая область знания, которой вы никогда не коснетесь, мудрые люди бегут от нее как от чумы, боясь даже приближаться, но я проник туда. Если бы вы знали, если б вы хоть на миг могли вообразить это скрытое поле деятельности и то, что один или два человека осмелились совершить в нашем тихом мире, ваша душа содрогнулась бы от ужаса. То, что вы слышали от меня, – лишь шелуха, оболочка подлинного знания, знания, означающего смерть, и оно страшнее смерти для тех, кто им овладел. Люди любят рассуждать о странных вещах, происходящих в мире, но они и понятия не имеют о том ужасе, который таится среди них, который всегда неотступно следует за ними». Этот человек обладал притягательной силой, меня тянуло к нему, и я был очень огорчен, когда мне пришлось по делам месяца на два покинуть Лондон: мне уже не хватало наших странных бесед. Через несколько дней после возвращения я отправился навестить доктора, но на два моих обычных звонка не последовало никакого ответа. Я позвонил еще раз и еще и уже собирался уходить, когда дверь наконец отворилась и какая-то неряшливо одетая женщина спросила, что мне тут понадобилось. Судя по ее взгляду, она приняла меня за полицейского в штатском, интересующегося кем-нибудь из ее жильцов, но когда я спросил, дома ли мистер Блэк, выражение ее лица изменилось. «Нет тут никакого мистера Блэка, – сказала она. – Он помер. Уже шесть недель, как помер. Я всегда считала, что у этого человека не все в порядке с головой – или у него какие-то неприятности. Он каждое утро отправлялся на прогулку с десяти до часу, а тут как-то утром в понедельник пришел с прогулки, поднялся в свою комнату, запер за собой дверь, и вдруг, как раз когда мы сели обедать, раздался такой вопль – я думала, что потеряю сознание. А потом мы слышим, он топает ногами и бежит вниз по лестнице, причем орет и ругается так, что стыдно слушать: будто у него украли что-то такое ценное, аж миллион стоит. Ну и свалился прямо у самой лестницы – мы решили, что он помер. Отнесли его в комнату и уложили в постель, я села рядом, а мой муж побежал за доктором. Смотрю, окно и вправду распахнуто и на полу валяется такая маленькая шкатулочка – он всегда ее пуще всего берег, – и она открыта, а в ней ничего нет; только в окно никто не мог забраться – высоко оно, и то, что он вопил, будто у него ценность какую украли, это же чушь, какие у него могли быть ценности, он и за комнату, бывало, месяцами не платил, муж-то мой сколько уж раз грозился выставить его на улицу, потому как, говорит, мы ничем не хуже других людей и тоже должны зарабатывать себе на жизнь, а только я никак не соглашалась выгнать постояльца – хоть и странный он человек, но, похоже, знавал и лучшие времена. Потом пришел доктор, посмотрел на него и сказал, что тут уже ничем не поможешь; той же ночью жилец наш и помер, я как раз при нем сидела; и сказать вам по правде, мы из-за него еще и убытки понесли – ведь всего-то и осталось что самая малость одежды, да и за ту удалось выручить сущие гроши, когда ее продали». Я дал доброй женщине полсоверена за беспокойство и пошел домой, размышляя о судьбе доктора Блэка, об эпитафии, которой наградила хозяйка своего странного постояльца, и о его непонятных криках об ограблении. Честно говоря, я думаю, что бедняге не приходилось опасаться воров, скорее всего, он действительно был безумен и умер от приступа своей мании во время обострения болезни. Его квартирная хозяйка поведала мне, что, когда она пару раз заходила в комнату мистера Блэка (конечно же, чтобы потребовать с несчастного квартирную плату), он заставлял ее с минуту ждать у двери, и, ворвавшись в комнату, она всегда заставала его с маленькой шкатулкой в руках – он прятал ее где-то в углу у окна; должно быть, доктора преследовала навязчивая идея, будто он стал обладателем какого-то сокровища, и посреди окружавшей его нищеты воображал себя богачом. Итак, моя история окончена; как ты видишь, хотя мне и удалось разыскать Блэка, я так ничего и не узнал ни о его жене, ни о ее загадочной смерти. Это и есть Харлесденское дело, Солсбери, и, сдается мне, оно интересует меня все сильнее именно потому, что нет никакой возможности проникнуть в эту тайну. Ну, и каково твое мнение?

– Честно говоря, Дайсон, я думаю, что ореол таинственности вокруг этой истории – плод твоего воображения. Я согласен с заключением врача: Блэк убил жену в момент обострения своего помешательства.

– То есть как? Выходит, ты согласен и с тем, что эта женщина в самом деле была чем-то ужасным – настолько, что ее не следовало оставлять в живых? Ты помнишь слова врача о мозге дьявола?

– Ну конечно, только ведь он, без сомнения, говорил… э… в переносном смысле. Если ты посмотришь на это дело с такой точки зрения, все станет совершенно ясно.

– Ну-ну, может быть, ты и прав, хотя я в этом совсем не уверен. Ладно, не стоит спорить. Выпьешь еще бенедиктина? Вот и хорошо – и попробуй этот табак. Ты, кажется, говорил, что тебя что-то беспокоит, – что-то, случившееся с тобой в тот самый день, когда мы вместе обедали?

– Да, Дайсон, я действительно испытываю беспокойство, причем сильное беспокойство, но это такой пустяк – просто глупости, абсурд какой-то, даже стыдно рассказывать.

– Брось, выкладывай все как есть, абсурд это или нет.

Запинаясь и ежеминутно повторяя «как все это глупо», Солсбери изложил историю своих приключений, нехотя повторив бессмысленную фразу и еще более бессмысленный стишок, которые он обнаружил на смятом обрывке бумаги, и смолк, ожидая услышать рокочущий смех Дайсона.

– Ну не глупо ли, что я извожу себя такой чепухой? – спросил он, воспроизведя считалку «раз-два-три».

Дайсон в некотором замешательстве выслушал рассказ приятеля и на несколько минут погрузился в глубокое, сосредоточенно-молчаливое раздумье.

– Да, – сказал он наконец, – действительно, удивительное совпадение, что ты спрятался от дождя под аркой как раз в тот момент, когда эти двое там проходили. Но я бы не торопился объявлять текст записки бессмыслицей; звучит он, конечно, странно, но, возможно, для кого-то во всем этом есть смысл. Повтори-ка мне все еще раз, я запишу, и мы попробуем подобрать ключ к этому шифру, хотя не думаю, что у нас что-нибудь получится.

Превозмогая свое отвращение к тексту записки, Солсбери еще раз произнес чепуху, отравившую его покой, а Дайсон поспешно набросал загадочные слова на бумаге.

– Проверь, пожалуйста, – попросил Дайсон, протягивая Солсбери листок бумаги, – я ничего не перепутал? Кто знает, может быть, главное здесь – порядок слов. Все правильно?

– Идеальная копия. Боюсь только, что тебе ничего не удастся из этого извлечь. Поверь мне, чепуха – она и есть чепуха, бессмысленные каракули, не более того. Знаешь, мне, пожалуй, пора домой. Нет, пить я не буду: твой бенедиктин и так слишком крепок для меня. Спокойной ночи.

– Полагаю, тебе будет интересно узнать результат, если, конечно, мне посчастливится разобраться с твоей запиской?

– Вовсе нет: я бы предпочел ничего больше об этом не слышать. Можешь использовать свое открытие как угодно, если тебе это нужно.

– Хорошо, Чарлз. Всего доброго.

4

Много часов спустя, когда Солсбери давно уже вернулся в свою комнату с обтянутыми зеленым репсом креслами, Дайсон все еще сидел за столом, представлявшим собой настоящий шедевр японского мастера, и, обхватив голову руками, курил трубку за трубкой, вновь и вновь перебирая детали истории, рассказанной ему приятелем. Бессмыслица, раздражавшая и тревожившая Солсбери, Дайсону казалась загадочной и привлекательной; вновь и вновь он перечитывал записку и с особым вниманием – странный стишок в конце. Какой-то знак, символ, условное обозначение, а не шифр – вот чем это должно быть, и женщина, отбросившая скомканный листок бумаги, по-видимому, сама не имела понятия о смысле этой записки, женщина была не более чем посредником Сэма, которого проклинала, да и Сэм в свою очередь работал на кого-то другого, был чьим-то подручным – быть может, того загадочного человека, который фигурировал в записке под буквой «К.» и якобы отправился навестить своих французских друзей. Но что означает «Трэверс Хэндл С.»? Здесь явно крылся корень загадки, но даже виргинский табак не помогал Дайсону хоть немного ее прояснить. Дело казалось почти безнадежным, однако в отгадывании сложных загадок Дайсон считал себя великим стратегом, вроде Веллингтона[35], и в конце концов он отправился спать в полной уверенности, что рано или поздно обязательно нападет на след. Несколько следующих дней Дайсон посвятил своим литературным изысканиям или, иначе говоря, некоему мистическому действу, как считали даже самые близкие его друзья, понапрасну обшаривавшие привокзальные киоски в поисках великой книги, родившейся в результате многих часов бдения над письменным столом работы японского мастера в обществе трубки, набитой крепким табаком, и чашки черного чая. На этот раз Дайсон просидел взаперти четыре дня и наконец, с облегчением отложив ручку, вышел на улицу, чтобы расслабиться и вдохнуть свежего воздуха. Уже горели газовые фонари и продавцы газет громко рекламировали последний вечерний выпуск; Дайсон, остро нуждавшийся в тишине и покое, свернул с многозвучного Стрэнда и зашагал на северо-запад. Вскоре он забрел на тихую улочку, где гулко раздавались лишь его шаги, пересек широкое оживленное новое шоссе и, двигаясь на запад, через какое-то время заметил, что оказался в самых дебрях Сохо. Здесь его вновь поджидала пестрая суета жизни: прохожих соблазняли лучшими винами Италии и Франции по подозрительно низким ценам, огромными желтыми, отменного вкуса сырами, прозрачным оливковым маслом, невообразимым разнообразием раблезианских колбас, а в маленьком магазинчике по соседству была представлена вся печатная продукция Парижа. Посреди дороги бесстрашно толклись представители множества наций, поскольку коляски и кэбы не отваживались заезжать сюда, а из окон, притулившихся друг над другом, выглядывали местные жители, с любопытством глазеющие на бурную жизнь улицы. Дайсон медленно шел сквозь толпу, то и дело оказываясь в центре кипевшего на мостовой водоворота, прислушиваясь к необычному звучанию немецкой и французской речи, соседствующей с английской и итальянской, поглядывая на витрины магазинов, уставленные батареями винных бутылок, и уже почти прошел всю улицу до конца, когда его внимание привлек небольшой магазинчик на углу, разительно отличавшийся от всех прочих. Это была типичная лавочка кварталов бедняков, чисто английская лавочка. Здесь продавали табак и сладости, дешевые трубки из глины и вишневого дерева, учебники стоимостью в несколько пенни и подставки для перьев, которые могли поспорить своей древностью с комическими песенками; имелись здесь и газеты с душещипательными историями – романтическая чувственность занимала прочное место среди изобилия последних вечерних новостей. Развернутые листы газет раздувались ветром у входа в магазин, над дверью которого красовалась вывеска: Дайсон взглянул на имя и замер, охваченный внезапной дрожью; волна восторга и страха, настигающая человека в момент неожиданного открытия, на миг парализовала его, лишив способности двигаться. Надпись над дверью гласила: «Трэверс». Дайсон еще раз посмотрел на вывеску, перевел взгляд на стену и в углу, повыше фонаря, разглядел белые буквы на синем фоне: «Хэндл-стрит» – те же слова повторялись и ниже, уже выцветшими буквами. Дайсон с удовлетворением вздохнул, ни минуты не колеблясь, вошел в магазин и уставился прямо в глаза толстяка, сидевшего за прилавком. Тот поднялся, с некоторым удивлением встретив пристальный взгляд вошедшего, и произнес привычно-стереотипную фразу:

– Что вам угодно, сэр?

Дайсон наслаждался и самой ситуацией, и явным замешательством, написанным на лице продавца. Аккуратно прислонив свою трость к прилавку и наклонившись к толстяку поближе, он проговорил отчетливо и внушительно:

– Раз – везде трава у нас, два – девчонка первый класс, три – на клен ты посмотри.

Дайсон рассчитывал, что его слова произведут некоторый эффект, и не был разочарован. Обескураженный продавец замер, раскрыв рот, захлебнулся, словно вытащенная на берег рыба, и обессиленно привалился к прилавку. Когда через какое-то время он попытался наконец заговорить, из его уст вырвалось лишь слабое и хриплое бормотание, неуверенное и неразборчивое.

– Не могли бы вы повторить, сэр? Я, кажется, не вполне вас понял.

– Нет, любезнейший, ничего подобного я делать не собираюсь. Вы слышали мои слова. Как я вижу, у вас в лавке есть часы – не сомневаюсь, что это отличный хронометр. Так вот: я даю вам ровно минуту по этим часам.

Продавец по-прежнему нерешительно глядел на своего странного посетителя, и Дайсон понял, что придется немного поднажать.

– Ну же, Трэверс, время почти истекло. Надо полагать, вам доводилось слышать о К. Не забывайте – ваша жизнь в моих руках. Пошевеливайтесь!

Дайсон сам был поражен эффектом, произведенным его словами: толстяк задрожал и скорчился в ужасе, по его ставшему пепельно-серым лицу заструился пот, и перепуганный лавочник беспомощно вытянул руки перед собой:

– Мистер Дэвис, ради самого Господа, мистер Дэвис, не говорите со мной так! Я просто не узнал вас сразу, клянусь, не узнал. Боже мой, мистер Дэвис, вы же не захотите меня погубить? Одну минуточку, только одну минуточку подождите!

– Я бы не советовал вам терять время.

Несчастный лавочник прошмыгнул мимо Дайсона и скрылся в соседней комнате. Послышался звон ключей в дрожащих пальцах, затем – скрип открываемого сундука. Вскоре толстяк вернулся с какой-то небольшой вещицей, аккуратно завернутой в коричневую бумагу, и, по-прежнему трясясь от дикого страха, протянул сверток Дайсону.

– Рад избавиться от него, – проговорил лавочник, – и больше сроду не возьмусь за подобные поручения.

Получив сверток, Дайсон прихватил свою трость и, холодно кивнув, вышел из магазина. На пороге он обернулся: Трэверс упал в кресло, краски так и не вернулись на сведенное ужасом лицо толстяка, одной рукой устало прикрывавшего глаза; Дайсон быстрыми шагами удалялся от магазина, пытаясь понять, что за таинственные струны он так неосторожно задел своим внезапным вторжением. Остановив первый же встречный кэб, Дайсон быстро добрался домой; когда он зажег лампу и выложил свою добычу на стол, то еще какое-то время помедлил, пытаясь отгадать, что же ему сейчас откроется. Он запер дверь, разрезал веревки, слой за слоем развернул коричневую бумагу и наконец добрался до маленькой деревянной шкатулки – простенькой, но крепкой на вид. Замка на ней не было. Дайсон поднял крышку – и тут же замер, со свистом втянул воздух и отпрянул назад. Лампа едва горела, не ярче свечи, но комната внезапно наполнилась светом – не только светом, но и цветом: словно отбрасываемые красочным витражом, тысячи оттенков всех цветов раскрасили стены знакомой комнаты, засияли на уютной мебели и вновь вернулись к своему источнику, таившемуся в маленькой деревянной шкатулке. Там, на плотной шерстяной подкладке, лежало изумительное сокровище, драгоценный камень, какой Дайсону и во сне не мог привидеться: в этом камне переливались синева высокого неба и прибрежная зелень моря, глубокий красный цвет рубина и темно-фиолетовые брызги лучей, а в самом средоточии камня горело пламя, фонтан огня вздымался вверх, падал, рассыпался фейерверком звездных искрящихся капель. Дайсон глубоко вздохнул, опустился на стул и, прикрыв глаза руками, погрузился в размышления. Камень был похож на опал, но Дайсон, имевший немалый опыт по изучению витрин магазинов, прекрасно знал, что опала размером в четвертую, даже в восьмую часть того, что лежал перед ним, просто не бывает. Он вновь уставился на камень с чувством, очень близким к страху, осторожно переложил опал на стол поближе к лампе и вгляделся в волшебный огонь, бивший и сиявший в глубине камня; затем Дайсон более внимательно изучил деревянную шкатулку в надежде обрести там еще какие-нибудь чудеса. Он поднял шерстяную подкладку, на которой покоился камень, и обнаружил под ней не драгоценности, а маленькую записную книжку, потертую и потрепанную. Дайсон открыл ее на первой странице и тут же в изумлении выронил свою находку. То, что он успел прочитать, потрясло его – это было аккуратно выведенное синими чернилами имя владельца записной книжки:

Стивен Блэк, доктор медицины,

Оранмор,

Девон-роуд,

Харлесден.

Лишь через несколько минут Дайсон решился раскрыть записную книжку еще раз – слишком свежа была память о несчастном отшельнике, его жалком логове и странных речах; не забыл Дайсон и то лицо, которое ему довелось увидеть однажды в окне дома доктора Блэка, и загадочный приговор врача, производившего вскрытие; уже коснувшись пальцами обложки записной книжки, Дайсон невольно вздрогнул и инстинктивно отдернул руку, страшась того, что ему предстояло прочесть. Когда он наконец взял книжку в руки и стал ее перелистывать, то обнаружил, что первые две страницы пусты, а третья исписана мелким каллиграфическим почерком; Дайсон принялся за чтение, а в глазах его по-прежнему отражался таинственный свет опала.

5

«С самой ранней молодости я посвящал весь свой досуг и изрядную часть того времени, которое мне следовало отводить другим занятиям, изучению скрытых и неизведанных областей знания, – начиналась запись. – Меня никогда не привлекали так называемые радости жизни, я жил в Лондоне одиноко, избегая даже студентов, с которыми вместе учился; они же в свою очередь отвечали мне тем же, считая меня человеком эгоцентричным, всецело поглощенным собственными делами и вообще не внушающим никакой симпатии. До тех пор пока мне удавалось удовлетворять свою страсть к знанию особого рода, существование которого само по себе тайна для огромного большинства людей, я был несказанно счастлив и нередко просиживал ночи напролет в своей плохо освещенной комнате, размышляя о том странном мире, на границе которого я оказался. Тем не менее профессиональная подготовка и предстоящий экзамен на ученую степень вынудили меня на время оставить мои хранившиеся в глубочайшей тайне занятия, а вскоре после завершения учебы я встретил Агнессу, и она стала моей женой. Мы нашли новый домик в отдаленном пригороде Лондона, и я погрузился в обычную рутину ежедневной врачебной практики и несколько месяцев жил вполне нормально, даже счастливо, принимая участие во внешнем течении жизни и лишь изредка вспоминая о тех тайнах, что некогда составляли весь интерес моего существования. Я достаточно успел изучить те тропинки, по которым блуждал прежде, чтобы понимать, насколько они трудны и рискованны: путь к этому тайному знанию смертельно опасен, ибо ведет в такие области, что одна лишь мысль о них заставляет человеческий разум содрогнуться. Кроме того, тишина и покой, которые я обрел в браке, тоже уводили меня от тех страшных мест, где, как я хорошо знал, не будет ни покоя, ни мира. Но внезапно – полагаю, это было делом одной бессонной ночи, когда, лежа в кровати, я пристально всматривался в темноту, – внезапно, как я уже отметил, прежняя, на время забытая страсть вернулась ко мне, вернулась, десятикратно усилившись за время своего бездействия; и когда ранним утром я выглянул из окна и моим измученным глазам открылась картина восхода солнца, я знал, что приговор мне уже произнесен: я успел зайти слишком далеко и мне остается только твердой поступью двигаться дальше. Я обернулся к постели, в которой мирно спала моя жена, лег рядом с Агнессой и горько заплакал, ибо прекрасно понимал, что солнце нашего счастья зашло и новый восход принесет нам обоим лишь все возрастающий ужас. Не стану описывать в подробностях, что последовало за этим; внешне все было как обычно: я продолжал свою ежедневную работу и жена ни о чем не догадывалась. Но вскоре она заметила произошедшую во мне перемену: теперь все свободное время я проводил в комнате, которую оборудовал под лабораторию и которую нередко покидал лишь на рассвете, в сером тумане наступающего утра, когда еще горели многочисленные фонари, освещавшие тусклые лондонские улицы; и с каждой ночью я подходил все ближе к той великой бездне, через которую надеялся перебросить мостик, – к пропасти между миром сознания и миром материи. Я провел множество сложных экспериментов, и прошло несколько месяцев, прежде чем мне удалось осознать смысл полученных мной результатов; когда же в одно страшное мгновение я внезапно постиг этот смысл, то почувствовал, как застыло и побелело мое лицо и сердце замерло в моей груди. Но я давно уже утратил способность к возвращению, отступлению, не мог я остановиться и теперь, когда двери широко распахнулись передо мной: путь назад был мне заказан, оставалось только идти вперед. По безнадежности своего положения я уподобился узнику в подземелье: двери заперты, бежать нельзя, и единственное освещение – слабый свет, идущий откуда-то сверху. Эксперимент за экспериментом давали один и тот же результат, и стало очевидно – сколько я ни гнал от себя эту мысль, – что для завершающего опыта необходимы такие ингредиенты, которых не получить в лаборатории и не измерить. Завершение этой работы, без сомнения ставшей моей жизнью, означало и мой конец; для последнего, главного, опыта необходимо было сырье – частица самой жизни: у какого-то человеческого существа я должен был отнять основу его бытия, то, что мы называем душой, и на место души (ибо природа не терпит пустоты) вложить то, что губы мои не смеют назвать, что разум мой отказывается воспринимать, – ужас, ужас без конца и края, ужас, перед которым страх неизбежной смерти – ничто. И когда я понял это, то понял также и кому уготована сия судьба – я заглянул в глаза моей жены. Еще имелась возможность спасти душу Агнессы и мою собственную: взять веревку и повеситься – другого выхода у нас не было. В конце концов я все рассказал жене. Она плакала, дрожала, призывала на помощь свою покойную мать, молила меня о милосердии – я же в ответ лишь вздыхал. Я ничего не утаил от нее, объяснил ей, во что она превратится, что займет место ее души, рассказал о том ужасе и мерзости, которые ей предстояли. Ты, читающий эти страницы после моей смерти – если, конечно, я не уничтожу их прежде, чем умру, – ты, открывший шкатулку и нашедший в ней драгоценный камень, понимаешь ли ты, что кроется в этом опале?! Однажды ночью Агнесса согласилась выполнить мою просьбу, согласилась, несмотря на слезы, оросившие ее прекрасное лицо, и краску стыда, выступившую на ее шее и даже груди, согласилась на все ради меня. Я распахнул окно, и мы в последний раз глядели вместе на небо и на темную землю, была чудесная звездная ночь, легкий сладостный ветерок тревожил волосы Агнессы, я поцеловал губы жены, и ее слезы упали на мое лицо. В ту ночь она спустилась в мою лабораторию, я надежно запер двери, опустил и задернул шторы, чтобы даже звезды избавить от зрелища этой комнаты, где тигель раскалялся на спиртовой лампе, – и там я совершил то, что должен был совершить; из лаборатории вышла уже не женщина, а некое существо, переставшее быть человеком. А на моем столе остался камень, сверкавший и переливавшийся светом, какого никогда не видели человеческие глаза, лучи пламени бились и играли в опале так, что это оживило даже мое сердце. Жена попросила меня об одном: убить ее, когда с ней начнет происходить то, о чем я предупреждал. Я сдержал данное ей слово».

На этом запись обрывалась. Дайсон выронил записную книжку, обернулся и взглянул на опал, на бившееся в камне сокровенное пламя. А затем, охваченный бессловесным всепоглощающим ужасом, поразившим его в самое сердце, Дайсон вскочил, швырнул опал на пол и с силой наступил на камень. С побелевшим лицом он отскочил в сторону и с минуту стоял, не в силах унять дрожь, а затем одним прыжком пересек комнату и прислонился к двери. Раздалось гневное шипение, словно под сильным давлением вырвался пар, и Дайсон, оцепенев, увидел, как из самого средоточия опала выплыло облако серовато-желтого дыма и свилось над камнем, словно клубок разъяренных змей. А затем сквозь желтый дым прорвалось ярко-белое пламя, поднялось высоко в воздух и исчезло, а на полу осталась горстка золы, черная, хрупкая, рассыпавшаяся от первого же прикосновения.

Белые люди

Перевод с английского Е. Пучковой

Пролог

Колдовство и святость, – сказал Амброз, – более чем реальны. И в том и в другом случае это прежде всего экстаз, прорыв из трясины обыденной жизни.

Котгрейв слушал с интересом. В этот обветшалый, окруженный запущенным садом дом в северном пригороде Лондона его привел один старый приятель. Здесь в полутемной пыльной комнате корпел над своими книгами мечтательный отшельник Амброз.

– Да, – продолжал собеседник Котгрейва, – магия и по сей день живет в душах людей. И среди них – те, кто есть сухие корки, запивая их сырой водой; думаю, они испытывают наслаждение, какое не снилось даже самым завзятым эпикурейцам.

– Вы говорите о святых?

– Да, но и о грешниках тоже. Вы, похоже, разделяете чрезвычайно распространенное заблуждение о причастности к духовному миру только носителей высшего блага, тогда как носители высшего зла связаны с ним не менее прочно. Раб собственной плоти, обычный чувственный человек может стать как великим грешником, так и великим святым. Большинство из нас – достаточно нейтральные создания, в которых в равной степени переплетены добро и зло. В хаосе своих мелких устремлений мы не осознаем значения и внутреннего смысла вещей, и вследствие этого добро и зло выражены в нас неявно, а все наши грехи и добродетели посредственны и незначительны.

– То есть вы полагаете, что великий грешник должен быть аскетом, как и великий святой?

– Великий человек, каков бы он ни был, не приемлет подражания, он отвергает несовершенные копии в стремлении к подлинности. Я ничуть не сомневаюсь, что многие из величайших святых ни разу не совершили «доброго дела» в расхожем понимании этих слов. С другой стороны, среди тех, кто дошел до самых глубин порока, были и такие, кого за всю их «обычную» жизнь не упрекнешь ни в одном «дурном поступке».

Амброз на минуту отлучился из комнаты, и Котгрейв, пребывавший в полном восхищении, поблагодарил своего приятеля за столь многообещающее знакомство.

– Это великий человек! – воскликнул он. – Я до сих пор никогда не встречал такого интересного чудака.

Амброз тем временем принес еще виски и щедро наполнил бокалы гостей. Себе же, проклиная при этом трезвенников, он налил сельтерской и уже собирался продолжить свой монолог, когда Котгрейв опередил его.

– Погодите, – сказал он, – я так не могу, дайте свести концы с концами. Ваши парадоксы чересчур чудовищны. Человек может быть великим грешником, не сделав ничего греховного! Это же абсурд!

– Вы ошибаетесь, – возразил Амброз. – Парадоксы, к сожалению, не моя стихия. Просто человек может обладать изысканным вкусом, предпочитая смаковать кьянти, а не напиваться дешевым пивом, вот и все. Согласитесь, что это скорее трюизм, чем парадокс. Мое замечание так удивило вас потому, что вы плохо понимаете истинную природу зла. Да, конечно, существует некоторая связь между Грехом с большой буквы и теми действиями, которые принято называть греховными: убийством, воровством, прелюбодеянием и так далее. Но связь эта приблизительно такая же, как между алфавитом и изящной словесностью. Мне кажется, что это разделяемое большинством заблуждение вызвано тем, что мы всегда рассматривали данную проблему с социальной точки зрения. Мы полагаем, что если человек творит зло по отношению лично к нам или к окружающим, то он и сам непременно должен быть очень злым. С общественной точки зрения все правильно; но разве вы не видите, что Зло в своей сущности есть нечто сокровенное – страсть, овладевшая отдельной, индивидуально взятой душой? Обычный убийца, сколь бы отпетым он ни был, ни в коей мере не является грешником в истинном смысле этого слова. Он просто дикий зверь, от которого нам следует избавиться, чтобы спасти свои собственные шеи от его ножа. Я бы скорее причислил его к каким-нибудь хищникам, тиграм например, но не к грешникам.

– По-моему, это звучит немного странно.

– Не думаю. Убийца действует, руководствуясь не положительными, а отрицательными побуждениями; ему просто не хватает чего-то такого, что имеется у его жертвы. А настоящее зло, напротив, полностью положительно – только с другой, темной стороны. Можете мне поверить: грех в истинном значении этого слова встречается очень редко; вполне возможно, что действительных грешников еще меньше, чем святых. Бесспорно, ваша точка зрения идеальна для общества и его практических целей; мы, естественно, склонны считать, что тот, кто нам очень неприятен, и есть великий грешник! Когда вам обчистят карманы, это очень неприятно – и вот мы объявляем вора великим грешником. А на самом деле он попросту неразвитый человек. Конечно, он не святой, но вполне может быть – и часто бывает – бесконечно лучше тех тысяч и тысяч «праведников», что ни разу не нарушили ни единой заповеди. Нам он порядком вредит, я признаю это, и мы правильно делаем, что всякий раз, как поймаем его, сажаем за решетку, но связь между его преступным, антиобщественным деянием и настоящим Злом – слабее некуда.

За окном сгущались сумерки. Приятелю, которому Котгрейв был обязан знакомством с Амброзом, должно быть, приходилось выслушивать монологи хозяина дома уже не в первый раз, ибо за все время разговора с его лица не сходила вежливо-снисходительная улыбка, но Котгрейв всерьез начинал полагать, что Амброз скорее мудрец, чем «чудак».

– А знаете, – сказал он, – все это ужасно интересно. Так вы думаете, что мы просто не понимаем истинной природы зла?

– Именно так. Мы переоцениваем и в то же самое время недооцениваем зло. Мы наблюдаем весьма многочисленные нарушения наших общественных «вторичных» законов, этих совершенно необходимых правил, регламентирующих существование человеческого сообщества, и ужасаемся тому, как распространены «грех» и «зло». На самом деле все это чепуха. Возьмем, к примеру, воровство. Испытываете ли вы реальный ужас при мысли о Робин Гуде, о шотландских крестьянах семнадцатого века, о разбойниках или, скажем, о современных основателях фальшивых акционерных обществ? Конечно нет. Но с другой стороны, мы недооцениваем зло. Мы придаем такое непомерное значение «греховности» тех, кто лезет в наши карманы или посягает на наших жен, что совсем забыли ужас настоящего греха.

– Что же такое настоящий грех? – спросил Котгрейв.

– Я думаю, на ваш вопрос мне следует ответить вопросом. Что бы вы почувствовали, если бы ваша кошка или собака вдруг заговорила с вами человеческим языком? Вас бы охватил ужас. Я в этом уверен. А если бы розы у вас в саду вдруг начали кровоточить, вы бы просто сошли с ума. Или представьте, что камни на обочине дороги при вашем приближении стали пухнуть и расти, а на обычной гальке, которую еще накануне вечером вы видели собственными глазами, поутру распустились каменные цветы? Думаю, эти примеры могут дать вам хотя бы некоторое представление о том, что такое грех на самом деле.

– Послушайте, – вступил в разговор до тех пор молчавший третий из присутствующих, – вы оба, кажется, завелись надолго. Как хотите, а я пошел домой. Я и так опоздал на трамвай, и теперь придется идти пешком.

После того как он растворился в предрассветном утреннем тумане, подкрашенном бледным светом фонарей, Амброз и Котгрейв еще основательнее устроились в своих креслах.

– Вы меня удивляете, – продолжил Котгрейв прерванный разговор. – Я никогда и не думал о таких вещах. Если то, что вы говорите, правда, то весь мир вывернут наизнанку. Значит, сущность греха на самом деле состоит…

– …во взятии небес штурмом, как мне кажется, – закончил Амброз. – Я полагаю, что грех – это не что иное, как попытка проникнуть в иную, высшую сферу недозволенным способом. Отсюда понятно, почему он встречается крайне редко – немного найдется таких людей, кто вообще стремится проникнуть в иные сферы, высшие или низшие, дозволенным или недозволенным способом. Люди, в массе своей, вполне довольны собственной жизнью, какой бы она ни была. Поэтому так мало святых, а грешников (в истинном смысле этого слова) и того меньше. Что же до гениев, которые иногда бывают и тем и другим вместе, то они тоже встречаются редко. Стать великим грешником, возможно, даже труднее, чем великим святым.

– То есть в грехе есть что-то глубоко противоестественное? Вы это имеете в виду?

– Вот именно. Достижение святости требует таких же или, по крайней мере, почти таких же огромных усилий; но святость предполагает благие и естественные пути. Это попытка вновь обрести экстаз, который был присущ людям до грехопадения. Грех же является попыткой обрести экстаз и знание, которые подобают лишь ангелам, а потому, предпринимая такую попытку, человек в конце концов становится демоном. Я уже говорил, что простой убийца именно в силу этого и не является грешником; правда, иногда грешник бывает убийцей. Жиль де Ре[36], например. Итак, очевидно, что ни добро, ни зло несвойственны тому общественному, цивилизованному созданию, какое мы называем современным человеком, причем зло несвойственно ему в гораздо большей степени, чем добро. Святой стремится вновь обрести дар, который он утратил; грешник пытается добыть то, что ему никогда не принадлежало. Иными словами, он повторяет грехопадение.

– Надеюсь, вы не католик? – спросил Котгрейв.

– Нет. Я принадлежу к гонимой Англиканской церкви.

– В таком случае, что вы думаете о священных текстах, в которых то, что вы склонны рассматривать как простое нарушение правил, считается грехом?

– Но ведь, с другой стороны, к грешникам причисляют и «чародеев»[37], не так ли? Мне кажется, это ключевое слово. Судите сами: можете ли вы представить хоть на минуту, что лжесвидетельство, спасающее жизнь невинному человеку, является грехом? Нет? Отлично, но тогда вам следует признать, что греховность лжеца сродни греховности «чародея», использующего недостатки, свойственные материальной жизни, в качестве орудий для достижения своих чрезвычайно порочных целей. И позвольте сказать вам еще вот что: наша интуиция настолько притупилась и все мы настолько пропитались материализмом, что, вероятно, не признали бы настоящее зло, даже если бы столкнулись с ним лицом к лицу.

– Но разве от самого присутствия злого человека мы не почувствовали бы определенного рода ужаса – вроде того, который, по вашим словам, мы испытали бы при виде кровоточащего розового куста?

– Да, будь мы ближе к природе. Ужас, о котором вы говорите, знаком женщинам и детям – даже животные испытывают его. Но у большинства из нас условности, воспитание и образование затуманили естественный разум – мы слепы и глухи. Конечно, иногда нам удается распознать зло по его ненависти к добру – например, не нужно большой проницательности, чтобы догадаться, какая сила владела подсознанием рецензентов Китса в «Блэквуде»[38]. Однако подобные неосознанные манифестации случаются крайне редко, и я подозреваю, что, как правило, иерархов Тофета[39] совсем не замечают, а если и замечают, то принимают за хороших, но заблуждающихся людей.

– Вот вы только что употребили слово «неосознанный», говоря о критиках Китса. Неужели зло бывает неосознанным?

– Всегда. Оно и не может быть другим. В этом отношении, как и во всех прочих, оно подобно святости и гениальности. Это всегда некий подъем или экстаз души; необычайная попытка выйти за пределы обыденного. А то, что выходит за пределы обыденного, оставляет позади и категории сознания, ибо наш разум улавливает лишь те явления, которые ему привычны. Уверяю вас, человек может быть невероятно дурным и даже не подозревать об этом. Но я повторяю, что зло – в определенном и истинном смысле этого слова – крайне редко. Более того, оно встречается все реже и реже.

– Я стараюсь следовать за вашей мыслью, – сказал Котгрейв. – Из ваших слов можно сделать вывод, что истинное зло в корне отличается от того, что мы привыкли называть злом?

– Именно так. Без сомнения, между обоими этими понятиями зла существует некая поверхностная аналогия – чисто внешнее сходство, которое позволяет нам вполне оправданно употреблять такие выражения, как «спинка стула» или «ножка стола». Иногда они говорят, так сказать, на одном языке. Какой-нибудь грубый шахтер, неотесанный, неразвитый «тигрочеловек», выхлебав пару лишних кружек пива, приходит домой и до смерти избивает свою надоедливую жену, которая неблагоразумно попалась ему под горячую руку. Он убийца. И Жиль де Ре был убийцей. Но разве вы не видите, какая пропасть их разделяет? В обоих случаях употребляется одно и то же «слово», но с абсолютно разным значением. Нужно быть невероятным простофилей, чтобы спутать эти два понятия. Все равно что предположить, будто слова «Джаггернаут»[40] и «аргонавты»[41] имеют общую этимологию. Несомненно, такое же слабое сходство существует между «общественными» грехами и настоящим духовным грехом, причем в отдельных случаях первые выступают в роли «учителей», ведущих человека ко все более изощренному святотатству – от тени к реальности. Если вы когда-либо имели дело с теологией, вы поймете, о чем я говорю.

– Должен признаться, – заметил Котгрейв, – что я очень мало занимался теологией. По правде говоря, я много раз пытался понять, на каком основании теологи присваивают своей любимой дисциплине титул Науки наук. Дело в том, что все «теологические» книги, в которые мне доводилось заглядывать, были целиком посвящены либо ничтожным и очевидным вопросам благочестия, либо царям Израиля и Иудеи. А все эти цари меня мало интересуют.

Амброз усмехнулся.

– Нам стоит постараться избежать теологической дискуссии, – сказал он. – У меня появилось ощущение, что вы можете оказаться опасным противником. Хотя упомянутые вами «цари» имеют столько же общего с теологией, сколько гвозди в сапогах шахтера-убийцы – со злом.

– Однако вернемся к предмету нашего разговора. Вы полагаете, что грех есть нечто тайное, сокровенное?

– Да. Это адское чудо, так же как святость – чудо небесное. Время от времени грех возносится на такую высоту, что мы совершенно неспособны воспринять его существование. Он подобен звучанию самых больших труб органа – такому низкому, что оно недоступно нашему слуху. Иногда грех может привести в сумасшедший дом или к еще более странному исходу. Но в любом случае его нельзя путать с простым нарушением законов общества. Вспомните, как Апостол, говоря о «другой стороне», различает «благие деяния» и «благодать»[42]. Человек может раздать все свое имущество бедным и все же не испытать благодати, точно так же можно не совершить ни одного преступления и все же быть грешником.

– Ваша точка зрения очень необычна, – сказал Котгрейв, – но я признаюсь, что она меня чем-то привлекает. Мне кажется, из ваших положений логически вытекает заключение, что настоящий грешник вполне может произвести на стороннего наблюдателя впечатление достаточно безобидного создания?

– Конечно – потому что истинное зло не имеет отношения к общественной жизни и общественным законам, разве что нечаянно и случайно. Это потаенная страсть души – или страсть потаенной души, как вам больше нравится. Когда мы случайно замечаем зло и полностью осознаем его значение, оно и в самом деле внушает нам ужас и трепет. Но это чувство значительно отличается от страха и отвращения, с какими мы относимся к обычному преступнику, ибо в последнем случае наши чувства целиком основаны на заботе о своих собственных шкурах и кошельках. Мы ненавидим убийцу, потому что не хотим, чтобы убили нас или кого-нибудь из тех, кто нам дорог. «С другой стороны», мы чтим святых, но не «любим» их, как любим наших друзей. Можете ли вы убедить себя в том, что вам было бы «приятно» общество святого Павла или что мы с вами «поладили» бы с сэром Галахадом[43]? Вот и с грешниками так же, как со святыми. Доведись вам встретить очень злого человека и понять, что он злой, вы, без сомнения, испытаете ужас и трепет; но причин «не любить» его у вас не будет. Напротив, вполне возможно, что, забыв о его грехе, вы нашли бы общество этого грешника довольно приятным и немного погодя вам пришлось бы убеждать себя в том, что он ужасен. И тем не менее разрушение привычного мира чудовищно. Что, если бы розы и лилии с наступлением утра вдруг стали кровоточить, а мебель принялась бы расхаживать по комнате, как в рассказе Мопассана![44]

– Я рад, что вы вернулись к этому сравнению, – заметил Котгрейв, – и как раз собирался спросить у вас, что в человеке может соответствовать таким вот воображаемым фокусам неодушевленных предметов. Одним словом: что есть грех? Вы дали абстрактное определение, но мне хотелось бы получить конкретный пример.

– Я уже говорил вам, что грех очень редко встречается, – сказал Амброз, который, казалось, хотел уклониться от прямого ответа. – Материализм нашей эпохи много сделал для уничтожения святости, но еще больше преуспел в уничтожении зла. Земля столь уютна, что нас не тянет ни к восхождениям, ни к падениям. Сдается мне, что ученому, решившему «специализироваться» на Тофете, пришлось бы ограничиться лишь антикварными изысканиями. Ни один палеонтолог не покажет вам живого птеродактиля.

– Однако вы-то, похоже, «специализировались» и, судя по всему, довели ваши изыскания до наших дней.

– Вижу, вам действительно интересно. Ладно, признаюсь, я немного занимался этим и, если хотите, могу показать одну вещицу, имеющую прямое отношение к предмету нашей с вами занимательной беседы.

Амброз взял свечу и направился в дальний угол комнаты. Котгрейв увидел, как он открыл стоявшее там старинное бюро, достал из потайного отделения какой-то сверток и вернулся к столу, за которым протекал разговор.

Развернув бумагу, Амброз извлек из нее зеленую книжечку.

– Только обращайтесь с ней поаккуратнее, – попросил он. – Не бросайте где попало. Это один из лучших экспонатов моей коллекции, и мне было бы очень жаль, если бы она вдруг потерялась.

Амброз погладил выгоревший переплет.

– Я знал девушку, которая это написала, – добавил он. – Ознакомившись с изложенными здесь фактами, вы увидите, как это прекрасно иллюстрирует наш сегодняшний разговор. Там есть и продолжение, но об этом я не хочу говорить.

Несколько месяцев назад в одном журнале появилась любопытная статья, – продолжал Амброз с видом человека, желающего сменить тему разговора. – Она была написана каким-то врачом – кажется, его звали доктор Корин. Так вот, этот доктор рассказывает, что некая леди, наблюдавшая за дочкой, когда та играла у окна в гостиной, вдруг увидела, как тяжелая оконная рама свалилась прямо на пальцы девочке. Леди, по-видимому, упала в обморок – во всяком случае, когда вызвали врача и он перевязал окровавленные и изувеченные пальцы ребенка, его позвали к матери. Она стонала от нестерпимой боли – три ее пальца, в точности те же, что были повреждены у девочки, распухли и покраснели, а позднее, выражаясь медицинским языком, началось гнойное воспаление.

Все это время Амброз бережно сжимал в руках зеленую книжечку.

– Ладно, держите, – сказал он наконец, с видимым трудом расставаясь со своим сокровищем. – Верните, как только прочтете, – добавил Амброз, когда он вместе с гостем, пройдя через холл, вышел в старый сад, наполненный слабым ароматом белых лилий.

Котгрейв откланялся. На востоке уже разгоралась широкая красная полоса, и с возвышенности, на которой находился дом Амброза, открывалась величественная панорама спящего Лондона.

Зеленая книжечка

Сафьяновый переплет поблек и выгорел, но при этом был чистым, непорванным и неистертым. Книжечка выглядела так, словно ее купили лет семьдесят – восемьдесят назад во время очередного выезда в Лондон, а потом засунули куда-то с глаз долой и позабыли о ней навсегда. Она распространяла древний тонкий аромат, какой иногда сопровождает старую мебель, которой уже лет сто или даже больше. Форзац был украшен причудливым цветным узором и стершейся позолотой. С виду небольшая, книжечка благодаря тонкости бумаги содержала немало страниц, исписанных мелким, убористым и весьма неровным почерком.

«Я нашла эту книжку, – так начинались записки, – в ящике старого комода, который стоит на лестнице. День выдался дождливый, и я не могла пойти гулять, а потому после обеда взяла свечу и принялась рыться в комоде. Почти все ящики были набиты старыми платьями, но один из маленьких ящичков оказался пустым – лишь в углу на самом дне его лежала эта книжечка. Я давно хотела иметь нечто подобное и, не раздумывая, взяла ее для своих записей. Теперь она наполнена духом таинственности. У меня много других книжек, в которые я записываю разные тайны – все спрятаны в надежном месте. Сюда я тоже запишу многие из моих старых тайн и еще несколько новых. Но кое-что я никогда не буду записывать. Я не вправе указывать действительные даты – дни и месяцы, ставшие мне известными в прошлом году. Нельзя упоминать и о письменах Акло, раскрывать тайну языка Чиан, рисовать большие прекрасные Круги, играть в Игры Мао и уж конечно петь главные песни. Я могу написать обо всем этом вообще, но только не объясняя, как это делать. На то есть особые причины. И еще мне нельзя говорить, кто такие Нимфы, и Долы, и Джило и что значит «вулас». Это самые тайные тайны, и я счастлива, что мне все это известно и что я знаю так много чудесных языков. Но есть и такие вещи, которые я называю самыми тайными тайнами из всех тайных тайн: о них я даже думать не смею, пока не останусь совсем одна, и тогда я закрываю глаза, прикасаюсь ладонями к этим вершинам сокровенного, шепчу слово – и приходит Алала. Я делаю это только по ночам у себя в комнате или в заповедных лесных местах – но описывать их нельзя, потому что это тайные места. И потом еще есть Обряды: все они очень важны, но некоторые из них – важнее и прекраснее остальных. Белые Обряды, Зеленые Обряды и Алые Обряды. Алые Обряды лучше всех, но по-настоящему их можно совершать только в одном месте, правда, даже внешняя сторона этих Обрядов настолько восхитительна, что я готова проигрывать их где угодно. А кроме того, есть всякие танцы, и есть Комедия: иногда я разыгрывала Комедию на глазах у всех, но никто ничего не понимал. Впервые я узнала об этих вещах в раннем детстве.

Когда я была очень маленькая и мама была еще жива, я помнила о чем-то, случившемся со мной до того, да только все это смешалось у меня в голове. Однако, лет в пять или шесть, я не раз слышала, как говорили обо мне, думая, что я не пойму. Говорили, будто за год-два до того я была очень странной и няня просила мою маму прийти послушать, как я разговариваю сама с собой, причем я произносила такие слова, которые никто не мог понять. Говорила я на языке Ку, но сейчас могу припомнить лишь очень немногие слова да еще маленькие белые лица, взиравшие на меня, когда я лежала в колыбели. Белые человечки часто беседовали со мной, и я выучилась их языку. От них я узнала о величественном месте, где деревья и трава были белые, и белые холмы вздымались до луны, и дул холодный белый ветер. Это место мне потом часто снилось, но лица стерлись, затерялись в моих детских воспоминаниях. Однако, когда мне исполнилось лет пять, со мной случилось удивительное происшествие. Няня несла меня на плечах; вокруг желтело пшеничное поле, и мы шли по этому полю, изнемогая от жары. Потом мы свернули на лесную тропинку, и нас догнал какой-то высокий человек и шел вместе с нами, пока мы не добрались до пруда, где было очень темно и мрачно. Няня посадила меня на мягкий мох под деревом и сказала: «Здесь она в пруд не свалится». И они оставили меня там, и я сидела тихо-тихо и смотрела на пруд, и вот из воды и из леса навстречу друг другу вышли удивительные белые люди и стали играть, танцевать и петь. Кремово-белого цвета, они походили на древние статуэтки слоновой кости, что у нас в гостиной. Их было двое, он и она. Она – прекрасная леди с добрыми темными глазами и серьезным лицом – все время странно и печально улыбалась мужчине, а он смеялся и гонялся за ней. Они все играли и играли, все танцевали и танцевали вокруг пруда, напевая что-то, пока я не заснула. Когда няня вернулась и разбудила меня, мне показалось, что она чем-то похожа на ту белую леди, и я рассказала ей обо всем и спросила, почему она так странно выглядит. Няня ахнула, как будто очень испугалась, и побледнела. Она посадила меня на траву и долго смотрела мне в глаза, и я видела, что она вся дрожит. Потом она сказала, что все это мне приснилось, но я-то знала, что не спала. И еще няня заставила меня пообещать, что я никому не скажу об этом, а если скажу, то меня бросят в черную яму. Но я совсем не испугалась, тогда как няню буквально трясло от страха. Я всегда помнила об этом происшествии и, бывало, закрывала глаза и в тишине и одиночестве снова видела белых людей, расплывчато и как бы издалека, но они были такими же прекрасными, как тогда у пруда. И мне вспоминались обрывки песни, которую они пели, хотя воспроизвести ее я не могла.

Лет в тринадцать или даже почти в четырнадцать со мной приключилось нечто совершенно невероятное, и тот странный день, когда все это произошло, я впоследствии всегда именовала Белым днем. Мама уже более года как умерла. По утрам я занималась, а после обеда меня отпускали гулять. В тот день я выбрала новый маршрут, и ручеек привел меня в незнакомое место. По пути я порвала платье – кое-где было трудно пройти, приходилось пробираться через густые заросли кустарника, и под низкими ветками деревьев, и через колючие кусты на холмах, и через темные леса, полные стелющихся колючек. Путь оказался долгим, очень долгим. Мне представлялось, что я иду уже целую вечность, а потом дорогу преградила стена зарослей, в которых имелся лишь узкий лаз – что-то вроде тоннеля. Наверное, раньше там тек ручей, но он пересох, и дно было каменистое, а наверху переплелись кусты, не пропускавшие света. Долго я брела по тому темному тоннелю, пока не вышла к холму, которого раньше никогда не видела. Меня окружала унылая чаща кустарника, черные переплетенные сучья которого царапали меня, когда я пробиралась сквозь заросли, и я плакала от боли, потому что на мне живого места не было. Я карабкалась по склону, уже плохо воспринимая окружающее, – все вверх и вверх, пока заросли наконец не поредели и я не вышла на большую пустынную проплешину у вершины холма, где в траве серели уродливые камни, из-под которых выбивались чахлые, скрюченные, похожие на змей деревца. Пробираясь между камнями, я продолжила путь к вершине. Никогда прежде мне не приходилось видеть таких огромных и уродливых камней: некоторые выступали из земли, другие были разбросаны вокруг насколько хватал глаз, далеко-далеко. Я посмотрела поверх камней, охватив своим взглядом все это место целиком, – оно выглядело странно и неправдоподобно. Стояла зима, с окрестных холмов свешивались страшные черные леса – словно черные занавеси в огромной комнате. А деревья имели такие очертания, каких я раньше и представить не могла. Мне стало страшно. За лесами тянулись еще холмы – гигантское кольцо холмов и гор, совершенно незнакомая мне местность, глухая и безмолвная. Небо было тяжелым, серым и унылым – отвратительный свод, довершающий картину. Я вновь продолжила путь среди бесконечных камней. Некоторые из них напоминали людей с оскалившимися лицами, словно эти каменные монстры собирались броситься на меня и утащить с собой, чтобы я навсегда осталась в их каменном мире. Другие были похожи на зверей – ужасных зверей и ползучих гадов с высунутыми языками, – встречались и камни-слова, которые невозможно выговорить, и лежащие в траве камни-мертвецы. С трудом преодолевая страх, я все же шла вперед, чувствуя, как полнится мое сердце злыми песнями, которые напевали мне камни. Мне хотелось строить гримасы и корчиться, как они. Я шла долго-долго, и наконец камни стали нравиться мне, и я перестала их бояться. Я пела песни, вертевшиеся у меня в голове; песни, полные слов, которые нельзя ни произносить, ни писать. Я кривлялась, подражая гримасам каменных лиц, принимая разнообразные позы виденных на дороге каменных чудищ, и ложилась на землю, имитируя каменных мертвецов; я даже подошла к одному оскалившемуся истукану и обняла его. Так вот я шла и шла между камнями, пока наконец не вышла к круглому кургану. Высотой он был почти с наш дом, и такой ровный, круглый и зеленый, словно огромная чаша, опрокинутая вверх дном, – а наверху стоял большой камень, похожий на столб. Я стала карабкаться вверх, но склон оказался таким крутым, что мне пришлось остановиться, а то бы я скатилась вниз, ударилась о камни у подножия и, может быть, разбилась бы насмерть. Однако желание забраться на самый верх большого кургана было столь огромным, что я легла на живот, уцепилась за траву и стала понемногу подтягиваться, пока не поднялась на гребень. Потом я села на камень посередине и огляделась. Мне показалось, что я шла долго-долго и удалилась на сотни миль от дома, что я попала в другую страну, в одно из тех удивительных мест, о которых читала в «Тысяче и одной ночи», или уплыла за море, далеко-далеко, и нашла другой мир, которого раньше никто не видел и о котором раньше никто не слышал, а может быть, каким-то образом улетела на небо и попала на одну из звезд, где, как я читала, все мертвое, и нет воздуха, и ветер не дует. Я сидела на камне и смотрела вверх, вниз и по сторонам, представляя, что сижу на башне посреди огромного пустого города – ведь вокруг не было ничего, кроме серых камней. С вершины я не могла различить очертания камней, но видела, как их много и как далеко-далеко они тянутся. Группы камней располагались в каком-то определенном порядке, образуя рисунки и узоры. Я знала, что это невозможно, так как сама видела, что многие камни выступают из земли и соединены со скалой. Поэтому я присмотрелась внимательнее, но по-прежнему видела только расходящиеся круги, пирамиды, купола и шпили, но теперь мне казалось, что все они смыкаются вокруг того места, где я сидела, и чем дольше я смотрела, тем отчетливее видела гигантские круги камней, которые все увеличивались и увеличивались. Наверное, я вглядывалась слишком долго, потому что мне стало казаться, будто они все движутся и крутятся, как гигантское колесо, а я сижу в середине и кручусь вместе с ними. У меня закружилась голова, все вокруг затуманилось и поплыло, в глазах замелькали голубые огоньки, и мне почудилось, что камни подпрыгивают, приплясывают и корчатся, кружась в каком-то немыслимом хороводе. Мне снова стало страшно, я громко закричала, спрыгнула с камня, на котором сидела, и бросилась на землю. Когда я поднялась, то с радостью увидела, что камни остановились. Я села на траву и, съехав с кургана, продолжила свой путь. На ходу я приплясывала, стараясь подражать танцующим камням, и была очень рада, что у меня хорошо получается. Я кружилась в танце и напевала странные песни, которые сами приходили мне в голову. Наконец я спустилась к подножию этого огромного пологого холма – камней там уже не было, а дорога снова уводила в лощину, поросшую кустарником. Я с трудом пробиралась сквозь заросли, как и при подъеме на холм, но не обращала на это внимания – меня переполняла радость, дающая мне как бы дополнительные силы. Я видела необыкновенные камни и теперь могла танцевать, как они. Я спускалась вниз, продираясь сквозь кусты: высокая крапива кусала мне ноги и зло обжигала меня, но я и на это не обращала внимания, а в ответ на уколы сучьев и шипов только смеялась и пела. Потом я выбралась из зарослей в скрытую лощину – укромное местечко, похожее на темную улочку, по которой никто никогда не ходит. Лощина была очень узкая и глубокая, а вокруг нее рос густой лес. Над крутыми склонами нависали деревья, сквозь ветви которых проглядывали зеленые островки папоротников – хотя на холме папоротники были засохшие и бурые, здесь они всю зиму оставались зелеными и от них шел густой пряный запах. По лощине бежал ручеек – такой маленький, что я легко могла его перешагнуть. Зачерпывая воду горстями, я стала жадно пить – и вкус у воды был как у светлого, золотистого вина, она искрилась и бурлила, пробегая по красивым красным, желтым и зеленым камушкам, и потому казалась живой и разноцветной. Я пила и пила ее и все не могла напиться, а потому мне пришлось лечь, наклонить голову и пить прямо из ручья. Так было еще вкуснее, к тому же маленькие волны, касаясь моих губ, нежно целовали меня. Я смеялась и снова пила, воображая, будто в ручье живет нимфа вроде той, что на старой картинке у нас дома, а прикосновения волны – это поцелуи нимфы. Я наклонилась еще ниже, опустила губы в воду и поклялась нимфе, что обязательно вернусь сюда, к этому ручью с живой водой. Я не сомневалась, что это не простая вода, и, наконец продолжив свой путь, была по-настоящему счастлива. Я снова танцевала и все шла и шла вверх по лощине, под нависающими кручами, пока передо мною не выросла отвесная зеленая стена – склон вдруг круто взметнулся к небу, и, кроме стены и неба, больше ничего не было. Словно я достигла края мира. «Мир без конца…» – но здесь все выглядело так, словно за этой стеной вообще ничего не могло быть, кроме царства Врана[45], куда уходят погасший свет и высохшая под солнцем вода. Я стала думать о том долгом, очень долгом пути, который привел меня сюда: как я нашла ручеек и последовала за ним в неведомые края – и все шла и шла, пробираясь сквозь заросли и колючие кусты и темные леса, полные стелющихся колючек; и как потом карабкалась по тоннелю под деревьями и сквозь заросли кустарника, и как обнаружила серые камни и сидела посреди каменной чаши, а они кружились вокруг меня; как снова шла мимо серых камней, и спустилась с холма по колючим кустам, и поднялась по темной лощине. Мысленно я вновь прошла весь этот долгий, очень долгий путь. Но как мне теперь добраться домой, смогу ли я когда-нибудь найти дорогу, и существует ли мой дом вообще или он и все, кто в нем был, превратились в серые камни, как в арабских сказках? Я сидела на траве и думала, что же теперь делать. Я устала, и ноги у меня горели от долгой ходьбы. Оглядевшись, я увидела чудесное озерцо у самой стены. Всю землю вокруг него покрывал ярко-зеленый влажный мох – самый странный мох на свете: он был похож то на маленькие папоротники, то на пальмы, то на елочки, и капельки воды сверкали на его изумрудной зелени, словно алмазы. А среди мха блестел водоем – глубокий, красивый и такой чистый, что, казалось, можно дотянуться до красного песка на дне, хотя на самом деле там было очень глубоко. Я стояла и смотрелась в воду, как в зеркало. На дне озерца красные песчинки все время шевелились, и я видела, как бурлит вода, но поверхность водоема была совершенно спокойна. Среди мерцающих изумрудов мха озерцо казалось огромным бриллиантом. Я сняла ботинки и чулки и опустила усталые, разгоряченные ноги в воду. Вода была ласковая и холодная, и когда я поднялась, усталости как не бывало, и я почувствовала, что мне нужно идти дальше – вперед и вперед, чтобы увидеть, что там – за стеной. Я стала очень медленно подниматься по стене, и когда выбралась наверх, то очутилась в самом странном месте, какое мне только приходилось видеть, даже более странном, чем холм серых камней. Оно выглядело так, словно там поиграли дети великанов, потому что кругом были сплошные холмы, впадины, замки и стены, сделанные из земли и поросшие травой. И еще – два кургана, похожие на большие ульи, круглые и мрачные, и глубокие ямы, и круто вздымавшаяся вверх стена вроде той, что я однажды видела у моря (помню, на ней еще были большие пушки и солдаты). Я чуть не упала в одну из круглых ям – земля неожиданно разверзлась у меня под ногами, но мне удалось сбежать по склону; я остановилась только на самом дне и посмотрела вверх. Все выглядело странным и мрачным. Наверху было только серое, тяжелое небо да стенки ямы – остальное словно исчезло, и теперь во всем мире не осталось ничего, кроме этой ямы. Я подумала, что, когда в глухую полночь луна освещает ее дно и наверху стенает ветер, здесь, наверное, полно злых духов, движущихся теней и бледных призраков. Яма была странной, мрачной и пустынной, как заброшенный храм мертвых языческих богов. Это напомнило мне сказку, рассказанную няней, когда я была совсем маленькой, – той самой няней, которая взяла меня в таинственный лес, где я увидала прекрасных белых людей.

Как-то зимним вечером, когда ветер хлестал ветвями деревьев по стенам дома и плакал в трубе детской, няня рассказала мне о глубокой яме вроде той, в которой я теперь стояла: будто где-то была такая яма и все боялись спускаться в нее и даже близко не подходили – очень нехорошим считалось это место. Но однажды одна бедная девушка решилась спуститься в яму. Все принялись отговаривать ее, но она не послушалась и все-таки спустилась, а когда вернулась, то весело смеялась и повторяла, что там ничего нет, кроме зеленой травы, красных и белых камней да желтеньких цветов. Вскоре люди увидели на ней великолепные изумрудные сережки и спрашивали ее, где она их взяла, ведь они с матерью были очень бедны. А она смеялась и отвечала, что сережки эти вовсе не изумрудные, что они из обыкновенной зеленой травы. Потом однажды у нее на груди появился самый алый рубин, какой только можно себе вообразить, и был он величиной с куриное яйцо, а горел и сверкал, как раскаленный уголь в печи. И снова люди спросили ее, где она взяла такое сокровище, ведь всем известно, как бедны они с матерью. А девушка смеялась и отвечала, что это никакой не рубин, а обычный красный камешек. Но потом шею девушки украсило самое расчудесное ожерелье, о каком только можно подумать, – лучше, чем у самой королевы, – и было оно сделано из сотен больших сверкающих алмазов, которые сияли подобно звездам в летнюю ночь. И люди снова спрашивали девушку, где она взяла эти алмазы, ведь они с матерью так бедны. Но она по-прежнему смеялась и отвечала, что это вовсе не алмазы, а пустячные беленькие камешки. И вот однажды, рассказывала няня, явилась девушка ко двору, и на голове у нее красовалась корона из чистейшего золота, сиявшая ярче солнца, и была она гораздо роскошнее короны самого короля. В ушах у девушки сверкали изумруды, на груди – огромный рубин вместо брошки, а на шее – большое алмазное ожерелье. И король с королевой, решив, что это какая-нибудь знатная принцесса из дальних краев, поднялись с трона и вышли навстречу гостье, чтобы приветствовать ее. Но кто-то сказал королю с королевой, что на самом деле девушка очень бедна. И король спросил у нее: раз они с матерью такие бедные, то почему на ней золотая корона и где она взяла ее? А девушка рассмеялась и ответила, что это никакая не золотая корона, а просто венок из желтых цветов. Королю все это показалось очень странным и велел он девушке остаться при дворе, чтобы посмотреть, что будет дальше. А когда присмотрелись к ней, то увидели, до чего она хороша: глаза зеленее изумрудов, губы – краснее рубина, лицо – светлее и чище алмазов, а волосы – ярче золотой короны. Королевский сын пожелал жениться на ней, и король разрешил ему. Епископ обвенчал молодых, и был большой пир, а потом принц направился в комнату своей жены. Но когда он хотел открыть дверь, прямо перед ним возник высокий черный человек с ужасным лицом, и грозный голос произнес:

Куда торопишься? Постой!

Она обвенчана со мной.

И королевский сын упал на пол, потеряв сознание. Люди попытались войти в комнату, но не смогли. Тогда стали ломать дверь топорами, но дерево сделалось твердым, как железо, и в конце концов все в страхе бросились прочь, потому что из комнаты доносились ужасные вопли, хохот, визг и плач. На следующий день удалось проникнуть в комнату, и все увидели, что там никого нет: только густой черный дым висел над кроватью – черный человек пришел и утащил девушку. А на краю постели лежали два пучка сухой травы, красный камень, несколько белых камешков и увядший венок из желтых цветов.

Я вспомнила эту нянину сказку, стоя на дне глубокой ямы; там было так неуютно и одиноко, что мне стало страшно. Поблизости я не видела ни камней, ни цветов, но я испугалась, что могу взять что-нибудь, сама не зная об этом, и решила выполнить один обряд, чтобы отогнать черного человека. Я встала точно посередине ямы и особым жестом проверила, нет ли на мне чего-нибудь такого, о чем говорилось в сказке, а потом обошла всю яму, коснулась своих глаз, губ и волос и произнесла несколько странных слов – заклинаний от темных сил и дурного глаза, которым меня научила няня. После этого я почувствовала себя в безопасности, выбралась из ямы и пошла дальше мимо всех этих курганов, ям и стен, а так как дорога все время вела наверх, то в результате я оказалась высоко над земляными сооружениями. Оглядевшись, я увидела, что они, как и серые камни, тоже образуют рисунки, только совсем другие. Уже начинало темнеть, и стало плохо видно, но с того места, где я стояла, это было похоже на две огромные человеческие фигуры, лежащие на траве. Я пошла дальше и наконец нашла одну тайную рощу. Она слишком тайная, чтобы описывать ее здесь, и никто не знает, как туда пройти. Я и сама узнала это случайно, причем довольно занятным образом – я увидела какого-то зверька, который туда побежал. Я пошла за ним, и обнаружила между колючими кустами очень узкую и темную тропку, и, когда уже почти совсем стемнело, я вышла на поляну. Там мне явилось самое чудесное видение, какое я когда-либо видела, но длилось оно только миг, потому что я тут же бросилась бежать и выбралась из рощи той же тропинкой, а потом еще долго улепетывала прочь, стараясь бежать как можно быстрее, – так испугалась я этого видения, таким удивительным, таким странным и прекрасным оно было. Но я очень хотела вернуться домой и поразмышлять об увиденном, и к тому же я не знала, что случилось бы, останься я вблизи этой рощи. Мне было жарко, я вся дрожала, сердце у меня колотилось, и, пока я бежала через рощу, изо рта у меня вырывались странные крики, которых я не могла сдержать. На мое счастье, большая белая луна выплыла из-за круглого холма и осветила мне дорогу, и при ее свете я побежала мимо курганов и ям, вниз по скрытой лощине, вверх среди кустов, мимо серых камней – и наконец добралась до дома. Папа работал у себя в кабинете, и слуги не сообщили ему, что в столь поздний час меня еще нет дома, хотя на самом деле они испугались и не знали, что предпринять. Я объяснила им, что заблудилась в лесу, но не сказала, где именно, и ушла спать, однако всю ночь пролежала без сна, думая о своем видении. Когда я вышла на поляну, все вокруг светилось, хотя было уже темно, и потом, когда я возвращалась, меня не покидала уверенность в том, что я это видела. Мне хотелось побыстрее очутиться у себя в комнате и в одиночестве наслаждаться своим видением, хотелось закрыть глаза, представлять, что оно здесь, и делать все, что я сделала бы там, на поляне, если бы не испугалась. Но, когда я закрыла глаза, видение не явилось, и тогда я стала перебирать все детали своего приключения, вспомнила, как темно и мрачно было под конец, и испугалась, что ошиблась, потому что все это казалось невозможным – словно ожила одна из няниных сказок, в которые я по-настоящему никогда не верила, хоть мне и стало страшно тогда на дне ямы. Мне вспомнились истории, которые рассказывала няня, когда я была маленькая, и я подумала: а правда ли то, что со мной сегодня случилось, или все это было давным-давно в одной из ее сказок? Я лежала без сна у себя в комнате, а луна светила из-за дома прямо на реку, так что на мою стену свет не падал. В доме царила тишина. Я слышала, как пробило двенадцать, папа прошел к себе в спальню и после этого все звуки замерли, словно в доме не было ни души. Сквозь белые шторы в мою темную комнату проникал бледный мерцающий отсвет. Я встала и выглянула в окно: дом отбрасывал огромную черную тень, и она накрывала сад, который стал от этого похож на тюрьму, где казнят людей, а дальше все было белое-белое – лес и тот сиял белизной, исчерченной темными провалами между стволами. Тихо, ясно, и даже на небе ни одного облачка. Я хотела восстановить в памяти свое видение, но не могла, и тогда начала вспоминать все сказки, которые няня рассказывала мне так давно, что я думала, будто уже перезабыла их. Но они ожили во мне и почему-то переплелись у меня в голове с колючими кустами, серыми камнями и тайным лесом, и в конце концов я перестала различать, что было на самом деле, а что рассказывала няня – и то и другое казалось сном. А потом я вспомнила тот далекий жаркий летний день, когда няня оставила меня одну в тени под деревом, а из воды и из леса вышли белые люди и начали играть, танцевать и петь, и мне чудилось, что няня уже говорила о чем-то похожем еще до того, как я их увидела, вот только я не могла точно вспомнить, что она мне говорила. Потом я стала думать, не была ли моя няня той самой белой леди – ведь она выглядела такой же белой и прекрасной и у нее были такие же темные глаза и черные волосы; и иногда она улыбалась как та леди, особенно когда рассказывала свои истории, которые начинались словами «Давным-давно…» или «В давние-давние волшебные времена…». Но все же я решила, что это не могла быть няня, потому что она ушла в лес в другую сторону, и, по-моему, тот мужчина, что догнал нас, не мог быть белым мужчиной, иначе я бы не увидела того, что открылось мне в тайной роще. Я подумала, что во всем виновата луна, но она появилась потом, когда я уже находилась посреди пустоши, где всюду были загадочные фигуры, торчащие из земли, и стены, и таинственные ямы, и ровные круглые курганы – вот тогда-то я и увидела большую белую луну над круглым холмом. Я думала обо все этом, пока мне не стало страшно – снова всплыла в памяти нянина сказка о бедной девушке и черном человеке, который похитил ее. Я тоже спускалась в глубокую яму – а вдруг это была та же самая яма, просто ужас какой-то! Поэтому я повторила обряд – коснулась глаз, губ и волос особым жестом и произнесла древнее заклятие, чтобы быть уверенной, что меня никто не утащит. Мне захотелось снова мысленно представить себе тайную рощу, осторожно пройти по тропинке и увидеть то, что я видела там, – но тщетно, вспоминались только нянины сказки.

Например, история о юноше, который однажды собрался на охоту и объехал со своими собаками все окрестные леса, перебирался через реки, бродил по болотам, но так и не нашел никакой дичи. Он проохотился весь день, пока солнце не стало спускаться за горы. И юноша был зол, оттого что день прошел неудачно, и собирался уже повернуть назад, как вдруг в тот момент, когда солнце коснулось гребня горы, из чащи выбежал прекрасный белый олень. И юноша крикнул «ату!» своим гончим, но они заскулили и не сдвинулись с места. Он пришпорил коня, но тот дрожал и стоял как вкопанный. Тогда юноша спрыгнул с коня, бросил собак и погнался за оленем один. Вскоре стемнело и небо стало черным, без единой звездочки, а олень все бежал во тьме. И хотя у юноши имелось ружье, он не стрелял в оленя, потому что хотел поймать его живым, да и боялся отстать в темноте. Правда, пока не отставал, ориентируясь по звукам. Олень все бежал и бежал вперед, и юноша заблудился окончательно. Они мчались бесконечными лесами, полными шорохов, бледный, мертвенный свет исходил от поваленных и гниющих стволов; каждый раз, когда юноша думал, что потерял оленя, тот снова появлялся перед ним, белый и светящийся, и охотник, одержимый погоней, старался бежать еще быстрее, чтобы наконец догнать его, но тогда олень тоже прибавлял ходу, и юноше никак не удавалось его поймать. Они бежали бесконечными лесами, переплывали реки, пробирались по черным болотам, где земля булькала под ногами и вокруг мелькали болотные огоньки, а потом – через узкие горные ущелья, пахнущие подземельем; олень стремительно несся вперед, но и юноша не отставал. Так, словно связанные невидимой нитью, они преодолели высокие горы, и юноша слышал, как предрассветный ветер спускается с неба, а они все бежали и бежали, впереди – олень, а следом за ним – охотник. Наконец встало солнце, и юноша обнаружил, что оказался в совершенно незнакомом месте; это была прекрасная долина, через которую струился светлый поток, а посередине высился большой круглый холм. И олень начал спускаться вниз по долине, к холму, и казалось, что он устал и бежит все медленнее и медленнее. Хотя юноша тоже устал, он ускорил свой бег, надеясь наконец-то поймать оленя, но у самого подножия холма, когда охотник уже протянул руку, чтобы схватить свою добычу, олень как сквозь землю провалился, и юноша расплакался: так было обидно потерять оленя после всей этой бесконечной погони. Но вдруг юноша увидел прямо перед собой дверь, ведущую внутрь холма. И он вошел, и там было совсем темно, но он шел вперед, потому что надеялся найти белого оленя. И тут появился свет, и юноша увидел небо над головой, и сияющее солнце, и птиц, поющих на деревьях, и чудесный прозрачный родник, а у родника – прекраснейшую из женщин, и была это сама королева фей. И призналась юноше королева фей, что это она обернулась оленем, чтобы заманить его сюда, потому что страстно влюбилась в него. Она принесла из своего волшебного дворца большую золотую чашу, усыпанную драгоценными камнями, и предложила юноше выпить вина из этой чаши. И он стал пить, и чем больше пил, тем сильнее ему хотелось пить, потому что вино было очарованное. А потом он поцеловал прекрасную леди, и она стала его женой, и он провел весь день и всю ночь в холме, где она жила, а когда проснулся, то увидел, что лежит на земле, на том самом месте, где в первый раз увидел оленя. Рядом стоял его конь, и собаки ждали пробуждения хозяина. Юноша посмотрел в небо и увидел, что солнце садится за горы. И он вернулся домой, и прожил долгую жизнь, но с тех пор ни разу не поцеловал ни одну женщину – ведь он целовал саму королеву фей, и никогда не пил обычного вина – ведь ему довелось испить очарованного.

А иногда няня рассказывала мне сказки, которые она слышала от своей прабабушки. Та была очень старая и жила одна-одинешенька в хижине посреди гор. В большинстве этих сказок речь шла о холме, где в стародавние времена по ночам собирались люди, и играли в разные удивительные игры, и делали странные вещи – няня мне рассказывала о них, да только я ничего не понимала, и еще она говорила, что теперь про это все забыли, кроме ее прабабушки, да и та толком не помнила, где тот холм. Как-то няня рассказала мне одну очень странную историю об этом холме – меня даже пробрала дрожь, когда я ее вспомнила. Няня говорила, что люди всегда приходили туда летом, в самую жаркую пору, и сначала должны были долго танцевать. Они танцевали до темноты, причем из-за деревьев, окружавших холм, там было еще темнее. Люди собирались отовсюду, они приходили по тайной тропе, которой никто, кроме них, не знал, и двое стерегли вход, а каждый входящий должен был сделать очень странный знак, няня показала его, как могла, но объяснила, что делать его по-настоящему она не умеет. Туда приходили всякие люди: и дворяне, и мужики, и старики, и юноши, и девушки, и совсем маленькие дети, которые просто сидели и смотрели. И когда они входили внутрь, там было совсем темно, только в стороне зажигали какое-то благовоние с сильным сладким запахом, от которого всем хотелось смеяться; видно было, как светятся угли и поднимается красноватый дым. И когда входил последний, дверь исчезала, так что никто не мог проникнуть внутрь, даже если и знал, что внутри что-то есть. И вот однажды некий дворянин, ехавший издалека, заблудился ночью в лесу, и конь завез его в самую непроходимую глушь с болотами и огромными валунами; конь то и дело оступался и проваливался копытами в какие-то норы, и деревья, очень похожие на виселицы, протягивали поперек дороги свои огромные черные сучья. Путнику стало очень страшно, и конь его начал дрожать, а потом и вовсе остановился и не хотел идти дальше; тогда дворянин слез с коня и взял его за узду, но конь стоял как вкопанный и от страха весь покрылся пеной. И дворянин пошел один, все дальше углубляясь в чащу, пока наконец не попал в какое-то темное место, где раздавались шум, пение и крики, каких он никогда раньше не слышал. Казалось, все эти звуки были совсем рядом, но он не мог попасть туда, откуда они доносились, и принялся кричать, и пока он кричал, кто-то схватил его сзади, и не успел он и глазом моргнуть, как ему связали руки и ноги, заткнули рот, и он потерял сознание. Очнулся сей дворянин на обочине, как раз в том месте, где сбился с пути, у дуба, разбитого молнией, а рядом был привязан его конь. И вот приехал дворянин в город и рассказал, что с ним случилось, и некоторые удивились; а многие, видимо, знали что-то, но помалкивали. Так уже было заведено: когда все входили внутрь, дверь исчезала, и больше уже никто не мог войти. А те, кто оказывался внутри, вставали в круг, плечом к плечу, и кто-нибудь начинал петь в темноте, а кто-нибудь другой грохотал специальной погремушкой, и этот грохот доносился по ночам издалека, из глуши, и жители окрестных мест, знавшие истинную причину грохота, крестились, проснувшись за полночь и услыхав этот ужасный низкий звук, похожий на раскаты грома в горах. Грохот и пение продолжались очень долго, и люди в кругу слегка покачивались из стороны в сторону, а песня была на древнем-древнем языке, которого теперь никто не знает, и напев ее звучал странно. Няня говорила, что, когда ее прабабушка была еще маленькой девочкой, она знала человека, который немного помнил эту песню. Няня попробовала напеть ее мне, мелодия была до того странной, что я вся похолодела, словно дотронулась до трупа. Иногда пел мужчина, а иногда женщина, иногда они пели так хорошо, что двое-трое из тех, кто там был, падали наземь, кричали и бились, будто в припадке. Пение продолжалось, люди раскачивались туда-сюда, и наконец над этим местом, которое они называли Тол Деол, поднималась луна. Она освещала танцующих, а они все раскачивались из стороны в сторону, и густой сладкий дым вился над тлеющими угольями и плавал в воздухе. Потом начиналась трапеза. Мальчик вносил большую чашу вина, а девочка – хлеб. Хлеб и вино передавали по кругу, и вкус их отличался от вкуса обычного хлеба и обычного вина, и никто из тех, кому довелось их отведать, уже не был таким, как раньше. Потом все вставали, и начинали танцевать, и доставали тайные предметы из потайного места, и играли в необыкновенные игры, и водили хороводы в лунном свете, а иногда кто-нибудь внезапно исчезал, и о тех, кто исчез, больше никто никогда ничего не слышал, и неизвестно, что с ними случалось. А остальные снова пили удивительное вино, и делали идолов, и поклонялись им. Однажды няня показала мне, как выглядели эти идолы. Мы тогда гуляли и набрели на овраг, где было много влажной глины. И няня спросила меня, не хочу ли я посмотреть, что делали люди, о которых она рассказывала, и я ответила, что хочу. Тогда она попросила меня поклясться, что я ни единой душе об этом не скажу, а если скажу, то пусть меня бросят в черную яму с покойниками, и я трижды произнесла эту страшную клятву. Няня взяла мою деревянную лопатку, накопала глины и положила ее в мое жестяное ведерко, и велела, если кто-нибудь встретится и спросит, сказать, что я хочу напечь дома пирожков. Потом мы пошли по дороге до ближайшей рощи, и няня остановилась, поглядела на дорогу в обе стороны, заглянула за живую изгородь, за которой раскинулось поле, крикнула «быстро!», и мы бегом бросились в рощу, подальше от дороги. Там мы сели под кустом, и мне очень хотелось посмотреть, что няня собирается делать с глиной, но она сначала еще раз заставила меня пообещать никому не говорить ни слова, а потом опять осмотрела кусты и поглядела во все стороны, хотя тропинка, по которой мы пришли, была такая маленькая и такая заросшая, что вряд ли кто-нибудь вообще по ней ходил. Наконец няня достала глину из ведерка, и принялась ее месить, и делать с ней странные вещи, и поворачивать ее во все стороны. Потом она укрыла глину на некоторое время большим лопухом, снова достала, поднялась на ноги, села, опять вскочила и обошла вокруг глины особым образом. При этом она все время напевала какие-то слова, и лицо у нее покраснело. Наконец няня села, взяла глину и стала лепить из нее куклу, но совсем не такую, какие были у меня дома. Она сделала очень странную куклу – мне таких никогда не доводилось видеть – и спрятала ее под кустом, чтобы кукла высохла и затвердела. И все время, пока няня делала куклу, она напевала себе под нос те же странные слова, и ее лицо становилось все краснее и краснее. Мы прикрыли куклу травой, чтобы ее никто не смог найти. И когда через несколько дней мы вернулись к тому месту, няня снова заставила меня повторить клятву и огляделась во все стороны, как и в первый раз. Мы пробрались через заросли к зеленой полянке, на которой спрятали под кустом глиняного человечка. Я очень хорошо все это помню, несмотря на то что мне было только восемь лет, а с тех пор прошло еще восемь. Над рощей раскинулось густо-синее, почти фиолетовое небо, а там, где мы сидели, цвело большое бузинное дерево, а рядом с ним – купа таволги. Когда я думаю о том далеком дне, мне кажется, что комната наполняется запахом таволги и цветами бузины, а если я закрываю глаза, то вижу ярко-синее небо с ослепительно-белыми облаками и давно ушедшую от нас няню, сидящую напротив меня и похожую на прекрасную белую леди в лесу. Мы устроились под деревом, няня достала глиняную куклу из тайника и сказала, что мы должны «почтить» ее и она покажет мне, что надо делать, но я должна все время внимательно следить за ней. И она делала всякие странные вещи с этим глиняным человечком, и я увидела, что она вся вспотела, хотя мы шли сюда очень медленно. Потом няня велела мне «почтить» куклу, и я сделала все то же, что и она, потому что я любила ее, а эта игра была такой необычной. И няня сказала, что если очень сильно полюбишь кого-нибудь, то этот глиняный человечек может помочь, стоит лишь совершить над ним определенные обряды, и если очень сильно возненавидишь, то он тоже может помочь, только надо совершить другие обряды, и мы долго играли с ним, воображая и любовь, и ненависть. Няня сказала, что ее прабабушка все-все объяснила ей насчет глиняных фигурок, и то, что мы сейчас делаем, никому не вредит, это просто игра. Но потом она рассказала мне одну очень страшную историю об этих фигурках, и я вспомнила ее в ту ночь, когда лежала без сна у себя в комнате – в пустой темноте, – думая о своем видении и о тайной роще. Няня рассказала, что некогда в большом замке жила очень знатная молодая леди. И была она так прекрасна, что все знатные юноши хотели жениться на ней, ведь прелестней и добрей ее они не встречали. Она же, хоть и была любезна со всеми молодыми людьми, которые сватались к ней, все же неизменно отказывала им и говорила, что никак не может решиться, да и вообще не уверена, хочет ли выходить замуж. И тогда отец девушки, очень знатный дворянин, рассердился на дочь, хотя сильно любил ее, и спросил, почему она не выберет себе в мужья одного из прекрасных юношей, бывающих в замке. Но она ответила только, что никого из них не любит и что, если ее не оставят в покое, она скроется в монастыре и пострижется в монахини. И тогда все молодые люди решили, что уйдут восвояси и будут ждать ровно год и один день, а когда год и один день истекут, они вернутся и спросят, за кого она пойдет замуж. День был назначен, женихи разъехались, а девушка пообещала, что ровно через год и один день она выйдет замуж за одного из них. Но на самом деле юная леди была королевой тех людей, что летними ночами танцевали на тайном холме, и в эти ночи она запирала дверь своей комнаты и вместе с горничной тайком выбиралась из замка по потайному ходу, о котором никто, кроме них, не знал, и уходила в лесную глушь к холму. И ей было известно сокровенного больше, чем кому-либо до или после нее, потому что самых тайных тайн она никому не открывала. Она умела делать всякие ужасные вещи; знала, как извести человека и как навести порчу, и другие вещи, которых я не могла понять. И хотя ее настоящее имя было леди Эвелин, танцующие люди звали ее Касса, что на древнем языке означает «премудрая». И была она белее их всех, и выше ростом, и глаза ее горели в темноте, как самоцветные рубины; и знала она песни, которых не знал никто, и, когда она пела, все падали ниц и поклонялись ей. И умела она делать то, что они называли «шиб-морок», то есть самое чудеснейшее волшебство. Леди Эвелин говорила своему отцу-лорду, что хочет пойти в лес собирать цветы, и он отпускал ее, и они с горничной уходили в такой лес, где никто никогда не бывал, и юная леди оставляла горничную на страже, а сама, раскинув руки, ложилась на землю и запевала особую песню, и со всех концов леса, шипя и высовывая раздвоенные язычки, начинали сползаться огромные змеи. Они подползали к ней и обвивались вокруг ее тела, рук и шеи до тех пор, пока вся она не скрывалась под извивающимися змеями и видна была только голова. И юная леди разговаривала с ними, и пела им, а они скользили по ее телу, все быстрее и быстрее, пока она не приказывала им удалиться. И все они тут же уползали в свои норы, а на груди у леди оставался удивительный, необыкновенно красивый камень. Он имел форму яйца и был окрашен в темно-синий, желтый, красный и зеленый цвета, а поверхность его напоминала змеиную чешую. Именовался он «глейм-камень», и с его помощью можно было творить всевозможные чудеса: няня говорила, что ее прабабушка видела глейм-камень своими глазами и был он блестящий и чешуйчатый, точь-в-точь как змея. Леди Эвелин могла многое, но она твердо решила не выходить замуж. А ее руки добивались самые знатные, самые богатые и самые храбрые юноши и среди них – первые из первых: сэр Саймон, сэр Джон, сэр Оливер, сэр Ричард и сэр Роланд. Все поверили, что леди Эвелин говорит правду и выберет одного из них себе в мужья, когда пройдет год и один день; но хитрый сэр Саймон заподозрил, что она водит всех за нос, и поклялся следить за ней, пока не откроет, в чем тут дело. А был он еще совсем молодым, хотя и очень умным, и лицо его еще не огрубело – гладкостью и нежностью кожи оно напоминало девичье личико. Сэр Саймон сделал вид, что, как и все остальные, решил не бывать в замке, пока не истечет срок, и объявил, что уезжает за море, в дальние края, а сам отъехал недалеко и вернулся, переодевшись служанкой, да нанялся в замок мыть посуду. И все время он ждал, следил, слушал, помалкивал, прятался в темных уголках, вставал по ночам и подсматривал. И увидел и услышал он много такого, что показалось ему весьма странным. А был он очень хитер и сказал девушке, которая прислуживала леди, что на самом деле он юноша и переоделся девушкой, потому что очень любит ее и хотел быть с нею рядом, и девушке это так понравилось, что она многое рассказала ему, и он больше, чем когда-либо, убедился: леди Эвелин водит за нос и его, и всех остальных. И так ловко и так много наврал сэр Саймон служанке, что однажды ночью ему удалось пробраться в комнату леди Эвелин и спрятаться за шторой, и он стоял там тихо-тихо, не шевелясь и не дыша. Наконец пришла леди. Она полезла под кровать и подняла плитку пола – там оказалось углубление, откуда она достала воскового идола, совершенно такого же, как тот глиняный, которого мы с няней сделали в роще. И глаза у леди Эвелин все время горели, как рубины. И она взяла восковую куколку в руки, и прижала ее к груди, и стала шептать и бормотать что-то, а потом подняла ее и положила, и снова подняла, и снова положила, и наконец произнесла: «Блажен тот, кто породил епископа, который рукоположил священника, который обвенчал мужчину, который женился на женщине, которая сделала улей, в котором поселилась пчела, которая собрала воск, из которого сделан мой истинный возлюбленный». И она достала из сундука большую золотую чашу, а из шкафа большой кувшин с вином, и налила вина в чашу, и очень бережно опустила свою куколку в вино, и омыла ее всю. Потом она пошла к буфету, достала круглую булочку и приложила ее к губам идола, а потом осторожно перенесла куклу на кровать и укрыла. Сэр Саймон смотрел не отрываясь, хотя ему было очень страшно, и увидел, как леди наклонилась и вытянула руки, что-то шепча и напевая, и вдруг рядом с ней появился красивый юноша, который поцеловал ее в губы. И они вместе выпили вино из чаши и съели булочку. Но когда взошло солнце, юноша исчез, и осталась только восковая куколка, и леди снова спрятала ее в углублении под кроватью. Теперь-то сэр Саймон знал, кто такая эта леди, и продолжал следить за ней, пока не подойдет время, когда она должна будет выбрать жениха, – как раз через неделю истекал срок. И однажды ночью, укрывшись за шторой в комнате леди Эвелин, он увидел, как она сделала еще пять восковых куколок и спрятала их в тайнике. На следующую ночь она достала одну из них, налила в золотую чашу воды, взяла куколку за шею и опустила ее под воду. А потом произнесла:

Сэр Дик, черед сегодня твой —

На дне реки найдешь покой.

На другой день в замке узнали, что сэр Ричард утонул, переправляясь через реку. А ночью леди Эвелин взяла вторую куколку, затянула у нее вокруг шеи фиолетовую веревочку и повесила на гвозде, приговаривая:

Сэр Роланд, твой теперь черед —

Тебя в лесу веревка ждет.

И на следующий день в замке узнали, что сэр Роланд был повешен в лесу разбойниками. А ночью леди Эвелин взяла еще одну куколку, вонзила свою булавку прямо ей в сердце и произнесла такие слова:

Сэр Нол, пришел и твой черед —

Путь к сердцу быстро нож найдет.

На следующий день в замке узнали, что сэр Оливер подрался в кабаке, и какой-то незнакомец ударил его ножом прямо в сердце. Наступила ночь, и леди Эвелин достала из тайника четвертую куколку, она держала ее над горящими угольями до тех пор, пока та не растаяла. После чего, глядя на расплавленный воск, юная леди сказала:

Сэр Джон, вослед друзьям иди —

В огне горячки смерть найди.

А на следующий день в замке узнали, что сэр Джон умер от внезапной лихорадки. Тогда сэр Саймон покинул замок, оседлал коня, поехал к епископу и все ему рассказал. Епископ послал своих людей, и они схватили леди Эвелин, и открылось все, что она делала. И в тот день, когда истекли год и один день и когда леди Эвелин должна была выйти замуж, ее провезли через весь город в одной рубахе, привязали к большому столбу на рыночной площади и, подвесив ей на шею восковую куколку, сожгли живьем в присутствии епископа. И люди говорили, что восковой человечек закричал, когда его охватило пламя. Лежа без сна в своей постели, я не переставала думать об этой истории, и мне мерещилась леди Эвелин на рыночной площади, объятая желтым пламенем, пожирающим ее прекрасное белое тело. Я так долго думала обо всем этом, что мне стало казаться, будто я сама попала в ту историю. Я была леди Эвелин, и это меня ждал костер, и весь город собрался поглазеть на казнь. Леди Эвелин делала удивительные и страшные вещи, но боялась ли она сама? И очень ли это больно – быть сожженной у столба? Я снова и снова старалась забыть нянины сказки и вспомнить тайну, что открылась мне днем, и видение в тайном лесу, но различала только какое-то мерцание во тьме, а потом и оно исчезло, и я увидела себя и то, как я бегу, и еще большую белую луну, встающую из-за темного круглого холма. Потом опять мне на ум пришли старые истории и странные заклинания, которые няня, бывало, напевала мне; а еще я вспомнила одну песенку, начинавшуюся словами «Элен в сиянье ореола» – няня обычно очень тихо пела ее мне на ухо, когда хотела, чтобы я уснула. Я стала напевать ее про себя, и очень скоро меня сморил сон.

С утра я чувствовала себя такой невыспавшейся и усталой, что едва могла заниматься, и очень обрадовалась, когда уроки закончились и пришло время обедать, потому что мне хотелось уйти и побыть одной. День выдался теплый, и я пришла к красивому холму у реки и села, подстелив под себя старую мамину шаль, которую предусмотрительно захватила с собой. Небо было серое, как и вчера, но сквозь облака лился белый свет, и с того места, где я сидела, открывался вид на весь город – тихий, спокойный и белый, как картинка. Я вспомнила, что на этом самом холме няня научила меня играть в древнюю игру, которая называется «Город Троя». В этой игре надо танцевать и змеей извиваться по земле, а когда протанцуешь так достаточно долго, тебе начинают задавать вопросы, и ты не можешь не отвечать на них, хочешь ты этого или нет, и чувствуешь, что должна делать все, что тебе ни прикажут. Няня говорила, таких игр очень много, но только немногие знают о них, и есть такая игра, в которой можно превратить человека в кого захочешь – прабабушка моей няни знала старика, который помнил, как одну девушку превратили в большую змею. А еще есть очень древняя игра, где тоже надо танцевать, крутиться и извиваться: в этой игре можно вынуть душу из человека, спрятать ее и не возвращать сколько захочешь, а бездушное тело будет бесцельно блуждать, лишенное чувств и мыслей. Но сегодня я пришла на холм не играть, а подумать о том, что случилось вчера – о великой тайне, сокрытой в лесу. С того места, где я сидела, мне был виден проход за городом, откуда ручеек привел меня в неведомый край. И я начала представлять, будто снова иду вдоль ручейка, так, шаг за шагом, я прошла в уме весь свой путь, и наконец нашла лес, и пробралась через кусты, и там, в сумраке, увидела то, от чего все мое тело словно наполнилось огнем, и мне мучительно захотелось танцевать, петь и летать по воздуху – я почувствовала, что изменилась и стала необыкновенной. Но мое видение совсем не изменилось и не потускнело, и я снова и снова задавалась вопросом: как такое может быть и неужели нянины сказки на самом деле правда? Днем под открытым небом все выглядело иначе, чем ночью, когда мне было страшно и я думала, что меня сожгут живьем. Однажды я рассказала папе одну из няниных сказок – ту, что о призраке, и спросила его, может ли такое быть, и он сказал мне, что в этой истории нет ни слова правды и только темные, невежественные люди могут верить в такой вздор. Он очень рассердился на няню и долго ругал ее за то, что она рассказала мне эту историю, и я пообещала няне никогда не говорить о том, что она мне рассказывает, а если скажу кому-нибудь, то пусть меня укусит большая черная змея, которая живет в лесном пруду. И, сидя в одиночестве на холме, я думала о том, может ли мое видение быть правдой. Странное, интересное и очень красивое, оно словно пришло из няниных сказок. И если я действительно видела его, если оно не примерещилось мне во мраке, родившись из переплетения черных сучьев и яркого сияния луны над круглым холмом, то приходилось подумать о многом удивительном, прекрасном и страшном, чего я то жаждала, то страшилась, и от чего меня бросало то в жар, то в холод. И я смотрела вниз на город, такой тихий и спокойный, словно белая картинка, и все пыталась понять, может ли это быть правдой. Долго я не могла решить; странный внутренний голос все время шептал мне, что я ничего не выдумала – и все же это казалось совершенно невозможным, и я знала: папа и все остальные сказали бы, что это ужасный вздор. Я и не думала откровенничать ни с ним, ни с кем-нибудь еще, понимая, что это бесполезно и надо мной только посмеются или будут ругать. А потому я долгое время вела себя очень тихо, бродила в одиночестве, размышляя о своем, а по ночам мне являлись удивительные сны, и иногда я просыпалась рано утром, с криком протягивая к ним руки. Но при этом мне было еще и страшно, потому что в моем видении таились всякие опасности, и, не остерегайся я, со мной могло бы случиться что-нибудь ужасное, если только, конечно, все, что со мной происходило, было правдой. Старые нянины сказки беспрерывно вертелись у меня в голове, и днем, и ночью – я все время обращалась к ним, вспоминая мельчайшие детали, и даже гулять ходила в те места, где няня рассказывала мне свои странные истории; и по вечерам, устроившись у огня в детской, я представляла себе, будто няня сидит рядом на стуле и, как всегда шепотом, боясь, чтобы кто-нибудь не подслушал, рассказывает мне какую-нибудь удивительную сказку. На самом деле она предпочитала раскрывать мне свои тайны где-нибудь в поле или в лесу, подальше от дома, потому что она говорила, что это очень важные тайны, а даже у стен бывают уши. Когда же няня хотела рассказать мне нечто большее, чем простая тайна, нам приходилось прятаться в кустах или глубоко в лесу. Мне всегда казалось очень забавным пробираться вдоль живой изгороди, тихо-тихо, а потом, когда мы были уверены, что нас никто не увидит, прятаться в кустах или внезапно скрываться в лесу. Только тогда мы могли быть уверены, что наши секреты останутся между нами и никто их не узнает. Иногда, когда мы прятались особенно тщательно, няня показывала мне всякие странные вещи. Я помню, как однажды мы забрались в орешник над ручьем и нам было очень тепло и уютно, хотя только-только наступил апрель: солнце припекало, и уже начинали раскрываться первые робкие почки. Няня пообещала показать мне кое-что забавное и показала, как можно перевернуть весь дом вверх дном, да так, чтобы никто и не узнал, что это твоя работа: горшки с кастрюлями будут прыгать в немыслимом танце, от фарфора останутся лишь осколки, стулья начнут кувыркаться, и случится еще много забавных вещей. Я попробовала проделать такое однажды в кухне и увидела, что у меня очень хорошо получается, потому что огромное количество тарелок вылетело из шкафа, а кухаркин столик завертелся и перевернулся вверх ногами, как она потом говорила, «прямо у нее на глазах», но бедная женщина так испугалась и побледнела, что я этого больше не делала, потому что любила ее. А еще в той же ореховой роще, где няня научила меня управлять вещами, она показала мне, как вызывать всякие постукивания и шорохи в доме, и этим я тоже овладела. Научила меня няня и стихам, которые надо произносить в определенных случаях, и разным особым жестам, и многому другому – сама она узнала обо всем этом от прабабушки, когда была еще совсем маленькой девочкой. Я не раз размышляла о няниных рассказах после странной прогулки, во время которой мне показалось, что я увидела великую тайну, и мне хотелось, чтобы няня была сейчас со мной, хотелось расспросить ее обо всем, но она ушла от нас более двух лет назад, и никто не знал, что с ней стало и куда она подевалась. Но я всегда буду помнить те дни, даже если доживу до глубокой старости, потому что я все время чувствовала себя очень странно, постоянно осмысляя происшедшее и мучаясь сомнениями. Иногда мне казалось, что все это правда, а потом вдруг моя уверенность снова испарялась – ведь такого не бывает на свете, и все начиналось сначала. Но я старалась не делать вещей, которые могли быть очень опасными. Я долго выжидала и размышляла, но никак не могла обрести уверенность и никак не решалась проверить свои сомнения, пока однажды не убедилась, что все, о чем говорила няня, чистая правда. Я была совсем одна, когда узнала это. Волна радости и страха захлестнула меня, и я со всех ног помчалась в ту самую рощу, где мы любили прятаться от посторонних глаз и где няня сделала глиняного человечка. Там я закрыла лицо руками, бросилась на траву и пролежала часа два, не шевелясь, шепча про себя сладостные и ужасные вещи, повторяя и повторяя некоторые тайные слова. Все, что со мной случилось, – правда, и это было чудесно, это было великолепно, и, когда я снова вспомнила нянину сказку и свое видение в тайном лесу, меня бросило в жар и в холод и воздух показался мне наполненным благоуханием, ароматом цветов и пением чьих-то голосов. И я захотела слепить глиняного человечка, вроде того, которого давным-давно делала няня, но мне пришлось все рассчитать и о многом подумать заранее, чтобы никто не заподозрил, чем я собираюсь заниматься, ведь я была уже большая и не могла носить глину в жестяном ведерке. Наконец я кое-что придумала, и принесла влажной глины в рощу, и сделала все, что делала няня, а когда я закончила лепить, то увидела, что мой идол получился даже лучше и красивее, чем у нее. Через несколько дней, справившись пораньше с уроками, я отправилась к тому ручейку, что привел меня однажды в странные таинственные места. И вновь я пошла вдоль ручья, пробиралась через кусты, под низкими ветвями деревьев, брела темными лесами, полными стелющихся колючек, и зашла далеко, очень далеко. Потом я долго одолевала темный тоннель по высохшему каменистому руслу ручья, пока наконец не вышла к зарослям кустарника на склоне холма. И хотя почки на ветвях уже раскрылись, там все выглядело почти таким же черным, как и в первый раз. Я медленно поднялась вдоль кустов к большому голому склону холма, где впервые увидела странные серые камни. Небо было светлее, чем в первый раз, но кольцо диких холмов все равно оставалось темным, нависающие леса выглядели черными и страшными, а необыкновенные камни имели обычный серый цвет; я посмотрела с большого кургана вниз и снова увидела все эти загадочные круги один в другом; постепенно камни начали танцевать вокруг меня и приплясывать на месте, и казалось, что они кружатся и кружатся, как гигантское колесо, – словно ты сидишь в центре Вселенной и наблюдаешь, как звезды несутся сквозь пространство. Тогда я пошла между камнями, и танцевала с ними, и пела странные песни; и, как в первый раз, опустив губы в воду, пила из светлого потока, что пробегал по дну тайной лощины, а потом направилась дальше, к глубокому озерцу среди переливающегося мха, и села возле него. Передо мной мерцал потаенный сумрак лощины, сзади высилась травяная стена, а вокруг нависал лес, который и придавал лощине такой укромный вид. Я знала, что вокруг совсем никого нет и никто меня не увидит. Поэтому я сняла туфли и чулки и опустила ноги в воду, произнеся известное мне заклинание. И вода оказалась вовсе не холодной, как я ожидала, а теплой и очень приятной – словно нежный шелк струился по моим ногам или нимфа ласкала их поцелуями. Тогда я произнесла еще одно заклинание и сделала особые знаки, а потом вытерла ноги полотенцем, которое захватила с собой, и обулась. Вскарабкавшись на крутую стену, я попала в то место, где были яма, два прекрасных круглых кургана, земляные валы и всякие странные фигуры. Я не стала спускаться в яму, но фигуры различила совершенно отчетливо, потому что было светлее, чем в первый раз, и тут я вспомнила одну историю, которую почти совсем забыла, – в той истории фигуры назывались Адам и Ева, и только посвященные могут понять, что это значит. Я продолжила свой путь, пробралась по скрытой тропинке и пришла к тайной роще, про которую нельзя писать. Где-то на полпути я остановилась и приготовилась к встрече: завязала глаза платком и удостоверилась, что ничего не вижу – ни прутика, ни листочка, ни неба. Это был старый шелковый носовой платок, красный с большими желтыми пятнами, и я сложила его вдвое и завязала себе глаза, так что совершенно ничего не видела. Потом я пошла дальше, на ощупь, медленно-медленно. Сердце у меня билось все быстрее и быстрее, в горле стоял какой-то ком, от которого я задыхалась, и мне хотелось кричать, но я сжала зубы и продолжила путь. Сучья цепляли меня за волосы, большие шипы царапали меня, но я дошла до конца тропы. Там я остановилась, поклонилась и обошла поляну, вытянув вперед руки, – но ничего не произошло. Я сделала еще один круг – и снова ничего. Тогда я в третий раз обошла поляну – и все оказалось чистой правдой, и я пожалела лишь о том, что приходится столько ждать своего бесконечного счастья.

Няня, наверное, была пророком наподобие тех, о которых говорится в Библии. Все ее рассказы обрели реальность, все стало сбываться – с тех пор произошли и другие события, предсказанные ею. Вот как я узнала, что нянины сказки – самая что ни на есть правда и что я вовсе не выдумала свою тайну. Но в тот день случилось еще кое-что. Я во второй раз пришла в тайное место и, наклонившись к зеркалу глубокого озерца, наполненного до краев, глянула в него и узнала, кто была та белая леди, которая вышла из воды в лесу, давным-давно, в моем раннем детстве. И меня пробрала дрожь, потому что это знание открыло мне и другие вещи. Я вспомнила, как однажды, после того как я видела белых людей в лесу, няня стала очень подробно расспрашивать меня о них, и когда я рассказала ей все в сотый раз, она долго-долго молчала, а потом сказала: «Ты еще увидишь ее». И тогда я поняла, что произошло и что должно было произойти. Я поняла, кто такие нимфы, поняла, что могу встретить их где угодно, и они всегда будут помогать мне, и я должна всегда искать их, и буду находить их в самых необычных формах и обличьях. И если бы не нимфы, я никогда не открыла бы эту тайну, и вообще ничего бы не было, если бы не они. Няня рассказывала мне о них давным-давно, но она называла их другим именем, и я не знала, что она имеет в виду и о чем те сказки, в которых о них говорится, – помню только, что они казались мне странными. Нимфы бывают как светлые, так и темные, но и те и другие очень милые и чудесные. Некоторые видят только темных, некоторые – только светлых, а кое-кто – и тех и других. Но обычно сначала появляются темные, а светлые приходят потом, и о них рассказывают разные необыкновенные сказки. Впервые я по-настоящему узнала нимф дня через два после того, как вернулась из тайного места. Няня показывала мне, как их вызывать, и я попробовала сделать это. Но я не знала, что она имела в виду, и думала, что все это игра. Потом я решила попробовать еще раз, и снова пошла в тот лес, где был пруд, у которого я увидела белых людей, и попробовала еще раз. Пришла темная нимфа, Алала, и обратила воду в пруду в огонь…»

Эпилог

– Очень странная история, – сказал Котгрейв, возвращая зеленую книжечку отшельнику Амброзу. – Я улавливаю основное направление, но многого совершенно не понимаю. Вот, например, что она имеет в виду, когда на последней странице говорит о нимфах?

– Видите ли, я полагаю, что вся рукопись пронизана ссылками на пути к «открытому входу»[46], которые из века в век поддерживались традицией. Некоторые из них лишь теперь начали обращать на себя внимание. Наука пришла к ним – вернее, пока только к ступеням, ведущим к ним, – самыми различными путями. Я понял ссылку на «нимф» как указание на один из таких путей.

– И вы в самом деле думаете, что такие вещи бывают?

– О да, конечно. Думаю, что могу представить убедительные доказательства. Вы, по-видимому, пренебрегли изучением алхимии? А жаль, потому что присущий ей символизм в любом случае замечателен, кроме того, если бы вы были знакомы с некоторыми трудами по этому предмету, я мог бы напомнить вам отдельные отрывки, которые многое объяснили бы вам в этой рукописи.

– Хорошо; но я хотел бы знать, верите ли вы всерьез, что все эти фантазии имеют под собой какое-то реальное основание? Не принадлежит ли все это к области поэзии, к занятным грезам, коими человек имеет обыкновение тешить себя?

– Могу сказать только, что для большинства людей, несомненно, лучше принимать все это за грезы. Но если вас интересует мое истинное мнение, то я думаю совсем иначе. Это даже не мнение, это знание. Дело в том, что мне известны случаи, когда люди совершенно невзначай сталкивались с некоторыми из этих «путей» и бывали абсолютно ошеломлены неожиданным результатом таких встреч. В тех случаях, о которых я говорю, нет ничего общего с «самовнушением» или какими-либо подсознательными действиями. С таким же успехом можно вообразить, что школяр «внушает» себе существование Эсхила, когда механически зубрит склонения греческого языка. Однако вы все же обратили внимание на постоянные недомолвки, – продолжал Амброз. – В данном случае они, возможно, были чисто инстинктивными, ибо автор никогда не думал, что рукопись попадет в чужие руки. Но на самом деле так поступают все носители знания, и поступают более чем обоснованно. Сильнодействующие целебные лекарства, которые в то же время непременно бывают сильными ядами, хранятся в шкафу под замком. Ребенок может случайно найти ключ и отравиться, но в большинстве случаев поиск ведется разумно и целенаправленно, и для того, кто терпеливо подбирает ключ, склянки содержат драгоценные эликсиры.

– Вы не хотите объяснить подробнее?

– Откровенно говоря, не хочу. Лучше пребывайте в своем заблуждении. Но теперь-то вы видите, как эта рукопись иллюстрирует наш недавний разговор?

– А девушка еще жива?

– Нет. Я был с теми, кто нашел ее. Отец девушки, адвокат – я хорошо знал его, – почти не заботился о воспитании дочери. Он думал только о документах и договорах, и то, что случилось, стало для него ужасным ударом. Однажды утром девушки хватились; кажется, это произошло примерно через год после того, как в зеленую книжечку были внесены последние строки. Начали расспрашивать слуг, и те рассказали кое-что, придав всему очень естественное и совершенно ложное истолкование. Зеленую книжечку обнаружили у нее в комнате, а девушку я нашел распростертой перед идолом в том самом месте, которое она описывала с таким трепетом.

– Так это все-таки был идол?

– Да. Она спрятала его в колючих кустах удивительно густого подлеска. Местность выглядела на редкость дикой и пустынной. Да вы знаете ее по описаниям девушки, хотя, думаю, понимаете, что столь юному созданию свойственно сгущать краски. Воображение ребенка всегда делает горы выше, а ямы глубже, чем в действительности; а у дочери адвоката, на ее несчастье, было нечто большее, чем воображение. Картина, возникшая в воображении девушки, которую ей отчасти удалось выразить словами, могла бы представиться талантливому художнику. Но местность и в самом деле очень необычная.

– Девушка была мертва?

– Да. Она отравилась – и вовремя. Нет, с обыденной точки зрения ее упрекнуть не в чем. Помните ту историю о леди, которая увидела, как пальцы ее ребенка были раздавлены оконной рамой?

– А что за изваяние упоминалось в рукописи?

– Статуя римской работы, изготовленная из камня, который за века не почернел, а, наоборот, сделался белым и сияющим. Вокруг нее разросся лес, полностью скрывший ее от посторонних взоров. В Средние века последователи одной очень древней традиции стали использовать ее в своих целях. Она была вовлечена в чудовищный ритуал шабаша. Обратите внимание на то, что те, кому случайно – или как бы случайно – было явлено белое сияние этой статуи, обязательно завязывали себе глаза, когда шли туда во второй раз. Это очень важно.

– Она все еще там?

– Я послал за инструментами, и мы разбили ее на мелкие кусочки. Живучесть традиции никогда не удивляла меня, – помолчав, продолжал Амброз. – Я мог бы назвать не один английский приход, где обряды, про которые эта девочка наслушалась в детстве, все еще существуют – втайне, конечно, но на редкость устойчиво. Нет, самым странным во всем этом для меня является сама возможность подобной «истории», а вовсе не ее «последствия», ибо я всегда полагал, что чудо – творенье души.

Элджернон Блэквуд

Вендиго

Перевод с английского Е. Пучковой

В том году едва ли не все охотники вернулись домой ни с чем и лишь немногим из них удалось-таки напасть на свежий след американского лося; животные вели себя пугливее обычного, и новоявленные Нимроды вынуждены были в кругу своих почтенных семей изощренно оправдываться, ссылаясь на действительные факты или на домыслы собственной фантазии. В числе неудачников был и доктор Кэскарт из Абердина, также вернувшийся с очередной охоты без единого трофея. Сам он, правда, неудачником себя не считал, потчуя всех желающих интригующими рассказами о произошедшем с ним необычайном переживании, которое, как он утверждал, имело для него куда большую ценность, чем все красавцы лоси, каких только довелось ему в жизни застрелить. Необыкновенная эта история не нашла, однако, никакого отражения на страницах написанной им книги «Массовые галлюцинации» – по той простой причине (в чем доктор однажды признался своему приятелю и коллеге), что сам он принял в ней слишком уж непосредственное участие, чтобы иметь право на сколько-нибудь беспристрастное и компетентное суждение о случившемся…

Помимо самого Кэскарта и местного проводника Хэнка Дэвиса в группу охотников входили совсем молодой племянник доктора Симпсон, студент-богослов, с первого же дня обреченный в канадской лесной глуши на прозвище «Малютка-церковь», и Дефаго, проводник юноши. Давным-давно, еще когда строилась Канадская тихоокеанская железная дорога, французский «канук» Жозеф Дефаго отбился от родных корней в провинции Квебек и навсегда застрял на Крысиной Переправе; помимо несравненного знания лесной жизни и местных обычаев он мог также исполнять старинные песенки вояжеров, да к тому же рассказывать чудные охотничьи байки. В придачу ко всему был он чрезвычайно чувствителен к несравненному очарованию дикой природы, с особой силой воздействующему на иные замкнутые, склонные к одиночеству натуры; безлюдные места Дефаго любил с такой беззаветной романтической страстью, что она порой граничила с одержимостью. Жизнь лесной глуши буквально завораживала его, одаривая непревзойденным умением приобщаться к ее тайнам.

К участию в охотничьей экспедиции нового проводника привлек Хэнк. Он хорошо знал Дефаго и мог за него поручиться. Нередко Хэнк по-дружески посмеивался над этим «парнем что надо», а поскольку речь «канука», при всей своей очевидной бессмысленности, блистала перлами живописнейшей брани, разговор двух крепких и отважных «лесных жителей» частенько принимал весьма серьезный оборот. Впрочем, из уважения к старому «охотничьему хозяину», которого, по обычаю родной страны, Хэнк именовал просто «доком», ему удавалось все же несколько придерживать при Кэскарте вольный свой язык, тем более что и «молодой хозяин», Симпсон, был уже «чуть-чуть священником». Поводом к насмешкам над Дефаго служило то, что Хэнк определял как «извержение окаянного и мрачного духа», нет-нет да и проявлявшегося в поведении этого канадского француза; судя по всему, он имел в виду романский характер своего закадычного друга и подверженность Дефаго приступам необъяснимой хандры, когда ничто не могло заставить его вымолвить хоть словечко. Но, правду сказать, Дефаго и в самом деле отличался крайней впечатлительностью и склонностью к меланхолии. Как правило, поводом для приступов молчаливости было сближение с «цивилизацией», даже кратковременное, но всякий раз несколько дней жизни в лесной глуши неизменно вылечивали его.

Итак, в последнюю неделю октября уже упомянутого «года пугливых лосей» четверо охотников, весьма отличающихся друг от друга по духовному складу, разбили главную свою стоянку на дальнем канадском Севере, за Крысиной Переправой – в глухой, заброшенной, безлюдной стороне. Впрочем, охотников сопровождал еще и индеец по имени Панк, исполнявший обязанности повара; он и в прежние годы участвовал в лесных скитаниях доктора Кэскарта и Хэнка. Панк должен был просто-напросто жить на стоянке, ловить рыбу, жарить мясо добытых животных и при необходимости в считанные минуты готовить кофе. В своей поношенной городской одежде, доставшейся ему от прежних хозяев, он был похож на истинного индейца – если, конечно, забыть о его жестких черных волосах и смуглой коже – не больше, чем, скажем, «театральный негр» на коренного жителя Африки. При всем том Панк еще не утратил инстинктов своей вымирающей расы – в нем стойко жили склонность к невозмутимому молчанию и всяческого рода суевериям.

В ту ночь охотники, жавшиеся к ярко пылающему костру, были настроены невесело: за всю неделю не обнаружилось ни одного свежего признака лосей. Дефаго, впрочем, уже спел спутникам одну из своих излюбленных песен, а потом принялся рассказывать какую-то байку, но Хэнк, пребывавший по случаю неудачной охоты в особо дурном расположении духа, постоянно бурчал что-нибудь вроде «от его путаницы кроме вранья ничего не остается», и вскоре француз погрузился в мрачное молчание, из которого, казалось, вывести его было уже невозможно. Молчали и доктор Кэскарт с племянником, изнуренные бесплодным рысканьем по лесу. Панк, устроившийся под навесом из нарубленных веток, где позже и заснул, мыл посуду, что-то тихо бормоча про себя.

Никому не хотелось трогаться с места, чтобы оживить медленно гаснущий костер. Высоко в небе, уже по-зимнему холодном, сверкали звезды, ветер был так тих, что вдоль береговой кромки усмирившегося озера мало-помалу начала нарастать ледяная бахрома. Со стороны бескрайнего леса подступала настороженная, все обволакивающая тишина.

Внезапно тишину нарушил гнусавый голос Хэнка.

– Что до меня, док, – громко произнес проводник, устремив взгляд на своего патрона, – так я бы утречком перебрался в другие места. Тут мы разве что черта лысого добудем.

– Согласен, – коротко бросил обычно немногословный Кэскарт. – Мысль недурна.

– А вот, ей-богу, хозяин, – уже с уверенностью продолжал Хэнк, – я полагаю, стоит теперь двинуться на запад, к озеру Гарден, скажем, вы да я, для разнообразия! Никто из нас даже носу прежде не совал в те места…

– Идет.

– А ты, Дефаго, возьми маленькую лодку и с мистером Симпсоном – через озеро, до самого залива Пятидесяти Островов, а потом наискосок – вдоль южного берега. Прошлой зимой там этих лосей паслось до дьявола, и, гадай не гадай, а чем бес не шутит, может, и нынче, назло нам, они опять туда подались.

Дефаго, не отводя глаз от костра, продолжал молчать. Видимо, он все еще чувствовал себя оскорбленным, переживая, что его так бестактно прервали.

– Нынче никто не ходил тем путем, готов поспорить на доллар! – твердо заключил Хэнк, словно имея какие-то особые основания. Он бросил острый взгляд на своего приятеля. – Взять с собой палатку – ту, что поменьше, – и махнуть туда ночи на две, – добавил он, полагая дело решенным. Да и правду сказать, Хэнк считался общепризнанным распорядителем всех охотничьих затей и теперь в той же мере отвечал за успех предприятия.

Все чувствовали, что Дефаго не испытывает восторга от намеченного плана и его молчание свидетельствует о нечто большем, чем простое неодобрение: по смуглому, подвижному лицу француза огненной вспышкой промелькнуло странное выражение – не оставшееся, впрочем, незамеченным. «Мне показалось, что он словно испугался чего-то», – скажет позже Симпсон своему дяде, с которым они делили одну из палаток. Доктор Кэскарт не спешил с заключением, хотя, конечно, и от его внимания не ускользнула мимолетная перемена в лице проводника, оставившая зарубку в памяти. В душе доктора поселилась неосознанная тревога, хотя в тот момент он еще не мог ощутить ее.

Раньше остальных перемену настроения почувствовал Хэнк, но, странное дело, не найдя поддержки со стороны друга, он не взорвался и не обиделся, а, напротив, стал словно подлаживаться к нему.

– Ну ведь нет же какой-то особой причины, чтобы их там не оказалось в этом году, – сказал он примирительно, заметно понизив голос, – оленей, а не того, о чем ты думаешь! В прошлом году, пусть так, были огни, которые отпугивали людей, но нынче, я полагаю… тут просто дело случая, и все!

Он говорил это с явной надеждой, что его поддержат.

Жозеф Дефаго мельком взглянул на Хэнка, но тут же вновь опустил глаза. Из глубины леса вырвался ветер, на миг ярко раздув тлеющие угли. Доктор Кэскарт уловил новую перемену в лице проводника, и она еще больше не понравилась ему. Взгляд Дефаго выдал все. То были глаза человека, испуганного до глубины души. Тревога доктора заметно усилилась, и гораздо больше, чем ему бы хотелось.

– Там могут быть индейцы, которых нам следует бояться? – спросил он с беспечной улыбкой, надеясь несколько разрядить напряжение. Симпсон, сморенный дремотой и не способный осознать тонкость ситуации, с долгим зевком направился к своей палатке. – Или в тех местах еще что-нибудь не в порядке? – спустя минуту тихо добавил Кэскарт, когда племянник уже не мог услышать его слов.

Хэнк посмотрел на хозяина, и в его взгляде доктору не удалось уловить обычной прямоты и откровенности.

– Да какое там, – возразил проводник с наигранным добродушием, – просто он все еще дуется на меня из-за небылицы, которую ему не дали досказать! Уж очень он крепко на меня обиделся, вот и вся недолга! Верно же, старина? – И он по-дружески пихнул носком сапога протянутую к костру ногу Дефаго, обутую в мокасин.

Дефаго резко поднял голову, как бы очнувшись от мечтательной задумчивости, не мешавшей ему, однако, внимательно следить за всем, что происходит вокруг.

– Я? Обиделся? Еще чего! – воскликнул он с возмущением. – Ничто в лесу не может обидеть Жозефа Дефаго! – И неожиданно воскресшая в его голосе привычная решительность тона не позволила определить, говорил он правду или только часть ее.

Хэнк взглянул на доктора. Он собирался было что-то сказать, но оборвал себя на полуслове и оглянулся. Шаги за их спинами заставили всех троих пристально вглядеться в темноту. То был старый Панк; пока они беседовали, он неслышно выбрался из-под своего навеса и теперь, прислушиваясь к разговору, стоял у самой черты светового круга, образуемого сиянием костра.

– В другой раз, док! – шепнул Кэскарту Хэнк, заговорщически подмигнув одним глазом. – Когда галерка не будет торчать в партере! – И, вскочив на ноги, он похлопал индейца по спине, громко воскликнув: – Ну, ну, подваливай ближе к огню, погрей малость свою грязную красную шкуру.

Подтолкнув Панка к костру, он подкинул в огонь охапку сушняка.

– Ты нынче покормил нас на славу, – добавил он сердечным тоном, словно желая настроить мысли индейца на благодушный лад, – и не будет достоин христианского имени тот, кто заставит старую твою душу зябнуть, пока мы тут блаженствуем возле костра!

Панк приблизился к огню и стал греть ноги, отвечая на эти сладкоречивые излияния не словами, а лишь смутной улыбкой, тем более что едва ли понимал хотя бы половину сказанного. Видя, что продолжение разговора невозможно, доктор Кэскарт последовал примеру племянника и, оставив троих мужчин покуривать возле ярко пылавшего костра, углубился в свою палатку.

Стараясь не разбудить племянника, что в тесноте палатки было сделать нелегко, Кэскарт разделся, а затем исполнил на свежем воздухе то, что Хэнк определил бы фразой «справил старикан малую нужду». Справедливости ради надо заметить, что «старикан» в свои пятьдесят с лишним лет все еще был крепким и пышущим здоровьем мужчиной. Совершая вышеупомянутый процесс, он приметил, что Панк уже снова ушел под навес, а Хэнк и Дефаго оказались в положении молота и наковальни, причем в роли наковальни выступал маленький канадский француз. Издали эта картина напоминала сценку из вестерна: на лицах героев красными и черными бликами играл огонь костра; Дефаго в широкополой фетровой шляпе с низко опущенными краями и мокасинах представлялся злодеем из диких прерий; Хэнк, с непокрытой головой, широко улыбающийся и беспечно пожимающий плечами – честным, обманутым простаком; таинственность картины дополнял старый Панк, как бы намеренно скрывшийся на заднем плане и подслушивающий разговор главных героев мелодрамы. Комизм этой сцены вызвал у доктора улыбку; и в то же время что-то в нем – едва ли он сам понимал, что именно – болезненно сжалось, словно неуловимое дыхание некой угрозы слегка коснулось его души и снова ушло, прежде чем он успел уловить его. Возможно, ощущение это родилось от испуга, который он уже видел прежде в глазах Дефаго, или просто иначе мимолетный всплеск эмоции вообще мог ускользнуть от его острого, все подмечающего внимания. Дефаго, на его взгляд, вполне мог неожиданно оказаться причиной беспокойства… Кстати, в роли проводника он не казался столь же надежным, как Хэнк… Ждать от него слишком многого не приходилось…

Прежде чем вернуться в тесную палатку, где уже похрапывал Симпсон, доктор еще некоторое время понаблюдал за проводниками. Он видел, что Хэнк бранился теперь хоть и отчаянно, но словно бы напоказ – наподобие театрального африканца в каком-нибудь негритянском баре Нью-Йорка, – а на деле то была брань «от любви». Теперь, когда все, кто мог помешать бранившимся друзьям, ушли спать, взаимные проклятия и взывания к Богу текли неудержимым потоком. Хэнк почти с нежностью похлопывал друга по плечу, и вскоре оба они скрылись в тени, где смутно виднелась их палатка. Минутой позже, последовав их примеру, исчез во мраке и Панк, зарывшийся в свои вонючие одеяла.

Улегся спать и доктор Кэскарт; усталость и сонливость еще некоторое время боролись в его сознании со смутным желанием разобраться наконец в странном происшествии. Что же все это значило? Чего испугался Дефаго, когда речь зашла о заливе Пятидесяти Островов? Почему присутствие Панка помешало Хэнку досказать все до конца?.. Но в объятиях Морфея мысли доктора отказывались повиноваться… Возможно, все разъяснится завтра… Хэнк доскажет то, что хотел досказать, когда они вдвоем пойдут по следу неуловимых лосей…

Глубокое безмолвие опустилось на маленький охотничий лагерь, столь дерзновенно разбитый в самой пасти дикой природы. Черным травянистым лугом поблескивало под звездами широко раскинувшееся озеро. Воздух становился колюче-студеным. В ночной лесной глуши таились послания далеких горных вершин, озер, подернутых первым ледком, чувствовались слабые, унылые запахи надвигающейся зимы. Белым людям, с их неразвитым обонянием, не дано уловить дыхание природы; смоляной дух костров заглушает для них тончайшие, почти электрические посылы мхов, древесной коры и застывающих вдали болот. Даже Хэнк и Дефаго, постигшие самую душу лесов, быть может, сейчас тщетно раздували бы свои тонкие ноздри.

Но часом позже, когда все уже заснули мертвым сном, старый Панк выполз из одеял и тенью скользнул к берегу озера – неслышно, как это умеют делать только индейцы. Он высоко поднял голову и огляделся. Кромешная тьма многое скрывала от его глаз, но, подобно животным, он обладал особыми чувствами, и мрак не был властен над ними. Панк долго прислушивался, потом потянул ноздрями воздух. Он стоял безмолвно и недвижно, будто стебель болиголова. Минут через пять он снова вытянул шею и принюхался, а затем еще раз. Внешне никак не проявлявшееся нервное напряжение растекалось по всему телу индейца, когда он втягивал в себя обжигающий, свежий воздух. Слившись в единое целое с окружавшей его темнотой, как это удается лишь дикарям и животным, Панк вернулся к стоянке, по-прежнему скользя неуловимой тенью, и, крадучись, пробрался к своей постели под навесом.

Не успел он уснуть, как налетел предугаданный им ветер и поднял на поверхности озера, отражающей звезды, легкую рябь. Зародившись в отрогах гор с другой стороны залива Пятидесяти Островов, этот ветер явился как раз оттуда, куда смотрел старый индеец, и едва слышно, с тоскливым шуршаньем в верхушках исполинских деревьев, пронесся над погрузившейся в сон охотничьей стоянкой. Лесные безлюдные тропы наполнились странным ароматом – слишком тонким, чтобы его могли уловить даже изощренные чувства индейца, непостижимо волнующим ароматом чего-то неведомого, незнакомого.

И в это мгновение белокожий канадский француз и краснокожий индеец беспокойно завозились во сне. Но ни один из них не проснулся. А незабываемый странный запах унесся прочь, затерявшись в глуши девственного леса.

Еще до восхода солнца охотничий лагерь ожил. Всю ночь падал легкий снежок, холодный воздух обдавал ноздри свежестью. Судя по тому, что до обеих палаток донесся дух жареного бекона и аромат кофе, Панк уже исполнил свои утренние обязанности. Охотники поднялись в превосходном настроении.

– Ветер сменился! – бодро крикнул Хэнк, наблюдавший за тем, как Симпсон и его проводник принялись загружать небольшую лодку. – Теперь он с озера – то, что вам надо, парни! На свежем снегу каждый след как на ладони! Если попадутся лоси, при таком ветре им вас не учуять, разве что самую малость. Ну, мсье Дефаго, удачи тебе! – заключил он, впервые произнеся имя своего друга на истинно французский манер, присовокупив напоследок и французское «bonne chance»[47].

Дефаго, по всей видимости, пребывавший в прекрасном расположении духа, – от его молчаливости не осталось и следа – ответил приятелю такими же добрыми напутствиями. К девяти утра охотничья стоянка, оставленная на попечение Панка, опустела; Кэскарт и Хэнк уже ушли далеко на запад, а лодка Дефаго и Симпсона, нагруженная палаткой и двухдневным запасом провизии, превратилась для глаз индейца в черную точку, качающуюся на легкой зыби озера прямиком на востоке.

Пронзительная свежесть зимнего утра теперь была согрета лучами солнца, воспарившего над лесистыми горными отрогами и обливавшего радостным своим сиянием и озеро, и леса, и горы; сквозь сверкающие водяные брызги, вздымаемые порывами ветра, плавно скользили гагары; бодро выскакивая из воды навстречу солнцу, стряхивали воду с мокрых головок утки-нырки; насколько хватал глаз, вокруг высились необъятные, все подавляющие собой массивы первобытного леса, величественные в своем безмолвии, безлюдье и бесконечности – то был могучий, не потревоженный ногой человека живой ковер, распростершийся вплоть до уже покрытых льдом берегов Гудзонова залива.

Симпсон, сидевший на носу челнока, пляшущего на волнах, и изо всех сил работавший веслами, не мог не поддаться очарованию девственной красоты природы: зрелище это было для него в новинку. Сердце юноши сладко пьянилось чувством свободы и безмерного величия пространства, легкие жадно вбирали в себя прохладный бодрящий благовонный воздух. На корме, беспечно распевая приходящие на ум обрывки родных песен, расположился Дефаго – будто всю свою жизнь он только тем и занимался, что управлял маленьким суденышком из березовой коры, и притом успевал весело отвечать на бесчисленные вопросы Симпсона. У обоих на сердце было отрадно и легко. В подобных обстоятельствах быстро стираются условности, поверхностные различия между людьми, принадлежащими к разным слоям общества, и они становятся просто товарищами, действующими в очевидно общих интересах. Симпсон, работодатель, и Дефаго, наемный работник, в первобытных этих условиях словно поменялись ролями: первый стал «ведомым», второй – «ведущим». Тот, кто обладал сейчас первостепенно важными знаниями, естественным образом принял на себя руководство, а молодой богослов, не раздумывая, подчинился его опыту. Ему и в голову не пришло возразить, когда с первых же минут Дефаго отбросил ставшее как бы лишним словечко «мистер» и стал запросто говорить своему хозяину: «Послушай, Симпсон» или «Эй, босс!», и к тому времени, когда они после тяжелой, на протяжении двенадцати миль, да еще против ветра, работы веслами добрались до дальнего берега, такие отношения уже вошли в привычку; Симпсон только посмеивался про себя, ему все это нравилось, а вскоре он и вовсе перестал что-либо замечать.

Ведь, собственно говоря, наш «ученый богослов» был еще просто юношей, пусть и очень способным, и с сильным характером, но слишком мало повидавшим свет; впервые оказался он в незнакомой стране, если не считать крошечной Швейцарии, и непомерный размах всего увиденного немало озадачил его. Он понял, что знать о девственных лесах понаслышке – это одно, и совсем другое – увидеть их собственными глазами. А уж если выпадает случай побывать в них и познакомиться с дикой жизнью, то для умного человека это становится настоящим посвящением в нечто необычное, требующее пересмотра былых, прежде неизменных и священных, личностных ценностей.

Впервые Симпсон прикоснулся к живому ощущению дикой природы, когда взял в руки новенькое ружье и глянул в небо вдоль двух безупречных блестящих стволов. А три долгих дня, в течение которых охотники всей компанией, переправившись через озеро и реку, добирались до места главной стоянки, усилили это чувство. Теперь ему предстояло сделать новый шаг – выйти за пределы, обозначенные лагерем, и погрузиться в самую глубь необитаемых районов страны, столь же обширных, как вся Европа; и сама суть невероятной этой ситуации одновременно и восторгала, и ужасала юношу в меру отпущенного ему воображения. Ведь они вдвоем с Дефаго вступили теперь в противоборство со множеством могущественных сил, с самим Титаном!

Мрачное великолепие безлюдных лесов, раскинувшихся на невообразимых просторах, ошеломляло юного богослова, заставляя почувствовать рядом с ними собственную малозначительность. Суровость непроходимой лесной глуши, олицетворявшая безжалостность и беспощадность, грозно вырастала и все более неохватно раскрывалась в безбрежных синих далях, обнимающих горизонт. Симпсон все отчетливей ощущал ее молчаливую угрозу, все острей осознавал полнейшую свою беспомощность перед ней. Один лишь Дефаго – этот слабый символ оставленной позади цивилизации, где всему хозяин человек – стоял теперь между ним и жестокой, не знающей жалости смертью от истощения и голода.

Симпсон со страхом наблюдал, как Дефаго на берегу озера перевернул лодку вверх дном, заботливо прибрал под нее весла, забросал ветвями, а затем принялся делать топориком метки на стволах канадских елей по обеим сторонам почти неприметной для глаза тропы, сопровождая свои действия небрежно бросаемыми фразами: «Ты вот что, Симпсон… Если со мной что случится, постарайся вернуться к лодке по этим зарубкам… А дальше плыви прямо на запад, к солнцу… Так до лагеря и доберешься, понял?»

Даже эти обыденные, совершенно естественные в подобной ситуации слова, сказанные как бы между прочим, без какой-либо особенной интонации, привели Симпсона к осознанию необычности положения, в котором он оказался впервые, обозначили весь накал чувств, переживаемых юношей, всю его собственную беспомощность как главный стержень происходящего. Только он и Дефаго наедине с бескрайним первобытным миром – и этим сказано все. Второй символ господства человека над природой – примитивная лодочка – остался где-то позади. И единственной нитью, связывающей его сейчас с цивилизацией, были эти едва заметные, наспех сделанные топором, желтые метки на древесных стволах.

Разделив поклажу между собой, охотники взяли ружья – каждый свое – и по неприметной тропе двинулись вперед через скалы, упавшие деревья и полузамерзшие болота, обходя по берегам бесчисленные мелкие озерца, красиво обрамленные лесом и пеленой тумана; к пяти вечера они вышли на опушку леса – впереди расстилалась широкая водная гладь, за которой далеким пунктиром обозначились одетые ельником острова всех мыслимых и немыслимых очертаний и размеров.

– Залив Пятидесяти Островов! – устало объявил Дефаго. – И солнце, похоже, скоро опустит в него свою лысую башку! – добавил он с неосознанной поэтичностью, и тут же, без какого-либо промедления, они вдвоем принялись готовить место для ночлега.

В считанные минуты, повинуясь рукам, не привыкшим делать ни единого лишнего движения, на полянке выросла туго натянутая уютная палатка с постелями из ветвей пихты; и вот уже запылал яркий, но почти не дающий дыма костер, на котором можно было приготовить ужин. Молодой шотландец принялся чистить рыбу, пойманную на блесну прямо с лодки, а Дефаго заявил, что «покамест» пройдется по лесу, посмотрит, нет ли поблизости лосиных следов. «Вдруг, да и наткнусь на дерево, о которое лоси терли свои рога, – сказал он, живо поднявшись на ноги, – не исключено, что они кормились где-нибудь поблизости листом клена».

Небольшая его фигура словно тень растаяла в сумраке, и Симпсон с чувством, близким к восхищению, заметил, сколь легко лес вобрал ее в себя. Едва успев сделать несколько шагов, проводник полностью скрылся из виду, хотя вокруг почти не было подлеска и деревья стояли привольно, не тесня друг друга; в прогалинах росли серебристые березы и клены, выделяясь стройностью на фоне могучих разлапистых канадских пихт и сосен. Если бы не эти громадины и не серые гранитные валуны, тут и там выступавшие из земли округлыми спинами, ближний участок леса вполне мог бы сойти за уголок какого-нибудь парка в любезном сердцу Симпсона отечестве. Временами казалось даже, что здесь видна рука человека. Однако чуть правее начиналось огромное – на многие мили – пространство выгоревшего леса, и сразу же проявлялась его истинная дикая природа; то была brule[48], как именуется здесь лесная гарь; по всей видимости, прошлогодний пожар бушевал в этих местах в течение нескольких недель, и почерневшие стволы, лишенные ветвей, торчали теперь повсюду жалко и безобразно, подобно воткнутым в землю гигантским обгорелым спичкам, невыразимо жуткие и одинокие. Вокруг них все еще слабо вился запах древесного угля и намокшего под дождем пепла.

Быстро густели сумерки, поляны темнели, и только потрескивание костра да слабый плеск волн, доносившийся со стороны скалистого побережья, нарушали девственную тишину. С заходом солнца ветер утих, и во всем этом безмерном древесном мире не колыхалась ни одна веточка. Казалось, в любой момент можно было ожидать, что среди деревьев проявятся могучие и ужасные фигуры лесных богов, коим и надлежит поклоняться в этой тишине и пустынности. Впереди, в широком проеме между колоннами деревьев, огромных, с прямыми стволами, раскинулся залив Пятидесяти Островов, образующий гигантский, в добрых пятнадцать миль, полумесяц, а еще дальше, милях в пяти от стоянки, слабо проглядывал противоположный его берег.

Кристально чистое, розовато-шафрановое небо, какого никогда в жизни не видел Симпсон, тихо лило на волны залива бледные струящиеся лучи, и острова – их тут было, конечно, не пять десятков, а добрая сотня – плыли по воде подобно сказочным ладьям какого-нибудь заколдованного флота. Окаймленные соснами, верхушки которых ласково и нежно касались неба, волшебные островки, по мере угасания солнца, возносились все выше и, казалось, вот-вот снимутся с якоря и покинут воды родного пустынного залива, отдавшись на волю небесных путей. И полоски цветных облаков, подобные гордо развевающимся вымпелам, словно бы сигналили об их отплытии к звездам…

Красота зрелища странно возбуждала Симпсона. Он коптил рыбу над пламенем и, время от времени, обжигая пальцы, наслаждался ее нежной мякотью, а попутно следил за ужином на сковороде и поддерживал огонь в костре. В то же время ему не давала покоя затаившаяся в глубине сознания мысль о безразличии этой дикой природы к человеческой жизни, о безжалостном духе всеобщей затерянности и одиночества, вовсе не принимающем во внимание человека. Теперь, когда рядом не было даже Дефаго, это чувство бесконечного одиночества подступило к самому сердцу, и юноша в отчаянье стал оглядываться по сторонам, пока наконец не услышал шаги возвращающегося проводника.

Конечно, Симпсон обрадовался, увидев Дефаго, но вместе с тем испытал и запоздалый испуг: «Что бы я делал – что бы я смог сделать, если бы вдруг что-нибудь случилось с проводником и он не вернулся бы назад?..»

Заслуженный ужин вытеснил эти мысли, охотники с наслаждением поедали рыбу в неимоверных количествах и запивали ее чаем без молока – столь крепким, что он мог бы свалить с ног человека, не покрывшего перед тем верных тридцать миль практически без еды. А когда с ужином было покончено, они закурили и принялись рассказывать друг другу, сидя перед костром, всякие истории, весело смеясь, потягивая и потирая усталые конечности и обсуждая планы на следующий день.

Дефаго находился в прекрасном расположении духа, хотя и был разочарован, что не удалось обнаружить даже следа лосей. Далеко отойти от стоянки он не мог – уже темнело. К тому же совсем рядом раскинулась brule, а это портило все дело – одежда и руки пропахли древесным углем. Симпсон, исподволь наблюдая за проводником, с возобновившейся остротой прочувствовал, что в этой дикой лесной глуши их всего двое.

– Ну что, Дефаго, – вымолвил он наконец, – ты не находишь этот лес слишком бескрайним, чтобы чувствовать себя в нем как дома, так сказать, вполне уютно, а?

Он хотел всего лишь выразить минутное настроение и едва ли был готов к той серьезности, даже торжественности, с которой воспринял его слова проводник.

– Ты, Симпсон, угодил в самую точку, – согласился Дефаго, остановив на лице собеседника пронизывающий взгляд своих карих глаз, – в том-то, босс, и состоит истинная правда. Лесу этому нет конца. Нет конца вообще, понимаешь? – И, словно бы разговаривая сам с собой, добавил вполголоса: – Многие сталкиваются с этим, и тогда им сразу крышка!

Чрезмерная серьезность проводника не пришлась по вкусу Симпсону: в сложившейся ситуации она пугающе перехлестывала через край, и впору было теперь пожалеть, что он вообще так некстати затронул эту тему. Юноша вдруг вспомнил, как однажды дядя рассказывал ему, что некоторых людей поражает странная болезнь, своего рода лихорадка дикой глуши – зачарованность необитаемыми, пустынными просторами так глубоко воздействует на них, что они, наполовину завороженные, наполовину потерявшие рассудок, неотвратимо идут к собственной гибели. И в глубине души Симпсон уже почти догадывался, что и компаньон его в какой-то степени имеет касательство к этому опасному типу людей. Он поспешил перевести разговор на другую тему, напомнил о Хэнке, о докторе, о том, что волей-неволей между двумя группами теперь ведется соревнование – кто раньше увидит лосей.

– Если они направились прямиком на запад, – беспечно отозвался Дефаго, – нас разделяет теперь добрых шестьдесят миль, а где-то посередке сидит старый Панк, набивая брюхо рыбой и кофе, того и гляди, лопнет.

Живо представив себе эту картину, оба расхохотались. Но мимолетное упоминание о расстоянии в шестьдесят миль снова заставило Симпсона остро осознать безмерный размах этих безлюдных мест, куда они прибыли ради охоты: шесть десятков миль равноценны здесь одному шагу, но даже и две-три сотни миль почти ничего здесь не значат. Все настойчивее в памяти его всплывали грустные истории о заблудившихся охотниках. Мысль о муках и таинственном исчезновении бесприютно странствующих людей, завороженных красотой величественных лесов, пронзила душу юноши слишком сильно, чтобы доставить хоть сколько-нибудь приятное ощущение. Быть может, подобные чувства владеют сейчас и проводником, столь настойчиво навевающим на него это холодящее душу настроение?

– Спой мне, Дефаго, что-нибудь, – попросил он тихо. – Какую-нибудь из старых коммивояжерских песен, что ты напевал в тот вечер.

Он протянул проводнику кисет с табаком, а потом набил и собственную трубку; не заставляя себя долго просить, канадец устремил через притихшее озеро заунывный, меланхоличный напев, наподобие тех, какими канадские лесорубы и охотники-трапперы[49] скрашивают нелегкий свой труд и житье-бытье, – призывный, романтический, напоминающий о былых временах американских первопроходцев, когда частенько случались ожесточенные стычки и милая старая родина казалась куда более далекой, чем ныне. Голос у Дефаго был небольшой, но приятный, звуки песни легко плыли над водой, но лес за спиной охотников, казалось, намеренно поглощал их без остатка, не позволяя прорваться ни единому отклику, заглушая всякое эхо.

Когда Дефаго добрался до середины третьего куплета, Симпсон ощутил нечто необычное – и его мысли сразу улетели куда-то далеко-далеко. В голосе певца что-то странным образом переменилось. Прежде чем юноша успел понять, что случилось, его уже охватило беспокойство; он быстро взглянул на Дефаго – тот, все еще продолжая петь, буквально пожирал глазами ближайшие кусты, будто заметил в них что-то невидимое для Симпсона. Голос его стал слабеть, снизился до шепота и вовсе иссяк. В тот же момент, словно учуявший добычу охотничий пес, Дефаго вскочил на ноги и выпрямился, жадно втягивая ноздрями воздух – короткими, резкими вдохами, быстро поворачиваясь из стороны в сторону, и наконец сделал «стойку» в направлении озера, к востоку. Это было странное, подозрительное и одновременно крайне впечатляющее действо. Симпсон наблюдал за происходящим с трепетом в сердце.

– Боже мой! Как ты меня напугал, приятель! – воскликнул он наконец, тоже вскочив на ноги и уставившись через плечо проводника в густой мрак. – Что там? Что тебя встревожило?

Но Симпсон уже и сам понял, сколь нелепы его вопросы, – любой на его месте, имея глаза, мог увидеть смертельную бледность на лице канадца. Ее не могли скрыть ни многолетний загар, ни пляшущие отсветы костра.

Тут уже и богослова пробрала дрожь, отозвавшаяся противной слабостью в коленях.

– Ну, так что же случилось? – не унимался он. – Ты учуял лосей? Что там – что-то подозрительное… недоброе? – Симпсон невольно понизил голос.

Лес окружал их плотной стеной, ближние стволы деревьев в бликах от костра отсвечивали бронзой, но дальше царила сплошная чернота и, как бы мог выразиться студент-богослов, безмолвие смерти. Прямо за его спиной легкий порыв ветра поднял вверх одинокий древесный листок, словно бы оглядел его в воздухе со всех сторон, и снова мягко опустил на землю, не потревожив ковер из листьев.

Казалось, целый миллион причин сошелся воедино, чтобы произвести этот слабый эффект, единственно видимый для постороннего взгляда. Вокруг сгущалось иное бытие, на секунду выдавшее себя ничтожным трепетом и тут же отступившее назад.

Дефаго резко повернулся к юноше; лиловато-синий оттенок на его лице уже сменился землисто-серым.

– Разве я сказал, будто что-то услышал или почуял? – произнес он медленно и подчеркнуто выразительно, со смутным протестом в странно изменившемся голосе. – Я просто огляделся, и не более того… Вечно ты спешишь с расспросами, отсюда и твои постоянные промахи… – Сделав над собой видимое усилие, он уже более естественным, обычным тоном спросил: – Спички при тебе, босс Симпсон? – И принялся раскуривать трубку, наполовину набитую еще до того, как он начал петь.

Ни один из них не произнес более ни слова; они вновь присели у костра. Дефаго расположился теперь лицом против ветра. Даже явный новичок в лесу смог бы заметить это. Было очевидно, что он хотел слышать и улавливать все, что исходило со стороны озера – каждый звук, каждый запах. Сев спиной к лесу, он словно бы давал понять, что удивительно изощренным его нервам ничего странного и неожиданного оттуда не угрожает.

– Что-то мне расхотелось петь, – объяснил он, не дожидаясь вопроса. – Эта песня всегда тревожит меня, навевая воспоминания, не нужно было и начинать ее. Она – понимаешь, босс? – заставляет меня воображать всякие штуки…

Дефаго явно все еще пытался преодолеть некое глубоко затронувшее его чувство. Ему хотелось в чем-то оправдаться перед собеседником. Но в прозвучавшем объяснении заключалась лишь часть правды, и он отчетливо видел, что Симпсон угадывает это. Как оправдать смертельную бледность, отпечатавшуюся на его лице, когда он принял собачью «стойку», напряженно внюхиваясь в воздух?! Ничто: ни спокойное подбрасывание дров в огонь, ни неторопливая беседа на обычные темы – уже не могло вернуть их лесную стоянку к прежнему состоянию. Тень ужаса перед чем-то неведомым, на мгновение накрывшая лицо и определившая все движения проводника, пусть и не до конца угаданная, смутная, но оттого еще более убедительная, помимо воли Симпсона упала и на него. Очевидные усилия Дефаго сгладить впечатление от произошедшего только усугубляли ситуацию. К беспокойству молодого шотландца добавилась теперь еще и трудность – нет, даже не трудность, а невозможность! – задать проводнику хоть какой-то вопрос о вещах, в которых он ощущал свое полное невежество: об индейцах, диких животных, о лесных пожарах и многом другом… Воображение юноши лихорадочно работало, но тщетно…

* * *

Как бы то ни было, время делает свое дело, и пока они, греясь у костра, курили трубки и перекидывались малозначащими фразами, мрачная тень, неожиданно нависшая над их мирным лагерем, постепенно рассеялась. Возможно, сыграли свою роль утешительные речи Дефаго или даже просто возвращение проводника к его прежнему спокойному и уравновешенному состоянию; возможно, самому Симпсону стало казаться, что он все преувеличил и вывел за рамки правдоподобия; а может, вновь вступила в действие врачующая сила всемогущего воздуха этой дикой лесной глуши. Так или иначе, но обстоятельство, сковавшее мгновенным ужасом обоих спутников, по всей видимости, улетучилось с той же таинственностью, с какой и возникло, и ничего более не произошло, что могло бы вновь пробудить этот ужас. Симпсон начал думать, что просто поддался безрассудному чувству страха подобно неразумному дитяти. Частично он объяснил это подсознательным возбуждением, порожденным в крови всем пережитым в первые дни пребывания в этой дикой, потрясающей своей грандиозностью глухой стороне; частично – очарованием безлюдия и безмолвия великих просторов; а может, в чем-то сказалось и переутомление. Конечно, труднее всего было объяснить внезапную бледность проводника… Но, в конце концов, это могла быть просто игра бликов от пылающего костра – не в меру разыгравшееся воображение способно и не на такое… Немного поразмыслив, Симпсон извлек всю возможную пользу из прирожденной своей способности во всем сомневаться – ведь недаром же он был шотландцем.

Когда душа расстается с каким-либо необычным чувством, ум тут же находит добрый десяток способов подыскать этому чувству самое простое, пусть и поверхностное, объяснение… Симпсон вновь закурил трубку, мысленно посмеиваясь над собой. По крайней мере, когда он вернется домой, в родную Шотландию, будет повод рассказать у камина забавную историю. Он не понимал еще, что этот смех лишь подтверждает по-прежнему таящийся в глубине его души ужас, что именно такими уловками всякий сильно встревоженный чем-то человек пытается убедить себя, будто на самом-то деле все обстоит вовсе не так, как кажется…

Дефаго, однако, чутко уловил тихий смешок Симпсона и недоуменно уставился на компаньона. Они стояли теперь друг против друга, затаптывая ногами – перед тем как отправиться на ночлег – последние горячие угли угасшего костра. Десять вечера – для охотников слишком поздний час, чтобы продолжать бодрствовать.

– С чего это тебя разбирает? – спросил Дефаго вроде бы обычным своим тоном, но в то же время очень серьезно.

– Да так, я подумал… вспомнил наши маленькие, будто игрушечные леса, – с запинкой отвечал Симпсон, которого вопрос проводника застал врасплох и вынудил вновь испытать чувство ужаса, глубоко угнездившегося в душе, – и сравнил их с… со всем этим… – Он обвел рукой окружавшие их непроходимые чащи.

Последовала пауза.

– И все равно на твоем месте я не стал бы сейчас смеяться, – вновь заговорил Дефаго, вглядываясь через плечо Симпсона куда-то в темноту. – Здесь есть места, куда не ступала еще нога человека, и никто не знает, что в них творится, кто живет.

– Кто-то очень большой, превосходящий все обычное?

В словах проводника скрывался намек на нечто невообразимо огромное и страшное.

Дефаго кивнул головой. Лицо его было хмурым. От Симпсона не укрылось, что в душе его спутника нет покоя. Юноша понимал, что в самых глубинах этого необъятного края могли оставаться никем еще не изведанные, никем не потревоженные места. И мысль об этом была не из самых приятных. Преодолев свою растерянность, он нарочито веселым тоном намекнул, что пора бы уже и поспать. Но проводник все медлил, находя себе занятия, в которых вовсе не было надобности, – возился с угасшим костром, перекладывал с места на место камни вокруг кострища. По всей видимости, ему хотелось что-то сказать, но он никак не мог найти подходящих слов.

– Слышь-ка, Симпсон, – решился он вдруг, когда в воздух взлетел последний сноп угасающих искр. – Ты, часом, ничего… ничего не учуял? Ничего такого особенного, я хотел сказать?

Симпсон понимал, что за обычным этим вопросом крылась какая-то напряженная работа мозга. По спине его пробежали мурашки.

– Нет, ничего, – твердо ответил он и снова принялся с тихим шорохом затаптывать рассыпавшиеся по кострищу угольки, пугаясь самого этого шуршащего звука. – Разве что – очень уж от лесного пожарища несет гарью.

– И что – за весь вечер ты ничего другого не почуял? – настаивал проводник, не сводя с него блестевших во мраке глаз. – Совсем ничего? Ничего особенного, отличного от прежних запахов?

– Да нет, дружище, совсем, совсем ничего! – уже почти сердито ответил Симпсон.

Лицо Дефаго прояснилось.

– Ну вот и слава богу! – воскликнул он с видимым облегчением. – Так приятно это слышать!

– А ты-то сам? – резко спросил Симпсон и тут же пожалел о своем вопросе.

Канадец, выступив из темноты, подошел поближе. Тряхнул головой.

– Нет, вроде бы нет… – сказал он, но в голосе его уже не было прежней твердости. – Как-то, пожалуй, не к месту пришлась последняя моя песня. Ее поют лесорубы на своих стоянках, да еще вот в таких забытых Богом местах, вроде этого, когда люди боятся, что где-то рядом носится быстрее ветра Вендиго…

– Но, ради бога, объясни, что такое – это Вендиго? – поспешно, с раздражением спросил Симпсон. Он почувствовал вдруг, как снова напряглись его потрясенные нервы, ощутил тесное соприкосновение с охваченной ужасом душой проводника, с глубинной причиной всего происходящего. И в то же время страстное желание познать все до конца пересилило запреты рассудка и предостережения страха.

Дефаго быстро обернулся и глянул на него с ужасом, словно бы с трудом удерживаясь от крика. Глаза его сверкали, рот был широко раскрыт. Но единственное, что он сумел выдавить, понизив голос до глухого шепота, было:

– Да нет, ничего особенного… Это всякие бездельники, как выпьют лишнего, начинают голову всем морочить – дескать, там, – он мотнул головой в сторону севера, – живет какой-то огромный зверь, больше любого из обитающих в лесу… Судя по следам, быстрый как молния… Считается, что не больно-то хорошо человеку встретиться с ним, – вот и все!

– Мало ли о чем болтают в лесу… – поспешно отмахнулся Симпсон, нарочито быстро сделав шаг в направлении палатки, чтобы стряхнуть с запястья крепкую ладонь проводника. – Идем, идем скорее, и, ради бога, захвати с собой фонарь. Если уж решили подняться завтра с восходом, так давно спать пора…

Проводник следовал за ним по пятам.

– Иду, иду, – твердил он в темноте. – Иду.

Через некоторое время он вновь появился, уже с фонарем в руке, и повесил его на гвоздь, вбитый в переднюю стойку палатки. В свете фонаря тени сотен деревьев резко зашевелились; ныряя внутрь, Дефаго споткнулся о шнур, и верх палатки содрогнулся, будто от сильного порыва ветра.

Охотники, не раздеваясь, улеглись на мягких постелях из пихтового лапника. В палатке было тепло и уютно, но сразу возникло ощущение, что вся громада столпившихся вокруг деревьев, играя тысячами черных теней, тесно надвинулась на маленькое убежище людей – крошечную белую ракушку на берегу бесконечного лесного океана.

И тотчас же между двумя одинокими фигурками втиснулась непрошеной гостьей черная тень. Не тень, порожденная ночью, но Тень того странного Ужаса, что охватил Дефаго, когда он приблизился к середине своей песни, и избавиться от нее теперь было невозможно. Симпсон лежал молча, напряженно вглядываясь во тьму, царившую за откинутым пологом палатки, готовый погрузиться в сладостную бездну сна, впервые в жизни познавший до самой ее глубины неповторимую тишину первобытного леса, не нарушаемую ни единым шелестом ветерка… глухое безмолвие девственной глуши, где сама ночь словно приобретает собственный вес, обволакивая душу незримым, но плотным своим покровом… Однако сон уже окончательно одолел Симпсона…

Показалось ли ему? Но он и в самом деле услышал настоящий, реальный, мерный плеск воды у самого входа в палатку: звук еще бился в унисон с ударами его замедленного пульса, когда он осознал наконец, что лежит с открытыми глазами, а в плеск и шуршанье мелких прибрежных волн мягко вплетается какое-то новое созвучье…

Даже не обозначив еще своей истинной природы, этот новый звук возбудил в мозгу Симпсона участки, ведающие чувствами жалости и тревоги. С минуту юноша вслушивался – внимательно, но тщетно, ибо прихлынувшая к вискам кровь шумно била во все свои барабаны. Откуда исходил таинственный звук – со стороны озера или из глубины леса?..

И вдруг что-то пронзило трепещущее сердце Симпсона: источник странного звука находится в самой палатке, совсем рядом с ним; он повернул голову, чтобы лучше слышать, и убедился окончательно, что все это происходит не далее как в двух футах от него. Юноша явственно различил человеческий плач. Лежа на своей постели из лапника, зарываясь лицом в сбитое комком одеяло, чтобы заглушить рыдания, горько и безутешно всхлипывал в темноте проводник Дефаго.

Еще не успев осознать происходящее, Симпсон почувствовал прилив мучительной, пронизывающей сердце нежности. Этот столь человечный, глубоко интимный звук, особенно непривычный среди безбрежной девственной глуши, пробудил в нем острую жалость. Плач казался здесь таким неуместным, таким болезненно тягостным и таким безутешным! Слезы – чем помогут они в этих беспредельных и жестоких к человеку лесных дебрях? В сознании Симпсона возник образ плачущего, затерявшегося в просторах Атлантики ребенка… А в следующее мгновенье во всей своей убедительности к нему вернулось воспоминание о вчерашнем вечере, которое с таким трудом удалось изгнать из памяти, – и он почувствовал, как у него холодеет кровь. Ужас вернулся.

– Дефаго! В чем дело, Дефаго? – быстро и страстно зашептал Симпсон, стараясь придать своему голосу наивозможнейшую мягкость. – Что мучает тебя?.. О чем ты тоскуешь?

Ответа не последовало, но всхлипывания прекратились. Симпсон протянул руку и коснулся тела проводника. Тот даже не шевельнулся.

– Ну что, ты проснулся? – снова спросил Симпсон, подумав, что Дефаго плакал, наверное, во сне. – Ты не замерз? – Он заметил, что ничем не прикрытые ноги проводника высовывались за пределы палатки. Приподнявшись с постели, юноша натянул на них свободный конец своего одеяла. Тело Дефаго вместе с постелью из веток оказалось почему-то сильно сдвинутым к выходу из палатки. Опасаясь разбудить компаньона, Симпсон не решился переместить его на прежнее место.

Он попробовал задать еще два или три вопроса, но достаточно долгое ожидание оказалось бесплодным – не последовало ни ответа, ни хотя бы слабого движения. Теперь Симпсон слышал лишь равномерное, спокойное дыхание проводника; осторожно положив руку ему на грудь, он ощутил, как мерно вздымается и опускается его тело.

– Если что будет не так, сейчас же дай мне знать, – на всякий случай сказал он шепотом, – или если понадобится помощь. Сразу же буди меня…

Едва ли он отдавал себе отчет в происходящем. Судя по всему, Дефаго расплакался во сне. Его могло потревожить недоброе сновидение или еще что-то в том же роде. Но уже никогда в жизни Симпсону не забыть этого жалобного, беспомощного всхлипывания и ужасного ощущения, будто к горестному плачу Дефаго чутко прислушивается огромным ухом дикая лесная глушь…

Он снова надолго погрузился в размышления о странном происшествии минувшего вечера, отвоевавшем в его сознании свое таинственное место; стремясь отогнать ужасные предположения, он пока находил всему доступное разуму объяснение, но подспудное чувство тревоги, сопротивляясь любым доводам рассудка, уже глубоко укоренилось в душе – будто случилось нечто особенное, находящееся за гранью обычного.

Между тем здоровый сон уже завладел юношей, пересилив все эмоции. Тревожные мысли постепенно рассеялись; сморенный сном, угревшись в одеялах, Симпсон лежал в глубоком забытьи; ночь утешила и умиротворила его, притупив острые края памяти и беспокойства. Не прошло и получаса, как он снова утратил всякие связи с окружающим внешним миром.

Но дарующий покой и отраду сон таил в себе и великую угрозу, ослабляя чуткое, предупреждающее опасность напряжение нервов и облегчая доступ всему недоброму.

Как это бывает в мучительном кошмаре, когда ужасные видения роятся в мозгу, тесня друг друга, и живостью своей убеждают спящего в реальности происходящего, всегда находится какая-то одна неуместная, всему противоречащая подробность, которая раскрывает, радуя сонную душу, фальшь общей картины; вот так и зловещие события этой ночи, пусть и реально произошедшие, пытались найти оправдание в том, что, возможно, в хаотичной путанице впечатлений просто ускользнула от внимания одна, но при этом самая важная деталь и что, быть может, именно она смогла бы убедить потрясенный разум в нереальности событий, из которых лишь малая часть достойна доверия. В глубине сознания спящего всегда сохраняется частичка яви, готовая в любую минуту подсказать здравое суждение: «То, что сейчас происходит в твоих видениях, не во всем реально; проснувшись, ты ясно осознаешь это».

Что-то в подобном роде происходило и с Симпсоном. События, не находящие себе полного объяснения или попросту невероятные, все же остаются для человека, который был их свидетелем, только цепью разрозненных, не столь уж существенных фактов, хотя и способных вызывать ужас, ибо всегда теплится в мозгу слабая надежда на то, что какая-то незначительная, но служащая ключом для счастливой разгадки целого подробность сокрыта от взволнованного, рассеянного внимания или просто ускользнула от него.

Впоследствии, описывая произошедшее, Симпсон сказал, что почувствовал какое-то грубое, насильственное действие, совершенное кем-то посторонним через всю длину палатки по направлению к выходу; оно заставило его проснуться и осознать, что Дефаго сидит рядом, выпрямившись в постели, весь пронизываемый дрожью. Должно быть, с момента первого пробуждения протекли часы, потому что уже обозначился слабый отсвет утренней зари, четко выделивший силуэт проводника на светлом полотнище палатки. Теперь Дефаго не плакал, но весь содрогался, как лист на ветру, и эта дрожь передавалась Симпсону через одеяло, покрывавшее их обоих во всю длину тел. Казалось, Дефаго инстинктивно жался к товарищу, в ужасе отшатываясь от чего-то неведомого – того, что, по всей видимости, таилось у самого выхода, вблизи полога палатки.

Симпсон громко закричал: то были отчаянные полувопли-полувопросы еще не очнувшегося от сна человека, и впоследствии он не мог припомнить их, – но проводник безмолвствовал. Юному богослову казалось, что он все еще не очнулся от какого-то страшного сна, что он скован им, будучи не в силах ни двигаться, ни говорить. Он даже не мог до конца осознать, где находится – в главном лагере за озером или дома, в родном Абердине, в собственной постели… В душе его царило ощущение неимоверной путаницы и тревоги.

И почти тотчас же – едва ли не в самую минуту пробуждения – глубокое безмолвие раннего рассвета было нарушено каким-то необычным звуком. Он возник неожиданно, без той тонкой вибрации воздуха, что, как правило, предупреждает слух о приближении звука, и был невыразимо ужасен. Впоследствии Симпсон определил этот звук как голос – возможно, человеческий, хриплый и в то же время жалобный, мягко рокочущий где-то совсем близко, у самого входа в палатку, и, казалось, не у земли, а высоко над головой; он заключал в себе потрясающую мощь и в то же время странную пронзительность и чарующую сладость. Он состоял из трех отдельных, отстоящих друг от друга во времени нот или выкриков, удивительным образом рождающих противоестественное, но вполне узнаваемое сходство с именем проводника: «Де-фа-го!»

Юный богослов допускает, что не в состоянии описать этот звук достаточно внятно, ибо ничто другое, когда-либо в жизни слышанное им, не соединяло в себе столь противоречивых свойств. «В этом неистовом, страстном, рыдающем зове было что-то от одинокой, но и неукрощенной, простодушной, бесхитростной, и в то же время вызывающей гадливое чувство, силы…»

Еще прежде чем этот голос умолк, вновь канув в великую бездну безмолвия, Дефаго, сидевший бок о бок с Симпсоном, затрепетал всем телом и с каким-то жалобным, невнятным криком вскочил на ноги. В неистовом порыве он, словно сослепу, налетел на шест, поддерживающий верх палатки, сотряся ее, сверху донизу, и широко, будто желая объять как можно больше пространства, расставил руки, одновременно нетерпеливо выпутываясь из одеяла, которым были прикрыты его ноги. На какое-то мгновение он остановился перед выходом из палатки – темный силуэт на бледном зареве рассвета, – а затем с бешеной, немыслимой скоростью, прежде чем Симпсон успел протянуть руку, чтобы остановить его, пролетел стрелой наружу – и бесследно исчез. В тот же миг – столь ошеломляюще быстро, что даже первые звуки его голоса показались замирающими где-то в неимоверной дали – он издал громкий, мучительный, полный ужаса вопль, одновременно исполненный безумного ликования и восторга:

– О! О! Мои ноги… Они горят, они в огне! О! О! Какая страшная высь! Какая дикая скорость!..

Еще одно мгновение, и голос Дефаго затих где-то вдали, а лес погрузился в прежнее мертвое безмолвие раннего рассвета.

Все произошло так внезапно и быстро, что, если бы не опустевшая вдруг постель проводника, Симпсон мог бы отнести случившееся к кошмарному видению ночи, продолжавшему будоражить его память. Он еще чувствовал тепло мгновение назад находившегося рядом, но стремительно исчезнувшего тела; еще лежало на земле свившееся клубком одеяло, и палатка трепетала от неистовства стремительного бегства. В ушах продолжали звучать непостижимые, странные крики, словно бы исторгнутые устами внезапно сошедшего с ума человека. Это чрезвычайное, дикое происшествие запечатлелось в мозгу Симпсона не только благодаря зрению и слуху: когда Дефаго с воплем взлетал в неведомую высь, юноша уловил очень странный – слабый, но острый и едкий – запах, распространившийся по всей палатке. Кажется, именно в ту минуту, когда въедливая вонь дошла через ноздри до самого горла, он окончательно пришел в себя и, собрав все свое мужество, вскочил на ноги и выбрался из палатки на воздух.

Неверный холодный свет серого раннего утра, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, обрисовывал окрестности достаточно отчетливо. За спиной, мокрая от росы, белела палатка; невдалеке темнел еще не остывший пепел кострища; за пеленой белесого тумана угадывалось озеро и смутно выступающая из него, словно окутанная ватой, вереница островов; на лесных прогалинах светлыми пятнами выделялись заплатки снега; все вокруг как бы замерло в ожидании первых лучей солнца – холодное и недвижимое. Но нигде не было видно ни единой приметы внезапно пропавшего проводника, мчащегося с безумной скоростью над стонущими лесами. Ни отзвука удаляющихся шагов, ни эха замирающего в вышине голоса. Он исчез – исчез без следа.

Не осталось ничего, лишь ощущение его недавнего присутствия, которое запечатлелось на всем, что составляло временное их местообитание; и еще – этот пронзительный, всепроникающий запах.

Но и запах быстро улетучивался. Потрясенный до глубины души, Симпсон, тем не менее, изо всех сил старался определить его природу, однако тонкая эта операция, не всегда посильная даже для подсознания, оказалась и вовсе невыполнимой для проснувшегося разума, потерпевшего полнейшую неудачу. Странный запах исчез, прежде чем разум успел постигнуть его и найти ему определение… Затруднительным оказалось даже грубое его обозначение, ибо достаточно тонкое обоняние Симпсона никогда не воспринимало ничего подобного. Остротой и едкостью этот запах напоминал дух льва, но был мягче и приятнее, в нем соединялись ароматы гниющих листьев, сырой земли и еще тысячи других, составляющих в совокупности своей пряное благоухание лесной чащи. И все же впоследствии, когда требовалось дать самое общее определение, Симпсон возвращался к «запаху льва».

Наконец Симпсону удалось стряхнуть с себя оцепенение, и, словно очнувшись от забытья, он обнаружил, что стоит перед грудой остывшей золы кострища в состоянии крайнего изумления, растерянности и ужаса: перед всем тем, что, помимо его воли, могло еще случиться, он чувствовал себя беспомощной жертвой. Высунь сейчас ондатра из-за камня свою острую мордочку, промчись стремглав белка по стволу дерева – и он мог бы тут же рухнуть на землю в полном изнеможении. Ибо за всем, что творилось вокруг, сквозило прикосновение Великого Космического Ужаса, а потрясенные душевные силы Симпсона еще не обрели способности вновь воссоединиться, чтобы помочь ему занять решительную позицию самоконтроля и самозащиты.

Однако больше ничего ужасного не произошло. По пробуждающемуся лесу пробежало долгое, ласковое, как поцелуй, дуновение ветра, и к ковру из листьев, покрывавшему землю, с трепетным шуршанием, крутясь в воздухе, присоединились несколько кленовых листочков. Симпсону показалось даже, что небо вдруг посветлело. Щек и обнаженных рук коснулся морозный воздух; юноша почувствовал, что дрожит от холода; с огромным усилием он вернул себе самообладание и определил главное в своем положении: во-первых, отныне он во всей этой глуши совсем один, и, во-вторых, он обязан что-то предпринять, чтобы найти своего пропавшего компаньона и помочь ему.

Приняв решение, Симпсон незамедлительно начал действовать, хотя поначалу его усилия оказались нерасчетливыми и тщетными. В этой дикой лесной глуши, отрезанный широким водным потоком от всякой надежды на помощь, терзаемый ужасом при каждом воспоминании о странных душераздирающих криках, он сделал то, что на его месте сделал бы любой малоопытный человек: принялся, как ребенок, метаться в разные стороны, сам не зная куда, громко выкликая имя проводника.

– Дефа-а-го! Дефа-а-го! Дефа-а-го! – вопил он, и лес отвечал ему многократным смягченным эхом, с той же частотой повторяя: Дефа-а-го! Дефа-а-го! Дефа-а-го!

Потом он напал на след, кое-где отпечатавшийся на заснеженных участках леса, но вскоре вновь потерял его в чащобе, где снег не нашел себе места. Он кричал и звал до хрипоты, пока собственный голос в этом ко всему прислушивающемся, но безответном мире не начал пугать его самого. Чем больше усилий он прилагал, тем сильнее становилась его растерянность. Нестерпимо острые душевные муки не оставляли его, и в конце концов нервное напряжение так возросло, что рядом с ним поблекла даже вызвавшая его причина; в полнейшем изнеможении Симпсон вернулся к месту стоянки. Остается удивляться, как ему вообще удалось найти дорогу назад. Это стоило юноше невероятных усилий – лишь после долгих скитаний из стороны в сторону он увидел наконец между деревьями белый верх палатки и вздохнул с облегчением.

Физическая усталость притупила его чувства, послужив своего рода лекарством, и Симпсон немного успокоился. Разведя костер, он позавтракал. Горячий кофе и бекон вернули ему чувство реальности и способность рассуждать, и он понял наконец, что вел себя как мальчишка. Теперь необходимо было предпринять еще одну, более успешную попытку, спокойно оценив сложившуюся ситуацию. Когда свойственное его натуре мужество, как и следовало ожидать, явилось к нему на помощь, Симпсон принял решение провести планомерное, сплошное прочесывание окрестностей, а в случае неудачи постараться отыскать дорогу к главному охотничьему лагерю, чтобы призвать на помощь друзей.

Так он и поступил. Прихватив с собой немного еды, спички, ружье и топорик, дабы делать на деревьях зарубки, по которым можно было бы вернуться к стоянке, он приступил к исполнению намеченного плана. Ровно в восемь утра Симпсон покинул лагерь; солнце, поднявшись над лесом, уже ярко светило в безоблачном небе. Перед уходом юноша приколол к колышку возле костра записку для Дефаго – на случай, если тот вернется на стоянку первым.

На этот раз, согласно тщательно продуманному плану, Симпсон пошел по широкому кругу, который рано или поздно должен был пересечь след проводника; и в самом деле, не пройдя и четверти мили, он обнаружил на снегу следы какого-то крупного зверя, а рядом более легкие и мелкие отпечатки, по всей видимости, оставленные человеком – следовательно, Дефаго. Облегчение оказалось кратковременным, хотя поначалу Симпсон и увидел в найденных следах простое объяснение произошедшего: крупные отпечатки, решил он, были оставлены лосем – вероятно, идя по ветру, зверь случайно набрел на охотничью стоянку и, поняв это, издал обычный, предупреждающий об опасности, тревожный рев. Дефаго, чей охотничий инстинкт развит до степени сверхъестественного совершенства, надо полагать, почуял запах несколько часов назад прошедшего по ветру зверя. Его вчерашняя смятенность чувств и внезапное исчезновение утром, скорее всего, и были вызваны тем, что…

Но здесь зыбкие предположения Симпсона, за которые в первый момент он с такой готовностью ухватился, теряли всякую убедительность, ибо здравый смысл безжалостно подсказывал юному шотландцу, что он выдает желаемое за действительное. Ни один проводник, даже куда менее опытный, чем Дефаго, не решился бы действовать столь неразумным образом: отправиться по следу зверя без ружья!.. Одну за другой перебирал он в памяти подробности случившегося и с каждой минутой все яснее осознавал, что они требуют неизмеримо более тонкого истолкования: и душераздирающий вопль ужаса; и в высшей мере странные восклицания проводника; и его испуганное, посеревшее лицо, когда он впервые уловил неведомый ему дотоле запах; и приглушенные одеялом рыдания в темной платке; да ко всему – в чем Симпсон уже почти не сомневался – внутреннее, как бы животное отвращение Дефаго именно к этому странному клочку земли…

Более того: чем пристальнее Симпсон приглядывался к звериным следам, тем яснее понимал: это вовсе не следы лося! Хэнк самым подробным образом обрисовал ему как-то особенности отпечатков, оставляемых копытами лосей – и самца, и самки, и детенышей; даже изобразил их на куске бересты. Сейчас же Симпсон столкнулся с чем-то совершенно иным. Эти следы были намного крупнее и шире, почти круглые, без четких очертаний, свойственных отпечаткам лосиных копыт. Уж не медведю ли принадлежат эти следы? Ни одно другое животное никак не ассоциировалось в его сознании с тем, что он видел: тем более карибу – хотя, впрочем, в это время года они не заходят так далеко на юг, – ведь отпечатки карибу в любом случае должны были сохранить форму копыт.

То были некие зловещие знаки, некие таинственные письмена на снегу, оставленные неведомым существом, коварно выманившим человека за черту безопасности… И когда юноша соединил их в своем воображении с пронзительным, всепроникающим криком, нарушившим мертвое рассветное безмолвие, голова его пошла кругом, а неописуемый страх вновь объял душу. Ему предстал самый ужасный вариант случившегося. Снова нагнувшись, чтобы получше рассмотреть жуткие отпечатки, он уловил рядом с ними слабое присутствие того же сладковатого, но нестерпимо острого запаха – и, отпрянув прочь, выпрямился во весь рост, борясь с позывом к тошноте.

Но память вновь услужливо подкинула хвороста в огонь: Симпсон зримо представил не прикрытые одеялом, высунувшиеся за пределы палатки ноги Дефаго; его тело, как бы насильно подтянутое к выходу; испуганное движение проводника, словно отшатнувшегося от чего-то ужасного, что ждало его снаружи… Новые эти подробности, соединившись воедино, безжалостно атаковали потрясенный разум юноши. Казалось, они зарождаются в бесконечных глубинах необъятного молчаливого леса, и дух древесных дебрей витал над юным богословом, прислушиваясь, приглядываясь к каждому его движению. Лесная глушь, обступив, теснила его.

Но вопреки всему, с отважной непреклонностью истинного шотландца, Симпсон продолжил поиски, стараясь, по возможности, не терять из виду обнаруженный след, глуша в себе чувство ужаса, которое, как ему казалось, только ждало удобного момента, чтобы расслабить его собранную в комок волю. Оставляя бесчисленные зарубки на деревьях, дабы не заблудиться, он упрямо шагал все дальше и дальше, время от времени громко провозглашая имя исчезнувшего своего компаньона. Частое звонкое постукивание топорика по древесным стволам отзывалось в голове Симпсона неестественным отголоском его собственных криков, и вскоре в душе юноши вновь зашевелился ужас: ведь это постукивание выдавало и само его присутствие здесь, и точное местонахождение, заставляя вообразить, что кто-то мог охотиться и за ним точно так же, как сам он шел сейчас по чужим следам…

Симпсон изо всех сил отгонял от себя эту мысль, но она с завидным постоянством возвращалась к нему. Он понимал, что подобные рассуждения могут привести к дьявольской путанице в мозгу, которая способна нарушить душевное равновесие и привести к быстрой физической гибели.

* * *

Хотя снег и не раскинулся сплошным покровом, а лежал лишь узкими полосами на прогалинах между деревьями, поначалу идти по следу было нетрудно. Однако затем расстояния между отпечатками начали удлиняться и скоро достигли таких размеров, что стали казаться совершенно невероятными даже для самого крупного зверя, какого только можно вообразить. То были отдаленные друг от друга следы, похожие на краткие прикосновения к земле во время невероятных прыжков или даже перелетов по воздуху. Одно из таких расстояний Симпсон измерил – оно оказалось равным восемнадцати футам: засомневавшись в своих выводах, он попытался обнаружить на снегу хоть какие-то промежуточные отпечатки, но, к своему изумлению, не нашел. Растерянность все сильнее овладевала им. Более же всего смущало, заставляя подозревать даже некий обман зрения, то обстоятельство, что и шаги самого Дефаго увеличивались пропорционально шагам зверя и покрывали теперь абсолютно невероятные расстояния. Симпсон, обладавший куда более длинными ногами, не смог бы, даже совершая прыжки с разбегу, преодолеть и половины такой дистанции.

Эти отстоящие немыслимо далеко друг от друга следы двух пар столь сильно разнящихся между собой конечностей – свидетельство некоего ужасного, немыслимого бега, понуждаемого страхом или безумием, – породили в душе юноши невыразимое волнение. Он был потрясен и ошеломлен неожиданным открытием. Ничего более ужасного ему видеть не приходилось. Он шел теперь по следу почти бездумно, механически, то и дело оглядываясь через плечо, словно проверяя, не преследует ли и его кто-нибудь такими же гигантскими скачками… И скоро он уже вообще перестал понимать, что могли означать эти неведомые отпечатки, оставленные на снегу какой-то ужасающей, дикой и неусмиренной тварью, постоянно сопровождаемые следами ног его товарища – маленького канадского француза, всего лишь несколько часов назад делившего с ним палатку, весело болтавшего, смеявшегося и даже что-то напевавшего…

Учитывая юный возраст и недостаточную опытность Симпсона, можно почти наверняка утверждать, что только прирожденная осмотрительность шотландца, воспитанного на уважении к здравому смыслу и логике, помогла ему сохранить душевное равновесие в столь необычайных обстоятельствах. В противном случае то, что он обнаружил некоторое время спустя, продолжая отважно продвигаться дальше по следу, должно было повергнуть его в паническое, неудержимое бегство – назад, в относительную безопасность стоянки, к теплу костра и замкнутому пространству палатки; но вместо этого ошеломляющие разум новые открытия лишь побудили его еще крепче сжать пальцы на стволе ружья и всем сердцем, воспитанным для предстоящего служения Церкви, восслать к высоким небесам бессловесную мольбу о помощи. Вскоре оба следа – он сразу это понял – претерпели странные перемены; особенно пугающими были изменения, произошедшие с отпечатками человеческих ног.

Впрочем, поначалу переменам подверглись крупные следы – и Симпсон долго не мог поверить собственным глазам. То ли древесные листья, гонимые ветром, производили на снегу странную игру света и тени, то ли сухой снег, запорошивший, словно тонко размолотая рисовая мука, края следов, бросал на них световые блики. Или и в самом деле следы постепенно приобретали непонятную окраску? Так или иначе, но вокруг глубоких вмятин, оставленных на снегу конечностями неведомой твари, появился загадочный красноватый оттенок, который Симпсону поначалу куда больше хотелось приписать непонятному световому эффекту, нежели цветовому изменению в самом веществе снега. Присущий каждому новому следу и все более различимый огнистый отсвет привносил с собой в общую картину случившегося новый зловещий колорит.

Когда же, не в силах объяснить эту перемену и поверить в нее, Симпсон перенес свое внимание на человеческие следы, желая уяснить, не несут ли и они в себе подобное свидетельство изменений, он, к своему ужасу, обнаружил нечто гораздо худшее. На последней сотне ярдов следы его компаньона начали принимать все большее сходство с соседним, крупным следом! Изменения эти происходили почти неуловимо, но неоспоримо. И было трудно установить, с чего они начались. Результат же, однако, не вызывал сомнений. Следы были мельче, четче, определенней, и теперь являли собой точное подобие следов неведомой твари. Но, значит, и ноги человека тоже должны были измениться! Когда юноша окончательно осознал этот факт, что-то в уме его, охваченном отвращением и ужасом, восстало в яростном протесте.

Симпсон испытал минутное колебание, но, устыдившись собственного малодушия и преодолев нерешительность, сделал еще несколько поспешных шагов вперед. И остановился как вкопанный!.. Впереди, насколько хватал глаз, следы отсутствовали – словно их никогда и не было… Напрасно он метался из стороны в сторону, отмеряя одну сотню шагов за другой. Ему не удалось найти ни единого признака продолжения этих следов. Они – исчезли! Дальше простиралось ничто.

Вокруг возвышались отдельно стоящие крупные стволы елей, кедров, сосен; подлеска между ними практически не было. Симпсон, в отчаянии озираясь вокруг, обезумевший от горя, почти не помнящий себя, утративший способность рассуждать здраво и разумно, несколько минут не мог сдвинуться с места. Вернув самообладание, он вновь пустился на поиски следов – круг за кругом, еще и еще, но с неизменным результатом. Ноги, столь долгое время оставлявшие на поверхности снега отпечатки, теперь – это было очевидно – оторвавшись от земли, вознеслись куда-то в высь!

И именно в этот миг, миг крайнего горя и смятения, всепоглощающий ужас нанес в самое сердце Симпсона новый, точно рассчитанный удар. Он грянул со смертоносной мощью, окончательно лишив шотландца присутствия духа. Бессознательно, в некоем тайнике души, юноша все время ждал этого удара – и вот он грянул.

Высоко над головой послышался плачущий, до странности тонкий и заунывный, приглушенный неимоверной высотой и расстоянием голос проводника Дефаго. Звук этот низвергнулся на Симпсона с притихшего зимнего неба как гром, разящий безжалостно и ужасающе. Ружье выпало из его рук и ударилось о мерзлую землю. На миг Симпсон замер словно в столбняке, застыв каждой клеточкой тела; затем сделал несколько шагов вперед и, инстинктивно ища опоры, прислонился спиной к ближайшему дереву, безнадежно опустив руки и утратив какое-либо подобие порядка в мыслях и в душе. Это было самое сокрушительное ощущение из всех, какие ему когда-либо доводилось испытывать в жизни; мозг и сердце юноши опустели, словно их продуло жестоким нежданным сквозняком.

– О! О, мои ноги… В них огонь!.. Они горят!.. О, какая безумная высота!.. – доносился с неба умоляющий о пощаде, мученический, летящий из немыслимых далей голос. И вдруг все стихло, словно звуки голоса утонули в безмолвии дикой, ко всему прислушивающейся лесной глуши.

Симпсон почти не контролировал своих действий, ясно осознавая только одно: когда неожиданно для себя он принялся метаться из стороны в сторону, искать, звать, спотыкаясь о камни и древесные корни, безумно, неуправляемо рваться куда-то, – он рвался к нему, к Зовущему!.. Лишенный защиты памяти и разума, призванных ограждать человека от опасных реакций на все неожиданное, он, подобно капитану корабля в бушующем море, готовому взять курс даже на призрачные, фальшивые огни, поддался страху, заполонившему сердце и душу. Ибо голосом этим взывали к нему Ужас Лесной Глуши – Непокоренная Мощь Далей – Обольщение Пустынных Мест, губящие человека, разрушающие само его существо. В единый миг юный шотландец постиг все муки, порождаемые безнадежной, невозвратной утратой, муки неутолимых страстей и тоску душевного одиночества, которое ожидает в конце жизни каждого человека. Пламенем, летящим сквозь мрачные руины мыслей и чувств, маячил перед ним образ несчастного Дефаго, обреченного неведомой чуждой силой на отчаянный, бесконечный полет в небесном просторе над этими древними лесами…

Казалось, что миновала вечность, прежде чем Симпсон нащупал твердую точку в хаосе спутанных, разрозненных чувств, на которую он смог наконец опереться, чтобы собрать волю в комок и заставить себя вернуться к доводам разума…

Крики с неба более не повторялись; хриплые зовы самого Симпсона не находили ответа; непостижимые силы безвозвратно взяли Дефаго под свою власть – и крепко держали в плену.

* * *

Но, вероятно, еще долгие часы после случившегося Симпсон рыскал вокруг и оглашал окрестности своим зовом, ибо, когда он решился наконец прекратить бесплодные поиски и вернуться в опустевший лагерь на берегу залива Пятидесяти Островов, было уже далеко за полдень. Он возвращался с болью в душе; в ушах все еще звенели отзвуки рыдающего голоса Дефаго. С большим трудом Симпсон отыскал брошенное ружье и собственный след, ведущий к стоянке. Острое чувство голода и необходимость сосредоточиться, чтобы быть в состоянии различать на стволах деревьев небрежно сделанные зарубки, помогали ему сохранять твердость духа. В противном случае временное помутнение рассудка могло достичь опасного предела, за которым человека ждет гибель. Шаг за шагом к Симпсону возвращалось душевное равновесие, близкое к его нормальному, спокойному самоощущению.

И все же обратный путь в грозно надвигающихся сумерках был ужасен. Расстроенные чувства по-своему трансформировали каждый звук: то Симпсону чудились за спиной чьи-то бесшумные, преследующие его шаги; то будто кто-то позади смеялся и перешептывался; то за деревьями и валунами юноше мерещились зловеще пригнувшиеся неясные фигуры: они делали друг другу какие-то знаки, словно сговариваясь, едва он приблизится, напасть на него. Всякий шорох в листве заставлял его остановиться и прислушаться. Он шел крадучись, стараясь производить как можно меньше шума, прячась за стволами деревьев. Лесные тени, до той поры дружески защищавшие и прикрывавшие его, сделались теперь врагами – они грозили, пугали, бросали ему вызов; в мрачном их великолепии для его испуганного, подавленного разума таился целый сонм всевозможных опасностей, ибо надвигающаяся темнота делала их загадочно неразличимыми. За каждой подробностью уже случившегося и того, что ждало впереди, крылось предчувствие ужасной, неминуемой гибели.

Как ни удивительно, но юному шотландцу удалось вернуться на стоянку победителем; люди, наделенные несравненно большим опытом и зрелым умом, могли бы выйти из тех же тяжелых испытаний с куда меньшим успехом. Отныне Симпсон был предоставлен самому себе, но все его последующие действия доказали, что он способен правильно оценить свое положение. Спать было нельзя – это не вызывало сомнений, но равным же образом представлялось крайне неразумным пускаться незнакомой дорогой, в кромешном мраке, в обратный путь, к главной стоянке; и он, не выпуская из рук ружья, просидел всю ночь перед костром, не позволяя огню ни на минуту угаснуть. Мучительная, тревожная напряженность этого чуткого бодрствования навсегда запала ему в душу; но ночь прошла без новых потрясений, а с первыми же проблесками рассвета Симпсон двинулся в долгий обратный путь к главной стоянке, чтобы призвать на помощь друзей. Он снова приколол к сучку записку, объясняющую причину его отсутствия и указывающую место, где спрятаны спички и достаточный запас провизии, – хотя едва ли теперь можно было надеяться, что к ним прикоснется рука человека!

Уже одно то, как Симпсон без проводника преодолел путь через лесные чащи и озеро, само по себе достойно целого рассказа – слушателям юного богослова довольно было впоследствии и этих подробностей, чтобы всей кожей почувствовать отчаянное, напряженное одиночество человека, попавшего в ловушку Лесной Глуши, которая цепко держит его своими бесконечно длинными руками и насмехается над ним. Нельзя было не восхититься неукротимой волей и отвагой юноши.

Симпсон вовсе не похвалялся своей смекалкой или сноровкой, когда утверждал, что двигался по едва приметному следу практически бездумно, механически. Именно это, скорее всего, и помогло ему. Он положился на руководящую силу подсознания, инстинкта, на некое чувство врожденной способности ориентироваться в пространстве, свойственное животным и дикарям. Так или иначе, Симпсону удалось преодолеть весь этот сложный путь и выйти в конце концов к тому месту, где Дефаго три дня назад укрыл спасительный челнок; слова проводника, брошенные тогда как бы между прочим, глубоко засели в памяти юноши: «Если со мной что случится, постарайся вернуться к лодке по… зарубкам… А дальше плыви прямо на запад, к солнцу… Так до лагеря и доберешься…»

Хотя солнце не больно-то баловало Симпсона своим присутствием, оно было для него единственно верным проводником, и он до конца использовал этот природный компас; и вот наконец с облегчением юноша уселся в утлую лодчонку, чтобы проделать по воде последние двенадцать миль пути, с радостью осознавая, что зловещий лес остался далеко позади. К счастью, на этот раз воды были спокойны, и, вместо того чтобы держаться более безопасного берега, Симпсон взял курс на самую середину озера, сократив таким образом путь на целых двадцать миль. Повезло ему и в том, что двое других охотников вернулись на место главной стоянки раньше, чем он. Огонь разожженного ими костра послужил ему путеводной звездой: не будь ее, пришлось бы ему, скорее всего, рыскать вдоль берега всю ночь напролет.

Близилась полночь, когда приставшая к берегу лодка прошуршала наконец днищем по песку небольшой бухты. Хэнк, Панк и дядя Симпсона, Кэскарт, пробужденные ото сна криками с озера, поспешили к берегу и помогли юноше – этому шотландскому образчику человеческой породы, физически изможденному и духовно сломленному, – пошатываясь, преодолеть последние десятки шагов по скалистой тропе, ведущей к погасшему костру.

Вторжение прозаической дядиной фигуры в призрачный мир колдовских превращений и ужаса, окружавший Симпсона в течение двух суток, показалось юноше – как он того ни ждал – неожиданным и невероятным и немедленно произвело благотворное воздействие, позволив взглянуть на случившееся как бы со стороны. Живительные звуки родного голоса, воскликнувшего: «Хэлло, мой мальчик! Ну теперь-то что стряслось?» – и энергичное пожатие сухощавой крепкой руки вернули его к иному уровню суждения об окружающем. Внезапная перемена чувств словно омыла его душу. Он даже устыдился своей слабости – как мог он позволить себе так «распуститься»? Привычное, свойственное его нации здравомыслие взяло верх, и Симпсон вновь бодро вскинул голову.

Эта внутренняя перемена, без сомнения, позволит объяснить, почему Симпсон вдруг почувствовал, как трудно будет рассказать дяде и Хэнку, ожидавшим у костра начала его истории, о том, что произошло – в подробностях, ничего не упустив. Впрочем, даже немногих его фраз оказалось достаточно, чтобы все трое тотчас приняли решение: утром, как можно раньше, отправиться на поиски Дефаго; а поскольку Симпсону предстояло выступить в роли проводника, прежде всего ему следовало подкрепиться и, уж само собой, хорошенько выспаться. Доктор Кэскарт, оценивший состояние племянника с куда большей проницательностью, чем тот подозревал, настоял на небольшой инъекции морфия, после чего Симпсон проспал шесть часов как убитый.

Когда впоследствии юный богослов представил своим слушателям более обстоятельный отчет о случившемся, обнаружилось, что в первом, кратком рассказе он опустил многие весьма существенные подробности. В те минуты под пристальным взглядом дяди, всем своим обликом олицетворявшего трезвое, прозаическое отношение к жизни, юноша не осмелился упомянуть о них. А потому спутники его пришли к простому, лежащему на поверхности, выводу: по всей видимости, ночью несчастного Дефаго постиг острый, необъяснимый приступ безумия – очевидно, ему померещилось, будто кто-то или что-то «зовет» его к себе, и он, не помня себя, без ружья и пищи, кинулся в лес, где и обречен – если ему не будет вовремя оказана помощь – на ужасную, мучительную смерть от холода и голода. Более того, «вовремя» в данной ситуации означало «немедленно».

Однако на другой день – а они двинулись в путь в семь утра, оставив лагерь на попечение Панка с наказом в любое время иметь наготове еду и разожженный костер – Симпсон счел возможным раскрыть перед дядей пошире истинную подоплеку произошедшего, хотя, по правде сказать, о чем юноша даже не догадывался, новые подробности были искусно вытянуты из него с помощью весьма тонко проведенного допроса. К тому времени, как охотники достигли места, где была укрыта лодка, Симпсон уже успел рассказать о смутном намеке проводника на существо, которое тот называл Вендиго; о всхлипываниях Дефаго во сне; проговорился он также и о других симптомах душевного беспокойства своего компаньона, признавшись, что и на него самого этот «особенный» запах – «острый и едкий, словно исходящий от льва» – произвел ошеломляющее впечатление. А когда они пересекали залив Пятидесяти Островов и снова выдался свободный час, с языка его сорвалось еще одно смущенное признание – в том, что, услышав с неба отчаянный зов исчезнувшего проводника, он впал в поистине истерическое состояние. Юноша не посмел повторить прозвучавшие в этом вопле странные, казавшиеся нелепыми фразы. С той же робостью, описывая процесс постепенного уподобления, пусть и в миниатюре, отпечатков человеческих ног следам животного, он не решился рассказать, что расстояния между ними становились с каждым гигантским скачком все более непостижимыми, совершенно неимоверными. Постоянно балансируя между боязнью уронить собственное достоинство и желанием во всем остальном остаться честным и искренним, Симпсон мучительно пытался решить, о чем все-таки следовало сказать открыто и что было бы лучше утаить. Он, к примеру, поведал товарищам, как отпечатки на снегу постепенно стали принимать огненный оттенок, но не упомянул, что тело и постель проводника оказались наполовину вытащенными из палатки…

В результате всех этих его колебаний и недомолвок доктор Кэскарт – всегда почитавший себя тонким психологом – достаточно убедительно заключил, что в какой-то момент разум племянника, угнетенный чувством одиночества, смятения и страха, спасовал перед нервным перенапряжением и поддался галлюцинациям. Поминутно всячески одобряя действия Симпсона, Кэскарт тем временем установил главное: где, когда и как племянник утратил власть над собой. Он призвал юного богослова оценить собственное поведение по справедливости – в какие именно моменты Симпсон считает свои действия достойными самой высокой похвалы, а в какие он проявлял больше нерассудительности, нежели можно было допустить даже при минимально реалистической оценке наблюдаемых фактов. То есть, подобно многим другим убежденным материалистам, доктор Кэскарт исходил из констатации явной недостаточности уровня человеческих знаний, ибо его лесной интеллект вообще не допускал возможности обретения искомой достаточности.

– Воздействие ужасного одиночества, затерянности человека в первородной пустыне, – рассуждал он, – не может оставить незатронутым ни один ум – любой ум; то есть я, конечно, имею в виду людей, обладающих высокой способностью к воображению. Мне и самому, когда я был в твоем возрасте, довелось испытать такое же воздействие дикого мира на мои не закаленные еще чувства. Зверь, бродивший возле нашей стоянки, был, без сомнения, обыкновенным лосем – общеизвестно, что «зов», или «клич», лося порой может приобретать весьма своеобразное звучание. Иллюзия странной окрашенности крупных следов была, очевидно, вызвана неким искажением твоего зрительного восприятия, обусловленного вполне понятным волнением. Размеры отпечатков на снегу и расстояния между ними мы определим точнее, когда прибудем на место. А услышанный тобой голос с неба – это всего лишь одна из обычнейших форм галлюцинаций, вызываемых нервным возбуждением – перевозбуждением, мой дорогой мальчик, вполне извинительным и, позволь мне еще добавить, блестящим образом взятым твоей волей под контроль. В заключение же я обязан прямо заявить: в столь исключительных обстоятельствах ты действовал с необыкновенным мужеством, ведь боязнь потерять в лесной глуши самообладание почти непреодолима; доведись мне самому оказаться на твоем месте, я далеко не уверен, что сумел бы хотя бы на четверть повести себя так же умно и решительно, как ты. Единственное, чему я пока не могу найти объяснение, – это проклятому запаху, о котором ты говорил.

– Но, клянусь, меня от него чуть не стошнило! – воскликнул Симпсон. – У меня даже голова закружилась!

Позиция невозмутимого всезнания, занятая дядей лишь по праву знакомства с несколько большим числом психологических дефиниций, вызвала в племяннике желание хоть с чем-то не согласиться. Нет ничего легче, чем с видом всепонимающего мудреца истолковывать не испытанные самим переживания.

– В этом запахе сквозил оттенок какой-то безнадежности, даже несчастья и, я бы сказал, ужаса, вот, пожалуй, и все, больше здесь нечего добавить, – заключил Симпсон, обводя взглядом невозмутимо спокойную фигуру сидящего рядом с ним дяди.

– Можно только поражаться, – тут же откликнулся Кэскарт, – что в такой ситуации тебе не почудилось что-нибудь похуже.

Бесстрастные эти слова, отметил про себя юноша, повисли в некоем пространстве между имевшей место правдой и тем, как ее интерпретировал его дядя.

* * *

За разговорами они добрались наконец до покинутой Симпсоном стоянки, где обнаружили остывшее кострище, а на колышке рядом с ним – никем не тронутую записку. Тайничок с провизией, устроенный неопытными руками, уже успели отыскать и разорить ондатра, норка и белка. Продукты были растащены до последней крошки, остались лишь рассыпанные по поляне спички.

– Ну что ж, – громко, по своему обыкновению, констатировал Хэнк, – здесь его точно нет! Клянусь Богом, это так же верно, как то, что уголька в преисподней хватит на всех с избытком! А вот найти его теперь будет куда труднее, чем мне попасть в Рай и торговать там венчиками для праведников!

Он пересыпал свою речь словечками, которые прежде не позволил бы себе употребить в присутствии юного богослова, но мы из уважения к читателю предпочли опустить их.

– По мне, так рассусоливать тут нечего, – добавил Хэнк решительно, – берем ноги в руки – и ходу!

Нехитрые, будничные признаки недавнего присутствия Дефаго на опустевшей стоянке подействовали на всех троих угнетающе, заставив их с особой остротой и болью почувствовать опасность нынешнего его положения, чреватого угрозой скорой гибели, которая рисовалась им мучительной и ужасной. Особенно подействовал на них вид опустевшей палатки с постелью из пихтового лапника, все еще примятой и уплощенной, словно бы напоминающей о том, что совсем недавно Дефаго находился в такой близости к ним. Симпсон, смутно чувствуя, что каждое его слово может оказаться решающим для успеха поисков, вполголоса принялся уточнять подробности произошедшего. Теперь речь его текла сдержанней и спокойней, хотя долгие переходы конечно же сильно утомили юношу. Дядин подход к объяснению деталей, а более всего его стремление «найти всему достаточно понятное истолкование» все же оказались полезны, так как помогали племяннику несколько охлаждать эмоции, то и дело возбуждаемые вновь ожившими воспоминаниями о случившемся.

– Он кинулся туда. – Симпсон указал рукой направление, в котором исчез проводник. – Помчался как олень прямиком между теми березой и сосной…

Хэнк и доктор Кэскарт переглянулись.

– А в двух милях отсюда, если двигаться по прямой, – продолжал Симпсон, и в голосе его вновь послышался трепет пережитого ужаса, – я обнаружил следы и шел по ним, пока они вдруг не исчезли – начисто, будто и не было!..

– А где ты услышал, что он зовет тебя, где почуял вонь и увидел все прочие распроклятые штучки? – вступил в разговор Хэнк, и столь необычное для него многословие выдало всю остроту переживаемого им горя.

– И в каком месте волнение довело тебя до галлюцинации? – вполголоса, но достаточно громко, чтобы племянник мог расслышать, добавил к сказанному Хэнком доктор Кэскарт.

* * *

До темноты оставалось добрых два часа, и нельзя было терять ни минуты. Доктор Кэскарт и Хэнк немедленно отправились по следу, оставив изможденного юношу на стоянке: ему предстояло поддерживать огонь в костре и одновременно отдыхать.

Руководствуясь зарубками Симпсона на стволах деревьев, а кое-где и отпечатками на снегу, они шли достаточно быстро. Но часа через три совсем стемнело, и пришлось ни с чем вернуться обратно. Свежевыпавший снег запорошил почти все следы, и, хотя Кэскарт и Хэнк успели добраться до места, откуда Симпсон повернул назад, им не удалось обнаружить присутствия ни единого живого существа – ни человека, ни зверя. А впереди и вовсе снег лежал девственно непотревоженным.

Предстояло решить, что предпринять дальше – хотя, в сущности, нечего было и пытаться сделать больше того, что они уже сделали. Поиски могли растянуться на многие недели без каких-либо шансов на успех. Недавно выпавший снег свел на нет все их надежды. Приунывшие, помрачневшие охотники собрались вокруг костра, чтобы поужинать. И в самом деле, было над чем призадуматься – на Крысиной Переправе несчастного Дефаго ждала жена. Его случайные заработки были единственным средством существования для всей семьи.

Теперь, когда охотникам открылась правда во всей ее очевидной жестокости, стало ясно, что бесполезно и дальше пытаться скрывать что-то друг от друга или недоговаривать. Без утайки и недомолвок открыто рассуждали они о том, что произошло и можно ли в сложившейся ситуации еще хоть что-нибудь предпринять. Это был не первый случай – даже на памяти доктора Кэскарта, – когда человек не выдерживал искушения Одиночеством и терял рассудок; к тому же Дефаго и без того был предрасположен ко всякого рода странностям, в крови его уже растекалась меланхолия, усугубляемая запоями, которые порой длились неделями. И что-то на этот раз – никто никогда не сможет сказать, что именно, – послужило последним толчком к пропасти безумия, только и всего. И он ушел – ушел в нескончаемую глушь лесов и озер, чтобы погибнуть от холода и истощения. Шансы на то, что он сумеет вернуться на стоянку, были ничтожны; овладевшее им бредовое состояние могло усугубиться, а в таком случае и до насилия над собой недалеко, хотя оно лишь приблизит ужасный конец. И, быть может, пока они беседуют тут у костра, самое худшее уже свершилось. Однако, по предложению Хэнка, старого и закадычного приятеля Дефаго, было решено провести ночь на стоянке, а весь следующий день, от рассвета до темноты, посвятить самым тщательным, какие только возможны, поискам пропавшего проводника. Прилегающую к лагерю часть леса они поделили на три сектора – по числу отправляющихся на поиски людей и принялись уточнять мельчайшие детали плана, ибо понимали, что обязаны предпринять все, на что только способен в подобных обстоятельствах человек.

Не обошли они в разговоре и ту особую форму, в какой проявилось воздействие Ужаса Лесной Глуши на разум несчастного Дефаго. Хэнку, в общих чертах знакомому с легендой о Вендиго, эта тема, судя по всему, была не по вкусу, и он неохотно участвовал в беседе. Впрочем, Хэнк признал, что нескольким индейцам уже довелось осенью прошлого года «видеть Вендиго» на берегах залива Пятидесяти Островов – вот почему Дефаго и не был расположен охотиться в этих местах. Посмеявшись над другом и переубедив его, Хэнк сейчас, ясное дело, испытывал раскаяние, ибо в каком-то смысле способствовал гибели Дефаго. «Когда кто-нибудь из индейцев сходит с ума, – пояснил он, обращаясь, пожалуй, больше к самому себе, нежели к собеседникам, – всегда говорят, что он, дескать, “видел Вендиго”. А старина Дефаго был так суеверен – аж до самых пяток!..»

Тогда-то Симпсон, сочтя оборот беседы вполне подходящим, и пересказал заново всю историю, все свои недавние переживания, не скрыв на этот раз ни единой подробности, в том числе и собственных чувств и страхов. Он опустил только странные слова Дефаго, которые тот выкрикивал с высоты.

– Но, дорогой мой, я полагаю, что Дефаго достаточно подробно рассказал тебе легенду о Вендиго, – продолжал гнуть свою линию доктор Кэскарт. – А в таком случае можно допустить, что впечатляющая эта выдумка запала тебе в душу и под воздействием возбужденной фантазии и волнения развилась в твоем воображении дальше – не так ли, мой мальчик?

И тогда Симпсон выложил все от начала до конца. Дефаго, объяснил он, только мельком упомянул об этой странной твари. Сам же он, Симпсон, никогда раньше не слышал легенду о Вендиго и, насколько помнит, ничего не читал о ней. Даже само это слово ему незнакомо.

Без сомнения, Симпсон говорил правду, и доктор Кэскарт вынужден был скрепя сердце допустить необычность всего случившегося. Но об этом свидетельствовали не слова доктора, а прикрывавшая их тень неуверенности в собственной правоте. Опиравшийся спиной о крепкий толстый ствол дерева, Кэскарт то и дело наклонялся к угасавшему костру и ворошил его, заставляя вновь ярко пылать; прежде всех улавливал он малейший звук в сгустившейся ночной мгле – плескание рыбы в озере, потрескивание сухого сучка в лесу, шуршание снега, упавшего с ветки под воздействием жара костра. Изменился и тон его голоса – теперь доктор говорил тише и не так самоуверенно. На маленькой охотничьей стоянке уже хозяйничал страх, и при общем желании всех присутствующих переменить тему единственным, о чем они, казалось, способны были сейчас рассуждать, оставалось все то же – источник подступившего к ним ужаса. Все их усилия были тщетны: ни о чем другом разговор не завязывался. Лишь Хэнку удавалось держать себя в руках и ограничиваться редкими замечаниями. Но и он больше не смел повернуться к темноте спиной. Лицо его постоянно было обращено в сторону леса, и когда возникала нужда подбросить в костер дров, он старался не уходить за ними ни на шаг дальше, чем требовалось.

Охотников плотно обступила стена безмолвия: снег лежал еще тонкой пеленой, но и ее было довольно, чтобы умертвить все звуки в лесу, а окрепший к вечеру мороз властвовал над природой. Слышались только приглушенные человеческие голоса да слабое гудение пламени. Лишь изредка где-то рядом ощущался легкий трепет, подобный вибрации крылышек мотылька. Было очевидно, что никому не хотелось идти спать. Тем временем близилась полночь.

– Что ж, легенда сама по себе весьма причудлива, – после долгого молчания произнес доктор, продолжая разговор просто для того, чтобы нарушить паузу. – Но ведь, по правде сказать, Вендиго не что иное, как олицетворенный Зов Ветра, который слышат лишь некоторые люди, – слышат на собственную погибель.

– Во-во, – откликнулся вдруг Хэнк. – И когда услышишь такое, ни в чем не усомнишься. Ведь обращаются прямо к тебе и называют тебя по имени.

Снова повисла томительная пауза. И тут доктор Кэскарт вернулся к тому, о чем никто уже не хотел говорить – и с такой настойчивостью, что заставил своих собеседников заерзать.

– Это иносказание весьма правдоподобно, – отметил он, вглядываясь в окружавшую их темноту, – ведь Голос, как утверждают, напоминает все наводящие тоску лесные звуки – шум ветра, шорох падающей воды, звериные крики и прочее в том же роде. И стоит поддавшемуся слабости человеку услышать Такое – ему, считай, конец! Самые же уязвимые места жертвы этого наваждения – ноги и глаза; ноги, как вы понимаете, страдают из-за их стремления к неустанному странствованию; глаза – из-за жадности к наслаждению красотой. Бедняга на бегу развивает такую скорость, что у него начинают кровоточить глаза, а ноги сжигает жар.

Доктор Кэскарт продолжал тревожно вглядываться в ночной мрак. Голос его снизился до едва слышного шепота.

– Потому и говорят, – добавил он, – что Вендиго сжигает ноги своей жертвы; очевидно, это происходит из-за их сверхъестественного трения о почву, вызванного неимоверной скоростью передвижения, – так они и горят, пока вовсе не отпадут, а на их месте не отрастут новые, как у самого Вендиго.

Симпсон слушал речь дяди со все возрастающим изумлением и ужасом, но еще больше его пугала необыкновенная бледность, разлившаяся по лицу Хэнка. Юный богослов с трудом сдерживал желание заткнуть уши и закрыть глаза.

– Но ведь ноги даже не касаются земли, – медленно, намеренно растягивая слова, произнес Хэнк, – человек летит так высоко, что ему кажется, будто это звезды обжигают его. Только иногда Вендиго делает тяжелые, длинные прыжки, пролетая над вершинами деревьев, а потом швыряет свою жертву с высоты на землю подобно тому, как морской ястреб швыряет пойманную рыбешку, чтобы убить ее, прежде чем съесть. Однако, в отличие от ястреба, Вендиго избрал себе самую что ни на есть никудышную пищу – мох! – Хэнк натянуто рассмеялся. – Пожиратель мха – вот он кто такой, этот Вендиго! – И проводник обвел возбужденным взглядом лица собеседников. – Да, пожиратель мха! – повторил он, сопроводив свои слова целым каскадом самых замысловатых, какие только мог изобрести, ругательств.

Но Симпсон уже уловил затаенную подоплеку этого разговора. Больше всего его компаньоны – сильные и многоопытные, хотя и каждый на свой лад – боялись сейчас молчания. Они продолжали говорить и говорить, стремясь побороть само время. Непрерывным потоком слов они боролись с окружавшим их мраком, с нарастающим паническим ужасом, с покаянной мыслью о том, что посмели незваными гостями вступить в этот чуждый, враждебный им мир – они готовы были на все, лишь бы не позволить возобладать над собой самым худшим, тщательно скрываемым от других опасениям. Куда менее опытный юноша, переживший накануне жуткую бессонную ночь, имел сейчас некоторое превосходство над ними. Он уже достиг той крайней степени ужаса, за которой неизбежно следует тупая невосприимчивость к нему. Эти же двое – и ироничный, все подвергающий холодному анализу доктор, и прямодушный, своенравный «лесной житель» – испытывали глубокий душевный трепет.

Тянулись часы, а трое человеческих существ, осмелившихся забраться в самую пасть Дикой Природы, продолжали сидеть у костра, коротая время в негромких разговорах, безрассудно толкуя об ужасной, не дающей им покоя легенде, ни на миг не забывая о грозящей опасности и собирая все силы для возможной схватки с невидимым врагом. Силы конечно же были неравны, ибо Дикая Природа уже использовала преимущество первого удара – и взяла заложника. Судьба несчастного Дефаго нависала над ними грозовой тучей, и напряжение в конце концов стало невыносимым.

Хэнк первым не выдержал последней, самой длительной паузы, оборвать которую, казалось, никто из них уже был не способен – и он позволил вырваться на свободу накопившемуся напряжению; произошло это весьма неожиданным образом: Хэнк вдруг вскочил на ноги и издал невообразимо громкий, душераздирающий вопль, разнесшийся далеко по ночному лесу. Чтобы усилить свой зов, он неоднократно прерывал его звучание, потрясая перед губами ладонью.

– Это для Дефаго, – объяснил он тут же, оглядев своих компаньонов со странным, вызывающим смехом, – готов биться об заклад, – здесь мы опускаем всю сопутствующую его речи замысловатую брань, – что мой старый приятель крутится сейчас где-то совсем близко от нас.

Неистовство и безрассудство выходки Хэнка, весь этот крайне нелепый спектакль произвели соответствующий эффект – Симпсон в испуге и изумлении привскочил на месте, а доктор, вдруг утратив обычное хладнокровие, даже выпустил трубку изо рта. Конечно, лицо Хэнка было ужасно, но Кэскарту тем не менее не следовало позволять себе обнаруживать перед всеми подобную слабость. В следующую же минуту в глазах его засверкал гнев, доктор неспешно поднялся на ноги и глянул с упреком в лицо своему не в меру возбудившемуся проводнику. Поступок Хэнка был глуп, опасен и, конечно, абсолютно недопустим, поэтому Кэскарт намеревался подавить его нелепый бунт в зародыше.

Предположить, что могло бы произойти на стоянке в следующую минуту, не так уж трудно, хотя предположения отнюдь не всегда соответствуют действительности, тем более что времени на долгие рассуждения не было: вслед за глубоким безмолвием, поглотившим неистовый вопль Хэнка, как бы в ответ на этот душераздирающий призыв в ночном небе над головами охотников что-то промчалось с ужасающей скоростью – нечто громадное, неотвратимое, заполнившее собой всю окружающую массу воздуха, а ниже – между деревьями – прозвучал слабый, испуганный, исполненный неописуемой муки, взывающий о помощи человеческий крик:

– О! О! Какая ужасная высота! О, мои ноги! Они горят! Они в огне!..

Хэнк, белый как мел, с глупым, растерянным видом оглядывался вокруг. Доктор Кэскарт с выражением крайнего ужаса повернулся к палатке, словно ища в ней убежища, и издал невнятный возглас, но тут же застыл на месте, не в силах пошевелиться. Единственным, кто сумел до известной степени сохранить присутствие духа, был Симпсон. Он уже слышал прежде призывы Дефаго с небес, да к тому же был слишком испуган, чтобы немедленно отреагировать на произошедшее.

Придя в себя и обернувшись к пораженным своим товарищам, он почти спокойно произнес:

– Именно этот крик я тогда и слышал и примерно те же слова!

А затем, обратив лицо к небу, начал громко взывать:

– Дефаго! Дефаго! Спустись! Спустись к нам!

Но прежде чем его компаньоны успели осознать случившееся, в ближнем лесу что-то тяжело прогромыхало, прорываясь сквозь древесные кроны, и, ударяясь о ветви, с глухим грохотом упало на мерзлую землю. Треск и шум, пронесшиеся по лесу, были ужасающи.

– Это он, да поможет ему милостивый Господь! – вырвался из уст Хэнка полуприглушенный испуганный шепот; рука его непроизвольно потянулась к висящему на поясе охотничьему ножу. – И он уже идет сюда! Да, он идет сюда! – добавил Хэнк с испуганным, бессмысленным смехом, как только стали отчетливо слышны тяжелые, неверные шаги – кто-то с хрустом и скрипом, ступая по снегу, двигался сквозь мрак к световому кругу, образуемому пламенем костра.

Шаги неотвратимо приближались, а трое мужчин недвижно и бессловесно стояли вокруг костра. Доктора Кэскарта будто парализовало, он был не в силах даже перевести взгляд. Лицо Хэнка выдавало душевную муку – казалось, он готов совершить новый отчаянный поступок, но не может ни на что решиться. В эту минуту он был словно вытесан из камня. Все трое походили на застывших в испуге детей, являя собой олицетворенный ужас. Разглядеть что-либо в кромешной тьме не представлялось возможным, а тем временем шаги все приближались, все слышней становился хруст мерзлого снега. Бесконечное – слишком долгое, а потому почти нереальное – это размеренное и неотвратимо беспощадное приближение шагов было отвратительным и ненавистным.

Наконец непроглядный мрак словно вытолкнул из себя смутную, едва различимую фигуру. Она вступила в полосу той неопределенной освещенности, где ночные тени перемешивались с колеблющимся светом костра, и остановилась футах в десяти от охотников, устремив на них пристальный взгляд. Но тут же, совершив порывистое, судорожное движение, таинственная фигура, как бы управляемая кем-то на расстоянии, снова стала перемещаться вперед, все ближе к костру, к яркому свету – только теперь охотники различили в ней очертания человека, и этим человеком был Дефаго.

Казалось, что лица наблюдавших за этой сценой людей спрятались за масками страха – из мира реальности, преодолевая грань нормального человеческого видения, три пары неподвижных глаз будто смотрели теперь в Неведомое.

Дефаго медленно продвигался вперед, поступь его была все такой же неуверенной и тяжкой; сначала он направился как бы ко всем троим сразу, не выделяя никого из них, но затем резко повернул голову и уставился на Симпсона. От губ его отделился странный звук, и раздался знакомый голос Дефаго:

– Я здесь, босс Симпсон. Меня кто-то звал. – Голос звучал еле слышно, холодно и бесстрастно, он казался натужным, задыхающимся, словно каждое слово давалось с необычайным напряжением. – Я здесь, я все время в полете, в этом адском огне.

И Дефаго засмеялся, неуклюже поворачиваясь, как бы кивая головой в сторону двух других обращенных к нему полулиц-полумасок.

Но этот смех неожиданно вернул к жизни охотников, только что являвших собой ряд восковых фигур с ярко-белыми лицами. Хэнк тотчас прыгнул вперед, изрыгая поток ругательств, – столь причудливых и вычурных, что Симпсону не удалось различить в них почти ни одного английского слова, и он даже принял речь проводника за индейскую тарабарщину или неведомый ему жаргон. Но чутье подсказало юноше, что неожиданный выпад Хэнка, вторгшегося в пространство между Дефаго и обоими шотландцами, оказался как нельзя более желательным и своевременным. Однако и доктор Кэскарт, несколько оправившийся от испуга, также сделал два или три медлительных, тяжелых шага вперед.

Позже Симпсон с огромным трудом, весьма смутно мог припомнить свои слова и действия в последующие несколько секунд, ибо глаза отвратительного, ужасного призрака испытующе-пристально уставились в его собственные глаза и находились в такой непосредственной близости, что юноша совершенно растерялся. Он мог лишь недвижимо стоять, не произнося ни слова. Симпсон не обладал закаленной волей старших своих товарищей, позволявшей им действовать вопреки любому душевному потрясению. Он наблюдал за происходящим как бы через стекло, отчего все казалось почти нереальным и напоминало дурной сон. Он вспоминал потом, что поток бессмысленных ругательств Хэнка перемежался властными, твердыми и повелительными фразами дяди, в которых говорилось что-то о пище, о виски, о костре и тепле, об одеялах и прочем… А далее над всем воцарилась бьющая в ноздри струя всепроникающего, необычного, ошеломляющего, мерзкого и в то же время сладковато-дурманящего запаха, которым сопровождалось все, что происходило на стоянке в последующие минуты.

И однако именно Симпсон – куда менее опытный и искушенный, чем его компаньоны, – повинуясь спасительному инстинкту, произнес фразу, немного разрядившую напряженную психологическую атмосферу и выразившую тяжкое сомнение, терзавшее сердце всех троих охотников.

– Ты… ты в самом деле Дефаго? – спросил он тихим, прерывающимся от ужаса голосом.

И, прежде чем кто-либо успел хотя бы шевельнуть губами, зазвучал громкий, решительный голос доктора Кэскарта:

– Ну, разумеется! Разумеется, это он! Неужели вы сами не видите?! Просто он едва жив от холода, истощения и страха. Случившееся с ним кого угодно могло довести до неузнаваемости.

Этими словами доктор Кэскарт пытался убедить в своей правоте не столько других, сколько самого себя. И лишь подчеркнутая выразительность и горячность речи выдавали затаившееся в его душе сомнение. Он говорил и двигался, не отнимая от носа платка. Омерзительный запах был вездесущ.

Сидевший теперь возле жаркого костра закутанный в одеяло человек – жалкий, съежившийся, прихлебывающий виски и держащий в исхудавшей руке еду – имел сходство с Дефаго, каким они привыкли его видеть, не большее, чем портрет шестидесятилетнего старика – с дагерротипом, сделанным с того же человека в ранней его юности, да к тому же в костюме давних времен, ушедших поколений. Невозможно найти слова, чтобы хоть приблизительно описать эту жуткую карикатуру, эту пародию, выдающую себя в неверном свете костра за истинного, живого Дефаго. Впоследствии, перебирая в памяти обрывки тех давних, темных и ужасных впечатлений, Симпсон утверждал, что в лице новоявленного Дефаго было больше животного начала, нежели человеческого, что черты его имели странные, неправильные пропорции, кожа головы и рук отвисала расслабленно и вяло, как если бы ее до того долго мяли и растягивали. Лицо его смутно напоминало юноше жуткие рожи, какие для забавы делают из бычьих пузырей уличные торговцы на Ладгейт-Хилле – резко меняющие свои черты, когда их сильно надувают, они, сжимаясь, издают слабые жалобные звуки, сходные с человеческим голосом. Такими же мерзкими казались Симпсону лицо и голос создания, назвавшегося Дефаго. Кэскарт, пытавшийся много времени спустя передать словами это неописуемое явление, говорил, что так могли бы выглядеть лицо и тело человека, прошедшего испытание внезапно и сильно разреженным воздухом – когда атмосферное давление меняется столь резко, весь организм грозит разорваться в клочья, а позже принимает некий несообразный вид.

И один лишь Хэнк, убитый горем, потрясенный до глубины души неистовым потоком переживаний, с которыми он никогда не имел дела и которых не понимал, расставил наконец все на свои места. Отойдя от костра на некоторое расстояние и заслонившись на мгновение ладонями от ослепляющего света, он принялся громко вопить – и в голосе его невероятным образом слились ярость и нежность:

– Ты не Дефаго! Совсем, совсем не Дефаго! Будь я проклят, если это ты, старый мой приятель, каким я знаю тебя вот уже двадцать лет! – Свирепым, ненавидящим взглядом он уперся в съежившуюся у костра фигуру, словно желая испепелить ее дотла. – Хоть убей, это не ты! Пусть мне суждено до скончания века швабрить пол в преисподней клочком ваты на зубочистке, да хранит меня милосердный Господь! – продолжал Хэнк, сопровождая свои вопли отчаянными жестами, выражающими крайний ужас и отвращение.

Не было силы, способной сейчас оборвать его крик. Стоя в стороне от костра, он исторгал свои вопли с видом человека, в которого со всех сторон впиваются жала всего того, на что страшно было смотреть, что невозможно было слышать, – ибо Хэнк говорил правду. Он повторял свой приговор десятками самых разнообразных способов – один другого ухищренней и замысловатей. Крики его эхом отдавались в окрестных лесах. Казалось, еще минута – и он набросится на ненавистного «чужака» – рука его так и рвалась к висевшему на поясе длинному охотничьему ножу.

Но Хэнк не сделал этого, он не предпринял вообще ничего, и весь его бурный, неистовый порыв разрешился чуть ли не слезами. Крики вдруг резко оборвались, Хэнк как подкошенный рухнул на землю, и подбежавший к нему доктор Кэскарт уговорил его пойти в палатку и лечь. Но и оттуда Хэнк продолжал пристально следить за всем, что происходит у костра; его бледное, искаженное страхом лицо время от времени появлялось за приоткрытым пологом палатки.

Доктор Кэскарт, неотступно сопровождаемый племянником, который по-прежнему ухитрялся лучше остальных сохранять спокойствие духа, снова подошел к костру и остановился напротив странной фигуры, склонившейся к огню. Не отводя глаз от лица «призрака», он заговорил. И голос его вначале звучал достаточно жестко и требовательно.

– Скажи нам, Дефаго в двух словах, что случилось с тобой? Должны же мы понять наконец, как помочь тебе?

В вопросах доктора, заданных властным, командным тоном, слышался приказ. Это и было прямым приказанием. Но тут же голос Кэскарта дрогнул: сидящий у костра человек повернулся, и в лице его проглянуло нечто столь жалостное, ужасное и нечеловеческое, что доктор отпрянул в сторону, будто от нечистой силы. Симпсон, стоявший за спиной дяди, утверждал впоследствии, что пугающее это лицо показалось ему маской, которая вот-вот спадет, а под ней вдруг обнаружится во всей своей наготе нечто темное, дьявольское.

– Будь с нами честным, дружище, откройся нам! – в голосе доктора Кэскарта теперь слышались страх и мольба. – Мы больше не в силах переносить все это!.. – уже кричал доктор, ибо инстинкт взял верх над разумом.

Наконец тот, кто назвался Дефаго, ответив мертвенно-бледной улыбкой, заговорил еле слышным, слабеющим и, казалось, приобретающим уже какое-то новое, странное качество, голосом.

– Я видел великого Вендиго, – почти шептал он, и ноздри его шевелились, как у животного, внюхиваясь в окружающий воздух. – И я был вместе с ним…

Успел бы он добавить еще что-то к сказанному, сумел бы доктор Кэскарт продолжить свой пристрастный допрос, теперь сказать невозможно, ибо в тот же миг от палатки донесся истошный вопль Хэнка, а за пологом блеснули его испуганные глаза. Так Хэнк не кричал никогда.

– Ноги! Его ноги! Бог мой! Посмотрите на них – они же изменились, они огромные. Боже, какие огромные!

Отвечая доктору Кэскарту, сидевший у костра повернулся, и его ноги впервые оказались на свету. Но Симпсон не смог увидеть то, что разглядел из палатки Хэнк. Впоследствии же Хэнка ни разу не удавалось застать в таком состоянии, чтобы можно было получше расспросить его обо всем. В тот же миг доктор Кэскарт одним прыжком, словно испуганный тигр, оказался рядом с Дефаго и склонился над ним, торопливо прикрывая его ноги одеялом, – все произошло столь стремительно, что юный богослов едва успел уловить мелькание чего-то темного и до странности массивного там, где он ожидал увидеть обутые в мокасины ноги проводника; но промелькнувшая перед его глазами картина не оставила какого бы то ни было ясного впечатления.

Прежде чем доктор Кэскарт успел выпрямиться, а Симпсон задаться вопросом, который зрел в его мозгу, Дефаго поднялся на ноги и уже стоял перед ними, с трудом и видимой болью переминаясь со ступни на ступню; его искаженное лицо, лишенное привычных черт, приняло выражение столь мрачное и злобное, что стало просто чудовищным.

– Теперь и вы видели, – хрипло пробормотал он, – видели мои горящие в огне ноги! Но… вы не смогли спасти меня, уберечь от этого… вот и снова пришло мое время, когда…

Внезапно его жалобный, молящий о помощи голос был прерван звуком, подобным завываниям ветра над озером. Деревья затрясли кронами, зашумели тесно переплетенными ветвями. Языки пламени в пылающем костре припали к земле и сейчас же яростно полыхнули к небу. Над маленькой охотничьей стоянкой с ужасным, оглушительным шумом пронеслось что-то невидимое, на какой-то момент объяв собой все вокруг. Дефаго сбросил с плеч и колен окутывавшие его одеяла, повернулся лицом к лесу и, сделав несколько неуклюжих, неуверенных шагов, подобных тем, что так напугали охотников, вдруг растворился в воздухе – прежде чем кто-либо успел шевельнуть хоть единым мускулом, чтобы попытаться воспрепятствовать этому; исчез стремительно, с ошеломляющей, хотя и неуклюжей быстротой, не оставляющей времени для раздумий и действий. Мрак в буквальном смысле поглотил его. Не прошло и десяти секунд, как трое застывших от изумления мужчин услышали дикий вопль, содрогнувший их сердца в бешеной пляске ужаса, – вопль, перекрывший вой внезапно налетевшего ветра и шум ломаемых бурей деревьев, вопль, грянувший на них с невероятной высоты и из неимоверной дали:

– О! О! Какая обжигающая высота! О, мои ноги, они горят! Мои ноги в огне…

И столь же внезапно этот отчаянный зов замер вдали, посреди неохватных пространств и мертвого безмолвия.

Доктор Кэскарт, первым пришедший в себя, успел крепко схватить за руку Хэнка, попытавшегося в безрассудном порыве кинуться следом за другом – в объятый мраком лес.

– Но я хочу, чтобы ты знал – именно ты, – отчаянно вопил Хэнк, вырываясь из рук своего патрона, – это не он… вообще не он! В его шкуру влез дьявол!..

Невероятными усилиями – доктор Кэскарт признал впоследствии, что никогда не подозревал в себе подобных способностей – удалось-таки утихомирить разбушевавшегося проводника и препроводить его обратно в палатку. Надо сказать, что с Хэнком он и в самом деле справился самым удивительным образом. Но куда больше доктор испугался за собственного племянника, до той минуты проявлявшего великолепное самообладание, – многодневное нервное перенапряжение вырвалось вдруг наружу в виде слезливой истерики, и Кэскарту пришлось немедленно изолировать юношу от потрясенного Хэнка, уложив в постель, наспех устроенную из мягких ветвей и одеял.

И пока над одиноким, затерянным в лесной глуши охотничьим лагерем истекали остатки ночи – для доктора Кэскарта то были часы бессонного, какого-то призрачного бдения, – юный богослов лежал там, выкрикивая в сбитые комом одеяла дикие слова и фразы. В бреду он бормотал что-то об ужасной скорости, о невероятной высоте, о пламени и огне, перемежая все эти несуразности с обрывками библейских текстов, усвоенных им в учебных аудиториях. «Они уже идут, о, как горят их лица, они страшны, нелепы, и поступь их ужасна, они все ближе, ближе…» – жалобно стонал юноша, поминутно вскакивая, а потом садился на постели и, с напряжением вслушиваясь в мертвое безмолвие, устремлял невидящие глаза в темноту леса и в страхе шептал: «Как ужасны их ноги… у тех, кто там, в диком лесу…» – и дядя кидался к нему, перебивал его речи, стараясь успокоить, отвлечь, дать другое направление лихорадочным его мыслям.

К счастью, истерика оказалась кратковременной. Сон излечил юного богослова, как, впрочем, и Хэнка.

До пяти утра, пока не обозначились первые признаки рассвета, нес доктор Кэскарт свою ночную стражу. Лицо его посерело, а под глазами разлились синяки. Все эти бессонные, безмолвные часы воля его боролась с ужасом и смятением, охватившими душу. Внутренняя борьба доктора и нашла отражение в его внешнем облике.

С рассветом Кэскарт разжег костер, приготовил завтрак и разбудил Хэнка и Симпсона; около семи утра все трое были уже на пути к главной стоянке – трое сокрушенных и растерянных мужчин, хотя каждый из них в меру своих сил усмирил внутреннее смятение и в той или иной степени восстановил в душе равновесие.

Они говорили мало и по большей части о самых обыденных, малосущественных вещах, но тревожные вопросы продолжали мучительно бередить им души, настоятельно требуя разрешения. Хэнк, ближе всех стоявший к первобытной природе, первым сумел наконец обрести себя. Доктора Кэскарта от яростного натиска необычного защищала его «цивилизованность». Но с этого дня кое в чем он уже не чувствовал абсолютной уверенности – во всяком случае, на «обретение самого себя» ему понадобилось больше времени, чем его компаньонам.

Юному богослову, пожалуй, лучше других удалось восстановить душевное равновесие. Однако он ни в коей мере не претендовал на научную обоснованность своих выводов. Там, в самом сердце еще не укрощенной человеком лесной глуши, рассуждал Симпсон, они оказались, без сомнения, очевидцами чего-то извечно жестокого, от природы грубого и по существу своему первобытного. Нечто, невероятным образом отставшее от своего времени и поневоле совместившееся с появлением на земле человека, теперь вдруг вырвалось наружу с ужасающей силой, как низшая, чудовищная и незрелая стадия жизни. Он видел во всем случившемся своего рода прорыв – случайное, мимолетное проникновение в доисторические времена, когда сердца людей еще были угнетены дикими, всеохватывающими, беспредельными суевериями, а силы природы – неподвластны новым хозяевам жизни на земле, – Силы, населявшие первобытный мир и еще не до конца вытесненные из современного бытия. Позже в одной из своих проповедей он определил их как «неукрощенные, свирепые Силы, что до сих пор кроются и в глубинах душ человеческих, – быть может, и не злонамеренные по сути своей и все же инстинктивно враждебные по отношению к человеку, каким он предстает ныне на земле».

Никогда впоследствии Симпсон не обсуждал с дядей произошедшие события в подробностях, ибо преграда, разделяющая их столь различные склады ума, неизменно препятствовала этому. Лишь однажды, многие годы спустя, когда какой-то спор между ними привел их на грань запретной темы, он задал дяде единственный вопрос:

– Можешь ли ты все же сказать мне – на что они были похожи?

Ответ дяди, по существу своему мудрый, ни в коей мере не удовлетворил племянника.

– Было бы куда лучше, – заметил Кэскарт, – если бы ты не пытался более докапываться до истины.

– Ну, допустим, а как насчет того запаха? – настаивал племянник. – Что ты сказал бы о нем?

Доктор Кэскарт пристально поглядел на Симпсона и поднял брови.

– Запахи, дорогой мой, – ответил он, выдержав паузу, – не так просты и доступны для телепатического общения, как голос или человеческий облик. Согласимся, что я понимаю в этом столь же много или, лучше сказать, столь же мало, сколь и ты сам.

С известных пор в своих рассуждениях он уже не позволял себе быть излишне многословным, как это случалось прежде.

* * *

К исходу дня трое охотников – замерзшие, изнуренные, терзаемые голодом – завершили наконец долгую переправу через озеро и, чуть не падая с ног от усталости, дотащились до главной стоянки. На первый взгляд она показалась им брошенной. Костер не горел, и Панк, вопреки ожиданиям, не кинулся к ним навстречу с добрыми словами приветствия. Чувства всех троих были перерасходованы и притуплены, а потому никто не выразил вслух удивления или досады; и вдруг непроизвольный, исполненный необычайной ласки и нежности вопль, сорвавшийся с уст Хэнка, еще раз напомнил о произошедшей с ними поразительной истории, обретающей наконец завершение: как безумный, опередив всех, кинулся проводник к остывшему кострищу. И доктор Кэскарт, и его племянник признавались впоследствии: когда они увидели Хэнка упавшим на колени и с восторгом обнимавшим некое живое существо, которое, еле шевелясь, полулежало возле остывшей груды золы, они до глубины души прониклись предощущением, что это нечто, без сомнения, – их пропавший и вновь обнаружившийся проводник, настоящий, подлинный Дефаго.

Так оно и оказалось.

Однако это утверждение сильно опережает события. Радость была преждевременной. Истощенный до последней степени маленький канадский француз – вернее, то, что от него осталось, – вяло ползал вокруг кучки золы, пытаясь снова разжечь костер. Скрючившись в три погибели, он возился со спичками и сухими веточками: слабые его пальцы еще кое-как повиновались долголетней, давно уже ставшей инстинктом, жизненной привычке. Но, чтобы управиться до конца с простейшим этим действием, разума уже недоставало. Разум был утрачен безвозвратно. А вместе с ним Дефаго лишился и памяти. Не только события последних дней, но и вся долгая предшествовавшая необычайным событиям жизнь обратилась для него в белое пятно.

Тем не менее на этот раз у костра находилось доподлинно человеческое существо, хотя и невероятно, ужасающе усохшее. Лицо его не выражало никаких чувств – ни страха, ни радости узнавания, ни приветствия. Было похоже, что он не узнавал ни того, кто так горячо обнимал его, ни тех, кто обогревал и кормил его, произнося слова утешения и поддержки. Покинутый, сломленный, оказавшийся за пределами всякой человеческой взаимопомощи, он кротко, бессловесно исполнял волю других. То, что некогда составляло его «Я», исчезло навсегда.

Одним из наиболее тяжелых воспоминаний в жизни все трое впоследствии охарактеризовали идиотскую улыбку, с которой Дефаго вдруг вытащил из-за раздувшихся щек мокрые комки грубого мха и сообщил им, что он и есть «проклятый пожиратель мха»; от самой простой пищи его постоянно рвало; но больше всего трогал охотников его жалобный, по-детски беспомощный голос, когда Дефаго принимался уверять их, что у него болят ноги – «горят, как в огне», чему, впрочем, нашлась вполне естественная причина: осмотрев несчастного страдальца, доктор Кэскарт обнаружил, что обе его ноги сильно обморожены. Под глазами Дефаго еще были заметны следы недавнего кровотечения.

Как перенес он столь длительное пребывание в лесной глуши под открытым небом без пищи и обогрева, где он скитался, как удалось ему преодолеть огромное расстояние между двумя стоянками, включая и долгий пеший обход вокруг озера, – все эти подробности так и остались неизвестными. Память покинула его навсегда. Лишенный разума, души и воспоминаний, он протянул лишь несколько недель и ушел из жизни вместе с зимой, начало которой ознаменовалось для него столь странным и печальным происшествием. Впоследствии индеец Панк добавил кое-какие детали к уже известным событиям, но его рассказ не помог пролить нового света. Около пяти часов вечера – то есть за час до того, как вернулись охотники, – он чистил рыбу ну берегу озера, когда вдруг увидел похожего на тень, с трудом ковылявшего к стоянке проводника, которому предшествовало, по словам Панка, слабое дуновение какого-то необычного запаха.

Не раздумывая, индеец собрал манатки и поспешил к родному дому. Все расстояние – добрых три дня ходу – он преодолел с той невероятной быстротой, на какую способен лишь человек его крови. Панка гнал ужас, давно поселившийся в крови племени, к которому он принадлежал. Уж он-то отлично понимал, что все это значило: Дефаго «видел Вендиго».

Да воцарится свет!

Перевод с английского Е. Пучковой

В небольшой фотостудии в переулке возле Шепердс-Буш за весь день не было ни одного посетителя – в такую пасмурную погоду никому не хотелось бледной тенью бродить по безлюдным улицам. Серое небо над Лондоном с самого утра предвещало снегопад. Редкие пешеходы, ежась от холода, на мгновение мелькнув в свете фар ревущих автобусов, сразу спешили исчезнуть во мраке маленьких убогих домов. Первые снежинки медленно кружились в морозном воздухе, словно хотели оттянуть неизбежное падение в грязную жижу. Ветер стонал и пел унылые песни, хватая за уши и за полы потрепанного пальто мистера Дженкина, фотохудожника, который стоял на улице и дрожащими руками пытался закрыть ставни, уже не надеясь на появление клиентов. Было без пяти шесть вечера.

Бросив взгляд на огромный портрет толстяка с масонскими регалиями, гордо красовавшийся в витрине студии, Дженкин закрыл ставни на последний крючок и направился внутрь. Ему еще нужно было проявить и напечатать снимки в лаборатории наверху – занятие не слишком прибыльное, но определенно куда более увлекательное, чем сидеть в пустой студии в бессмысленном ожидании посетителей и понапрасну жечь масло в двух газовых горелках. Он уже закрывал входную дверь, как вдруг увидел перед собой человека, который пристально смотрел на него из темноты узкой передней.

Позже мистер Дженкин признавался, что чуть не подскочил от удивления. Этот человек находился так близко, и вошел так незаметно, и в глазах его таилось что-то такое до странности печальное и трогательное…

Дженкин уже отправил домой своего ассистента, и в маленьком двухэтажном доме, кроме самого фотохудожника и загадочного посетителя, никого не было. Вероятно, незнакомец проскользнул вслед за ним, когда он отвернулся. Кто этот человек, откуда взялся и что ему нужно? Попрошайка? Клиент? Мошенник?

– Добрый вечер, – сказал мистер Дженкин, придав своему голосу только половину той елейной любезности, с какой обычно приветствовал клиентов. Он подумал, что в данном случае правильнее придерживаться доброжелательного тона и уже собирался добавить «сэр», когда загадочный посетитель, сделав шаг в сторону, оказался ближе к свету, и Дженкин узнал его. Если только он не ошибся, это был букинист с соседней улицы.

– А, мистер Уилсон! – воскликнул фотограф, слегка запинаясь, почти с вопросительной интонацией, будто сомневался, что перед ним действительно сосед-букинист. Но, когда тот кивнул в ответ, Дженкин уже более уверенно добавил: – Простите, я – ммм – не сразу узнал вас, мы уже закрываемся. Не изволите ли войти? Заходите, пожалуйста.

Он провел гостя в темную студию. «Интересно, в чем дело?» – думал мистер Дженкин. Уилсон не был его постоянным клиентом; они едва знали друг друга – виделись в магазине случайно, когда требовалось купить бумагу или какую-нибудь канцелярскую мелочь. Дженкин не мог не заметить, насколько плохо выглядит букинист – его лицо было бледным и осунувшимся, как при тяжелой болезни. Вообще этот внезапный визит вывел фотографа из равновесия. Он испытывал смятение и неловкость. Ему было не по себе.

Уилсон проследовал в студию первым, как будто хорошо знал, где что находится. Дженкин зажег свет. От его профессионального взгляда не укрылось, что букинист надел свой самый лучший воскресный костюм. Он явно пришел с определенной целью. Все это было весьма странно. По-прежнему не произнося ни слова, Уилсон пересек комнату и уселся в старое кресло на фоне выцветших обоев с изображением каких-то деревьев – прямо перед камерой. Студия была ярко освещена. Он скрестил ноги, отодвинул от себя круглый столик с искусственными розами в высокой тонкой вазе и принял торжественную позу. Уилсон явно был намерен фотографироваться. Он смотрел прямо в объектив камеры, накрытой черной бархатной тканью, не обращая ни малейшего внимания на хозяина студии. Мистера Дженкина, стоявшего у входа, вдруг обдало потоком холодного воздуха, и причиной тому была не только стужа за дверью. Волосы его вздыбились. По спине побежали мурашки. Бледное, измученное лицо и остекленевшие глаза гостя, неподвижно смотревшие в объектив, – все это свидетельствовало о неизлечимой болезни, которая не оставляла никакой надежды. На мгновение показалось, что в кресле перед камерой сидит сама Смерть.

Но только на мгновение. Потом Дженкин, с огромным усилием взяв себя в руки, отогнал это леденящее кровь видение и приступил к переговорам – ведь если заранее обсудить все детали, процесс съемки займет не более двух минут.

– Простите, – сказал он смущенно, слегка заикаясь, – я – ммм – не вполне понял. Вы, очевидно, хотите позировать для портрета. У меня был напряженный день, и я уже не ждал посетителей.

В этот момент раздался бой часов – ровно шесть. Но Дженкин, поглощенный своими мыслями, не слышал ничего вокруг. «Человек не должен фотографироваться, когда он одной ногой в могиле, – думал фотограф. – Господи! А что, если Уилсон потребует, чтобы я сделал много снимков и тут же их проявил?!»

Он начал обсуждать с клиентом размеры, цены и сроки – обычная профессиональная скороговорка, – но тот не удостоил его ни ответом, ни комментариями. Уилсон производил впечатление человека, который очень спешит и хочет поскорее завершить неприятное дело без лишней болтовни. Многие из тех, кого Дженкину приходилось фотографировать, вели себя подобным образом: даже прием у стоматолога напрягал их меньше, чем позирование перед камерой. Пока он заполнял паузы ничего не значащими профессиональными репликами, посетитель по-прежнему неподвижно смотрел в объектив, сидя все в той же позе, которую принял с самого начала. Мистер Дженкин гордился своим умением придавать человеку веселый и благополучный вид, однако с этим клиентом, похоже, все усилия были тщетны. Только позднее он осознал, что ни разу не прикоснулся к Уилсону – что-то безнадежное в болезненной внешности букиниста не позволяло ему подойти поближе, чтобы поправить его позу, которую тот не хотел менять с такой настойчивостью.

– Конечно, мы используем вспышку, мистер Уилсон, – объяснял Дженкин, беспокойно суетясь вокруг камеры. Когда он немного придвинул ее к посетителю, тот нетерпеливо кивнул, выражая согласие.

В работе фотографа очень важен личный контакт с клиентом. Можно было бы выразить сочувствие по поводу его болезни, сказать ему что-то приятное или предложить прийти в другой раз, когда он будет лучше выглядеть. Но с Уилсоном такого личного контакта никак не удавалось достичь – это было совершенно невозможно. Между ними как будто возник некий невидимый барьер. Мистер Дженкин мог только повторять общие места, связанные с фотографией. Надо заметить, что все это время он был немного скован и чувствовал себя не вполне естественно. Как ни странно, неловкость не проходила, а только усиливалась. Он торопился. Ему тоже хотелось поскорее все закончить и забыть о неприятном визитере.

Наконец приготовления к съемке были завершены, оставалось только включить вспышку. Нагнувшись, Дженкин накрыл голову черной бархатной тканью, навел объектив на клиента и… никого не увидел! Говоря «никого», следует, однако, пояснить, что имеется в виду. Сам он описывает это так: «Мгновенная вспышка, и в ореоле яркого белого света – лицо. О, небо! Лицо Уилсона… и все же не его – торжественное, просветленное! Оно словно взорвалось, не умещаясь в рамки никакого объектива. Оно ослепило меня, уверяю вас, я действительно наполовину ослеп. Это было истинное озарение!»

Пока мистер Дженкин, закрыв глаза, с трудом переводил дыхание, со стороны казалось, что он запутался в складках черного бархата. Когда же он опомнился и, выпрямившись, посмотрел на клиента поверх камеры, то уже в буквальном смысле не увидел перед собой никого. Машинально повесив на объектив шляпу, которую он держал в левой руке, фотограф покачнулся… торопливо окинул взглядом пустую студию и, перевернув на ходу стул, выбежал в коридор. В прихожей и в передней тоже было пусто, входная дверь закрыта. Посетитель исчез. «Словно его никогда тут и не было», – сказал Дженкин сам себе испуганным шепотом. И снова почувствовал, как волосы встали дыбом и по коже побежали мурашки, как будто кто-то положил ему за шиворот кусок льда.

Через несколько секунд он вернулся в студию и лихорадочно осмотрел ее. Там по-прежнему стояло кресло на фоне все тех же выцветших обоев с деревьями; рядом был круглый столик, на нем – ваза с цветами. Меньше минуты назад здесь еще сидел мистер Томас Уилсон, являя собой саму Смерть. «Не могло же мне все это просто померещиться, – мелькнуло в его расстроенном, усталом сознании. – Что-то я все же видел!» Он припомнил газетные статьи, в которых давались мистические советы – как бороться с привидениями, как вести себя при встрече с потусторонним миром, что делать, если вас одолевают ночные кошмары и тому подобные. «Быть может, – подумал он в смятении, – что-то должно случиться со мной!» Обескураженный, Дженкин некоторое время продолжал осматривать помещение в ожидании того, что мистер Уилсон вот-вот появится так же таинственно, как исчез. Он вновь и вновь мысленно воспроизводил загадочную сцену, реконструируя ее в мельчайших подробностях. И вдруг ясно вспомнил две детали, которым до сих пор не придавал значения и которые теперь казались весьма и весьма странными. За все время, проведенное в студии, посетитель не произнес ни одного слова, а сам он, в свою очередь, ни разу к нему не прикоснулся. Не теряя времени, Дженкин надел пальто, шляпу и направился в соседнюю лавку за чернилами и канцелярскими принадлежностями, хотя и не испытывал в них ни малейшей надобности.

В «Букинисте» все было как обычно, однако мистер Уилсон отсутствовал за прилавком, на котором в беспорядке лежали книги. Другой продавец вполголоса разговаривал с высоким джентльменом. Мистер Дженкин кивнул им при входе и принялся рассматривать коробку дешевых стилографических перьев, ожидая окончания их беседы. Не принять в ней пассивного участия он не мог. Магазин, насколько он знал, имел постоянных клиентов, и высокий джентльмен, очевидно, был одним из них. Дженкин уловил только обрывки разговора, но до сих пор помнит все, что тогда услышал. «Примечательно, не правда ли? Это были последние слова умирающего, – сказал высокий джентльмен. – Весьма примечательно. Помните, у Ньюмена: “Да воцарится свет!” – так, кажется?» Продавец удрученно вздохнул. «Верно, – подтвердил он, – именно так». Далее последовала пауза. Дженкин еще ниже склонился над перьями.

«Этот случай тоже в некотором роде характерен, – добавил джентльмен, направляясь к выходу. – Давнее обещание, понимаете ли, невыполненное, но не забытое, неожиданно всплывает в предсмертном бреду. Любопытно, весьма любопытно. Достойнейший был человек, благородный и порядочный – до самого последнего вздоха. Я знал его двадцать лет – он ни разу не нарушил своего обещания…»

Автобус, промчавшийся мимо магазина, заглушил конец фразы, а потом Дженкин услышал уже слова продавца, идущего по направлению к двери: «Только представьте, он уже наполовину спустился по лестнице, когда его нашли, и все повторял: “Я обещал жене, я обещал жене”. Мне говорили, было нелегко затащить его обратно наверх. Он отчаянно сопротивлялся. Это, полагаю, и погубило его так быстро. Через четверть часа он скончался, повторяя все те же слова: “Я обещал жене”…»

Высокий джентльмен откланялся, и мистер Дженкин, забыв, зачем пришел, бросился к продавцу.

– Когда это произошло? – хрипло спросил он, с трудом узнавая собственный голос.

Ответ гремел и гудел у него в ушах, когда минуту спустя он возвращался домой: «Около шести часов – да, незадолго до шести. Да, болел уже две недели. Свалился с тяжелой лихорадкой, когда собирался идти к вам, мистер Дженкин. Сильно переживал, что не успел договориться с вами о портрете. Да, очень печально, действительно очень печально».

Мистер Дженкин не вернулся в тот вечер в студию. Всю ночь там горел свет. Он пошел в свою маленькую комнату, выспался, а на следующий день отдал фотопластинку ассистенту для проявки.

– Тут какой-то дефект, сэр, – сообщил ассистент, проявив пластинку. – Ничего кроме вспышки света – необычайно яркого света.

– Сделайте тем не менее отпечаток, – попросил Дженкин.

Через шесть месяцев, рассматривая пластику и отпечаток, фотохудожник обнаружил, что удивительные потоки света исчезли и там и там. Сверхестественный блеск совершенно погас, как будто его никогда и не было.

Вход и выход

Перевод с английского Е. Пучковой

У окна загородного особняка стояли трое: старый физик, девушка и ее жених – молодой англиканский священник. Шторы еще не были задернуты. На фоне бледного вечернего февральского неба четкой графикой темнел сосновый бор. Свежевыпавший снег покрывал пушистым ковром лужайку и холм. Ярко светила большая луна.

– Да, именно там, в тенистой роще, – задумчиво сказал физик, – точно в такой же день, тринадцатого февраля, пятьдесят лет назад исчез человек. Исчез загадочным, невероятным образом, в одно мгновение оказавшись в сфере невидимого, будто какая-то неведомая сила перенесла его в другое место. Не правда ли, этот лес навевает мысли о сверхъестественном?

Его слова вызвали смех, прозвучавший диссонансом странному вдохновению самой речи.

– Пожалуйста, расскажите, – прошептала охваченная любопытством девушка. – Мы умеем хранить тайны.

Однако в вопросительном взгляде, который она бросила на своего жениха, как бы ища защиты, чувствовалась смутная тревога. Выражение лица англиканского священника было серьезным и необычайно увлеченным. Он внимательно слушал.

– Как будто в природе, – продолжал физик, – таятся тут и там некие вакуумы, дыры в пространстве, находящиеся под углом к трем известным нам измерениям. – Его ум всегда был склонен к подобному теоретизированию, временами даже чрезмерно. Казалось, он разговаривает сам с собой. – Это «высшее пространство», проникнув в которое человек может незаметно исчезнуть, это «новое измерение», как назвали бы его Бойл, Гаусс, Хинтон и другие ученые мужи, вы, с вашим уклоном в мистику, – заметил он, посмотрев на молодого священника, – сочли бы духовным изменением в состоянии, переходом в область, где не существуют пространство и время и где возможны любые измерения, поскольку все они едины.

– Ну, пожалуйста, расскажите, – снова стала умолять девушка, не понимавшая этих мудреных рассуждений. – Хотя я сомневаюсь, что Артуру следует слушать вашу историю. Он слишком сильно интересуется подобными темными материями! – Неуверенно улыбаясь, она прильнула к жениху, словно пытаясь своим телом оградить его душу.

– Хорошо, я расскажу вам, что помню о том сверхъестественном случае, – согласился физик. – Но только вкратце, ведь мне тогда было всего десять лет. Тот вечер очень напоминал сегодняшний – такой же холодный и прозрачный, и снег так же искрился в лунном свете. Люди и раньше говорили отцу, что слышали в роще непонятный звук – то ли плач, то ли стенания. Отец не придавал этому значения, пока тот же звук не напугал мою сестру. Тогда он послал конюха посмотреть, в чем дело. Хотя ночь была светлая, конюх взял с собой фонарь. Мы наблюдали за ним отсюда, из этого самого окна. Вскоре его фигура затерялась среди деревьев, а желтый свет перестал дрожать и раскачиваться, как если бы фонарь поставили на землю. Никакого движения. Мы ждали полчаса, потом отец, заинтригованный и взволнованный – таким его образ запечатлелся в моей памяти, – чуть ли не выбежал из комнаты, и я, испуганный, бросился за ним. Мы шли по следам, но около фонаря следы прерывались, и расстояние между двумя последними никак не соответствовало нормальному человеческому шагу – оно было поистине огромным. На снегу вокруг – ни одного следа, а человек исчез. Потом мы слышали, как он звал на помощь: его голос звучал вверху, внизу, за нами, доносился сразу со всех сторон и ниоткуда. Мы кричали в ответ, но тщетно. Возгласы конюха становились все тише и тише, как будто раздавались с очень большого расстояния, пока наконец не затихли совсем.

– И что было дальше? – в один голос спросили оба слушателя.

– Он не вернулся – с того дня его никто не видел. Но спустя недели, даже месяцы, люди все еще слышали в лесу мольбы о помощи. Потом и это прекратилось – по крайней мере, насколько я знаю, – закончил свой рассказ старый физик, тяжело вздохнув. – Вот и все, если вкратце.

Девушке история не понравилась, поскольку в устах старика невероятное происшествие казалось абсолютно реальным – так убедительно он говорил. Это одновременно и раздражало и пугало ее.

– Смотрите, вот и остальные возвращаются! – воскликнула она с оттенком облегчения, указывая на группу людей, пробиравшихся между соснами по свежему снегу. – Теперь можно и чаю попить. – И она ушла в другой конец комнаты, чтобы заняться подносом.

Слуга начал закрывать ставни. А молодой священник продолжил заинтересованный разговор с хозяином, понизив голос так, что его невесте почти ничего не было слышно. До нее долетали только обрывки фраз, вызывавшие сильное беспокойство, причину которого она осознала не сразу.

«Материя, как известно, проницаема, – говорил ее жених, – и два объекта могут существовать в одном и том же месте в одно и то же время. Однако странно, что нельзя видеть, но можно слышать, что воздушные волны доносят голос, но эфирные волны не передают изображения».

Потом ее слух уловил слова старика:

«Как будто некие части Природы – да, именно так – требуют перемены, места, где сверхъестественные силы выступают из земли, словно из живого существа с различными органами. Такие места – это острова, вершины гор, сосновые леса, особенно – одиноко стоящие сосны. Вам, должно быть, известны не поддающиеся объяснению последствия возделывания девственной почвы и, конечно, теория о том, что земля на самом деле жив…»

Что он сказал дальше, девушка не разобрала, и к разговору ее вновь вернул голос священника:

«Настроение ума тоже помогает силам этих мест. Так же, как и настроение, навеянное музыкой, некоторыми литургиями мессы, экстазом…»

– Послушайте, хватит философствовать! – прервала их беседу женщина, вернувшаяся с прогулки вместе с другими гостями. Дом сразу наполнился оживленным гомоном, сосновым духом и ароматом открытых равнин. – А знаете, в вашем лесу, похоже, действительно водятся привидения, мы слышали такой странный звук! Будто кто-то стонал или плакал. Цезарь завыл и понесся неизвестно куда как ошпаренный, а Гарри отказался пойти посмотреть, в чем дело. Он всерьез испугался!

Все засмеялись.

– Да ладно, этот звук больше напоминал вопли зайца, попавшего в капкан, чем голос человека, – оправдывался Гарри. Здоровый румянец уже успел скрыть его вызванную испугом бледность. – Я слишком хотел горячего чаю, чтобы беспокоиться о каком-то старом зайце.

Через некоторое время после чаепития невеста священника обнаружила, что ее жених исчез. Сложных умозаключений не понадобилось, чтобы понять, что произошло. Она кинулась к окну кабинета хозяина дома и рывком раздвинула шторы. По снегу двигалась одинокая фигура, озаренная яркой луной. Человек нес фонарь, желтый свет которого сразу бросался в глаза на фоне серебристого сияния.

– Ради бога, быстрее, – закричала девушка. От ужаса ее лицо стало белее снега. – Быстрее, или мы опоздаем. Артур просто помешан на подобных вещах. О, я должна была знать, должна была догадаться. Это та самая ночь. Господи, как мне страшно!

Пока физик нашел свое пальто и вслед за девушкой выскользнул из дома через заднюю дверь, свет фонаря уже маячил вблизи леса. Царила ледяная тишина, было очень холодно. Они бежали, не переводя дыхания, по следам. Вскоре направление шагов изменилось, и глубокие в мягком снегу отпечатки человеческих ног стали четко различимыми. Вокруг раздавался жалобный шепот ветвей – сосны плачут, даже когда нет ветра.

– Не отходите от меня, – сурово сказал физик. Он уже заметил лежавший на снегу фонарь. Священника нигде не было видно.

– Смотрите, тут следы обрываются, – прошептал физик, нагнувшись, когда они подошли к фонарю.

Цепочка следов, до этого прямая, странно отклонилась. Внезапно девушка схватила старика за руку – последний шаг был невероятно длинным, почти бесконечным.

– Как будто беднягу подтолкнули сзади, – пробормотал старик, слишком тихо, чтобы спутница услышала его. – Или унесло вперед – как мощным потоком воды.

С неожиданной для человека его возраста силой он пресек отчаянную попытку девушки рвануться туда, где исчез ее жених. Вцепившись в него, она вдруг заголосила – жутко, безысходно.

– Вот! Это голос Артура! Слышите? – всхлипнула она, немного успокоившись.

Они застыли и прислушались. Тайна, превосходившая обычные тайны ночи, окутала их сердца – тайна, бо́льшая, чем жизнь или смерть, тайна, которую только трепет и ужас могут извлечь из глубин души.

Футах в пятидесяти от них из леса раздался тихий плачущий голос – то ли стенающий, то ли поющий. «Помогите! Помогите! – взывал он в безмолвии ночи. – Ради любви Господней, молитесь за меня!»

В ответ меланхолично зашумели сосны. А потом в вышине опять зазвучал плачущий голос, и снова – уже впереди, затем – позади. Он шел отовсюду, становясь все слабее и слабее, угасая в отдалении, и это вселяло страх…

Однако, кроме старика и девушки, в роще никого не было – лишь ветер нарушал покой леса своим дыханием. Не было и ничьих следов на безупречно белом снежном ковре. Лунный свет отбрасывал чернильные тени, холод пронизывал до костей, ночь, оглашаемая потусторонними криками, наполнилась смертельным ужасом.

– Но зачем молиться? – вопрошала девушка, не в силах сдержать рыдания. – Зачем молиться? Надо что-то делать – делать!.. – Как обезумевшая, она в панике металась кругами, периодически падая на снег, пока не увидела, что старик преклонил колена и молится, воздев очи к темным небесам.

– Только сила молитвы, мысли и желания помочь способна извлечь его оттуда, где он пребывает, – сказал старик девушке, ненадолго прервав молитву.

Спустя мгновение уже оба стояли на коленях, в снегу, молясь, похоже, о собственных душах…

Нетрудно представить, какие меры по розыску были предприняты – никто не остался в стороне: пропавшего священника искали друзья, полиция, газеты, практически вся страна…

Но самое интересное в этом странном путешествии в «высшее пространство» случилось в конце – по крайней мере, как можно судить, исходя из имеющейся на данный момент информации.

Через три недели, когда уже вовсю ревели мартовские ветры, маленькая темная фигура, едва передвигая ноги, пересекла поле, направляясь к дому старого физика. В худом, бледном как привидение, потрепанном и ужасно истощенном человеке не сразу можно было узнать молодого англиканского священника. Но от его лица и из его глаз струилось изумительное сияние – столь великолепное, какого никто доселе не видел… Возможно, потеря памяти была реальной, а может, нет – доподлинно об этом ничего не известно, тем более его девушке, которую возвращение жениха вырвало из объятий приближающейся смерти. Во всяком случае, что бы с ним ни происходило во время его невероятного исчезновения, он сохранил все в тайне.

– Никогда не спрашивай меня о случившемся, – говорил он своей возлюбленной, повторив то же самое даже после полного выздоровления. – Я не смогу рассказать. Нет языка, способного это передать. Я все время был рядом с тобой… но еще и в другом месте…

Примечания

1

Месмеризм – животный магнетизм. Старый термин, назван так по имени считающегося первооткрывателем гипноза австрийского врача Франца Энтона Месмера (1734–1815).

2

Кузен Виктор (1792–1867) – французский философ-идеалист.

3

Браунсон Орест (1803–1876) – американский писатель и философ.

4

«Ибо нет места без своего духа-покровителя». Сервий (лат.).

5

Мармонтель Жан Франсуа (1723–1799) – французский писатель.

6

Moraux – здесь производное от moeurs и означает «о нравах». – Прим. автора.

7

Микроскопические существа (лат.).

8

Рассуждая о приливах и отливах в трактате «De Situ Orbis», Помпоний Мела говорит: «мир – огромное животное, или…» и т. д. – Прим. автора.

9

Бальзак, слова которого я точно не помню. – Прим. автора.

10

«Уединение хорошая вещь, только необходимо, чтобы был кто-нибудь, кто сказал бы вам, что уединение хорошая вещь» (фр.).

11

«Florem putares nare per liquidum aethera», – «Подумаешь, цветок плавает в жидком эфире». – P. Commire (Отец Коммир). – Прим. автора.

12

«Он жив и заговорил бы, если бы не соблюдал обета молчания» (ит.).

13

Рэдклиф Анна (1764–1823) – английская писательница, автор готических романов.

14

Селли Томас (1783–1872) – американский художник, известный своими женскими портретами.

15

«Эрнани» – романтическая драма Виктора Гюго, с успехом шедшая на сценах многих театров.

16

Ательстан (895–939) – король Англии с 926 г.

17

Пантум (также пантун, индон. pantun, pantoum) – традиционный фольклорный жанр малайской (позднее индонезийской) поэзии, сложившийся еще в Средние века. Поначалу представлял собой одно из проявлений устного народного творчества малайских народов, создаваясь анонимно в народной среде и передаваясь из поколения в поколение.

18

Иисус Навин, согласно Библии, остановил на небе Солнце и Луну, чтобы противник не смог отступить, воспользовавшись вечерним и ночным мраком: «стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!» (Нав. 10:12).

19

Кардиффский великан – странная каменная фигура высотой 3 м, обнаруженная в земле в 1869 году возле города Кардифф (штат Нью-Йорк, США). Этот якобы окаменевший представитель расы гигантов, некогда существовавшей на Американском континенте, стал одной из самых громких мистификаций современной истории, когда Джордж Халл из Бингемптона (штат Нью-Йорк) признался, что найденные археологами останки – вовсе не окаменелый человек, а современная гипсовая статуя, сделанная по его заказу. После Второй мировой войны Кардиффский великан был приобретен Историческим обществом штата Нью-Йорк и выставлен в качестве экспоната в Фермерском музее Купперстауна. Одновременно с оригиналом выставлялась и точная копия Кардиффского великана, приносящего немалый доход. Причем владельцы обоих гигантов заявляли, что именно их экспонат подлинный.

20

Реальный факт. Мистификация с останками окаменелого гиганта была продолжена другими мошенниками, которые в точности воспроизвели первую гипсовую статую и (к неописуемому возмущению ее владельцев) демонстрировали своего «единственного подлинного» Кардиффского великана в Нью-Йорке, в то же самое время, когда оригинальная статуя собирала толпы людей в музее города Олбани. – Прим. автора.

21

С самого начала (лат.).

22

Строка из исторической поэмы североамериканского поэта Галлека (Fitz-Greene Halleck, 1790–1867) «Марко Боззарис» (Marco Bozzaris), посвященной греческому военачальнику Маркосу Боцарису.

23

Рашпер – решетка для поджаривания мяса.

24

Тсуга – дерево хвойной породы.

25

Другое название – «Общество друзей». Одно из радикальных направлений в протестантизме. Проповедуют полную религиозную терпимость, последовательно выступали против рабства, смертной казни и т. д. Центр квакерского движения переместился из Англии в Америку во второй половине XVII века.

26

Букв. «перекрещенцы» – радикальная протестантская секта. В период Крестьянской войны в Германии (1524–1525) составляли главную силу протестантов-повстанцев. Позже основная масса анабаптистов перебралась в Америку. В их учении преобладают эскапистские и пацифистские установки.

27

В г. Салеме близ Бостона в 1692 году проходил знаменитый процесс о колдовстве. 19 женщин были признаны ведьмами и повешены, более сотни человек заключены в тюрьму.

28

Джонатан Белчер (1681–1757) – поначалу преуспевающий торговец, затем видный политик. В 1730 году Дж. Белчер становится губернатором сразу двух соседних штатов: Нью-Гэмпшира и Массачусетса (в котором расположен г. Бостон).

29

От исп. «el dorado» = «золотая; покрытая золотом». Сказочная страна, которую искали европейцы со времен первых завоевателей. В современном значении – быстрый и фантастический способ разбогатеть.

30

Фартинг – старинная мелкая разменная монета, имевшая хождение в Великобритании и ее колониях.

31

-18˚ по Цельсию.

32

Неудачники (фр.).

33

Потому что нет поэтов священных (лат.).

34

По-видимому, имеется в виду «Хрустальный Дворец» (Crystal Palace) – огромный выставочный павильон из стекла и чугуна, построенный в 1851 году для Великой выставки (одна из первых промышленных выставок в Европе). Здание сгорело в 1936 году.

35

Веллингтон (Wellington) Артур Уэлсли (1769–1852) – герцог (1814), английский фельдмаршал (1813). В войнах против наполеоновской Франции командовал союзными войсками на Пиренейском полуострове (1808–1813) и англо-голландской армией при Ватерлоо (1815). В 1827–1852 – главнокомандующий английской армией. В 1828–1830 – премьер-министр кабинета тори, в 1834–1835 – министр иностранных дел.

36

Ре (Рец) [Rais (Retz)] Жиль де (1404–1440) – Жиль де Лаваль, барон де Ре. В расцвете своей власти Жиль де Ре был самым богатым дворянином Европы, а в 1420 году его состояние еще увеличилось благодаря женитьбе на сказочно богатой наследнице Катрин де Туар. Как маршал Франции, Жиль де Ре сыграл достойную роль в сражениях против англичан.

26 октября 1440 года в Нанте Жиль де Ре, накануне отлученный от церкви, был казнен по обвинению в том, что «…обожествлял духов и поклонялся им, вызывал их и заставлял других вызывать их, пожелал заключить договор с упомянутыми злыми духами и с их помощью получать, если б смог, знания, силу и богатство». Однако широко распространившаяся репутация Жиля де Ре как злодея в основном была связана с его предполагаемыми сексуальными извращениями и человеческими жертвоприношениями.

37

«Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов – участь в озере, горящем огнем и серою». (Откр. 21:8). См. также: Откр. 22:15, Втор. 18:10 и др.

38

Китс (Keats) Джон (1795–1821) – знаменитый английский поэт-романтик. В 1817 г. Китс издал первую книжку лирических стихов, а в следующем году – большую патриархально-утопическую поэму «Эндимион» («Endymion»). Близкие друзья тотчас же оценили высокое дарование и оригинальность Китса, но журнальная критика с непонятным озлоблением напала на дебютирующего поэта, обвиняя его в аффектации, бездарности и отсылая его в «аптекарскую лавочку готовить пластыри». Особенной жестокостью в этой кампании против Китса отличался консервативный журнал «Блэквуд» («Blackwood»). Статьи авторитетного в то время критика Джифорда тяжело отозвались своими грубыми насмешками на впечатлительном темпераменте поэта. Существовавшее долгое время мнение, что жизнь Китса «…угасла от журнальной статьи» («…snuffed out by an article», по выражению Байрона), сильно преувеличено, но несомненно грубые насмешки авторов «Блэквуда» отразились на здоровье Китса и ускорили развитие наследственной чахотки.

39

Тофет (т. е. плевок или гарь) – место близ Силоамского пруда в Енномовой долине, где идолопоклонники-евреи сжигали в честь Молоха своих детей (Иер. 7:31 и дал.; 19:6,14; 32:35; 3 Цар. 11:7) и где безбожный Манассия приносил в жертву своих детей (2 Пар. 33:6). Иосия уничтожил эти мерзости и осквернил это место (4 Цар. 23:10), так что на него впоследствии смотрели с отвращением (Иер. 19:11 и дал.). Местность позднее получила название «долина Ге-Хинном» или «огненная Ге-Хинном», в греческом произношении «геенна». Она стала символом вечной муки осужденных. В таком значении употребляется слово «геенна» или «геенна огненная» в Новом Завете в 11 местах у трех первых евангелистов и в послании Иакова (3:3).

40

Джаггернаут (англ. Juggernaut) – искаженное имя Джаганнатх. Джаганнатх (Владыка мира) – воплощение Кришны, местный бог в штате Орисса, приобретший общеиндийское значение. Его храм в г. Пури – знаменитый центр паломничества. Слово «Джаггернаут» (или колесница Джаггернаута) используется в европейских языках для обозначения неумолимо надвигающейся, грозной, неостановимой силы.

41

Аргонавты (букв.: «плывущие на «Арго») – в греческой мифологии участники плавания на корабле «Арго» за золотым руном в страну Эю (или Колхиду). Наиболее подробно о путешествии аргонавтов рассказывается в поэме Аполлония Родосского «Аргонавтика». Миф об аргонавтах рассматривался рядом исследователей как трансформация сюжета о путешествии в подземное царство.

42

См. Рим. 6:14–23; 11:5,6.

43

Галахад – один из благороднейших рыцарей Круглого стола, с чьим именем, как и с именем Персеваля (Парцифаля) связаны поиски Святого Грааля.

44

Имеется в виду рассказ Ги де Мопассана (Maupassant, 1850–1893) «Кто знает». – Собр. соч. Т. 9. С. 250.

45

Вран – общекельтское божество потустороннего мира, возможно восходящее к ведическому Варуну.

46

Здесь просматривается явная аналогия со знаменитой работой Филалета (один из псевдонимов английского мистика и алхимика Томаса Вогена – 1621–1666) «Открытый вход в закрытый дворец короля», т. е. имеется в виду ключ от герметической лаборатории.

47

Желаю счастья, счастливого успеха (фр.).

48

Гарь, пригорелое (фр.).

49

Траппер (англ. trapper) – охотник на пушного зверя в Северной Америке, пользующийся чаще всего западнями.

Content

Вход и выход. Антология мистики

Эдгар Алан По

Месмерические откровения Перевод с английского М. А. Энгельгардта

Остров феи Перевод с английского М. А. Энгельгардта

Овальный портрет Перевод с английского М. А. Энгельгардта

Маска Красной Смерти Перевод с английского М. А. Энгельгардта

Герберт Джордж Уэллс

Дверь в стене Перевод с английского Е. Пучковой

I

II

III

IV

Человек, способный творить чудеса Пантум в прозе Перевод с английского Е. Пучковой

Марк Твен

История призрака Перевод с английского Е. Пучковой

Эдвард Пейдж Митчелл

Прозрачный человек Перевод с английского Е. Пучковой

I

II

III

IV

V

Амброз Гвиннет Бирс

Гипнотизер Перевод с английского Е. Пучковой

Обитель призраков Перевод с английского Е. Пучковой

Всадник в небе Перевод с английского Е. Пучковой

Вашингтон Ирвинг

Дьявол и Том Уокер Перевод с английского Е. Пучковой

Артур Конан Дойл

Горний ужас Перевод с английского Е. Пучковой

Артур Мейчен

Сокровенный свет Перевод с английского Е. Пучковой

1

2

3

4

5

Белые люди Перевод с английского Е. Пучковой

Пролог

Зеленая книжечка

Эпилог

Элджернон Блэквуд

Вендиго Перевод с английского Е. Пучковой

Да воцарится свет! Перевод с английского Е. Пучковой

Вход и выход Перевод с английского Е. Пучковой

Примечания